Татьяна Тронина

Печальный зверь

Bohemian Ballet (DEEP FOREST)

* * *

…Представьте себе прелестное существо двадцати четырех лет – кое-какой опыт и никаких морщин.

Именно прелестное – ибо в этом слове заключено все безмятежное легкомыслие нашей героини. Ольга обладала способностью приятно поражать, особенно и в основном мужчин – они при виде ее ощущали укол в сердце и еще долго после того носили в нем саднящий рубец радости и тоски. Она была невысокая, приятной худобы, с густыми тонкими волосами пепельного оттенка, которые вились от природы, прозрачными серыми глазами и смугловато-желтым оттенком кожи.

Словом, это была настоящая хорошенькая куколка, опасная конкурентка тем особам, которые звались почетно «серьезными женщинами»…

Впрочем, совсем уж легкомысленной дурочкой Ольгу не назвал бы никто: она окончила вуз и сумела попасть в одну частную контору, создающую некие программные продукты.

И вот после двадцати четырех радостных и светлых лет Олю угораздило влюбиться. Причем в человека, который не мог ответить ей взаимностью. Как назло, он был женихом Нины, так называемой серьезной женщины. Вот бы обратить этой Оле свое внимание на кого-нибудь другого, столь же беззаботного и свободного, как она сама, но нет…

Она, например, вполне могла положить глаз на двух прекрасных юношей, работавших в одной с ней комнате, с которыми сотни раз сталкивалась локтями по причине тесноты и с которыми вместе обедала в кафе через улицу.

Юношей звали Сидоров и Айхенбаум, роста они были выше среднего, с чудесными скульптурными затылками и всегда деликатно пахли туалетной водой. Вдвоем они составляли эффектную пару соблазнителей, эффективный тандем – этакие Близнецы, звездные братья, разные и одинаковые одновременно. Очень образованные, интеллектуалы… Сидоров был рыжеватым шатеном с яркими и правильными чертами лица – сказались гены дедушки-еврея, вовремя оживившего тихую степную красоту рода Сидоровых, а Айхенбаум являл тип жгучего брюнета, однако ни Ближним Востоком, ни Средней Азией тут и не пахло, это был настоящий европеец, с настоящей немецкой фамилией, которая многих, кстати, путала… Его отец двадцать пять лет назад решил переселиться из Казахстана в Дюссельдорф, но по пути застрял в Москве, родил от москвички сына, да так и остался здесь. Наша родина там, где нас любят.

Сидоров и Айхенбаум дружны были чрезвычайно и оба давно, нежно и тайно (по причине мужской солидарности) любили свою коллегу Олю.

Но, видно, ток шел только в одном направлении. Оля могла только сочувствовать Сидорову с Айхенбаумом, ибо сама любила безнадежно, любила жениха Нины…

Нельзя не описать и эту Нину.

Нина была высокой, мощной женщиной, не толстой, а именно мощной, такое впечатление создавалось благодаря ее широким бедрам. Она носила прическу в виде строгого и несколько скучного каре и изящные очки… Нине было уже далеко за тридцать, и она серьезно хотела завести семью. Кроме изящных очков, у нее имелись исключительно изящные руки, и все движения Нины казались ровными, мягкими, осторожными, а как она остроумно шутила и к месту цитировала классиков! Настоящая серьезная женщина.

Нина тоже работала на компьютере – в соседней комнате, а ее соседом, в свою очередь, был некий мужчина, которого она, со свойственной ей мягкостью и ловкостью, превратила в своего жениха (в того самого, в которого впоследствии черт угораздил влюбиться хорошенькую Олю). В своих устремлениях Нина была всегда упорна, а когда неизбежность заставляла, то и жестока.

