А. Н. Кравцов

РУССКАЯ АВСТРАЛИЯ

Дальний материк

О русской эмиграции в Австралии глазами исследователя А. Кравцова

«Два чувства дивно близки нам: // В них обретает сердце пищу// Любовь к родному пепелищу,// Любовь к отеческим гробам» — эти строки Пушкина, написанные им в 1830 г., невольно приходят на память, когда размышляешь над творческой задачей, поставленной перед собой австралийским исследователем русского происхождения — Андреем Кравцовым. Пласт работы, определенный автором для изучения, не имеет ничего общего с занимательной этнографией, уходя своими корнями к трудам его великого предшественника в эмиграции — профессора Ковалевского.

Попытки объединить знания о наших соотечественниках, проживших свой век за границами своего отечества, предпринимались в среде русской эмиграции неоднократно, с большим или меньшим успехом. Однако за все девять десятилетий русского рассеяния по миру не было опубликовано ни одной масштабной работы, которая детально охватывала бы вехи присутствия наших соотечественников на дальнем пятом материке начиная с XIX в. и по наши дни.

В этом главная особенность написанной Кравцовым книги и в том же ее «обреченность» на успех и известность. За этим утверждением стоит безусловная ценность содержательной части работы и новизна темы. И дело не только в том, как мало средний читатель знает о первых переселенцах из России и жизни русской общины Австралии в 1950-е и 1960-е гг., когда она, изрядно пополненная беженцами из коммунистического Китая, словно бы обрела свое второе общественное дыхание, ставшее едва слышным после опустошительной Второй мировой войны. Впервые за много десятилетий русская эмиграция в лице представителя ее нового поколения решила провести ревизию своего исторического наследия, обобщив и подытожив свой непростой путь на чужбине.

Столь серьезная и исчерпывающая в разных частях книга не могла появиться раньше определенного срока; и для того, чтобы стать «энциклопедией русской жизни в Австралии», должно было пройти немало лет, улечься переживания и сиюминутные порывы политических конъюнктур, а автор мог представить на суд читателей свой бесстрастный труд.

Книга проникнута любовью к национальному историческому прошлому, волею обстоятельств перенесенному на почву австралийской жизни, к людям, олицетворявшим некогда Великую Россию, к тому, увы, уже почти исчезнувшему культурному слою духовной жизни нашей страны, который в нетронутом виде был некогда перенесен из Империи времен Николая II и еще долгое время оставался живым олицетворением утраченной Родины для многих русских, начинавших свою новую жизнь за границей.

Героями своего повествования Андрей Кравцов сделал не только фигуры минувших времен, но также и их потомков, что в наши дни продолжают нести в себе некую историческую память о России, которой они не знали, но которая продолжает жить в книгах и воспоминаниях, фотографиях, газетах и других документах эпохи. Именно с их любезного согласия перед автором раскрылись своего рода семейные тайники, давая возможность посмотреть на бесценные свидетельства минувших лет: альбомы фотографий, тетради, собственноручно исписанные современниками жестокого к России XX века.

Создавая книгу, исследователи, по обыкновению, надеются на то, что когда-нибудь их потомки напишут нечто более «великое», однако в большинстве случаев приходится констатировать непревзойденность первых опытов, созданных изначально. Так и в случае с произведением Андрея Кравцова: время покажет, насколько полной и исчерпывающей оказалась эта работа. Но если даже когда-нибудь создадут что-то, превосходящее по материалу вышедшую в этом году в издательстве «Вече» книгу, заслуженная слава первооткрывателя темы все равно останется с автором навсегда.

Каждый читатель найдет в книге что-то особенное для себя. Этнографы увидят все тонкости русской ассимиляции, историки эмиграции ознакомятся с новыми, вводимыми автором в научный оборот фактами. Политики дополнят свои знания особенностями общественной мысли, бытовавшей в различных слоях русской диаспоры, а студенты получат всеобъемлющую картину исходов и обустройств соотечественников за пределами России.

Изучая историю собственного прошлого, прикасаясь к ветхим страницам документов, невольно проникаешься тем удивительным чувством сопричастности к родной истории, ее особенной зарубежной судьбы и еще раз не можешь не выразить того уважения, которое, без сомнения, заслуживает эта большая работа в области популяризации знаний о русском рассеянии, воссозданная для нас даровитым автором.

О. Г. Гончаренко. 8 апреля 2010 г., Москва

Вместо предисловия

Российская диаспора в Австралии в силу географического положения континента всегда располагалась особняком от эмигрантских поселений других регионов. Вынужденные покинуть родину после окончания Гражданской войны россияне предпочитали жить в основном недалеко от ее границ, но уже первые годы существования эмиграции сформировали русские диаспоры в США и Австралии. Если общим для этих стран являлось появление там еще в начале XX в. русских эмигрантов, в большинстве своем покинувших Россию по экономическим и лишь частично — по политическим причинам, то отличие Австралии от Америки состоит в том, что здесь наиболее полно сохранилась русская культура. Это тем более удивительно: как смогли русские эммигранты, несмотря на «белую» политику, долгие годы существовавший статус «Австралия только для англосаксов», на политику ассимиляции, пронести свой язык и культуру, остаться русскими по духу, не раствориться в австралийской среде? И при этом еще и привнести новое дыхание, новый колорит, новую культуру, обогатить Австралию в такой степени, что теперь, когда мультикультурализм является основной идеей политики австралийского общества, продолжать жить как неотъемлемая часть местного общества.

Современная карта Австралии

Свидетельством тому служит многообразие периодической печати на русском языке. В основном выпуском русской периодики занимались и занимаются выходцы из Китая, бережно сохранившие память о прошлом. Одним из первых, кто начал собирать сведения о россиянах в Австралии, стал священник И. Серышев, оставивший немало свидетельств об этом. Интересные материалы о русской эмиграции в Австралии сохранились в собраниях В. Н. Жернакова, Л. В. Сейфулина и К. М. Хотимского. Особенно богаты разнообразной информацией и мемуарами страницы журналов «Политехник» и «Австралиада». Немало интересных фактов можно почерпнуть и в газете «Единение», первый номер которой вышел в декабре 1950 г. Работа же по составлению общей истории русской эмиграции и Австралии только начинается. И прежде всего потому, что история русской иммиграции на пятом континенте до недавнего времени совсем не являлась предметом научного исследования в нашей стране.

Определенное внимание отечественные историки уделяли лишь деятельности русских социал-демократов, которые оказались в Австралии после революции 1905–1907 гг. Впервые упомянул о них в своей «Истории Австралийского Союза», вышедшей в 1971 г., известный австраловед К. В. Малаховский. В конце 1970-х — начале 1980-х гг. появились специальные исследования, посвященные этой теме, а в 1987 г. историк из Днепропетровского университета А. И. Савченко защитил кандидатскую диссертацию по теме «В. И. Ленин, большевики и российская революционная эмиграция в Австралии (1907–1917 гг.)». В 1991 г. вышла в свет книга сотрудника Дипломатической академии МИД России А. Ю. Рудницкого «Другая жизнь и берег дальний…», которая стала первой в отечественной историографии попыткой представить общую картину русского присутствия на пятом континенте с начала XIX в. и до конца 80-х гг. XX в. Но опять же история русской иммиграции рассматривается в ней на фоне развития отношений между Россией и Австралией, и половина материала посвящена анализу деятельности русских политэмигрантов. В 1990-е гг. круг и география исследователей истории русской иммиграции на пятом континенте расширились. С 1995 г. Отдел Южнотихоокеанских Исследований ИВ РАН возобновил проведение ежегодных конференций. Историк из Санкт-Петербурга А. Я. Массов в докторской диссертации показал, что появление российской эмиграции в Австралии в конце XIX в. явилось существенным фактором развития русско-австралийских связей, а новосибирский исследователь С. А. Пайчадзе выявил ее роль в распространении русского печатного слова в Австралии в дооктябрьский период. Во Владивостоке в 1990-е гг. группа ученых приступила к изучению дальневосточной ветви русской эмиграции; среди них историей русской иммиграции в Австралии занимаются доцент ДВГУ Г. И. Каневская и исследователь русского рассеяния на Дальнем Востоке доктор исторических наук А. А. Хисамутдинов.

В то же время в самой Австралии исследование истории российской иммиграции началось гораздо раньше, в 50-е гг. прошлого века. Инициаторами явились русские австралийцы, а главным центром этих исследований стал Мельбурнский университет, где в 1946 г. благодаря деятельности литературоведа и лингвиста Н. М. Кристесен (Максимовой) было основано Отделение русского языка и литературы. Что же касается историков, то среди них первым в Австралии к данной теме обратился К. М. Хотимский, приехавший сюда еще до войны. В 1957 г. в Мельбурне вышел в свет его очерк, написанный главным образом на основе материалов его собственного архива, который он собирал в течение 20 лет. В последующие годы свой вклад в разработку проблем истории российской иммиграции в Австралии внесли Е. Говор, О. Дубровская, М. Кравченко, Б. Криста и другие, в том числе австралийские историки. Ими были подготовлены диссертации, опубликованы монографии и серьезные научные статьи.

Однако подавляющее число материалов было все же научного свойства, и редко кто предпринимал попытку изложить данный вопрос популярно. С одной стороны, это было связано с ограниченным финансированием данных исследований, а стало быть, и с незначительным тиражом публикуемых изданий. С другой стороны, проблематикой этой темы занимались лишь ученые и исследователи, но отнюдь не литераторы.

С октября 1994 г. в Сиднее стал выходить новый русский периодический журнал — ежеквартальник «Австралиада. Русская летопись», который изменил специфику исторических исследований русского заселения Австралии, представив на своих страницах множество материалов научно-популярного свойства, биографий, воспоминаний, фотоматериалов. Конечная цель журнала — способствовать написанию книги «История русских в Австралии», два тома которой, к слову говоря, уже изданы на данный момент на основе более чем 60 выпусков журнала. Основателями журнала явилась группа энтузиастов во главе с Н. М. Мельниковой-Грачевой (редактор) и недавно скончавшейся, к сожалению, Л. Я. Ястребовой (заместитель редактора). Журнал предоставил возможность к публикации очерков таким замечательным авторам, как Е. Говор и Н. Дмитровский, И. Суворов и Г. Косицин, и многим другим. Основная же, на мой взгляд, заслуга журнала состоит в предоставлении материалов автобиографическо-мемуарного характера.

Данная книга является своего рода научно-популярным изданием, вобравшим в себя максимально возможное количество источников по теме русского заселения Австралии, ибо создана на основе опубликованных книг и статей авторов по обе стороны Тихого океана — в России и в Австралии. Много интересной информации почерпнуто из русской периодической печати, как современной, так и прошлых лет. Хотелось бы выразить свою признательность всем тем авторам и изданиям в обеих странах, которые своим активным участием способствовали написанию этой книги: в особенности доктору исторических наук Е. Говор (Канберра), доктору исторических наук Г. Каневской (Хабаровск), исследователю И. Суворову (Сидней), колю декционеру Б. Быданову (Сидней), доктору исторических наук А. Хисамутдинову (Владивосток), историку О. Гончаренко (Москва), журналу «Австралиада» (Сидней), газете «Единение» (Сидней). Без их деятельного соучастия данная книга вряд ли была бы возможна.

Сидней, 2008 — Москва, 2010

Глава 1

Русский флот в Австралии

На полярных морях и на южных

По изгибам зеленых зыбей

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,

Открыватели новых земель

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель.

Н. Гумилев. Капитаны

История русских в Австралии, несомненно, начинается с ярких и увлекательных описаний, составленных мореплавателями и путешественниками, посетившими этот далекий южный континент еще на заре XIX в. Многочисленные кругосветные плавания русских кораблей, важные географические открытия в районах Тихого океана и Антарктики, исследование австралийских берегов и островов и первые посещения русскими мореплавателями Порт-Джексона в Сиднейской бухте вошли в историю Австралии, Англии, России и всего мира. Есть даже несколько легенд о том, как русские участвовали в поисках неведомого материка «Терра Аустралис» и еще в 1705 г. побывали в Новой Голландии, как тогда называлась Австралия. Согласно одному из этих рассказов, Петр I уполномочил русского моряка плыть в Южные моря в 1703 г. вместе с голландцами. Хотя такое плавание было вполне вероятным (ибо совершалось несколько раз португальцами и голландцами до официального первооткрывателя Австралии Джеймса Кука), точных подтверждений этим легендам, увы, нет. Однако достоверно известно, что в XIX в. русские корабли так часто бороздили Тихий океан и так часто заходили на отдых и ремонт в Порт-Джексон, что место их обычной стоянки около Нютрал-Бэй стали называть «Русским мысом». И лишь много позднее он был переименован в Киррибилли.

Описание прибытия самого первого русского корабля в Сиднейскую бухту, а случилось это 16 июня 1807 г., появилось в «Сиднейской газете» (The Sydney Gazette) 21 июня 1807 г., после чего каждое прибытие русских кораблей отмечалось в местной прессе. Этим первым кораблем было судно «Нева» под командой капитана Леонтия Андреевича Гагемейстера.

Судя по газетным заметкам и воспоминаниям русских мореходов и австралийских губернаторов, отношения между гостями и хозяевами были исключительно дружественными. Это и неудивительно. Вступив на престол в 1801 г., Александр I тотчас же заключил Конвенцию о взаимной дружбе с Англией, а в 1804 г. был подписан военный договор России с Англией и была составлена новая коалиция против Франции. Победа России над Наполеоном в 1812 г. фактически была спасением и для Англии. Кроме того, между русским Императорским флотом и английским Королевским флотом существовала тесная связь: русские офицеры проходили практику на английских кораблях, англичане же служили по контракту в русском флоте. Так, например, знаменитый русский навигатор Михаил Петрович Лазарев, приводивший между 1813 и 1825 г. свои корабли в Австралию четыре раза, в начале своей карьеры служил в британском флоте. А среди участников первых плаваний в Австралию на русских кораблях было два английских офицера. Таким образом, неудивительно, что к началу 1820-х гг. русские мореходы получили в Австралии статус «наиболее благоприятствуемой нации».

Русские визитеры привозили интересные новости, рассказывали о своих открытиях, заключали торговые договоры и удивляли местных жителей постройкой бань на берегах Киррибилли. В свою очередь, мореплаватели с интересом наблюдали за жизнью колонии, за аборигенами, изучали необычную флору и фауну Австралии. Их записи и зарисовки являются ценным историческим свидетельством.

Так, во время приемов, балов, экскурсий и совместных работ в порту происходило знакомство австралийцев с русскими, начавшееся на очень дружелюбной ноте. Хотя, конечно, не обошлось без событий, взволновавших жизнь колонии. Например, во время первого посещения Тасмании в мае и июне 1823 г. на фрегате «Крейсер» произошел мятеж. Воспользовавшись отсутствием капитана М. П. Лазарева, взбунтовавшиеся моряки объединились со сбежавшими каторжниками и скрылись в лесу, что напугало тасманского губернатора полковника Уильяма Сорелла (1817–1824), так как Хобарт в то время был слабо защищен. Офицеру фрегата Д. И. Завалишину удалось вернуть всех матросов, кроме одного — Станислава Станкевича, оставшегося в Австралии. Однако этот матрос не стал первым русским эмигрантом, потому что самым первым эмигрантом оказался ссыльный — бывший офицер русской армии во время царствования Екатерины II.

Каторжники в Австралии. Гравюра конца XVIII в.

И вместе с тем русским в Австралии не раз доводилось слышать от австралийцев, что тот или иной форт на побережье континента — от Кейп-Йорка до Хобарта и от Сиднея до Аделаиды — был построен для защиты от нападений русских. Особенно этим знаменит Форт-Денисон в Сиднее, ставший символом напрасных страхов австралийцев. В то же время историкам давно известно, что в действительности дело обстояло гораздо сложнее. Массовая историческая память австралийцев об оборонных сооружениях против русских, дожившая до нашего времени и закрепленная в туристических буклетах и популярных комментариях, — не что иное, как результат умелого воздействия политиков на общественное сознание. На деле же прибрежные форты были частью обычной системы обороны, которую создает каждое государство. Проблема состояла в финансировании фортификационных работ. Часто они начинались задолго до очередного страха русского вторжения, тянулись многие годы, их финансирование бесконечно обсуждалось в парламентских дебатах, но ситуация меж тем не менялась. И лишь очередная паника перед «готовящимся русским вторжением» заставляла и английских политиков, и простых австралийцев раскошелиться, а форт в конечном итоге приобретал славу как построенный против русских.

«Русские страхи» охватывали Австралию несколько раз: в 1863, 1871, 1882, 1885 гг. Но первая паника, пережитая австралийцами во время Крымской войны, была, пожалуй, самой сильной и запоминающейся. Какие только формы она не принимала! Некоторые газеты, например, вполне серьезно обсуждали, на какой город — Сидней или Мельбурн — нападут русские и какую именно форму примет их нападение: разрушение городов, оккупация или только захват золота в банках? Паника принимала самый разнообразный характер — от страхов некоего пьяного из Аделонга, который, как писали газеты, собирался покончить с собой, так как ему почудилось, что русские уже захватили его в плен, до массовой паники в Мельбурне 7 сентября 1854 г., когда кто-то, услышав взрывы увеселительных хлопушек, закричал: «Русские!» — и весть мгновенно пронеслась по городу, передаваясь из уст в уста. И вскоре отряды добровольцев, вооруженные кто чем, устремились к берегу моря, но, конечно, никого там не обнаружили.

Первым русским ученым, занимавшимся проблемами океанографии, был М. В. Ломоносов, и, как во многих других областях науки, он и в этом достиг исключительных для своего времени успехов. Темы его трудов о путешествиях по северным морям, об Арктике, о большей точности морских путей, о свойствах морской воды и ее конвекции, о приливах и отливах до сих пор составляют предмет океанографической науки. Одним из первых он выдвинул идею Мирового океана, заявив, что четыре океана — Атлантический, Индийский, Тихий и Северный Ледовитый — это лишь части единой океанической системы, разделенной материками. Русский патриот, выросший среди архангельских мореходов, М. В. Ломоносов писал: «Могущество и обширность морей, Российскую Империю окружающих, требуют такового рачения и знания». В 1763 г. в одном из своих выступлений М. В. Ломоносов привел слова древнего ученого Плиния, который с сожалением отвечал, что бесчисленное множество людей по всем открытым морям плавает, но «токмо для прибытков, не ради науки. И мысль ослепленная, и только лакомству внимающая, не рассуждает, что само мореплавание через оную безопаснее быть может». Ратуя за развитие океанографической науки, М. В. Ломоносов выражал веяние времени. И не случайно через пять лет, в 1768 г., началось первое, по сути дела, плавание, предпринятое не только с практическими, но и с научными целями. Это была экспедиция англичанина Джеймса Кука. Одной из задач плавания была доставка астрономов на остров Таити, где они намеревались наблюдать прохождение Венеры через диск Солнца. Другая цель экспедиции заключалась в открытии и исследовании Южного материка (Антарктиды), существование которого в те времена только предполагалось. После длительного плавания взорам мореплавателей действительно открылась земля, но она оказалась Новой Зеландией, западные берега которой уже были описаны Абелем Тасманом еще в 1642 г. Кук обошел острова Новой Зеландии, составил их карту и затем сделал описание восточного берега Австралии на протяжении 1600 морских миль.

Джеймс Кук (James Cook) (1728–1779), английский военный моряк, исследователь, картограф и первооткрыватель

Второе плавание Джеймса Кука, совершенное в 1772–1775 гг., привело его к твердому убеждению, что обширной земли у Южного полюса нет. Это ошибочное мнение было опровергнуто русскими мореплавателями через пять лет. Третье и последнее плавание отважного Дж. Кука закончилось его гибелью в 1778 г. на одном из Сандвичевых (ныне Гавайских) островов, им же и открытых для европейцев.

После первого плавания Кука, несмотря на огромные трудности и опасности, число научных экспедиций в первой половине XIX в. непрерывно множилось. О месте России в океанографических исследованиях тех лет достаточно выразительно говорят такие цифры: из 29 кругосветных плаваний на долю Англии приходилось 11, на долю России — 8, Франции — 7, США, Германии и Австрии — по одному.

В 1803 г. проект организации первого русского кругосветного путешествия, представленный в Морское министерство капитан-лейтенантом И. Ф. Крузенштерном, был принят, и капитан-лейтенант Ю. Ф. Лисянский получил распоряжение направиться в Англию для покупки двух судов, предназначенных для кругосветного плавания.

Русский мореплаватель и путешественник Юрий Федорович Лисянский родился 2(13) августа 1773 г. в городе Нежине. Его отец был священником, протоиереем Нежинской церкви Святого Иоанна Богослова. Мальчик с детства мечтал о море, и в 1783 г. он был определен в Морской кадетский корпус в Петербурге, где подружился с И. Ф. Крузенштерном. В 1786 г., в возрасте 13 лет, досрочно окончив корпус вторым по списку, Юрий Лисянский поступил гардемарином на 32-пушечный фрегат «Подражислав», входивший в состав Балтийской эскадры адмирала Грейга. На этом же фрегате он получил боевое крещение в Гогландском сражении во время Русско-шведской войны 1788–1790 гг., в которой 15-летний гардемарин участвовал в нескольких морских сражениях, в том числе при Эланде и Ревеле. В 1789 г. был произведен в мичманы. До 1793 г. Ю. Ф. Лисянский служил на Балтийском флоте, а в 1793 г. был произведен в лейтенанты и в числе 16 лучших морских офицеров направлен волонтером в Англию. Там он четыре года совершенствовался в мореходной практике, участвовал в боях Королевского флота Англии против республиканской Франции. Отличился при пленении французского фрегата «Элизабет», но был контужен. Сражался с пиратами в водах Северной Америки. Лейтенант Лисянский бороздил моря и океаны почти по всему земному шару. Он путешествовал по США, в Филадельфии встречался с первым президентом США Джорджем Вашингтоном, затем на американском корабле был в Вест-Индии, где в начале 1795 г. едва не погиб от желтой лихорадки, сопровождал английские караваны у берегов Южной Африки и Индии, обследовал и описал остров Святой Елены, изучал колониальные поселения в Южной Африке и другие географические объекты.

Юрий Федорович Лисянский (1773–1837), русский мореплаватель, капитан 1 — го ранга, исследователь-гидролог, известный путешественник

27 марта 1797 г. Ю. Ф. Лисянский был произведен в капитан-лейтенанты, а в 1800 г. он наконец вернулся в Россию, обогащенный большим опытом и знаниями в области навигации, метеорологии, морской астрономии и морской тактики. Значительно пополнились его знания и в области естественных наук. В ноябре 1802 г. за участие в 16 морских кампаниях и 2 больших сражениях Юрий Лисянский был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Вернувшись из-за границы, Лисянский привез в Россию не только большой опыт мореплавания и ведения морских сражений. Свой опыт он подкрепил и теоретически. Так, в 1803 г. в Санкт-Петербурге вышла книга Клерка «Движение флотов», в которой обосновывались тактика и принципы морского боя, и перевод этой книги с английского языка был выполнен лично Лисянским. В это же время Российско-американская компания (торговое объединение, учрежденное в июле 1799 г. в целях освоения территории Русской Америки, Курильских и других островов) высказалась в поддержку специальной экспедиции для снабжения и защиты русских поселений на Аляске. С этого началась подготовка первого русского кругосветного плавания. Проект был поручен министру военно-морских сил графу Кушелеву, но не встретил у того поддержки. Граф не поверил, что такое сложное предприятие окажется под силу отечественным морякам. Ему вторил привлеченный в качестве эксперта к оценке проекта адмирал Ханыков. Он настоятельно рекомендовал нанять для первой кругосветки под флагом России моряков Англии. К счастью, в 1801 г. министром военно-морских сил стал адмирал Н. С. Мордвинов. Он не только поддержал Крузенштерна, но и посоветовал закупить для плавания два корабля, чтобы в случае необходимости они могли помочь друг другу в долгом и опасном плавании. Морское министерство назначило капитан-лейтенанта Лисянского одним из руководителей проекта и осенью 1802 г. вместе с корабельным мастером Разумовым командировало его в Англию для закупки двух шлюпов и части снаряжения. Выбор пал на 16-пушечный шлюп «Леандр» водоизмещением в 450 тонн и 14-пушечный шлюп «Темза» водоизмещением в 370 тонн. Первый парусник был переименован в «Надежду», второй — в «Неву». К лету 1803 г. шлюпы были готовы к отправке. Руководство всей экспедицией и командование шлюпом «Надежда» было поручено капитан-лейтенанту Крузенштерну. Его однокашник по Морскому корпусу Лисянский командовал шлюпом «Нева».

Иван Федорович Крузенштерн (1770–1846), российский мореплаватель, адмирал

Спустя почти полвека после первого кругосветного плавания известный русский гидрограф Н. А. Ивашинцов назвал подготовку Крузенштерном и Лисянским кораблей и команд к путешествиям образцовой. Это не означает, однако, что плавание прошло без серьезных проблем. Уже первый жестокий шторм, который пришлось выдержать кораблям, показал, что только мужество и искусство русских моряков предотвратили трагедию. В порту Фалмут, что в проливе Ла-Манш, корабли пришлось конопатить заново. Но главное, как писал Лисянский, и он, и Крузенштерн убедились, насколько искусными и расторопными при самых жестоких переделках являются русские матросы. «Нам ничего более не оставалось желать, — замечает Юрий Федорович, — как токмо обыкновенного счастья мореходцев для совершения своего предприятия».

В 10 часов утра 26 июля (7 августа) экспедиция вышла из Кронштадта в далекий путь, «не испытанный до того россиянами». 14 ноября 1803 г. в Атлантическом океане «Надежда» и «Нева» под флагом России впервые в истории российского флота пересекли экватор, а в феврале 1804 г. обогнули Южную Америку у мыса Горн и вышли в Тихий океан. Здесь мореплаватели разделились. Лисянский направился к острову Пасхи, нанес на карту и составил подробное описание его берегов, природы, климата, собрал богатый этнографический материал о его аборигенах. У острова Нукухива (Маркизские острова) корабли соединились и вместе проследовали к Гавайскому архипелагу. Отсюда их маршруты снова разошлись. По первоначальному плану «Нева» должна была направиться к Австралии, и Лисянский просил разрешения у британского правительства зайти в Порт-Джексон. Разрешение было получено, и уведомление послано правительству Нового Южного Уэльса, о чем в 1804 г. писалось в «Сиднейской газете». Однако маршрут «Невы» был изменен, и капитан Лисянский не зашел в Порт-Джексон. Тем не менее кораблю «Нева», вернувшемуся из кругосветного плавания в Россию в 1806 г., все же было суждено стать первым русским кораблем, посетившим Австралию, когда 16 июня 1807 г. он вошел в Сиднейскую гавань. Трижды в своей жизни Лисянский был первым. Он первым совершил под российским флагом кругосветное путешествие, первым проложил путь от Русской Америки до Кронштадта, первым открыл необитаемый остров в центральной акватории Тихого океана. Ныне его именем названы залив, полуостров, пролив, река и мыс на побережье Северной Америки в районе архипелага Александра, один из островов Гавайского архипелага, подводная гора в Охотском море и полуостров на северном побережье Охотского моря.

Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен (1778–1852), российский мореплаватель, первооткрыватель Антарктиды

Первая русская кругосветка открыла целую эпоху блистательных успехов наших моряков. Достаточно сказать, что в первой половине XIX в. русские мореплаватели совершили 39 кругосветных путешествий, что значительно превысило количество таких экспедиций, совершенных англичанами и французами, вместе взятыми. А некоторые русские мореплаватели совершили эти опасные плавания на парусниках дважды и даже трижды. Легендарный первооткрыватель Антарктиды Фаддей Беллинсгаузен (1778–1852) был мичманом на шлюпе Крузенштерна «Надежда». Один из сыновей известного писателя Августа Коцебу — Отто Коцебу — возглавлял две кругосветные экспедиции в 1815–1818 и в 1823–1826 гг. И стал поистине рекордсменом по первооткрывательству, когда ему удалось нанести на карту мира более 400 островов в тропической полосе Тихого океана. Мореплаватель В. М. Головнин писал, что в 1806 г. «Неву», «сей корабль, знаменитый в летописях российского мореплавания», по новому пути повел преемник Лисянского — Леонтий Гагемейстер, которого Головнин называл «старинным другом и сослуживцем, сведущим и опытным офицером». «Нева» вышла из Кронштадта 20 октября 1806 г. и совершила плавание по маршруту Копенгаген — мыс Доброй Надежды (Африка) — Австралия — остров Ситка и 13 октября 1807 г. прибыла в Новоархангельск (Аляска). «Только что возвратившийся в Кронштадт корабль «Нева» в том же году опять был назначен для плавания в Ситку с грузом разных припасов, нужных для колоний. Дополнив в Копенгагене груз различными принадлежностями к вооружению и для колониального судоходства, следовали далее. Лейтенант Гагемейстер направил путь в океан вокруг Великобритании, чтобы избежать встречи с французскими крейсерами. С 4 по 10 декабря выдержали сильный шторм. На переходе от мыса Доброй Надежды до Австралии имели более западные и северо-западные ветра, иногда весьма крепкие, а 4 июня прибыли в Порт-Джексон. Освежив команду и дополнив запас воды и провизии, лейтенант Гагемейстер продолжал плавание к северу и 9 июля вступил в жаркий пояс. Но здесь, против ожидания, восточный ветер, сопровождавший его почти от самых берегов Австралии, заменился продолжительными маловетриями. 1 августа во второй раз пересекли экватор… а 27 сентября увидели берега Америки» (Ивашинцов Н. Русские кругосветные путешествия. СПб., 1872). Этот новый путь через Индийский и Тихий океаны на Дальний Восток и в Русскую Америку мореплаватели стали называть «путем Гагемейстера».

Леонтий Адрианович Гагемейстер в 1795 г. в возрасте 15 лет поступил добровольцем на службу в русский Военно-морской флот, а в 1798–1800 гг. мичманом совершил переход из Архангельска к Англии и плавал в Северном море. В 1803–1804 гг. волонтером проходил стажировку на английских кораблях, участвуя в плаваниях по Средиземному морю, к Антильским островам и к берегам Африки. В 1806 г. лейтенант Л. А. Гагемейстер возглавил экспедицию на шлюпе «Нева», став таким образом первым капитаном, который привел корабль российского флота в Австралию. В 1808–1809 гг. он исследовал берега Аляски и проводил океанографические, картографические и метеорологические наблюдения в Тихом океане. Позднее в чине капитан-лейтенанта был начальником Иркутского адмиралтейства, где под его руководством начали строить первые суда для плавания по Байкалу. В 1816–1819 гг., командуя кораблем Российско-американской компании «Кутузов», Л. А. Гагемейстер совершил свое первое кругосветное плавание, а в 1828–1830 гг. на шлюпе «Кроткий» — второе кругосветное плавание, во время которого открыл атолл Меншикова в цепи Маршалловых островов и уточнил положение ряда других островов. Во время второго плавания Гагемейстер вновь посетил Сидней, где его встретили очень радушно. Австралийский поэт Джон Данмор Ленг посвятил ему длинное стихотворение, которое было напечатано в «Сиднейской газете» 30 апреля 1829 г.

Л. А. Гагемейстер. Портрет XIX в.

В 1830 г. в чине капитана 1-го ранга Гагемейстер был назначен директором Училища торгового мореплавания, а в 1833 г. он собирался в новое кругосветное плавание, но вскоре умер. Именем Гагемейстера названы остров и пролив в Беринговом море. Его научные труды обобщили ценные результаты астрономических, картографических и гидрометрических наблюдений, полученных им во время всех его плаваний. К уже сказанному добавлю, что 27-летний капитан был хорошо образованным человеком, обладал глубокими познаниями в математике и астрономии, свободно владел русским, немецким, английским, французским, испанским и португальским языками. Во время службы добровольцем в английском флоте молодой российский офицер был замечен и удостоился похвалы самого адмирала Нельсона. Канадский историк Глинн Барратт обратил внимание на любопытный факт: один из потомков Гагемейстеров, Александр, поселился в Аделаиде в 1930-х гг.

Среди других участников плавания еще двое, как и Гагемейстер, были потомками прибалтийских немцев — лекарь Карл Мордгорст и лейтенант Мориц Берх, будущий историк и адмирал, командующий Черноморским флотом. Молодому подштурману «Невы» Ефиму Клочкову предстояло совершить еще две кругосветные экспедиции — штурманом на корабле «Кутузов» и командиром корабля «Рюрик», на котором в 1822 г. он вновь посетил Австралию. К счастью, несколько документов, связанных с заходом «Невы» в Австралию, уцелело и недавно было обнаружено в Государственном архиве Пермской области. Самый интересный среди них — копия письма Гагемейстера из Порт-Джексона от 12 (24) июня 1807 г. Несколько листов, покрытых трудночитаемым сплошным текстом, часто даже не разделенным на предложения, — таков был этот самый ранний документ русского знакомства с Австралией. Из австралийских источников известно, что в течение двухнедельного пребывания «Невы» в Сиднее губернатор Нового Южного Уэльса Уильям Блай (1806–1808) уделил Л. А. Гагемейстеру и его команде очень много внимания, подчеркнув этим свое уважение к Российскому императорскому флагу. В честь русских мореплавателей в губернаторском доме был устроен блестящий бал с ужином и фейерверками, о чем сообщалось в местной прессе 28 июня 1807 г.

«Нева» — первый русский корабль, посетивший Австралиюв 1807 г.

Надо сказать, что русские моряки появились здесь в сложный для молодой колонии период. Неэффективная экономика, основанная на принудительном труде ссыльных, небольшое число свободных поселенцев, зависимость колонии от поставок продуктов из Англии привели к тому, что фактическая власть в колонии оказалась в руках «ромовой мафии» — офицеров полка Нового Южного Уэльса, которые должны были охранять колонию, и объединившихся с ними нескольких крупных землевладельцев. В складчину они скупали привозимые сюда товары и спиртные напитки, а затем перепродавали их ссыльным и свободным поселенцам по баснословным ценам, наживая огромные прибыли. Ром, полновластными хозяевами которого они были, стал в колонии единственной твердой валютой. Пытаясь навести порядок, английские власти в 1805 г. назначили на пост губернатора колонии У. Блая, мужественного и решительного морского офицера. Это был тот самый капитан, корабль которого «Баунти» в 1789 г. был захвачен недалеко от Таити взбунтовавшейся командой. Мятежники обосновались на необитаемом островке Питкэрн, а Блай с группой верных ему офицеров, терпя большие лишения, в лодке пересек Тихий океан и добрался до острова Тимор. Облик «Баунти» хорошо знаком сиднейцам — по заливу ныне время от времени плавает его копия. Прибыв в Сидней в августе 1806 г., Блай попытался сломить власть местной мафии. Противостояние продолжалось почти полтора года. Забегая вперед, скажу, что через семь месяцев после захода в Порт-Джексон «Невы» Блаю предстояло потерпеть новое фиаско — офицеры, возглавляемые майором Дж. Джонстоном, подняли «ромовый бунт», свергли Блая и полностью захватили власть в колонии.

Заинтересовало русских и положение ссыльных, причем особенно их успешное возвращение к нормальной жизни. «Ссыльные либо находятся под строгим присмотром на казенном содержании, или, если поведение их заслуживает уважения, получают билеты и могут достать себе каким ни есть ремеслом пропитание. Работа так в высокой цене, что многие из ссылошных в продолжение 10 лет нажили себе большой капитал, наипаче один, который имеет теперь более 30 000 фунтов стерлингов», — рассказывает об освоении Ван-Дименовой Земли, начавшемся в 1803 г., Гагемейстер. И подчеркивает, что ссыльные получают там земельные наделы. Этот интерес к благоприятным условиям, в которых оказывались ссыльные в Австралии, русские моряки будут проявлять и во время последующих визитов. Несмотря на экономические и административные трудности, испытываемые молодой колонией, в целом впечатление о ее будущем у русских сложилось оптимистическое. «Земля плодородна… Со временем, надобно думать, — прозорливо замечал Гагемейстер, — сия земля будет изобиловать хлебом и почти всем нужным для жизни, и по малому от Китая и Ост-Индии расстоянию, коль скоро потребности здешние умножатся и произведения будут известнее, откроется хорошая торговля». Таким образом, уже в начале прошлого века Гагемейстер предвидел, что связь с Китаем и Юго-Восточной Азией будет играть важную роль в экономическом процветании Австралии, то есть как раз то, что происходит в наше время. Русские, впоследствии поселившиеся в Австралии, не забыли своих соотечественников-первопроходцев. В 1957 г. Австралийский отдел Общества любителей русской военной старины создал юбилейную медаль в честь 150-летия визита «Невы».

Уильям Блай (William Bligh) (1754–1817), морской офицер и губернатор Нового Южного Уэльса в 1806–1808 гг.

В 1813 г., когда после успешной войны с Наполеоном Россия смогла возобновить свои кругосветные плавания, М. П. Лазареву исполнилось 25 лет. Однако он уже был лейтенантом. За его плечами было почти 13 лет морской службы. Помимо кадетских плаваний и стажировки на английских кораблях в его формуляре числилось 11 морских кампаний, включая сражения с французским флотом. Он чувствовал себя вполне подготовленным для самостоятельного командования кораблем. Таковым стал парусник «Генерал Суворов» — второй русский корабль, посетивший Австралию.

Михаил Петрович Лазарев родился 3 ноября 1788 г. во Владимирской губернии в семье русского помещика Петра Гавриловича Лазарева. Очевидно, все три сына Петра Гавриловича (Андрей, Михаил и Алексей) получили строгое воспитание в духе спартанской дисциплины. Родители Лазарева умерли рано, но перед смертью отец успел записать сыновей в Морской кадетский корпус. 25 января 1800 г. по корпусу был отдан приказ: «Государь император указать соизволил умершего сенатора тайного советника Лазарева трех сыновей — 1-го, 2-го, 3-го — определить в Морской кадетский корпус». Этот первый официальный документ положил начало блестящей военно-морской карьере Михаила Петровича.

Что же представлял собой в те времена Морской кадетский корпус, готовивший офицеров флота и давший России плеяду выдающихся мореплавателей, ученых, военных? Свое начало корпус ведет еще со времен Петра I, основавшего в Москве в 1701 г. школу математических и навигационных наук. Преобразовывавшийся несколько раз, переселявшийся то в Москву, то в Петербург, то в Кронштадт, корпус в начале XIX столетия стал превосходным военно-учебным заведением. Среди преподавателей корпуса были даже члены Академии наук, которые составляли прекрасные по ясности изложения и богатству содержания учебники. Через три года после поступления в корпус Лазарева экзаменовали на звание гардемарина. Из 32 человек экзаменующихся он, 14-летний мальчик, занял третье место. Звание гардемарина кадеты двух старших классов получали до производства их в первый офицерский чин мичмана, который давался после определенного числа учебных плаваний. Во время такого плавания гардемарин не только практиковался в астрономических и гидрографических наблюдениях и изучал морское дело, но должен был ежедневно заниматься не менее двух часов теорией, математикой и иностранными языками, к тому же еще и слушать лекции о «благопристойном поведении», особенно в «чужестранных местах». Неудивительно поэтому, что русские морские исследования и открытия совершались с таким успехом, а офицеры русского Императорского флота были желанными гостями во многих странах. Таким офицером был и Михаил Петрович Лазарев, пользовавшийся необыкновенной популярностью в Австралии, которую он посетил несколько раз. Он обладал прекрасными манерами, свободно говорил по-английски и поражал своих собеседников глубокими и разносторонними знаниями, включая знания в географии, этнографии и истории всего мира. Командный состав «Суворова» (или «Генерала Суворова») состоял из капитана М. П. Лазарева, старшего офицера С. Я. Унковского, лейтенанта П. М. Повало-Швейковского, штурманов Алексея Российского и Джозефа Д’Силвиера и врача Шеффера. Матросов было 26 человек и семь промышленников. На корабле находились также уполномоченный по торговым делам Российско-американской компании Молво и его помощник Красильников. Всего 41 человек. Интересно, что штурман Д’Силвиер не вернулся на корабль, а остался в Сиднее, став, таким образом, одним из первых русских эмигрантов в Австралии. Восьмипушечный корабль «Суворов» имел водоизмещение в 335 тонн и длину около 100 футов. Принадлежал он Российско-американской компании.

Михаил Петрович Лазарев (1788–1851), русский адмирал, путешественник, участник трех кругосветных плаваний, губернатор Севастополя и Николаева

9 октября 1813 г. судно покинуло Кронштадт, загрузилось в Портсмуте (Англия) и направилось в Бразилию, куда прибыло в апреле 1814 г. Сделав необходимые починки и закупки и получив радостное известие о вступлении русской армии во главе всех союзных войск в Париж, «Суворов» в мае ушел из Рио-де-Жанейро и направился в Сидней. Переход в Австралию оказался на редкость трудным и неспокойным и занял почти три месяца. Сам Лазарев не оставил сочинений с описанием своих плаваний. О его впечатлениях ныне известно лишь из его писем и отчетов, которые хранятся в архивах «Русских флотоводцев» и частично опубликованы в книге «Документы» (М.: Воениздат, 1952–1961).

Первые впечатления об Австралии, описанные Унковским: «Развернувшаяся перед моряками панорама даже с борта корабля казалась земным раем. Утопая в зелени, лепились миниатюрные домики. Тысячами порхали звонкоголосые птицы разных окрасок… А на заднем плане рисовались в легкой дымке вершины Голубых гор. Живительный, напоенный ароматами воздух недаром создал славу здешнему климату, как одному из лучших в мире». В Австралии еще не знали о полной победе над Наполеоном. «Суворов» первым возвестил о ней. Радостная весть быстро разнеслась по городу. Люди ликовали и поздравляли друг друга. В честь русских побед загремели крепостные орудия. Большая толпа народа на берегу приветствовала русских офицеров и матросов. Сходящих на берег почти насильно заставляли выпить, повторяя слова: «Русский — добро, француз — нехорош». Пошли обеды, банкеты, приемы, вечера в таком количестве, что Лазарев вынужден был иногда отклонять приглашения, говоря, что ему нужно привести корабль в порядок. Тогда ему прислали лучших конопатчиков и столяров. Обходя морем вокруг Австралии, «суворовцы» вели гидрографические и картографические работы, а на берегу производили астрономические наблюдения, во время которых познакомились с любопытными аборигенами. Описание колонии, этнографические заметки и коллекции, сделанные русскими в то время, по мнению ученого Г. Барратта, до сих пор мало известны в Австралии, но имеют историческую и научную ценность. Так, например, А. Российский рассказывает о страшном зрелище «боя аборигенов», который устраивался для развлечения публики. Он же описывает торговые сделки между сиднейцами и моряками с «Суворова» и указывает на выгоды торговли между Камчаткой и Австралией.

15 сентября 1814 г., проведя три недели в стране, которая, по предсказанию Унковского, «со временем сделается одним из богатейших селений англичан», «Суворов» покинул Сидней. Празднично одетые зрители провожали русский корабль.

В конце сентября в открытом океане команда корабля обнаружила птиц — верный признак близкой земли. Но на картах никакой земли в этом районе не значилось. Вскоре увидели сушу. С большими трудностями были обследованы коралловые острова, представлявшие величайшую опасность для мореплавателей. Была составлена их карта. Так были открыты острова Суворова.

В июле 1819 г. русское правительство отправило сразу две научные экспедиции для исследования приполярных областей Северного и Южного полушарий. На север были посланы шлюпы «Открытие» и «Благонамеренный» под командованием капитан-лейтенантов М. Н. Васильева и Г. С. Шишмарева. На юг, к неведомой Антарктиде, отправились шлюпы «Восток» и «Мирный» под командованием капитана 2-го ранга Ф. Ф. Беллинсгаузена и лейтенанта М. П. Лазарева. Обе экспедиции посетили Австралию в 1820 г., и материалы их участников по праву можно назвать самыми богатыми из всех русских экспедиций, заходивших в Австралию. Прежде чем прибыть в Австралию, корабли спустились в южные полярные широты. После открытия островов Траверсе на юге Атлантики они трижды подошли к побережью Антарктиды. Первыми в Порт-Джексон пришли суда северной экспедиции: «Благонамеренный» — 28 (16) февраля, а «Открытие» — 2 марта (19 февраля) 1820 г. Они стояли сначала в гавани Сиднея у самого дома капитана Пайпера. Одна из первых просьб капитанов к губернатору Лаклану Макуори (1810–1821) состояла в выделении места на берегу для обсерватории и мастерских. Выбор пал на мыс Киррибилли напротив города на северном берегу залива, которому и суждено было стать мысом Русских. День 3 марта (20 февраля) 1820 г., когда шлюпы перешли на середину фарватера, ближе к северному берегу, и моряки занялись устройством обсерватории и мастерских на мысу, можно считать началом его недолгой, но богатой русской истории. Здесь же, в заливе, недалеко от мыса Русских, лекарь с «Благонамеренного» Григорий Заозерский сделал одну из самых ранних палеонтологических находок в Австралии — обнаружил огромные ребровые кости доисторического животного, вымытые водой из прибрежного песчаника. 26 марта русские корабли покинули гостеприимный Порт-Джексон. А вскоре сюда прибыли потрепанные штормами шлюпы антарктической экспедиции — «Восток» 11 апреля (30 марта) и «Мирный» 19 (7) апреля 1820 г. И снова на северном берегу зазвучала русская речь.

Заметный след в австралийской истории оставила Крымская война, когда Австралия оказалась буквально охвачена вихрем русских топонимов — географических названий. В Австралии в это время осваивались новые территории, открывались золотые прииски, прокладывались новые улицы в городах. В 1867 г. английский путешественник Чарльз Дильк обнаружил, что, зная главные события Крымской войны, можно проследить, в какой последовательности шло заселение, например, штата Виктория. «Сент-Арно — это городок, лежащий между Балларатом и Каслмейном, а Альма расположена около него, в то время как холм Балаклава находится около Балларата, где также есть Рэглан и Севастополь. Инкерман находится недалеко от Каслмейна… а прииск Малахов, открытый, несомненно, к концу войны, лежит к северу, в Уимере». Одна из ранних русских публикаций на эту тему появилась в сиднейской русской газете «Единение» в 1969 г. Ее автор отмечает, что городки Альма и Балаклава существуют в Южной Австралии, Севастополь — в Новом Южном Уэльсе, озеро Альма в Южной Австралии. Богат на русские названия, связанные с Крымской войной, и Квинсленд — имя Альма здесь носят не менее восьми городков, гор, рек. Встречаются и Инкерман, Балаклава, хребет Малахов. Также крымские названия изобилуют и среди улиц Мельбурна, Сиднея и многих других городов. Конечно, появлялись все эти названия как символы кровопролитных английских побед, но сейчас воспринимаются русскими не только без горечи, а, пожалуй, даже и с гордостью. Ведь для нас, например, Севастополь всегда будет символом героизма русских солдат и офицеров, и не их вина была в том, что русская армия не смогла одержать победу в той войне. Хотя очень немногие австралийцы принимали участие в Крымской войне, Англия щедро наделила австралийские колонии трофейными русскими пушками, которые ныне украшают австралийские парки и скверы.

Как уже отмечалось, визиты русских кораблей в Сидней в первые десятилетия XIX в. были большим событием в жизни молодой австралийской колонии, и прием, оказанный русским морякам, выходил далеко за рамки официальной любезности. Исключительное гостеприимство австралийцев по отношению к русским было вызвано рядом причин — союзничеством на международной арене, соседством по Тихому океану, провинциализмом и изолированностью самих австралийцев, а также экзотическими чертами в образе русских и их страны. Апогей взаимных симпатий пришелся на время визитов 1814 и 1820 гг., когда губернатором Нового Южного Уэльса был Лаклан Макуори, сыгравший важную роль во всплеске австралийской «русофилии» в этот период. За всю историю русско-австралийских контактов никто из австралийцев не заслужил такого восторженного отношения к себе со стороны русских. И именно этот губернатор еще в 1817 г. предложил переименовать континент в Австралию, однако официально название было принято Британским адмиралтейством лишь в 1824 г. До этого континент не имел постоянного названия.

Лаклан Макуори (Lachlan Macquarie) (1762–1824), британский офицер и пятый губернатор колонии Новый Южный Уэльс в 1810–1821 гг.

О стремлении принять русских наилучшим образом свидетельствует дневник губернатора Макуори. Так, на протяжении марта 1820 г. во время захода в Порт-Джексон русских кораблей он делает записи об этом в своем дневнике 12 раз. Столь же часто писал он о них и в дальнейшем. Из дневника Макуори и других документов видно, как важна была для него оценка его приема русскими. Несколько раз он упоминает их реакцию — «чрезвычайно довольны», «в полном восторге», «в высшей степени благодарны и довольны», а также описывает прием, оказанный ему во время визита на русские корабли: «Я был принят с подчеркнутым вниманием и уважением… нас принимали в высшей степени доброжелательно и любезно». Почему же Макуори оказывал такое внимание русским морякам? Очевидно, это особое отношение было связано с его предшествующими контактами с Россией и русскими. В 1807 г., будучи офицером английской армии, он совершил поездку из Индии в Англию через Россию. Он ступил на территорию Российской империи в Баку, а затем в «ужасной кибитке», запряженной тройкой лошадей, через Астрахань, Царицын, Новохоперск, Тамбов, Рязань, Коломну и Москву пересек всю страну, добравшись два месяца спустя до Санкт-Петербурга. Путешествие Макуори через Россию было случайностью — ему пришлось выбрать этот маршрут лишь потому, что путь через Турцию оказался невозможным. Он спешил в Англию к своей невесте Элизабет Кэмпбелл, и неудивительно, что его сознание было поглощено только одним — преодолением пространства, а не стремлением познать Россию и русских. Но тем не менее его неопубликованный дневник, который он вел на протяжении всего путешествия, дает прекрасный портрет и того и другого.

Русские страницы этого дневника представляют собой отнюдь не традиционные путевые впечатления, а создают скорее ощущение фантасмагорического кафкианского сна, растянувшегося почти на два с половиной месяца. Россия предстала перед ним как мир противоречивый и алогичный. Все его попытки подойти к русской реальности с мерками западного человека — человека действия и разума — потерпели полный провал, будь то в захолустном Баку или в столичном Петербурге, перед лицом сельского станционного смотрителя или на приеме у генерал-губернатора. Там, где он ожидал найти помощь или хотя бы цивилизованное поведение, он их не находил, а там, где он на них не рассчитывал, неожиданно сталкивался с искренним дружелюбием и гостеприимством. Несколько раз в пути он задерживался властями. Например, в Коломне, где Макуори продержали шесть дней, он был арестован как шпион. Выбравшись наконец из Коломны и получив еще одно карантинное свидетельство от московского губернатора, Макуори вновь был задержан у самого въезда в Москву, в Люберцах, — на этот раз «невежественным станционным смотрителем», который решил снова отправить его документы в Москву на проверку. Но и после этого Макуори был задержан еще раз стражей у ворот Москвы. По иронии судьбы его спутники, которые покинули Астрахань позже, приехали в Москву раньше его, так как они миновали все опасные места ночью, когда стражники крепко спали. Таким образом, Макуори на собственном опыте убедился в правоте странной русской поговорки «Поспешай медленно». Символическим кажется, что, как пишут русские моряки, лишь одно трудное русское слово «подорожная» в памяти Макуори осталось «неизгладимым… потому что на всякой станции ее у него спрашивали». Будучи сдержанным и хладнокровным человеком, он тем не менее, описывая свой русский опыт, раз за разом повторяет: «жестокое», «совершенно несправедливое», «бесчестное заключение», «глубокое разочарование», «унизительная задержка», «чрезвычайно подавлен и ошеломлен» и, наконец, крик души: «мое терпение почти исчерпано», «я никогда не проводил время так неприятно», «мне осточертела русская полиция». После бескрайней, дикой и часто непостижимой России в Петербурге он внезапно вновь вернулся в знакомый европейский мир — международные интриги, вежливые манеры, блестящие приемы, и над всем этим — как фантастическая декорация — величественный Петербург с пышными царскими дворцами, с широкими элегантными мостами, красивыми садами и героическими статуями. «Самый великолепный и изысканный, самый блестящий и планомерно построенный город в мире», — отзывается он о Петербурге. Итак, вместо ожидаемой в прямой зависимости — радушный прием русских в Австралии в ответ на «приятное» путешествие по России — модель поведения Макуори оказывается гораздо сложнее. Возможно, что те русские, которых он так гостеприимно принимал в Австралии, были для него посланцами европейского лица России, повернутого к Западу, в то время как детали самого путешествия, столь живо описанные им в дневнике, — плохие дороги, задержки и аресты, грубость бюрократов и полиции, пьяные солдаты — подернулись романтической дымкой и почти изгладились из памяти. Слова Макуори о его посещении России: «везде был принят хорошо», сказанные им капитану корабля «Открытие» Васильеву в 1820 г., несомненно относятся к этому европейскому образу России. Впрочем, иностранцы всегда отличались способностью сохранять в памяти только приятные воспоминания о нашей стране.

