Елизавета Дворецкая

Лесная невеста

© Е. Дворецкая, 2012

© DepositPhotos.com / Alena Ozerova, обложка, 2012

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2012

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Предисловие

Порой приходится встречать мнение, что «эпическое фэнтези на чисто славянском материале невозможно». Да уж, нет у нас ни своего Артуровского цикла, ни Толкина, ни эльфов. И в то же время утверждать, что для славянского фэнтези нет материала, можно только от незнания, и это будет решительно неверно. Нет источников, в которых бы имелись четкие современные описания религии и даже быта славян. Но если взглянуть на культуру славянских народов повнимательнее, то она вся окажется просто пронизана этим материалом. Мировоззрение, сохраненное с древнейших эпох, отразилось во всем: в обычаях, обрядах, сказках, песнях, пословицах, даже в народном костюме. Это можно сравнить с килограммом золотого песка, перемешанного с десятью тоннами песка обычного. Извлечь его оттуда нелегко, требуется терпение и умение, но золото от этого ничуть не утрачивает своей ценности. Буквально каждый славянский обычай или поверье способен стать темой для романа.

Что касается материальной культуры, то территория кривичей (нынешняя Псковская, Смоленская области России, Витебская область в Белоруссии) исследуется археологами уже века полтора. Погребальный обряд, постройки, бытовые предметы изучены настолько, насколько это возможно при том, что вещи, сопровождавшие покойного, попали в руки ученых, пройдя через погребальный костер или тысячу лет пролежав в земле сырой. Племя кривичей принято делить на две крупные ветви: псковская и смоленско-полоцкая. Их легендарным прародителем считается некий Крив, о котором не известно ничего, кроме имени. Я предполагаю, что под этим именем когда-то выступал бог Велес – «бог того света» как раз и должен быть или одноглазым (кривым), или одноногим, – словом, иметь еще какой-то физический изъян, который символизирует его положение между двумя мирами. Антон Платов, исследовавший образы европейских мифологий, именно Велеса называет славянской параллелью одноглазого бога Одина. Если бы Крив не был богом, предания едва ли бы его запомнили. Впрочем, не исключено, что название «кривичи» имеет совершенно другое происхождение, а с человеком по имени Крив его связали позднейшие легенды (как у радимичей был Радим, у вятичей – Вятко, а в Киеве – Кий).

На земле, которую кривичи заняли на Псковщине примерно с V века нашей эры, а на Смоленщине с VIII, до того проживали балтские племена. Этническая принадлежность многих археологических культур спорна, и есть мнение, что окончательное вытеснение с этих земель балтов славянами произошло только уже в эпоху Древнерусского государства. В этом же направлении катились волны славянской миграции с южных славянских территорий, вплоть до IX века.

Что касается общественного устройства славян догосударственной эпохи, об этом ясных сведений нет, не считая упоминания летописями самого того факта, что у разных племен и до Рюриковичей имелись свои князья. Само понятие княжеской власти у славян существовало начиная как минимум с IV века. В период с конца VI по VII век сформировалась схема власти типа «князь – дружина – совет старейшин – вече», где первые два звена были, говоря современным языком, исполнительной властью, а два последних – законодательной и судебной. Правда, князь тоже принимал участие в делах закона и суда. И именно тем, что он держал в руках все функции управления обществом, институт княжеской власти имел преимущество в развитии перед советом старейшин и тем более перед общенародным собранием, которое, по мере размножения, расселения и расслоения племени, было все труднее собирать.

По мнению современных исследователей, в мирное время славянским племенем правил князь, а в военное – воеводы. Князя избирало общеплеменное собрание (вече), но претендовать на эту должность мог только человек знатного происхождения. Стать воеводой мог любой, показавший талант и приобретший опыт в военном деле. Князь осуществлял ежедневное управление племенем, по некоторым вопросам советовался со старейшинами, а в очень важных, исключительных случаях созывалось народное собрание, которое было высшим органом власти по отношению даже к князю. По крайней мере князь мог воздействовать на вече только силой убеждения, но не имел права ему приказывать. Материальное обеспечение князя и его дружины осуществлялось путем принесения добровольных даров от племени в виде всяческого натурального продукта. Для сбора даров каждый князь ходил в свое собственное полюдье. Есть версия, что князь первоначально был верховным жрецом и в полюдье ходил ради сбора не для себя, а для принесения богам. Одно другому, впрочем, не мешало, но о жреческих функциях князя поговорим в другой раз.

Его ближайший «аппарат» составляли люди из прослойки, называемой то боярством, то «нарочитыми мужами» (то есть избранными), то «лучшими людьми», то старейшинами. Трудно сказать, что именно подразумевалось под этими терминами в каждую конкретную эпоху (ведь VI век или XII – совсем не одно и то же). Видимо, под старейшинами понимались главы родов, непосредственные старшие потомки предка – основателя рода. Я даже думаю, что сам князь воспринимался как прямой потомок родоначальника всего племени, не зря же само слово «князь» родственно слову «кон», то есть «начало». И эта идея хорошо сочетается с его должностью верховного жреца: первородство и у славян считалось священным, и даже до поздних времен сохранилось представление, что именно старший сын в семье имеет право осуществлять различные сакральные функции, даже крестить ребенка при отсутствии священника.

Кроме собственно родовой знати была дружинная знать – прославившаяся в битвах и разбогатевшая благодаря воинской добыче. Причем первое и второе могли сочетаться: сыновья знатных родов имели возможность служить князю и выходить в воеводы. Можно предполагать, что по мере развития общественных структур доля приближенных непосредственно к князю среди «лучших людей» увеличивалась.

При написании исторического романа важно соблюсти баланс между известным и неизвестным: собрать все детали, которыми располагает наука, и пускаться в домыслы только там, где этих данных нет. И здесь опять парадокс: мы можем подробно описать, какие браслеты и перстни были на руках у княгини, какие бусы висели у нее на шее – из синего, желтого, зеленого, голубого стекла, круглые, граненые, ребристые; но мы понятия не имеем, на ком женились древние князья и каковы были функции княжьей жены в обществе, была ли она старшей жрицей или всего лишь «домохозяйкой». Имея точные сведения о мелочах, самое важное приходится домысливать.

А поскольку общая картина древней жизни в любом случае будет фантастической, автор позволил себе расширить границы реальности до тех, в каких ее видели сами наши предки. У их реальности была не только внешняя, видимая, но и невидимая сторона, от этого не менее реальная. Можно сказать, что именно «фантастический» роман и будет по-настоящему «историческим», когда речь идет о столь отдаленной эпохе, которая сама по себе для нас является уже не столько реальной, сколько фантастичной.

Пролог

Была глухая осенняя ночь, город спал, и только в новой бане в углу княжьего двора горели два небольших масляных светильника, поставленных на лавку. Повитуха задремала на овчине, устав после суточного бодрствования и нелегких трудов. Новорожденный, завернутый в старую отцовскую рубаху и крест-накрест перевязанный поясом, лежал рядом с матерью. Впервые за сутки здесь стихли шаги и голоса, прекратились скрип дверей и плеск воды.

Пламя двух фитильков почти не разгоняло мрак, только на бревенчатых стенах шевелились тени. Женщина засыпала, и сквозь дрему ей мерещились звездные бездны небес, распахнутые над низкой крышей, близко-близко. Из открытых Врат к ее сыну спускались три вещие гостьи, и звездная пыль искрилась на их белых покрывалах. Первая, согнутая старуха с доброжелательным морщинистым лицом, улыбалась младенцу, приветствуя его появление на свет. В натруженных руках она держала кудель и готовилась тянуть из нее нитку. Вторая, средних лет, принесла веретено, чтобы мотать на него старухину нить, и с добрым сочувствием глядела на молодую мать. А третья, совсем юная девушка с беспечным, дерзким, лукавым лицом, смотрела вызывающе, насмешливо и повелительно. В ее власти – будущее, а в руках поблескивали железные ножницы, которые она пустит в ход прямо сейчас или через семьдесят лет, – как пожелает…

Глава первая

Смолянск, 830 год

С самого утра никто не ожидал важных новостей, тем более таких печальных. Накануне старейшина Русак праздновал рождение долгожданного сына: у него было уже шесть дочерей, и вот наконец-то вещие вилы, достающие младенческие души из облачного колодца Макоши, извлекли для него мальчика! Незадолго до рассвета Русакова мать, исполнявшая обязанности повитухи, вышла из бани, поклонилась на восток и протяжно закричала, чтобы слышали небо и земля:

– Вот родился у волчицы волчонок, людям на радость, себе на здоровье!

И старейшина, услышав ее голос, тут же высунулся из двери, восклицая:

– Ну, что там, что?

Его пояс и рубаху – чтобы завернуть новорожденного – приготовили заранее, но Русак, услышав долгожданное «сын!», то и другое стянул прямо с себя и поскорее сунул в руки прибежавшей женщине, словно боялся, как бы Макошь в последний миг не передумала и не подсунула ему седьмую дочь![1]

В первые три дня никому, кроме повитухи, не полагалось видеть роженицу и новорожденного. Даже близко подходить к бане, где они оставались втроем, не следовало, и Русак изнывал от нетерпения, не в силах дождаться мгновения, когда наконец сам сможет убедиться в своем счастье.

На радостях он тут же закатил пир, тем более что в гостях у него в эти дни были все трое детей смолянского князя Велебора. Пива пока еще варить было не из чего – ячменя оставалось едва на посев, – но браги, приготовленной на березовом соке, хватало: белых древесных «коров» с черными отметинами на шкурах в окрестных лесах имелось бессчетно. В Днепре наловили рыбы, а старший княжич Зимобор подарил хозяину одну из добытых лосиных туш. Пир удался на славу – смолянские кмети, родичи и домочадцы Русака, соседи весь вечер и полночи пили, пели, даже плясали, оглашая свежую весеннюю ночь радостными хмельными голосами.

– Ты его как назовешь? – приставал к счастливому отцу младший Велеборов сын, Буяр. – Назови его Смог!

– Лучше – Наконец! – предлагал один из кметей, Прибыток, поддерживая княжича, который от пьяного хохота почти валился на стол.

Но Русак не обижался, а только, найдя пьяным взглядом какую-либо из сновавших вокруг женщин, размякшим от радости голосом допрашивал:

– Сын? Нет, ты мне скажи, верно – сын?

Княжна Избрана во всем этом буйстве участия не принимала, но оба ее брата с дружиной гуляли почти до утра. В Дивий бор, где располагалось гнездо весей, возглавляемых Русаком, они приехали поохотиться. После долгой голодной зимы вся дичь в ближних лесах вокруг Смолянска, столицы днепровских кривичей-смолян[2], была повыбита, а здесь паслось немало лосей. Уже вчера охотники привезли в Русакову весь шесть убитых быков, и весь вечер челядь возилась, разделывая туши.

Погуляли хорошо – давно так не случалось. Даже сам Секач, воевода и кормилец младшего княжича Буяра, упившись Русаковой брагой, плясал посреди избы и диким голосом пел «Купался Полель, да в воду упал», топча осколки глиняной миски. Стоянка, девушка из местных, пробегала мимо с кувшином, стараясь обойти пляшущего воеводу, споткнулась и упала прямо на Зимобора. Он поймал ее и посадил себе на колени, и она не стала возражать – красивый старший княжич ей нравился, и она уже второй день поглядывала на него, улыбаясь глазами и будто бы чего-то ожидая. Буяр, красный и взмокший, все норовил схватить Стоянку за плечо и пьяно орал:

– Брось его, иди лучше ко мне! Он порченый! У него невеста-покойница, ко всем его девкам по ночам приходит и душит!

– Сам ты порченый, вяз червленый тебе в ухо! – кричал в ответ Зимобор, отталкивая от девушки загребущие руки младшего брата. – Отвяжись! А то я тебя так испорчу, что вообще девки больше не понадобятся! Ты не бойся! – утешал он Стоянку, обнимая и не давая соскользнуть со своих колен. – Она давным-давно умерла, этой весной как раз семь лет, срок вышел, теперь уймется, больше не будет ходить!

Буяр, обидевшись, полез было разбираться, но толкнул кого-то из гостей, залил кому-то праздничную рубаху брагой, и двое молодых и гордых полохских мужиков посчитали, что это непорядок. Крепко взяв Буяра за белы руки, они подтащили его к бочонку и хотели макнуть, но оказалось, что браги осталось всего на донышке, и Буяру только замочили русый чуб. Тогда Дедилей остался держать жертву, а Оленец собрал со всех кубков и кувшинов остатки браги, вылил опять в бочонок, и тогда уж они макнули Буяра от души. Неудивительно, что уйти спать своими ногами ему потом было не под силу, и Секач на себе уволок его в овин, где гостям приготовили лежанки на старой соломе.

Стоянка все порывалась убежать, но больше для порядка, так что Зимобор легко догнал ее в сенях, где валялась куча мешков, пахнущих старой-престарой мучнистой пылью. Бровка и Чудила за каким-то лешим его искали, подкрадывались, как им казалось, неслышно, но очень громко стукаясь пьяными головами о косяки, истошным шепотом советовались, здесь ли он, не позвать ли его или принести факел и посмотреть, а Зимобор кричал им, чтобы шли к лешему, он занят… Куда и когда девушка исчезла, уже не заметил, а сам так и заснул на куче пахучих мешков.

Во двор старший княжич выбрался ближе к полудню. И то не сам проснулся, а Избрана прислала разбудить. Дескать, княжна спрашивает, приехали они охотиться на дичь или на девок, а за девками так далеко было ездить незачем, этого добра и в Смолянске хватает, только там уже все ученые… Что-то такое над ним бормотала сестрина прислужница, но Зимобор поначалу мало что слышал из-за гула в голове. Однако вставать и правда было надо.

Во дворе помятые гуляки, здешние и смолянские, умывались у колоды, обмениваясь обрывочными воспоминаниями о вчерашнем буйстве, как вспоминают битву. Глухарь пытался прямо на себе отстирать с подола рубахи пятна непонятного, но подозрительного происхождения, Жилята осторожно ощупывал подбитый глаз, явно не зная, кому обязан этой красотой.

– Я просыпаюсь, смотрю: девка! – делился Шумила, пытаясь размять ладонями лицо, похожее на давно не стираный мешок. – И знаешь, ничего не помню. Думаю, первое: где я? Потом: кто я? У нее спрашиваю: ты кто? А она: ах ты, сволочь, не помнишь, кто я, после всего, что вчера было! Ну, думаю, слава Яриле: значит, что-то все-таки было!

Зимобор умылся, глотнул воды, даже велел облить голову, пытаясь прийти в себя. Хорошо погулять даже княжеской дружине удавалось очень редко, поскольку последние два года выдались неурожайными. Утираясь рукавами рубахи, Зимобор вдруг увидел перед собой Годилу – кметя из отцовских.

– Княжич! – Вид у Годилы был какой-то серый и сумрачный, совсем не подходящий этому солнечному, теплому, голубому и зеленому утру месяца ладича[3]. – Я к вам…

– Ты откуда? – Зимобор удивленно нахмурился, только сейчас сообразив, что Годиле тут быть вовсе не полагается.

– Так из Смолянска! День и ночь плыли без оглядки. Ветра не было – гребли, только сменялись, так на дне в ладье и прикорнули чуть-чуть, и то сон не идет. Князь Велебор-то… вчера в ночь…

– Что?

– Так… помер.

– Как?

Зимобор хмурился и безотчетно расчесывал пятерней густые растрепанные кудри, пытаясь отодвинуть их со лба, но они опять падали на глаза. То, что он услышал, не укладывалось в голове, было слишком неожиданно, слишком страшно и потому недостоверно.

– С вечера вроде ничего был… как всегда, – докладывал Годила, сам смущенный вестью, которую принес, и отводил глаза. – А утром пришли будить – не просыпается. Волхвы говорят, хорошая смерть, легкая. И княгиня тоже…

– Что – княгиня тоже? – У Зимобора мелькнула дикая мысль, что княгиня Дубравка умерла заодно с мужем.

– Тоже так говорит. Добрая смерть.

Князю давно нездоровилось: уже несколько лет у него болело в груди, было трудно дышать, из-за чего он почти не покидал Смолянска, и за две последние зимы заметно ослабел. Но весной, когда самое тяжелое время наконец осталось позади, все воспрянули духом, и сам князь надеялся, что теперь снова окрепнет. Он ведь еще не стар – ему было едва за пятьдесят. И вдруг…

Вокруг уже собрался народ: кмети и местные переглядывались, шепотом передавали друг другу новость, слышались недоверчивые и горестные восклицания. Князь Велебор был справедлив и дружелюбен, в неурожайные годы никогда не отнимал последнее, давая возможность небогатым родам перебиться. Но вот его не стало, и люди как-то по-новому взглянули в побледневшее лицо старшего княжича. Вся тяжесть ответственности за племя смолянских кривичей невидимо переползала на него, а он был еще совсем не готов ее принять.

– Иди… Избране скажи. – Зимобор посмотрел на дверь избы, за которой была сестра. – И Буяр где-то там. А мы… – Он окинул взглядом лица вокруг. – Собирайтесь, что ли. Поедем.

Кмети закивали, стали расходиться. Негромко загудели голоса. Зимобор тоже хотел идти, но вдруг увидел возле себя Стоянку. Бледная, со спутанными и кое-как заплетенными волосами, с запавшими глазами, девушка была похожа на тяжелобольную.

– А меня… ночью… мара душила, – прохрипела она. – Мать говорит, следы остались, вот, посмотри!

Она чуть повернула голову, показывая горло, и Зимобор увидел на белой коже несколько синеватых пятен, похожих на следы пальцев. Увы, это зрелище было ему знакомо.

– Выходит, правда! – Стоянка, одной рукой держась за горло, второй обхватила себя за плечо, словно ей было холодно. – Про твою невесту. А я думала, так болтают… Значит, правда… Она приходит и душит…

– Возьми ее нелегкая! – Зимобор с досадой вздохнул. Только этого ему сейчас не хватало. – Да там одно название, что невеста! Ей десяти лет от роду не было, когда нас обручили, я ее видел-то один раз. Уж семь лет прошло, как она умерла, свободен я от нее. На, возьми. – Он вынул из левого уха серебряную греческую серьгу с мелким красным камешком и вложил в руку Стоянке. – Прости, что так вышло. Я думал, этой весной она не тронет.

Знал бы кто десять лет назад, когда старшего смолянского княжича обручили с дочерью Столпомера, князя полотеского, что все так выйдет! Тогда все радовались, что стародавнюю вражду наконец удалось успокоить и примирение двух могучих кривичских князей скрепляется родством. Княжне исполнилось всего девять лет, и до свадьбы предстояло ждать еще долго: около трех лет, пока девочка созреет и станет девушкой, еще три года, пока заслужит право называться невестой и получит благословение на замужество. Зимобор, которому сравнялось четырнадцать, уже считался взрослым мужчиной, а его невеста была просто девчонкой в одной рубашонке, на нее и смотреть-то не стоило. Не хромая, не горбатая, на вид не хуже других. Прочее оставалось делом туманного будущего. В юности, когда время идет медленно, «через шесть лет» кажется таким далеким, словно в другой жизни. И, по сути, так оно и есть.

Уехав из Полотеска с перстеньком на пальце, Зимобор сразу забыл и о перстеньке, и о невесте, и через три года, когда в Смолянск пришла весть о ее смерти, не слишком огорчился. Вокруг него были живые девушки, а маленькая полотеская княжна давно стала расплывчатым воспоминанием. Он и не узнал бы ее, если бы встретил. Умерла – значит, судьба ее такая, а невест на свете много.

Только его мать встревожилась. Ушедшая на Тот Свет обрученной будет страдать в разлуке с суженым и попытается его заполучить. Забрав у сына невестино кольцо, княгиня топором разрубила его пополам, положив на порог дома. Половинку, упавшую внутрь, она отдала Зимобору, а упавшую наружу бросила в Днепр, сказав при этом: «Иди к той, что подарила тебя. И как половинкам разрубленным не сойтись, так и тебе моего сына больше не видать». Теперь обручение было расторгнуто и умершей невесте не полагалось тревожить живого жениха.

Но вышло иначе. Каждая девушка, которую Зимобору случалось обнять, потом страдала от невидимой и жестокой ночной гостьи. Громница, с которой он водился три года назад, тоже все жаловалась на душащую мару, показывала синяки на шее и спасалась только полынью; и та девчонка с костяными уточками в ожерелье, с которой он гулял на Ярилин день, ну, там, в Ясенце, что ли, позапрошлой весной…

Теперь Зимобору исполнилось двадцать четыре года, все его ровесники давно были женаты и имели по нескольку детей, он один так и не повзрослел по-настоящему![4] Он давно уже стыдился ходить в отроках – а еще старший княжий сын! – и надеялся, что по прошествии семилетнего срока, который даже молодую бездетную вдову возвращает обратно в девушки[5], освободит его.

Выходит, зря надеялся.

А слухи о ревнивой покойнице, преследующей старшего княжича, разошлись за несколько лет довольно широко. В Смолянске об этом знали все, и на веселых весенних игрищах и на зимних посиделках Зимобор часто оставался один, хотя многие девушки поглядывали на него с сожалением. Высокий, широкоплечий, Зимобор уже в семнадцать стал одним из лучших в дружине. Весь его вид излучал здоровье и удаль: круглолицый, румяный, с буйными чуть рыжеватыми кудрями, Зимобор слыл красавцем, и не портила его даже горбинка на носу, оставшаяся от давнего перелома. Он всегда был весел, оживлен, дружелюбен и приветлив, за что его любили и ближние, и дальние. Да и чужие быстро начинали считать его за своего: с каждым он держался так, будто знал его весь век. Ко всем кметям в дружине Зимобор относился как к братьям, жил среди них, ночевал в дружинной избе, делил все тяготы походов и охотно прислушивался к советам более опытных и бывалых, и за это каждый из них отказался бы даже от законной доли в добыче ради одного удовольствия служить ему.

У старшего княжича был только один недостаток – не как у человека, но как у наследника смолянского князя: его мать происходила из простого лесного рода, князь Велебор привез ее из далекой веси, куда попал однажды во время полюдья. Достойной родни со стороны матери у Зимобора не имелось, но он остался старшим из выживших сыновей Велебора, а тот не просто любил своего сына младшей жены, но с самого начала готовил его себе в преемники.

Неудивительно, что девушки не сводили с Зимобора глаз, но слухи о ревнивой мертвой невесте отпугивали. Некоторые не верили, но, один раз ощутив в ночной темноте сомкнувшиеся на горле пальцы, тут же умнели и давали себе слово впредь водиться с кем-нибудь другим. Ночная гостья еще никого не удушила насмерть, но с каждым разом давила и мучила сильнее, вынуждая даже самых упрямых отказаться от встреч с Зимобором. Только Щедравка продержалась возле него почти год, с зимы до следующей осени. Но, во-первых, Щедравка была самой смелой и бойкой девкой в Смолянске, во-вторых, она была влюблена в Зимобора до беспамятства, а в-третьих, ее бабка на весь Смолянск славилась мудростью и знала охранительные чары. Но и Щедравка по утрам, бывало, долго разбирала косу, беспощадно запутанную злобной ночной гостьей, вычесывала вырванные волосы и тихо бранилась. А осенью родичи поспешно выдали ее замуж за проезжего варяжского гостя из Ладоги, который был так сражен ее красотой, статью и огнем глаз, что потребовал играть свадьбу тотчас же! Свадьбу сыграли, а под разноцветными бусами невесты, подаренными счастливым женихом, скрывались синие следы пальцев ночной мучительницы…

Из-за болезни князь Велебор почти все время сидел дома, его сыновьям приходилось много ездить, но везде ревнивый и завистливый Буяр старался побыстрее раскрыть тайну своего слишком привлекательного старшего брата. Младший и сам уродился хорош и удал, ничто не мешало ему не меньше радоваться жизни, своей силе и молодости, но не давала покоя мысль, что Зимобору достались все права старшинства. К тому же матерью Буяра была старшая Велеборова жена, княгиня Дубравка, дочь радимичского князя, поэтому меньшой княжич с детства задирал старшего брата, за что бывал постоянно им бит, но не унимался.

Позапрошлой зимой они чуть не передрались из-за подросшей дочери одного из касплянских старейшин, Недельки. Невысокая, но стройная, с густыми, пушистыми волосами и тонким белым лицом, Неделька очень нравилась Зимобору, и он ей тоже нравился, это было видно. Когда он целовал ее в темных сенях, она отбивалась только для порядка, но, поняв, что сейчас все случится, не шутя пригрозила закричать.

– За тобой твоя мертвая невеста ходит. Я знаю, люди говорили, – отрывисто шептала она, решительно отдирая от себя жадные руки. – Не хочу, чтобы она меня иссушила! У нас к одной девке навка привязалась – Малятка у нее жениха отбила, а она утопилась, и теперь к ней ходит. Малятка уж не рада, сама скоро от тоски утопится, высохла вся, смотреть страшно! Я не хочу так! Избавишься от своей – тогда приходи.

Если не в княгини, то в младшие жены для князя Неделька, дочь старинного уважаемого рода, вполне годилась, но слишком боялась ревности мертвой. Сам Велебор был очень удручен тем, что его старший наследник так долго вынужден оставаться неженатым, а в последнее время нередко заговаривал о поисках новой невесты.

– Вот семь лет пройдет, тогда уж отвяжется. Жаль, мать не дождалась! – вздыхал он, нежно любивший младшую жену, несмотря на ее низкое происхождение и упорную ревность княгини. – С первой невестой вон что вышло, вторую уж ей увидеть не придется! Не придется внуков принимать… Ну, ничего, на будущий год в Дедовы дни приведешь молодую жену на зеленую могилку, покажешь матери, расскажешь ей, что у вас и как… Она услышит, и сердце ее возрадуется…

Зеленая могилка… мать… А теперь отец тоже… Мысли о девушках бледнели и таяли перед страшной новостью, которая утверждалась в сознании и давила все сильнее, заслоняя весь белый свет. Отец умер! Вот они вернутся домой, а его там нет… и никогда уже не будет… Надо возвращаться в Смолянск, и как можно быстрее.

– Прости, – еще раз сказал Зимобор огорченной Стоянке, приобнял ее за плечи и погладил светло-русую голову. – Не бойся, я уеду, она больше тебя не тронет, верно говорю. Прости уж меня, я не хотел, чтобы так вышло. Лучше бы меня самого душила, мара проклятая, вяз червленый ей в ухо! Уж я бы ей руки-то пообломал! А то лезет вечно к девушкам, да самых красивых выбирает! Ревнует, видно, красоте завидует!

Он улыбнулся, но улыбка вышла неживая – все его мысли были об отце. Махнув рукой на прощание, Зимобор пошел к избе. Стоянка провожала его глазами.

– Ужас какой! – выдохнула она и сглотнула, вспомнив холодные твердые пальцы, с нечеловеческой силой сомкнувшиеся на горле.

– Ну и дура! – наставительно сказала ей баба, которая шла мимо с кринкой, но остановилась послушать. – Да ведь он теперь – наш князь! Он же – старший! А мать его знаешь, кто была? Такая же девка, как ты, из веси какой-то. Мне старый воевода Сваровит рассказывал, он туда с полюдьем заворачивал, там еще и теперь, поди, родичи ее живут. Так что смотри, еще князевой женой станешь! Подумаешь, придушили немного! Не насмерть же!

– Не хватало еще, чтобы насмерть…

Проходя через сени, Зимобор прислушивался, ожидая крика и вопля. Но Избрана, когда он вошел, молчала, только смотрела перед собой расширенными глазами и ломала пальцы крепко стиснутых рук. Ей полагалось бы причитать, но напряженная работа мысли заглушила скорбь. Тут же сидел, недоуменно моргая, растрепанный похмельный Буяр, кое-кто из челяди и кметей топтались по углам, ожидая, когда им хоть кто-нибудь скажет, что теперь делать. И даже у старших был растерянный и нерешительный вид.

– Ну, ты как? – Зимобор подошел к Избране, обнял ее и заглянул в лицо. – Держись, сестричка, ничего не поделаешь. Надо вам скорее к матери ехать.

Избрана как-то странно посмотрела на него, и Зимобор удивился, встретив напряженный взгляд сухих глаз.

– Весь лов испортил! – пробурчал себе под нос Буяр и потер лицо руками. До него, кажется, еще не дошло.

– Ты в своем уме? – прикрикнула на него Избрана. – Язык придержи!

– Да я про Беривоя! – скорее досадливо, чем виновато, пояснил Буяр. – Тоже, порадовал новостью!

– Так что же было, до зимы ждать? – ответил ему Зимобор, надеясь, что брат сам догадается, какие глупости несет. – Вы собирайтесь, что ли. Сегодня надо выехать.

– Очень умно! – раздраженно воскликнул Буяр, едва кто-то из кметей успел шевельнуться. – Что, с тремя лосями ехать? На страву поминальную не хватит! Мы ехали-то за мясом… а не за девками! – с досадой закончил он, припомнив Стоянку, которая опять досталась старшему.

– Мясо надо засолить, – заметила Избрана. – Без этого что же ехать?

Зимобор смотрел на нее в изумлении. В общем-то, она права, но он сейчас был не способен думать о каком-то мясе.

Избрану, если честно, лосятина тоже волновала в последнюю очередь. Больше всего ее заботило то, чтобы не дать Зимобору начать всем распоряжаться. Тот, кто сейчас поставит себя главным, потом уже не выпустит узды из рук, а тот, кто склонится, не разогнется уже никогда.

– Так что же, воевода будет нашего отца к дедам провожать, а мы по лесам гулять? – сказал Зимобор, надеясь вразумить брата и сестру.

– Там наша мать, – в свою очередь напомнила Избрана, и это прозвучало несколько угрожающе. Они с Буяром располагали могучим союзником в лице княгини, а Зимоборова материнская родня затерялась где-то в лесах.

– Вашей матери одной со всем не управиться. Смолянск без хозяина стоит.

– А ты в хозяева метишь? – с вызовом бросил Буяр.

– Вяз червленый… – начал Зимобор, но постарался взять себя в руки. Только не хватало сейчас начать пререкаться. – Вы что, оба белены тут поели?

– А ты чего за всех решаешь? – так же вызывающе продолжил Буяр и шагнул ближе к Зимобору. – Князь слово молвит, а мы, значит, все молчи! Не слишком ли торопишься?

– Я тороплюсь? – Зимобор сперва его не понял. – Ах, вот ты про что! Отец еще не погребен, а ты уже беспокоишься, как бы с лавки не спихнули? Ну, братец! Знал я, что ты не большого ума, но что настолько!

– Это я не большого ума? Да ты у себя в болоте распоряжайся…

– Замолчи! – резко крикнула на младшего брата Избрана. Как раз вовремя – Зимобор уже подумал было, не дать ли ему в челюсть, чтобы немного полежал спокойно и вспомнил, что старших надо уважать.

Буяр умолк – Избраны он немного побаивался. А она стояла, выпрямившись и сжав руки, только ноздри красивого тонкого носа слегка подрагивали. Буяр и правда умом не блещет – вовсе незачем ссориться со старшим братом так быстро и открыто.

Зимобор перевел взгляд с сестры на брата. Прежний мир разбился в мелкие черепки, и он не знал, как дальше быть. Им и раньше случалось ссориться, но никогда прежде у него не было ощущения такого непримиримого противостояния. Словно рухнуло нечто, скреплявшее семью, умер их общий отец – и все трое стали чужими друг другу.

Не найдя что сказать, Зимобор махнул рукой и вышел. Он с дружиной должен ехать, а эти двое, если не хотят, могут оставаться. Но он знал, что они не останутся и не позволят ему одному вернуться в город, где больше нет князя.

– Надо же… – вздохнул Русак, прислушиваясь к торопливым шагам Зимобора в сенях. – Только-только народ раздышал… Думали, теперь бы жить да радоваться… А вот поди ж ты…

– Все голодуха эта проклятая! – вздохнула старая нянька Избраны, сопровождавшая княжну. – Все она…

Два последних года выдались очень тяжелыми: хлеба едва хватало до Коляды, дальше спасали только дичь и рыба. Сколько-то зерна удавалось купить на юге, но трудно приходилось всем. Весной стало легче – помогали прокормиться дикие травы. Даже княжеские дети узнали вкус печеных корневищ камыша и рогоза, похлебок из сныти, подорожника, борщевика, спорыша и других зелий, хлеба из болотного белокрыльника. Из ила лесных озер вилами вытаскивали его толстые корневища, промывали, сушили на солнце или на печках, мололи, несколько раз заливали муку горячей водой, чтобы удалить горечь. Мучнистые корни белокрыльника, желтой кубышки, белой кувшинки заменили рожь и пшеницу. В горшках варились стебли, листья, корни – клевер и щавель, лук и козлобородник, крапива и лебеда, лопух и папоротник, скрипун-трава и дедовник, хвощ, ряска, пастушья сумка и звездчатка-мокрица, молодые побеги ракиты и сосны – оказалось, что есть можно все, если знать как. Как говорится, не то беда, когда во ржи лебеда, а то две беды, когда ни ржи, ни лебеды.

И вот когда зима наконец осталась позади и все живое воспрянуло, потянувшись навстречу жизни, эту новую жизнь роду смолянских князей придется начать с погребения…

Весь день занимались разделкой туш и засолкой мяса – никакая причина не могла бы заставить людей сейчас бросить еду, – и выехали под вечер. Плыли вниз по Днепру, свежий ветер позволил поставить паруса и помогал течению, так что ладьи неслись, как белые лебеди по небу. Только никто этой быстроте не радовался. С одной стороны, всем хотелось оказаться поскорее в городе, а с другой – страшно было увидеть его осиротевшим, и к завершению пути никто особо не стремился. Грести пока не требовалось, усталые кмети спали сидя, привалившись один к другому.

Зимобор тоже устал, но заснуть не мог, хоть Чудила и предлагал ему местечко у кормы, где даже можно было прилечь. Он только смотрел, как проплывают мимо черные берега, неразличимые леса, как блестит вода под луной, словно дорога, вымощенная чистым серебром.

В свершившееся несчастье не верилось. Зимобор ловил себя на ощущении, что не хочет окончания этого путешествия, не хочет видеть дом, в котором больше нет отца. Он привык разъезжать по городкам и весям, когда с ближней дружиной, когда с Буяром или кем-то из нарочитых мужей, и всегда с удовольствием возвращался домой, зная, что отец с нетерпением ждет их, что у него готова и еда, и баня. Поневоле домоседствуя, князь Велебор держал в руках все обширное хозяйство и знал его лучше женщин. Его добродушие и заботливость придавали дому уют, который делает родовой очаг священным, объединяя и ныне живущие поколения, и ушедшие, и еще не родившиеся, как общий для всех остров в потоке времен. А теперь сам князь Велебор из живых перешел в «родители», как называют предков, с которыми виделись на земле.

Без него это будет совсем другой дом, не тот, где князь любил вечерами запросто посидеть на завалинке, ожидая возвращения детей и вырезая очередной посох. Посохи собственной работы, искусно изготовленные из можжевелового комля, с бородатой головой Велеса-батюшки, он раздавал всем смолянским старикам, но и дома по углам вечно стояло несколько незаконченных. Посохи остались, а хозяина нет, и никто их уже не доделает… Князь Велебор не сидит под окошком – он лежит в бане, неподвижный и безгласный, и никого уже не ждет домой, и даже их, любимых детей, не увидит, когда они придут попрощаться…

В глазах защипало, горло сдавила судорога. Осознание потери входило в сердце, как острый нож, от душевной боли перехватывало дыхание, и не верилось, что от этой боли нет лекарства, как нет больше отца. Та родимая изба, где князь Велебор сидит под окошком, теперь вознеслась в Правь и там будет стоять вечно, не ветшая, и солнце над ней никогда не зайдет…

Утром пристали передохнуть на опушке дубравы, поднимавшейся по склону пологой горы. Для княжны Избраны раскинули в тени орешника кошму; она сидела с невозмутимым и отсутствующим видом, а мысли ее были далеко.

Вот уже больше ста лет племенем днепровских кривичей-смолян правили князья из рода Твердичей, потомки князя Тверда, который, согласно преданию, привел смолян на берега Днепра. Теперь выбирать предстояло из двоих – наследником мог стать или Зимобор, или Буяр. И выбор предстоял нелегкий: Зимобор был старше, но род Буяра по матери был гораздо знатнее. Старшинство и знатность соединяла в себе Избрана – но она женщина!

А ведь родись Избрана мужчиной, лучшего князя нельзя было бы и выдумать. Девушка была умна, честолюбива, решительна, отважна и тверда духом. В шестнадцать лет княжну выдали замуж за одного из вятичских князей – князь Велебор пытался проложить с помощью этого союза пути на Юлгу[6], к богатейшим рынкам восточных стран. Но всего через год муж Избраны погиб в борьбе с соплеменниками, а юная вдова предпочла вернуться к собственным родичам. Как она уезжала с берегов Оки, охваченных войной, – то была отдельная песня…

Через семь лет юная вдова, как позволяет обычай, снова уравнялась в правах с девицами: с облегчением сбросив ненавистный синий платок, она, как и прежде, блистала на девичьих гуляньях своей роскошной косой. В руку толщиной и почти до колен длиной, «как у вилы», светлая, почти как серебро, она лишь чуть-чуть отливала мягким золотистым блеском. Избрана поражала всех гостей, и даже за морем, благодаря болтливости торговых гостей, шла слава о ее красоте, уме, истинно княжеском достоинстве. К ней не однажды сватались, двое князей из низовий Днепра нарочно для этого приезжали в Смолянск, но выходить замуж снова Избрана не хотела. Никто не знал, чего она дожидается и почему пренебрегает возможностью снова стать княгиней, занять место, для которого рождена и воспитана.

И только теперь, замечая в глазах сестры некое тревожное ожидание, подавляемое волнение, Зимобор понял, чего же она дожидалась. И поразился собственной слепоте и глупости.

– Мира теперь не ждите! – уверенно пророчил Секач, загребая ложкой из котла куски вареной рыбы. – Княгиня-то верно говорит: многие ее детей на княжении увидеть хотят! Княгиня-то Дубравка знатного корня, не какая-нибудь девка! Вот сами увидите, что вече закричит! Предложи им сейчас кого другого – смуты не миновать!

Воспитатель младшего княжича заслужил свое прозвище: мощный, с выпирающими на груди и плечах мускулами, с маленькими глазками под низким лбом, он носил ожерелье из кабаньих клыков, зимой и летом не расставался с накидкой из кабаньей шкуры, и говорили, что он знает древние таинства, позволяющие удачливому охотнику забрать себе всю силу убитого зверя. Секач был незаменим в таких делах, где нужны сила, ярость и напор, правда, болтали, что и умом он недалеко ушел от лесного кабана. Зимобор понимал, что если дело дойдет до прямого столкновения, Секач будет опасен, как разъяренный вепрь.

– Вече еще не созывали, а ты уже кричишь! – с неудовольствием отвечал воеводе Достоян, один из десятников Зимоборовой ближней дружины[7]. – Сам ты и есть первый смутьян! Будто мы не знаем, что ты хочешь теперь Буяра на княжение посадить! Кабы была на то воля богов, то княгиня первой бы сына родила. А теперь Зимобор – старший, ему все и отойдет. И ты эти разговоры не заводи, не смущай дружину.

– А ты мне не указывай! – грубо отозвался Секач. – Я здесь тоже не холоп, свой голос имею. Кого хочу, того и закричу. А там увидим, что народ скажет!

– Сперва послушай, что дружина скажет! Законы разбирать – это тебе не волков за задние ноги держать да об деревья головой бить! Не твоего ума дело!

Зимобор не оборачивался к спорящим и делал вид, будто не слышит, хотя сидел совсем недалеко. Он понимал, что здесь требуется особая осторожность и что каждый шаг, даже каждое слово необходимо выбирать и взвешивать. Секач, понятное дело, встанет на сторону Буяра – такой князь даст ему возможность почти безраздельно править племенем смолян. Но потомки князя Тверда никак не имеют права позволить, чтобы их оттеснили от смолянского престола, – как потом дедам на Том Свете в глаза смотреть, от самого Тверда начиная?

– Жди теперь беды: как узнает Столпомер полотеский, что у нас старый князь умер, а нового нету – вот и ждите гостей незваных! – говорили в дружине.

– А что, мир-то у него был с князем Велебором, а теперь его нету, а с новым князем у Столпомера никаких докончаний нету! Так всегда бывает – как старые князья перемрут, так новые заново воевать начинают!

– Да разве мы воевать собираемся? – пытался осадить говорунов Судимер, другой Зимоборов десятник. – Не у них в Полотеске ведь князь меняется, а у нас! А мы разве воевать с полочанами хотим, а, Зимобор?

– А это еще посмотреть, кто князем будет! – крикнул Буяр, прежде чем Зимобор успел покачать головой. Младшего княжича оскорбило, что десятник обратился прямо к Зимобору, как будто он уже был провозглашен новым князем смолян.

– Мы не хотим – они захотят, – с неудовольствием ответил Зимобор. Ему было неприятно сейчас думать о таких вещах, но что закрывать глаза на правду? – Как в последнем полотеском походе: когда у них старый князь умер – наши ратью пошли, так у нас теперь: князь умер – они ратью пойдут.

– А вот бы нам их не дожидаться, самим первыми напасть, отхватить у них все волоки и Радогощ! Старого князя нету, а у нового с ними договора нету! – заметил Ранослав, сын старого воеводского рода, и подмигнул Зимобору. – Старый-то князь знатно тогда полочан приложил мордами в лужу, мне отец рассказывал! И вуй мой, Будислав Гориярич, чуть в самый Полотеск тогда со своей дружиной не ворвался, князь Столпомер едва-едва из-за моря успел войско привести! А не успел бы – теперь бы под нашей рукой все кривичи были!

– И хорошо, что ты, Зимобор, на их княжне тогда не женился! – подхватил Бровка.

– И были бы все кривичские земли вместе, как Кривом завещано!

При этих словах лица оживились. Объединение трех кривичских племен под единой рукой было мечтой, наверное, всех до единого их князей. Всякий, кто чувствовал себя в силе, пытался это сделать, и каждый считал, что выполняет священный завет предков. Основательницами каждого из трех ветвей племени кривичей – плесковских, живших у Чудского озера, днепровских и полоцких – называли трех Кривовых дочерей: Избрану, Войдану и Светлину. Дело объединения древних Кривовых земель оборачивалось долгими войнами, кровопролитиями, слезами и разорением; измученные и ослабленные войной князья собирались на совет, перед священными дубами заключали мир, отдавали друг другу дочерей в жены, клялись, что «каждый да владеет землей своей отныне и вечно», – и через несколько десятилетий, когда подрастало новое поколение князей и воинов, все начиналось заново.

Тряхнув головой, Зимобор огляделся и вдруг изумился тому, что в мире ничего не изменилось. Так же бурлила свежая, еще не до конца распустившаяся зелень весны, по склонам пологих холмов в изобилии пестрели цветы. Улыбалось яркое небо, словно обещая вот-вот пролить на все живое потоки немыслимого счастья, мелкая прозрачная волна катилась по золотистому песку, ветер задувал волосы в лицо, – а Зимобору все эти простые вещи казались неестественными. Отца больше нет, а он, Избрана, Буяр, все прочие по-прежнему живы, строят замыслы на будущее, спорят. Они как будто забыли, какая беда погнала их домой раньше срока, хотя только об этой беде, по сути, и говорят.

Подойдя, Зимобор присел на край кошмы возле Избраны. Она бросила на него короткий взгляд, но ничего не сказала. Зимобор сорвал травинку, пожевал и негромко заметил:

– Сестра, уняла бы ты вашего кабана. И отцу обидно, и нам мало чести. Вся дружина перессорится – чего хорошего?

– Как я буду его унимать – он ведь, кроме отца, никогда никого не слушал.

– То-то и плохо. Сама подумай, ты же умница. – Он придвинулся к сестре и зашептал: – Если Секача слишком близко к престолу подпустить, он, пожалуй, Буяра-то спихнет и сам залезет. Хочешь, чтобы Красовит в князья сел?

Избрана фыркнула и бросила на Зимобора насмешливый взгляд.

– Ой, не знала я, что ты так боязлив, братец мой милый! Наверное, и по ночам под одеяло с головой прячешься? Куда Секачу с его кабаньим рылом на княжий стол? Насмешил бы ты меня, кабы смеяться было можно. Сам же слышал – он князем Буяра хочет кликнуть!

– Буяра он хочет кликнуть, потому что не хочет ждать, пока кликнут меня! А чего он потом захочет, ты знаешь?

– Что потом будет, потом и увидим! А сейчас он правду говорит! И вече то же самое скажет. Кто твоя мать была? Все знают, что твой дед был простой оратай, а уже когда тебя постригали[8], ваше гнездо от дани освободили. Ты не на меня обижайся, ты на отца обижайся теперь, что он тебе матери познатнее не дал! – быстро добавила Избрана, видя, что Зимобор изменился в лице.

– Князем буду я, а не мой дед! – резко ответил он и отбросил травинку. – Я – старший сын, и отец меня признал своим наследником. Хотите спорить – не со мной будете спорить, а с ним! Готова, красавица? И о чем спорить? Что Буяр – дурак упрямый, каждая собака знает. А ты и не знаешь? Хочешь над собой такого князя иметь?

Избрана сжала губы, слушая, но теперь опять улыбнулась, немного загадочно, будто знала что-то такое, чего он не знал.

– Зачем же сразу Буяра? – многозначительно произнесла она, когда Зимобор умолк.

– А кого же еще? Двое нас.

– Двое? – Избрана выразительно подняла свои тонкие брови.

– Да ну! – изумился Зимобор, сообразив, на что она намекает. – Ты? Да ну, брось! Тебе головку солнцем напекло! Вот как без платка-то ходить!

– А чем я хуже вас? – Избрана взглянула на брата с открытым вызовом. – Я старше тебя и знатнее его. Ну что?

– Да не было же такого никогда! Со времен Тверда не правили кривичами женщины. И до Тверда тоже не правили. Мы постоянно воюем. Голядь, вятичи, радимичи, да мало ли каких еще леших дурным ветром принесет? Вон, хазары одни чего стоят! Да с какой стати брать в князья женщину, когда есть двое мужчин? Да нас везде засмеют!

– Все кривичские племена произошли от женщин, – напомнила Избрана. – Не правили женщины, братец, так будут править. С давних времен так было: князь – на мирное время, а на военное – воевода.

– Да сам Тверд за что в князья был выбран? Забыла?

– Теперь не те времена, чтобы из железных застежек себе булаву ковать[9] и со Змеем один на один биться! Ты воевать умеешь – вот и будешь при мне воеводой. Хочешь? А когда нет войны, я не хуже тебя справлюсь. Даже и лучше, может быть. Не сила князю нынче важна, а удача. А вы с братцем меньшим… – она приумолкла и бросила насмешливый взгляд на Буяра, – неудачливые оба. Я вашу судьбу в воде видела, знаю.

– А ты будто удачливая? – Зимобор в изумлении хлопнул себя по бедрам. – Не успела замуж выйти, как сразу и овдовела, детей не родила – где же твоя удача?

– Может, в том и удача, что я из Оковского леса домой воротилась. Живая причем. И доля моя здесь, а не там. Не зря мне Кривовой дочери имя дано – сама праматерь племени нашего во мне вновь в белый свет явилась, и мне в ее дому хозяйничать.

Ошарашенный Зимобор не нашелся с ответом. Он знал, что сестра решительна и честолюбива, но то, что она не шутя метит на место прародительницы племени, не приходило ему в голову. А глядя в глаза сестры, он вдруг подумал: а ведь и правда, она и умнее, и удачливее их всех! Был бы он умный, так давным-давно понял бы, почему она не выходит замуж, зачем сидит в Смолянске, чего дожидается. Был бы умный, давным-давно оценил бы ее как противника и подумал, как горю помочь. А ему, как ребенку, отец казался вечным и даже мысли не являлось: а что будет после его смерти? Знал ли князь Велебор о честолюбивых мечтах своей дочери? Или даже… поддерживал их втайне, коли дал ей это имя, позволяющее так много требовать, и не спешил выдать замуж вторично? Да нет, не может быть… А гадать уже поздно.

В трех шагах позади Избраны прямо на земле сидело еще одно доказательство ее предусмотрительности – варяг Хедин, замкнутый мужчина уже в годах, с неподвижным обветренным лицом. Семь лет назад Избрана привезла его с собой из Оковского леса. Ходили слухи, будто свои же варяжские купцы на Оке хотели повесить его за какие-то провинности, но Избрана выкупила его, и с тех пор он охранял ее, как пес, – днем ходил за ней, не отдаляясь более чем на три шага, а ночью спал у дверей. За несколько лет Хедин подобрал несколько крепких мужиков, живших среди челяди Избраны, и обучил их владеть оружем; было их немного, зато это были люди решительные и преданные княжне.

У Зимобора тоже имелась дружина, но он не был готов к мысли, что воевать придется с кровными родичами. Он быстро поднялся с кошмы, шагнул в сторону и исчез в орешнике. Ему хотелось побыть одному.

Избрана прислушивалась, но не услышала его шагов – ни сучок не хрустнул под ногой, ни ветка не хлестнула по плечу. Он будто растворился, и это неприятно поразило ее – не думая об этом, брат все же показал превосходство своего, мужского, воспитания над ее, женским. Но она тут же вспомнила собственный довод: в нынешние времена князю не так уж и надобно лично водить дружину в каждую битву. Змеев двенадцатиглавых что-то давно никто не видел, и враги у кривичей совсем другие – хазарский малик Обадия, например, с деньгами иудейских купцов захвативший власть в Итиле и заключивший под стражу кагана. Что он будет делать дальше? Куда пойдет за данью, чтобы содержать тысячи наемной конницы? Воевать с ним лично смолянскому князю необязательно – ведь и сам Обадия не покинет дворца, а в бой пойдут наемные воины-степняки. Чтобы уцелеть, князю гораздо полезнее думать головой, чем весь день прыгать по двору с мечом и топором.

А Зимобор уходил все дальше, вглубь леса, пока не споткнулся о корягу, прикрытую зелеными хвостами пышных папоротников. На эту корягу он и сел, оперся локтями о колени и задумался. Вспомнилось, как в детстве, еще находясь под присмотром нянюшек, они с Избраной, бывало, делили какую-нибудь игрушку, тянули ее каждый себе и кричали: «Мое! Нет, мое!» Доходило даже до драки. Избрана и в детстве была сильной, решительной и упрямой. Плакала она, только если никак не могла добиться своего. И сейчас еще у Зимобора на подбородке белел тонкий, но заметный шрам, вынесенный из этих детских стычек с сестрой. Как именно это случилось, ни он, ни она не помнили, да Зимобор и не распространялся об этом – пусть принимают за след боевой раны. Но ведь сейчас они делят не игрушку – власть, а это судьба каждого из них и судьба всего племени в целом. Не верилось, что все так всерьез. Но вместо злости и досады на Избрану, вдруг из сестры ставшую злейшим врагом, Зимобор ощущал только злость и досаду на судьбу, которой почему-то захотелось столкнуть их лбами. Почему смерть общего отца непоправимо разделяет их, вместо того чтобы крепче связать продолжателей рода? Весь мир, в котором это происходило, казался неправильным, словно длинный дурной сон. Как будто он зашел, сам не заметив, в Навий мир, где все перевернуто и нелепо, и теперь мучительно ищет дверь обратно в Явь. Где его прежний мир, как в него вернуться?

Когда княжеские дети высаживались из ладей, смоляне встречали их на пристани, но стояли молча, только кое-где причитали женщины. Народ собрался со всей ближней округи, где было разбросано немало весей и все уже знали горестную новость. Осиротевшее племя с надеждой смотрело на тех, кто отныне будет его защитой… но кто именно? Люди неуверенно переводили взгляд с одного из детей Велебора на другого, словно искали того, за кем им теперь следовать и на кого надеяться. Основная тяжесть внимания и поклонения еще не определилась, она была как вода, катающаяся по ровному месту и не знающая, в какой угол течь. Перед смолянами были двое мужчин-воинов и одна женщина, носящая имя прародительницы племени. На Избрану тоже смотрели с ожиданием, и Зимобор отметил про себя: не так-то беспочвенны ее притязания, как кажется.

Еще только подходя к дому, они услышали причитающий женский голос. Тело находилось в бане: обмытый и обряженный в лучшие одежды, покойный лежал на меховых одеялах, его мертвые руки были украшены серебряными браслетами и перстнями – варяжские торговые гости платили такими вещами за проезд по волокам. Но его тело было уже не более чем одеждой, которую душа сбросила и теперь смотрит на нее извне, как любой, сняв платье, стал бы на него смотреть со стороны…

На открытом окошке висело вышитое полотенце, одним концом наружу – именно оно служит прибежищем душе, пока она не нашла дорогу на Тот Свет. На лавке рядом был положен хлеб и стояли две чаши: в одной была сыта, то есть мед, разведенный водой, а в другой просто чистая вода – душе умыться. Здесь же сидели несколько женщин во главе с княгиней Дубравкой. Нельзя сказать, чтобы при жизни княгиня с мужем очень ладили, но княгиня хорошо понимала, в чем ее долг. Ее лицо от плача выглядело смятым, глаза опухли, и голос, когда она шепотом поздоровалась с детьми, оказался сорванным от причитаний.

Войдя, Избрана вскрикнула, бросилась к лавке, упала на колени и запричитала. Зимобор постоял немного и вышел.

Он вернулся поздним вечером, когда княгиня с дочерью ушли. Наступала последняя ночь, которую покойный проведет в родном доме. Горела лучина, почти ничего не освещая. На трех лавках сидели три старухи, по обычаю обязанные «сторожить душу», и пели заунывными тонкими голосами:

Прилети ко мне сизым голубем,

Сизым голубем, ясным соколом,

Ясным соколом, белым лебедем…

Увидев Зимобора, они не прервали пения, и он тихо сел на край лавки возле двери. Подходить ближе не хотелось, и он просто сидел, пытаясь уловить присутствие того, кого в этом теле больше не было.

Отец оставался в памяти как живой, и новая встреча казалась такой близкой, что мысли о ней почти излечивали тоску. Вспоминалась мать, которая теперь соединится с отцом среди цветов Сварожьего сада, где им не будет отравлять жизнь упорная ревность княгини. Зимобор даже чуть улыбнулся в полутьме: его родители ушли туда, где княгиня их не достанет. И надо думать, еще довольно долго.

Зато там с ними будет дед по матери, оратай Кореня. Дед был всегда весел, часто смеялся, на внука-княжича глядел с почтением и восхищением, даже с благодарностью, понимая, что освобождением о дани, почетным положением обязан ему, вернее, его появлению на свет. Корени тоже давно нет, но Зимобор видел его так редко – не чаще раза в год, – что потери почти не ощутил. К тому, что нет больше матери, он привыкал года три-четыре. А в то, что и отец его покинул, он не мог поверить даже сейчас, видя перед собой тело.

Три старухи пели, прославляя душу умершего в его нынешней новой жизни:

Конь тебе теперь – туча черная,

Меч тебе теперь – злата молния.

Ты копьем пробьешь сизо облако,

Зелены луга сбрызнешь дождичком,

Вечером пошлешь темну ноченьку,

Утром приведешь зорьку ясную…

Да, у князя Велебора теперь другие дела и заботы. А ведь даже ему не приходилось править такой разоренной землей! Зимобор ужаснулся, впервые отчетливо представив, какая тяжесть дел и забот теперь достанется наследнику. За две голодные зимы население сократилось, а выжившее обнищало, поля истощились, а рубить и выжигать новые у многих родов не осталось сил – не хватало мужских рук для этой тяжелой работы. Скотины уцелело мало, домашней птицы вообще почти никакой! От голода и безысходности многие роды, разорившись и поуменьшившись в числе, подались в разбой на реках – разбойничьи ватаги надо вылавливать, обеспечивать безопасность торговых путей, а для этого опять же нужны дружина, оружие, ладьи, кони. А на какие средства, откуда все это брать, если с разоренного населения большой дани не возьмешь?

Старухи тем временем распевали по очереди – видно, начали уставать, – как отец просится у Рода, чтобы отпустил его посмотреть на оставленных детей:

Ты пусти меня тучей по небу,

Я к земле сойду частым дождичком,

Загляну в окно ясным солнышком,

Погляжу своих милых детушек,

Хорошо ли живут, не печалятся ль?

Уголек упал в лохань с водой, зашипел, крылышко пламени на конце лучинки взмахнуло в последний раз и свернулось. Очнувшись от своих мыслей, Зимобор заметил, что старухи уже какое-то время не поют, а спят сидя, две посапывают, одна похрапывает. Прямо в окошко смотрели три яркие звезды – три вещие вилы, поставленные освещать дорогу в Ирий и провожать освободившиеся души. Белое полотенце, перекинутое за окно, казалось дорогой, озаренной звездным светом.

Полночь.

Но не успел Зимобор осознать, что ему пора уходить отсюда, как из окошка повеяло легким, но ощутимым свежим ветерком. И Зимобор остался на месте: его коснулось нечто, сковавшее и лишившее смертного воли. С ветерком сюда влетел прохладный, но сладкий и манящий запах звезд. Что-то спускалось в баню из неведомых и недоступных высот, тем самым поднимая ее из земного мира в надземный.

Что-то шло по белой дороге через оконце, мелькнула одна тень, вторая, третья. Они были слиты, как части единого целого, но каждая несла что-то свое, что делало их такими нужными друг другу.

…Пискнул новорожденный младенец, но сразу затих; прозвенел весенней капелью отголосок девичьего смеха, и вспомнились белые стволы берез, свежий вкус березового сока, прохладная зеленая тень коснулась щеки…

…Доносился голос зрелой женщины, слов было не разобрать, но звучал он бодро и утешающе, словно советуя, как одолеть небольшую житейскую беду; веяло запахом горячего хлеба, дышала паром каша в горшке, снятая с печи, и даже вроде громыхнул ухват…

…Кашлянула старуха, осипшим голосом приговаривая что-то ритмичное и бессмысленное, как детские потешки, которыми успокаивают младенцев, еще не понимающих речи; веяло запахом свежевскопанной земли, влажной прелью палой листвы, несло дымом зимней печи, духотой натопленной избушки. Старуха все бормотала что-то неразборчивое, то ли сказку, то ли воспоминание, а звонкий детский голос вроде бы перебил ее каким-то вопросом, но робко затих…

Все это вспыхнуло в один миг, навалилось и погасло, ушло вдаль и растаяло в темноте. Но баня, стоящая на меже того и этого света, повернулась на Ту Сторону, стала иным местом. Сам воздух изменился, ощущалось присутствие кого-то другого, более сильного, чем три спящие вопленицы. Зимобор оцепенел: мысли и чувства, казалось, умерли, он не ощущал своего тела и весь был словно обнаженная душа, лицом к лицу с тремя иными существами, которые видят только душу и только с ней говорят, хочешь ты того или нет. И нет такого щита и покрова, которыми можно закрыться от их всепроникающих взоров. Его переполняли ужас перед своей беспомощностью и жуть перед потусторонним, прихода которого он здесь так неосторожно дождался, – и вместе с тем благоговение и восторг перед силой, вершащей судьбы. Они были словно три черные двери в темноте, каждую окружало чуть заметное пламенное сияние, и было ясно, что внутри этого очерка – не пустота, а наполненность, какую невозможно охватить глазом. Он был перед ней ничто, его могло раздавить одно присутствие этой силы – но не давило, потому что любой человек так или иначе живет рядом с ней, внутри нее и ее же носит в себе от рождения до смерти.

Три тени сошлись у ложа мертвого князя. Была третья и последняя ночь – ночь окончательного исхода души. Три тени пели, без голоса и без слов, их песня была в чем-то схожа с унылыми жалобницами старух, но настолько же выше и прекраснее их, насколько созвездие вещих вил выше трех сизых светлячков.

…Долго пряли нить Небесные Пряхи, но и ей пришел конец… Старуха тянула нить, Мать мотала на веретено, но настал срок, взяла Дева железные ножницы, отрезала золотую нить, освободила душу от тела… Теперь смотана пряжа, натянуты нити на ткацкий стан, снует проворный челнок – ткут вещие вилы рубаху для души, ибо прежняя одежда лежит недвижна и безгласна и не может более служить ей… Омоют вещие вилы рубаху в колодце Макоши, развесят на солнечном луче, выбелят белыми облаками. И пойдет душа в чистой одежде по радужному мосту, что ведет в Ирий, там увидит дедов и бабок, там найдет приют, пока не настанет ей срок возвратиться…

Из пятен тьмы постепенно выступали три женские фигуры в белых одеждах, под широкими покрывалами, на которых играли звездные искры. Первая – сгорбленная старуха, бойко двигала челноком, вторая – рослая, крепкая женщина в расцвете сил, сматывала готовую ткань, а третья – стройная и гибкая, как звонкая молодая березка, стояла с железными ножницами в руках, чтобы раскроить ткань, сотканную из нити жизни. Ножницы блестели так остро и больно, что хотелось зажмуриться, но Зимобор не знал, открыты ли у него глаза или закрыты, – ранящий блеск притягивал, и не смотреть было нельзя.

Ножницы щелкали, три вещие вилы склонились над работой, сшивая рубаху. И, наблюдая за этим, Зимобор наконец осознал, что с отцом у него нет отныне ничего общего. Отец теперь во власти вил, и к потомкам он сойдет разве что частым дождичком, как пели старухи. А все, что привязывало его к земной жизни, окончено и отрезано безвозвратно.

Вот Старуха сгорбленной тенью скользнула к окну, ступила на белое полотенце и шагнула прямо туда, в свет своего созвездия. За нею последовала Мать, и луч начал меркнуть. Неслышная песнь затухала, сам воздух делался теплее и плотнее, действительность постепенно обретала привычные очертания. Звездный мир отступал, как вода, оставляя живого человека на берегу обыденности…

Легкая стройная тень Девы проплыла к окну, но задержалась и вдруг обернулась к Зимобору. По его лицу скользнул невидимый, но ощутимый взгляд, повеяло ландышем – запах был свежий, сладкий, прохладный, тревожащий и манящий.

– О чем грустишь, ясный сокол? – шепнул прямо в уши нежный голос, и мягкое дуновение, как бесплотная, но теплая рука, ласково коснулось щеки. – Отец твой хорошо свой век прожил, рубаха его души вышла белая и гладкая, и в Ирии не придется ему стыдиться узлов и пятен. И не чужие его там ждут, а предки и родичи, деды и бабки, пир ему приготовили, да не простой, а свадебный. Невеста его – лебедь белая, краса ненаглядная. Нет там болезни и старости, нет тоски и печали, только юность цветущая и радость несказанная до конца времен. О чем грустишь?

– О себе, – честно ответил Зимобор.

Он не знал, произнес эти слова вслух или скорее подумал, но та сущность, что говорила с ним, смотрела прямо в душу. Это была сама судьба, общая для всего людского рода, но своя для каждого.

– Отец умер, своего наследника не назвал. Я – мужчина, а сестра старше и родом знатнее, ее мать – верховная жрица, а я же на святилище дружину не поведу, и жены у меня нет, чтобы дать смолянам другую княгиню и жрицу ей на смену. Не хочу над отцовской могилой с единокровными сестрой и братом воевать, а добром они не уступят.

– Хочешь, я тебя сделаю смолянским князем, – легко пообещала темнота, и парящие звездные искры задорно мигнули. Кроме этого звездного блеска, Зимобор не видел ничего, но голос был так звонок и нежен, навевал образ такой красоты и прелести, что захватывало дух и все тяжелые мысли исчезали.

– Раздора в роду не хочу и своей кровной родне вреда не пожелаю, – тихо ответил он.

Когда тебя спрашивает такой собеседник, надо очень и очень хорошо подумать, прежде чем отвечать.

– Как скажешь, так и будет, – невидимо улыбнулась звездная бездна. – С древних веков обычай ведется: о чем спор зайдет, то поединком решают. Зови на поле того, кто не хочет признать тебя. Если вызовется быть тебе соперником младший брат, выходи на бой без тревоги – победа будет твоя. А сестра от поединка откажется – значит, опять твоя победа.

– Нет, она упряма. – Зимобор покачал головой. – Так просто не отступит. Она потребует «сиротского права»[10] и выставит против меня своего человека, варяга. А это боец крепкий!

– «Сиротское право»? – Вила усмехнулась. – А ты на это ответишь перед всем народом: «Смоляне, если за вас выйдет сражаться варяг, кто же будет вами править?»

– А если она потребует, чтобы меня закопали по пояс в землю, и выйдет сражаться сама? Она это может!

– Тогда ты скажешь: «Смоляне, у вас много врагов, но ни один из них не позволит закопать себя в землю еще до битвы». Что она ответит на это? И что скажет народ?

Зимобор улыбнулся: Дева Судьбы давала очень умные советы.

– Пока я с тобой, ничего не бойся, – шепнула звездная тьма. – По нраву ты мне пришелся – я все для тебя сделаю, весь белый свет к твоим ногам положу. Полюбишь меня?

Теплое мягкое дуновение снова повеяло в лицо, нежно коснулось губ, как поцелуй невидимой тени. На миг вспыхнуло ощущение немыслимого блаженства, разлилось по жилам, наполнило до корней волос и растворилось в крови, растаяло, как кубок драгоценного вина, вдруг вылитый в широкую реку.

Зимобор открыл глаза. Проснулся… А он спал – сидя на лавке, привалившись спиной к бревенчатой стене? Спали три старухи, одна храпела, две посапывали. Баня снова стала такой, как всегда, на лавке покоилось мертвое тело князя Велебора, уже окончательно сброшенная одежда души.

Нет, это был не сон. Зимобор протер лицо, взъерошил волосы. Небо за окошком побледнело, созвездие Трех Вил погасло. Близилось утро, кричали петухи.

Он не спал. Младшая из трех вещих вил, Дева Будущего, говорила с ним. Обещала помощь. Зимобор хорошо помнил ее советы, но не мог сообразить, что же такое она сказала на прощание. Что-то такое хорошее, но… тревожное. Что-то слишком невероятное, чтобы быть правдой.

Но где-то в глубине души сохранились последние отголоски, воспоминания о мгновенном блаженстве, которое подарило ему ее прикосновение. Это было на самом деле, такого не выдумаешь.

Храпящая старуха вздрогнула, чуть не свалилась с лавки на пол, завозилась – проснулась. Зимобор неслышно встал и скользнул за дверь, благо, ее смазали, чтобы не скрипела. Никому не надо знать, что он провел возле тела последнюю земную ночь души. То, что с ним случилось, принадлежит только ему.

В последующие дни княжий двор и весь городок, стоявший на холме у впадения в Днепр речки Свинец, был полон гостей: понаехали старейшины со всех подвластных земель, и княгиня принимала их весьма радушно и с почетом. Собрать, как в былые времена, всех взрослых свободных мужчин племени было уже невозможно, и прибывали только старейшины, которым надлежало говорить от имени своих родов, – с верхнего течения Днепра, с Вопи и Вотри, с верховий Сожа, где жило немало кривичей, плативших дань смолянскому князю; с Межи, Каспли и Осьмы. От Кореничей прибыли только трое: нынешний старейшина Журавель, дальняя Зимоборова родня, и с ним двое подростков, никогда прежде не выезжавших из своего гнезда и смотревших на все вокруг изумленно расширенными глазами, – разводя руками, Журавель вздыхал, что после голодных зим и от рода-то мало кто остался…

По вечерам в обчине святилища, где собиралась вся смолянская и приезжая знать, не утихали споры. Старейшины хотели что-то решить между собой еще до веча, но договориться никак не удавалось.

– Служил я князю Велебору верно, в чем дух его над нами свидетель! – говорил воевода Беривой. – Хочу и дальше роду Велеборову, роду князя Тверда и потомков его, служить. Перун и Макошь князя Велебора благословили добрыми сыновьями, и сыну его старшему Зимобору я в верной службе поклянусь. Кто обычай предков чтит и племени смолян славы хочет – тот говори, как я. Верно, дружина?

– Верно! Верно! Хорош у князя старший сын – лучше нам не надо! – кричали кмети ближней князевой дружины. Они дружили с Зимобором, не раз ходили с ним в походы и были совсем не прочь увидеть именно его своим новым повелителем.

– Дай я скажу! – Вперед вышел Секач. – Не одним сыном боги князя нашего благословили. Старшее его дитя – княжна Избрана, и в ней благословение богов. Мать ее, княгиня Дубравка, род свой ведет от князя Белояра, сына Живодары и Стоимера, внука Радимова. В ней две реки княжьей крови священной сливаются воедино. И княжна Избрана, как заря ясная, земле смолян послана богами, в ней сама Избрана, Кривова дочь, к нам воротилась. После всех неурожаев нам больше всего милость Макоши нужна, чтобы поля наши родили, скотина плодилась. А чьи мольбы скорее услышит Великая Мать, как не правнучки и служительницы своей? Пусть княжна Избрана будет княгиней – тогда благословят боги нас и землю нашу! А случится война – изберем воеводу, как предками завещано.

Никто не ждал, что Секач сможет говорить так красиво и гладко. Подобной речи следовало бы ожидать от волхва, и волхвы, кстати, согласно кивали. Зимобор заметил напряженное лицо княгини и сообразил: истинным творцом этой красивой речи была она, а воевода ее затвердил, как ребенок, чтобы теперь произнести своим громким уверенным голосом.

Но гораздо больше удивляло то, что Секач поддерживает уже не Буяра, своего воспитанника, а Избрану. Правда, удивлялся Зимобор недолго. «Изберем воеводу…» Понятно, кто будет этим воеводой. Похоже, Дубравка и Избрана твердо пообещали Секачу, что эта должность будет его, и поклялись той самой богиней, именем которой он теперь убеждает остальных… В этом отношении Избрана как княгиня для него даже более выгодна, чем Буяр, который ведь и сам может войско водить.

– Да большой милости на княжне не видно! – крикнул Бражко, староста одного из близ живущих родов. – Мужа у нее Макошь быстро отняла, детей не послала. А больше замуж она идти не хочет, вон какие князья к ней сватались, а все попусту! Ждет, что ли, когда к ней сам Перун явится?

Поднялся шум, все заговорили разом.

– Не гневи богов! – возмущенно крикнула княгиня. – Сам Перун будет ей небесной защитой, а на земле защитник найдется!

Тесня друг друга, вперед выбрались несколько старост и волхв. Все заговорили разом, но только мешали друг другу. Княгиня злилась, но не могла их прервать. Кмети и даже челядинцы зашумели.

– А ну, тихо! Молчи! – кричал Беривой, потрясая могучими кулаками. – Говори один! Не на торжище!

– Княжна Избрана благословение богов, на ней лежащее, явила нам! – выкрикивал волхв Радомысл, которого выпустили-таки вперед. – После славной княгини Летомеры не бывало у князей кривичских такой девицы, как княжна Избрана. Разумом она остра, как молния Перунова, помыслом быстра, как вихрь, мудрость ее, как море Варяжское, широка, как Велесово подземелье, глубока. Суд она судить может, ибо все законы и обычаи ей ведомы, и справедливостью ее Перун наградил в полной мере. Духом она тверда, как меч булатный, и нет такой беды, какая ее устрашила бы. Разумность, справедливость, доброту и милость дадут нам боги в ней.

– Коли она так хороша, то забирайте ее себе в святилище, нам не жалко! – опять закричал староста Бражко. – Да всех ее варягов крутолобых в приданое дадим! А князь должен меч в руке держать, а не веретено!

Опять поднялся шум, в гриднице засмеялись.

– Княгиня Летомера правила, пока князь Зареблаг в возраст не вошел, и никакого урона не было! – крикнул Секач.

В давние времена однажды был избран князем семилетний мальчик, единственный прямой потомок старинного рода, – правда, его мать, княгиня Летомера, и при жизни мужа пользовалась большим уважением, да и сама происходила от правнуков Крива. А ее родной брат был прославленным воеводой, так что, собственно, этим-то двоим вече и вручало судьбу племени. Но все-таки предание помнило, как кривичами правила женщина, хоть и от имени сына.

– Так у нас есть княжич в возрасте – куда уж лучше! – отвечал Беривой, показывая на Зимобора. – Ждать нечего!

Кругом кипел спор, только сами Избрана и Зимобор молчали. Их черед говорить еще не пришел. Избрана держалась прямо и гордо, только ее тонкие светлые брови сдвинулись, а глаза сверкали острым блеском, как голубые звезды. А Зимобор думал о той ночи, когда три вещие вилы шили рубаху для Велеборовой души. «Хочешь, сделаю тебя смолянским князем», – сказала ему Дева, та самая, во власти которой переменчивое и ненадежное будущее. Сама судьба была на его стороне, и что значили перед ее волей все происки княгини Дубравки, все вопли ее сторонников? Ему дана такая сила, которую не одолеет никто. Страх перед нечеловеческим существом прошел, теперь Зимобор твердо верил, что младшая из вещих вил поможет ему.

Но не только надежда на помощь его согревала. Дева не показала ему своего лица, но ее нежный ласковый голос, чарующий аромат ландыша, само ощущение блаженства от ее присутствия кружили голову даже в воспоминаниях.

– Если княжна Избрана так хороша и богами любима – место ей в святилище, пусть богам служит! – кричал тем временем десятник Достоян. – А на княжьем столе мужчина нужен! Засмеют нас, смолян, все племена, если мы при двух взрослых сыновьях княжеских девицу позовем нами править!

– А кто смеяться вздумает, тот вот что понюхает! – Секач выразительно показал могучий кулак.

– Надо вопрошать богов, кто угоден им! – восклицала княгиня Дубравка.

Вопрошать богов… Княжеский посох со смертью Велебора забрали в святилище, и теперь он ждет нового владельца перед идолом Перуна. Но если божеские знамения разойдутся с волей племени, никакое решение вообще не может быть принято. Тогда нужно будет приносить жертвы, чтобы склонить богов на свою сторону, или переубеждать народ, и дело затянется на неопредленный срок.

Крики становились все громче и беспорядочнее, никто уже не слушал других, ожесточение нарастало. Пора было вмешаться, пока дело не дошло до драки.

Зимобор встал и поднял руку.

– Тихо! – рявкнул на расходившуюся толпу воевода Беривой. – Дайте княжичу сказать!

– Не буду оспаривать достоинства сестры моей Избраны, но и себя в обиду не дам! – заявил Зимобор, положив руки на пояс. Народ умолк, люди тянули шеи и хмурились, стараясь ничего не упустить. – О чем вы спорите, смоляне? Не дочерям своим, но внукам отдал Крив в наследство свою землю. И не девы, но мужчины из рода князя Тверда наследуют его посох. Я, Зимобор, старший сын князя Велебора, заявляю свое право на княжий стол моих предков. Если кто-то видел мою трусость – пусть сейчас выйдет и скажет. Если кто-то терпел от меня обиду или несправедливость – пусть выйдет и скажет. Именем Перуна я вызову на божье поле любого, кто хочет оспорить мое право.

– Вот молодец! – одобрительно воскликнул Беривой. – Это дело! Нечего богов гневить бабьей болтовней.

– Я выставлю человека биться за мое право! – звонко объявила Избрана и тоже вскочила, словно само ее сердце рвалось в битву.

– Что это за человек? – быстро спросил Зимобор.

Избрана поймала его пристальный взгляд и поняла, что для нее приготовлен подвох. Но отступить она не могла и не хотела.

– Вот мой человек! – Княжна без раздумий указала на Хедина, стоящего чуть позади нее, и варяг расправил плечи в знак своей готовности.

– Смоляне! – Зимобор обернулся к людям. – Если за вас будет биться варяг, кто же будет вами править? Хотите, чтобы чужак был вашим воеводой?

По толпе пробежал гул: вручить варягу оружие на священном поединке означало дать ему и в дальнейшем слишком много прав. Избрана изменилась в лице: поняла, что такая замена и смолянам неугодна, и опасна в будущем для нее самой.

Но ее не зря хвалили за твердость духа: она была готова на все, лишь бы настоять на своем, и первое же препятствие не могло ее остановить. Мать порывалась что-то тайком подсказать ей, но она не слушала.

– Тогда… – так же звонко, со стальной решимостью объявила Избрана, – тогда я сама буду биться с моим братом! Как велит обычай: пусть его зароют в землю по пояс и дадут мне оружие – я своей рукой отстою мое право!

Толпа опять заволновалась: смелость и сообразительность княжны вызывали восхищение.

– Эх, жаль, что двое вас! – задорно крикнул кто-то. – Ни одного князя – беда, а два – две беды! Один бы кто из вас был – вот тут бы мы зажили!

– Смоляне! – воскликнул Зимобор, перекрикивая шум возбужденной толпы. – У вас много врагов! И ни один из них не позволит зарыть себя в землю еще до битвы!

Толпа шумела не переставая: теперь назвать князем девицу казалось немыслимо, и сами разговоры об этом выглядели досужей болтовней. Княгиня Дубравка в ярости сжала кулаки: все ее приготовления оказались напрасны. Даже если бы Зимобора не поддерживал ни один человек, он все равно имел право отстоять свое наследство поединком. Да и вече едва ли пойдет против воли богов, явленной на божьем суде. А ее дочь не могла принять вызов, и древняя слава, на которую они хотели опереться, повернулась против них!

– Да, у нас много врагов! – воскликнула княгиня. Все же не зря эта женщина вела свой род от князей и жрецов. – Но ты, Зимобор Велеборич, можешь ли ты сказать, что у тебя нет врагов?

– О чем ты, матушка? – изумился Зимобор. Что у него имеются враги, видел и слепой, но едва ли княгиня говорит о себе!

– Скажи-ка, нет ли у тебя врагов на Той Стороне? – внушительно и вместе с тем вкрадчиво намекнула княгиня. – Всем известно, что княжич Зимобор был обручен, что невеста его умерла, но не дала ему свободу! Он связан с мертвой, связан обручальным кольцом и обетом, и она считает его своим! Все об этом знают! – Дубравка с торжеством обвела взглядом притихшую толпу. – Все знают, что мертвая невеста не позволяет Зимобору найти себе жену. Всякую девушку, что приблизится к нему, душит и сушит мертвая! Как можете вы, смоляне, отдать свою судьбу в руки человеку, который связан брачным обетом с мертвой! Рано или поздно она утянет его за собой, а с ним и вас!

– Ну, мать, это ты что-то… не того загнула… – Беривой тоже был ошарашен, но пытался найти возражение. – Если так рассуждать… Это что же тогда – если у кого жена померла или там, скажем, муж… Ты, княгиня, – вдова! И дочь твоя – вдова! – осенило его. – Так что же, теперь и вас по ночам мертвые мужья душить придут? Так, что ли? Чем вы лучше-то, ты мне скажи!

– Мой муж достойно погиб и достойно погребен, он ни разу за семь лет не тревожил моего покоя, а по прошествии семи лет я снова свободна, как девица! – с торжеством объявила Избрана. Ее глаза сияли, она гордилась умом своей матери, который, разумеется, и сама унаследовала. – А что мы знаем о смерти твоей невесты? – Она бросила на Зимобора уничижительный взгляд. – Скажи, ты знаешь, как она умерла? Где она погребена, приносят ли ее душе жертвы, чтобы она не держала обиды на живых?

Зимобор молчал. Ничего этого он не знал. Посланцы полотеского князя просто сообщили о смерти малолетней невесты, без всяких подробностей, а спросить ему не пришло в голову. Мало ли от чего умирают девочки-подростки? Марена никого не щадит – ни старых, ни малых, ни простых, ни знатных.

– Ты не знаешь! – Избрана правильно истолковала его молчание. – Тебе не сказали правды. Наверняка дочь Столпомера умерла дурной смертью![11] Поэтому ей нет покоя в могиле. И она не даст покоя тебе! Никогда! Она погубит тебя, а ты навлечешь на землю смолян великие беды! Ты никогда не сможешь жениться, потому что она задушит любую твою избранницу! У тебя не будет детей, и ты не оставишь наследника! Так не лучше ли тебе… не навлекать на нашу землю такой опасности, от которой ты не можешь ее защитить?

Понятно… Последний пример ревнивой злобы его мертвой невесты, Стоянку, все видели вот только что. А Буяр наверняка нажаловался матушке. А матушка сделала выводы… И попробуй ее опровергни…

– Так… это… ее прогнать как-то можно? – Десятник Моргавка вопросительно посмотрел сначала на княгиню, потом на волхвов. – Невесту-то эту пропащую? Вы, отцы мудрые, чего ждали-то столько лет? Давно бы занялись да освободили нашего княжича!

– Правильно говоришь! – крикнул Беривой. – Вы бы мух не считали, а своим делом занялись, у княжича уже была бы жена достойная да трое сыновей!

– Может, и можно. – Громан, Перунов жрец, пожал плечами. – Только сперва надо выяснить, отчего она умерла, где похоронена, могилу искать, вопрошать Велеса, – он кивнул в сторону Велесовых волхвов, одетых в медвежьи шкуры, – чем она недовольна, жертвы приносить… Еще вызнать, какая жертва ей угодна… А мало ли чего она запросит! Княжеский сын – дорогая добыча, за цыпленка не выкупишь!

А Зимобор снова вспомнил о вещей виле, и у него мелькнула надежда. Она – та, кто перерезает нити человеческих жизней. Она, несомненно, знает о его мертвой невесте все, как знает обо всех живших и умерших, сколько бы их ни было.

– А может, это не так трудно, как ты думаешь! – ответил он Громану, уже без прежнего уныния глянув на жреца, а потом на княгиню. – Я узнаю, как она умерла и чего теперь хочет. Это моя невеста, и я сам с ней разберусь. А живые пусть на нее не надеются и за мертвую не прячутся. Что я сказал про поединок – так и будет.

– Так и поединщик тебе будет! – рявкнул Секач и, схватив Буяра за плечо, вытолкнул того вперед. На щеках младшего княжича полыхал румянец, а душу переполняла отвага.

– Я выйду на суд божий против брата моего Зимобора! – крикнул он. В раздоре старших брата и сестры он мог неожиданно оказаться победителем. – Я тоже сын князя Велебора и княгини Дубравки, во мне кровь Тверда и Белояра! Если я одолею – буду смолянским князем!

– Нечего тут воду толочь! – раздавалось со всех сторон. – Как повелось! Кто одолеет – тот наш князь! Тот богам угоден! А кто проиграет, тот, стало быть, больше не спорь! А драться нам нечего, чтобы всю землю нашу в чужую добычу отдать!

Но выступление нового поединщика Зимобора не смутило. «Если вызовется быть тебе соперником младший брат – выходи на бой без тревоги, победа будет твоя», – обещала ему вила. Ее предсказание уже являлось решением, поединок, по сути, был окончен, еще не начавшись, только Буяр об этом не знал. Да и без вилы Зимобор мало сомневался бы в своей способности одолеть младшего брата, поскольку был сильнее, опытнее и хладнокровнее. С семилетнего возраста они чуть не каждый день сражались между собой тупым учебным оружием, соотношение сил им обоим было известно, и надеяться Буяр мог только на особую милость богов, о чем ему твердила мать. Зимобор хоть сейчас готов был перечислить все те приемы, которые попытается применить Буяр, и ошибки, которые тот наверняка сделает. Где ему одолеть ту, что держит в руках судьбу каждого из смертных?

Неподалеку от холма, на котором располагался частокол города, широко раскинулось так называемое Княжье поле: по преданию, там был погребен князь Тверд. Княжеский курган и сейчас оставался самым длинным, ведь после каждого очередного погребения он еще вытягивался. Небольшие родовые насыпи простых смолян были разбросаны поодаль. С годами жальник все рос, и в поминальные дни здесь было оживленно: везде дымили костры, «греющие души» дедов и бабок, на высоких курганах знати приносились жертвы и пелись поминальные песни, повсюду слышался говор – живые рассказывали мертвым про оставленную ими жизнь.

Все дни, пока готовилось погребение, старухи со всего города, распустив седые космы и посыпав головы золой, причитали по умершему князю.