Однажды в пятницу, с самого утра, в этой самой конторе, где работали сплошь талантливые программисты, морили тараканов. Такое ничтожное событие… Но получилось так, что Оля провела весь день с Ниной и ее женихом, пока ее стол в соседней комнате опрыскивали химикатами. Олин компьютер стоял чуть ли не на голове чужого избранника, она весь день ощущала горьковатый запах сигарет, которые он курил, отчетливо видела каждый волосок его двухдневной щетины, мерцание серебристых себорейных чешуек в складках старомодного пиджака… О, как некрасив и трогательно привлекателен был этот человек, принадлежавший серьезной женщине Нине. Кстати, та после свадьбы надеялась облагообразить гениального и рассеянного супруга – чистое святотатство, безусловно… вам бы не понравился пахнущий стиральным порошком, лосьоном после бритья и лечебным шампунем Эйнштейн, Ферми там… и Дима Пашечкин, гордость частной конторы и личная гордость ее президента Платона Петровича Крылова, человека серьезного и ответственного, обремененного большой семьей иждивенцев – жена, две дочери (25 и 23 года), две незамужние сестры предпенсионного возраста, теща и сестра тещи (ветеран вредного производства).

Дима Пашечкин был красив своей отрешенностью от всего земного. Он со свойственной всем гениям рассеянностью позволил себя охомутать Нине и убедил себя, что любит невесту.

Такова вполне банальная предыстория.

Итак, влюбившись в Диму Пашечкина, чужого жениха, Оля потеряла покой, сны ее стали тяжелыми. Несколько раз, не владея собой, она срывалась на кокетство, бессознательно заигрывая с Пашечкиным… О, это было невинное кокетство, вполне допустимое – в виде взъерошивания его давно не стриженных волос, шутливых дерзостей, полуобъятий-полуприкосновений и прочего, на что сейчас уже и внимания никто не обратит. Но Нина сразу же напряглась. Серьезные женщины всегда проницательны. И в шутливой, но достаточно жесткой форме оборвала все заигрывания Оли со своим женихом. Она поступила правильно, ибо Дима тоже начинал что-то чувствовать, и теряться, и даже тосковать…

Меж тем дело шло к свадьбе, которую собирались отпраздновать всем коллективом.

Центр всех предпраздничных хлопот размещался на территории Димы.

И получилось так, что за неделю до намеченного мероприятия Оля побывала у жениха дома. Повод был вполне официальный – передать пятилитровую банку маринованных помидоров домашнего приготовления – Олина лепта в дело свадебного торжества. Могла ли бедная девушка предполагать такую судьбу этим помидорам прошлым летом, закатывая их со своей двоюродной теткой на даче в Осташкове! Нет, не могла.

Это был жуткий момент – когда она позвонила в дверь, а Дима заглянул в глазок и сказал: «Сейчас открою». В эти мгновения, когда щелкал железный язычок в замковой щели, он дал себе обещание быть благоразумным…

– О, какие помидоры! Спасибо. – Он смешался. Бедняжка тащила такую тяжелую банку! – Может быть… кофе?

На пыльной холостяцкой кухне в потеках окаменелого жира – скоро, скоро дойдут до нее хозяйственные ручки невесты – Дима вдруг подумал: а что бы было, если бы не существовало в природе интересной женщины Нины? И вдруг отравился этим «бы».

– Тебе с сахаром? – сумел он еще пролепетать, но ни словом более, ибо в следующее мгновение оба непостижимым образом оказались в объятиях друг у друга.

– Да… – едва выдохнула Оля.

И вот они уже почему-то полураздеты, в этом соблазнительном неглиже – на узком платьице из блестящей кожи расстегнуты все пуговицы, и глаз будоражит красное кружево, а концы брючного ремня смотрят в разные стороны… маленькие тайны чужого тела, как-то: родинка под соском, бесцветный шрам давнего аппендицита, короткие волоски, сцепившиеся друг с другом словно в смертной муке… Его горькое сигаретное дыхание и нежный аромат ее цветочных духов…

Еще чуть-чуть – и о большем уже не надо было мечтать, но в последний момент Пашечкин оторвал себя от Оли.

– Нет! Так нельзя! – закричал он, вспомнив о своих обещаниях Нине. Отвергнутая Оля всхлипнула и выбежала вон…

Так ничего и не произошло.