Корвет «Рында» в Сиднейской бухте. 1888 г.

Столь же примечателен и другой визит русской шхуны, спустя почти 70 лет. В четверг, 19 января 1888 г., невыносимая жара, стоявшая уже несколько дней, наконец спала. Небо затянули тучи, и подул прохладный южный ветерок. Смеркалось, мягкая дымка окутала горную цепь, у подножия которой раскинулся Ньюкастл, и в городе засветились первые огни. Пассажиры экскурсионного пароходика, возвращавшегося в город из местечка Томаго после пикника, неожиданно увидели силуэт огромного военного корабля, стоявшего на рейде. На флагштоке укрепления развевался британский военный флаг, и дирижер оркестра, находившегося на борту пароходика, решил, что Ньюкастл удостоился чести посещения британского военного корабля. Он заиграл гимн «Правь, Британия», за которым последовало «Боже, храни Королеву». Пароходик все ближе подходил к кораблю, и в этот момент флаг на корабле расправился под порывом ветра, и, к своему удивлению, музыканты увидели голубой крест на белом фоне — русский военно-морской флаг. После минутного замешательства дирижер не нашел ничего лучшего, как заиграть шотландскую мелодию «Забудем нашу встречу».

Так некоторым конфузом завершилась загородная прогулка городского оркестра и начался визит в Австралию парового корвета «Рында», одного из первых русских кораблей со стальным корпусом. Экипаж «Рынды» составлял 396 человек. Во время посещения Австралии на борту корвета находились 23 офицера, включая командира, а также судовой врач и священник. В списке офицеров обращает на себя внимание созвездие блестящих имен русских аристократов. Звездой первой величины среди них был великий князь Александр Михайлович (Романов), за ним следовали князь Михаил Сергеевич Путятин, князь Сергей Александрович Ширинский-Шихматов, граф Николай Михайлович Толстой, граф Матвей Александрович Апраксин, все в чинах лейтенантов и мичманов. Кроме того, в составе команды были представители известных русских морских династий Эбелингов, Лангов, Тыртовых, Шателенов и Кульстремов. Командиром всей этой аристократической молодежи был старый морской волк — капитан 1 — го ранга Федор Карлович Авелан. Вся его жизнь была связана с морем. Достаточно сказать, что тогда он посещал Австралию уже в третий раз. В 1871 г. он побывал в Мельбурне на клипере «Гайдамак» в чине лейтенанта; в 1881–1882 гг., командуя клипером «Вестник», он посетил Сидней, Хобарт, Мельбурн и Гленелг. Его непосредственный начальник, адмирал А. Б. Асланбегов, отзывался о нем как о прекрасном командире, хорошо знающем французский и английский языки. Несомненны и его дипломатические способности, которые ему пришлось применить в полной мере во время захода на Самоа. Его импозантная фигура всегда привлекала внимание, и, как писали австралийские газеты, он был «истинным командиром и настоящим мужчиной».

Но самой колоритной фигурой на бронепалубном корвете, безусловно, был великий князь Александр Михайлович. Внук Николая I, сын великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны (принцессы Цецилии Баденской), он был двоюродным братом царя Александра III. Хотя благодаря своему титулу Александр Михайлович и занимал особое положение на «Рынде», он отнюдь не был изнеженным аристократом, а, напротив, отличался добросовестностью, трудолюбием и хорошими знаниями. По дороге в Австралию корвет заходил в Порт-Морсби, центр английского протектората в Новой Гвинее, после посещения которого участники экспедиции детально описали жизнь этого крошечного европейского форпоста и свои встречи с папуасами. Оттуда «Рында» двинулась на юг — впереди лежала Австралия. Александр Михайлович прекрасно передал чувство, охватывавшее его в тихие утренние часы на вахте: «Я стою на носу, — среди молочных облаков блестит созвездие Южного Креста, — я глубоко вдыхаю аромат тропических лесов […] а вокруг тишина… Чудесная тишина военного корабля на рассвете. Полная глубокого значения. Проникнутая величием вселенной. Дарящая просвещенным прозрение. Трудно себе представить, что там где-то есть Россия, что где-то позади остался Император, Царская семья, дворцы, церкви, парады, казаки, величавая красота отягощенных драгоценностями женщин». Русские моряки ждали от встречи с Австралией чего-то необычного. Корреспондент австралийской газеты сообщал, что Авелан и Путятин, не в первый раз посещавшие Австралию, «так много рассказывали о стране, что разожгли любопытство у всей команды, и когда наконец показался австралийский берег, все бросились к борту».

Великий князь Александр Михайлович. Фото конца XIX в.

Итак, знакомство с Австралией «Рында» начала с Ньюкастла. Формальным поводом к заходу в порт была загрузка корабля углем, однако, несомненно, была и другая причина — сбор информации (посещение Ньюкастла предписывалось специальной телеграммой Морского министерства). Этот важный центр угледобычи давно интересовал министерство, кроме того, возможно, что на интерес к нему морского начальства повлиял и Н. Н. Миклухо-Маклай. Его планы создания русской колонии для защиты островитян в Тихом океане хорошо известны. Менее известно, что, надеясь на помощь царского правительства, Миклухо-Маклай со своей стороны предложил информировать его о политической обстановке в Океании. Русские и не подозревали, какой переполох они вызвали в Ньюкастле. Собравшиеся на берегу жители делали предположения о национальности приближавшегося с севера корабля. Позже местные корреспонденты никак не могли найти истину — какой же все-таки сигнал был поднят на форте: «Вижу английский военный корабль» или немецкий? Факт тот, что никто не догадался, что «русские пришли», до тех пор, пока корвет не вошел в порт и не запросил лоцмана.

Грозный форт Скрэтчли, построенный для защиты Ньюкастла именно от нападения русских, потерпел фиаско. Надо сказать, что это был не первый случай, когда русские заставали береговые укрепления — построенные для защиты от них же — врасплох. Например, в 1862 г. фрегат «Светлана» вошел в порт Филлип и запросил форт, ответят ли они на его орудийный салют. Австралийцы вынуждены были признаться, что ответить на салют они не смогут, так как в форту не нашлось пороха. Позже этот случай даже обсуждался в парламенте Австралии. Затем, в 1882 г., три русских корабля, кстати также с Авеланом и Путятиным на борту, вошли в Гленелг и простояли там неузнанными всю ночь.

На следующий день утром ньюкастлцы перепугались, услышав орудийные залпы. Вскоре выяснилось, что русские отнюдь не захватывают порт, а обмениваются приветственным салютом с фортом Скрэтчли (в этом форте имелся порох). Затем народ, собравшийся на пристани, увидел блистательную процессию — капитан Авелан и восемь офицеров, включая великого князя, двух графов и принца, были встречены мэром и олдерменами. Лучший экипаж был предоставлен для мичмана Романова, капитана и мэра, и живописная процессия отправилась осматривать Лэмтонскую угольную шахту. В воскресенье, 22 января, перед отплытием священник «Рынды» о. Агафангел провел на борту корабля православную службу, вызвавшую большой интерес горожан. На ней присутствовали местный русский, волей судьбы занесенный в Ньюкастл, и трое греков. В полдень «Рында» покинула порт и 22 января на закате бросила якорь у входа в залив Вулумулу близ Сиднея. Ранним утром следующего дня Сиднейская гавань предстала перед русскими моряками во всей своей красе.

Экипаж корвета «Рында» в Австралии. 1888 г.

Много дет спустя, вспоминая это путешествие, Александр Михайлович писал, что гавань Сиднея показалась ему одной из самых красивых в мире. В отчете в Морское министерство Авелан сообщал, что в Сиднее он застал приготовления к празднованию столетия колонии, что дает основание предположить, что «Рында» случайно оказалась там во время юбилея. Тем не менее вскоре весь экипаж корабля был вовлечен в юбилейные торжества и развлечения. Героем дня опять стал великий князь. На следующий день после прибытия корвета лорд Кэррингтон, губернатор Нового Южного Уэльса (1885–1890), отправил экипаж за Александром Михайловичем для доставки его в Дом Правительства (форт Макуори). Четверг 26 января стал основным днем юбилейных торжеств. В тот же день обнаружилось, что русские могут оказать существенную помощь организаторам пикника в Национальном парке для подростков из бедных семей, которые уже сами зарабатывали себе на хлеб. Английский фрегат «Нельсон», который должен был прислать оркестр для развлечения публики, не успел прибыть в Сидней. Для спасения положения организаторы пикника решили пригласить оркестр русского корвета — слава о нем уже успела дойти от Нью-кастла до Сиднея. Австралийские газеты и в этом случае сумели в центр события поместить великого князя. Они сообщали, что депутация организаторов пикника явилась на «Рынду» и «обратилась к Авелану с тем, чтобы он попросил Его Императорское Высочество Великого Князя о том, чтобы он позволил своему оркестру играть на пикнике… На что было дано милостивое согласие». Оркестр, конечно, был корабельным и отнюдь не состоял в ведении мичмана Александра Михайловича, но, как видно, даже присутствие имени великого князя льстило тщеславию австралийцев. 27 января оркестр играл почти непрерывно весь день в Национальном парке. Газеты отмечали мастерство русских музыкантов и самокритично признавали, что оркестр такого уровня не часто можно встретить в австралийских колониях.

12 февраля «Рында» посетила также Мельбурн. Однако уже несколько дней спустя местная газета «Эйдж» начала кампанию за ужесточение условий входа иностранных военных судов в гавань Мельбурна. Военный арсенал «Рынды» и ее потенциальные возможности для атаки служили убедительными аргументами. Газета отмечала, что корвет без труда может повредить оборонные укрепления, используя свои пушки и торпеды. В других статьях говорилось о грядущей войне между «полудикой и деспотичной Россией» и Англией. Тем не менее мельбурнцы проявили положенное гостеприимство. 22 февраля состоялся прием в Таун-Холле с исполнением органной музыки, через два дня — прием в Мельбурнском клубе. Побывал на корабле с визитом и мэр Мельбурна. Официальная политика и страх русской угрозы не помешали контактам между командой корабля и берегом. Более того, пребывание «Рынды» в Мельбурне послужило причиной двух любовных трагедий. В ночь на 3 марта с корабля бежал торпедный машинист 1-й статьи Иван Егоров, человек хорошего поведения, имевший в России жену и детей. Причиной побега стало его увлечение местной женщиной. По договоренности с ней ночью к корвету подошла шлюпка, на которой он и бежал. Дальнейшая его судьба осталась невыясненной. Вторая история оказалась еще более романтичной. В архиве великого князя сохранилось его письмо родителям: «Посылаю вырезку из мельбурнской газеты про меня, что будто бы я влюбился по уши в актрису Нелли Стюарт. Очень ошиблись, это не я, а Путятин, но все-таки забавно». Очаровательная Нелли завоевала сердца русских моряков еще в 1882 г., когда Путятин первый раз побывал в Мельбурне. Теперь, б лет спустя, любовь обрела взаимность. В своих воспоминаниях Нелли писала: «Русский принц — да, настоящий принц! — как он добивался моей руки у моей матери! Но я не могла, Дик был хив, и развода не было. Я часто думаю, что было бы со мной, если бы я вышла замуж за принца и уехала в Россию. Я слышала, что позже он был убит на войне. Он так никогда и не женился».

В порту Мельбурна. Фото 1880-х гг.

6 марта «Рында» покинула Мельбурн; впереди были Новая Зеландия и острова Фиджи, Самоа, София, Уалан. Годы спустя, в изгнании, Александр Михайлович напишет: «Воспоминания об этих местах возбуждают во мне острую тоску, которая одно время даже была причиной моего намерения отказаться от титула и остаться навсегда за границей. […] Я часто вспоминаю обо всем этом после революции, и мне кажется, что далекий остров где-нибудь на Тихом океане был бы самым подходящим местом для человека, жизнь которого была исковеркана колесами истории. […] Быть может, когда-нибудь мои мечты сбудутся. Как ни грустно посетить снова места, где я был счастлив сорок лет тому назад, я твердо верю, что ни океан, ни тропические леса, ни горы мне не изменят. Изменяют только люди…»

Всего же на протяжении XIX в. было осуществлено 43 захода в Австралию 17 русских кораблей. В большинстве случаев порты Австралии использовались русскими моряками как промежуточные пункты на пути следования к месту назначения, где можно отдохнуть, пополнить запасы воды и продовольствия и — в случае необходимости — произвести текущий ремонт корабля. Обычно русские корабли заходили в австралийские порты во время плавания из Кронштадта на Дальний Восток, где дислоцировалась русская эскадра Тихого океана, или при возвращении в Кронштадт. Для русских морских офицеров посещение Австралии было всегда одним из самых интересных этапов их заграничного плавания. Эта страна была малоизвестна россиянам, и ее бурное экономическое развитие, достижения в области строительства демократической политической системы не могли не вызывать пристального внимания. Офицеры российского флота рекомендовали использовать в России многое из австралийского опыта. В наши дни документальные материалы о пребывании русских моряков на пятом континенте являются важным свидетельством развития русско-австралийских связей, ценным источником сведений об истории Австралии.

Усилившаяся после Беллинсгаузена активность российского флота в северной и южной частях Тихого океана вызывала у англичан тревогу из-за частого посещения русскими районов, прилегающих к пятому континенту. Возникла боязнь русского вторжения и заселения Новой Голландии, как тогда называли Австралию. С началом Крымской войны британские власти сильно обеспокоились намерениями русских и стали серьезно опасаться вторжения в Новый Южный Уэльс. На многочисленных народных собраниях обсуждались меры обороны Сиднея, и было начато усиление порта. Фортификационные работы в Пинчгате (форт Денисон) начались в 1841 г. и лихорадочно возобновились в 1854-м. Много орудий было установлено и в других частях бухты. Эти опасения приняли форму настоящей русофобии, которая нередко проявляла себя шумными антирусскими кампаниями на страницах австралийских газет. И хотя, как показывает изучение архивных материалов, планов военных действий против Австралии не существовало и страхи австралийцев были необоснованными, долгое время в переселенческих колониях именно Россию рассматривали в качестве основного вероятного противника.

Глава 2

Первые русские австралийцы

Русские близко! Призыв наш таков:

Встретим мы их как друзей, не врагов.

Зачем убивать их и кушать зачем?

Я лучше баранинку местную съем.

Тот будет болван, кто не сделает прибыль

Из «русской угрозы», мы думать могли бы.

The Russians are coming.

Sydney Morn ing Herald, 1854

В центре Хобарта (штат Тасмания), в мемориальном парке, посвященном основателям колонии, прибывшим сюда с тасманийским первым флотом в 1804 г., рядом с уцелевшими надгробиями первых поселенцев можно отыскать небольшую металлическую табличку с надписью «Джон Потэски. Прибыл в Хобарт 18–2—1804. Умер 31–8—1824». Установлена она по инициативе его многочисленных австралийских потомков. История первого русского эмигранта в Австралии была записана старшим братом М. П. Лазарева Андреем Петровичем, под командой которого находилась «Ладога», сопутствовавшая фрегату «Крейсер» в кругосветном плавании в 1822–1825 гг. Во время этого плавания в 1823 г. русские мореходы впервые посетили Тасманию и с удивлением обнаружили, что среди населения Хобарта есть четверо, знающих русский язык. Самый старший из них — Джон Потоцкий, служивший одно время офицером в русской армии при Екатерине II. В конце 1790-х гг. он женился на ирландке Кэтрин Сулливан. Около 1800 г. у них родился сын Джозеф. Семья, вероятно, очень бедствовала, и только крайняя нужда толкнула его зимой 1801 г. на кражу мотка тесьмы и других галантерейных мелочей в магазине Полларда в городке Ньюхейвен на южном берегу Англии в графстве Суссекс. 27 марта 1802 г. состоялся суд над ним в городе Хоршеме. Потоцкий был признан виновным и осужден на 7 лет ссылки. Проведя год в тяжелейших тюремных условиях, он был наконец привезен на «Калькутту», где условия были ненамного лучше, но где он, к большой радости, обнаружил свою жену Кэтрин и 3-летнего Джозефа. Они готовы были разделить с ним путь в неведомое, ведь «Калькутта», в отличие от других кораблей со ссыльными, направлялась не в обжитой Сидней, а к необитаемым южным берегам Австралии, где предполагалось основать поселение, чтобы предотвратить захват этих территорий французами. К 1810 г. Джон получил свободу и занялся фермерством. На имя Кэтрин они получили от губернатора участок земли на плоскогорье Кларенс-Плейс. В 1815 г. Потоцкий упомянут среди жителей деревушки Кэнгуру-Пойнт. Здесь же, на восточном берегу Дервента, он арендовал участки земли и выращивал пшеницу, в чем добился превосходных результатов, вырастив в одиночку больше, чем требовалось колониальным властям для годового казенного запаса. По переписи 1819 г. Потоцкие владели также стадом коров и овец. Его сын Джозеф занимался скотоводством и также получил от колониальных властей участок земли.

Переселенцы в Австралии. Гравюра 1840 г.

В 1823 г., когда А. П. Лазарев встретился с ним, у Джона Потоцкого был свой дом в Хобарте, где он жил с женой и детьми. Однако губернатор У. Сорелл предупредил Лазаревых о неблагонадежности Потоцкого, из-за чего, вероятно, ему и послали Библию на русском языке из библиотеки шлюпа «Ладога». Этот подарок не имел воздействия, и вскоре Джон был снова арестован — на сей раз за кражу овец. О трех других, говорящих по-русски, австралийцах ничего не упоминается ни в записках А. П. Лазарева, ни в тасманских архивах. Возможно, они были членами семьи Джона, явившегося основателем большой династии, насчитывающей ныне около 2000 человек. От его потомков стало известно, что Джон Потоцкий в 1820 г. подал заявку и получил разрешение на приобретение 40 акров земли на плоскогорье Кларенс, а в апреле 1821 г. разбиралось дело его сына Джозефа, который был арестован за соучастие в ограблении дома А. Траппа. Это было, очевидно, кульминацией давно тлевшей вражды между Траппом и Потоцкими, связанной с попыткой Джона Потоцкого купить имение Гейлстон, которое он арендовал и где Трапп был управляющим. Нравы тогда были жестокими, и без знания всех деталей полную картину событий восстановить теперь невозможно. Суд приговорил Джозефа Потоцкого и его товарищей к казни, которая состоялась в Хобарте 28 апреля 1821 г.

В австралийских государственных архивах можно обнаружить немало сведений ссыльных, так или иначе связанных с Россией — местом своего рождения, местом предыдущего, добританского жительства, православным вероисповеданием, созвучностью фамилии и т. п. Так, исследователь Русской Австралии Елена Говор обращает внимание на некоторые имена из этих архивов. Привожу их по предоставленным ею материалам.

Джозеф Аврора. Хотя он и назвал Россию местом своего рождения, этническое происхождение его остается неясным. Можно было бы предположить, что Джозеф был поляком, но ссыльные поляки, как правило, заявляли, что они уроженцы Польши, а не России, да и внешностью он на поляка не походил — черные волосы, темно-карие глаза, смуглая кожа. Вызывает сомнение и сама его фамилия — Аврора, — которая не свойственна ни славянским, ни другим европейским языкам. Очевидно, это было его псевдонимом или кличкой. Родился Джозеф около 1770 г. Профессию свою указывал как моряк. 5 августа 1812 г. он был арестован в Лондоне за кражу пары чулок стоимостью 14 шиллингов. В то же время Аврора, как кажется, был отнюдь не чужаком среди лондонского преступного мира. Чулки в магазине он рассматривал со своим сообщником, а потом незаметно сунул их в шляпу. Когда же его поймали, он, по словам полицейского, разразился ужасным набором ругательств и угрожал ему. Очевидно, полицейский убедил суд в злостной натуре арестованного, поскольку Аврору приговорили к смертной казни. Спасло его только то, что он был признан «иностранцем, не знакомым с законами» Англии. Его помиловали, заменив смертную казнь пожизненной ссылкой в Австралию. Он прибыл в Сидней на корабле «Эрл Спенсер» 9 октября 1813 г., после чего его следы теряются. То ли он еще раз изменил свою фамилию, то ли умер, то ли бежал.

Абрахам ван Бренен. Родился в Архангельске примерно в 1789 г., протестант, по профессии торговец. Это был джентльмен хорошо образованный, свободно владевший английским, немецким и французским языками. Живя в Лондоне, он был арестован и сослан на 7 лет, прибыв в Сидней на корабле «Агамемнон» 22 сентября 1820 г. И сразу по прибытии отправил письмо губернатору Л. Макуори, вероятно, с просьбой о смягчении своей участи. К просьбе прилагалось рекомендательное письмо графа Ливена, русского посла в Лондоне, в котором сообщалось, что в России семья ван Бренена принадлежит к «уважаемому высшему обществу», а сам Бренен пользуется «незапятнанной репутацией и вхож в высшее общество». Но это ему не помогло, и Бренена заслали на работы в Эму-Плейс, а затем отправили в порт Далримпль на севере Тасмании. Наконец в 1822 г. ему удалось устроиться в Парраматский комиссариат в качестве клерка. Вскоре он вновь подал прошение, на сей раз — новому губернатору Томасу Брисбену (1821–1825), на превосходном французском, с просьбой о досрочном освобождении, опять приложив копию письма русского посла. За эти годы Бренен несколько раз привлекал внимание властей то необоснованными разоблачениями своего начальства, то побегом с места работы, но все как-то обходилось — образованные люди в колонии ценились. В конце 1823 г. он попался с фальшивым чеком и, будучи заключен в Сиднейскую тюрьму, в очередном воззвании к властям попытался свалить всю вину на австрийского натуралиста Франца Зибера, для которого он делал переводы, утверждая, что именно Зибер впутал его в это дело. Но, как и прежде, просьбе Бренена не вняли, и он был выслан в порт Макуори — в каторжный лагерь для рецидивистов. Отбыв наказание, Бренен вернулся в Англию в 1828 г. Но здесь он снова был арестован за подделку документов и, получив пожизненную ссылку, вновь оказался в Австралии, куда прибыл на корабле «Сарри» в 1834 г. Теперь он фигурировал под именем Александр Бранной. Тогда ему было лишь 45 лет, но выглядел он потрепанным стариком — поседевший, почти лысый, без половины зубов. Известно, что он работал на Гоат-Айленд в Порт-Джексоне. По-видимому, прожил после этого он недолго.

У ворот губернаторской тюрьмы в Сиднее. Литография 1830 г.

Среди ссыльных, указавших Россию своим местом рождения, были еще несколько человек нерусского происхождения. Абрахам Самуелс, еврей, родившийся в России около 1795 г., был торговцем-разносчиком. Переехав в Англию, он поселился в Манчестере, где у него были жена и четверо детей. В 1826 г. он был арестован за получение краденых товаров и сослан в Австралию на 14 лет. В Сидней прибыл на корабле «Манлуис» 11 августа 1827 г., работал в Пенрите. Впоследствии стал кузнецом, а затем констеблем. Он был условно помилован в 1841 г. и умер в 1846 г.

Джон Джонсон, лесоруб, родившийся в Архангельске около 1783 г., в 1816 г. в Англии был приговорен к семилетней ссылке за украденную шляпу, в Сидней прибыл 7 ноября 1818 г. на корабле «Морлей». После отбытия срока был арестован за новое преступление и выслан в Порт-Макуори.

Западная Австралия была последней колонией, принимавшей ссыльных, и уроженцы России, высылавшиеся из Англии в последующие годы, попадали именно туда. Среди них был еще один интересный персонаж — Фрионург Бадоский. Он родился в России в 1827 г. и принадлежал к Греческой церкви, т. е. был православным и, может быть, несмотря на свое скандинавское имя, русским или поляком. Внешность его была славянского или финского типа — среднего роста, круглолицый, голубоглазый, с темно-русыми волосами. Бадоский был грамотным, по профессии — солдат и огранщик алмазов (!). В 1853 г. в Англии он был привлечен к суду за подделку банкнота и сослан в Западную Австралию на 14 лет. Прибыл в Перт на корабле «Рамилес» 7 августа 1854 г. Через 3 года он уже получил досрочное освобождение, а еще через 2 года — условное помилование, после чего успешно занимался ремеслом ювелира и часового мастера. Еще через 2 года, в 1861-м, он женился на Маргарет Кэмпбелл, будучи к этому времени известным под именем Френсис. И тут он опять попался с поддельной банкнотой и был осужден на 3 года. Работал в Чемпион-Бее разнорабочим и угольщиком. В 1864 г. его второй срок закончился, и он получил полную свободу, воспользовавшись которой смог в начале 1866 г. уехать в Батавию (ныне Индонезия).

Корабли в гавани Сиднея. Литография 1830 г.

Среди ссыльных было несколько человек с прибалтийских территорий. Ниссон Джейкобсон родился около 1794 г. в Лиепае (Либаве) в Латвии, входившей в то время в Российскую империю. Этнически он был, скорее всего, скандинавом или латышом. Свою профессию он указал как производитель сигар. Арестованный в Лондоне в 1817 г. за владение поддельной банкнотой и приговоренный к 14 годам ссылки, он прибыл в Тасманию 11 июня 1818 г. на корабле «Леди Каслрей». Возможно, он был одним из тех таинственных людей, говоривших по-русски, которых Лазарев встретил в Хобарте во время визита в Австралию в 1823 г. Здесь Джейкобсон служилу миссис Хамфри, но за дерзость по отношению к ней его дело разбиралось в магистрате. Других нарушений за ним не имелось, и в 1826 г. он был помилован условно, а в 1831 г. полностью освобожден.

Аарон Вульф, еврей, родился в Риге в 1793 г. В Англии занимался торговлей, но был арестован за кражу 14 (!) золотых часов и приговорен к 7 годам ссылки. В Австралию прибыл в 1829 г. на «Лайтоне» и работал в Голберне у Джорджа Барбера. Был человеком непокорным, за что однажды его приговорили к 75 ударам плеткой. Отбыв свой срок, он сам стал служить в тюремной системе, а под конец жизни уехал в Тасманию.

Карл Пламбек, уроженец Мемеля (ныне Клайпеда, Литва), служил корабельным плотником. Во время стоянки в Лондоне он совершил какое-то преступление, в связи с чем получил пожизненную ссылку в Австралию, куда прибыл на корабле «Фанни» в 1816 г. Другой уроженец Литвы, Эрнст Элснор, работал в Лондоне переплетчиком. За две украденные рубашки он получил 7-летнюю ссылку и прибыл в Хобарт в 1833 г. Моряк Питер Майерс, уроженец Финляндии, разделил судьбу Карла Пламбека — во время стоянки в Лондоне он получил семилетнюю ссылку и прибыл в Сидней в 1816 г.

Таким образом, основываясь на статистических данных, видно, что в Австралию на протяжении 1804–1862 гг. был сослан 31 человек с территорий, входящих в состав Российской империи. Из них лишь трое родились в собственно русских городах — Москве и Архангельске. Еще 4 человека, назвав местом своего рождения Россию, не указали, из какой ее части они происходят. Двое родились в Латвии, один — в Литве, один в Финляндии, один в Русской Америке. И наконец, 18 человек указали местом своего рождения Польшу.

В австралийской переписи 1911 г., которая впервые учитывала иммигрантов не только по месту рождения, но и по вероисповеданию, среди 4456 уроженцев России 1586 составляли протестанты разного толка, 1802 — иудеи, 345 — католики, в то время как православных едва ли насчитывалось 300 человек.

Несомненно, что для нынешних австралийцев, занимающихся семейной историей, считается особенно престижным обнаружить среди своих предков хоть одного ссыльного. Им гордятся, как в Европе гордятся предком-аристократом, ведь за каждым именем в действительности скрывается жизнь, полная приключений и потерь, страданий и надежд. Трудом ссыльных проложены дороги и построены мосты в Голубых горах, расчищены земли вокруг Сиднея и Хобарта, взращен хлеб, кормивший молодую колонию. И мы можем с гордостью сказать, что у самых истоков австралийской нации стояли и наши соотечественники. Пусть и столь нетрадиционным способом оказавшиеся в этих краях.

Несколько позднее русские моряки стали поселяться в Австралии путем дезертирства с кораблей. Так не вернулся из увольнения и остался в Брисбене матрос 2-й статьи Е. Кузнецов. Это произошло 16 декабря 1888 г., когда клипер «Наездник» пришвартовался в порту Брисбена. Кстати говоря, это было первое русское судно, посетившее столицу штата Квинсленд. В целом факты покидания кораблей при стоянках в Австралии русскими низшими чинами не были такой уж большой редкостью. Причины подобных поступков были разными: от традиционного «шерше ля фам» до желания быстро разбогатеть, попав на золотые прииски. Причины бегства Е. Кузнецова с клипера, как и его последующая судьба в Австралии, неизвестны. Сам командир клипера капитан 2-го ранга Сергей Апполинарьевич Зарин всего лишь меланхолично сообщает об этом в своем рапорте, добавляя, что он счел необходимым известить о побеге брисбенскую полицию и русского консула в Сиднее. С учетом роста русской общины в 1908 г. в Брисбене было также открыто русское внештатное консульство.

Видна гавань Сиднея. Литография 1825 г.

Ранние поселенцы обычно считали австралийскую землю и природу чуждой, странной, суровой и враждебной, земля подавляла их своим пространством. Для русских моряков был характерен совсем другой образ — сначала Австралия воспринималась ими только как берег желанного дикого южного острова, тропического рая. Однако они, как кажется, в то время не осознавали огромности австралийского континента и его природного разнообразия. Описание в 1814 г. А. Российским, штурманом «Суворова», мыса Беннелонг, на котором ныне расположен знаменитый Сиднейский Оперный театр, дает типичный пример такого романтически-восторженного восприятия: «С одного края поднимаются уступами морские скалы, у коих плещутся волны, разбиваясь с пеной о камни; с другого — простираются цветушие долины, осененные благовонными рощицами, откуда несется восхитительное пение птиц». Эти особенности русского видения можно объяснить, с одной стороны, тем, что русские, как северяне, не были избалованы теплом и богатой растительностью. С другой стороны, они, в отличие от поселенцев, которым приходилось покорять новую землю, приезжали в Австралию лишь на короткий срок, на отдых. Кроме того, психологически Австралия была для них преддверием на пути в Южные моря, в Океанию, и поэтому виделась скорее как часть стереотипного образа океанийских островов, нежели как часть обширного континента с преимущественно суровыми условиями.

В сентябре 1826 г. экипаж фрегата «Крейсер», незадолго до этого вернувшегося из кругосветного плавания, в ходе которого посетил Тасманию и Русскую Америку, был вызван на допросы следственной комиссией по делу декабристов. Их недавний сослуживец лейтенант Дмитрий Иринархович Завалишин (1804–1892) обвинялся в тягчайших преступлениях — государственной измене, шпионаже в пользу Англии и намерении стать «невозвращенцем» во время этой экспедиции. К чести капитана М. П. Лазарева и офицеров П. С. Нахимова, И. П. Бутенева, М. Д. Анненкова, Е. В. Путятина и других надо сказать, что они единогласно отрицали какие-либо особые сношения Завалишина с иностранцами. Благодаря солидарности моряков обвинения, грозившие последнему смертной казнью, были сняты. Тем не менее Завалишин, первоначально арестованный лишь за недонесение об известных ему преступных замыслах декабристов, был обвинен в том, что «умышлял на цареубийство… возбуждая к тому словами и сочинениями», и приговорен к ссылке в Сибирь на вечную каторгу. За плечами 22-летнего юноши, следовавшего в 1827 г. из Трубецкого бастиона Петропавловской крепости в Читинский острог, уже была жизнь, богатая немалым количеством событий.

Отданный в 12 лет в Морской кадетский корпус, уже в 16 он был назначен там преподавателем и проводил занятия по астрономии, высшей математике, механике и теории морского искусства. В то же время он и сам продолжал учиться, посещая лекции в Петербургском университете, в Медико-хирургической академии, в Горном корпусе, обсерваторию, Академию художеств, библиотеки. К тому времени Завалишин, по его словам, уже владел десятью европейскими и древними языками. В 18 лет он создает «Орден восстановления» и летом 1825 г. сближается с К. Рылеевым и другими членами Северного общества, ведя одновременно агитацию среди моряков и привлекая в свою организацию новых членов. В самом восстании декабристов Завалишин участия не принял, находясь в это время в Казани, где он распространял «Горе от ума» Грибоедова, но тем не менее вскоре был арестован и подвергнут многомесячному следствию. Отбыв 20-летнюю каторгу, он остался в Сибири и, будучи амнистирован в 1856 г., постепенно перешел к историко-публицистическому труду, а после переезда в Москву в 1863 г. литературная работа стала для него основным источником существования. Умер Дмитрий Завалишин глубоким стариком, на 88-м году жизни, пережив всех декабристов.

Первая русская экспедиция, посетившая Тасманию (в то время она называлась Ван-Дименовой Землей) в мае 1823 г., состояла из фрегата «Крейсер» и шлюпа «Ладога». Суда направлялись с грузами в Русскую Америку. Возглавлял отряд и командовал «Крейсером» Михаил Петрович Лазарев. В то время это был его третий визит в австралийские колонии. «Ладогу» возглавлял его старший брат Андрей. Об этом плавании впоследствии он опубликовал книгу «Плавание вокруг света на шлюпе «Ладоге» в 1822, 1823 и 1824 гг.».

Лейтенант Дмитрий Иринархович Завалишин (1804–1892) в Морском кадетском корпусе

М. П. Лазарев представил в Морское министерство лишь краткие рапорты. 18-летний мичман Дмитрий Завалишин тоже рассказал о событиях этого плавания в ряде очерков, опубликованных годы спустя уже после его возвращения из Сибири. Частью в журнале «Древняя и новая Россия» в 1877 г., частью в его знаменитых «Записках декабриста», первый вариант которых был написан еще в Сибири, но затем уничтожен самим Завалишиным, опасавшимся расправы со стороны местных властей. Текст записок был восстановлен автором после его возвращения в Москву, но при его жизни так и не был опубликован.

Плавание вокруг света на шлюпе «Ладоге» в 1822, 1823 и 1824 гг. А. П. Лазарева

«Крейсер» и «Ладога» пробыли в Хобарте около трех недель (18 мая — 9 июня 1823 г.). После 3-месячного перехода из Рио-де-Жанейро команда нуждалась в отдыхе. Вода, продукты и топливо были на исходе. Занимаясь хозяйственными делами, моряки с интересом наблюдали за жизнью молодой колонии, история которой едва насчитывала в то время два десятка лет. С главными ее проблемами Завалишин познакомился вскоре после приезда, во время обеда у губернатора У. Сорелла, где кроме русских моряков присутствовал весь местный истеблишмент — пастор, начальник города, главный доктор, начальник военного отряда и другие высокопоставленные лица. «Разговор был… в высшей степени интересный, особенно для меня», — вспоминал Завалишин, который уже в то время занимался положением Сибири как места ссылки. Он увидел преимущества Тасмании в том, что здесь наряду со ссыльными с самого начала стали селиться и добровольные переселенцы, привлекаемые умеренным климатом. Более всего Завалишина «интересовала новая для нас природа, чем какие-либо развлечения в городе». Вскоре после приезда ему вместе с врачом «Крейсера» Петром Алиманом удалось организовать конную экспедицию во внутренние районы острова. Три дня они провели в седле, хорошо вооруженные против «диких и каторжных», ночевали под открытым небом. Завалишин подробно описывает диковинки тасманийского растительного мира. Алиман собирал ботаническую коллекцию, а сопровождавший их матрос — егерь Курков — настрелял много птиц для изготовления чучел. Особенно заинтересовали их эвкалипты. Единственное, что омрачило пребывание экспедиции на Тасмании, — это бунт русских матросов, находившихся на заготовке дров в 40 верстах от Хобарта. Согласно Завалишину, около 50 матросов, находившихся на рубке дров, отказались работать, а пять из них покинули лагерь, войдя в контакт с группой беглых ссыльных, скрывавшихся в лесу. Губернатор колонии У. Сорелл выражал опасение, что если и остальные матросы присоединятся к беглецам, то они могут представить серьезную угрозу для колонии, имевшей слабые вооруженные силы. Завалишин отверг план Лазарева подавить восстание физической силой, т. к. и остальные матросы, находившиеся на кораблях, могли присоединиться к восставшим с оружием в руках. Он решил действовать силой нравственного убеждения, отправившись к восставшим и уговорив их сдаться, в результате чего четверо из бежавших добровольно вернулись на корабль. Уйдя с беглыми ссыльными, не вернулся лишь рулевой, матрос 1-й статьи Станислав Станкевич, о чем Лазарев упомянул в официальном донесении. Таким образом, Станислав Станкевич стал в своем роде первым русским «невозвращенцем» из Австралии. Не дождавшись матроса, «Крейсер» покинул Хобарт 9 июня 1823 г. Однако спустя месяц, 9 июля, Джон Кемпбелл, начальник военной полиции, сообщал колониальному секретарю майору Фредерику Гоулберну, что, согласно инструкциям, полученным от губернатора У. Сорелла, беглец с русского фрегата «Крейсер» будет содержаться в Сиднейской тюрьме. Следующий документ на ту же тему датирован 22 декабря того же 1823 г. и представляет собой прошение от лица С. Станкевича из Сиднейской тюрьмы, обращенное к губернатору Т. Брисбену. Вот его текст: «Покорнейшее прошение Станислава Станкевича, матроса, а ныне заключенного в Кумбер-ландском графстве, в тюрьме Сиднея. Проситель, уроженец России, прибыл в Хобарт-Таун на Ван Дименовой Земле в июне месяце на борту фрегата Его Императорского Величества «Кресслер» (так указано в прошении. — Авт.), который зашел туда по пути к северо-западному побережью Америки. Проситель, чувствуя себя притесняемым обращением с ним капитана, дезертировал с корабля и был схвачен только после отбытия «Кресслера» из Хобарт-Тауна. После того, как он был схвачен, его содержали под стражей и затем направили в тюрьму, где он находился в заключении в течение последних шести месяцев. Вследствие этого длительного заключения и не получая все это время ничего, кроме тюремного пайка, состоящего из одного хлеба, проситель Вашего превосходительства дошел по полного обнищания и отчаяния, и, будучи иностранцем и совершенно не зная английского языка, его положение является вдвойне мучительным. Вследствие этого он решается обратиться к Вашему превосходительству, умоляя об облегчении его участи, которую Вы, по Вашей милости, могли бы предоставить, и его самым сильным желанием было бы получение возможности вернуться в его родную страну. Проситель же будет вечно молить Бога за Вас. Станислав Станкевич».

Под прошением самим Станкевичем вместо подписи был поставлен крест. Оставалась лишь одна загадка: кто же помог ему составить это прошение, ведь сделано это было, несомненно, со знанием дела и с соблюдением всех приличествующих случаю канцелярских оборотов, в то время как сам Станкевич английского совершенно не знал? И, вглядываясь в легкий, элегантный почерк составителя, историк Елена Говор пришла к выводу, что ему помогал не кто иной, как другой россиянин, Абрахамс Ван Бренен, который составлял такие же изящные прошения губернатору на французском языке. Именно в декабре 1823 г. Бренен был арестован из-за фальшивого чека и отправлен в ту же Сиднейскую тюрьму, что и Станкевич. По-видимому, узнав от заключенных, что здесь же содержится забытый властями его несчастный соотечественник, он его там разыскал. Их совместные хлопоты, как кажется, дали плоды. И в 1824 г., когда в Сидней зашел французский корабль «Ля Кокиль» под командованием капитана Дюперре, Ф. Гоулберн, колониальный секретарь, обратился к нему с просьбой: «19 марта 1824 г. Сэр, дезертир с русского фрегата «Крейсер», пойманный после отбытия фрегата с Ван-Дименовой Земли, длительное время находился в строгом заключении в соответствии с просьбой капитана Лазарева с целью возвращения его обратно в распоряжение русского военно-морского флота. Поскольку, как кажется, не предвидится никакой возможности выполнить это указание, я имею честь передать дезертира Вам вместе с просьбой губернатора о том, чтобы Вы приняли его на борт «Ля Кокиль». Передать Станкевича французам надлежало упомянутому выше начальнику военной полиции Джону Кемпбеллу.

Спустя столетие иные причины и иные обстоятельства стали вынуждать россиян к эмиграции на столь далекий континент. Судя по материалам дальневосточной прессы начала XX в., важным толчком для эмиграции россиян с Дальнего Востока послужило поражение России в войне с Японией, когда недовольные новой экономической и политической ситуацией, сложившейся в регионе, стали уезжать в различные страны Тихого океана. Профессор ДВГУ Г. И. Каневская полагает, что «особое влияние оказал фактор, вступивший в силу в 1910–1911 гг., — перелом в переселенческом движении в Сибирь и на Дальний Восток. В это время здесь сконцентрировалось большое число разочарованных переселенцев, наиболее мобильные и энергичные из которых устремились за границу. Массовому переселению в Австралию способствовало и то, что рабочие руки пользовались здесь постоянным спросом и что австралийское правительство не требовало от иммигрантов денежного залога, который вносился на случай болезни или безработицы». Владивостокские газеты «Далекая окраина» и «Океанский вестник», харбинская «Новая жизнь», равно как и ряд других изданий, регулярно печатали в 1910–1911 гг. сведения о работе эмиграционных контор и письма русских эмигрантов, среди которых имели собственных корреспондентов. В июле 1911 г. вышел первый номер журнала, специально посвященный проблемам эмиграции, — «На чужбине. (Русские в Америке и в Австралии)». Это было 2-недельное иллюстрированное издание объемом около 40 страниц. Редактором журнала являлся С. Василевский, а издателем — Мак-Стокер. «На чужбине» стал единственным в то время в России специальным органом по вопросам эмиграции, выходившим на русском языке. Издавался он в городе Дальнем, через который проходила вся дальневосточная эмиграция и чье узловое положение как нельзя более способствовало всестороннему ознакомлению с запросами и нуждами эмигрантов. Часть материалов печаталась на английском языке, а в редакции журнала, кроме русского, был и английский редактор — Эдвард Грей. В передовой статье одного из номеров разъяснялось, что журнал предназначен главным образом для русского читателя, но приветствуются и читатели других национальностей. Цель журнала — объективное освещение условий жизни и труда в тихоокеанских странах. Кроме того, журнал содержал специальную рубрику «Почтовый ящик», где редакция обещала отвечать на вопросы подписчиков, «сообщая самые точные и подробные сведения как об условиях проезда, так и об условиях жизни во всех странах, прилегающих к Тихому океану». В другой рубрике — «За океаном» — сообщались «элементарные сведения» о жизни в главных странах дальневосточной эмиграции и, в частности, помещались воспоминания, записанные со слов эмигранта Ф. Карлова и озаглавленные «Моя жизнь в Австралии».

Русские эмигранты в Брисбене. Фото 1912 г.

Перед дальневосточниками открывался широкий выбор стран для эмиграции, о чем свидетельствуют данные о стоимости проезда с Дальнего Востока. Она была практически одинаковая в США, Канаду и Австралию. Проезд на Гавайские острова стоил дороже из-за отсутствия пароходной конкуренции. Но в 1909–1910 гг. именно туда был направлен основной поток эмигрантов, так как действовал закон о бесплатной доставке переселенцев. С 1911 г. наибольшее количество эмигрантов устремилось в Австралию. Так что из 43 рабочих, как сообщал журнал «На чужбине», выехавших 25 июня 1911 г. из Дальнего в японский порт Кобе, где производилась посадка на океанские пароходы, только двое поехали в Сан-Франциско, а все остальные — в Австралию. Материалы журнала дают возможность проследить, какими путями дальневосточники добирались до пятого континента. Билеты прямого сообщения Харбин (Дальний) — Австралия продавало Международное общество пароходных сообщений, которое имело особое соглашение на провоз пассажиров между всеми портами Тихого океана и Дальним и открыло свои конторы в Москве, Харбине, Дальнем и Брисбене (Австралия). В его рекламе сообщалось, что оно продает билеты дешевле всех других агентств и предоставляет другие услуги — бесплатного переводчика, обмен денег и дешевые гостиницы в Дальнем, Кобе и Модзи (30 коп. в сутки). Переезд через океан эмигранты осуществляли из Кобе или Нагасаки на судах японских пароходств, одним из которых было «Ниппон Юсен Кайша», выполнявшее перевозку почты для императорского японского правительства. Его суда ходили в Австралию раз в месяц.

Непосредственную вербовку эмигрантов и организацию их переезда брали на себя эмиграционные конторы в Харбине и Дальнем. Деятельность их агентов, стремившихся поживиться за счет обмена валюты и комиссионных, неоднократно являлась объектом критики со стороны газеты «Далекая окраина». Сведения о социально-экономическом положении российских эмигрантов в Австралии предоставляли их письма, публиковавшиеся на страницах газет. Они свидетельствуют, что большинство вновь прибывших были заняты тяжелым малоквалифицированным трудом на строительстве железных дорог и рубке леса, на медных рудниках и золотых приисках, грузчиками в порту или шахтерами, на фермах и сахарных плантациях. Некоторые с помощью ссуды покупали землю и пытались завести собственное хозяйство, не вникая в местные условия и особенности климата. «Это главная ошибка большинства наших эмигрантов, за которую они жестоко платят», — сообщал в своем письме эмигрант из Владивостока Нестор Калашников, проживший в Австралии три с половиной года. Он советовал тем, кто желает стать фермерами, проработать несколько лет в чужих хозяйствах, а затем уже, приобретя опыт и знания, начинать свое дело. Кроме указанных трудностей были и другие: незнание языка, невозможность по этой причине и из-за недостаточного развития промышленности страны найти работупо специальности, что особенно значимо было для квалифицированных рабочих и интеллигенции, тропическая лихорадка, отсутствие духовной жизни и привычной обстановки и другие сложности. В результате многие русские, как это можно судить по письмам, прожив несколько лет в Австралии, были разочарованы в своих ожиданиях и мечтали вернуться на родину. Но эти же письма свидетельствуют о том, что, несмотря на тяжелый труд и лишения, новая страна внушала оптимизм. Прежде всего рабочего человека привлекал высокий, по сравнению с Россией, заработок, достойный уровень жизни, защита профсоюзами прав людей труда, демократизм австралийской общественной жизни, отсутствие сословного, национального и религиозного неравенства, уважительное отношение людей друг к другу независимо от их имущественного положения. В то же время русские в Австралии завоевали репутацию добросовестных и неприхотливых работников, особая заинтересованность в которых проявлялась в Квинсленде, ставшем в начале XX в. главным центром российской иммиграции на континенте. «По сообщению М. В. Гадалова, счетовода из Красноярска, приехавшего с семьей в 1910 г., заведующий иммиграционным бюро штата даже собирался просить премьер-министра Квинсленда предоставить русским бесплатный проезд из Нагасаки до Брисбена. Планировалось также создание русской колонии на Северной Территории на полуострове Арнемленд», пишет Г. И. Каневская.

Николай Николаевич Миклухо-Маклай (1846–1888), русский этнограф, антрополог, биолог и путешественник

Еще в 1876 г. был разработан грандиозный план переселения 40 тысяч русских меннонитов в малозаселенную и слабоосвоенную Северную Территорию Австралии. План был представлен австралийскому правительству аббатом Франциском Баньоном, являвшимся посредником между сектой меннонитов и правительством, но он так и не был осуществлен. Не суждено было претвориться в жизнь и другому плану создания русской колонии (на сей раз — в Новой Гвинее), который появился десятилетие спустя в 1886 г. по инициативе Н. Н. Миклухо-Маклая, с каковым он и отправился в Россию, где был удостоен специальной аудиенции императора Александра III. После прибытия в Новую Гвинею в сентябре 1871 г. Миклухо-Маклай прожил на ее восточном берегу полтора года и за это время исследовал берег между островом Дампиер и мысом Короля Вильгельма, преодолев территорию в 200 миль в ширину и 40 миль в глубь острова. Среди враждебно настроенных к белым папуасов он приобрел исключительно дружеское к себе отношение благодаря своим чистым намерениям и личным качествам доброты и чувства справедливости. Исследованная им область была названа в его честь Берегом Миклухо-Маклая. В 1874 г. Миклухо-Маклай исследовал также побережье Папуа-Ковяй и, удалившись в глубь него, открыл озеро Камака-Валлар. Позже он произвел исследования в заливе Астроляби на южном берегу Новой Гвинеи. Когда 22 июня 1883 г. в Сиднее состоялось открытие Географического Общества Австралазии, в которое Н. Н. Миклухо-Маклай был избран первым почетным членом, председатель общества Мюрип-Мэсли так представил его собранию: «Исследования русского натуралиста Николая Миклухо-Маклая в Новой Гвинее являются наиболее ценными по сравнению со всеми предыдущими». Еще в 1881 г. Миклухо-Маклай перебрался в Сидней и поселился у залива Уотсон-Бей. Здесь он, при поддержке сэра Джона Робертсона и Линнеанского общества, устроил зоологическую станцию для работы над результатами своих исследований. В 1884 г. состоялась его свадьба с дочерью сэра Джона Робертсона Маргаритой.

Позднее он выступил с проектом переустройства Берега Маклая. По его замыслу предполагалось, прежде всего, поднять материальный и культурный уровень папуасов, не меняя их собственных обычаев, позволить им установить самоуправление, при котором сам автор предполагал стать защитником и представителем их интересов перед всем миром. В ту пору берега Новой Гвинеи были захвачены Германией, на что он послал решительный протест канцлеру Бисмарку от имени папуасов Берега Маклая. Кроме того, он обратился к правительству Великобритании и императору Александру III с просьбой вмешаться в это дело. Но ни Россия, ни Англия не пошли дальше выражения протеста германскому правительству. И вот тогда он выступил с инициативой русского поселения в еще не занятом немцами Алексеевском порту. Русский царь распорядился создать комиссию для рассмотрения данного предложения. Российская печать широко откликнулась на этот проект, и уже к концу того же 1886 г. поступило около 1900 прошений от желающих переселиться в предполагаемую колонию. По проекту Миклухо-Маклая каждый переселенец должен был ехать за свой счет, будущую же колонию предполагалось построить на коммунальных началах. Н. Н. Миклухо-Маклай энергично принялся за дальнейшее проведение в жизнь своего начинания: он отыскал старую шхуну и добился устного обещания морского министра на ассигнование в случае успешного утверждения его проекта необходимых средств на поправку судна. Чтобы добыть денежные средства, Миклухо-Маклай намеревался также издать свои сочинения и дневники. Однако проект был обречен на неудачу: комиссия вынесла отрицательное решение. Но, несмотря на это, Миклухо-Маклай продолжал добиваться достижения своей цели. Он писал различным министрам в надежде на то, что ему окажут помощь и помогут получить царское согласие. Но все его старания оказались тщетными.

В 1887 г. Миклухо-Маклай вернулся в Сидней, чтобы забрать жену и детей в Россию, где он был намерен издать свои научные труды. К тому времени уже более 120 его статей и заметок были опубликованы на русском, английском, немецком и голландском языках различными научными обществами Европы и Австралии. В России он предполагал систематизировать их и издать полностью. Но осуществить это ему не удалось. Напряженная деятельность и жизнь в тропиках сказались на его здоровье, и в 1888 г. он слег в госпиталь, где и умер 14 апреля того же года, успев сделать лишь корректуру своей работы «Остров Андра». Ему было всего 42 года. Похоронен Миклухо-Маклай на Волковом кладбище в Петербурге. После его смерти его жена с детьми вернулись в Австралию, где и поныне живут их прямые потомки.

Даже на смертном одре этот неутомимый исследователь и гуманист проектировал новые экспедиции и предприятия. «Вы, несомненно, являетесь первым из тех, кто доказал на практике, что человек всегда и всюду является преимущественно человеком, т. е. социально благожелательным существом; что контакт между людьми может и должен быть устанавливаем на обоюдном доверии друг к другу, а не пушками и водкой. Вы доказали это искренностью в борьбе за дело маленького человека. Так мне представляется Ваше дело: люди живут под неправдой силы, и обе стороны, угнетающие и угнетенные, пришли к наивному выводу, что это ненормальное положение является вполне нормальным…» Эти слова Л. Н. Толстого в его письмах Н. Н. Миклухо-Маклаю как нельзя лучше характеризуют принципы жизни и деятельности выдающегося ученого. Он был движим глубоким гуманизмом, закаленным знанием. С настойчивой энергией он добивался улучшения жизни и положения дикарей Тихого океана, ибо считал это своей обязанностью. Он был впереди своего века во взглядах на благополучие этих людей. Дело его не погибло, что сказалось на результатах последующих событий в Новой Гвинее, обитателям которой он посвятил 17 лет своей короткой жизни.