Одолеет нас забота неизбывная,

Зашибет тоска-кручина горемычная:

Без тебя, могучий князь-отец,

Не раскинутся поля наши широкие,

Не взойдет трава в лугах зелененьких,

Не пойдет к нам рыба в сети, в неводы,

Не пойдет к нам зверь лесной в копье, в стрелу,

Не пойдет и птица в частый перевес…

Вечером последнего дня перед погребением дружина собралась на кургане Твердичей. В густеющей прохладной тьме весеннего вечера еще издалека было видно дрожащее пламя. Цепочка огней колебалась примерно на высоте человеческого роста и ограждала довольно большое пространство. При взгляде на эти факелы Зимобора пробирала дрожь. Ребенком, пятнадцать лет назад, он уже видел эту цепочку из огней, горящих как бы в воздухе, как бы сами по себе. Стена из факелов на высоких подставках окружала временную могилу, куда тело помещали перед погребением. Когда-то он видел внутри такой временной могилы своего деда, князя Годомысла. Зимобор и сейчас помнил это зрелище: выдолбленный дубовый ствол, в нем, как птенец в яйце, лежит тяжелое неподвижное тело со страшным, опухшим мертвым лицом под варяжским шлемом, с седыми усами, такими знакомыми и совсем чужими… Зрелище было жуткое и неприятное. Невозможно было поверить, что там, за этими огнями, теперь точно так же лежит отец. Вернее, то, что от него осталось. Сброшенная одежда души, которая давно ушла по радужному мосту в белой рубахе, сотканной из нити дней и дел его…

Пронзительный голос вопленицы взлетел последний раз и умолк: ночью не причитали. Во тьме мертвец был опасен: ведь неизвестно, какое порождение мертвого мира пожелает воспользоваться освободившимся телом. Для безопасности зажигалась цепочка освященных огней, позади нее ставили второй заслон, из воткнутых в землю копий, остриями вверх. Места плакальщиц занимали волхвы, с железными ножами и секирами, с трещотками и билами, которыми они гремели всю ночь, отгоняя Марену и все ее черные порождения.

Красноватое поле вечерней зари на закате все больше одевалось темнотой, багряные отблески таяли – солнце умирало на ночь, отдавая землю во власть тьмы. Священные огни сиротливо трепыхались на ночном ветерке и казались такими жалкими под черными крыльями Марены. Стало холодно, и Зимобор почувствовал себя бесприютным, словно изгой[12], а не наследник славнейшего из кривичских князей.

Хорошо, что Судимер позаботился о бочонке березовой браги: она и согревала, и, как и песни, которые тут сегодня пелись, прогоняла излишнюю мрачность. Воевода Беривой сам, играя на гуслях, густым голосом пел старинные песни о подвигах князя Тверда и его битвах:

Выходил тут князь во поле во широкое,

Начал он по полюшку похаживать,

Ухватились за князя три велета[13]:

Он первого велета взял – растоптал,

Второго велета взял – разорвал,

А третьего велета взял он за ноги,

Стал он по полю похаживать,

Начал сильными руками помахивать,

Стал велетов поколачивать:

В одну сторону махнет – станет просека,

В другую махнет – чисто полюшко!

Уже совсем стемнело, на вершине кургана горел костер, и на верхушке каждого из старых курганов тоже был виден огонек. Казалось, сами могильные насыпи проснулись и теперь переглядываются между собой, правят своим собственным ночным вечем. Зимобору были хорошо видны все эти огоньки в темноте, и казалось, что это светятся души умерших. Он знал каждого из них: князя Тверда, которого сейчас восхваляет песней Беривой, и следующих смолянских князей: Гремислава, его младшего брата Вышегора, его сына Молислава и его жену Святогневу, мудрейшую ведунью. Одним из самых любимых в Смолянске было сказание о том, как княгиня Святогнева сама ездила за море сватать своему сыну невесту, хитростью и мудростью отбилась от посягательств на нее саму заморского правителя и привезла Велебору невесту, прекрасную, как ясная звезда, от которой родился его сын Радогость. О княгине Летомере и ее сыне Зареблаге была другая песня: о том, как взрослеющий княжич, входя в силу, вызывал на кулачный бой целые роды и всех побивал, приходя в такое исступление, что только одной его матери и было под силу его унять, о чем ее слезно просили отцы и матери:

Добрая ты наша княгинюшка,

Прими ты от нас дорогие подарочки,

Самоцветных камней да черных куниц,

А уйми ты дитя твое милое,

Молодого княжича удалого!

Все это было живо, ярко – прошлое никуда не делось, оно существовало здесь и сейчас, наравне с настоящим и будущим, и только легкая невидимая грань скрывала его от невнимательных глаз, но для Зимобора этой грани сейчас не было. Река времен едина, и чуткая душа может жить в любой ее струе. Тверд, Гремислав, Молислав, прапрадед Велебор, Радогость, Годомысл, иначе дед Годоня, которого Зимобор застал в живых, – все они были здесь, стояли цепью, как воины в строю, вдоль длинной насыпи Твердова кургана, и Зимобор вдруг осознал, что на темном, пока пустом краю есть место и для него. А за ним потянутся сыновья, внуки, обретая свое место в строю поколений… Сердце сильно билось, дух захватывало.

А с неба смотрели на него звездные глаза той, которая обещала ему победу всегда и во всем. Она сказала: «Ты будешь смолянским князем», и Зимобор уже чувствовал себя им. Предки смотрели на него десятками огненных глаз и ждали, что он не опозорит свою кровь, текущую от самого Перуна.

Поднявшись на ноги, Зимобор побрел вниз с кургана в ночную тьму. Ему хотелось побыть одному, послушать землю, вдруг заговорившую с ним в полный голос, и он взмахом руки остановил кметей, по привычке потянувшихся за ним. Коньша и Жилята послушно сели: от браги у них ослабели ноги, и в мыслях тоже наступила блаженная расслабленность.

У Зимобора слегка кружилась голова. На самого себя он смотрел как бы издалека, в общем течении реки веков, и судьбу свою видел как уже свершившуюся. О нем тоже сложат песни, в которых будет все, что нужно князю: его рождение, его взросление, приобретение оружия, борьба за далекую прекрасную невесту…

А может быть… Зимобор стоял у подножия еще одного старого, темного кургана, заросшего травами, и вспоминал старинное сказание, которое часто пели на свадьбах. Это уже случилось однажды в его роду: молодой князь Смелобран, внук самого Крива, охотился в лесу, отбился от дружины и увидел в густой чаще круглое озеро, а в нем купались девять прекраснейших девушек. Лебединое оперение лежало на берегу, и князь тайком утащил пару крыльев. Восемь девушек обернулись лебедями и улетели, а одна осталась… От жены-вилы у князя Смелобрана был сын, вот только сама Белая Лебедь покинула его через три года, вернулась в небо, к своей заоблачной родине… Конечно, это сказание – почти сказка, но… Но ведь одна из трех вещих вил сама пришла к нему и обещала что-то такое… Сердце тревожно сжималось, по коже пробегала дрожь наслаждения, Зимобор сам боялся своих мыслей и упивался ими.

Вдруг под сердцем кольнуло внезапное предчувствие опасности, и тут же, словно соткавшись из ночного мрака, перед ним выросли три безмолвные фигуры. В неверном свете луны они казались огромными и жуткими. Мысль о возможной угрозе еще только складывалась в голове, а наученное тело уже начало действовать. Его поединок за право владеть отцовским наследством уже начался – внезапно, без жертв богам и просьб о благословении, без свидетелей и судей, не считая молчаливых курганов, хотя они-то, пожалуй, и были самыми зоркими, самыми справедливыми судьями.

Зимобор шагнул вправо, не давая неведомым теням, кто бы они ни были, его окружить, левая рука метнулась вперед, перехватывая древко занесенного для удара топора, и тут же крепкие пальцы ухватили его за шиворот.

– Держу! – прокаркал незнакомец, оказавшийся, к немалому облегчению, существом из плоти и крови, и тут же охнул, получив под ребра две пяди холодного железа.

Прикрываясь телом врага, Зимобор развернулся и, высвобождая нож, толкнул негодяя на двух других. От такого поворота дела те на миг опешили, а он, не теряя времени, бегом кинулся туда, где под высоким княжеским курганом залегла особенно густая тень. Сзади бухали шаги преследователей.

Обогнув курган, Зимобор бросился под удачно подвернувшийся куст ракитника и укрылся там, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Ждать пришлось недолго: через несколько мгновений появился один из преследователей. Не замечая Зимобора, прикрывшего для верности лицо полой темного плаща, убийца настороженно озирался. Короткий рывок – и тяжелое лезвие меча обрушилось ему на загривок, опрокинув лицом во влажную траву.

И тут же княжич услышал подозрительный шорох прямо над головой: третий враг решил забраться повыше на склон, чтобы осмотреться, и теперь бросился на него сверху. Времени повернуться не оставалось, и Зимобор просто упал на колено, прикрыв спину поднятым клинком. Сталь скрежетнула о сталь, чуть левее о землю с шумом ударились ноги злодея, и княжич развернулся, нанося мощный удар по широкой дуге. Он уже почти чувствовал сопротивление плоти, рассекаемой острым лезвием, но противник ушел в сторону и тут же сам быстро нанес несколько ударов. Своим длинным мечом он владел не хуже Зимобора, и тому пришлось отступить на шаг под этим яростным натиском, затем еще, пятясь к кургану.

Хуже всего было то, что в темноте удары приходилось больше угадывать, полагаясь на чутье и удачу. Продолжая отступать, Зимобор оказался прижат к кургану, кожаная подошва оскользнулась на крутом склоне, и княжич упал на спину.

Как оказалось, внезапное падение спасло ему жизнь: меч убийцы просвистел над самой головой, зато сам он, при ударе подавшись вперед, напоролся горлом на клинок Зимобора, выброшенный в длинном колющем выпаде. Сверкнула зарница, на миг высветив бледное лицо с дико выпученными глазами; из раскрытого в немом крике рта ударила струя темной крови, ослепив наследника смолянского стола.

И стало тихо. Луна спряталась в облака, как будто вдруг устыдившись своего участия в таком неприглядном деле, и только высокие стебли травы слегка покачивались на ночном ветерке. Во тьме виднелись лишь огоньки на верхушках курганов и самый большой из них – на кургане Тверда. Там сидели люди, но отсюда их нельзя было разглядеть, и Зимобору казалось, что он остался один на один с ночной темнотой, с черными крыльями Марены, с миром мертвых, который так внезапно протянул к нему лапы и хотел утащить. Но вместо одного Марене досталось трое. Кто же это?

Зимобор еще раз прислушался. Кроме него, поблизости не дышало ни одно живое существо. До предела обостренные чувства улавливали покачивание травы под ветром, легчайший шорох стеблей, но ничье живое сердце рядом не билось.

Держа меч наготове, Зимобор подошел к ближайшему из упавших, но не сразу нашарил тело в темной траве. Тот был мертв: рука Зимобора наткнулась на еще горячую кровь, и он брезгливо вытер пальцы о траву. Мертвец лежал лицом вниз. Зимобор перевернул его, но лица в темноте все равно не мог разглядеть. На шее убитого была железная витая гривна с подвесками – Зимобор еще раньше услышал, как зазвенел его клинок, задев за нее. Зимобор ощупал одну из подвесок – она имела три конца и напоминала… торсхаммер, «молот Тора», любимый оберег варягов.

Тыльной стороной ладони, чтобы не испачкать лицо чужой кровью, Зимобор вытер лоб. Боевые приемы и обереги указывали на варягов, но что могло означать это внезапное, беспричинное нападение? Пора было закричать, позвать людей, но Зимобор сидел на земле над мертвым телом как околдованный. Чары этого странного и страшного сна не отпускали, после напряжения битвы тело было как чужое. Зимобор мог бы гордиться, что довольно быстро в одиночку одолел троих противников, готовых к этой битве лучше, чем предполагаемая жертва, но радоваться не мог. Чем лучше он осознавал, что это не сон, тем больше возрастали тревога и тоска. Едва ли все это случайно. Его могли пытаться ограбить, не узнав княжича в темноте, – мало ли какой народ шатается ночью возле города, стоящего на важнейшем перекрестке торговых путей, а что кругом голод и бедность, объяснять не надо. Зимобор был бы рад такому объяснению, но не верил в него. Напали не оголодавшие оратаи с дубинами.

Из-за облаков снова показалась луна, точно пытаясь внести немного света в его мысли. Зимобор посмотрел на лицо мертвеца, но оно было ему незнакомо. При свете он легко нашел второго, глянул на него и вздрогнул. Здесь было трудно ошибиться – шрам через всю щеку, уходивший под бороду, он хорошо помнил. Этого человека в Смолянске звали Резаный, и он принадлежал к тем холопам Избраны, которых Хедин выучил сражаться.

Зимобор снова сел на землю. Резаный, потом варяг с железной гривной – такой среди приближенных Избраны тоже был, кстати, владелец одного из немногих в Смолянске мечей. Осматривать третьего мертвеца было ни к чему. Убитый лежал неподвижно, трава вокруг покачивалась, и волосы шевелились на голове Зимобора, словно их шевелила изнутри головы жуткая, невероятная, губительная мысль. Хедин! Челядь Избраны… «Нет, только не это! – неведомо кого умолял Зимобор и качал головой, пытаясь отказаться от своего открытия. – Только не она!»

Она не может, просто не может! Она же его сестра, они же родились в одном доме, они играли вдвоем, ссорились, мирились, то проказничали вместе, то дрались между собой, но детские драки в глазах Зимобора служили залогом того, что теперь, взрослые, они никогда не смогут поднять руку друг на друга! Уже несколько лет, после смерти матери и при отсутствии жены, Избрана была главной женщиной в его жизни.

Избрана, сестра! Несмотря на соперничество последнего времени, Зимобор искренне любил сестру, отдавал должное всем ее достоинствам, хотел видеть ее счастливой и сожалел, что она видит свое счастье в обладании смолянским столом. И, уж конечно, он не желал ей смерти, даже подумать не мог о том, чтобы избавиться от соперницы таким образом. Будь его воля над ней, он бы просто выдал ее замуж, за самого лучшего и знатного жениха, какого смог бы раздобыть.

Этого не может быть. Положив меч рядом с собой на землю, Зимобор сжал голову руками и запустил пальцы в рассыпавшиеся волосы, будто так ему легче думалось. Вопреки очевидному он отказывался верить, что этих троих подослала сестра. Княгиня, Секач… Хедин, решивший таким образом помочь госпоже, не советуясь с ней самой. Да хоть Буяр – на такое у него ума достанет, хотя это позор всему роду… Но только не Избрана… Кто угодно, но только не она! Увидеть в сестре убийцу было для Зимобора хуже, чем увидеть ее мертвой. Подобное не укладывалось в сознании, мир шатался, и Зимобор не желал принимать явь, где это возможно.

Надо что-то делать – встать, пойти к людям на Твердовом кургане. Мысленно Зимобор уже видел, как вокруг мелькают факелы, как кмети склоняются над мертвецами, слышал изумленные, негодующие выкрики, громкие распоряжения Беривоя. Уж воевода, не любящий ни Секача, ни тем более Хедина, быстро сообразит, где искать виноватых. Но предстоящий розыск ужасал Зимобора, как будто он сам был повинен в убийстве. Ничего, если виновником окажется Хедин или даже Секач. Или даже княгиня. Но только не Избрана! Зимобор не хотел искать, чтобы не обнаружить убийцу в сестре. Любовь к ней ворочалась в сердце, как нож, рассылая по телу волны острой боли.

А ночной ветер шевелил высокую траву на могилах, и казалось, что бесчисленные мертвецы встают, протягивают руки к тому, кто уже был их собратом, но ускользнул. Мелькнуло в воздухе темное покрывало, вспыхнули высоко в небе звезды трех вещих вил, сверкнули железные ножницы – запричитала Старуха, охнула Мать, усмехнулась Дева, добычей которой раньше или позже станет каждый… Дрогнул на дальнем кургане огонь, стерегущий мертвого. Зимобор отшатнулся, запутался ногами в траве и чуть не упал – земля словно потянула его в себя. Он слишком близко подошел к краю смертной бездны, слишком неосторожно заглянул на Ту Сторону – а Та Сторона не отпускает тех, кто перешел черту…

Не помня себя, Зимобор бросился прочь. Из травы под его ногами вылетали искры, сизые и бледно-пламенные, и он уже не знал, обычное ли поле лежит перед ним или берега реки Смородины, грань мира живых и неживых. Он уже ни о чем не думал, ему хотелось оказаться как можно дальше от этих курганов. Он мчался, не помня толком, что же такое его преследует, пытаясь убежать от своих мыслей, от этого ужаса – черной ночи, огней, стерегущих мертвого, от хищного звона клинков, от забвения чести и родового закона. Пролетев луговину, он вдруг оказался в роще, и белые стволы берез словно бросались ему наперерез, а он уворачивался от них, как от живых. Под ногами шуршала трава, потом захлюпала вода. Задыхаясь, Зимобор выбрался на другой берег ручья, упал прямо на землю под деревьями, положил голову на жесткий корень, выступающий из земли, и закрыл глаза. И все исчезло.

Когда он пришел в себя, было светло. Он лежал на побуревшей листве, а над ним простирались ветви могучего дуба. Вот отчего так лежать неудобно: старые желуди впились в бока. Голова была тяжелой, все тело болело. А главное, он ничего не помнил.

Зимобор с трудом сел, протер ладонями лицо. Плащ сбился и чуть его не задушил, игла застежки колола кожу, перекрученный пояс впился в бок. В паре шагов впереди текла речка, шириной меньше шага, глубиной по колено. С трудом поднявшись, Зимобор сбросил плащ, поправил пояс, оправил рубаху, потом продрался сквозь густую осоку, снова намочил ноги, зачерпнул горстью холодной прозрачной воды, чтобы умыться. В шаге от него сидела крупная зеленая лягушка с желтыми пятнами на брюшке и смотрела круглым золотистым глазом, как будто хотела что-то сказать.

Опять в кощуну попал… Зимобор окинул лягушку взглядом, но стрелы возле нее не имелось. И на том спасибо. Убрав с лица мокрые волосы, он вернулся под дуб и сел. В голове был полный сумбур. Как он вообще сюда попал?

Потом он вспомнил. Ночь, песни о древних князьях, цепочка огней, висящих в воздухе вокруг временной могилы, блеск клинков под луной… Три лежащих тела. Мелькнула надежда, что все это дурацкий сон. Зимобор рванул меч из ножен и схватился за голову. Мало того, что вчера клинок не вытер, кровь засохла, портя драгоценную булатную сталь… Урод, недоумок, даже в десятилетнем возрасте он не мог бы так сглупить… Бить его некому…

А главный ужас в том, что это вовсе не сон. Значит, на него напали, он убил троих, а потом в приступе какого-то безумия сбежал сюда… Зимобор содрогнулся: он очень хорошо помнил, как убегал от смертной Бездны, и это, пожалуй, ему не померещилось.

И где он теперь? Ну, найти дорогу к Смолянску он сумеет, не маленький, да и едва ли забежал слишком далеко, хотя эта роща, ручей с лягушкой, небольшая луговина за ручьем и снова полоска леса казались незнакомыми. Но ему теперь все кажется другим… Так что, вставать и идти обратно?

Но что-то не пускало встать и пойти. Что его ждет там, в Смолянске? В голове яснело, нерадостные соображения всплывали одно за другим. Его пытались убить, это несомненно. Допустим, он никому ничего не скажет. Но тех троих найдут, может, уже нашли, потому что утро, судя по солнцу, не раннее. Лучше было бы, если бы их не нашли, но не волочить же ему было, как ночному лиходею, трупы к берегу Днепра! Их обнаружат, пойдут разговоры, разбирательства… Никто ничего не видел… Кмети вспомнят, что он уходил ночью один, но свидетелей самой схватки не было. Допустим, вынесут приговор, как бывает, что «ни на ком не сыскалось». Едва ли Избрана будет требовать отыскания виновных. То есть если не виновата, то как раз и будет… или сделает вид, что не виновата, и потребует…

Мысли цеплялись одна за другую, путались, но никакого просвета за ними не показывалось.

А ведь истинный виновник, кто бы он ни был, на этом не успокоится. А значит, ему, Зимобору, будущему князю, нельзя выходить ночью одному? Ходить с кметями даже к отхожему чулану, в своем собственном доме? Позор! Но все его противники – люди упрямые. Они попробуют опять. Или будут искать другие средства. А средств этих много, и все они так или иначе будут бить по целому городу, по всему племени! Выходит, дети княгини или их сторонники не готовы подчиниться божьему суду. Даже победа Зимобора в поединке с Буяром, будь она хоть трижды очевидна и убедительна, не убедит побежденных. Покоя в Смолянске не будет. Стало быть, ему, князю, ради этого покоя придется обидеть очень многих: выслать, заключить под стражу, может быть, лишить жизни… Зимобор не был к этому готов. Его врожденное чувство чести и справедливости возмущалось при виде того, как честь и справедливость попираются близкими ему людьми, но он не мог поступать подобным образом. Он хотел не столько власти, сколько справедливости и соблюдения обычаев. Воля предков в том, чтобы наследником отца стал он, старший сын. Но их никак не обрадует, если ради этого их потомки станут проливать кровь друг друга.

А вокруг была весна: на могучих дубах только-только раскрылись светлые, мягкие молоденькие листочки, напоминающие ушки каких-то новорожденных зверьков; под ногами лежал толстый ковер из бурой прошлогодней листвы, источавший тонкий, прохладный, пьянящий запах прели. Сквозь слежавшиеся дубовые листья пробивались зеленые стрелки молодой травы, кое-где синели крупные фиалки, а поодаль, в мелких зарослях под кровлей дубовых ветвей, лежали на земле широкие темно-зеленые листья ландыша, иначе молодильник-травы, похожие на лодки. Тонкие стебельки изогнулись под тяжестью белых, блестящих, похожих на крупные жемчужины цветов, и их аромат с каждым вдохом вливался в грудь. Зимобор протянул руку, сорвал ближайший стебелек, понюхал свежие кругленькие бубенчики с шестью крохотными лепесточками – и на душе полегчало. В этом сладостном запахе было, казалось, все самое лучшее, что только может дать человеку богиня Леля, весенняя внучка самой Макоши.

– Здравствуй, сокол мой ясный! – вдруг раздался в нескольких шагах от него звонкий, уже знакомый голос.

Зимобор поднял голову и застыл. Даже позвоночник, казалось, заледенел от того зрелища, которое ему представилось. Под дубом, среди ландышевых зарослей, стояла девушка. Она не пришла, не прилетела, а просто выросла, вытянулась из-под земли, из листьев и цветов, соткалась из густого сладкого воздуха. На ней была рубаха белее снега, распущенные золотистые волосы спускались ниже колен; тяжелые, густые, блестящие пряди вились, словно их развевал невидимый ветер, струились, как воды солнечной реки. На голове девушки был венок из листьев и стеблей цветущего ландыша, и эти же стебельки с цветками-жемчужинками были густо вплетены в пряди ее волос, так что девушка казалась каким-то живым снопом цветущих ландышей. Кожа ее была почти такой же белой и нежной, как цветы, и чуть-чуть сияла в полумраке под дубом. А лицо ее… Зимобор встретился с ней глазами, и душа затрепетала, точно готовая покинуть тело. Ее черты были прекраснее мечты, в них отражались спокойное всезнание и невозмутимая уверенность, присущая нечеловеческим существам. В руке ее были зажаты железные ножницы.

Не в силах пошевелиться, Зимобор не мог ни встать, ни даже моргнуть. Эти ножницы с их холодным, даже хищным железным блеском не вязались с манящей нежностью ее облика, но при этом казались ее неотделимой частью.

– Что же не здороваешься? – Девушка улыбнулась, шагнула ближе, и на Зимобора повеяло мощной волной ландышевого аромата. – Ведь ты хотел снова со мной повидаться. Разве нам не о чем поговорить?

– Это… ты? – едва вымолвил Зимобор и с трудом поднялся на непослушные ноги. Его шатнуло, и он оперся о влажную, в мелкой древесной пыли, жесткую шкуру дуба.

Эта женская фигура, сотканная из лесной свежести и пронзительной прелести ландышей, была плоть от плоти леса, но голос ее был голосом той самой звездной тьмы, что говорила с ним в ту памятную ночь.

– Конечно, это я. – Дева улыбнулась. – У меня много лиц. Тень облаков на небе – это я. Струи дождя над нивами – это я. Трава и цветок – это я. Судьба человеческая – это я, погребальная песнь – это я. Все, что растет и тянется вверх, – это я. Моя пора – юность, мое время – весна, моя власть – будущее. И имен у меня много. Я – Дева, пока не озарит горячий луч темную бездну, пока не сойдет дух Перунов в первозданные воды, пока не падет семя в спящую землю, – тогда я стану Матерью и исчезну, потому что родится иная Дева… А пока время мое – весна, зелень лесная – мои очи, лучи золотые – мои косы, цветы молодильные – мое платье. Зови меня Младиной.

Ее голос звучал негромко, но проникал в самую глубину души. Да и едва ли это было голосом, который ловится слухом. Как и тогда, в темной бане, Зимобор не чувствовал своего тела, от него осталась одна обнаженная душа перед высшей, нечеловеческой сущностью, впустила ее в себя и была поглощена ею, слилась с ней, и вместе с этой сущностью он знал, как самого себя, безграничную черную бездну, где текут первозданные воды, ожидая, когда пламенный луч проникнет в них и зародит новую жизнь… Бездна всегда голодна в ожидании луча, она всегда ждет и жаждет. Бездна была в ней, а луч – в нем, как в каждом мужчине хранится искра животворящего Сварожьего огня, и эта взаимно дополняющая противоположность тянула их друг к другу и отталкивала. Бездна стремилась к его огню, потому что такова ее природа и суть. Зимобор чувствовал разом и ужас перед ее поглощающей жадностью, и восторг – восторг божества, готового заново сотворить мир, ибо таково его предназначение…

И вдруг она отпустила его. Бездна закрылась, он снова был на поляне, а перед ним стояла девушка, настолько прекрасная, что даже выдумать такой красоты невозможно.

– Да ты садись, не стой, как молодой дубок. – Она указала на траву под деревом, и Зимобор с облегчением сел.

Легко ступая по траве и листьям, Младина приблизилась и тоже села. При движении ее рубашка вдруг стала полупрозрачной, и Зимобор, ясно видя очертания ее тела, почувствовал, как у него захватывает дух. Глупо простому смертному питать страсть к вещей виле, но все происходит только так, как она хочет, и, если она показывается ему в таком ярком, прекрасном телесном облике, значит… Свои ножницы она наконец положила, и Зимобор невольно бросил взгляд на орудие, которым были перерезаны жизненные нити всех, кто жил и умер с самого сотворения мира. Сейчас они просто лежали.

Зимобора пробирала дрожь от такой близости к виле, а сама Младина рассматривала его с пристальным любопытством, видя насквозь все его прошлое, настоящее и будущее и выискивая там ответы на какие-то свои, только ей открытые вопросы. Душа холодела, а глаза восхищались ее чарующей красотой, бьющей в самое сердце. Аромат ландышей кружил голову. Зимобор был во власти ее чар и ощущал себя не больше мотылька, которого девушка рассматривает, посадив на ладонь.

– Что же, обидела тебя сестра? – спросила Младина, и Зимобор вспомнил, как здесь оказался.

– Это не она! – Он решительно тряхнул головой. – Не знаю, княгиня это придумала или Секач, но не Избрана. Она не могла.

– А ты откуда знаешь? – Младина лукаво, с прищуром посмотрела на него, и ему стало стыдно. С кем он собрался спорить? Ведь перед ним – та, что знает гораздо больше, чем может знать кто бы то ни было из людей.

– Так это все-таки… она? – внезапно охрипшим голосом спросил Зимобор. Он раньше не задумывался о том, как сильно любит сестру, но при мысли, что все-таки Избрана обрекала его на смерть, вся его прежняя жизнь рушилась. Он любил ее по-своему не меньше, чем отца, и неужели ему предстоит сейчас потерять и ее? Лучше бы тогда она умерла, а он мог с чистым сердцем ее оплакать…

Но Младина не ответила, только повела бровью.

– И что же ты, хочешь назад к ней идти? – спросила вила.

– Воевать, значит? – Зимобор потер лоб, пытаясь собраться с мыслями. – Перед могилами общих предков родную кровь проливать? Отец меня с Той Стороны проклянет!

– Не хочешь – не надо! – легко согласилась Младина и снова улыбнулась. – Можно ведь и по-другому своего добиться, необязательно лбом ворота выбивать. Не хочешь драться – отступи. Отойди, помани за собой, замани к себе, усыпи – и делай что хочешь. Не хочешь воевать с сестрой – оставь ее, а созреет – сама упадет. Я тебе другую дорогу укажу.

– Какую?

– Помнишь, отец ваш двадцать лет назад с полотеским князем Столпомером воевал?

– Как не помнить!

Во время полотеского похода, очередного, но отнюдь не единственного, Зимобор был еще слишком мал, но он вырос среди воспоминаний бояр и старых кметей о «последней войне за волок» и хорошо знал, о чем идет речь. Рубежи между землями смолянских и полотеских кривичей проходили между верховьями Днепра и Западной Двины. Через волоки, которыми соединялись их притоки, можно было попасть с одной большой реки на другую, а также через Ловать – на Волхов и через Ладогу выйти к Варяжскому морю. Оба князя, смолянский и полотеский, испокон веков пытались захватить власть над порубежьем. Двадцать лет назад война между молодым князем Велебором и совсем еще юным Столпомером едва не кончилась полным разгромом последнего. Князь Велебор не только захватил волоки междуречья, но чуть было не взял и сам Полотеск. Столпомер почти в одиночестве бежал, и долгое время в Смолянске вообще не знали, жив ли он. Дивнинская земля лежала перед смолянским князем беззащитная, но пришла осень, дороги развезло, с юга поползли пугающие слухи о хазарах… А весной князь Столпомер вернулся с варяжским войском, вынудил Велебора отступить, и был заключен мир, который десять лет спустя попытались закрепить браком.

– А вот что ты мне скажи! – Зимобор вспомнил о главном препятствии, которое мешало ему стать смолянским князем. – Ведь я был когда-то обручен с дочерью Столпомера. А она умерла, но от меня не отстала! Она все ходит за мной, душит моих девушек, она не дает мне жениться! Что это значит и как от нее избавиться? Какой смертью она умерла, что не дает ей покоя?

Лицо Младины стало строгим и задумчивым. Она вздохнула, и у Зимобора сжалось сердце: неужели дело настолько плохо?

– Невеста твоя… – медленно выговорила вила, отводя глаза, и от тени, набежавшей на ее светлое лицо, сам воздух на поляне посерел. – Не в добрый час ты невесту выбрал, не в добрый час ее колечко взял. Погубит она тебя. Она – проклятая при рождении, и вся семья ее проклята. Теперь ее нет на белом свете, и у меня нет над ней власти.

– Неужели ничего нельзя сделать? Но хоть кто-то…

Младина опять покачала головой, и Зимобор опомнился: если даже вещая вила не может помочь, то где на свете та сила, что может?

– Какую бы невесту ты теперь ни выбрал, мертвая любую погубит, и тебя заодно, – шепнула Младина и положила свою легкую белую ручку на его руку.

Казалось, на кожу его упал легкий лепесток белоснежного цветка. Зимобора пробрала дрожь, дух захватило от восторга, лихорадочного волнения и тревоги. По жилам разлилось блаженство, а где-то в глубине спряталось ощущение смертельной опасности, отчего блаженство сделалось даже острее. В глаза ему смотрела бездна, но рядом с бездной он казался себе божеством, пламенным лучом, призванным проникнуть в бездну и зародить в ней жизнь…

– Только я одна ей не подвластна, – шепнула Младина, и ее мягкие руки обвили его шею.

Не помня себя, Зимобор обнял ее, почувствовав влечение такой силы, какого никогда и ни с кем не переживал. В его объятиях был сам образ совершенной красоты, девичьей прелести – и бездны, жаждущей луча. Все земные дела и заботы стали мелкими и ненужными, растаяли и улетели – перед ним была вечность и вселенная.

– Только я для тебя – дева, возлюбленная, жизнь… – шептал ему в уши страстный голос, уже не звонкий, а хриплый и трепетный. – Только меня люби, только меня обнимай… Я дам тебе все – любовь, счастье, власть, победы, долгую жизнь, вечную молодость. Я дам тебе все – но в обмен возьму тебя. Только я для тебя существую, вся твоя сила – только моя…

Зимобор уже ничего не слышал и не понимал: по коже катились волны жара и озноба, каждая жилка трепетала в предчувствии, нежные руки обнимали его, но он больше не видел существа, которому они принадлежали. Гибкое, теплое, упругое тело прильнуло к нему, но тут же растворилось и обхватило сразу со всех сторон. У него не было тела, он был не человеком, а только лучом света, который падал в черную бездну, пронзал первозданные темные воды, глубины которых было не под силу измерить даже ему…

С самого рассвета смоляне собирались на Княжьем поле. Настал девятый день после смерти князя – день погребения. Все были одеты в «печальные» рубахи белого цвета, цвета смерти, с посыпанными золой волосами. Домочадцы покойного запоздали: все утро искали старшего княжича, но напрасно. В последний раз его видели вчера ночью на курганах, а утром его не оказалось нигде – ни в княжьей, ни в дружинной избах. Никто из кметей, поздней ночью возвращавшихся на княжий двор, не видел его, – но тогда все были так пьяны, а вокруг было так темно, что это еще ничего не значило.

Княгиня и Избрана злились, хотя сами понимали: на Зимобора это не похоже. Он не мог забыть, какой сегодня день, не мог в такое время куда-то уехать, никому не сказавшись, к тому же никого с собой не взяв!

– Напился, видать, вчера, да и заснул там у могил! – ворчали среди княгининой челяди.

Достоян сразу послал людей поискать на Княжьем поле. Нашли примятую траву и пятна крови – и больше ничего. Кто бы ни устроил это ночное нападение, он позаботился убрать следы и теперь молчал, никак, естественно, не проявляя своей досады.

Зато Достоян, Беривой и прочие сторонники старшего княжича пришли в ужас и немедленно учинили розыск. Свидетелей не было, по крайней мере ни один человек не спешил заявить, будто что-то знает. Обследовали берега Днепра, но не обнаружили ни мертвых тел, ни следов, которые бы волокли и где-то бросили в воду. Воевода разослал кметей по всем дорогам и тропинкам, приказал опрашивать каждого встречного, а все жители ближайшей округи уже толпились на Княжьем поле, недоумевая, отчего мешкают с погребением и долго ли им еще сдерживать рвущиеся наружу слезы и причитания.

Откладывать погребение было нельзя. Уже прикатили на катках ладью, нарочно построенную, чтобы перевезти князя через реку Смородину. Княгиня приказала начинать. Сперва требовалось отдать долг мертвому, а потом… Ни воевода, ни другие лучшие мужи не смели сказать, что же «потом». У многих возникло подозрение, что старший сын Велебора уже спешит по радужному мосту вслед за отцом, но эта мысль была слишком ужасна, чтобы кто-то решился высказать ее вслух.

Когда княгиня с дочерью наконец появились на поле – Избрана в «печальной» девичьей сряде, а княгиня под синим покрывалом вдовы, – поднялся сплошной вопль. Вопили и причитали все женщины племени, лишившиеся общего для всех отца и защитника. Под плач и жалобницы тело князя извлекли из временной могилы – дубовый кокон больше не был нужен ему, готовому возродиться в ином мире.

Появилась вещая Мара – жрица, ведающая погребением. Без нее не обходились похороны даже последнего из бедняков, ибо она в точности знала, как уложить тело на краду, как собрать пепел, что дать умершему с собой, и какие заклятья спеть, чтобы он благополучно одолел трудный путь, приблизился к богам и не тревожил на земле живых. Под ее руководством покойного поместили в ладью, вкатили на вершину насыпи и стали обкладывать заранее привезенными и просмоленными бревнами. В качестве спутников умершему полагались черный конь, который повезет князя в Кощное, черный пес, который укажет туда дорогу, и черный петух, который своим криком разбудит умершего для новой жизни. Жертвенной кровью вещая Мара окропила краду – мертвое тело, погребальную ладью, дрова.

Краду подожгли, и вскоре вся куча дерева загорелась. Жрецы и домочадцы князя стояли близко, жар огромного костра, достававший до самого неба, обжигал им лица, глаза щипало от жгучего дыма, и по щекам даже у мужчин текли слезы, но вместе с тем чувствовалось и облегчение: брод Огненной реки остался позади, князь Велебор входил в небесные чертоги. За гулом и треском пламени ничего нельзя было услышать, и все стояли безмолвно. Огромное поле, заполненное живыми, молчало, провожая мертвого.

– Хороший знак, – бормотала княгиня, поднимая голову и глядя, как темный дым уходит в самое небо. – Добрый знак.

Всю ночь вокруг широкого, медленно остывающего кострища ходили жрецы с острым железом в руках, били в колотушки и гремели, отгоняя вредоносные силы смерти. Княжич Зимобор так и не появился. Его продолжали искать, обшарили каждую тропинку и каждую захудалую избушку на расстоянии дневного перехода, но никто его не видел.

Избрана не находила себе места. Она не знала, что в точности произошло, и никого не хотела расспрашивать, хотя имела очень сильные подозрения насчет того, кто именно знает правду. Кровь на земле означала, что кто-то с кем-то дрался. Но тел не осталось. Зимобор мог оказаться как победителем, так и побежденным. Если он побежден, то тело его давно на дне реки и соперничество брата ей больше не грозит.

Но это – если все дело затеял Хедин! А если это сделали Секач и Буяр, тогда следующей жертвой будет она сама! В конце концов, Секач не совсем дурак и понимает, что Буяр для него – та самая синица в руках, которую надо держать крепче и не менять на лебедя в небе – ее, Избрану. Она ни на шаг не отпускала от себя Хедина, которого сопровождали три-четыре верных человека. Ночью они устроились на полу и возле порога ее избы и по двое сторожили, сменяясь. Люди видели эти предосторожности, но страх за свою жизнь мог означать как невиновность княжны, так и боязнь возмездия. Челядь только переглядывалась, не смея даже шептаться. Соперничество брата и сестры было слишком очевидно, чтобы последний холоп не догадался, кому выгодно исчезновение Зимобора.

Но мертв ли он? А если просто похищен? Кем же и куда увезен? Эти мысли всю ночь не давали Избране покоя, а утром ей предстояло опять идти на Княжье поле.

На другой день, когда кострище остыло, вещая Мара пришла к нему с железной лопаточкой и нарочно вылепленным глиняным сосудом, в который собрала пепел князя, на самый верх положив кости черепа, прикипевшие к оплавленному шлему. Умерший обрел новое тело, в котором будет теперь пребывать его земная часть.

На склоне Твердова кургана вырыли небольшую яму и в нее опустили сосуд с прахом – князь Велебор вошел в общий для всего рода посмертный дом. Смоляне принялись за погребальное пиршество. Конечно, страва вышла не такой обильной, как это бывало в прежние годы, – после двух голодных зим даже князья не могли еще дать всем своим гостям простого хлеба. Угощением служили в основном дичь и рыба, а к ним грибы, собранные в лесу осенью. Полагалась бы каша, блины и кисель, но для всего этого требовалась мука, которой не было, и в больших котлах варили похлебки из свежей зелени – белой лебеды, щавеля, дикого лука, дикого чеснока, листьев одуванчика. Каждый, кто пришел сюда из Смолянска или окрестностей, получил свою долю, хотя и небольшую: кусочек мяса или рыбы, несколько ложек похлебки. Все сидели прямо на земле: на вершине кургана – домочадцы князя и знать, пониже – кмети, а простые смоляне – на траве вокруг, и слушали песнь волхва-кощунника, который держал на коленях гусли:

Здесь на старом погребеньице,

Где отцы лежат под травами,

Мы пришли услышать весточку,

Слово мудрое от пращуров.

Славим песнею мы Велеса:

Во лугах его невянущих

Сам ступает он по золоту,

Пьет живую воду чистую,

Сам стадами правит многими,

Нет ни горя там, ни старости.

Ты, отец всем песням чуднейшим,

Дай и нам ты разумение,

Дай отцов прославить, пращуров,

Про дела поведать дивные.

Полагалось бы продолжать страву несколько дней, но из-за недостатка припасов пришлось уже к вечеру все закончить: глиняная посуда была разбита, железные котлы перевернуты вверх дном и продырявлены, ложки и ножи переломаны и брошены тут же на землю. То, что применялось на погребальном пиру, принадлежало смерти и уже не могло служить живым.

Пришло время собирать вече для выборов нового князя. Но за день до того к княгине Дубравке явилась толпа старейшин из ближней округи во главе с Бражко.

– Вот, княжич Зимобор пропал, и воевода сыскать его не может! – заговорил он. – А мы так себе думаем, нехорошо вече устраивать и князя выбирать, когда неизвестно, жив он или его нет. Ты бы, княгиня, погадала о нем. Если помер, значит, судьба. На нет и суда нет. А если жив, то как же без него вече делать?

Княгиня не могла возразить и кивнула. Приказав принести ей воды из трех разных ручьев, она сняла с пальца золотое греческое кольцо и опустила его в гадательную чашу…

Когда княгиня наконец вышла к людям, на лице ее, еще носившем слезы слез, отражалось недоумение.

– Княжича Зимобора нет на белом свете, – сказала она, покручивая на пальце еще влажное кольцо. – Его нет среди живых. Это было мне открыто. Его нет, – повторила она, словно сама никак не могла уразуметь собственные слова. – Следует выбирать иного… правителя.

Смоляне раскланялись и ушли, не скрывая своей удрученности. Кмети стояли с вытянутыми лицами. Когда княгиня ушла к себе, Избрана прибежала к ней, запыхавшись, и, знаком выслав челядь вон, плотно закрыла за собой дверь.

– Это правда? – выдохнула она.

– Что? – Княгиня хмуро глянула на дочь.

– Что его… нет на белом свете?

– Правда… Но это еще не все!

– Как – не все? – Избрана опешила.

От первого известия она была в полном смятении чувств – горечь от потери брата, которого она тоже любила, боролись с облегчением от исчезновения сильного соперника, и она сама не понимала, что же для нее важнее. И вдруг – не все? Куда дальше?

– А то, что на том свете его тоже нет!

– Что?

– Его нет ни на этой, ни на Той Стороне! Его нет нигде!

– Но так не бывает!

– Обычно не бывает. Но с ним случилось именно так!

– И что же это значит?

Избрана побледнела, по коже пробежал мороз. Странное выражение на лице матери говорило о том, что даже это удивительное известие она еще не оценила полностью.

– Это значит… – наконец заговорила княгиня, – это значит… что его судьбу взял в руки кто-то…

– Кто? – выдохнула Избрана.

– Я не знаю, – с досадой ответила княгиня. За много лет, посвященных служению богам, она привыкла думать, что и на Той Стороне немного тропинок, ей недоступных. – Кто-то настолько сильный, что над ним не имеет власти ни вода, ни судьба… Я не знаю, что это за сила. Я не могу заставить ее показаться, если она сама этого не хочет.

– Но Зимобор… Если он в руках… кого-то… Он жив?

– Мы не можем этого знать, пойми же! – Княгиня беспокойно ломала пальцы. Правительница из ее дочери получилась бы гораздо лучшая, чем жрица, и сейчас княгиня затруднялась, как объяснить ей некоторые вещи. – Им завладело нечто, которое одинаково сильно и свободно и с этой, и с той стороны бытия. Оно может спрятать его здесь или там, оно может держать его на грани, может перемещать, но мы ничего об этом не узнаем.

– Но чего этому… этому от Зимобора надо? Зачем он ему понадобился?

– Как мы можем угадать, если даже не знаем, что это!

– Что же нам делать?

– Только ждать.

– Но мы не можем ждать!

– Я говорю не об этом. Мы выберем нового князя. И это будешь ты. А ждать нам придется другого – мы должны знать, что это нечто сделает с Зимобором. Если оно забрало его, то ведь может и вернуть. Но когда, как и в каком качестве… Не бойся, моя радость! – Княгиня подошла и обняла Избрану, которая в своих белых одеждах и с льняной косой напоминала Ледяную Деву. – У тебя очень сильная судьба. Я день и ночь прошу богов помочь тебе. Перун дал тебе сильный дух, наделил умом и смелостью мужчины. Ты со всем справишься. Я знаю.

Глава вторая

Еще не проснувшись, Зимобор почувствовал сильный запах ландышей, но уже не свежих, а увядающих. Открыв глаза, он сел и обнаружил, что спал под дубом, среди примятых ландышевых листьев и цветов. Было еще светло, но в воздухе, особенно в глубине под деревьями, повисла легкая сумеречная дымка. Голова кружилась, он чувствовал себя будто побитый или с похмелья: в теле ощущалась слабость, в мыслях туман. Мелькали какие-то отрывочные воспоминания, связанные с ощущением ужаса и блаженства, причем рассудок будто боялся заглядывать в глубину памяти, как в пропасть. Во сне или в беспамятстве, его душа заглянула туда, куда смертным ходу не было, и не следовало снова нарушать запрет наяву.

– Проснулся? Пора тебе в дорогу, мой сокол ясный, – раздался рядом с ним нежный голос, и Зимобор вздрогнул.

От этого голоса веяло той самой иномирностью, которую он только что решил не вспоминать. Бездна по-прежнему была рядом, только руку протяни.

В двух шагах от него на траве сидела Младина – да, она велела так ее называть. От ее стройной фигуры в белых одеждах исходило сияние, но при этом она казалась легкой, бесплотной, почти прозрачной. Длинные золотистые волосы спускались густым потоком до самой земли, на голове был венок из ландышей, покрытых капельками росы. Да, они же там растут…

– Куда? – Зимобор потер лицо, стараясь собраться с мыслями. – Вяз червленый в ухо! Погребение же! – В ужасе от пришедшей мысли он поднялся на ноги, цепляясь за ствол и проклиная неведомо откуда взявшиеся слабость и головокружение. Из него словно выпили всю кровь, заменив ее холодной болотной водицей. – Я же опоздал… Что люди скажут… Отец… Тризна… Срам какой, матушка моя, сын на отцовское погребение не пришел! Проспал!

– Не торопись, спешить некуда, – мягко произнесла Младина, и звук ее нежного, но очень уверенного голоса вмиг заставил его замереть. – Погребение твоего отца не сегодня.

– Как? А когда? Отложили? Из-за меня?

– Нет. Не отложили. На его могиле уже трава выросла. И месяц ладич закончился, купалич идет.

– Купалич идет? – изумленно повторил Зимобор.

Он глянул под ноги – но цветы ландыша исчезли, как только он встал, теперь там были только широкие листья и зеленые ягодки на изящно изогнутых стебельках. Судя по буйству растительности, шли последние дни весны[14].

– Но как же так? – Веря и не веря, он посмотрел на Младину, хотя и сам смутно догадывался – как.

– Где ты был, там время по-иному идет.

Она встала, приблизилась и нежно провела ладонью по его щеке. Зимобор словно рухнул в пропасть от ее прикосновения – оно было ласковым и воскрешало воспоминания о пережитом наслаждении, но в нем была бездна, черная голодная тьма первозданных вод, принявших облик вполне земной, хотя и невероятно красивой девушки. От ее близости переполняло блаженство, но вместе с тем Зимобор испытывал ужас – казалось, вот-вот от этого блаженства он растает и растворится в окружающем, его кровь вольется в воду речки, кости станут ветвями дубов, кожа – корой, волосы – травами, а тепло дыхания и блеск глаз будут мерцать в солнечных бликах на листве…

– Время – моя власть, захочу – единый миг сделаю веком, захочу – целый век сожму в один миг, – сказала Младина, и Зимобор увидел в ее потемневших глазах бездну времен.

Ее голос был негромок, но в нем слышалась такая мощь, что хотелось зажмуриться. Ничем вроде бы не угрожая, эта сила подавляла человека одним своим присутствием. Зимобору было жутко оглянуться, как жутко оглядываться на пропасть, в которую чуть было не сорвался. Но эта пропасть имела власть когда угодно притянуть его назад и снова поглотить. Человеческие чувства ей неведомы, она просто берет то, что ей нужно, там, где найдет. В образе Младины перед ним стояла Великая Богиня, мать всего сущего во всемирье, и он, человек, был слишком мал и слаб, чтобы оказаться перед ней лицом к лицу. Но, кроме ужаса, его переполняла горячая, всеподавляющая любовь к ней – естественная и неизбежная любовь живого к своей создательнице. Перед ликом богини, матери и повелительницы вселенной, он ни о чем не просил, ничего не хотел – только любил ее и жаждал поскорее выказать ей свою любовь, пока душу не подавило и не заставило умолкнуть ее необозримое величие…

– Не бойся: те, кого ты знал, живы и не состарились, – мягко сказала она, и всемирье снова сжалось до размеров стройной девичьей фигурки, многоликая богиня обернулась к смертному лишь одним из множества своих воплощений. – Но возвращаться в Смолянск тебе не стоит: твой отец похоронен, на могиле выросла трава, а вече провозгласило княгиней твою сестру Избрану. Но ведь ты не хочешь воевать с родной кровью?

– Н-не хочу, – запинаясь, ответил Зимобор.

Он не был уверен в своей искренности. Одно дело – рассуждать, и совсем другое – узнать, что твоя сестра, женщина, уже села на престол твоих предков, который по праву рождения должен принадлежать тебе и только тебе! Может быть, эта несуразность гораздо хуже и гораздо сильнее огорчает предков, чем пара или даже десяток трупов, которыми пришлось бы вымостить дорогу к справедливости… Ведь что такое справедливость? Это не то, чтобы все были одинаково довольны. Это когда каждый получает по заслугам – кто награду, а кто и наказание.

Но если она уже провозглашена… Беривоя, конечно, сместили, воеводой в Смолянске стал Секач или еще кто-нибудь из приверженцев княгини, а Достояна, Судимера и прочих Зимоборовых сторонников, скорее всего, отправили по родным весям. Возвращение сейчас не даст ему ничего, кроме позора. Если бы он не проспал… То есть не провел этот месяц, показавшийся ему одним днем, в каких-то иных измерениях…

Но было поздно. Надо принимать то, что есть.

– Ты со смолянским столом не навек прощаешься, – утешила Младина. Его мысли были перед ней как на ладони. – Я хочу, чтобы ты стал смолянским князем, и ты им станешь. Но – не сразу. Будешь меня слушаться, я тебе не одно, а два княжества отдам. А захочешь – и все три. Будешь один всеми кривичами владеть, как Крив владел. Не торопись, отступи, уйди зерном в землю – расцветешь в новой славе, как Мер-Дуб, никто с тобой не сравнится.

– Куда же мне теперь идти?

– Я тебе дорогу укажу. Пойдешь ты теперь в Полотеск.

– В Полотеск? – Зимобор вспомнил, что она вроде бы когда-то уже заговаривала об этом городе. – Зачем?

– Чтобы завоевать его, конечно! – Младина засмеялась, и над ней засверкала звездная пыль.

– В одиночку?

– Но ведь я же с тобой! А со мной других союзников не нужно! Слушай. Было у князя Столпомера двое детей, да ни одного не осталось. Дети его прокляты, и сам он проклят, род его сгинет без следа. – Вещая вила уже не улыбалась, лицо ее стало строгим, и Зимобор содрогнулся – никто не спасет того, кого обрекла на гибель судьба. Даже ножницы померещились в белой руке, готовые перерезать дрожащую нить. – У него нет наследников. Иди к нему. Наймись в дружину, да не открывай, кто ты. Он тебя полюбит, как сына. Он все для тебя сделает. Даст тебе войско, чтобы Смолянск завоевать, завещает тебе Полотеск – а там и Изборску недолго собой гордиться, против тебя ему не устоять.

Зимобор слушал, зачарованный. Его не спрашивали, хочет он этого или не хочет, согласен что-то делать или не согласен. Дева лишь открывала ему будущее, которое предсказано и в силу того решено. От его желаний ничего не зависело. Его дорога лежала перед ним, как нитка из клубочка, и ему оставалось только идти по ней.

– Дам я тебе оберег. – Младина сняла с головы ландышевый венок, и в ее руках он вдруг съежился, стал маленьким, не больше ладони. А стебли цветущего ландыша в ее волосах сами собой приподнялись, потянулись друг к другу, переплелись, и вот уже на голове вилы засиял живым жемчугом новый венок, точь-в-точь как снятый. – Храни его. – Младина протянула венок Зимобору, и он принял его обеими руками, будто сокровище, золотой с самоцветами венец греческого кейсара.

– Пока с тобой мой венок, никакой враг тебя не одолеет и в любом сражении одержишь ты победу, – мягко, нараспев пообещала вила, словно заклиная. – Захочешь повидать меня – положи венок под подушку, и я во сне к тебе явлюсь. А захочешь позвать меня – позови, и я к тебе приду. И помни! – Она строго глянула ему в глаза, и Зимобор ощутил себя полным ничтожеством перед ее божественной силой. – За тобой ходит мертвая. Вздумаешь другую полюбить – и ее погубишь, и себя. Я тебе помогу, но за это ты мне одной верен будешь. Обещаешь?

– Обещаю, – прошептал Зимобор. Он не был властен над собой сейчас – его желания, чувства, воля и судьба принадлежали младшей из вещих вил, госпоже будущего. Как можно спорить с той, чье слово созидает судьбы?

– Тогда иди.

Младина показала ему в сторону опушки. Зимобор сделал шаг и от изумления почти опомнился.

Перед ним не было речки с высокой травой, луговины и новой полоски леса. Местность стала совсем другой. За спиной шумел сосновый бор, а впереди был пологий берег небольшой, но судоходной реки. Чуть поодаль виднелась отмель, а на ней лежали две ладьи, нагруженные мешками и бочонками. Горели несколько костров, хорошо видных в сумерках, суетились люди. С ветром донесся запах дыма и вареной рыбы.

– Иди туда, – шепнул голос за спиной. Зимобор не оборачивался, чувствуя, что Младину возле себя больше не увидит. Она осталась там, под дубом иномирной рощи, в полутьме, густо насыщенной ароматом ландышей. – Эти люди едут в Полотеск. Прибейся к ним, они тебя примут. С ними доберешься до города, пойдешь на княжий двор. А там увидишь. Ничего не бойся. Пока я с тобой, никто тебе не страшен. Я тебя не покину, пока ты мне верен будешь. Если изменишь – ждет тебя страшная смерть и рода забвенье. Иди.

Прохладный, проникающий голос леденил душу. Зимобор не смел обернуться, как будто за спиной могло таиться что-то страшное. Истинный облик того существа, которое до сих пор показывалось ему таким прекрасным… Будущее… Самое желанное, самое сладкое и манящее – и самое ужасное, холодное и беспощадное… Его душа изнемогала от близости Той Стороны, он был на пределе и хотел отдохнуть.

В руках по-прежнему был ландышевый венок. Его запах мягким облаком окружал Зимобора, и казалось, что Младина не ушла, что ее глаза смотрят из каждого бубенчика ландышевых цветков. С ним по-прежнему оставались ее голос, похожий то на звон лесного ручья, то на тихий шум дубовой листвы, ее чарующие глаза с острой звездной искрой, теплота и прохлада ее белых рук. Она была самым прекрасным и самым страшным, что ему довелось повстречать за двадцать четыре года жизни. Но понять ее было выше человеческих сил. Оставалось покориться и принять то, что она, Дева Будущего, собиралась ему дать.

Стоять на месте не было смысла. Прошлое миновало, настоящее не позволяло задерживаться больше чем на миг, подталкивало к будущему – к тому, что с каждым шагом наступает и на тот же шаг отдаляется.

Зимобор оглядел себя. Меч, нож, кремень и огниво, гребень – все на месте. Плащ на плечах. Два серебряных обручья и серьга в ухе – все, что осталось после разорительного похода в полянские земли за хлебом. И то много: меч не у каждого встретишь, выйти с ним на люди почти то же самое, что сразу назвать свое имя. Не так легко будет объяснить людям, что он, богатый и знатный человек, делает в одиночестве и на порядочном удалении от жилья. Впрочем, на разбойника и изгоя он не похож, да и Младина обещала, что его примут. Значит, лишних вопросов задавать не станут.

Зимобор спрятал венок за пазуху и стал спускаться к отмели.

Он еще не знал, как объяснит людям свое появление, но они, как оказалось, уже сами все себе объяснили. Когда Зимобор неспешно, чтобы не напугать, сошел с откоса и приблизился к кострам, несколько человек подняли головы и только один вышел навстречу. Остальные продолжали свои дела: кто-то следил за котлом, кто-то рубил притащенную из лесу сухую корягу, двое чистили рыбу, двое стирали в реке тряпье, один вырезал из чурочки ложку. У опушки виднелись три шалаша, покрытых еловым лапником и снятыми с ладей парусами. Зимобор поздоровался, ему ответили.

– Из Оршанского городка, что ли? – крикнул мужик средних лет, с реденькой бороденкой и пронзительными глазами. Он сидел у ближайшего костра и ковырял иглой кожаную подметку своих лычаков. По выговору и по узорам на рубахах было видно, что это западные кривичи-полочане. – Только мы туда не идем, так что в этот раз вашим с наших мыта не брать, не взыщите.

– Да у него вон меч на боку, такой с кого хочешь возьмет! – захохотал другой, совсем молодой, тощий, с мелкими чертами лица и темными волосами, падавшими на глаза. – Ты, Сивак, сам-то понял, что брякнул?

– А ты, Печурка, не ори, будто пожар, отец и так еле заснул, – хмуро сказал подошедший к ним парень – рослый, крепкий, светловолосый, с простым румяным лицом. Одежду его, как у всех, составляли некрашеная, потрепанная рубаха и такие же порты, он был босиком, но на поясе его висела вышитая сумочка-кошель, а держался он так уверенно, что в нем легко было определить хозяина.

Всего на отмели у двух ладей расположились человек семнадцать-восемнадцать, чуть меньше двух десятков.

– Здравствуй, добрый молодец! – Зимобор вежливо поклонился. – Ты здесь старший?

– Старший – мой отец, Доморад Вершилович, из города Полотеска. А я – Зорень, – солидно представился парень. – Идем из нижних полянских земель, сейчас на Оршанку, там до Радогоща и на Оболянку. В смолянские земли не пойдем. Тебя зачем прислали?

За это время он внимательно оглядел Зимобора, оценил стоимость его одежды и оружия, а также предполагаемый нрав нежданного гостя. Зимобор сообразил, что его приняли за кметя, присланного проследить, чтобы торговцы не миновали как-нибудь княжий городок и не уклонились от уплаты мыта. Хотя как они могут миновать его – ведь ладьи с товаром не понесешь на руках через лес! Из Оршанского? Если рядом Оршанский городок, значит, Младина вывела его на границы с полотескими землями.

– Никто меня не присылал, я сам пришел, – ответил Зимобор. – Это какая река?

– Оршанка, – удивился Зорень. – А ты что же, не знаешь, где сам?

– Заблудился я, – сказал Зимобор. – С самого ладича месяца людей не видел.

– Врешь! – озадаченно воскликнул парень и еще раз оглядел собеседника.

Зимобор его понимал: он не был похож на человека, который месяц скитался по лесу.

– Ну, я не только в лесу… – Зимобор не привык лгать и чувствовал себя неловко. – Был я у одной… женщины… но людей не видел уже почти месяц. Как из дома ушел, так и…

Это, собственно говоря, была чистая правда: он ушел из дома месяц назад и за это время вообще не видел людей – Младина ведь к людям не относилась.

– Возьмете с собой? Я по пути пригожусь. – Зимобор улыбнулся. Вот и он заговорил, как волк из кощуны!

– Да… взять-то можно… – Зорень еще раз окинул его взглядом.

Такой человек в превратностях дальней дороги был бы полезен, но парня мучили понятные сомнения. В образе этого удальца, по виду похожего на воеводу из дружины смолянского князя, из леса могло выйти все, что угодно. Нечто такое, с чем не стоит встречаться живому человеку.

– Ну смотри! – Зимобор вынул нож и прикоснулся к острию, показывая, что он не боится железа. – Не нечисть я, не леший какой-нибудь, Перун мне свидетель. Хочешь, пересчитаю что-нибудь?[15]

– Да ладно, нечисть… – Купеческий сын, привыкший к разъездам, не подозревал в каждом чужаке нечистого духа, как обитатели лесной веси, которые даже людей соседских родов видели только по большим праздникам и в глубине души сомневались, что те тоже настоящие люди. Его подозрения были более приземленными, да и на разбойника обладатель таких красивых серебряных вещей не походил. – Только куда же ты теперь путь держишь? Мы-то не к вам, мы совсем наоборот, на Двину и в Полотеск.

– Куда едете, туда и я с вами, а там найду себе попутчиков. Не идти же мне опять через лес одному!

– Оно верно. Ну, если хочешь, то с нами до Полотеска, а там, глядишь, найдешь торговый обоз в вашу сторону. Наш прокорм, ну, обувка там, еще если чего…

– Идет! – Зимобор протянул ему руку.

По нынешним временам требовать денег за службу уже не приходилось, еда на время дороги была достаточной платой. Сами смолянские кмети у князя в последний год служили только за еду и одежду.

Если бы он действительно заблудился, то ему гораздо проще было бы вернуться в Оршанский городок, а там уж купить у рыбаков челн и по Днепру подняться до Смолянска. Но Зорень или не обратил внимания на эту несообразность, или смекнул, что его собеседник вовсе не хочет возвращаться.

– Звать-то тебя как?

– Ледич, – ответил Зимобор.

Он родился в день праздника, в который «зиме ломают рог» и который сопровождается игрищами и стеночными боями. Праздник называется Зимобор[16], и в его честь мальчику дали имя. Но его также могли бы назвать и по месяцу, в который он появился на свет, и Зимобору не пришло в голову ничего другого.

– Отца только спросить надо. – Зорень поднял ладонь. – Хозяин-то он. Только приболел. Вот и кукуем тут третий день, с места двинуться не можем.

Доморад Вершилович был довольно богатым купцом. Еще прошлой осенью он закупил в плодородных полянских землях зерна, теперь ехал с товаром через пострадавшие от неурожая земли, меняя еду на меха, добытые за зиму. А меха в Полотеске можно выгодно продать варяжским гостям. И все было бы хорошо, если бы не подвело здоровье.

На этой отмели полотеские гости жили уже третий день, потому что у Доморада прихватило сердце. Он лежал в шалаше с посиневшими губами и едва дышал, так что вся его дружина сидела испуганная, а Зорень ходил суровый и сосредоточенный, опасаясь, что не довезет отца живым даже до ближайшей веси, где можно отыскать знающую бабку-зелейницу.

– Говорил я ему: сиди дома, сам съезжу! – горько делился он с Зимобором, когда они после знакомства выбрались из шалаша. – Нет, привык все делать сам! Я ему говорю: после зимы чуть жив, сиди на бережку, рыбку лови да сил набирайся, так нет, надо ему суетиться, дела делать! Все путем каким-то грезит торговым, великим, чтобы дорогу от Варяжского моря до Греческого сыскать![17] Слышал он, что люди ездят, – и ему надо, самолично Греческое море найти хочет!

– Я бы тоже не отказался! – Зимобор улыбнулся. – Греческое море-то поглядеть, есть ли оно на свете, или так, болтовня одна. Смелый у тебя батя!

– Смелый! – проворчал Зорень с таким выражением, что, дескать, морок один это все, но чувствовалось, что на самом деле он гордится своим беспокойным родителем. – Не, не нашли. От полянских земель, от Киева городка еще дальше на полудень надо, вниз по Днепру, а там опасно – и пороги, и степняки всякие. Ну их! Туда если ездят, то большие обозы собирают. И это на целый год с чурами прощаться![18] Хоть уговорил – домой вот возвращаемся. Я вообще, если хочешь знать, мог бы и сам съездить! Дороги все с закрытыми глазами знаю! Десять лет езжу каждый год. Бабка нам травок с собой надавала, да толку от них чуть. Надо бы в люди, где хоть травница есть, или волхва найти, а тут, в лесу, только лешего, тьфу, найдешь!

Зимобор осторожно сунул руку за пазуху и оторвал пару стебельков от венка Младины. Будучи оторванными, ландыши сразу увяли и высохли, оставаясь почти такими же белыми, как будто их высушила со всем тщанием самая умелая зелейница.

– Вот тебе молодильник, завари, пусть пьет по глотку по три раза в день. – Зимобор протянул Зореню сухие стебельки. – Я знаю, мой отец такой же хворью маялся. Ему помогало.

– И ты что же, молодильник всегда при себе носишь? – с удивлением спросил Зорень, бережно принимая хрупкие стебельки и нюхая, – ему это средство тоже было хорошо знакомо.

– Нет, – Зимобор усмехнулся, – у меня за пазухой сам растет.

Утром Домораду стало настолько лучше, что он сам выбрался из шалаша и теперь сидел на воздухе, глядя, как Зимобор и Зорень упражняются, сражаясь на палках. Молодой купец сам попросил Зимобора об этом, потому что сразу увидел, что у смолянина есть чему поучиться. Даже вооруженный простой палкой, Зимобор очень ловко успевал прикрыться щитом от любого выпада и найти уязвимое место у соперника. Каждое его движение было быстрым, четким, осмысленным – драться для него было так же естественно, как для птицы летать.

– Ты бы еще моих увальней поучил, – попросил запыхавшийся Зорень, – а то нападут, сохрани Попутник, а они только палками и могут… Машут, как цепами на току, разве ж это драка!

После двух голодных зим купеческая дружина, отощавшая и ослабевшая, и впрямь выглядела не слишком грозно. Многие ратники впервые в жизни забрались так далеко от родных мест. Сивак, Печурка и Неждан прожили жизнь в глухих лесных поселочках, но в самую голодную пору были проданы своими старейшинами в холопы к купцу в обмен на еду. Эти трое, особенно двое последних, еще совсем молодые парни, поначалу шарахались от каждого незнакомца и искренне считали, что уже заехали на тот свет, раз так далеко от дома.

– Этот совсем дикий! – как городской человек городскому, оживленно рассказывал Зимобору Зорень, кивая на Неждана. – У них, слышь, еще в глуши на сестрах женятся, потому что все чужие – вроде как лешие!

– Сам ты леший! – злобно отвечал Неждан. По нему было видно, что продали его совсем не от хорошей жизни, ибо и сейчас он еще был истощен: бледное лицо, под глазами темные круги. – У нас стариками все заповедано: из каких родов можно брать невест, из каких нельзя. А если нельзя, значит, нечистый род.

– А на сестре нельзя жениться, – подтверждал и Сивак. – У нас вот, чтобы злого дела не случилось, пока мальчонка еще маленький, его в материнский род отправляют на воспитание, а там ему невесту подбирают. У нас все по порядку, как богами научено, дедами завещано. Это у вас там, в Полотеске, какого только нет народу, поди кого знай, поди разбери, где человек, а где невесть кто. Хоть водяница из реки вылезь, вы и ее за девку примете!

– Да что же она не лезет? – Таилич бросил мечтательный взгляд на реку. – Хоть бы и водяница, я бы…

О девушках оставалось только мечтать: жениться пока никому было не по средствам.

Из оружия все привыкли держать в руках рабочий топор, охотничий лук да рогатину. Утешало только то, что разбойники, которые могли на них напасть, вояки ничуть не лучше, и в руках у них будут те же топоры, в лучшем случае пересаженные на древки подлиннее.

К следующему утру Доморад почувствовал себя настолько хорошо, что велел двигаться дальше. За день два струга прошли остаток пути до устья речки Гостилки, переночевали в маленькой веси из трех дворов, где жители кормились в основном рыбной ловлей, а затем поднялись по реке почти до истоков. Выше река уже не была судоходной, но имелась гать, по которой струги и товары за две версты по лесу доставляли к городку, Радогощу. Основанный, а скорее, отбитый у местной голяди князем Радогостем, сыном Велебора, он стоял на реке Выдренице, по которой можно было плыть дальше, к реке Оболянке, а с нее – на Дивну-реку[19]. Его старейшины имели право собирать мыто с проезжающих торговых гостей, которым в свою очередь делились с князем, когда он заходил сюда с полюдьем.

С этой стороны волока тоже стоял старый голядский городок под названием Гульбич. Когда-то в нем обитал всего один род, поэтому был он невелик и тесен, весь умещался на мысу, отделенном от берега высоким, но обветшавшим частоколом, который славяне, сменившие голядь, уже не подправляли. Зорень, как заботливый сын, сразу стал искать для отца травника, но местные жители качали головами:

– Бабки наши перемерли, сами за помощью на сторону ходим. Или к Угничам, они хоть и голядцы, а люди хорошие, и рагана[20] у них ведающая. А коли не хотите к голяди, так надо к Елаге в Радогощ. Только в Радогощ сейчас не очень-то дойдешь…

– Почему не дойдешь? – сразу насторожился Доморад.

– Гать-то она, конечно, никуда не делась. – Старейшина задумчиво почесал в бороде. – Куда она денется, ее ж не украдешь… Только езды по ней мало, обветшала. Кое-где, люди говорят, совсем сгнила. Лешие, что ли, на ней пляшут, совсем, говорят, местами пропала гать…

– А что ж не чините? – Доморад огорченно хлопнул себя по бокам.

– А нам чего? Мы с товарами не ездим, какие у нас товары…

– В баню сходи, что ли, чего скребешься! – в сердцах бросил Доморад и пошел к своим людям.

На другое утро выехали. Оба струга поставили на катки, товар переложили на волокуши, в которые впряглись те же Сивак, Печурка, Костолом и прочие. В таких случаях у местных обычно нанимали быков, но тут со скотиной было худо, а на имеющейся как раз пахали старые палы. Зимобор и Зорень тащили оглобли наравне со всеми, и только Доморад, по причине больного сердца, шел впереди налегке, внимательно оглядывая дорогу.

Гать и правда была плохая. Через каждый десяток шагов приходилось останавливаться. Большинство, к своей радости, получало передышку, а кто-то брал топор и шел в березняк вырубить несколько жердей, чтобы подложить в лужи и провалы. Места были низкие, болотистые. Иной раз приходилось всей толпой собирать хворост, рубить кусты и подлесок, чтобы хоть чем-то прикрыть расползающуюся, гниющую древесину. Однажды струг сорвался с катков и засел носом в топи – еле выволокли и потом долго отдыхали. Все были мокрые, по пояс и по грудь в болотной грязи и тине.

В полдень остановились передохнуть и подкрепиться. По всему выходило, что прошли не больше версты. Но чем дальше, тем дорога становилась хуже. Трава росла между бревнами рассыпающейся трухлявой гати, кое-где торчал подлесок, и можно было подумать, что здесь никто не ездил уже лет десять.

– Соловей-Разбойник, что ли, тут завелся! – ругался Доморад. – Совсем плохая дорога, как будто сто лет заброшена! Так и жду, что костяки и черепа попадутся!

– Ой, батюшка, не говори! – морщился Зорень, которому не хотелось увидеть что-то подобное. Он был благоразумен и не мечтал о лишних приключениях.

Пока люди отдыхали, Зорень прошел немного вперед посмотреть дорогу, потом вернулся и позвал Зимобора. Шагов через двадцать начинались такие густые заросли всякой болотной травы, что расползающаяся гать была едва видна.

– Что за леший! – Зорень озадаченно чесал затылок. Раскрасневшийся, искусанный комарами, со слипшимися от пота светлыми волосами, по плечи забрызганный болотной грязью, он сейчас совсем не напоминал богатого купеческого сынка и служил живым доказательством того, что богатство достается не задаром. – Да ведь прошлым летом мы ездили с отцом, гать была хорошая. А теперь – чисто чащоба. Как будто здесь не две версты, а десять переходов до жилья.

– Как бы нам не заблудиться, – заметил Зимобор. Сам он тут не бывал уже лет восемь, поскольку в Полотеск не ездил со времен своего сватовства к тамошней княжне и местности не знал. – А то подумай, каково будет такую тяжесть не в ту сторону волочь.

– Я утоплюсь лучше! – взвыл Печурка. – Вот прямо в этой луже!

– Надо еще пройти вперед, посмотреть, – предложил Голован, почти лысый, большеголовый, немного горбатый, но очень сильный мужик. – Давай, Таилька, ты туда, к березкам, а я сюда, за елками пройдусь. Кто дорогу найдет, кричи.

– Да осторожнее, в топь не угодите! – напутствовал Доморад. – Вы лучше по двое идите, не по одному! Если что, один другого вытащит или хоть на помощь покличет.

Как ни хотелось уставшим людям отдохнуть подольше, тащить струги и волокуши неизвестно куда хотелось еще меньше, поэтому почти все пустились искать дорогу. А дорога шалила: в разные стороны расходились несколько тропинок, везде проглядывали сквозь мох остатки трухлявых бревен, белели в сплетенных травах огромные куски березовой коры сгнивших стволов, еще сохраняя круглую форму, точно половинки бочонков самого лешего. Искали, аукались, пытаясь нащупать хотя бы направление, в котором мостить себе гать. Ночевать на чужом болоте никому не хотелось.

Зимобор сначала шел вместе с Радеем, Доморадовым холопом, потом тот, утомившись, присел на пенек и, махнув рукой, сказал:

– Ты иди, а я передохну малость. Всю спину изломал с этим катком проклятым. А тут еще леший над нами потешается!

– Смотри, не ругайся, а то и назад не выйдешь! – предостерег Зимобор. – Ведь услышит.

Радей только покачал головой.

Зимобор пошел один. И вскоре понял, что ему повезло: под ногами больше не хлюпала вода, земля стала суше и тверже, жесткая болотная трава сменилась мягкой и короткой. Признаков гати не было видно, зато появилась тропинка – узенькая, но набитая, с обломанными корнями близко растущих деревьев, выступавшими из земли, что доказывало – тропинкой часто пользуются. А значит, к какому-нибудь жилью она приведет. Зимобор очень надеялся, что не увидит уже знакомый частокол Гульбича и что люди с той стороны болота укажут, где найти ближний к ним конец гати. Может быть, в Радогоще лучше следят за своей частью торгового пути?

Поблизости раздалось побрякивание. В нем слышалось нечто, когда-то хорошо знакомое, но подзабытое. Зимобор огляделся и сначала не увидел ничего. Звук приближался. Наконец вспомнилось, на что он похож – примерно так гремит ботало, то есть колоколец, который вешают на шею скотине, пасущейся в лесу. Но после голодных годов скотины осталось мало, и этот звук стал редкостью. Зимобор заторопился вперед: где корова, там ведь и пастухи.

Из-за куста выдвинулось что-то большое и темное, так что Зимобор, вздрогнув, отступил и схватился за меч – медведь, что ли? Но нет, на Зимобора глянула широкая горбоносая морда, большие уши подергивались быстрой мелкой дрожью… Это был молодой, примерно годовалый лось, бычок. Он деловито объедал ветки маленьких березок и ничуть не встревожился, увидев человека. На шее у него висело то самое ботало, привязанное некогда красной, а теперь совсем выцветшей ленточкой.

Чуть в стороне послышался шум раздвигаемых веток, и из-за кустов выскочил мальчишка лет девяти, в длинной серой рубашонке, перешитой, похоже, из женской. В руке он держал длинный стебель с нанизанными на него розоватыми, иногда с красным бочком ягодами едва созревшей земляники, жесткой и безвкусной, пригодной только для всеядных мальчишек. На ходу он внимательно шарил глазами в траве под ногами, выискивая земляничные кустики.

– Давай сюда, я тут еще нашел! – закричал он кому-то, обернувшись, и хотел уже пасть на колени возле желанных зеленых кустиков, но тут заметил Зимобора.

Зимобор вдохнул было, чтобы поздороваться и спросить, куда он вышел, но мальчик вдруг заорал, широко открыв рот, и опрометью бросился бежать, не выронив, однако, крепко зажатый в кулаке стебель с ягодами. Зимобор недоуменно оглянулся, проверяя, не возникло ли у него за спиной что-нибудь ужасное. Ничего нет – его-то мальчишка и испугался. За разбойника, что ли, принял?

Пожав плечами, Зимобор пошел по тропинке в ту сторону, куда убежал мальчишка. Вскоре за деревьями посветлело, и он вышел на опушку.

Перед ним открылся городок, слава Велесу, не Гульбич, а другой: частокол на холме, разбросанные у подножия избы, огороды, овины и прочее. Видимо, это и был Радогощ, основанный смолянскими князьями, но сейчас принадлежавший полотеским. Ошибиться было нельзя: других городов в этой округе не имелось, только заброшенные голядские городища. Выскочив из леса, тропка подводила к ближайшему порядку изб вдоль оврага, по дну которого, надо думать, тек ручей. И прямо тут же лежал свежевыжженный и свежезасеянный пал: видимо, на старой лядине вплотную к городу опять успел подняться лес, сделав ее пригодной для обработки. На длинных полосках зеленели всходы ржи и проса.

У самого леса возле тропинки был вырыт колодец со срубом и двускатной крышей над ним, а по тропинке от колодца к городку шла девушка в беленой рубахе с тонким красным пояском. Из-под самого подола длинной рубахи мелькали босые ступни, а толстая, длиной до колен, темно-русая коса плавно покачивалась. На плече девушка несла коромысло с двумя ведрами воды, но шла с этой ношей так легко, спокойно и плавно, словно лебедь плывет, – и Зимобор безотчетно залюбовался ею, еще не видя лица.

«Никого не смей любить!» – дохнуло из леса, и холодок пробежал по спине. Зимобор оглянулся: вслед ему смотрели только молодые березки и кусты орешника, но они покачивались на ветру, словно грозили множеством зеленых рук. Они наблюдали за ним, за его шагами, даже мыслями, и он вздрогнул, вспомнив о Младине и снова осознав, как он слаб и беззащитен перед своей неземной возлюбленной. Он находился в полной ее власти, ей были открыты все его тайные помыслы, все мимолетные чувства, и даже на такую безделицу, как одобрительный взгляд на красивую девушку, он больше не имел права.

Зимобор двинулся по тропинке, которая уже стала улочкой и тянулась вдоль ряда тынов. Раз уж ему повезло выйти в Радогощ, то есть смысл найти кого-нибудь из старейшин и попросить помощи для застрявших в болоте купцов.

Он дошел почти до подножия городского мыса, когда до него стал доноситься неясный шум – какие-то крики, обрывочные вопли. Идущая девушка тоже прислушивалась, сперва замедлила шаг, потом пошла быстрее. Ведра на ее коромысле закачались, вода блестящими крупными каплями посыпалась на утоптанную землю. Зимобор тоже прибавил шагу. Девушка уже дошла до своих ворот, остановилась у приоткрытой створки, но, держась за большое кольцо, смотрела все туда же, вдаль по улице.

– Елага! Елага! – кричал кто-то за углом тына, и прямо на девушку из ворот вдруг выскочил подросток лет четырнадцати со всклокоченными волосами. – Дивина! Где мать твоя? – спросил он, едва переводя дух. – Давай скорей ее! Там парни сцепились, перебьют друг друга! Горденя со своим вязом так и косит, так и косит! Будениных парней в ручей загнал! Зови, говорят, скорее Елагу, а то живыми не быть!

– Так ведь нет ее, она с рассвета за березняк пошла! – вскрикнула девушка, живо опуская ведра наземь и освобождая коромысло. – Ну беда!

С этими словами она кинулась бежать, и подросток припустил за ней. Ничего не понимая, Зимобор ускорил шаг: на улице все равно больше не к кому было обратиться. Тем более что нужда в помощи, судя по всему, возникла не только у него.

За углом он увидел площадь, от которой тропа поднималась к воротам городка. На площади бурлила толпа, раздавались крики. По количеству возов и волокуш, расставленных тут и там, по обилию людей, явно из разных родов, Зимобор определил, что сегодня тут, видимо, день торга. А в торговый день, как известно, не работают, а гуляют, и гульбы не бывает без «стенки», когда сборные дружины «наших» и «заречных» выходят померяться силой. В Смолянске был тот же обычай, и князья поощряли его, поскольку боевой дух и какая-никакая выучка очень пригодятся, когда собирать воев. В населенном гнезде и побоища случались большие, а здесь «стенки» состояли из десятка-другого бойцов с каждой стороны. Растрепанные, запыхавшиеся, местами окровавленные «стеночники» виднелись в толпе: кого-то родные уже пытались перевязывать, поить и умывать, но большинство рвалось вместе со всеми к речке, протекавшей с другой стороны пустыря.

Здоровенный парень в празднично расшитой рубахе, вылинявшей и порядком измятой, с красным плетеным поясом, стоя у самой воды, вовсю орудовал длинной дубинкой, которая бытовала при стеночных боях и обычно называлась вязом, хотя и необязательно делалась из вяза. Рубаха, взмокшая и потемневшая от пота, была разорвана снизу. Противниками его были четверо или пятеро парней и молодых мужчин, стоявших уже по колено в воде и кое-как отбивавшихся; но расходившийся боец бил и бил своим вязом, доставая всех сразу и понемногу загоняя их дальше. Вот под особенно удачным ударом один из противников упал спиной в воду и махал руками, пытаясь приподняться, – там было уже достаточно глубоко. Еще кто-то сидел и полулежал на берегу, придерживая окровавленную голову. Народ вокруг вопил: где-то раздавались смех и одобрительные крики, где-то причитали женщины.

– Давай, Горденюшка, лупи их, родимый! – во всю мочь голосил тщедушный старикашка с длинной реденькой бородкой, подпрыгивая, похлопывая себя по бедрам, словно плясал. – Налегай, завязывай! Узнают Буденькины наших!

– Так им! – вопили рядом. – Попомнят пословицу: бей по роже, да не тронь одёжи!

– Да уймите же вы его, перебьет, перекалечит! – совсем рядом кричали испуганные женщины. – Ошалел малый! Леший в него вселился!

Зимобор, достаточно опытный в делах такого рода, мельком глянул на женщину, сказавшую это. Она была права: удалой Горденя сейчас себя не помнил, в нем проснулся тот неукротимый и неосознаваемый боевой дух, который роднит воина и зверя. У варягов бойцы, умеющие пробуждать этого зверя в себе, пользуются известным почетом, хотя и не сказать, чтобы любовью; у славян ими немного брезговали, хотя иные князья и воеводы старались держать у себя в дружине хотя бы одного-двух таких. Горденя, как видно, и впрямь сумел дозваться Перуна и сейчас не помнил себя. В таком состоянии убивают, не замечая, а после горько каются. И даже очень умелый воин подумает, прежде чем встать у такого на пути, – против этой стихийной силы и выучка не очень-то помогает.

Но девушка, за которой Зимобор сюда пришел, не тратила времени на раздумье, а как бежала, так и кинулась прямо к Гордене. Народ на площади не успел и ахнуть, увидев ее, как она уже оказалась за спиной у ошалевшего бойца и со всего размаху врезала коромыслом ему по буйной голове. Зимобор диву дался, видя ловкий, умелый, привычный замах, сильный удар и, главное, неукротимую решимость, не уступавшую Гордениной ярости. Показалось, что он слышит тяжелый звук удара, – и вяз остановился в поднятых руках Гордени. Мгновение тот постоял как замороженный, потом качнулся и стал поворачиваться…

И тут Зимобора что-то толкнуло вперед: та же неосмысленная сила, которая вывела его из-под внезапного удара на темном Княжеском поле, подсказала, что сейчас будет. Горденя развернется и опустит свой вяз на голову того, кто окажется позади. А уж после, может быть, посмотрит, кто это.

Как сам Рарог, Огненный Сокол, Зимобор с разбега прыгнул на могучие плечи Гордени, мокрые от пота и горячие, как натопленная печка, опрокинул его на песок лицом вниз и заломил за спину руку с вязом.

Толпа вокруг при его внезапном появлении резко вскрикнула, и даже девушка, отскочившая было в сторону, изумленно глянула на него.

– Воды дайте! – заорал Зимобор, зная, что дорог каждый миг.