…Но Оля не могла смириться. Она понимала, сколь опасно бороться в открытую с такой серьезной женщиной, как Нина, – ухватистой, жесткой, умной. Поэтому Оля придумала совершенно особый план.

Оставшееся до свадьбы время она шила себе платье. Сама. Из специального выпуска журнала. «Для невест» – назывался журнал.

Вы скажете – безумие, на свадьбе не может быть двух невест, Нина не допустит подобного, вытолкает взашей бедную Олю. Но! Хитрость в том, что платье не было откровенно белым. Его цвет только намекал на торжественную белизну… Оно было нежнейшего голубовато-серебристого оттенка (внутренние створки раковин, хранящих в себе жемчуг, имеют обычно такой мерцающий, радужный оттенок). Покрой платья тоже задумывался не вполне традиционным – оно вышло опасно коротеньким, хотя и очень простых линий… Туфельки-«стрипки» колебались на грани дозволенного, крошечный клатч соблазнительно поблескивал перламутром…

Накануне Оля сделала последний штрих. Она покрасила волосы. Впрочем, «покрасила» – это слишком сильно сказано. Оля едва-едва подсветила свои локоны – для окружающих они остались такими же пепельными, но внимательный глаз заметил бы на изгибах дымчатых волн серебристый, перламутровый блеск. Она – и не она. Придраться совершенно невозможно, равно как и не восхититься.

Словом, разве можно из-за каких-то перламутровых изгибов затевать скандал?

Но легкий прохладный ветерок – предвестник ураганного гула – дохнул в последнюю майскую субботу на публику районного Дворца бракосочетаний, когда в его дверях появилась делегация от конторы программистов.

Не успели за Олиной спиной захлопнуться двери, как сразу же стало ясно, что она затмила всех субботних невест, набившихся в зале предсвадебного ожидания. Смутное вожделение почувствовали даже чернофрачные женихи, а что уж до простых смертных в виде свидетелей и гостей…

Ольга вся матово блистала серебром и перламутром, это сияние шло от ее серых глаз, волос, платья, туфелек, сумочки, лака на ногтях, помады, бабушкиного жемчуга в вырезе декольте. Ее платье было безумно коротким, а каблуки невероятно высокими. Платон Петрович Крылов, почетный гость, целовал Олину ручку дольше, чем изящную конечность невесты… Кстати, сама невеста в стандартно-пышном кринолине с оборками выглядела просто бабой на чайник.

Нина краснела, но пока молчала. Дима смотрел только на Олю, явно ослепленный перламутровым сиянием. А что публика? Впрочем, внимание публики было на время отвлечено другой сценкой – угреватая свидетельница, она же завхоз, напропалую кокетничала с бритоголовым конторским охранником, непонятно каким образом пробившимся в свидетели, и это со стороны выглядело так уморительно…

Оля хотела, чтобы Дима имел возможность сравнить. Ее и Нину. Двух невест на одной свадьбе. «Сделай же свой выбор!» – мысленно умоляла она Диму, фланируя по залу на высоких шпильках. Нина внимательно слушала свидетельницу и была чрезмерно вежлива с Олей.

Тут случилась маленькая неприятность – угреватая и по-куриному близорукая свидетельница вдруг запнулась о край дорожки и едва не упала. Пытаясь удержаться на ногах, она задела Нину… Из рук невесты выпал свадебный букет. Оля милосердно наклонилась и подняла его.

– Благодарю, – холодно произнесла Нина.

Она не заметила того, что заметили все остальные гости вкупе с женихом. А именно кружевные белые трусики, на миг сверкнувшие из-под коротенького платья Оли… Все, бывшие ранеными, в тот же момент стали убитыми.

В это время для торжественной церемонии в специальный зал пригласили будущую семью Пашечкиных. И жених с невестой, вместе с гостями и родителями, повалили по ковровой дорожке на последнее действие. «Дима, Димочка! – с восторгом и ужасом думала хорошенькая женщина, семеня на своих шпильках среди толпы приглашенных. – Сделай же свой выбор, не то будет поздно!»