Артем (Федор Андреевич Сергеев) (1883–1921), российский революционер, член РСДРП, близкий друг Кирова и Сталина

Были и другие планы массового переселения русских в Австралию, в частности — духоборов. Эти проекты, пусть и не осуществившиеся, также способствовали привлечению общественного интереса в России к Южно-Тихоокеанскому региону и явились дополнительным стимулом для эмиграции русских в Австралию, которая массово началась в конце XIX в., одновременно с началом широкого переселения из Российской империи в другие страны.

Иные взаимоотношения сложились между австралийцами и русскими политическими иммигрантами. К этой категории «невольных жителей Австралии», как метко называли их русские австралийцы, относились в основном участники революционных событий 1905–1907 гг., большинство из которых бежали с сибирской каторги и из ссыльных поселений. Одним из наиболее известных в Австралии русских политэмигрантов был большевик Артем (Ф. А. Сергеев). После побега в сентябре 1910 г. из иркутской ссылки через Харбин, Дайрен, Нагасаки, Шанхай и Гонконг он к середине 1911 г. добрался до Брисбена.

Кроме того, местные организации РСДРП оказывали помощь революционерам, стремящимся попасть в Австралию. Главным пунктом переправки служил китайский город Чань-Чунь. Добираться туда помогал П. С. Цимбаревич, проживавший в Николаевске-Уссурийском. Он же снабжал беглецов записками в харбинскую контору по продаже билетов, где у него были доверенные лица, сопровождавшие политических заключенных до станции Чань-Чунь. Участвовал в организации переправки и служащий Харбинского пароходного агентства «Унион» В. И. Кузнецов, контора которого одновременно служила явочной квартирой. 1913–1914 гг. явились временем наибольшего притока русских революционеров на пятый континент, и они продолжали прибывать сюда почти до Февральской революции. После Ленского расстрела в мае 1912 г. в Брисбен приехали несколько десятков русских рабочих с Ленских приисков во главе с П. И. Подзаходниковым, членом Центрального забастовочного комитета, которых торжественно встречала вся русская колония. Хотя численность политических иммигрантов все же была невелика. Перед Первой мировой войной их насчитывалось около 500 человек и они были сосредоточены главным образом в штате Квинсленд, столица которого, Брисбен, и стала центром русской политической иммиграции. Партийно-политический состав ее также не был однороден. Здесь была представлена вся палитра революционных течений в России — большевики и меньшевики, эсеры и бундовцы, члены ППС и анархисты, — между которыми шли постоянные дискуссии.

Большинство российских политэмигрантов, вынужденных, как и представители трудовой иммиграции, добывать себе средства к жизни тяжелым физическим трудом, не отказывались в то же время от мысли о продолжении своей революционной деятельности. Особую активность в этом проявляли большевики. «Я был, есть и буду членом своей партии, в каком бы уголке земного шара я ни находился», — писал Артем из Австралии. В 1911 г. он вместе со своими сторонниками захватил руководство в Союзе русских эмигрантов, созданном годом ранее в качестве кружка взаимопомощи и совместного проведения досуга, с целью превратить его в общественно-политическую организацию российских рабочих. Кроме того, они организовали Австралийское общество помощи политическим ссыльным и каторжникам и передвижную библиотеку, наладили связи с Комитетом заграничных организаций РСДРП.

27 июня 1912 г. в Брисбене под редакцией Артема (в Австралии известного под кличкой Большой Том) вышел первый номер газеты «Эхо Австралии» — органа Союза русских эмигрантов (Союз русских рабочих с 1914 г.). Она стала первой русской газетой на пятом континенте. (Подробнее об этом и других русских периодических изданиях читайте в главе 9.) Русские политэмигранты принимали активное участие в рабочем движении Австралии, состояли в Австралийской социалистической партии, в организации «Индустриальные рабочие мира» и других, а в годы Первой мировой войны стали вести активную антивоенную пропаганду. Революционный дух и боевитость, привезенные русскими революционерами в Австралию, не могли не насторожить местные власти, которые неоднократно прибегали к репрессиям против них вплоть до тюремного заключения наиболее активных деятелей, угрозы высылки из страны и запрещения русских газет. Что, однако, не помешало тому же Артему получить в Австралии британское подданство.

Глава 3

Русские австралийцы и Первая Мировая война

Не плачь о нас, святая Русь,

Не надо слез, не надо…

Молись за павших и живых,

Молитва — нам награда…

А. Деникин. Офицеры

XX столетие явилось веком становления Австралии, превращения ее из разобщенных колоний в единое государство. Но XX столетие было для Австралии также и временем великих потрясений, поисков и перемен. Для нее оно началось с федерации австралийских колоний в «содружество» со статусом «доминиона Англии». Произошло это в 1901 г. и было отмечено торжественной церемонией в сиднейском парке Столетия в первый день нового века. Ко времени создания федерации в Австралии было шесть колоний, получивших при федерации статус штатов — Новый Южный Уэльс, Виктория, Квинсленд, Южная Австралия, Тасмания и Западная Австралия. Штаты не были однородными по многим признакам. Наиболее старые колонии — Новый Южный Уэльс и Тасмания — были местами ссылки каторжников из Англии, которые здесь и оседали после отбытия ими срока наказания. В Южную Австралию каторжников не принимали, и там селились лишь вольные люди, переселенцы из других стран. Эта колония отличалась еще и тем, что первой дала гражданские права своим жителям, включая женщин и аборигенов. Западная Австралия, будучи самой отдаленной и малозаселенной, была несколько иной, чем восточные колонии. «Золотой» бум, начавшийся в 1890 г. в связи с обнаружением залежей золота в Кулгарди-Калгурли, изменил здесь абсолютно все. Колония стала стремительно развиваться, и главный город Западной Австралии Перт стал в XX столетии расти быстрее, чем другие крупные города континента. Западная Австралия всегда демонстративно ориентировалась на Англию, менее остальных колоний стремилась к вступлению в федерацию и сопротивлялась ей дольше других.

На золотых приисках в Австралии. Гравюра конца XIX в.

Этнически колонии также были неоднородными. В Южной Австралии значительную часть населения составляли переселенцы немецкого происхождения. В Виктории в результате «золотой лихорадки» осело много китайцев. В Квинсленд привезли туземцев с островов Меланезии и Полинезии для работы на плантациях сахарного тростника. Основное же население Австралии составляли выходцы с Британских островов — англичане, шотландцы и ирландцы. Население Австралии сформировалось из потомков вольноприехавших, потомков каторжан и потомков английской администрации.

Почему австралийцы решили объединиться в федерацию в 1901 г.? Много факторов повлияло на это решение. Страна была детищем колониализма и пионерства. Развитие транспорта и коммуникаций привело колонии к тесному соприкосновению друг с другом и также с Англией. Английские военные соединения покинули Австралию, и она стала остро нуждаться в собственной оборонной системе. Федеративное устройство снимало торговые барьеры. Оно обеспечивало быстрое совершенствование почтового дела, решало острые для страны иммиграционные проблемы и вопросы взаимодействия с иностранными государствами, особенно с Германией и Францией, имевшими свои интересы в районе Тихого океана. Привело к объединению и возросшее у австралийцев национальное чувство, сознание своей особенности и собственного пути развития. Созданию федерации предшествовали длительные переговоры, завершившиеся содружеством.

В XX в. Австралия принимала участие во многих военных баталиях. Войны оказывали огромное влияние на жизнь государства. Они объединяли народ, влияли на формирование национальной патриотической психологии, создавали облик австралийца — защитника чести страны. Еще до создания федерации военные контингенты из австралийских колоний участвовали в войнах Великобритании в Судане, в подавлении Боксерского восстания в Китае, в Англо-бурской войне в Африке. Образование федерации положило начало объединению колониальных армейский вооруженных формирований в единое общеавстралийское. Армия создавалась с оборонительной целью, и военные части не отправлялись за пределы Австралии. В 1911 г. был создан Королевский Австралийский флот, подчиненный в оперативном отношении Адмиралтейской коллегии Великобритании.

Австралийские военные — участники Первой мировой войны

В 1914 г., когда вспыхнула Первая мировая война, много молодых австралийцев вызвались защищать «матушку Англию». Так как регулярные войска не могли оставлять территорию Австралии, то для отправки военных сил в Европу из добровольцев были сформированы специальные Австралийские Имперские силы — Australian Imperial Force (AIF), из которых затем вырос Австралийско-Новозеландский Армейский корпус (ANZAC — Australian and New Zealand Army Corps). Первые военные успехи Австралии принадлежат ее морскому флоту — австралийская эскадра десантом захватила Рабаул в Новой Британии на Тихом океане, а крейсер «Сидней» вступил в бой в Индийском океане с германским легким крейсером «Эмден» и потопил его у Кокосовых островов.

Каждый год 25 апреля по всей Австралии отмечается один из самых священных для австралийцев праздников — День Анзака. В этот день в 1915 г. австралийские части вместе с другими войсками союзников высадились под шквальным огнем турецкой армии на гористые берега полуострова Галлиполи у пролива Дарданеллы. По плану британских военных стратегов это должно было позволить не только захватить Дарданеллы, но и оттянуть турецкие войска с Кавказского фронта и таким образом помочь одному из главных союзников — России. Австралия направила на Галлиполийский полуостров 60 тыс. молодых солдат, составивших основной корпус АНЗАКа. Австралийскому правительству удалось сдержать попытки английского командования распылить корпус по другим английским подразделениям, и он участвовал в войне как самостоятельная войсковая единица. Боевым крещением корпуса, а следовательно, и крещением австралийской армии, стала именно эта высадка десанта на полуострове. Кампания была плохо проведена английским командованием, но австралийцы показали высокие боевые качества. И хотя по существу это было поражение союзников, но в самосознании австралийцев Галлиполи занял особое место. Отсюда они ведут отсчет подлинного создания своей нации, ее единства, стойкости и братства. При попытке сбросить необстрелянный корпус АНЗАК в море внезапной атакой турки понесли большие потери. Австралийские парни, выросшие в буше (австралийском лесу) и привыкшие с детства бить кенгуру на скаку, почти без потерь для себя за несколько минут перестреляли турок. Австралийские бойцы выигрывали даже и по внешнему виду: они были выше ростом, загорелые, прямые и статные — в отличие от малорослых англичан, выросших в городских условиях и при плохом климате. Австралийцев отличало гордое и независимое поведение, нередко приводящее к тому, что английские солдаты обращались к ним «сэр», т. е. как к офицерам. Австралийцы не переносили царившей в английской армии «палочной» дисциплины. Они заменили ее личной инициативой и внесли в армейские ряды дух товарищества.

Русские австралийцы с первого дня высадки 25 апреля 1915 г. до последнего дня эвакуации тоже были частью «легенды анзаков». В составе Австралийского экспедиционного корпуса в Галлиполи участвовали около 150 уроженцев России — представителей многих народов Российской империи: русские, белорусы, украинцы, поляки, евреи, финны, уроженцы Прибалтики, немцы, осетины, англичане и даже один француз. Среди них были выходцы со всех концов страны — слесарь Георгий Васильев из Владивостока, плотник Иван Волков из Вятской губернии, машинист Иван Козаков из Москвы, рабочие Григорий Смагин из Енисейска, Яков Петров из-под Бишкека, Владимир Лопатин из-под Смоленска, Алексей Казаков из-под Казани, Александр Егоров из села Бестужево в Рязанской губернии, Николай Коротков из Самары, Иван Шохин, служивший под именем Шуплаков, из-под города Кашина Тверской губернии. Среди них было много моряков и кочегаров — Федор Васильев из Новой Калиши, Николай Шаров из Владивостока, Александр Попов из Вологды, Альберт Морозов и Александр Саст из Одессы, Влас Козаковшонок из Риги, Иван Иванов из Либавы. Любопытно, что среди моряков было несколько человек из высокопоставленных семей — Александр Карелин был сыном крупного чиновника из Петербурга, а отец Георгия Камышанского из Керчи, Петр Константинович Камышанский, был прокурором Петербургской судебной палаты. Было среди русских и несколько представителей интеллигенции — репортеры Петр Чирвин, уроженец Сахалина, и Николай Федорович из Одессы, ботаник Яков Серебренников из Мелитополя, инженеры Георгий Плотников из Екатеринбурга, Иван Коренев из Одоева, что под Тулой, Францис Дерамер из польского поселка Сеймы, расположенного вблизи границы с Белоруссией, Николай Романовский из-под Енисейска и его земляк ветеринар Парфен Грехов. Все эти имена стали известны лишь недавно — после кропотливой работы в австралийских архивах исследователя русской эмиграции Елены Говор.

Наибольшая численность уроженцев России наблюдалась в нескольких пехотных батальонах — 9, 15 и 26-м, формировавшихся в Квинсленде, 10-м и 27-м — южноавстралийских, 3-м и 13-м — новоюжноуэльских и 16-м — западноавстралийском. Впрочем, почти в каждом батальоне, сражавшемся в Галлиполи, было хотя бы по одному россиянину. Несколько человек служили в артиллерии и кавалерии, в медицинских частях. Часто они, особенно русские, вступали в армию целыми группами или, подружившись в лагере, отправлялись служить в составе одного подразделения. Особенно большая группа россиян отправилась в Галлиполи в составе 26-го батальона, причем в основном из Рокхемптона (штат Квинсленд) — осетины Азиев и Хабаев, белорус Жабинский, украинцы Качан, Новицкий, Лусгик и Рудецкий, русские Васильев и Плотников. В 16-м западноавстралийском батальоне, майором в котором служил уроженец Белгорода Марголин, было тоже немало россиян, в основном прибалтов.

Были уроженцы России и в составе первого легендарного конвоя кораблей с австралийскими и новозеландскими войсками, с которого начинается отсчет службы анзаков на полях Первой мировой войны. Этот конвой покинул австралийские воды в начале ноября 1914 г. и по пути потопил «грозу океанов» немецкий крейсер «Эмден». Они, а также участники нескольких последующих конвоев и приняли на себя самый тяжелый удар высадки в Галлиполи 25 апреля, которая теперь отмечается как День Анзака. В этой высадке участвовали не менее 25 россиян.

На протяжении всей Первой мировой войны не менее четверти мужчин-уроженцев России, проживавших в Австралии, вступили в австралийскую армию. В процентном отношении это было больше, чем среди всего австралийского населения, которое тогда составляло почти 5 млн человек. Из них в армии служили около 400 тыс. человек. Кроме того, многие русские подали заявления на вступление в армию, но были отвергнуты по двум причинам: «не годен по медицинским показаниям» и «недостаточно владеет английским языком». Таковых — принятых и подавших заявления, но отвергнутых — к настоящему времени историкам удалось обнаружить уже свыше тысячи человек. Кстати говоря, в австралийской армии выходцев из России было больше, чем уроженцев любой другой не англосаксонской страны. Надо подчеркнуть, что австралийская армия была добровольной, обязательного призыва в армию в то время не было. Чем же тогда объясняется такой энтузиазм россиян? Ведь активная антивоенная пропаганда велась даже в русских газетах «Известия Союза российских рабочих» и «Рабочая жизнь», выходивших в Австралии в те годы. Причины массового вступления русских в армию были столь же разнородны, сколь разнородной была и сама эта ранняя эмиграция. Со стороны британцев — уроженцев России это был несомненный патриотический порыв и выполнение долга перед империей. Вероятно, те же чувства руководили и еврейскими юношами, родившимися в России, но воспитанными в Англии в британских традициях. Чувство долга перед Австралией, которая стала им домом, вкупе с жаждой приключений руководили и русскими юношами, выросшими на пятом континенте. Как иначе объяснить вступление в армию 18-летнего Уильяма Аверкова, который на призывном пункте накинул себе два лишних года? Он приехал в Австралию с родителями еще ребенком. После гибели отца в результате несчастного случая стал главным кормильцем большой семьи, в которой было еще пятеро младших детей. Но ничто не могло удержать его от вступления в армию. С той войны он не вернулся. Но в массе своей вступление россиян в австралийскую армию объяснялось более прозаическими причинами.

Особую группу здесь составляли моряки. Нередко они дезертировали в Австралии со своих кораблей и, помыкавшись на берегу без работы, вступали в армию. Иногда, с началом войны, корабли интернировали или их капитаны решали, что продолжать плавание дальше небезопасно, и списывали всю команду на берег. Большую роль в массовом зачислении русских в армию сыграло также российское консульство и в особенности генеральный консул Александр Николаевич Абаза (1872–1925). В конце 1915 г. он довел до сведения австралийских властей, что все русские подданные (а таковыми Россия считала даже русских, натурализовавшихся в Австралии, но формально не лишенных русского подданства) в возрасте от 21 до 38 лет, являющиеся резервистами, должны немедленно вступить в армию. Если они не имеют возможности вернуться в Россию, чтобы вступить в русскую армию, то они должны вступить в армию союзников, в данном случае в армию Австралии. Местные власти согласились, что для вступления в австралийскую армию русским не надо иметь австралийской натурализации. В большинстве случаев дело ограничивалось тем, что уроженцы России приносили на призывной пункт справку из русского консульского отделения (а такие были тогда во всех крупных городах Австралии), где указывалось, что податель является русским подданным-резервистом. Списки всех русских, подавших заявления в армию, ежемесячно вплоть до начала 1918 г. передавались военными властями всех штатов русскому генеральному консулу. Но консул на этом не остановился. В начале 1916 г. он попытался добиться полного запрета на выезд из Австралии на нейтральных судах как русских моряков, так и русских пассажиров без письменного разрешения российского консульства. Несомненно, что все лица призывного возраста, выловленные им таким образом, были бы направлены в армию. Но этот вариант уже не был в полной мере поддержан австралийскими властями. Тогда консул добился специального соглашения с властями страны о том, чтобы русских в возрасте от 18 до 50 лет с 1915 г. вообще перестали натурализовывать в Австралии. Вместо этого им предлагали вступать в армию. Отказ в натурализации существенно ограничивал русских в правах. Например, они не могли купить дом, стать владельцами земельной собственности. Все больше росло подозрение к русским как к чужакам. Тогда австралийские власти проявили свою инициативу и с конца 1916 г. ввели обязательную полицейскую регистрацию всех иностранцев, в том числе русских, по месту жительства. При переезде с одного места в другое русские должны были являться в полицейский участок и заполнять учетную карточку иностранца. Если они этого не делали — а часто многие, не зная английского языка, и не подозревали, что теперь в свободной Австралии тоже введен тотальный полицейский контроль, — их нещадно штрафовали. Власти на местах тоже проявляли свою инициативу.

Так, 1 апреля 1916 г. русские шахтеры с рудника Маунт-Морган сообщали, что начальство шахты потребовало от всех русских предъявить паспорта. Все беспаспортные, а таких среди них было немало, были уволены с работы, и им было предложено подать заявления в армию. Формально это было незаконно, но фактически русским действительно становилось все труднее получать работу, особенно на государственных предприятиях, где они до того часто работали. Вступление русских в армию в таких условиях можно назвать классическим образцом добровольно-принудительного зачисления по принципу «вступай или голодай». Это, кстати, объясняет, почему вдруг в армию хлынул поток русских «добровольцев», заведомо негодных к строевой службе — кто с грыжей, кто с переломом ноги, кто с варикозными венами. К тому же зачастую еще и совершенно не знавших английский язык. Дело объяснялось просто: всем отвергнутым давали специальную справку, и на них ограничения в найме на работу и подозрения в неблагонадежности больше не распространялись.

Решение суда магистрата в Бундаберге, вынесенное по делу Михаила Елекоева о нарушении правил регистрации иностранцев

То, что русских толкал в армию отнюдь не голый патриотизм, хорошо видно на примере судьбы Михаила Елекоева, уроженца Кавказа, вероятно, осетина. Он приехал в Австралию в 1914 г. и почти не знал английского. На протяжении четырех лет — с июня 1917-го по декабрь 1921 г. — он 35 раз (!) в поисках работы менял место жительства и каждый раз регистрировался в местной полицейской станции. Один раз, когда он не успел зарегистрироваться в полиции, его оштрафовали на 2 фунта 3 шиллинга 6 пенсов (по тем временам большие деньги, почти двухнедельный заработок рабочего). Когда он попался второй раз, в Баркалдине, и предстал перед магистратом, то, несмотря на незнание английского, сумел объяснить им свою горестную историю. Оказалось, что он уже пытался вступить в армию в Брокен-Хилле, в Аделаиде и в Мельбурне, но не был принят потому, что не был натурализован. И вот, наконец, недавно он прошел медицинский контроль и теперь спешит в Лонгрич, где снова собирается вступить в армию. Услышав это, магистрат отпустил его, даже не оштрафовав. В Национальном архиве сохранилось досье лишь одной такой попытки Елекоева (в Курри-Курри) вступить в армию. До какой степени Михаил не понимал английский язык, видно из анкеты, которую местный чиновник заполнил с его слов. Хотя он и был зачислен в армию, но через несколько дней его отчислили по медицинским показаниям, и Михаил продолжал колесить по континенту в поисках куска хлеба еще несколько лет. Наконец в 1924 г. он женился в Литгоу (штат Новый Южный Уэльс) на местной 16-летней девушке. У них было четверо детей. Умер Михаил Елекоев в 1937 г. Судя по австралийским архивам Литгоу, в 1925 г. у него родился сын, названный уже на британский манер — Джорджем Эдвардом, который в 18 лет ушел воевать на Вторую мировую войну. О нем и других солдатах той войны читайте в главе 6.

Возвращаясь к причинам вступления русских в армию, отмечу также, что хотя экономический фактор здесь и не был единственным, он, несомненно, был очень существенным, ведь австралийскому солдату в армии платили 6 шиллингов в день. Некоторые русские, отправляясь на войну, оставляли большую часть этого дохода своим семьям, находившимся в Австралии или в России (на первых порах австралийские власти исправно пересылали туда деньги). Эти 6 шиллингов стали для некоторых из них своего рода символом. В 1918 г. Вальтер Калашников из городка Остров под Псковом, который вернулся с войны полуслепым, израненным взрывом, посещая Русскую ассоциацию в Брисбене, с горечью сказал, показывая на свой значок фронтовика: «Это мой позор. Я продал себя за 6 шиллингов и пошел убивать своих братьев».

Что касается властей Австралии, то, конечно, они ценили такого крупного союзника Британской империи, каким была Россия, и вначале Австралия стремилась показать свою симпатию к ней. Например, в 1916 г. были планы организовать и послать в Россию австралийский госпиталь. В начале 1917 г. властями страны обсуждался вопрос о возвращении в Россию многочисленных пушек, захваченных Англией во время Крымской войны и украшавших австралийские города. Но воз остался и ныне там. Вместе с тем австралийские военные власти не выражали, как кажется, особого восторга по поводу массового вступления русских в их армию. Сослуживцы зачастую называли их немецкими шпионами, да и командование держало их под подозрением. Наличие писем «на каком-то иностранном языке» у Алексея Копина и тот факт, что он носил с собой нож, вызвало подробное разбирательство у властей лагеря в Сеймуре (штат Виктория), где тот служил.

Судя по австралийским военным архивам, в австралийской армии среди уроженцев неанглоязычных стран выходцы из Российской империи были наиболее многочисленными. Так, уроженцев Англии было 23 097 человек, Ирландии — 2852, Новой Зеландии — 2105, Канады — 392, России — 282, США — 269, Швеции — 146, Франции — 98, Норвегии — 96, Италии — 68, Швейцарии — 30, Бельгии — 33, Испании — 20, Греции — 17. В начале 1916 г. на все австралийские призывные пункты был разослан циркуляр «Призыв в армию русских резервистов», согласно которому местное начальство в начале каждого месяца должно было составлять отчет обо всех русских подданных, вступивших в армию на протяжении прошедшего месяца. Эти списки затем собирались в Министерстве обороны, и копия сводного списка направлялась русскому консулу. Как уже упоминалось, эта практика продолжалась на протяжении двух лет — до начала 1918 г., когда А. Н. Абаза сложил с себя полномочия генерального консула, а Россия вышла из войны.

О русских как особой этнической группе в Австралии можно говорить начиная приблизительно с 1907 г. Массовая же эмиграция русских в Австралию началась лишь в 1910 г. и продолжала быстро расти до 1914 г. До 1917-го въездных виз в Австралию не требовалось и проверка носила поверхностный характер. Рассказывают, как один русский офицер, сходя с парохода в Брисбене, вместо паспорта показал цветную театральную программку на русском языке, что вполне удовлетворило австралийского чиновника.

В местных архивах удалось обнаружить, что русские прибывали сюда и в XIX в. Так, было найдено досье на трех старожилов, вступивших в австралийскую армию. Это — плотник Александр Корсаир, родившийся в Петербурге в 1862 г. и прибывший в Австралию в 1887 г. на корабле «Порт-Артур»; Николай Коцебу, родившийся в Екатеринбурге в 1879 г. и прибывший в Австралию в 1899-м, где он работал лесорубом и безуспешно пытался стать сотрудником австралийских служб безопасности; Андре Толстой, родившийся в Варшаве в 1873 г. и получивший хорошее образование во Франции, служивший затем во французской армии и в 1900 г. эмигрировавший в Австралию. По приезде он занимался тяжелым физическим трудом — растил сахарный тростник, работал шахтером. Андре ушел воевать в Первую мировую и сражался в рядах 15-го батальона АНЗАКа. 11 апреля 1917 г. он был убит в бою на территории Франции, о чем свидетельствуют материалы его архивного досье. Хотя там же имеются запросы от его жены, датированные ноябрем 1917 г., и ответ военного представителя, утверждавшего, что Андре Толстой пропал без вести и, возможно, находится в плену у немцев. Позднее, в 1919 г., вдове было выдано свидетельство о его смерти и назначена пенсия погибшего супруга.

Воинское свидетельство о смерти Андре Толстого, погибшего в Первую мировую войну в составе австралийских войск

Остальных русских условно можно разделить на две группы, примерно равные по численности. К первой принадлежали те, кто устремился сюда с Дальнего Востока начиная с 1910 г. Некоторые из них отправлялись в Австралию с надеждой осесть на собственной земле, но большинство ехало на заработки, надеясь через несколько лет вернуться на родину с сотней-другой фунтов. Их перевозили в основном три японских судна, совершавшие регулярные рейсы между дальневосточными портами и Австралией, — «Кумано-Мару», «Явата-Мару» и «Никко-Мару». Эти русские попадали преимущественно в штат Квинсленд.

Ко второй группе можно отнести моряков, кочегаров, корабельных плотников (об их морском прошлом часто свидетельствовали татуировки, которые подробно описывались при медицинском осмотре новобранцев), а также авантюристов, которые в 1907–1917 гг. прибывали в Австралию в некоторых случаях непосредственно из России, но чаще через Англию, Европу, США, а то и Южную Америку и даже Индию. Они покидали свои корабли иногда легально, а иногда и просто дезертировали — во Фримантле (штат Западная Австралия), в других портовых городах — и расселялись по всем штатам. Если в первой группе преобладали уроженцы центральных русских губерний, Сибири и Дальнего Востока, то во второй — выходцы из Прибалтики, Петербурга, северных областей и южнорусских губерний.

Интересно, что по месту рождения русские распределялись довольно равномерно — почти из каждой губернии в австралийской армии было хотя бы по одному человеку. Некоторые были из такой глубинки, что просто диву даешься, как они добрались до Австралии. В 10-м квинслендском батальоне служили, например, три земляка из села Красное Симбирской губернии — Николай Силантьев, Григорий Матренин и Михаил Волков. Оказались в австралийской армии и Алексей Казаков из деревни Старые Матаки, что в Заволжье, около Казани, и Джон (Иван) Иванов из деревни Новый Дилижан Казахского уезда Елизаветпольской губернии (ныне это территория на границе Армении и Азербайджана, около озера Севан, где с XIX в. селились русские, преследуемые за веру), и Яков Петров из села Токмак с предгорий Тянь-Шаня (ныне Киргизия), и Антоний Жук из Самарканда, и Александр Егоров из деревни Бестужево на Рязанщине.

Вероисповедание русских, указанное в их военных анкетах, таило в себе неожиданный факт. Оказалось, что православными были записаны лишь около половины тех, кого по всем остальным признакам можно отнести к русским. Многие русские, согласно анкетам, были римско-католического, греко-католического, англиканского, лютеранского и других вероисповеданий. Если в некоторых случаях принадлежность к этим конфессиям не вызывает больших сомнений, как, например, у русских уроженцев Петербурга, западных районов России и Прибалтики, то во многих других случаях это кажется недостоверным, вызванным непониманием военного, заполнявшего анкету со слов призывника. Большинство русских солдат были одинокими людьми в возрасте 20–35 лет. Лишь единицы имели родственников в Австралии. Пожалуй, самой интересной была семья Степановых из Скопина, что под Рязанью. Ее глава, Михаил Дмитриевич Степанов, инженер, к началу XX в. обосновался в Харбине, очевидно, служил там на постройке железной дороги. В 1911 г. он с семьей эмигрировал в Австралию. Здесь, не выдержав труда рабочего на железной дороге, они с женой открыли в Брисбене пансион для своих соотечественников на улице Меривейл. Этот пансион был своего рода центром русской колонии в столице штата Квинсленд. Степановы были тесно связаны и с Русской ассоциацией. В 1919 г. «дом Степанова» был разгромлен, оказавшись в центре бунтов красного флага. Подробнее об этих беспорядках — в следующей главе. У Степановых было по меньшей мере 6 детей, их старший сын Николай Степанов служил в армии, и его переписка с отцом попала в поле зрения австралийских цензоров. Позднее он был награжден тремя австралийскими военными медалями.

Запрос от российского консула в Брисбене на медицинское освидетельствование новобранца Николая Степанова

Социальный состав русских свидетельствует о том, что большинство из них были выходцами из крестьянской и рабочей среды. В Австралии почти все русские занимались неквалифицированным тяжелым трудом — на строительстве железных дорог, в шахтах, на фермах. Бывшие моряки и кочегары, если не находили работы в порту или на каботажных судах, тоже становились разнорабочими. Лишь небольшая часть из них овладела более квалифицированными ремеслами.

Историк Елена Говор считает, что «революционный характер ранней русской эмиграции в Австралии, который стал притчей во языцех в работах и русских, и австралийских исследователей, был, по-видимому, слишком преувеличен. Большинство россиян составляли не профессиональные революционеры, а рядовые эмигранты и моряки, оставшиеся в Австралии. Другое дело, что под влиянием условий местной жизни или службы в армии некоторые из них в дальнейшем оказались под влиянием русских и австралийских радикалов. Среди тех русских, о революционном прошлом которых есть достоверные сведения, можно назвать лишь нескольких человек».

Семен Сучков, учитель из белорусского поселка Еремичи, сосланный в Сибирь в 1907 г., из ссылки, как и многие другие, бежал. Ив 1912 г. прибыл в Австралию. Когда в 1922 г. власти потребовали от него подписать документ об отречении от прежнего гражданства (эту формальную процедуру проходили все иммигранты для получения австралийского подданства), Сучков с горечью написал об этом: «Что до отречения от моего прежнего гражданства, я могу только сказать, что в душе я это сделал давным-давно, и сделать это на бумаге мне не составит труда».

Николай Синдеев, машинист, уроженец Сызрани, в 1909 г. был выслан из Петербурга за участие в политических митингах и с Дальнего Востока в 1910 г. приехал в Австралию. Относительно уроженца Петербурга Александра Петрова у австралийской полиции были подозрения, что он совершил в России преступление по политическим мотивам. Радикальных взглядов, по крайней мере после возвращения с войны, придерживался и Вальтер Калашников. Среди политических можно назвать еще эсера Николая Розалнева.

Примечательной фигурой среди белорусов был Альфред Маркович. Благодаря тому что в начале войны он попал под подозрение австралийских спецслужб как шпион, на него ими было собрано большое досье. Маркович был из состоятельной семьи, знал польский, английский, немецкий, французский и итальянский языки. В 19 лет он отправился в Лондон, затем три года жил в Новой Зеландии, после чего поселился в Океании, сначала на Самоа, потом на Тонга, где был плантатором и работал для английских и немецких фирм. Незадолго до начала Первой мировой войны он приехал в Сидней и вскоре вступил в армию. Несколько белорусов были моряками и, подобно Марковичу, начали свои странствия по миру с Англии, например, Прокофий Пашкевич и Вильям Деонк; другие работали в России на железной дороге, как Иосиф Будревич, или служили в русской армии, как Устин Гловацкий и Джон Матвейчик, и приехали в Австралию через Дальний Восток вместе с волной русских эмигрантов. Матвейчик воевал в Порт-Артуре во время Русско-японской войны, и когда в 1942 г. он умер в одиночестве в Брисбене, государственный попечитель передал в военное архивохранилище две его русские медали вместе с австралийскими боевыми наградами. В архиве сохранилась его анкета, где Джон указал ближайшего родственника, своего брата Андрея Матвейчика, проживавшего в деревне Ушков Груд Восковаского уезда Гродненской губернии. А вот судьба Павла Зундоловича была совсем другой. Он родился в 1865 г., получил теологическое католическое образование и еще в молодости приехал в Австралию, где работал в одном из самых отдаленных приходов — в Вилкании, среди аборигенов. Там же натурализовался в 1898 г. Во время войны уже немолодым человеком он взял на себя миссию сопровождать австралийские войска, отправлявшиеся в Англию, в качестве корабельного священника.

В составе российской иммиграции были представлены и другие национальности, проживавшие на территории Российской империи. Несмотря на политику «белой» Австралии, препятствовавшую въезду в страну лиц неевропейского происхождения (а попросту — всех не белых), сюда попали татары, осетины, грузины, армяне и, возможно, представители других народов Кавказа. Особенно много было среди них осетин — Кульчук Азиев, Моисей Бембалат Бараков, Бекза Гасиев, Борис Дезантов, женатый на русской Любе (на призывном пункте он расписался по-русски — Жантиев), Моисей Досоев, Александр Занген (или Зандегей), Алексей Толпаров, Томас Хабаев. Все они происходили из окрестностей Владикавказа, из сел Ардон, Гизель и Хумалаг. Почти все они осели в Южной Австралии, где работали в Порт-Пири на медеплавильном заводе. Вместе они вступили и в армию. Большинство из них свою религию указали как русские православные, а вот Моисея Досоева почему-то записали лютеранином. В прошлом он, кстати, воевал в Русско-японской войне в составе отряда казаков. Среди других уроженцев Кавказа назову грузин — торговца Павла Кирвалидзе и моряка Анисима Гвинзадзе из Кутаиси, а также лиц, национальность которых определить затруднительно: Михаила Елекоева, указавшего местом своего рождения просто Кавказ, и Вадима Байдакова из Тифлиса, который в Австралии первоначально работал парикмахером. А вот моряк Абдул Ганивахов из Казани, несомненно, был татарином, хотя при записи в армию его, как и Моисея Досоева, «превратили» в лютеранина. Были в составе австралийской армии и армяне, но родившиеся не в Армении, а в других странах, куда выехали их родители.

Но были в этой войне и трагические случаи, которые не вписываются в легенду анзаков. Альфред Ян де Топор Маркович, смелый, инициативный боец, через несколько дней после высадки в Галлиполи, когда каждый солдат, казалось бы, должен был быть на счету, неожиданно услышал от командира: «Маркович, я против вас ничего не имею. Вы хорошо поработали, но вы обвиняетесь в прогерманских симпатиях, вам нужно пойти на командный пункт и очистить себя от подозрений». На командном пункте его продержали под строгим арестом 8 дней, не предъявляя никаких обвинений, а затем сообщили, что он будет возвращен в Австралию с формулировкой: «Услуги больше не нужны». Однако на корабле, на котором он возвращался, прошел слух, что он шпион, и его посадили под арест. В это время его вещмешок попал в руки бдительных охранников, которые искали там оружие и амуницию. Не найдя оных, они прихватили бумаги и все, что было ценного, в том числе коллекцию раритетов, собранную Марковичем в Египте. Как человек состоятельный и образованный, у него к таким вещам был большой интерес. Когда, обнаружив пропажу, Маркович пожаловался, ему пригрозили заковать его в кандалы, а по возвращении в Австралию служба безопасности подвергла его допросам. «Улики», собранные против него, были просто смехотворны. Здесь, например, фигурировало то, что он работал для германской фирмы на Тонга перед тем, как приехать в Сидней. Для какой еще фирмы он мог работать, живя в германской колонии? Подозрения вызвали и первые дни пребывания Марковича в Галлиполи.

Австралийцы в окопах в Галлиполи. Фото 1915 г.

Вскоре после высадки его 3-го батальона командование послало его с донесением на командный пункт. Возвращаясь обратно, он не обнаружил своего подразделения, которое успело отступить, и уже в сумерках он присоединился к 16-му батальону, где, по существу, проявил себя героем, добровольно сходив несколько раз в разведку и применив свое знание французского языка для переговоров с окружавшими их турками. Его инициатива позволила предотвратить неожиданный захват их позиций противником. Когда обстановка нормализовалась, Маркович вернулся в свой батальон с запиской от командования 16-го батальона о причинах его отсутствия. Материалы допросов Марковича рисуют полную неразбериху, царившую в первые дни после высадки, дезориентацию командования. После возвращения в Австралию 17 июля 1915 г. Маркович был уволен с формулировкой: «Дисциплинарные причины». В его деле после этих слов стоит приписка карандашом: «Не преступление. Сомнительное имя». Эта история легла темным пятном на судьбу Марковича. Когда, будучи членом Лиги ветеранов, он боролся за права фронтовиков и разоблачал злоупотребления военных бюрократов, те опять вытащили на свет историю его увольнения из армии. Только к 1922 г. ему удалось добиться права на получение заслуженных воинских медалей. Девять лет спустя, когда он захотел получить работу в правительственном учреждении, о его прошлом вновь были запрошены службы безопасности. Правда, на этот раз чиновник честно написал: «Подозревался в том, что он шпион, но никаких оснований к этому подозрению так и не было обнаружено».

Галлиполийские испытания Александра Саста, русского моряка из Одессы, были не менее тяжки. Он был ранен в ногу вскоре после высадки и вернулся в свой 10-й батальон только после излечения в госпитале в Египте. 18 июля он был отправлен на передний край окопа, чтобы подстрелить турецкого снайпера. Они вели перестрелку, пока в ногу Саста не угодил осколок снаряда. Он звал на помощь своих товарищей, но из-за грохота артобстрела те его не могли услышать, и Саст несколько часов пролежал, истекая кровью. Ночью перед ним появился турецкий солдат, который попытался прикончить его штыком, но Саст из последних сил схватил штык (на допросе Саст предъявил шрамы на ладонях) и отвел удар. Увидев, что он ранен, турки перенесли его в траншею, а затем перевезли в свой госпиталь. Из госпиталя, после того, как его раны немного зажили, его отправили в Скутари (Ускудар), где подвергли изощренным пыткам за то, что он отказывался отвечать на вопросы. Ему связали руки за спиной и подвесили за кольцо на столбе так, чтобы ноги не доставали до земли. Через четверть часа он стал терять сознание. Его приводили в чувство и продолжали держать на столбе. Это продолжалось 4 дня. Затем его отправили в лагерь, где военнопленные работали по 12 часов в день, получая горячую пищу лишь раз в сутки. В декабре 1915 г. их перевезли в Болгарию, где заставили копать траншеи. Здесь Саст сошелся с болгарским солдатом, который хотел дезертировать из армии, перебравшись через Дунай. У Саста было припрятано несколько золотых монет, которые он пообещал болгарину за помощь. В январе 1916-го они успешно бежали через замерзший Дунай в Румынию, где уже скопилось много дезертиров из болгарской армии. Переодевшись в гражданскую одежду, Саст добрался до Бухареста, где повстречал еще двоих русских. Вместе они добрались до реки Прут, перешли ее с помощью проводника и оказались в России. Вскоре, меняя поезда, Саст добрался до Москвы. Он намеревался вернуться в австралийскую армию, но, опасаясь, что англичане сдадут его русским военным властям, предпочел не обращаться в британское посольство в Москве, а, найдя на карте Архангельск, в котором к тому времени находились британские войска, и подрабатывая по дороге на проезд, в конце концов добрался до британских частей. В июне он был доставлен в Англию, где и предстал перед следственной комиссией. Сколь ни невероятны были его приключения, ему поверили и направили сражаться в артиллерийскую часть во Франции.

Русские служили в австралийской армии наравне с австралийцами. Превозмогая страх, они поднимались в атаки как пехотинцы, рыли окопы и туннели как саперы, выносили с поля боя раненых как санитары, доставляли боеприпасы под огнем противника как погонщики лошадей. Процент убитых и раненых, больных и плененных среди них был такой же, как по всей австралийской армии в целом. И все же их ноша была порою тяжелее, чем у их австралийских соратников, тяжелее на неизмеримую величину — быть русским среди австралийцев. В повседневной окопной жизни австралийцы относились к русскому происхождению своих сослуживцев как к безобидной особенности. Но терпимость имела свои границы, и первое, что выделяло русских, а часто и определяло отношение к ним, было несовершенство их английского языка. Следствия этого были различны. Иногда это влияло на общую оценку солдата: «Он говорит очень мало по-английски и кажется тупым и бесполезным… умственно неполноценный», «Он — русский и говорит не очень вразумительно». Такие оценки оказывали прямое влияние на служебную карьеру солдата. В некоторых случаях из-за языковых проблем русских даже увольняли из армии.

Тем не менее немало русских служили и в «элитных» частях. Например, около 50 россиян воевали в артиллерии. Самая блестящая карьера здесь принадлежит Норману Майеру из-под Могилева, племяннику знаменитого Сиднея Майера, которому предстояло стать одним из богатейших людей Австралии. Начав службу 20-летним студентом в чине рядового, он закончил ее лейтенантом, командующим колонной амуниции. Около 40 уроженцев России стали пулеметчиками. Несколько человек воевали в составе Австралийского авиационного корпуса; служили русские и на автотранспорте, который появился в армии уже во время войны. Свыше 20 россиян служили в медицинских частях, в основном в полевых госпиталях. Среди них необычной была судьба русского доктора Михаила Клачко. Накануне войны он отправился из Англии на Дальний Восток на борту немецкого корабля «Лутзов». Начало войны застало корабль в Красном море, где немецкая команда незамедлительно интернировала Клачко. Но вскоре корабль был захвачен англичанами, и его высадили в Египте. Здесь он служил в британских медицинских частях, а затем перешел на службу в 1-й Австралийский госпиталь в Гелиополисе. Оказалось, что Михаил — искусный пластический хирург. Многие австралийские анзаки, вывезенные в Египет с Галлиполи с тяжелыми черепно-лицевыми ранениями, были возвращены к жизни благодаря его мастерству. Даже австралийский министр обороны выразил личную признательность Клачко за его службу. В сентябре 1916 г. он приехал в Австралию, сопровождая раненых, и некоторое время служил врачом на призывных пунктах. Однако вскоре его романтическая связь с австралийской девушкой, которая бежала с ним в Россию, а затем в Китай, изменила отношение к нему австралийских властей, которые упорно отказывали ему в натурализации.

Наконец, не менее двух десятков россиян служили в австралийской военной полиции и в штабе армии. На такие посты они обычно попадали после ранения на передовой. Так, Уильям Деонк, награжденный за героизм в Галлиполи медалью, был переведен в военную полицию после ранения на Западном фронте. В полицейской разведке служили два моряка из Прибалтики — Николай Коцебу и Николай Рерих. В службе разведки состоял и Георгий Камышанский, сын высокопоставленного русского чиновника, знавший французский и немецкий языки. Николай Федорович, журналист, служил в штабе в Лондоне. Щия Фельс, гранильщик алмазов, будучи тяжело ранен вскоре после высадки в Галлиполи, был демобилизован, однако не считал свою войну законченной и отправился в Лондон, где пытался вступить в авиационные части. Когда из-за инвалидности он был отвергнут, то поступил в британскую военную разведку, где прослужил до конца войны.

Кроме армии, россияне служили и в других военных подразделениях Австралии, в частности в военно-морских силах. Так, Юлиан Шабловский, корабельный повар из Польши, стал первым россиянином, служившим за пределами Австралии. Он покинул Австралию уже в августе 1914 г. на «Берриме» в составе австралийских ВМС, которым предстояло провести успешный рейд по захвату немецких колоний в Новой Гвинее. Парфен Грехов, демобилизованный из армии после увечий в Галлиполи, в мае 1918-го тоже вступил в ВМС и был направлен в Рабаул и Кокопо на острове Новая Британия.

Хотя язык и мог стать камнем преткновения, во многих случаях, однако, способности человека как солдата определяли отношение его товарищей и командования. Например, вскоре после переброски войск во Францию возникла проблема с цензурой русских писем. Русские жаловались в российское посольство в Лондоне, что им не разрешают писать домой на родном языке. Согласно существовавшим инструкциям, только письма, написанные по-английски или по-французски, направлялись цензору, письма же на русском языке уничтожались или возвращались отправителям. В июне 1916 г. командир 7-й бригады писал в штаб: «В 26-м батальоне есть шесть русских, все превосходные солдаты, прошли с батальоном Галлиполи. Нельзя ли организовать, чтобы их письма проходили цензуру какого-нибудь русского офицера во Франции или русского консула, поскольку их письма домой не могут проходить цензуру в дивизии, и тот факт, что вследствие этого они не имеют возможности переписываться со своими родственниками в России, воспринимается ими очень болезненно. Если они посылают домой письма, написанные по-французски или по-английски, очень маловероятно, что кто-нибудь сможет перевести их у них на родине». В результате привлечения внимания военных к этой проблеме была сделана поправка в цензурных инструкциях с учетом нужд русских, и майор Л. Ф. Артур, квалифицированный русский переводчик, согласился цензуровать письма.

Другое свидетельство отношения к русским со стороны военного командования можно найти в досье военно-полевых судов. Во многих дисциплинарных случаях, например при использовании «неуставного языка», их русское происхождение вообще не упоминается, и судебный процесс был вполне беспристрастный. Так, когда Михаил Немировский обругал унтер-офицера, суд приговорил его к 28-дневному наказанию с оговоркой: «По мнению суда, Немировский был спровоцирован, и рекомендуется обвиняемого простить». Артур Кодак был сочтен невиновным в конфликте со старшим по званию, заставившим его выполнять тяжелую физическую работу, когда он был болен. Николай Родионов, плотник из Перми, будучи пьян, обозвал другого военнослужащего «британским ублюдком», когда тот толкнул его, дурачась со своим дружком. В досье русское происхождение Родионова не упоминалось, и его командир дал ему хорошую характеристику. Более того, иногда командиры упоминали русское происхождение солдат как довод для снисходительного отношения к ним. Например, на суде над Томасом Томассоном, финским моряком, который обвинялся в самоволке и попытке вырваться из-под стражи, его командир лейтенант Слейд заявил: «Обвиняемый — русский, и иногда ему было трудно понять нашу систему дисциплины, но всегда, когда ему все было объяснено, он поступал правильно». Хотя и нечасто, но такие командиры встречались даже в те времена.

Объективные данные об отношении австралийских военных к русским отражаются в статистике их продвижения по служебной лестнице. Почти все россияне начали свою служебную карьеру в армии в качестве рядовых, и около 11 % тех, кто был на фронте, получили повышение. Исключение представляли лишь европейцы, родившиеся в России. Среди них около половины получили повышения, и некоторые достигли офицерских чинов.

С окончанием войны возникли проблемы с переброской военнослужащих в Австралию. Ведь для некоторых русских анзаков Россия все еще была домом, и часто у некоторых из них там оставались семьи. Одним из таких был Григорий Матренин из села Красное Симбирской губернии. Оправившись от ранений, полученных в Буллекурте, в мае 1917 г. он попал в приют для слепых солдат, где его обучили птицеводству и плетению корзин. В мае 1920 г. он попросил уволить его из армии, объясняя, что хотел бы отправиться в Россию для поиска своей жены и двоих детей, о судьбе которых он уже давно ничего не знал.

Несколько человек вернулись на родину в Финляндию, несколько — в независимые Латвию и Эстонию. В целом количество тех, кто вернулся на родину, исчисляется единицами, и этот факт заслуживает внимания, так как среди анзаков было много россиян, которых еще нельзя было назвать настоящими австралийскими иммигрантами. Они оказались в Австралии накануне войны по разным причинам: одни бежали из царской России как политэмигранты, другие приехали на заработки, третьи застряли там как моряки. Что же заставило их отказаться от возвращения на родину, которая была теперь так близко от них, и выбрать «репатриацию» в далекую Австралию? Конечно, главными причинами этого были Гражданская война, голод, перспектива большевистского режима в России. В Австралии же им обещали льготы — военные пенсии, помощь в профессиональном образовании и трудоустройстве. Но были и другие причины — их опыт службы в австралийской армии. К концу войны многие из них, как и их австралийские товарищи, были опьянены чувством боевого братства со своими однополчанами. Более того, теперь они заслужили право считаться сыновьями Австралии — страны, в которую многие из них попали исключительно по прихоти судьбы, и теперь они гордились этим.

Например, Паул Финн, которого власти отказались натурализовать перед вступлением в армию, после возвращения с фронта снова подал документы. Когда же начались обычные бюрократические проволочки, он с негодованием написал чиновникам: «Я был ранен три раза, я проливал кровь и страдал за Австралию, и я все еще болен». В ответ его незамедлительно натурализовали. Наконец, появилась еще одна причина, удерживавшая их от возвращения в Россию, — женщины, которые готовы были разделить с ними все тяготы и помочь им начать строить новую жизнь. Те россияне, у которых при вступлении в армию не было родственников, в воинской анкете указывали для уведомления о их возможных ранениях и гибели своих австралийских знакомых и друзей, и чаще всего это были женщины. Иногда это были их подружки, иногда — де-факто жены, иногда — хозяйки, у которых они снимали жилье. Так же как и их австралийские товарищи, русские хотели начать мирную жизнь как можно скорее, и, еще находясь в Англии, они обнаружили, что для англичанок они не были людьми второго сорта. Около сорока русских анзаков женились в Англии еще до возвращения в Австралию, а четверо выбрали своих невест во Франции — с обеих сторон это была своеобразная реакция на долгую разрушительную войну. Молодые англичанки, ирландки и француженки, чье замужество нельзя объяснить лишь демографическими факторами, после короткого знакомства выходили замуж за русских чужестранцев, у которых не было ни дома, ни профессии, ни британского подданства. И вскоре, часто с новорожденными детьми, отправлялись со своими мужьями на военных кораблях, специально переоборудованных под перевозку семей, в неведомый путь. К концу 1920 г. почти все русские анзаки были возвращены из Англии в Австралию.

АНЗАК, прославив себя во время Первой мировой войны, определил место Австралии на карте мира. Командовал корпусом австралийский генерал Монаш. Инженер-строитель, сын переселенцев из Пруссии, к концу войны он считался одним из наиболее талантливых офицеров британской армии. Именем Монаша позднее был назван университет в Мельбурне. В мае 2002 г. Австралия похоронила своего последнего участника военной кампании на Галлиполийском полуострове — Алека Кэмпбелла, который пошел на войну 16-летним, вернулся с войны и прожил 101 год. Страна потеряла много своих молодых сыновей на полях Франции и Бельгии. Но результат военных событий можно считать положительным для Австралии — участие в Первой мировой войне породило у народа сознание, что австралийцы уже не англичане, а новая нация. Психологически они стали воспринимать себя как национальное целое. Чему также способствовало новое федеративное государственное устройство.

Глава 4

Эмигранты после гражданской войны

На общий вопрос: можно ли устроиться в Австралии, существует только один правильный ответ: с энергиею и мозолями — да.

Н. Ильин. Из письма в русскую газету

После Февральской революции находившиеся в Австралии российские революционеры решили вернуться в Россию. Но так как средств у них на это не было, они обратились к Временному правительству Керенского с просьбой репатриировать их за счет государственных средств. На что получили согласие, и до 1920 г. в Россию вернулись около 1500 человек, что, безусловно, в какой-то мере остановило распространение ленинских идей в Австралии. С выходом Советской России из войны австралийские власти наложили запрет на выезд россиян, но в 1919 г. этот запрет был снят. После Октябрьской революции в России существовавший в Австралии Союз русских рабочих был переименован в Союз российских рабочих-коммунистов, а его главной целью стала агитация за идеалы социалистической революции в среде англичан-рабочих. Из недр союза и нескольких других австралийских организаций выделилась Коммунистическая лига, ставшая на путь нелегальной работы по организации революционного переворота. Радикальная деятельность русских политэмигрантов вызвала противодействие лояльно настроенных австралийцев, что привело к вооруженному столкновению между ними в Брисбене 23–24 марта 1919 г. «Бунты красного флага», как называют эти события в австралийской историографии, показали, что революционные идеи не нашли поддержки у большинства австралийцев — они предпочли существующую общественно-политическую систему.