Девушка, к счастью, поняла его: схватила ведро, из которого старик со старухой умывали рыжего мужика, и перевернула над обоими противниками. Большая часть попала на Зимобора, но и Гордене немало досталось, и холодная вода помогла тому прийти в себя. Девушка живо зачерпнула из реки и снова облила Горденю. Оглушенный и изумленный, он не понял сразу, отчего упал и откуда взялся этот, который над ним сидит. Дернувшись, Горденя охнул и замер: его держали крепко, и попытки вырваться только причиняли напрасную боль. Парень что-то промычал, толпа вокруг замолкла, пораженная и недоумевающая.

– Пусти! – сказала девушка, хмурясь. – Пусти его.

Зимобор ослабил хватку – Горденя не пошевелился. Зимобор совсем выпустил его и разогнулся, сверху глядя на лежащего буяна и девушку, склонившуюся над ним. Тут она тоже выпрямилась и в изумлении стала разглядывать Зимобора. Казалось удивительным, что она смотрит на него, как будто увидела впервые: в глазах Зимобора они были уже почти знакомы, поскольку пришли сюда вместе, и только потом он сообразил, что он-то ее видел, а она его – нет. Она была красива, и это показалось правильным: издали любуясь ее стройным и сильным станом, Зимобор ждал, что лицом она будет так же хороша. Особенно привлекали взгляд ее черные, тонкие, красиво изогнутые брови, из-под которых умные темно-голубые глаза казались необычайно яркими. Правильные черты, стройная шея и мягкая ямочка между ключицами, немного видная в вырезе рубахи, нежная, золотистая от первого легкого загара кожа, высокая грудь, сильные загорелые руки с засученными рукавами, небольшие, но крепкие ладошки – все это как-то сразу накатило на него и словно обняло. Она была живая, такая живая, теплая и яркая, что Зимобор даже растерялся. Вроде бы девушек он видел немало, но сейчас смотрел на эту чернобровую с ее коромыслом, словно заново открывал для себя белый свет.

– Ты кто? Ты откуда взялся, будто с дерева слетел? – немного хрипло после бега и волнения спросила девушка, и Зимобор спиной ощутил, что вся толпа ждет ответа вместе с ней.

Все здесь друг друга знали, незнакомый человек сразу бросался в глаза.

Зимобор по привычке запустил пятерню в волосы и только тут сообразил, как выглядит. После целодневной борьбы с гатью, с ног до головы забрызганный болотной грязью, взмокший, с красными пятнышками комариных укусов на всей открытой коже, с мокрыми и спутанными волосами, даже с кусочком тины, присохшим возле уха…

– Да ты водяной, что ли? – пробормотала одна из женщин рядом, оглядывая его. И так подумать у нее были все основания. – Из воды вышел…

– Уши хотите посмотреть? – Зимобор тоже усмехнулся и убрал кудри с ушей, показывая, что они у него не лошадиные, а вполне человеческие. – Простите, люди добрые, что незван-непрошен к вам явился. – Он оглядел толпу вокруг себя и поклонился. – С купцами мы едем, от Гульбича, весь день через гать продирались, потом вовсе застряли. Разбрелись все дорогу искать, мне повезло к вам выйти. Хотел найти кого-нибудь из старост, чтобы дорогу спросить, а тут такое дело… Прямо не дело, а вязом червленым в ухо…

– Это точно так, – кивнул один из мужиков, стоявших поблизости.

Горденя уже не лежал, а сидел на земле, в изумлении поглядывая то на девушку, то на своего неожиданного усмирителя.

– Да какой ты водяной, что я, водяных не видала? – Девушка усмехнулась. – А говоришь не по-нашему. Так ты из смолян? – Она посмотрела на вышитый ворот его рубахи и сразу отметила чужой узор.

– Я – да. А купцы мои – полочане. Доморад Вершилович и сын его Зорень. Может, кто слышал про них?

– Я слышал! – Один из мужчин в толпе, лет сорока, рослый и сильный, кивнул и подошел поближе. При ходьбе он заметно хромал и опирался на палку. Глянув ему в лицо, Зимобор сразу заметил сходство с Горденей. – Проезжал через нас такой, помню его. А тебя, водяной ты или кто, вовремя к нам принесло! Сыночка моего, кроме меня, никто ведь усмирить не может, а с тех пор, как меня медведица-матушка в лесу приласкала, и я не в счет. Быть бы Будениным ребятам сильно битыми… Ну, вылезай, теперь уж нечего…

Последнее относилось к бывшим противникам Гордени, которые уже понемногу выбрались на берег. Двое держали под руки третьего, того, что чуть не утонул, оглушенный Гордениным вязом.

– Да… такое дело… – бормотали они, разглядывая своего нежданного избавителя и от удивления позабыв его поблагодарить. – Погуляли на торгу… Бывает…

– Ну, вставай, что ли, непутный! – Высокая худощавая женщина с тонкими морщинками возле глаз на загорелом лице опустилась на колени возле Гордени и провела рукой по его голове. Длинный конец ее платка был опущен за спину, а два коротких повязаны вокруг головы, образуя как бы маленькие «ушки» надо лбом. – Мать-то хоть узнаешь? Или совсем разум отшибло?

– Тебя не Летомерой звать? – спросил Зимобор у девушки. Она так и стояла, держа в руке свое коромысло, оказавшееся оружием сильнее крепкого вяза. – Знаешь песню про княгиню Летомеру?

– Ее Дивиной звать! – вставил тот подросток, который прибегал звать девушку на помощь, за что немедленно получил от кого-то рядом подзатыльник и ойкнул.

– Приходилось слышать! – Девушка опять усмехнулась, не отводя от него внимательных, пытливых, немного настороженных глаз. – А тебя как звать?

– Ледич.

– Ну, здоров будь в городе Радогоще! Где купцов-то своих потерял?

– Где-то с версту мы от Гульбича прошли, а там и застряли.

– Понятное дело! Как раз с версту, а там Вол… – начала было какая-то из женщин, но на нее шикнули, и она замолчала, словно прикусила язык.

– Нечего зря дурное поминать, надо дело делать, – сказала Дивина и огляделась, опираясь о коромысло, воткнутое в песок. – Крепень, дай твоих ребят, а? Побыстрее надо людей выручить, а то ночь настанет, сами знаете…

– Как не знать! – Крепень и его жена, возле которой стоял понурый Горденя, разом закивали.

Зимобор оглядывался, пытаясь понять, в чем дело. Все здесь знали что-то нехорошее, чем не хотели с ним делиться.

– Сейчас пойдем, только посмотрю, не надо ли кому руки-ноги чинить! Передохните чуток. Пестряйка! – Дивина обернулась и позвала того парнишку в серой рубашке. – Подержи коромысло.

Еще некоторое время Зимобор сидел в сторонке на чьей-то волокуше, пока девушка возилась возле пострадавших «стеночников»: обмывала и осматривала раны и ушибы, кого-то перевязывала, объясняла матерям и женам, какой травой поить, а какую прикладывать. Один мужик вывихнул кисть, и Дивина быстро ее вправила, действуя так же умело и решительно, как и при усмирении Гордени. Горденя тем временем окончательно пришел в себя и ходил за Дивиной, как побитая собака, что-то говорил ей, объяснялся и, похоже, оправдывался, показывал свою рваную рубаху. Зимобор острым глазом из-под полуопущенных век наблюдал за ними: казалось бы, его это все не касается, но почему-то не давал покоя вопрос, не жених ли ей этот Горденя. Да нет, признаков просватанной в ее одежде не видно, надо думать, Горденя только на предстоящую осень надеется. Но девушка лишь отмахивалась от него:

– Ну, схватили тебя за рубаху, великое дело! Ты сам-то на Медвежий день Осинцу чуть руку не оторвал – и ничего, а теперь рубаху порвали ему – а он и взбеленился! Ну тебя, не мешайся! Надоел! Поняла, Зарянка? Травой кровохлебкой омывать, как станешь перевязывать. Если нету, то зайди к нам, мы дадим. Вот и заваривать заодно научу! Ну, ты хороша, мать! Уж полгода замужем, а такого простого дела не умеешь!

Покончив с делами, Дивина подошла, вытирая руки краем подола, и не один Зимобор при этом невольно бросил взгляд на ее ноги.

– Пошли, ребята! – Хромой Крепень призывно взмахнул своей суковатой палкой. – Кто недодрался, тому мы сейчас работу найдем! И ты с нами ступай, сынок, там как раз твоя сила требуется.

Вслед за ним и Зимобором двинулась целая толпа мужчин и парней, человек двадцать. Дивина тоже шла с ними, опираясь на коромысло.

– В Гульбиче говорили, что у вас травница есть хорошая, – обратился к ней Зимобор. – Нам бы она надобна, а я думаю, уже сыскал. Не ты ли?

– Тебе, видать, про матушку мою говорили. – Девушка кивнула. – А болеет кто?

– Доморад болеет, хозяин наш. Сердце у него слабое. Я его уже молодильником поил, а то он три дня с места двинуться не мог, застряли за переход от Гульбича.

– А ты сам, что ли, ведун? – Дивина покосилась на него и недоверчиво усмехнулась.

– Я не ведун, а мой отец тем же самым хворал. Научишься.

– У нас молодильник есть, и еще кое-что. Давай тогда к нам купца, у нас в беседе есть где его положить. – Дивина показала на свои ворота, мимо которых как раз проходили. – Сейчас, только ведра занесу.

Она скрылась за воротами, и Зимобор замедлил шаг. Но Дивина почти тут же вернулась и догнала их, уже обутая в лычаки с кожаной подметкой, причем ничуть не запыхалась, как будто ведра, полные воды, ничего не весили. От девушки веяло свежестью, здоровьем и силой, редкими в нынешнее время. Приглядевшись, Зимобор определил, что она не из самых юных, и лет ей было восемнадцать-девятнадцать. Впрочем, созревших и незамужних девушек хватало везде, поскольку в два последних тяжелых года свадеб почти не играли.

– А кто здесь у вас старший? – расспрашивал он дорогой.

– Старейшина у нас Воротисвет Ждимилович, он и жрец старший, и мыто собирает. Родич нашего князя Столпомера. А вон там святилище старое. – Девушка обернулась и показала куда-то за пригорок, на котором стоял город. – Отсюда не видно.

– А чего княжий родич в такой глуши сидит? Или князь ваш его не любит?

– Почему не любит? Места здесь опасные, до ваших, – она окинула Зимобора значительным взглядом, – близко. Ведь Радегощ в прежние времена смолянам принадлежал?

– Верно, основал его наш князь Радогость.

– Того гляди, опять ратью пойдут. Потому князь и держит здесь родича. У него и дружина есть, ты не думай!

– И где же он был? – Зимобор пожал плечами. – Такое буйство на торгу, а ему и дела нет! Прислал бы хоть людей, разняли бы! У нас в Смолянске всегда разнимают.

– И у нас разнимают, да тут… тут дело особое. – Дивина явно колебалась, говорить ли. – Воевода, вернее сказать, сын его Порелют, Горденю не любит. Звал его к себе в дружину – тот не пошел. К тому же… – Она хотела сказать еще что-то, но передумала. – Ну, он такой. Горденюшка наш как разойдется, ни матушки, ни батюшки не пожалеет. Кроме как коромыслом, его и не вразумишь. Ничего, голова крепкая, и не то выдержит. Завтра опять будет колобродить, как новенький.

Но в невнимании к гати Воротисвета нельзя было обвинить. Гать начиналась чуть дальше того места, где Зимобор набрел на тропу, и содержалась в относительном порядке. Местные хорошо знали дорогу и вскоре вышли почти туда, где остались купцы. Правда, к этому времени возле стругов и волокуш маялись только вернувшийся Радей, Голован с Печуркой и сам Доморад, а остальные разбрелись по лесу в поисках уже не столько дороги, сколько друг друга.

Нежданно явившейся помощи они так обрадовались, что Доморад даже обнял Крепеня, которого помнил по прежним поездкам. Местные споро принялись чинить гать, другие отошли кричать «Ау!» и собирать полочан. Дивина, как оказалось, обладала настоящим нюхом: не хуже собаки, собирающей стадо, она мигом согнала обратно к гати разбредшихся путников, и вскоре груз, толкаемый и влекомый почти сотней рук, двинулся по выправленной гати к Радогощу.

Дивина шла последней и что-то шептала, то притопывая, то поворачиваясь, то пятясь. Никто из местных словно не замечал ее занятия, и Зимобор только косился, но ни о чем не стал спрашивать. Понятно было, что дочь знаменитой травницы и сама многое умеет.

Наконец впереди показалась река, последние расползающиеся бревна гати спустились к песку. Оба струга благополучно столкнули в Выдреницу, бочонки и мешки перетаскали, люди со стонами облегчения опустили натруженные руки и выпрямили измученные спины.

– Ничего, тут теперь близко, а там в баню – и как новорожденные будете! – утешал их Крепень. – Баней-то мы и теперь богаты, за дровами далеко не ходить, воды тоже – хоть залейся! Давай, Горденя, за весло берись, видишь, люди устали!

Как видно, старейшина не привык жалеть свое могучее и непутевое дитятко, и Горденя, не споря с отцом, послушно взялся за весло.

– Как устроитесь, приходи, мы тебе отвар сделаем. – Дивина, оставшаяся на берегу, махнула Домораду. – Моя матушка кого хочешь на ноги поставит, вон, люди не дадут соврать!

– Это точно! – Поселяне дружно закивали.

– Смотри, гостюшко, у тебя вон губы уже синие и дышишь, как будто струг на руках нес, – предостерегла девушка, окинув купца взглядом. – Заворачивай к нам, а то не было бы хуже!

После борьбы с гатью и блужданию по лесу Доморад и впрямь выглядел не лучшим образом: побледнел, дышал тяжело и невольно хватался за сердце.

– Иди-ка ты, отец, прямо к ним, а? – предложил Зорень. – Что я, сам людей и товар не устрою? И мыто заплачу, за всем пригляжу, а потом к вам. А ты иди сейчас, чего тебе егозить туда-сюда?

Слова его убедили купца, который слишком намаялся и сам очень хотел поскорее на покой.

– Пожалуй. – Доморад устало кивнул. – Поезжайте, а я тут… с девушкой… – Он посмотрел на Дивину и улыбнулся сквозь одышку.

– Иди с ним. – Зорень глянул на Зимобора, которого уже считал весьма надежным человеком. – Помочь там, если что. А мы потом подойдем.

Бросив на Зимобора быстрый взгляд, Дивина повела гостей обратно по улице. На их дворе, кроме обычных построек – избы, хлева, курятника, баньки, погребка, покрытого зеленым дерном, – имелась еще одна просторная изба – беседа, в которой зимой женщины собирались на посиделки. Летом, когда ездило много торговых гостей, ее использовали как гостиный двор.

Только войдя в ворота, Зимобор сразу заметил, что по всему двору, особенно возле избы, навалены охапки чуть подсохшей травы – дедовника и полыни, источавшей резкий горьковатый запах. Неудивительно, что на дворе у зелейницы сушатся травы, но зачем полыни-то столько?

– Пестряйка! – на ходу крикнула Дивина в соседний двор. – Бабуля! Баба Осташиха! Помогите баню натопить, гости у нас, а матушка еще не вернулась!

Пока соседка с сыном топили баню, Дивина дала Зимобору и Домораду умыться и посадила их за стол. Угощения были сплошь лесные: хлеб из белокрыльника, печеные корневища камыша и рогоза, и молоко, которое оказалось лосиным.

– У нас лосиха взрослая, трехгодовалая, годовалый бычок-лосенок и новорожденная телушка, этой весной только принесла! – с гордостью объясняла Дивина.

– Дома держите? – расспрашивал Доморад. – Надо же, чего только люди не придумают!

– Ну да. Днем их Пестряйка с сестрой в лесу пасут вместе со своими, а на ночь в хлев ставим. Молоко берем, сколько можно, потом бычка забьем – мясо, шкура, кость будут. Коров-то во всем городе одиннадцать голов осталось, и те все на горе. Кто победнее, те своих съели, теперь вот лосей держим. Мы с матушкой по лесу ходили, лосих с телятами искали. Здесь людям раздали, по хлевам расставили. Их прокормить легче – они же осину, и дуб, и чего только не едят!

– Как это – лосиху во двор привести! Сроду не слышал! – Доморад едва ли поверил бы, если бы Зимобор не подтвердил, что уже видел в здешнем лесу лося с боталом на шее. – Разве лосиха пойдет за человеком? И разве лосят своих даст забрать?

– Даст, если уметь с ней говорить.

– Говорить?

– Да. Я с любым зверем умею говорить. Хоть с медведем.

– Кто же тебя научил?

– Лес Праведный. Я у него росла. Знаешь, бывает, что Лес Праведный забирает к себе девочек, если потерялись, или по обету отданы, или матерью в злой час прокляты. Он их держит у себя, растит, уму-разуму учит. А потом выводит обратно к людям.

– Чудеса! – только и сказал Зимобор, глядя на Дивину. Он и сам не знал, что ему кажется бóльшим чудом: ее лесное воспитание или ее красота.

У всех славян имелись предания о Лесе Праведном. Они шли из той глухой, дремучей древности, когда лес был и единственной средой обитания человека, и защитой, и кормильцем, и главным божеством, тем и этим светом. Оттуда, из леса, приходило богатство – дичь, мех, дерево, мед, и там же можно было нарваться на смертельную опасность, попасть под падающее дерево, повстречать разъяренного зверя, завязнуть в болоте, просто заблудиться и сгинуть. Оттуда выходили зимой стаи голодных волков под предводительством своего хромого хозяина-оборотня, туда же уходили души умерших предков, навеки растворяясь в чащобе, чтобы потом лишь шепотом листвы и мерцанием болотных огоньков давать о себе знать потомкам. Лес Праведный был воплощением дремучей чащи, общим предком, повелителем мира на грани того и этого света, как и сам лес, способным богато наградить или жестоко покарать. Рассказывали, что заблудившихся или уведенных из дома детей он собирает у себя, оберегает, учит, а потом возвращает родителям. Зимобор слышал об этом, но не думал, что когда-то ему удастся повидать девушку, воспитанную Лесом Праведным. Впрочем, из Радогоща до той дремучей чащи на грани было гораздо ближе, чем из Смолянска.

Из бани Зимобор вышел уже совсем другим человеком – в чистой рубашке, одолженной ему Зоренем, влажные волосы подсыхали и завивались на концах в крутые кольца, только черевьи пришлось пока оставить сушиться, но и без них сразу было видно, что перед вами не водяной, а вполне приличный парень хорошего рода.

В избе уже сидела мать Дивины, зелейница Елага. Вошла она, как видно, только что и едва успела поздороваться с Доморадом, а теперь устроилась на лавке, устало уронив руки. Рядом на столе, на большом платке, высилась целая груда связанных в пучки разных трав. Дивина уже возилась, разбирая их, в избе висел густой, свежий запах земли, влаги и зелени.

Увидев Зимобора, Елага поднялась и поклонилась гостю. Зимобор отметил, что лицом мать и дочь совершенно не похожи, но в выражении глаз у них было что-то общее – какая-то тайна, скрытый намек на нечто важное.

– Здравствуй, матушка, извини, что незваны пришли! – Зимобор низко поклонился хозяйке. – Дочка твоя нас обласкала, накормила, спасибо вам, не сказать какое огромное! Что бы мы делали без вас – ума не приложу, пропали бы в болоте совсем!

– Ведь сам не знаешь, какую правду молвил, – пропали бы, истинно так! – Елага улыбнулась разговорчивому парню.

Глаза его смотрели ясно и весело, в искренней благодарности не было ни капли лести, и даже она, опытная женщина, чувствовала такое тепло в груди, как будто вдруг явился ее собственный родной сын.

– Ну ладно, ужинать будем. – Хозяйка убрала со стола свою добычу.

Дивина мельком улыбнулась и побежала к печи. Там уже был готов горшок, от которого поднимался запах вареной рыбы. В придачу к похлебке из речной рыбы с кореньями Елага каждому отрезала по маленькому кусочку хлеба, а Дивина потом заботливо собрала с доски все крошечки до самой маленькой.

– Тяжело вам приходилось тут? – расспрашивал женщин Зимобор.

– Еще бы не тяжело! – ответила Елага. – И теперь тяжело, а когда легче будет, только боги знают.

– Крепись, матушка, с этого лета гораздо лучше дела пойдут! Я ведь видел ваши зеленя[21] на полях – хорошие зеленя, дружные! Дадут Велес и Макошь хороший урожай, в Новый год из-за пирогов не увидите, кто напротив за столом сидит!

– Ох, тебе бы в волхвы-прорицатели пойти! – Елага снова улыбнулась. – Да, всходы есть, у нас хоть семенное зерно сохранилось, правда немного, но было что посеять. Пока вот будем репой, капустой, рыбой пробавляться. Каких-никаких мехов зимой набили…

– Ну, это по нашей части! – Доморад оживился. – Мы ведь и масло привезли, и ячмень… Есть и рыба, и немного мяса вяленого. У кого есть куница – пусть несут, будем менять.

– Есть у мужиков куница. – Елага кивнула. – Дал бы теперь Перун дождей хороших – урожай был бы лучше. Опять кору сосновую придется мочить да тереть – все хлеб. Ну ладно, отец, пойдем-ка я тебя в беседу провожу, устрою, тебе теперь лежать надо, вон, губы все синие. Дивинка тебе питье заварит, принесет. Пойдем.

Доморад поднялся, зелейница по привычке подошла помочь ему и поддержать, но внезапно раздался стук. Но шел он вовсе не от двери. Все четверо огляделись. Стук раздавался где-то совсем близко, прямо посреди стола. Нож, которым Елага только что резала хлеб, с рукоятью лосиного рога, вдруг сам собой приподнялся над доской, и стоймя постукивал острием по столу, будто приплясывал. Словно маленький человечек, нож прошел до края стола, потом поднялся в воздух и завертелся. Люди следили за ним, застыв и едва дыша. Нож вертелся все быстрее и быстрее, потом вдруг метнулся к Дивине, нацелившись ей в лицо, и она отскочила – молча, без крика, но с таким застывшим на лице ужасом, что Зимобор при виде этого немного опомнился.

Нож носился перед столом, как будто им водила невидимая рука. Теперь он выбрал своей целью Елагу: скользя туда-сюда, играя и словно дразня, запугивая, он приближался к зелейнице. Елага попятилась; губы ее шевельнулись, кулаки сжались. Она смотрела на нож так, будто знала, в чем тут дело, но была бессильна что-либо изменить.

Вдруг нож, оставив женщину, метнулся к Зимобору. Зимобор едва успел хотя бы заметить это – и внезапно нож оказался стиснут в его собственной ладони. Он не успел даже сообразить, а тело само сделало нужное движение. Его пальцы помнили прикосновение чьей-то чужой руки, твердой и холодной. В воздухе раздался странный звук, похожий на вскрик или всхлип.

– Поди прочь, сила нечистая, поди туда, где солнце не светит, роса не ложится! Именем Перуна гоню тебя в болото, на три сажени вглубь! – вдруг, опомнившись, крикнула Елага и, схватив с печи огниво, быстро прочертила в воздухе перед собой громовой знак.

Что-то невидимое пронеслось через избу к двери, и Зимобор кожей ощутил, как нечто плотное, холодное движется мимо него. Скрипнула дверь, и все стихло.

Люди молча ждали, но все было спокойно.

Елага опустилась на лавку, куда перед этим сел и Доморад. Дивина так и стояла у стены, куда ее загнало взбесившееся лезвие. Зимобор посмотрел на нож в своей руке: тот вел себя смирно. Сам нож тут был ни при чем. Задним числом вспоминая, Зимобор сообразил: он просто вырвал нож из рук кого-то невидимого, причем этот кто-то совершенно не умел обращаться с ножом как с оружием. Это было не настоящее нападение, а только злая игра, которая, однако, вполне могла превратиться в нападение, если бы он вовремя не дал шутнику по рукам.

– Положи, – не сказала, а выдохнула Дивина и, шагнув к Зимобору, забрала у него нож. – Не тронет… Он сам-то не опасный. Нож как нож…

– Что это было?

– Вол… Волхиды наши… Объявились. Купала скоро, вот они и выбираются на белый свет… Ой, матушка! – Дивина бросилась к Елаге и обняла ее. – Объявились! И прямо к нам! Осмелели дальше некуда! Сколько же они за зиму силы набрали!

– Ну, ничего! – Елага погладила ее по голове, но на ее лице оставался все тот же застывший испуг перед неодолимой опасностью. – И на них найдем управу.

– Кто такие волхиды? – спросил Зимобор. – Что за напасть?

– Духи невидимые, с того света приходящие.

– Невидимые?

– Да. А ты никак видел его! – Дивина пристально глянула на Зимобора.

– Кого?

– Да волхидника! Или волхиду! Кто это был?

– Я не знаю… – Зимобор растерялся.

– Ты же видел его! Ты же нож отобрал, как будто видел! Как будто руку видел, которая нож держит!

– Я не видел! – Зимобор мотнул головой. – Просто мне и видеть не надо. Меня же учили. – Он беспокойно потер пальцем горбинку на носу. Дивина посмотрела на эту горбинку, и лицо ее несколько прояснилось, как будто она что-то поняла. – Глаза видят только нож, а тело само знает, где рука, которая его держит.

– Я что-то такое когда-то видела, – пробормотала Дивина. Взгляд у нее вдруг стал сосредоточенно-отсутствующим, словно девушка пыталась разглядеть в своем прошлом что-то безнадежно забытое. – Это же все равно что слепому драться со зрячим, да? Я что-то такое видела… Был человек, который мог на мечах биться с завязанными глазами. Так смутно помню… приснилось мне, что ли? Никогда не вспоминала, а тебя увидела – вспомнила. Где, когда – не знаю, а вот стоит перед глазами: двое бьются, мечи блестят, а у одного глаза завязаны. Сам рыжий такой, коренастый…

– Да где ты видела мечи? – удивился Доморад. – У вашего воеводы, что ли, есть?

– Был когда-то у полотеского князя гридь один, Стремиша Слепой его звали, хоть он был зрячий, – с недоумением дополнил Зимобор. – Ты про него, что ли? Я сам его там видел давным-давно. Точно, рыжий был. Но ты-то где могла его видеть? Или ты была в Полотеске?

– Может, с полюдьем приходил, – вставила Елага, с беспокойством глядя на Дивину. – Может, из княжьих людей кто рассказывал, когда ты маленькая была, а дети малые не знают, то ли видели, то ли им рассказали, а помнят, будто сами видели. Бывает так.

Зелейница держалась спокойно, но Зимобору почему-то подумалось, что ее встревожил этот разговор.

– Так расскажите наконец, что это за волхиды такие! – воскликнул Доморад.

Волхидами называли чародеев и колдунов, которые сторонились людей, отличались злобным нравом, знались с нечистью и были опасны. Лет сто назад неподалеку от Радогоща поселилась одна такая, пришедшая неведомо откуда. Славяне считали ее голядкой, а голядь – кривичанкой. И с ее появлением в городе начались беды: недобрая и жадная волхида ворожбой отнимала молоко у коров, уводила скотину, портила посевы. У нее была большая семья: как говорили, семь сыновей и семь дочерей, и все такие же чародеи-волхиды. Рассказывали, что мужа у старухи никогда не было и что всех детей она родила от Огненного Змея, который летал к ней по ночам. Еще болтали, что ее сыновья взяли в жены своих же сестер и что от них скоро расплодится столько злыдней, что заполонят собой всю землю. Не раз жители Радогоща и окрестных весей пытались извести семейство старой волхиды, но никто не мог найти ее жилья: волхида так ловко отводила людям глаза, что жители Утицы однажды пошли ратью на Гатище, а низодольские мужики в другой раз подожгли Русавку – в полной уверенности, что бьют и жгут Волхидку со всеми ее обитателями. Жаловались и самому князю. Князь Честослав хотел было пойти на Волхидку – но пала с неба молния и погубила его вместе с дружиной. Говорили, что и молнию ту вызвала старая волхида, и после того уже никто не смел с ней воевать. Окрестности пустели, жители разбегались, целые роды снимались с места, бросали насиженные места и уходили в лес, куда глаза глядят.

Но всему есть свой срок, пришло время и волхиде помереть. Как рассказывали, старуха мучилась трое суток, не в силах расстаться с жизнью, пока сыновья не разобрали крышу. И тут пал с неба Огненный Змей, схватил старуху когтями и понес прочь. И будто бы вопила она и ревела она, как тысяча диких зверей, хваталась руками за крыши, и те крыши сразу загорались жарким пламенем. И вдруг дрогнула земля, и вся Волхидка провалилась вместе со старухиными сыновьями, дочерями и внуками. Теперь там озеро, называемое Волхидиным, а вокруг болото, и никто туда не ходит. С тех пор жить в округе стало гораздо легче. Но три раза в год – на зимний солнцеворот, на Медвежий день и на Купалу – волхиды невидимо выходят из болота и являются к людскому жилью: крадут молоко у коров, сушат источники, портят посевы. Иной раз уводят людей, хотя все отцы и матери только и знают в эти дни, что стеречь детей.

– Болото это такое дурное, что ни за каким делом туда не ходят, – говорила Дивина. – Вот прошлой осенью с голоду пошли было туда клюквы поискать… Да кто пошел, ни один не вернулся. А болото растет. Что гать под Гульбичем зарастает – тоже их работа. Хорошо еще, ты дорогу пошел искать и на нас набрел. Останься вы на болоте ночевать – еще неизвестно, дождался бы утра хоть кто-нибудь.

– Заклинали мы их, пытались им путь на белый свет затворить, но как ни бьемся, а они щелочку находят. – Зелейница вздохнула. – И теперь опять… Купала скоро… Вот полынью, чертополохом запасаемся. Всю ночь будем костры жечь, скотину оберегать.

– А я еще сейчас подумала: не сглазили ли они Горденю? – заметила Дивина. – С чего бы он вдруг в такое буйство впал? Вот такое у нас место нехорошее.

– Однако же живете? – спросил Доморад.

– Живем.

– Отчего же не уходите, не поищете себе местечко получше? Земля большая!

– Наше это место, отец, родное, – подавляя вздох, отозвалась Елага. – Дед Утеша рассказывал: шел он как-то, еще молодой был, через болото, смотрит, болотник сидит – зеленый, мохнатый, тиной оброс. Дед его спрашивает: «Чего ты, нечистик, все на болоте живешь?» А тот отвечает: «Привык!» Так и мы – привыкли, вот и живем. Богами нам это место дано, другого не будет. Как умеем, так и живем. И ведь хорошее у нас место! Пока волхида, старая змеиха, к нам не заявилась, лучшего житья и не надо! Лес дичью богат, зверями разными, грибами-ягодами, в реке рыбы – ловить не переловить. Урожаи какие были! Как нигде – ведь сам Ярила над нами стоял. Торговые гости ездили, за меха и мед всякие товары давали. Помогут боги, выведем волхид – и опять заживем.

– А можно их вывести?

– Все можно. Нет ничего такого, что было бы нельзя. Вот только пока не знаю как. Поближе к Купале пойду на Дивью гору, там, может, подскажут.

До вечера в избу к зелейнице еще не раз заходили люди: женщины, мужчины, девушки – подруги Дивины. Чуть погодя явился Зорень – проведать отца. Тоже после бани, в шапке с куньей оторочкой на расчесанных светлых кудрях, в чистой рубахе с тонкой полосочкой красного шелка на вороте, с плетеным поясом, он выглядел как настоящий «богатый гость», и женщины, даже те, что были старше, в разговоре почтительно именовали его батюшкой. Всем было любопытно, как идет жизнь в других землях, не было ли чего любопытного.

С Зоренем пришел и кое-кто из дружины. Таилич, острым глазом живо оценивший, что Ледич пристроился возле самой красивой девушки в городе, тут же предложил остаться, чтобы присматривать за хозяином вместо него, но Зимобор только усмехнулся: дескать, нашел дурака! Таилич значительно двинул бровями и подсел вместе с Костоломом к Дивининым подругам. Девушки, давно не видевшие чужих, смущались и хихикали, но исправно хлопали по рукам, лезущим куда не надо.

Обсуждали сегодняшний кулачный бой, толковали о Гордене, судили, кто же разорвал ему рубаху, – никто из бойцов не помнил, чтобы он это сделал. Приходил и сам Горденя, клялся, что и думать не стал бы про рубаху, не толкни его под руку какой-то леший.

– В глазах темно было, в голове пусто – сам не знаю, что со мной сделалось, а теперь ничего не помню! – так он объяснял свое тогдашнее состояние и беспомощно разводил руками.

Девушки смеялись, женщины качали головами, а Дивина не смеялась. У нее не выходил из ума сегодняшний случай с ножом, после которого внезапное буйство Гордени приобрело новый смысл. Об этом они никому не рассказали, чтобы не множить страхов, но каждому приходящему вручали заговоренный стебель дедовника или полыни с наказом воткнуть над дверью в избу.

А Зимобор уже забыл про нож и волхид. Он видел одну Дивину и невольно оборачивался каждый раз, когда она проходила мимо, в тесноте едва не задевая его. Ему все сильнее хотелось ее обнять, почувствовать живое человеческое тело, которое не растает в руках туманом, не распахнется бездной первозданных вод, хотелось вдохнуть теплый человеческий запах, а не прохладное благоухание ландыша, которое приносила с собой звездная тьма. Одно присутствие Дивины согревало и успокаивало, и оно же помогло ощутить, как много сил выпила из него бездна. Она могла бы выпить его до дна, если бы он не был ей для чего-то нужен.

Для чего? Зимобор вдруг словно очнулся и трезвым взглядом увидел все происшедшее с ним. Почему сама вещая вила внезапно стала помогать ему, за что такая честь? У нее какие-то свои цели, непостижимые для смертного. Она унесла его с белого света, а он даже не заметил, что прошел целый месяц. Она не пустила его на погребение отца и лишила смолянского стола, отправила вместо этого в Полотеск, в чужую землю… Она пытается делать его руками какие-то свои дела, а ему остается подчиняться. Но почему-то именно здесь и сейчас он стряхнул с себя чары молодильник-травы и осознал, что происходит.

Следя глазами за стройной и ловкой фигурой Дивины, хлопочущей у стола и у печки, Зимобор понимал, что без нее тут не обошлось. Одним своим присутствием «лесная девушка» помогла ему снова стать самим собой.

Вот только возвращаться к прежнему было поздно. Из Смолянска он ушел, путь его лежит в Полотеск.

– Скажи-ка, мать, если судьба от человека чего-то хочет, может он противиться? – спросил он у Елаги. – Или что решено и на роду написано, от того не уйдешь?

– Кто ж его знает, сынок! – Елага вздохнула, и видно было, что ей и самой не дает покоя этот вопрос. – Жизнь-то свою один раз проживаешь, нельзя назад воротиться да от того же камня в иную сторону поворотить.

– Но хотя бы в первый раз можно выбрать, куда повернуть?

– Выбрать всегда можно, но какие три дороги на твоем камне начертаны, из тех и выбирай.

– Выходит, человек у судьбы как рыба на крючке – как ни бейся, а не соскочишь?

– Можно соскочить, если из окунька налимом стать! – Елага улыбнулась. – Изменить судьбу есть только одно средство – самого себя изменить. Себя изменишь – и судьба изменится, в этом она за человеком идет. А пока человек все тот же, сам он идет за судьбой.

Разговор этот, как и все подобные разговоры, мог что-то прояснить только тому, кто раньше уже что-то понимал. Но Зимобор смотрел на Дивину с таким чувством, будто все объяснения его судьбы содержатся именно в ней. Что-то уже изменилось, уже сдвинулось, и он стал не тот, который шагнул навстречу прекрасной Звездной Деве и сам протянул ей руку, чтобы она вывела его из темноты перед могилами. Что-то изменилось, но, чтобы перемены созрели, еще требовалось время.

Устроив гостей на ночлег в беседе, Дивина не пошла в избу, а села на завалинке и смотрела поверх тына вдаль, где по небу тянулись медленно тускнеющие багряные полосы заката. Сзади скрипнула дверь – Елага вышла, поглядела на небо, прикинула, какая будет погода, потом окликнула дочь:

– Что в дом не идешь? Замечталась?

– Вроде и замечталась. – Дивина сама не знала, как назвать состояние тихой, очарованной задумчивости, когда в голове нет ни единой мысли, а есть только ощущение чего-то огромного, важного.

Вслед за матерью она вошла в избу, села опять к столу, оперлась подбородком на руки.

– Ну, как тебе гость? – спросила Елага. Дивина молчала, и она спросила снова, уже по-другому: – Понравился?

Было понятно, которого гостя она имеет в виду.

– Не знаю, – медленно ответила Дивина. – Вроде всем хорош, а вроде что-то с ним не так. Улыбается, а у самого какой-то камень на душе. Может, убил кого и от мести скрывается?

– Думаю, не в этом дело… – Елага тоже подошла к столу и села напротив дочери. – Стоит за ним… кто-то. Кто – не знаю, но сила в нем большая, если я его не вижу, пока сам показаться не хочет. А у парня словно печать на лбу: не тронь, мое!

– Так я же и не трогаю. Очень надо!

– Надо, не надо, а беспокойно мне как-то. – Елага вздохнула. – Сердце знак подает. Сам спрашивал: можно ли, мать, судьбу изменить или сиди, как рыба на крючке? Не зря спрашивал. Не просто так он пришел, это судьба с ним пришла.

– Чья?

– Да, уж видно, не моя. Моя судьба ко мне давно приходила, тебя еще на свете не было. Пришел человек, вроде как все, а вроде и особенный какой-то… В той же беседе, на той же лавке ночевал…

Елага подперла щеку рукой и задумалась. Дивина осторожно покосилась на нее: ни о чем таком Елага никогда раньше не рассказывала.

– Не знаю, помнишь ты или нет… – снова заговорила зелейница. – Говорил ли тебе Дед… Помнишь, что обручаться тебе нельзя? И не в том дело, что Дедову науку забудешь. Там… еще хуже было дело. Я сейчас… всего не знаю… – Елага хмурилась, подозревая, что где-то в глубинах ее памяти, ей самой недоступных, недостающее знание все-таки прячется, но в руки не дается. – Но если ты обручишься или замуж выйдешь, то ждет тебя какая-то беда… Какое-то проклятие родовое… Ох, не помню! – Она сдвинула платок повыше и с досадой потерла лоб. – Ну, надо будет, так Мать надоумит.

– Да о чем ты! Скажешь тоже! – в замешательстве и почти с негодованием воскликнула Дивина. – Да я его в первый раз сегодня увидела! Подумаешь, парень! Мало ли таких! Я что, матушка, каждому встречному на шею кидаюсь, с чего ты вдруг о замужестве заговорила! Знаю я, что мне нельзя, все я знаю!

Елага опять вздохнула и покачала головой. Вроде бы не было оснований думать, что пришедший с Доморадом смолянский парень опаснее для Дивины, чем прочие. Но само волнение и возмущение Дивины, с которым она отвергала подозрения, подтверждали – опаснее. Почему-то.

А Дивина сама не понимала, почему так встревожилась. Да, конечно, парень хоть куда – и красив, и удал, и весел, смел без наглости, приветлив без заискивания и держится так, что каждый рядом с ним чувствует себя уважаемым человеком, но и сам проникается к собеседнику уважением. От него словно исходит некая сила, бьют ключом молодость, удаль и здоровье, так что всем вокруг становится веселее жить. Дивина отлично замечала, что на нее блестящие глаза молодого гостя смотрели совсем иначе, чем на всех прочих, и ей это нравилось, хотя к восхищенным взглядам ей было не привыкать. Но и она ведь не из глухой лесной веси, где любой постороний парень, не брат, кажется девке самим Ярилой, спустившимся за ней с небес. Кудрявых удальцов она видала, головы не потеряет задаром. Дело было совсем в другом.

Насчет «печати на лбу» Елага была права. За спиной смолянского гостя явственно ощущалось присутствие некой высшей сущности. И Дивина была уверена, что его бьющая через край жизненная сила есть только причина внимания к нему неземной сущности, а не следствие. За то эта сущность и выбрала его для своих загадочных целей. Думать о нем было не нужно и опасно. У него свои дороги, а высшие силы не любят, когда их дороги топчут кому не лень. И Дивина, как воспитанница Леса Праведного, отлично это знала.

Тогда почему она все время думает о нем? Почему и сейчас, когда он ушел в беседу и закрыл за собой дверь, ей мнится, что он здесь, рядом? Почему ей кажется, что его неведомая дорога откроется и перед ней, если только… если она решится на нее вступить. Измениться и тем изменить свою судьбу.

А ей это надо?

Дивина даже поерзала на месте от беспокойства: только влюбиться ей не хватало! Засмеют, перестарок уже. И нашла еще в кого! Как будто в Радогоще парней мало. Правда, в таких вот, особенных и не похожих на других, влюбляются гораздо охотнее, чем в понятных и привычных. Ну ничего, он ведь скоро уедет, утешила она себя. Может, еще обойдется.

Но Елага смотрела на нее как-то странно, испытующе, глаза ее потемнели, воздух в избушке сгустился и мягко поплыл, как будто рядом творились высокие и могучие чары… Дивине вдруг стало страшно. Она отвернулась и стала укладываться спать. Утро вечера удалее.

Длинный день конца весны неохотно уступал место сумеркам, но вот и ночь опустила на землю темные крылья. Радогощ давно спал, над городком повисла мертвая тишина, и только звезды перемигивались в вышине. Зелейница Елага все сидела у стола, в полной темноте, неподвижно, только вслушиваясь, как за занавеской на полатях ровно дышит во сне ее дочь.

Наступила полночь, и зелейница почувствовала ее приход, как будто нечто невидимое коснулось лица. В тот же миг что-то царапнуло в дверь снаружи. Елага не пошевелилась. В дверь стукнуло. Потом поскреблось у окна.

– Впусти меня… – шепнул невнятный голос, и в темной избе повеяло ландышем. – Впусти меня, я все равно войду…

Девушка на полатях задышала чаще, сильнее, точно ее мучил дурной сон.

– Впусти меня… – с угрозой дохнуло за окном. – Впусти! Она моя!

– Нет, – ровным, спокойным голосом сказала вдруг Елага.

Поднявшись, женщина подошла к окну. От ее движения по избе пронеслась целая волна разнообразных запахов: свежевыпеченного хлеба, парного молока, душистой каши со сливками, сладких медовых «коровок», что матери пекут для всей семьи на праздники, – всего того, что каждый помнит с детства как образ домашнего уюта и покоя. Женщина вдруг стала выше ростом, крепче, и во тьме на ее платке замерцали звездные искры.

– Она не твоя! – сказала Мать в окошко. – Она со мной, и ты ее не тронешь. Уходи.

Снаружи не донеслось больше ни звука. Запах ландыша растаял, снова стало легко – нездешняя сила ушла.

Елага вдруг очнулась; она стояла возле окна, опершись рукой о стол, – и не понимала, как здесь оказалась. Голова слегка кружилась.

– Надо же, как задумалась… Аж сидя уснула… – пробормотала она, потирая рукой лицо. – Чуть во сне из дома не ушла…

Зелейница чувствовала следы огромной силы, которая была здесь вот только что. И не просто в доме, а в ней самой. Совсем близко дышала спящая девушка, и Елага вспомнила, какие беды ей грозили и почему ее выбрал Лес Праведный. Опасность отступила, девушка снова жила, как все… но неужели что-то изменилось? И это ноющее в сердце беспокойство – предупреждение, знак Матери Макоши, что опасность может вернуться… или уже вернулась?

Елага заглянула за занавеску, поправила одеяло, сделала оберегающий знак над своей дочерью. Внезапно захотелось, чтобы она стала маленькой, ничего не понимающей девочкой, чтобы ее можно было взять на руки, покачать, поиграть, а если испугается чего-то, отвлечь игрушкой, успокоить песенкой… Увы, назад время не возвращается. Можно изменить судьбу, если измениться самому, но иной раз перемены приходят, не спрашивая, хочешь ты того или нет. Это тоже – судьба, замкнутый круг из воли и предопределенности. Дивина не хочет ничего менять, но не зря ей сегодня вспомнилось то, чего она помнить не могла, не должна была. Это тоже – знак. Пришла судьба, открывай ворота…

Прощаясь на ночь, Дивина дала обоим гостям по стеблю полыни и велела положить возле изголовья.

– А если померещится что – хлещи полынью и говори: «Перунов гром на тебя!» – советовала она.

Зимобор взял полынь, но рядом с ней на пол положил обнаженный меч. Глядя на эти два орудия, он вспоминал князя Зареблага, говорившего: «Не верую я ни в сон, ни в чих, а верую в свой червленый вяз!» Уж тот не забоялся бы каких-то дохлых шептунов-волхид, а Зимобор чем хуже?

Укладываясь, он успел только мимоходом удивиться, как сильно изменилась его жизнь за считаные дни, так далеко забросив от всего привычного. Но за этот день он чересчур вымотался, чтобы долго думать, поэтому сам не заметил, как уснул. И обнаружил это только тогда, когда внезапно проснулся и по глухой темноте, по глубокой тишине вокруг сообразил, что уже ночь.

И он был не один. Совсем рядом ощущалось чье-то присутствие: неровное дыхание, беспокойное движение, смутный шорох.

– Кто здесь? – Зимобор мгновенно приподнялся, и пальцы опущенной к полу руки тут же сомкнулись на рукояти меча.

– Это я… Я, Дивина… – прямо над ухом шептал глухой, невнятный голос, и казалось даже, что дыхание касается лица. От него веяло влажным, прохладным, тревожащим запахом леса и болота. – Голубчик мой, как же я тебя полюбила! – прерывисто, словно задыхаясь, шептал голос, и от невидимого во тьме движения легкие воздушные токи задевали лицо Зимобора. – Как же ты красив, как же ты удал! На всем свете такого больше нет, ни на кого я тебя не променяю! Помоги мне, сокол мой ясный, боюсь я этих злыдней! Никто меня защитить от них не может, только ты, голубчик мой! Не покинь меня, не прогони, обними меня покрепче, укрой от них!

Чьи-то дрожащие, как от сильного страха, ледяные руки коснулись груди Зимобора, потянулись к шее, желая обнять, и его вдруг охватил такой холод, что даже дыхание замерло. Невидимое тело прижималось к нему, норовило уложить спиной на подушку, невидимое лицо тянулось к нему с поцелуем, и голос из темноты страстно шептал:

– Люблю тебя, свет мой ясный, радость моя, сердце мое! Ты мне лучше отца-матери, ближе роду-племени! Думаю я о тебе не задумаю, ем не заем, пью не запью, сплю не засплю, ты для меня милее света белого, краснее солнца красного! Красота твоя и удаль на меня навели тоску-кручину, только я теперь тоскую и горюю, во сне тебя вижу и наяву, в полдень и в полночь, без тебя мне радости не видать, утех не найти!

Каждое слово этой мольбы словно накидывало на Зимобора какие-то путы, петлю за петлей; сердце билось, внутри поднималась неудержимая дрожь, чем-то схожая со страстным влечением, но только диким, горьким, нерадостным и опасным. Было холодно и жутко, словно его затягивала болотная трясина, хотелось орать и биться в нерассуждающем животном ужасе, но голос завораживал, сковывал, так что даже шевельнуться было трудно.

Зимобор понимал, что эти холодные руки и этот дрожащий, как осиновый лист на ветру, голос не могут принадлежать Дивине, – но тогда кто это? На ум пришла мертвая невеста – неужели вот так же эти холодные пальцы сжимали горло всех его подружек? А теперь она пришла к нему самому! Почему вдруг, что такое случилось?

Невидимое во тьме тело прильнуло к нему, томя внутренним холодом, чьи-то руки обвились вокруг шеи.

– Обними меня, обними! – страстно молил голос.

«Померещится что – хлещи полынью!» – вспомнился совет Дивины и ее голос, совсем не похожий на этот, молящий с болезненной, лихорадочной страстью.

Словно в тумане, Зимобор высвободил одну руку и, нашарив на полу стебель, поднял, неловко замахнулся, хлестнул в то место, где должна быть спина невидимого существа.

Раздался тихий вскрик, существо сильно вздрогнуло и отшатнулось. Обнимающие руки разжались, и Зимобор, вскочив с лежанки, уже со всей силы наугад хлестнул перед собой горьким стеблем. Из темноты раздался дикий визг, что-то метнулось прочь; скрипнула дверь, закачалась. Зимобор стоял в одной исподней рубашке, держа перед собой, как оберег, полынный стебель.

– Что там такое? Что? Ты, Ледич? – раздался от другой стены обеспокоенный голос Доморада. Прочие полочане тоже проснулись на лавках и полу, стали подниматься, заговорили.

– Я… Комары замучили, – с трудом успокаивая дыхание, ответил Зимобор. – Житья нет…

Ощупью найдя дверь, Зимобор закрыл ее на засов и сунул полынь под скобу. Потом снова лег, но сердце сильно билось, никак не желая успокаиваться. Настороженно прислушиваясь к тишине, Зимобор перебирал в памяти все подробности происшествия и холодел от запоздалого ужаса. Это никак не могла быть Дивина. Хотя что, собственно, он знает о дочке зелейницы? Она – приемная дочь Леса Праведного, а значит, такое же неоднозначное и непостижимое существо, как и любое дитя леса. Может быть, она днем – одна, а ночью – совсем другая. Однажды ушедшие в лес не возвращаются прежними, какую-то часть души Лес навсегда оставляет себе, заменяя частью себя. А вдруг в красивой и приветливой дочке зелейницы под покровом темноты пробуждается совсем иное существо, неведомое и опасное…

Ага! Зимобор сам себя поздравил с мудрыми выводами. Не для себя ли, ночной, обычная дневная Дивина дала ему стебель полыни и велела бить?

А что? Могла… Если знает, что происходит с ней ночами, ничего не может с собой поделать, но не хочет погубить кого-то еще…

Все было тихо, и он постепенно погрузился в зыбкую, неприятную дрему, так ничего и не решив.

Выспался Зимобор не очень хорошо, но утром, видя яркое солнце, залившее чистый дворик, воспрянул духом.

– Иди в избу умываться, я уже воды принесла! – Дивина от поленницы помахала ему рукой и стала набирать в охапку наколотые чурочки. – Как спалось на новом месте? Невеста не приснилась?

Зимобор вздрогнул. Она знает, что к нему приходила «невеста»?

Но, глядя на Дивину, Зимобор сам не верил своим подозрениям. Лицо девушки, свежее и румяное, было открыто и ясно, а тот ночной морок казался таким нелепым и противным, что между ними не могло быть ничего общего.

– Мало того! – ответил он, усмехаясь и подходя поближе. – Приходила ко мне невеста! Так обнимала, что чуть не задушила.

– Что? – Дивина изменилась в лице и замерла с поленом в руках. – Шутишь?

– Ага. Сам ночью обхохотался, аж людей разбудил. – Зимобор оглянулся к двери беседы, не слышит ли кто, и продолжил, понизив голос: – Девица какая-то ко мне ночью приходила. Обнимала, в любви клялась. Говорила, что я ей дороже отца-матери, милее света белого…

– А ты что? – Дивина смотрела на него с таким ужасом, словно перед ней был живой мертвец.

– А я, неучтивый, полынью ей по белой спине.

– И что?

– Убежала. Обиделась, знать.

– Ну, слава матушке Макоши! – Дивина с облегчением положила полено обратно к прочим и прижала обе руки к ожерелью с несколькими мелкими лунницами-оберегами. Зимобор мельком заметил среди них изогнутый кусочек кованого золота с узором из точек и солнечных крестиков и мимоходом удивился, откуда взялась такая драгоценность и как сохранилась за два длинных голодных года. – Ведь это, получается, волхида к тебе приходила! Ну-ка, расскажи по порядку, как оно было. Что она говорила?

Двинув бровями – у него не имелось привычки делиться своими любовными приключениями, но случай был особый, – Зимобор изложил все, что пережил ночью. Рассказывая, он стал понимать многое, чего не понял раньше: голос ночной гостьи вовсе не был голосом Дивины и та нарочно говорила только шепотом, стараясь это скрыть, а слова ее очень напоминали любовный заговор, то есть она пыталась его заворожить.

И еще само собой думалось: а вот если бы это и правда была она… то все сложилось бы иначе. Вот этой, настоящей, не пришлось бы долго просить, чтобы он ее обнял. Взгляд невольно скользил по загорелой стройной шее Дивины с пушистыми завитками русых волос, падал в вырез рубахи и скатывался по нему к высокой груди, где и терялся. Там, под рубахой, висел еще какой-то маленький оберег на тонком кожаном шнурке, с накрепко стянутым узелком. От девушки пахло полынью и свежестью луговой травы, веяло живым теплом, так не похожим на дрожь и холод ночной гостьи, что Зимобор был бы и сам не прочь попросить: «Обними меня!»

– Ну, ты крепок, я погляжу! – Дослушав, Дивина глянула на него с явным уважением. – Молодец, что догадался! Ведь если кто такую вот «невесту» своей волей обнимет, тот навек в ее власти! Иссушит, истомит, совсем погубит!

– Погубила одна такая! – Зимобор невесело усмехнулся, вспомнив свою неотвязную мару, но говорить об этом не хотелось. – Ну, пойдем в избу, что ли? – сказал он и поднял три полешка, которые так и лежали возле ее ног. – Любопытно только, почему она твоим именем назвалась? – сказал он уже на пороге.

– Да потому что ты у нас здесь никого, кроме меня, еще не знаешь! – без всякого смущения ответила Дивина. – Вот и назвалась!

После завтрака Доморад отправился к старейшине Воротисвету, и Зимобор пошел с ним. Сам Радогощ был не намного больше Гульбича, как и все славянские города, основанные на старых голядских городищах. В нем жили потомки нескольких «старших родов», кое-кто из пришлых; иные не жгли палы и не пахали лядин, а ковали железо, лили бронзу и снабжали нужными орудями округу, приторговывали по мелочи, выменивая у охотников меха на топоры и дожидаясь проезжих богатых гостей, в основном варяжских, чтобы все это сбыть. Приход полюдья, княжеский суд, если в нем возникала нужда, и был самым большим событием в жизни Радогоща.

Появлению полотеских гостей Воротисвет обрадовался, поскольку скучал в глуши и жаждал новостей. Не менее обрадовался и его сын Порелют – взрослый парень, лет двадцати, невысокий, плотный, круглолицый и щеголеватый. Гордой осанкой, надменным лицом и яркой одеждой он словно пытался возместить недостаток роста. Однако с приезжими он, как и отец его, держался любезно и гостеприимно: люди уважаемые, полезные, да и новые лица тут редки.

На Зимобора он, как и его дружина, посмотрел с любопытством, сразу выделив из прочих. Действительно, среди товарищей Зимобор смотрелся как сокол среди серых гусей. Десятки пар глаз тут же оценили меч у его пояса, и Зимобор подумал, что все же надо было оставить его у Елаги. Да как-то не решился расстаться с такой дорогой вещью в чужом месте…

Спрашивая его об имени и происхождении, хозяин откровенно разглядывал Зимобора, но тот не боялся: они никогда не встречались, и узнать его в лицо тут не могли. Стараясь поменьше лгать, Зимобор назвался сыном Корени, то есть своего настоящего деда.

– Ну, вот ты какой… – говорил Порелют. – А я слышал, что какой-то гость захожий Горденю одним махом с ног свалил и укротил, как ребенка малого! Не верил, думал, болтовня! А ты, пожалуй… С чего же ты к купцу в дружину нанялся – поссорился, что ли, дома с кем?

И он снова посмотрел на меч – обладать такой вещью простой кметь торгового гостя никак не мог. У князей-то не у всякого есть…

– По своим делам еду, – уклончиво ответил Зимобор.

– У меня не хочешь остаться? Не обижу.

– Спасибо за честь, да не судьба. В другую сторону моя дорога лежит.

Куньи и бобровые меха у Воротисвета были запасены в достаточном количестве, и Доморад разом избавился от половины своего товара. Потом старейшина долго перечислял, чего ему привезти в следующий раз: греческие шелка и посуду, хазарского серебра, вина можно бы.

– Сына мне женить пора! – жизнерадостно говорил он. – Даст Перун, закончатся худые годы, да и ждать нечего, совсем взрослый он у меня, младшенький-то, я в его годы уже двоих родил! Не видали вы где-нибудь хорошего рода девы, чтобы и красивая, и рукодельная? Князь хочет за морем невестку мне найти, а я думаю, ну их, варяжек, строптивые они, все по-своему хотят делать! Сам князь на варяжке был женат, так вон что вышло…

– Князь-то плохого не посоветует, – сдержанно отозвался Доморад.

– Ну… А что, княжич Бранеслав назад не собирается? Ничего там не слышно? – вдруг спросил Порелют.

– Не слышно покуда. Отцу подарки шлет, весной варяжские гости приезжали, привезли.

Зимобор внимательно посматривал на участников этой беседы, не все понимая, но о многом догадываясь. Единственный сын Столпомера, княжич Бранеслав, уже несколько лет жил за морем, у своих варяжских родичей по матери. Он поселился там настолько прочно, что не в одну голову заползали мысли: кто станет наследником Столпомера, если Бранеслав и вовсе не вернется? И голова Порелюта здесь была первой: будучи связан с нынешним князем родством, он мог рассчитывать на успех, если Полотеску опять придется выбирать себе князя.

– Ну а нам и здесь неплохо! – сказал Порелют. Дескать, не нужно мне ни варяжских стран, ни Полотеска. – Наша Ярилина гора, может, во всех кривичских землях самая старая, там святилище сам Крив устроил!

Волхвы могли бы ответить Порелюту, что святилище Радогоща даже старше Крива на несколько веков и впервые священный огонь на горе разожгли еще тысячу лет назад. Голядь когда-то почитала здесь Усиня – божество утренней зари, славяне считали его Ярилой. В течение веков жители всех окрестностей собирались здесь несколько раз в году на велики-дни, приносили жертвы богам, внимали предсказаниям волхвов. Возле святилища возник городок, сперва голядский, потом славянский. Несколько веков святилище и город жили рядом, глядя друг на друга через ручей. А потом святилище прекратило свое существование, и дорогу Яриле перебежала опять-таки злодейка – старая волхида.

Сто лет назад князь Честослав пировал в святилище в день Перуна, когда разразилась страшная гроза и молния ударила прямо в святилище на горе. Все постройки мгновенно оказались объяты пламенем, и люди, бывшие в них – князь, его дружина, волхвы, старейшины Радогоща, – разом погибли. С тех пор место считалось проклятым, Ярилина гора осталась заброшенной. Если скотина случайно забредала туда, за ней не ходили, и она никогда не возвращалась. Рассказывали, что раз в году, на зимний солнцеворот, ночью на горе снова появляются призрачные палаты и в них пируют восставшие из пепла князь и дружина.

– Поглядеть бы такое диво! – заметил Зимобор, и Воротисвет бросил на него странный взгляд, то ли насмешливый, то ли уважительный.

– А ты смел, я смотрю! – ухмыльнулся он. – У нас туда никто не ходит, всех мамки еще в детстве до дрожи запугали: не ходи, мертвецы утащат! Горденя, чучело дурноголовое, и тот боится к Ярилиной горе ночью близко подойти. Сколько раз его девки подзадоривали – пойди да пойди. Уж чем только не прельщали… А он: что хотите, хоть на медведя, только не туда.

Но Зимобор, не будучи с детства запуган мамками, все же попросил Дивину сводить его к Ярилиной горе. Дорога была не дальняя: только обойти городище. Сейчас гора была пуста, если не считать густой высокой травы, зарослей бузины на склонах и легконогого березняка на самой вершине. Валы, которыми она была опоясана, сохранились хорошо, хотя священных огней там больше не разжигали. Из травы на склоне выглядывали большие валуны, когда-то отмечавшие тропу к святилищу. Помня, как устраиваются такие места, Зимобор прикинул: вдоль всей верхней площадки должна была стоять кольцеобразная хоромина для пиров, а вон с той стороны, что ближе к реке, над обрывом располагалась площадка собственно святилища – ряд идолов с самим Ярилой в середине, жертвенник и кострище. А вот тут, над склоном, были ворота, к которым по праздникам вели богато украшенную жертву…

– Все сгорело, даже камень провалился, – сказала Дивина, словно прочитав его мысли.

– Он людей требовал? – спросил Зимобор, глядя на вершину и стараясь угадать, был ли раньше виден идол от подножия. – У нас говорят, что человеческие жертвы богам не угодны, за это они, наоборот, гневаться могут.

– Нет. Барашка на Ярилу Сильного, девицу на Купалу.

– Девицу?

– Живую. На ночь оставить.

– И что? – Зимобор ухмыльнулся. – Является удалец?

– Ага. – Дивина кивнула, тоже подавляя усмешку, с преувеличенным вниманием глядя на пустой склон, но потом, не удержавшись, фыркнула: – Мать рассказывала, у него все самое удалое было позолоченное.

– У нас в Смолянске Ярила тоже такой. Где же вы теперь жертвы приносите?

– На Девичьем лугу. Там, за речкой. – Дивина кивнула в сторону Выдреницы. – Вечером пойдем, увидишь.

Шел месяц купалич, и вечерами на Девичьем лугу собиралась молодежь. Старшие тоже приходили посмотреть на игры и послушать песни. Любоваться девичьими кругами Зимобор теперь мог каждый вечер, потому что Доморад, желая окрепнуть, не торопился в дальнейший путь. Его дружина только обрадовалась передышке. И Костолом, и Таилич, и даже Печурка, наконец переставший видеть в каждом незнакомце злого духа, каждый вечер гуляли с местными девушками, норовя завести их в укромное место за ореховыми кустами. Особенно усердствовал Таилич, у всех на глазах жадно обнимая то Вертлянку, то Ярочку, то Милянку. Местные парни однажды даже пытались его побить, но он, благодаря урокам Зимобора, с честью вышел из положения, ловко расквасив пару-тройку носов. Гордени, на его счастье, рядом не случилось.

А Зимобор по-прежнему замечал только Дивину. Сидя в траве под березой, он смотрел, как она под долгую песню плавно движется в девичьем кругу, и не видел больше никого. Во время пляски девушки отпускали длинные рукава праздничных рубах, так что они свешивались почти до земли, и каждая становилась похожа на белую лебедь, прилетевшую из неведомой выси. Но когда Дивина выходила на середину круга, все замирали: ее стремительный, искусный танец завораживал, превращая простую поляну в дивную землю сказания, где вилы прилетают в лебедином оперении, сбрасывают его и оборачиваются в девушек, а охотнику, притаившемуся за деревом, надо только выскочить и покрепче схватить свое счастье…

Любой из местных парней был бы не прочь оказаться этим удачливым охотником. Во всех играх они постоянно выбирали Дивину, но не похоже было, чтобы ей кто-то особенно нравился. Со всеми она обращалась одинаково, дружелюбно, но отчасти снисходительно, и парни смотрели на нее снизу вверх. Ее отличало какое-то неброское сознание своего достоинства, и умным казалось каждое ее слово. Воспитанница Леса Праведного и сама была отчасти потусторонним существом, внушавшим если не страх, то робость и уважение. Даже могучий Горденя смущался и ловил ее взгляд.

Да что Горденя! Уже на третий вечер, когда молодежь сидела стайкой под березами, отдыхая после шумной игры и беготни, на Девичий луг явился сам воеводский сын Порелют. Пока отец надеялся подыскать ему невесту хорошего знатного рода, он был не прочь погулять с девами попроще. Нарядившись в щегольской красный плащ с серебряной застежкой, унизав пальцы узорными перстнями, среди бедно одетой толпы он выделялся, как красное солнце среди сизых туч.

И сразу направился к Дивине.

– Здорова будь, красавица! – весело сказал Порелют в ответ на ее поклон и посмотрел на Зимобора, но уже далеко не с таким удовольствием. – И ты тут, сокол залетный! Не скучно тебе у зелейниц жить, с бабами тереться? Приходи, мы в дружинной избе тебя устроим. А, ребята? – Он оглянулся на своих кметей, и «ребята» подтвердили, что место найдется.

– Доморад у зелейниц живет, они его лечат, а я при нем, – ответил Зимобор. Было ясно, что воевода ревнует, и Зимобор не собирался его успокаивать. – Надо же, чтобы свой человек рядом был.

– А «соседей» не боишься? Бывает, шалят по ночам!

– Жив покуда. – Зимобор невозмутимо пожал плечами. Он уже знал, что «соседями» в Радогоще называют волхид.

– Ну, ты смелый! И ты смелая! – Воевода подмигнул Дивине, но было видно, что он шутит через силу. – С таким соколом удалым на одном дворе жить! Смотри, молодец! Если испортишь нам ведунью, мы тебя не помилуем! Правда, ребята?

– Спасибо тебе за заботу, воевода, я и сама за себя постою! – сердито ответила Дивина. – У меня мать есть, не сирота я, чтобы имя мое кто хотел, тот и трепал!

– Нет, нет, известное дело! – тут же согласился Порелют. – Не сердись на меня, красавица, я ведь не со зла, а так… Уважаю я тебя! Твоей мудрости все старухи завидуют! Если уж забыть всю науку, то не задаром, за хорошего человека выйти… В чести жить и в богатстве… А не так, чтобы от прохожего молодца…

Уж я сеяла, сеяла ленок!

– громко запела Милянка, которой надоело ждать, пока все наговорятся.

Девушки встрепенулись, словно стая птичек, и кинулись занимать места в двух шеренгах для плясовой игры; Дивина побежала одной из первых, обрадовавшись случаю уйти от воеводы.

Гуляли до сумерек, потом Горденя и еще два парня провожали до дому Дивину и Милянку, которая жила через два двора от нее. Перед дверью беседы, прощаясь на ночь, Зимобор все же задержал Дивину и спросил:

– А может, мне и правда еще куда-нибудь перейти от вас? Чтобы лишних разговоров не было.

– Вот еще! – Дивина даже возмутилась, а потом усмехнулась: – Или ты воеводу боишься?

– Я не воеводу боюсь, – с мягким намеком ответил Зимобор и придвинулся поближе. Рядом с «лесной девушкой» он чувствовал не робость, а, наоборот, воодушевление. – Но все-таки… Девица в доме, а тут я…

– Ну и что? – Дивина с выразительной небрежностью пожала плечами. – Замуж мне все равно не идти, пусть болтают, если кому делать нечего.

– Почему тебе замуж не идти? – Зимобор удивился. – Такая красавица…

– Лес Праведный большую силу дает и такую мудрость, какой больше нигде научиться нельзя. Но только выйдешь замуж, так все забудешь. Вот и мне замуж никак нельзя, а то все забуду и стану не умнее Нивянки. А я не хочу. Меня Лес Праведный не для того от смерти спас и пять лет учил, чтобы я все забыла, кроме как блины печь. Так что все это не для меня. А воеводского сына ты не слушай. Он бы сам к нам жить попросился, да мы его не примем! Вот ему и завидно, что других принимают. Оставайся. И не думай даже.

Дивина в темноте взяла его за руку. Хорошо зная, что ей можно, а чего нельзя, она думала, что присутствие в доме этого парня ничем ей не грозит, но сейчас вдруг заподозрила, что ошиблась. И что мать предостерегала ее не зря. Чувствуя ее совсем рядом, Зимобор невольно потянулся обнять девушку, но она вцепилась в его запястья, почти коснувшихся ее талии, и, подняв голову, посмотрела прямо ему в глаза. Взгляд у нее был тревожный.

– То-то я… сразу понял… ты какая-то не такая… – прошептал Зимобор.

– Так ведь и ты какой-то не такой! – так же шепотом ответила Дивина. – За тобой стоит кто-то. Не знаю кто, не вижу, не слышу, а чувствую. Ты-то хоть знаешь, кто это?

– Знаю, – едва слышно отозвался Зимобор. – Это опасно.

– Тебе нужно помочь?

Зимобор не сразу понял, что она сказала. Он хотел предостеречь ее, предупредить, что всякой девушке рядом с ним грозит опасность, а она, оказывается, лишь хотела знать, нужна ли ему помощь в борьбе с загадочным и грозным кем-то, стоящим за спиной.

– Н-нет… – Он не был уверен, говорит ли правду. – Я сам… ее принял. Я и отвечу… если что. Но, может, мне правда уйти? – Он мягко высвободил руки и все-таки обнял ее за талию, и она не возражала, только смотрела на него так же пристально и требовательно. – Чтобы волков не дразнить…

– Бояться волков – быть без грибов! – Дивина слегка усмехнулась, и по ее глазам он видел, что она ничуть не боится, что ее даже воодушевляет мысль о борьбе с таинственным иномирным противником. – Оставайся. А там видно будет. Ну, иди спать.

Она вывернулась из его объятий и мигом оказалась у двери избы.

– А придет опять ночью какая-нибудь и будет моим именем называться – не верь! – задорно крикнула она оттуда. – Гони прочь!

– А ты сама-то приходи, если что! – крикнул в ответ Зимобор. – Если напугает вдруг кто – приходи, я спрячу!

Дивина исчезла в избе, и он не был уверен, что она услышала его слова. Улыбаясь и качая головой над собственным безрассудством, Зимобор пошел в беседу. Умом он понимал, что дошутится, но ему было весело. Вроде бы ничего хорошего будущее не обещало ему, совсем наоборот, но он еще чувствовал в руках тепло ее тела и ничего не боялся. То, что их так тянуло друг к другу вопреки судьбе и рассудку, казалось важнее и рассудка, и даже судьбы.

Следующее утро началось с переполоха. На ближайшем к городу ржаном поле обнаружился залом: большой пучок свежих, еще незрелых колосьев был согнут и закручен жгутом. Побежали за Елагой: зелейница с дочерью кинулись на поле, за ними повалила толпа. Слово «залом» сейчас было страшнее пожара: испорченное поле останется неурожайным. Зерно с него будет легковесное, выходит его с копны раза в четыре меньше обычного, и хлеб из такого зерна не насыщает, так что съедается больше и запасы кончаются раньше.

– Уж как берегли мы, как берегли Мать Урожая[22], в старой липе прятали, следы помелом заметали, заговаривали! Как мы молотили зернышки, не цепами молотили – серебряными ложками, каждое зернышко, как жемчужинку, руками выбирали, в золоченый ларец убирали! – причитала Елага.

Вдоль всего поля гомонила толпа. Обследовав залом, зелейница сурово поджала губы. Несомненно, здесь была самая злонамеренная порча. Перекрученный пучок колосьев у корней был присыпан золой, землей, как видно, от могил, солью, яичной скорлупой и распаренными зернами старого урожая.

– У нас злыдни воровали золу! – с причитаниями кричала одна из женщин. – Вижу, от печки зола будто сама собой по полу летит, как прямо дорожка, ну, думаю, ветром надуло! И не взошло на ум мне, глупой, что это волхиды золу у меня воруют, злую ворожбу свою творят! Макошь-матушка, пожалей, защити нас, бедных!

Женщины причитали, мужчины стояли хмурые и угрюмые. Однако Елага не теряла бодрости и пообещала развязать залом. На полное снятие порчи с посевов требовалось три дня, и три ночи поле предстояло сторожить.

– Уж мы посторожим! – говорил отец Гордени, Крепень. – И это поле, и остальные, людей хватит. Я сам, хоть и хромой, а выйду! Всю ночь глаз не сомкну, а уж найду ту свинью пакостную, что здесь проказничает, нас голодными оставить хочет! Уж я ей рыло на сторону сворочу! Попомнит меня! – И Крепень грозил своей толстой, крепкой, как железо, ясеневой палкой.

– И это волхиды натворили? – тихо спросил Зимобор у Дивины.

– А то кто же еще! – мрачно ответила она.

– Зачем им это?

– Что у нас пропало, то у них вырастет. Под болотом их гадким взойдет наше жито, они наш урожай соберут, наши зернышки драгоценные, через всю голодную зиму сбереженные!

– Ну и дела, вяз червленый им в ухо! – Зимобор растерянно поерошил пятерней волосы. Со злым колдовством он раньше не сталкивался и даже не знал, что тут сказать.

Скоро Дивина ушла из дома и вернулась только ближе к вечеру, неся в каждой руке по круглой кринке с водой. Что вода непростая, Зимобор догадался по виду кринок: они были небольшими, с тремя маленькими ушками у самого горлышка. Держали ее за веревочку, пропущенную через ушки. Подобные сосуды именовались «чарами» и были такими древними, что ими, должно быть, пользовались не только три дочери Крива, но и сами боги, когда еще ходили по земле. Употреблялись кринки только для ворожбы и «чарования».

Следом за Дивиной шли три девушки – Милянка и еще две, Вертлянка и Нивяница. Обе жили по соседству и приходили к Дивине каждый день, так что Зимобор уже хорошо их знал: Вертлянка повыше ростом, с крупными чертами лица и длинной темно-русой косой, а Нивяница маленькая, тоненькая, с невыразительным, даже глуповатым личиком, зато ей достались такие пышные светлые волосы, что другой красоты уже не требовалось.

Сейчас они принесли еще пять таких же кринок-чар. Видимо, понадобилась вода из семи разных источников, колодцев и ручьев.

Самого Зимобора Дивина выпроводила.

– Поди-ка ты пока в ту избу! – велела она, и Зимобор послушно ушел, понимая, что ему, мужчине, нельзя присутствовать при женской ворожбе с водой.

На другой день Елага поднялась до зари и долго нашептывала воду, слитую из семи маленьких чар в одну большую, такую же круглую и с тремя ручками, с узором из знаков двенадцати месяцев по краю горла. Потом чару отнесли на поле и с приговором обрызгали все всходы освященной водой. К тому времени мужчины и парни, сторожившие ночью при свете костров, уже ушли, взамен собрались женщины.

Посматривая издали на ненавистный пучок заломанных колосьев, жители вспоминали были и небылицы о злых ворожеях, портивших посевы. Особенно много говорили о волхидах. Называть их не решались и вместо того говорили просто «эти», выразительно кивая в сторону березняка, за которым лежало страшное Волхидино болото.

– Наши-то, кто ночью был, говорили, будто белого кого-то видели! – шепотом рассказывала одна из женщин, Зогзица, та самая, у которой украли золу из печки. – Так и ходит, так и ходит у края поля, а ближе подойти боится, потому что огонь! Медведь не медведь, бык не бык, не разберешь его!

Когда стемнело, у края поля снова затеплились костерки. Елага обошла все посевы, распевая заговор на огонь, отгоняющий нечисть. Из оружия остающиеся на ночь сторожа припасли свежевырубленные осиновые колья и, сжимая их, зорко вглядывались в темноту опушки.

Горденя тоже вышел в дозор во главе целой ватаги парней, которую возглавлял последние несколько лет. Напротив несли дозор парни и молодые мужики из рода Буденичей, жившего с другой стороны мыса. Крайние перекликались и пересвистывались.

– Что, не забоитесь ночью-то? – задорно кричали от соседних костров. – А ну как придет какое диво и съест вас!

– Да уж не боязливее вас будем! – отвечал Горденя. – Сами-то смотрите, как бы вам не забояться!

– А ну, давай их попугаем! – подбивал старшего брата Слётыш, пятнадцатилетний, младший Крепенев сын. – Давай я у матери скатерть стяну, да накроюсь, да подползу к тому костру! Там вон Красавкины два парня сидят – тотчас со страху портки намочат! Посмеемся!

– Да ну, перестань! – унимал его средний, рассудительный семнадцатилетний парень по имени Смирёна. – А ну как не забоятся и осиновым колом тебе между глаз! Вот тут и посмеешься!

Вот в лесу я видел чудо,

Чудо грелось возле пня.

Не успел я оглянуться,

Чудо…

– затянул было неугомонный Слётыш, но получил вразумляющий братский подзатыльник и наконец умолк.

В месяц купалич вечерняя заря почти встречается с утренней, но между ними пролегает хотя и недолгая, однако очень темная и глухая пора. Горденя с осиновым колом на плече обходил все костры, проверяя, не спят ли сторожа. Из близкого леса веяло прохладой, и парни жались к кострам, радуясь, что предусмотрительный Крепень еще днем заставил их натаскать побольше сушняка.

Во лесу береза

Зелена стояла,

Зелена стояла,

Прутиком махала.

На той на березе

Бела вила сидела,

Вила сидела,

Рубахи просила:

«Девки, молодухи,

Дайте мне рубаху,

Хоть худым-худеньку,

Да белым-беленьку!»

– пел Слётыш, помахивая над костром тонким березовым прутиком.

– Надо же, какую песню выбрал! – по привычке унимал брата благоразумный Смирёна. – На ночь глядя да про вилу!

– Веселую какую-нибудь! – крикнул от другого костра Горденя. – Жаль, девок нет – круг бы завели!

И вдруг откуда-то со стороны послышался женский голос:

Как во рже, на меже,

В чистом поле на поле,

Где девки шли, там цветы росли,

Где парни шли, там полынь росла.

Полынь-трава расплакалась,

Всему миру разжалобилась:

«Не плачь, не плачь, полынь-трава,

Придет пора, ссекет тебя.

Кукушка-купальница,

Где же ты купалася?» —

«Я купалася в реке,

А сушилась на плетне».

Все обернулись на голос, но в темноте ничего не было видно.

– Кто там? – недоуменно крикнул Горденя. – Девки! Вы откуда?

Мой веночек потонул,

Меня милый вспомянул:

«О свет, моя ласковая!

О свет, моя приветливая!»

– словно заигрывая, уже другой песней отозвался одинокий женский голос совсем близко, но никого по-прежнему не было видно. Голос шел из самой чащи, и его игривая веселость навевала жуть.

Парни вскочили с мест. Горденя вскинул осиновый кол и выставил перед собой. Большие березы у самой опушки покачивали густыми ветвями, и казалось, поет одна из них.

– Кто… кто там? – вызывающе крикнул Горденя, стараясь не показать, как ему жутко. Здоровенный парень без страха выходил на медведя, но от этого одинокого голоса, доносившегося из темной чащи, бросало в дрожь. – Что за лешачья сила? Гром тебя разбей!

Сразу все ощутили, как далеко они от теплого, надежного жилья. Черное пустое поле между ними и первыми дворами показалось огромным, а дремучий злобный лес надвинулся и навис над головами. Там, в глубине, проснулась чужая, враждебная сила. Она не показывалась на глаза и от этого была еще страшнее.

– А ну выдь, покажись! – потребовал Горденя, держа кол наперевес. Елага на такой случай учила его каким-то нужным словам, но сейчас все они разом испарились из памяти.

От другого костра к ним спешил Крепень, опираясь на палку. Не добежав, он замер в двух шагах: между двумя ближними березами мелькнуло что-то белое, движущееся. Свет костра не доставал туда, ничего нельзя было толком разглядеть, но белое пятно заметили почти все. Над опольем раздались крики. Парни отшатнулись от опушки, попали ногами в первые борозды и кинулись опять к костру: жутко было и подумать топтать драгоценные всходы! Сбившись в кучку у костра, они напряженно вглядывались в опушку.

Неясное белое пятно приблизилось, раздался звук, похожий на хрюканье. Слётыш беспокойно засмеялся – свинья! – но остальные не смеялись, понимая, что ни один хозяин не выпустит ночью свинью погулять.

Однако это и в самом деле была свинья. Громадная, белая, круглая, как луна, туша выбралась из леса и остановилась в пяти шагах от костра. Глаза ее горели красным, клыки были оскалены, и парни закричали от ужаса. Хотелось бежать, но ноги окоченели, руки онемели и не могли поднять осиновых кольев.

– Мяса хочу-у! – разинув пасть, человеческим голосом проревела злобная тварь. – Ух, мяса хочу! Давно я не ела свежатинки! Ха-ам!

Она рявкнула, словно собака, и вдруг бросилась на замерших людей. С криками все кинулись кто куда; от ужаса не соображая, что делать, парни побежали в разные стороны, сталкиваясь, толкая друг друга и сбивая с ног. Кто-то влетел прямо в костер, обжегся и заорал так, что, должно быть, в Гульбиче было слышно.

А белая свинья ворвалась в кучу беспорядочно мечущихся людей, свалила одного, другого; топча копытами, она била рылом, кусала, рвала. Истошные вопли неслись в темноту. Кто-то сломя голову мчался прочь прямо по засеянному полю, кто-то со страху метнулся в лес и вскарабкался на дерево. Дозорные от других костров, услышав крики, бежали сюда, но, увидев белое чудище, пускались со всех ног обратно, тоже крича во все горло.

– Бей ее, сынок! Колом бей! – вопил Крепень, которому убежать мешала хромая нога.

Слётыш уже умчался куда-то в темноту, Смирёну отец сам за шиворот выбросил из освещенного круга, велев бежать домой что есть духу.

Перед костром остались лишь несколько упавших, Крепень и Горденя. Подбежав к свинье сзади, Горденя со всего маху ударил ее тяжелым колом по спине. Свинья мгновенно обернулась к нему; по белой щетине ее рыла текли черные ручейки крови. При виде этой крови Горденя испытал не страх, а только ярость и снова бросился на нее с колом.

– Тебя-то мне и надо! – хрипло рявкнула свинья. – Отец твой на одну ногу хромой, а ты на две будешь! Съем тебя! Съем! И на косточках поваляюсь!

– Коли ее! Коли! К земле пригвозди! – срывая голос, кричал сыну Крепень, но Горденя его не слышал и не мог сообразить, чего от него хотят. Вместо этого он бил и бил свинью колом то по морде, то по голове, но ей все было нипочем.

Любую животину такие удары давно бы оглушили, но перед парнем был оборотень. Однако Горденя не понимал этого и продолжал бить, вкладывая в поединок всю свою немалую силу. Свинья, не обращая внимания на удары, рвалась к нему, пытаясь укусить. Вот она изловчилась и вонзила клыки в ногу парня. Горденя вскрикнул, свинья толкнула его мордой, и он упал. Тут закричал и Крепень, видя неминуемую гибель любимого старшего сына, своей опоры и гордости, и, спешно подковыляв к свинье, палкой ударил ее поперек спины. Свинья вырвала зубы из Гордениной ноги и тут же вцепилась в другую ногу, чуть ниже колена. Парень кричал от дикой боли; Крепень бросил палку, подхватил оброненный сыном осиновый кол и замахнулся на свинью, метя острием ей в спину. Оборотень проворно отскочил и со свисающим с зубов обрывком Гордениной штанины бросился к лесу.

Миг – и белая туша исчезла за деревьями. Только ветер шумел в вершинах, словно леший смеялся. На изрытой земле перед полузатоптанным костром остались три человека – Горденя, потерявший сознание от боли, и еще два парня, потоптанные свиньей, – эти стонали и всхлипывали. Валялся опрокинутый котелок с недоваренной ухой, растерянные ложки, Пестряйкин рожок, недоплетенный лычак…

– Сыночек мой, сыночек! – вне себя от ужаса бормотал Крепень, ползая возле неподвижного Гордени. – Жив ли ты, деточка моя…

Шепотом причитая, благо никто его сейчас не слышал, Крепень дрожащими руками отрывал от рубахи полосы и проворно перевязывал им страшные раны на обеих ногах Гордени. Стянув с себя длинный тканый пояс и разрезав его пополам, он попытался перетянуть вены под коленями сына, чтобы остановить кровь, путался в темноте и с нетерпением ждал, когда же подоспеет помощь. Не может быть, чтобы его бросили одного в этой жуткой оборотневой ночи с умирающим сыном на руках!

– Батюшка! Жив ли он? – осторожно окликнул Слётыш, обнаружившийся на соседней березе.

Крепень не отвечал, зато подал голос еще один парень, по прозвищу Чарочка:

– Что там? Ушло это… чучело?

– Ты где? – Изумленный Слётыш обернулся на голос, шедший с того же сука, на котором сидел он сам, только подальше от ствола. – Это ты или леший какой?

– Я вроде…

– Так ты же дальше меня от леса сидел!

– Ну, сидел…

– Ну, парень, ты даешь! – восхитился Слётыш. Он весь дрожал, вцепившись в ствол, и стучал зубами. – Я успел на березу взобраться, сам не заметил как, а ты еще успел двадцать шагов пробежать и раньше меня на сучок попасть!