Чиновница в люрексе и лиловых румянах, гремя лаковыми кудрями, произнесла для разминки пару слащавых фраз, а потом прямо в лоб спросила жениха, согласен ли он быть мужем Нины. О, это был апогей, и три сердца трепетали в агонии… что же дальше? Жених, двигая плохо выбритым кадыком, молчал.

Он весь дрожал страшной внутренней дрожью, почти незаметной для окружающих, и только серебристые чешуйки перхоти сыпались с плеч черного фрака, взятого накануне напрокат. Чиновница, улыбаясь соболезнующе, повторила свой вопрос. Пашечкин безмолвствовал…

Он с тоской бродячей собаки смотрел на Олю. Он жаждал ее. Он жаждал ее серебристых изгибов, светлых глаз, кружевных трусиков (все же как легко попадается сильный пол). А более всего он жаждал страсти, которая могла открыться для него только с Олей и ни с какой другой женщиной.

Невесту придавила эта царящая в ушах пустота. После минуты молчания – длиной в вечность она вдруг побледнела и могильной плитой повалилась вниз.

Крик, шум… Тремя секундами позже невесты упала в обморок и Оля – прямо в услужливые объятия Близнецов. Но от радости ведь не умирают?

Первой очнулась Нина. Лежа на чужих руках, она вспомнила все, логически сопоставила мелочи, которым до поры до времени не позволяла себя беспокоить, напрягла и без того изощренную интуицию стареющей девушки – и поняла наконец. Она прозрела – и увидела соперницу в платье невесты.

– Какая же ты дрянь, – мрачно сказала Нина в сторону Оли, серебристой бабочкой трепетавшей в объятиях Сидорова-Айхенбаума. Особенно убивали Нину кружевные трусики разлучницы, шепот о которых наконец донесся и до нее.

И в этот момент окружающие тоже все поняли. Мать невесты напряглась и поддержала дочь.

– Зараза! – веско крикнула она.

– Но это была честная борьба, – шепнула одна из приглашенных девиц на ушко другой.

– Полный нокаут, – согласилась та.

– А если это любовь? – вдруг ни к селу ни к городу решил заступиться за жениха охранник-свидетель. Он тоже был по ту сторону баррикад.

– Предатель! – завизжала свидетельница и шваркнула в него картонной папкой с поздравлениями.

Почтенная контора по созданию программных продуктов мгновенно оказалась расколотой надвое. Разразился скандал. Кое-кто из мужчин принялся закатывать рукава, какой-то даме срочно потребовалась валерьянка, свидетельница визжала, негодуя за всех обманутых невест, чиновница жадно впитывала происходящее.

– Прекратить! Всех уволю! – рявкнул Платон Петрович Крылов, но то был гудок тонущего «Титаника»…

А что жених?

Он был прекрасен в своем молчании, в своей скорби, в своей неподдаваемости суете. Он молчал потому, что хотел сердцем постигнуть истину окончательно, он молчал потому, что не так-то просто в один миг отказаться от своего честного имени, стать подлецом, бросившим свою невесту посреди свадьбы… Оля ждала-ждала от Димы хоть одного знака внимания, но тот молчал. Тогда Оля шепнула звездным братьям:

– Уведите меня отсюда.

И те под руки вывели из зала красавицу, неверно колеблющуюся на своих шпильках.

За спиной продолжал бушевать скандал.

Близнецы проводили Олю до ее квартиры.

– Останьтесь, – сказала Оля.

У Близнецов было шампанское.

Они напились шампанского, а потом Оля в своем свадебном платье и на шпильках танцевала соло, вспыхивая всеми оттенками перламутра. Она танцевала странные танцы – вероятно, пришедшие к ней благодаря генетической памяти. Ее дикие предки пели в ее крови хриплыми тонкими голосами – животную песню победы, победы без радости.