Заявление на натурализацию в Австралии, поданное в 1915 г. П. Ф. Симоновым

Но русские политэмигранты не оставили попыток подтолкнуть австралийских трудящихся к социалистической революции и направили свои усилия на создание Коммунистической партии Австралии. КПА была образована 30 октября 1920 г. Австралийский историк Э. Фрид главную роль в ее создании отводит первому советскому консулу в Австралии Петру Фомичу Симонову (1883–1934). Являясь революционером, он в 1912 г. эмигрировал в Австралию. В 1917 г. стал редактором русской газеты «Рабочая жизнь». В январе 1918 г. Наркомат иностранных дел Советской России назначил его своим генеральным консулом в Австралии. Также он принял активное участие в редактировании и издании ежемесячной газеты на английском языке «Soviet Russia» («Советская Россия»). В сентябре 1921 г. П. Ф. Симонов был отозван в Москву. Несмотря на все усилия, российским политэмигрантам не удалось революционизировать ни большинство своих соотечественников, проживающих в Австралии, ни австралийских трудящихся. Социалистическая революция, к которой они призывали, на австралийской почве не имела шансов на успех. Они не учитывали особенностей исторического развития страны, которые обеспечили относительно высокий жизненный уровень трудящихся, их социальную защищенность, ощутимую политическую роль профсоюзов и Лейбористской партии. Итогом деятельности русских революционеров стал их конфликт с австралийским обществом, и только. Что явилось одной из причин русофобии в Австралии и нанесло урон развитию официальных австралийско-советских отношений.

«Если мы вышвырнем всех иностранцев из Квинсленда, ни одному австралийскому ветерану не придется слоняться по улицам в поисках работы» (капрал Торп). «Вопрос теперь стоит так — кто будет управлять Австралией: австралийцы или эти грязные, засаленные русские» (сержант Бачанан). «…русские, живущие в Брисбене, все поголовно, мужчины и женщины, члены организации «Индустриальные рабочие мира», социалисты самого худшего типа и закоренелые большевики… Не кажется ли вам, что они объявили против нас войну, что все это сборище следовало бы интернировать?» (письмо в газету «Дейли мейл», август 1918 г.). Эти и другие подобные высказывания допускали себе австралийские жители, в том числе ветераны, только что вернувшиеся с Первой мировой войны, опасаясь большевистской угрозы после российских событий октября 1917 г. И особенно после упомянутых «бунтов красного флага». В этот день несколько сотен русских эмигрантов вместе с другими австралийскими радикалами прошли по центру города под запрещенными красными флагами, требуя репатриации русских на родину, отмены Закона о военных предосторожностях и прекращения интервенции иностранных государств в Советскую Россию. Надо сказать, что к этому времени тысячи русских, остававшихся в Австралии, оказались в отчаянном положении: им отказывали в натурализации и не принимали на работу. Одно временно австралийские власти запретили выезд русских из Австралии в Россию, опасаясь, что они примкнут там к большевикам. В ответ на демонстрацию под красными флагами лоялистские силы в Брисбене, преимущественно вернувшиеся с войны диггеры (так называют в Австралии фронтовиков и вообще солдат), на следующий день учинили погром в центре русской колонии в южной части столицы Квинсленда, на улице Меривейл, где располагалась Русская ассоциация. Согласно донесениям австралийской полиции, дом Степановых «стал центром нападения 24 марта 1919 г., когда вернувшиеся с войны ветераны и другие лоялисты напали на русских на этой улице и полиция с ружьями и штыками пыталась защитить дом Степановых от разрушения возбужденной толпой». Как раз в это время сын Степановых Николай перевозил раненых австралийских солдат из Франции в Англию, служа в австралийской армии шофером. Австралийский историк Раймон Эванс, который посвятил целую книгу «бунтам красного флага», добавляет, что «толпа лоялистов разгромила фруктовый магазин и ресторан на улице Стэнли, который также принадлежал русскому». За этими событиями последовали аресты, тюремное заключение и депортация нескольких участников демонстрации. Одновременно началось массовое ущемление прав русских — увольнение их с работы, бойкот их предприятий, избиения и унижения. Теперь общественное мнение Австралии поставило русскую общину здесь и организаторов большевистского переворота в России на одну доску.

Первый номер газеты «Soviet Russia» («Советская Россия»), издававшейся П. Ф. Симоновым в Сиднее в 1920 г.

Австралийские военные видели угрозу большевистской пропаганды и там, где она была, и там, где ее не было. Под подозрение попали даже двое русских анзаков, которые отправились с британскими войсками в Россию на борьбу с красными. Один из них, Роберт Меерин, был охарактеризован его командиром в марте 1919 г. как «в целом хороший солдат, но с большевистскими наклонностями». Другой, Алекс Александров, попал под подозрение, когда возвращался из Англии в Австралию в январе 1920 г. после службы на Севере России. Капитан корабля сообщал, что он «вызвал во время пути много неприятностей» и что «он — большевик». Австралийские силы безопасности хотели обыскать багаж Александрова и установить за ним слежку по прибытии в Австралию, но, пока происходил обмен официальными письмами, Александров благополучно сошел на берег и затерялся на дорогах Австралии. Впоследствии он работал поваром и больше не попадал в поле зрения австралийских спецслужб.

Родные большинства погибших на фронте русских анзаков даже не получали извещений об их смерти, не говоря уже об их наградах и пенсиях. Боевые медали так и хранятся в австралийском военном ведомстве с пометкой: «Родственников разыскать невозможно». До революции это происходило вследствие отсутствия точного почтового адреса в аттестационных документах русских, а после революции — вследствие прекращения почтового сообщения и разрыва дипломатических связей. Со временем лишь семьи погибших финнов и прибалтов смогли вступить в контакт с австралийским военным ведомством через британские консульства в их странах.

Но некоторые вернувшиеся в Австралию с Западного фронта действительно хотели перемен в обществе. В мае 1918 г. цензура перехватила письмо Петра Кузмина, адресованное его родственнику в Сибирь. Кузмин, будучи тяжело ранен в 1917 г., был оставлен на службе в депо в Англии и имел возможность наблюдать окружающую его английскую жизнь. Он писал: «Здесь в Англии у них буржуазное правительство, а это похуже монархии. Богатые смотрят на бедных так, как будто они скот. Бедняки чуть не умирают с голоду. В России рабочие живут в своих собственных домах, а в Англии у рабочего класса ничего нет. Я просил о переводе в русскую армию, но мне даже не ответили. Мне говорят, что я принял присягу королю Георгу V и должен служить до конца войны, а я готов послать его туда же, куда русские солдаты послали царя. У меня тут много хороших друзей, которые знают, почему эта война все не кончается, но они боятся говорить. Но если война затянется еще на один-два года, здесь произойдет то же, что в России, и люди выступят против капиталистов, поняв, что именно они, а не немцы, их враги». Такие настроения, а особенно наличие «хороших друзей» — радикалов в австралийской армии, испугали военных, и Кузмина в срочном порядке отправили домой, в Австралию.

Письмо Ивана Вагина, написанное им с борта корабля в феврале 1919 г. на обратном пути в Австралию, тоже было перехвачено цензурой. В нем Вагин сообщал: «Английское правительство прекратило почтовые сношения с Россией. Это касается и нас, солдат. Конечно, это несправедливо, но что ты сделаешь с этими ослами, англичанами? Это идиоты похуже негров, а их правительство, возглавляемое Ллойд Джорджем, пойдет дальше, чем покойные Романовы. Слава Всевышнему, что война наконец-то окончена, и теперь все мы сможем свести с ним счеты дома». Симпатии Вагина давно были на стороне радикального крыла русской общины — до войны он был секретарем отделения Союза российских рабочих в Маунт-Моргане. Несмотря на это, он все же честно служил в армии. После возвращения в Австралию, однако, попал на заметку властей как член «комитета бдительности большевиков». И даже находился в списке тех, кого собирались депортировать в 1919 г.

Русские анзаки, возвращаясь в Австралию, попадали прямо в бурю, вызванную недавней русской революцией и радикальными идеями в целом. Они должны были выбирать, на чьей стороне им быть. Иногда это приводило к стычкам. В мае 1919 г. сиднейская газета «Сан» сообщала, что два бывших солдата «Макар Марков и Роман Илупмаги, попавшие сюда из страны, которой когда-то правил царь, сводили счеты между собой посредством кулаков на улице Джордж, когда к ним подошел сержант Шекспир». В полицейском суде Илупмаги сказал, что он приехал из Прибалтики. «Это откуда появились большевики?» — спросили его, на что он ответил: «Из-за этого у нас и был спор. Марков спросил меня, почему я не говорю по-русски. Я сказал, что предпочитаю говорить по-английски, вот тогда мы и подрались». Полиция оштрафовала обоих на один фунт за хулиганство. Илупмаги, кузнец по профессии, служил в армии от Галлиполи почти до самого конца войны, был ранен; после демобилизации остался в Австралии, говорил по-английски. Для него это был вопрос не только языка, но, очевидно, самой жизненной позиции. Марков, которого власти подозревали в приверженности большевизму, некоторое время оставался в Сиднее, посещая каждое воскресенье центральную площадь Домейн, где ораторы состязались в политических речах. Его отец, крестьянин из Мелихова Курской губернии, в это время тщетно разыскивал своего сына. Его прошение дошло до Уинстона Черчилля и офиса австралийского премьер-министра, когда Макар наконец-то вернулся в Россию, навстречу неведомому будущему. Попали на заметку австралийских властей и еще несколько русских анзаков. Джон Овчаренко был оштрафован за то, что «поднял красный флаг на берегу Ярры» в Мельбурне в марте 1919 г., в чем впоследствии раскаивался.

Натурализация стала эффективным оружием в руках австралийских властей в их отношениях с потенциальными диссидентами. Даже те, кто действовал в рамках демократических институтов, например, пользовались правом свободы слова и не нарушали законов, часто становились жертвами бдительного государственного аппарата. Неудивительно, что русским был присущ постоянный страх получить клеймо «большевик», и часто окружавшие их люди с готовностью считали всех русских таковыми. Но это не было единственной причиной, по которой им могли отказать в натурализации. Иногда чиновники, рассматривавшие их заявления, были педантичны до нелепости.

Бен Гоффин вступил в армию, едва сойдя с корабля, на котором он приехал в Австралию в качестве маляра. На Западном фронте был дважды тяжело ранен и один раз отравлен газом. В 1919 г. ему отказали в натурализации на том основании, что он не мог писать по-английски, а ведь всю войну армия с готовностью принимала в свои ряды неграмотных россиян, которые вместо подписи ставили крестик. Лига ветеранов обратилась к властям с целью его защиты, но прошло еще два года, прежде чем его натурализовали. Да и то только тогда, когда полицейский убедился, что Гоффин научился писать. Томасу Тарасову было отказано на том основании, что он был несколько раз осужден за кражи, совершенные в состоянии опьянения. Не помогло и то, что в полицейском отчете отмечалось, что, хотя он был «несомненно русским», он «не поддерживал связей с русской общиной». В его поддержку заявление подписали австралийские ветераны. Когда он подал документы на натурализацию, то был уже неизлечимо болен туберкулезом и, не имея гражданства, не мог получать пенсию. Лига ветеранов несколько раз обращалась к властям в его защиту: «Это дело принципа: невероятно, что человек, который воевал за эту страну, не может получить натурализацию». Но с бюрократической машиной было не так-то легко совладать. Наконец полицейский, который заполнял очередной отчет в связи с заявлением Тарасова, сообщил, что он уже недолго протянет из-за туберкулеза и потому «хочет заявить, что просит его натурализовать, чтобы он мог умереть как британский подданный». Это наконец подействовало на власти, и Тарасов после пятилетней борьбы был натурализован в 1936 г., незадолго до смерти. Но по крайней мере, он умер британским подданным.

В целом положение русских в Австралии, в том числе и анзаков, оказалось в послевоенные годы очень тяжелым. В то время как Финляндия, Польша и прибалтийские республики учредили в Австралии свои консульства, которые защищали права своих сограждан, уроженцы русских губерний оказались лишены консульской защиты. Защита их интересов с большевистских позиций, которую пытался осуществить Петр Симонов, консул, назначенный Советской Россией, но не признанный австралийской стороной, только усугубила их и без того тяжелое положение. Ветеран Петр Метсер обращался к Ллойд Джорджу от их имени: «.. нас не просто забыли, мы были наказаны правительством Его Величества, которое не считает нас живыми людьми». Он предлагал свои услуги в качестве русского, небольшевистского консула в Тасмании. Но эта попытка не увенчалась успехом — дипломатические отношения между Австралией и Россией были установлены только во время Второй мировой войны, когда оба государства вновь стали союзниками.

Во время службы в армии буквально единицы анзаков стояли на откровенно радикальных позициях, да и радикализм их был связан чаще с антивоенными настроениями, а не с идеями большевизма.

По иронии судьбы уже после возвращения в Австралию они столкнулись с проблемами, вынудившими их прислушаться к пропаганде большевиков. Взрыв антирусских настроений, последовавший за большевистской революцией и «бунтами красного флага», безработица, общая неустроенность и одиночество — все это заставляло русских анзаков чувствовать себя в Австралии изгоями. Неудивительно, что некоторые из них начинали подумывать о возвращении на родину, несмотря на сообщения в австралийской печати о зверствах большевиков. В 1918–1921 гг. желание покинуть негостеприимную Австралию охватило многих.

Непризнанный советский консул П. Симонов представил австралийскому правительству список русских, желавших репатриироваться. Он включал 600 человек, среди которых было и несколько десятков анзаков и членов их семей. Среди них только единицы (Родионов, Силантьев, Сологуб) возвращались в Россию для воссоединения со своими женами и детьми. Большинство же, как кажется, хотели покинуть Австралию прежде всего из-за тяжелых условий жизни в ней. Среди желавших выехать была мать погибшего в Бельгии 7 июня 1917 г. Уильяма Аверкова, вдова с шестью детьми, которая не могла выжить на получаемую от австралийского правительства пенсию. Но только семь человек русских анзаков из списка П. Симонова получили разрешение на выезд, причем двое из них, Лузгин и Снеговой, в последний момент раздумали ехать в Россию и остались в Харбине, а затем уже вернулись в Австралию. Еще около десятка анзаков, не попавших в список, пытались вернуться в Россию самостоятельно — с помощью других ведомств.

Истории тех, кто сумел добраться до России, чтобы навестить родных или остаться там навсегда, в большинстве своем остались нерассказанными. Иногда удается узнать лишь отдельные факты и по ним предположить, что же испытали русские анзаки, вернувшись на родину. Михаил Борисов, карел, был тяжело ранен под Мокет-Фарм и провел много месяцев в госпиталях. После возвращения в Западную Австралию и увольнения из армии в октябре 1917 г., он обратился к военным властям с просьбой о годовом отпуске и бесплатном проезде в Россию, «чтобы поправить здоровье». Поскольку он уже не состоял в армии, военное ведомство ничем ему не помогло. В 1920 г. он был натурализован. Следующий документ в его деле относится к октябрю 1923 г. К этому времени он уже болен и живет в доме престарелых Армии спасения в Виктории. В документе он просит выдать ему дубликаты австралийских боевых медалей, которые были конфискованы советскими властями, когда он покидал место заключения в Чите в мае 1923 г.

Еще менее известно, что случилось с семьей Бекзы Гасиева. Это был осетин, женатый на русской женщине Дуне Лопасовой. В Австралии у них родилось двое детей, и в 1920-х гг. они выехали в Россию. В 1934 г. их сын Петр Гасиев обратился к австралийским властям с просьбой помочь вернуться в Австралию, бежав из России и находясь в бедственном положении в Индии. Мало что известно об испытаниях Николая Степанова, его родителей, брата и сестер, которые вернулись в Россию в феврале 1921 г., продав свой знаменитый брисбенский пансион — центр русской общины на улице Стэнли — за 300 фунтов. Формально они ехали в Россию, чтобы «поправить здоровье», в действительности же исполняли свою давнюю заветную мечту — вернуться на родину. Два года спустя мечта развеялась: Михаил Степанов, отец анзака Николая и «патриарх русской колонии» в Брисбене, умер в Москве в марте 1923 г., а его жена и дочь «подверглись там тяжелым испытаниям», говорилось в донесении австралийских служб безопасности. Степановы бежали в Китай с большим трудом, благодаря только тому, что были британскими подданными, смогли добраться до Харбина, разутые и раздетые. Николай решил остаться в Китае, а остальная часть семьи вернулась в Австралию. В Китае Николай завел семью, работал в торговых фирмах, в 1929-м попытался продлить свой британский паспорт, но не тут-то было. Степановы уже давно были в черном списке у австралийских властей, и вместо продления паспорта натурализация Николая была аннулирована без всякого предупреждения. Несмотря на то что он вырос в Австралии, воевал за нее и большая часть его семьи жила там. Не помогло и обращение Николая к австралийским властям, в котором он писал о своей искренней привязанности к стране. Только 11 лет спустя, в 1941 г., ему наконец-то удалось вернуться на пятый континент.

Василий Грешнер был, вероятно, единственным, кто написал воспоминания о своем пребывании в России в 1930-х гг. С 1929 г. он работал в Новой Гвинее, прокладывая там линии электропередач, а в 1932 г. отправился в Россию, чтобы повидать мать и родных. Он был сыном начальника нижегородского охранного отделения, убитого эсерами в 1904 г. Опасаясь навредить своей семье, он умолчал о своем происхождении и въехал по специальной визе, выдававшейся иностранным специалистам, желавшим работать в Советской России. Как только он сошел с корабля в Ленинграде, ОГПУ арестовало его и подвергло допросу. «Я решил не показывать им своего страха, — пишет он в воспоминаниях. — Чтобы вырваться на свободу, я должен был притвориться сторонником коммунизма. Я хотел познакомиться с Россией любой ценой, но отнюдь не из-за решетки». Чтобы убедить чекистов в своей благонадежности, ему пришлось сочинить историю о своем происхождении и своих мытарствах в Австралии. Он бравировал дружбой с Зузенко, с которым в действительности был едва знаком. В то время моряк-дезертир Зузенко пользовался доверием советских властей как активный участник русских выступлений под красным флагом. Он был депортирован из Австралии, но поддерживал с нею связь. В 1938 г. Зузенко был репрессирован и расстрелян. Удивительно, но Грешнера в конце концов выпустили. «Друзья считали меня сумасшедшим, — пишет он, — они говорили, что теперь я меченый, что даже мой иностранный паспорт не спасет меня, если органы дознаются, кем был мой отец». Добравшись до Москвы, В. Грешнер нашел свою мать и родных, пребывавших в бедственном положении. Решив прежде всего помочь им материально, он устроился работать на предприятие под Москвой. Этот опыт помог ему разобраться в том, как действительно жилось рабочим в стране социализма и как ловко манипулировала коммунистическая пропаганда общественным мнением на Западе. ОГПУ по-прежнему не оставляло его. Неожиданно он узнает о строительстве нового золотопромышленного предприятия в Казахстане. Недолго думая, Василий вербуется туда как специалист-техник и едет в сопровождении своего брата Святослава. Сделал ли он это ради заработка или для дальнейшего знакомства с Советской Россией? Или для того, чтобы еще раз испытать себя? Пожалуй, как человек авантюрного склада характера, для всего сразу. Предприятие строилось в неосвоенных краях, за Семипалатинском. Грешнер проработал там несколько месяцев, ощущая, как кольцо вокруг него сжимается все туже. Специалистов, работавших рядом с ним, арестовывали одного за другим. В конце концов он решил, что пора возвращаться домой, в Австралию. Когда он ехал в санях по замерзшему Иртышу, направляясь в Барнаул для получения визы, его арестовали и отвезли обратно в Семипалатинск, где посадили в тюрьму.

Описание психологического поединка Грешнера с ведущим его дело следователем принадлежит к самым сильным страницам оставленных им воспоминаний. Его заставили дать полный отчет о своей жизни и рассказать о своем отце. Не зная, что известно следователю, Грешнер выдал своего отца за военного врача, так и не сказав правды. А ОГПУ вело с ним свою игру: неожиданно его выпустили и направили работать на местный мясоперерабатывающий комбинат, надеясь, что он будет работать на «органы». Во время очередного посещения Семипалатинского ОГПУ Грешнер наткнулся там на своего недавнего знакомого, сотрудника ОГПУ, который следил за ним еще в Москве. Тот посоветовал Грешнеру «немедленно бежать и никогда не забывать о своем русском опыте, он также предостерег меня, чтобы я никогда не рассказывал о том, что со мной случилось и что я увидел в России, если я не хочу повредить моим родным в Москве». Годы спустя, записывая свои воспоминания в Мельбурне, Василий Грешнер так и не решился указать полные имена людей, встреченных им в Советском Союзе. Выдержав еще ряд испытаний, на этот раз уже в Москве, Грешнер в конце концов получил визу и вырвался из Советской России. «У меня появилось много настоящих друзей в местах, где я работал, и мне было очень тяжело оставлять их в этой адской стране». Он выехал из России без копейки денег и, находясь в Лондоне, подрядился на корабль, перевозивший породистый скот в Австралию. В 1934 г. он наконец-то снова ступил на австралийский берег, чтобы больше никогда его не покидать.

О жизни русских анзаков, вынужденных после войны кочевать с места на место, можно узнать и из сводок полицейской регистрации иностранцев. Этой обязательной процедуре по месту жительства подлежали с октября 1916 г. все ненатурализовавшиеся иностранцы. При переезде с одного места в другое они должны были являться в участок и заполнять учетную карточку. Парадоксально, но когда русские были на фронте, им доверяли оружие и жизни их товарищей, им даже доверяли служить в австралийской военной разведке и в полиции, но как только они ступали на землю Австралии, они снова становились чужими, потенциально подозреваемыми. Более того, унизительной процедуре полицейской регистрации подлежали теперь не только сами русские, но и их жены, родившиеся в Англии или даже в Австралии.

Брисбен. Фото 1930-х гг.

Одним из тех, о чьих передвижениях можно узнать из полицейской регистрации, был Николай Силантьев. В феврале 1917 г. он получил тяжелые ранения в правую руку и обе ноги, на всю жизнь оставшись калекой. В конце того же года ему выплачивали небольшую пенсию, на которую он жил в меблированных комнатах в Брисбене. К августу — сентябрю 1918 г. его военные сбережения, очевидно, закончились, так как он отправился на север — в Маунт-Морган и Рокхемптон, чтобы подзаработать денег на рубке сахарного тростника. Через 2 месяца вернулся в Брисбен на рождественские праздники, а затем, в феврале 1919 г., отправился в Хеленсвейл. Лето 1919–1920 гг. он снова провел в Брисбене и в следующем сезоне отправился в Самсонвейл. В конце года он опять был в Брисбене, а когда праздники и деньги закончились, подался на север, в Кэбултур, где шло строительство железной дороги. Затем он, минуя все тот же Брисбен, двинулся на юг, в Кэнангру. К этому времени ему наверняка осточертела такая кочевая жизнь, и он подал заявление на разрешение выехать в Россию. В 1923 г. разрешение было получено, и вскоре после того он покинул Австралию.

В передвижениях Устина Гловацкого столица штата Квинсленд — город Брисбен — также являлась ключевой точкой, когда на протяжении 1918–1921 гг. он работал то корабельным стюардом, то на строительстве дорог, то поваром и садовником, перемещаясь между Кулангаттой и Тувумбой. Наконец в 1927 г. он нанялся на корабль, шедший в Лондон, и вскоре оказался в Польше, недалеко от своей родины — деревни Жабинки под Брестом.

Томас Хабаев, осетин, прошедший Галлиполи и Западный фронт и тяжело раненный под Булекур-том, между 1918 и 1921 г. был разнорабочим и рубщиком тростника, кочевал по Центральному и Северному Квинсленду — Рокхемптон, Арамак, Уинтон, Таунсвилл, Кэрнс, опять Таунсвилл, Галифакс, Иннисфейд и снова Таунсвилл, Моурильян. Позже он тоже вернулся в Советскую Россию.

Поскольку сезонные миграции русских в Квинсленде часто имели своим центром Брисбен, там сформировались структуры, обеспечивающие их нужды. На южном берегу реки, в районе улиц Меривейл и Стэнли и в соседнем районе Вуллунгабба, находилось несколько пансионов для русских, зачастую с русскими же названиями. Популярными были, например, «Москва» и «Аделаида» на улице Стэнли, «Киев» — в Вуллунгаббе. Но самым известным среди них, настоящим центром русского Брисбена, как уже говорилось выше, был дом Михаила и Анастасии Степановых. Их дом служил и своеобразным почтовым ящиком для русских. «Вручить через Степанова» — часто значилось в адресах, которые они оставляли властям, отправляясь в новые странствия. По соседству с ними находились русская мастерская сапожника Николая Шленского и фруктовый магазин Шуюпова.

Накануне Первой мировой войны русский писатель Николай Ильин, в свободное от расчистки джунглей время, на своем участке земли на плато Атертон, что в Северном Квинсленде, писал статьи в русскую газету. В ответ на многочисленные запросы об условиях жизни в Австралии, которые он получал из России, он сообщал: «На общий вопрос: можно ли устроиться в Австралии, существует только один правильный ответ: с энергиею и мозолями — да». И действительно, в те годы почти все русские иммигранты — интеллигенты, рабочие и крестьяне — вынуждены были заниматься тяжелым физическим трудом, чтобы выжить, а некоторые даже вступали в армию, движимые безработицей и голодом. Но и та страна, в которую они вернулись после войны, хотя и не была непосредственно затронута боевыми действиями, тоже не являлась обетованным раем. Для анзаков-интеллигентов пропасть между той работой, которую они выполняли в России, и тем, чем приходилось им заниматься в Австралии, была особенно глубока.

Николай Ильин, русский писатель, живший в Квинсленде

Георгий Плотников из Екатеринбурга, окончивший Русский технический железнодорожный институт и имевший большой практический опыт работы в качестве инженера, был вынужден в 40 лет вступить в австралийскую армию рядовым. Он прошел Галлиполи, но под Позьером, на Западном фронте, был тяжело ранен в лицо, руку и ногу. В Лондоне ему удалось устроиться на работу в Русский правительственный комитет. Затем через Владивосток он в начале 1918 г. вернулся в Австралию, снова вступил в армию и попал на Западный фронт во второй раз. Во время службы его зрение стало быстро ухудшаться, и после демобилизации он оказался в отчаянном положении. Благотворительная организация «Альянс Короля и Империи», пытаясь помочь ему, обратилась в январе 1920 г. в австралийское министерство репатриации. Там ему предложили работу лесоруба, но из-за ранений, полученных во время войны, он не мог согласиться на такой труд. В результате ему перестали выплачивать прожиточное пособие. Тогда он обратился к австралийским властям за разрешением на выезд из Австралии в Сибирь, полагая, что там он сразу найдет работу по своей специальности инженера-строителя, но ему отказали. Вместо этого министерство репатриации предложило ему железнодорожный билет, топор, одеяла и палатку с москитной сеткой с тем, чтобы он отправился на работу в Станторп или в Сесил-Плейс в Квинсленде, где нужны были работники. Плотников, а ему в то время шел уже пятый десяток, отказался от столь «щедрого» предложения, и неудивительно, что в 1923 г., когда русских стали выпускать из страны, он все же отправился в Россию.

Однако ради справедливости стоит сказать, что не всем русским инженерам в Австралии так не везло — некоторым даже удалось зарегистрировать здесь свои изобретения. Среди них были морской инженер Петр Метсер, пытавшийся стать русским «небольшевистским» консулом, и Николай Коцебу. Удалось найти конторскую работу и Георгию Камышанскому, сыну петербургского прокурора. Здоровье Георгия было подорвано в Галлиполи, и он не мог вернуться к своей прежней профессии моряка. В Сиднейском техническом колледже он освоил профессию инженера-электрика и получил работу на телефонной станции. Затем окончил бухгалтерские курсы и, сдав экзамены, получил работу в таможенном управлении Сиднея, где нашел применение своему знанию французского и немецкого языков. Джек Канаев, отчисленный из армии вследствие недостаточного знания английского, после войны работал электриком. В 1922 г. он проводил электричество в Канберре (современная столица Австралии), а в 1923 г. уехал электрифицировать Фиджи. Василий Грешнер вернулся после войны в Тасманию и нашел работу на прокладке телефонных линий, затем переехал в Мельбурн, а в 1929 г. отправился со своей семьей в Новую Гвинею, где работал, прокладывая телефонные и электрические линии в Сала-моа, Вау и Рабауле на Новой Британии.

В бизнесе преуспели буквально единицы, преимущественно евреи, имевшие соответствующий опыт идо войны. Петр Комиссаров из Мельбурна торговал оптическими приборами. Давид Лаковский (Лейк) в 19 лет вступил в армию в подразделение дальнобойной артиллерии. Со слов его племянницы, «после войны он уехал в Америку, где заинтересовался кинематографом и, вернувшись, сыграл видную роль в деятельности студии «Метро-Голдвин-Майер» в Австралии. В годы депрессии только благодаря его помощи вся семья выжила». Норман Майер устроился в компанию «Майер Эмпориум», которую основали его дяди — Сидней и Элкон Майеры. Он начал с должности простого продавца под началом Сиднея Майера и уже в начале 1950-х гг. мог с гордостью заявить, что, «являясь председателем и управляющим «Майер Эмпориум», предоставляет работу 10 тысячам человек». В сфере розничной торговли это предприятие было самым крупным в Британской империи. Широко известно, что Майеры помогали своим землякам, в том числе и некоторым анзакам. Выбор английского языка как единственного языка общения в семье принимался русскими анзаками безоговорочно. В годы между Первой и Второй мировыми войнами у многих из них, особенно у тех, кто жил вдали от крупных городов, не было условий для общения со своими земляками на родном языке. Женитьба на англичанках или австралийках и появление детей способствовали дальнейшей ассимиляции. Даже в тех редких случаях, когда анзаки женились на своих бывших соотечественницах, в семье предпочитали говорить по-английски. Женитьба на русских женщинах могла бы помочь сохранить русскую культуру в семье, но для большинства анзаков это оказалось невозможным.

В начале 1920-х гг. среди российских иммигрантов преобладали мужчины. Всего лишь несколько человек смогли найти себе жен из России. Вообще же на удивление много русских анзаков женились на австралийках вскоре после демобилизации. Около десятка из них, отправленных в Австралию с фронта после ранений, женились на австралийках еще до окончания войны, другие женились вскоре после демобилизации. Как и в Англии, их невестами часто становились медсестры, заботившиеся о них в госпиталях. Они не боялись выйти замуж за этих бездомных чужестранцев и вместе с ними строить новое будущее, они умели лечить не только физические, но и душевные раны.

Ассимиляция русских анзаков имела много причин. После войны россияне, особенно этнические русские, оказались практически полностью отрезаны от каких-либо контактов со своей родиной и оставшимися там семьями. После Октябрьского переворота и выхода России из войны Австралия прекратила с ней почтовую связь, и хотя формально связь в последующие годы была восстановлена, переписываться жителям Австралии и жителям Советской России было небезопасно. Такое положение продолжалось практически до начала 1990-х гг. и во многом определило отношение русских анзаков к своему русскому прошлому. Для них ассимиляция состояла, не просто в отказе от родного языка, обычаев или религии и в замене их на австралийские реалии. На фронте они, как и их австралийские товарищи, превратились в диггеров. А в это слово, как и в слово «фронтовик», австралийцы вкладывают особый смысл. В этом русские анзаки и их австралийские товарищи были равны. И те и другие стали настоящими австралийцами именно на фронте, и остальные русские иммигранты были им не четой. Даже кочуя по стране в поисках заработка в трудные послевоенные годы, русские анзаки носили в кармане свидетельство об увольнении из армии, а не свидетельство о натурализации. Пытаясь быть сопричастными общей с австралийцами истории и пережитому, они вступали в Лигу ветеранов. Эта организация, объединяющая участников боевых действий, всегда являлась оплотом австралийского национализма, который в целом имел консервативные тенденции. Именно ее члены громили русский квартал в Брисбене во время «бунтов красного флага». Однако наличие русских в ее рядах способствовало расширению кругозора членов организации. Когда где-нибудь в Иннисфейле или Брокен-Хилле в отделение лиги заходил русский со значком ветерана на груди и просил помочь ему написать письмо властям о получении военных медалей или о натурализации — а множество таких писем сохранилось в архивах, — ее члены учились сдерживать свой джингоизм, убеждаясь на собственном опыте, что не все русские — большевики и что среди них тоже бывают «свои парни».

Мемориальный медальон АНЗАК

Кроме того, часть россиян сами принимали активное участие в деятельности ветеранских организаций. Например, Эрнест Бруттон на протяжении многих лет был членом Кэрнской лиги и организатором-распорядителем парада в День Анзака. Но не у всех русских отношения с организациями ветеранов складывались столь же благополучно. Так, Альфред Маркович — жертва нелепых подозрений в шпионаже на Галлиполи — после депортации в Австралию стал секретарем Политической Федерации Ветеранов и Граждан и редактором ее издания «Лидер». В 1919 г. он осмелился критиковать Акт о репатриации, который, по его мнению, «представлял интересы всех, кроме самих ветеранов. Когда министерство репатриации не в состоянии обеспечить ветерана подходящей работой, они помечают его досье «ОПРО» (от предоставленной работы отказался), — писал он, — и это значит, что этот человек не получит больше от министерства ни гроша, и справедливость тут никого не волнует». Критиковал он и тот факт, что большая часть пожертвований для ветеранов шла на зарплаты и вознаграждения боссов из Лиги ветеранов. И тут его высокопоставленные критики снова вытащили на свет вопросы о причинах его отчисления из армии на Галлиполи и его национальности. Но Маркович за словом в карман не лез: «Почему вы цепляетесь к моей национальности? Вы не спрашивали меня о национальности, когда вы приняли меня в Лигу ветеранов и взяли мои десять шиллингов… Я никогда не получал 10 фунтов в неделю за свою работу на благо ветеранов. Я всегда работал на общественных началах». Эта полемика, выплеснувшаяся на страницы брисбенских газет, когда русский защищал права всех фронтовиков перед лицом австралийских бюрократов, помогала бороться с устоявшимися стереотипами в общественном сознании.

Возвратившиеся после войны в Австралию пытались разыскать своих родных в оставленной ими России, но обычно безуспешно. Кровавый хаос двух войн — Первой мировой и Гражданской, территориальные переделы, раскулачивание и репрессии сделали поиски родных невероятно трудными.

Для сохранения русского самосознания анзакам нужны были русская община или хотя бы русские друзья, но время для этого было не самое подходящее. После революции самая крупная организация россиян — Союз российских рабочих (известный в англоязычной литературе также как Русская ассоциация) — разрушился из-за фракционной борьбы и возвращения части его членов в Россию. Окончательные удары по союзу нанесли участие его членов в брисбенской демонстрации в марте 1919-го и последующий разгром его помещения австралийскими ветеранами. После этого союз так и не смог восстановить свой массовый характер. Организации, которые выросли на его руинах, — Коммунистическая партия Австралии, Общество технической помощи Советской России и Союз русских рабочих-коммунистов — носили узко идеологический характер. Хотя формально Австралия и не запрещала объединений на этнической почве, в действительности же членство в такой организации могло привести к зачислению в черный список. Живших в Австралии между Первой и Второй мировыми войнами русских часто разделяют на белых и красных. Еще в 1959 г. журналист Виктор Маевский, побывавший в Брисбене, наблюдал эти два непримиримых лагеря. Красными русскими считались те, кто приехал в Австралию до революции и от ассоциации с которыми новоприбывшие белые русские стремились всячески отмежеваться. Формально русские анзаки оказались в стане красных. Действительность была гораздо сложнее.

Интерес к австралийской политической жизни и участие в профсоюзном движении были важными вехами на пути русского принятия Австралии как своей собственной страны. Некоторые из приверженцев радикальных взглядов со временем смягчали свои воззрения и включались в австралийскую общественную жизнь. Например, братья Туликовы вначале разделяли социал-демократические позиции Русской ассоциации, но постепенно их взгляды изменились. В 1924 г. Николай Туликов был библиотекарем русской ячейки ипсвичского отдела Коммунистической партии Австралии, но к 1930-м гг. семья уже участвовала в разных областях общественной жизни в Ипсвиче.

Устин Гловацкий был тесно связан с лейбористами и профсоюзным движением и всегда голосовал за лейбористов. Его семье это казалось довольно странным, потому что у него на стене висела фотография царской семьи. И в то же время он голосовал за лейбористов. «Моя мать вбивала нам в голову, что лейбористы — это те же коммунисты, она всегда голосовала за либералов. И каждый раз перед выборами мы, трое детей, должны были сидеть под грушей в саду, пока родители спорили», — вспоминает его дочь. Павел Кирвалидзе был еще одним убежденным приверженцем лейбористов. Застряв в России после революции, он чудом вырвался из застенков ЧК в 1924 г. и, добравшись до Австралии, работал докером в штате Квинсленд. Так как он активно участвовал в работе Маккайского отделения лейбористской партии, то, когда у него возникли проблемы при натурализации, в его поддержку выступили члены парламента и профсоюзные лидеры.

Свидетельства того, что русские становились австралийцами, можно найти в самых неожиданных местах. В 1918 г. капрал Николай Лагутин проявил храбрость и мужество в боях за Лихон, за что и был награжден военной медалью, а в 1939 г. он значится уже президентом клуба рыболовов Уоверлей в Сиднее. Женившись в Англии, он работал в Сиднее кондуктором трамвая и, согласно полицейскому отчету, «не являлся членом какого-либо иностранного клуба и не поддерживал связей с иностранцами». Подобным же образом, когда Питер Стерлецкий подал документы на натурализацию вскоре после возвращения с фронта, полицейский сообщал: «Заявитель не известен русским в Брисбене, поскольку он не общается с ними». Он добавлял, что Стерлецкий не зарегистрировался в полиции как иностранец потому, что «другие ветераны ему сказали, что, раз он фронтовик, ему не надо регистрироваться». Очевидно, уже в то время боевые товарищи, а не русская община были его семьей. После войны, как и многие его земляки, он работал на строительстве железных дорог в Квинсленде и сумел вписаться в австралийскую жизнь. От его дочери исследователь Елена Говор узнала, что в 1929 г. он получил почетную должность мирового судьи — обычное дело для австралийцев, но крайне редкий случай среди иммигрантов тех лет. Джон Беппер на войне был ранен в обе руки и, окончив курсы маляров и декораторов в Англии, вернулся в Австралию с женой-англичанкой. В 1932 г. он написал песню «Наш Сиднейский мост» — гимн австралийским труженикам.

Сиднейский мост. Фото

Русские анзаки, ежедневно общаясь с окружающими их австралийцами, по крупицам нарабатывали тот невидимый слой доверия и уважения, который постепенно изменял общественное мнение и делал австралийцев более терпимыми к русским, равно как и к другим иммигрантам. Но, как и на войне, часто требовались годы, чтобы уважение и любовь к чужаку завоевали их сердца. Годы страданий.

Участок земли, на котором когда-то располагалась ферма Егоровых в Пламптоне, под Сиднеем, теперь официально называется «Заповедником Александра Егорова», но его дети помнят дни, когда «жители Пламптона останавливались у его участка и с любопытством наблюдали, что делает там этот иностранец». Нашли они и донос на отца, написанный одним из соседей. Дочь Иосифа Рудецкого десятки лет спустя все еще помнит: «Когда мы шли в школу в Дэлби, дети бросали в нас камнями и, поджидая нас после школы, кричали: «Убирайтесь домой в Россию, в красную Россию! Вы нам в этой стране не нужны, это — наша страна».

Глава 5

Быт и нравы русской эмиграции в 1920–1940 гг.

Голубеет эвкалипта стройный ствол, куст невиданной акации расцвел…

Только это все лишь малый уголок, громче пенья птиц на фабрике гудок…

Нет Австралии тех детских наших дней,

Вся сгорела между дымов и огней…

Обездолили весь край своей гурьбой.

Черный лебедь, песнь прощальную пропой.

К. Бальмонт. Черный лебедь. 1912

Русская эмиграция в Австралии после революции и Гражданской войны в России по своему количеству и составу была молодой и немногочисленной, если ее сравнить с другими центрами эмиграции: Парижем, Харбином, Белградом, Прагой. И, следовательно, достижения русских эмигрантов в Австралии в 1920–1930-х гг. не могут сравниваться с достижениями эмигрантов, проживавших в этих главных центрах российского рассеяния. Кроме того, положение дел усугублялось тем, что Австралия в 1920-х гг. была малоразвитым государством по сравнению с другими, в которых жили русские эмигранты, как в культурном, так и в экономическом смысле. В те времена Австралия только осваивалась. Здесь русским эмигрантам, даже самым культурным и образованным, приходилось приниматься за самую тяжелую физическую работу, чтобы хоть как-нибудь устроить свою жизнь и обеспечить свою семью. Нужно также принимать во внимание, что в 1920-е гг. весь мир переживал экономический кризис, депрессию, при которой найти работу, даже самую низкооплачиваемую, представлялось весьма затруднительным.

Несмотря на это, русские эмигранты стремились устроить не только свое материальное благополучие, но и ввести в свою жизнь и, что немаловажно, в жизнь подрастающего поколения те духовные и культурные качества, без которых существование русского человека немыслимо. Несмотря на все трудности жизни, препятствующие этим начинаниям, первым русским эмигрантам в Австралии в большой мере удалось их осуществить как в материальной, так и в духовно-культурной сферах. Усилия русских эмигрантов в этих областях обогатили не только их самих, но и культурную и экономическую жизнь самой Австралии, приютившей этих беженцев на своих бесконечных просторах. Кто были эти первые русские послереволюционные переселенцы?

Брисбен в 1910-х гг.

Об Австралии давно знали на русском Дальнем Востоке. Тенденция переселения русских на этот континент появилась уже после окончания Русско-японской войны. На линии КВЖД, откуда разрешался безвизовый выезд, неоднократно проводилась рекламная кампания по переезду туда. Неудивительно поэтому, что с началом революции и Гражданской войны в России Австралия оказалась в списке стран, куда уезжали русские. Правда, этот поток поначалу был незначителен ввиду того, что эмигранты не хотели уезжать далеко от границ с Россией. Одним из энтузиастов переселения был журналист Александр Александрович Гзель (1883—?), который опубликовал немало статей в газете «Заря»: «…лично я за то, чтобы русские ехали в Австралию. Даже и при кризисах и безработице им хуже не будет, чем в Китае да и многих европейских странах». А вскоре — 24 марта 1925 г. — он и сам прибыл в Брисбен с женою Елизаветой Исаевной и 16-летним сыном Виталием на японском пароходе «Танго-Мару».

Как уже отмечалось в предыдущей главе, австралийское правительство ввело в 1919 г. запрет на въезд в страну русских из-за боязни революционных идей. Когда в 1922 г. этот запрет был отменен, начался новый приток выходцев из России на пятый континент. За период с 1920 по 1940 г. въехали 4711 русских, за этот же период 2563 россиянина покинули страну, следовательно, в Австралии осели 2148 из них. Большая часть новых иммигрантов, около 60 %, прибывала из Китая морским путем, который в те времена длился пять недель, и въезжала через Брисбен (Квинсленд) и Дарвин (Северная Территория). Около 16 % приехали напрямую из России, 5 % — через Персию, Индию и Японию, 3 % — через Европу, остальные — через Америку, Африку и другие страны. Такую статистику приводит исследователь А. А. Хисамутдинов.

Русский историк в Австралии Н. И. Дмитровский, потомок известного писателя НА. Байкова, пишет об этом: «После падения последнего белого правительства на территории России, последовавшего за взятием Владивостока большевиками в 1922 г., десятки тысяч русских перебрались разными путями через границу в Северный Китай, в Маньчжурию, главный город которой был Харбин. Этот город был административным центром Китайской Восточной железной дороги, русским предприятием с русским правлением. Сам город был основан русскими и развивался подобно столице какой-нибудь отдаленной российской губернии. Но принять и обустроить десятки тысяч русских беженцев, наводнявших Харбин, этот последний органический очаг свободной России, город был не в состоянии. По официальным данным британского правительства, в 1923 г. количество русских беженцев в Китае — в основном на севере страны, в Маньчжурии, — составляло от 80 до 90 тысяч человек. Положение этих беженцев было бедственным, т. к. они прибывали в Харбин большей частью без денег, без имущества, без малейших средств к существованию. В Харбине невозможно было найти работу для такого количества людей, и единственный выход для них был — ехать дальше: в Европу, в Америку, в Австралию, где можно было бы устроить свою жизнь». Но чтобы осуществить эти намерения, нужно было заработать деньги на билет на пароход, работу же найти было невозможно. Возникали организации и общества взаимопомощи с целью добывания средств на проезд, но особым успехом они не пользовались. Безуспешные попытки массово направить русских беженцев в Австралию предпринимались в 1922 г. в Шанхае, о чем также пишет в своей монографии китайский историк Ван Чжичэн.

Русские эмигранты в Харбине. Фото 1920-х гг.

Тем не менее выход был найден. В течение следующих 5 лет русским беженцам в Северном Китае удавалось попадать на корабли, идущие в Австралию. Эти люди, в основном молодые и крепкие, поступали рабочими на торговые судна и своей работой оплачивали проезд. Прибыв в Австралию, они оформляли иммиграционные документы и, получив работу, получали возможность выписать свои семьи из Китая. У некоторых имелось достаточно денег, чтобы получить палубные пассажирские места на кораблях. Некоторые же, прибыв в австралийский порт, бежали с корабля и позднее так или иначе оформляли свое пребывание в Австралии. Во время экономического кризиса 1929–1933 гг. прибывающие эмигранты должны были иметь при себе медицинское свидетельство о здоровье и справку о своем неазиатском происхождении, заверенные английским консульством, а также иметь на свое содержание огромную по тем временам сумму в 200 английских фунтов стерлингов.

В июле 1923 г. в штат Квинсленд на том же японском пароходе «Танго-Мару», что и А. А. Гзель с семьей, прибыла группа русских эмигрантов, среди которых было несколько офицеров, служивших в армии адмирала Колчака. Полковник Б. П. Ростовцев командовал дивизионом бронепоездов, С. П. Рождественский служил непосредственно под его начальством, полковник А. Л. Болонкин, сын рабочего Боткинского завода, принимал участие в антибольшевистском восстании на Ижевском и Боткинском заводах в августе 1918 г. и впоследствии стал командиром 4-го Боткинского полка. Все эти офицеры вместе со своими частями отступали до Владивостока и затем перешли границу в Китай, где армия была разоружена и распущена. На «Танго-Мару» прибыли также три русских священнослужителя: отец А. Шабашев с женой, иеромонах Феодот (Шаверин) и диакон И. Некрасов, который потерял всех своих близких во время революции, а сам спасся бегством в Китай, переплыв реку Амур. Кроме того, в первой группе приехали семьи с детьми. Глава одной из них, С. Н. Дмитриев, до прихода Красной армии служил во Владивостоке в полиции и выбрал Австралию для эмиграции, так как уже жил здесь до Первой мировой войны, работая на строительстве железной дороги в Квинсленде. Глава другой семьи, А. И. Суворов, до революции состоял директором отделения Русско-Азиатского банка города Урумчи в Китае и лишился своей должности в 1922 г., а его зять Н. П. Марцинкевич был сыном богатого торговца чаем в Ханькоу. Среди первоприезжих Н. И. Дмитровский называет также Н. И. Игумного, служащего того же Русско-Азиатского банка, портниху В. И. Смирнову и супругов Поздняковых. Среди русских иммигрантов тех лет одними из первых в Австралии оказались и казаки — оренбургские, забайкальские, остатки Ижевского полка. Самой большой из них, несомненно, была группа из 66 уральских казаков, прибывших 4 ноября 1923 г. через Шанхай (Китай) и Нагасаки (Япония) в Брисбен. Организованно, со своими полковыми знаменами, во главе с генералом В. С. Толстовым (1884–1956), который лично заплатил за их проезд. После получения благоприятных сведений от товарищей в Австралию стали перебираться и другие группы казаков.

Атаман уральцев Владимир Сергеевич Толстов родился 6 июня 1884 г. в городе Уральске. Его отец Сергей Евлампиевич Толстов, дослужившийся до генеральского чина, впоследствии был схвачен большевиками и убит. В 1905 г. В. С. Толстов окончил Николаевское кавалерийское училище. В начале Первой мировой войны уже в чине есаула командовал уральской сотней на Северо-Западном фронте. За храбрость во время боев под станицей Барховицкой 29 июня 1915 г. он удостоился высшей военной награды Императорской армии — ордена Святого Георгия Победоносца. Когда 24 января 1919 г. город Уральск был взят большевиками и командир уральских войск генерал-майор Матвей Филаретович Мартынов погиб в сражении, его заменил В. С. Толстов, уже в чине генерал-майора. Сохранившие верность казаки избрали его войсковым атаманом и командующим Уральской Отдельной армией. Это произошло 10 марта 1919 г., и в течение последующих трех месяцев атаман Толстов, собрав 16-тысячную армию, очистил от большевиков всю область. За эти блестящие действия Верховный Главнокомандующий адмирал А. В. Колчак произвел Владимира Сергеевича в генерал-лейтенанты. Однако к концу 1919 г. стало видно, что Уральской армии, пораженной тифом и отсутствием резервов, невозможно будет устоять перед натиском превышающей ее по численности Красной армии, в особенности после перехода к большевикам целого полка киргизов, бывших до этого с уральцами в союзе. Далее был переход армии в Александровск и затем — в Персию, о чем генерал подробно рассказал в своей книге «От красных лап в неизвестную даль», написанной на основании путевых записей, которые он вел в течение всего похода, и вышедшей в 1923 г. в Константинополе: «Нашлись люди с высоким нравственным обликом — казаки и офицеры, шедшие вместе со мной на всевозможные лишения и мучения. Только при таких людях можно было сделать первый поход (из Гурьева в Александровск) и начать второй. Пройдут годы, многое забудется, но не может быть, чтобы тот великий дух, который был в сердцах дорогих сподвижников походов, пропал бы даром… и не нашел бы себе отклика в будущих поколениях родных уральцев».

Заграничный паспорт атамана В. С. Толстова. Первая страница с фото

По прибытии в Персию умер от малярии генерал-майор Еремин, в Тегеране умерли от ран жена сотника И. М. Пастухова, вахмистр Карташев, маленькая дочь прапорщика Таршилова. По пути из Тегерана в Месопотамию умер Мина Болдырев, пожилой тесть атамана. В ноябре 1920 г. уральских казаков перевели в Месопотамию, в город Басру, где они жили в казармах под опекой англичан в течение 9 месяцев. После довольно жесткого распоряжения британского военного министра Черчилля уральцы с семьями были помещены на судно и отправлены во Владивосток, куда и прибыли 23 сентября 1921 г. С падением Владивостока казаки перешли вместе с другими частями в Китай. Вскоре некоторые вернулись в Россию. С атаманом остались около ста человек, включая детей. Они временно поселились в Чань-Чуне, который в тот момент находился под контролем японцев. Здесь некоторые из них нашли работу на спичечной фабрике и своим заработком пополнили войсковую кассу. Замечательная черта уральских казаков состояла в том, что они всегда держались вместе, как в добрые времена, так и в худые, работали сообща и помогали друг другу во всем. Так и здесь — общая касса, состоявшая из сохранившихся войсковых денег, вырученных главным образом от продажи верблюдов и снаряжения в Персии, содержалась для общих целей и по возможности пополнялась войсковым казначеем Павлом Зиновьевичем Землянушновым (1884–1952). Решение ехать в Австралию также было принято сообща.

Заграничный паспорт казака-уральца П. З. Землянушнова. Первая страница с фото

Ссылаясь на поддержку британского генерального консула в Шанхае и британского посланника в Тегеране, с которыми атаман Толстов в свое время вел переговоры, австралийский торговый представитель в Китае господин Литтл обратился в австралийское министерство внутренних и территориальных дел за разрешением на въезд этой группы в Австралию. Последовала телеграфная переписка между премьер-министром в Мельбурне и квинслендским премьером в Брисбене, в результате которой разрешение на въезд в Австралию было дано с пометкой «чрезвычайный случай» — ввиду заслуг уральских казаков перед союзниками в борьбе против большевиков. Казаки-уральцы, судя по их письмам, предполагали по возможности держаться вместе и осесть в стране, арендовав подходящий участок земли. Так они и сделали, заблаговременно купив на свое имя и на свои деньги участок земли на окраине Брисбена. Однако созданное уральцами овощеводческое хозяйство не могло прокормить шесть десятков человек, и многим приходилось уезжать на сезонные работы. Так, в Квинсленде казаки работали на фруктовых фермах близ Брисбена за 10 шиллингов в день, с апреля по август собирали хлопок, а с июля по декабрь рубили сахарный тростник, получая 16–18 шиллингов за 8-часовой рабочий день. Причем их артели побивали все рекорды — пригодились военная тренировка и умение рубить шашками. Но постоянную, столь же хорошо оплачиваемую работу найти было очень трудно. Поэтому некоторые уезжали на заработки в Северную Территорию на постройку железной дороги. Собрав нужную сумму, казаки выписывали свои семьи из Советской России или ездили в Харбин, чтобы жениться. Мечтой многих было, скопив 1000 фунтов стерлингов, необходимых для приобретения фермы, стать самостоятельными хозяевами.