– Слезаем, что ли? – уныло отозвался Чарочка. – Ушло оно… Не сидеть же тут до свету…

Со стороны Радогоща бежал народ, в темноте на полевой дороге светились многочисленные огни факелов. Под говор и причитания Горденю и двух других пострадавших подняли и понесли на двор к Елаге. Там тоже все поднялись. Зимобор, наспех одевшись, распахнул дверь и вставил лучину в светец. В избушке самой зелейницы было тесновато, и троих пострадавших положили в беседе, Горденю – прямо на разбросанную постель Зимобора. Старенькие ветхие настилальники покрылись кровавыми пятнами: из рваных ран кровь текла и текла, не унимаясь. Горденя в забытьи глухо стонал, и даже у Зимобора, для которого раны и раненые не были новостью, замирало сердце.

Обе хозяйки суетились: мужчин вытолкали вон, грели воду, тащили травы, заживляющие раны, шарили в ларях в поисках полотна для перевязки. Ни один дом не спал, даже от Воротисвета прибежали узнать, что произошло.

– Лезет и лезет, подлюга! – в сердцах приговаривали люди. – Знает – пропади наш урожай, третьей зимы не переживем, все на Дедово Поле переселимся к весне!

– Молчи, свояк!

– От слова не сделается!

Зимобор, едва успевший кое-как одеться, помогал хозяйкам: приподнимал и ворочал троих раненых, придерживал, накладывал повязки. Всему этому его тоже учили: воин должен сам уметь обрабатывать свои и чужие раны.

– Терпи, терпи, ты мужчина! – бормотал он незнакомому посадскому парню, придерживая его руки, пока Дивина резала рваную рубаху и обмывала рану на плече, оставленную зубами оборотня. – Вот молодец! Кремень, а не человек! Где еще только есть такие!

Но эти «заклинания» помогали мало: парень кусал нижнюю губу, кривился и коротко вскрикивал от боли.

Дивина в подбадривании не нуждалась, и Зимобор старался ее не отвлекать, а только следил, чтобы вовремя подать что-нибудь. Она сосредоточенно работала: промывала, перевязывала, ее руки двигались быстро и ловко. Прядь волос, выбившись из косы, падала ей на лоб; вот она, на миг оторвавшись, сунула прядь куда-то за ухо, и на лбу у нее осталось пятно крови с пальцев, как метка. В ее уверенных и точных движениях, в неподвижной твердости лица была такая сила, которой мог бы позавидовать не один мужчина.

– Летит ворон через синее море, несет в когтях иглу золотую, нитку серебряную; ты, нитка, оборвись, а ты, кровь, уймись! – бормотала Елага, возившаяся с Горденей. – Летит ворон через синее море…

Над каждой раной она шептала заговор, как положено, по три раза, но пользы было мало. Обернувшись, Зимобор вдруг увидел у нее в руках настоящую иголку с тоненькой высушенной жилкой вместо нитки. Сперва он подумал, что это тоже оберег, вроде как для наглядности, помогающий ворожбе, но Елага, заметив его взгляд, ответила:

– Зашивать буду!

Когда наконец с перевязками было покончено, вдруг оказалось, что почти рассвело. Народ понемногу разбрелся по домам. Зимобор вышел из избы и присел на крылечке передохнуть. Воздух был серым, а не черным, и, хотя до солнца оставалось еще время, можно было считать, что пришло утро. Разглядывая избу зелейницы и конек на крыше, вырезанный из цельного елового комля, Зимобор вспомнил Смолянск и вдруг поразился, как далек от него родной город и все его дела. Видели бы его сейчас… Видела бы княжна Избрана своего сводного брата – разлохмаченного, в исподней рубахе, с липкими пальцами, на которых сохнет чужая кровь… Как знать – не уведи его тогда Младина с погребения, не кончился бы кровью его спор с Избраной?

И что там теперь?

Утром Елага снова взяла свою чару с водой из семи источников и пошла кропить поля. У вчерашних костров было полно народу. Везде валялись разбросанные и затоптанные угли, лежал опрокинутый котелок с кусками недоваренной рыбы. На изрытой земле еще виднелись пятна крови, валялся Горденин кол, и везде были ясно видны глубокие отпечатки свиных копыт. Такие знакомые и обычные, они вызывали ужас – это были следы оборотня.

– Ведьма злая или колдун, когда зверем обернутся, всегда бывают белыми либо серыми! – толковал старик Прокуда. При этом он был возбужден, как любопытный мальчишка, и в его волнении чувствовалось ликование: только дети умеют так радоваться всему необычному, еще не отличая хорошее от плохого. – Все ясно – соседи наши болотные опять постарались! Ну, теперь жизнь пойдет! Налетай, завязывай! – выкрикивал он свое любимое присловье, почти приплясывая на месте.

– Провалиться бы им поглубже!

– Провалились уже! – бормотал Слётыш, с рассветом одним из первых явившийся поглядеть вчерашнее место. – Ниже некуда!

Само поле тоже вызывало слезы: по всему ближнему краю всходы были втоптаны в землю и никогда не поднимутся. Подальше виднелись протоптанные дорожки – по одной на каждого, кто бежал отсюда ночью, не чуя земли под ногами. Вчерашние сторожа стояли как в воду опущенные, и каждый чувствовал себя злодеем хуже самих волхид. Поставили стеречь, а они сами, своими ногами глупыми еще хуже напортили!

Однако Елага опять, как и вчера, с приговором обошла все поля, брызгая их освященной водой.

– Завтра с помощью Макоши срежем залом! – говорила она. – Ничего, справимся как-нибудь!

Но в тот же день случилось и кое-что приятное. Пестряйка нашел прямо на опушке целых два белых гриба. После вчерашнего многим и посмотреть в сторону леса было жутко, но при этой вести все живо похватали корзинки: появления грибов тут ждали как великого счастья. Девушки, дети, женщины, старики и старухи, даже из мужчин кое-кто потянулись к лесу – все кучками, семьями. Полочане, чтобы развеяться и запастись едой, отправились в лес со всеми.

– Бояться волков – быть без грибов! – приговаривала Дивина, вытаскивая из сеней запыленное лукошко и повязывая голову белым платочком от лесных клещей – «лосиной блохи», которой стоит опасаться в конце весны и начале лета. – Пойдешь с нами? – обратилась она к Зимобору.

– Еще бы! – воскликнул он. – Уж больно в вашем лесу свиньи водятся… неласковые!

Сбегав в городок, он одолжил у Воротисветовых кметей хорошую прочную рогатину. Там смеялись, спрашивая, неужели под Смолянском такие буйные и опасные грибы, и Зимобор смеялся вместе с ними, но на самом деле все знали, что вооружился он вовсе не напрасно.

В рощу они вошли с целой толпой женщин и детей, но там, собирая землянику, все постепенно разбрелись, и рядом с ними остались лишь несколько человек: неразлучные Вертлянка с Нивяницей, за которыми увязался Печурка, девочка лет восьми с длинной травинкой, на которую были нанизаны ягоды, старуха с лукошком и взлохмаченный мальчик лет шести-семи с палкой, которая изображала меч и которой он с шумом рубил траву.

Поглядывая на него и слушая лихие крики, Зимобор вдруг вспомнил, как лет семнадцать назад он сам, еще маленький мальчик, ходил в лес по грибы и ягоды с девушками и детьми. Эта старуха с лукошком была вылитая их с Избраной нянька Баюлиха, теперь уже умершая. Многие старухи похожи друг на друга, особенно в глазах молодых; и сейчас Зимобор видел то же коричневое от многолетнего загара лицо, те же морщины – и тот же свет привычной заботливости, разлитый по каждой морщинке. Из-за этого лицо старухи, закопченное за целый век у печки и иссушенное в заботах о детях и внуках, казалось светлым и ясным. В таких старухах, вынянчивших множество своих и чужих детей, живет богиня-мать и богиня-бабушка; для них любое увиденное дитя – свое, и любое они с готовностью посадят на колени и будут нянчить, выполняя свое главное, незаменимо важное дело в жизни. Когда Зимобор видел такую старуху, по слабости зрения уже не способную отличить чужих детей и всех принимающую за своих, ему хотелось поклониться ей как живому образу богини Макоши.

Собирая землянику и ликующим воплем встречая каждый найденный гриб – Зимобор тоже нашел два белых, большой и поменьше, едва показавший из травы коричневую шляпку, и вручил их Дивине с такой гордостью, словно обнаружил невесть какой клад, – они забрели уже довольно далеко от Радогоща. Отзвуки голосов и обрывки песен, время от времени доносившиеся до них, теперь смолкли. Дивина все время уводила их на полуденную сторону – на полуночи, как понял Зимобор, располагалось то самое Волхидино болото. Дети жевали «заячью капусту», Печурка все норовил увести Нивяницу подальше от глаз, но Дивина строгим голосом каждый раз звала их назад: время было неподходящее для уединения. Вертлянка с любопытством поглядывала на Зимобора.

– А что ты все с мечом-то ходишь? – посмеиваясь, спрашивала она. – Или опасаешься кого?

– Привык! – коротко ответил Зимобор.

Девушки дружно рассмеялись, и он сообразил, что ответил в точности словами болотника, которого прохожий спросил, отчего тот весь век живет в болоте. Как видно, с байкой деда Утеши здесь все хорошо были знакомы.

Вдруг Дивина подняла руку и знаком велела замолчать.

Все затихли, но не услышали ничего, кроме обычного шума леса.

– Послышалось мне, что ли? – Дивина пожала плечами. – Или кто-то из наших в такую глушь залез? Кажется, дальше нас некому быть?

– Не пора ли домой поворачивать? – намекнула старуха. – Уж грибов довольно набрали!

Свою потяжелевшую корзину она давно отдала Печурке с Нивяницей, которые тащили ее вдвоем, но возвращаться никто не хотел. Привычный, застарелый и властный голод был сильнее любого страха, и молодежь стремилась набрать грибов побольше.

Они прошли еще немного, и вдруг Дивина опять остановилась; вытянув шею, она напряженно прислушивалась и даже высвободила ухо из-под волос.

– Да неужели вы не слышите? – шепотом спросила она. – Вроде поет кто-то? Покричать, что ли?

– Ой, нет, не надо! – охнула Нивяница.

– Не пойти ли нам восвояси в самом-то деле? – сказала Вертлянка, беспокойно оглядываясь.

– Поворачивай! – велела Дивина и взялась за корзину. – Нам теперь на солнце идти.

Несмотря на то что солнце просвечивало сквозь легкие тонкие облака, идти было неуютно. Здесь рос смешанный лес из берез и сосен, кое-где темнели небольшие ели, и под ногами был сплошной мох. Елочки стояли кучками, тесно прижавшись друг к другу и покачиваясь на ветру. Иногда казалось, что между ними кто-то ходит, прячется, пригибаясь, и хотелось скорее уйти отсюда.

– Слышишь? – вдруг шепнул Зимобор и быстро глянул на Дивину.

– Еще как! – мрачно ответила она. – Песню целую слышу! Идет за нами.

– Кто идет? – Вертлянка в испуге обернулась.

– А… кто его знает! Не пугайтесь, не торопитесь, а то заблудимся. Оно и хочет нас напугать, с пути сбить.

Ветер улегся, в лесу стало тише. Вдруг Нивяница тоже оглянулась и посмотрела на Дивину, на лице ее были испуг и недоумение. Она тоже услышала. Где-то в стороне, чуть позади них, по лесу шел кто-то, напевая, и теперь он был так близко, что уже можно было разобрать каждое слово:

Красная девица

По бору ходила,

Болесть говорила,

Травы собирала,

Корни вырывала,

Звезды перебрала,

Месяц украла,

Солнце съела…

Дивина остановилась, обернулась в ту сторону, откуда слышался голос, и стала ждать, вглядываясь в ближний край леса, но взгляд ее был не пристальным, а скорее рассеянным: она старалась увидеть то, что обычным зрением не увидишь.

Корешок копала,

В горшочке варила,

Молодца манила:

Еще горшок не вскипит,

Как уж милый прилетит!

«Что тебя, милый, принесло?» —

«То девичье ремесло!»

Песня была все ближе. Уже в десяти шагах, под елями, ощущалось чье-то присутствие – совсем как той недавней ночью, когда Зимобор никого не видел в темноте, но всем телом чувствовал, что рядом кто-то есть. Голос казался знакомым; от него пробирала дрожь, словно серая густая паутина падала на лицо и мягко, противно щекотала. В глазах темнело, вспоминалось то жуткое чувство, которое он пережил, когда невидимая нечисть сдавленным голосом умоляла его о любви… Стало трудно дышать, как будто в грудь воткнули что-то жесткое, острое и серое: самим своим присутствием невидимая нечисть вытягивала из живых жизнь.

На лицах остальных было такое же застывшее, испуганное выражение: песня, напеваемая словно голосом самого леса, неслась то снизу, из-под мха, то вдруг взлетала и падала на головы с вершины старой ели; она сплела вокруг людей невидимую, но прочную сеть, и сеть эта с каждым мгновением сжималась теснее, душила… В глазах темнело, а голос все пел и пел, но из-за давящего шума в ушах слов уже было не разобрать, и слышалось что-то нелепое, навязчивое, бессмысленное:

Шивда, винза, каланда, ингама!

Ийда, ийда, якуталима, батама!

Нуффаша, зинзама, охуто, ми!

Копоцо, копоцам, копоцама!

Ябудала, викгаза, мейда![23]

Как сквозь туман слыша это бормотание, Зимобор последним проблеском сознания понимал, что им остались считаные мгновения, – если он не найдет способа очнуться вот сейчас же, то не очнется уже никогда. Стараясь взять себя в руки, он глубоко вдохнул и почувствовал свежий запах ландыша. Венок Младины, лежавший за пазухой, напомнил о себе. От этого запаха в голове посветлело, невидимая сеть ослабла.

Ио, иа, о – о ио, иа цок! ио, иа, паццо! ио, иа, пипаццо!

Зоокатама, зоосцома, никам, никам, шолда!

– заклинал голос, сгустившийся до тяжести черной тучи. Почти безотчетно Зимобор нащупал рукоять меча и выхватил его из ножен.

Пинцо, пинцо, пинцо, дынза!

Шоно, пинцо, пинцо, дын…

Заклинающий голос дрогнул и на миг замер на полуслове, потом заговорил быстро и торопливо, словно заметил опасность. Но Зимобор успел уловить эту перемену и понял, что он на правильном пути.

Шино, чиходам, викгаза, мейда!

Боцопо, хондыремо, боцопо, галемо!

– задыхаясь, выкрикивал голос, дрожа и прерываясь, а Зимобор поднял меч и со всего размаха вычертил лезвием в воздухе резу Чернобог, разрывающую колдовской круг и выпускающую на волю, а потом сразу за ней – резу Перун, призывающую защиту светлых богов от любых враждебных сил[24].

В темном облаке, застилавшем глаза, обе могучие резы сверкнули молниями: черно-багровая Чернобог и пламенно-белая Перун. Где-то рядом раздался сильный удар, похожий на громовой разряд, мощная волна горячего упругого воздуха окатила людей, потом мгновенно возникло и исчезло ощущение огромной пустоты, словно рядом распахнулась пасть иного темного мира и тут же сомкнулась.

И все стихло. Медленно открыв глаза, Зимобор увидел сквозь застилавшую их мглу все тот же лес, те же ели. Понемногу темнота перед глазами рассеялась, все стало как прежде.

Старуха сидела на мху возле своей корзины, обняв обоих детей и прижав к себе их головы, и они прильнули к ней с двух сторон, как цыплята к наседке, пряча лица у нее на груди. Вертлянка с Нивяницей лежали на хвое, их корзина опрокинулась набок, грибы рассыпались. Печурка сидел, привалясь головой к дереву, отросшие волосы закрыли лицо, как у неживого.

Дивина стояла, обеими руками вцепившись в толстую березу и полуобняв ее; без этой опоры она тоже, наверное, упала бы. Зимобор подошел к ней, оторвал ее руки от березы и обнял Дивину. В правой руке у нее было зажато что-то твердое. Это оказалось огниво. Как видно, она тоже собиралась что-то предпринять, но он оказался быстрее.

– Так ты еще и… резы знаешь… – пробормотала Дивина, уткнувшись лбом ему в плечо. Она изо всех сил пыталась прийти в себя, но пока не получалось: черное колдовство было направлено в основном на нее.

– Ты их тоже знаешь? – отозвался Зимобор. – А я-то думал, что один такой умный!

– Догадался же! Молодец! Пропали бы мы совсем! Я хотела в нее, тварь ползучую, огнивом бросить, убила бы насмерть, да не могу руку поднять! Уж как я старалась, оберег про себя твердила[25], песни ее гадкой не слушала, а все равно опутала, не могу! Ну а наши-то как? Живы?

Высвободившись, она шагнула к старухе, потом к девушкам. Все были живы, но без памяти, и Дивина принялась тем же огнивом чертить у них на лбах резу Есть и резу Мир, которые пробуждают живое и призывают покровительство светлых благодетельных сил. Постепенно все очнулись, поднялись на ноги.

– Ой, матушка! – всхлипывала Вертлянка. Ее била крупная дрожь, по лицу текли слезы потрясения и ужаса, а обе руки меж тем проворно сгребали назад в корзину рассыпанные грибы. – И понесло же меня в лес! Матушка! Макошь-Матушка! Как живы-то… Чуть было не… Матушка! Огради тыном железным…

Собравшись, заторопились домой. Все еще были немного не в себе, дети хныкали, старуха бормотала обереги. Когда они были уже недалеко от опушки, кто-то вдруг с громким треском выскочил из кустов прямо им навстречу. Нивяница и Вертлянка вскрикнули и опять уронили корзину, Зимобор выставил рогатину.

Но это оказался всего-навсего Слётыш.

– Ты, Дивина! – воскликнул подросток. – Живая? А то… Меня Горденя послал.

– Что с ним? Хуже? Бредит? – озабоченно спросила Дивина.

– Да нет. В себе. Тревожится только. Что это, говорит, все из лесу вернулись, а ее все нет, не случилось ли чего?

– Горденя! – вдруг ахнула Дивина таким страшным голосом, будто увидела что-то непоправимое. – Дура я, дура! – Выпустив ручку корзины, она прижала оба сжатых кулака ко лбу. – Ой, как же я раньше не поняла! Ее же ловить надо! У меня из памяти вон, и никто не скажет!

– Что – не скажет? Ты о чем? – не понял Зимобор.

– Ее, тварь эту белую, что Горденю покусала, живой надо взять! Пропади она пропадом, но ведь Горденя! Ноги же! Правда, еще не поздно. Может, она ночью опять придет! – с надеждой воскликнула Дивина, и все прочие посмотрели на нее как на сумасшедшую. Они-то надеялись, что белая тварь не придет больше никогда.

– Ничего не понимаю, – честно сказал Зимобор.

– Ведь Горденя же! – втолковывала ему Дивина. – И Зорница с Чистеней! Они же не встанут без этого!

Окинув взглядом изумленные лица, Дивина с усилием взяла себя в руки и объяснила по порядку:

– Если кого оборотень ранит, то не поможет ему никакое коренье, никакое зелье, а только кровь того самого оборотня! Иначе ему никак не вылечиться. Белая свинья Горденю покусала, теперь лечить его можно только кровью белой свиньи! Ее крови надо! Иначе Горденя всю жизнь так и пролежит!

Дивина хмурилась, в глазах ее светились яростная решимость и отчаяние, как будто она видела перед собой целое вражеское войско, но намерена была сражаться до конца. Зимобор смотрел на нее, забыв даже про волхид: ни в одной девушке, считая и сестру Избрану, он не видел такого сильного и пылкого воинского духа, как в дочери простой зелейницы из глухого лесного городишки. Родись она мужчиной, из нее бы вышел воевода.

– Или… Если матушка ничего не придумает… Я тогда к Деду пойду, – сказала она.

Обе подруги охнули, старуха покачала головой. Зимобор хотел спросить, далеко ли живет этот загадочный дед, но посмотрел на изменившиеся лица девушек и сообразил: этот дед – не из такой родни, к которой ходят в гости по доброй воле.

Весь день Дивина ходила сумрачная и неразговорчивая, обдумывая поимку белой свиньи. Наступившей ночью уже никто не сторожил поля. Третьим утром Елага, в третий раз обрызгав поля наговоренной водой, наконец-то срезала залом и положила его в ступицу сломанного колеса. Помогали ей только Дивина и Крепениха, мать Гордени, мудрая и надежная женщина. Сейчас глаза у нее были красные и выглядела она осунувшейся. Старшего ее сына перенесли домой, и она день и ночь сидела возле него. От боли он почти не спал, ничего не ел и так изменился, что все, кто его видел, ужасались. Все соседи почти не сомневались, что жить ему осталось недолго.

Уложив залом на колесо, Елага подожгла его и нараспев заговорила, держа руки ладонями к пламени:

– Залом, залом, взвейся над огнем, рассыпься пеплом по земле, не делай вреда никому! Огонь очищает, беду прогоняет!

– Еще опахать бы поле, да и город заодно! – заметила Крепениха, когда пепел от сожженного залома был собран и высыпан в реку.

– Хорошо бы, да сейчас не время! – Елага покачала головой. – На заре перед Купалой – вот тогда польза будет самая большая. Это вы уж без меня. Справитесь?

Елага собиралась на Дивью гору, священную гору, куда на солнцеворот зимой и на Купалу летом собирались волхвы и чародеи западных кривичей. Ей еще на днях следовало пуститься в путь, но она задержалась из-за залома. Но больше медлить было нельзя, и в тот же день зелейница ушла. Проводив ее до Выдреницы, Дивина вернулась. Теперь трое раненых, не считая Доморада, остались у нее на руках.

– Старый залом срезали, наверняка сегодня ночью придут новый делать, – сказала она Зимобору. – Я Канючиху попросила с парнями посидеть, поможет тебе, если что.

– А ты куда собралась? – Зимобор поднял брови. Время было не для гулянья.

– Пойду поле сторожить.

– Сторожили уже. Может, хватит? Тебя-то кто перевязывать будет, бабка Канючиха?

– Ну, меня так просто не возьмешь, я ведь не на осиновый кол полагаюсь.

– Может, у них в запасе есть чудо еще похлеще той свиньи!

– Ну, хоть узнаю, что это за тварь. У меня теперь Волотова голова[26] есть.

– Где же взяла? – Зимобор удивился.

– У Деда попросила. Сестры принесли.

Зимобор не стал спрашивать, что это за сестры, но они, видимо, не числились в жителях ни Радогоща, ни соседних поселений.

– Ну, тогда и я пойду. Вон, – он кивнул на рогатину, которую успел как следует наточить, – не Волотова голова, но свинье не понравится, хоть она будет белая, хоть сивая в яблоках.

– А не боишься? – Дивина с усмешкой наклонила голову.

– Боюсь, а что делать? – Зимобор пожал плечами. – Ты же все равно пойдешь, а я, если тебя одну отпущу, от страха тут вообще о… Короче, плохо мне будет.

– С белой свиньей и Горденя не справился, – напомнила Дивина.

– А я справился с Горденей, – в свою очередь напомнил Зимобор.

Дивина посмотрела на его пояс, где многозначительно блестели серебряные бляшки. Она наморщила лоб, будто что-то вспоминая, потом протянула руку и нерешительно коснулась пальцами жесткого ремня.

– Значит, наконечник и пряжку в младшей дружине отроки получают, – пробормотала она, словно пересказывала полузабытый сон. – Кмети получают бляшки на сам пояс… А ложный хвостовик носят…

Она вопросительно посмотрела на Зимобора, словно просила напомнить.

– В нашей дружине – начиная с десятника, – подсказал Зимобор. – И сколько бляшек на хвостовике, значит, столько и битв.

– А еще сколько битв – некоторые на рукояти боевого топора отмечают, что ли?

– У полотеских княжеских был такой обычай, – с некоторым удивлением подтвердил Зимобор. – Откуда знаешь? От полюдья?

– Не знаю. Как будто в детстве знала, и так хорошо знала, как свое, а потом… Да откуда вроде? – Дивина пожала плечами, сама себе удивляясь.

– А вообще многие свою добычу на себе носят. Гривны, обручья, перстни… – Зимобор по привычке посмотрел на свою руку. – Больше серебра – больше чести. Понимаешь?

– Понимаю. Не понимаю только, откуда я-то все это знаю? У нас тут последняя война случалась, слава чурам, двадцать лет назад, нет, больше, когда смолянский воевода Гневогость сюда приходил. Старики рассказывают. Меня-то еще на свете не было!

Зимобор промолчал. Он прекрасно помнил Гневогостя и его рассказы о тогдашней войне, но говорить об этом Дивине не стоило.

– Ой, не надо бы тебе с нашими волхидами связываться! – Дивина смотрела на него с сомнением. – Ты у нас человек чужой, пришел – ушел…

– Чужой, потому и не привык с детства «соседей» бояться. Совесть меня мучит, – вдруг признался он. – Я из дома ушел, потому что боялся, что беда будет, а теперь хуже того боюсь: как там без меня? От своих сбежал, так хоть вашим помогу, все на душе легче.

– Ну ладно! – Дивина решительно встала. – Раз такой смелый, пойдем со мной свинью ловить. Повезет, сделаешь потом себе новую бляшку. Со свиньей!

Из-за отсутствия Елаги двое соседских детей пришли помогать Дивине с ее маленьким стадом из трех лосей. Это были внуки бабы Канючихи, жившей через двор от зелейницы, Пестряйка и его младшая сестра Каплюшка, у которой вечно капало из носа, даже летом. Они же пасли лосей в лесу и за это получали по вечерам кринку молока (своей скотины у них не имелось). Дивине было сейчас не до вечерней дойки: все ее мысли перенеслись на темное поле, куда наверняка опять заявится оборотень. Когда садилось солнце, Дивина вынесла из дома два маленьких мешочка.

– Это плакун-трава! От нечисти защищает. Еще позапрошлым летом мы с матушкой собирали, освящали, наговаривали, да с тех пор, я боюсь, сила выветрилась. Держи! – Она вложила один из мешочков в руку Зимобора. – И повторяй за мной.

Повернувшись на закат и глядя на огромное красное, как переспелая ягода, солнце, которое медленно валилось за черту небосклона, она поклонилась и нараспев заговорила:

– Мати моя, заря вечерняя! Дай мне не хитрости, не мудрости, а твоей великой силы! Плакун, плакун! Плакал ты долго и много, а выплакал мало! Не катись твои слезы по чисту полю, не разносись вой и плач по синю морю! Будь ты страшен злым волхидам, невидимым, незнаемым! А не дадут тебе покорища, утопи их в слезах; а убегут от твоего позорища[27], замкни их в слезах! Тобой креплю слово мое, мати моя, заря вечерняя! Солнце красное в небе, серый заяц в поле, рыба-щука в море; когда они сойдутся, тогда слова мои распадутся!

В ожидании полуночи они уселись на завалинке, и Пестряйка с Каплюшкой пристроились возле них. Бережно держа обеими руками кринку со своей долей молока, дети по очереди осторожно отпивали маленькими глоточками, бдительно следя друг за другом и напоминая, что еще есть мать и дед с бабкой, которым тоже надо оставить. Домой они не торопились. Их мать не была особенно строгой, но могла ворчать подолгу, жалостливо и нудно. Такой она стала после того, как однажды, еще в прошлую зиму, ее муж уехал за дровами и не вернулся. Пропала и лошадь, и сам хозяин.

Дивина болтала с детьми, а Зимобор молча сидел рядом и глядел на закат. Сегодня Зорень заговорил об отъезде. Доморад уже значительно окреп, и его сыну хотелось поскорее уехать, раз уж здесь творились нехорошие дела. Пользуясь вынужденной остановкой, он каждый день водил людей на охоту, ловил рыбу, запасаясь едой в дорогу, чтобы потом можно было, не останавливаясь, ехать до самого Полотеска. Доморад, не привыкший долго отдыхать, уже чувствовал себя в силах двигаться дальше. Но Купала уже совсем скоро, а встречать величайший летний праздник в пути, где-нибудь в лесу, неправильно и неосторожно, и в конце концов Зорень поддался уговорам обождать.

Однако до Купалы оставались считаные дни, а уже следующее утро уведет их отсюда. Зимобор знал, что вот-вот уедет и навсегда, скорее всего, расстанется с Дивиной, но не мог в это поверить. Она сидела рядом, он иногда касался ее плечом, слышал ее голос, и эта девушка казалась ему, как ни странно, самым близким существом на свете. Она была красивой, но не в этом дело. Между ними была какая-то внутренняя общность, и он точно знал, что, даже если объедет еще сорок городов, ни в одном не найдет другой такой девушки. Он, сын и наследник рода Твердичей, рано или поздно будет смолянским князем – это его судьба. А она – дочь зелейницы из дальнего городка. Зимобор усмехнулся: если бы, допустим, он мог сейчас привести ее в Смолянск и объявить своей женой, княгиня Дубравка непременно вспомнила бы яблоню и яблочко – от какой матери Зимобор сам родился, такую и жену себе выбрал. Наверное, и правда кровь сказывается.

Вот только вести ее ему было некуда, поскольку его собственные замыслы на будущее отличались полной неопределенностью. Болтаясь между небом и землей, не стоит обзаводиться женой, кто бы она ни была. Да и не пойдет Дивина с ним. Ее место здесь, в Радогоще. Она не из тех, кого можно соблазнить сытой жизнью на княжьем дворе, богатством и почетом. Она собирается остаться тут, занять со временем место своей матери и вообще не выходить замуж. А сам он принадлежит Младине, которая запретила ему любить земных девушек.

То есть никакого общего будущего у них не просматривалось. Но почему-то сейчас, когда Зимобор сидел рядом с Дивиной на крыльце, слушал ее голос и слегка касался ее плечом, на душе у него было так светло и спокойно, как будто им предстояло быть вместе до самой смерти и это обещало ему вечное счастье.

– А откуда звери в лесу берутся? – приставала к Дивине любопытная Каплюшка. – Их Лес Праведный делает?

– Бывает, что приходит туча с полуночной стороны, а из той тучи падают маленькие бельчата, будто только что родились, и расходятся по земле, – рассказывала Дивина, и, хотя Зимобор знал, что это сказка, хотелось верить, как в самую истинную быль. – А бывает другая туча, из нее падают оленята маленькие, и расходятся по земле, и вырастают… Ну ладно, завтра дальше расскажу! – Она встала. – Домой бегите, мать заждалась.

– Ну-у, сегодня! – начала было канючить Каплюшка, но заметила, что уже совсем темно, и испугалась: им и правда давно пора домой. – Я скажу, что мы тебе помогали, хорошо? А то заругают!

– Бегите! Вон, похоже, уже ищут вас!

Дети притихли, прислушиваясь. В дальнем конце улицы, возле колодца и края леса, вроде бы раздавались шаги, голоса…

– Это что за гулянка? – Зимобор бросил на Дивину удивленный взгляд: близость опасных соседей не располагала к ночным прогулкам, хотя на дворе был самый подходящий для этого месяц – купалич.

Но Дивина знаком велела ему молчать.

Через два или три двора от них постучали в чьи-то ворота, и в ночной тишине, в теплом неподвижном воздухе был отчетливо слышен каждый звук, даже полузвук.

– Эй, сосед! – звал из-за тына незнакомый женский голос. – Ранило! А, Ранило! Выгляни-ка, голубчик!

– Белкина отца зовут! – сказала Каплюшка.

– На ночь глядя-то он кому понадобился? – удивился Пестряйка и тут же нетерпеливо дернул сестру за косу. – Ну, пойдем!

– Чего он дергается! – тут же заныла девочка, ухватив в кулак основание косы, чтобы было не больно, когда тянут. – Дивина! Скажи ему!

На улице снова раздался стук: теперь стучали в ворота к бабке Перепечихе, жившей с невесткой и тремя внуками.

– Златица, душенька! – позвал мужской голос. – Покажись-ка, выгляни! Выгляни, красавица! Погуляем с тобой!

Дивина тихо ахнула. Зимобор обернулся к ней. И тут же в их ворота постучали, и от стука этого содрогнулся тын.

– Дивина, красавица! – позвал веселый голос молодого парня. – Что спряталась! Выходи, погуляем! Здесь ли ты? Или спишь? Ну, отзовись! Дивина!

Зимобор с недоумением посмотрел на Дивину: за проведенные в Радогоще дни он не видел ни одного парня, который так разговаривал бы с ней. И вид Дивины его поразил: она выпрямилась и обеими руками зажимала себе рот, словно удерживая крик, и ее глаза при свете луны казались черными.

По всей улице раздавался стук в ворота, голоса мужчин и женщин наперебой звали хозяев, уговаривали откликнуться. В ночной тишине эти нарочито веселые голоса звучали странно и пугающе; они двигались от леса к воротам городка.

– Душа моя, ты спишь ли? – позвал мужской голос где-то у соседнего двора. – А детки спят? Просыпайтесь, выходите встречать: отец ваш вернулся!

– Батька! – вдруг воскликнула Каплюшка и метнулась к воротам. – Батька наш воротился!

– Стой! – отчаянно вскрикнула Дивина и кинулась за ней, пытаясь ухватить за плечо, но Каплюшка уже бежала к воротам, крича на бегу:

– Батюшка, я здесь!

Ворота скрипнули и открылись. За ними была темнота и – никого. Девочка, уже добежавшая до ворот, остановилась от изумления: там, где она ждала увидеть своего пропавшего отца, была пустота. Дивина на бегу протянула к ней руки, но девочка дернулась, словно кто-то схватил ее, вскрикнула от неожиданности и пропала.

Дивина коротко ахнула и заметалась из стороны в сторону, ощупывая пустой воздух. Зрелище было дикое, жуткое, и Зимобор смотрел на нее со страхом и потрясением – казалось, она внезапно сошла с ума или ослепла! И тут до него дошло: девочку украл невидимый гость и Дивина пытается найти их ощупью, потому что увидеть их уже нельзя! А он стоит, как чурбан!

Зимобор спрыгнул с крыльца, в один миг оказался у ворот и встал между створками, чтобы не дать выйти невидимому злыдню, если тот еще здесь. От движения из-за пазухи просочился запах ландыша, и Зимобор вспомнил о венке Младины. Почти безотчетно – надо попробовать, а вдруг поможет! – он выхватил венок, поднес к лицу и глянул сквозь него.

Темный двор осветился. Венок был как окошко в темной стене, и за этим окошком оказалось гораздо светлее: легко удавалось разглядеть каждое бревнышко тына, каждую травинку. А в углу у бани он увидел низкорослого мужика, сгорбленного, заросшего до самых глаз дремучей бородой. Мужик прижимал к себе Каплюшку, широкой ладонью закрывая ей рот, но она уже и не дергалась, а висела у него в руках, как неживая.

Прямо перед Зимобором вдруг оказалась Дивина: она не понимала, почему он застыл в воротах и не дает ей выйти. Зимобор крепко схватил ее за плечо; она попыталась вырваться, но он силой заставил девушку обернуться, поднес венок к ее лицу и велел:

– Смотри!

Еще не успев понять, что он ей предлагает, Дивина бросила взгляд сквозь венок и увидела тех двоих. На миг она застыла, а потом вскрикнула, выхватила у Зимобора венок и бросилась к ним. На ходу Дивина делала что-то свободной рукой, но Зимобор не понял, что она снимает с шеи мешочек с плакун-травой, пока девушка не крикнула:

– Ледич, плакун давай! Скорее! На него!

Подбежав, она ловко одной рукой накинула оберег на шею Каплюшке и тут же, бросив венок, обеими руками вцепилась в девочку, которую теперь было видно. Волхидник дико заревел, зашипел, как змей, засвистел и потянул девочку к себе.

– На него! Скорее! Венок подбери! – кричала Дивина, дергая Каплюшку к себе, как куклу.

Зимобор подхватил с земли венок, глянул сквозь него на волхидника: тот тоже его заметил и оскалил зубы, как зверь, но не выпустил девочку. Зимобор быстро набросил мешочек с плакун-травой на шею волхиднику, и тот не мог этому помешать, потому что его руки были заняты добычей. Теперь его стало видно и без венка.

– Руби! Голову руби! – кричала Дивина.

Зимобор выхватил меч; волхидник наконец отпустил Каплюшку и с собачьей ловкостью метнулся в сторону. Но Зимобор в два прыжка догнал его и ударил мечом по шее. Злыдень упал, и уже в следующее мгновение Зимобор перестал его видеть: должно быть, тесемка мешочка тоже была разрублена и плакун-трава соскользнула с шеи.

На темной земле вспыхнуло синеватое пламя, образовавшее неровное, вытянутое кольцо, похожее на очертания упавшего тела. Темнота вокруг взвыла и загудела десятками яростных диких голосов, как будто порыв ветра качнул сразу много скрипучих деревьев. Зимобор снова поднял венок и, другой рукой держа наготове меч, выскочил за ворота.

Между избами, казалось, было полно людей: здесь и там какая-то серая, почти слившаяся с темнотой фигура стучала в створку, называла имена, звала кого-то, закликала голосами родных и друзей, иной раз давно умерших, пропавших, сгинувших… Мужчины, женщины, но в основном женщины и старухи, они все казались неуловимо похожи, и у всех были какие-то диковатые лица, напоминавшие морды зверей: жадные, бессмысленные, холодные.

Зимобор взмахнул мечом и быстро очертил в воздухе перед собой резу Перун, потом развернулся и перечеркнул руной пространство позади себя. Вой взвился еще выше, достиг немыслимой высоты и пронзительности и разом умолк.

Волхиды исчезли, словно их и не было. Зимобор стоял один среди молчащих изб, с венком в одной руке и обнаженным мечом в другой. Меч был чист, ландыши в венке одуряюще благоухали. Казалось, его внезапно разбудили от жуткого сна. Напряжение разом спало, откуда-то накатилась лихорадочная дрожь, от которой даже зубы стучали; разгоряченный, взмокший, он вдруг почувствовал себя таким усталым, как будто в одиночку сражался против войска.

Нет, не в одиночку. Вдвоем.

Вспомнив о Дивине, Зимобор пошел назад, во двор. Дивина сидела на земле перед погребком, держа в объятиях Каплюшку. Зимобор убрал меч в ножны и поднял девочку. Та была без памяти. Дивина тоже встала, но продолжала держать девочку обеими руками, будто боялась, что ее снова украдут.

– Молчать же надо! – бормотала она. – Отзовешься – ну, вот… Понесли! В дом ее!

Ошарашенный Пестряйка, просидевший все это время в лопухах у тына, открыл им дверь, а потом Дивина и его затащила внутрь.

Вскоре прибежали их мать и бабка: они тоже слышали за воротами голос, похожий на голос пропавшего в лесу родича, но догадались, что это звали волхиды. У каждой в руках было по пучку полыни. Причитая, они махали полынью над лежащей девочкой. Дивина уверяла их, что та очнется, но женщины не унимались.

– Пустите! – Зимобор взял из печки остывший уголек и начертил на лбу девочки резу Мир, призывающую силу светлых богов.

Каплюшка вздрогнула и села на лавке, недоуменно хлопая глазами. Она совсем ничего не помнила и не понимала, почему она не дома, а у Елаги, почему плачут мать и бабка, за что бранят ее и отчего так радуются.

Наконец две женщины с Каплюшкой и Пестряйкой отправились к себе домой. Проводив их, Зимобор выглянул за ворота: перед глазами по-прежнему стояли наводнившие улицу серые фигуры, скользящие неслышно и легко, как листья на ветру.

– Пойдем-ка в дом! – Дивина прикоснулась к его плечу. – А то ведь они все еще тут, затаились. Я их чую, гадов.

Зимобор обернулся и хотел ее обнять.

– И этот туда же! – вдруг сказал насмешливый голос где-то совсем рядом. – А ты и рада! Все равно уведу! Все равно мой будет! А, сокол залетный? Неужто не мила я тебе?

Зимобор и Дивина разом обернулись, но никого не увидели. А Зимобор узнал голос – тот самый, что однажды уже звучал возле него и умолял о любви, такой же страстный, немного хриплый, прерывающийся словно от сильного волнения. Сегодня он казался насильственно веселым, как будто говорившая пытается смеяться, одолевая сердечную боль.

Дивина обернулась и спиной прижалась к Зимобору, словно заслоняя от чего-то.

– Опять ты! – с досадой сказал голос. – Опять ты, Медвежье Ушко[28], мешаешься! Одного увела у меня, а теперь я у тебя другого уведу! Не я буду, если не уведу! Что молчишь? Боишься меня? Я теперь уж не та, что была! Теперь-то и я такие травы-коренья ведаю, такие слова-заговоры знаю, что не тебе со мной тягаться! Никогда я тебе не прощу моей жизни загубленной! Из-под земли приду, а тебе отомщу! Что твое было, все мое будет! Всю красу твою иссушу, все веселье твое отниму, всю душу твою выпью и снова живой стану! Не веселиться тебе больше, не плясать, парней не привораживать! Не белая березка, а горькая осинка подружкой твоей будет! Не видать тебе Гордени, калеки безногого! Съем я вас и на косточках покатаюся, поваляюся!

Пока звучал этот голос, оцепенение помалу оставило Зимобора. Он опять сунул руку за пазуху, вытащил венок и, подняв его к глазам, глянул сквозь него. Неужели он наконец-то увидит ту тварь, что уже не первый год мучает всех его подруг? Ведь и эта ночная гостья казалась вполне равнодушной к нему самому, а вот на Дивину была сильно обижена…

В трех шагах от них, возле тына, стояла девушка невысокого роста, еще довольно молодая, вот только шея у нее была вытянута – не вверх, а скорее вперед, так что ей приходилось прилагать усилие, чтобы держать голову прямо. На лице гостьи прежде всего привлекали взгляд густые черные брови. Темно-русые волосы были распущены и почти покрывали одежду – серую рубаху и волчью шкуру, наброшенную на плечи. Совсем черные в потемках огромные глаза смотрели на Дивину с тяжелым мстительным чувством, а на лице застыло выражение угрюмой, горькой гордости.

– Не будет вам теперь от меня покоя ни днем, ни ночью! – с ненавистью говорила она. – Новые заломы на поле сделаю, и не будет вам урожая ни единого зернышка! Вздумаете сторожить – всех сторожей насмерть перекусаю, ни одного живым не отпущу! Вздумаете в лес пойти – всех заворожу, заморочу, никто назад не выйдет! Как вы мою жизнь загубили, так и я ваши загублю!

От нее исходили волны какой-то темной и злой силы и вместе с ними боли; Зимобор всем существом ощущал ее тоску, горькую обиду, жгучую жажду отомстить за свои страдания, мрачное сознание своей силы, но не радующее, а лишь напоминающее о той страшной цене, которую пришлось заплатить. Она внушала живым ужас и трепет, она стояла возле них, сильная и невидимая, недоступная им и навек оторванная от солнечного света, от домашнего тепла. И этого она тоже не могла простить им, живым людям.

Зимобор сунул венок в руки Дивине, сказав только: «Смотри!» Дивина сразу его поняла и глянула на волхиду сквозь венок. И вскрикнула – в ее коротком крике было сразу так много всего: отвращение, гнев и… изумление.

– Кри… – вдруг выдохнула Дивина, и Зимобор не понял, что она хотела сказать.

Но волхида поняла. Ее темные глаза сверкнули, зубы оскалились – она догадалась, что ее видят. Это было так страшно, что Зимобор снова схватился за меч и оттолкнул Дивину, которая стояла между ним и горбатой.

– Гр… гром Перунов на тебя – поди прочь, откуда пришла! – хрипло от ярости вскрикнула Дивина и сорвала с пояса огниво. – Вот тебе, гадина!

Быстро размахнувшись, она с силой швырнула огниво в волхиду, но немного не попала, и огниво ударилось в бревно тына над самой головой нечисти. В темноте сверкнула яркая молния, посыпался сноп горячих желто-красных искр. Волхида дико вскрикнула, согнулась, прячась от молнии, и пропала, словно ушла в землю.

Дивина направилась к тому месту, где исчезла волхида. Зимобор негромко окликнул ее – ему казалось, что ходить туда вовсе не следует, – но она все-таки дошла до хлева, осмотрела черное пятно ожога, оставшееся на бревне, потом нагнулась и стала искать что-то внизу. Зимобор сообразил, что она ищет свое огниво, и подошел, чтобы помочь. Но Дивина уже подобрала огниво и отправилась в дом.

В избе она села и закрыла лицо руками. На столе перед ней лежало огниво и венок – ничуть не измявшийся в превратностях этой ночи, такой же пышный, свежий и благоухающий.

– Кто бы мог подумать! – бормотала она, и в голосе ее слышалось отчаяние. – Кривуша! Кому бы на ум пришло! Матушка Макошь!

– Ты что, ее знаешь? – Зимобор сел напротив. – Эту, горбатую? Ее так зовут?

– Знаю… Да. Я… я тебе после расскажу. Иди к себе. – Дивина опустила руки, вид у нее был усталый. – Спать пора. Хватит уж на сегодня!

– Может, я лучше здесь, с тобой? Пока Елаги нет… – начал Зимобор и осекся, сообразив, что именно сейчас, пока зелейницы нет, ему вовсе не следует ночевать под одной крышей с ее дочерью. – Да я же не про то, я же…

– Постой! – Дивина перебила его. Ее взгляд был прикован к венку на столе. – Что это?

Зимобор молчал, не зная, что ответить. Дивина, разумеется, видела венки и понимала, что это за вещь. Как и понимала, что ландыши уже месяц как отцвели и взять такой свежий венок совершенно негде. Простому смертному, конечно.

– Откуда это у тебя? – Она потянулась было к венку, и, хотя прикоснуться не решилась, Зимобор перехватил ее руку.

– Подарили. Не трогай лучше.

Дивина не спросила, кто подарил. И так было ясно, что не просто какая-нибудь подружка, оставшаяся в Смолянске. Опираясь подбородком на руки, она смотрела в лицо Зимобору. Венок лежал на столе между ними, и от него во все стороны торжествующе разливалось свежее благоухание, он даже светился, точно отражая свет невидимой луны. Зимобор почему-то был уверен, что подарившая его сейчас здесь, с ними, что она видит их.

А в глазах Дивины отражалась странная смесь – понимание, сожаление и нечто похожее на облегчение, которое дает определенность, пусть даже самая неприятная.

– Понятно… – прошептала Дивина и закивала. – Все понятно… Ты ее нашел, дурья голова, или она тебя нашла?

– Кто?

– Так вила же. Ты не женат, не обручен, красивый парень… Матушка Макошь, да почему же ты до таких лет не обрученный, что ж тебе мешало? Вот и попал!

Зимобор наконец понял: она решила, что он просто повстречался с лесной вилой, которые весной ходят по земле, чаруют своей красотой смертных парней и сводят с ума. Такие случаи бывают везде, и поэтому неженатым и необрученным парням не советуют весной ходить в лес в одиночку.

Он опустил глаза. Рассказать ей об умершей невесте? И что это даст? А рассказывать о Младине явно не стоит.

– Беги от нее, – прошептала Дивина, и Зимобор вдруг увидел у нее в глазах слезы. – Погубит она тебя! Дурья твоя голова! Понятное дело, она красивая, среди живых девок такой красоты не бывает, и любит она так, как никто не может, но ведь это ненадолго! Одну весну, другую, а на третью ты ей не нужен будешь, потому что она из тебя все силы выпьет, ты через год поседеешь, высохнешь, будешь как старый дед! Вилам ведь сила нужна, они ее из мужчины пьют, они как первозданные воды, в которых жизнь зарождается, но только когда их луч осветит. Ты, мужчина, для нее и есть такой луч, но ты сам в ней погаснешь, она съест твой свет, выпьет твою силу, вытянет твою жизнь! Брось ее, пока не поздно! Пока весна, терпи, а зимой она спит, вот ты зимой найди себе жену, тогда она не тронет… может быть. Ничего, от нее можно уберечься, тоже были люди, кому удавалось, мы знаем, матушка вернется, еще что-нибудь вспомнит… Главное, чтобы ты сам понял, что не пара она тебе, а смерть твоя!

Дивина говорила быстро и горячо, в голосе ее звучало такое отчаяние, что Зимобору стало ее жаль, хотя она-то жалела его. Что она сказала бы, если бы узнала, что его очаровала не просто лесная или озерная вила, душа трав и цветов, а сама Дева, младшая из трех вещих вил! Дивина права, во всем права. Сам князь Смелобран, которому посчастливилось добыть вилу себе в жены, прожил с ней всего три года. Потом она улетела белой лебедью в открытое окно, а он за зиму зачах от тоски и умер. Даже он, древний, сильный князь с густой кровью Перуна в жилах, не выдержал близости богини, требующей от смертного слишком многого. Что же станет с ним, нынешним?

Зимобор протянул руку над столом и сжал руку Дивины. Она умолкла.

– Не надо меня уговаривать, я все знаю, – сказал он. – И знаю, зачем я с ней связался. А ты сама-то? Почему ты сама-то по-человечески жить не хочешь? Что у тебя за дед такой, что о нем люди говорить боятся?

– Лес Праведный. Я тебе говорила. Если эта твоя, – она кивнула на венок, – не отвяжется, я ему скажу. Он ее усмирит. Все лесные и речные вилы ему подвластны.

– Эта – нет! – Зимобор качнул головой. – Этой всякая живая и неживая тварь подвластна, а сама она не подвластна никому.

– Да с кем же ты связался, горе мое?

Зимобор опустил глаза.

– Ну, не хочешь говорить, не надо. Я же помочь тебе хочу, понимаешь ты?

– Понимаю. И я… я тебе говорил, что это опасно, ты помнишь?

– Помню. Уходи тогда. – Дивина с мрачной решимостью смотрела на стол перед собой. – Из Радогоща совсем уходи. Нам обоим только лишняя морока.

– Вот Доморад поедет дальше в Полотеск, и я тогда с ними… А что, – Зимобор вдруг неожиданно для самого себя поднял глаза и глянул ей в лицо, – поедем со мной, а? Выходи за меня, тогда моя вила отвяжется.

– Нет! – Дивина закрыла лицо руками и затрясла головой. – Твоя отвяжется, моя привяжется! За мной такая сила ходит, смерти моей хочет… Я и к Лесу Праведному из-за нее попала, и на белом свете живу, только пока он меня защищает. А если выйду замуж – все, пропаду.

– Вяз червленый в ухо!

Зимобор не знал, что сказать. Очень хотелось ругаться. Все, тупик. Надо же было им встретиться! Каждого из них стережет свое чудовище, и каждый защищен только одиночеством. Если они попробуют сойтись – на них набросятся сразу два Змея Горыныча!

– Вот попали… – с досадой на судьбу пробормотал он. Ну почему ему так понравилась именно эта девушка, а не Стоянка какая-нибудь, не Неделька или еще кто-то, без капканов в судьбе!

– Да уж, попали! – мрачно отозвалась Дивина и с досадой крикнула: – Ну, что ты стоишь столбом, иди уже!

Она и сердилась, и готова была заплакать. Выход был один – вон та низкая дверь с заткнутыми за косяки стеблями полыни. Но Зимобор, немного помедлив, все же подошел к Дивине, решительно взял ее за плечи и стал целовать. Она сначала негодующе вскрикнула, уперлась руками ему в грудь и попыталась оттолкнуть, но он держал ее крепко, и она вскоре сдалась, расслабилась, позволила ему себя обнять и даже сама обняла его за шею. Какая-то сила влекла их друг к другу так мощно и неодолимо, что все преграды теряли значение.

Зимобор взял ее на руки и понес к лавке. Все, что мешало им быть вместе, вдруг исчезло, он хотел связать ее с собой прямо сейчас и навсегда, после чего они будут свободны, по крайней мере от любви своих неземных покровителей. Но Дивина уже опомнилась.

– Пусти! – Она решительно отпихнула его, вцепившись в застежку его пояса, который он едва не разорвал в нетерпении. – Если сейчас… я все забуду сразу, буду дура дурой, а матушки нет, и помочь нам будет некому. Мы придумаем что-нибудь. Пусти, мы совсем себя погубим, если сейчас…

Зимобор очень неохотно, но все же послушался и выпустил ее.

– А чего ждать? Что изменится?

– Да конца весны хотя бы! Тогда она не сможет на белый свет выйти.

– Она хоть тебе среди зимы выйдет. Это не то. – Он кивнул на венок, забытый на столе.

Если бы его неземная возлюбленная была просто лесной вилой! Сейчас такая беда казалась совсем легкой.

– Так кто?!

Зимобор помотал головой, собрал рассыпанные волосы и вздохнул:

– Не могу. Не дает сказать.

– Ладно. Сама догадаюсь. Уходи. Уже утро скоро. Ой, что же это такое делается! – Дивина вдруг испугалась. – Жила я, горя не знала, думала, всегда так будет, судьба моя такая… А тебя вдруг принесло, из болота, хуже волхиды… Нет, уходи! Как будто нам от волхид забот мало…

Зимобор пошел к двери, по пути забрал со стола венок. Тот показался ему несколько подвявшим, в его густом благоухании мерещились низкие нотки тления. Или это был намек, угроза?

Но почему-то он совсем не боялся. У двери Зимобор обернулся: Дивина смотрела ему вслед, вид у нее был потрясенный и напряженно-задумчивый, но тоже не испуганный. А бояться им было чего: они все-таки выбрали то, что для них было запретным, отказались повиноваться тем, кто владел их судьбами. Что за странное создание – человек? Почему он не хочет быть покорной и неизменной частью мироздания, почему вечно пытается стать чем-то бóльшим, сбросить власть высших, стремится… если бы он еще знал, куда он так стремится!

Когда Зимобор наконец ушел, Дивина старательно заперла за ним дверь и легла, но лучину гасить не стала – ей не хотелось оставаться в темноте. Спать она не могла, в ней кипело множество разнородных чувств и перебивающих друг друга мыслей.

Они оба сумасшедшие. Они оба прокляты, она – от рождения, а он – неизвестно как, но тоже не на шутку. Им никак нельзя любить друг друга, для смертных – верная гибель вызвать ревность, вражду и месть со стороны бессмертных. Но почему-то они это делают. Она знает, прекрасно знает, что ей суждено погибнуть, если она обручится, поэтому и благодарна тем, кто дал ей возможность вырасти в лесу, под защитой. И она счастлива, что в обмен на отказ от замужества ей дано знание. Но вот явился парень неведомо откуда, и она уже готова бросить все – и знание, и безопасность, не говоря уж о Радогоще! Почему? Что в нем такого особенного? Вроде бы ничего, красивый парень, конечно, но не настолько, чтобы ради этой красоты она потеряла голову! Ведь едва он только появился, ее словно что-то толкнуло. Он был какой-то другой, не такой, как прочие, свои и посторонние. Между ними была какая-то внутренняя связь, но Дивина никак не могла ее понять. И не сможет, пока ей не откроют… или каким-то чудом она не вспомнит того, о чем забыла и о чем ей нельзя, не нужно вспоминать!

Даже не надеясь заснуть, она смотрела в темную кровлю, потом вставала, ходила по избе, бессознательно переплетала косу, пила воду, садилась на лавку, опять вставала, затем снова ложилась и укрывалась с головой. Ей было тревожно, казалось, что где-то рядом притаилось нечто очень страшное; иногда на нее ненадолго накатывалась дрема, и тогда мерещилось, что возле лежанки сидит рослая женщина со старинным рогатым убором на голове и будто что-то шьет или прядет, и от ее присутствия делалось спокойно, появлялась уверенность, что эта женщина не подпустит близко то страшное, что притаилось где-то поблизости.

Измучившись от этих тревожных снов и беспокойной, смутной яви, Дивина с нетерпением ждала, когда же придет утро и кончится эта темнота, глубокая и широкая, как бездна. В голову лезли воспоминания двухлетней давности, заставляя снова и снова думать, виновата ли она, Дивина, в том, что все случилось именно так, как случилось. Казалось бы, ее вины нет, но все произошло из-за нее – с этим не поспоришь.

Это было осенью, два года назад. Шел первый снег, когда она с узелком в руке брела по тропинке через лес. Все деревья еще стояли с листвой, где желтой, где красной, кусты вовсю зеленели, словно знать не хотели о близкой зиме – и с серого неба быстро летели на волне холодного ветра меленькие снеговые крупинки. Они падали на мокрую листву, на дорогу и сразу таяли, и только в косе Дивины, спускавшейся из-под платка на грудь, они задерживались, и оттого вся коса казалась оплетенной мелким жемчугом.

Дивина шла и оглядывалась. Девушка смутно помнила эту рощу – но в тот раз, когда она попала сюда впервые пять лет назад, было лето, березняк зеленел, между пышными ветвями на траву падало солнце, лучи путались в свежей мягкой траве, играли на красных ягодках земляники. Она собирала землянику, иногда кричала «Ау!» в ответ, но женские голоса, зовущие ее, становились все тише, все больше отдалялись, пока не затихли совсем. Девочка, которой тогда едва исполнилось двенадцать, вдруг осознала, что осталась одна, что совсем не знает, где ее мать, няньки, девки, с которыми они пошли сегодня собирать землянику. И в какой стороне Радогощ, тоже не знает.

Дивина ясно помнила свои тогдашние чувства – ей было беспокойно, но не страшно. Лес вокруг был красивый, светлый, приветливый, березы стояли негусто, рощу насквозь было видно, и нигде вроде бы не могла притаиться никакая опасность – но все казалось каким-то не таким. Она шла все медленнее, потом остановилась, и тут из-за берез показалась женщина – незнакомая. Это была совсем чужая женщина, и она в этом лесу была дома. Средних лет, рослая, крепкая, она не отличалась красотой, но ее простое загорелое лицо с первыми морщинками в уголках глаз дышало приветливостью, и девочка ничуть не испугалась. На голове женщины высился старинный убор с двумя рогами вроде коровьих, а весь облик источал уверенность, опытность, силу, что хотелось довериться ей во всем, как родной матери.

– Не бойся, дочка! – сказала ей Мать. – Идем со мной. Я тебя в хорошее место отведу, там тебя укроют, никакая беда не достанет.

– А здесь есть беда? – спросила девочка, однако послушно вложила свою руку в сильную, загрубелую ладонь женщины.

– Беда тебя от рождения стережет, но и защита рядом ходит. Я тебя уведу от беды. Провожу к Деду, он укроет, уму-разуму научит, а потом, как будет можно, опять в белый свет выведет. Только смотри, слушайся его.

– Хорошо, – кивнула девочка.

На ее месте можно было бы задать много вопросов, но она каким-то чутьем понимала: спрашивать не надо, она и так скоро узнает все, что ей нужно знать, а чего не нужно, то больше не имеет значения. Сама ли она перешла грань или женщина в рогатом венце незаметно перевела ее, но теперь она была в другом мире – на Той Стороне. Она уже не помнила того дома и тех людей, от которых ушла и которые остались за спиной, – теперь все, что у нее было, ждало впереди. Она даже не помнила, как ее зовут, хотя не замечала этого.

– Далеко еще идти? – только спросила она.

– Близко. Вот и дедушка.

Березы расступились, подобрали зеленые крылья, между ними открылась поляна. На поляне стояла избушка с конской головой на кровле, а на крылечке сидел рослый, крепкий старик с длинной, совсем белой бородой и плел лычак. Услышав шелест травы под их ногами, он поднял глаза и улыбнулся, и девочка замерла: никогда она не видела у человека таких ярких, как молодая трава, искрящихся зеленых глаз. Глаза смотрели на нее приветливо, ласково, радостно, как будто она была внучкой этого старика и наконец пришла к нему с гостинцами от родных…

И девочка тоже вдруг обрадовалась: в этом старике она увидела не только обоих ее родных деда, которых не успела узнать, но и прадедов, и прапрадедов вплоть до того Деда, от которого пошли все кривичи, а за ним – и сам Род. Все их души после смерти удалились в Лес на Той Стороне, этот самый – то дремучий, темный и пугающий, то светлый, ласковый и приветливый. Здесь ее знали, здесь ее любили и ждали, готовы были защитить от любой опасности и научить тому, чему на внешней, человеческой, стороне никто не научит.

– Ну здравствуй, внучка! – сказал старик и поднялся ей навстречу. – Дошли-таки?

Девочка обернулась – но позади никого не было. Приведя ее сюда, Мать тотчас исчезла, и больше Дивина ее не видела.

То есть Дивиной ее стал звать сам Лес Праведный. Прежде у нее было другое имя, но она его сейчас не помнила. Она не помнила ничего из своей жизни до того дня, когда вошла в рощу. Даже утра не помнила, не могла сказать, кто были те женщины, которые сначала кричали «Ау!», а потом все-таки потеряли ее. Она знала только, что Мать увела ее от какой-то опасности, которой она иначе не могла избежать, и поручила покровительству Леса Праведного. И в той избушке она прожила пять лет.

А потом наступило осеннее утро, когда Лес Праведный привел ее к трем большим старым липам. Под ногами было сплошное покрывало золотисто-желтого палого листа, а наверху кроны трех могучих деревьев плотно смыкались, образуя такую же золотую кровлю. Это было похоже на дом из золота с черно-коричневыми столбами. В той, что стояла посередине, имелось огромное дупло от корня до верхушки, так что вся липа напоминала домовину, корнями уходящую в землю, а вершиной устремленную к небесам. На самом деле это были ворота.

– Здесь простимся с тобой, внученька! – сказал Лес Праведный и передал ей узелок. Он по-прежнему был так же силен и крепок, словно дуб, только глаза у него осенью стали не зеленые, а рыжевато-бурые, со стальным отливом под цвет хмурого неба. – Теперь твоя наука там нужна. – Он показал на старую дуплистую липу. – Иди. Такая твоя дорога.

Дивина вошла в дупло липы и тут же увидела отверстие дупла снова перед собой. Сделав еще шаг, она опять оказалась на поляне. Та же липа была позади нее, две такие же, только без дупел, – по сторонам.

Но теперь она была одна. Белый старик больше не стоял возле нее, хотя Дивина продолжала чувствовать его близкое присутствие. Лес Праведный, воспитавший ее, утратил человеческий облик, но теперь его глаза смотрели на нее со всех веток и листьев, его голос говорил с ней шумом ветра, и сама земля, по которой она ступала, была продолжением его крепких рук.

«Я все сделаю, дедушка!» – мысленно пообещала ему Дивина и направилась прочь от трех золотых лип. Она была нужна здесь, по эту сторону межи, и шла по тропинке между облетающими березами, чувствуя себя не столько человеком, сколько драгоценным сосудом сил и умений, которые дали ей, чтобы она могла отдать их людям.

Тропинка вывела ее на опушку, а за опушкой вплотную стояли избы – именно там теперь располагался новый пал на старой лядине, засеянный рожью. У самой опушки был вырыт колодец, а у колодца стояла женщина – средних лет, крепкая, рослая, с загорелым, умным, приветливым лицом.

– Здравствуй, дочка! – ласково сказала она и шагнула навстречу Дивине. – Я тебя поджидаю. Значит, вывел Дедушка?

– Вывел. – Дивина кивнула.

Она помнила ту женщину, которая проводила ее к Лесу Праведному пять лет назад. Эта была похожа на нее, очень похожа… но теперь они были на этой, человеческой, стороне Леса, и стоявшая перед ней женщина была просто человек – зелейница Елага из городка Радогоща.

Слух о том, что у Елаги появилась откуда-то взрослая дочка, уже к вечеру облетел Радогощ, и у зелейницы целый день толпился любопытствующий народ. Старшие из соседей смутно припоминали, что у ведуньи и впрямь когда-то родилась девочка, да только быстро умерла… Вот только когда же это было… Ну-ка, дед, вспомни… То ли пятнадцать, то ли двадцать лет назад… Вроде еще до войны, когда здесь хозяйничали смолянские рати с воеводой Гневогостем, а может, уже после, когда молодой князь Столпомер выгнал захватчиков и сам стал приезжать сюда за данью, как до него его отец… Да нет, Нежалька уже тогда замужем была, значит… Нет, что ты болтаешь, наш дед Покляпа еще жив тогда был! Старухи спорили, но никак не могли прийти к согласию. Да и что оно дало бы, если никто не мог ответить, эта ли девочка вдруг оказалась все-таки жива или другая пришла неизвестно откуда. А сама Елага молчала и только улыбалась в ответ на все расспросы.

О той девочке, что пропала в лесу возле города каких-то пять лет назад, почему-то ни одна душа не вспомнила.

Зато девушки восхищенно ахали при виде искусно вышитых рубах, рушников и платочков, которые Дивина достала из своего узелка; она каждой дарила по пояску или платку, а в узелке оказывалось и еще, и еще… Это было ее «приданое» от Леса Праведного. Он всегда щедро награждает внучек, уходящих к людям, но и предупреждает: вся их мудрость и вся его щедрость – только до замужества.

В тот же вечер девушки повели ее на первые посиделки наступившей зимы – изба-беседа стояла тут же, у Елаги, так что Дивина вдруг оказалась не гостьей, а хозяйкой девичьих посиделок. Наступил Сварогов день[29], девичий праздник, еще называемый куриным, потому что начинается он всегда с того, что девушки отправляются по дворам воровать кур, чтобы приготовить из них угощение для парней-женихов. И тут Дивина оказалась впереди – никто лучше ее не знал всех тонкостей премудрых обрядов, всех нужных заговоров, оберегов и песен. Она не просто помнила, что и как нужно делать, – она знала, почему то или другое надо делать именно так, и с ней самые древние, привычные обряды получили новую жизнь, посвежели, наполнились особым смыслом. Даже старые старухи, бабки и прабабки нынешних невест, приходили теперь в беседу, и при виде Дивины им почему-то с особой яркостью вспоминалась собственная молодость. Каждой бабке казалось, что сама она была в девичестве именно такой, как теперь Дивина!

Не прошло и недели, как уже весь Радогощ знал Дивину, и она помнила всех по именам, никогда не путала, кто чья жена или сестра. Со всеми она была весела и приветлива, и при этом каждому казалось, что он нравится Дивине как-то по-особенному, что им она в душе интересуется больше, чем другими, потому что видит в нем достоинства, скрытые от недогадливых прочих.

И сама Дивина за несколько дней так освоилась в Радогоще, словно родилась здесь и ни на день не покидала дома. Как, живя у Леса Праведного, она забыла, откуда пришла к нему и как жила раньше, так и теперь она почти забыла лес и чувствовала себя так, будто в детстве играла вместе с Малянкой, Лисёной, Вертлянкой, Нивяницей, Пригожей и всеми прочими.

Приближалась Макошина Неделя, во всех избах толковали о свадьбах, даже там, где не было женихов и невест. Дивина начала ловить на себе смущенные, опасливые взгляды девушек: те понимали, на кого теперь смотрят все женихи. И хотя Дивина уже говорила, что не собирается замуж, девушки все же опасались ее соперничества. Ведь стоило Дивине выйти из ворот, как рядом непременно оказывался кто-то из парней. Каждый день, не дожидаясь приглашения, парни приходили к Елаге колоть дрова, носить воду, чистить хлев; каждый старался изо всех сил в надежде, что потом его позовут в избу и что Дивина, белолицая, румяная, угостит молоком и кусочком теплого хлеба. Кто с кем гулял на весенних игрищах – все было забыто.

Особенно часто колол дрова Горденя, первый парень в Радогоще. Его родня не возражала против того, что теперь он гораздо чаще помогает по хозяйству зелейнице, чем матери, – у Крепенихи другие помощники в доме найдутся, а получить такую невестку она считала очень желательным. В то, что такая красавица и умница вовсе не пойдет замуж, Крепениха не верила. «Бывает, что старая девка ведуньей делается – если хромая, или слепая, или еще какая увечная, или испорченная! – приговаривала она. – А если девка здоровая, красивая, то раньше или позже все равно ей замуж идти. Красный мак покрасуется да зернышками рассыплется, так и девка, одна ей дорога».

Только в одном доме поведением Гордени были смущены: у Зобни. Кривуша, старшая Зобнина дочь, уже не первый год вилась возле Гордени, и все привыкли считать, что дело кончится свадьбой. Красавицей ее трудно было назвать: невысокая ростом, плотная и крепкая, она родилась с искривленной шеей, из-за чего держала голову как бы вперед и выглядела слегка горбатой. Толстая, тяжелая темно-русая коса у нее была заплетена гладко и всегда свисала через плечо на грудь, и оттого казалось, будто голова склоняется под тяжестью этой косы. Лицо у нее было свежее, румяное, но из-за густых черных сросшихся бровей оно всегда казалось озабоченным.

Но вопреки расхожему мнению, что увечной-то и надо заниматься ведовством, Кривуша собиралась не в ведуньи, а замуж. Самолюбивая и упрямая, она была твердо убеждена, что достойна владеть самым лучшим, и, как это часто случается, ее убежденность невольно передавалась другим. Едва войдя в возраст невесты, Кривуша выбрала Горденю и в течение двух лет упрямо шла к своей цели. На всех посиделках и гуляньях она неизменно была рядом с ним; благодаря своей решительности и пылкости она среди местных девушек была одной из первых. С ней не любили спорить, потому что она не постеснялась бы пустить в ход и кулаки. Сперва над ее привязанностью к лучшему парню смеялись, но, смеясь, девушки опасались переходить ей дорогу, и Горденя считался уже законной собственностью Кривуши.

Поначалу Горденя только ухмылялся – ему ли, лучшему парню в округе, жениться на горбунье! – но постепенно привык к этой мысли. Он был вожаком среди парней, а она – среди девушек, ее считали дельной и толковой, из тех женщин, что в случае надобности унесут на спине и детей, и добро, и даже мужа. Так чем они не пара? Ну, шея кривая, подумаешь? Шеи он уже и не замечал.

Но появилась Дивина, и Кривуша была забыта. Горденя сразу понял разницу между тем, когда ты позволяешь кому-то любить себя, и тем, когда любишь сам. Крепениха вздохнула с облегчением: упрямая, вспыльчивая, неглупая, но слишком уж самолюбивая Кривуша не нравилась ей как невестка. Даже сам Зобня, сравнивая свою дочь и Дивину, только пожимал плечами: выбор Гордени был понятен.

Но сама Кривуша не смирилась и возненавидела соперницу. Все ее надежды, все труды двух лет были погублены в один день. Было тем более обидно, что Дивина и не помышляла ни о какой борьбе, даже не догадывалась, что кого-то обидела, и на Горденю обращала внимания не больше, чем на других.

Поняла она все в вечер священной «девятой пятницы», когда начиналась Макошина Неделя. С самого утра она была возбуждена предстоящим праздником, ей было весело, и при том весь мир вокруг: серое, хмурое небо, мерзлая темная земля, груды побуревших листьев, холодный ветер – все казалось прозрачным, исполненным особого смысла. С наступлением сумерек они с Елагой разложили огонь – беседа, поставленная еще голядью, жившей здесь до прихода князя Радогостя, отапливалась не печками, а двумя открытыми очагами. Очаг в глубине считался женским, и возле него стоял деревянный идол Макоши, а возле того, что ближе к дверям, – идол Перуна, и он считался мужским. К дальнему очагу Елага принесла охапку нечесаного льна. Вскоре в беседу собрались женщины и девушки.

Две многодетные матери, отмеченные милостью Макоши, подали Елаге белую курицу и нож с рукоятью лосиного рога. Елага перерезала курице горло, набрала в горсть горячей крови и обрызгала ею охапку льна, идол богини, очаг, стены беседы и собравшихся женщин.

– Слава тебе, Макошь-матушка, за все твои дары щедрые! – приговаривала она. – Благослови дома наши миром и ладом, детей наших здоровьем и добрым ростом, молодых изобилием в доме, невест женихами! Благослови наши руки на всю зиму прясть-ткать без устали, девицам приданое готовить!

Елага бросила курицу в огонь, яркая вспышка озарила просторную избу, на миг осветила ее до самых уголков, и все собравшиеся радостно закричали – богиня приняла жертву. После того девушки-невесты взялись за Макошину пелену. Одни чесали лен, тут же передавали его другим, те привязывали кудель на лопаски и немедленно начинали прясть. Третьи собирали в дальнем углу ткацкий стан, шепотом споря, как же это делается, – Дивина прошла туда, и все части сложного сооружения как бы сами собой встали на место.

Матери и бабки тем временем, сидя на длинных лавках, пели предсвадебные песни.

На море утушка купалася,

В море да серая полоскалася,

Искупавшись, встрепенулася,

Встрепенувшись, да как вскрикнула:

«Как же мне с синим морем расстаться?

Как же мне с крутых бережков да подняться?

Захватит зимушка, зима лютая,

Выпадут снеги, снеги глубокие,

Ударят морозы, морозы суровые.

Тут-то мне, девице, с синим морем расставаться,

Тут-то мне, молодой, с крутых бережков подниматься».

Кривуша опоздала в беседу и пришла, когда уже собирали ткацкий стан. Дивина заметила, как та тихонько проскользнула в дверь и села на край лавки, где было темно. Обе они не принимали участия в работе над пеленой: Дивина – потому что не просила у богини жениха, а Кривуша – от злобы, видя, как желанный жених ускользает, она на все махнула рукой.

– Вот кому в ведуньи-то идти! – шепнула Дивине Крепениха и украдкой кивнула на Кривушу. – Ей самое оно, а не тебе! Меняйтесь, верно тебе говорю!

Кривуша заметила, как ее предполагаемая свекровь что-то шепчет сопернице, и даже, наверное, догадалась о чем. Ее густые черные брови нахмурились, кулаки сжались. Она не сводила глаз с Дивины, и этот темный ненавидящий взгляд жег, словно уголь. «Ой, домовой!» – с притворным испугом шепнула Нивянке Лисёна и задорно стрельнула глазами на Кривушу.

Когда пелена была готова и преподнесена Макоши, в избу стали по одному пробираться парни и усаживаться возле мужского очага. Все были нарядны, подпоясаны цветными поясами. Одним из первых пришел и Горденя. Крепениха при виде сына не удержалась и толкнула Дивину локтем, глазами показала на него – так хорош был ее старшенький. Его русые волосы были старательно расчесаны на прямой пробор и уложены, а за ушами вились крупные кудри. Широкое открытое лицо Гордени было непривычно серьезно и торжественно, и Дивине было немного смешно смотреть на него, но она только улыбнулась.

Ивушка, ивушка, зеленая моя!

Что же ты, ивушка, невесела стоишь?

Или тебя, ивушка, солнышком печет?

Или тебя, ивушка, дождичком сечет?

– пели тем временем девушки, поглядывая на парней.

Вдруг Блазий сорвался с места и вытащил приготовленное веретено. Девичья стайка вздрогнула, вздрогнула и песня, словно в гладко текущую воду упал камень, но тут же потекла дальше. Блазий подошел к Красуле, кузнецовой дочке, и с поклоном подал ей веретено. Красулей ее прозвал любящий отец, хотя, вообще-то, она красавицей не была: лицо слишком широкое, а нос тоже широкий и курносый. Но девушка она была живая, веселая, и Блазий влюбился так, что всю весну и лето почти не отходил от нее. Все ждали, что наступающей зимой их свадьба будет одной из первых, и Красуля, конечно, тоже ждала. И вот оно случилось – вспыхнув, застенчиво и счастливо засмеявшись своим большим, широким ртом, Красуля взяла веретено, и в ее глазах, черных в полутьме избы, блеснуло целое море отраженного огня. Блазий, довольный своей смелостью, лихо поправил пояс и пошел обратно. Он уже почти посватался: теперь, если девушка в конце беседы вернет ему веретено с пряжей и если мать и бабка, дома разглядев и ощупав пряжу, найдут ее хорошей, отец и дед на днях пойдут к кузнецу свататься и придут назад с согласием.

…Красули теперь уже нет… Она умерла в самом конце последней зимы, ослабленная голодом, не выдержала родов. И родителей ее тоже нет, и бабки Угорихи, которая так радовалась, глядя из старушечьей темной стаи, что ее внучка так отличилась – первой получила веретено… И Лисёна умерла, будто Кривуша сглазила ее за насмешки…

Девица, девица, красавица моя!

Что же ты, девица, невесела сидишь?

Или ты, красная, думаешь о чем?

– продолжали петь девушки, зазывно поглядывая на толпу парней. Многие не сводили глаз с Гордени, но он смотрел на одну Дивину. Она давно уже поняла, что Горденя в нее влюбился, но это скорее забавляло ее, чем радовало. Мало сказать, что она не ощущала в душе ничего, похожего на ответную любовь. Она вообще не собиралась никого любить. Горденя нравился ей, но был в ее глазах чем-то вроде младшего брата – несмотря на то, что ей было семнадцать лет, а ему все восемнадцать. Сейчас она была полна решимости навсегда сохранить мудрость, подаренную Лесом Праведным. И где-то в дальнем уголке души жило убеждение: если бы ей все-таки довелось этим пожертвовать… ну, если бы вдруг… то не ради Гордени, нет!

Кривуша не пела со всеми, губы ее были крепко сомкнуты, словно она поклялась не открывать рта. Ее напряженный взгляд теперь не отрывался от неверного жениха. Вот он шарит за пазухой; вот в его руке мелькнула светлая палочка веретена.

Как же мне, девице, веселой быть?

Как же мне, красной, не задумываться?

Что же там у батюшки задумано?

У родимой матушки загадано?

– пела Дивина, поглядывая то на весело пылавший огонь, то на нарядных подруг.

Вдруг перед ее лицом появилось веретено; вскинув голову, она увидела широкое лицо Гордени, смотревшего на нее в упор, с многозначительной улыбкой. Дивина слегка опешила: она не раз говорила, что не думает идти замуж, чтобы ее не считали невестой, и вот ей все-таки предлагают ею стать! Качнув головой, она взяла у Гордени веретено – в случае отказа от сватовства его возвращают пустым.

И тут случилось нечто невиданное. Едва она взяла поднесенное, как Кривуша метнулась к ней, вырвала из рук веретено, решительным движением сломала его, бросила под ноги и, одерив соперницу ненавидящим взглядом, вылетела вон из беседы. Все только ахнули – а ее уже не было, только обломки на земляном полу…

На другой день Кривуша сама пришла к Елаге. Дивина в это время ходила за водой, вернее, она шла рядом с Горденей, который нес ее ведра, и в десятый раз объясняла, почему не может выйти за него. Он слушал, кивал, как будто все понимал, но тут же начинал заново. Еле-еле она от него отделалась возле самых ворот.

Меньшую сестру прежде замуж отдают.

А меньшая сестра чем же лучше меня?

Лучше меня или вежливее?

– в задумчивости пела она вчерашнюю песню, поднимаясь на крыльцо.

Меньшая сестра ведь ни прясть, ни ткать,

Только по воду ходить, с горы ведра катить.

Уж как станьте вы, ведерочки, полным-полны,

Полным-полны, с краями ровны!

Войдя из сеней в избу, Дивина поставила ведра, подняла голову и прикусила язык: песня оказалась в руку и притом некстати. У стола сидела Елага, а напротив нее стояла Кривуша. Никак не ожидавшая ее здесь увидеть, Дивина охнула и остановилась у двери.

Заметив Дивину, Кривуша посмотрела на нее долгим темным взглядом, и в нем была такая тяжелая, упрямая ненависть, что Дивина даже не осмелилась поздороваться.

– Ну, не хочешь – я себе в другом месте помощь найду! – сказала Кривуша зелейнице, словно пригрозила. – Все равно по-моему будет! Все равно не уступлю! Только смотри, как бы и вам хуже не было!

С этими словами она выскочила из избы; Дивина посторонилась, пропуская гостью, а иначе Кривуша оттолкнула бы ее.

– Чего она приходила? – в изумлении спросила Дивина у своей названой матери. – Чего хотела?

Елага качала головой, не хотела говорить, но Дивина не отставала.

– Приворотного зелья она хотела, – созналась наконец Елага с таким видом, словно и сама была отчасти виновата. – Ты, говорит… ну, дескать, твоя дочка у меня жениха отняла, а сама тоже… Сама не ест и другим не дает… Помогай, говорит, должна теперь мне жениха вернуть… А я ей: «Да что ты, девонька…»

О том, что было после этого, Дивина могла только догадываться. Где, когда, в лесу, или в поле, или над рекой, или на перекрестке двух дорог услышала Кривуша тихий голос из ниоткуда? Какими словами прельщали ее, обещая вернуть жениха, отомстить обидчикам? Никто ничего не ведал, и Кривуша вела себя тихо, больше не пыталась у колодца вцепиться в косу разлучнице, и на беседах вела себя как обычно, вот только была молчалива, а иногда вдруг принималась громко, невесело, как-то вызывающе хохотать.

Дней через десять прошел слух, будто Горденя заболел. Он не ходил на беседы, не появлялся у Елаги, из избы не показывался, а сидел дома, в самом дальнем от двери углу, и словно боялся света: если кто-то широко открывал дверь, он сердился и кричал, чтобы закрыли. Парень стал злобным, раздражался из-за каждой мелочи, бил младших братьев безо всякой вины и грубил родителям.

– Матушка Макошь, не знаю, что делать! – рассказывала Крепениха у колодца. – Того и жду, что меня саму прибьет! Как будто сглазили парня!

– Не по Дивине ли убивается? – сочувственно спрашивали соседки.

– Да не похоже на то! – отвечала та. – Приходила к нам вчера Дивина, так он в нее горшком запустил. И еще кричал, что ты, дескать, меня погубила, змея подколодная!

Мысль о сглазе напрашивалась сама собой. Сначала Крепениха, как мудрая женщина, пыталась снять порчу: каждое утро, подавая старшему сыну умываться, она приговаривала:

– Вода-матушка, возьми тоску с Горденюшки, унеси в сине морюшко! Как смываешь ты, вода, пенья, коренья, крутые берега, так смой ты тоску-кручину с белого лица, с ретива сердца! – И при этом заставляла Горденю умываться не обычным способом, а тыльной стороной ладони.

Когда это не помогло, Крепениха прибегла к более сильному средству: погасила уголек в воде, наговоренной на утренней заре, потом внезапно, когда он не ждал, спрыснула Горденю этой водой и еще раз прочитала над ним оберег. Не помогло: он по-прежнему сидел в углу, хмурый и злой на весь свет, а если в избу заходили люди, особенно женщины, рычал, как медведь, и бросал в них тем, что попадало под руку. Отец однажды уговорил его съездить в лес, и еще по дороге, у колодца, Горденя поссорился с двумя парнями, и дело кончилось дракой. Противники спасались от него скачками через тын, и угомонил Горденю только отец, набросившийся на сына сзади и не уступавший ему силой. И только увидев, что едва не прибил родного отца, Горденя вроде бы устыдился, в его угрюмых глазах мелькнул проблеск света. Но тут же он опять ушел в себя и по-прежнему засел в углу.

Тогда Крепениха привела к нему Елагу. Зелейница тоже сказала, что тоска наведенная, а значит, ее нужно снимать. На другое утро вся семья еще на заре отправилась к Выдренице. Последним в семье родился Слётыш (тогда ему было всего тринадцать), и ему выпала честь черпать воду из реки. Взяв ведро с водой, зачерпнутой по течению, Елага поставила Горденю посреди луга и, глядя на бледную осеннюю зарю, заговорила:

– Стоит Горденя, сын Крепеня, на утренней заре, на чистой росе, во чистом поле, под красным солнышком, под светлым месяцем, под частыми звездами! Облаками Горденя облачен, небесами покрыт, светлыми зорями подпоясан, светлыми звездами обтыкан, что стрелами острыми! Небо высокое слышит, солнце светлое видит! Дух нечистый, поди прочь от Гордени! Не майте, не мучьте ни ранним утром, ни светлым днем, ни темной ночью! Из леса пришли – подите в лес, из воды пришли – подите в воду! Идите, где ветра не вянут, где люди не заглянут, под пень, под колоду, в болото зыбучее!

Наговаривая, она окатила парня из ведра, потом послала Слётыша опять за водой, и снова он должен был черпать ее по течению, не произнося ни слова. И так три раза. Горденя мерз, облитый холодной водой посреди поля, под осенним ветром, но зато, когда все торопливо шли домой, он уже выглядел не таким вялым и мрачным. Торопились, опасаясь, как бы не встретить кого-нибудь, но все соседи знали, что на заре Горденю будут заговаривать, и сидели по домам. На углу мелькнула девичья коса и тут же спряталась за воротами Зобни. Однако Крепениха успела узнать Кривушу. Сперва она рассердилась на любопытную девку, а позже сообразила, что та попалась неспроста, – в таком случае виновного в сглазе всегда тянет навстречу жертве…

Все выяснилось уже на третий день. Дойдя после обливания до дома, Горденя почти сразу слег: у него началась лихорадка. Елага кивала: так и должно быть. Сглаз, то есть вторжение какой-то чужой силы в человеческую душу, делает человека беззащитным перед болезнями. У Гордени был сильный жар, он потел так сильно, что мать постоянно меняла ему рубахи. В придачу он был в беспамятстве и бредил.