Ближе к ночи, отчаянно боясь одиночества, Оля снова повторила:

– Останьтесь.

К тому времени было выпито все шампанское, даже то, которое Сидоров купил в соседнем гастрономе по второму разу. Телефон молчал – и это было зловещее молчание, оно говорило о том, что скандал еще бушует где-то там и где-то там продолжают рваться струны.

Кровать была одна. Но большая, как лесная лужайка.

– Поместимся все, – просто сказала Оля.

И Сидоров с Айхенбаумом целомудренно притулились по краям, оставляя своей нимфе теплую серединку.

– Спокойной ночи, – произнесла Оля, разбавляя пропитанный шампанским воздух запахом цветочных духов.

– Спокойной ночи, – ответили ей Близнецы и попытались добросовестно закрыть глаза.

Среди ночи Оля вдруг проснулась, вся в тихих слезах – ей показалось, что сейчас порвалась последняя струна, и произошло нечто неизбежное, грустное, но вполне заурядное. Неужели она смогла наконец разлюбить Диму? Близнецы не спали, они слушали шорох ее слез, падающих на крахмал полотняной подушки…

Рано утром, когда троицы еще спала, в дверь позвонили. Полусонная Оля побежала открывать – она думала, что это пришел Дима. Но на пороге стояла мамаша Нины.

– Разлучница! – проскрипела с ненавистью пожилая женщина. – Гадина!

Оля передернула плечами – от холода и испуга.

– Почему? За что вы со мной так? – пролепетала она. – Я же ничего не сделала…

Да, она ничего не делала. Она просто надела на себя красивое платьице, туфельки, кружевное белье… Но мамаша Нины демонически расхохоталась:

– Гореть тебе в аду, разлучница!

На этот вопль, стуча по полу босыми пятками, прибежали Сидоров с Айхенбаумом, полуобнаженные и прекрасные как молодые боги. Они мгновенно просекли ситуацию и оттеснили Олю в глубь квартиры, подальше от пожилой Немезиды. Сам Канова не поленился бы слепить эти прелестные юные мускулы, эти напряженные икры… а повороты голов, а линии рук, небрежная драпировка простынь!

– Ага, – скрипнула мамаша, оглядывая скульптурную группу в неглиже. – Ага, развратница… – повторила она и поспешила скрыться, держа на кончике языка новую сплетню.

Дима появился у Олиных дверей только вечером. Пьяный, плачущий, жалкий…

– Оленька, я люблю тебя! – пролепетал он. – Давай поженимся, а?

Но Оля выставила его вон. Наваждение прошло.

…Контора после этого события разделилась на два враждующих лагеря. Одни сотрудники сочувствовали серьезной женщине Нине, другие – восхищались хорошенькой женщиной Оленькой.

Танцующей походкой, в ситцевом пестреньком платьице появилась Оля в конце следующей недели в кабинете директора.

– Ну что, Платоша, – нахально сказала она, садясь к нему прямо на стол, – что делать будем?

Она имела в виду ультиматум, который выдвинули некоторые из сотрудников: «Или она, или мы».

– Поедешь в Петербург, – мрачно ответил директор, – поработаешь какое-то время в филиале. Считай за командировку.

Оля кивнула кудрявой головкой, потянула г-на Крылова за галстук и поцеловала его долгим поцелуем прямо в административные губы. Не закрывая глаз, Платон Петрович впал в глубокий обморок. Так безнадежно сладко его за последние двадцать лет еще никто не целовал.

– Зайди в бухгалтерию, – могильным голосом произнес он, не выходя из транса. – Командировочные. Суточные и подъемные…

Кстати, со своим начальником она в первый раз была на «ты».

В Петербург на «Красной стреле» Оля поехала не одна. Ее сопровождал коллега, большой специалист по компьютерным сетям, бывший очень высокого мнения о своих умственных способностях. Его фамилия была Потапенко. Он являлся прямым потомком того самого писателя, который в свое время соперничал с Чеховым, – тоже лишний повод возгордиться, впрочем, если не брать в расчет результатов этого соперничества. У Потапенко в кофре пряталась бутылка дагестанского коньяка. Он давно положил глаз на Олю. Свои сети он раскидывал не только в виртуальной реальности.