Со временем мечта осуществлялась: приобретались уже возделанные сахарные плантации или целинные участки земли, которые правительство продавало за номинальную цену в Квинсленде и в Северной Территории. Фермером-хлопководом стал и сам атаман Толстов. Казаки с семьями стали постепенно разъезжаться, и образовались новые центры казачьих поселений. Одним из таких центров, как сообщает Н. И. Дмитровский, стал небольшой городок Кордальба в 380 км к северу от Брисбена, где в 1924–1934 гг. проживали без малого 150 русских, половину из которых, а именно — 45 семей, составляли уральские казаки. Для поддержания и сохранения общности казаков в этом городе в начале 1930 г. была учреждена общеказачья станица. Но постепенно русские стали уезжать из Кордальбы на север, где можно было по низкой цене купить большой участок земли, и к концу десятилетия здесь осталось всего 5 русских семей. Общеказачья станица Северного Квинсленда, просуществовавшая со второй половины 1929 г. до середины 1930-х гг., была основана в Талли, в 225 км к северу от Таунсвилла.

С 1930 г. главным центром казачьей общественной жизни становится Брисбен, где также была учреждена станица. Землю приобретали не только казаки, но и представители других социальных слоев русской иммиграции. Например, после трех лет работы на железной дороге в 1926 г. С. Н. Дмитриев купил целинную землю близ города Тангула. Его примеру последовали многие другие, и к 1934 г. в этом районе проживало уже около 100 семей, преимущественно занятых выращиванием хлопка. Русская община в Тангуле стала самым компактным и процветающим поселением русских в Австралии. Здесь были построены хорошая дорога, клуб с библиотекой, открылась воскресная школа для детей, совместно отмечались православные праздники, соблюдались все русские обычаи и традиции. Однако в годы Второй мировой войны, когда возникла потребность в рабочей силе, многие продали свои фермы и переселились в город.

Владимир Сергеевич Толстов, атаман Уральского казачьего войска, генерал-лейтенант, герой Великой войны и Георгиевский кавалер, завершил свой земной путь в Вербное воскресенье, 29 апреля 1956 г. Хотя уральские казаки, приехавшие со своим атаманом, и не жили обособленной станицей, как, вероятно, сперва намеревались, а разъехались по всему штату в поисках работы и устраивали свою жизнь и судьбу независимо от других, тем не менее до самого конца их объединяла определенная общность — казачье куначество, проявлявшееся в постоянной заботе друг о друге, в оказании помощи своим менее удачливым братьям. Чувство куначества проявлялось порой даже в неожиданных случаях. Рассказывают, как на отпевании уральца Георгия Константиновича Вишенина (1902–1973) в Свято-Николаевском соборе один из казаков-соратников покойного вынес полковые знамена, вывезенные казаками из России, и стоял с ними у гроба во время всего отпевания. Дочь покойного потом подошла к нему и поблагодарила за особое внимание. Казак отрекомендовался: «Курочкин». И добавил: «Как же? Мы за своими всегда присматривали!»

В том же 1923 г., когда в Квинсленд прибыла первая группа из Китая, через британского генерального консула в Иокогаме (Япония) поступило прошение на имя премьер-министра Квинсленда, ходатайствующее о принятии на поселение в этом штате группы из 36 старообрядцев, включая 19 детей. Они располагали средствами в 2400 фунтов и хотели заниматься сельским хозяйством. Однако неизвестно, было ли их прошение удовлетворено. Многие из прибывающих в эти годы находили сезонную работу также на банановых плантациях Нового Южного Уэльса и на тростниковых плантациях к северу от Брисбена. Во время сбора сахарного тростника требовалось большое количество рубщиков, заработок был хороший, но работа требовала неимоверной силы и выносливости. Также имелась возможность получить целинный, девственный участок земли на севере штата Квинсленд — с условием, что он будет освоен, обработан и культивирован.

Как видно, значительная часть русских иммигрантов оседала в городах, но и здесь жизнь поначалу складывалась несладко. Многим приходилось браться за любую работу, болезненно переживая потерю былого статуса. В. А. Хохлова, например, вспоминает о тщетных усилиях своего мужа, бывшего служащего крупной английской фирмы в Тяньцзине (Китай), найти работу в Сиднее, куда они приехали в 1939 г. За квартиру нужно было платить 3 фунта 15 шиллингов в неделю, а жалованье рабочего составляло 5 фунтов. Привезенных с собой 100 фунтов хватило ненадолго. Наконец оба устроились в русское кафе Репина, где В. А. Хохлова стала посудомойкой, а ее муж убирал и мыл полы, при этом очень стесняясь своих обязанностей и даже прячась от прохожих. В годы Второй мировой войны Хохловы работали на авиазаводе.

Известным просветителем в дальневосточной части эмиграции был И. Н. Серышев, священник, талантливый журналист и увлеченный до самозабвения эсперантист. Прожив долгую скитальческую жизнь, он опубликовал, нередко в домашних условиях, большое количество работ. «Прилагаю и список всех своих изданий, — писал он в конце жизни австралийскому библиографу Хотимскому, — причем синим сбоку подчеркнул те, кои можно купить за наличные, указав сбоку синим карандашом их цену без пересылки. Сообщаю и то, что ликвидирую все, что можно ликвидировать (архив, издания, книги), причем мне все равно, кому их продать, — деньги нужны на продолжение изданий. Некоторые из подчеркнутых изданий имею только в одном экземпляре, кой может в любой момент исчезнуть, будучи кем-либо куплен. Посему, если вы берете что для покупки, то сообщите мне, прислав и стоимость покупаемого, тогда я отложу отдельно как проданное, а иначе все последнее исчезнет, ибо у меня часты посетители самые неожиданные, а требования поступают из разных мест, не только из Австралии…»

«По приезде в Сидней, — цитирует воспоминания Серышева его биограф И. Суворов, — он около года работал в частной гостинице, где доил коров, таскал уголь, чистил кухню, мыл ванные и уборные ит. д., два месяца он поработал кухонным мужиком в католическом пансионе-колледже, а потом в кафе-булочной, где мыл посуду на 500 столовников. Год работал на стекольном заводе, два месяца — на уборке ремонтируемых домов, а до 1939 г. около двух лет работал по ночам в русском ресторане — мыл и полировал полы и чистил кухню, — все за гроши!» В Австралии Серышев не забыл Китай, из которого он приехал, став сиднейским корреспондентом харбинского журнал «Рубеж» и церковного издания «Хлеб Небесный». Также он публиковался и в других газетах и журналах Китая, Америки и Европы. По сведениям, которые дал о. Иннокентий газете «Рубеж», в начале 1938 г. в Австралии проживали около 4700 русских. Из них натурализованных было 2900 человек, т. е. около 60 %.

Стоит упомянуть, что Иннокентий Серышев был увлекающейся натурой и одной из его фантастических идей было создать на островах Фиджи государство «Новая Россия», где нашли бы приют эмигранты из стран Тихого океана и Европы. «В одном из номеров Sydney Morning Herald, — писал Серышев, — я наткнулся на заметку «Острова Пасифика на продажу»: «По сообщению нашего специального корреспондента из Лондона, острова Фанинг и Вашингтон предложены к продаже. Продавцом является компания, оперировавшая на этих островах в течение последних двадцати лет». Заинтересовавшись предложением, совпавшим с выдвинутым мною проектом самостоятельного устройства европейских русских эмигрантов на островах Фиджи, я стал следить за информацией и скоро был удовлетворен в своих ожиданиях дополнительными сведениями о продаваемых островах. Это небольшие острова и, вероятно, сравнительно недороги. Не купить ли их русским «эмигрантам, угнетаемым в Европе»?» (Не купить ли русским эмигрантам два острова?.. // Новая заря. 1936). В 1937 г. он открыл первое русское издательство в Австралии, а в июле 1945 г. выпустил в свет первую книгу из трилогии «Альбом выдающихся личностей России». В долгой жизни И. Н. Серышева самыми тяжелыми были последние годы. Он жил в стесненных обстоятельствах, откладывая гроши на свои издания и очень часто оставаясь голодным. Имея непростой и бескомпромиссный характер, о. Иннокентий не находил поддержки у окружающих. Доводя себя до изнеможения, он продолжал до последнего дня трудиться над своими проектами, многие из которых до сих пор находятся в рукописях. Особенно ценными являются его воспоминания о приходской жизни в Забайкалье, событиях революции и Гражданской войны на Дальнем Востоке, своей деятельности в Японии, Китае и Австралии; много страниц посвящено и этнографическим наблюдениям. И. Н. Серышев приложил немало трудов, чтобы рассказать об известных деятелях культуры, но, к сожалению, его собственная жизнь осталась в забвении. Большой подвижник русской культуры за рубежом скончался в августе 1976 г., оставив после себя большое количество трудов. О его жизни и священнической деятельности рассказывается в главе 8 данной книги.

Столкнулись русские в Австралии и с жесткостью правил местных профсоюзов, о чем казаки также предупреждали в своих письмах: «Охрана труда находится под защитой Рабочих союзов, которые играют доминирующую роль в строительстве молодой страны (особенно в штате Квинсленд), широко распространяя свои экономические функции. Все рабочие состоят членами таких союзов. Каждому члену за полтора фунта выдается годовой билет. Без билета нигде не дадут ни службы, ни работы. Если хозяин принял на работу безбилетного, он подвергается штрафу от 50 фунтов и выше. Профсоюзы же против приема иностранцев, их первыми увольняют и в случае сокращения». Характерен случай, описанный в воспоминаниях Н. М. Кристесен, которая приехала с родителями в Брисбен из Харбина в 1925 г. Ее отец, капитан дальнего плавания, пошел в рейс матросом на каботажном судне, не будучи членом профсоюза, чем вызвал негодование всего экипажа, и, попав в нарочно подстроенную аварию, вынужден был сойти с парохода. Препятствием для устройства на работу являлось и то, что русские дипломы в Австралии в довоенный период не признавались, да и страна еще была недостаточно развита индустриально, поэтому многим иммигрантам так никогда и не пришлось применить свои способности по специальности, как, например, это произошло с горным инженером И. Д. Репиным (1888–1949), приехавшим с семьей в Австралию в 1925 г. Таким образом, русские военные, чиновники, интеллигенты первоначально могли рассчитывать в Австралии только на самое низкое положение.

Глава 6

Вторая Мировая воина и русские в Австралии

Мы переживаем великие и трагические дни.

Так будем же стойкими и превратим каждый ярд австралийской земли в бастион.

Австралийский поэт В. Палмер. 1942

Экономический кризис, постигший в 1920-е гг. западный мир, не обошел стороной и Австралию. Не Первая и не Вторая мировые войны, а именно кризис оказался для целого поколения австралийцев наибольшей травмой. Обесценивались деньги, накопления, рушились мечты, и жителям богатой страны пришлось голодать. Экономическая депрессия привела к гибели многие успешные начинания. Страна стала зависимой от иностранных, главным образом британских инвестиций. Депрессия привела к жесточайшей безработице и падению уровня жизни. Квоты на прием эмигрантов были сокращены. Произошло ограничение и в финансовом обеспечении обороны страны, что привело к заключению «Имперского соглашения об обороне», по которому Великобритания взяла на себя защиту Австралии, а Австралия обязывалась помогать Британии своими военными силами.

В 1939 г., когда началась война между Германией и Великобританией, Австралия в соответствии с этим соглашением автоматически вступила в эту войну. Две дивизии были направлены в Египет и одна — в Малайю. Королевские австралийские военно-воздушные силы начали обучение австралийских летчиков-добровольцев для Королевских военно-воздушных сил Англии. Австралийские боевые корабли снова поступили в распоряжение Королевского флота Великобритании, но оставались самостоятельной боевой единицей. К счастью, и на сей раз, как и в Первую мировую, австралийские подразделения не были распылены по британским подразделениям в Египте. Они отличились при обороне Тобрука и в сражении при Эль-Аламейне. Вступление в войну Японии резко изменило арену боевых действий. Своих военных сил, которые можно было бы бросить на борьбу с Японией, у Австралии не осталось — все они были задействованы Великобританией. Американский военный флот оказался парализован японцами в Перл-Харборе, и без его поддержки Филиппины были обречены на захват японцами. Гибель слабой английской эскадры в Южно-Китайском море и проигранная англичанами битва за Малайю привели к скорому падению считавшейся неприступной крепости Сингапур, к гибели 8-й австралийской дивизии. 120 тыс. британских военнослужащих, включая австралийцев, попали к японцам в плен. Затем последовали разгром японцами союзной американо-голландско-австралийской эскадры в Явайском море, героическая гибель австралийского крейсера «Перт», захват японцами острова Явы и всех островов Индонезии, разгром британской Восточно-Индийской эскадры у берегов Цейлона, высадка японцев в Новой Гвинее и удар японских авианосцев по Северной Австралии и городу Дарвину. Предвиделась потеря всей северной части Австралии вплоть до столицы Квинсленда Брисбена. Австралия казалась беспомощной, в то время как Япония шагала от победы к победе. В сложившейся обстановке премьер-министр Австралии Джон Кертин (1941–1945) решил порвать традиционные связи с Великобританией, которая считала Австралию на тот момент необороноспособной, и обратился за поддержкой к США. По счастливому совпадению в это время герой Первой мировой войны генерал Макартур был отозван правительством США с Филиппин и направлен в сторону Австралии. Его большой заслугой явилось то, что он заставил США обратить внимание на австралийско-новозеландский военный регион и на необходимость защиты его от японцев. Вскоре последовали результаты. Японское наступление было остановлено в морском сражении в Коралловом море силами американской авианосной эскадры, поддержанной небольшой австралийской морской эскадрой, и затем упорными боями в горах, болотах и джунглях Новой Гвинеи. Началось совместное контрнаступление американо-австралийских войск по всей линии военных действий, где австралийцы и американцы сражались плечом к плечу.

Австралийские солдаты во время операции в Новой Гвинее. Фото 1943 г.

Вторая мировая война вызвала всплеск патриотизма у многих русских анзаков, особенно у тех, кто воевал в Первую мировую вместе с британскими и австралийскими частями. Став гражданами Австралии, русские люди не только выполнили свой прямой долг перед страной, но и проявили геройство, добровольно записавшись в действующую армию и храбро повоевав за честь своей новой Родины.

Генри Абрамович, который все еще ходил по дорогам Австралии со своим скарбом за плечами в поисках сезонной работы, в заявлении о приеме в армию писал: «Я принял присягу на верность Королю и Отечеству, когда они нуждались во мне, и моя присяга все еще остается в силе. Британцы защищают свою священную свободу. Я один из них. Я жил с ними 37 лет, и это мой народ». Луис Бродский, несмотря на то что во время Первой мировой дезертировал из армии, теперь, в июле 1940 г., писал: «Хотя мне 58 лет, я готов защищать страну в любом качестве». На примере Эдуарда Янчевского видно, насколько некоторые бывшие россияне интегрировались к тому времени в австралийское общество. Его служба во время Первой войны не задалась, большую часть времени он провел в самоволках и на «губе» и в конечном итоге был уволен из армии без наград. Он объяснял это тем, что, будучи русским, его «не жаловали в его взводе». После войны он женился и работал сапожником. Когда началась новая война, он тут же вступил в армию и служил в течение 4 лет в звании капрала. Единственный выговор во время службы он получил за «попойку с друзьями». Во время Первой мировой он был чужаком, теперь же он стал своим, и совместная выпивка с сослуживцами явилась символом его принадлежности к боевому братству австралийцев. Николай Коротков, работавший рубщиком тростника, тоже не был чужд подобному братству. «Три его лучших друга собирались вместе вступить в армию, но перед этим они пошли отметить это, и отец так напился, что не дошел с ними даже до вербовочного пункта. А они через несколько недель попали в плен в Чанги, в Сингапуре», — вспоминает его дочь. Н. Коротков в конце концов тоже вступил в армию и служил два года в Добровольном корпусе обороны на севере штата Квинсленд — в Кернсе, Иннисфейле и на плато Атертон. Все эти и многие другие факты собрала исследователь жизни русских анзаков Елена Говор. Практически завершив свой титанический труд, по крупицам собрав сведения о русских, воевавших за Австралию в Первую мировую войну, сейчас она поставила себе цель собрать также информацию и по Второй мировой.

Ответ российских анзаков на призыв защитить Австралию в новой войне был действительно массовым — более 70 из них снова вступили в армию, а это был значительный процент, принимая во внимание, что к тому времени некоторые из них уже покинули страну, некоторые скончались, другие были слишком стары, чтобы вступить в армию. Хотя возраст, как видится, не был серьезной помехой: многие анзаки просто «подправляли» год своего рождения, а власти смотрели на это сквозь пальцы. Михаил Анкудинов, например, согласно документам Первой мировой, родился в 1886 г., а при вступлении в армию спустя четверь века сначала указал, что он родился в 1896 г., а при последующих записях «помолодел» уже до 1901 г. Джеймс Кочура, кавалерист, служивший в предыдущей войне в Египте, теперь прослужил 6 лет в гарнизонном батальоне в Квинсленде. Джон Вагин и Джордж Платонов тоже служили в гарнизоне в Северном Квинсленде. Джон Панков обучал молодых солдат пользоваться автоматом «Викерс», с которым когда-то сам воевал на Западном фронте. Джон Иванов служил в гарнизонном батальоне, охранявшем итальянских и японских военнопленных в лагере Хэй в Новом Южном Уэльсе. Ян Розинг работал клерком в армейском штабе. Разумеется, возраст не позволил большинству анзаков попасть в подразделения, отправлявшиеся на поля сражений, но тем не менее русские фамилии встречаются среди участников всех главных сражений Второй мировой. Традицию ветеранов 1914–1916 гг. продолжили их дети и братья.

Смерть юного Уильяма Аверкова, павшего в Мессине, оказала огромное влияние на его младших братьев — все трое вступили в армию во время новой войны. Не будет преувеличением сказать, что почти все дети российских анзаков, родившиеся до середины 1920-х гг., пошли воевать в австралийскую армию, во флот или в военно-воздушные силы. Вот лишь несколько имен.

Лев Баженов (1913–1990) пошел на фронт добровольцем в 1942 г. и служил в Новой Гвинее, был ранен. Евгений Григорьев (род. в 1923 г.) из патриотических чувств в 1941 г. вместе с братом Георгием и отцом, который был кадровым военным в России, также записался добровольцем в австралийскую армию. Он служил в 63-м инженерном батальоне и проходил военную подготовку в течение трех месяцев в районе Ричмонд, Новый Южный Уэльс. Участвовал в военных действиях в Новой Гвинее в чине сержанта. Был демобилизован в марте 1946 г. Самые яркие его впечатления — это патрульная служба, тропический климат и чувство товарищества. Его мать была награждена Георгиевским крестом как сестра милосердия в Первую мировую войну. Виктор Замятин пошел добровольцем в 1942 г. в Королевские воздушные силы Австралии. Проходил военную подготовку в Канаде с января 1943-по апрель 1944 г. Служил в Австралии, Канаде и Великобритании. Принимал участие более чем в 30 бомбардировках Германии и Франции. Демобилизовался в сентяре 1945 г. Владимир Павленко (1908–1985) также записался добровольцем в 1942 г. и служил солдатом в Таунсвилле (штат Квинсленд) и Уиуаке (Новая Гвинея). Был демобилизован 18 декабря 1945 г. Сын уже упоминавшегося Михаила Елекоева Джордж Эдвард, родившийся в Литгоу в 1925 г., по достижении им 18 лет пошел служить в военно-воздушные войска Австралии. На тот момент его профессия указана в анкете как «дорожный рабочий». В австралийских архивах сохранились его личное дело, фото и указание, что он был награжден медалью в 1946 г. Демобилизован И июля того же 1946 г.

Увы, не все юные анзаки вернулись домой. Джон Минеев, демобилизованный с Западного фронта после контузии, недолго прожил по окончании Первой войны, но успел обзавестись семьей. Когда началась новая война, два его сына и дочь вступили в армию. Сын Алексис служил в Англии, летая на «Ланкастерах» в качестве радиста. В июне 1944 г. его самолет не вернулся с задания. Месяцы спустя он был найден к северу от Амьена. Энтузиазм и патриотизм, с которым эти юноши и девушки — дети русских анзаков, родившиеся в Австралии и носившие такие странные фамилии, — ответили на призыв в армию, был одним из главных достижений их отцов-эмигрантов. Отцы, впрочем, хорошо помнили, что такое война, и часто не разделяли энтузиазма молодого поколения.

Австралийское и американское подразделения. 1944 г.

«Когда я хотел пойти на войну, — вспоминает Самуэль Ваксман, — отец назвал меня дураком и запретил мне вступать в армию. Я смог вступить в военно-воздушные силы только после его смерти». В подобной же ситуации оказался сын Тэда Селтина: «В 1942 г., в день своего 18-летия, я записался в военно-воздушный флот. Отец не возражал, но и не поддерживал меня. Я служил в Англии. Мне, в отличие от многих других, повезло. Я вернулся домой». Надо сказать, что имена россиян, служивших в составе австралийских подразделений во Второй мировой, не ограничивались лишь ветеранами и их детьми. В Австралии в то время жили не менее 5 тыс. уроженцев Российской империи, и многие из них, а также их дети, родившиеся в Китае или уже в Австралии, тоже пошли в армию. Таких военнослужащих было не меньше тысячи. Важную роль в этом сыграл их австралийский патриотизм, но для некоторых из них было важно и то, что впервые со времени русской революции Австралия и их родина, хоть и называющаяся теперь Советским Союзом, снова стали союзниками.

Война затронула почти всех российских анзаков, но ответили они на это по-разному. Норман Майер играл важную роль в переводе экономики страны на военные рельсы. Особую популярность принес ему клуб «Бункер» в Мельбурне, открытый для военнослужащих в увольнении. Некоторые анзаки хотели применить свои знания иностранных языков на пользу дела. Так, Николай Федорович в 1939 г. просил использовать его в качестве переводчика русского и польского языков и был готов работать даже бесплатно. Но подозрительное отношение к русским как к большевикам все еще сохранялось. В марте 1940 г. Сигизмунд Ромашкевич предложил свои услуги в качестве цензора (он знал польский, русский и литовский языки). Он написал письмо британскому премьер-министру Чемберлену, заявив, что является противником и Гитлера, и Сталина и поэтому хотел бы, чтобы западные страны освободили его родную Польшу. Несмотря на его явный патриотизм, семьей Ромашкевичей заинтересовались службы безопасности, которые заподозрили и Сигизмунда, и его сыновей в прокоммунистических симпатиях. Возможно, потому, что они работали докерами, а отец к тому же был президентом Польского общества в Квинсленде.

В годы войны подозрительность по отношению к тем, кто хоть чем-то отличался от других, охватила широкие слои населения. Не избежали этих подозрений и многие русские, жившие в Австралии. Случай Болеслава Бориса, тяжело раненного в Позьере, не был исключением. После Первой мировой войны Б. Борис женился на русской, и вместе они открыли магазин подержанных вещей на Оксфорд-стрит в Сиднее. Когда началась война, в полицию поступил донос от соседей, что из помещения Бориса слышна морзянка, а заглянув в окно, бдительная соседка увидела «печатный станок, полностью оснащенный и готовый к работе». Полицейский, отправленный по адресу, обнаружил, что «печатный станок» оказался старым комодом, и отметил в рапорте, что информант просто «пошел на поводу у своего воображения». Петр Комиссаров был одним из немногих, кто смел говорить «нет» этому массовому психозу подозрительности. На собрании, проведенном в августе 1943 г. отделением Лиги ветеранов района Карлтон-Фицрой в Мельбурне, была выдвинута резолюция относительно лиц иностранного происхождения, принявших британское подданство, запрещающая продавать им какие-либо товары в данном районе. «Так называемые натурализованные иностранцы по существу ведь все еще являются иностранцами», — доказывал необходимость принятия резолюции президент лиги.

Активный член лиги соседнего района Петр Комиссаров, присутствовавший на этом собрании, задал тогда вопрос: «Ваше предложение включает меня?»

«Конечно, мы не хотели бы, чтобы эти ограничения касались вас», — был ответ.

«Меня не интересует, хотели бы вы или не хотели, — возразил Комиссаров. — Я — натурализованный британский подданный, родился в России, служил более четырех лет в австралийской армии во время Первой мировой войны, был ранен и остался инвалидом на всю жизнь. Ваша резолюция говорит, что вы не хотите, чтобы так называемые «натурализованные иностранцы» занимались здесь бизнесом. Это включает меня?»

«Это действительно включает вас, но вы знаете, правительство, возможно, и не утвердит нашу резолюцию».

Собравшиеся быстро проголосовали за резолюцию, после чего Комиссаров снова поднялся. «Речь идет не обо мне, речь идет о вас», — сказал он. Он прошел по проходу к столу президиума и, сорвав с пиджака значок Лиги ветеранов, бросил его на стол председателя. «Я отказываюсь принадлежать к организации, которой управляют фашисты, — заявил он, — и поэтому я выхожу из рядов Лиги ветеранов».

Австралийский Совет гражданских свобод, напечатав отчет об этом инциденте, предупреждал австралийцев, что «первые признаки фашизма обычно представляют собой попытку отменить те принципы правопорядка, на которых зиждется демократия».

Петр Комиссаров, рассказывает его дочь, «никогда больше не вернулся в Лигу, он отрезал навсегда». Для него не имело значения, что злополучная резолюция не была поддержана центральным отделением лиги и правительством. Тем не менее Комиссаров продолжал активно участвовать в общественной жизни, заслужив в итоге репутацию человека, способного отстоять свои идеи.

В 1942 г., в разгар тяжелых боев Советского Союза с гитлеровской Германией, Австралия и СССР установили дипломатические отношения. В Москву из Австралии была отправлена дипломатическая миссия. Два года спустя на пороге Дипмиссии Австралии в Москве появилась необычная посетительница. Питер Хейдон, секретарь, сообщал австралийским властям: «26 июня 1944 г. госпожа Прасковья Волкова посетила дипломатическую миссию, пройдя пешком большую часть пути от своего места жительства в Красном Селе (Горьковская область) до Москвы, что составляет 300–400 километров». Прасковья Волкова была вдовой Михаила Волкова, одного из погибших на Западном фронте в самом начале войны анзаков. Хейдон продолжал: «Ее крайняя нищета не вызывала никакого сомнения, она в достаточной мере идентифицировала себя посредством паспорта и справки из сельсовета. Она рассказала о том, как тяжело ей живется и как жестоко обращается с ней и с ее односельчанами председатель колхоза, который является там полновластным диктатором. Особенно плохо ей пришлось, когда ее сына забрали в Красную армию. В 1937–1938 гг. она была заключена в тюрьму. По ее словам, причина была в том, что она получала иностранную пенсию. Но теперь ее положение так тяжело, что она решила рискнуть и попросить нас о возобновлении выплаты ей пенсии. В частности, поскольку она не трудоспособна, ей не разрешают покупать хлеб по государственным ценам. Если бы ей предоставляли это право, то на нашу пенсию она смогла бы прожить. Надеясь ей помочь, наша миссия выдала ей свидетельство о том, что она получает пенсию австралийского правительства как вдова, чей муж погиб в Великой войне. Мы также включили в свидетельство просьбу о том, чтобы ей, если возможно, было предоставлено право покупать хлеб по государственным ценам. Мы достали для нее билет на поезд, на котором она сможет вернуться в свою деревню». До ареста Прасковья Волкова получала пенсию через британского консула в Москве, но в 1937 г. контакт с ней прервался. Теперь австралийцы узнали причину этого. За прошедшее время невыплаченная ей пенсия составила несколько сот фунтов. Хейдон, принявший финансовые дела от британского консула, понимал, что другого случая выплатить причитавшиеся ей деньги прямо в руки больше не будет. Не дожидаясь формальной резолюции из Лондона иди Австралии, он принял решение незамедлительно выплатить ей всю пенсию из средств посольства, переведя ее в рубли. Единственным свидетельством этой выплаты, которое он мог предъявить своему начальству, был крестик, который «госпожа Волкова» поставила на платежной ведомости вместо подписи — она была неграмотна. В течение последующих трех лет, до 1947 г., австралийская дипломатическая миссия высылала ей пенсию в деревню почтовым переводом, но, поскольку вестей о себе она не подавала, австралийцы засомневались, получает ли Волкова переводимые ей деньги, и выплата пенсии была приостановлена. В 1947 г. Прасковья Волкова снова отправилась в дальний путь и еще раз побывала в гостях у австралийцев. На этот раз ее делом занимался Джон Р. Роуленд, недавно назначенный секретарем, который договорился с Прасковьей, что, получая деньги на почте, она будет ставить на квитанции три крестика — это будет служить условным знаком, что она действительно получила пенсию. Так Австралия не оставляла своих детей, даже приемных.

Позднее австралийская дипломатическая миссия задалась целью разыскать и других анзаков, пенсии которым были приостановлены в 1937 г. В списке значились три человека: Николай Силантьев, земляк М. Волкова из деревни Красное Село, который, получив на войне тяжелые ранения в обе ноги и помаявшись в Австралии, вернулся в Россию; осетин Томас Хабаев, работавший рубщиком сахарного тростника и тоже вернувшийся на родину; Макар Марков, симпатизировавший большевикам. Его отец дошел до самого Черчилля, пытаясь разыскать сына после войны и вернуть его домой. Результаты поиска, предпринятого миссией, были печальны. Силантьев был обнаружен в Казахстане в ссылке. Хабаев умер в 1939 г. Марков не был найден. Чиновник в министерстве финансов Австралии был вынужден отправить их досье в архив.

Благодаря интеграции российских анзаков в австралийское общество их дети росли уже настоящими австралийцами, и русскому прошлому их отцов не было, казалось, места в этой новой жизни. Но все же прошлое раньше или позже звало их, и именно им, детям, предстояло проложить мост между двумя мирами — повседневным австралийским и таинственным русским, откуда когда-то пришли их отцы. Лили, старшая дочь Александра Егорова, рассказывает, что у них дома, в Пламптоне, «отец хранил письма, написанные на русском языке, и много фотографий в большом кожаном портфеле. Когда отец работал, мы с сестрами забирались туда и рассматривали их. Мы думали, что нам это делать не разрешается, и кто-нибудь из нас стоял на страже, чтобы отец нас не застал за этим занятием. О том, что хранилось в портфеле, он с нами никогда не говорил». После его смерти портфель со всем содержимым исчез, но в памяти детей А. Егорова все еще живут эти фотографии и образы «русских женщин, одетых в черные платья с длинными рукавами, которые навещали их семью, когда их мать оказывалась надолго прикованной к больничной койке». И вот теперь семья Егоровых открывает это чувство принадлежности к «своим». После смерти Александра Егорова, оставившего после себя 10 детей, его старший сын собрал всех братьев и сестер, разбросанных по приютам, в своем доме. «Портфель с бумагами» безвозвратно пропал, и все, что осталось у него от их русской истории, было только его имя — Александр, как и у отца, хотя отец часто называл его Иваном: в память о своем младшем брате, оставшемся в России, которого ему так и не суждено было больше увидеть. Они пытались разыскать родных из неведомой деревни Бестужево через Красный Крест, но безрезультатно. Тем временем Барбара и Джой, внучки Александра, рылись в архивах, собирали все крупицы информации, которую могли сообщить об Александре и его жизни в России его дети. Лишь случай помог им восстановить прошлое их семьи. Годы спустя русские Егоровы из Рязанской области приехали в Австралию, чтобы познакомиться со своими австралийскими родными, которых насчитывалось уже около 150 человек. Они устроили сбор всех ветвей семьи в роскошном поместье в Голубых горах близ Сиднея, в доме одной из внучек Александра.

Эти вестники прошлого, врывающиеся в австралийское детство детей анзаков из другого мира, все еще живут в их памяти и сейчас, десятилетия спустя. Да и в тех редких случаях, когда отцы рассказывали им о своем русском прошлом, детская память сохранила образы сказочной, былинной страны. Адольф Мишкинис покинул родную Литву, когда ему было 13 лет. Сын вспоминает рассказы отца о том, что «религиозным воспитанием детей занималась их бабушка, которая дожила до 110 лет. Еще мой отец с удовольствием рассказывал, как они выращивали клубнику, высаженную в бочонки, и ягоды вызревали величиной с яблоко. Люди почти никогда не болели… Отец умел скакать на лошади без седла и мог на полном скаку, босоногий, стать во весь рост на спине лошади».

Лес Аверков, племянник юного анзака Уильяма Аверкова, вырос в окружении родственников, которые говорили по-русски и «все еще гордились своим русским наследием», но он не стал частью этого мира. «Теперь это уже потеряно навсегда. Я до сих пор об этом жалею», — говорит он. Об этом разрыве с прошлым вспоминают многие дети и внуки анзаков. «Адольф Драгер, — рассказывает его дочь, — не говорил о своей родине и не говорил о войне. Мы просто принимали это как должное и не задавали вопросов». Фавст Леошкевич, как вспоминает его сын, тоже молчал. «Я знаю, что он происходил из состоятельной семьи, и когда я расспрашивал его, он говорил: «Это все в прошлом». И я ничего больше не мог из него вытянуть». Дочь Петра Стерлецкого объясняет: «К сожалению, мать советовала нам не задавать отцу никаких вопросов о его происхождении. Она говорила, что это его только расстроит». Памела Варрендер, дочь Нормана Майера, узнала о том, что ее отец родился в России, только когда ей исполнилось 20 лет и пришла пора получать паспорт. Почему отцы не рассказывали им о своем прошлом? Конечно, к этому не располагало время, когда слово «русский» вызывало подозрения и ассоциировалось со словом «большевик». «Часто отцы не хотели, чтобы дети повторяли их опыт, оказавшись между двумя мирами», — как об этом говорит Барбара Гловацкая. Ее семья была редким исключением — дома говорили по-русски и по-польски, Барбара даже ходила в русскую школу в послевоенном Сиднее и все еще хранит с тех времен свой русский букварь. «Но потом, — вспоминает она, — когда в австралийской школе я упомянула, что дома мы говорим по-польски, отношение ко мне резко изменилось. Это был урок на всю жизнь». Тед Селтин принял сознательное решение, чтобы этого не произошло с его сыном. Сын, тоже Тед, объясняет: «Отец не научил меня ни одному слову по-латышски. Он не хотел, чтобы я рос полу-латышом, полу-австралийцем. Он хотел, чтобы я был австралийским мальчиком, и я думаю, что это было очень хорошо, потому что в школе, если ты был не таким, как все, особенно в то время, к тебе начинали цепляться, и жизнь становилась совсем не простой… Так что для всех в шкоде я был обычным австралийским мальчиком, может быть, они даже думали, что я был из семьи с английскими корнями. Я никому не хвастался, что мой отец латыш, и не потому, что я не гордился этим, совсем нет, просто говорить об этом значило создавать себе проблемы, да и вообще все это не имело для меня значения».

Отцы не рассказывали им о своем прошлом, не рассказывали и о войне, вследствие чего новое послевоенное поколение росло не просто ассимилированным, но и отрезанным от истории отцов. Часто это начинается с таких мелочей, как искажение фамилии, но в конечном итоге распространяется на отношение к прошлому. Один из сыновей анзаков сказал: «Моя сестра ничего не хочет знать об этом. У нее своя жизнь, трое сыновей… Если я заговорю об истории, она тут же говорит: «Ты живешь прошлым». Я ей всегда отвечаю: «По крайней мере, прошлое для меня не пустой звук».

Отправляясь на поиски своей истории, детям и внукам анзаков часто приходится начинать почти с нуля. Когда Кэрол, внучке Ричарда (Ерофея) Григоренко, было лет семь, она как-то спросила, почему у нее такая странная фамилия, и тогда ее отец Джордж сказал ей: «У тебя русская фамилия, и ты ею должна гордиться». Годы спустя, когда она была уже Кэрол Макензи, русское прошлое властно позвало ее. Она отправилась в Каллайд-Вэллей, где ее отец и дед-анзак жили перед Второй мировой войной, и обнаружила старожилов, которые все еще помнили ее семью. Лес Аверков узнал об истории своей семьи от своей бабушки Анны и тети Ольги. Тед Селтин записал воспоминания отца на магнитофон буквально за несколько дней до его смерти, уже в госпитале. Денис Туликов раскопал эпизоды из истории жизни своего деда Николая, роясь в квинслендских архивах и в местных газетах — на это у него ушли годы. Он все еще ждет, что найдутся их родственники из Самары — Туликовы и Мюллеры, а созданная им студия мультипликационных фильмов так и называется «Самара-фильм».

Прошлое стучится к ним по-разному, иногда в самый неожиданный момент. Для Вики Костин, внучки Джона Костина, эта встреча произошла на похоронах ее отца Виктора, который воевал в Новой Гвинее. Заинтересовавшись семейной историей, Вики разыскала сведения и о своем деде — русском анзаке Джоне Костине. А ее брат, Джон Лестер Костин, ответил на голос прошлого по-своему: прослужив 23 года в австралийской армии, в том числе приняв участие в войне во Вьетнаме.

Почти ни у кого из семей анзаков, подобно Егоровым, не сохранился «портфель с бумагами». Имеющиеся документы образовались благодаря деятельности австралийских чиновников и блестяще налаженной системе хранения документов в австралийских архивах. Наиболее ценная информация содержится в служебных досье, которые помогают восстановить историю жизни российских эмигрантов в Австралии. Узнать же об их русском прошлом гораздо труднее. И все же некоторым удается и это, и часто оно становится путешествием не только в поисках фактов, но и в поисках своей души. Как, например, случилось в семье Майеров. Когда историк Елена Говор познакомилась с Памелой Варрендер, дочерью Нормана, посетив ее в фешенебельном районе Мельбурна Тураке, один из первых ее вопросов был: «Объясните мне, что такое русская душа? В молодости один журналист сказал мне, что у меня русская душа, и я все время думаю об этом». — «А разве вы не чувствуете себя австралийкой?» — «Нет, да и мои дети все еще ищут себя».

Глава 7

Послевоенная волна переселенцев

Ты — яркий свет, разлитый перед всеми,

Иль огонек болотный у пруда?

Кто ты? Маммоны клад? Иль навсегда

Мечту ты воплотила об Эдеме?

Б. О'Дауд. Австралия (пер. В. Рогова)

Вторая мировая война принесла заметные перемены во внутреннюю жизнь Австралии. Угроза со стороны Японии и отдаленность Австралии от Америки требовали спешного развития военной промышленности. В этом удалось достигнуть заметных успехов: в Австралии стали производить не только боеприпасы, но развились также кораблестроение и самолетостроение. Австралия начала производить танки собственной конструкции, создавать технику радиосвязи и радиологии, стала производить собственные самолеты. Причем раньше, чем начала производство автомашин. Уход на войну большого числа мужчин, как и всюду в мире, существенно изменил демографический состав рабочего населения страны. Пришлось прибегнуть к использованию женского труда как в сельском хозяйстве, так и в промышленности и транспорте. Сильное раздражение правительства вызывало поведение некоторых рабочих профсоюзов, которые стремились использовать трудное положение страны в своих эгоистических интересах. Это оттолкнуло от них многих австралийцев. С окончанием войны борьба Австралии за самовыживание еще более усилилась, причем в условиях давления со стороны двух государств: Британии и США. Растущий капитал последней стал вытеснять с австралийского рынка английский. Разработка природных богатств страны и гаснущая эмоциональная зависимость австралийцев от Англии помогли местной экономике выстоять. С приходом к власти либерального правительства Роберта Мензиса (1939–1941 и 1949–1966) наступило время экономического расцвета и роста промышленности Австралии. Конец Второй мировой войны и начало «холодной войны» принесли и другие изменения в австралийскую жизнь. В вопросах внешней политики и обороны пятый континент полностью переориентировался на Соединенные Штаты. Длительное пребывание американского контингента в Австралии привело к усилению влияния Америки в бытовом и культурном отношениях. Образ жизни Нового Света становился для австралийцев более привлекателен, чем консервативные и подчас снобистские английские традиции и привычки.

Мельбурн в конце 1940-х гг.

Такой переориентации способствовали и радикальные демографические перемены, которые произошли в «лице» страны. После войны стало ясно, что Австралии «не выжить», если не будет достаточного и скорого прироста населения. Стало очевидно, что уже нельзя полагаться на переселенцев из Англии, а необходимо искать источники человеческих ресурсов в других странах. В то время в Австралии проживали почти семь с половиной миллионов человек, и федеральное правительство открыло новые иммиграционные программы. В 1946 г. по программе «Assisted Passage Scheme» правительство разрешило въезд бывшим британским военнослужащим и полякам, служившим в британской армии. Затем в 1947 г. на тех же условиях был разрешен въезд бывшим имперским и американским военнослужащим и борцам Сопротивления из Нидерландов, Бельгии, Франции, Норвегии и Дании. В том же 1947 г. Австралия заключила соглашение с IRO (International Refugee Organisation) на прием «перемещенных лиц» с квотой в 12 тыс. человек ежегодно.

Как уже упоминалось, эмиграция россиян в Австралию началась в конце XIX столетия и, как правило, носила экономический характер. Если в тот период люди ехали в поисках лучшей жизни, то в начале XX столетия из России, после революции 1905 г., бежали революционеры. Можно предположить, что большинство из них не имели намерения поселиться в Австралии навсегда. Это подтверждается тем, что многие из тех революционеров позже, после Февральского переворота 1917 г., вернулись в Россию. Совершенно иная эмиграция на берега Австралии происходит в 20–30-х гг. прошлого столетия. Эмигранты прибывают с целью поселиться здесь навсегда. Среди них немало известных в Австралии и по сей день имен. Таких, как основательница Русского благотворительного общества в Кабраммате Агафья Иосифовна Бежалова, Юрий Алексеевич Давиденков — основатель Русского клуба, Михаил Васильевич Букасев — церковный деятель, Георгиевский кавалер Клавдия Георгиевна Григорьева и др. Однако и тогда эмиграция не носила серьезного характера.

Но с 1949 г. она уже приобретает характер массовый. И прежде всего из-за важных изменений в эмиграционной политике самой страны. Она по-прежнему остается «белой» политикой. Но благодаря серьезным послаблениям в Австралию из Шанхая через остров Тубабао стали прибывать уже сотни русских людей. Среди них — И. К. Волегов, участник Сибирского Ледяного похода, есаул Оренбургского казачьего войска, член Харбинского офицерского союза с 1925 г.; В. Д. Жиганов, редактор журнала «Картины прошлого», редактор-издатель альбома «Русский в Австралии»; М. М. Манжетный, полковник, участник боев на Восточном фронте, служащий армии Чжан Цзолина; известный в русском Китае писатель и публицист С. Коджак. В начале 1950-х гг. из Китая приезжали по индивидуальным визам главным образом по вызову родственников. Пик приезда русских эмигрантов из Китая пришелся на 1957 г., когда только лишь на трех судах прибыло около 900 человек. Были и те, кто сумел добраться воздушным путем. Среди прибывших были люди различных возрастов — юноши и девушки, не успевшие по той или иной причине окончить школу, абитуриенты советских школ, дипломированные ученые, инженеры, музыканты, артисты. По приезде школьники поступали в австралийские школы.

Полковник М. М. Манжетный. Фото сделано в Китае, 1930-е гг.

«На пароходе «Анкин», вышедшем из Гонконга 18 ноября, прибыло в Австралию 300 человек русских беженцев из Китая. Из них около 120 человек высадилось в Брисбене 27 ноября, а 175 человек прибыло 29 ноября в Сидней… Большая часть беженцев была взята теми, кто их выписал. Семь семейств — около 18 человек — принял мужской монастырь во имя Всех Святых в Кэмпбелтауне, разместив их в специально для этого построенном бараке. 12 человек разместил среди русских людей женский монастырь Новое Шамордино в Кабраматте, принявший в свое скромное жилище одну женщину с грудным ребенком… По полученным от прибывших сведениям, в настоящее время в Гонконге находится около 1500 русских, ожидающих отправки в Австралию и другие свободные страны. В Харбине и по линии жел. дороги в Маньчжурии находится еще около 5–6 тыс. русских людей, стремящихся выехать в свободные страны. Около 20 % этого числа составляют люди преклонного возраста. Долг совести свободного человечества — оказать помощь этим людям, оказавшимся в беспомощном положении в силу мировых событий», — писала русская газета «Единение» 20 декабря 1957 г.

Мельбурнский порт. Конец 1940-х гг.

Австралия стала первой из стран, согласившихся принять такую большую группу русских беженцев. Однако по условиям эмиграции в списки переселенцев включались лишь мужчины не старше 50 лет и женщины не старше 35 лет. Родителей брать с собой не разрешалось. Дорогу из Маньчжурии до Гонконга оплачивали сами эмигранты, а расходы по содержанию в Гонконге и проезд в Австралию брал на себя англо-австралийский отдел Всемирного совета церквей, которому этот долг следовало выплатить уже в Австралии.

Австралийское правительство обязывало переселенцев отработать 2 года по контракту по усмотрению местных властей и лишь по истечении этого срока обещало право на постоянное проживание и выбор труда по своему усмотрению при условии, что эмигрант достойно прошел испытание и признан полезным для страны резидентом. Работу по специальности получали только инженеры и техники. Врачи и прочие специалисты махали лопатами на строительстве дорог и дамб на общих для всех эмигрантов основаниях. Эти контрактные рабочие жили в лагерях по месту работы в деревянных или железных бараках по два человека в комнате. Кормили сытно, обычно бараниной. Работали и получали жалованье на общих основаниях. Становились членами профсоюзов тоже на общих основаниях. Многие русские, особенно прибывшие из послевоенной Европы, перенесшие тяготы военной жизни, были счастливы впервые за долгое время наесться досыта, да еще и мясной пищей, которую им предоставляли в Австралии ежедневно. Семьи жили в семейных лагерях, тоже в бараках. Питались с общей кухни, обычное меню — баранина во всех видах. В больших лагерях, вдали от населенных мест, были свои школы, но дети, как правило, ходили в местные.

В то же время добраться до «рая» было нелегко. Дорога в Австралию из Китая лежала через Филиппины. В самом прямом смысле. Лагерь, организованный Международной организацией помощи беженцам (IRO) на Тубабао, был местом особенным, все было необычно — и сама идея лагеря, и местоположение, и обстоятельства. Это был лагерь, состоявший из палаток, и в нем проживали 5500 русских эмигрантов из Шанхая, Тяньцзина и Пекина. Эта дальневосточная эмиграция проживала в Китае многие годы, часть людей родились там, но политическое положение после Второй мировой войны резко менялось, и к 1948 г. создалась ситуация, при которой дальнейшее их пребывание в Китае стало невозможным. Национальное правительство Китая планировало свою эвакуацию на Формозу (ныне — Тайвань), иностранцы уезжали на родину, и все ожидали прихода к власти китайских коммунистов.

Группа русских беженцев в лагере на Тубабао

Это положение ставило русскую эмиграцию под угрозу или высылки в СССР, или жизни при китайском коммунистическом режиме. Глава Русской ассоциации Григорий Кириллович Болотов, прекрасно понимая положение, обратился к IRO с просьбой вывезти русских антикоммунистов из Китая. После долгих переговоров IRO согласилось эвакуировать 500 человек из тех, кто занимал ответственные посты, являлся видными руководителями общественных организаций или играл важную роль в Белом движении. Г. К. Болотов категорически отказался от такого предложения. Он заявил представителям IRO: «Или все, или никто». К этому времени в Шанхае были арендованы военные французские бараки, и первая группа беженцев из Тяньцзина прибыла в Шанхай на американском военном транспортном корабле.

Очевидец тех событий Е. Ширинская вспоминает: «О возможности отъезда мы узнали утром, а к вечеру мы уже были на корабле. Это был страшный момент в нашей жизни, когда прошлое как бы исчезло бесследно, настоящее казалось нереальным, а будущее было в полной неизвестности. Матросы и офицеры корабля приняли нас радушно. Нас разместили в трюме, нас жалели, угощали кофе в любое время дня и вечерами развлекали. С прибытием в Шанхай нас отвезли в бараки на Рут-Фрелюпт. Пребывание там оставило неприятное воспоминание. Спали на нарах, под какими-то серыми армейскими одеялами, а кругом были чужие лица, и мы чувствовали себя как бы «между небом и землей». В душе все время была тревога: что будет с нами?»

Тем временем председатель Русской ассоциации Г. К. Болотов продолжал бороться за отъезд. Он написал письма консульским представителям западных держав с просьбой помочь русской эмиграции покинуть Китай, где им угрожает смертельная опасность, и предоставить хотя бы временное убежище. 8 декабря 1948 г. Болотов был приглашен на заседание шанхайского отдела IRO, на котором также присутствовали представитель женевского центрального бюро организации и член китайского правительства. Болотов начал свой разговор с того, что предложение IRO эвакуировать только 500 человек не может быть принято, а общее число желающих покинуть Шанхай исчисляется шестью тысячами человек. Представитель из Женевы Кларк заявил, что для эвакуации 6000 человек у организации IRO нет ни ресурсов, ни возможностей.

К концу декабря пришла информация, что филиппинское правительство согласно принять 6000 русских эмигрантов на четыре месяца на остров Самар, в южную его часть — Тубабао. По истечении же четырех месяцев все население лагеря должно быть расселено. Так был организован массовый исход дальневосточной эмиграции из Китая, из страны, которая с 1920 г. оказывала радушное гостеприимство русским беженцам из России, не преследуя при этом никаких политических или меркантильных целей, не требуя ничего взамен, предоставляя им полную свободу действий. Во всех городах Китая и Маньчжурии русские эмигранты жили как на родине. Строили церкви, говорили на своем языке, имели свои средние и высшие учебные зведення, свои русские общественные и благотворительные организации, свою печать. В Китае до прихода японцев русские чувствовали себя свободными гражданами, жили русской жизнью, не испытывая никаких притеснений или преследований.

Для лагеря IRO была предоставлена часть острова размером в 5000 кв. миль. Остров Самар отличается длинными и узкими углублениями морского дна вдоль всей островной цепи. Это самый восточный из крупных островов Филиппинского архипелага. Некоторые океанские впадины у его берега измеряются глубиной в 6 миль и являются причиной частых землетрясений. Также поверхность этой части Тихого океана находится на пути сильнейших тайфунов, которые осенью проносятся над островом и приводят к серьезным разрушениям. Отъезжавшие русские не представляли, как долго они пробудут на Филиппинах и куда в итоге попадут. Многие мечтали о Соединенных Штатах, где у них к тому времени обосновались друзья и родные. Кое-кто собирался в Южную Америку. Часть россиян думала об Австралии.

Эвакуация из Шанхая 5500 русских эмигрантов началась в середине января 1949 г. Первую группу возглавил инженер О. М. Мирам. Этой рабочей группе, прибывшей на самолете, пришлось очень тяжело работать — они расчищали джунгли, прокладывали дороги, намечали место для лагеря. Нестерпимая жара и полное отсутствие каких-либо приспособлений делали их работу особенно сложной. Ночью они спали в пустых американских бараках, которые остались после войны. На острове не было питьевой воды, элементарных санитарных условий, не было дорог и электричества. Русские инженеры и их помощники сами создали все условия, необходимые для жизни в лагере. Был очищен и использован ручей, была налажена подача воды в лагерь, было проведено электричество.

Первый пароход «Хвальен» вышел из Шанхая также в январе 1949 г., имея на борту 490 человек. В группе из 489 человек, прибывшей вторым рейсом в феврале, были русские из Тяньцзина, Пекина и Циндао. Пароход зашел в Манилу, где на него погрузили палатки, походные кухни, обрудование для электрической станции, холодильники и прочее нужное на месте оборудование. Один из беженцев вспоминает: «Гавань Тубабао поразила своим убожеством, там ничего не было, кроме грязи под ногами, и никого, кроме нескольких должностных лиц, встречавших нас. Вскоре за вторым пароходом пришел пароход «Кристобал» и так — пароход за пароходом — продолжалось несколько недель. Это было трудное время для всех нас, но общее настроение было бодрым, и все верили, что впереди у нас новая жизнь, которая начнется с нашего расселения по свободным странам. Мы думали, что пробудем в лагере только 4 месяца, но на деле наша семья провела там 20 месяцев».