– Порча выходит! – говорила Елага.

А Горденя говорил свое.

– Пойду из дверей в двери, из ворот в ворота, пойду не прямой дорогой, а мышиными норами да лисьими тропами, встану на восток затылком, на закат лицом! – бормотал он, а Елага, отстранив даже мать, с суровым лицом прислушиваясь, ловила каждое слово. – Напади, моя тоска, и печаль, и великая кручина, не на землю, не на воду, а напади на Горденю, в горячую кровь, в семьдесят жил, в семьдесят суставов!

Обмирая, Крепениха слушала и понимала, что нанесенная тоска выдает себя.

– Как огонь горит в печи жарко и не потухает, так бы и Горденя тосковал и горевал по мне! – доносилось до нее невнятное, прерывистое бормотание. Елага наклонилась совсем низко, слушая голос порчи; знакомые слова любовного заговора разбирались еле-еле, а надо было не упустить ни одного: вот-вот та, что навела тоску, невольно скажется, назовет свое имя. – Как мил ему белый свет, как светел ему светлый месяц, как красно ему красное солнце, так бы ему была и я… я…

Горденя задохнулся и замолчал, тяжело дыша. Елага зашептала, обращаясь не к нему, а к тому духу, что жил в нем. И Горденя снова заговорил:

– Как тоскует мать по дитяти, как корова по теленку, кобыла по жеребенку, так и он бы по мне тосковал; и той тоски ему есть, не заесть, пить, не запить, спать, не заспать; плачет тоска, рыдает тоска, по всему свету блуждает, и ни в году, ни в полугоду, ни днем при солнце, ни ночью при месяце… Не мог бы Горденя ни жить, ни быть, ни днем при солнце, ни ночью при месяце без меня… А…

Имя рвалось наружу, но что-то его не пускало, чья-то невидимая рука зажимала рот. Горденя в беспамятстве дергался на лавке, пытался приподняться и падал; у Крепенихи от страха за сына, от жути перед темной силой, терзавшей его, кривилось лицо, казалось, она плакала, но глаза ее оставались сухими. Слётыш, Смирёна и их сестра-подросток, Перепелочка, жались друг к другу на полатях и прятали лица, боясь, что эта дикая сила соскочит со старшего брата на них.

Едва дыша, мать и зелейница вслушивались в бессвязный шепот и ждали, что болезнь назовет себя. Скрипнула дверь… Повеяло прохладой из сеней… Обе женщины обернулись…

В полутьме, у самого порога, спиной к закрывшейся двери стояла Кривуша. Вид у нее был странный, какой-то ошалелый: платок сбился с затылка на шею, руки были сжаты перед грудью, взгляд расширившихся глаз блуждал, зрачок казался огромным и совсем черным. Девушка, похоже, не понимала, где она и почему сюда пришла; она слегка вздрагивала, словно иголки кололи ее под свитой. Рот был приоткрыт, как будто она не могла дышать носом.

– Кривуша! – ахнула Крепениха.

Ей все стало ясно. Как она раньше не догадалась, кто и почему в последнее время мог желать зла Гордене! И ворожба зелейницы, призвавшая к Гордене того, кто его сглазил, только подтвердила очевидное.

Больной вдруг замер, замолчал. А девушка, услышав свое имя, перевела взгляд на Крепениху и словно не сразу узнала ее; но тут же вздрогнула, и лицо ее стало обычным. Почти обычным: выражение растерянности вмиг сменилось испугом, как будто изба Крепеня была для нее самым опасным местом на свете. Ахнув, Кривуша отшатнулась, наткнулась на дверь, спиной выдавила ее в сени и выскочила из избы. Дверь захлопнулась, потом взвизгнула вторая дверь, во двор, и только два шага быстро ударили по крыльцу и ступеньке. Все стихло, и трудно было сказать, приходила сюда Кривуша или она только померещилась в полутьме.

Но Крепениха была уверена, что глаза ее не обманули! Соседи в изумлении прижимались к тынам, глядя, как всегда степенная и уравновешенная Крепениха несется с ухватом в руке, догоняя убегающую девушку. Понимая, что выдала себя с головой, Кривуша бежала со всех ног, но и Крепениха, немолодая и дородная, кипя от ярости, почти не отставала.

Вихрем влетев к себе во двор, беглянка умчалась в хлев и там зарылась, должно быть, в сено. А Крепениха наткнулась на хозяина, выбежавшего навстречу. Размахивая ухватом, она едва не побила Зобню с семейством, которые никак не могли понять, что ей тут надо. Еле-еле им удалось ее выпроводить, но на прощание она велела, чтобы Кривуша никогда не показывалась на глаза.

Избавившись от нее, Зобня отыскал дочь

– Неужели ты и правда Горденю сглазила? – спрашивал он, качая головой и не веря. – Неужели правда?

– Не сглазила я его! – злобно отвечала Кривуша. – Очень надо было!

– Да ты, верно, приворожить его хотела! – догадалась мать.

– Мой он! А не мой – так пусть никому не достанется!

– Ах ты, бессовестная! – Тихий Зобня был в ужасе от искаженного мстительной злобой лица дочери и едва смел ее бранить, чувствуя, что перед ним уже не родное дитя, а какое-то иное, чуждое существо. – Жениха тебе! Да разве не знаешь, что от навороженной любви только хуже бывает! Лешего тебе, а не жениха! В лесу, в болоте тебе такого злыдня только искать, чтоб тебя взял!

– Ну и пойду! – в гневном отчаянии воскликнула Кривуша и даже топнула. На лице ее вместо стыда были только досада и презрение. – Хоть удавлюсь, а к вам не приду больше!

– Да куда ты, постой! – Мать кинулась вслед за ней, но не догнала – Кривуша убежала к лесу.

В последующие дни о ней много говорили в Радогоще. Поначалу ждали, что она вернется, но напрасно. Отец и мать ходили искать в лесу, звали, аукали – откликалось им много голосов, но только дразнили и заманивали в глушь, на болота. Родители объездили все окрестные веси, добрались даже до Русавки, до которой был целый день конного пути, но нигде ее не видели.

– Хоть бы косточки найти! – плакала мать. – Хоть бы похоронить по-людски! Хоть непутевая она, а все-таки… Я ее родила такую, мне и ответ держать!

Пошли к Елаге, попросили поглядеть в воду. Но и вода не показала упрямой и ревнивой дочери Зобни, и Елага только развела руками.

А потом стало не до Кривуши: кончился хлеб, начались болезни. Сперва новое большое несчастье заслонило прежнее событие, но потом о ней снова стали поговаривать. Конечно, одна, пусть и непутевая, девка не могла быть виновата в том недороде, но в округе жило убеждение, что и большое несчастье как-то связано с Кривушей. Когда вслед за первым пришел второй голодный год, Кривушу бранили уже вслух, и сам Зобня, постоянно ежась под косыми и враждебными взглядами, почел за лучшее забрать семью и переехать жить в Гульбич. Его покинутый двор в первую же ночь сгорел. Но лучше от этого не стало.

– Я так думаю, она тогда на первой осине в лесу удавилась, а волхиды ее из петли вынули! – наутро рассказывала Дивина Зимобору. При этом она волновалась и потирала пальцами собственное горло, словно чувствовала на нем жесткую петлю. – Я у нее вчера след на шее видела! С горькой осинкой она подружилась, вот про что говорила! Вот к какой подружке меня посылала!

– Да ты ее не слушай… – пытался утешить ее Зимобор.

– А я и не слушаю! Но горе-то какое! Ладно бы волхиды, они, нечисть поганая, на то и родились, чтобы добрым людям вредить. Но Кривушка! Своя же! Была своя, а теперь хуже лютого зверя! Она, все она! И заломы делала она, и в лесу нас заворожить она хотела! И белой свиньей она обернулась! Она…

Дивина вдруг разрыдалась, закрыв лицо руками, и Зимобор без слов понял, отчего она плачет. Несомненно, Дивина тоже почувствовала черные волны той горькой тоски, которой дышала Кривуша, тоже поняла ее неутолимое страдание – ведь все то, из-за чего Кривуша подружилась с горькой осиной, происходило у нее на глазах. Дивина была до глубины души возмущена тем вредом, той злобой, которую Кривуша несла своим бывшим родичам, соседям и подругам, но она не могла не думать о той боли, которую та сама приняла перед смертью и продолжает терпеть сейчас.

Зимобор придвинулся к Дивине, обнял ее и положил голову девушки себе на плечо. А между тем он и сам был бы не против, если бы кто-нибудь его успокоил. Никогда в жизни он не спал так плохо, как в эту ночь. Он не помнил своих снов, но отчетливо запомнил чувство пронзительного ужаса – ощущение чьего-то чужого присутствия в своей душе, и от этого делалось невыносимо жутко. Сердце сильно билось, и он просыпался от собственного сердцебиения, чувствуя, что вот-вот грудь не выдержит и лопнет. Такого дикого ужаса он не испытывал никогда – ни в бою перед лицом смерти, ни даже там, под курганами, в ночь перед погребением отца. Ведь тогда Младина защищала его. А теперь он почти изменил ей. И только это «почти» позволило ему проснуться живым. Сделай он еще шаг – и сердце разорвется. Та, что вобрала в себя всю красоту звездной ночи и цветущей весны, может быть гораздо более опасным врагом, чем горбатая ревнивица со следом от петли на шее…

– На Купалу опять придет! – вдруг почти спокойно произнесла Дивина, отстраняясь от него.

– Кривуша?

– Да. Опять явится. И хорошо. Плакун-траву новую достану, будем ее искать. Ее крови для Гордени надо.

– Надо – найдем, – обронил Зимобор. Рядом с Младиной Кривуша казалась совсем легким противником.

В последующие два-три дня Зимобор постоянно держался настороже, но все было тихо, опасные «соседи» ничем не напоминали о себе. По утрам женщины и старухи собирали целебные травы, Дивина ходила к реке и в рощу, и он ходил с ней, но никто больше не тревожил их чародейным пением. Вечерами все отправлялись на Девичий луг, но и там не было опасностей страшнее ревнивых взглядов Порелюта.

Наступила Купала, все украсили головы венками – свежими, яркими, пышными. Многочисленные цветы, луговые и лесные, пестрели голубым, белым, желтым, розовым, лиловым и красным, маки у края поля пылали сплошной огненной полосой. С утра молодежь, опоясанная травами и зелеными ветками, выбирала в лесу молодую березку, в образе которой чествуют богиню Ладу, матери и бабки возились на полянах и в оврагах, собирая травы. Кое-где самые смелые, в основном подростки, заводили песни, но веселья не получалось: среди яркого, светлого дня, полного цветов и зелени, все пугливо озирались, точно ждали нападения. В священную ночь тот свет и этот соприкасаются, преграда между ними истончается и становится легче тени, и кто знает, что за ужасы рвутся оттуда сюда на призыв горячей живой крови…

Близился вечер. В самый длинный день в году солнце ярко светило, хотя склонилось уже низко к краю небес. Во дворе Елаги стали собираться женщины и старухи. С собой они притащили старую борону, в которой кое-где не хватало зубьев.

– Сиди в избе, не выходи! – сказала Зимобору Дивина. – Волхид будем гонять, а они со злости мало ли чего наделают.

Зимобор, понятно, не мог возражать, но чувствовал досаду. Во время Купалы, право же, есть занятия повеселее, чем гонять волхид!

Когда женщины собрались, Крепениха, как самая сильная, подняла борону зубьями вверх и положила себе на голову, и все дружной гурьбой двинулись со двора.

Овсень, коляда,

Суконная борода!

– вдруг резким голосом запела одна из старух, а все остальные подхватили хором:

Овсень, коляда,

Суконная борода!

«Дома ли хозяин?»

– «Его дома нету!

Он уехал в поле,

Рожь-пшеницу сеять!»

Сейся, рожь-пшеница,

Колос колосистый!

Слыша это, Зимобор опешил: зимняя песня-колядка была так же неуместна, неожиданна и нелепа в купальский вечер, как если бы кто-то вздумал сегодня нарядиться в меховой кожух. А другой голос уже завел новую:

Слава тебе, боже,

Что в поле пригоже!

В поле копнами,

На гумне стогами!

На гумне стогами,

В клети закромами!

Забыв, что ему велено не показываться из дому, Зимобор вышел к воротам и из-за них слушал, как удаляющиеся женщины поют после осенних, жнивных, весенние песни:

Лето, лето, вылазь из подклета!

А ты, зима, иди туда, —

С сугробами высокими,

С сосульками морозными!

А ты, лето, иди сюда, —

С сохой, с бороной,

С кобылой вороной!

Лето теплое, хлебородное!

С ума они посходили, что ли? Похоже было, что это какой-то местный вид ворожбы: волхид и прочую нечисть старались запутать, сбить с толку и как бы выбросить из годового круга, в котором зима, лето и осень были перемешаны между собой. С бороной обходя все улицы городка и ближайшие поля, женщины не раз шагали мимо Елагиных ворот, и Зимобор снова слышал странно звучащие, совсем не вовремя выпеваемые слова:

По месяцу жали,

Серпы поломали,

В краю не бывали,

Людей не видали…

Мороз, мороз!

Не бей нашу рожь, наш овес!

Бей дуб, да клен, да бабий лен!

Да конопли, как хочешь, колоти!

– вразнобой голосили женщины и старухи.

Вот песня ушла в сторону пострадавшего поля, куда после той жуткой ночи никто не смел ходить. Зимобор стоял под воротами, поглядывая на багровеющее небо, где последние лучи солнца уже гасли, и с нетерпением ждал, чтобы все скорее кончилось: хотелось, чтобы Дивина побыстрее вернулась. Купала есть Купала: его разбирало смутное возбуждение, нетерпение, неопределенное, но тревожно-приятное ожидание. Что бы там ни было, в купальскую ночь не спят и не сидят дома: будь хоть весь лес полон волхид и прочей дряни, их ждет Девичий луг, костры, речка… В мыслях носились смутные, тревожащие образы, Зимобор уже ощущал рядом с собой девушку, к которой его так тянуло, его пробирала дрожь, и он напряженно вслушивался в далекие голоса, ожидая, не возвращаются ли они в город, не идет ли она домой…

И вдруг там, на поле, раздался крик – пронзительный крик немолодой уже женщины показался особенно диким среди тишины, после слаженного пения. Зимобор вздрогнул и схватился за створку ворот. Вдали закричали снова, теперь уже много голосов. Ему вмиг представилась не то белая свинья, бегущая прямо на толпу беззащитных женщин, не то еще что-то жуткое.

Забыв, что ему велено сидеть дома, Зимобор толкнул створку ворот и бегом бросился за избы, откуда было видно поле. Из ворот показывались люди, все смотрели в ту же сторону, многие спешили наружу, хотя и боязливо; но Зимобор, мчавшийся со всех ног, опередил остальных.

– А-а-а! – завопил кто-то совсем близко впереди, и это был голос Дивины – искаженный, немного хриплый от ужаса. – Помогите, помогите! – задыхаясь, срываясь, звал голос, и Зимобор мчался, как ветер, в холодном ужасе от мысли, что может не успеть. – Спасите! Ой, гибель моя!

Он выскочил на поле и тут же наткнулся на толпу женщин. Увидев его, все разом ахнули, вскрикнули, замерли. Крепениха, все еще с бороной на голове, выкрикнула что-то неразборчивое и вдруг швырнула борону прямо в Зимобора. Он едва сумел уклониться, чтобы торчащие сучья не поранили ему голову, быстро огляделся, пытаясь увидеть белую свинью или другую напасть, но тут все женщины накинулись на него. У каждой вдруг оказалась в руке дубина, и все эти дубины осыпали его градом ударов.

Ничего не понимая, Зимобор уклонялся, как мог; мелькнула мысль, что на него напала стая волхид, но он же знал эти лица, искаженные мстительной яростью. В ушах звучали неразборчивые, злобные крики, и увесистые удары один за другим обрушивались на его голову, спину, бока. Перестав соображать, Зимобор выхватил у кого-то дубину и стал отмахиваться. Конечно, он справился бы с толпой обезумевших женщин, но сейчас старался никого не задеть, ибо еще не понял, волхиды ли это. Волхиды умеют прикинуться хоть родной матерью, в этом он уже убедился; но, вяз червленый, какие же это волхиды?! Вот Крепениха, с морщинками возле светлых глаз на коричневой коже и рыжим платком на голове; а это бабка Перепечиха со двора, что напротив Елагиного, и Гладышиха, злая, ворчливая и любопытная бабка, которая часто приходила к ним, и тетка Сполошиха, обычно добродушная, первая разносчица новостей, и тетка Кучерявиха, у которой на каждый случай жизни есть опыт и совет, – они были живые, настоящие. Это не могли быть волхиды! Но и удары они наносили самые настоящие – суетливо, бестолково, теснясь, наваливаясь всей кучей и только мешая друг другу, попадая чаще друг по другу, чем по нему. С неистовыми визгами, криками, яростными и гневными воплями, коричневые от загара и красные от горячки боя, женщины замахивались и промахивались, толкались, падали, снова лезли, осыпая его малопонятной бранью и обрывками каких-то заклятий. Летели во все стороны оторванные цветы, зеленые ошметки венков, а то и отодранные с уборов кольца-заушницы.

И вдруг в толпе мелькнуло что-то знакомое; стройная фигура в белой рубашке, как молния, прорезала суетливо машущую кулаками и палками толпу, в глаза Зимобору бросилось румяное от возбуждения и гневное лицо, блестящие голубые глаза, выбившиеся из косы пряди волос… Дивина расталкивала бабок и теток, кричала что-то, прокладывая себе путь через мятущуюся толпу коромыслом, которым когда-то так славно усмирила Горденю. Ее не слышали и не слушали, но Зимобор приутих, боясь ее задеть, и град ударов, падавший на его голову и плечи, стал ощутимо гуще. Вот какая-то костлявая баба, которую Дивина пыталась оттеснить, ударила ее, и Зимобор подался к ним, намереваясь прибить бабу на месте; а Дивина с тем же гневным лицом вдруг взмахнула над головой чем-то зеленым. Пучок травы задел Зимобора по лицу, он отмахнулся, но вдруг обнаружил, что все шарахнулись от него в сторону и только сзади, откуда толпе не было видно девушку, его еще пытались стукнуть.

– Разойдись! – хрипло и гневно крикнула Дивина, и Зимобор остался один.

Душистые травы, упавшие ему на лицо, мешали смотреть, но рука Дивины прочно прижимала пучок травы к его лбу и не давала сбросить.

– А ну, разойдись! – так же гневно повторила она, оглядывая женщин, словно они были ее злейшие враги. – Мой он, себе беру, раз уж вы иначе не понимаете.

– Что ты делаешь, в уме ли ты? – закричала на нее какая-то из женщин. – Кого берешь, он же оборотень! Он нас погубил!

– Какой же он оборотень, сами поглядите! – Дивина показала на пояс Зимобора. – Где же видано, чтобы нечисть с серебром и железом ходила? Чуть не загубили человека!

– Оборотень он! – подхватила бабка Гладышиха, сверля парня злобным взглядом из-под коричневых морщинистых век. – Позвали его, он и выскочил! А ты… – она перевела взгляд на Дивину, – дура ты, девка! Заморочил тебя оборотень, а ты его в мужья берешь! И себя погубишь, и нас!

– Мое дело, кого хочу, того и беру! – с вызовом ответила Дивина.

– Мало нас погубили… Мало у нас деточек перемерло… – неразборчиво загомонили женщины, но не решались сдвинуться с места и только сжимали палки.

– Да как же ты… – больше с состраданием, чем с гневом, начала было Крепениха.

– А вот так! – сумрачно перебила ее Дивина. – Мой он, и никто его тронуть не смей! Горе ты мое! – чуть не плача, обратилась она наконец к самому Зимобору. – Говорила же я тебе: сиди дома! Говорила, ну?

Зимобор поднял руку и сдвинул на лоб мешающие смотреть травы. Это оказался венок Дивины, тот самый, что она сплела сегодня утром у него на глазах.

– Говорила, – с усилием подтвердил Зимобор. В голове гудело: похоже, его неоднократно приложили дубиной по лбу.

– Не трогай! Пусть все видят…

– Что – видят? – Он не понимал совершенно ничего, и те обрывки слов, которые до него долетали, только сбивали с толку. – Что это все означает?

– А то! Зачем тебя, горе мое, из дому понесло? Кто тебя звал?

– Да ты же и звала! – Зимобор смотрел на Дивину, чувствуя себя последним дураком. – Ты звала. «Помогите!» кричала.

– Не кричала я ничего такого, – устало вздохнула Дивина, да Зимобор и сам уже понял, в чем было дело. – Заморочили тебя, а я вот теперь…

– Что – теперь? Что вы на меня накинулись-то, матери мои?

– А за то, – с горьким вздохом ответила Дивина среди молчащих женщин. – Кто оборотень, тот нам навстречу должен был выйти. Кривушу мы звали проклятую. А вышел ты…

– Да я же не Кривуша!

– Да она ведь кем хочешь обернуться может, хоть белой свиньей, хоть князем Столпомером! И тобой – проще простого!

– Чужой человек, я завсегда говорю… – опять начала бабка Гладышиха.

– Говоришь ты, бабка, говоришь! А я знаю, что он не волхидник, – враждебно глядя на старуху, сказала Дивина. – Его самого Кривуша морочила.

– Вот и заморочила! Он теперь ихний, волхидский.

– Пока еще нет. А теперь… Теперь я за тебя замуж выйти должна! – словно обвиняя, гневно заявила Дивина ошалевшему Зимобору. – Иначе убили бы! А раз венком накрыла – значит, беру! Пропала голова моя!

Наконец-то Зимобор сообразил, что произошло. Только что в этой суматохе судьба его претерпела два крутейших поворота. Обманутый голосом волхиды, он вышел навстречу заклинающим женщинам, куда неумолимая сила влекла саму невидимую злодейку; его непременно забили бы до смерти, если бы Дивина не накрыла его своим венком. Во многих землях с древности был обычай, по которому девушка может выкупить себе в мужья кого угодно: пленника, преступника, чужака – и тем вернуть в человеческий мир отвергнутого им. Вот она его и выкупила – она, которая была твердо уверена, что он никакой не оборотень.

Но теперь Дивина должна выйти за него замуж. Тем вечером, когда к ним приходила Кривуша, этот выход не показался бы Зимобору большим горем. Скорее наоборот. Но с тех пор он немного остыл и поразмыслил. Да, он полюбил Дивину и твердо знал, что другой такой девушки нет во всех славянских землях. Но если он возьмет ее в жены, Младина его покинет. И что он, наследник смолянских князей, сбежавший от собственного наследства, будет делать без помощи вещей вилы? Младина обещала сделать так, что ему поможет полотеский князь. А без их помощи ему некуда деваться самому и некуда вести невесту. Только наниматься к кому-нибудь в дружину. С голода, конечно, они не умрут, но надежды на смолянский стол придется навек похоронить. Хоть к Елаге на выучку поступай: ведун всяко с голоду не умрет…

И даже не княжий стол сейчас главное. Изменить богине… Променять ее на простую смертную девушку… Это святотатство, и при мысли об этом у Зимобора перехватывало дух. Он не смел, не мог, не имел права нанести такое оскорбление той, чьей властью продолжается жизнь во вселенной.

Вот так влип… Но вид гневного, замкнутого, отчужденного лица Дивины, которая тоже совсем не хотела свадьбы, не приносил ему облегчения, а совсем наоборот.

В конце концов, в ней тоже была частичка богини. Именно та частичка, которую он мог понять и принять, оставаясь собой. Он осознал это только сейчас, и это открытие казалось драгоценным, как сияющий алой звездой заморский камень-самоцвет.

– Ну что, сокол ясный, берешь невесту? – сурово спросила Крепениха.

Зимобор огляделся. Тут уже был весь город: народ сбежался со всех сторон, привлеченный пением и шумом драки. И все, видя палки в руках женщин и девичий венок на голове пришлого парня, отлично понимали смысл происходящего. На лицах молодежи было особенно заметное смятение: парни сознавали, что теряют лучшую в городе невесту, а девушки ужасались, прикидывая ее судьбу на себя.

– Скажи: беру, – злобно, вполголоса подсказала или, вернее, приказала Дивина растерянному Зимобору. – И венок разорви.

Зимобор снял с головы приувядший с утра венок и отчаянно рванул его на две части. По толпе пролетел общий вздох, вскрик.

– Пойдем! – Дивина крепко взяла его за руку, в которой была зажата половинка венка, и повела куда-то.

Зимобор покорно тронулся следом. Толпа, не отставая, пошла за ними; народ гудел, но слов нельзя было разобрать. Зимобор по-прежнему не мог уложить в голове оборот событий, хотя умом понимал, что теперь на самом деле обручился: разрыв венка означает и будущий разрыв девичьей невинности той, которая венок этот дала. Он ждал, что Дивина поведет его домой, но она свернула с поля в другую сторону.

И Зимобор увидел впереди Ярилину гору. Подгоняемая все более громким говором толпы, Дивина подвела его к горе, потом ступила на подножие и стала подниматься по заросшей тропе к вершине. Народ отстал у подножия, идти выше никто не решался. Среди травы там и сям виднелись большие гладкие валуны, обозначавшие бывшую дорогу, а теперь совсем утонувшие в высокой траве и разросшемся кустарнике. Идти было трудно, Дивина спотыкалась на рытвинах и камнях, не видных под травой, и теперь уже Зимобор ее поддерживал.

Двенадцатый валун был последним. Впереди показались ворота – проем в земляной стене вала. Когда-то путь к ним был широк и плотно утоптан, но теперь от них остались два толстых столба с раскрошившейся резьбой. Дожди смыли красную охру, которой прежде были выкрашены их узоры, правый столб накренился, но между ними можно было пройти.

Бывшее пространство святилища за воротами было почти пусто – там колыхалась на ветру та же трава и те же кусты бузины, росли несколько берез.

– Горе мое, горе! – бормотала Дивина на ходу, не оглядываясь.

Солнце уже совсем скрылось, заметно стемнело. Со склона горы было видно, как загорелся поодаль первый купальский костер: в той стороне находилась весь под названием Утица. А Радогощ все молчал, и никто не спешил поджигать приготовленные кучи дров.

Кое-как, ощупью находя дорогу сквозь заросли, Дивина и Зимобор добрались до вершины. Здесь, среди поднявшихся за последние годы молодых березок, виднелись развалины святилища: несколько столбов, опаленных тем давним пожаром, и в самом низу на них еще можно было разобрать остатки почерневшей резьбы. Под ногами, под травой, глухо похрустывали старые угли, полуразрушенная стена, по плечи человеку, стояла среди разросшихся кустов.

– Ну все! – У ближайшего столба Дивина выпустила руку Зимобора. – Здесь тебя никто не тронет, можешь хоть спать!

– А ты… – начал он, еще держа два обрывка венка и не зная, что ей сказать.

– Я-то что? – Дивина пожала плечами. – Меня-то не тронут! Тебя вот… Что же ты наделал! За каким лешим тебя в поле понесло? Ведь сказала же я тебе: сиди дома! Сидел бы, ничего бы не было!

– Я слышал твой голос, – устало повторил Зимобор, понимая, что объяснения ничем уже не помогут. – Ты звала как будто… Сейчас-то понимаю, что это не ты была. А тогда не понял. Уж больно чудно это все: то весенние заклички, то колядки, то жнивные… Заморочили совсем…

– Не тебя, а волхид морочили. Им годовой круг поломали, дорогу закрыли.

– Но ты же звала… Ну, мне послышалось…

– Все понятно! – Дивина отмахнулась и обняла белую березку, в тоске приникла к ней. – Что теперь говорить! Сделано дело! Не воротишь. Ох, Кривуша, змея подколодная! Как сказала, так и сделала, чтоб ей ни чести, ни места! Обещала погубить меня – и погубила! Я у нее жениха увела, а она увести не сумела, так другого мне на шею навязала – хочешь, не хочешь, а ступай теперь замуж! Теперь женись, податься некуда! – Она нерадостно усмехнулась. – Ничего не поделаешь.

– Неужели никак… – начал Зимобор и сам сообразил, держа в руке обрывки венка, что теперь – никак. – Да я не знаю, как жить буду! Мне в Полотеск надо ехать! Что же ты… со мной поедешь?

– Да ты сам меня звал! – Дивина с горькой насмешкой покосилась на него. – Или уже передумал?

– Я не передумал! – с досадой ответил Зимобор. – Просто я из дома ушел, потому что… Отец мой умер. А наследство без меня поделили. И возвращаться мне было – только зря позориться. Теперь приходится в другом месте счастья искать. Она мне помочь обещала…

– Все ясно. Если сейчас женишься, то она тебя без помощи оставит. Короче, что в лоб, что по лбу. – Дивина вздохнула. – А мне предсказано, что я погибну, если обручусь. Я обручилась уже когда-то… Очень давно…

Зимобор в удивлении поднял голову. Дивина стояла, прислонившись к березе, и поглаживала белую кору в черных трещинах, а на лице у нее было такое напряженное и задумчивое выражение, будто она пыталась вспомнить давний смутный сон.

– Обручилась? Давно? – Для Зимобора это была новость, и не сказать, чтобы приятная.

– Да. Очень давно. Совсем девчонка была. Жениха в лицо не помню. И кто он был, тоже не помню. И кто родители мои – не помню.

– Как – родители? А Елага?

– Я ей не родная дочь. До двенадцати лет у других жила. Меня при рождении прокляли, обещали, что погибну, когда обручусь. А потом я должна была в лесу пропасть. Но меня увели… Мать меня увела, вещая вила, средняя. К Лесу Праведному. Он мне сказал, что жениха у меня больше нет, что я опять свободна и могу в белом свете жить. Умер, что ли… Не знаю. И вывел меня Лес Праведный обратно к людям, когда всему обучил. Два года назад. С тех пор я у Елаги живу. А больше ничего не знаю. Но только проклятие никуда не делось. И раз уж я опять обручилась, то значит… – Она вздохнула. – Не знаю, что со мной будет.

Зимобор похолодел: из всего услышанного наибольшее впечатление произвело то, что своей глупостью, этим вынужденным обручением он подверг Дивину смертельной опасности. Раньше-то он думал, что ей грозит только утрата ведовской премудрости – потеря обидная, но не смертельная. А все оказалось гораздо хуже.

– Что я должен сделать?

– Пока не знаю. Матушка вернется, может, подскажет что. Или я пойду у Деда спрошу. Уж Дед все знает!

Зимобор помолчал. Дела обстояли хуже некуда – и у него, и у нее. Но почему-то при взгляде на ее фигуру в белой рубахе, прильнувшую к березе, у него светлело и теплело внутри.

– Все равно я рад, что тебя встретил, – сказал он.

– И я тоже рада, – ответила Дивина, не глядя на него. – Это, видно, судьба, а суженого и пешком не обойдешь, и конем не объедешь.

Зимобор встал и подошел к ней, но она отпрянула.

– Нет. Не трогай меня. А то мы оба с этой горы живыми не сойдем. Я пойду, а ты оставайся. Смотри как следует. Сейчас Купала, а тут – священная гора. Может, дадут тебе совет.

– Кто?

– Те, кто знает. Я утром за тобой приду.

Она направилась вниз по склону, по примятой траве, а Зимобор шагнул вперед и остался на том месте, где она только что стояла. Внизу заблестели огни священных костров, зазвучали голоса – начался настоящий праздник. В густеющих сумерках белая рубаха Дивины была хорошо видна, и он следил за ней, пока она не пропала в кустах у подножия. Все было хуже некуда, но он был рад, что все сложилось именно так. И казалось, что это было неизбежно, что все решилось уже тогда, когда он только вышел из леса и увидел впереди себя девушку с русой косой, идущую по тропе от колодца.

Близилась полночь, а в купальскую полночь на горе, где когда-то было святилище, сожженное злой ворожбой, не может быть тихо и спокойно. Сидя на траве под той же березой, Зимобор старался гнать от себя воображаемых чудищ, теребил увядшие цветочные головки в венке и жгуче жалел, что Дивина ушла. Снизу доносились веселые выкрики, шум гулянки, визг, обрывки песен и звуки рожков.

Березы шелестели листвой, покачивали ветками, будто танцевали в лад с отзвуками песен снизу. Казалось, вот-вот они сойдут с места и закружатся, как девушки в хороводе…

И одна из берез действительно приближалась к нему. Зимобор похолодел, но тут же понял, что это не береза, а женщина. На миг показалось, что это его мать, – смутный силуэт точь-в-точь напоминал княгиню Светломиру, какой он ее запомнил. Зимобор вскочил на ноги, сделал несколько поспешных шагов вперед…

Нет, это была не его мать, хотя сходство было очень большое. Не столько лицом, сколько чем-то неуловимым, что вызывает то внутреннее чувство, которое всегда просыпается в ребенке при виде матери. Женщина была рослой, сильной, средних лет, в богато вышитой беленой рубахе, в нарядной красной поневе, с множеством разноцветных бус на мощной груди, с оберегами у пояса. Голову ее венчал старинный убор в виде коровьих рогов.

– Здравствуй, матушка! – первым поздоровался Зимобор, теряясь от недоумения, кто она и что ей здесь нужно.

Может быть, в Радогоще принято проводить по большим праздникам какие-то обряды на священной горе? Да нет, уж очень этого места боятся, да и сама гора выглядела совершенно заброшенной.

– Здравствуй, сокол ясный! – приветливо ответила женщина, и от звука ее голоса – уверенного, доброжелательного – становилось легче на душе, словно одним своим появлением она разрешала любые сложности. – Ну, что же ты натворил?

– Я натворил?

– Ладно, ладно, бранить не буду, знаю, что не со зла! – Женщина успокаивающе махнула рукой. – Тут не ты идешь, а тебя ведут, а началось все давным-давно, ты еще мальцом беспортошным был. Не твой род был проклят, чужой, и не ты решил с чужим проклятием связаться, за тебя решили. Главное, делать-то теперь что? Ты не боишься?

– Нет, – ответил Зимобор, еще не понимая, чего именно он должен бояться.

Рядом с этой женщиной было спокойно, само ее присутствие обещало, что ничего плохого не случится, а из всех бед непременно найдется выход.

– Вот и хорошо. Ты сам-то вроде тихий, а упрямый, потому он тебя и выбрал.

– Кто – он?

– Тот, кто тебе свое проклятие подарил. Не спеши, узнаешь ты его. Сейчас о другом думать надо. Что ты с девицей обручился – это судьба, а от судьбы не уйдешь. И Дева здесь не помешает, потому что это – не в ее власти. Хоть она и злится, а я ей говорю: «Не гневайся, дочка, тебе будущую нить резать, а эта нить из бабкиных рук тянется…» Но только не годится тебе девицу забирать у Деда, пока сам ее защитить не можешь. Дочка моя обидчивая, злопамятная, ты и не заметишь, где какое семечко обронишь, а она такое дерево из него вырастит, что до смерти не выкорчуешь! А делать тебе надо вот что. Уходи из Радогоща, иди в Полотеск, куда и собирался. Дочка обещала тебе помочь, теперь ее обещание – в прошлом, в Старухиных руках, она уже его назад не возьмет. За Дивину не бойся, за ней пока Дед присмотрит. Если ее опять злая судьба в лес занесет, он не даст пропасть. А чтобы тебя живым из города выпустили, надо волхидами заняться. Ты здесь чужой, ты человек непонятный. В тебе оборотня каждый готов увидеть. Я тебя научу, как волхид извести. Только смотри, уходи потом сразу.

– Уйду! – с облегчением пообещал Зимобор. Он почти ничего не понял из этих речей, кроме того, что выход все же есть.

– Идти тебе за Зеленую Межу! – продолжала Мать. – Для тебя здесь только одна дорога есть – через старое святилище. В нем человеческий мир с богами встречался, на горе земля с небом сходится, вода с землей сливается – там для тебя ворота откроются. Как открыть их – я тебя научу. А дальше – как уж сам справишься.

Зеленая Межа! Невидимая грань, отделяющая этот, земной, лес от другого, незримого, где обитают духи деревьев и трав. Туда, как раньше верили и сейчас еще верят кое-где, уходят души умерших, там живут предки. Там родина вил, лесовиц, водяниц, всей прочей нежити. Там Волхидино болото, точнее, его обратная сторона, где продолжает жить провалившийся род старой волхиды.

Зимобор сам не верил, что собрался туда. Было странное чувство, будто он, глядя в воду, хочет приподнять тоненькую пленку поверхности, ту самую, на которой держится отражение, и скользнуть под нее. Но ведь сейчас купальская ночь – время на грани…

– Вот, возьми. – Мать подала ему несколько кремней, обточенных в виде наконечника стрелы. Их называют «громовыми стрелками» и верят, что они остаются там, куда ударит молния. – Сила Перуна да будет с тобой, защитит от всякого зла. Теперь иди сюда.

Зимобор шагнул за ней к воротам. Вещая вила встала перед проемом покосившихся столбов, протянула к ним руки ладонями вверх и медленно запела:

Выхожу я во чисто поле,

Во широкое раздолье,

Выхожу на луг зеленый,

А на том лугу зелия могучие,

Силы в них видимо-невидимо.

Сорвала я три былинки:

Черную, белую и красную.

Ты разрыв-трава, черный ворон!

Не лети ты, ворон, темным лесом,

Не лети ты, черный, горами крутыми,

А лети на море-окиан, на остров Буян.

Там под морем-окианом, под островом Буяном

Стоит дом медный, ворота железные.

Ты, разрыв-трава, черный ворон!

Когти железные, клюв булатный!

Ты разбей, ворон, ворота железные,

Разломай, черный, двери медные,

Дай дорогу мне ровной скатертью,

Пропусти за Зеленую Межу!

Отвори мне, разрыв-трава, поле чистое,

Отвори мне, черный ворон, дремучий лес,

Отвори туманы синие, горы крутые,

Болота зыбучие, дубравы чистые,

Реки быстрые, озера синие,

Мхи, коренья, всяк лист и всякое ветвие!

– Иди! – Мать обернулась к Зимобору и кивком показала на ворота.

Ворота в пустоту действительно стали воротами куда-то: их окутало легкое зеленоватое сияние, и теперь отсюда нельзя было разглядеть, что творится между столбами. Зимобор и сделал три шага вперед; сильный ветер подул ему навстречу, Зимобор всей кожей ощутил, как расходится на две половины незримая плотная грань, пропуская его, чтобы тут же сомкнуться снова, но не впереди, а позади. Он миновал ее, первый шаг к цели был сделан.

Зеленоватое сияние померкло, вокруг стало почти темно, темнее, чем было на той, человеческой, стороне. Перед собой он увидел поначалу лишь ту же высокую траву и густые заросли бузины. Но и они изменились: трава шелестела под ногами, словно была возмущена вторжением, грозила, упрекала, а из кустов бузины, шевелящихся на ветерке, на Зимобора, казалось, смотрело множество глаз. С каждым шагом он все дальше уходил от безопасного берега, погружался в неведомое.

Вышла луна, вершина горы осветилась. И она стала совсем другой. Священная гора обрела тот облик, который Зимобор мысленно рисовал себе, воображая то, что было до пожара. Первым, что он увидел, был высокий, в два человеческих роста, идол Ярилы. Он был настолько огромен и грозен, что Зимобор невольно поклонился. Ног у идола не было – нижняя часть толстого дубового бревна оставалась необработанной, на ней сохранилась даже кора, и собственно изображение начиналось на уровне груди. Значит, врали слухи, будто у идола имелся позолоченный уд. Зато в руках Ярила держал изогнутый турий рог, действительно обитый позолоченным серебром, – вот оно, надо думать, откуда пошло…

Позади Ярилы выстроились идолы поменьше, а за ними тянулись темные строения – обчины, предназначенные для многолюдных священных пиров. Двери были открыты, с окошек убраны заслонки, внутри шло шумное веселье. Блестел огонь, тянуло дымом, запахом жареного мяса, раздавались голоса. В первые мгновения Зимобор ничего этого не заметил: Навий мир развивается и расширяется по мере того, как к нему приглядываются. Кто там, в обчинах, люди или духи? Если и люди, то не те… Предки? Может быть, духи спящих собираются здесь на свой потусторонний праздник? Из ближайшей двери доносился стройный перезвон гусельных струн, и красивый, старчески тонкий, но еще сильный и уверенный голос умелого певца выводил древние, знакомые Зимобору строки:

…И дает он тугой свой лук князю Дивину,

Подает ему да калену стрелу.

Стал натягивать Дивин лук тугой,

Заревел тот лук, словно лютый зверь.

Переламывал тут Дивин тугой лук надвое,

Да бросал он лук на сыру землю,

Да бросал он калену стрелу да вперед жалом,

А и бросил он стрелу за три версты,

И попал он в тот дуб трехвековый,

В то колечко золоченое!

Разлетался старый дуб да во щепочки!..

Эту песню, одну из множества песен о подвигах внуков Крива, Зимобор много раз слышал в Смолянске, и сейчас ее слова успокоили его. Здешний мир был близок ему по духу, а значит, он найдет в нем дорогу, даже если здесь живут люди не его поколения, а прошлых или будущих…

Он прошел через пустую площадку и еще раз поклонился Яриле.

– Кланяюсь тебе, Ярила, сын Сварога! – негромко сказал он. – Благослови мой путь через твои земли! Защити меня от зла и обрати ко мне благо!

Как вершина Ярилиной горы, снаружи видимая пустой, за воротами оказалась полной жизни, так и гора, где располагался Радогощ, поразила его пустотой. Города за речкой не было: мыс будто сделался отражением Ярилиной горы в действительности: кочки и рытвины, поросшие травой и кустарником, и никакого признака жизни. Все верно. В том мире, куда он вступил, все отражается навыворот: где в человеческом мире жилье, здесь пустыня. И наоборот.

А может, он просто попал в те времена, когда святилище уже стояло, а город еще не поставили?

Зимобор направился с горы вниз. Кусты бузины шевелились, какие-то темные, мохнатые существа перепрыгивали с одного куста на другой, сильно трясли ветки. Слышался писк, невнятная возня, повизгивание. Зимобор даже не оглядывался, а только смотрел под ноги, чтобы не свалиться в темноте в какую-нибудь яму. Валуны, отмечавшие дорогу к вершине, и теперь указывали путь. Волшебство перевернутого мира сказалось на них – здесь они были уже не черными, а белыми и слегка светились. По их поверхностям перебегали золотые искры, и Зимобор ждал, что из-под валуна покажется белый петушок или белый барашек – знак зарытого клада…

Но вместо белого барашка путь ему преградило нечто совсем другое. Впереди, шагах в пяти, от темного скопления кустов вдруг отделилось тускло мерцающее бледно-голубоватое пятно и метнулось наперерез. Зимобор вздрогнул и остановился, по привычке хватаясь за меч. Перед ним была рослая, выше его, тощая, изможденная женщина с опухшим лицом, тяжелыми набрякшими веками, с длинными распущенными волосами, перепутанными и торчащими, как прутья старого помела. Все тело ее сотрясалось, взгляд блуждал. Понятно было, что это такое. Зимобор ждал чего-нибудь в этом роде. Гора мертвого святилища сама по себе была нечистым местом, а на росшую здесь бузину местные ведуны и ведуньи уже несколько поколений отсылали болезни. Лихорадка тряслась, качалась, но шаг за шагом подступала ближе к Зимобору. Стуча зубами, она приговаривала что-то обрывистое и почти бессвязное, но жуткое по сути:

А которого человека поймаю,

Тот бледен будет, как воск,

Дрожать будет, как лист осиновый,

Таять будет, как снег у тепла,

И живым не бывать…

Зимобор не слишком ее испугался: лихорадка – нечисть бессмысленная. Пока она бормотала и тянула к нему костлявые руки, он нашарил в мешочке с огнивом громовую стрелку – острый кусочек кремня, похожий на стрелу, зажал его в руке, потом громко сказал:

– Марена тебя породила, под бузину посадила, и там место тебе во веки вечные! Из бузины вышла – в бузину ступай!

И бросил в Лихорадку громовой стрелкой. С жутким всхлипом Лихорадка втянулась под корни ближайшего куста, и из-под земли какое-то время слышался приглушенный вой.

Спустившись к подножию горы, Зимобор пошел в обход в сторону леса. Небо светлело, и, хотя до настоящего рассвета было еще далеко, он уже мог разглядеть, куда идет.

Вокруг была прозрачная серая тьма – не ночь, не сумерки, а какой-то особый свет, присущий этому, изнаночному, миру. Зимобор шел, чувствуя, как на каждом шагу раздвигает собой тьму, словно воду, – его тело было здесь чужим, инородным. Может быть, удастся проскользнуть сквозь этот серый воздух, как рыба скользит в воде, – не оставляя следа, ничего не задевая. Как скользят вон те серые плотные тени за толстыми стволами дубов… Чьи-то зеленоватые мерцающие глаза следили за ним украдкой, чей-то тихий шепот летел ему вслед, и кусты в низине дрожали, словно кто-то рвался из них на узкую тропу и все-таки не решался выйти.

В лесу было темнее, но Зимобора окружало странное свечение: мягко мерцали голубоватым светом кусты и деревья, и такое же сияние исходило от темной воды болотного ручья. Зимобор знал, что в настоящем мире местность тут понижается, что тропа вскоре должна превратиться в трухлявую заброшенную гать. Но местность поднималась, тропа оставалась сухой и делалась все шире.

Вот здесь должна начаться гать… Зимобор хорошо помнил череду трухлявых бурых бревен, наводивших на мысль о мертвых телах. У поворота ручья они лежали плотным помостом, а на середине помоста стоял высокий стебель с ярким розовым соцветием-метелкой. Дивина говорила, как он называется, но Зимобор забыл.

С этой стороны мира цветок стоял с таким гордым видом, как будто ему-то и принадлежал весь этот лес. Зимобор замедлил шаг: с цветком захотелось поздороваться, как с хозяином, на пороге дома.

И цветок чуть заметно кивнул в ответ на его неуверенный поклон. Свечение вокруг него было особенно ярким и делало его похожим на горящую лучину.

Гать под ногами превратилась в обычную сухую дорогу, плотно утоптанную и широкую, и вскоре перед Зимобором открылась прогалина. Тропа, на которой он стоял, круто поднималась. Впереди высился холм с бревенчатым тыном на вершине, а на каждом из кольев горела пронзительным огнем пустых глазниц человеческая голова…

Зимобор содрогнулся, по спине продрал мороз, волосы надо лбом сами собой шевельнулись. Перед ним была та самая Волхидина гора, о которой рассказывали нерешительным шепотом и которой никто из ныне живущих не видел. Не видел, потому что той страшной ночью, когда умерла старая волхида, ее жилье провалилось под землю и на месте Волхидиной горы стало Волхидино озеро, окруженное болотами. Но здесь, с изнаночной стороны, гора продолжала стоять, и так же продолжал в ней свое существование зловредный мертвый род, и так же светились призрачным огнем черепа на кольях. Черепа тех, кого волхиды сманили уже в последние десятилетия.

В невольном ужасе Зимобор сделал шаг в сторону, точно сама тропа могла подтянуть его к тыну и утащить внутрь, как язык, высунутый из жадной пасти. Хотелось бежать со всех ног, но Зимобор помнил, зачем явился сюда. Он должен найти ту, которая в облике белой свиньи изувечила Горденю. Идти туда, на гору? Ноги не шли, словно вросли в землю.

Из леса, откуда-то со стороны, донесся обрывок песни. Зимобор прислушался. Та, за которой он пришел, обещала погубить и Дивину… И погубит, если он ее не найдет!

Не показываясь из-за деревьев, обходя поляну вдоль опушки, Зимобор направился в ту сторону, откуда доносилось пение. Здесь тоже имелась тропка, но Зимобор не решался ступить на нее и шел поодаль, настороженно выжидая, не встретится ли кто. Весь лес был полон невидимым движением, но он никого и ничего не мог увидеть.

Стена шепчущих деревьев скрыла от него тын, и стало чуть легче, когда горящие глазницы черепов уже не следили за каждым его движением. Песня слышалась все яснее, но это была совсем чужая песня, и Зимобор не знал ее.

Впереди за деревьями блеснул костер. Зимобор пошел еще осторожнее. Даже огонь здесь был другой: бледный, сизо-голубоватый, с редкими бело-желтыми проблесками. Остановившись за раскидистым кустом лещины, он вгляделся. Возле огня кружились и плясали фигуры. Это были люди – или кто-то, очень похожий на людей. Женские фигуры, молодые и гибкие, с длинными косами, с пышными венками на головах, были очень похожи на тех, кого он привык видеть в каждый весенний праздник… И все же они чем-то неуловимо отличались. Нечеловеческая легкость, гибкость были в движениях пляшущих фигур, но не было в них того открытого, теплого ликования, которое отличает человеческое веселье. И вдруг он осознал еще одну странность. Круг двигался не по солнцу, как водят его люди, а противосолонь. Перед ним были порождения мертвого мира, выросшие под лучами другого солнца, Солнца Умерших[30].

Зимобор смотрел, выискивая среди них кого-то, как совсем недавно искал Дивину в кругу возле Девичьей рощи. Кто будет на ее месте здесь?

И вскоре он ее нашел – ту, что занимала место Дивины в этом перевернутом мире. Уже знакомая невысокая фигурка с искривленной шеей скакала в середине круга возле самого огня, и венок на ее волосах сидел цветочными головками вниз. Размахивая длинными рукавами, она неистово вертелась, то подпрыгивала, то припадала к земле, и сама земля, казалось, дрожала у нее под ногами, насквозь пронизанная потоком силы. Сама ее фигура напоминала бьющееся сердце здешнего мира, средоточие его жизни, бешено стучащее в священную ночь обновления.

Оторвать от нее взгляд было трудно, но где-то рядом дрогнула ветка, и Зимобор вдруг заметил, что он здесь не один. За деревьями и кустами скрывались и другие темные фигуры, внимательно наблюдавшие за поляной. Это были те же серые тени, которые помнились ему по жуткой ночи в Радогоще, – мужчины с волчьими шкурами на плечах, с волосами, падающими на глаза, которые светились из чащи призрачными сизыми огоньками. Жутко было видеть их, точно волков, окружающих добычу, и Зимобор крепче сжал рукоять меча.

Рядом почудилось движение, и Зимобор быстро обернулся. В шаге от него мимо куста крался еще один «волк», бесшумно ступая и не сводя глаз с фигур на поляне. В сторону Зимобора он даже не посмотрел. А Зимобор вдруг сообразил: как там, в настоящем мире, никто из живых людей не мог увидеть волхид, так и здесь они не видят его, пришельца из Яви.

Вдруг на другом конце поляны раздался резкий свист. Девичий круг дрогнул и замер, песня сменилась беспорядочным визгом, и девицы бросились врассыпную – прочь с поляны, прочь от костра, норовя проскользнуть в тень деревьев, но из этой же тьмы им навстречу выскакивали мужчины с распростертыми руками, стараясь поймать. Поляна и лес наполнились криком, суетой, треском веток, движением.

В первый миг Зимобор прижался к дереву, чтобы никто на него не наткнулся, а потом сообразил: в этой суматохе он в два счета ее потеряет! Как вчера он бежал за Дивиной, теперь он должен бежать за Кривушей, ее темным, изнаночным, исковерканным отражением, если не хочет погубить все дело. Он поспешно выскочил из-за куста и едва успел заметить мелькнувший Кривушин венок – она скрылась в лесу, ловко обогнув сразу двух «охотников», которые налетели друг на друга и не сумели ее зацепить. Ее легко было отличить от других по искривленной шее, однако ноги девушки несли ее быстрее ветра. Пробежав по краю поляны, Зимобор ворвался в тень деревьев даже раньше тех двоих, которые только теперь обрели равновесие и тоже устремились за убегающей добычей. Вокруг них мелькали белые рубахи, слышались топот ног, визг, смех, шум борьбы и треск веток – почти как там, среди живых, но во всем этом была какая-то лихорадочная суета, словно мертвое не жило – как оно может жить? – а только притворялось живым, пыталось делать то, в чем ему богами и судьбой навсегда отказано. Ведь у волхид не родятся дети, они пополняют свой род, уводя людей из Яви. Поэтому они так ценят детей, так стремятся их украсть, и праздник, посвященный животворящим богам, в их кругу лишь гнусная подделка.

Кривуша мчалась в глубину леса, но Зимобор хорошо видел ее белую рубаху и не боялся отстать. Сопение и топот двоих соперников слышались совсем рядом; обернувшись, он легко опрокинул и одного, и другого, раскидав их в разные стороны раньше, чем они что-то сообразили. Они не видели его: их опрокинуло нечто, пустота, лесная тьма. Слыша за спиной недоумевающие крики, Зимобор снова устремился за Кривушей.

Вскоре она замедлила бег, потом вовсе остановилась и стала прислушиваться. Вся суета и крики остались позади, вокруг был только шум леса. «Слишком быстро бежала!» – с насмешкой подумал Зимобор. Чересчур быстроногие девицы на Ярилиных празднествах остаются одни, и на лице Кривуши промелькнула досада.

Зимобор осторожно обошел ее, приблизился сзади на расстояние вытянутой руки и осторожно шепнул:

– Постой, красавица, не беги от меня!

Кривуша резко обернулась, настороженно обшаривая взглядом темный куст, но никого, конечно, не увидела. Девушка растерянно завертела головой, а Зимобор снова обошел ее, чтобы оказаться за спиной.

– Кто здесь? – слегка охрипшим голосом отозвалась наконец Кривуша. – Ты где?

– Я здесь, – шепнул Зимобор, надеясь, что она не узнает его голос.

– Я тебя не вижу.

– И не увидишь, пока не покажусь.

– Кто ты?

Но незаметно было, чтобы Кривуша испугалась, как испугалась бы всякая девушка, обнаружив, что с ней говорит кто-то невидимый. В этом мире были свои порядки, и невидимый собеседник в лесу был еще не поводом, чтобы кричать и бежать без оглядки.

– Тот, кто за твоей любовью пришел, красавица! – ответил Зимобор, стараясь, чтобы его голос звучал обольстительно.

Сердце его билось от волнения, как будто он и правда хотел добиться Кривушиной любви. На ее лице отразились настороженное любопытство и ожидание, а также волнение, глаза под опущенными цветочными головками венка блестели, и она все время оглядывалась, надеясь все-таки поймать хоть краешек тени ускользающего собеседника. Было время, когда она вот так же бегала по Девичьей роще там, в настоящем мире…

– Покажись! – потребовала она.

– Очень ты быстрая! – поддразнивая, сказал Зимобор. – Всякой я не стану показываться.

– А кому же покажешься?

– Только той, которая меня больше всего любить будет.

– А как же я тебя полюблю, если не увижу? – Кривуша лукаво улыбнулась.

Она не знала, куда смотреть, поэтому, прислонившись к березе, теребила конец косы и время от времени бросала невидящий взгляд в пространство. Она была похожа на обычную живую девушку, но в глазах ее мерцал синеватый огонек, навевая холодную жуть и напоминая, что это – существо, лишь внешне схожее с живым.

– Сначала скажи мне, не любишь ли ты другого кого-нибудь? – продолжал Зимобор, снова переместившись и оказавшись у нее за спиной.

Теперь он был совсем близко и говорил ей почти в ухо, но она не тревожилась и не пыталась отодвинуться. От нее не веяло теплом, Кривуша была холодна, как дерево, к которому она прислонялась, как земля, на которой стояла.

– Кого же другого мне полюбить? – Кривуша игриво пожала плечами. – У нас и хороших парней-то нет.

– У нас нет, – согласился Зимобор, – а… там?

– Где? – Кривуша опять обернулась, и лицо ее сделалось настороженным.

– Там, куда ты ходишь, – шепнул он ей в ухо. – Ведь ты ходишь туда, на человеческую сторону?

– Ну и хожу! – Кривуша с досадой дернула плечом.

– Зачем? – настойчиво допытывался невидимый собеседник. – Или там остался кто-то, кого ты любишь?

– Чтоб осина горькая его полюбила! – с яростью ответила Кривуша, но в ее светящихся глазах промелькнула боль, и у Зимобора сжалось сердце. Если можно любить за смертной чертой, то она продолжала любить Горденю, но любовь мертвеца или ненависть одинаково губительны для живых. – Со света его сживу, проклятого! Не ходить ему по земле, не радоваться моей жизни загубленной! Приведу его сюда, чего бы мне это ни стоило, а приведу! Будет и он здесь, где солнце не светит, роса не ложится! Будет мой навсегда – не там, так хоть здесь!

– Как же он пойдет? Ты ведь его ног лишила, он встать не может!

– В могилу без ног ходят! – Кривуша засмеялась, показав тесно сидящие мелковатые зубы, и вдруг лицо ее изменилось. – А ты откуда знаешь?

Она вдруг выбросила руку вперед и наугад вцепилась в рубаху Зимобора. И вскрикнула: для ее рук тепло живого тела было и нестерпимо горячим, и болезненным, и желанным. Зимобор рванулся назад, но из ее цепких пальцев было невозможно вырваться; Кривуша закричала, не помня себя от испуга и ярости.

Не пытаясь освободиться, Зимобор быстро снял с шеи мешочек с плакун-травой и ловко набросил ремешок на шею Кривуше.

Она разом смолкла и замерла, все еще держа его за рубаху, но не шевелясь. Лицо ее застыло, потом дико исказилось, из груди вырвался такой неистовый вопль, что у Зимобора заложило уши и он невольно зажмурился. Земля резко и гулко содрогнулась, подпрыгнула, рухнула в бездну; все внутри сжалось и похолодело, горло перехватило от дурноты. Казалось, весь мир вывернулся наизнанку и само его тело тоже. Зимобор открыл глаза, стараясь уцепиться за дерево, но дерева под рукой не оказалось.

Зато на него буквально обрушился прохладный и влажный ночной воздух, сверху мигнули привычные звезды, и всем существом он ощутил, что снова находится в своем, живом мире. И здесь было почти светло: ночь прошла, только тень деревьев заслоняла от глаз светлое предрассветное небо. Ноги стояли непрочно и вязли в чем-то мокром, воздух был полон кисловатым запахом болота.

Но не успел он смекнуть, что все это значит, как что-то мохнатое и темное бросилось на него. Возле самого лица лязгнули зубы, и спасла его только многолетняя выучка, которая заставляет тело двигаться гораздо быстрее и вернее, чем думает голова. Отскочив, Зимобор обнаружил в двух шагах от себя лежащего на земле волка. Барахтаясь, не находя прочной опоры среди мягких кочек мха и холодных лужиц болотной воды, волк пытался встать. Ничего еще не понимая, Зимобор выхватил меч и в тот самый миг, как зверь снова повернулся к нему и приготовился прыгнуть, сам метнулся навстречу и рубанул по шее.

Морда зверя ткнулась в мох, по шерсти наземь потекла черная кровь. И при виде крови Зимобор понял, что нужно делать. Давняя привычка требовала первым делом вытереть клинок, хотя сейчас была необходимость важнее, чем даже сохранность его дорогого булатного меча. Одной рукой приподняв рукоять, другой он провел по лезвию краем подола своей нижней рубахи, надрезал, оторвал длинный широкий лоскут, быстро протер клинок, снова поднял глаза…

Волка перед ним больше не было. На зеленом мху распростерлось человеческое тело с лужей крови возле шеи. Голова, почти отделенная от тела, лежала затылком вверх, но он сразу узнал Кривушу – ее толстую темно-русую косу, невысокий рост и сгорбленные плечи.

Зимобор погрузил оторванный лоскут в лужу крови, стараясь, чтобы дрожащие пальцы не коснулись ее: кровь оборотня прожжет до костей. Намокший лоскут стал холодным. Да, ее кровь была холодной. Холоднее этой болотной воды…

Лоскут уже весь пропитался темной кровью, опасный холод коснулся пальцев, и Зимобор огляделся, выискивая какой-нибудь широкий лист, чтобы завернуть в него добычу. Чуть поодаль качались заросли папоротника. Он шагнул туда, и вдруг за спиной полыхнуло. Зимобор мгновенно обернулся, не зная, чего ждать от мертвого оборотня.

Тело Кривуши было охвачено пламенем. Мертвый синий огонь с жадным диким ревом обвил ее разом всю, темно-синие, как молния в туче, искры били вверх столбом, и Зимобор отскочил, закрыв лицо рукой, хотя никакого жара не почувствовал. «Перун-Громовик!» – только и успел он подумать, подняв свободную руку, чтобы сделать перед собой знак Перуна, как столб синего пламени опал. Теперь на месте лежащего тела было лишь черное выжженное пятно. От Кривуши не осталось даже пепла.

Зимобор поднял голову, оглядел небо и верхушки деревьев, пытаясь сообразить, где же он находится и как отсюда выбраться. Мысли двигались еле-еле, и все в голове словно заржавело.

Белое облачко задрожало; на вершину ели упал первый солнечный луч, как золотая ленточка. Кончилась купальская ночь, и с новым днем наступило лето.

Пройдя уже знакомой дорогой, Зимобор вышел из леса на ражное поле и сразу увидел Дивину возле ворот. Заметив его у лесного колодца, она не удивилась, а пошла ему навстречу.

– Принес? – спросила она, посмотрев на смятый лоскут в его руках.

– Принес.

– Давай.

Дивина только взглянула ему в лицо, как будто хотела сразу прочесть по нему все, что с ним случилось за ночь, но ничего спрашивать не стала.

– Иди домой, – она кивнула на ворота, – там на печке рыба, поешь. И не выходи пока никуда. Я потом приду.

И она поспешно ушла, унося лоскут с синей кровью оборотня – единственное лекарство для Гордени и двух других парней.

В этот день Зимобор ее почти не видел. До обеда народ отдыхал и отлеживался после вчерашнего буйства, потом Доморад начал собираться в путь – надо было готовить струги, перетаскивать в них поклажу. Дивина пропадала где-то, и Зимобор только мельком видел ее два или три раза, и каждый раз у него падало сердце. Ночью он почти не спал, ждал, сам не зная чего, но никто его не тревожил – ни мертвые, ни живые.

На рассвете оба струга были готовы к отплытию. Провожать их пришло довольно много людей, не исключая и старейшину с сыном. Посчитали, что он решил оказать честь отъезжающему Домораду, но воеводский сын все косился на Зимобора и словно искал кого-то возле него. Зимобор и сам искал ее – но Дивина не показывалась.

Кое-кто из девушек даже всхлипывал, прощаясь с молодыми полочанами, с которыми так сдружились за эти десять дней. Печурка поцеловал на прощание Нивяницу, и при этом его мелкое личико приняло такое мягкое и нежное выражение, что стало приятным и почти красивым.

Родичи всех троих парней пришли поблагодарить Зимобора за оборотневу кровь – раны пострадавших от белой свиньи уже закрылись и можно было надеяться, что больные вскоре встанут. Принесли подарки: кое-какие съестные припасы, а Крепениха подарила ему совсем новую рубаху, видно, шитую на Горденю, но и Зимобору она пришлась почти впору.

– Спасибо тебе, сокол, сына моего спас! – говорила Крепениха, кланяясь. – Прости, что чуть не убили тебя вчера, ну, уж так вышло… Не со зла…

– Я обиды не держу, сам виноват. Спасибо вам, что пригрели, приютили.

– И тебя заморочили проклятые нечистики, да теперь, даст Макошь, больше не будут нас тревожить. А я тут уж за твоей невестой присмотрю. Если кто из парней докучать будет, сама дубинкой поглажу.

– Вот за это особое спасибо, мать, не сказать какое огромное! – Зимобор улыбнулся. – А то и не знал, как ехать, душа не на месте. Уж больно невеста моя хороша, с такой глаз спускать нельзя. Но на тебя-то я надеюсь: не родился еще в Радогоще такой удалец, что против тебя устоит! Была бы ты мужчиной, лежал бы тебе прямой путь в воеводы!

Крепениха тоже заулыбалась, потом вздохнула: ведь было время, когда она думала взять Дивину за собственного сына и уже верила, что эта толковая и красивая невестка войдет в их дом.

А самой невесты все не было, и Зимобор уже думал, что она не придет, как вдруг кто-то прикоснулся к его локтю, и он, обернувшись, увидел ее рядом с собой. Зимобор взял Дивину за плечи, посмотрел в глаза, не зная, что сказать. Никогда раньше он не лазил за словом за пазуху, но сейчас слова, приходившие на ум, казались пустыми и ненужными. Хотелось сказать, что он считает ее своей невестой, чем бы это им ни грозило, что он непременно вернется за ней сюда, когда судьба его определится, что он может дать ей почет и богатство, что он обязательно сделает ее жизнь счастливой, – но слова не шли на язык, и он сам понимал, что это неважно. Едва увидев ее, он почувствовал, как все сомнения растаяли, остались только нежность и любовь. Это хорошо, что теперь они обручены и судьбы их связаны. А все остальное как-нибудь наладится. Теперь он знал, что они не одни в борьбе с судьбой, – им помогает Мать, средняя из вещих вил.

– Хорошо бы еще Старуху встретить, – вдруг сказала Дивина, и Зимобор не удивился, что они думают об одном и том же. – Ты знаешь, Мать в настоящем те нитки тянет, которые Старуха в прошлом из кудели выпряла. Найти бы эти нитки. Думается мне, что не теперь только мы с тобой встретились. Что-то такое в прошлом нас связало, а раз узел завязан, то и для настоящего, и для будущего он существует, и даже судьба его развязать не может – вспять и судьбе ходу нет.

– Если бы я тебя раньше видел, то не забыл бы.

– А я вот ничего не помню. Может, что-то было, а что – не знаю. Старуха знает. Если бы выведать, что она знает, тогда и с той, твоей, бороться можно.

Младину они никогда не называли по имени, но Зимобор был уверен, что Дивина догадалась, кто является ее неземной соперницей.

– Ну, пусть. Главное, что…

– Пошли, ребята, весла разбирай! – кричал у реки Доморад.

– Сталкивай! – подхватил Зорень. – Ледич, ну, ты с нами или тут остаешься?

Вокруг засмеялись. Зимобор сжал лицо Дивины в ладонях, несколько раз поцеловал ее и прыгнул в струг. И взялся за весло, не оглядываясь, чтобы не видеть, как река уносит его все дальше от светлой фигурки на берегу.

Дивина отвернулась, даже не стала смотреть, как струг отчаливает. Она хотела сразу уйти, но вдруг кто-то загородил ей дорогу. Подняв глаза, она увидела Порелюта.

– Здравствуй, красавица! – сказал он, улыбаясь, но улыбка вышла натянутая. – Что-то ты не здороваешься. Или уже думаешь, что теперь не наша, что где-нибудь в Полотеске жить будешь?

– Здравствуй, Воротисветович. Что-то у тебя улыбка такая нерадостная, может, зубы болят?

– Люди говорят, ты с этим смолянским обручилась? Да я и сам вижу, целуешься с ним при всем народе, за тобой раньше такого не водилось! Прямо, думаю, сглазили девушку, куда только мать смотрела!

– Так ты мне не мать, значит, тебе за мной смотреть и нечего.

– Так я – воевода! Должен смотреть, чтобы в моем городе все было ладно. А тут какие-то бродяги заезжие лучшую девку в городе пор… хм, сманивают. Без травницы нас оставить норовят! Что, все-таки хочешь за него замуж идти? Смотри! Он и рода неизвестного, и что за человек вообще… Неужели в Радогоще тебе жениха нет? Тот же Горденя Крепенич… А то и у нас на горе, – Порелют наклонился и выразительно понизил голос, – жениха тебе найдем. Такого, что другим девкам и во сне не приснится!

– Уймись, Воротисветович! – Дивина махнула рукой. Она хорошо понимала, отчего Порелют так волнуется. – Я вовсе замуж не собираюсь. Знаешь сказку про лесную девицу Земляничку? Вот и я, как та девица, – своего рода не знаю, и, пока не узнаю, мне замуж идти нельзя, а то вдруг жених моим братом окажется?[31]

Попасть в сказку про лесную девицу Земляничку ни один молодец не захочет. Дивина ушла, а воеводский сын еще некоторое время стоял, глядя ей вслед, не замечая насмешливых взглядов кметей и поселян. Светило солнце, на поверхности реки играли блики, и лес на той стороне шелестел листвой, тысячами глаз вглядываясь в причудливый и сложный человеческий мир.

Глава третья

Добравшись до Полотеска, прямо на пристани Зимобор попрощался с купцами. На мысу в излучине реки Полоты возвышалась крепость, со всех сторон защищенная водой. Еще сто с лишним лет назад здесь вдоль кромки холма соорудили вал из больших булыжников, засыпанных красной глиной. Внутри детинца жила знать дивинских кривичей и сам князь Столпомер.

Внутри широкого княжьего двора шло настоящее сражение, но Зимобор вошел без малейшей тревоги. В эти утренние часы и в Смолянске княжеские кмети были заняты упражнениями, и сам он столько лет следил, чтобы никто их не пропускал. Впрочем, ленивых было мало: любители в мирное время поваляться на полатях в первой же битве лягут уже навсегда – под землю. Кмети в шлемах, несмотря на жаркий день, рубились мечами и топорами, то один на один, то парами, то строй против строя. Десятники стояли в стороне, наблюдали, покрикивали, давали советы. В другом углу двора дрались врукопашную. Висел крик, лязг железа, треск деревянных щитов, ругань, то радостные, то возмущенные, а то и болезненные вопли.

Зимобор задержался у ворот, невольно улыбаясь, словно попал после долгой отлучки в родной дом. Лица были незнакомые, а в остальном все точно так же, как в Смолянске. Даже выражения висят в воздухе те же самые – вон какая-то девушка выглянула из двери, посмотрела и спряталась. Правильно, Избрана тоже всегда приказывала на это время свои окна закрывать наглухо.

– Эй, брат, где ваш воевода? – окликнул Зимобор ближайшего кметя, который, выскочив из драки, зубами выгрызал засевшую в ладони занозу от разбитого щита.

– А вон он! – Кметь шмыгнул носом, вытер рукавом мокрое лицо и кивнул куда-то в толпу перед крыльцом. – Требимер Озимич.

– Вон тот, рослый, со шрамом? – уточнил Зимобор, выискивая в указанном направлении кого-нибудь, похожего на воеводу.

– Не, пониже, седоватый. Углядел?

– Углядел, спасибо.

– А вежливый! – восхитился кметь и выплюнул наконец занозу. – На какой грядке такие растут, навь тебя заешь?

– Отсюда не видно.

Зимобор стал пробираться через двор к седоватому.

– Жарко ему! – ворчливо выговаривал тот молодому кметю, когда Зимобор подошел. – Правильный кметь думает шлемом! Ты вот знаешь много, а думать не можешь, потому как шлема нет. Лучше всего думается о железный шлем – мысль от него отскакивает и назад в думательную кость возвращается, из кожаного она может просочиться и безвозвратно исчезнуть, из войлочного подшлемника она тоже уползает, но медленно…[32] Понятно тебе?

– Понятно… – Провинившийся ухмылялся, покачивая в руке округлый варяжский шлем с полумаской, какие часто встречались у плесковских и полотеских кривичей.

Зимобор улыбнулся: забавный дядечка, и весьма похож на смолянского старого воеводу Смелобора – в походы тому уже ходить не по силам, зато молодых учит отлично. В это время воевода его заметил.

– Ну, чего тебе? – сразу спросил он. – Ты кто такой?

– Здравствуй, отец, да будет с тобой Перунова милость! – Зимобор поклонился. – Хочу в княжескую дружину поступить.

– Откуда? – Когда воевода заговорил, стало видно, что у него не хватает спереди двух зубов.

– Из смолян.

– Почему от своих ушел? – Воевода окинул взглядом его воинский пояс, заметил и «щитовую мозоль» на левой кисти, которая образуется от постоянного трения о край щита и которую «носят» все кмети, проводящие жизнь с оружием в руках.

– С родней не поладил. Но невинной крови на мне нет, клянусь Перуном.

– Ну давай, – предложил Требимер и оглянулся на своих кметей. – Темняк… Нет, Хват, давай ты, что ли. А там посмотрим.

В целом воевода уже оценил, что за человек перед ним оказался, потому и выбрал ему в противники именно Хвата. Ровесник Зимобора, крепкий парень с белым, довольно красивым лицом, тот успел сегодня с кем-то подраться, был разгорячен и дышал жаждой победы. Глаза у него блестели, русые кудри, слишком длинные, падали на лицо, и он возбужденно сдувал их с глаз. Зимобор расстегнул плащ и не глядя отдал его кому-то; плащ принял кто-то из младших, и чьи-то руки так же быстро взамен подали ему щит. Прикидывая на руке его вес, Зимобор вынул меч.

Хват, с боевым топором и щитом, сразу набросился на него, ударил с одной стороны, тут же с другой, пытаясь пробить, но Зимобор уверенно встречал его удары щитом. Тогда Хват унялся и стал осторожничать. Некоторое время они кружили, изредка обмениваясь ударами, хитря, стараясь заставить противника открыться. Но это Хвату быстро надоело, и он опять бросился, как ураган, стараясь оглушить Зимобора градом ударов, толкал щитом, чтобы заставить хоть на миг потерять равновесие. Но напрасно: пытался он бить выше щита или ниже, Зимобор успевал то поднять его, то опустить, то отвести удар. Уже не однажды он ухитрился ударить Хвата краем щита. Воевода внимательно следил за каждым движением Зимобора и невольно восхищался его точностью и быстротой. Здесь был виден навык, вошедший в кровь.

Но щит Зимобору дали слабый, уже треснутый, и под градом Хватовых ударов он трещал все громче. Сперва от него отвалилась одна доска, потом другая; поняв, что сейчас останется только с рукояткой и умбоном на ней, Зимобор намеренно поймал очередной удар и дернул: лезвие топора, зацепившись, застряло в расколотой доске. Зимобор вырвал у противника рукоять топора вместе со своим щитом и отбросил в сторону. Хват остался безоружен. Но сдаваться он не собирался и ловким приемом обвил другой рукой руку Зимобора с мечом, поднятую для удара, бросил свой щит и вырвал у смолянина оружие. Они могли бы продолжать бой врукопашную, но Зимобор, знакомый с этим приемом, освободившейся левой рукой выхватил с пояса нож и ударил Хвата в живот рукоятью.

Этому противопоставить было нечего. В настоящем бою соперник ударил бы клинком, и по всем правилам Хват стал «убитым». Требимер крикнул, останавливая поединок, и противники, приученные слушаться, мгновенно разошлись. Зимобор убрал нож, Хват стал вытирать рукавами взмокшее лицо.

– А ничего, – бормотал он. – Годится…

– Как тебя зовут? – спросил Требимер.

– Ледич.

– К князю пойдем, – сказал Требимер и знаком велел идти за собой.

Во время испытания Зимобор был спокоен, поскольку делал привычное и хорошо знакомое дело. Но сейчас, склоняясь в двери княжьей избы, волновался. Прошло десять лет, он очень и очень изменился, но если кто-то в этом городе и сможет узнать его, то это князь Столпомер.

Правда, сам он скорее догадался, что перед ним действительно хозяин, чем узнал его, потому что за десять лет совершенно позабыл лицо Столпомера. В нынешние сорок пять или около того князь Столпомер был еще крепок и красив, его глаза под черными бровями казались темно-голубыми, почти синими, но русые волосы и густая борода уже наполовину поседели. Весь облик князя дышал силой и уверенностью, однако откуда-то из глубины проглядывала или, скорее, угадывалась какая-то усталость, тревога.

Кланяясь князю, Зимобор с трудом заставил себя посмотреть тому в глаза. Пока воевода рассказывал, кто это и чего хочет, князь внимательно рассматривал гостя, и Зимобору было неуютно, словно эти синие глаза видели его насквозь и уже разглядели все, что он скрывал.

– Коренин сын? – повторил князь. – Не знаю твоего рода, а тебя вроде где-то видел… Или похож ты на кого-то… Постой! – Он что-то вспомнил. – Это не тот ли Кореня, дочь которого была второй Велеборовой женой? Младшей? Как ее звали, не припомню…

– Светломира. – Зимобор назвал имя, которое дали его матери, когда князь Велебор взял ее в дом. – Она мне сводная сестра, только я ее мало знал.

– А княжич Зимобор, выходит, твой сестрич?

– Выходит, да.

– Как же тебя сюда занесло?

– Отец мой умер уже пять лет тому. А недавно и князь Велебор в Сварожий сад ушел. Наследники наследство поделить не могли, а княгиня и ее дети княжича Зимобора извести хотели.

– Извели? Что-то у меня не было еще никого оттуда…

– Купцы приедут – расскажут. Извели, не извели – я не знаю. Только исчез он, и жив или мертв – одни боги ведают. Был бы он жив, никогда я бы родича не покинул в беде, но о нем и волхвы не ведают ничего. И что мне было там оставаться – чести не найду, а голову потеряю. Прими меня к себе, княже. Честно служить буду, как отцу родному.

Князь Столпомер пристально смотрел на него, словно хотел увидеть все то, о чем пришелец не пожелал говорить. То, что он не сказал всего, было очевидно, но ведь, возможно, тайны этого смолянского парня вовсе не помешают ему служить, а люди, тем более такие умелые воины, всегда нужны.

И сам вид пришельца внушал невольное расположение к нему – здоровый, румяный, с ясным умным взглядом и честным открытым лицом, он казался хорошо знакомым и близким человеком, с которым связывают давнее доверие и дружба. «Служить буду, как отцу родному». Князь Столпомер очень редко видел своего сына Бранеслава, но не желал бы иного счастья, если бы его собственный наследник был вот таким и смотрел бы на него такими же глазами.

– Что ж, оставайся! – решил наконец Столпомер. – Кормить стану, одевать, честью и местом не обижу, что заслужишь, то и получишь. Случатся походы – будут добыча и серебро, ну, сам знаешь. Определи его, Озимич, куда там лучше.

Выйдя во двор, воевода подозвал Хвата.

– Принимай! – велел он и хлопнул Зимобора по плечу. – Пусть пока у тебя в десятке будет, там посмотрим.

– Ну, пошли! – Хват тоже хлопнул Зимобора по плечу. Не заметно было, чтобы он обижался за недавнее поражение. – Ледич, да? Пойдем, покажу, где наша изба. У тебя из пожитков еще чего есть?

– Все на мне. – Зимобор улыбнулся. Все его добро, включая рубаху, подаренную Крепенихой, было на нем надето.

– Ничего, разживешься. У нас хорошо, кормят будь здоров, девки красивые… – Он оглянулся на пробегавшую мимо челядинку с горшком, но тут же ему на глаза попались двое молодых кметей, дерущихся на мечах, и он азартно закричал кому-то:

– Кистью работай, кистью!

В эту ночь Зимобор уже спал на широких полатях в дружинной избе, а наутро для него началась новая жизнь, в то же время знакомая и привычная до мелочей. Едва ли можно было найти для него другое место, где весь порядок меньше бы отличался от того, к которому он привык. В дружинных избах, во дворе среди кметей прошла вся его предыдущая жизнь, и теперь он после короткого перерыва вернулся к прежнему. Он быстро узнал по именам всю Столпомерову дружину, старшую и младшую, а все остальное здесь было, как и дома. Такие же щиты, покрытые отметинами от ударов, висели на стенах дружинной избы, такие же медвежьи шкуры украшали лавки. Кмети по утрам так же сражались друг с другом, потом долго и упорно обтесывали доски, собирая себе щиты про запас, и по углам дружинных изб, как и в Смолянске, валялись чьи-то старые, изрезанные в лохмотья рубахи, треснутые плошки, старые рога с плесенью внутри. Про эту плесень, вырастающую в невымытой посуде, тут говорили «Павсикакий завелся» – в память одного приставучего грека, по имени Павсикакий, который жил в Полотеске пару лет назад и никому не давал прохода рассказами про греческого бога. Потом он ушел проповедовать куда-то в леса и там благополучно сгинул, а поговорка осталась.

Здесь так же ругались, вопрошая, ради какого лешего Медвежко сел на Свенов ларь – будто ты не знал, что он сломанный! – и кто теперь будет чинить? На пирах рассказывались весьма похожие истории как о сражениях, так и «подвигах», совершенных спьяну и вызывавших ничуть не меньшую гордость. Даже кметь по прозвищу Степняк здесь имелся, как и в Смолянске, только там был Актемир, полукровка, родившийся от пленницы, а здесь – Мурсук, чистокровный хазарин, какими-то смутными ветрами занесенный далеко на север много лет назад, безбородый, узкоглазый человек с резкой проседью в длинных черных волосах, заплетенных в гладкую косу.

Все силы и способности Зимобора здесь были на месте, и уже через неделю Требимер ставил его присматривать за поединками более молодых и менее опытных. Прошлой зимой, как Зимобору рассказали, в Полотеске прошел мор, унесший много народу, в том числе и жену самого Столпомера, княгиню Творимилу. В дружине тоже был большой урон, не считая потерь, понесенных в боях с варяжскими разбойниками, иногда прорывавшимися по Дивне-реке. От прежних восьми десятков, которые князь Столпомер постоянно держал при себе, осталось не более половины. В дружине по-прежнему имелось восемь десятников, но в десятках у них было человек по пять-шесть, а где-то и четверо.

Сейчас, весной, князь набирал новых отроков: и отпущенных родами, и проданных, и даже неведомо откуда взявшихся, беглых и изгоев, посылал только к волхвам проверять, что живой человек, а не еще какая навья дрянь. Безродные были ему даже выгоднее, потому что служили истово, за прокорм и одежду, ни на что иное не имели права, и родичи их не требовали для себя лишнего на том основании, что они, дескать, теперь князю родня, коли уступили ему своего сына.

Зимобор и сам был вроде из таких, безродных, но Требимер быстро заметил, что Ледич не только может научить, но и умеет это делать – спокойно, терпеливо, привычно объяснять и показывать по десять раз, не оскорбляя и не унижая никого, но зорко выхватывая глазом малейшую ошибку и, главное, хорошо понимая, что чем больше пота сейчас, тем меньше крови потом. Он отлично знал все мелочи: слишком большой подшлемник или сползающий на глаза шлем сделает тебя слепым в бою и отдаст в руки противника, а из-за плохо прикрепленной ручки щита воин останется с этой ручкой в руках, но без самого щита. Он видел манеру каждого со всеми ее недостатками – один слишком суетится, лезет напролом не глядя и будет легкой жертвой внимательного и хладнокровного противника, другой тратит слишком много сил, осыпая противника бессмысленными и бесполезными ударами, и быстро устает, третий…

Короче, через месяц Требимер разделил десяток Хвата на два самостоятельных, оба разбавил молодым пополнением и над вторым поставил Ледича. И никто из Столпомеровой дружины не обиделся и не сказал, что-де много чести: все видели, что это правильно. Ему было двадцать четыре года, но его воинский опыт, если считать с самого начала подготовки мальчика, насчитывал семнадцать лет. Из его ровесников большего опыта не имел никто, да и из старших – не все.

Месяца два прошли незаметно, начиналась осень. В селениях готовили серпы и не уставали любоваться почти созревшим хлебом – ячменем, просом, овсом, рожью, а заодно сторожить драгоценные нивы. Каждую ночь на краях полей разводили костры, мужчины с луками и рогатинами обходили межи, оберегая поля от медведей, кабанов, оленей, лосей, косуль. Кривичи, уставшие от лепешек из сосновой коры и лебеды, с нетерпением предвкушали настоящий хлеб, пироги, каши, блины – все те простые вещи, которых почти не замечаешь, когда они есть, и которых так отчаянно не хватает, когда их нет!