В преддверии белой ночи специалист по сетям разлил коньяк по пластиковым стаканчикам.

– Ну, за здоровье…

Оля поощрительно похлопала Потапенко по гладко выбритой щеке и назвала его «пупсиком». «Клюет», – подумал потомок литератора. За «Красной стрелой» в голубых сумерках неслись на крыльях чьи-то легкие тени…

Под утро Потапенко ползал по коридору с пустой бутылкой дагестанского коньяка и собирал галстуком вагонную пыль, тем самым впрямую помогая железнодорожной обслуге. Оля его выгнала из купе «за неприличное поведение». Потомок рыдал в голос и пытался высморкаться в подол мрачной проводницы. Проводница отгоняла его веником…

На берегах Невы Потапенко продолжил свои ухаживания. Он даже грозился спрыгнуть с колоннады Исаакия, если Оля не пойдет ему навстречу…

Но она не пошла.

В разгар белых ночей в Питер приехал Платон Петрович Крылов и сказал Оле, что бросил свою семью – жену, двух дочерей (25 и 23 лет), двух незамужних сестер предпенсионного возраста, тещу и сестру тещи (ветерана вредного производства).

– Как же ты их всех смог бросить, Платоша? – изумленно спросила его Ольга. – Они же без тебя пропадут!

– Знаешь, Оля, – задумчиво сказал Крылов. – Я почти тридцать лет жил для них. А теперь хочу пожить и для себя… В сущности, счастливый человек – это не тот, кто живет правильно, а тот, кто живет так, как ему хочется… Чувствуешь разницу?

«Чувствую», – ответила Оля и поцеловала его. Потом еще и еще…

«А ведь он милый, – подумала она. – И он мне нравится!»

Эпилог

Несмотря на разницу в возрасте, союз Крылова и Оли оказался действительно очень счастливым.

Нина все-таки добилась своего и вышла замуж за Диму Пашечкина. На этот раз Дима отвертеться не смог – Нина забеременела и тем самым отрезала гениальному программисту все пути к отступлению.

Сидоров уволился и вскоре уехал в Израиль. Он сам от себя этого не ожидал, но ему очень хотелось избавиться от всего того, что напоминало ему об Оле, – от компьютера на работе, от закадычного друга Айхенбаума, от того кафе через дорогу, где они обедали втроем, от сладковато-дымного московского воздуха, от этого акающего говорка, который звучал на каждом углу… Он поселился в кибуце, стал говорить и даже думать только на иврите и целый день проводил на банановых плантациях. Он был всем доволен, и лишь солнце, слишком яркое, иногда досаждало ему. Он написал Айхенбауму, что сделал обрезание.

Айхенбаум получил наследство после смерти своего троюродного дяди, немецкого миллионера, и тоже уволился из конторы. Он решил на одном месте долго не засиживаться и отправился в путешествие по Европе, стараясь ни в чем себе не отказывать. Как-то в Голландии он снял сразу аж трех дам известной профессии… А в Богемии, на каком-то деревенском празднестве, он увидел цыганку. Она была еще молода и даже хороша на любителя – правда, если ее как следует отмыть, – в каких-то немыслимых лохмотьях. Она плясала в пыли, у дороги. И что-то знакомое было в ее ломаных, странных движениях… Потом, в Египте, отдыхая после спуска с пирамиды, Айхенбаум вспомнил этот танец и написал пальцем на горячем песке: «Amata nobis quantum amabitur nulla…»[1]

Потапенко купил подержанный джип и женился на внучатой племяннице Мичурина.

Примечания

1

Возлюбленная нами как никакая другая возлюблена не будет (цитата из Евангелия).

Content

Татьяна Тронина
Печальный зверь
Bohemian Ballet (DEEP FOREST)

* * *

Эпилог

Примечания