Русская библиотека в лагере на Тубабао

Устройству лагеря помогло еще и то, что в нескольких километрах от него находилась заброшенная американская военная база с различным оборудованием. Были построены бараки, кухня, библиотека, клуб, церковь, детский сад, открыты курсы кройки и шитья, читались доклады, ставились театральные постановки и оперетты. Два раза в неделю администрация показывала американские фильмы. Собственноручно был создан маленький парк в джунглях — расчищено место, сделаны дорожки, поставлены скамейки и насажены лианы и ибискусы. Библиотека размещалась в палатке писателя Ловича, и заведовала ею жена писателя.

«Дежурство на кухне несли все женщины по очереди. Я работала в районной конторе. Там собирались «рабочие» нашего района. Среди них были писатель Лович и бывшие офицеры Белой Армии. Они утром приходили за «заданиями» и во время перекура вспоминали былые дни и «битвы, где вместе рубились они». Вспоминали своих героев и потерянную Россию. Я слушала, как зачарованная…» — вспоминает Е. Ширинская.

Летом 1949 г. истек 4-месячный оговоренный правительством Филиппин срок, и поначалу его не хотели продлевать. В лагере стали ходить тревожные слухи о перевозке беженцев в лагерь в Германию. Однако филиппинское правительство позже все же продлило срок пребывания. Ходили слухи, что в США хлопочут, чтобы прошел закон о пропуске туда русских эмигрантов с Тубабао вне всяких квот. Чуть позднее американский представитель в лагере Д. Прайс объявил, что скоро в лагерь приедут австралийские представители по делам эмиграции. Австралийский представитель Леру заявил, что уехать в Австралию беженцы смогут по контракту на 2 года и на оговоренных условиях — мужчины до 50 лет и женщины до 35 лет. Престарелых родителей брать было нельзя, но можно было выписать потом. Другим условием австралийского представителя было, что первые два года являются как бы испытательным периодом, и если человек подойдет, то может получить право на постоянное жительство в Австралии. Затем появились представители из Франции и Парагвая. Франция предлагала переселение на Мадагаскар. Отъезд на Мадагаскар был возможен только для мужчин не старше 35 лет с техническим образованием и крепким здоровьем. Парагвайские представители вербовали людей с опытом в сельском хозяйстве и предлагали очень хорошие условия. 275 человек приняли их предложение и уехали в Парагвай.

Были также представители из Суринама и Сан-Доминго. С приездом американской делегации стало известно, что квота рожденных в Китае была переполнена и надо теперь ждать около 8 лет, чтобы получить визу на въезд в США. Для русских, родившихся в Китае, это стало настоящим ударом.

Стоит упомянуть, что русским беженцам в Тубабао был запрещен контакт с местным населением, равно как и выезд с острова в другие филиппинские районы. Несмотря на это, президент Филиппинской республики Квирино в октябре 1949 г. посетил лагерь и был принят с русским радушием. В ноябре того же года лагерь посетил американский сенатор В. Ноуланд. Он был инициатором внеквотного допуска шанхайских беженцев на Тубабао. Также архиепископ Иоанн (Шанхайский) в сентябре 1949 г. выступал перед Сенатской Юридической комиссией в США и описал трагическое положение дальневосточной эмиграции на Тубабао. Он передал петиции с 5000 подписей. Не видя перспектив разрешения их судьбы, люди стали соглашаться на условия австралийского правительства и уезжать в Австралию. Позднее прошла поправка в Закон о внеквотном въезде тубабаоской группы в США, и оставшиеся эмигранты уехали туда. Уже пустой лагерь осенью 1951 г. был разрушен тайфуном.

Демонстрация протеста русских беженцев на Тубабао

Многие русские эмигранты из Китая, перебравшись в Австралию, продолжили свою общественную деятельность. Среди них были юрист и соучредитель многих общественных организаций в Шанхае Платон Аркадьевич Казаков, деятель Антикоммунистического союза в Тяньцзине и глава Российской фашистской партии Владимир Дмитриевич Космин, зубной врач и преподаватель Евгений Александрович Насонов, деятель церковной жизни в Китае и Австралии и автор воспоминаний Александр Васильевич Серапинин, офицер и казачий деятель Николай Павлович Солнцев, общественный деятель, многолетний член Народно-трудового союза (НТС), журналист, автор путеводителя по Риму (издан в Германии на русском языке в 1960 г.) Анатолий Александрович Коновец, доктор медицины Николай Павлович Голубев. В Австралии был создан Общеавстралийский русский антикоммунистический центр, который просуществовал 3 года. Его председателем являлся бывший капитан l-гo ранга Н. Ю. Фомин. «После долгих усилий, — писал очевидец, — этот центр был создан, и все главные пункты русского рассеяния в Австралии — Брисбен, Мельбурн и Сидней — избрали Николая Юрьевича Фомина, монархиста по убеждениям, своим председателем. Это, конечно, обеспокоило левые группировки, которые не замедлили начать подрывную работу для развала созданной организации» (Баксмут А. Памяти Николая Юрьевича Фомина // Русская жизнь. 20.08.1964).

Корабль беженцев «Fairsea», на котором прибывали русские ди-пи в Австралию в 1950-е гг. Порт приписки — Неаполь, Италия

Из других общественных деятелей Австралии стоит упомянуть председателя Общемонархического объединения, бывшего полковника А. Н. Стафиевского и А. Г. Доможирова (1887–1955), бывшего командира Уральского стрелкового полка в Забайкалье и 1-й стрелковой бригады в Приморье. Он эмигрировал в Австралию через Филиппины после шести попыток получить визу и участвовал в общественной жизни Брисбена. В Австралии до сих пор существует и плодотворно работает немало общественных организаций русской диаспоры, например Русский общественный центр в Аделаиде. Во многом успех этой организации был обусловлен деятельностью Михаила Николаевича Чуркина, приехавшего из Шанхая в 1949 г. Первым же объединением русских эмигрантов на пятом континенте стал Русский клуб, основанный в Брисбене в 1924 г., когда в этом городе жило чуть более 100 человек из России. Председателем Русского благотворительного общества в Брисбене с 1971 г. являлся Владимир Мазюк, окончивший гимназию Христианского союза молодых людей в Харбине. До отъезда в Австралию в 1950 г. Мазюк жил в Шанхае. Он был инициатором создания и первым председателем Русского общественного центра в Брисбене (1972–1982). Немало представителей общественных объединений в Австралии были выпускниками учебных заведений Китая. Так, «Политехник» собрал под свое крыло выпускников Харбинского политехнического института (ХПИ). Журнал объединения под одноименным названием опубликовал большое количество интересных материалов не только по истории ХПИ, но и по всей российской эмиграции в Маньчжурии. Это позволило сохранить память о преподавателях и профессорах института, воссоздать многие аспекты научной, культурной и общественной деятельности всей эмиграции в Китае, а также уточнить биографии ее деятелей. Долгое время изданием журнала занимался Борис Николаевич Коренев (1911–1988), выпускник ХПИ 1935 г., который жил в Австралии с 1962 г. Другим видным редактором «Политехника» был Виктор Александрович Егоров (1915–1989). Выпускник ХПИ 1934 г. Борис Павлович Стоянов (1910–1988), прибывший в Австралию в 1957 г., стал председателем Объединения инженеров, окончивших Харбинский политехнический институт.

Еще одним объединением выпускников стал Союз окончивших гимназию Христианского союза молодых людей. Эта организация успешно работала в Китае в 1930–1945 гг. Одним из ее основателей являлся Леонид Семенович Аполлонов (1910–1986), активный участник скаутского движения и кружка естествознания и географии. Эмигрировав в Австралию в 1957 г., Л. С. Аполлонов воссоздал союз в 1963 г., став его первым председателем (1963–1967). Союз выпускников ХСМА выпускал периодический журнал «Друзьям от друзей», на страницах которого регулярно публиковались воспоминания о времени учебы, преподавателях гимназии, а также некрологи. В конце 1979 г. в Австралии было основано Объединение реалистов 1 — го Харбинского реального училища, участники которого выпустили два «Сборника памяти», где содержалось немало ценной информации об этом учебном заведении, о чем упоминает известный историк русской эмиграции Тихоокеанского региона А. А. Хисамутдинов в своей монографии, вышедшей в 2000 г. весьма скромным тиражом всего в 150 экземпляров.

Сборник памяти 1-го Харбинского Русского реального училища, выпущен в Сиднее, Австралия. 1980-е гг.

Среди известных людей, прибывших в Австралию из Китая, обязательно стоит отметить писателя, натуралиста, научного исследователя Николая Аполлоновича Байкова (1872–1958), который приобрел известность своими рассказами и романами о маньчжурской природе, животных, охоте, о героизме русских пионеров Маньчжурии — солдатах и офицерах-заамурцах, промысловых охотниках.

Маньчжурия представляла собою для Н. А. Байкова не только обширное поле научной деятельности (он работал корреспондентом Зоологического музея Императорской академии наук), но и вдохновляла на литературном поприще. Первые его рассказы — об охоте в Маньчжурии и местной природе — появились в печати вскоре после его перевода в Заамурский Округ Пограничной Стражи, где он служил с 1902 по 1914 г., достигнув чина подполковника. В 1914 г. эти рассказы были изданы в виде книги «В горах и лесах Маньчжурии». Литературная карьера Байкова была прервана Первой мировой войной. С августа 1914 г. по декабрь 1917 г. он участвовал в боях против Австро-Венгрии в составе Российской Императорской армии, был ранен и контужен. Награжден рядом орденов, включая орден Святой Анны II степени, и чином подполковника. После Октябрьского переворота находился в рядах Добровольческой армии и был эвакуирован с семьей из Новороссийска в начале 1920 г. Провел 2 года в лагерях беженцев в Египте и Индии. Его дочь Н. Дмитровская (Байкова) вспоминает: «В начале 1921 г. англичане, которые опекали нас в Египте, предложили переправить желающих на Дальний Восток. Папа хотел опять попасть в Маньчжурию и согласился. По пути, однако, нам предстояло прожить несколько месяцев в Индии в числе 200 русских беженцев в крепости Бельгаум, недалеко от Бомбея. Я смутно, конечно, помню, что там было очень много обезьян». В конце того же 1921 г. все-таки исполнилась его заветная мечта — вернуться в Маньчжурию. Здесь он стал участвовать в работе Общества изучения Маньчжурского края и был одним из основателей Харбинского музея. В течение 1920-х гг. вышел ряд его научных статей и монографий, самая известная из которых — «Маньчжурский тигр» (1925).

Н. А. Байков (1872–1958), русский писатель, ученый, жил и умер в Австралии

Последующий период в жизни Н. А. Байкова — самый плодотворный по количеству изданных им трудов: «В дебрях Маньчжурии» (1934), роман «Великий Ван» (1936), «По белу свету» (1937), «Тайга шумит» (1938), «У костра» (1939), «Сказочная быль» (1940), роман «Тигрица» (1940), «Наши друзья» (1941), «Записки маньчжурского охотника» (1941), «Шухай» (1942), «Таежные пути» (1943) и роман «Черный капитан» (1943). В этот же период, кроме вышеупомянутых отдельных книг, им было напечатано около двухсот статей и рассказов в газетах, журналах и научных изданиях. К концу 1930-х гг. он уже обрел большую известность как маститый писатель, охотник и пионер русской Маньчжурии. С 1936 г. Байков участвовал в Секции охоты и рыболовства при Бюро по делам Российских эмигрантов и в качестве «старшего друга» в секции молодых археологов, натуралистов и этнографов. В этот период он приобрел наибольшую мировую известность. В 1936 г. в Лондоне вышел перевод его книги «В дебрях Маньчжурии», а в 1938-м — французский перевод. Но, пожалуй, самый большой интерес среди иностранцев его книги вызывали у японцев, в особенности после 1940 г., когда Байкова посетил популярный в то время японский писатель Кан Кикучи (1888–1948). Он помог русскому писателю с изданием его книг в Японии. В ноябре 1942 г. Байков был приглашен с семьей на Съезд писателей «Великой Восточной Азии» в Токио, и всюду его принимали с почетом и восторгом. В Японии продолжают издавать книги Николая Апполоновича и по сей день.

Книги Н. А. Байкова «Великий Ван» и «Наши друзья», опубликованные в Китае, со штампами и пометками Русской библиотеки в Сиднее

О том времени вспоминает его дочь: «Кроме творческой работы — сочинения статей и рассказов — он занимался обширной перепиской с разными людьми в Европе и Америке. Переписывался с генералом П. Н. Красновым в Берлине, с Ю. М. Бутлеровым в Парагвае, корреспонденты у него были в Югославии, Франции, переписывался с о. Иннокентием Серышевым из Австралии, получал множество писем от охотников и друзей со станций. Приходил к нам Илья Бабакаевич Коджак, человек веселый и остроумный, который всегда нас смешил. У него также были интересные разговоры с папой, и он очень уважал его и ценил дружбу с ним. Уже в Австралии, в 1960-х годах, мы с мамой были недолго в Сиднее и были рады снова там с ним встретиться. Также отец хорошо рисовал акварели. Уже в Австралии, и после смерти папы, мы получили письмо от А. С. Лукашкина из Сан-Франциско с просьбой одолжить некоторое количество акварелей для выставки в память Н. А. Байкова, проходившей в июне 1960 г. в Музее Русской культуры. Он также попросил прислать кое-что из трудов и личных вещей отца, так как в Музее Русской культуры устанавливали постоянный «уголок» памяти папы».

В 1945 г., несмотря на широкую известность, Н. А. Байков едва не был арестован советскими властями. Во время оккупации книги писателя были изъяты из библиотек и уничтожены. Накануне прихода Советской армии в Харбин писатель успел уничтожить свой архив. Из воспоминаний Н. Дмитровской: «Подошло время, когда все стали уезжать из Харбина и Маньчжурии, кто куда имел возможность. Наши друзья в Парагвае выхлопотали нам визу в Парагвай. Как раз перед отъездом папа заболел воспалением легких, но кое-как успел поправиться ко времени отъезда. Надо было на поезде ехать в Тяньцзин и там ждать парохода в Гонконг. Папа был еще очень слаб после болезни, и на харбинском вокзале его принесли на перрон и посадили в вагон знакомые, провожавшие нас. В Харбине и Тяньцзине было еще холодно, а когда приехали в Гонконг, там уже была жара, которой пришлось «наслаждаться» в течение девяти месяцев, пока мы ждали визу в Австралию. В Гонконге это было самое жаркое время года. Когда мы прибыли в Гонконг, японцы каким-то путем узнали о нашем существовании. Наши друзья в Японии, ни имея никаких сведений, думали, что Байков-сан скончался в Харбине. Узнав, что он жив, местные японские журналисты с радостью пришли к нам в гостиницу, брали интервью, фотографировали и сообщили обо всем в своих газетах. Тут же в Гонконге папа подписал контракт об издании новой, еще нигде не изданной книги «Люди и звери». Она вскоре была переведена на японский язык и издана. На русском языке она еще не появлялась. В Гонконге мы решили, что будем хлопотать визы в Австралию, так как в Парагвай было далеко ехать и папе было бы трудно. Ждать пришлось очень долго, австралийское правительство предложило мне ехать одной, а потом выписать родителей, но я от этого отказалась. В конце концов моей подруге удалось всех нас выписать. Приехали мы в Брисбен 25 декабря 1956 г. Опять стояла жара, а папа был очень слаб и нездоров. Ему тогда было 83 года. Здесь, конечно, он уже не имел такой медицинской помощи, какую он получал от русских врачей в Харбине. Кроме того, переезд и перемена климата очень отрицательно на него подействовали, и он продолжал терять силы. Тем не менее папе удалось списаться с издательством Глебова в Америке и договориться о новом издании его романа «Черный капитан». Книга вышла только в 1959 г., уже посмертным изданием.

Прибывшие в Австралию русские ди-пи. Фото сделано на станции Beiair близ лагеря беженцев, 1950-е гг.

Австралия, ее климат и природа, папе совсем не понравилась по сравнению с его любимой Маньчжурией. Он любил тайгу, густые дремучие леса, снежные зимы, животных, которые там жили. Здесь же ничего этого не было: все чужое и непривычное. Все это тоже отразилось на его зоровье. Папа постепенно слабел, начал болеть так, что два раза ложился в больницу. Последний раз в больнице он пробыл три дня. Его навестил о. Николай Успенский, от которого он принял причастие. Он был очень рад этому, хотя говорить уже не мог, будучи частично парализованным. Вечером 6 марта 1958 г. он тихо скончался, прожив в Австралии один год и три месяца».

Помимо эмигрантов из Китая, немалая волна переселенцев устремилась в Австралию из послевоенной Европы. «Еще один из осколков великой, но зверски разрушенной Российской империи прибило к берегам Австралии…» — писали местные газеты о приезде в Австралию в 1948 г. известного генерала царской армии Михаила Милошевича Георгиевича, его жены Глафиры Александровны, их дочери Марии Михайловны с мужем Иваном Ивановичем Петуниным и внучки Марины.

Генерального штаба генерал-майор Михаил Милошевич Георгиевич (серб по отцу и русский по матери) родился в 1883 г. в Киевской губернии. Окончив Киевский кадетский корпус и Констан-тиновское артиллерийское училище, он поступил в Академию Генерального штаба, по окончании которой был назначен капитаном в штаб 35-й пехотной дивизии в Рязани. С этой дивизией он и вступил в Первую мировую войну сначала в Галиции, где произошел разгром австрийской армии, и затем, тоже с успехом, сражался против немецкой гвардии на Висле. В октябре 1914 г. М. М. Георгиевич был тяжело ранен, но, едва оправившись от ранения, уже в начале 1915 г. перешел в конные штабы, где с осени 1915 по январь 1917 г. был начальником штаба 12-й Кавалерийской дивизии. Февральская революция застала его на озере Эзеле, где он, начальник 107-й пехотной дивизии, был взят немцами в плен. Три побега из плена в конце концов увенчались успехом — дважды его ловили и возвращали в лагерь, а в третий раз, изучив все карты и маршруты, он добрался через Салоники и Константинополь до Екатеринодара к концу 1918 г. Сразу примкнув к Белому движению, М. М. Георгиевич провел 2 года в боях на Волге и в Крыму под начальством генерала Врангеля. В Галлиполи Георгиевич принял под свое начало Корниловское военное училище, которое перевез в Болгарию, а сам позднее уехал в Сербию.

События тех лет описаны генералом в его книге «Свет и тени», напечатанной в Германии (с указанием на обложке, что книга вышла в Сиднее) в 1968 г. тиражом 500 экземпляров и сразу же ставшей библиографической редкостью. В книге, помимо двух главных тем — Первой мировой войны и Белого движения, дан также их историко-политический анализ. Автор рассказывает о бурном расцвете России в Столыпинскую эпоху, сравнивает русскую и немецкую армии того времени и дает портреты вождей Белого движения — генералов Кутепова, Алексеева, Маннергейма, Деникина, Каледина и других, делая вывод, что лучшие военные начальники следовали петровскому завету: «Не держаться устава, как слепой — стены!»

Когда генерал приехал в Австралию, ему уже было 65 лет. Несмотря на возраст, он устроился на завод чернорабочим и занимался тяжелым физическим трудом в течение следующих 10 лет. И только потом с чувством выполненного долга перед своей семьей и новой страной вышел на пенсию. Одновременно — как старейший из старших офицеров Российской императорской армии — он стал главой австралийского отдела Русского Общевоинского союза, основанного генералом Врангелем, и постоянным сотрудником сиднейского журнала «Русский в Австралии» (1950–1962), в котором вел международный раздел. Публикации в мельбурнской газете «Русская правда», выступления с докладами на Днях русской культуры и других собраниях — далеко не полный перечень деятельности Михаила Милошевича в Австралии. Скончался доблестный генерал в Сиднее в возрасте 86 лет.

Могила М. М. и Г. А. Георгиевичей

Обстоятельства отъезда перемещенных лиц из Европы вспоминает также в журнале «Австралиада» художник Павел Химии: «4 июля 1949 г. в порту Неаполя стоял на рейде огромный норвежский корабль «Скаугум», готовый доставить в Австралию беженцев. В списке было 1700 пассажиров, большинство из которых составляли поляки, эстонцы, венгры, югославы, латыши. Украинцев и русских было очень мало, не более 20 человек. Это были счастливчики, избежавшие депортации на «родину». Протяжный гудок известил, что мы тронулись в далекий путь на целый месяц. Кто знаком с морской стихией, знает, что он нелегкий. Через три дня, после короткой остановки в Порт-Саиде, мы проплыли Суэцкий канал. Красное море, Порт-Аден, 16 июля пересекли экватор, где Владыка Морей Нептун устраивал для нас торжество с выдачей особых грамот. 25 июля мы увидели берега Австралии и 29-го причалили к мельбурнскому порту… Старенький скрипящий поезд довез нас до Олбури, маленького городка в штате Виктория, а оттуда в автобусах нас доставили в иммиграционный центр Бонегилла. Это был бывший военный лагерь, приспособленный для приема беженцев из Европы. По существу, Бонегилла был городком с многотысячным населением, где царили порядок и дисциплина. В нем было все необходимое: госпиталь, столовые, магазин, баня и многое другое, а главное — огромное здание театра для различных развлечений. Первые несколько дней ушли на размещение прибывших беженцев в бараки, солидно построенные, деревянные, с железной крышей. Внутри они были пусты, без перегородок, и если в барак помещали 2–3 семьи, то перегораживались военными серыми одеялами. Разговоры, споры, крики детей, галдеж на разных языках создавали «сказочную» атмосферу, и, конечно, все знали, где что происходит. Почти ежемесячно в лагерь прибывали новые переселенцы, среди которых были талантливые музыканты, певцы, театральные деятели. Некоторые из них привезли с собой свои инструменты, костюмы и разные украшения, так что в лагерном театре недостатка в культурной жизни не было. В течение двух лет мне удалось встретить одаренных русских деятелей искусства, хорошо известных теперь среди русских в Австралии. Например, чета Барановичей: Валентина — пианистка и ее супруг — баритон, с приятным голосом, устроили свою жизнь в Мельбурне. Людмила Хассель — сопрано, исполнявшая арии известных композиторов, устроила свою жизнь с супругом в Сиднее и Зоя Складнева — пианистка и преподаватель музыки — в Ньюкастле. В театре устраивались танцы и даже был костюмированный бал». Все это вспоминается Павлом Химиным сейчас как что-то далекое и невероятное, но сохранившиеся пожелтевшие фотографии тех лет говорят, что это было в действительности.

Глава 8

Православные приходы на пятом континенте

Никогда — для очень многих, по крайней мере — потребность в своем храме не бывает такой мучительной и жгучей, как на чужбине, в изгнании.

А. Деникин. Офицеры

Вполне очевидно, что каждой нации присуще тяготение к своему родному, что может быть достигнуто только в общении. В Австралии, как и всюду в Русском Зарубежье, православие играло большую объединяющую роль в жизни русской диаспоры, служа своего рода мостиком между новой, необычной средой и прежней, привычной. Оно же предоставляло такое общение посредством культурных мероприятий, воскресных школ, являясь местом встреч. В начале XX в., как уже отмечалось в данной книге, русские прибывали сюда преимущественно через Дальний Восток, Китай и Японию и останавливались большей частью на северо-востоке страны, в штате Квинсленд, и особенно в его столице Брисбене, где и появились первые русские клубы, где стала выходить первая русская газета и где был воздвигнут первый русский православный храм. Он был основан 18 октября 1925 г. во главе с настоятелем о. Александром Шабашевым, которому сослужил о. Адриан Турчинский, бывший священником Русской православной миссии в Пекине. Хотя в то время эмигранты селились разбросанно, там, где могли устроиться на работу, тем не менее они стремились к единению. Сведения о церковной жизни русских в Австралии тех лет очень скудны. Тогда как пастырям различных конфессий содействовали в какой-то мере государственные или церковные власти, русские священники долгое время должны были в плане поиска работы для существования и угла для проживания разделять обычную долю беженцев. После длительного дня утомительной физической работы священники совершали богослужения и удовлетворяли мирян требами.

Как известно, 26 января 1788 г. губернатор Филлип высадился на австралийский берег. Подняли британский флаг с соблюдением положенного церемониала. Губернатор Филлип решил дать этому месту название в честь своего начальника — секретаря Адмиралтейства лорда Сиднея. Через неделю после высадки пастору Ричарду Джонсону удалось вблизи залива, недалеко от ручейка с питьевой водой, среди зарослей кустарника и эвкалиптов, под открытым небом провести первое молитвенное служение. Около 5 лет службы продолжались под сенью местной растительности, но по мере оседлости лес постепенно очищался. Однако летом досаждало знойное солнце, а зимой беспокоили дожди. В итоге капеллан Джонсон получил разрешение на сооружение помещения для молитвы, строительным материалом для которого послужили стволы ближайших деревьев, с крышей из листьев местной пальмы. Это было первое церковное здание в Австралии, с первым в нем богослужением, проведенным 25 августа 1793 г. К сожалению, через 5 лет, 1 октября 1798 г., помещение сгорело, и для его восстановления долго ничего не предпринималось. В назидание потомкам 19 марта 1925 г. это место было отмечено небольшим памятником, с начертанным на нем изречением псалмописца, которым пастор Ричард Джонсон начинал свои молитвы: «Что воздадим Господу за все благодеяния Его ко мне?»

После 1793 г. последовало назначение священников в другие штаты Австралии. Где не было пасторов, молитвы проводили гражданские чиновники или военные офицеры, всем им выплачивалось государственное жалованье. В то время большую активность проявляли конгрегационалисты и пресвитерианцы из шотландских семейств. Положение католиков было немного сложнее. По имеющимся данным, первое богослужение католиков совершилось 15 мая 1803 г. По всей вероятности, первым католическим священником в Австралии был осужденный за политическое недовольство ирландец Джеймс Диксон. В 1808 г. ему удалось возвратиться в Ирландию, и около десяти лет католические богослужения в Австралии не совершались, но католикам предлагалось молиться по воскресным дням вместе с протестантами, а для несогласных был установлен размер наказаний поркой: за первый пропуск — 25 плетей, за второй — 50, а за третий — ссылка на остров Норфолк близ Австралии. Протестантов, не желающих посещать церковные службы, наказывали мягче: за пропущенное воскресенье из их пайка удерживалось от 2 до 3 фунтов муки. В 1817 г. появился священник Иеремия О’Флипп. Ему с трудом удавалось удовлетворять запросы католиков на дому. В 1818 г. его выслали из страны, и лишь в 1820-м последовало официальное назначение в Сидней католического священника — им стал Джон Джозеф Тэрри. 29 октября 1821 г. он совершил закладку первого католического храма, который строился почти 15 лет. Католических священников было мало, и им часто приходилось навещать свою паству, преодолевая дальние расстояния и пользуясь для этого верховыми лошадьми. Говорят, католический епископ Джон Полдинг проскакал однажды на лошади от Сиднея до Перта, а это более 3000 км.

Австралию справедливо считают жаркой британской Сибирью, где первыми европейскими поселенцами оказались ссыльные и их охрана, прибывшие на судах из Англии. Сейчас трудно представить себе Сидней того времени — клубов не было, общие развлечения не устраивались, посещения богослужений проводились по распоряжениям губернатора. При таких условиях налаживалась церковная жизнь. Но помимо ссыльных преступников Австралию посещали суда из Франции и Испании, а также прибывали по контракту рабочие из разных стран. Во второй половине XX в. в Австралию активно переселялись семьи из Греции и Сирии — люди по большей части православного вероисповедания. Для удовлетворения их духовных запросов патриарх Константинопольский послал в Австралию греческого священника. Это произошло уже после того, как в Австралии, помимо англиканской и католической церквей, обосновались конгрегации методистов (1812), квакеров (1837), лютеран (1838), сведеборгиан (1844), мормонов (1850), унитарная (1850), Армии спасения (1881) и адвентистов седьмого дня (1885).

Греческая православная церковь в Новом Южном Уэльсе

Официальное отношение к православному духовенству было более снисходительным, нежели к католикам. Для совершения богослужений им даже предоставлялись англиканские храмы. По некоторым сообщениям, в 1897 г. православные греки уже имели свою церковь. Здесь уместно отметить, что упомянутые конфессии имели общий английский язык и общее интернациональное стремление. Православная же церковь до сих пор стремится сохранить свои национальные традиции. В наше время в Австралии уже существуют православные приходы со своими храмами следующих этнических групп: ассирийской, белорусской, болгарской, греческой, египетских коптов, ливанской, македонской, румынской, русской, сербской и украинской. Православные священники получают духовное образование за границей — в Австралии пока известна лишь одна попытка создания русских православных богословских курсов в Сиднее, которые после первого же года существования прекратили, однако, свои занятия.

Как уже отмечалось, первым русским священником в Австралии принято считать протоиерея Александра Шабашева, прибывшего в Брисбен (штат Квинсленд) в 1923 г. По приезде ему удалось устроиться грузчиком на мельницу, а в свободное время он совершал службы. Прихожан было мало, и первоначально богослужения проходили в частных домах. Вплоть до получения разрешения на проведение служб в англиканском храме Святого Фомы. Отец Александр, всегда внимательный к людям, отличался энергичностью и настойчивостью. При помощи деятельных сотрудников ему удалось взять ссуду и приобрести за 425 фунтов земельный участок с деревянным домиком на улице Валчур в Восточном Брисбене. Домик отремонтировали, воздвигли иконостас, украсили иконами и уже в 1925 г. освятили в честь Святого Николая Мирликийского Чудотворца. По указу митрополита Евлогия протоиерей Александр Шабашев был утвержден первым настоятелем первого русского православного прихода в Австралии.

До этого, в 1924 г., о. Александр встретил прибывшего в Брисбен о. Адриана Турчинского, который был добровольным священником в Русской духовной миссии в Китае и настоятелем церкви Святого князя Александра Невского в Ханькоу, где прослужил 16 лет. По истечении назначенного срока о. Адриан убыл с семьей в Австралию. Здесь он приобрел маленькую ферму, где трудился «от зари до зари». Протоиерей Александр в лице о. Адриана приобрел высокообразованного и энергичного помощника, сослужителя и заместителя. Со временем о. Адриан основал маленькую домашнюю церковь Казанской иконы Божией Матери в западной части Брисбена, при которой создал и первую церковноприходскую школу. С о. Адрианом близко дружили работники соседних ферм из группы уральских казаков, прибывших в Австралию с атаманом генералом Толстовым. К сожалению, о. Адриан рано скончался от туберкулеза. Это произошло 4 сентября 1928 г. Ему было всего 43 года. После отпевания в англиканской церкви о. Александром Шабашевым его похоронили на кладбище села Далби. После ряда наводнений, что не редкость в той части Квинсленда, могила первого русского священника, погребенного в Австралии, увы, затерялась. На следующий год о. Александр Шабашев покинул Австралию, выехав по приглашению, по одним сведениям, в Бельгию, по другим — в США. По ходатайству брисбенцев из Шанхая на его место прибыл архимандрит Мефодий.

Св. — Владимирская церковь в Сентенниал-Парке, Австралия. Первая русская церковь в Сиднее

Касаясь истории основания первого русского храма в Сиднее (штат Новый Южный Уэльс), Свято-Владимирской церкви в Сентенниал-Парке, которому в 2008 г. исполнилось 70 лет, отмечу, что она очень интересна и необычна. И начинается в примечательном для русских австралийцев 1926 г., когда в феврале в Мельбурн прибыла балерина Анна Павлова. В апреле и мае Аделаиду и Сидней со своим первым заграничным турне посетил хор донских казаков под управлением Сергея Александровича Жарова. В середине июля в Мельбурн приехал Федор Иванович Шаляпин. В один год австралийскому зрителю посчастливилось приобщиться к истинно русскому искусству: балету, опере, ансамблю народных песен и пляски. В начале 1920-х гг. русских людей в Сиднее было совсем немного. Никакой общественной работы не велось, никаких организаций не было, кроме Русского клуба, который начал функционировать в 1924 г. О церковной жизни тогда еще никто не думал, так как все были заняты заботой о «хлебе насущном». Из православных церквей в Сиднее в то время работала одна греческая (с 1897 г.) и одна сирийская (антиохийская — с 1913 г.). Русский православный храм имелся лишь один на всю Австралию — в Брисбене. Там же жили и все русские священники, приехавшие из Китая.

15 января того же 1926 г. в Сидней прибыл на пароходе из Японии православный священник и эсперантист о. Иннокентий Серышев, ставший одним из самых первых и деятельных священников Русской Австралии. По прибытии он выказывал сожаление, что «многие эмигранты в Сиднее относились с прохладцей к идее открыть православный приход и были больше озабочены добыванием средств для жизни». Отец Иннокентий попытался сговориться с местным греческим епископом о возможности совершать богослужения в греческом храме Святой Софии с Тремя Дочерьми, но безуспешно, и ему пришлось какое-то время совершать службы в частных домах. «Однако вскоре этот епископ уехал из Сиднея, оставив в храме настоятелем архимандрита Афиногора. Отец Афиногор пошел навстречу русскому православному священнику и разрешил ему служить в храме раз в месяц Божественную литургию. Правда, некоторые причины побудили общину отказаться вскоре от греческого храма и перейти к сирийцам. Отец Иннокентий, служа у греков и сирийцев, стал вводить в службу новый стиль, начал читать Апостола и Евангелие за службой на русском языке вместо церковнославянского и употреблял часто, наряду с русским, греческий, арабский и английский языки. Однажды на Пасху читал Евангелие даже на эсперанто», — сообщает его биограф Иннокентий Суворов.

О. Иннокентий Серышев

Протоиерей о. Иннокентий Серышев родился в августе 1883 г. в семье священника о. Николая Серышева, члена консистории, воспитанника Иркутской классической гимназии и Троицкосавского реального училища. В 1900 г. Иннокентий окончил 7 классов реального училища в Троицкосавске-Кяхте (близ границы с Монголией) и без конкурса поступил в Томский технологический институт на механический факультет. Через 3 года покинул институт, так как его интересовали не специальные науки, а такие, как высшая математика в ее разных разделах и богословие. По совету преосвященного Макария, епископа Томского, стал учительствовать в сельской школе. Попав в тюрьму во время Русско-японской войны и имея перед собой неприятную перспективу ссылки, Серышев берет обет бросить вино и табак и стать священником. Через месяц, по ходатайству жены, его выпустили из темницы на поруки. Для выполнения своего обещания Иннокентий уехал из Томска в Читу, где владыка Мефодий, будущий митрополит Маньчжурский и Харбинский, хорошо знавший всю его семью, рукоположил его сначала в сан диакона, а затем, 16 января 1906 г., в сан иерея и послал на служение в Забайкальский приход, за 200 верст от Читы, по реке Ингоде.

В 1910 г. о. Иннокентий получил отпуск от епископа Мефодия и благословение на заграничное путешествие. Побывал он в странах Европы, а также на Афоне, что, собственно, и было основной целью его поездки. Вернувшись обратно, получил назначение в Томскую епархию. В 1917 г., устав подвизаться на трудном пастырском посту, о. Иннокентий временно вышел за штат и по приглашению стал работать в Культурно-просветительном союзе Алтайского края секретарем, а потом и членом правления союза. Затем перешел на Алтай в только что созданное Уездное Каракорум-Алтайское земство, приняв должность секретаря культурного отдела по внешкольному образованию. Сначала он работал в глубинке Алтая, в селе Чемал на реке Катунь, а затем — в селе Улала. Когда в 1919 г. на Алтае началась гражданская война, о. Иннокентию пришлось из Бийска, куда он приехал после закрытия земства, и без семьи, оставшейся в Чемале, пробираться в Томск. Не желая сотрудничать с большевиками, он решил уехать в Японию (под предлогом изучения народного образования), чтобы затем уехать в США. С большими трудностями о. Иннокентий добрался через Иркутск и Читу во Владивосток. Знание языка эсперанто помогло ему в получении визы в Японию. Высадившись в Цуруоке, он постепенно добрался до Токио, где прожил около двух с половиной лет. Для ознакомления со школьным делом Серышев проделал пешком путь в 200 миль от Токио на юго-запад, до Шизуока, по знаменитому Императорскому пути Токкайдо. Собрав достаточно материала для лекций и для выставки, о. Иннокентий приехал в начале 1922 г. в Харбин. Получив место законоучителя, он в свободное время прочел в Обществе ориенталистов, членом которого был, около десяти лекций о системе школьного образования в Японии. Эти доклады, вместе с выставкой собранных им материалов, были напечатаны в журнале Общества ориенталистов «Азия». Некоторое время о. Иннокентий работал по приглашению учителем у китайцев в Пекинском эсперанто-колледже. Вернувшись обратно в Харбин в 1923 г., он начал издавать на эсперанто богато иллюстрированный журнал «Ориенто» о странах Восточной Азии. Но успел издать только 2 номера, так как ему пришло разрешение на въезд в Австралию. В январе 1926 г. о. Иннокентий выехал в Австралию, оставив жену и сына на время в Харбине. В Сиднее коллеги-эсперантисты помогли ему найти работу подручного в частной гостинице. Через полгода из Харбина в Сидней прибыли и его жена с сыном Михаилом. В то время в Сиднее не имелось ни одного православного храма, совершать службы было негде, приезд в Сидней русского православного священника не вызвал у большинства мирян ни малейшего интереса. Не видя перед собой иной перспективы, о. Иннокентий вынужден был заняться физическим трудом для содержания себя и семьи и для выплаты долгов по обеспечению ему переезда сюда. Он писал в статье «Под Южным Крестом» (Рубеж, 1933): «Чем только ни занимаются здесь русские. Фермеры и рабочие, интеллигентный труд (врач, техник, священник, учительница в австралийской школе), торговец, офеня (коробейник, спортсмен, лакей, горничная, швея, прачка, ресторанодержатель и служащий в ресторане, трапезник в церкви, повар, резчик тростника, маляр, столяр, фотограф, регент хора, шофер, спекулянт, певец, погонщик скота, владелец маленького предприятия… — всего не перечислишь».

Не все русские, однако, относились к религии безразлично. Несколько человек-мирян обратились к о. Иннокентию с просьбой организовать общину и начать совершать церковные богослужения. Тогда он стал искать возможность совершать церковные службы в помещениях имевшихся в Сиднее православных храмов. После служб в греческом храме община во главе с о. Иннокентием перешла к сирийцам, и службы продолжались в храме Святого Георгия, где протоиереем был о. Николай Шехади. Службы в сирийском храме продолжались до 1928 г. Однако нововведения о. Иннокентия, который, как уже упоминалось, начал читать Апостола и Евангелие за службой на русском языке вместо церковнославянского и употреблять часто народу с русским греческий, арабский и английский языки, а однажды на Пасху читал Евангелие даже на эсперанто, пришлись не по вкусу «старостильникам»-мирянам, и у о. Иннокентия начались частые стычки с членами «приходсовета», которые считали его слишком «левым» по убеждениям. В результате 2–3 года не было даже рождественских служб, так как в старостильный день Рождества Христова (7 января) все были на работах и службу посетить не имели возможности.

Положение, когда священник в отсутствие своего храма совершает только одну службу в месяц, было очень тяжелым для о. Иннокентия. Позднее появилась возможность совершать богослужения в Русском клубе, что было связано с некоторыми неудобствами, ведь клуб состоял из одной комнаты на верхнем этаже, где обычно обедали, пили пиво, курили, танцевали, а потом приходилось комнату убирать, чтобы можно было совершать богослужения. В своих статьях в «Хлебе Небесном» (№ 12, 1939) он отмечал, что «…публика инертна до невероятия… мало кто думает о своем храме, хотя бы маленьком… богачи жмутся, отнекиваются, кивают друг на друга… в итоге никто не начинает и никто ничего не дает на постройку храма, и молятся в клубе, около уборной!..».

Начало переменам к лучшему заложил, как это ни странно, приехавший на гастроли в Австралию хор Жарова. Дав с громадным успехом много представлений в разных городах страны, в том числе 22 концерта в одном только Сиднее, хор покинул полюбившуюся ему Австралию, оставив здесь чуть ли не половину своего состава. Заработав приличные деньги, 10 человек хористов остались в Сиднее и Мельбурне, купили здесь куриные фермы и принялись устраивать свою жизнь на пятом континенте. Комментируя это, Сергей Жаров отмечал в своем дневнике: «Казака потянуло к земле». Первое время они все усердно трудились на своей земле, осваивая незнакомые им методы работы, ведь австралийские условия оказались совсем не такими, как в России. Постепенно жизнь у казаков-фермеров стала налаживаться, появилось свободное время. Вспомнились былые времена концертов, поездок, к тому же все они были благочестивыми православными христианами. Понемногу начали посещать редкие службы, несмотря на дорогой проезд из провинции в город, где была церковь. В помощь настоятелю общины о. Иннокентию организовали церковный хор из 10 человек. Бывший помощник Жарова Петр Иванович Гольев взял на себя обязанности регента. Таким образом, молодые певцы своей инициативой сдвинули церковную жизнь с мертвой точки и в небольшой русской колонии началась настоящая церковная работа (Единение, № 12, 1973). Отец Иннокентий продолжал считаться настоятелем общины, но служил почти бесплатно, днем работая то на стекольной фабрике, то на ремонте домов, то ночным уборщиком в ресторане, то даже в женском родильном госпитале. Все же нормальную церковную жизнь оказалось не так легко организовать. Немногочисленность русской колонии, низкая в то время оплата труда всех австралийцев, включая и русских (надвигалась депрессия 1929–1932 гг.), частые пререкания о. Иннокентия с руководителями общины, невозможность договориться настоятелю общины и «приходсовету» из-за разных взглядов на отправление церковных служб и обрядов — такая неустроенность продолжалась еще около 5 лет. Постепенно о. Иннокентий стал активнее трудиться на ниве издания книг, журналов и газет на русском языке, выйдя за штат церковной общины. Подробнее о его издательской деятельности я упоминал в главе 5. Количество русских в Сиднее в начале 1930-х гг., по приблизительным подсчетам, не превышало 500 человек, а всего в Австралии — не более 1500 человек. Тяжелые условия жизни часто заставляли иммигрантов показывать чудеса изобретательности и приспособляемости в борьбе за существование.

Обложка пластинки с записью выступлений хора донских казаков под управлением Жарова. 1950-е гг.

В 1929 г. в Австралию был приглашен архимандрит Мефодий (в миру — Михаил Иванович Шлемин) (1872–1954), который был также талантливым художником-иконописцем. О его переезде позаботились его бывшие прихожане в Пекине. Архимандрит Мефодий до отъезда в эмиграцию состоял в братии Валаамского монастыря, в 1904 г. принял монашество, в 1909–1919 гг. был настоятелем Абалакского Знаменского монастыря. Приехав в 1920 г. через Читу в Харбин, в 1925-м он стал настоятелем Иоанно-Богословской церкви при приюте Иверского братства. Потом состоял в Пекинской миссии, жил в Шанхае. Приехав в Австралию, сначала был настоятелем Свято-Николаевского храма в Брисбене, а переселившись в Сидней, сразу же стал хлопотать о строительстве храма в этом городе.

Первая сиднейская православная община, едва не прекратившая своего существования в связи с уходом о. Иннокентия Серышева за штат, с приездом о. Мефодия Шлемина получила столь необходимый ей толчок в направлении дальнейшего развития церковной работы. Благостный архимандрит Мефодий своей скромностью, отзывчивостью и молитвенностью сразу по приезде завоевал себе расположение и уважение членов общины.

В 1938 г. в связи с празднованием 950-летнего юбилея Крещения Руси святым равноапостольным великим князем Владимиром, Архиерейский Синод Русской Православной Зарубежной Церкви, находившийся в то время в Белграде (Сербия), разослал по всем зарубежным приходам пяти континентов призыв о повсеместном праздновании этого торжества. Было сообщено, что несколько храмов, возникших в этом году в Зарубежье, получили наименование Свято-Владимирских, «как почитание святости Св. Равноапостольного Князя Владимира, и в воздание ему за национальную заслугу — приобщение русского народа к христианству». Призыв Синода встряхнул русских, живших в Сиднее и других городах Австралии. Они почувствовали, что им невозможно оставаться в стороне от празднования 950-летия Крещения Руси. Получив от Синода разрешение на сбор средств для храма, Комитет по подготовке к празднованию выпустил подписные листы, и в день празднества была собрана небольшая сумма на его постройку. Однако построить храм силами одних только прихожан было делом далеко не легким. Нужны были щедрые жертвователи из среды богатых русских бизнесменов. В Сиднее в то время было уже несколько зажиточных лиц, в том числе Иван Дмитриевич Репин, хозяин нескольких кафе-ресторанов, расположенных на лучших улицах города. Еще двое русских имели по два ресторана с кафе, а у некоторых были также и доходные дома. В то же время самым главным занятием среди беженцев оставалось фермерство. В конце 1939 г. был куплен старый двухэтажный дом с участком на Оксфорд-стрит, который сразу же был арендован приходским советом. Дом был переоборудован под временную церковь и квартиру для настоятеля. С приобретением хоть и временного, но своего собственного помещения для храма все церковные службы стали совершаться здесь.

Александр Васильевич Серапинин в статье «Архимандрит о. Мефодий (Шлемин)» (Церковное Слово, № 12, 1964) описывает много интересных случаев из жизни Свято-Владимирского прихода и его настоятеля о. Мефодия. Так, «в купленном доме было немного обстановки и два ковра: один новый, другой старый, потертый. Решили положить новый на виду, в храме. А в алтарь — все равно не видно! — потертый. Велико было возмущение архимандрита: «Как вам не стыдно! Ведь алтарь — это горница Божия! Там все должно быть новое и приукрашенное»… Когда вносили престол, прочно и по уставу собранный предварительно в гараже, то оказалось, что никто не догадался промерить предварительно входы в дом: престол не входил ни в двери, ни в окна, и не было иного выхода, как отпилить ножки, чтобы потом, на месте, наставить их снова. Архимандрит был расстроен до крайности, переживал этот случай невероятно, был прямо-таки убит… «Не полагается престол резать и наставлять! Лучше бы мне ноги отрезали!». Вместе с тем прихожан в храме становилось все больше, и встал вопрос о строительстве нового храма. Поиск подходящего участка под храм занял много времени, но после значительных принципиальных, формальных, технических и финансовых затруднений приходу удалось добиться своей цели — был найден вакантный участок на Робертсон-Роуд, дом 31 в Сентенниал-Парке, центральном районе нынешнего Сиднея. 11 марта 1942 г. был подписан контракт о покупке. На этом месте Свято-Владимирский храм находится и поныне, радуя прихожан своим уютом и умиротворенностью домашней церкви.

Когда с началом Второй мировой войны связь с Югославией была потеряна и русские приходы в Австралии оказались отрезанными от Белградского Заграничного Синода, а также и от ближайшей иерархии Духовной миссии в Пекине, о. Мефодию пришлось самостоятельно решать вопрос о выборе временного духовного главы. Для соблюдения субординации решили обратиться к греческому владыке Тимофею с просьбой встать под его покровительство до тех пор, пока не возобновится связь со своими иерархами. Таким образом, к моменту покупки участка, а потом и дома в Сентенниал-Парке Свято-Владимирский приход оказался в подчинении греческого архиепископа Тимофея (Евангелинидиса), в одном ряду с другими православными Австралии — греками, румынами, сербами, сирийцами.

По инициативе греческого митрополита Австралии и всей Океании Тимофея в Сиднее 3 декабря 1939 г. была созвана конференция всего православного духовенства Австралии — греческого, русского и сирийского. На конференции обсуждались вопросы о смешанных браках и о взаимоотношениях с англиканским духовенством, с которым допускалось молитвенное общение, но не евхаристическое. После конференции праздновался 40-летний юбилей пребывания владыки Тимофея в духовном сане. Митрополит Тимофей, знающий греческий, русский, английский, румынский и сирийский языки, был уважаем и любим и православными, и англиканскими прихожанами. На литургии в Софийском соборе, помимо греческого духовенства, ему сослужили два русских священника: архимандрит Мефодий и о. Иннокентий Серышев. Присутствовал также англиканский священник Стюарт Воттс, редактор журнала-еженедельника «Черч Стандард». Надо отметить, что англиканская церковь в те времена часто приходила на помощь нуждающимся православным русским. Так, для совершения Пасхальной Заутрени ею был предоставлен храм Святого Лаврентия на Джордж-стрит, всего в нескольких шагах от Русского клуба. Эти торжественные ночные богослужения, совершавшиеся ежегодно до Пасхи 1956 г. включительно, были значительным событием не только для немногочисленной русской колонии Сиднея, но также и для русских всего штата Новый Южный Уэльс, специально приезжавших на Заутреню в Святую Ночь. В дни войны среди молящихся на Заутрени можно было видеть военных — представителей союзных армий: австрийской, голландской и даже французской. Все они своим присутствием подчеркивали значение Православной Церкви в единении верующих. Присутствовавшее на конференции греческое духовенство приняло участие в судьбе о. Иннокентия Серышева, найдя, что нехорошо священнику быть на черной работе и мыть полы в ресторане. Решено было образовать фонд взаимопомощи, из которого выдавать ему пособие в размере того, что он зарабатывает в ресторане на ночной работе, пока он не найдет другую работу. Также было решено поручить о. Иннокентию Серышеву набор в его типографии греческого ежемесячника. На конференции пришли к заключению издавать ежемесячник объемом в 16 страниц на языках греческом, русском, английском и сирийском. Владыка Тимофей и съезд признали очень важным издание такого религиозного журнала.

Церковь Святого Николая в Брисбене

В начале 1945 г. греческий архиепископ Тимофей по указанию Вселенского Патриарха безоговорочно признал Московскую патриархию. Это событие вызвало в русском приходе волнения, которые вылились в неудовольствие части прихожан. Некоторые прихожане хотели остаться под греками, иные же хотели даже признать московского патриарха. Посыпались нападки на настоятеля в таких резких формах, с таким умалением пасторского престижа и авторитета, что о. Мефодий тяжко заболел и вынужден был отказаться от настоятельства, переселившись на ферму. По окончании войны связь с Европой восстановилась, и митрополит Анастасий, вняв просьбам Сиднейского прихода о присылке настоятеля, назначил служившего в Маниле монаха архимандрита о. Феодора Пудашкина настоятелем Свято-Владимирского храма. Отец Феодор прибыл в Сидней в конце 1945 г. К 1948 г. в Австралии было уже четыре священнослужителя: архимандрит о. Феодор Пудашкин, заштатный больной архимандрит о. Мефодий Шлемин, протоиерей о. Валентин Антоньев, заштатный священник о. Иннокентий Серышев. Действовали два прихода — в Брисбене и Сиднее.

Вскоре после назначения архимандрита о. Феодора Пудашкина настоятелем Свято-Владимирского храма Архиерейский Синод РПЦЗ в Мюнхене определяет 2 декабря 1945 г. преосвященного епископа Феодора (Рафальского) правящим епископом Австралийской епархии с титулом Сиднейского и Австралийского. Это было вызвано тем фактом, что после окончания войны в Австралию стали прибывать значительные группы ди-пи из Европы, главным образом из Германии. Хиротонисанный в 1942 г. в епископа Таганрогского, владыка Феодор после эвакуации в 1944 г. в Германию вошел вместе с архиепископом Пантелеймоном и тремя епископами автономной церкви Украины в состав Зарубежной Православной Церкви и вскоре получил направление в Австралию.

Со второй половины 1948 г. наплыв беженцев увеличился еще больше. Вместе с очередной волной иммигрантов прибыл в Австралию 5 ноября и владыка Феодор. Вместе с ним приехал протодиакон о. Петр Гришаев. Так как только в Брисбенском Свято-Николаевском приходе был оборудован архиерейский дом и была действующая церковь, владыка Феодор, после вступления в управление новооснованной епархией, избрал Брисбен своей резиденцией, где учредил Архиерейскую кафедру. Свято-Николаевский храм стал называться кафедральным собором. Вскоре в Австралию начали прибывать русские беженцы и с Дальнего Востока. Среди них оказались и несколько священников. Большинство из новоприбывших россиян осели на юге страны — в Сиднее, Мельбурне, Аделаиде, — так как там появилась возможность найти работу. Существовавшие там русские православные общины стали пополняться новоприбывшими, а священники, становясь во главе этих общин, начали организацию приходов Русской Православной Церкви Заграницей. С увеличением количества создаваемых на юге страны приходов появилась необходимость размещения Архиерейской кафедры ближе к географическому центру новообразованной епархии. Владыка Феодор решил перенести свою резиденцию в Сидней и поселился в доме, где была создана первая в Сиднее домовая церковь Святого Владимира в Сентенниал-Парке. С переездом владыки этот дом становится резиденцией правящего архиерея. Приехавший ранее в Сидней протодиакон о. Константин Навережский был рукоположен в иереи.