Но до полного благополучия было еще далеко. Семенное зерно частично было съедено, посеяли в этот раз меньше, поэтому и урожай ожидался меньше обычного. Князь готовил поход в торговые города Варяжского моря, где можно на больших осенних торгах купить хлеба и других припасов, привезенных с юга и запада, в обмен на меха, которых у него имелось достаточно.

С приближением осени зашевелились торговые гости. Многие, из внутренних земель, тоже потихоньку двигались на север, к морю, гостиные дворы у причалов Дивны оживились. На княжьем дворе тоже прибавилось народу: князю приносили мыто, подарки, рассказывали новости. С утра до вечера в обчине святилища, где князь принимал гостей, стоял гул, болтовня, смех, а почтенные купцы под шумок вели деловые разговоры.

– Это что, а вот я тебе про «греческий огонь» расскажу! – доносился из кучки разношерстного народа голос неукротимого Хвата. – Знаешь про «греческий огонь»? Ну, там смола с селитрой или еще чем-то, я не знаю, чего там намешано, и еще чары какие-то, ну, короче, если горшок разбить, оно вытечет и само загорится, и водой не потушить. Вот, дело было, сам не помню, но мне рассказывали, что я это сделал.

– Как – не помнишь? – удивлялись слушатели.

– Ну, пьян был. Мы тогда в Ладоге стояли. Ну, там один мужик нас напоил в дымину, а потом пошли мы с ним и еще с Рыбаком… Не помню, куда шли, вроде к тому мужику, но шли, помню, через пристань. А там ладья, и что-то с нее сгружают, и мужик бегает, вроде хозяин… «Помогите! – кричит. – Грабят!» Потом воевода разобрал, за долги, что ли, у него хотели пару бочек сгрузить. Нас увидел и опять орать: «Помогите, спасите!» Ну, мы туда. Нас трое, еле на ногах стоим, а тех с десяток.

– Да у тебя спьяну в глазах троилось! – смеялся кто-то.

– Ну, не знаю. Те бочки хватают, а мужик кричит: «Не трогай, там “греческий огонь”!» А я хватаю горшок, над головой поднимаю, кричу: «А ну, разойдись, щас как жахну!» Они в ответ: «Не тронь, дурак, сам сгоришь!» Ну и бежать. А там в горшке мед оказался…

Слушатели смеялись, а десятник Суровец качал головой:

– Ой, парень, а если бы правда «греческий огонь» оказался? Ведь всю Ладогу сжег бы, дурак пьяный! Чем своими подвигами дурацкими хвалиться, пойдем лучше на пристань, там смолянский обоз пришел.

Зимобор, до того слушавший одним ухом, невольно обернулся.

– А чего я? – Хват быстро нашел его взглядом. – Вон, пусть Ледич идет. Может, кого из знакомых встретит.

– Видал я этих знакомых в пустой колоде! – очень искренне отозвался Зимобор. Встречать знакомых из Смолянска ему было совсем ни к чему. – Сходи, брат, посмотри, что за люди. Может, у них тоже «греческий огонь» при себе есть…

Хвата не пришлось долго уговаривать, а вернулся он в сопровождении самих смолянских гостей, пришедших поклониться князю Столпомеру подарками. Предвидя это, Зимобор весь день провел на заднем дворе, обучая новых отроков делать щиты. Но он ничего не потерял, поскольку услышанное потом еще долго обсуждалось в обчине и дружинных избах.

Как и предполагал Зимобор, после его исчезновения княгиней стала Избрана, и смолянские гости заливались соловьями, расписывая, как прекрасна она была в красном с золотом заморском наряде на пиру по этому случаю. Секач остался при ней воеводой, а княжич Буяр на другой же день отправился в Оршанский город, и ходили слухи, что перед этим он шумно поссорился с сестрой-княгиней. Но делать было нечего: Дубравка видела основного соперника в Зимоборе и, борясь с ним, так постаралась настроить смолян в пользу Избраны, что теперь не смогла бы обратить общую любовь с дочери на сына, даже если бы и захотела. Только Буяр никак не желал этого понять, и оттого оставаться в городе и подчиниться сестре для него стало невозможно.

К счастью, смолянские торговые гости довольно быстро уехали: прослышали, что полотеский князь тоже собирается на север, и заторопились. Опасность непосредственного разоблачения отступила, но любопытные полочане принялись расспрашивать Зимобора, что он думает о смолянских делах.

– А что бы тебе теперь домой вернуться? Не думал? – спрашивал его иногда Требимер. – Ты ведь, говоришь, сестрич младшей Велеборовой жены…

– Не сестрич, а брат! – поправлял Зимобор, улыбаясь и подавляя досаду: он сам произвел себя в братья собственной матери и теперь был вынужден им оставаться. – Только от разных матерей. Но я ее едва знал! Когда ее в Смолянск увезли, меня еще на свете не было, а потом отец меня прислал к ней отроком, да только она почти сразу и померла.

– Выходит, ты княжичу Зимобору, ее сыну, вуй?

– Выходит, так!

– А ты поискать его не думал? Поможешь родичу, а будет он на княжьем столе, тебя воеводой поставит! Чего теряешься, парень?

– Да что ты к нему пристал, а, отец! – не выдержав, рявкнул Хват. – Отстань от человека! Княжич Зимобор, вон, люди говорят, сам пропал, только кровь на земле осталась! На том свете искать прикажешь? Так Ледич у волхвов не учился в Навь живым ходить! А просто так ему сейчас в Смолянске показаться – голову в волчью пасть сунуть! Как княжича зарезали, так и его зарежут, а потом даже тела не найдут! Не слушай ты его, Ледич, живи с нами. Глядишь, и тут в воеводы выйдешь… опосля.

Зимобор был благодарен Хвату, который так хорошо объяснил себе самому и всем остальным, почему Ледич, будучи ближайшим родственником старшего Велеборова наследника, не едет в Смолянск, чтобы помочь «сестричу» в борьбе за княжий стол. Хват вообще был бы весьма толковым парнем, если бы поменьше говорил о женщинах и получше держал себя в руках. Зимобору он тем больше нравился, что и привычками, и даже лицом напоминал смолянского кметя Жиляту из его бывшей ближней дружины – тот, как говорят, тоже в молодости был буян и гуляка, только на четвертом десятке взялся за ум, хотя бы одной рукой. Где-то он теперь, кому служит?

Хват, несмотря на молодость, тоже был отличным бойцом и многому мог бы научить, если бы только давал себе труд это делать; он с удовольствием красовался перед молодыми, с бешеной скоростью действуя сразу двумя руками – в одной держал боевой топор, а в другой булаву, – но объяснять, что и как, ему было скучно. Заполучив какие-то средства, он неделю мог гулять, спуская все, вплоть до колец на пальцах, а потом, снова разжившись, опять заказывал кольца, чтобы было что пропивать.

Столпомер не заговаривал с Зимобором о Смолянске и тамошних делах, но несколько раз тот ловил на себе пристальный, внимательный взгляд князя. Купцы с уверенностью говорили об убийстве княжича Зимобора, и здесь все считали его мертвым. Не было оснований бояться, что князь этому не верит. Но он явно не забывал и о том, что в его дружине служит ближайший родственник погибшего смолянского наследника.

– Ну, родич я княжичу, и что? – отвечал Зимобор, если ему намекали на это. – Ведь не по отцу, по матери. А ее и мой отец был простым человеком, пока князь Велебор ее в жены не взял. У него от княгини двое детей, им все и достанется.

– Нет, ты неправильно говоришь! – возражал еще один из Столпомеровых десятников, по прозвищу Судила. Прозвище он получил за то, что хорошо знал законы и еще лучше умел подтягивать их к тому, чего бы ему хотелось. – Вот сам посуди. Первый наследник, когда князь Велебор умер, был его сын Зимобор, так? Так. Значит, он, Зимобор, умер, будучи все равно что смолянским князем. Так? А ему-то кто ближайший родич? Ты! Потому что вуй, куда уж ближе![33] Значит, наследник всего, что у него в тот день было, – ты! И раз был он все равно что смолянским князем, значит, смолянский князь теперь ты, брат!

Князь ничего не говорил, слушая это, но его молчание казалось Зимобору многозначительным. Леший его знает, этого Судилу, а может, действительно по закону получается так! Зимобор не знал, смеяться надо или плакать: он так удачно «выбрал» себе родство с самим собой, что теперь оказался прямым наследником самого себя! И мог начать все заново.

Но пока не хотел. Ему не давали покоя мысли о Смолянске, о Дивине, которая ждала его в Радогоще, о Младине, которая могла когда угодно погубить все его надежды, и сам не знал, чего же хочет и что делать. И потому не делал ничего, а просто жил, выжидая, когда вся эта муть отстоится и наступит хоть какая-то ясность.

Однако все эти разговоры ему были неприятны, и он испытал радость и облегчение, когда однажды утром услышал свое имя в числе тех, кто должен был отправиться с княжеским обозом на север. Со своими товарами князь Столпомер посылал воеводу Доброгнева Лишенича, а с ним четырех десятников с их людьми: Хвата, Тихого, прозванного так за весьма буйный нрав, Сулицу и Зимобора.

За пару дней до отъезда к Зимобору явился старый знакомый – Зорень. Узнав о намерении князя, Доморад решил не откладывать свой поход на Варяжское море до весны, а воспользоваться столь удобным случаем и присоединиться. Сам он, правда, не решался на такую дальнюю дорогу и посылал вместо себя сына, к явному торжеству последнего. Зореню не терпелось доказать, что он может делать дела и сам, без отцовского пригляда. Теперь он пришел просить Зимобора, чтобы тот похлопотал перед князем. При этом Зорень искренне восхищался тем, что его бывший ратник уже стал в княжеской дружине десятником, причем уверял, что ничего другого и не ждал.

В благодарность за помощь Зорень позвал Зимобора вместе с Хватом к себе. Принимали их хорошо, Доморад даже намекал, что за княжеского десятника он и дочку не прочь отдать… Его незамужняя младшая дочка оказалась здесь же и прислуживала гостям за столом – это была круглолицая, румяная, похожая на Зореня девушка с такими же кудрявыми светлыми волосами, заплетенными в длинную пышную косу. Домашние звали ее Куделька.

– Да ну, отец, ты забыл, у него же есть невеста! – напомнил Зорень. – В Радогоще! Она же тебя лечила.

– Да, совсем старый стал, память отшибло! – Доморад засмеялся и хлопнул себя по лбу. – Такую девицу разве можно забыть? Точно, совсем старый!

– Я, я зато без невесты хожу, один, как ветер в поле… то есть кол посреди двора… то есть… – Хват даже подпрыгивал на месте и смеялся, не зная, с чем сравнить свою горькую одинокую долю, но сравнения просились на язык такие, что Куделька фыркала и краснела то ли от стыда, то ли от смеха. При родичах Хват, конечно, не смел ловить ее за руки и сажать к себе на колени, как он имел привычку делать, но его глаза почти не отрывались от миловидной девушки.

Всю обратную дорогу до княжьего двора Хват перебирал ее достоинства в таких выражениях, какие ей самой никак не стоило слышать, а потом вдруг что-то вспомнил и, присвистнув, сказал:

– Слушай, а у тебя, выходит, невеста есть? Что ж ты молчал?

– А чего говорить? – Зимобор пожал плечами. Даже если бы ему и хотелось говорить о Дивине, Хват стал бы последним человеком, которого он для этого выбрал бы. – Ты ведь мне не сват.

– А что за девка? Красивая? Ты с ней…

– Заткнись, а? – вполне равнодушно попросил Зимобор, глядя перед собой, но Хват – о чудо! – действительно унялся и заговорил о другом.

Через пару дней обоз наконец собрался, князь принес жертвы Велесу, и длинная вереница ладей двинулась вниз по течению Дивны-реки. Большая часть их принадлежала князю, но и некоторые из полотеских купцов присоединили свои товары, пользуясь таким удобным случаем. Дорога показалась веселой: везде, где приходилось ночевать, княжеских людей угощали хлебом и пирогами из зерна нового урожая, меж полей носили Отца Урожая – первый сноп, наряженный в рубаху и портки, с красными лентами в «бороде». Женщины-жницы выходили в поле в самых лучших одеждах, как на праздник, девушки бегали веселые, и Хват, каждый раз исчезавший с наступлением темноты, возвращался под утро усталый и довольный.

Плыли пять дней: сначала через кривичские земли, потом через земли латгалов и ливов. На каждой остановке навстречу выходили вожди и старейшины в сопровождении собственных дружин, обменивались с воеводой Доброгневом речами и подарками – с этими народами у князя Столпомера был заключен мир. Несколько балтских купцов даже присоединились к обозу. Хват все подмигивал местным девушкам, сверху донизу обвешанным металлическими украшениями, и таращил глаза на их ноги под короткими, до колен, рубахами. Девушки посмеивались между собой, но близко не подходили.

Через устье Дивны вышли в море и еще пару дней плыли вдоль берега залива на северо-запад. После ночевки на берегу обогнули мыс и теперь, опять принеся жертвы Велесу и морскому владыке Ящеру, пустились через открытое море прямо на закат. Плыли четыре дня. Ветер то поднимался, то опять стихал, то ставили парус, то гребли, и непривычные к морю кривичи жестоко страдали от качки, а еще больше от страха, но деваться было некуда.

Однако жертвы были принесены не зря, и на четвертый день ладьи благополучно прибыли на Гот-остров. Буквально выпадая из ладей на берег, кривичи бросались на колени и припадали грудью к чужой каменистой земле, которая благодаря своей твердости и надежности была желанна и мила после волн, как сама родина. Грязные, насквозь просоленные, измученные, славяне только и мечтали о том, чтобы помыться и хотя бы справить нужду по-человечески, в укромном месте, которое не качается.

Гот-остров был весьма оживленным местом: сюда стекались товары со всех сторон света, и из славянских, и из немских[34] стран. Здесь не было городов, зато стояло немало богатых усадеб, где и совершались сделки. В гостевом доме одной из них и для кривичей нашлось место: люди получили возможность отлежаться, отдохнуть от волн и качки, и только Хват все шнырял по острову, ухитряясь каждый вечер возвращаться пьяным.

Воевода Доброгнев тоже не терял времени и расспрашивал местных жителей и торговых гостей о положении на море – нет ли где какой войны, что слышно из свейских земель? Ведь «немские» племена исчислялись десятками, и все они часто воевали между собой. Кроме того, бывало, что какой-нибудь морской конунг собирал дружину на кораблях и кружил возле торговых городов, выискивая добычу. Иной раз из-за таких удальцов торговые гости по три месяца не выходили в море, а то и теряли целый год, упустив благоприятные ветра.

Но сейчас все вроде было благополучно – более или менее, как всегда. Отдохнув, кривичи пустились через море дальше на запад и еще через несколько дней снова увидели берег. Здесь жил народ, называемый восточными ётами. Берега в этих местах были довольно скалисты, но невысоки, везде зеленели березовые рощи, и Зимобор замечал, что на них меньше желтых осенних листьев, чем в славянских землях. Тут, у моря, было гораздо теплее, но тощая каменистая земля не обещала богатых урожаев. Часто попадалось жилье: длинные дома со стенами из дерна или стоймя вкопанных бревен, под тяжелыми соломенными или дерновыми же крышами, и вовсе без окон.

– Как же они живут, темно ведь? – спрашивал он у тех, кто уже бывал в этих краях.

– Летом дверь открывают, зимой огонь жгут, – отвечал Хват. – У них не печки, а открытые очаги посреди пола, так и освещаются.

Возле каждого дома лепилось еще две-три более мелкие постройки, видимо хлевы и прочие службы, но сами дома отстояли один от другого так далеко, что между ними помещались полоски полей, луга с пасущейся скотиной, рощицы, могильные холмики. Ёты жили не большими родами, а отдельными семьями. Причем все имущество доставалось старшему сыну, а младшие были вынуждены или работать на него же, или идти искать счастья в других местах. Зимобор пожимал плечами на такое странное устройство жизни, но где-то в глубине робко поблескивала мысль: а ведь будь у кривичей то же самое, ни Буяр, ни Избрана не смели бы сомневаться в его правах. Он старший – и все, никаких дележек.

Вдоль ётских берегов пошли на север, и еще через несколько дней добрались до владений племени свеев. У пролива, который соединял море с внутренним озером, на небольшом острове стоял знаменитый торговый город Бьёрко. Торговые гости оттуда уже почти век время от времени появлялись в славянских землях, торговые гости от словен и кривичей ездили сюда и даже имели тут свой гостиный двор. Свейские конунги, как и все варяжские князья, жили не в стольных городах, а в своих многочисленных усадьбах, разбросанных по стране: жили, пока податей с местного населения хватало на прокорм, а потом снимались с места всем двором, то есть с домочадцами и дружиной, и ехали в другую область. К счастью, на Гот-острове кривичам повстречались свейские купцы, рассказавшие, что именно в Бьёрко конунг свеев обосновался на зиму.

Зимобору было любопытно взглянуть на своего несостоявшегося шурина: в то время как он приезжал свататься к Столпомеровой дочери, ее двенадцатилетний брат Бранеслав уже отправился за море.

За последнее время Зимобор узнал много нового о событиях той давней войны, о которой ему еще в Смолянске рассказывали старые отцовские кмети. В ту зиму молодой, двадцатилетний Столпомер был вынужден бежать от Велебора за море, а именно в Бьёрко, где он женился на дочери свейского конунга Рагнара. Отец жены дал ему войско, чтобы зять отвоевал свою землю и сделал молодую жену настоящей «королевой», как там говорили. И Столпомеру это удалось. Йомфру Хильдвиг в Полотеске получила имя княгини Творимилы, под которым и прожила до самой смерти. Ее отец, а потом брат Бьёрн правили в Свеаланде, и к ним был отправлен на воспитание ее сын. Зимобор не совсем понял, зачем Столпомеру понадобилось отсылать княжича, но этого никто не мог объяснить. Ходили слухи, что на роду Столпомера лежало некое проклятие, но толком о нем никто не знал. По словам Хвата, на родине княжичу грозила опасность и избежать ее он мог только в чужой земле, где правят иные боги, – таково было мнение дружины.

– На обоих детях его, говорят, это проклятие, – припоминал Хват. – Да кто говорит, тьфу, бабы что-то шепчут, а чего шепчут, и сами не знают. Вот княгиня точно знала. Она, видать, и принесла с собой. Не надо бы князю на ней жениться, от женитьбы он и был проклят. У них тут какой только нечисти нет, какого дурного колдовства! Мертвецы по земле ходят, а если нашалят чего, их в суд вызывают, видано ли дело! Да куда деваться, сам понимаю. Не женись он тогда, не дал бы ему старый конунг войска, не отвоевали бы наши отцы Полотеск и правил бы там сейчас род Велебора смолянского. А из-за жены и дети князевы оказались прокляты. Дочка при ней осталась – пропала, сына вот сохраняют варяжские боги, хоть на этом им спасибо.

У оконечности мыса навстречу им вышли сразу три свейских корабля – длинные, узкие, низко сидящие, похожие на деревянных змеев, скользящих по сероватому морю. Сходство увеличивала змеиная морда, вырезанная на переднем штевне каждого. Варяжские корабли Зимобор видел в Ладоге и даже помнил, что они называются «дреки», что значит что-то вроде Змея Горыныча. Гребцов на каждом было по сорок, да еще человек двадцать сидели внутри. Это была береговая стража – конунг свеев начинал охранять свой город издалека. Выглядели морские дружины внушительно и грозно: на каждом из воинов был шлем, над круглыми щитами блестели железным лесом наконечники копий. Зимобор даже немного встревожился, но Хват, уже бывавший здесь, успокоил товарищей: береговая стража встречала проезжающих, но никогда не обижала мирных гостей.

Один из кораблей, самый большой, приблизился, и тут Хват принялся размахивать руками и кричать:

– Смотри, смотри, это и есть наш Бранеслав Столпомерич! Он самый, видишь, впереди!

Зимобор пока еще ничего не видел, но на большом корабле их, вероятно, тоже узнали.

– Хейль ду! Привет тебе! Это ты, Доброгнев Лишеневич! – послышался оттуда чей-то голос. – Здравствуй, дядька! Вот и вы к нам! А я уж сам хотел к отцу посылать, да нет, думаю, скоро приедут! Давайте за мной!

Большой корабль развернулся и пошел в обход мыса, полотеский обоз тронулся за ним. Два других «горыныча» остались нести службу.

Наконец показалось поселение: ряды больших безоконных домов вдоль ручья и дальше, поставленных в беспорядке, но достаточно тесно. Здесь уже не было вскопанных грядок, не паслась скотина, узкие – двоим едва разойтись – дорожки между домами были вымощены досками и бревнами. К берегу везде лепились корабли, ладьи и лодочки, а народу было так много, что даже Зимобор, привыкший жить в стольном городе, удивился.

Дреки причалили, полотеские ладьи стали одна за другой подходить к берегу. Найти свободное место было непросто, ладьи медлили в воде, загораживая путь одна другой, где-то уже столкнулись, трещали весла, раздавались крики, повсюду царила суета. Какие-то люди бегали туда-сюда, что-то крича, давая советы, указания и распоряжения.

Высокий, плечистый воин соскочил с «горыныча», едва тот приблизился к полосе песка, и сам решительно взялся за дело. Княжич Бранеслав метался по берегу, громко и повелительно кричал что-то по-варяжски, раздавал распоряжения, даже схватил кого-то за шиворот и тряс, потом отпихнул и сам стал толкать в воду какую-то из торговых ладей, которая, по его мнению, вовсе не должна тут стоять. Его дружина тоже принялась за дело, и вскоре всем славянским ладьям нашлось место. Все они были вытащены на берег, десятники и торговые гости собрались вокруг воеводы.

– Пока не разгружайтесь, я вас устрою! – говорил Бранеслав, уже по-славянски, подойдя и обняв Доброгнева.

Княжич был довольно красивым парнем, лет двадцати с небольшим, с такими же, как у Столпомера, темно-голубыми глазами, только брови его были светлее, а лицо тоньше. По одежде и оружию он был совершенно свей, часто вставлял в речь варяжские слова, позабыв, как это будет по-славянски, и во всем облике его, даже в выражении лица было что-то настолько здешнее, что Зимобор никогда не угадал бы в нем кривича, если бы не знал, кто это.

– Значит, сколько у вас человек? – деловито расспрашивал Бранеслав. – Привезли меха? А зерно? Ах да, недород, я знаю, купцы говорили. Ясно, сейчас все будет. Пусть пока люди здесь побудут, а к вечеру я всех размещу.

– Да тепло сейчас, можно и тут, возле ладей, ночевать! – отвечал Доброгнев. – Не зима, ты очень-то не суетись, мы шатры на всех захватили…

– Мало ли что не зима, а люди моего отца на земле спать не будут! – Княжич решительно мотнул головой, отбросив с высокого лба прядь прямых светло-русых волос. Видно было, что он упрям, горяч, самолюбив и не привык уступать. – Мы с тобой, воевода, сейчас к конунгу пойдем.

– Здесь он?

– Здесь, в усадьбе. В летний поход пошел Сигфред ярл, а конунг в этот раз остался. Идем, он даст тебе и твоим людям место в усадьбе.

– Да нам бы лучше с товарами, поближе…

– Товары никуда не денутся, их же будут охранять! А ты – ярл моего отца, ты его посланец, ты должен получить всю честь, которая тебе причитается, а значит, конунг обязан принять тебя как почетного гостя и посадить напротив себя. И он знает, что, если не сделает этого, я на него обижусь!

Темно-голубые глаза сверкнули, и Зимобор понял: это была нешуточная угроза.

Поначалу десятники оставались возле ладей, со своими людьми охраняя товары. Но ненадолго: довольно скоро за ними пришли люди с лошадьми и волокушами и проводили в гостиные дворы, где имелись и просторные спальные покои, и склады для товаров. Многие из конунговых людей если не говорили сами, то неплохо понимали по-славянски, а иные из приехавших тоже могли объясниться. Даже Зимобору пригодился небольшой запас слов, приобретенный у варягов Хединовой дружины и торговых гостей, с которыми он встречался в Смолянске и в Ладоге.

К вечеру все разместились. Ужин показался гостям восхитительным: им подали ячменную кашу, маленькие свежие лепешки, жареную свинину, молоко, творог, сыр. Здесь подавали пиво! Кмети ревели от восторга, впервые за долгое время увидев знакомый темный, кисло пахнущий напиток. Десятникам стоило большого труда добиться, чтобы хоть кто-то из дружины не объелся до тошноты и не упился до полного беспамятства. Они хорошо понимали и целиком разделяли чувства людей, наконец-то дорвавшихся до обильной вкусной еды, но кто-то же должен был нести стражу и охранять склады!

К полуночи Зимобор буквально падал с ног от усталости. Хоть он и старался быть осторожным и соблюдать умеренность, но от еды и пива его тоже клонило в сон. Битком набитый покой был полон восторженных пьяных воплей, кто-то уже храпел под столом, кого-то тошнило в углу – чего еще было ожидать? Зимобор то дремал, сидя на краю скамьи, привалясь к стене, то вздрагивал от чьего-то вопля или храпа, вскакивал и шел проверять стражу. В общем, он чувствовал себя совершенно разбитым и был просто счастлив, когда воевода отпустил его поспать.

Проснулся Зимобор ближе к полудню, когда вокруг Доброгнева уже собрались местные купцы, а приехавшие толпились возле бани, поставленной неподалеку, но с мудрым расчетом, чтобы в случае пожара пламя от нее не достигло товарных складов. После бани он совсем ожил.

– Сегодня вечером к конунгу пойдем, воевода сказал! – радостно доложил Хват. – Сегодня мы с тобой, а завтра Сулица с Тихим. Там у конунга такие девки!

– А ты откуда знаешь? – Зимобор улыбнулся. Разумеется, и за морем Хват оставался верен себе.

– Видел, видел! – деловито ответил Хват с таким видом, как будто этого нельзя было не заметить. – Ну, погуляем!

Сидя за длинным столом в гриднице Бьёрна конунга, Зимобор с любопытством оглядывал местную знать и дом заморского князя. Здесь не имелось ни подклети, ни горниц, а весь дом состоял из одного здания, поделенного деревянными перегородками на три части: хлев, кладовку и жилую посередине – она отапливалась очагами, обложенными камнем. Вдоль стен тянулись земляные скамьи шириной в человеческий рост, покрытые досками: днем на них сидели, а ночью спали. Высокую кровлю подпирали два ряда резных столбов, на которых висели разноцветные щиты, а стены были украшены коврами. На них среди узоров виднелись фигурки – мужчины в шлемах и с оружием, женщины с питьевыми рогами в руках, огромные змеи, корабли. Видимо, узор ковров рассказывал местные предания, которых Зимобор не знал.

Сам хозяин дома сидел не во главе стола, а посередине, на особом возвышении. Между дядей и племянником Зимобор не заметил никакого сходства: конунг был довольно щуплым стариком с длинными, совершенно белыми волосами, немного сгорбленный, с блеклыми серыми глазами. Становилось понятно, почему он с такой охотой держит при себе сына сестры и поручает ему многие важные дела. Отвага и доблесть Бранлейва ярла, как его тут звали, помогала защитить Свеаланд от посягательств воинственных соседей, и Бранеслав исполнял те обязанности, на которые у самого конунга уже не хватало сил.

Дальняя часть покоя, где стоял более короткий поперечный стол, принадлежала женщинам. Среди них сидела и здешняя княгиня. По правде сказать, особой красотой она не отличалась: скорее эта рослая, сильная женщина с грубоватым, но добрым лицом походила на лошадь. Возле нее играли двое детей: мальчик лет восьми и девочка на пару лет младше. Зимобор поначалу принял их за конунговых внуков, но Доброгнев рассказал, что это дети от второй жены Бьёрна конунга, взятой после смерти первой, бездетной, да и то после свадьбы детей пришлось ждать целых восемь лет. Эти двое – наследники конунга, и он ими очень гордится, хотя опять завел побочную жену, молодую и красивую, велел построить для нее хороший двор за лесом и часто ездит к ней. Здесь было не принято, чтобы сразу несколько жен хозяина жили в его доме, хотя само наличие побочных жен не порицалось.

Приезжих рассадили напротив хозяина, и почетное место в самой середине досталось воеводе Доброгневу. Хорошо зная свейский язык, тот поддерживал беседу с конунгом, а Зимобор, понимавший кое-что, мог только разобрать, что речь идет о торговле и о делах на южном берегу Варяжского моря. Хват вертел головой, разглядывая местных девушек, и раз за разом толкал Зимобора локтем и призывал посмотреть то на одну, то на другую.

Девушки были ничего: стройные, светловолосые. Но, глядя на них, Зимобор ощущал острую, прямо-таки ранящую тоску по Дивине. Именно при виде девушек, улыбавшихся «храуст гардск хирдман»[35], он осознавал, как далеко его занесло от городка Радогоща, где таится исток всех превратностей его судьбы, прошлых и будущих. Он не понимал, откуда у него такая уверенность, однако не мог избавиться от убежденности, что оставил позади все то, к чему стремился. И что иначе пока нельзя. Чтобы выйти к свету ростком, зерно должно пробиться сквозь землю…

– И я хочу, чтобы ты сопровождал меня вместе со всем твоим войском, – вдруг разобрал он в общем шуме голос княжича Бранеслава.

Эти слова были сказаны по-славянски, поэтому он их услышал. Зимобор обернулся и глянул на воеводу, пытаясь понять, о чем идет речь.

– Княжич говорит, что скоро за невестой едет! – перевел для своих спутников Доброгнев. – С княжной здешней он обручился.

– Какой княжной? – Зимобор в изумлении посмотрел на маленькую девочку и тут же сообразил, что она – дочь Бьёрна конунга и Бранеславу приходится двоюродной сестрой.

– Здесь – Свеаланд, а южнее, мы мимо проезжали, живут ёты, – пояснил воевода. – И у тамошнего князя есть внучка, и…

– Красивее, благороднее, учтивее и разумнее, чем йомфру Альви, нет девушки на свете! – пылко воскликнул Бранеслав. Лицо его осветилось, глаза засверкали, и широкая улыбка задышала искренним счастьем и восторгом. – Я увидел ее на празднике Середины Лета, и она дала согласие стать моей женой. Я уговорился с ее дедом, Ингольвом конунгом, что приеду за ней ко времени осенних пиров. Это время подошло, и я хочу, чтобы вы все сопровождали меня, чтобы оказать честь моей невесте. Ведь она будет княгиней в Полотеске, когда я вернусь и привезу ее с собой.

– Оно конечно… – Доброгнев вздохнул. – Только бы тебе с отцом посоветоваться сперва, княжич…

– Я нашел самую лучшую невесту, и род ее таков, что сам кейсар Миклагарда[36] почел бы за честь назвать ее своей женой! – с гордостью ответил Бранеслав. – К тому же мой мурбрур… э… вуй то есть, Бьёрн конунг, одобряет это сватовство.

Он даже нахмурился, словно Доброгнев подвергал сомнению достоинства его невесты. При самолюбии княжича все, что имело к нему отношение, было или должно было быть лучшим на свете, и всякий, кто в том усомнится, стал бы его врагом.

– Ну, я тебе не отец, чтобы указывать! – Доброгнев развел руками. – Только все-таки оно… без отца такое дело решать…

Но Бранеслав слишком привык за последние десять лет жить без отца и все свои дела делать самостоятельно. Однако, как он ни расписывал выгоды будущего союза, Доброгнев сохранял озабоченный вид. И Зимобор понял, в чем тут дело. Ему вспомнился разговор по пути: на детях княгини Творимилы лежало какое-то проклятие, уже унесшее дочь. И сын, стоя перед таким крутым переломом в жизни, как женитьба, тоже подставил себя под удар судьбы.

Но, беспокоясь за княжеского наследника, воевода Доброгнев тем более хотел ему помочь и сразу согласился сопровождать Бранеслава. До отъезда оставалось совсем немного. Целыми днями на гостином дворе толпились торговые гости из разных земель – разноплеменные варяги, западные славяне, франки, фризы, даже арабы. В обмен на хорошие меха, везде высоко ценившиеся, они предлагали хлеб, сушеную и соленую рыбу, вино.

Зная, как нужен сейчас кривичам хлеб, иные торговцы попытались поднять цены, но тут в дело вступил сам княжич Бранеслав.

– Имей в виду, Гуннар, если ты вздумаешь наживаться на бедах моей родины, я на тебя обижусь! – пригрозил он, и это возымело действие.

Здесь знали, что будет, если Бранлейв ярл обидится. «Мирной землей», где запрещены вооруженные столкновения, является только сам вик Бьёрко, но ведь есть еще море, и оно гораздо больше. А у Бранлейва ярла имеются два собственных больших корабля и хорошо вооруженная дружина…

Люди были заняты разъездами, перевозкой, охраной товаров, подготовкой кораблей. Довольный удачным торгом, Доброгнев часть мехов выделил дружине, и почти все прикупили кое-что для себя из одежды и прочего. Дела шли хорошо, пиво имелось в изобилии, а впереди ждала княжеская свадьба – неудивительно, что все ходили веселые. Доброгневу хотелось бы, чтобы после женитьбы Бранеслав вернулся домой и жил с отцом, но он сам понимал, что за морем тот сейчас полезнее Столпомеру, чем дома. Ведь он уже вручил воеводе весьма внушительный запас ячменя, меда и масла, которые раздобыл «в походе».

Скучать никому не приходилось: у Бранеслава каждый день бывали гости, и местная знать, и торговцы, однажды зашел даже наследник какого-то из северных конунгов, приехавший в Бьёрко по торговым делам. Сначала они с Бранеславом устроили состязание, бились между собой один на один, потом дружинами, а после всю ночь пили, обмывая взаимно поставленные синяки, и еще неизвестно, от какого из этих развлечений сами вожди и их воины получили больше удовольствия.

А однажды управитель Бьёрна конунга, ответственный за взимание пошлин на причалах, привел чудного человека, одетого в очень широкую рубаху с красивой отделкой из яркого шелка на вороте и рукавах, поверх которой накидка из волчьих шкур, явно прикупленная на месте, смотрелась дико и нелепо. Незнакомец был смугл, кудряв и черноволос, с крупными чертами лица, которое казалось довольно умным, хотя сейчас и выглядело несколько растерянным.

– Вот, Бранлейв ярл, этот человек ищет, с кем бы вместе ему принести жертвы. Я подумал, что тебе это подойдет. Но если ты не хочешь, я могу отвести его к Тормунду Уздечке, ему тоже скоро выходить в море.

– Нет, зачем же? – Бранеслав даже привстал и дружелюбно кивнул гостю. – Я скоро еду за моей невестой и обязательно буду приносить жертвы перед дорогой. И я никому не откажу в праве совершить это важное дело вместе со мной. Откуда ты, добрый человек?

– Константинополь, – неуверенно произнес незнакомец, и на лице его было написано сомнение, на тот ли вопрос он отвечает, который ему задали. Во время разговора он вопросительно поглядывал то на собеседников, то по сторонам, но явно не понимал ни слова.

– Он из Миклагарда. Привез, кстати, хорошее вино, причем много, так что я бы посоветовал тебе, Бранлейв ярл, с ним сторговаться поскорее, пока другие не прознали. Тебе ведь понадобится вино для свадьбы?

Из Миклагарда! Домочадцы и гости Бранеслава, и без того с любопытством глядевшие на гостя, негромко загудели. Миклагардом назывался большой и, по слухам, сказочно красивый и богатый город, лежавший очень далеко на юге. Сами жители называли его, кажется, Константинополь или как-то так. Чтобы туда попасть, надо было от Смолянска спуститься по Днепру до самого устья, выйти в Греческое море, а на другом берегу этого моря и стоял Миклагард. А отсюда, с противоположного края света, это расстояние казалось и вовсе немыслимым. Из-за такой дальности торговать с ним было трудно, ромейские обозы приходили один раз в несколько лет, что всегда становилось событием. Именно оттуда привозили самое лучшее вино, самые яркие и красивые ткани, самые искусные изделия из глины, бронзы, золота и серебра. Многие даже считали, что Миклагард располагается не на этом, а уже на Том Свете.

Зачем приезжий явился к Бранеславу, тоже понимали все, кто уже бывал в торговых городах. Никто не заставлял и не обязывал чужеземцев приносить жертвы местным богам – это, в конце концов, их личное дело. Но они должны отдавать себе отчет, что боги этой земли, ничего от них не получая, их не защищают. А значит, вздумай кто-то из вождей отнять у приезжих товары, корабли, свободу и саму жизнь, местные боги будут, разумеется, на стороне своих. Поэтому приезжие, если, конечно, у них была голова на плечах, едва сойдя на берег, торопились принести жертвы местным богам. Христиане, которым их бог запрещал поклоняться кому-либо еще, передавали «подарки» местным вождям, зато после совместной попойки приезжий обзаводился покровителем если не на небе, то хотя бы на земле и море, а это уже кое-что.

– Что он говорит? – Бранеслав недоуменно нахмурился.

– Никтополион, – так же неуверенно отозвался гость.

– Он ромей, – сказал Зимобор. – И зовут его Никтополион, вроде того.

– Ты понимаешь по-ромейски? – Бранеслав впервые за все время взглянул на него осмысленно, выделив из прочих. – Как тебя зовут? Ледич? Откуда ты знаешь ромейский? Ты бывал в Миклагарде?

Зимобор пожал плечами.

– Нет, не бывал, а учили меня когда-то. Мало что помню.

– Ну, хоть что-то. А то как же я буду с ним объясняться? Я собирался сходить в Миклагард, но пока у меня в дружине нет ни одного человека, который понимал бы по-ромейски.

Зимобор действительно когда-то учился греческому языку. Зачем – он и сам не знал. Со времен деда, если не прадеда, на княжьем дворе хранился ларь, неведомо кем и зачем привезенный, – из дерева цвета густого меда, отделанный полосками резной кости, гладкой и нежно-желтой. В семье жили воспоминания, уже почти легенда, что лет триста назад кто-то из предков ходил войной на греческие земли и привез оттуда огромную добычу – множество больших золотых и серебряных кувшинов, кубков, чаш, широких блюд, обручьев, перстней и прочего такого. Почти все это уже куда-то делось, остались только пара старинных кубков и еще одно блюдо – в святилище. Уцелел еще этот ларь, а в ларе книги – большие, ровно обрезанные листы тонкой, хорошо выделанной телячьей кожи, сложенные вместе и покрытые сверху и снизу досками. У некоторых доски давно были оторваны – наверное, кого-то прельстили золоченые накладки переплета, – листы рассыпались и лежали беспорядочной кучей. На кожаных листах тянулись длинные ряды букв, похожие на причудливый узор, в основном черные, а некоторые, самые большие, – красные.

Зимобор и Избрана, еще будучи детьми, как-то нашли этот ларь среди всякого хлама и полюбили рассматривать чудные листы. Больше всего их привлекали рисунки. И, не зная языка, легко было догадаться: вот князь в богатом красном платье сидит в своей избе с высокой крышей, вот два войска собрались на битву, вот огромный орел уносит куда-то девушку, а ее распущенные волосы достают почти до земли, а вот витязь сражается с чудовищем, похожим на медведя с гладким телом и огромной лохматой головой.

Кстати, оказалось, что один из челядинов княжьего двора, по прозвищу Волчий Глаз, умеет читать. То ли он сам был грек, то ли когда-то давно попал туда в рабство, а потом кто-то его выкупил и привез назад – этого Зимобор и тогда толком не знал, и теперь не помнил. Избране до смерти хотелось узнать, что за девушку уносит орел и удастся ли ей спастись, и Волчьего Глаза призвали пересказать княжеским детям греческие сказки. Сначала дети просто слушали, потом стали сами понемногу разбирать. Избрана узнала все про орла и успокоилась, а Зимобор втянулся и через какое-то время уже сам читал про войны и подвиги князей.

Челядин-грек давно умер, ларь с книгами был забыт подросшим княжичем вместе с прочими игрушками, но сейчас, при виде этого смуглого чернобородого лица, Зимобор вдруг так ясно вспомнил все это – сени материнской избы, где была свалена в углах всякая рухлядь, которая вроде и не нужна, и вроде жалко выбросить, ларь и его бронзовые запоры, когда-то взломанные и непочиненные – не нашлось умельцев; Избрану, десятилетнюю девочку, уже красивую, с упрямым и гордым личиком и роскошной косой, ее пронзительный визг, когда он своими испачканными в пыли руками задевал ее нарядные рубахи; Волчий Глаз и его густые, сросшиеся брови, за которые он получил свое прозвище, глухой голос, корявый палец на строчке. «Ца-ри-ца Ев-док-си-я ш-ла ми-мо ви-но-град-ни-ка Фе-о-гнос-то-ва… – А что такое виноградник?» А через открытую дверь со двора доносятся азартные крики отцовских кметей, звон оружия, треск щитов, веселая заковыристая брань, возмущенные вопли, и маленький Зимша-княжич рвется на части – то ли бежать вниз, то ли сидеть тут и слушать.

– Ты такой умный, оказывается, тебе шлем не жмет? – заботливо поинтересовался Хват, но на лице его читалось убеждение, что хорошему воину такая премудрость совсем ни к чему и только зря обременяет голову.

Зимобор и сам уже жалел, что такой умный. У княжича Бранеслава в детстве не нашлось ни ларя с заморскими книгами, ни грамотного челядина, пленного монаха. По-гречески он совсем не понимал, и Зимобору пришлось весь день просидеть между ним и гостем, переводя вопросы и ответы. В общем, ему и самому было бы любопытно побеседовать с человеком из такой далекой страны, если бы не приходилось каждое слово пересказывать на другом языке. Гость из Империи оказался весьма любознателен, но расспрашивал не о товарах и ценах, как всякий торговец, не о дорогах и пошлинах. Его привлекали более возвышенные предметы: общественное устройство здешних земель, порядок управления, деяния богов и обычаи служения им.

– Значит, земледельцы в вашей стране платят дань царю и знатным людям? – спрашивал он, и Зимобор отчаянно пытался вспомнить нужные слова. Иногда он путался, принимая имена древних князей за само слово «князь», но Никтополион, к счастью, был образованным человеком и догадывался, что он имеет в виду. За время долгого путешествия по Днепру и Волхову он набрался кое-каких славянских слов, так что худо-бедно разобраться было можно.

– Да, – охотно объяснял Бранеслав. – Каждый бонд платит своему хёвдингу десятую часть доходов ежегодно. А когда конунг приезжает собирать дань, то ему каждый мужчина отдает барана или его стоимость в тех товарах, которыми располагает, – рыбой, шкурами, маслом, железом. Каждая свободная женщина отдает горсть пряденой шерсти, сколько можно захватить рукой. Но и каждый хёвдинг отдает конунгу десятую часть своих доходов, и на эти средства конунг содержит свой хирд, то есть дружину, семью и челядь.

– Выходит, что земледелец платит двоим, а царь получает с двоих?

– Да. А хёвдинг с одного получает и одному платит, но ведь потому Хеймдалль и поставил Ярла между Бондом и Конунгом[37].

– А как же боги? От кого средства получают храмы? Их выделяет царь?

– Наши храмы не требуют особых средств. Никто не живет в них постоянно, каждый сам приносит те жертвы, какие считает нужными.

– Но ведь надо уметь это делать.

– Разумеется. Знатного человека учат приносить жертвы и распознавать волю богов.

Назавтра грек все увидел сам – и большое святилище Бирки, бревенчатый храм, украшенный искусной резьбой, и каменные жертвенники перед деревянными идолами богов с тяжелыми бронзовыми гривнами на шеях. Неудивительно, что вид у гостя был подавленный и встревоженный: мощные, грубоватые, но от этого еще более впечатляющие изваяния возвышались над жалкой человеческой толпой, словно держали на себе небо и властвовали над землей.

Бранеслав сам принес жертву: сперва оглушил черного бычка особым каменным молотом, бронзовым ножом перерезал ему горло, окропил кровью, собранной в особые жертвенные чаши, идолы богов, землю святилища и свою дружину. Никтополион вздрогнул, когда капли еще теплой крови упали на его лицо, хотел даже прикрыться, но понял, что этого делать не следует, и сдержался. Черного барашка, приведенного слугами грека, тоже принес в жертву Бранеслав. Он протянул было бронзовый нож Никтополиону, но тот в ужасе отшатнулся, и Бранеслав, никогда не уклонявшийся ни от одной обязанности знатного человека, взялся за дело сам.

Туши разделали, головы, шкуры и внутренности оставили на жертвенниках, а остальное забрали в усадьбу. Куски мяса обжаривали над очагами, а потом раздавали присутствующим, начав, разумеется, с хозяина и самых знатных его гостей.

– Но как же мы будем есть то, что пожертвовано богам! – Потрясенный грек никак не желал взять предложенный ему кусок. – Ведь это пожертвовано!

– Вот чудак! – Бранеслав, уже немного захмелевший от крови, от упоения близости к богам, которую он всегда ощущал во время жертвоприношения, от пива и греческого вина, только смеялся. – Но ведь боги получили дух жертвы! А мясо мы можем съесть, они не обидятся, уверяю тебя. Мы потом сожжем на жертвеннике кости, как сожгли шкуры и внутренности, а там, в Асгарде, Тор коснется их молотом, и животные снова станут целыми и живыми! А мы разделяем трапезу с богами и тем самым поддерживаем связь с ними. Неужели ваши боги даже такой малости не могут?

– Нет. – Никтополион покачал головой и на мясо смотрел по-прежнему с сомнением. – Наши боги в давние времена требовали лучшие части туши. Но ты знаешь, базилевс, – он поднял глаза на Бранеслава, – уже несклько веков ромеи поклоняются другому богу. Богу! – Он поднял палец, подчеркивая, что это особенное слово. – Он милостив и вовсе не требует кровавых жертв…

– Ну, тогда он едва ли что может. – Бранеслав отмахнулся. Он все сильнее хмелел, и беседа стала ему надоедать. – Эй, Асмунд, пьяный ты тролль! Хринг, отбери у него ковшик и найди арфу. Пусть сыграет что-нибудь такое… звучное и по-настоящему возвышенное! Давайте споем о битве у Готланда!

Дружина радостно загомонила: битва у Готланда уже лет пять или шесть была предметом их неувядающей гордости. А Никтополион шептал в ухо Зимобору, который по привычке продолжал его слушать, хотя переводить уже не требовалось:

– Учение Христа все шире распространяется по миру и просвещает множество языческих народов. Он родился от женщины, простой смертной женщины, и начал свою жизнь как самый обычный человек. Поэтому он знает все тяготы земной жизни и жалеет людей. Скажи, разве можно любить богов, которые так чужды людям, как ваши? Как ты можешь, Ледиос, любить те страшные деревянные колоды, черные от засохшей крови, ты же умный человек, я это вижу!

– Обычное заблуждение диких людей. – Зимобор усмехнулся. – Последние дикари, увидев идолов, думают, что это и есть боги, что мы поклоняемся деревянной колоде, которую наш дедушка вырубил топором. И вы, такие умные и знающие, разделяете заблуждения дикарей. Неужели мы так похожи на народ слабоумных? Эти идолы – только зримый образ, точка в пространстве, куда мы приносим наши жертвы. – Рассказывая, он частично использовал славянские слова, за неимением греческих, и для наглядности рисовал руками в воздухе, хотя обычно не имел такой привычки. – А боги – не в колодах. Каждый из богов – одна из сил, правящих вселенной. Но провести границу между силами нельзя, поэтому и разные боги, как говорят некоторые из жрецов, – только разные воплощения одного бога.

– Смотри, а лямочка-то сейчас отскочит! Отскочит лямочка… – бормотал Хват, сидевший с другой стороны от него. Его взгляд был прикован к одной из девушек за женским столом: лямка на ее правом плече, скреплявшая платье, не выдерживала напора пышной груди и была готова отстегнуться. – Уж как бы я эту лямочку сейчас дернул… – В глазах Хвата горел охотничий азарт. – И вторую тоже… Одну в правую руку, другую в левые зубы…

– Очувствуйся, чего несешь? – Зимобор снисходительно пихнул его в бок.

– А ты чем занят? – Хват посмотрел на него шалыми глазами. – Гляди, вон там еще одна есть, худенькая, как тебе нравится!

– Погоди, у меня тут Павсикакий завелся.

– Ну, у тебя и вкусы! Не ждал, брат!

– И ты можешь мне не верить, но я люблю своих богов. – Зимобор снова повернулся к Никтополиону. – Как можно поклоняться тому, кто родился человеком? Кто родился человеком, тот им и останется. Он станет в лучшем случае сильным колдуном. Такие бывали, и некоторым даже удавалось внушить людям, будто они боги. Но только это невозможно. Рожденный человеком им же и умрет. Зато боги могут давать жизнь людям. Один из богов был моим предком.

– Но о старых богах рассказывают, что они ничуть не лучше людей! Они подвержены всем человеческим страстям: они злобны, жадны, мстительны, распутны! Воровство, убийство, похищение чужих жен – вот их деяния! Они отдают победу тому, кто лучше подкупит их жертвами, а не тому, за кем настоящая правда!

– Правда всегда за тем, кто сильнее.

– Но если сильный притесняет слабого…

– Значит, за ним остается право решать. Он заслужил его своей силой. А если дать слабым править миром, они его погубят – они ведь не могут обеспечить благополучие даже самим себе!

– А что, если этих богов вовсе нет? – горячо шепнул Никтополион и воровато оглянулся. В его глазах пылала жажда истины, но он понимал, что за такие разговоры в северной варварской стране можно сильно получить по голове. – А что, если за этими колодами ничего не стоит? Что тогда?

– Ну, ты сказал! – Зимобор не рассердился, а засмеялся. – Ты видел солнце? Ты замечал, что сменяются зима и лето, что люди родятся и умирают, как трава и деревья, как сами светила? А если ты все это видел, как можешь говорить, что богов нет? Не значит ли это отрицать очевидное? Это было бы просто глупо, а ты тоже, как мне кажется, неглупый человек.

– Но всеми светилами движет Бог, единый бог, и человеческими судьбами правит он же!

– А я тебе про что говорил? Я, наверное, плохо выразился, слов мало помню. Тем более спьяну, уж извини. И я тебе сказал: когда Ярила взрослеет и в конце весны из юноши превращается в мужа, он становится Перуном. А когда Перун спускается вниз по кругу года и стареет, осенью он делается Велесом. Но они трое – одно, только в разных воплощениях. Непонятно? Этого не надо понимать. Это надо почувствовать. Так… – Зимобор сделал движение рукой, подражая рыбе в воде. – Просто почувствовать. Что одна и та же вещь может быть одновременно разными вещами и проходить все ступени, оставаясь собой. Если поймешь, то будешь знать, что такое человек и что такое бог.

Зимобор замолчал. Этот разговор напомнил ему самую большую сложность его собственной судьбы. Конечно, он любит своих богов. Как можно не любить тех, кто с рождения присутствует в твоей жизни, словно ближайший родственник? О ком детям рассказывает дед, объясняя, отчего пришла зима? Каждый год у них на глазах сумрачный Велес, пылая страстью к прекрасной Леле, уносит ее в свое подземелье, но там она засыпает, усыпленная его поцелуем, и он остается в горести сидеть над ее бездыханным телом, мучимый своей неразделенной и неутолимой страстью. А мать ее, добрая богиня Лада, рыдает и плачет по дочери – слезы ее падают на землю осенними дождями, и все земные матери, подражая ей, плачут о своих дочерях, выдаваемых замуж и отрываемых от родной семьи. От горя Лада седеет, сохнет, становится Мареной, и снег летит на землю из рукавов ее шубы, одевая темницу дочери белым покрывалом смерти… Год за годом род человеческий следит за битвами, страданиями, подвигами и радостями богов, происходящими у них на глазах, и разделяет их на своем, земном, уровне. Как же можно их не любить? И как можно богам не любить их в ответ, ведь люди – их живое продолжение в мире Яви.

Хорошо ему, греку, говорить: а может, их нет? Младина, младшая из вещих вил, конечно, есть на самом деле, она не сказка и не грезы засыпающих рожениц, которым мерещится, будто какие-то три женщины приходят предсказывать судьбу их драгоценным младенцам. Ведь у каждого есть настоящее, прошлое и будущее. Есть и она – дева первозданных вод, та жаждущая женская сущность, которая хочет рожать, потому что такова ее природа. И как она создает судьбу людей, так хочет взять у них сил для этого создания, облекаясь в те чисто человеческие формы, которые они, люди, способны воспринять. Сущность первозданных вод становится девушкой – юной, красивой, нежной, страстной, – о которой мечтает каждый мужчина. Но Дева вкладывает в свой образ всю ту мстительную ревность, которая так порочит небожителей, делая их уж слишком похожими на людей. Боги-силы, боги-стихии создали людей, как создали всю зримую и незримую вселенную, а люди благодаря воображению воплотили их в образы, ставшие их подобием, и тем самым укрепили связь, сделав ее ближе и теснее, как кровное родство.

И даже сейчас, столько времени спустя, под чужим небом, Зимобор отлично помнил чувство, переполнявшее его вблизи богини, – горячую и всепоглощающую любовь к ней. Он ничего не собирался просить у нее, ни о чем не хотел спрашивать – все существо его стремилось только выразить ей его любовь, такую сильную, что по телу пробегала дрожь, а в глазах выступали слезы. Наверное, и здесь, в земле свеев, правит та же великая богиня, только под другим именем. Должно быть, когда-то она правила и землей ромеев, но как давно она ушла оттуда, забытая неблагодарными детьми!

Как объяснить это все? Хотя бы себе, не говоря уж об этом греке? Как найти такие слова на чужом полузабытом языке в конце обильного жертвенного пира?

Грек тоже молчал. Его народ был очень стар – еще две тысячи лет назад, когда славяне считали родство по материнской линии, рыхлили палы сохой из лосиного рога, брали в жены своих сестер, а всякого чужака считали лесным духом, жители Эллады уже строили города на холмах, беломраморные храмы над теплым морем, собирались на площадях, чтобы поспорить об искусстве управления государством, за счет города снаряжали корабли для исследования новых торговых путей. Их мир был давно освоен, нанесен на карты, образцы которых они взяли у еще более древних и умудренных народов, и очищен от чудовищ, изгнанных за границы известного пространства. Подвиги их древних героев, искаженные и потускневшие, стали только рисунками на запыленных черепках, и в их подлинность не верили даже дети. Деяния их богов давно служили только источником сюжетов для комедий и ничем не отличались от ежедневных забот любого городского судьи: воровство, грабеж, месть, совращение, мошенничество… Человеческий дух давно перервал живую пуповину, соединявшую его с вселенной. Теперь земля и небо стали для него лишь зеркалами, в которых он видел одного себя. Конечно, ему и бог понадобился новый. Один, как один во вселенной сам новый человек.

Но славян этому богу пока было нечем привлечь. Они еще помнили, как Тот Свет, страну мертвых, сознание дедов помещало за ближайшую реку, потому что текучая вода считалась неодолимой преградой – гранью миров. Не как сказки, но как живые родовые предания, они помнили те трагедии, которыми сопровождался переход от внутриродовых к межродовым бракам. Они расселялись, двигаясь вдоль рек, и чем шире делался их мир, тем более могучими мыслились боги, создавшие его. В последние три-четыре века он распахнулся наконец так широко, что в него попали не только варяги, но даже далекие ромеи, наследники эллинов. Боги славян уже не были духами предков, живущими под порогом, – они стали творцами вселенной и получили невиданный прежде приток сил.

И от любви к ним, желая сделать их еще ближе, люди отдавали им самое дорогое – свои собственные чувства, мысли, переживания и сами судьбы, возвращая то, что было когда-то от них получено.

– Эй, ты чего? – Теперь уже Хват, которому не понравилось его слишком задумчивое лицо, пихнул Зимобора в бок. – Не спи – зима приснится, ноги отморозишь!

А Асмунд Скальд, которому в руки всунули арфу, с пьяной торжественностью пел славу своему конунгу:

В громе бранной стали

рати бились храбро…

Вся дружина хором подхватывала припев, отбивая такт ладонями по столу, и на лице раскрасневшегося, пьяного, гордого и счастливого Бранеслава отражалось упоение, делавшее его поистине равным богам.

В начале месяца зернича длинная вереница кораблей отошла от пролива. Из тех ладей, на которых прибыли кривичи, Бранеслав взял с собой только три самые большие – на них шел Доброгнев со своей дружиной, – а отцовских три десятка распределил по двум своим кораблям. Один десяток во главе с Сулицей остался в Бирке охранять товар.

Зимобор и Хват оказались на двух «горынычах», среди дружины Бранеслава. Когда-то двенадцатилетний княжич приехал в Бирку в сопровождении тридцати отроков, которые взрослели и мужали вместе с ним. Из тех тридцати уцелело всего девять человек, остальные за прошедшие десять лет погибли в разных битвах, умерли от ран или болезней. Нынешняя дружина Бранеслава состояла в основном из свеев, и недостатка в желающих служить ему не ощущалось: он славился как вождь отважный и удачливый в битвах, щедрый и справедливый при дележе добычи, что же еще нужно?

Наблюдая за Бранеславом, Зимобор невольно качал головой. В единственном сыне Столпомера не осталось уже ничего славянского, ни единой пуговицы, даже ни единой мысли. Он был истинным северным вождем, все его мысли были о славе и добыче, которые он умел завоевывать на море и на суше. Как он будет жить, когда вернется в Полотеск? И как Полотеск будет жить под его управлением?

Но нередко Зимобору приходила в голову мысль: а что, собственно, ему-то мешает собрать дружину, поступить на службу к такому же варяжскому конунгу и добиться всего того же самого? В том числе и войска, с которым можно отвоевать Смолянск, как Столпомер когда-то отвоевал Полотеск? Ведь об этом ему говорила Младина, для этого она послала его к Столпомеру… Вот только Столпомер отвоевывал свою землю у чужих, а ему придется биться с кровными родственниками.

Однако сейчас, на таком расстоянии от дома, эта мысль не казалась ужасной. Гораздо ужаснее, будучи потомком богов и полноправным наследником княжьего стола, служить десятником, проверять ночные стражи и давать нахлобучку разгильдяю Свояте, который опять нанюхался порошка серых мухоморов – где только берет, подлюга! – потому что, дескать, хочет стать берсерком. Как будто мало Горяя, который и без всяких мухоморов с одного удара приходит в такое бешенство, что не различает своих и чужих!

Несколько дней корабли шли на юг вдоль каменистого побережья, то на веслах, то под парусами из толстой шерсти. Кривичи неуютно чувствовали себя на корабле, а для свеев он был все равно что дом родной: они не только спали и ели на нем, разжигая огонь под котлом на нарочно устроенной куче камней, но и упражнялись, сражаясь друг с другом, несмотря на качку, и даже показывали свою ловкость, бегая по веслам, вытянутыми прямо над водой. Как они объясняли, это умение очень полезно во время боя. Хродлейв сын Гуннара, с которым Зимобор делил скамью и весло, даже пытался рассказать какую-то очень смешную историю про другого хирдмана, Торира, но слов не хватало, и Зимобор уразумел только, что тот однажды спьяну побежал как-то не так и ухитрился сломать аж два весла, причем на чужом корабле, после чего получил оба эти весла в подарок и волок их на себе до своей стоянки. Бранеславовы хирдманы сгибались пополам от смеха, вспоминая эту историю, а Торир с тех пор так и носил прозвище Два Весла.

Зимобор запомнил много новых слов и мог уже вполне сносно объясняться. Названия разных предметов вооружения он знал и раньше, но теперь выяснил, например, что шлем в обычной речи называется просто «хьяльм», а в хвалебных песнях – непременно «хильдигьёльт», что значит «боров битвы», или «хильдисвин» – «свинья битвы», или еще как-нибудь этак, заковыристо. Свинья в обоих языках, как ни странно, называлась одинаково. Он запомнил, что большой покой с очагом и скамьями здесь зовется «скали», или «эльдаскали», или еще «стова». Что хозяйка дома называется «хусфрейя», то есть госпожа дома, хозяин – «хусгуми», а вот «хускарл» будет совсем наоборот – раб. Что словом «спорд» можно назвать и рыбий хвост, и нижний край щита, а отсюда идет много шуток о «голодных берсерках», которые-де второпях спутали одно с другим (поскольку берсерки, приходя в боевое безумие, по слухам, имеют обыкновение вгрызаться в собственный щит). Другие кривичи тоже попривыкли к языку и нашли себе приятелей, так что Зимобор не раз засыпал и просыпался под беседу вроде такой:

– Лейв, пойдем пить брагу!

– Сокол, уйди!

Уже заметно похолодало, близились зимние бури, Бранеслав купил для всех кривичей плащи из тюленьих шкур, с капюшонами, чтобы укрываться от холодных брызг. Кривичи сами, как и свеи, настолько провоняли рыбьим жиром, что перестали замечать запах, который поначалу казался им невыносимым.

– Вы теперь пахнете, как мы, а значит, вы почти наши! – говорил Зимобору Хродлейв, дружески хлопая по плечу.

– Ликлиг тил тэс! – Зимобор улыбался. – Похоже на то.

Некоторые звуки ему еще плохо давались, но его понимали.

Торопясь поскорее увидеть невесту, Бранеслав делал длинные переходы и разрешал причаливать только в сумерках, когда появлялась опасность проглядеть подводный камень. Ночевали где придется: иной раз в гостиных дворах, где лечь удавалось по очереди, иной раз в усадьбах или хуторах, где занимали не только все жилые помещения, но даже хлевы, бани и корабельные сараи. На хлев всегда имелось особенно много желающих, потому что там было теплее. Состоятельные хозяева устраивали для Бранлейва ярла обильные пиры: дружить с ним было гораздо безопаснее, чем ссориться. Хват совсем освоился, бойко болтал по-свейски, ухлестывал за служанками в усадьбах. Белолицый, с тонкими русыми усиками и маленькой бородкой, бойкий и веселый, он пользовался успехом и по утрам с явным удовольствием рассказывал о своих приключениях.

Зимобору тоже не раз подмигивали светловолосые дочки бондов, приглашая на свидание в кладовку, но он предпочитал делать вид, будто ничего не замечает.

– Да что ты теряешься, навь тебя заешь! – негодовал Хват, жалея, что не может сам быть в двух местах сразу. – Да меня бы! Да я бы! Ну, подумаешь, невеста! Да разве она через море увидит!

Но Зимобор не хотел рисковать – не хватало еще, чтобы наутро кто-то пришел жаловаться и показывать синие пятна на горле! И девушек жалко, и прослыть колдуном в чужой стране вдвойне опасно. Ведь она, его злосчастная мара, может увидеть и за морем! И если бы только мара…

Был соблазн проверить. Если ничего не случится, значит, проклятие за морем не действует и Младина из такого далека не заметит измены. И тогда можно будет привезти Дивину сюда, справить свадьбу и остаться в дружине Бранеслава. О смолянском наследстве придется забыть, зато он получит Дивину и не будет бояться мести вилы. Но на ком проверить? Люди ведь не собачонки… И если жертвы мары только просыпались со следами от пальцев на горле, то девушка, отнявшая его любовь у вилы, рисковала не проснуться вообще. И он сам, кстати, тоже.

Так что Зимобор поневоле воздерживался.

Тем не менее случай проверить, имеет ли за морем силу «домашнее» проклятие, представился довольно скоро.

Как и все северные вожди, Ингольв конунг не имел стольного города и жил в течение года попеременно в одной из своих усадеб. Теперь он уже устроился со своим хирдом, то есть семьей, дружиной и челядью, в усадьбе под названием Плачущий Камень. Она называлась так потому, что ручьи окрестных гор стекали по каменистым склонам тоненькими струйками, сочились из мелких трещин камня, словно прозрачные слезы. Это было красиво, необычно, и Зимобор не уставал дивиться, какие же разные и причудливые земли сотворили боги. Сама усадьба состояла из нескольких больших домов уже знакомого устройства, а вокруг нее паслись многочисленные стада. Гостей ждали, для них был готов просторный дом, и все они смогли разместиться, отогреться возле горящих очагов, вымыться в бане и отдохнуть после тесноты корабля и качки.

Усадьба была битком набита: зная, что Ингольв конунг выдает замуж свою внучку, все окрестные хозяева съезжались, надеясь повеселиться на пиру и получить подарки. Конунг, высокий старик с длинной белой бородой, всех принимал с гордым достоинством. Доброгнева он тоже приветствовал уважительно, много расспрашивал о земле кривичей, ее обычаях и нынешнем положении дел. Его внучка должна была стать королевой той земли, и он хотел знать о ней побольше.

Будущая полотеская княгиня всем понравилась. Это была четырнадцатилетняя девушка, невысокая, но стройная, с румяным, миловидным, еще наивным личиком. На праздник ее наряжали в разноцветные рубахи и платья, украшали золотыми застежками, ожерельями, браслетами, так что она не могла даже шить, хотя постоянно держала на коленях какое-то рукоделье. Юная, нарядная, красивая, она сама казалась какой-то драгоценностью, почетной наградой тому, кто сумеет ее завоевать. Для свадьбы ждали только приезда ее отца, который еще не вернулся из летнего похода, но должен был вот-вот появиться.

Однажды утром Зимобор был разбужен уже привычным образом: Хват плюхнулся на лежанку рядом с ним, вытянулся и застонал. Вчера он еще оставался на пиру в хозяйском доме, когда Зимобор ушел спать, и ночью не появлялся.

– Живой? – поинтересовался Зимобор.

– О-ой… – промычал тот. – Не поверишь. Какое пиво вчера было…

– Чего не верить? На тебя посмотреть – во все поверишь.

– Ну, мы сначала там в эледескали приняли, хорошо так… Потом я выхожу, а тут эти, с Борнхольма. С синей мордой, ну, помнишь, корабль мы ходили смотреть…

– У этих с Борнхольма синие морды?

– У корабля. У этих троллей морды красные. И наглые. Им тут уже места не хватило, они там стоят, где Одинокое Дерево. Где Траин бонд живет. – Хват уже успел выучить все окрестные жилища и жителей. – Ну, они меня вдвоем взяли, «о, гардск хирдман», я им, «йа», дескать, я и есть… А он мне такой рог, вот такой! Такой… Привели к себе, там такая дочка этого Траина… Гудрун… Гудрид… Не помню, в общем. Я ей: «Эк храбрый гардск хирдман», дескать, она смеется…

– Эк эм, – поправил Зимобор, потягиваясь.

– Что?

– Эк эм храуст гардск хирдман. Я есть храбрый славянский воин. Ты это хотел сказать?

– Ну да. Короче, я все разговор на постель поворачиваю, дескать, покажи, какие у вас дома скамьи, какие лежанки, все такое. И ведет она меня к девичьей, вроде уже все к тому…

Хват еще не успел завершить свое повествование, как дверь хлопнула и в покой ворвался Радоня, один из кметей Хватова десятка.

– Там, ребята, там! – орал он. В голосе его было нечто такое, что Зимобор сразу приподнялся. – Где Хват? Там корабли!

– Ну и что? – спросил Зимобор. Хват только что-то хрюкнул, не в силах оторвать голову от жесткой подушки.

– Я не знаю. Говорят, какой-то чужой конунг. Там все свеи вооружаются, и хозяйские тоже бегают как ошпаренные. Кто хорошо по-ихнему понимает, подите узнайте!

Зимобор мигом перепрыгнул через лежащего Хвата и стал торопливо одеваться.

В хозяйском доме и впрямь царил переполох. Хирдманы поспешно разбирали снаряжение, везде сновали фигуры, исполняющие «пляску близкой битвы», то есть прыгающие на месте, чтобы кольчуга легче и быстрее натянулась. Сам Ингольв конунг был уже одет в стегач и кольчугу, рядом оруженосец держал подшлемник и шлем. Во фьорд входили корабли Рагнемунда конунга, правителя западных ётов.

– Он тоже хотел взять в жены йомфру Альви! – коротко объяснил Бранеслав, уже полностью готовый к битве. – Потому что лучше ее невесты нет во всех северных странах, а этот старый козел тоже хочет иметь все самое лучшее! Он знает, что я обручился с ней на Середине Лета, и требует, чтобы ее отдали ему! Скорее его возьмут тролли, чем он хотя бы ее увидит! У него уже два сына, и оба старше меня, и он хочет взять мою Альви, юную и нежную, как цветок шиповника! Пока я жив, этого не будет. Выводите всех людей, идем к кораблям.

Вот так и получилось, что Хвату некогда было отдыхать после ночных подвигов. Уже сегодня предстояло сражаться, причем сражаться не на земле, а на кораблях, что само по себе внушало кривичам если не страх, то серьезную неуверенность.

Ингольв конунг, оскорбленный тем, что его пытались принудить отдать внучку не тому, кого он выбрал, тоже спешно собирал войско. У Рагнемунда конунга было около двадцати кораблей, если, конечно, у дозорных от страха не двоилось в глазах.

Бранеслав быстро вывел дружину к кораблям, уже спущенным на воду и готовым отчаливать. Пока гребцы налегали на весла, направляясь к устью фьорда, Зимобор осматривал своих людей, проверяя, как они одеты и снаряжены, – все произошло так стремительно, что раньше на это не было времени. Слава богам, никто не забыл щит или копье, вот только разгильдяй Своята так и не пришил вчера оторванный ремень подшлемника. Хорошо, что толстая иголка с ниткой у Зимобора была вколота в кожу стегача на груди; он сунул их парню и велел зашивать. У того с перепоя дрожали руки, корабль качало, и Зимобор в сердцах бросил:

– Убьют дурака, туда тебе и дорога! Как вчера от сохи, вяз червленый тебе в ухо!

Услышав его голос, Бранеслав обернулся и приветливо махнул рукой, улыбаясь так открыто и радостно, словно не жестокий и беспощадный враг ждал их совсем близко, за ближайшим каменистым мысом, а веселая толпа нарядных свадебных гостей.

– Эйт син скаль хвэр дейа! Ничего, один раз ведь каждому придется умереть! – крикнул он сначала по-свейски, а потом по-славянски, чтобы все его поняли. – Надо суметь сделать это достойно, а слава погибших бессмертна!

Зимобор не ответил. Сын Столпомера стал настоящим северным вождем, и слава, пусть и посмертная, сделалась для него первой и важнейшей ценностью в жизни. Зимобору хотелось напомнить ему об отце, о земле, ждущей его помощи и надеющейся на него. Но как он мог упрекать Бранеслава – он, который сам ушел из Смолянска, бросив свою землю и племя в лучшем случае на ненадежное управление женщин, а в худшем – во власти смут и раздоров?

И все-таки Бранеслав ему нравился – своей открытостью, гордой отвагой, упорством. Они могли бы стать друзьями, и их землям не пришлось бы между собой воевать… если бы каждый из них занял наконец то место, для которого был рожден.

За мысом корабли вышли на широкий простор, и сразу стал виден противник. Около десятка кораблей Рагнемунда шли по ветру под парусами, и на мачте каждого был виден большой красный щит – знак войны. Блестели начищенные шлемы воинов, над ними щерились густым лесом наконечники копий, яркие пятна разноцветных щитов смыкались на носах кораблей в сплошную стену. Зрелище было торжественное и красивое, и в голове не укладывалось, что эта красота – твоя смерть.

– Кто идет сюда не как друг? – закричал Бранеслав, когда первый из вражеских кораблей приблизился.

– Кто появился возле моих берегов с красными щитами войны? – закричал со своего дрека Ингольв конунг. – Это спрашиваю я, Ингольв сын Армунда, конунг Восточного Ётланда, – тот, кто имеет право спрашивать!

– Я – Рагнемунд сын Хродорма, конунг Западного Ётланда! – раздалось в ответ. – Ничего не имею против тебя, Ингольв конунг, и не к тебе пришел я с красными щитами и с копьем, жаждущим крови врага!

– Кто же здесь твой враг? Здесь только мои друзья!

– Мне нужна дочь твоего сына Гуннвальда, та, что в последний год называется лучшей невестой северных стран. Думаю, что мне при моем роде и доблести надлежит иметь все самое лучшее.

– Так ты желаешь посвататься к моей внучке? Почему же твои сваты одеты в такие странные рубахи – не из мягкого шелка, а из железных колец?

– Ты опоздал, Рагнемунд! – яростно закричал Бранеслав. – Альви дочь Гуннвальда – моя невеста, она обменялась со мной обетами, и уже готово для нее свадебное покрывало, и мне она будет отдана! Поищи себе другую, а здесь для тебя ничего нет!

– Я спрашиваю у тебя, Ингольв конунг: если бы твою внучку не желал получить никто другой, ты отдал бы ее мне? – не отвечая Бранеславу, воззвал Рагнемунд.

– У меня не было бы причин отвергать сватовство такого знатного и прославленного мужа! – отозвался Ингольв. – При условии, что не возражали бы сама девушка и ее родители.

– Тогда я предлагаю тебе вернуть твои корабли к берегу, Ингольв конунг! С тобой нам нечего делить. Про меня не скажут, что я, как кровожадный волк, терзаю невинных людей. Я желаю сражаться только с тем, кто стоит у меня на дороге. С тобой, Бранлейв ярл! Никто не скажет, будто я добиваюсь своего увертками, подкупом и хитростью. Я мечом доказываю свое право владеть тем, что мне нравится! Я вызываю тебя на бой, Бранлейв ярл, и пусть невеста достанется тому, кто победит!

– Это речь достойного мужа и славного конунга! – крикнул Бранеслав. – Я буду биться с тобой. Ты, Ингольв конунг, можешь вернуться к усадьбе. Я сам постою за мои права!

После этого корабли Ингольва конунга развернулись и пошли назад во фьорд. Рагнемунд тем временем отдал приказания, и большинство кораблей, пришедших с ним, тоже направилось к берегу. Видимо, это были присоединившиеся к нему вожди. Теперь против трех кораблей Бранеслава осталось четыре корабля, на которых находилась дружина самого Рагнемунда. Но почти сразу самый маленький, с десятью веслами по борту, ушел за остальными. Зимобор не знал, восхищаться благородством Рагнемунда или осуждать ненужную похвальбу, но для Бранеслава это было, конечно, выгодно: теперь ему предстояло сражаться с равным по силе противником. Вот только у половины войска, то есть кривичей, не было никакого опыта морских сражений. Гораздо охотнее бы славяне приняли бой на земле, но их никто не спрашивал.

– Говорил я тебе, давай тоже учиться по веслам бегать! – Хват попытался сдуть с глаз кудрявую прядь, потом стал лихорадочно запихивать ее под край подшлемника. – А ты: нечего куролесить! Зануда!

– Где тебе по веслам бегать, когда каждый день пьянки и по двору-то пройти прямо не можешь! – огрызнулся Зимобор, не сводя глаз с приближающихся кораблей. – Стрелы готовь!

На носу корабля Бранеслав прокричал боевой клич и метнул копье в Рагнемунда, мощную фигуру которого было уже хорошо видно. Тут же ответное копье просвистело над кораблем, заставив многих пригнуться, и каким-то злым чудом ударило в кормчего, пронзив того насквозь и пригвоздив к сиденью. На западноётских кораблях радостно закричали, но тут же к небу взвились первые крики боли. Почти все лучники разом пустили стрелы, два жужжащих железных роя осыпали корабли.

Чужая стрела пробила щит Зимобора и на пол-ладони высунулась с внутренней стороны, острым жалом ткнулась в стегач на груди, но, к счастью, до тела не достала, утратив силу. Зимобор быстро обломал наконечник, чтобы не мешал, прикрылся от еще нескольких стрел, выглянул из-за щита и увидел прямо перед собой нос вражеского корабля. Щиты были густо утыканы стрелами, в плотном строе возникли прорехи, быстро закрытые подошедшими сзади. Раненые отползали назад и прятались за скамьями, прикрывались щитами. А руки уцелевших уже вздымались с легкими метательными копьями, готовыми к броску.

Зимобор бросил сулицу и успел еще увидеть, как упал один из передних хирдманов, которому оно попало прямо в глаз. А потом вражеский корабль с грохотом ударился о борт, железные крючья с хрястом впились в дерево, обе стороны разом закричали, завопили, заревели в упоении битвы, в азартном порыве и в ужасе близкой смерти, глянувшей прямо в глаза. Западные ёты со своего более высокого борта рванулись на «Медведя», что-то кричал впереди, на носу, Бранеслав, побуждая своих людей идти вперед. Дальше думать и оглядываться стало некогда.

На счастье кривичей, качка была небольшой. Но отсутствие опыта сражений в тесном пространстве корабля, в давке, где даже мечом как следует взмахнуть было невозможно, сильно мешали. Более удобным оружием оказался боевой топор, ножи тоже пошли в ход. Зимобор бился, ни о чем не думая, еще успевал оглядываться на своих людей, помогал, подталкивал, один раз вовремя ударил умбоном по голове какого-то из западных ётов, который уже почти опустил секиру на спину Призору из десятка Тихого, а сам Тихий бешено орал что-то впереди, не хуже берсерков. Собственно, и Тихим его прозвали за эту самую ярость в бою.

Мельком удалось заметить Хвата: тот уже был без щита, зато так же ловко и уверенно, как на княжьем дворе по утрам, действовал обеими руками одновременно, топором и булавой, нанося удары сильно, быстро и точно. Рядом кричали без умолку, по-свейски и по-славянски, стоял сплошной гул от железного лязга, воплей раненых, треск щитов и скамей. Иногда кто-то срывался с борта и падал в воду, выплыть откуда в стегаче или кольчуге, особенно раненому, не было никакой надежды.

Какой-то здоровенный бородатый ёт шел по борту, размахивая веслом и снося в море всех, кто не успевал увернуться. Зимобор вырвал из днища так вовремя подвернувшуюся чью-то сулицу и метнул его в бородача – тот сорвался и с плеском упал в воду. Тут же чья-то секира просвистела возле плеча, но Зимобор все же сумел уклониться и сам ударил, попав лезвием поперек груди напавшему на него, – тот согнулся и упал, так что Зимобор не успел даже увидеть его лица.

Сквозь лязг и крик до него долетали еще какие-то вопли и свист, особенно пронзительный; какие-то тени носились над головой, но ему некогда было оглядеться и разобрать, что это такое. Хродлейв, с окровавленным плечом, вскочил на скамью, вырвал чей-то топор, засевший в дереве, едва не наступил на руку его мертвого хозяина, лежащего на скамье, и стал карабкаться на борт вражеского корабля. Зимобор сообразил: важно захватить чужой корабль, им же объясняли. И «очистить его от людей». Подхватив чей-то желтый щит взамен своего разбитого – этот тоже был поврежден, в нем не хватало двух досок сверху, но это было лучше, чем совсем ничего, – Зимобор вспрыгнул на скамью, поскользнулся в кровавой луже, чуть не упал и успел услышать свист меча, вонзившегося в борт там, где только что была его голова. Взмахнув топором, он ударил в чей-то шлем и бросился за Хродлейвом.

Прямо перед ним сражались несколько человек, и Зимобор знал, что это свои, только не сообразил сразу, кто именно. Вдруг один из них упал, приподнялся, опираясь на одно колено, попытался отбиться, но получил удар мечом по шее и упал окончательно – Зимобор мельком увидел лицо и узнал Хринга, одного из телохранителей Бранеслава. Кто-то из западных ётов бросился туда, где Хринг только что стоял, и напал на Бранеслава. Только сейчас, когда тот стал отбиваться сразу от двоих, Зимобор узнал княжича. Численного превосходства врага тот не боялся – с хриплыми яростными криками успевал обороняться, нападал, ударил одного щитом по голове, сбил с ног и снова нанес быстрый удар, пока противник не опомнился. Второй в этот миг бросился на него, целя мечом в грудь. Приблизиться Зимобор не успевал, но под руку ему попалось древко копья – наконечник оказался отломан, но и обломанным концом он ударил в лицо противника, прыгнул и быстро добил топором, отвоевал еще шаг пространства и прикрыл бок Бранеслава. Тот ему крикнул, Зимобор не сумел расслышать за общим шумом, но понял, что это что-то ободряющее, даже веселое…

И вдруг Бранеслав сильно качнулся и стал падать. Зимобор едва успел отскочить, прижался к борту, и тело княжича безвольно упало на него. В груди Бранеслава торчала стрела, прошедшая насквозь, так что наконечник показался наружу, не пробив, однако, кольчугу на спине. Немеющей от напряжения левой рукой Зимобор безотчетно вскинул щит, прикрывая княжича и себя, выпустил топор, присел и придержал голову раненого. Лицо у того было изумленное, глаза широко раскрыты.

– Все… – выдохнул Бранеслав, невольно вцепившись в древко у себя в груди, словно хотел вытащить, но сил уже не было даже просто потянуть. На губах показалась кровь. – Ма… матушка… не веле… ла…

– Стрелу не трогай, может, еще… – начал Зимобор, помнивший один случай, когда насквозь прошедшую стрелу удалось сломать и вытащить, так что раненый остался жив. Но не стал продолжать – из уголка рта Бранеслава текла кровь, а это значит, что пробиты легкие. От таких ран не оправляются.

– Не велела… обруча… Звяшка… пропала… теперь я… ма…тушка…

Бранеслав хрипел, захлебываясь, кровь текла на плечо и на доски палубы.

И вдруг в глазах у Зимобора потемнело. Воздух залила тьма, в ней мелькнул острый звездный блеск, о чем-то напомнивший. Лязгнуло железо, сверкнуло что-то совсем близко, но он не мог пошевелиться, не чувствовал своего тела, как уже было с ним когда-то… Прямо в лицо ему глянуло прекрасное девичье лицо – знакомое, как может показаться знакомой сама смерть, рано или поздно приходящая к каждому без исключения. И лицо это было оживленным, радостным, полным озорного лукавства, словно юной резвушке удалась какая-то остроумная проделка. Прозвенел короткий смешок и затих, будто упали, осыпавшись, несколько колечек разрубленной кольчуги. В этом смехе слышалось торжество, ликование; во тьме ярко вспыхнули звезды, на миг обрисовав три фигуры под широкими покрывалами. Две по бокам были темны, только угадывалась в них согнутая старуха и рослая зрелая женщина, в скорби прячущие лица. А в середине стояла Дева с блестящими ножницами в руках, и на ее свежем лице была радость одержанной победы.

И все пропало. Зимобор очнулся, чувствуя изумление, что сумел так надолго выпасть из битвы и не оказался при этом зарезан, как баран. И тут же понял, что время не двигалось, пока он видел звездную тьму, уши резанул обрывок того же крика. А на коленях у него лежал Бранеслав, вытянувшийся, с застывшим лицом и неподвижным взглядом темно-голубых глаз. Кровь изо рта больше не шла.

Еще не осознав толком, что произошло, Зимобор подхватил тело и, прикрываясь щитом, поволок назад, на «Медведя».

– Бранлейв ярл эр вэгин! – закричал где-то рядом один хирдман, потом другой, и вот уже на всех кораблях вокруг стали раздаваться крики: – Хан эр вэгин! Он убит!

Уцелевшие хирдманы Бранеслава и вслед за ними славяне хлынули обратно, перебрались назад на «Медведя» и там встали, образовав короткую, но крепкую стену щитов на опустевшем, залитом кровью и заваленном телами пространстве. Несколько человек с ётландского корабля пытались преследовать их, но получили отпор, остальные почему-то их не поддержали. Зимобор успел бегло оглядеться поверх края щита: один из Бранеславовых кораблей уходил к берегу, другой стоял, прикованный крючьями к своему противнику. Людей на нем оставалось немного, но кто они, свеи или ёты, нельзя было разобрать. Ни тех, ни других никто не побуждал к дальнейшей битве.

– Рубите крючья! Отходим! Назад! – распоряжался Гутторм Длинный, один из свеаландских десятников Бранеслава. – Мы должны хотя бы увезти тело. Быстрее, вон секира, руби с той стороны! Видите, Рагнемунд тоже убит.

Услышав это, Зимобор не сразу понял, потом огляделся еще раз. Да, могучей фигуры Рагнемунда конунга нигде не было видно, ни на одном из кораблей не раздавался его громкий голос, не мелькал стяг. Ёты не мешали им освобождать корабль и разбирать весла.

Вскоре остатки дружины Бранеслава уже направлялись назад, к вершине фьорда. Никто их не преследовал. Вспомнив о Доброгневе, Зимобор вертел головой, пытаясь отыскать своих. Не может быть, чтобы из всей славянской дружины остались только он, Призор, Буданя… Вон еще Радоня на скамье у мачты, а вон Репей лежит на палубе, опустив разлохмаченную голову на окровавленные руки, но вроде бы живой… А вон Семец – Зимобор узнал ремень с бронзовой пряжкой, который тот не далее как позавчера выиграл в кости у одного из свеев и очень этим гордился. Но как-то уж очень тихо он лежит, а лица его не видно под обломками щита…

Когда «Медведь» подошел к берегу, там уже стоял «Быстрый Змей», что пришел раньше, а также толпилось множество народа. Дружина Ингольва ждала в боевой готовности, и конунг велел своим людям помочь тем, кто возвращался из битвы. Иначе у тех не хватило бы сил самим вытащить корабли и вынести убитых и раненых.

Из дружины, ушедшей в бой, вернулось чуть больше половины. Почти все были ранены. Поднимая вместе с Настылой, старым телохранителем Бранеслава, тело княжича, Зимобор увидел, как с берега ему навстречу бежит Доброгнев – уже без шлема, с повязкой на голове, сквозь полотно которой проступило пятно крови.

– Ах, сыночек, сыночек! – бормотал воевода совсем по-стариковски, и в голосе его была такая искренняя боль, как будто Бранеслав и впрямь приходился ему сыном. – Что же ты наделал-то, деточка, цветочек наш лазоревый! Что же я батюшке твоему скажу-то, не уберег я тебя, соколик ты наш ясный…

Зимобор с Настылой вынесли тело на берег и положили на траву. Сил не было даже на то, чтобы разогнуться, и Зимобор так и сел рядом с мертвым. Доброгнев встал на колени, широкой грубой ладонью с нежностью провел по неподвижному лицу и закрыл голубые глаза. Стрела так и торчала в груди, хотя теперь уже ничто не мешало ее вынуть.

– Как же так… – дрожащим голосом спросил воевода и перевел взгляд на Зимобора. – Ты видел, да?

– Что видеть? – устало отозвался Зимобор. – Вон – стрела. Все равно не выжил бы – легкие пробиты.

Кровь на подбородке и на шее Бранеслава уже высохла, Доброгнев попытался было ее вытереть, но не смог и снова закрыл лицо руками. Он не привык плакать и не мог себе такое позволить на глазах у дружины, но он очень хорошо понимал – погиб единственный сын Столпомера, погиб, не оставив других наследников. Он присутствовал при постригах трехлетнего мальчика, годами наблюдал, как тот растет, сражается с ровесниками сначала деревянным мечом, потом железным, но тупым; гулял на пиру в честь двенадцатилетия княжича, получившего настоящий меч и ставшего мужчиной… В Бранеславе видели надежду, будущее, гордость и продолжение рода полотеских князей – и вот он лежит, навек закрыв свои соколиные очи, и не будет ни будущего, ни надежды, ни славы…

Зимобор глянул на море. Люди Рагнемунда не спешили подходить к усадьбе, их вообще не было видно.

– Говорят, их князь тоже убит, – сказал он Доброгневу, понимая, насколько слабое это утешение.

Для Бранеслава больше ничего нельзя было сделать. С трудом поднявшись, Зимобор пошел назад к кораблю. Ему все хотелось пересчитать своих и убедиться, что их не так мало, как казалось.

А убитых и раненых уже выносили на берег. Ему попался Рыбак, пытавшийся, сидя на земле, залепить рану на плече разжеванным хлебным мякишем, – простое средство остановить кровь, если некогда или нечем перевязывать, поскольку уж кусок хлеба у любого воина в мешке или за пазухой найдется. При виде него Зимобор вдруг заметил, что руку дергает и она болит, – оказывается, рукав стегача прорван и волокна торчащей пакли почернели от крови. Когда и как это случилось – он и не заметил. Надо было идти в усадьбу, раздеваться, мыться и перевязываться. Надо…

Мертвых складывали в ряд, и прямо с краю он вдруг увидел Свояту. Тело лежало на боку, как положили, когда принесли с корабля, шлем был сдвинут, наполовину закрывая лицо. От какой же мелочи в бою зависит жизнь! Сползший шлем на миг закрыл обзор – и ты покойник. Лопнувший ремешок, маленькая кочка, лужа крови, на которой ты поскользнешься, – и твой удар пройдет мимо цели, а чужой достанет тебя. Человеку так мало надо, чтобы из живого стать мертвым!

Неподалеку лежали двое или трое свеев из дружины Бранеслава, а потом Зимобор заметил знакомое белое лицо и завиток русой пряди, выбившейся из-под шлема. Хват лежал, раскинув руки, кольчуга на груди его была порвана, на колечках засохла кровь. Зимобор остановился. Хотелось окликнуть, разбудить, поднять… Чтобы он снова подмигивал девушкам, азартно спорил по делу и рассказывал о пьяных приключениях, которых сам, протрезвев, не помнил и только с чужих слов мог передавать: «Мне рассказывали, что я это сделал…»

Привыкнув с детства жить в дружине, Зимобор и полотеских кметей воспринимал как родных братьев. Даже видя эти тела, он еще не верил, что Своята, Хват, Хотеня, Семец и другие никогда уже не встанут, что во время утренних упражнений он больше не услышит громкого голоса Хвата, наставляющего отроков, куда направлять удары: «Голова – бедро, голова – бедро! Ниже, под щит бей! Смотрите, Невеля про стойку вспомнил!» Особенно жаль было Хвата, который так спешил жить и так мало успел. Но это все. Он навсегда останется здесь, храуст гардск хирдман, отважный славянский воин.

В конце концов оказалось, что из славянской дружины уцелела половина. Кривичи сражались храбро, но, непривычные к морским боям, понесли большие потери. Из трех десятников выжил один Зимобор – Тихий получил тяжелое ранение в голову и к вечеру тоже умер. Человек десять остались невредимы или почти невредимы, и к ним Зимобор причислял и себя. Его единственная рана над локтем оказалась неглубока, и он надеялся, что вовремя принятые простые меры пусть и одарят его небольшим ожогом, все же уберегут от заражения крови. Двадцать пять человек уцелели у Доброгнева, который отдал Зимобору под начало тех шестнадцать, что остались от бывших трех десятков его, Хвата и Тихого.

– Ты хорошо сражался, я же знал, что ты ничем не хуже нас! – с одобрением говорил ему Хродлейв, которого Зимобору было очень приятно увидеть среди уцелевших. – Ты мог бы даже вступить в дружину конунга!

– Сва эр вист, ват ман варда? – отвечал Зимобор, пытаясь улыбнуться. – Конечно, почему бы и нет?

Но на самом деле он еще плохо понимал, что говорит.

За предыдущие двадцать четыре года он переживал такое дважды: когда после одной серьезной битвы в живых остается не более половины тех, среди которых ты привык жить и кого считал своей семьей. В первый раз такая битва произошла, когда ему было всего одиннадцать лет. Сам он в ней, конечно, не участвовал, но долго потом грустил, натыкаясь на пустые места в дружинной избе, где у него тогда уже все были друзьями, и даже не совсем понимал, куда они делись. Второй раз – шесть лет назад, когда случилась война с радимичами и от дружины, в том числе его собственной, осталась половина. Тогда он уже был взрослым и все понимал, сам видел в этой битве, как умирали друзья, и ощущал каждую смерть со всей остротой чувства, какое бывает в восемнадцать лет. Взамен погибших появляются новые люди, с ними опять живешь бок о бок, привыкаешь, как к родным, а потом все повторяется…

Тело Бранеслава уложили в спальном покое усадьбы. Йомфру Альви рыдала над ним, Ингольв конунг был мрачен. К нему уже приехали посланцы от западных ётов. Рагнемунд конунг не был убит, но его тяжело ранили, из-за чего войску пришлось прекратить битву, не разгромив противника полностью. Однако победителем считался именно Рагнемунд, и теперь Ингольв конунг был обязан, когда тот поправится, выдать за него внучку. Правда, заговорить об этом с ней он пока не решался. Все не скрывали надежды, что победитель не оправится от раны, – поговаривали, что она довольно глубока, а глубокие раны, которые не поддаются полному обеззараживанию, часто воспаляются и скоро приводят к смерти.

Свеи и славяне, все, кто мог передвигаться, приходили проститься с Бранеславом. Лучший в дружине скальд сидел тут же, вытянув раненую ногу, и шевелил губами, складывая хвалебную песнь, последний дар мертвому, – все про те же «гром лососей крови»[38] и «славного ясеня сечи»[39].

Воевода Доброгнев сидел при погибшем неотлучно. Зимобор, немного отдохнув и собравшись с мыслями, тоже пришел и сел на край скамьи. Воевода глянул на него запавшими глазами.

– Чего пришел? – неласково буркнул он, но Зимобор понимал, что эта неласковость от сердечной боли. – Отдыхал бы. Отвоевались.

Уже стемнело, усадьба наконец затихла, затаилась, словно в ожидании опасности. В гриднице позвякивали снаряжением сменившиеся дозорные, кто-то с пыхтением прыгал, как всегда, пытаясь вылезти из стегача, кто-то ему помогал, стягивая доспех через голову, а тот, раненый, шипел от боли. В спальном покое было тихо, горел огонь в высоко выложенном каменном очаге, бросая отблески и тени на завешанные шкурами стены. Широкие лежанки были пусты: рядом с мертвыми не полагалось ночевать живым, да и прежним обитателям этого покоя лежанки уже не требовались – они остались на берегу, заваленные камнями, чтобы не причинили вреда в ожидании завтрашнего погребения.

Зимобору все время вспоминалось лицо Хвата, застывшее и белое, как иней. К утру его русые кудри примерзнут к остаткам травы и станут совсем седыми, а ему будет уже все равно… И к нему придут они – Старуха, Мать и Дева, придут к любому, чья жизненная нить обрезана. Сколько бы ни было умерших, они успеют ко всякому, ведь в этом их божественная суть, сила и назначение – ткать рубаху душе, навеки сбросившей одежды земного тела.

– Кто такая Звяшка? – спросил Зимобор.

– Что? – Воевода вздрогнул, услышав его хриплый голос.

– Звяшка. Кто это? Он ее поминал. Когда… перед тем как… В общем, про матушку говорил что-то… И про Звяшку. Что она пропала, а теперь и он…

– Это сестра его. Княжна Звенимира.

Зимобор не ответил. Выходит, Звяшкой домашние звали его умершую невесту. Он даже не вспоминал за эти годы ни разу, как ее звали, да и зачем тревожить имя мертвой?

– А почему? – Зимобор посмотрел на Доброгнева, по привычке пытаясь пятерней зачесать назад грязные, спутанные волосы. Ему обязательно нужно было разобраться, в каких землях наложили проклятие, погубившее Бранеслава, – здесь или дома. – Он сказал, что мать запретила обручаться и ему, и сестре. Сестра пропала, теперь он. Что все это значит?

– То и значит. – Воевода хмуро смотрел на край смертного ложа, не имея сил поднять глаза на строгое лицо покойника. – Княгиня какое-то проклятие с собой привезла, и на ее детей оно должно было пасть, когда они вырастут и надумают жениться. Ну, княжна замуж идти, а княжич жениться. Нельзя им было обручаться. Прокляты они были.

– Отец, не томи, расскажи толком! – взмолился Зимобор. – Не от нечего делать спрашиваю, надо мне, ну расскажи!

– Да я и сам-то толком не знаю… – Доброгнев помолчал, собираясь с мыслями. – Как он родился… Я сам только женился тогда, значит, лет двадцать с небольшим прошло…

Было уже темно и тихо, и на дворе стоял глухой, темный вечер осени. Как и двадцать два года назад, когда…

…Пламя двух масляных светильников почти не разгоняло мрак, только на бревенчатых стенах шевелились тени. Княгиня засыпала, и сквозь дрему ей мерещились звездные бездны, распахнутые над низкой крышей, близко-близко. Из открытых Врат к ее сыну спускались три вещие гостьи, и звездная пыль искрилась на их белых покрывалах. Первая, согнутая старуха с морщинистым, доброжелательным лицом, улыбалась младенцу, приветствуя его появление на свет. В натруженных руках она держала кудель и готовилась тянуть из нее нитку. Вторая, средних лет, держала веретено, чтобы мотать на него Старухину нить, и с добрым сочувствием смотрела на молодую мать. А третья, совсем юная девушка с беспечным, дерзким, лукавым лицом, смотрела вызывающе, насмешливо и повелительно. В ее власти – будущее, а в руках поблескивают железные ножницы, которые она пустит в ход сию минуту или через семьдесят лет – как пожелает…

Они пришли втроем. Все-таки втроем, вопреки тому, что были зажжены только два светильника – особых светильника, со священными знаками на глиняных боках, используемые только в первую ночь после рождения нового человека. Так приказал князь Столпомер и настаивал на своем, к величайшему удивлению всех женщин и бабок.

Но их было три, вещих вил, потому что невозможно настоящее без будущего и прошлого, а прошлое – без настоящего и будущего. Они пришли втроем, как ходят ко всякому, и ни перед одной из них нельзя затворить двери.

– Вот родился у волчицы волчонок, людям на радость, себе на здоровье! – Старуха улыбнулась, радуясь, как всегда, рождению новой юности и обновлению жизни. – Да будет он силен и красив, разумом быстр и сердцем добр, пусть не знает усталости в добрых делах, пусть не ведает страха на земле и на воде!

– Пусть будет он силен и красив, пусть любят его мужчины и женщины, молодые и старые, свои и чужие, пусть будет он всегда счастлив в любви и в дружбе! – Мать доброжелательно качнула головой, увенчанной рогатым убором.

– Пусть будет он силен и красив, пусть везет ему в любви… и пусть он умрет, когда обручится! – с веселым торжеством воскликнула Дева и взмахнула ножницами.

Старуха и Мать в ужасе оглянулись на нее; на их лицах отразилось огорчение, Старуха досадливо закашлялась, Мать покачала головой. Но слово было сказано, и никому уже не под силу изменить предреченное. А Дева, зная это, шаловливо засмеялась. Любой был лишь игрушкой в ее руках – молодой и старый, красивый и уродливый, сильный и слабый…

Звездный свет померк, светильники угасли, княгиня погрузилась в дрему и уже сама не знала, не сном ли было все то, что она видела и слышала.

Сон это был или явь, но эту ночь княгиня запомнила навсегда. Дева Будущего была врагом ее детей, и через полтора года, когда у нее снова родился ребенок, она уже сама приказала поставить только два светильника. Но, как неизбежны рождение, возмужание и смерть, так невозможно затворить дверь ни перед одной из трех вещих вил. Хочешь ты видеть их или не хочешь – их всегда будет три…

Глава четвертая

Возвращение дружины в Полотеск вышло печальным. Воевода Доброгнев исполнил все, зачем его посылали, привез большой запас хлеба, рыбы, масла, меда. Но еще нечто, им привезенное, никого не могло обрадовать – серебряный сосуд с прахом княжича Бранеслава, чтобы положить его в родовой курган на погребальном поле полотеских князей.

Князь Столпомер принял известие настолько спокойно, насколько это вообще было возможно. Он не гневался, никого не обвинял и не упрекал, даже сам утешал Доброгнева, который винил себя и якобы свой недосмотр.

– Он ведь был не мальчик, он был взрослый муж! – говорил Столпомер. – Он знал. Знал, воевода, что проклятие на нем лежит и что нельзя ему обручаться, если хочет долго жить. Все он ведал. И сам за себя решил.

– Смелый он был! – Доброгнев протирал рукавом глаза, слезящиеся якобы от дыма. – Прямо орел!

– То ли не верил, то ли упрям был, не хотел даже перед судьбой склониться… – Князь ходил взад-вперед по избе и вертел свои перстни. – Я думал, может, за морем-то его не достанет…

Столпомер старался не показывать вида, какой страшный удар ему нанесен, но все понимали, как тяжело ему лишиться единственного наследника, последнего из своих детей.

И за морем, выходит, достало…

В первый же день после возвращения дружины князь позвал к себе Зимобора и приказал повторить последние слова княжича. Зимобор повторил то, что смог вспомнить.

– Значит, сестру он вспоминал? – переспросил князь.

– Назвал Звяшку. Если это ее имя, значит, сестру. И матушку поминал. Два раза даже.

– Конечно. Матушка-то им и не велела… Права была, а я… Ну, иди.

Поскольку из четырех посланных за море десятков вернулось только два с половиной, людей приходилось набирать заново. Сделать это предполагалось во время полюдья, когда князь Столпомер отправится в объезд своих владений. А пока Зимобор оставался десятником без десятка, но из-за этого не стал менее уважаем. Наоборот, эта поездка его прославила, несмотря на печальный исход. То, что он вынес тело Бранеслава и не оставил его в руках врагов, считали подвигом, и князь Столпомер именно за это подарил ему боевой топор с серебряной насечкой. Зимобор принял подарок, но не считал, будто сделал что-то особенное: можно подумать, что Радоня или Невеля не вынесли бы тело княжича с чужого корабля, если бы он упал возле них! Ему не приходило в голову, что в конце тяжелой битвы рядом с Бранеславом оставалось уже очень мало своих, и то, что он, Зимобор, оказался именно там, уже само по себе можно считать подвигом.

Под началом у него пока оказался один Хродлейв сын Гуннара, который после гибели Бранеслава предпочел не оставаться дома, а поехать с Доброгневом в Гарды.

– Достойный человек должен побывать в дальних странах и посмотреть разные земли! – объяснял он всем тем, кто спрашивал, зачем ему это понадобилось. – Такого человека уважают везде, куда он ни приедет. А я уже старый, мне двадцать пять лет, а не довелось увидеть ничего, кроме этой холодной лужи, которую у нас называют Восточным морем! Я тоже хочу стать достойным человеком! А потому поеду с вами.

Пока не выпал снег, сосуд с прахом закопали в длинном родовом кургане. Князь Столпомер молчал, наблюдая за погребением, но лицо его так осунулось и потемнело от горя, словно он разом постарел лет на десять. У Зимобора сжималось сердце: он хорошо понимал, как тяжело князю западных кривичей остаться совсем без наследников.

– А что он еще раз не женится? – шепотом спросил Зимобор у сотника Требимера, который стоял с суровым и важным видом, засунув пальцы за пояс. – Невест, что ли, мало? Он же не стар, хоть семерых сыновей дождется.

– Да были у него другие жены, – неохотно ответил Требимер. – Три или четыре было. И все – бездетные. То ли сглаз, то ли заклятие… Тьфу, чтоб им провалиться, всем этим бабкам-шепталкам! Не будет, короче, больше детей.

На пиру пелись длинные погребальные песни, сказания о начале земли кривичей – ведь где конец, там и начало.

По земле текут реки, реки великие,

Златыми струями поют, разговаривают.

О делах поют, о стародавних,

Поют славу, славу долгую,

Несут речи, речи вещие.

Жил-то Крив-отец у зеленых трав,

Много стад водил в лугах широких,

А в дому растил трех дочерей.

Перва дочь была как заря утренняя,

Втора дочь была как красно солнышко,

Третья дочь – как ясна звездочка…

Далее рассказывалось, как Крив вырастил своих дочерей до возраста и отправился искать им мужей. Ехал он три дня и три ночи, и вот на утренней заре встретил он всадника на белом коне, ясного лицом, с белым плащом за плечами. «Куда держишь ты путь свой?» – спросил его всадник. Крив ответил, что ищет мужей для своих дочерей. «Я буду мужем старшей твоей дочери», – сказал Белый Всадник, и Крив указал ему дорогу к своему дому. Поехал он дальше, и в полдень встретил другого всадника. Тот ехал на красном коне, лицом был румян, а за плечами у него развевался красный плащ. Он тоже спросил Крива о цели его пути и тоже вызвался взять в жены вторую его дочь. Дальше поехал Крив и на вечерней заре встретил закутанного в серый плащ всадника, с лицом сумрачным, как тень, на сером коне. В нем нашел Крив мужа для младшей своей дочери. А были те всадники Перун, Ярила и Велес. От мужа своего каждая из дочерей имела сына, и, когда подросли сыновья их, Крив каждому из внуков выделил землю, чтобы там они возделывали пашни, водили свои стада и умножали род. Старший его внук, сын Перуна и Избраны, звался Тверд. Он ушел далеко, на Днепр, и построил город, названный Смолянском. Средний внук, сын Войданы и Ярилы, звался Дивин, он ушел на Дивну-реку, что по нему получила название, а сын его Всесвят жил на Всесвяче. Потомки Дивина и Всесвята основали город Полотеск. Младший внук, Избор, сын Светлины и Велеса, остался на землях Крива и основал город Изборск. Но все три кривичских племени равно почитают Сварога верховным божеством, ибо он был отцом трех божественных братьев. Он послал их навстречу Криву и стал небесным дедом трех племен, как Крив был их земным дедом.

Слушая, Зимобор вспоминал Смолянск, погребение князя Велебора, все свои тогдашние мысли и чувства. Казалось бы, прошло всего полгода, совсем немного времени – но как сильно все изменилось! Даже войди сюда вдруг Избрана, едва ли она узнала бы своего брата Зимобора в десятнике по имени Ледич, в одежде с чужими узорами, с варяжской пряжкой на поясе, с маленькой рыжеватой бородкой. Но сейчас он ненадолго стал прежним – перед ним стояли, как живые, все домочадцы Велеборова двора, кмети, челядь, знакомые лица нарочитых мужей смолянских, чинно и торжественно сидевших за столами «по старшинству и славе рода». Под звон бронзовых струн он унесся в какие-то дали, где все его предки, сколько их есть, собрались за столом в честь княжича Бранеслава, – ведь предки у них были общие!

А рядом бормотали, делясь воспоминаниями, два хромых деда, один из самых старых кметей, другой из оратаев, ходивший когда-то с ополчением, – оба давно не годные к сражениям, но из уважения приглашаемые на пиры.

– Я у князя всегда в разведке служил, – шамкал один, уже не помня, кому и сколько раз он об этом рассказывал.

– У меня тесть был в разведке, – подхватывал другой. – А у брата моего пасынок у радимичей погиб. Десятником…

– У меня два брата погибли… – продолжал первый, словно стараясь перещеголять товарища понесенными потерями.

Зимобор невольно прислушивался: ему казалось смешным это полубессмысленное бормотание, но он не мог не думать, что лет через сорок, если вдруг доживет, будет вот так же делиться подвигами молодости.

Он и не замечал, что почти все время, пока звучала песня, князь Столпомер рассматривал его, словно хотел прочитать мысли, которые сказание про Крива и его дочерей навеяло Ледичу. Не подавая вида, Столпомер никогда не забывал, что Ледич не простой десятник. И в том, что именно у него на руках умер Бранеслав, он видел не пустой случай.

Когда песня была допета, Столпомер велел кравчему подозвать к нему Ледича.

– Хороша песня? – спросил он.

– Хороша, – несколько растерянно отозвался Зимобор, знавший ее, как и многие, почти наизусть.

– Про твоих ведь дедов?

– Про моих, про твоих. Все кривичи – Кривовы внуки.

– Ну, все, не все, а некоторым так напрямую. Ну-ка, у Перуна и Избраны какие дети были?

– Князь Тверд.

– А у него?

– Князья Гремислав и Вышегор. Старший, Гремислав, погиб в битве, взрослых детей не оставив, тогда власть принял младший брат его и правил, пока сын Гремиславов, Молислав, в возраст не вошел. У Молислава и Святогневы сыновей было трое: Велебор, Твердислав, Благомер и дочь Благомила, – продолжал Зимобор, видя, что князь поощрительно кивает.

Так он перечислил все поколения днепровских смолянских князей, назвал, кто из них роднился с другими ветвями Кривовых потомков, включая князя Волебрана, который был их с Бранеславом общим предком в седьмом колене. Князь Столпомер так же благосклонно кивал, а потом отпустил его, сказав:

– Ну, молодец, княжеский род знаешь.

Только вернувшись на место, Зимобор сообразил: он ведь считался родичем смолянских князей через свою сестру, взятую в младшие жены Велебором, то есть предки нынешних князей не были его предками. Но и в том, чтобы знать княжеский род, ничего необычного не было, его знали все, кто вообще слушал сказания. Хотя и не все могли так связно передать.

Однако… Взяв со стола уже чистую косточку, он в задумчивости зажал ее в зубах. Теперь, когда у Столпомера нет прямых наследников, после его смерти Полотеск будет вынужден выбрать нового князя. Но выбирать можно только из мужчин знатных полотеских родов, желательно таких, чьи сыновья уже когда-то становились князьями. Он, Ледич, пришелец и всем здесь чужой, ничего такого требовать не вправе. И князь Столпомер это должен понимать. Но, леший его побери, зачем он тогда спрашивал о древних князьях? Так спрашивают отрока о его роде, опоясывая «взрослым» поясом и признавая мужчиной.

Неужели предсказания Младины начинают сбываться? И она нарочно перерезала жизненную нить Бранеслава, освобождая место для него, Зимобора? Но думать так было противно, и Зимобор отбросил эти мысли.

До конца пира князь Столпомер больше ничего не сказал ему, только попрощался, когда пошел к себе, но Зимобор удалился в дружинную избу в тяжких сомнениях. Князь Столпомер то ли догадывался, то ли знал гораздо больше, чем должен был знать.

А наутро князь Столпомер встал с лежанки с таким потрясенным, ошарашенным видом, что даже его мрачность отступила. За едой он ни с кем не разговаривал и, казалось, не замечал, что ест. Потом он отправился в обчину при святилище, и там, разглядев его необычное состояние, гости и дружина стали озадаченно переглядываться.

– Ему дурной сон приснился, – шепнул Зимобору Хродлейв. – Вот увидишь.

Он говорил на дикой смеси свейского и славянского языков, и Зимобор часто переводил для него, что сам сумел понять.

– А ты откуда знаешь? – шепнул с другой стороны Радоня. Он очень гордился поездкой за море и старался с тех пор держаться поближе к Зимобору.

– У меня на это нюх, – охотно отозвался Хродлейв. – Если человеку снился дурной сон, то у него и утром на лице остается тень. И пока ему не растолкуют сон, тень не сойдет. У вас в дружине есть умелец толковать сны, а, Ледич?

– Это у нас считается женским занятием, – заметил Зимобор. – Я мало что об этом знаю.

– А у нас это как раз самое подходящее занятие для мудрых мужчин. У нас у каждого уважающего себя конунга в хирде имеется толкователь снов. А если у конунга такого человека нет, он всеми силами старается его раздобыть. Это же очень важно. Если конунг неправильно истолкует свой сон, это изменит судьбу всей страны. Вдруг боги во сне приказывают ему начать войну или, наоборот, запрещают? Или указывают на время, когда может быть зачат великий будущий воин, или предостерегают от врагов, порчи, болезни? Все не так просто.

– Ладно, помолчи пока, – одернул разговорившегося товарища Радоня. – Наш-то князь пока тебя в толкователи не звал.

– А зря! – шепнул в ответ Хродлейв.

– Послушайте, сыны мои, – начал в это время Столпомер, и все выжидательно стихли. – Сон я видел нынче ночью удивительный.

– А я что говорил! – шепотом восхитился Хродлейв, но Радоня толкнул его коленом под столом.

– Снилась мне женщина, рослая, зрелая, одетая по-праздничному, в красной поневе, в нарядной рубахе и с убором рогатым, – продолжал князь. Зимобор невольно вцепился в край стола: он уже узнал женщину, приходившую к князю во сне, и с тревогой, почти с ужасом ждал, что за вести она принесла. – И сказала она: «Раз первое предсказание сбылось, пора и второму сбыться. Были у тебя сын и дочь, потом не стало ни дочери, ни сына. Теперь колесо повернется, и будет у тебя опять и дочь, и сын. Только найти их трудно. Дочь твоя не умерла, а на Ту Сторону ушла. Судьба ее губит, судьба и охраняет. Найдешь ее – снова с потомством будешь, и род твой умножится, и внуки твои будут править на Днепре и на Дивне-реке».

Князь замолчал и поднял глаза на дружину. Повисла тишина, кмети, старейшины и даже волхвы смотрели на него во все глаза.

– Вяз червленый в ухо! Но ведь она же умерла! – тихо выдохнул потрясенный Зимобор, но в молчащей обчине его голос прозвучал ясно и отчетливо. – Ведь говорили же, что она умерла…

– Кто говорил? – Князь пристально глянул на него, вроде бы и не удивленный, что первым подал голос именно Ледич.

– Не помню… Но ведь тогда… семь лет назад… от вас приехали и сказали, что ее больше нет…

– Я и ездил, – мрачно обронил Доброгнев. – Помню, что в Смолянске говорил. Сказал: «Нет у тебя больше невесты, княжич Зимобор, ибо нет у князя Столпомера больше дочери. Ищи другую себе жену, а с нас не взыщи». Я не сказал, что она умерла.

– Но все так поняли, что она умерла… – глухим голосом ответил Зимобор. – Я с тех пор так и думал, и мать моя…

Да и как, в самом деле, еще надо было понять эти слова? На возвращение девочки тогда больше не было надежды, но полотеский посол не хотел уточнять, что с ней случилось, потому что такое исчезновение можно приравнять к «дурной смерти», бросающей тень на весь род.

Зимобор не боялся, что Доброгнев его узнает, раз уж не узнал за все это время. Если воеводе вдруг почудится сходство нынешнего Ледича и того полузабытого семнадцатилетнего парня, которому он привез весть о пропаже невесты, то Зимобор легко мог объяснить это своим якобы родством с сыном Велебора через его мать.

Вот только… Зимобор вдруг вспомнил, что половинка разрубленного матерью обручального перстня так и висит у него на поясе, пришитая среди бляшек. Хорошо, что под локтем ее почти не видно. Узнать тот давний перстень князь Столпомер способен еще меньше, чем самого Зимобора, но теперь эта половинка перстня казалась ему уж слишком красноречивым и ясным намеком. Убрать бы ее оттуда…

Гридница негромко гудела: более молодые только теперь узнали, что у князя вообще была дочь, а старшие припоминали веселую, миловидную девочку, о пропаже которой так сокрушались когда-то.

– Вот если бы это правда была, дожить бы до такой радости! – Воевода Доброгнев опять потер глаза рукавом. После смерти Бранеслава, в котором он так много лет видел надежду и опору дивнинских кривичей, что-то надломилось в нем. – Глядишь, князь, будет у тебя опять дочка, внуки, а я бы внучков твоих снова меч держать обучал…

– Ну ладно, старик, погоди! – Князь хмурился, чтобы самому не заплакать от боли, смешанной с надеждой на возрождение рода. – Погоди. Рано еще радоваться, может, спьяну мне померещилось. Вот я теперь к самому Велесу пойду! – объявил князь, встал и кивнул Зимобору. – Вы – со мной.

Хродлейв по пути все подмигивал обоим товарищам и делал многозначительные, хотя и не слишком ясные знаки бровями. Зимобор молчал, старался не подать виду, а сам все больше волновался, понемногу осознавая, что все это может означать для него самого. Если она жива, действительно жива и вернется, его прежняя невеста, дочь Столпомера… Столпомер станет его тестем, и тогда возвращение в Смолянск будет только делом времени, причем не большого. С такой поддержкой он легко одолеет и Избрану, и Буяра, и кого угодно.

Да, но ведь мать расторгла их обручение! Он уже не жених пропавшей княжны! От перстня невесты у него осталась только половина. Однако половина же осталась! И даже если теперь для нее найдутся другие женихи, за ним, первым, кому отец ее обещал, останется преимущество…

Постой, а Дивина? Он ведь не только разорвал прежнее обручение, но обручился с тех пор с другой. И он по-прежнему помнил и любил Дивину, несмотря на прошедшие месяцы. У него редко когда выдавалось время о ней подумать, но ни одна девушка, ни в Полотеске, ни у варягов, даже сама прекрасная йомфру Альви, из-за любви к которой погиб Бранеслав, не могла и вполовину так увлечь и взволновать его, как девушка из городка, потерянного в порубежных лесах. Она ждала его – Дивина не могла обмануть, раз уж пообещала. И Зимобор знал, что непременно к ней вернется. Но… если у него будет возможность с помощью Столпомера занять смолянский стол, то лучше Дивине быть младшей женой смолянского князя, чем старшей – полотеского десятника.

А свой долг перед предками, начиная с князя Тверда, Зимобор видел в том, чтобы вернуться. Смерть Бранеслава только укрепила его решимость: он не хотел вот так же погибнуть где-то на чужбине и оставить свою землю сиротой. Он вернется. Но все семена, из которых растет наше настоящее и будущее, посеяны в прошлом. И раз уж прошлое десятилетней давности неожиданно вернулось к нему, он должен был с ним разобраться и теперь жаждал разрешения этой загадки не меньше, пожалуй, чем сам князь Столпомер.

Святилище Велеса находилось внутри горы над берегом Дивны. Двор святилища, словно блюдо, нависал над обрывистым берегом реки, и отсюда разворачивался широкий вид на «дедовы поля», где располагались сотни вытянутых курганов, больших и поменьше. Сейчас здесь было тихо и почти безлюдно. Оживление наступит позже, когда Полотеск начнет готовиться к праздникам окончания года. В первые дни серпеня, когда справляют праздники урожая, Велес похищает богиню Лелю и всю зиму держит ее в своем подземелье – тогда в святилище приводят самую красивую девушку, наряженную в убор невесты, и оставляют там на ночь. В прежние времена «невеста Велеса» находилась в святилище, не видя дневного света, до самой весны. А в совсем древние, как рассказывают, дни окончания жатвы ее приносили в жертву, отсылая к Велесу на самом деле, и она не выходила из горы уже никогда…

Кмети остались на дворе, а князь стал спускаться по неровным ступеням, вырубленным в камне, вглубь горы, сквозь темноту. Идол бога с тремя лицами, способного видеть сразу небо, землю и подземелье, с посохом в руках ждал глубоко внизу, перед священным подземным озером. Где-то на дне озера и сейчас лежат кости прежних «невест» и их дорогие свадебные уборы…

Приношения Велесу обычно оставляли во внешней пещере, а в глубину допускались только немногие и только иногда. Сам князь попадал сюда лишь два раза в год: осенью, когда приносил к подножию бога два священных снопа – Отца и Мать Урожая, и зимой в солнцеворот, когда в озеро сбрасывали жертвенного коня, – именно князь должен был перерезать ему горло и окропить кровью все три лика подземного владыки.

Осторожно нашаривая ногами ступени и придерживаясь за стену, Столпомер медленно спускался. Кому, как не владыке подземелий и повелителю всех умерших, знать, умерла ли княжна Звенимира или ее до сих пор нет в мрачных пределах? Несмотря на все свое мужество, Столпомер испытывал трепет. Семи лет как не бывало – ему отчетливо помнился тот день, когда девочка исчезла.

Все началось с того, что его родич, ныне покойный воевода Станигнев, прислал приглашение – его внуку исполнялось двенадцать и мальчику пора было вручать меч, тем самым принимая его в круг мужчин и воинов. Князь собрался в дорогу всей семьей, с женой и обоими детьми. Была середина лета, Перунов день. Пока мужчины были заняты своим, княгиня с дочерью и челядинками пошла собирать чернику. Все девушки и дети, казалось, были на виду, аукались, и голос юной княжны исправно отвечал из-за ближайшего куста. Но когда собрались домой, ее не оказалось со всеми.

Искали весь день и всю ночь до утра, обшарили каждый куст в лесу на целый дневной переход. Искали потом целый месяц, но не нашли ни единого следа. Князь и княгиня чуть ума не лишились, жаждали получить хотя бы косточки единственной дочери – но не нашли ничего. Княгиня была, казалось, тем более убита горем, что заранее знала о нем.

– Это все она! – рыдала княгиня, жалуясь только мужу, когда никто не мог ее услышать. – Это все она, проклятая, которую не звали… Как сказала, так и сделала! Я знаю. Еще когда родился Бранеслав, я помню, я видела ее! Я помню…

…Сон это был или явь, но эту ночь княгиня запомнила навсегда. Дева Будущего была врагом ее детей, и через полтора года, когда у нее снова родился ребенок, она уже сама приказала поставить только два светильника. Но, как неизбежны рождение, возмужание и смерть, так невозможно затворить дверь ни перед одной из трех вещих вил. Хочешь ты или не хочешь – их всегда будет три…

На широкой лавке рядом с ней лежала новорожденная, крошечная девочка с темным пушком на головке и темно-голубыми глазами, завернутая в рубаху матери с нарядными охраняющими узорами. Княгиня старалась не заснуть, не пропустить приход трех вещих сестер, ждала их с трепетом и страхом. Уже зная, что от одной из них не приходится ожидать ничего хорошего, но понимая, что изменить что-то не в ее силах.

– Пусть будет твоя дочка красива, как ясная звездочка, румяна, как зорька, умна и мудра не по годам! – сквозь неизбежную и неодолимую дрему долетал до нее теплый, хрипловатый голос Старухи, и звездная пыль мерцала на кудели в ее руках, из которой старшая из вещих вил уже вытянула кончик новой нитки.

– И пусть… – начала Мать, но вдруг поперхнулась и закашлялась. – Ох! Ох! Скажи ты, дочка… – Она кивнула Деве, стараясь прочистить горло.

– Пусть будет она красива, как солнце, умна, как три старых бабки, и пусть она умрет, когда обручится! – с насмешливым торжеством воскликнула Дева и взмахнула ножницами.

Взмахнула и засмеялась: она знала, что от нее не уйдет ни один из смертных, будь он зрелым мужем или новорожденным младенцем. Ее не звали. Для нее не зажгли огонька, но она имела власть войти незваной, как само будущее неизбежно приходит ко всякому, кто желает его или нет.

– Пусть она будет красива, как ясная зорька, пусть будет умна не по годам, пусть любят ее все люди, – откашлявшись, заговорила после нее Мать, и звезда дрожала на конце веретена, которое она держала в руках, готовясь принять Старухину нить. – А когда обручится, пусть уйдет из белого света, умрет, как умирает зерно, ложась в землю, чтобы возродиться колосом, – пусть полежит зиму под снегом, как трава, и пусть расцветет по весне, как цветы, пусть вернется снова в белый свет, как росток из-под земли!

Негодующе и гневно вскрикнула Дева, поняв, что ее обманули, – но пророчество произнесли, и изменить его уже было нельзя.

Вопреки обычаю княгиня не выдержала и рассказала мужу обо всем, что слышала при рождении обоих детей.

– Она, Дева, преследует нас, она ненавидит наш род! – шептала княгиня, в ужасе прижимая к себе новорожденную дочку. – За что, почему? Чем мы ее разгневали?

Князь Столпомер утешал ее, приносил богатые жертвы богам, изобретал способы, как уберечь невинных детей от преследования жестокой Девы Будущего. Он знал, что было причиной всего и кто виноват. Но корни сегодняшних дел в прошлом, и этих корней не выкорчевать, не изменить однажды случившегося. Оставалось только ждать и надеяться, надеяться на силу Перуна, во власти которого утолить жажду жестокой Девы и заставить ее отказаться от намеченных жертв…

Зимобор долго смотрел вслед князю, скрывшемуся в темном провале пещеры, но потом Хродлейв дернул его за рукав.

– Давайте-ка я сам пока погадаю! – объявил он, вытаскивая из щегольской поясной сумочки кожаный мешочек с вышитыми колдовскими знаками. – Великий Один, Отец Колдовства, и мудрый Велес, дайте свет моим внутренним очам, чтобы я узрел истину о настоящем и будущем!

Вынув из того же мешочка небольшой белый платок, Хродлейв расстелил его прямо на земле у ограды из валунов. Зимобор хотел поправить завернувшийся уголок, но отдернул руку, вспомнив, что Хродлейв никому не позволяет прикасаться к своим гадательным принадлежностям: боится, что чужие руки разорвут эту связь, испортят это тонкое, таинственное, человеческим разумом необъяснимое, далеко не каждому дающееся взаимопонимание между ним и двадцатью четырьмя кружочками из ясеня – рунами. В обращении с ними он придерживался какого-то собственного учения, мало похожего на принятые правила. В ведовстве самонадеянность к добру не ведет, но Хродлейв ошибался редко, потому что у него, должно быть, имелся какой-то особый уговор с богами. Простой, немного даже легкомысленный, он был одарен удивительно точным внутренним чутьем, которого лишены и более умные люди, поскольку ум здесь ни при чем.

– Князь там по-своему поговорит, а я здесь по-своему поговорю, – бормотал он, высыпая на платок деревянные бляшечки, переворачивая их черной руной вниз и любовно разравнивая ладонью. – Вот увидите, кто из нас окажется ближе к истине. Великий Один висел на дереве целых девять суток, но зато, когда он увидел истину, не стал копаться и мямлить, а скорее протянул руки и схватил ее – и вот несчастный род человеческий может все узнать о себе, если захочет как следует. Надо быстро хватать все, до чего можешь дотянуться, потому что второй раз тебе никто ничего не даст…

– Ты лучше о князе думай, не болтай попусту, – пытался унять его Радоня, но Хродлейв, замотав головой, возразил:

– И ничего подобного. Мои руны – как ученые кони, мне не надо ни о чем думать, они сами вынесут, куда нужно. Ну, если ты так хочешь, я спою заклинание. Учти, нарочно для тебя.

И он запел, задумчиво глядя на разложенные руны:

Рунар мунт ту финна

Ок ратна стафи,

Мйок стора стафи,

Мйок стинна стафи,

Эр фати фимбультуль

Ок герти гиннрехин,

Ок рест Хрофт рёхна…[40]

Радоня вслушивался в непонятные слова с недоверием: как он уже знал, Хродлейв имел обыкновение вместо заклинаний петь песни о чем угодно – о ловле рыбы или о весеннем гулянии с девушками. Как ни странно, руны все равно его понимали, но должен же в таком важном деле быть порядок!

– Эту руну я вынимаю для князя Столпомера – стоит ли ему верить в свой сон, – начал Хродлейв и наугад взял с белого полотна один из ясеневых кружочков.

Он перевернул кружочек руной вверх. Зимобор и Радоня потянулись посмотреть, хотя рун оба не знали и без помощи знатока черный выжженный «стуре став», то есть «сильный знак», ничего не мог им сказать.

– Это руна «ансу», – охотно объяснил знаток. Вид у него был довольный. – Отличная руна! Ее имя – Послание. Это значит, что нашего славного князя в будущем ожидает дорогой подарок. А что ему теперь дороже собственной дочери? Руна «ансу» – знак появления кого-то пропавшего или известие от кого-то отсутствующего. То есть ему непременно следует обратить внимание на знак богов, который он получил, и сон его не обманывает. Я очень за него рад!

С этими словами Хродлейв положил руну опять на платок, с удовольствием потер ладони и разровнял деревянные кружочки, чтобы смешать «ансу» с остальными.

– Эту руну я вынимаю для княжны Звенимиры – вернется ли она домой, – провозгласил он вслед за этим и подмигнул девушке-подростку, которая, стоя с узелком в руках, загляделась на творящееся священнодействие.

Девушка смутилась и поспешно бросилась в пещеру вслед за ушедшей матерью.

– Ого! Руна «уруз»! – возрадовался прорицатель. – Руна по имени Сила! Любая девушка обрадуется этой руне, потому что она означает мужчину, входящего в ее жизнь! Что-то в ее жизни закончилось, а что-то новое начинается! Если мы думали о княжне Звенимире, то ответ яснее дня: скоро за ней придет мужчина, который уведет ее к совсем новой жизни! И это будет один из нас! Ой! – Вдруг спохватившись, Хродлейв зажал себе рот. – Я этого не говорил! То есть это сболтнул мой неукротимый язык, а боги нам еще этого не сказали. Ну вот, теперь придется проверять. Эту руну я вынимаю для меня, – с важностью продолжил он, взяв руну с платка. – Найду ли я девушку.

Перевернув ясеневый кружок, Хродлейв состроил обиженное лицо:

– «Маназ». Боги дали мне подзатыльник за болтливость. Ибо имя этой руны в нашем случае – Скромность. Сейчас время не моих подвигов, и незачем лезть на глаза, иначе… Хм, лучше попробуем попытать еще чье-нибудь счастье. Эту руну я вынимаю для Радони – найдет ли он девушку.

Но и эта руна не порадовала прорицателя.

– Перевернутая «фенад». Ничего ты не получишь, мой отважный друг, не стоит и пытаться. Ну, Ледич, теперь ты моя последняя надежда. – Хродлейв бросил на Зимобора быстрый взгляд. – Эту руну я вынимаю для Ледича – найдет ли он княжну.

Перевернув руну, Хродлейв некоторое время молча созерцал ее. Два товарища подумали, что она трудна для истолкования, но на самом деле прорицатель был почти поражен совпадением смысла руны со всем тем, что он сам же перед этим наболтал.

– Руна «рейдо». Иные называют ее руной Совета, иные – руной Пути. Но она означает именно путь, в этом нет сомнения, – медленно и задумчиво, без прежнего оживления протянул Хродлейв и снова посмотрел на Зимобора. – Тебе предстоит путь, и самое главное, что в нем надо помнить, – это доверие к самому себе. Иди туда, куда позовет тебя сердце. Вот оно все и сходится. Только тролли знают, где искать княжну, чтобы она вернулась домой, и именно тебе предстоит путь, в котором дорогу укажет сердце.

– Так куда идти-то? – Радоня ничего не понял. – Где она есть-то, княжна?

– А ты хотел, чтобы руны, как дед клюкой на улице, тебе показали – туда, мол, побежала? – Хродлейв оскорбленно воззрился на приятеля. – Руны не показывают пальцем. Руны указывают путь! – Он назидательно поднял палец. – Можно даже сказать, высший путь! И в рассуждении высшего пути это очень даже ясное предсказание!

– Что, и сам не ждал? – Зимобор снисходительно погладил вещуна по светловолосой голове.

– Да, пожалуй… – согласился Хродлейв. – Я, понимаешь ли, такой умный, что меня самого это иногда удивляет…

– Как сказал бы Хват, тебе шлем не жмет? – обронил Зимобор.

– Честно говоря, был такой случай, – признался Хродлейв. – Было как-то раз, что мы с Хрингом Лососем и еще одним парнем из дружины Эгиля из Болле втроем за ночь выпили бочку пива. Вот такую бочку. – Он обрисовал руками нечто на уровне пояса.

– Врешь, – хмыкнул Радоня.

– Не вру. Вот такую бочку за ночь втроем. – Хродлейв еще раз изобразил размеры бочки. – На Середине Лета было дело, праздновали с конунгом в святилище в Болле. Песни пели и все пили, пили… А утром я хотел надеть шлем, но голова распухла, и шлем налез только досюда. – Он провел рукой по лбу над ушами.

Радоня еще раз недоверчиво хмыкнул и покрутил головой.

– Кстати, тот парень из дружины Эгиля был славянином, – вспомнил Хродлейв. – Я даже помню, что его звали Годослав.

– Почему-то меня это не удивляет, – сказал Зимобор.

Едва Хродлейв успел собрать руны и платок обратно в мешочек, как из пещеры вышел князь Столпомер. С первого взгляда было видно, что побывал он здесь не напрасно: его лицо просветлело, в глазах появилась бодрость.

– Ну, соколы мои ясные, не заскучали? – спросил он, подойдя. – Да ты, никак, сам гадал? – Князь заметил в руках Хродлейва мешочек, который тот еще не успел спрятать. – Ну и что вышло? Старик-то мне сказал: правдив мой сон. Сказал, что дочь моя не умерла, а ушла под землю, как зерно, которое предают земле, чтобы оно возродилось колосом. И семь лет назад гадали о ней, тогда не находили: нет, мне говорили, дочери твоей среди живых. Семь лет провела она под землей, теперь в белый свет вернется.

– Но не сказали, где ее искать? – уточнил Зимобор. Имея по Смолянску опыт общения с предсказателями, он знал, что они почти никогда не дают точных указаний.

– Сказали, ищи там, где потерял. То есть надо там начинать, где ее в последний раз живой видели.

– Где же? – в нетерпении спросил Зимобор.

– В тот раз Станигневов внучок меч принимал, мы всем домом к ним ездили.

– Куда?

– В Радогощ, конечно. Станигнев там сидел, теперь сын его Воротисвет в старейших.

Услышав название городка, Зимобор пошатнулся, застыл и чуть не сел на землю. Князь Столпомер и двое кметей в недоумении смотрели на него.

– Э, что с тобой? – окликнул его Хродлейв.

Зимобор пытался вымолвить хоть слово, но не мог. Мало сказать, что он был потрясен. Земля и небо для него перевернулись. Его пробирали сразу жар и озноб, волосы шевелились, на глазах выступили слезы. Перед ним стояло лицо Дивины. Ему больше ничего не нужно было знать – он все знал. Иначе и не могло быть. Никак иначе!

– Радогощ, значит? – едва выговорил он.

– Да. – Князь кивнул. – Это на самой меже со смолянскими землями. Да ты знаешь его, через него, поди, проезжал, когда сюда ехал. А место непростое. Не зря она именно там пропала. Там Ярилина гора, на ней когда-то святилище стояло, старше здешнего, а теперь один бурьян да бузина.

Зимобор слушал, укрепляясь в своей уверенности. Ведь Дивина сама сказала: она не родная дочь Елаги, пришла к зелейнице из леса, а перед этим жила у Леса Праведного… пять… да, пять лет. С тех пор прошло два года, значит, она ушла в лес семь лет назад. Княжна Звенимира пропала семь лет назад, и ей тогда было двенадцать. И Дивина не знала, не помнила своей прежней семьи. Но она не могла быть никем другим, кроме…

Зимобор с трудом поднял глаза и посмотрел на Столпомера. Теперь ему виделось сходство между ними – примерно тот же овал лица, черные брови, темно-голубые глаза… Может быть, поэтому князь Столпомер так понравился ему – он напоминал о Дивине, хотя сходство было настолько отдаленное, что Зимобор его не осознавал. И тот красивый, гордый, упорный воин, готовый погибнуть, но не отдать своей любви, не поступиться честью, что умирал у него на руках со стрелой в груди, был ее родным братом…

А еще… Однажды он видел… видел у нее в ожерелье, среди обычных лунниц, которые носит каждая женщина, кусочек золота… полоску, согнутую в полукольцо… Еще удивился, как подобное могло сохраниться в небогатой семье после нескольких голодных лет. И даже не заметил тогда, до чего это напоминает половинку разрубленного кольца. Обручального, похожего… Не просто похожего, а того же самого, свою половину от которого он, Зимобор, уже семь лет носит на поясе. Тогда он не узнал этот кусочек золота, потому что за столь долгое время напрочь забыл обо всем. А теперь вспомнил и готов был рвать волосы от досады на собственную тупость. Казалось, он еще в Радогоще должен был все понять. Если не сразу, то через несколько дней, когда узнал, что Дивина не родная дочь Елаги. Но кто же мог подумать, что… что его невеста не умерла?

– Постой, а ты там был? – спросил князь, пристально глядя ему в лицо.

– Был. – Зимобор кивнул.

– Так, может, ты что-то слышал…

– Я… – Зимобор не мог сообразить, что из всего этого нужно открыть сейчас князю, ее отцу! – Там… да, княже. Там есть девушка, про которую говорят, что она пришла из леса. Я ее видел. Но твоя ли она дочь… она и сама не знает. Она рассказывала, что не помнит, откуда и чьего рода, сказала, что ее вырастил Лес Праведный, а два года назад к людям вывел. Ее зовут теперь Дивина, она живет в дочках у тамошней зелейницы, Елаги. Ее весь Радогощ знает.

– Ну, посмотрим! – только и сказал князь и двинулся к воротам. – Пойдем. Дел еще сколько.

Сейчас, когда уже все готово было к отъезду в полюдье, снаряжать какие-то особые дружины для поисков не имело смысла. Новость весьма оживила город, даже в окрестных весях много болтали о пропавшей княжне.

– А во всех кощунах говорится, что кто девицу спасет, тот на ней и женится! – мечтал уже вечером Буденя, лежа на полатях и глядя в черный, закопченный потолок.

Кмети вокруг смеялись, но с явным сочувствием: жениться на найденной княжне никто всерьез не мечтал, но что отличившийся будет богато вознагражден князем, было очевидно.

Зимобор молчал. Нет, один человек в этой дружинной избе действительно мог рассчитывать взять в жены спасенную княжну. Это он, Зимобор Велеборич из рода смолянских князей! Ему, единственному здесь, происхождение позволяло требовать этой чести. И ведь сейчас он с ней обручен! Заново обручен со своей же прежней невестой! И даже когда она узнает, что происходит из рода полотеских князей и является сейчас единственной наследницей Столпомера, он, которого она знала просто как Ледича, не покажется недостойным ее женихом…

И тут ему пришла в голову еще одна мысль. Казалось бы, после всех потрясений и открытий его уже ничто не удивит, но…

Долгие годы он думал, что его невеста, княжна Звенимира, умерла. Некий злобный призрак приходил к девушкам, с которыми он сближался, давил, душил, угрожал… Люди думали, что это приходит, ревнуя, его мертвая невеста. Но она, невеста, все это время не была мертвой! Она была жива, а значит, душить по ночам Щедравку, Стоянку и прочих никак не могла! Стоянка пострадала от злобной мары совсем недавно, в ночь после смерти князя Велебора. Дивина тогда уже года два жила в Радогоще, не менее живая, чем сама Стоянка. Понятно, что она тут ни при чем.

Но тогда кто это был?

Кто была та злобная мара, угрожавшая каждой его любви? Та мара, из-за которой Зимобор до двадцати четырех лет проходил в короткой рубашке отрока, из-за которой Смолянск боялся назвать его своим князем, отдать себя во власть человека, который сам находится во власти мертвой? Конечно, это была не Дивина. Но кто же тогда?

Он пошевелился, взбил подушку. В лицо ему пахнуло запахом засохших ландышевых цветков.

Младина. Он совсем забыл о ней. А зря. Она явилась ему, когда перерезала нить Бранеслава, исполнив свое же давнее предсказание. Она запрещала ему любить других девушек. Ей, деве первозданных вод, понадобился он, Зимобор. Она уверяла, что только для нее самой мертвая невеста не опасна… Она обманула! Уж она-то, обрезающая жизненную нить, никак не могла не знать, жива дочь Столпомера или нет! И знала, что та жива!

Зимобор нетерпеливо перевернулся: возбуждение от нахлынувших мыслей не давало лежать спокойно. Конечно, якобы умершая невеста для Младины не опасна. Это она, Младина, опасна для его невесты! Смертельно опасна! Она и есть тот злобный призрак, который мучает девушек. В ней богиня повернулась к нему своим темным ликом, жестоким и отталкивающим, ликом самой Марены. Но если случайных подруг Зимобора она только пугала и награждала синяками на горле, то… То его настоящей невесте она пыталась принести настоящую смерть. И от этой смерти Мать и Лес Праведный спрятали ее в лесу на Той Стороне.

Он не спал до утра, ворочался, мешая Хродлейву, который сквозь сон вяло посылал его к троллям и лешим. Зимобор только усмехался: туда-то ему и надо. К лешим, именно к ним. Разорванные и перепутанные нити постепенно складывались в узор, хотя очень многие концы еще предстояло связать. Получалось, что Младина, за что-то ненавидя потомство Столпомера, погубила его сына, с детства преследовала дочь, пыталась погубить, а когда та с помощью Матери ускользнула туда, где Дева не могла ее достать, хотела завладеть женихом своей несостоявшейся жертвы. Но теперь, раз уж Дивина-Звенимира жива, да еще и заново с ним обручилась, Деве уже не так легко подчинить его, как одинокого парня.

Однако и недооценивать ее Зимобор не собирался. В ее власти будущее, а значит, у нее много способов отомстить.

Все немногие дни до отъезда полюдья Зимобор был так же молчалив и задумчив. В конце месяца овсенича, когда замерзли реки, дружина князя Столпомера покинула Полотеск и тронулась в путь. По дороге до Радогоща им предстояло посетить еще множество весей и городков, рассудить тяжбы, слишком сложные для местных старейшин, очистить дороги от лиходеев, собрать дань. И Зимобор был даже рад, что попадет в Радогощ только через несколько недель. За это время он надеялся собраться с мыслями.

Настали дни Марены[41]: с утра до ночи небо было затянуто низкими серыми тучами, дул резкий пронизывающий ветер, и холод стоял такой, что обильная густая грязь на дорогах смерзалась в бугристую неровную массу, звонкую как стекло и твердую как камень. С утра до вечера висели серые сумерки, так и не рассветало. То и дело принимался идти мокрый снег, то ложился, то снова таял, и голый лес чернел, одинокий, покинутый жизнью. Мужчины готовили лыжи к скорой зимней охоте.

Подошли волчьи дни, наступил праздник, еще называемый Волчья Мать[42]. В это время приносили жертвы волкам, чтобы они не трогали зимой людей и скотину. Еще до позднего зимнего рассвета в Елагину избушку стали стучаться люди с корзинками, горшками и свертками, в которых были подношения для серого племени. По обычаю их полагалось угощать мясом, выплачивая дань от домашних стад, но угощали волков и пирогами с рыбой, с дичиной, кашей, зажаренной птицей. Часть от каждого приношения Елага оставляла себе: «А то девка столько не донесет!» Остальное Дивина сложила в плетеный короб и отправилась в лес.

В лесу было пасмурно, холодно – листва с деревьев уже почти облетела и густыми желто-бурыми грудами лежала под ногами. На черных ветвях висели прозрачные холодные капли, кое-где похрустывала изморозь. Земля затаила дыхание, подсыхала после дождей, готовясь принять зимнее покрывало. Марена за облаками уже вывела свою белую кобылку, готовилась в путь, и в ее широких рукавах шуршали запасы снега и инея.

Дивина шла, не думая куда, – это было все равно. Тяжелый короб давил на плечи, вкусный запах свежих пирогов и жареного мяса щекотал ноздри. Наконец она устала, опустила короб на поваленное дерево, стряхнула шерстяную рукавицу и вынула из рукава платок, чтобы вытереть нос. От ходьбы с грузом ей стало жарко, волосы выбились из-под платка, к косе успел прицепиться какой-то листик и мелкая палочка.

Передохнув, она пригладила волосы, отряхнула подол кожуха, привела себя в порядок, потом приставила руки ко рту и протяжно закричала:

– Волки, Велесовы псы, лесные пастухи! Приходите ко мне, я вам принесла поесть! Возьмите наше угощение, съешьте, а больше не просите, зимой не ходите, скотинку не грызите, людей не троньте! Именем Лесного Деда, вашего пастуха, именем Макоши, матери всего живого, зову я вас, заклинаю я вас!

Она еще покричала, потом открыла короб и стала выкладывать угощение на чистую скатерть. Еще разворачивая полотно, она уловила в отдалении волчий вой: ее услышали. Первому волку ответил другой, потом третий. Голоса раздавались все ближе. Она уже могла различить: первой приближалась волчица, повизгивая от нетерпения, даже взлаивая, как собака, вторым шел волк, молодой и сильный, потом старый вожак – его голос был самым низким и густым, в нем слышалось достоинство хозяина, который заявляет о своих правах и знает, что никто не посмеет их оспорить.

– А-а-а-о-о-у-у! – выпевали они на разные голоса, уже все ближе.

Разложив еду, Дивина присела на стволе и стала ждать. Вот из-под ветвей вынырнула первая тень: волк с желтоватым брюхом и серой, с черным волосом спиной вышел из-за поваленной ели, глянул на нее, но пока не приближался. С другой стороны выскочила худощавая волчица, потом показался молодой волк, с густым загривком, более темного окраса. Дивина сидела, сложив руки на коленях. Волки толпились у края поляны, шагах в десяти от нее, в нетерпении переступали лапами, не сводили глаз с разложенного угощения, но никто не подходил ближе. Еще рано.

И вдруг раздался еще один голос, еще один вой прозвучал над лесом, и от этого звука волки прижали уши и присели. А Дивина, напротив, встала. Уже десять лет она каждую осень проводила обряд угощения волков, сперва вдвоем с Лесом Праведным, хозяином серого воинства, потом, уже живя в Радогоще, одна. Она не боялась, что волки тронут ее, внучку Лесного Деда. Но последним, без которого пиршество не начинается, приходил Князь Волков. Его появления Дивина всегда ждала с трепетом. Князь Волков – оборотень, способный принимать человеческий облик, но и под волчьей шкурой сохранявший человеческий разум. В нем живет бог, сам Велес, повелитель мертвых и бог Того Света, куда волк способен наведываться.

И вот он выскочил из чащи. Легким прыжком, как серая молния, как первая вьюга, зверь перенесся через поваленную ель, заставив всю стаю прижать уши и отпрыгнуть. Он был почти белым, только с темной полосой вдоль хребта, и таким огромным, что прочие волки рядом с ним казались серыми щенками. А Князь сразу подошел к Дивине, обнюхал разложенное угощение, потом поднял глаза.

– Это для тебя, Князь Волков, – сказала она, одолевая благоговейную дрожь. Он не казался опасным, но с ним сюда вошла такая сила, что на поляне стало тесно. – Выбери, что тебе понравится, остальное отдай твоим детям и не тронь зимой нашей скотины, не тронь людей.

Волк уселся перед разложенной скатертью, и его огромная голова оказалась на уровне лица Дивины. Она старалась держаться спокойно, но трепетала, как Ледяная Дева перед огнем. Хотелось, чтобы он поскорее ушел, и хотелось без конца любоваться этим красивым, сильным зверем, вобравшим в себя всю мощь лесных племен. Князь Волков рассматривал ее, и ей было жарко под взглядом его по-человечески умных глаз.

Вот он наклонился, взял в пасть один из пышных пирогов тетки Вишенихи и вдруг всунул его в руки Дивине.

– Ты это мне? – в изумлении воскликнула она.

Волк кивнул. Тогда она разломила пирог пополам – его начинка из рыбы с кашей была еще теплой – и протянула волку половину. Он осторожно взял, жарко дохнув ей на ладонь, и проглотил угощение. Дивина откусила от своей половины. Это было неслыханно – Князь Волков сам предложил ей разделить угощение, а значит, признал ее своей сестрой!

Князь Волков обернулся к своему воинству, что-то рыкнул, потом еще раз посмотрел на Дивину, прыгнул в сторону и исчез за деревьями. Ему нужно было сегодня много куда успеть – по всем славянским землям ему приготовили пиры на полянах. Прочие волки с радостным визгом набросились на еду – сначала старшая волчица, потом остальные. Вмиг пироги и мясо были проглочены, горшки вылизаны, и волки собрались в кружок, подняли морды и разом завыли. Приходи, Зима-Марена, выводи белую кобылку!

Волки разбежались, Дивина собрала пустые горшки и скатерть, отряхнула крошки. Из мыслей у нее не выходил волк с черно-серебряным волосом на загривке и на спине, прекрасный и грозный, как меч с рукоятью из черненого серебра. В нем был бог, и он обещал ей свое покровительство. Как будто знал, что оно ей очень нужно сейчас. Или действительно знал?

Изба-беседа теперь каждый день была освещена огоньками лучин, полна движения и говора. Девушки собирались сюда со всей ближней округи, сидели друг к другу впритык, и даже веретена их, бывало, сталкивались одно с другим, но от этого было только больше смеха. Все радовались, что урожай льна удался, что было чего чесать и прясть, а потом будут и новые рубахи. Будут полотенца, и скатерти, и все прочее, что готовится в приданое и без чего не бывает приличной свадьбы…

Чуть попозже подтягивались парни, которым приходилось сидеть уже на полу, но они не обижались. После Макошиной пятницы наступила пора зимних свадеб: зимой женились более степенные и осмотрительные, предпочитающие не умыкать из весенней рощи приглянувшуюся девку, а сперва познакомиться, вызнать, какова она сама и какая есть родня, а потом править свадьбу честь по чести, не забывая о приданом. Урожай в этом году собрали хороший, хлеба должно было хватить до конца зимы, а новая весна обещала более обширные запашки и еще более обильный урожай. Радогощ веселился от души, отдыхая от изнурительных летних трудов и пережитых волнений. С тех пор как Горденя и двое других парней поправились, ни оборотни, ни волхиды больше не напоминали о себе, и люди положили считать, что избавились от них навсегда.

Однажды воеводский сын Порелют собрался на охоту. Еще до рассвета Дивина слышала, как он со своими кметями проехал по замерзшей грязи мимо их ворот, направляясь в Лосиный бор. Там, по берегам речки Черной, лосиные стада кормились зимой, объедая ивняк. Жители Дергачей, новой заимки возле самого бора, всем скопом служили загонщиками на больших охотах и за это получали часть добычи.

В этот раз охота настолько удалась, что воевода Порелют возвращался веселым и щедрым. Уже темнело, когда мальчишки, которым даже холод и ветер не мешали целыми днями гонять по улице, закричали от околицы: «Едут!» Следом раздался топот копыт и скрип полозьев. Дети, даже кое-кто из взрослых вышли за ворота взглянуть на добычу. Посмотреть было на что: в волокушах лежали несколько лосиных туш, освежеванных и разделанных на части. На седле у каждого кметя висел или заяц, или несколько птиц.

Завидев Дивину, стоящую у своих ворот, Порелют что-то приветственно крикнул, но за скрипом волокуши она не расслышала. Воевода взмахнул рукой, и Рогня, один из его кметей, направил коня к их воротам.

– Пусти, красавица, подарок занесу, – просипел он, и она улыбнулась: так не вязался этот простуженный голос с его блестящими глазами и веселым видом.

Рогне было за сорок, его жидкая бородка уже начала седеть, но он, бывало, захаживал на посиделки наравне с молодыми – «послушать, как девки поют», хотя редко уходил восвояси, удовольствовавшись одними песнями.

У его седла висела целая косуля.

– Показывай, куда нести, – предложил он Дивине. – Мать-то где? В погреб или что сразу готовить будете?

– Повезло вам сегодня. Леший тоже, видно, пьяный и добрый был! – поддразнила его Дивина. – Или вы и Хозяину бражки поднесли?

– Уж поднесли так поднесли! – Рогня расхохотался. – Что за дело-то вышло? Гнали нам дичь Дергачи, ну, ты их знаешь, и хорошее стадо подняли, голов девять или десять, бык вот такенный, глянешь – ужас и озноб, такая зверюга, хоть и без рогов. Довели до самой Черной, мы ждем, копья держим, а тут вдруг глядь: из-за реки тоже ломят: олень, кабан, еще олень, косуль штуки четыре или пять, как мыши, – только кусты трещат! Ну, мы не будь дураки, их всех и постреляли. Секач ушел, неохота было возиться, а оленя Бушуйка копьем взял. Едва успели оглянуться, а из-за Черной, со стороны озера, еще люди едут. Кто такие, говорят, зачем нашу дичь взяли? А Порелют говорит: «Дичь тут Лесного Хозяина, а если это ты, то покажь, где у тебя левое ухо шерстью покрыто?» Ну, ты ж его знаешь, ему бы только смеяться.

– А те что?

– А тот тоже парень не промах, молодой, нашего немногим старше. Грозный с виду, жуть берет! – Рогня хохотнул. – Я, говорит, князь Буяр, брат смолянской княгини Избраны! А если, говорит, кому-то лешего нужно, то сейчас будет тебе леший!

– А воевода что? – уже без улыбки спросила Дивина. Столкновения на охоте случаются, но не всегда в них бывают замешаны такие могущественные люди. – Неужели правда князь?

– Так ведь князь Велебор смолянский еще весной помер. А на столе у них теперь девка, княжна, его дочь. Ты разве не слышала? – Рогня удивился. – Торговые гости рассказывали же. Те, что осенью проезжали. А это, видать, ее младший брат.

– Так они у вас на дворе останавливались, к нам не заходили. Ну, так что же?

– А воевода говорит: ступай, жалуйся своей княгине, а если у вас баба на столе, то пусть леший вам уступает, а мы не будем! Погоди, говорит, я еще на Касплянское озеро охотиться приду, тогда узнаешь! А сейчас проваливай, пока цел!

– На Касплянское озеро? Где это?

– А уже от самого Смолянска недалеко. Там Каспля-река и озеро на ней. Сколько раз бывало: если наши князья ходят днепровских воевать, то на Касплянском озере рати встречаются. Так и повелось: жди меня на Касплянском озере – войной, значит, на вас собираюсь!

– Да что он, сдурел совсем? – Дивина оторопела. – Это же он днепровским войну объявил, воевода-то наш! И чем кончилось?

– А чем ему кончиться? – Рогня опять хохотнул. – Наших-то вон, три десятка, а у него десяток был с собой от силы. Повернулся да ушел к себе за речку. Еще пусть спасибо скажет, что живым отпустили. Ну, меня-то на пир позовете? – Рогня похлопал по туше косули широкой ладонью с недостающим суставом на мизинце. – Что, в беседе-то сегодня будет народ?

К вечеру уже весь город знал о столкновении, и все потешались над незадачливыми смолянами. Мало кто верил, что это действительно был сын старого смолянского князя, но всем нравился ответ Порелюта, что, дескать, нечего уступать таким, которыми правит женщина. Обильную добычу воевода щедро раздавал направо и налево, и в Радогоще радовались, что близкие пиры в честь Морозова дня[43] будут такими обильными.

На другой же день после достопамятной охоты пошел снег и шел несколько дней кряду, ложась на промерзшую, сухую землю все более толстым слоем. Визжащие дети лупили друг друга снежками, самые нетерпеливые вытаскивали на двор сани. Весь мир побелел и очистился, на душе стало светлее, и Дивина радовалась: темные дни Марены прошли, наступила настоящая зима, а значит, теперь не так-то далеко и до весны…

Перед Морозовым днем все хозяйки несколько дней пекли пироги, а с самого утра, еще в темноте, начали жарить кур, варить кашу. Пиво, сваренное из ячменя нового урожая, и брага, настоянная на сухом сене и заправленная хмелем, дрожжами и медом, везде была готова, и мужчины, старики, отцы и деды семейств с самого рассвета стали потихоньку ходить один к другому в гости, перебегая от своих ворот до соседних, зябко запахивая кожух, «пробовать» пиво и закусывать горячим пирожком, откусив от которого кусочек приходилось держать его в зубах и сердито тянуть воздух – горячо!

Старые бабки, под сдавленные смешки внуков забираясь на крышу, приглашали Мороз есть кисель, чтобы потом, по весне, не губил заморозками посевы. После полудня на санях с праздничной новой упряжью стали съезжаться гости: из тех же Дергачей, из Утицы и Русавки, из Погощи, из Доброва Поля – из всех окрестных весей и заимок, где жались друг к другу две-три избы возле новой росчисти среди глухого леса. Сегодня все отцы и деды, надев новые вышитые рубахи и нахлобучив новые шапки из меха собственной добычи, ехали на люди, чтобы потом, уже будучи в подпитии, повалить родичей и друзей в сани и везти к себе, где у хозяек тоже есть и пиво, и брага, и пироги. В честь Мороза такая гулянка продолжалась по нескольку дней, и не один отец семейства, на третий-четвертый день проснувшись где-нибудь за лешачьим болотом у кривого деда Репы, никак не мог вспомнить, как же он сюда попал и где еще успел отличиться! Про это даже пословица есть: знать мужика, что Морозы справлял, коли на голове шапка не держится!

Молодежь тоже не терялась. К вечеру мужчин и стариков, наиболее уважаемых в посаде, звал к себе на пир воевода, а Порелют, еще слишком молодой для стариковских посиделок, собирался в беседу. В этот вечер на девичьих павечерницах начинают петь такие песни, которые обычно кончаются поцелуями, а этого воеводский сын никак не хотел пропустить.

Косят девки лебеду, лебеду,

Телятишкам на еду, на еду…

В беседе пели действительно настолько громко и весело, что не услышали шума на дороге из леса, впрочем приглушенного обильным снегом. А если бы и услышали, то не обратили бы внимания: и сегодня, и завтра хождения и разъезды в санях будут продолжаться как с утра до ночи, так и с ночи до утра.

Но эти гости повели себя как-то странно: они явились словно бы ко всей улице сразу. Ворота распахивались без стука и спроса, и Чарочка, которому досталось в этот раз место возле самой двери, вдруг нахмурился: ему послышался где-то поодаль пронзительный женский крик. Не похоже на возмущение хозяйки, у которой охмелевший муж в первый же день порвал новую рубаху! По соседству скрипели ворота, причем в двух или трех дворах сразу, и Чарочка, дернув за полу приятеля Червеню, потянул его наружу: посмотреть, что там такое.

Они выбрались из сеней, и тут стал ясно слышен беспорядок на улице: везде слышалось движение множества людей, конское ржанье, какие-то голоса, вопли, вроде бы распоряжения, потом за тыном Пожитка раздался крик, то ли его дочери, то ли невестки: «Чур меня! Помоги…» – и резко оборвался, как будто женщине зажали рот.

Чарочка и Червеня в изумлении поглядели друг на друга: это было как-то не похоже на обычные праздничные неурядицы.

– Вы чего тут? – К ним подошел Горденя. – Звезды считаете? Брось, Червяк, у тебя столько пальцев нету!

– Ты слышишь? У Пожитка кричали вроде? – неуверенно заметил Чарочка, но тут и сам Горденя сообразил, что происходит что-то необычное.

– Здесь! Сюда! Кругом! – распоряжался у самых ворот чей-то резкий, незнакомый голос, и в приоткрытых воротах мелькнула фигура, в густых сумерках казавшаяся совсем черной. – Здесь гулянка. Всех вязать.

Ворота со скрипом поехали наружу, и во двор беседы разом ввалилось с десяток вооруженных людей. У всех блестели наготове копья и боевые топоры. Чарочка и Червеня так и застыли, не веря глазам, потом бросились назад в дом и попытались закрыть дверь, но дверь уже вынесли, наступая им почти на пятки.

Горденя, наоборот, кинулся в сторону от дверей; на него набросились сразу двое и хотели скрутить, пока он не поднял здесь переполох, но он, первый боец Радогоща, одному вывернул руку и отбросил от себя, второго ухватил и приложил головой о стену, выдернул полено из поленницы у стены и угостил по затылку еще третьего, пытавшегося помочь тем двоим. Раздался гулкий удар: на третьем был шлем, и тут Горденя понял, что все это не сон. Это не шалят перепившиеся русавцы (за теми водились глупые шутки), и это даже не случайная ватага оголодавших зимой лиходеев. Было еще достаточно светло, чтобы разглядеть шлемы и угадать кольчуги под полушубками, увидеть мечи и в руках, а значит, узнать в нападавших княжеских или воеводских кметей!

Не имея времени думать, что все это значит, Горденя вырвал у третьего, оглушенного поленом, из руки секиру, отмахнулся от еще двоих, отбил наконечник копья и бросился к тыну. Ворота были забиты чужаками, но Горденя имел немалый опыт перелезания через него. В том числе очень поспешного.

Зацепившись секирой за верх тына между кольями, он ухватился свободной рукой, подтянулся, ногой ударил в лицо кого-то из тех, кто пытался его задержать, перемахнул на другую сторону и свалился на головы двух чужаков, которые сторожили за воротами. С расположенного напротив двора братьев Нагрева и Коротея две-три фигуры волокли какие-то пожитки и женщину в белой рубашке. Женщина кричала, и по голосу Горденя узнал Коротееву молодую жену, с которой еще прошлой зимой гулял на посиделках. Но заступаться за нее ему сейчас и в голову не пришло: на каждом дворе хозяйничали чужие, и железо их снаряжения тускло блестело при свете факелов.

Спрыгнув с тына, Горденя с размаху заехал секирой по голове одному из стоявших внизу, ударом кулака свалил другого, который успел только закричать, но за общим шумом едва ли кто-то его услышал. А Горденя уже со всех ног мчался к городку. Полыхал хлев старого Прибыденя, а в воротах у Перекроя и Катальца шла драка. Горденя заметил несколько знакомых лиц: Перекрой с братом всегда первыми собирали у себя гостей, и сейчас именно здесь чужаки встретили с десяток или больше мужчин, хоть и хмельных, но вполне способных оказать сопротивление. Правда, и на ногах они стояли хуже, и вооружение их, которое сумели второпях разыскать на дворе – пара топоров, вил, лопат, а то и просто жердей, – не шло ни в какое сравнение с тем, что было у пришельцев. Баба Перекроиха выволокла из сарая борону и, с усилием подняв ее на толстых и могучих, как у медведицы, руках, метнула в толпу нападавших – торчащие еловые сучья проехались по лицам и головам, кто-то дико закричал, хватаясь за глаза…

Горденя вылетел на тропу, которая прямо вела к воротам городка, но быстро понял, что опоздал. Ворота уже были закрыты, и черная толпа в шлемах колотила в них свежим бревном. «Не ворвались наскоком-то!» – с торжеством успел подумать Горденя и привалился к тыну. В полушубке и валенках по снегу не очень-то побегаешь.

Куда теперь? По всему Радогощу хозяйничали «эти», которых он пока не мог назвать никаким более ясным словом, дорога в городок, где были воевода и собственный его отец Крепень, оказалась закрыта.

Однако из городка тоже никто не выйдет! Ворвутся туда «эти» или не ворвутся, неизвестно, но и воевода пока не имеет возможности послать за помощью. Сколько их тут? В темноте и с перепугу, видя кругом мелькание факелов и слыша крики, нетрудно было вообразить, что на городок напало целое войско.

Воевода послать за помощью не мог, но Горденя мгновенно додумался послать себя сам. Кожух и шапку он предусмотрительно накинул, хотя выходил из веселой беседы совсем на чуть-чуть. У крайних ворот стоял лось, запряженный в санки, – кто-то приехал и не успел еще завести лесную скотину в хлев. Горденя мигом отвязал поводья, вскочил в санки и выехал на дорогу. В Оболянском городке мужики неробкие, а Горденя хорошо знал, как туда добраться: вехи в снегу, указывающие путь, жители Радогоща благоразумно подновили всего несколько дней назад.

Ворвавшись в избу, Чарочка и Червеня влетели прямо в середину круга, игравшего в «мигалочку». Сначала их внезапное появление встретили смехом, однако поток холода из незакрытой двери и ошарашенные, перекошенные лица парней быстро вызвали возмущенные и даже испуганные крики. Но те двое не успели ничего сказать, как в дверь повалили темные фигуры в шлемах. Девушки визжали, не поняв, то ли это какая-то игра или шутка, то ли что-то страшное; пришельцы же поначалу не обращали внимания на женщин, а набросились на парней и принялись вязать их. Ни у кого на гулянье не было с собой оружия, только небольшие ножи на поясе, но те, кто пытался ими воспользоваться или еще как-то сопротивляться, быстро получили обухом боевого топора по голове. Кто-то рвался к дверям, но выход был закрыт; образовалась жуткая давка, лучины падали и гасли, на какое-то время в беседе вдруг стало совсем темно, и темнота надрывалась от крика, пока из сеней со двора не передали пару горящих факелов. При их свете пришельцы поволокли связанных парней на двор, другие принялись за девушек. Эти уже почти не сопротивлялись, напуганные до полусмерти, растерянные, ничего не понимающие.

По выкрикам, которыми обменивались нападавшие, было ясно, что они не из здешних мест. И только Дивина сразу услышала, что их выговор тот же, что у Ледича. Это были гости из-за смолянских рубежей, из-за Днепра, по которому проходила граница владений смолянского и полотеского князей.

И она настолько быстро догадалась, что означает ночное нападение, что даже почти не успела удивиться. Первым делом ей вспомнился рассказ веселого Рогни. Может быть, в Смолянске правит женщина, но ее брат не намерен спускать обиды…

Она ждала, что их тоже поведут во двор, но через некоторое время связанных парней стали загонять обратно, а с ними и других окрестных жителей, кто на гулянии не был. Появились молодая Коротеиха, Каталец с разбитыми губами и окровавленной бородой, его жена и с ней невестка, жена брата Перекроя, потом мужчины, все растрепанные, разгоряченные выпивкой и дракой, в испачканных кровью и разорванных праздничных рубахах. Иные были связаны собственными же нарядными поясами – то ли у смолян не хватило веревок, то ли те оказались недостаточно прочны. Всех скопом загоняли в беседу, так что скоро здесь уже было не продохнуть, и в голове звенело от криков, стонов, брани и женского плача. Раненых усадили и уложили, но даже на полу всем не хватало места. Дверь закрыли и подперли, и, судя по звукам из сеней, там остались сторожа. Пленники льнули к окнам, но в ночной темноте увидеть ничего не получалось. Единственное, что разглядели, – отсвет пожара где-то справа, который заставил еще громче заплакать и запричитать тех, чьи дворы стояли по той стороне.

Время тянулось, но было совершенно не ясно, много ли его прошло или мало. То казалось, что уже вот-вот рассвет, а то – что еще не настала полночь. Придя немного в себя, многие согласились с тем, что это обиженный воевода с Черной мстит за перехваченную дичь и за обидные слова. Мужчины спорили, ворвется ли он в городок, сумеет ли воевода одолеть злодеев и освободить пленных. Всем хотелось верить, что из этого заточения их выпустят уже свои.

Но напрасно. Когда дверь наконец отперли, при свете факелов в сенях блестели все те же шлемы и виднелись чужие враждебные лица.

– Выходи! – Один из смолян сделал знак древком копья.

Женщины опять запричитали. У мужчин при выходе проверяли руки, крепко ли связаны.

Их вывели со двора, и тут стало ясно, что смоляне готовятся уходить восвояси. Вереницей стояли сани и волокушы, набитые разным добром: мешки с зерном нового урожая, бочонки меда и прочие съестные припасы, меха и шкуры, домашняя утварь, что поценнее. Стадо, собранное со всех дворов, уже угнали вперед. Женщины подняли горестный крик при виде своих собственных ларей с приданым, уложенных как попало в чужие сани; даже мужчины не сдержались, поняв, что весь урожай, добытый тяжким трудом всего года, все, что было припасено до весны, увозят, обрекая их на голодную смерть! Они даже не сразу сообразили, что их самих тоже уводят и что, если никто не поможет, им никогда в жизни больше не увидеть Радогоща, тынов с горшками на кольях и немного покосившихся родных ворот с громовыми знаками в затейливой дедовой резьбе. Все знали, что пленные, взятые в межкняжеских и межплеменных распрях, навек исчезают на волжском торговом пути, чтобы кончить свой рабский век на далекой жаркой чужбине. Но невозможно было поверить, что и твой собственный путь туда начинается прямо сейчас, в день празднования Морозов, от родного двора. И почему? За что?

Пленников погнали вслед за стадом, им приходилось огибать сани и волокуши. Позади вели еще одну такую же толпу, оттуда тоже слышались крики и плач. Смоляне отобрали только молодежь, парней, девушек, молодых мужчин и женщин, от которых был толк в хозяйстве. Остальных просто заперли в избах и во дворах. Пленники слышали плач из-за тынов, и среди беспорядочных выкриков можно было разобрать обрывки причитаний по мертвым.

И не последним бедствием был густой душный дым, из-за которого трудно было разглядеть дорогу. Как куча соломы, горел Прибыденов двор, уже занялась баня его соседа Вишени, дымились крыши избы и хлева, где отсыревшая под снегом солома мало-помалу сдавалась наступающему жару. Смолянам, конечно, и дела нет, что если пожар не остановить, то выгорит все!

Но вот их завели в лес, дым остался позади. Стал пробирать холод. Многие из пленных даже не были толком одеты и оказались в зимнем лесу в том же, в чем сидели за праздничным столом. Дивина тоже была с непокрытой головой. Свой полушубок она успела выхватить из кучи в углу, когда их выводили, а платок куда-то завалился, и никто, конечно, не собирался ждать, пока она его найдет. Подружки вокруг нее плакали, вытирая носы рукавами.

Мимо них проехали шагом несколько кметей. Узкая лесная дорога была так плотно забита санями и пленными, что им приходилось объезжать по самой опушке, и от факелов в поднятых руках трещала сосновая хвоя. Один из смолян окидывал добычу таким горделивым собственническим взглядом, что Дивина сразу подумала: должно быть, это хозяин. Вожак всей этой волчьей стаи, брат княгини… Как его зовут, она не вспомнила, но воевода показался ей совсем молодым. Лицо у него было самолюбивое и заносчивое. Проезжая мимо них, он сделал знак одному из кметей, и тот протянул руку с факелом, освещая лица девушек. Воевода усмехнулся и что-то сказал едущему рядом кметю. Дивина отвернулась. Вероятность того, что ее и Гречихину дочь Ярочку – на них обеих взгляд воеводы остановился с особенным интересом – оставят в хозяйстве этого самодовольного красавца, не слишком утешила.