В ноябре 1949 г. из Синода пришел указ о возведении владыки Феодора в сан архиепископа с титулом Сиднейского и Австралийско-Новозеландского. В помощь себе владыка Феодор приглашает настоятеля большого прихода в городе Аугсбурге о. Феодора Михалюка, совсем недавно, в конце 1944 г., принявшего «на свои рамена тяжелое бремя Православного священника» после смерти жены. Отец Феодор приезжает в Австралию в декабре 1949 г. Вскоре о. Феодор назначается благочинным всей Австралии. Владыка Феодор берет на себя настоятельство над Свято-Владимирским храмом. Таким образом, единственный оборудованный православный храм города Сиднея — маленькая домовая церковь имени Святого великого князя Владимира — становится центром епархиальной жизни Австралии.

Первый правящий архиерей Австралийско-Новозеландской епархии Русской Православной Церкви Заграницей владыка Феодор (в миру Александр Порфирьевич Рафальский) родился 21 октября 1895 г. в Луцком уезде Волынской губернии в хорошо известной старинной духовной семье, в которой целый ряд поколений предстоял перед престолом Божиим в иерейском или архиерейском чине. Там служил и его отец — протоиерей Порфирий Рафальский. Александр Порфирьевич жил сначала на Волыни, где окончил духовное училище, затем в Житомире закончил в 1914 г. полный курс Духовной семинарии. Переехав в Киев, он поступил на физико-математический факультет университета Святого Владимира и проучился там до 1918 г. 12 мая 1920 г. Александр Порфирьевич был рукоположен в сан диакона, а 20 мая того же года — в сан священника. Рукоположение было совершено в городе Кременце Тарнопольской губернии преосвященным епископом Дионисием Кременецким (викарий Волынской епархии, впоследствии митрополит Варшавский). Переехав в Варшаву, о. Александр поступил на богословский факультет Варшавского университета, где проучился с 1924 по 1928 г., окончив его с отличием. Священствовал о. Александр на Волыни, одновременно занимая и административные должности. Так, будучи настоятелем Свято-Богоявленского кафедрального собора в городе Остроге, он состоял законоучителем в правительственной гимназии и педагогическом институте. Отец Александр был награжден всеми иерейскими наградами, включая митру.

Архиепископ Феодор (Рафальский). Первый архиепископ Сиднейский и Австралийско-Новозеландский РПЦЗ

12 июня 1942 г. митрофорный протоиерей Александр Рафальский определением Собора епископов Автономной православной церкви Украины был избран на кафедру епископа Таганрогского, викария Екатеринославской епархии. После принятия монашества был возведен в сан архимандрита с именем Феодора (в честь преподобного Феодора, князя Острожского). 25 июля 1942 г. в Почаевской Свято-Успенской лавре был хиротонисан в епископа Таганрогского митрополитом Волынским и Житомирским Алексием при участии епископов: Вениамина Полтавского, Димитрия Екатеринославского, Серафима Мелитопольского и Иова Луцкого. 25 августа 1942 г. преосвященный епископ Феодор был назначен епископом Ровенским, викарным Волынской епархии. В январе 1944 г. владыка Феодор был эвакуирован в Германию, где в августе 1945 г. вместе с архиепископом Пантелеймоном и епископами Леонтием, Димитрием и Евлогием — иерархами Автономной церкви Украины — владыка Феодор вошел в состав Зарубежной Русской Православной Церкви. Определением Архиерейского Синода РПЦЗ от 29 ноября (12 декабря) 1946 г. было постановлено учредить в Австралии епархию с присвоением возглавителю ее титула епископа Сиднейского и Австралийского, на кафедру епископа Сиднейского и Австралийского назначить преосвященного Феодора (Рафальского). Из-за трудностей сообщения с Австралией и из-за задержек с оформлением необходимых для въезда документов владыка Феодор прибыл в Австралию только 5 ноября 1948 г.

Освящение собора 27 декабря 1953 г. явилось исполнением его заветной мечты — построить в Сиднее большой храм, который стал бы центром церковно-приходской жизни не только Сиднея, но и всей Австралии и Новой Зеландии. Происходя из старого русского духовного рода, насчитывавшего свыше 200 лет — прадед владыки Феодора Антоний Рафальский был митрополитом Петербургским и Ладожским — владыка Феодор занял достойное место в ряду выдающихся истинно церковных служителей. В конце января 1950 г. в столице Австралии Канберре состоялась Конвенция, созванная премьер-министром Робертом Мензисом. От церквей, культурно-просветительных и коммерческих учреждений присутствовали 450 представителей. Преосвященный Феодор, архиепископ Сиднейский и Австралийско-Новозеландский, представлял Русскую Православную Церковь Заграницей. Отношение государственных властей и высших представителей инославного духовенства, по свидетельству владыки Феодора, оказалось весьма благожелательным. 30 января архиепископ Феодор созвал первый в Австралии съезд русского православного духовенства. Под председательством владыки он состоялся в Свято-Владимирском храме. К этому времени в Австралии было уже около 14 священнослужителей, один диакон и два протодиакона.

Святитель Филарет (Вознесенский), третий первоиерарх РПЦЗ

Необходимо также отметить и других священников, служивших в деле окормления русской православной паствы в Австралии. Первым настоятелем Свято-Покровской общины, существующей в Сиднее с 1936 г., был о. Ростислав Адольфович Ган (1911–1975). После окончания в 1933 г. Харбинского политехнического института он переехал в Австралию, где и стал священником. «В свое время, — отмечалось впоследствии в посвященном ему некрологе, — он выдал так много гарантий русским эмигрантам, намеревавшимся переселиться из Китая в Австралию, что в министерстве эмиграции в Канберре распорядились больше не принимать его гарантий. Это не остановило о. Ростислава в его эмигрантской деятельности, но дало ему повод стать одним из главных инициаторов по организации комитета по выписке русских беженцев из Китая. Комитет был организован, и только благодаря этому комитету тысячи русских смогли переселиться в Австралию». Третьим первоиерархом Русской Зарубежной Церкви был богослов Филарет (в миру Георгий Николаевич Вознесенский) (1903–1985), сын архиепископа Дмитрия Хайдарского. В 1926 г. он окончил Харбинский политехнический институт и стал инженером-электриком. Через 5 лет Г. Н. Вознесенский принял монашество. В 1963 г. он был хиротонисан в сан епископа Брисбенского.

На данный момент в Австралии действуют: Русское благотворительное общество им. святого Сергия Радонежского, Женская обитель Новое Шамордино в Кентлине (близ Сиднея), мужской монастырь в Бомбала (близ Канберры), приходы в Брисбене, Сиднее, Аделаиде, Мельбурне, Перте, Ньюкастле, Воллонгонге, Канберре, Госфорде и других городах.

Глава 9

Русский язык в Австралии

Как ни говори, а родной язык всегда останется родным. Когда хочешь говорить по душе, ни одного французского слова в голову нейдет, а ежели хочешь блеснуть, тогда другое дело.

Л. Н. Толстой

К чести русской эмиграции, прибывшей в Австралию в начале и в середине XX в., следует отметить, что любовь и знание родного языка среди самых разных политических групп были у всех почти одинаковыми. «Русский человек без русского языка, как рыба без воды. Будь это политический или общественный спор на каком-нибудь собрании или рассказы и анекдоты веселого застолья — никому и в голову никогда не приходило перейти на английский язык. А русские песни… Тут уж, если на концерте, все сидят с умиротворенными лицами, а если на очередной встрече — все поют по мере сил и возможностей. Настолько русский человек любит свой язык, что некоторые, прожившие в Австралии 20, 30, 40 лет, так и не выучили английского языка, т. е. знают его только в пределах бытового или делового общения. Это, наверное, и хорошо, и плохо. Однако с точки зрения патриотов русской культуры это хорошо, т. к. более молодые поколения, получившие среднее или высшее образование в этой стране, всегда могут оглянуться назад — к матерям и отцам, к бабушкам и дедушкам — и почерпнуть знания русского языка как из вечного, неиссякаемого родника», — отмечает «Австралиада» в одной из своих публикаций. Именно этот язык принесли в Австралию тысячи русских эмигрантов и не только сохранили, но и передали его следующим поколениям, став преподавателями языковых курсов, воскресных церковно-приходских школ, субботних родительских школ, университетских отделений и кафедр или просто домашними педагогами в своей семье или среди друзей.

Одним из таких энтузиастов, посвятивших свою жизнь просвещению на языковой ниве, является многолетний преподаватель русского языка в университете Макуори в Сиднее, доктор филологических наук Нонна Владимировна Райан, урожденная Голицына. Родилась и выросла Нонна Владимировна в Маньчжурии. Ее отец Владимир Владимирович Голицын в 1931 г. окончил Харбинский политехнический институт со званием инженера путей сообщения. В харбинской газете «Русское слово» за июль 1931 г. о нем писали: «Испытательная комиссия обратила внимание на проект В. В. Голицына о «переустройстве станции Москва Рязанско-Уральской дороги». Блестящая защита со стороны дипломанта была оценена 5 баллами». Инженер В. В. Голицын был назначен начальником участков КВЖД и работал на Восточной, Западной и Южной линиях, на станциях Аньда, Имяньпо, Ашихэ и Шуаньченпу. На станции Имяньпо у Голицыных родилась дочь Нонна. В Имяньпо девочка поступила в начальную школу. Потом, когда семья жила в Шуаньченпу и Аньда, где не было средних школ, Нонну отправили учиться в Харбин, где она жила у бабушки Матильды Семеновны Голицыной, которая рассказывала девочке о дедушке — генерале В. В. Голицыне, погибшем в январе 1918 г.г о своей семье, родственниках и предках. Бабушка, сама будучи выпускницей Смольного института благородных девиц, оказала очень большое влияние на воспитание и умственное развитие внучки. Своими рассказами о России, дискуссиями на исторические и литературные темы она также смогла заложить глубокую любовь к России и всему русскому в сердце своей внучки, которую очень любила.

Живя у бабушки, Нонна также имела возможность довольно часто слушать выступления харбинских писателей и поэтов, которые собирались у Нонниной тети — Нины Владимировны Голицыной-Денисовой. Особенно осталась в памяти у Нонны хорошая подруга ее тети, поэтесса Е. Рачинская, чья поэзия Нонне нравилась. После многих лет работы на периферии инженера В. В. Голицына перевели в Харбин, куда переехала вся семья. В Харбине в 1956 г. Нонна окончила полную советскую среднюю школу с золотой медалью. Учась в старших классах, она устроилась в редакцию газеты «Русское слово», где часто после уроков работала корректором до позднего вечера. Весной 1958 г. семья Голицыных выехала из Харбина, имея визу в Бразилию, но в Гонконге они переменили направление и поехали в Австралию, куда прибыли 1 мая 1958 г. Со своим будущим мужем Нонна Владимировна встретилась в университете, где он работал над докторской диссертацией. Роман, начавшийся просьбой помочь ему перевести одну русскую научную статью, закончился свадьбой в 1962 г. Затем были годы жизни в США и Новой Зеландии, связанные с научной деятельностью мужа.

Университет Макуори

По возвращении в Австралию Нонна Владимировна поступила на славянское отделение кафедры современных языков в университете Макуори, где и училась, и начала преподавать русский язык в 1988 г. Интересно, что в то время преподавание польского, сербского, хорватского и македонского языков оплачивалось федеральным правительством, а преподаватели украинского и русского языков существовали на средства, собранные их общинами. За последние десятилетия программы преподавания русского языка во многих австралийских университетах сократились, кафедры закрылись, штат преподавателей на отделениях уменьшился. На их фоне университет Макуори остается, пожалуй, чуть ли не единственным, предлагающим очную и заочную программы по изучению русского языка. Отделение русского языка университета также предлагает обучение в аспирантуре. В 1993 г. Нонна Владимировна впервые в жизни побывала в России — сопровождала группу студентов на интенсивные курсы русского языка в Москву. Одновременно она сама прослушала специальный курс, выполнила курсовую работу, провела семинары и получила в Московском государственном университете свидетельство о повышении квалификации преподавателя русского языка. В 1998 г. она закончила работу над докторской диссертацией, и ей было присвоено звание доктора филологических наук.

Государственные курсы русского языка для взрослых разных национальностей существовали еще в 1930-х гг. в Брисбене и в 1940-х гг. в Сиднее и в Мельбурне. Они открывались, закрывались и снова предлагались при техникумах, при институтах иностранных языков и университетах и как специальные курсы для взрослых. Русское отделение, открывшееся в Мельбурнском университете в 1946 г., было первым академическим отделением русского языка и литературы в Австралии, но только в 1977 г. оно получило статус Русской кафедры. Преподавание русского языка и литературы началось в университете Квинсленда в 1961 г., а в 1966 г. отделение превратилось в кафедру. Первая кафедра русского языка и литературы в Австралии была открыта в университете им. Монаша в 1963 г. (Мельбурн). В Сиднее кафедра русского языка открылась в 1968 г. в университете Нового Южного Уэльса. В Национальном университете в Канберре, где долгие годы существует кафедра славянских языков, в 1971 г. была основана кафедра русского языка. Как пишет в своих воспоминаниях Нина Михайловна Кристесен (урожденная Максимова), преподававшая русский язык в годы Второй мировой войны и позднее возглавившая Русское отделение в Мельбурнском университете, «австралийцы совершенно не были предрасположены изучать русский. Правительство поощряло моноязычность, так, например, заведомой задачей для иммигранта была полнейшая и наискорейшая ассимиляция, прежде всего языковая. В некоторых учебных заведениях преподавались французский и немецкий языки (да и то во время войны немецкий упраздняли). Интерес же к русскому языку проявлялся только в единичных случаях. Так, известный австралийский поэт, писатель и ученый, профессор А. Хоуп брал частные уроки русского для того, чтобы в подлиннике прочитать «Облако в штанах» В. Маяковского, а поэт П. Моррисон — чтобы «лучше понять, почему русским так дорог Пушкин».

Что же касается преподавания русского языка в школах, то, согласно М. Кравченко (статья «Русские в Квинсленде» в книге «Многокультурный Квинсленд»), первые попытки организовать школу русского языка для детей в Брисбене относятся к 1919 г., а начиная с 1927 г. занятия стали проводиться регулярно. Основание школы было связано с созданием первой русской православной церкви в Австралии — Свято-Николаевским собором в Брисбене. Такое же явление наблюдалось почти во всех других штатах Австралии. Небольшие группы русских эмигрантов, еще плохо устроенные в новой стране, прилагали поистине героические усилия для создания собственных церквей, прицерковных школ и клубов. Сначала занятия в школах проводились в чужих, снятых для этих целей помещениях, но проходило несколько лет, и уже приобретался свой участок земли с домом, где поначалу проходили церковные службы. Позднее на этом участке земли строилось новое здание русской православной церкви в традиционном стиле, а в старом помещении размещались школы, библиотеки, читальни. Так было, например, в Брисбене, когда приехавший в 1923 г. протоиерей Александр Шабашев получил разрешение создать русский православный приход и служить в англиканской церкви Святого Фомы. Как отмечалось в главе 8, уже в 1926 г. приблизительно 30 русских семей сумели собрать средства на приобретение собственных домов с участками, а в 1933 г. началась постройка Свято-Николаевского собора, закончившаяся в 1936 г. Церковно-приходские школы сыграли решающую роль в воспитании подрастающих поколений. Они прививали любовь к Православию, объясняли его основы, обучали русскому языку и литературе. Позднее к ним в этом деле присоединились субботние родительские школы, которые тоже вели преподавание Закона Божьего, русского языка, истории и географии России. Затем все эти школы расширили свои программы и структуру, введя такие предметы, как «перевод», и открыв специальные классы для подготовки учеников к государственному экзамену по русскому языку, благодаря чему выпускники субботних школ успешно сдавали этот экзамен и повышали свою общую экзаменационную отметку. Это давало им больше шансов попасть в университет на курс, который требовал лучшей успеваемости.

Преподавание русского языка велось также в некоторых частных австралийских школах, а для подготовки к выпускным экзаменам открывались государственные курсы и классы при разных техникумах. Таким образом, расширилось преподавание русского языка не только среди детей русского происхождения, но и среди учеников других национальностей. Русские субботние школы также старались распространять знание русского языка среди детей и взрослых нерусского происхождения, открывая так называемые «иностранные классы». Значение субботних школ, однако, не сводится только к академическим успехам. В их русской среде дети приобщались к русской культуре и православной вере, традициям и обычаям. Молодежь, впитавшая русскость с раннего детства, продолжала прекрасно чувствовать себя в австралийской среде, но не чуждалась и русской, разрыв и непонимание между старшим и младшим поколениями проходили не столь болезненно. Рождественские елки, детские утренники, молодежные спектакли, школьные хоры, танцевальные ансамбли, спартакиады и спортивные лагеря, устраиваемые школами русского языка, содействовали развитию разговорного языка, заинтересовывали и привлекали детей. Из среды абитуриентов этих школ выдвинулось много преподавателей русского языка, переводчиков, работающих в частных компаниях и в правительственных учреждениях. Значительную роль в укреплении и развитии знаний русского языка и культуры сыграли такие общественные организации, как «День русского ребенка», кружки Свято-Владимирской молодежи, Национальная Организация Витязей, скаутские организации и Съезды русской православной молодежи. Заметна роль и русских школ пения, музыки, балета и разных драматических объединений. Организация русских клубов, первый из которых появился еще в 1913 г. в Брисбене, способствовала сохранению и распространению родного языка в среде эмигрантов. Во многих городах Австралии русские клубы, или «дома», стали центрами общественно-культурной жизни, где проводились собрания и Дни русской культуры, устраивались спектакли, концерты, «устные газеты» и балы, где создавались и успешно функционировали библиотеки, клубы шахматистов и другие объединения. Удачной иллюстрацией к моему повествованию служит история создания Русской школы при храме в честь Святого Серафима Саровского в Брисбене.

В 1952 г. Н. Ф. Олелековым был пожертвован дом с участком для церкви, который был переоборудован под храм. В мае 1953 г. по инициативе настоятеля храма протоиерея о. Николая Успенского, прибывшего в Австралию в 1951 г., и педагога из Санкт-Петербурга Надежды Александровны Дригиной, при Свято-Серафимовском храме открылась субботняя школа, в которую первоначально записались 8 детей. К концу этого же года насчитывалось уже 32 ученика в трех классах, для которых была отведена нижняя часть церковного дома. Заведующей школы стала Н. А. Дригина, она же преподавала русский язык, литературу и историю России. Отец Николай проводил уроки Закона Божьего. Одновременно был создан родительский комитет с председательницей М. Л. Успенской. С каждым годом число учащихся увеличивалось. Так, в 1957 г. в школе было 100 детей, а к 10-летнему юбилею число учащихся возросло до 140. К церковному зданию были пристроены добавочные классы, оснащенные всем необходимым — партами, досками, картами, наглядными пособиями. Стены были украшены портретами последнего русского государя Николая II с императрицей, а также портретами великих русских писателей. К 1963 г. скромная церковно-приходская школа развернулась в 10-классное учебное заведение под именем Русской школы Брисбена, в которой обучалось более 160 детей, с программой не только начального знания русского языка, но истории и географии России, Закона Божьего, русской литературы и теории словесности. В школу приглашались опытные педагоги, вдохновенно отдававшие свои знания, силы и время благороднейшему и труднейшему делу — обучению русских детей на чужбине. Функции родительского комитета расширялись с каждым годом: из США выписывались учебники, покупались буквари, печатались русские тетради в косую линейку, издавались новые пособия, более соответствующие условиям обучения детей, растущих в иностранной среде. Так, старшей преподавательницей К. Г. Корецкой была составлена грамматика в двух частях, которая с помощью родителей учеников и друзей школы была напечатана в необходимом количестве. В 1962 г. состоялся первый выпуск абитуриентов Свято-Серафимовской школы.

В юбилейном 1962 г. родительским комитетом были открыты «Курсы русского языка» по подготовке к экзаменам в университет. Занятия на курсах проводились В. В. Филдинг. Система преподавания вырабатывала у студентов навыки свободного и правильного перевода текста, что не только улучшало русский язык, но и давало дополнительные знания в английском языке. Основную группу студентов составляли абитуриенты или старшеклассники школы. К ним присоединялись и те, кто хотел улучшить свой австралийский аттестат еще одним дополнительным предметом, а также те, которым свидетельство о сдаче экзамена по русскому языку, выдаваемое университетом Квинсленда, могло пригодиться в будущем.

Не менее важную роль в создании общности между русскими эмигрантами играла периодическая печать на родном языке. Согласно выводам многих исследователей, первым русским периодическим изданием в Австралии была газета «Эхо Австралии», которая вышла 27 июня 1912 г. в Брисбене. Ее основателем и редактором был Федор Андреевич Сергеев, известный участник революции 1905 г. и близкий соратник В. И. Ленина. В революционных кругах его знали под кличкой Артем. Ф. А. Сергеев был сослан в Сибирь, сбежал из ссылки и через Китай прибыл в Австралию в 1911 г. Спустя несколько месяцев после выхода газета «Эхо Австралии» была закрыта австралийским правительством. Кстати говоря, в Москве, на Тверской улице, в одном из залов Музея революции можно увидеть номер этой газеты. Заголовок ее нарисован от руки: карта полушария с контуром Австралии, слева — пальмы и горная цепь, справа — море, пароход и далекий маяк. Это редчайшее издание, возможно, единственный уцелевший экземпляр первой русской газеты, издававшейся в Австралии на заре XX в. Первый номер «Эха Австралии» открывался передовицей, в которой редактор определял задачи издания. Его предназначение он видел в том, чтобы стать «помощником русского рабочего в таком необходимом деле, как успешная продажа рабочей силы». Вместе с тем перед печатным органом союза ставилась цель — защитить всех «по-русски говорящих рабочих Австралии». И хотя появление «Эха Австралии» было встречено российскими иммигрантами с воодушевлением, в редакцию поступали критические замечания от читателей. Некоторые из них были недовольны ценой газеты и требовали ее снижения, кое-кого не устраивал ограниченный объем публикаций, нарекания вызывали также сухость излагаемых материалов и избыток рекламных объявлений. Соглашаясь с высказанными упреками, Артем объяснял недостатки газеты тем, что редакция вынуждена подчиняться диктату издателя, так как другой типографии с русским шрифтом в Брисбене нет. Осенью 1912 г. вышел последний номер «Эха Австралии». Причиной закрытия газеты стало то, что она не была зарегистрирована в Высшем суде и ее редакция не представила денежный залог. Интересно, что власти запретили «Эхо Австралии» по решению суда, который при рассмотрении данного дела сослался на закон, принятый еще в 1836–1837 гг. и никогда ранее не применявшийся на практике.

Через год после запрещения «Эха Австралии» группа российских политэмигрантов начала выпуск своего нового печатного органа — газеты «Известия Союза русских эмигрантов», которая с декабря 1915 г. стала называться «Известия Союза русских рабочих». В редакцию газеты вошли представители различных партий: Ф. Сергеев, П. Уткин, И. Кук, П. Грант. Первый номер «Известий» появился в Брисбене 29 ноября 1913 г. В редакционной статье, открывавшей этот номер, говорилось, что своей задачей газета ставит, с одной стороны, ознакомление с российским революционным движением, а с другой — «быть полезной русскому эмигранту в его трудовой жизни и, вообще, всячески способствовать его саморазвитию». Следуя взятому на себя обещанию, редакция помещала на своих страницах многочисленные письма рабочих-иммигрантов. Их авторы рассказывали о судьбах выходцев из России, а также давали соотечественникам советы, призванные помочь им в повседневной жизни. Так, А. Карелин в своем письме предупреждал сограждан не ехать на строительство Влэкольской железной дороги, так как «все запружено людьми и есть масса безработных: русских и англичан», а Г. Демидов из Маккая, напротив, приглашал туда земляков на строительные работы. О росте популярности газеты свидетельствовало постоянное увеличение численности ее подписчиков. Если на 1 декабря 1914 г. «Известия» выписывали 298 человек, то к 1 декабря 1915 г. число подписчиков возросло до 654. Вскоре после появления газеты началась Первая мировая война. По отношению к ней она заняла антимилитаристскую позицию, совпадавшую во многом с точкой зрения интернационалистского крыла в российском революционном движении. Такая платформа русской газеты дала основание властям обвинить ее в «нелояльности» и «прогерманизме». 1 февраля 1916 г. исполняющий обязанности премьер-министра страны Дж. Пирс подписал указ о запрещении газеты «Известия Союза русских рабочих». Однако уже 11 февраля 1916 г. в Брисбене начал выходить новый печатный орган русского союза — газета «Рабочая жизнь». По составу редакции и ориентации она мало чем отличалась от своей предшественницы. Редактором этой газеты был Петр Симонов, самозвано объявивший себя советским консулом после Октябрьской революции. Осенью 1916 г. «Рабочая жизнь» развернула кампанию против введения в стране принудительной мобилизации в армию, которая угрожала как натурализовавшимся русским, так и тем, кто сохранял статус иммигранта. «Рабочая жизнь» была закрыта 5 декабря 1917 г. на основании акта о военной предосторожности как представлявшая угрозу «национальной безопасности страны». В настоящее время номера газет «Известия Союза русских эмигрантов» («Известия Союза русских рабочих») и «Рабочая жизнь» находятся в фондах архивного хранения Российского независимого института социальных и национальных проблем в Москве. Первые русские газеты, выходившие на пятом континенте, и сегодня представляют собой уникальный источник по истории российской иммиграции в начале XX в. Появление их в то время было не случайным — в 1910-х гг. в Австралии, и прежде всего в Квинсленде, начала быстро расти многочисленная колония выходцев из России, и для них своя русская газета в чужой стране была важным источником информации и пропаганды.

В 1918 г. Союз русских рабочих разделился на несколько фракций, каждая из которых стремилась создать газету. Николай Лагутин стал издавать газету «Знание и единство», но вскоре ее редактором стал его противник А. М. Зузенко (сторонник П. Симонова). Герман Быков выпустил газету «Фонарь», которая, не имея успеха, закрылась, а Г. Быков присоединился к группе А. М. Зузенко, кому, однако, правительство запретило заниматься издательской и журналистской работой. Редактором «Знания и единства» стала дочь М. Розенберга (по прозвищу Фенни), будущая жена Зузенко. А он продолжал писать под псевдонимами и к концу года создал газету «Девятый вал». В 1919 г. обе газеты были запрещены, но газета «Знание и единство» скоро возродилась и продолжала выходить на английском языке под редакторством Фенни. После отъезда и высылки политических «активистов» из Австралии русская пресса на некоторое время замолчала. С 1917 по 1922 г. австралийское правительство вообще отказывалось впускать русских эмигрантов в страну, но начиная с 1924 г. приток русских беженцев, оказавшихся после большевистского переворота за рубежом, не прекращался. Большинство из них селились в штате Квинсленд, и поэтому неудивительно, что первая после перерыва русская газета вышла в столице этого штата городе Брисбене в 1930 г. Она называлась «Чужбина»; ее издателем был А. Гзель, выпустивший 11 номеров газеты.

В Сиднее в 1930-х гг. печатными изданиями занимался о. Иннокентий Серышев. Подробнее о нем читайте в главе 5. Его первый периодический журнал «Церковный колокол» вышел в 1932 г. и вскоре был переименован в «Церковь и наука» — журнал, выходивший до декабря 1939 г. Всего вышло 45 номеров. Его второй периодический журнал «Путь эмигранта» (46 номеров, 1935–1941 гг.) освещал русскую жизнь в Австралии. Серышеву удалось основать и первую русскую типографию в Австралии, что, разумеется, имело большое культурное значение для переселившихся в Австралию русских эмигрантов. Дело в том, что, еще находясь в Токио, он проработал несколько месяцев в большой японской типографии, да и в Харбине, будучи законоучителем в железнодорожной школе, работал также и наборщиком, и печатником в домашней типографии учебного отдела КВЖД. Не имея своих средств, И. Серышев предпринял сбор средств на типографию, и ему удалось собрать среди греков, австралийцев, русских, сирийцев, эсперантистов разных национальностей, а также среди англиканского духовенства 70 фунтов стерлингов. Кроме того, его сын Михаил, работавший на сборе хлопка, дал отцу 30 фунтов. И вот на 100 фунтов он оборудовал в своем доме русско-англо-эсперантскую типографию, где и печатались 5 журналов, выполнялись печатные заказы на билеты, бланки, квитанции, книги, сборники религиозного и научного содержания. Если мы посмотрим на библиографический список изданного в Австралии на русском языке, то чуть ли не половина всего была издана так или иначе с непосредственным участием о. Иннокентия Серышева. Очевидно, что он стремился познакомить австралийцев с русской культурой, а русских — с австралийской. «Русская культура» — журнал-сборник, посвященный вопросам культурологии. В нем печатались биографии самых известных деятелей культуры России. Всего вышло два номера. Время от времени Серышев выпускал в свет страноведческие журналы «Австралазия» и «Азия». Первый, посвященный Австралии и тихоокеанским островам, печатался на машинке очень большого формата, общий объем составлял 80 страниц. Всего вышло три номера. Журнал «Азия» рассказывал о странах Дальнего Востока: Японии, Китае, Корее, а также Формозе (Тайвань). Все три номера этого издания также были большого формата и содержали иллюстрации. Вторая мировая война привела к новой волне российской эмиграции в Австралии, и Серышев откликнулся на приезд соотечественников изданием новых журналов, выпустив два номера «Православия» и двенадцать номеров «Лечебного сборника», который был посвящен народной медицине. В июле 1945 г. И. Н. Серышев выпустил в свет первую книгу из трилогии «Альбом выдающихся личностей России» тиражом 500 экземпляров. В 1946 г. вышла вторая часть, а вскоре и третья. Критика заметила эти издания Серышева, подчеркнув их слабость в изложении некоторых биографий. Издатель в ответ посетовал на то, что живет вдали от культурных центров, а некоторых биографий нет даже в подробной «Британике» или старых русских энциклопедиях. Ему пришлось немало потрудиться, чтобы по крохам собрать нужные факты. Слабое качество фотографий объяснялось тем, что Серышеву приходилось подбирать их из старых журнальных подшивок.

Также стоит обратить внимание на журнал «Русский в Австралии» — орган беспартийной национальной мысли, посвященный интересам русских в Австралии. Он начал издаваться в 1937 г. при участии полковника Г. Г. Ляпунова и просуществовал более года. Почти 12 лет спустя, в августе 1950 г., в память этого неутомимого труженика и русского патриота новые издатели решили возродить журнал, который стал выходить ежемесячно под редакцией Ю. А. Давиденкова до середины 1960-х гг. Художником и иллюстратором журнала был Л. П. Линевич. Журнал печатался на ротаторе, но когда позволяли средства, то и типографским способом. В журнале принимали участие митрополит Анастасий, Архиепископ Савва, протоиерей Федор Михалюк, священник Иннокентий Серышев, генерал-майор М. М. Георгиевич, подполковник А. Н. Стафиевский и др. Среди других журналов были: «Под Южным Крестом», «Журнал Русского клуба», «Церковное Слово», «Русский бюллетень», «Картины прошлого», «Берега», «Богатыри», «Дружба», «Крылья», «Шиповник», «Наше слово», «Искры костра», «Коала», «Политехник» и множество других. В большинстве своем они имели 1–2 выпуска, после чего прекращали издание. Журналы, выходившие в 1930-х — начале 1950-х гг. по правилам тех лет включали в себя несколько страниц на английском языке. Из 12 газет шесть издавались русскими революционерами в начале XX в. и со временем были закрыты австралийским правительством.

Экземпляры журнала «Берега»

Из других 6 газет старейшая еженедельная «Единение» была основана группой членов Народнотрудового союза в Австралии и начала издаваться в Мельбурне в декабре 1950 г. Выходит она и поныне, сменив нескольких владельцев и редакторов. Сменив первоначальные цели при основании газеты — противостоять советской пропаганде в среде русской эмиграции, освещать правду о жизни в Советском Союзе. Члены НТС хотели иметь свой орган, объединяющий русскую эмиграцию под их руководством. Газета никогда не была партийным органом, даже не была официозом НТС. В первом номере газеты, вышедшем в декабре 1950 г., в передовице было сообщено: «Сегодня мы выпускаем первый номер газеты «Единение». Это не только название, но и девиз ее, исходящий из народной пословицы, утверждающей, что «в единении — сила». В настоящее время редакция газеты, со слов ее редактора В. Кузьмина, главную свою задачу видит в сплочении соотечественников в Австралии вокруг общих интересов, русского языка и литературы, любви к России. Она является самым популярным еженедельником, предлагающим широкий спектр публикаций и мнений, и старается не терять старых многолетних читателей и подписчиков, вместе с тем приобретая новых среди свежих эмигрантов. Помимо «Единения» на сегодняшний день в Австралии на русском языке также выходят еженедельные газеты «Горизонт» и «Панорама». Из журналов стоит отметить ежеквартальник «Австралиада — русская летопись», первый номер которого вышел в ноябре 1994 г. Журнал публикует исторические материалы и обзоры, связанные с русскими, прибывшими в Австралию из Китая. С 2001 г. в Сиднее успешно издается альманах «Австралийская мозаика», недавно получивший финансовую поддержку сиднейского городского совета. В основном там публикуются переводы австралийских авторов и статьи об Австралии, о природе, науке и художественной литературе Зеленого континента, еще мало известные за его пределами.

Русские книги, изданные в Австралии

Время от времени в Австралии издавались книги на русском языке. В большинстве случаев за счет авторов или частных жертвователей. Книги рассказывают о жизни в прежней России, о Первой мировой войне, о революции и Гражданской войне, об эмигрантской жизни в Европе и Китае, японской оккупации Маньчжурии, о Второй мировой войне, о немецких и советских лагерях и местах ссылки, о путешествии в Австралию, о жизни на фермах и в городах пятого континента. Некоторые воспоминания включают фотографии и даже карты с маршрутами скитаний по земле и поэтому являются интересными историческими документами. Некоторые издания посвящены вопросам литературоведения, искусства, природоведения, спорта, науки, истории, вопросам происхождения и т. д. Из-за ограниченного тиража многие из них давно стали библиографической редкостью. Как, например, книга Т. В. Жилевич (Мирошниченко) «В память об усопших в земле Маньчжурской и харбинцах», вышедшая в 2000 г. в виде альбома и содержащая огромное количество фотографий русских кладбищ и надгробий в Харбине, разрушенных во время Китайской культурной революции.

Также академическая среда, в частности, Русское отделение Мельбурнского университета, публиковала серию брошюр с биографиями различных русских деятелей в Австралии. Все эти брошюры и книжечки вышли благодаря усилиям Нины Михайловны Кристесен. Посвященная профессору И. И. Гапановичу брошюра была напечатана в 1971 г. Некоторые другие брошюры рассказывают о писателе и натуралисте Н. А. Байкове, археологе и этнографе В. В. Поносове, востоковеде-синологе А. П. Хионине, экономисте и этнографе В. Н. Жернакове, преподавательнице и литературоведе В. Г. Собович. В 1987 г. в этой же серии вышел очерк на английском языке «Русские инженеры в Австралии, окончившие Харбинский Политехнический Институт», автором которого является инженер В. Я. Винокуров. Затем в этой серии вышла брошюра о работе Русского благотворительного общества в Сиднее, а в 1992 г. вышла книга, посвященная русским женщинам в Австралии.

Русское отделение в университете Квинсленда опубликовало под редакцией М. Кравченко исторический очерк «Русские в Квинсленде», который вошел в юбилейный альманах «Многокультурный Квинсленд» — специальное издание по случаю двухсотлетия Австралии. Этот же автор приняла участие в сборнике 1986 г. «Квинслендский опыт (жизнь и деятельность замечательных иммигрантов)», написав статью о Александре Петровиче Саранине, уроженце Урала, попавшем через Харбин в Шанхай и затем в Брисбен, где он, работая в сахарообраба-тывающеи и химическом промышленности, сделал много ценных изобретений, опубликовал научные статьи и три книги и получил не только научные степени, но и специальные награды от штатного и федерального правительства. Преподаватель Эрик Фрайд изучал жизнь русских эмигрантов, прибывших в Брисбен после революции 1905 г. в России. Он написал статью о «первом советском консуле» Петре Симонове и о создании коммунистической партии при участии русских революционеров, живших в то время здесь. Профессор Б. С. Криста, глава Русского отделения, опубликовал обширный исторический очерк о волнах русской эмиграции «Великий медведь и Южный Крест: присутствие русских в Австралии». Все эти статьи вышли на английском языке.

Русские эмигранты, покидая Китай, были вынуждены брать с собой лишь самое необходимое. Если шанхайцам еще удавалось провезти в своем багаже личные архивы и книги, то выезжающие из Харбина были лишены такой возможности. Остались свидетельства о том, что китайские власти просматривали имущество харбинцев, не разрешая брать с собой бумаги и книги. По этой причине в Австралию попало очень немного личных книжных собраний. Коллекция Леонида Владимировича Сейфулина, бывшего секретаря и казначея Союза русских военных инвалидов в Шанхае и редактора-издателя шанхайских изданий сегодня, является одной из крупнейших эмигрантских коллекций в Австралии. Она хранится в Мельбурнском университете.

Помимо печатных изданий, важную роль до последнего времени играло и русское радиовещание. С развитием Интернета оно снижает свое значение, но тем не менее заслуживает быть отмеченным в настоящей книге. 16 декабря 1975 г. прозвучала первая в Австралии радиопрограмма на русском языке, открывшая важную страницу в жизни русской диаспоры Зеленого континента. Во главе творческого коллектива молодых энтузиастов стоял тридцатилетний выпускник Сиднейского университета Алексей Ивачев. Его любовь ко всему русскому и его организационные способности побудили в нужный момент проявить инициативу по организации первой русской редакции этнического радио 2ЕА в Сиднее.

Алексей Петрович Ивачев происходит из семьи уссурийских и забайкальских казаков. В Австралии с 1957 г., прибыл из Харбина в возрасте 12 лет. Окончил Сиднейский университет и поначалу думал стать астрономом или физиком, но потом решил поступить на гуманитарный факультет. Увлекался философией, получил степень магистра по клинической и промышленной психологии. Одновременно с работой психологом окончил курсы по маркетингу, менеджменту, заинтересовался переводами, в частности синхронным переводом. Работал на международных конференциях. После женитьбы переехал жить в Европу. В Австралию вернулся в 1988 г. и поступил на службу на радио SBS руководителем русской редакции. SBS (Special Broadcasting Service) — государственная система радиопрограмм на этнических языках живущих в Австралии эмигрантов. В связи с реорганизацией программ вещания и административного управления радиостанцией 26 марта 2008 г. бессменный руководитель и ведущий русских программ сиднейской студии радио SBS Алексей Ивачев попрощался со слушателями, закончив свою работу.

В своей последней радиопрограмме он отметил, что «в 1975 г. федеральное правительство Австралии, в рамках реализации своей новой политики по отношению к иммигрантам, решило открыть для этнического неанглосаксонского населения страны «этническое» радио — радиостанции 2ЕА в Сиднее и ЗЕА в Мельбурне. Английские буквы ЕА расшифровывались как «Этническая Австралия». Было предложено этническим общинам организовать внутри каждой общины радиовещательную группу и сделать заявку на получение эфира. Мы получили три часа эфира в неделю и сформировали две творческие группы по подготовке программ. Одну из них возглавил я, как главный составитель и ведущий. Во второй раз я пришел на радио в 1988 г., когда вернулся из Швеции. В то время на отпускаемые государством солидные средства создавалась новая профессиональная широковещательная структура SBS. Шла существенная реорганизация всего радио, появились новые должности, проводились конкурсы по набору штата. В идеологическом отношении национальный или этнический фактор уходил на второй план, доминирующим становился языковой, лингвистический фактор. Не все бывшие сотрудники-энтузиасты готовы были участвовать в конкурсе, сдавать экзамены на знание своего родного языка, на наличие у них необходимых знаний и навыков. Все это не могло не вызывать волнений и переживаний в разных этнических общинах. Закончу словами, которыми завершила свои заметки о русском радио вышеупомянутая радиослушательница, сказав: «Слово — не пустой звук. Это исключительный, божественный дар, которым наделен только человек. С помощью этого звука один человек может вызывать в другом практически любые впечатления и переживания. Слово может быть использовано на добро, а может — и на зло». Пользоваться словом во благо, для добра — этой благородной цели и служат передачи нашего русского радио».

Глава 10

Русская культура на зеленом континенте

Каков был путь русской эмиграции, когда первое ее поколение покинуло пределы России, как старались эти эмигранты охранить и оберечь доброе русское имя? Каждая маленькая крупица прошлого важна и ценна. Пусть будет не затуманен, а ясен Дик прежней России, чтобы могли узнать его и те, кто остался там и давно не видел его или видел его искаженным, и те, кто сможет вернуться к ней.

О. В. Софонова. Пути неведомые

Великий русский певец Федор Иванович Шаляпин, побывав в Австралии с гастролями, отмечал в своем письме в Европу: «Особенно тут, в Австралии — безболл, футболл, бокс и вообще всякие физические забавы делают все тверже и тверже англицкие сердца и мозги. Жить с ними даже и издали скучно и противно. Богаты, ничего не знают и ничем не интересуются, кроме вышеупомянутых спортов. Нас, русских, считают дикими и музыку нашу такою же. Много нужно духовного напряжения и, кажется, способностей, чтобы заставить их слушать музыку русскую и в особенности на русском языке. Я горжусь — это мне все-таки удается! Наверное, в будущем они будут лучше, но мне грустно — «Меня не будет там».

Лишь в конце XIX столетия удаленная от основных мировых подмостков Австралия наконец-то увидела блистательный театральный мир классического балета и танцевального искусства. Среди приезжавших артистов были талантливые танцовщики, блестящие примы-балерины, известные танцоры, и каждый из них внес свою лепту в создание и развитие балета в этой молодой стране. Так, в 1893 г. антрепренер Виллиамсон впервые привез и показал классический балет в Австралии. Собрав 100 танцоров, он выписал русскую приму-балерину Екатерину Барто, бывшую ученицу Императорской балетной школы в Москве и частную ученицу Энрико Чекетти. В 1899–1900 гг. труппа Невских в составе 8 человек была самой первой группой русских народных певцов и танцоров, посетивших пятый континент. В 1904 г. труппа русских танцоров Пешкова, состоявшая из 6 человек, впервые появилась в мельбурнском Оперном театре после очень длинного и удачного сезона в Лондоне.

Первым выдающимся солистом русского классического балета, приехавшим в Австралию, был Александр Емельянович Волинин (1882–1955), премьер московского Большого театра, который в 1913 г. прибыл сюда партнером знаменитой датской примы-балерины Аделины Женэ вместе с 8 солистами Императорского русского балета и 12 членами кордебалета. По прибытии в Мельбурн Волинин немедленно принялся проверять и репетировать с 10 австралийскими танцорами и вскоре убедился, что «если учителя будут проявлять терпение, а ученики — старание, в Австралии вырастут свои хорошие танцовщики». Аделина Женэ и Императорский русский балет произвели глубокое впечатление на австралийскую публику, которая впервые видела и наслаждалась настоящим классическим балетом. Отличавшийся изящностью, легкостью и мягкостью движений и совершенством классической техники, Волинин позднее был также партнером Анны Павловой и основал балетную школу в Париже.

Гастроли русского балета оказали огромное влияние на развитие танцевального искусства в Австралии, привили любовь к нему, желание учиться и создавать собственные школы. В первой половине XX в. австралийскому зрителю также посчастливилось увидеть таких мировых балетных знаменитостей, как Анна Павлова, Ольга Спесивцева, Петр Владимиров, Лаврентий Новиков, Сергей Лифарь, Давид Лишин, Тамара Туманова, и многих других, прославивших русское искусство за рубежом.

Нынешняя Австралия, несомненно, «лучше», по выражению классика русской сцены. Множество театров, концертных залов, оперных сцен и школ драматического мастерства выгодно отличают ее от Австралии начала XX в. Однако по-прежнему крикет в большем почете, нежели, скажем, балет. Как отмечает историк из Владивостока А. А. Хисамутдинов, «русская диаспора в Австралии внесла огромный вклад в культурную жизнь страны, хотя юридические и политические обстоятельства здесь были иными, чем, к примеру, в Китае. Учитывая то, что в первые годы жизни на новом месте российским эмигрантам пришлось немало бороться за свое существование, а также то, что в силу возраста представители первого поколения эмигрантов уже не могли создать каких-либо крупных культурных ценностей, нельзя не оценить по достоинству их усилия передать подрастающему поколению любовь к прежней России и особое отношение к ее культуре. Русские эмигранты в Австралии поддерживали регулярные связи с русскими колониями в других странах. Это происходило не только на бытовом уровне с помощью переписки или же кратковременных визитов, но и в широком культурном плане».

Пожалуй, 1926 год можно было бы объявить «годом русской культуры в Австралии». Ведь именно в тот год одновременно посетили пятый континент балет Анны Павловой, опера Федора Шаляпина и ансамбль песни и пляски Сергея Жарова.

Еще в 1914 г. в австралийских газетах появилось объявление о том, что знаменитая балерина Анна Павлова собирается со своей труппой посетить Австралию в течение ближайшего года. Но Первая мировая война помешала этим планам, и прошло более 10 лет, прежде чем в конце февраля 1926 г. в Мельбурн прибыла Анна Павлова во главе труппы, состоявшей из 42 человек, включая Лаврентия Новикова и английского характерного танцовщика-солиста X. Альджеранова, чья книга воспоминаний о работе с Павловой вышла в 1957 г. Обширный репертуар австралийского турне включал 17 балетов и разнообразный дивертисмент. Открытие сезона состоялось 13 марта 1926 г. в мельбурнском Королевском театре. Программа включала «Шопениану», «Фею Кукол» и дивертисмент. Павлова танцевала Куклу-испанку, имевшую неизменный успех на мировых сценах. Этот прелестный балет, изображавший московский магазин кукол, привел публику в совершеннейший восторг. Не меньшим успехом пользовалась «Шопениана», фокинский шедевр воздушной грации, поэтический хоровод крылатых, бесплотных существ. Павлова-Сильфида покорила зрителей непревзойденной легкостью. Не музыка ее вела, а сами движения ее звучали как музыка. Люди приезжали из других городов, даже из Тасмании, чтобы не пропустить таких редких, знаменитых гастролеров.

Балерина Анна Павлова с мужем Виктором по прибытии в Сидней. Фото 1926 г.

Три крупные газеты Мельбурна поместили длинные колонки восторженных отзывов. Газета «Аргус» озаглавила свою статью «Гений Павловой». С момента появления знаменитой балерины в Австралии ее имя и портрет стали использоваться в целях рекламы всевозможных товаров: парфюмерии, обуви, кондитерских изделий, музыкальных инструментов и нот. В Мельбурне же произошла встреча двух всемирно признанных талантов — Анны Павловой и Федора Шаляпина, одновременно гастролировавших в Австралии и по счастливой случайности оказавшихся в одном городе. Им приходилось встречаться и раньше, в России, и во время дягилевских сезонов в Париже. Но эта встреча на далеком австралийском континенте была особенно радостной и, естественно, нашла отражение в мельбурнской прессе. Успех мельбурнских гастролей был грандиозным.

Затем были выступления в Сиднее, где на премьере присутствовали генерал-губернатор с супругой. Рецензент газеты «Syndey Morning Herald» отмечал: «Павлова не танцевала лебедя, а сама была лебедем, настолько графически реалистичны были содрогания крыльев». Финальным номером дивертисмента прошел «Русский танец» Чайковского из балета «Лебединое озеро», где партнером Павловой был Альджеранов, покоривший публику невиданным ранее калейдоскопом виртуозных движений русской пляски. После каждого концерта газеты печатали подробные описания танцев и их исполнителей, по заслугам оценивая талант великой русской балерины. Триумфальный сиднейский сезон закончился 20 мая, и труппа отправилась в Новую Зеландию. По возвращении в Австралию артисты поехали в Брисбен, где энтузиазм зрителей был на грани безумия: редкий артист удостаивался таких оваций, как Павлова. Целых 15 минут не смолкали аплодисменты. «Не будет преувеличением назвать Павлову величайшей балериной в мире», — отмечала местная пресса. По пути из Брисбена в Аделаиду, во время остановки в Сиднее, 22 июля Анна Павлова дала благотворительный концерт в пользу Дома для русских детей в Париже и Детского госпиталя принцессы Александры в Сиднее.

В 1929 г. Анна Павлова со своей труппой, увеличенной в составе и с расширенным репертуаром, снова посетила Австралию. Партнером Павловой в этом турне был талантливый Петр Владимиров, бывший танцовщик петербургского Мариинского театра. С труппой приехал молодой характерный танцовщик из Праги Эдуард Борованский, в будущем вошедший в историю австралийского балета как его родоначальник. Турне включало города на севере Австралии: Таунсвилл, Рокхемптон, Маккэй и Бандаберг. Побывали и в Западной Австралии. В течение 4-месячных гастролей было дано более 120 спектаклей. Павловой тогда было 48 лет, и танцевала она в каждом из них, словно вечно юная, зажигательная, обаятельная и несравненная звезда русского балета. Влияние выступлений ее труппы на культурную жизнь Австралии было огромно, интерес к балету вырос необычайно. Поэтому неудивительно, что многие из ее труппы остались в Австралии и занялись здесь преподаванием. Как, например, танцовщик Алексей Долинин, который открыл в Сиднее балетную школу. На память о блистательном выступлении молодой мельбурнский художник Стэнли Паркер запечатлел Павлову в своих портретах, а также, по ее просьбе, сделал наброски других членов труппы.

К сожалению, через два года Анны Павловой не стало. Памятью о ней и ее несравненном турне по Австралии остался воздушный торт, который стали делать здесь после ее гастролей. Он так и называется — «Торт Павловой» — и продается теперь повсюду. Своими легкостью и изяществом рассказывая о непревзойденном таланте великой балерины и о том, как она смогла покорить сердца австралийцев.

Благодаря этим визитам в продолжение многих лет развивался в Австралии вкус к балету, желание учиться и создавать свои балетные школы. Многие танцоры стремились попасть к русским преподавателям. С другой стороны, многие русские танцоры в те ранние времена именно и остались с этой целью в Австралии — открывать балетные школы. В мире даже было принято для балерин других стран менять свои фамилии на русские, что порой вызывает сомнение, кто же из них на самом деле таковые. Русский балет оказался на высоте — покорил весь мир своей сценичностью, своим воображением, своим глубоким художественным содержанием и умением красочно преподнести свое высокое искусство.

Великий певец, актер и психолог, внесший высокую человеческую правдивость в оперное и песенное искусство, Федор Иванович Шаляпин не знал себе равных на сцене. Да и поныне мир, пожалуй, еще не видел таких великих мастеров перевоплощения, таких сценических образов разных эпох и разных народов, какие создавал Федор Шаляпин. С гастролями он исколесил весь мир, и везде его поразительное дарование получало признание; его гастроли можно назвать триумфальным шествием по миру. Невыносимо тоскующий по России после революции, он прославлял русское имя и приобщал зрителей к великой русской культуре. Так было и в Австралии, которую он посетил в 1926 г. Чуть ли не ежедневно австралийские газеты печатали рецензии на его выступления. 25 августа 1926 г. была опубликована статья, в которой представители музыкального мира надеялись, что Федор Шаляпин вернется и станет солистом австралийской Оперы. К сожалению, этого не случилось.

«Вот Австралия — все думаем, что это что-то совсем другое, а выходит, все то же, что и везде, — разница только во времени. Там у Вас лето — здесь зима. Там утро, а здесь вечер. Но люди все одни и те же, с теми же дурными и хорошими желаниями и чувствами. Давно уж я здесь в Австралии и завтра буду петь двадцатый концерт. В четверг спою 21 — й, а потом уеду в Сидней, чтобы сесть на пароход и покатить в Новую Зеландию. Там в двух городах по два концерта в каждом, и контракт закончен. Из Новой Зеландии еду в Америку и по дороге остановлюсь на острове Гонолулу. Там пою один концерт и поеду уже в турне по Америке. Так-то вот, моя милая Арина, верчусь, можно сказать, вокруг света. Порядочно устал и надоело чертовски. Австралия ничего себе страна, и меня тут весьма почитают. В Мельбурне, например, в городе небольшом (сравнительно) в течение двадцати двух дней я спел 10 концертов, и почти все переполнены. Каково?.. В Сиднее в течение семнадцати дней — 8 концертов. Здесь, в Аделаиде, в течение недели 3 концерта. Это почти по-русски. На днях пошлю тебе кое-какие фотографии небезынтересные. Климат здесь хороший, и, несмотря на то, что сейчас тут зима, погода похожа на питерскую, и август месяц выглядит как петроградский май. Жаль, нет времени, а то интересно здесь порыбачить», — писал Федор Иванович в письме от 7 сентября 1926 г.

Вторая мировая война закрыла для гастролирующих трупп возможность выступать в охваченной пожаром Европе. Многие артисты балета, выступавшие в Америке и Англии, оказались отрезанными от своих домов и семей. Когда предприимчивый и энергичный импресарио Русского балета «Полковник» де Базиль (псевдоним Василия Григорьевича Воскресенского) получил из Австралии приглашение на гастроли, он стал собирать балерин и танцовщиков своей труппы. Многие с радостью ухватились за возможность работать вне зоны военных действий. Таким образом, то, что было потерей для Европы, стало находкой для Австралии. В конце 1939 г. артисты балета прибыли в Сидней на двух пароходах — из Англии и из Америки, по случайному совпадению в один и тот же день. Художественным руководителем и балетмейстером труппы был Сергей Лифарь. Репертуар привезли большой, включая балеты «Лебединое озеро», «Жизель», «Золотой петушок», «Александр Великий», «Жар-птица» и др. Сезон открылся «Сильфидами». Подарком публике был новый балет Фокина «Паганини» на музыку Рахманинова. Великолепная пара — Тамара Туманова и Сергей Лифарь — очаровала зрителей в «Видении Розы».

Тамара Туманова и Сергей Лифарь в балете «Лебединое озеро». Сидней. 1939–1940 гг.

С именем Сергея Лифаря всегда ассоциируются Дягилевская антреприза, парижская Опера, блеск и красота Монте-Карло, триумфальное шествие русского балета по миру. И редко задумываешься над тем, что в свои юные годы Сергей Лифарь, родившийся 2 апреля 1905 г. в Киеве, пережил ужасы Гражданской войны и обрушившуюся на Россию революцию, о которых он вспоминал в своей книге «Страдные годы», изданной в Париже в 1935 г.

После окончания войны 1939–1945 гг. русская эмигрантская волна, хлынувшая в Австралию, принесла не только выдающихся музыкантов и певцов, но и блестящих артистов русской сцены. В большинстве своем они прибывали из Китая. Среди них, например, были такие, как В. И. Томский, А. П. Любимова-Каменка, М. С. Стефани, Л. Н. Васильева-Лебедева, Т. Бугаева, С. Б. Коршун, Л. Г. Наталенко, Г. С. Марчевская, Т. В. Савина, В. И. Д’Аквино, Н. А. Волконская, В. И. Баранович, А. Чухланцев, артисты Харбинской оперетты и драмы и многие другие. Некоторым из этих артистов и режиссеров удалось создать свои театральные объединения, студии, заниматься с молодежью.

Самый крупный русский актер в Китае Василий Иванович Томский (настоящая фамилия — Москвитин) родился 15 декабря 1893 г. в Сибири, в городе Томске. В 1913 г. окончил гимназию во Владивостоке и следующие три года учился в Петербурге в Технологическом институте и одновременно в Театральном училище, которое окончил со званием свободного художника. В 1915 г. поступил в Иркутское военное училище.

Надгробие на могиле русского актера В. И. Москвитина-Томского (1893–1962) и его супруги

На сцене В. И. Томский начал выступать в 1918 г. Уже с 1919 г. имел постоянные ангажементы, сначала в Харбине, потом во Владивостоке и затем опять в Харбине. С 1929 по 1938 г. играл на сценах Тяньцзина, Шанхая, Циндао и Пекина, а в 1938 г. объявил сезон Русской драмы в Харбине — сезон, который продолжался 20 лет. Снискав уважение властей к своей культурной работе, он получил разрешение и бесплатный проезд во все города и железнодорожные станции Китая и ездил со своим театром в любой уголок, где проживало даже небольшое количество людей, говорящих по-русски. Он дал возможность почти всему Дальнему Востоку посмотреть и пьесы классического репертуара, старой русской сцены, и новинки как русские, так и иностранные, и даже детские пьесы.

После прибытия в Австралию в 1957 г. В. И. Томский опять совершил героические попытки организовать «сезон Русской драмы». Встретив харбинских актеров в Сиднее и найдя новых, начал ставить пьесы, первое время два раза в месяц. Для открытия сезона, как и до этого в Китае, была выбрана пьеса А. Н. Островского «Василиса Мелентьевна», показанная на плохо оборудованной сцене, почти без декораций, но тем не менее носившая на себе печать поразительного режиссерского таланта Томского. К сожалению, работа в театре не приносила существенного заработка, и Василий Иванович был вынужден, как и большинство эмигрантов, несмотря на преклонный возраст, трудиться ради хлеба насущного на тяжелой неквалифицированной работе. По мнению «Австралиады», это его и сломило. В. И. Томский скончался 8 мая 1962 г. В марте 1964 г. при большом стечении народа состоялось освящение памятника на его могиле.

Вместе с В. И. Томским на сцене в Австралии выступал Николай Григорьевич Малявкин (1889–1982), который также учился во Владивостокской гимназии. Переехав в Сидней, Малявкин стал в 1970 г. режиссером музыкально-драматического ансамбля «Аккорд». Несмотря на короткую жизнь руководимой им труппы, смог поставить несколько интересных спектаклей.

Известным джазовым артистом как в Китае, так и в Австралии был С. Л. Ермолаев (сценическое имя Серж Ермолл). Сергей Лукьянович Ермолаев родился в городе Харбине 2 июня 1908 г. Отец его приехал на КВЖД в 1905 г. Мать пела в хоре при Свято-Николаевском соборе. Когда Сергею исполнилось семь лет, родители привели его в Коммерческое училище. С юных лет он любил музыку, но родители, не имея материального достатка, не смогли дать ему музыкального образования. Все его успехи и слава были достигнуты собственным упорством, трудолюбием и талантом. Вначале он играл как ученик в джазе Кузнецова. Юношей, в поисках счастья, он из родного города уехал на юг Китая. В Пекине стал играть в оркестре Володи Ульштейна при отеле «Вагонли». По окончании сезона Сергей поехал в Харбин, к родителям на побывку. Доехав до города Дайрена (Дальний), он встретил там знакомых музыкантов, которые пригласили его играть с ними в ресторане, в оркестре на саксофоне. Как-то вечером в ресторан зашли музыканты-американцы и, поговорив с Сергеем, предложили ему работу музыканта в оркестре на пароходе, так как их барабанщик «сбежал», а заменить некем.

На следующий день, предъявив свои документы в американском консульстве, он получил визу на въезд в США, а вечером того же дня на пароходе «Уэст Проспект» уплыл с музыкантами в Америку. Затем они плавали вдоль всего побережья, заходя в разные портовые города. Через какое-то время пароход вернулся в Шанхай, где С. Л. Ермолаев устроился барабанщиком в оркестр при отеле «Карлтон». Дирижером там был известный музыкант Глазер.

В 1929 г. в Шанхае Сергей создает свой оркестр из русских музыкантов, бывших кадетов Хабаровского корпуса, и его приглашают играть в фешенебельный отель «Маджестик». В 1930 г. Сергей Ермолаев — теперь уже Серж Ермолл — заключает контракт на игру в «Тяньцзин Кантри Клабе» и на летние выступления в «Циндао Павильоне». Находясь в Циндао, он со своим оркестром принял участие в праздновании 950-летия Крещения Руси. В последующие два года оркестр Сержа Ермолла наиграл немало пластинок для компании «Патэ-Колумбия», а также музыку для кинофильмов студии «Фокс Мувитон» и китайской «Стар». Серж Ермолл, несомненно, музыкант большого масштаба. Вместе с творцом кинофильма «Роз-Мари», композитором Фримль, Серж написал знаменитую «Бакио». В 1936 г., во время гастролей Александра Вертинского, приехавшего в Шанхай из США, по его просьбе Серж Ермолл пишет музыку к песням «Над розовым морем», «Чужие города» и др. Во время визита Чарли Чаплина в Шанхай Серж Ермолл преподнес ему одно из собственных танго — «Рекор-дандо», которое настолько понравилось актеру, что он просил разрешения использовать его для одного из своих фильмов. Переехав в Австралию в 1951-м, Серж Ермолл успешно продолжал джазовую деятельность вплоть до 1978 г.

Другой интересный музыкальный коллектив — Казачий ансамбль песни и пляски под руководством А. В. Карасева — явление незаурядное и знаменательное в культурной жизни Австралии. Основатель ансамбля — блестящий артист и профессиональный хореограф Александр Васильевич Карасев — родился 22 июня 1906 г. в Чите. Там же окончил частную гимназию. В студенческие годы вечерами работал в Сибирском экспериментальном театре им. Буторина, исполнял роли в драмах Островского. Увлекался также исполнением народных танцев. Уже в 1927 г. его имя — имя артиста балета и спортсмена — было известно всему Забайкалью. Им заинтересовались в Москве. Мастер спорта Александров и представительница института Лезговта Войкова приехали в Читу, чтобы увидеть и оценить новую восходящую звезду Забайкалья — А. В. Карасева. К их приезду он подготовил постановку «В движеньи мельник должен быть» (музыка Шуберта), в которой танцоры показывали движением своих тел работу жерновов и других частей мельницы. Постановка вызвала удивление и восторг у них и у местных жителей, пришедших в парк города на представление. Специалистов поразила уникальная хореография Карасева, а также танец «Кузнецы», который произвел на зрителей неизгладимое впечатление.

Несмотря на то что отец Карасева, как раскулаченный, находился в заключении, молодому таланту разрешили организовать на Украине ансамбль песни и пляски. Перед Второй мировой войной он занял первое место на Олимпиаде народных национальных танцев в городе Краматорске. А во время войны, при отступлении Красной армии, А. В. Карасев попал в оккупацию. Пришедшие немцы провели регистрацию оставшегося населения и, узнав о знаменитом артисте, поручили ему организовать театральную группу. В нее вошли артисты из цыган, украинцев, русских и других национальностей. После войны А. В. Карасев оказался в Баварии, в американской зоне оккупации, где организовал новый ансамбль с концертами для беженцев ди-пи и американских солдат.

Приехав в Австралию, он организовал здесь Казачий ансамбль песни и пляски. Но нужно было трудиться на физической работе по обязательному контракту: копать ямы для водопровода и канализации у дорог и на улицах. Только после работы и в конце недели можно было репетировать и учить еще не искушенных в искусстве будущих танцоров. В 1953 г. ансамбль впервые выступил в одном из залов Мельбурна.

В танцах Карасева не было подражания. Хореография была его собственной, уникальной, будь это цыганская таборная пляска с пением, казачья пляска, сибирская плясовая или сибирская с медведем, лезгинка, «Полянка», «Яблочко» или испанские танцы, китайский с лентами, даже английский стэн.

Особенно публику поражали такие оригинальные номера, как танец со змеей и танец под музыку из фильма «Зорба». Выступления ансамбля обычно шли в сопровождении рояля, аккордеона, гитары и ударных инструментов и при участии певцов. Ансамбль выступал во многих театрах и кабаре Мельбурна, объездил с гастрольными турне все штаты Австралии, принимал участие в постановках опер и оперетт. Газета «Единение» сообщала, что «недаром руководители хора Жарова во время пребывания в Мельбурне (в 1956 г.) были поражены высоким искусством Ансамбля и заявили, что «за 35 лет в эмиграции они не только не видели такого ансамбля, но и не подозревали, что в условиях эмигрантской жизни возможно создать что-либо подобное» (Единение, № 34, 23.08.1957).

Во многих городах Австралии были созданы и функционировали русские общественные организации — церковные, политические, военные, благотворительные, русские клубы и центры в Брисбене, Сиднее, Мельбурне и Аделаиде. Например, комитеты по подготовке к празднованию 1000-летия Крещения Руси, комитеты Дня русской культуры, литературные и культурно-просветительные кружки, молодежные организации, объединения выпускников разных учебных заведений и спортивные объединения. Очевидно, старейшими и дольше всего существовавшими организациями этого рода в Сиднее были русское литературное объединение «На пятом материке», общество «Наука и искусство», кружок «Русское творчество». Некоторое время существовал кружок «Литература и искусство России» и Литературно-историческое общество имени А. С. Пушкина. В Сиднее успешно развивается литературная группа «Антиподы». В Мельбурне в начале 1960-х гг. возникли объединения «Устная газета» и «У зеленой лампы». Сравнительно недавно были созданы Литературное объединение им. Солоухина и литературное объединение «Лукоморье». В Аделаиде в 1950–1960 гг. проводились собрания двух литературных кружков. В конце 1960-х гг. возникла «Живая газета».

Русское литературное объединение «На пятом материке» было основано Павлом Адриановичем Сухатиным в 1952 г. в Сиднее. Сам поэт, прозаик, литератор и артист, П. А. Сухатин сумел объединить вокруг себя почти все литературные силы «русского Сиднея» и оставался бессменным председателем кружка в течение его 20-летнего существования. Его помощником в этом деле был поэт и прозаик М. Н. Волин. В программе вечеров принимали участие поэты, декламаторы, журналисты, литераторы, писатели и просто любители русской литературы, но больше всего и прежде всего это объединение было «клубом поэтов». Михаил Николаевич Волин (настоящая фамилия Володченко) (1914–1997) — деятельный участник объединения «Молодая Чураевка» в Харбине. Первые стихи он опубликовал в 16 лет, через год их напечатал журнал «Рубеж». Четыре года Волин работал общественным и спортивным корреспондентом харбинской газеты «Заря». В 1949 г. поэт эмигрировал с матерью и братом в Австралию. Волин сотрудничал в австралийских газетах, издал в Англии несколько книг по индийской философии и йоге. Свои стихи и рассказы он публиковал в сборнике «Излучины» (1935), журналах «Грани» (Франкфурт-на-Майне), «Новом журнале» (Нью-Йорк), «Континент» (Мюнхен) и других изданиях. Вместе с инженером Леонидом Даниловичем Стронским он основал в Сиднее в 1953 г. общество «Наука и искусство», также явившееся старейшей русской общественной организацией в Австралии.

Общество просуществовало до 1983 г. Л. Д. Строновский, бессменный председатель этого общества, родился в 1904 г. в Екатеринославе, участвовал в Гражданской войне, получив Георгиевский крест за храбрость, затем жил в Югославии, где с отличием окончил Белградский университет. Приехав в Австралию, Л. Д. Строновский работал по специальности, инженером и одновременно был деятельным членом Русского клуба и комитета Дня русской культуры в Сиднее, а с 1976 по 1980 г. был координатором радиопередач по этническому радио 2ЕА, составляя вместе с супругой русские программы. Но все же главным «детищем» его жизни было общество «Наука и искусство».

В 1963 г. поэтесса из Харбина Ирина Ивановна Резаева основала кружок «Русское творчество». На его встречах регулярно собирались пианисты, певцы, читались стихи и рассказы. В 1973 г., после кончины своего мужа, она закрыла кружок, но через несколько лет любители русской литературы попросили Резаеву вернуться к общественной деятельности. Так в 1979 г. возникло общество им. А. С. Пушкина, которое работало по программе прежнего кружка, но уже с привлечением детей. В 1980 г. И. И. Резаева передала бразды правления Ольге Васильевне Софоновой (урожденной Карелиной) (1907–1992). Она родилась в артистической семье, с 1919 г. жила в Харбине, а с 1931-го — в Шанхае. Софонова работала в агентстве Рейтер, сотрудничала с «Рубежом», занималась переводами с английского и немецкого языков. В Сидней она приехала в 1949 г., занималась литературно-общественной деятельностью, публиковала материалы в русскоязычных изданиях Канады и Франции. Председателем Литературно-исторического общества им. А. С. Пушкина она была более 10 лет. В обществе регулярно проводились встречи, посвященные харбинским поэтам В. Перелешину, Е. Недельской и др., музыкальные вечера. В 1983 г. Софонова стала лауреатом Мельбурнского фестиваля русских поэтов Австралии.

Одним из самых популярных литературных жанров в эмиграции были мемуары. В основном они писались для родных, чтобы оставить потомкам память о тех трагических событиях, свидетелями которых были авторы. По понятным причинам мемуары издавались небольшими тиражами, но ввиду общественной значимости получали широкое распространение. К примеру, воспоминания предпринимателя Михаила Александровича Гинце (1900–1992), который, окончив Коммерческое училище КВЖД (1912), успел в 1918–1922 гг. отучиться еще и на китайском отделении восточного факультета Государственного Дальневосточного университета, рассказывают не только о корнях автора, но и детально описывают жизнь окружения его семьи в Харбине.

Известным библиографом эмигрантской литературы в Китае и Австралии был Константин Михайлович Хотимский (1915–1987). В молодости он жил в Тяньцзине и Шанхае, где работал бухгалтером. Эмигрировав в Австралию в 1939 г., он прошел сложный путь, пока не начал в 1960 г. академическую карьеру. Через 20 лет он вышел в отставку, став почетным профессором и автором многих работ о русской странице в истории Австралии.

Одним из первых русских художников, получивших известность в Австралии и повлиявших на развитие живописи в этой стране, явился Данила Иванович Васильев. Родился он на юге России 29 декабря 1898 г. Его отец, Иван Иванович, был казаком, а мать — уроженкой Украины из семьи иконописцев. В 12 лет Данила был принят в Военную академию в Петербурге. Вскоре после окончания им академии началась Первая мировая война, затем — Гражданская война. Данила оказался в рядах Белой армии генерала Деникина. При общем отступлении на Кавказ в 1920 г. был взят в плен красными. Во время снежной бури бежал, добрался до границы с Персией и дошел до Бухары. Вся его жизнь стала после этого серией авантюр. Из Бухары он перебрался в Тегеран, а затем у Персидского залива устроился на работу в англо-персидскую нефтяную компанию. Изучив английский язык, он через Индию добрался до Бирмы, затем — до Маньчжурии. В 1923 г. оказался в Шанхае, где в скором времени женился на русской. В этом же году он решил ехать в Австралию. Приехав в Дарвин (Северная Территория), он без труда нашел работу переводчиком на строительстве дороги. В свободное время стал рисовать, стараясь передать, жизнь австралийского севера. В 1930 г. уехал в Бразилию по приглашению своего однокашника, казака-художника Димитрия Измаиловича, который к тому времени приобрел там большую известность. Но академическая живопись не особенно прельщала Данилу Ивановича. Решив, что такая живопись вредит ему, уничтожает его силу и воображение, мысли и чувства, он отбросил ее. В дальнейшем это способствовало его развитию как сильного экспрессиониста. Из Бразилии он отправился в путешествие вдоль Амазонки, проходя самые неисследованные места, делая много зарисовок. Его особенно восхищали тропические ландшафты, первое знакомство с которыми у него состоялось еще в Северной Австралии.

В 1934 г. художник добрался через Гвиану в Венесуэлу. Два года ездил по островам Вест-Индии, посетив Ямайку, Тринидад, Мартинику, Барбадос, Пуэрто-Рико, Гаити. Его картины имели колоссальный успех среди туземцев — красочные, яркие наброски в примитивном изображении. Два года такой жизни немного утомили Д. И. Васильева, и он решил вернуться в Европу, чтобы увидеть лучшие галереи мира и узнать, как его самого воспримут публика и критики. Посетив галереи Испании, Лондона и Парижа, рисуя и организуя выставки своих работ, Данила Иванович имел довольно большой успех и мог жить исключительно за счет продажи своих работ, путешествовать и при этом не испытывать финансовых затруднений. Однако в 1936 г. он все же вернулся в Австралию, где открыл свою выставку в Мельбурне. Из-за преобладания модернизма его выставка была не особенно хорошо принята здесь. Через год после приезда он тем не менее получил место учителя рисования в Новой экспериментальной школе Ворандайте, в дальнем пригороде Мельбурна, где проработал около 10 лет, пока школа не закрылась.

Изображая детей, уличные сценки, австралийскую природу, он до самой смерти ежегодно устраивал персональные выставки. С 1936 по 1948 г. Данила Иванович собственными силами строил себе дом из булыжника, старого, использованного строительного материала и строительных отходов, назвав свое сооружение «Камнеградом». Это было своего рода художественным аттракционом и привлекло внимание многих художников и любителей авангарда. Последние три года своей жизни он работал учителем рисования в школах Мельбурна. Скончался Д. И. Васильев от инфаркта 22 марта 1958 г., оставив своим необычным творчеством глубокий след в художественной жизни Австралии и оказав большое влияние на уже известных в то время австралийских художников — С. Нолана, А. Бойда и Персивала.

Другим знаменательным, но столь же незначительно отмеченным в свое время явился приезд в Австралию «отца русского футуризма» Д. Д. Бурлюка. «В Австралии я прежде всего поражен просторами страны и красотой неба… До отъезда я непременно должен нарисовать ваше звездное южное небо», — говорил известный художник во время своего посещения пятого континента. Давид Давидович Бурлюк родился 22 июля 1882 г. на хуторе Семиротовщина Лебединского уезда Харьковской губернии. Его талант проявился с детства, и в 16 лет он поступил в художественную школу в Казани. Впоследствии учился в Одессе, Москве, Париже, Мюнхене. С 1904 г. проводил персональные выставки в двух столицах России. Следуя вкусам того времени — а вернее, сам влияя на них, — Д. Д. Бурлюк создал себе имя как футурист. Его ближайшие друзья и единомышленники того времени — поэты Василий Каменский, Велемир Хлебников, Владимир Маяковский. Вместе они основали в 1910 г. в Москве новое футуристическое движение. Еще до Первой мировой войны, живя в Мюнхене, Д. Д. Бурлюк был одним из основателей группы «Голубой всадник» вместе с Василием Кандинским, Францем Марком и другими художниками-модернистами. После революции и Гражданской войны, в сентябре 1920 г., Д. Д. Бурлюк с женой покинули Россию. Два года они провели на Дальнем Востоке, главным образом в Японии, а в сентябре 1922 г. прибыли в США, где и обосновались в Нью-Йорке. Здесь Бурлюк завоевал любовь и уважение в художественном мире. С 1930 г. в течение десятилетий он сам издавал журнал «Color and Rhyme» («Цвет и рифма»), частью на английском, частью на русском языках, объемом от 4 до 100 страниц, со своими живописными работами, стихами, рецензиями, репродукциями футуристских произведений. «Этот журнал, — писала М. Н. Бурлюк, — является как бы дружеским открытым письмом, предназначенным для любителей современного искусства. Это — строго некоммерческое издание». Он много путешествовал, а в конце 1950-х гг. побывал даже в Советском Союзе и Чехословакии. Его выставки проходили во многих городах Америки, Европы, Японии. Накануне своего 80-летия маститый художник отправился со своей супругой в кругосветное плавание. В феврале 1962 г. они прибыли в Австралию. Тихий океан его заворожил, и на пятый континент он привез уже несколько готовых морских пейзажей. По пути из Сиднея в Брисбен на автомобиле он часто останавливался и делал зарисовки. Во время своего пребывания в Брисбене успел написать множество полотен, так как работал очень быстро. Персональная выставка его работ состояла из 29 полотен (картины маслом, акварели, рисунки) и проходила с 20 по 29 марта 1962 г. в местной галерее. «Да, Австралия — чудесная страна. У нее небо — первого сорта».

Одна из австралийских картин Бурлюка

Несмотря на восторженные отклики критиков искусства и прессы, тем не менее, к своему великому огорчению, Д. Д. Бурлюк не продал ни одного своего полотна в Брисбене. Даже Квинслендская галерея, директор которой открывал его выставку, не удосужилась приобрести хотя бы одну из его картин, даже несмотря на то, что среди них были виды Брисбена. Чтобы поддержать Давида Давидовича и из любви к русскому искусству, консул Соединенных Штатов в Брисбене г-н Лэмб купил за собственные средства одно его произведение. После закрытия выставки в Брисбене Д. Д. и М. Н. Бурлюк отправились в Сидней на несколько дней, all апреля отплыли оттуда в Европу. Там они провели несколько месяцев в Италии, Греции, Франции и Англии, где Д. Д. Бурлюк выполнил несколько заказов. В Нью-Йорк они вернулись только в августе 1962 г. Умер Давид Давидович 15 января 1967 г. в Хэмптон-Бейзе, штат Нью-Йорк. Его тело было кремировано согласно завещанию, и прах развеян родственниками над водами Атлантики с борта парома. Маяковский вспоминал о нем: «Мой действительный учитель, Бурлюк сделал меня поэтом… Выдавал ежедневно 50 копеек. Чтоб писать, не голодая».

Глава 11

Австралия и миграция на рубеже веков

Там в Австралии вашей, наверно, жара

и лафа — не опишешь пером,

а в Москве стало хуже, чем было вчера,

правда, лучше, чем в тридцать седьмом.

Б. Окуджава. Из Австралии Лева в Москву прилетел…

На фоне общей эмиграции из России конца XIX в., когда в год уезжало по 250 тыс. человек, эмиграция именно в Австралию выглядела незначительной. Так, в 1890-м границу Российской империи в этом направлении пересекли всего около 300 человек. Основной поток эмигрантов устремлялся в США, Канаду, Аргентину, Бразилию. С 80-х гг. XIX в. количество россиян в Австралии постепенно возрастало, и по переписи 1891 г. число их составило 2881 человек (2350 мужчин и 531 женщина). Преимущественно это была так называемая инородческая эмиграция из юго-западных и прибалтийских областей России, состоявшая главным образом из евреев, что было обусловлено национальной политикой царского правительства и еврейскими погромами в Российской империи после событий 1 марта 1881 г.

Взглянем на сухие цифры статистики. Ко времени образования Австралийского Союза в 1901 г. на пятом континенте проживали 3358 выходцев из России (2648 мужчин и 710 женщин), из них в Новом Южном Уэльсе — 1262 человека, в Виктории — 954, в Квинсленде — 454, в Южной Австралии — 251, в Западной Австралии — 400 и на Тасмании — 37 человек. Таким образом, большая часть российских иммигрантов была сосредоточена в юго-восточных штатах Австралии, что связано с географией их выхода и путями проникновения на пятый материк. Как уже отмечалось, первые российские переселенцы добирались сюда через Англию, откуда шли пароходы в Сидней, Мельбурн и другие порты Австралии.

Согласно переписи 1911 г., число уроженцев Российской империи в Австралии составило уже 4456 человек. По донесению из Мельбурна генконсула Российской империи в Австралийской федерации и Новой Зеландии князя А. Абазы (1911–1917), в Австралию в это время ежемесячно приезжали от 90 до 150 чел. из Сибири и Дальнего Востока, 20–30 человек из Европейской части России и примерно столько же из Канады и США. Большинство из вновь прибывших были коренными русскими, преимущественно сибиряками. Тогда основным центром российской иммиграции стали северо-восточный австралийский штат Квинсленд и его столица Брисбен, где в 1912 г. была целая улица, заселенная русскими. Брисбен был первым портом на пятом континенте, куда заходили пароходы из Японии и Китая, а большинство русских, попадавших сюда таким путем, не имели средств, чтобы двинуться дальше в глубь страны. Правительство штата, заинтересованное в увеличении его населения, не стремилось к ужесточению иммиграционного контроля. Следует учесть и тот факт, что обширность территории Квинсленда и малая заселенность делали его привлекательным с точки зрения обзаведения собственным участком земли, о чем мечтал каждый крестьянин.

Установить точную численность русских иммигрантов в Австралии накануне и в годы Первой мировой войны достаточно сложно. В Российской империи не было эмиграционного законодательства и почти полностью отсутствовала статистика эмиграционного движения, а значительная часть эмигрантов покидала страну нелегально. Австралийская же статистика не делила российских эмигрантов по национальным группам, относя к русским всех, родившихся в Российской империи, включая сюда Польшу и Финляндию. В переписях населения многие российские переселенцы принять участие не могли, так как не имели постоянного места жительства, переезжая из одного штата в другой в поисках работы. К тому же нужно заметить, что наибольший приток эмигрантов из России пришелся на второе десятилетие XX в., а с 1911 по 1922 г. перепись населения в Австралии не проводилась. Единой точки зрения в литературе по поводу численности как российских в целом, так и русских иммигрантов в частности здесь накануне и в годы Первой мировой войны нет. Расходятся мнения и двух отечественных специалистов по вопросам российской эмиграции на пятом континенте. А. Ю. Рудницкий склоняется к цифре в 5000 человек накануне войны 1914 г., ссылаясь на мнения большинства авторов. По подсчетам же А. И. Савченко, к началу войны насчитывалось 9384, а в 1917 г. — 10 938 выходцев из России. По данным российского генерального консула А. Абазы, в мае 1914 г. во вверенном ему округе насчитывалось 12 тыс. выходцев из Российской империи, из которых одна тысяча приходилась на Новую Зеландию, а остальные распределялись следующим образом: Квинсленд — 5 тыс., Новый Южный Уэльс — 2 тыс., Виктория — 1,5 тыс., Южная Австралия — 1100 человек, Западная Австралия — 1200 человек, Тасмания — 100 человек, Северная Территория — 50 человек, Новая Гвинея и острова Тихого океана — 50 человек. Таким образом, исходя из приведенных данных, можно предположить, что россияне составляли от 0,2 до 0,4 % всего населения Австралии, насчитывавшего тогда около двух с половиной миллионов человек.

После окончания Второй мировой войны учет прибывающих эмигрантов также велся отвечавшей за этот процесс Международной организацией по миграции (IRO). Согласно ее статистике, в Австралию из послевоенной Европы прибыли 19 607 украинцев, 670 белоруссов и 4944 русских. Однако, по данным исследователя К. Хотимского, только в 1949 г. из Европы переехали 4520 русских беженцев, а в 1950 г. — 1690. В переписи населения от 1954 г. 13 091 русский указал местом своего рождения СССР. В 1986 г. в Сиднее члены Австралийского совета церквей и сотрудники Иммиграционного департамента устроили прием, на котором было объявлено, что программа по расселению русских эмигрантов из Китая была закончена в мае 1984 г. и всего в Австралию по этой программе прибыло более 15 тыс. человек (Единение, № 33, 1986). Всего же к августу 1994 г. в Австралию прибыло 5 218 000 эмигрантов.

Как вспоминает эмигрант послевоенных лет, ветеран Русского корпуса, ныне покойный Ю. М. Доманский, Сидней XXI в. уже совсем не тот, что был в те дни, когда здесь появились первые послевоенные эмигранты — молодые, буйные, талантливые, воспитанные войной, готовые обратить Австралию в рай земной, в такой, какой им хотелось. Похожий опыт удался в Харбине, Шанхае, так почему бы не попробовать и в Австралии? Сегодня Сидней совершенно иной, незнакомый, совсем не тот тихий, уютный провинциальный город, каким он был 60 лет тому назад. Глубокая английская провинция времен Чарльза Диккенса. По Сиднею уже бегали автомобили, автобусы, катились по рельсам электрические трамваи, а в Ньютауне все еще показывали дом, в котором стоял свадебный стол из романа Диккенса. Конечно, в то время все уже было по-современному, но водитель автомобиля на перекрестке высовывал из окна руку и показывал, куда он поворачивает. На автобусах и больших грузовиках были установлены желтые железные ладони, которые со скрежетом и грохотом выдвигались наружу и указывали направление. И люди были другими. В 40-градусную жару солидные мужчины — чиновники, учителя, хозяева частных магазинов, одетые в суконные костюмы, с цепочкой и с брелоками через весь живот, при галстуке и в шляпе, — стояли группами на тротуарах, заложив большие пальцы в верхние карманы жилета, и вели непринужденный разговор. При встрече с дамой полагалось снять шляпу и с низким поклоном уступить ей дорогу. На дамах были длинные, до пят, платья с множеством оборок и бантиков и широкополые шляпы с цветами. Зонтиков от солнца никто не носил — считалось неприличным.

«На нас, эмигрантов, австралийцы смотрели как на людей с луны — уже потому, что мы ходили без шляп и пиджаков, говорили на каких-то странных языках, неимоверно коверкали английский, на котором, как верили австралийцы, сам Господь Бог говорит. И, что самое странное, эти дикари живут в Австралии уже несколько лет, а в тюрьмах их нет. А где там нам, эмигрантам, было еще в тюрьмах сидеть? Да и люди-то мы были не тюремного типа. Эмиграция всех европейских народов состояла главным образом из интеллигенции. И все были рады, что, наконец, добрались куда-то, где после десятка дет войны и скитаний по всякого рода лагерям и связанных со всем этим передряг представилась возможность начать нормальную жизнь» (Ю. М. Доманский).

И если еще в 1911 г. русский эмигрант, бывший эсер Г. М. Иванов писал своему другу в Россию: «Нет ничего хуже для мыслящего человека, когда его не понимают окружающие, когда он ежеминутно живет с мыслью, что благодаря незнанию языка окружающие считают его ниже себя, некультурным, полудикарем, хотя бы эти окружающие в действительности стояли и ниже его во всех отношениях», то подобное сохранялось и в последующие годы и десятилетия. Отголоски слышны и по сей день, даже в многонациональной Австралии.

Послевоенный наплыв эмигрантов в Австралию начался с конца 40-х гг. прошлого века, а уже в 50-х иностранная речь слышалась повсюду. Появилось много иностранных кафе, называвшихся тогда милк-барами, деликатесных, кондитерских. Пекарни — греческие, итальянские, венгерские, польские, румынские, сербские — какие угодно! Были и русские предприятия, открытые еще прежними эмигрантами, приехавшими в 1920–1930 гг.

В Кабраматте, рядом со строящейся церковью, появилось «начало» русского дома престарелых. За это дело взялась простая русская женщина Агафья Иосифовна Бежалова, приехавшая в 1939 г. в Австралию из Шанхая. Здесь, в Сиднее, уже было много одиноких людей пожилого возраста, которым деваться было некуда. Надо было им помогать. Продавая мыло или просто требуя от людей денег на помощь старикам, подсобрала Бежалиха, как ее тут называли, деньжат. Купила домик в Кабраматте и поселила в нем нескольких одиноких русских стариков. Потом нашлись помощники, и дело закипело. Теперь это — миллионное предприятие и один из современных и благоустроенных домов престарелых в Австралии.

Автобусы тогда были громадные, зеленые, двухэтажные. Сзади, на площадке, откуда вела лестница наверх автобуса, стоял кондуктор и продавал билеты. В этой должности служило много русских людей. Звали их «гусарами». Были они одеты в форму и носили «ташку» — сумку на длинном ремне для билетов и денег. Трамваев было много, и ходили они по своим рельсам во все концы разлапистого Сиднея. Вагоны были большие, деревянные, с коридором вдоль вагона или открытые с боков, с сиденьями поперек вагона — «тостеры», как их тогда называли. Ступеньки тянулись по бокам, и по ним сновали кондукторы, собиравшие плату за проезд. Бегали трамваи по рельсам со страшным визгом и скрежетом. На поворотах из-под колесика на «лире» вырывались фейерверки искр. На «лбу» трамвая красовалась цветная доска с номером трамвая и названием конечной остановки. Цвет доски тоже обозначал направление — для тех, у кого были нелады с грамотой.

В центре, на Джордж-стрит, до сих пор находится англиканский храм Святого Лаврентия. Когда в Сиднее у русских еще не было своего храма, здесь несколько раз совершалась Пасхальная Заутреня. А обычные церковные службы шли в зале Союза христианской молодежи на Ливерпул-роуд. Там же устраивались концерты, балы, собрания.

Несколько дальше, в доме № 800, помещался Русский клуб. Тогда это здание снаружи было бежевого цвета и довольно обшарпанным. Внизу, как и теперь, располагался милк-бар. На следующем этаже — Эстонский клуб, а наверху, под самой крышей, — Русский клуб. Забираться туда надо было по высокой крутой деревянной лестнице. Русский клуб — длинное узкое помещение. В одном конце — большое окно на Джордж-стрит, под ним — эстрада, на которой играл оркестр и выступали в концертах местные знаменитости. В те времена хороших артистов приезжало в Австралию много — и из Европы, и из Шанхая. Полдюжины столиков и несколько больших столов. Небольшое помещение для библиотеки, часть книг стояла на полках в зале. Напротив библиотеки — вход в клуб, и дальше — солидная кухня.

«Лицензии на продажу спиртных напитков у Клуба не было, и напитки приносили с собой. Спиртное в клубе в общем-то не продавалось, хотя, конечно, если не хватало, то можно было пройти в Ирландский паб, находившийся тут же рядом, на углу Роусон-Плейс. И там можно было купить все, кроме водки. Водка тогда в Австралии, наравне с кислым молоком и сметаной, считалась отравой и все пили джин. Он, конечно, тоже крепкий, но все-таки не то. Выпить за здоровье хорошего человека или поздравить с праздником с рюмкой джина в руке — как-то недушевно, — продолжает вспоминать Ю. М. Доманский. — Несколько позже в Сиднее появились сразу две водки частного производства. Одна была «Сабиновка», а другая — «Собиновка». И вся российская эмиграция разделилась еще на две партии. Одни пили только «Сабиновку», а другие — «Собиновку». А позже появилась водка и фабричного производства — «Тройка», «Самовар», «Казак Чайковский», «Рогнеда», «Черный кот» — и душевное состояние эмигрантов стало приходить в равновесие».

Кроме пабов, в которых пили только пиво, в Сиднее были еще небольшие лавочки, обычно запрятанные где-то в темных углах с незаметным входом. Там обычно сидели какие-то оборванцы, и заходить туда порядочным австралийцам не полагалось. В этих лавочках продавалось австралийское вино, называвшееся «плонком», и стоило оно подозрительно дешево. Пить вино в Австралии тогда считалось даже еще чем-то более низким, чем пить водку или есть кислое молоко и сметану. Русские же, приехавшие из таких стран, как Франция, Италия, Греция, Болгария, и понимавшие толк в вине, скоро убедились, что «плонк» очень даже хорошее вино и стоит сущий пустяк. И вскоре оно появилось во всех домах, а нынче его в красивых бутылках продают по всей Австралии и за океаном.

В Русском клубе, существовавшем с начала 20-х гг. прошлого столетия, когда русских жителей в Сиднее можно было «по пальцам перечесть», собирались и члены других эмигрантских организаций — Русского общевоинского союза (РОВС), Морской кают-компании из Шанхая, скауты. Было «Кадетское объединение» бывших кадетов из Русского Кадетского корпуса в Сербии. Позже появилось «Общество Владимировской молодежи».

Уже тогда при клубе имелась солидная русская библиотека. В клубе стали проводиться собрания всяких русских организаций — политических, благотворительных, молодежных. И все эти организации, по русскому эмигрантскому обычаю, стали устраивать балы, вечера с танцами. Часто на них выступали профессиональные певцы, танцоры, музыканты. Выступал балетный дуэт — Жорж Астор с супругой, оба из Шанхая. Играл в клубе джаз-оркестр с волшебником джаза ударных инструментов Мики Кэем. Большой, меланхоличный Серж Ермолл пел свои романсы, написанные им когда-то для известного Александра Вертинского. В те времена джаз еще царил в Русском клубе, а на улицах везде и повсюду гремел, выл и плакал горькими слезами Джонни Рэй. Русский клуб жил в мире со своими соседями — этажом ниже располагался Эстонский клуб. Когда в Русском клубе устраивалось крупное собрание и для всех не хватало места, то нанимался зал Эстонского клуба. На другой стороне, чуть наискосок от Русского клуба, в подвале находился Советский клуб. Оба клуба с подозрением поглядывали через дорогу друг на друга — одни были «белыми», а другие «красными».

Дальше по Джордж-стрит начинается китайский квартал Чайна-таун, и тут всегда можно было встретить любопытных зевак-европейцев любой национальности. Китайцы в свою очередь удивлялись, как могут быть на свете люди, которые никогда не видели китайца. Этому же, впрочем, дивились и русские эмигранты из Китая. Эмигранты из Болгарии и Югославии ходили в китайские лавочки подышать «родным запахом». Стоявшая там плотная пряная вонь, что и в лавочках на Балканах, вышибала из них ностальгическую слезу.

«Pyrmont Bridge. Тогда на мосту шло большое движение и ходил трамвай. Посередине моста стояла небольшая будочка на колонках. В определенное время к ней подходил Леонид Эммануилович Грубский и поднимался по лесенке в будочку. Там он выглядывал из окна, вытирал ветошкой руки и начинал орудовать какими-то рычагами. Медленно опускались шлагбаумы на мосту, также медленно и торжественно начинала поворачиваться средняя часть моста, открывая грузовым судам проход в бухту. Операторов в будочке было двое, и оба — русские. Некоторое время даже инженер там был русский.

В те времена Сиднейский залив также был не тот, что сейчас. Это была грязная лужа, окруженная железнодорожными путями и грязными сараями-складами для грузов. Самый крайний сарай несколько высился над мостом, и в одну из его стен были встроены часы. Часы эти стояли, и никто не помнит, когда они шли. Попал в этот сарай дядя Антоша — Антон Петрович отрабатывал свои два года. Дядя Антоша таскал какие-то мешки, переносил ящики, словом, привыкал к месту работы. И как-то обратил внимание на дверь в конце сарая. Он в эту дверь проник. За ней оказалось небольшое грязное помещение, заваленное каким-то хламом, и грязный часовой механизм. Дядя Антоша им заинтересовался. «Вооружившись» тряпками, масленкой и кое-каким инструментом, он, обдумывая, кряхтя и напевая, вычистил, подмазал, что-то подкрутил, постучал, и часы пошли. Дядя Антоша получил их в свое «владение», и все пятнадцать лет, что он там работал, часы шли. Заводил их раз в неделю. Ушел дядя Антоша на пенсию. Часы шли неделю и остановились. И больше не шли. Теперь их там нет. Нет, правда, ни сараев, ни трамваев. И только над головой по монорельсу бежит, как призрак, поезд будущего, — вспоминает современник и продолжает: — Старикам было лучше, чем молодежи, — все они были людьми одного круга, все были связаны с Белым движением. Куда бы они ни приехали, везде находили соратника либо по Белому движению, либо по Русскому Общевоинскому союзу и быстро входили в местное общество. В Русский клуб шли приехавшие со всех концов мира, смотришь — и встретил старого сослуживца по добрым старым временам еще дореволюционным или Первой мировой войны или Гражданской войны, а тот познакомил с другим — вот уже и свой человек!»

Примечателен факт выдачи в августе 1949 г. поздравительной грамоты пассажиру парохода, шедшего из Неаполя (Италия) в Ньюкастл (штат Новый Южный Уэльс), — иммигранту под номером 250 000. С этой целью во Фримантле (штат Западная Австралия), где судно делало короткую остановку, на его борт поднялся министр эмиграции Австралии Артур Колвелл. К сожалению, большинство прибывающих не владели английским языком вовсе. Правительством для них были созданы специальные курсы, на которые сначала записались около 100 тыс. иммигрантов, но потом очень многим это надоело, и они перестали эти курсы посещать. В начале 1951 г. там осталось только около 11 тысяч учащихся. Для привлечения вновь прибывших к изучению языка правительство предложило досрочно освобождать от контракта тех, кто показывает успехи в английском языке. В том же году министр иммиграции Харолд Холт объявил о плане ввоза в Австралию еще около 130 тыс. иммигрантов, в том числе 10 тыс. перемещенных лиц.

В начале послевоенного иммиграционного процесса в 1950-х гг. австралийское правительство стремилось ассимилировать новоприехавших, что нередко приводило к осложнениям. В 1960-е началась политика «интеграции», имевшая целью создать единое многонациональное австралийское общество. В 1980-е гг. эта политика переросла в «мультикультурализм» — содружество разных культур в едином австралийском обществе. Однако, вопреки надеждам, в Австралии нарушился принцип единства общества — в добавление к экономическому и социальному расслоению, которое было прежде, стало расти расслоение по национальным признакам. Это отразилось на жизни австралийцев. Быт окончательно утратил англосаксонский характер, открыто заявили о себе разные национальные общины, равноправно оформились различные религиозные конгломерации, заговорили разные «языки».

Изменился ассортимент продуктов в магазинах, стали выпускаться продукты европейских и азиатских стран. Изменилась даже кухня — появились французские и итальянские блюда, затем греческие, а после индийские, китайские, вьетнамские и много других. Австралия перестала быть «страной пива» и начала производить вино. Смешанное в национальном отношении население — и благо, и сложность страны. С одной стороны, каждая нация вносит в австралийскую жизнь что-то свое, самобытное, неповторимое. С другой — возникает множество проблем во взаимодействии и культурно-этнической коммуникации. Вновь возвращаясь к статистике, видно, что, по переписи населения 1991 г., в Австралии проживали 44 200 уроженцев России и СССР, в 1996 г. их уже 50 289. По переписи 2001 г. — 60 213.

Как отмечает в своей книге австралийский историк профессор Эрик Ричардс, к 2000 г. идея создания Соединенных Штатов Австралии стала выглядеть пессимистично. Население тогда было все еще на уровне 20 млн человек, и многим стало ясно, что Австралия превращается в континент стариков. Уровень рождаемости остается все еще ниже уровня смертности, и в следующие 50 лет в росте населения ожидается стагнация. Демограф Бернард Солт предсказывает рост населения в этот период не более чем на 6 млн. Выход лишь в том, чтобы продолжать политику привлечения специалистов в страну. Уже потому хотя бы, что средний возраст и образовательный уровень прибывающих в страну по профессиональной категории выше, чем средний уровень уже проживающих в Австралии.

На рубеже веков в политическом плане на повестку дня встал вопрос о самом строе государства. Началась кампания, имевшая целью уже к 2001 г. преобразовать Австралию в республику. Вопрос был вынесен на референдум. Проведенный в 1999 г. референдум отверг изменение строя страны, сторонникам республики не удалось получить большинство ни в одном из штатов. Австралия осталась с монархическим строем. Королева Англии является одновременно и королевой Австралии, но от ее имени Австралией управляет наместник — генерал-губернатор. С этим строем Австралия и вступила в XXI столетие — с пестрым и ярким населением, еще не успевшим сплотиться в единую нацию.

Вместе с тем «во многих западноевропейских странах уровень жизни уже обошел австралийский, особенно примечательна в этом отношении Ирландия, которая в прошлом являлась серьезным поставщиком эмигрантов в Австралию. Поэтому неудивительно, что многие эмигранты из этих стран покидают Австралию, в количественном выражении превышая цифры прибывающих», — продолжает свою идею Э. Ричардс. Он же отмечает, что «реальная эмиграция возросла после 1997–1998 гг. от планировавшихся 67 100 человек до 120 тысяч в 2005 г. Профессиональная эмиграция увеличилась на 122 % и достигла 77 100 человек. При том, что эмигранты из Азии составили самую большую ее часть. В 2003–2004 гг. 17 % эмигрантов прибыло из Великобритании, 32 % — из Китая, Гонконга, Индонезии, Малайзии и Сингапура и 17 % — из Индии». Большинство прибывающих ныне эмигрантов рано или поздно оседают в крупных городах Австралии, в то время как правительство заинтересовано в привлечении рабочих рук и мозгов в по-прежнему малозаселенные части страны. Однако непривычный климат, оторванность от цивилизации, нехватка питьевой воды, плохо развитая железнодорожная и автомобильная сеть делают эти регионы малопривлекательными даже для азиатских эмигрантов.

Тем не менее пятый континент продолжает будоражить умы и привлекать все новых и новых переселенцев, которые в поисках лучшей жизни — или из авантюризма — едут туда. Многие из них обретают здесь свой дом, разрешают проблемы, от которых они бежали из своей страны. И дай им Бог найти здесь себя, свой дом и свое счастье.

Послевоенная, так называемая «китайская» эмиграция во многом склоняется к тому, что нынешняя, послеперестроечная волна приезжающих в Австралию из России является своего рода экономической эмиграцией. И прежде всего потому, что, прибывая сюда, они не стремятся поддерживать общение в тесном кругу российской диаспоры, мало участвуют в культурной, общественной, религиозной жизни тех русских, что живут здесь уже давно. Часто они не склонны к поддержке и наставлению своих детей в Православии и изучении русского языка, русской литературы. Если раньше, в годы политики «белой» Австралии, местная государственная машина стремилась ассимилировать всех эмигрантов, не поддерживала в них стремления к самости и культурному развитию в рамках своей национальной принадлежности, то ныне некоторые, если не многие, из россиян сами склонны к таковой ассимиляции, стремясь быть большими австралийцами, чем сами австралийцы.

Современный Сидней

С другой стороны, на мой взгляд, в современном глобализированном мире понятие эмиграции как таковой утратило свою первоначальную сущность, став, скорее всего, именно миграцией, поиском лучшей работы, лучшей жизни, лучших условий для самовыражения, для спокойной и благополучной жизни. Перемещение между континентами, отъезд из родной страны, возвращение на родину, работа за границей, жизнь на два континента стали столь привычными, как никогда ранее. И поэтому история русских в Австралии становится именно «историей». Историей без продолжения, историей, закончившейся с эмиграцией послевоенного поколения, историей без национального самовыражения в ближайшем будущем. Лишь русский язык в настоящее время служит своего рода определением принадлежности к российской диаспоре в Австралии. Но и литературные объединения, драматические группы, интернет-форумы, клубы по интересам, объединяющие русских на пятом континенте, в настоящее время, благодаря открытости обеих стран, не замыкаются в своем географическом пространстве, а имеют устойчивые и постоянные связи с подобными себе по ту сторону земного шара. В этом — уникальность нынешнего состояния. Как указывает историк А. С. Петри-ковская, «в глобальных условиях существования Австралия стала нам значительно ближе: благодаря новейшим информационным каналам, широкому спектру международных связей, деловых, научных, образовательных, культурных, туристических, спортивных, а также личным контактам, ранее недоступным, во всяком случае, в режиме свободного перемещения. Как никогда раньше, ощущается присутствие на пятом континенте русской диаспоры, тем более что круг выходцев из России (СССР) в Австралии постоянно расширяется» (Петриковская А. С. Культура Австралии XIX–XX вв. М.: Восточная литература, 2007).

Библиография

1. Австралиада — Русская летопись. Сидней, 1994–2010.

2. Австралийская мозаика. Сидней, Австралия, 2009–2010.

3. Александров К. М. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А. А. Власова 1944–1945. М.: Посев, 2009.

4. Аурилене Е. Е. Российская диаспора в Китае (1920–1950-е гг.). Хабаровск. Частная коллекция, 2008.

5. В. Ж. Русские географические названия на карте Австралии // Единение. 14 февраля 1969.

6. Волков С. В. Русская военная эмиграция: издательская деятельность. М., Пашков дом, 2008.

7. Гончаренко О. Г. Русский Харбин. М.: Вече, 2009.

8. Елисеев Ф. И. Лабинцы. Побег из Красной России. М.: Центрполиграф, 2006.

9. Есаков В. А., Плахотник А. Ф., Алексеев А. И. Русские океанические и морские исследования в XIX — начале XX в. М.: Наука, 1964.

10. История русских в Австралии. Том 1. Австралиада. Сидней, 2004.

11. Каневская Г. И. Очерк русской иммиграции в Австралии (1923–1947 гг.). Мельбурн: Университет Мельбурна, 1998.

12. Кокунько Г. В., Таболина Т. В. Казаки Зарубежья. М.: Вольное Дело, 2008.

13. Российские моряки и путешественники в Австралии / Сост. Е. В. Говор и А. Я. Массов. М.: Наука, 1993.

14. Хотимский К. Русские в Австралии. Мельбурн: Единение, 1957.

15. Хисамутдинов АЛ. По странам рассеяния. Часть 2. Русские в Японии, Америке и Австралии. Владивосток: Издательство ВГУЭС, 2000.

16. Чжичэн Ван. История русской эмиграции в Шанхае. М.: Русский путь; Библиотека-фонд «Русское Зарубежье», 2008.

17. Barratt G.R. The Russians and Australia. Vancouver, 1988.

18. Richards Eric. Destination Australia. Migration to Australia since 1901. Sydney: UNSW Press, 2008.

Content

А. Н. Кравцов
РУССКАЯ АВСТРАЛИЯ

Дальний материк О русской эмиграции в Австралии глазами исследователя А. Кравцова

Вместо предисловия

Глава 1 Русский флот в Австралии

Глава 2 Первые русские австралийцы

Глава 3 Русские австралийцы и Первая Мировая война

Глава 4 Эмигранты после гражданской войны

Глава 5 Быт и нравы русской эмиграции в 1920–1940 гг.

Глава 6 Вторая Мировая воина и русские в Австралии

Глава 7 Послевоенная волна переселенцев

Глава 8 Православные приходы на пятом континенте

Глава 9 Русский язык в Австралии

Глава 10 Русская культура на зеленом континенте

Глава 11 Австралия и миграция на рубеже веков

Библиография