Но есть же еще воевода Воротисвет. И князь Столпомер, в конце концов! Городок пришельцы не взяли, иначе где-то здесь были бы и воеводские люди, видимо, разграбили только открытую часть под горой. А если воевода жив, то он может послать за помощью в Оболянск, в Витьбеск[44] или даже в сам Полотеск, раздобыть войско и настичь захватчиков еще по пути. С полоном и грузом награбленного они долго будут пробираться через лес! Возможно, их успеют догнать и освободить.

Пошел снег. Теперь обоз двигался совсем медленно, почти на ощупь пробираясь через лесную темноту, сквозь муть снегопада. Люди осторожно делали шаг за шагом, ибо свет редких факелов не помогал увидеть заснеженный куст или промерзший сосновый ствол раньше, чем человек на него натыкался. Смоляне покрикивали, даже кололи древками копий, но и сами не видели дороги.

– До утра бы уж подождали, нечисть, нави полуночные, чтоб их кикимора заела! – бормотал рядом с Дивиной Вишеня.

– Побоялись до утра ждать! – тихо отвечал ему Коротей, осторожно косясь на ближайшего кметя, не слышит ли. – Знать, погони опасаются. И то хорошо. Куда нам торопиться-то, сосед, ты не слишком там шагай! До самого Днепра, что ли, побыстрее добежать хочешь? С нашими бабами далеко не убежишь, и нам спешить некуда. Глядишь, еще и догонят…

– А как они узнают, что это с Днепра? – тихо спросила Дивина.

– Так по следам же!

Дивина промолчала. Снег все шел, и можно было не сомневаться, что лесная дорога позади них уже покрыта пушистым белым ковром. Завтра или послезавтра, когда подоспеет помощь из Оболянска, никаких следов в этом лесу не останется.

Как ни старалась Дивина греть руки в рукавах полушубка, снег падал на непокрытую голову, жемчужными нитями усеивал косу, и она мерзла все сильнее. Все вокруг нее тоже шмыгали носами, кашляли, многих уже трепала дрожь, особенно тех, кто не был как следует одет.

– Вы, лешачьи дети, хоть бы мешок какой дали накинуть, а то ведь не дойду! – хрипло закричал Вишеня проходящему мимо смолянину, но тот только мельком оглянулся.

А Дивина окончательно взяла себя в руки и, в последний раз шмыгнув носом, постаралась сосредоточиться. Попасть в рабыни на восточные рынки и жить в холопках у того красавца она не хотела, но и замерзнуть по пути туда тоже не было лучшим выходом. Просто так не убежишь: за ними приглядывали, а в шаге от дороги она сразу завязнет в снегу. Нужно уходить так, чтобы просто никто не заметил…

Дивина прикрыла глаза и прислушалась. Вокруг нее был лес, тот самый лес, который пять лет растил и обучал ее. Лес был полон невидимой силы, и его сила неизмеримо превышала силу любого, самого многочисленного человеческого войска.

Через какое-то время Дивина сдвинулась, на ходу пропустила вперед Вишеню и выбралась на край строя. Вишеня пустыми глазами посмотрел на нее, но не увидел. Дивина шагнула в сторону и провалилась почти по колено, пригнулась: мимо нее медленно проехал смолянский кметь, конь его с трудом вытягивал ноги из снега. При этом всадник задел Дивину коленом и оглянулся, но тоже ничего не увидел. Увидеть ее сейчас было нельзя: лес отводил людям глаза. Она пробралась к ближайшей сосне, прижалась к ней, пропуская мимо сани, нагруженные бочками, и едва успела уклониться от крайней бочки, чуть не ударившей ее торчащим днищем.

Теперь она была в лесу, хотя вереница саней, пленников, кметей с факелами двигалась совсем рядом, почти на расстоянии вытянутой руки. Дивина медленно пошла в обратном направлении. Идти по лесу было тяжело, она проваливалась в снег по колено, и без того замерзшие ноги совсем оледенели, да и теплее тут не было. Но Дивина была опять на свободе и сосредоточилась только на том, чтобы поддерживать отвод глаз еще какое-то время. Ее не должны увидеть те, кто движется по дороге, и о ней не должен вспомнить никто. Ни Вишеня с Гречихой, ни те смоляне, которые охраняли пленных.

Оживление, голоса, скрип саней вдруг кончились, впереди было пусто. Весь шум ушел назад и продолжал удаляться. Дивина выбралась на тропу и пошла навстречу широкой полосе следов от ног, копыт, полозьев, стараясь идти быстрее, чтобы разогнать кровь и согреться. Но снег все шел, следы быстро исчезали. Лоб и щеки совсем застыли; Дивина то прикрывала их рукой, чтобы дать хоть немножко оттаять, то совала онемевшую руку в рукав, но от этого только хуже приходилось тому, что под рукавом. Зубы стучали, губы дрожали, из глаз текли слезы; Дивина жмурилась, стараясь ровнее дышать и не думать о том, как далеко их могли увести.

Впереди захрустел снег, мелькнуло что-то большое и темное. Подумав, что кто-то из нападавших мог отстать, Дивина отшатнулась, ушла с дороги и прижалась к дереву. Она даже почти не боялась, все чувства в ней омертвели. Закрыв глаза, она ждала, пытаясь отдохнуть. Но было тихо. Должно быть, ей попался навстречу какой-то зверь. А так хорошо стоять здесь и больше не шевелиться…

С усилием оторвавшись от промерзшего ствола, Дивина пошла дальше. Вытащить ногу из снега, перенести ее чуть вперед и поставить каждый раз становилось отдельным подвигом. Дивина целиком сосредоточилась на этом и далеко не сразу заметила, что идет между деревьями и деревья эти растут очень близко друг к другу. Она попыталась оглядеться, но ничего не увидела: только снежная мгла, тьма и две тонкие, почти прижавшиеся одна к другой кривоватые сосны.

Это не дорога. Значит, она пошла не в ту сторону. Дивина повернулась и побрела назад. Но ту сосну, под которой она отдыхала, найти не удалось, а может, она ее просто не узнала. Где может быть дорога? Их гнали от Радогоща на юго-восток, значит, идти ей на север, но поднять голову и по веткам разобраться в сторонах света было нельзя.

Наугад, уже не надеясь выбраться на дорогу, а только стараясь двигаться, чтобы не замерзнуть, девушка продолжала идти, опираясь на стволы, почти падая от одного к другому. Умом она понимала, что все дальше углубляется в лес, удаляется от дороги, но остановиться было слишком страшно. Если бы прекратился снегопад, если бы рассвело, она сообразила бы, в какую сторону идти… ей бы хватило сил добраться до Радогоща или хотя бы до Доброва Поля, которое где-то в этой стороне…

Но вот она уткнулась в толстое дерево и осознала, что уже некоторое время пытается поднять ногу и не может. Она держалась за сосну обеими руками и понимала, что без этой опоры просто не в силах стоять. Рук и ног она почти не чувствовала, лицо замерзло так, что казалось, будто на нем застыла ледяная корка. В голове гудело, веки не поднимались. Дивина прислонилась онемевшим лбом к дереву и поползла вниз, царапая щеку о кору.

И снаружи, и внутри нее было одинаково пусто и холодно. Снегопад мягкими ладонями гладил ее по волосам, она словно отплывала куда-то; стало не так холодно, а главное, тревога и страх ушли, точно все позади. Она крепче прижималась к старой сосне, как к лучшему другу, хотя сама не знала толком, кто для нее на свете лучший друг… Не так много она знала близких людей. Только Елагу… и Ледича… и Лес Праведный… хотя он-то не человек…

– Деточка моя бедная… – заговорил где-то внутри знакомый голос, и ладонь, гладившая ее голову, соскользнула на плечи. – Вернулась… Или тебя в людях обидел кто? Или потерялась? Зачем в лес одна забрела?

Дивина смутно понимала, что надо бы ответить, но мысли еле-еле ворочались.

– Слышишь меня? – продолжал голос, и широкая ладонь заботливо отряхивала ее спину и плечи от налипшего снега. – Спишь? Тепло ли тебе?

«Тепло…» – только подумала Дивина, у которой и правда ласковое тепло, родившееся из застывшей немоты всего тела, поползло по коже.

– Тепло… батюшка… – то ли сказала она, то ли хотела сказать, но лишь двинула губами.

Громадная белая фигура, склонившаяся над ней, покачала головой, похожей на заснеженный куст. Взмахнув руками, она прямо из воздуха достала что-то большое, пушистое, похожее на шкуру снежного медведя, накрыла сжавшуюся у корней дерева девушку, подняла на руки, завернула в шкуру и понесла, легко ступая по снегу. Деревья сами отклонялись с пути Лесного Хозяина, а его огромные ноги, как ни были тяжелы, не оставляли в глубоком снегу никаких следов.

Князь Столпомер праздновал Морозы в городке под названием Витьбеск. На берегу реки Витьбы издавна жили несколько родов, чьи владения почти слились, образовав растянутый вдоль реки поселок. Здесь князь Столпомер лет десять назад поставил двор с просторными дружинными избами, чтобы было где пристать на случай новой войны со смолянами. Остановившись в Витьбеске, князь рассылал по всем окрестным поселениям своих людей, чтобы собрать дань и узнать новости.

О поисках своей дочери князь никому не рассказывал. Кмети между тем в каждом, даже самом крохотном поселочке, где все жители наперечет, расспрашивали, не объявлялась ли несколько лет назад девушка неведомого рода. Скоро уже по округе поползли слухи, что князь кого-то ищет, но о том, что у него когда-то была дочь, забыли даже те, кто прежде об этом знал.

На праздник Мороза князь устраивал пир, и в Витьбеск съезжались старейшины из всех окрестных родов. Как ни хотелось ему поскорее оказаться в Радогоще, нарушить обычай и обидеть богов Столпомер не мог, поэтому чествовал Мороза со всей подобающей пьяной пышностью. Напоенных до бесчувствия стариков утром развозили по домам на санях, но зато те оставались очень довольны княжеским приемом.

Горденя приехал сюда на другой день к вечеру. Как ни был вынослив лось, запряженный в его сани, к концу пути он совсем заморился, как и сам парень. Измученный, голодный и замерзший, Горденя даже не мог внятно объяснить, что его привело, и хмельные в честь праздника челядинцы не хотели пускать парня, принимая его тоже за хмельного.

Его слова о набеге большой дружины поначалу принимали за пьяные бредни. На счастье, Радоня проходил по двору и услышал слово «Радогощ».

– Чего ты там про Радогощ? – Кметь остановился возле Гордени, из последних сил спорившего с челядью, и прислушался, неверной рукой придерживая на голове шапку. – Ты – оттуда?

– Оттуда я, оттуда, леший вас всех раздери! – ругался едва стоявший на ногах Горденя. – Где князь-то? Хоть ты ему скажи, раз эти пни дубовые не пускают, – грабят Радогощ, может, уже весь начисто разграбили! Может, там уже уголья одни, а не город!

– Кто грабит? – Радоня вытаращил глаза. – Ты чего несешь?

– Да не знаю я, какие чуды болотные, а налетели на нас в первый вечер Морозов! Людей вяжут, скотину гонят, дворы жгут! Избы разорили, в городе ворота ломали! Ну, что ты смотришь на меня глазами коровьими? Совсем ум пропили тут! Скажи князю, пусть выйдет!

Кметь вместо ответа ухватил Горденю за рукав и поволок в двери избы. Он был недостаточно трезв, чтобы сразу осмыслить услышанное, но недостаточно пьян, чтобы не оценить его важность.

– Князь! – заорал он во всю мочь, чтобы перекричать шум, и ввалился вместе с Горденей в двери. – Вот этот говорит, что Радогощ какие-то лешие грабят!

Стало потише, дружина и гости обернулись к вошедшим. А Зимобор невольно встал: все его мысли были в Радогоще, и он сразу узнал Горденю!

– Иди сюда, не бойся! – Радоня почти волоком подтянул парня к сидевшему во главе стола князю. – Говори! Князь, он твердит, что чуды болотные Радогощ грабят!

– Чуды болотные! – Князь озадаченно потер лоб. Он тоже насторожился при упоминании Радогоща, но такое сообщение отнес бы скорее к пьяному бреду. – Что такое? Ты чей?

– Из Радогоща, Крепенев сын. – Горденя поклонился, покачнувшись при этом, но все же князь видел по его лицу, что парень не пьян, а только смертельно устал. – Не знаю, кто они, князь! Морозы мы праздновали, в беседе, ну, гуляли с девками, как водится. Навалились вдруг на нас толпой, и не голь какая-нибудь перекатная, а на всех шлемы, кольчуги видел, мечи в руках! Народ вяжут, добро всякое тащат! На всем посаде уже были, а детинец… не знаю, взяли или нет, я ждать не стал.

– А что же Воротисвет? – спросил сотник Требимер.

– А что воевода, если он в городе заперся? Не ведаю, удержались или нет, я когда уехал, ворота ломали.

– Много их? – спросил Столпомер.

– Не знаю, князь! – с тоской ответил Горденя. – Не считал я, ночь ведь была, да и секирой по голове схватил бы, пока стал бы считать! Много, не десяток – целая дружина! Хорошая дружина, не хуже твоей!

Он огляделся, окинул взглядом кметей на скамьях, которые вслушивались в его речи, усиленно моргая и стараясь стряхнуть хмель. И вдруг заметил среди них Зимобора, который тем временем подобрался поближе и старался не упустить ни слова.

– И ты здесь, сокол залетный! – Горденя тоже его признал. – Вот где нашелся! А ведь невеста твоя тоже пропала. И она пропала! Дивина с нами в беседе была, а теперь невесть где она! – с досадой закончил он, поглядев на Зимобора весьма хмуро.

Поутихшая было ревность вспыхнула снова. В душе Горденя был убежден, что, будь Дивина его собственной невестой, с ней бы не случилось ничего плохого. Уж он бы, доведись ему добиться любви такой девушки, не бросил бы ее на целых полгода и не жил бы где-то за лесами и долами, не отирался бы возле князя среди всякой голытьбы, родства не помнящей!

– Я его знаю, княже, – стараясь казаться спокойным и не выдать, как похолодело все внутри при этих словах, выговорил Зимобор. – Он из Радогоща.

– Да и я его знаю! – заметил десятник Звонец, усиленно протирая слипающиеся глаза. – Не забыл, Вьюга, прошлой зимой драка была?

Кое-кто стал усмехаться при этих словах, вспоминая, как прошлой зимой молодые кмети схватились с местными парнями, которым показалось, что пришлые слишком уж досаждают их девушкам. Горденя тогда так отличился, что его запомнили многие.

– Да я отца твоего знаю, признал и тебя теперь. – Князь тоже кивнул. – Дружина, говоришь?

Горденя поклонился в знак согласия.

– Откуда же ей там взяться? Может, голядь балует?

– Нет, княже, не голядь. Их-то я бы сразу признал. Может… – Горденя еще раз оглянулся на Зимобора. – Смоляне, может.

– Завтра утром выступаем, – решил князь и обвел глазами избу. – Простите, гости дорогие, пировать на сегодня хватит, остальным – спать, чтобы завтра на заре готовы были.

– Нет, княже! – вдруг подал голос Зимобор и шагнул вперед. – Не завтра. Сейчас.

Теперь все повернулись к нему.

– Это еще почему? – Князь нахмурился. Он воздерживался от решительных действий в конце пира, зная, что думает теперь не разум, а хмель. – О невесте беспокоишься? – Он мельком взглянул на Горденю, которого отроки уже усадили на скамью в дальнем конце и поили пивом. – А я и не знал, что у тебя в Радогоще невеста. Ты не говорил. Кто она? Чья дочь?

«Твоя, княже!» – хотел ответить Зимобор, но промолчал.

– Надо выступать сей же час! – продолжал он вместо этого. – Ведь там твоя дочь! Твоя дочь в полон попала! Если сейчас не поспешим, не найдем ее никогда! Она – там, возле города! Где грабят… – Он оглянулся на Горденю, но тот уже спал, уронив голову на стол, усыпленный теплом и пивом после долгой холодной и голодной скачки. В его могучем кулаке на столе был зажат кусок хлеба.

Но выступить немедленно не получилось: князь побоялся вести в зимнюю ночь перепившуюся дружину, опасаясь слишком многих потерять в снегу. Дремлющие в седлах и на ходу попадали бы в сугробы и там заснули бы навек. Пришлось ограничиться тем, что пир прекратили, всем было велено спать.

Только сам князь почти не сомкнул глаз, то вставал, то снова ложился и ворочался под шкурой, изнывая от беспокойства. Он не успел даже поверить толком, что его пропавшая, забытая дочь вернется, и вот уже ему снова грозит потерять ее навсегда! Что за напасть на этот раз? Чья многочисленная и хорошо вооруженная дружина могла здесь оказаться? Только смолянского князя. Вернее, смолянской княгини. Столпомер очень хорошо помнил давнюю войну с Велебором, развернувшуюся именно в этих местах. И сейчас у него была как никогда весомая причина постоянно вспоминать ту войну…

Утром наконец князь выступил к Радогощу со своей ближней дружиной, велев витьбеским старейшинам собрать и отправить следом местное ополчение. Не зная, что за противник его ждет, он не хотел пренебрегать лишними силами, и вслед за княжьей дружиной после полудня отправилось с полсотни пеших ратников, вооруженных копьями, рогатинами, топорами и луками. Чем хороша война на праздник, то тем, что все уже и так собрались вместе.

Из-за глубокого снега, занесшего лед Лучесы, двигаться быстро не получалось. Еще до сумерек дружине встретились люди из самого Радогоща, посланные воеводой Воротисветом. От них узнали, что Горденя сказал чистую правду. Кто именно на них напал, не знал и воевода, но Порелют принес хотя бы утешительные вести, что сам городок разорен не был. Напавшие не решились брать его в осаду, а значит, не располагали силами для встречи с полотеским князем. К тому времени как воевода смог послать гонцов, чужаки покинули разграбленное поселение, уводя людей и увозя добычу. Но преследовать их в одиночку воевода не решился и ждал помощи. Никто не знал даже, в какую сторону они ушли: обильный снегопад уничтожил все следы.

Радогощ бурлил и гудел. Два двора выгорели полностью, три или четыре обгорели слегка, но, к счастью, перемена ветра и обильный снегопад помешали пожару распространиться. Князя и его дружину, прибывшую через четыре дня после набега, встретили с надеждой. Еще на въезде княжеского коня обступили старики. Отцы и деды уведенных парней и девушек, в ту ночь пировавшие у Воротисвета, теперь жаждали скорее отправиться в поход, чтобы вызволить детей и внуков. Вот только куда идти, они не знали и ждали, что скажет им князь. Кому знать, как не ему?

И Столпомер не отказывался: уверяя, что во всем разберется и поможет, он отправился в город, а довольные поселяне разошлись по дворам проверять уже уложенные припасы и оружие.

– Что же ты, сокол мой, ни одного лешего не захватил? – негромко, чтобы не слышала дружина, спросил князь у Порелюта. – И как теперь искать их будем: поди туда – не знаю куда?

– Так я с ними и не сталкивался вплотную, – пробормотал молодой воевода, отворачивая румяное от стыда и досады лицо. – Бились они внизу, с оратаями. А к нам в город поломились, в ворота постучали, да и ушли. Нам ночью со стены и не разобрать было, кто они и сколько. Но у меня есть… На улицах пяток мертвецов подобрали.

– Вот подарок! – Князь хмыкнул. – А волхв у тебя есть, чтобы мертвых говорить заставил?

– Такого нет. Елага не берется. Она у нас по травам больше…

– Ну, посмотрим. – Князь что-то вспомнил и оглянулся назад, где в дружинном ряду между Хродлейвом и Радоней шел Ледич. – Если они и правда смолянские, у меня есть кому их опознать.

Тела были сложены в холодном сарае у реки, где кто-то из местных рыбаков хранил свою долбленку. Держать чужих мертвецов в самом городе, конечно, было невозможно. На воеводском дворе князю показали только снятое с них оружие, пояса, три помятых шлема. Столпомер окинул снаряжение опытным взглядом: мечи были хорошие, варяжские, один даже рейнской работы, очень дорогой. Пряжки поясов – славянские, только одна явно из Бьёрко. Такие пряжки иной раз бывают единственным, что сохранит со своей родины варяг после десяти или даже двадцати лет жизни по эту сторону моря.

Оглянувшись, князь нашел взглядом Ледича и кивнул. Тот подошел сквозь раздавшуюся толпу.

– Не видал такого? – спросил Столпомер.

Зимобор смотрел молча. Пряжки поясов были сработаны не просто в Смолянске, а в кузницах княжьего двора. Даже при дрожащем свете факелов он узнавал хорошо знакомую ему руку Кутейника и Бокогрея. Но язык не повиновался. Каково Зимобору было убедиться, что его собственные родичи напали на землю, в которой он нашел свой новый дом! И как на него посмотрят здесь, в Радогоще, если узнают, что он вырос на одном хлебе с теми, кто принес сюда такое горе!

– Смолянские? – спросил князь, поняв его удрученное молчание.

Зимобор кивнул.

– Неужели княгиня? – Столпомер повел плечом и беспокойно, неуверенно усмехнулся. У него не укладывалось в голове, что молодая женщина посмела бросить вызов ему, зрелому мужчине и опытному воину.

– Не знаю, – сказал Зимобор. – Надо людей посмотреть. С кого снято.

– Завтра посмотришь. Теперь уж темно, не поведут.

Утром, как только рассвело, двое воеводских кметей проводили Зимобора к рыбацкому сараю. Возле двери они чуть не споткнулись о толстую веревку, полузанесенную снегом; по всей длине на ней было завязано множество хитрых узлов. Это Елага позаботилась окружить мертвецов чарами, чтобы они не натворили в ограбленном городе еще какого-нибудь зла. Весь дверной косяк был исчерчен угольными знаками, затворяющими путь, а дверь была подперта бревном.

Отворив дверь, кметь хмурым кивком послал Зимобора внутрь, а сам с товарищем предпочел ждать на берегу. Дверь оставили широко открытой, чтобы впустить побольше света. В сарае казалось еще холоднее, чем снаружи: здесь не было ветра, но застоявшийся воздух словно бы впитал в себя холод самой смерти. Сваленные у стены тела были не похожи на людей, а напоминали скорее кучи брошенной в беспорядке одежды. Человеческого в них не осталось ничего. С трудом найдя взглядом головы, Зимобор взял одного за плечи, перевернул, подвинул ближе к свету. Весь бок убитого был покрыт, как броней, заледеневшей кровью, но лицо оставалось почти спокойным. Это был Травеня, отрок Буяровой дружины.

У Зимобора чуть отлегло от сердца, и он скорее перевернул другого. Прочица, тоже Буяров. Третьего Зимобор не помнил по имени, а четвертым оказался варяг по прозвищу Молчун, один из двух свеев в дружине его брата.

Набег смолян на Радогощ взбудоражил Зимобора до крайности. То, к чему его подталкивала Младина, теперь стало неизбежным. Он пришел в Полотеск, чтобы так или иначе заручиться поддержкой Столпомера в борьбе за смолянский стол. Неизвестно, как долго еще он собирался бы с духом, чтобы идти походом на собственную землю, но теперь удаль Буяра не просто дала ему повод, а не оставила другого выхода – ведь в руках Буяра оказалась Дивина!

Снаружи толпились местные, собравшись и вооружившись для похода, с коробами на спинах, топорами за поясом и рогатинами в руках: переходили с места на место, окликали воеводских кметей, спрашивали у них и друг у друга, скоро ли выступать. Зимобора провожали хмурыми, недоверчивыми взглядами: многие теперь вспомнили, что он из смолян и даже вроде в каком-то родстве с тамошними князьями.

Князь сидел у Воротисвета в окружении своих воевод и местных старейшин, но сразу поднял голову, завидев в дверях Зимобора. Народ расступился, давая дорогу.

– Ну что? – быстро и требовательно спросил князь. – Признал кого-нибудь?

Зимобор кивнул.

– Это смолянские. Из дружины княжича Буяра, все четверо.

– Того Буяра, который, говорят, теперь в Оршанском городке сидит?

– Его самого.

– Как же он сюда попал?

– Откуда мне ведать? – с досадой ответил Зимобор, злясь на себя, что не знает такой важной вещи. – Может, мало ему Оршанского показалось, захотел себе побольше земли захватить. А ее, Избраны, людей нет. Значит, это не княгиня, это только Буяр нашалил. Ну, княжич. – Зимобор спохватился, что слишком по-свойски говорит о княжеской семье.

– Значит, на Оршанский городок нам идти! – решил Воротисвет, и люди вокруг зашевелились, загомонили.

– На Оршанский, может, еще догоним!

– По такому-то снегу и он тоже недалеко уйдет!

– Да бывал я в этом Оршанском, вал с Кривовых времен весь оплыл, одно название, что город!

– Ну что, догоним лиходеев? – спросил князь. – Дорогу до Оршанского знаешь?

– Знаю дорогу, – ответил Зимобор. – А догнать не догоним, они уже на месте. За четыре дня дошли. Даже с полоном.

– А если Буяр успел частокол поставить, много ли у него дружины?

– Раньше было полтора десятка, а сколько здесь набрал, не знаю.

– Но ты как мыслишь – отобьем?

– Отобьем. – Зимобор уверенно кивнул. – Скорее, княже! Прикажи выступать. А то еще кто-нибудь, сохрани Макошь, узнает, кто она, – тогда запрячут так, что сам леший не найдет.

– А ты-то что так хлопочешь? – Князь усмехнулся, но взгляд его оставался настороженным.

– Твоя дочь мне не чужая. Я ведь здесь, в Радогоще, весной был. И я с ней обручился. Я не знал, что она твоя дочь, да и она сама не знала. И до сих пор не знает.

Зимобор молча выдержал взгляд князя. Он не мог дальше скрывать свое обручение, которое определяло его прошлое и будущее.

– Так у меня, выходит, не только дочь, а и зять почти что есть. – Князь недоверчиво прищурился и ущипнул левый ус. При этом он не отрывал взгляда от лица собеседника, точно пытался рассмотреть, сколько в этом правды.

– Когда обручалась, она думала, что сирота без роду-племени и сама за себя решает.

Зимобор понимал князя лучше, чем тот догадывался. Он очень живо представлял, что подумали бы в Смолянске, если бы Избрана вдруг, никого не спросясь, обручилась с каким-нибудь пришлым иноземцем!

– Но если это и правда моя дочь, то за кем ей быть – мне решать.

– А ты сам уже один раз мне ее обещал.

– Обещал? – Столпомер поднял брови. – Когда это? Знаю, что в дружине болтают. Дескать, кто мою дочь найдет, тот ее в жены получит и мою землю за мной унаследует. Но мы ведь не в кощуне. Не обещал я такого, бабы выдумали…

– Не выдумали. Я – Зимобор, сын Велебора смолянского. Десять лет назад ее за меня сватали, и ты согласился, и нас с ней обручили. У меня и перстень есть… – Зимобор положил руку на пояс под полушубком. – Половина перстня… Смолянская земля – моя по праву, мой отец ею владел. И мне ее в наследство оставил. Только дети княгини Дубравки мне уступить не хотели, низким родом матери попрекали и даже извести пытались. А я не хотел над отцовским курганом кровь родичей проливать. Теперь вижу, что зря уступил. Уж я бы не пустил братца Буяра воевать.

В большой избе было полно людей, но она казалась пустой. Никто даже не охнул при этом известии, настолько оно показалось невероятным.

Только князь даже не переменился в лице. Он пристальнее взглянул на собеседника, пытаясь понять, говорит ли тот правду, действительно ли это сын Велебора смолянского или все-таки брат его младшей жены, решивший воспользоваться случаем и занять место своего родича.

– Увидим смолянских – спроси у кого хочешь, – предложил Зимобор, понимая его сомнения. – Тебя-то я мог бы обмануть, но их – нет.

– Значит, ты… – проговорил Столпомер, не отрывая взгляда от лица собеседника. – А я думал…

– Что ты думал?

– Не важно. Ну, так хочешь стать смолянским князем? – прямо спросил Столпомер.

– Хочу, – честно ответил Зимобор.

Князь смотрел ему в глаза. С самого начала Ледич, якобы сын Корени из какого-то лесного рода, внушал ему противоречивые чувства. Он держался просто и весело, был в дружине среди кметей как рыба в воде, но князя не покидало смутное ощущение, что здесь он встретился с чем-то большим. В Ледиче не было заносчивости, но ощущалась уверенная гордость; он умел одинаково хорошо и драться, и договариваться с самыми разными людьми на нескольких языках. Трудные задачи не вызвали у него ни робости, ни даже удивления – он словно бы с рождения привык, что ему будут доставаться именно такие задачи. И эта уверенность в своей избранности была подозрительно знакома князю Столпомеру… Слишком напоминала ему его самого в молодости, когда он, рожденный сыном, внуком и правнуком князей, был уверен, что люди и боги не сводят с него глаз.

– Ну, значит, я еще не так стар, чтобы из ума выжить! – Столпомер усмехнулся и подкрутил ус. – Ты мне с самого начала его напоминал – того, кто приезжал сватать мою дочь десять лет назад. Но думал, может, и правда сестрич, вот и похож…

– А я же говорил, что он… – начал Судила и запнулся, сам запутавшись в своих толкованиях.

– Ладно! – Князь хлопнул ладонью по столу. – Вернешь мне мою дочь – я тебе верну смолянский стол. А теперь хватит болтать – завтра поутру выступаем.

Когда полотеское войско вышло к Оршанскому городку, их никто не ждал. Смолянские князья уже давно думали посадить здесь воеводу, чтобы закрыть дорогу возможным набегам, и теперь это поручили Буяру. Городок действительно был не из самых укрепленных: глазам полочан предстал занесенный снегом невысокий вал да временный тын.

Передовой отряд Столпомера, выходя из леса, еще видел, как спешно закрывались ворота за последними жителями разбросанных возле вала избушек. Из окошек еще поднимался дым спешно погашенного в печках огня, но ворота стояли раскрытыми, на снегу виднелось множество следов поспешного бегства.

Князь Столпомер, опытный в походах, заранее приказал вырубить в лесу крепкое бревно. Но Зимобор просил не торопиться пускать его в ход.

– Осада, драка, еще загорится, а полон, скорее всего, заперт! Как бы не случилось чего… с ней. Погоди, княже, ворота выломать мы всегда успеем. Деваться им теперь некуда.

– Чего же ты хочешь?

– Пусти меня вперед.

– Сколько человек тебе надо?

– Никого не надо. Пойду, потолкую с Буяром, если он сам здесь. Может, уговорю миром отдать полон. Он ведь не слепой, видит, что у нас людей больше.

– Ты своего брата знаешь. – Князь Столпомер усмехнулся. – Отдаст он миром то, что однажды взял?

– А не отдаст миром, я его на поединок вызову. От этого он не откажется. Побоится, что трусом посчитают, и выйдет.

Против этого предложения было нечего возразить. Даже если несостоявшийся княжий зять будет побежден в поединке, у полочан оставалась в запасе возможность выломать ворота. Но Столпомер всей душой желал Зимобору победы: он вовсе не хотел, чтобы в тесном городке, где заперта его дочь, началось сражение.

У Зимобора была и другая, не менее весомая причина избегать битвы. В дружине Буяра могло оказаться слишком много знакомых лиц, и он не хотел увидеть напротив себя в сражении тех, с кем рос.

Полотеское войско тем временем вышло из леса и растянулось по заснеженному берегу Оршанки. Сидевшие за тыном не могли не видеть численного превосходства полочан и ожидали самого худшего.

Но от войска отделился всего один человек и неспешно направился к воротам.

Когда он приблизился шагов на двадцать, со стены слетела стрела и воткнулась в снег у его ног. Полочанин остановился и помахал рукой в знак своих мирных намерений. Его голову защищал варяжский шлем с полумаской, закрывавшей верхнюю половину лица. Он был высок, крепок, у пояса имел хороший меч и боевой топор, в руке держал круглый красный щит.

– Чего тебе надо? – закричал с помоста за тыном Буяр. – Кто вы такие?

– Подумай, князь Буяр, сам догадаешься! – ответил полочанин.

Буяр не удивился, что тот узнал его даже из-за стены, но от звука этого голоса в душе зашевелились какие-то нехорошие предчувствия.

– Город Радогощ грабил? Или скажешь, не ты? Или скажешь, такие шалости с рук спускают?

– Я отомстил за мою обиду на охоте! – надменно отозвался Буяр. – Люди вашего воеводы украли мою дичь, а я за это увел у них целое стадо! – Он засмеялся, но совсем невесело. – Скажи своему князю, разве это не справедливо?

– Князь Столпомер думает, что нет. И теперь он хочет вернуть свое стадо, все, до последней головы. Отдайте нам наших людей из Радогоща, и тогда князь Столпомер не тронет ваш город.

– Разевай рот пошире! – грубо ответил Буяр. – Что ко мне попало, то пропало!

– Ты только за тыном такой смелый? – насмешливо спросил полочанин. – Если ты, князь Буяр, готов постоять за свою добычу, то выходи! – Он показал на свободное пространство перед воротами. – Я вызываю тебя на поединок. Если ты будешь побежден, то твои люди открывают ворота и отдают нам в целости все то, что взяли в Радогоще.

– И кем же это я буду побежден? – насмешливо откликнулся Буяр. – Кто ты такой, чтобы я с тобой сражался? Из какого болота выпрыгнул?

– Я клянусь именем Перуна, что мой род не хуже твоего и для тебя не будет бесчестьем биться со мной. А имя мое ты узнаешь, когда выйдешь сюда. Если ты в силах биться с мужчиной, а не только хватать девок с павечерниц.

Буяр оглянулся на своего старого десятника Звана – даже расставшись с Секачом, который остался в Смолянске, он сохранил привычку в трудных случаях искать взглядом кого-нибудь постарше и поумнее. А Зван выглядел на редкость мрачно и избегал его взгляда.

– Иди, снаряжайся, – хмуро посоветовал он. – На поединке, может, еще одолеешь, а если всем войском навалятся – сомнут, мало нас. Ступай. Да помни: бьешься за голову свою. Проиграешь – мы все не жильцы.

– Чего так? – изумился Буяр, но Зван только рявкнул:

– Ну, ступай, одевайся, не слышал, что ли?

– А ты на меня не ори! – Буяр покраснел от досады. – Ты здесь кто такой? Ошалел совсем!

– Что, ругаться будете, как бабы на торгу? – крикнул им другой десятник. – Чтобы эти там смеялись? Иди, княже, снаряжайся. Журавка, ступай помоги!

Зван молчал и только сжимал рукоять собственного меча. Полочанин спокойно ждал перед воротами, слегка разминался, чтобы не мерзнуть, и каждое его движение, поворот головы, рост, голос, фигура – все это было так знакомо старому десятнику, что он уже и не сомневался. Что там этот варяжский шлем с полумаской – знакомое лицо всегда узнаешь и под шлемом, поскольку видел не раз, и именно в шлеме. Зван уже понял, с кем они опять имеют дело и чем это грозит. Но Буяру он ничего говорить не стал. Если сразу брата не узнал, то и сам дурак. А чем позже он догадается, тем лучше будет для него. Меньше будут колени дрожать.

Вскоре ворота открылись и Буяр вышел на дорогу. Оба противника сбросили полушубки, на полочанине оказалась кольчуга. Поверх кольев тына на них смотрели кмети Буяра, из-за реки – дружина Столпомера.

Но в сторону чужого войска Буяр бросил только один беглый взгляд. Гораздо больше его интересовал противник. Все в нем было чужое: и одежда, и оружие, и шлем, из-под которого была видна только рыжеватая бородка, но в фигуре и в каждом его движении чувствовалось нечто настолько знакомое, что Буяр, несмотря на весь свой задор, невольно терялся. Он не мог понять, в чем тут дело, и от этого чувствовал себя неуверенно.

Они обменялись первыми ударами. Как вполне опытный для своих лет боец, Буяр видел, что ему достался серьезный противник, сильный и умелый. Перед его глазами огромным красным пятном мелькал щит, и отчего-то казалось, что ему снится этот поединок, и этот заснеженный берег, и лес, и Оршанский городок за спиной. Как будто не было этой зимы, не было осени в Смолянске, и лета тоже. Как будто он заснул еще весной и ему приснилось все начиная со смерти отца…

Почему он вдруг подумал об отце? Почему ему кажется знакомым каждый выпад, каждый удар сильной руки этого полочанина? Буяр забыл, каким именем тот назвался, но с каждым мгновением все больше и больше убеждался, что все это с ним уже бывало.

Секач выучил его хорошо: даже в растерянности он продолжал сражаться так, что победа над ним никому не показалась бы легкой. Но противник угадывал каждое его движение, как будто видел все наперед. Как будто их учили вместе…

– Держись, князь Буяр, на тебя же люди смотрят! – насмешливо проговорил он. – Избрана тебе поражения не простит.

– Тебе-то какое дело! – огрызнулся Буяр, и тут осознал еще одну странность: выговор у полочанина был смолянский. И голос! Голос был настолько знаком, что это казалось невероятным! Вот только он привык думать, что этого голоса никогда больше в земном мире не услышит.

– А такое, что я тебя вообще убил бы за такие выходки!

И едва Буяр успел услышать эти наглые слова, как полочанин бросился на него, щитом отразил удар меча, ногой подбил ему ногу и опрокинул на утоптанный снег. Все случилось так быстро, что Буяр не успел опомниться, как увидел прямо над собой бледно-голубое небо, щит противника, который впечатал в обжигающий холодом снег его правую руку, и почувствовал, как клинок коснулся горла.

– Говорил же тебе Секач: за ногами следи! – услышал Буяр знакомый голос, и последние сомнения исчезли. – А ты все так же, вяз червленый тебе в ухо!

Сквозь отверстия полумаски на него смотрели такие знакомые глаза, и взгляд этих глаз, пристальный и сердитый, тоже был ему знаком. И наводил ужас. Буяру очень редко случалось видеть своего веселого старшего брата разгневанным, но если уж это случалось, значит, причина была серьезной, и виновным оставалось только прятаться.

Буяр вдруг ощутил себя нашалившим мальчишкой. Старший брат вернулся с того света, и вернулся очень сердитым! От недоумения и ужаса Буяр не мог даже моргнуть. И как только он не узнал его сразу! Узнал бы, если бы мог допустить мысль, что брат, исчезнувший на Княжьем поле ночью перед погребением отца, больше полугода спустя вдруг объявится, будто с дерева слетев, в заснеженных лесах, на самых межах с дивнинскими кривичами.

Князь Столпомер тем временем сделал знак дружине и первым пошел вперед, к воротам. Ворота раскрылись: у Звана хватило ума сдаться, раз уж старший княжич воскрес, взял в плен младшего да еще привел с собой значительное войско.

Князь Столпомер занял Оршанский городок, но даже половина его дружины не могла там поместиться. Ни новые постройки, еще не обжитые, даже без печей, ни разбросанные поблизости дворы не вмещали столько народу. Прямо на снегу внутри стен и снаружи разводили костры, варили кашу, жарили мясо, кмети по очереди ходили греться в жилье.

Оставаться здесь долго из-за холода и недостатка припасов было невозможно, и Столпомер в тот же день принялся за поиски дочери. Из угнанных жителей Радогоща ему сразу смогли представить не больше десятка человек, которых Буяр раздарил местным старейшинам. Все это были молодые парни и девки, но Дивины среди них не оказалось. Сам Столпомер не видел дочь десять лет и не взялся бы сейчас узнать ее, но Зимобор качал головой: не она, не она, и это тоже не она.

– Да знаю, ты Дивину ищешь! – сказала Ярочка, которая обнаружилась тут же, в клети новопостроенного воеводского двора. – Только ее тут с нами нету. Я ее вообще с той ночи не видела.

– А где все остальные? Вас же человек сорок было!

– Остальных уже по Днепру увели. – Ярочка всхлипнула и махнула рукой на восток. – И батьку моего тоже, и наших всех. Может, и она там. Не знаю.

Челядь и кмети подтвердили ее слова: основную часть пленников на другой же день угнали по Днепру, откуда лежал путь в Смолянск. После голодных зим, проредивших население, работники были нужны везде, ибо какой прок князю с земель, где никто не живет, не пашет, не собирает урожай, не бьет дичи, не собирает мед и не платит дани?

Зимобор рвался между двумя заботами: о Дивине и о смолянских делах. Раз уж он «воскрес из мертвых» и заявил свои права на власть, сделал первый шаг, победив Буяра и захватив Оршанский городок, теперь приходилось идти дальше, хочет он того или нет. Ошарашенный Буяр без сопротивления поклялся больше никогда не выступать против старшего брата и признать его над собой вместо отца, как и полагалось по обычаю. Следовало двигаться вперед, подойти к Смолянску как можно ближе, пока княгиня ничего не узнала и не собрала войско. Зимобор вовсе не хотел возглавлять полотескую дружину, чтобы сражаться против тех людей, которые были ему как братья, и понимал, что чем больше он успеет сейчас, тем менее вероятной будет эта битва. Если он покажет свою силу, Смолянск сам не захочет биться.

Но Смолянск и Избрану требовалось убедить, что за ним не только право, но и сила.

К Избране Зимобор отправил Буяра с дружиной. Может быть, разумнее было бы его не отпускать на волю, но Зимобор хорошо понимал, как тот обрадовался его мнимой смерти, да и неприятно ему было иметь рядом брата.

– Передай сестре, что я вернулся, да не так, как уходил! – сказал Зимобор. – Если она мира хочет, то будем мириться, но только Смолянск она мне отдаст. А не захочет отдать – я сам возьму.

– Иди вперед! – посоветовал ему Столпомер. – Возьмешь Ольховну, а оттуда и до Смолянска недалеко. А я буду в Радогоще ждать мою дочь.

Идти в настоящий поход на Смолянск князь Столпомер не был готов. Он помог Зимобору взобраться на первую ступеньку, а дальше тот должен был действовать сам.

Наутро Зимобор с дружиной пошел по Днепру к городку Ольховне. Городок открыл ворота безо всякого сопротивления. Сражаться за права отсутствующего младшего княжича против старшего, который пришел сам и привел дружину, ольховцы посчитали лишним. Тут сидела собственная родовая знать, привыкшая к тому, что близкий к границе город служит предметом борьбы между князьями, и вовсе не хотевшая, чтобы в этой борьбе город в очередной раз сгорел.

Все пленники из Радогоща оказались в Ольховне, и Буяров человек как раз вел неспешный торг с зазимовавшим здесь варяжским купцом: теперь тот был очень рад, что не успел совершить сделку, иначе потерял бы и товар, и свои деньги. Правда, без потерь не обошлось: Чарочку, как оказалось, уже продали какому-то мимоезжему гостю, которому понадобился холоп, а еще двое мужчин и одна женщина умерли, слишком сильно простудившись по дороге из Радогоща в Оршанский городок.

Но Дивины не нашлось и здесь. И где она, никто не знал. Вишеня и Каталец вспоминали, что на лесной дороге она вроде бы поначалу была с ними, а потом так тихо исчезла, что никто и не заметил. Раньше людям было не до размышлений, но и теперь все не очень удивились.

– Видно, она глаза отвела этим чучелам да и ушла! – покашливая, сказал Вишеня. – Понятное дело, в лесу ее научили. И не тому еще научили. В лесу-то…

Выходит, ее следовало искать позади, где-то в лесах между Радогощем и Оршанским городком. Зимобор понимал, что ему сейчас не стоит покидать Ольховну, а следует как можно лучше закрепиться здесь. Он думал о Дивине день и ночь, терзался тревогой и тоской, гнал прочь мысли, что она могла просто замерзнуть в лесу, но был вынужден скрывать свои чувства, сохранять уверенный и бодрый вид.

Убедившись, что в Ольховне Дивины нет, он тотчас же послал кметей обратно в Оршанский. Искать надлежало там. В округе имелось еще несколько поселков, где она могла найти приют, и по ним разослали людей. Князь Столпомер сам осматривал всех женщин в задымленных полуземлянках, даже если хозяева клялись Родом и Рожаницами, что здесь все свои и никаких чужих девок они не видали. Ему приходилось везде возить с собой Елагу, спешно вытребованную из Радогоща: ведь в отсутствие Зимобора ни он сам, ни кто-то другой из полочан не смог бы узнать в повзрослевшей Дивине прежнюю девочку.

Зимобор оставался в Ольховне, но каждый день и каждый час ждал вестей. Днем он был полон надежды, но по ночам, слушая, как за маленьким окошком гудит метель, не мог не думать, что испытания той страшной ночи были не по силам девушке. Была такая же метель, был мороз… Она заблудилась, замерзла, погибла…

Все ближайшие поселки уже были обшарены, но ведь в лесу есть еще немало заимок и охотничьих избушек. Она могла попасть в такое жилье, о котором даже в ближайших весях не знают. В округе бытовали рассказы о каких-то странных лесных жилищах, в которые попадают заблудившиеся. Один мужик рассказал, что еще молодым однажды набрел в лесу на избу, где жила старуха с дочерью: там его хорошо приняли, накормили, уложили спать, а утром он проснулся в траве под елкой, и вокруг – ни следа жилья. Хорошо, что летом было дело.

Искать такие избушки в густом бескрайнем лесу было бессмысленно, оставалось надеяться на удачу. Вечерами Зимобор подолгу смотрел на свою половинку золотого перстня, как-то даже попробовал приложить его к пальцу и убедился, что перстень, доведись ему найти вторую половину, уже ему не годится: пальцы четырнадцатилетнего парня, для которого перстень предназначался, были потоньше. Теперь это был просто кусочек золота с солнечными крестиками.

Он отыскал одну ворожею и попросил погадать, но она только развела руками.

– И рада бы помочь, князь-батюшка, да нету ее! – ответила ему чародейка, возвращая половинку кольца, еще мокрого от воды гадательной чаши. – Не вижу ее ни на земле, ни под землей, ни на этом свете, ни на том.

– Но как же так может быть! – в отчаянии воскликнул Зимобор. – Чтобы совсем нигде!

– Может, княже! – подтвердила другая женщина. – Бывает, если кто на Той Стороне, то отсюда не видишь.

Зимобор ничего не ответил и вернулся на княжий двор, сжимая в кулаке половинку кольца. Младина. Вот существо, способное увести человека от глаз смертных, как когда-то увела его. Но Дивина – ее враг и соперница. Если младшая из вещих вил действительно завладела ею, то он никогда больше не увидит свою невесту! Он будет виноват в ее гибели. Как он скажет об этом князю Столпомеру, который так надеется вернуть дочь? А если она не вернется, то даже смолянский престол его не утешит.

Дивина не знала, сколько дней прошло: может, сто, а может, два-три, те последние, которые удавалось припомнить. И то с трудом – уж слишком все они были похожи. Было ощущение, что она живет в варежке, которую Лес Праведный скинул с руки, чтобы дать приют маленькой, подобранной в чаще замерзающей зверюшке.

На самом деле она жила в избушке – маленькой избушке на трех пеньках, как на куриных лапках. Снаружи она была не больше тех, которые ставят в лесу для покойников[45], но если протиснуться в узкую дверку, то внутри жилье оказывалось гораздо просторнее и годилось тому, кто еще способен шевелиться. Там даже имелась маленькая печка, возле которой грелся большой серый кот.

Делать Дивине было почти нечего. Она вставала до рассвета, варила кашу; потом из лесу выходил медведь с охапкой кое-как наломанных дров, и Дивина выставляла ему на крыльцо большую миску каши – в награду за труды, ради которых косолапому приходилось просыпаться и вылезать в снега из теплой берлоги. Каждый вечер Дивина ставила на крылечко горшок, и утром в нем оказывалось молоко, но только если ночь была лунная. Каждый день на лопаске прялки появлялась новая кудель – как раз на вечер, и Дивина пряла весь остаток дня, разговаривала с котом, но он на все отвечал только «мяу» или «мр-р». Дивина была уверена, что он умеет говорить, просто не хочет.

На первый взгляд, ничто не мешало ей уйти из избушки на ножках, но Дивина даже не хотела пробовать. Принимая от косолапого дрова, она поглядывала на заснеженный лес, стоявший вокруг крепостной стеной, и возвращалась в избушку. Откуда-то она знала, что во всем этом мире нет никого, кроме нее и Леса. А значит, сколько бы ни пройти по нему, все равно останешься с ним наедине. Прогуляешься и выйдешь все к той же избушке.

От порога тянулась только одна тропинка, по которой Дивина отваживалась ходить. В полдень, когда короткий зимний день сверкал и осыпал серебряными искрами белый снег, она брала ведро и шла к роднику. Родник был маленький, но такой сердитый и уверенный, что даже не подумал ложиться спать до весны и продолжал суетливо перебирать и перебрасывать песчинки в своей ямке. Над ямкой стоял маленький сруб из потемневших бревнышек. Поставив на снег ведерко, Дивина опиралась о край сруба и заглядывала внутрь. Это и была ее единственная возможность выйти из царства вечных снегов. Родничок исправно служил ей окошком в тот мир, который она утратила.

Увидеть в колодце суженого можно только в особые девичьи дни, но в этом колодце Дивина видела своего суженого когда угодно. Каждый раз она видела Ледича – только его, а все, что его окружало там, в далеком мире, было затянуто туманной дымкой. Но его лицо рисовалось очень отчетливо, и оттого тоска ее не проходила. С каждым днем ее любовь и стремление к нему делались все крепче и крепче. Сейчас она любила Ледича гораздо сильнее, чем в тот день, когда накрыла его своим венком и назвалась его невестой. Теперь он означал для нее жизнь среди людей, любовь, свободу, будущее. Только он мог вывести ее обратно на белый свет из этих бесконечных снегов.

И каждый раз, когда она смотрела в колодец, в лицо ей веяло ландышем. Острый, пронзительный, холодный аромат, смешанный с запахом свежего снега, казался угрожающим, тревожным. Он словно бы предупреждал: не тронь, мое! И Дивина уходила назад, в избушку на ножках, иногда лишь на полдороге вспомнив о ведре, которое так и стояло возле сруба. А потом темнело, и у нее не было другого занятия, кроме как сидеть при лучине, тянуть бесконечную нитку из кудели и слушать, как за печкой и под лавками шуршат и суетятся то ли мыши, то ли кикиморы. Спасибо, что хоть не выходили. Каждый день, наполненный мыслями о Ледиче, был длинным, как год, но эти дни-годы сливались в один, бесконечно повторяющийся день.

Иногда Дивине становилось страшно. Как знать, сколько она живет здесь на самом деле? На какой срок Лес Праведный заключил ее в это снежное безмолвие? Может быть, в человеческом мире прошел уже век или два и Ледича никакого давно нет, он состарился, поседел, как этот снег, и кости его истлели в земле родового кургана… А она все ждет, ждет, как весна, заключенная в нерушимую крепость снежных туч, пока Перун разобьет тучу молотом, а Ярила разбудит спящую весну поцелуем… У нее теперь в запасе вечность, но на что ей она, если его, ее единственного и сужденного ей, нет рядом?

Однажды утром, прямо на рассвете, ей послышалось, будто за дверями кто-то скулит. Торопливо накинув полушубок, Дивина открыла дверь и вышла на крыльцо. Тихое поскуливание раздавалось совсем рядом. Казалось, где-то тут, в снегу у стены, плачет маленький зверек, замерзший и голодный. Дивина осторожно спустилась по ступенькам, вырубленным в толстом бревне, и действительно увидела в снегу темный комочек. Это был щенок, черненький, с серым брюшком и мягкими висячими ушками. Он барахтался в снегу, пытался вылезти и обиженно скулил.

– Ах ты, горе мое! – изумилась Дивина и поскорее подхватила его на руки. Тельце зверька было довольно упитанным и тяжелым. – Откуда же ты тут взялся?

Она давно не видела собак и не могла представить, откуда щенок появился в зимнем лесу. Принеся его в дом, она вытерла звереныша полотенцем, поскорее раздула огонь в печке и нагрела немного молока в плошке. Щенок тыкался ей в руки влажным черным кожаным носиком, а потом поднял мордочку, и Дивина ахнула. Глаза у зверька оказались невероятного ярко-голубого цвета, как чистое весеннее небо.

А между тем это был, как она скоро разглядела, не щенок, а волчонок, хотя волчатам сейчас совсем не время появляться на свет. Да и как он оказался у ее избушки? На снегу не было ни единого следа, ни звериного, ни человеческого. Дивина вообще не встречала в этом лесу другого зверья, кроме своего медведя, не замечала следов, не слышала волчьего воя. Не мог же детеныш упасть с неба? Но волчонок ничего не говорил, а только вылакал молоко и заснул на коленях у Дивины.

С волчонком ей стало веселее – было с кем возиться. Звереныш пил молоко, ел размоченный хлеб, даже кашу, и Дивине казалось, что за несколько дней он немного подрос. Волчонок был веселым, игривым и понятливым, не кусался, а лишь слегка сжимал ее руку крошечными зубками, и его диковинные голубые глаза сияли, придавая всему облику зверька что-то сказочное. Иной раз ей казалось, что в полутьме от его шкурки исходит легкое золотистое сияние, но она думала, что это отблески горящей лучины.

Дней через пять или шесть Дивина, возвращаясь от родничка, в замешательстве остановилась на опушке. Что-то было не так. Сам воздух на полянке изменился, ходил волнами, постепенно успокаиваясь, – как будто в стоячую воду бросили камень. И на снегу появились следы. Волчьи следы. Причем они появились после ухода Дивины, потому что перекрывали ее след, идущий от крыльца.

Волки? Откуда? Может, волчица пришла за детенышем? Дивина заторопилась, чувствуя, что ее поджидают новости.

Она только взялась за изогнутый березовый сучок, заменявший дверную ручку, как сразу поняла, что в избушке кто-то есть. Чужое присутствие ощущалось буквально кожей – Дивина слишком привыкла к своему нерушимому одиночеству, чтобы не почувствовать перемену. Изнури веяло теплом, и струя дыма выходила из-под приоткрытой заслонки на окошке – а ведь она никогда не оставляла огонь в печи без присмотра.

Перед горящей печкой сидел гость и держал на коленях ее волчонка. Дивина как вошла, так и остановилась на пороге, опустив ведро и не смея шагнуть дальше. Сердце бешено билось – как же она отвыкла от гостей!

И при том это был не человек.

Навстречу ей поднялся, улыбаясь, молодой мужчина – лет двадцати пяти на вид, высокий, не слишком широкий в плечах, но сильный, с длинными руками и ногами. Лицо у него было продолговатое, с глубоко посаженными узкими глазами и небольшой бородкой, полуседой, несмотря на молодость. В полутьме избушки его глаза ярко вспыхнули зеленой искрой, а когда он улыбнулся, стали видны крупные волчьи клыки в ряду верхних зубов, таких красивых и блестящих, что ими можно было бы залюбоваться, если бы они не внушали ужас. Гость вроде бы не занимал много места, но, казалось, заполнил собой всю избушку. От него веяло нечеловеческой силой, при взгляде на него душа словно проваливалась в черную пропасть подземелья и видела сразу множество вещей: подземные реки, неведомые мрачные поля, куда уходят умершие, безоглядные дремучие леса, от создания мира не видавшие людей, сон медведя в берлоге, игры волков на поляне – и слышала далекий вой, песнь самого леса…

– Заходи, красавица, не бойся! – сказал гость.

Голос у него был низкий и звучный, теплый и совсем не угрожающий. Сидевший у него на коленях волчонок выглядел очень довольным. На плечах гостя была накидка из косматой волчьей шкуры, и Дивина сразу поняла, что между этими двоими есть какая-то тесная связь.

Она вошла, безотчетно распахнула полушубок и села.

– Не узнала меня? – Гость еще раз улыбнулся, снова блеснули его клыки, и Дивина отметила, что и впрямь когда-то где-то это видела. При всей его огромной силе гость не казался опасным, и она перевела дух. – А мы ведь встречались с тобой, сестра. В начале зимы ты меня пирогами угощала. Помнишь?

Пирогами? Так это…

– Ты… – едва выговорила изумленная Дивина.

– Я! – Он весело кивнул, и на миг ей померещилось, что вместо человека перед ней сидит громадный волк с черным и серебряным волосом.

– Князь Волков!

– Он самый!

– Но как же ты…

– Вот, за сынком пришел! – Он качнул на руках волчонка. – Спасибо тебе, сестра, что ты его подобрала, кормила, ухаживала. Далековато его забросило, я едва нашел. А теперь пора ему дальше идти.

– Как же ты сюда попал? – спросила Дивина, и тут же сама поняла, что для оборотня, живущего на грани миров и способного проходить за любую грань, этот мир так же доступен, как и тот, внешний. – Постой! – ахнула она. – Ты ведь можешь и на эту, и на ту сторону проходить!

– Могу. Мне и проходить не надо – я сразу на двух сторонах и живу.

– Что там? Расскажи! – взмолилась Дивина. – Я ведь сама не знаю, давно ли тут сижу, может, думаю, на той стороне уже целый век прошел, все умерли, кого я знала, а я и не заметила!

– Там Новый Год сегодня.

– Новый Год?

– Ну да. Потому я и пришел за сыночком.

– Да уж я чую, кто-то пришел! – раздался от порога еще один голос, и оба собеседника разом обернулись. – Кто-то такой пришел, что его и не зовут, да и дверь перед ним не затворишь! Ну, здравствуй, Князь Волков!

В дверях стоял Лес Праведный: высокий старик, седой, как снег, с длинной белой бородой и серыми ледяными глазами. Лес Праведный всегда был такой же масти, как лес: весной – серо-бурый, голубоглазый, летом – зеленый, осенью – рыжий и желтый, а зимой – белый. Ледяной посох в его руках звонко постукивал по ступенькам, с подола и рукавов белой шубы летели легкие снежинки.

– Здравствуй, батюшка! – Князь Волков снова встал и поклонился, как младший старшему, но без робости, дружелюбно.

– Не соскучилась тут, внучка? – спросил Лес Праведный, опускаясь на лавку. По теплой избушке полетел свежий морозный дух. – Дай, думаю, проведаю. Ну что, тепло ли тебе?

Старик усмехнулся, а Дивина вздохнула:

– Тепло, батюшка, только скучно. Так хочется на белый свет поглядеть! Даже не знаю, много ли времени прошло. Вот, за все время первый гость у меня.

– Да уж, этот гость одиноким девицам опасен! Недоглядел я! – Лес Праведный улыбнулся в усы, а Князь Волков шутливо обиделся:

– Ну что ты, батюшка! Это не я, это братец мой, что огненным змеем летает![46]

– Знаю, знаю, за сыночком пришел. Ладно, не бойся его, внучка, он тебя не обидит. А на что тебе в белый свет? Ты здесь живешь, не старишься, красота твоя девичья не вянет. Хоть сто лет пройдет, а ты все та же будешь, как цветочек лазоревый.

– Я, может, и та же. А… другие?

– Какие – другие? – Лес Праведный наклонил голову и лукаво глянул на нее из-под белых косматых бровей. Эти брови почти занавешивали глаза, так что поймать его взгляд было нельзя, но это и к лучшему. – О ком тебе грустить?

Дивина опустила глаза. Ей хотелось сказать о Ледиче, но она не смела.

– Ты мой указ нарушила, обручилась, – продолжал старик. – Молчи, я знаю почему. Раз слово дала, нарушать его нельзя. Но если уж ты жениха от смерти спасла, а он тебя не спас – пусть теперь сам сюда за тобой приходит. Тогда, может, и отпущу.

– Но как же он придет за мной, если не ведает, где я? Даже если искать будет – только и узнает, что пропала в лесу.

– Вот пусть в лесу и ищет. Весна придет…

– А она еще не пришла – весна? – Дивина оглянулась в сторону окошка. Заслонка была отодвинута совсем чуть-чуть, да и снаружи уже почти стемнело, но все же в щель было видно немножко синего зимнего неба. – Я все думаю: может, это у меня здесь все тот же день, а у них там уже сто лет прошло…

– Этого не бойся. Здесь хоть сто лет пройдет, а как захочешь туда вернуться, вернешься в любой день. Захочешь – в тот, из какого ушла…

– Нет, в этот не хочу! – Дивина вспомнила и содрогнулась.

– Ну, в другой можно. Там уже Новый Год. Везде угощение нам готово, вот, пойду собирать! – Лес Праведный взял из сеней огромный, во всю спину, плетеный короб.

– Ты туда пойдешь! – Дивина вскочила и всплеснула руками. – Дедушка, миленький, отец мой родной, возьми и меня! Хоть ненадолго возьми, хоть на один вечерочек!

– Ну хочешь, возьму! – Лес Праведный рассмеялся и лукаво поглядел на нее. – Только не думай: все равно ты теперь моя, захочу – сразу назад верну, как рукавицу за пояс. От меня не сбежишь.

– Как захочешь, так вернешь, только пусти меня хоть недолго с людьми погулять. У всех праздник, а я что же, одна тут буду сидеть?

Она посмотрела на Князя Волков, словно просила поддержки; он сделал ей какой-то знак бровями, подмигнул, словно обещал что-то.

– Ну, идем! – Посмеиваясь, Лес Праведный запахнул шубу, и теперь шуба почему-то оказалась уже не белой, а бурой, как у медведя.

Шапка его превратилась в медвежью голову с оскаленной пастью, на руках и на поясе зазвенело множество бубенчиков. Дивина, на ходу заматывая платок, побежала за стариком, уже открывшим дверь и перешагнувшим порог. Казалось, если сейчас же не успеть проскочить вслед за ним в приоткрытые врата, то он уйдет один, а она опять окажется на той же опостылевшей пустой поляне. Дивина даже не заметила, что ее полушубок странно потемнел и потяжелел. Вслед за стариком она выпрыгнула из избушки, и сама не видела, что с ней сталось, – но даже медведь, окажись он здесь вечером, от удивления, наверное, сел бы прямо на снег.

Перед новогодними праздниками поиски пришлось прекратить: не такое настало время, когда можно бродить по лесам. Дни сделались такими короткими, что, казалось, с утра и не рассветает. Сквозь дневные сумерки отчетливо, хотя и молчаливо, проглядывал иной мир. Наступал солнцеворот, Явь и Навь сближались, чтобы на миг отразиться друг в друге и опять разойтись. Все разъезды прекратились: в такие дни легко заехать прямо на Тот Свет.

В Ольховне тоже готовились к празднику. Девушки и молодые женщины, поначалу напуганные появлением чужой дружины и сидевшие по домам, теперь снова стали собираться с куделью и рукоделием в беседу. Многие из полотеских кметей тоже ходили на посиделки, приглашали и Зимобора, но и там, глядя на румяных, немного смущенных присутствием князя девушек, он думал о Дивине.

В ночь солнцеворота на площадке святилища разложили огромный костер, помогая новорожденному солнцу одолеть зимнюю тьму. Весь городок теперь был окружен огненными засовами, запирающими путь голодной зимней нечисти и обогревающими предков, которые в эти темные ночи приходят проведать потомков. На каждом окошке стояла в горшках каша из цельного зерна с черемухой, лежали в мисках блины, прикрытые новыми чистыми полотенцами.

На следующий день дети, собираясь стайками, ходили от двора ко двору, пели хозяевам добрые пожелания на предстоящий год и получали за это печенье в виде козочек и коровок. Зимобор улыбался, слыша где-то за тыном звонкие детские голоса. Вспоминалось, как двадцать лет назад и сам он вот так же ходил с другими детьми по дворам вокруг Смолянска. С ними тогда ходила и Избрана, а Буяра они не брали, потому что тот был еще слишком мал. Только в Смолянске пекли из теста не коровок, а свинок.

Двадцать лет назад! В свои двадцать четыре он уже мог бы быть отцом, если бы его судьбу не изломала эта мнимая смерть невесты… Дивины… И их пятилетний сын бегал бы вприпрыжку с другими детьми, и грыз бы сладкую медовую коровку, и его щеки от мороза были бы, как два снегиря…

После полудня парни и девушки забегали между дворами, держа в руках целый ворох шкур, тряпок и кудели. Дверь, ведущая в беседу, то и дело скрипела и хлопала, изнутри доносились визг, смех, крики. Самые молодые из кметей вскоре не вытерпели и тоже ушли. Даже Зимобору хотелось пойти посмеяться вместе со всеми, но сейчас он был хозяином этого дома и должен был ждать.

Когда начало темнеть, из беседы показалась наконец «коза». Ее представлял кто-то из местных парней – рослый, плечистый, похожий скорее на медведя. На нем был черный козий кожух, вывернутый мехом наружу, другой такой же надели ему на ноги и сшили наряд у пояса, чтобы не разваливался. На голове его была огромная маска с козьей мордой и длинными рогами, сплетенными из соломы и просмоленными. Фигура получилась такая жуткая и внушительная, что дети кричали от страха, и даже взрослых пробирала дрожь, когда это чудище, приплясывая и поворачиваясь, появлялось во дворах и ревело, наклоняясь к окошкам:

Блин да лепешка

На вашем окошке,

Подавай, не ломай,

Не закусывай!

Кто мне даст пирога,

Тому полный двор скота!

Тому семь лошадей,

Словно белых лебедей,

Тому сто коров,

Тому сорок быков!

Вокруг «козы» прыгали, визжали и вертелись еще какие-то черные непонятные фигуры: все были одеты в вывернутые кожухи и полушубки, у всех вместо лиц были маски – волки, медведи, козы, свиньи. У кого-то был лошадиный череп на палке, у кого-то – белые бычьи рога на шапке. Все держали в руках горящие факелы, от прыжков и плясок летели искры, тянуло дымом, и вся эта нечисть криком и ревом требовала угощения, впрочем, обещая за это хозяевам «избушку ребят и хлевушку телят».

Где коза ходит,

Там жито родит.

Где коза хвостом,

Там жито кустом,

Где коза ногою,

Там жито копною,

Где коза рогом,

Там жито стогом!

Завидев среди своей ватаги или на улице фигуру в женской одежде, «коза» с ревом набрасывалась на нее и била своими соломенными рогами; дикие спутники «козы» кидались туда же и норовили загрести девушку или женщину, даже роняли на снег. Правда, не всегда это оказывалась действительно женщина, как не всегда и нападавшие на нее были мужчинами. В этот вечер все перемешалось: девушки одевались парнями, а парни – девушками; косматые, черные, измазанные сажей и обвязанные куделью фигуры носились друг за другом, сцеплялись, падали с визгом и хохотом в снег, загоняли одна другую в углы.

Постепенно и старшие тоже стали собираться в ватаги. Пока молодые с «козой» больше кричали и гонялись друг за другом, их отцы и матери ходили от двора ко двору с решетом, где было намешано разных семян, и с бороной. Впереди шел рослый старик в косматой шубе и с медвежьей головой вместо шапки. Он разбрасывал зерна по снегу, вслед за ним две старухи волокли борону. Дальше шли прочие и пели:

Ходит дедушка с плужком,

Ходит бабка с мешком,

Куда ручкой махнет,

Туда зернышко падет.

Уродись пшеничка,

Горох, чечевичка!

На поле – копнами,

На столе пирогами!

У каждого двора толпа останавливалась, другой старик протягивал мешок открывшей дверь хозяйке, и все хором требовали:

Ты, хозяин, не томи,

Поскорее подари!

Как мороз теперь велик,

Стоять долго не велит.

Не вели долго стоять,

Вели скоро подавать!

Или с печи пирогом,

Или с клети решетом!

На воеводский двор обе толпы ввалились одновременно. Старики шли с бороной и решетом семян, вокруг них вертелись «козы» и прочие «лешие» со своими факелами. Зимобор стоял в сенях, раскладывая пироги, лепешки и жареные свиные ноги по протянутым к нему коробам. Как доброму хозяину, ему обещали «и в конюшню коней, и в хлевушку коров», и даже под лавку котят. А он смотрел на старика с решетом и не мог понять, откуда тот возник, – в Ольховне он таких не видел. Конечно, сегодня все ряженые, но где взять такой рост, такую белую бороду, совсем не похожую на кудельные космы остальных «стариков», с визгом и совсем не старческой резвостью носившихся по двору за горбатыми и страшными «старухами»? Волхв, что ли, какой-то из леса вышел? Есть такие, что живут весь год в глуши и не видят людей, зато знают много тайного, – спросить бы у него о Дивине, может, ему известно, что делается на Той Стороне?

А старик важно ходил по двору, засевал снег семенами, и перед ним плясала и кривлялась «коза», следом старухи волокли борону, резвилась вся ватага.

Вот толпа пошла дальше по улице, дружина и челядь повалила за ними. Оставаться дома в эту дикую, жуткую и такую веселую ночь было и скучно, и опасно. В каждом доме был приготовлен стол, покрытый новой скатертью, были разложены в мисках и горшках самые лучшие угощения – в основном те же блины и каша с черемухой, древнейшая еда для поминания предков. Сейчас, когда живые бесновались на улице, всеми способами заклиная будущее плодородие земли и плодовитость всего живого, умершие приходят в свои прежние дома и, невидимые, садятся за эти столы. Никто из живых при этом присутствовать не должен, и Зимобор направился вслед за толпой. От криков и песен, от мелькания огней, от верчения и скакания, от игры рожков и сопелок его печаль прошла, в крови кипело возбуждение, было жарко. По коже пробегал озноб, было жутко и весело разом, хотелось так же скакать и кружиться, как скакало и кружилось все вокруг. «Старики» и «старухи», «медведи» и «козы» вертелись в общей пляске во славу Велеса, бога этих темных ночей, хозяина всех богатств земли и подземелий, лесов и полей, бога умерших и еще не родившихся.

Из сеней выскочила еще одна дикая фигура и понеслась через двор, распевая диким голосом:

– Мы ходили, мы ходили через горы на поля!

По голосу Зимобор узнал Радоню: на нем была длинная женская рубаха, из-под которой торчали мужские черевьи, лицо закрывала страшная берестяная личина с намалеванными огромными глазами и широким красным ртом с черными зубами, а на спине болталась длинная кудельная коса.

– А ты, княже, что стоишь? – Перед Зимобором вдруг выросла еще одна фигура – высокая, худощавая, в волчьей накидке и диковинной личине в виде волчьей головы. Голова была как живая – уши стояли торчком, в глазах горела зеленая искра, пасть с блестящими белыми зубами дышала теплом.

У Зимобора поплыло перед глазами: эта фигура вынырнула оттуда, из тьмы иномирных глубин, с которыми в эту ночь сливался земной мир. От нее веяло жаром, как из кузницы, и обжигающим холодом, как из проруби. Оборотень куда-то звал, что-то обещал, к чему-то подталкивал, но неясно было, есть ли он на самом деле или мерещится.

– Не стой, грейся! Иди, княже, иди к людям, а то счастье свое проспишь! – низким волчьим голосом прорычал оборотень, но Зимобор его отлично понял. – Иди, да по сторонам гляди как следует: бегает тут белая козочка, дразнит серого волка! Что сегодня упустишь, потом весь год не догонишь!

Зимобор поймал брошенную маску: к шапке с медвежьими ушами была старательно пришита берестяная личина с медвежьей мордой и страшными черными зубами. Живо стащив полушубок, он вывернул его мехом наружу и теперь ничем не отличался от буйной толпы.

Оборотень куда-то исчез, да и хорошо: он не казался опасным или враждебным, но само его присутствие сковывало и наводило оторопь.

Выскочив за ворота, Зимобор опять наткнулся на Радоню.

– Бежим, «старичка» какого-нибудь в уголок загоним! – вопил кметь и несся по истоптанному снегу.

«Старички» его уже заметили, и в толпе послышался женский визг. Горбатые «старухи» ловили «стариков», лезли черными лапами под одежду, норовили поцеловать куда-нибудь под бороду, а те отбивались и визжали девичьими голосами. Какой-то подозрительно малорослый «медведь» с хриплым ревом гнался за «старухой», выше его на две головы, а «старуха», будучи зажата в угол у чьей-то двери, вдруг сама с воплем кинулась на «медведя» и утащила его в сени – проверить, что у него там под шкурой? «Медведь» завизжал было коротко и звонко, но быстро умолк.

Все перемешалось; Зимобор то сам преследовал, то убегал от кого-то, и совсем нельзя было понять, то ли вот это чучело в растрепанной кудели изображает старуху, то ли козу, то ли лешего, то ли кикимору, и охотится ли оно на настоящих девушек под звериными личинами и мужской одеждой или убегает от мужчин в женских рубахах. Много было визга, много воплей и хохота, когда кто-то из ловцов, догнав выбранную добычу, обнаруживал под ее нарядами все то же самое, что имел и сам. Но из сеней, хлевов и курятников доносились звуки борьбы и возни, знаменовавшей удачную охоту. Зимний праздник заклинания всеобщего плодородия был важен не меньше, чем Купала, и дикому возбуждению беснующихся ряженых не мешал даже холод.

Несколько раз Зимобору мерещилась в толпе оскаленная волчья морда и спина, покрытая серой, с серебряным отливом волчьей шерстью. Где-то в общем шуме низкий, звучный голос пел веселые, задорные песни, серебристо-черная тень мелькала, овевая лица теплом и холодом, но не давалась взгляду, растворялась во мраке и шуме. Разглядывать было некогда: кто-то хватал Зимобора, кого-то хватал он, иногда в общей свалке, даже не видя, что под руками. Двое парней барахтались прямо на снегу посреди улицы: один был одет «старухой», а другой «козлом» с огромными рогами и кудельной бородой; «козел» прыгал над лежащей старухой, а она вопила, стонала и охала, и народ с хохотом огибал их, кто-то спотыкался, а кого-то «козел» норовил сцапать и пристроить к «старухе».

– Что-бы коро-ва! По ведру дои-ла! – дико орал «козел». – Что-бы кобы-ла! Два воза вози-ла!

Едва держась на ногах от смеха, Зимобор прислонился к тыну, жадно хватая ртом холодный и такой сладкий воздух.

Кто-то страшный, косматый с ревом прыгнул на него и выхватил из-за пояса рукавицу; Зимобор вдохнул и бросился в погоню. Напавший на него был весь обернут серыми и белыми козьими шкурами, огромная голова была украшена длинными белыми рогами, а на берестяной рябой личине с черным «румянцем» щерилась пасть с оскаленными волчьими зубами. На спине у «козы» был высокий горб, длиннющие руки почти подметали снег, и похищенную рукавицу она почему-то держала локтем. С диким визгом, хрипло дыша, «коза» прыгала вдоль по улице; Зимобор догнал ее и схватил за плечи, но она вырвалась и побежала дальше. При этом он убедился, что на самом деле плечи у чудища гораздо меньше, чем казались на вид, и чутье, обостренное всем буйством этой ночи, подсказывало, что перед ним женщина.

Зубастая «коза» заманила его в самый край поселка, где за последним двором уже был пустырь старой лядины и дальше опушка молодого леса. Заслонка на окошке крайней землянки была отодвинута, стояла накрытая миска с кашей и рядом горела лучина – уже осталось совсем чуть-чуть. Было тихо – хозяева где-то веселились, и только их деды и бабки невидимыми тенями чинно сидели за накрытым для них столом.

«Коза» хотела завернуть за угол дома, но запуталась ногами в шкурах и упала. Она уже почти встала, но тут Зимобор поймал ее и с размаха прижал к стене. «Коза» вскрикнула женским голосом, а потом вдруг вцепилась в его медвежью личину и сорвала ее вместе с шапкой.

Видя, что добыча не пытается высвободиться – то ли устала, то ли была не прочь быть пойманной, – Зимобор выпустил ее и сдвинул огромную маску. Казалось, что он снял с чудища саму голову. Отбросив козью личину, он сжал ее лицо в ладонях и торопливо поцеловал, пока добыча не отдышалась и не начала брыкаться. Перед глазами его все плыло, он только чувствовал тепло ее частого дыхания, прохладу нежных девичьих губ – добыча ему попалась что надо. Быстро нашарив края двух серых шкур, он рванул их в разные стороны и запустил обе руки в тепло под шкурами. Ни о каких опасениях он не помнил: в нем кипела сила божества, этой темной ночью обновляющего мир.

И чуть не упал – перед ним было лицо Дивины. Она тяжело дышала приоткрытым ртом и, вцепившись в его запястья, смотрела прямо ему в лицо. Голова кружилась, и казалось, что это лицо – морок, еще одно чудо безумной и священной ночи. Зимобор провел пальцами по щеке девушки – перед ним по-прежнему была Дивина, только на щеке у нее появился черный след золы.

Все его бурлящее возбуждение разом схлынуло, ноги ослабели.

– Ты мне мерещишься? – прошептал он, готовый к тому, что она сейчас исчезнет.

Вместо этого она слегка покачала головой, потом сказала:

– А в общем, да. Мерещусь.

– Это как?

– Я вроде как здесь, а вроде как меня нет.

– Но ты же здесь. – Зимобор взял ее за плечи и слегка встряхнул. – Я тебя столько искал… И дальше думал искать после праздников. Где же ты была?

– Я теперь опять у Леса Праведного живу. Он меня назад к себе забрал. А сейчас сам на праздник пришел угощение собирать, и я с ним напросилась. Повезло Ольховне – сам Лес Праведный им урожай заклинает, а как он скажет, так и будет: в поле – скирдами, на столе – пирогами.

Она улыбнулась, и до Зимобора наконец дошло, что это и правда не видение.

– Так тот старик с решетом – это и есть Лес Праведный?

– Он самый. Он меня привел, он и обратно с собой заберет.

– Постой! Подожди! – Зимобор никак не мог собраться с мыслями, но помнил, что должен сказать ей что-то очень важное. Но что именно, никак не мог сообразить: то, что он опять видит ее перед собой, казалось важнее и чудеснее всего на свете. Он не мог понять, сон это или явь, мысли разбегались. – Послушай! Я у твоего отца теперь в дружине. Настоящего отца, ты знаешь! Ты сама хоть знаешь, кто твой отец?

– Отец? – Дивина нахмурилась. Она, похоже, не могла понять, о чем идет речь.

– Ну, родной твой отец, настоящий! Это князь Столпомер! Полотеский князь! И я уже был с тобой обручен когда-то, много лет назад, а ты потом пропала, и все думали, что ты погибла, а мы с тобой встретились и снова обручились – значит, это судьба! Я сам не знал, узнал теперь только, недавно. Твоему отцу сон о тебе приснился, и он поехал тебя искать. А у меня и половинка кольца моего сохранилась, того, который моя мать разрубила, когда ты пропала.

Зимобор сам не понимал, что говорит. Хотелось сказать сразу много, но он понятия не имел, что из этого Дивина знает и помнит, а что ей нужно узнать.

– Ты был со мной обручен? Раньше? Когда? – Дивина смотрела на него в полном изумлении.

– Когда ты еще маленькой была, да и я тоже… Я сам почти не помню. Отцы нас сосватали, чтобы помириться наконец, они же столько лет воевали.

– Отцы?

– Твой отец – Столпомер полотеский, и мой – Велебор смолянский.

– И ты – сын смолянского князя? Что ты говоришь?

– Я – сын смолянского князя. Там сейчас моя сестра правит, но я…

– Кольцо! – Дивина что-то вспомнила и положила руку на грудь, где висела в ожерелье вторая половинка кольца. – Постой! У меня же свое есть! Мое обручальное. Я его носила, а потом Лес Праведный мне половинку принес и сказал, что от прежнего обручения я свободна. А у меня же… Погоди!

Она вытащила из-под одежды тонкий ремешок, на котором висело что-то маленькое.

– Вот! – Она показала небольшое, рассчитанное на тонкий девичий пальчик золотое колечко. – Вот это мне подарил… жених… И это ты? – Она подняла на Зимобора изумленные глаза и смотрела на него каким-то новым взглядом. – Я ничего не помню, ничего! Но если мой родной отец обо мне вспомнил, отдай ему и скажи, что я жива и к нему вернусь… может быть.

– Конечно, вернешься! – Зимобор схватил ее за плечи и прижал к себе. – Я тебя не отпущу! Он сейчас в Радогоще, он ждет тебя! Ты же у него одна осталась, одна от всего рода!

– Нет, до весны мне к вам нельзя. – Дивина покачала головой. – Пока снегá не сойдут, реки не вскроются и земля не оттает, мне к людям не выйти. А как весна придет, приходи за мной.

– Куда?

Зимобор крепко держал ее за плечи, но и девушка, и стена, возле которой они стояли, и снег вокруг, и даже сам себе он казался каким-то ненастоящим, зыбким и полубессмысленным, как сон. Вот сейчас этот сон кончится, и он не успеет узнать самое важное.

Лицо Дивины было прямо у него перед глазами, но какое-то бесплотное, как отражение в воде. Пока снега не сойдут и земля не оттает… Так могла бы говорить весна, плененная Велесом богиня Леля…

– Куда же за тобой приходить?

– А иди куда глаза глядят. За Зеленой Межой все тропинки в одно место бегут – о чем думаешь, туда и попадешь.

– Нет, нельзя так! – Зимобор не мог смириться с тем, что она опять уйдет, уйдет прямо сейчас, когда наконец-то нашлась. – Я тебя не отпущу!

– Нам теперь нельзя своевольничать! – строго ответила Дивина. – Мы с тобой, сокол ясный, и без того дров наломали. Меня младшая вещая вила прокляла, она же и за тобой ходит. Уж я не знаю, кто первый ее разгневал, кто во всем виноват, но мы с тобой только по отдельности от нее в безопасности. И пока не придумаем, как спастись, нам вместе быть нельзя.

– Но что же тут придумать? – в отчаянии крикнул Зимобор и даже встряхнул ее, держа за плечи. – Она ведь – Дева Будущего, она нас всех переживет, что же с ней можно сделать?

– Старуха знает! – только успела крикнуть Дивина, как вдруг сбоку повеяло сильным холодом. – Ищи Старуху!

Зимобор обернулся. Возле них вдруг выросла, из темноты и летящего снега соткалась высокая неясная фигура, похожая на ледяной столб. Взметнулся вихрь, Дивина качнулась, и неодолимая сила разом вытянула ее из рук Зимобора. Ледяной столб стал рослым стариком в белой одежде, с длинной белой бородой и суровым взглядом из-под густых, нависших, заснеженных бровей. Рукой с длинным ледяным посохом он поманил к себе Дивину, и она пошла, неловко ступая по снегу, и разодранные шкуры волочились за ней. Как во сне, Зимобор сделал шаг следом. Старик погрозил ему посохом: не шали, мол, я-то все про тебя знаю! – и Зимобор остановился, и кровь застыла в жилах, как реки застывают в берегах от удара вот этого ледяного посоха. Дивина сделала последний шаг к старику, он накрыл ее широкими рукавами белой шубы… Вдруг она обернулась и крикнула:

– Как тебя зовут?

Странно услышать такой вопрос от собственной невесты, но, может, ему и померещилось. Но назвать ей своего настоящего имени Зимобор не успел: снова мела метель, ветер свистел, бросал в глаза белые хлопья. Он только набрал воздуха, чтобы ответить, как понял, что отвечать некому. Старик и девушка исчезли. По пустому двору гулял снежный ветер, и только за окошком мигала догорающая лучина.

У его ног на снегу лежала огромная берестяная личина с козьими рогами. Рядом валялась его собственная рукавица, уже полузасыпанная снегом. Зимобор поднял личину, рукавом отряхнул широкую пасть с нарисованными углем черными зубами. Если бы не это, так знал бы, что все померещилось.

«Ищи Старуху»… Если кто-то знает, как бороться с младшей из трех вил, то разве что две старшие. Или она имела в виду, что разгадка где-то в прошлом? Непонятно… И где ее найти, Старуху?

На другое утро Зимобор поехал в Радогощ. Увидев кольцо Дивины, князь Столпомер переменился в лице. Через столько лет он едва ли мог узнать эту вещь, но сам этот детский перстенек всколыхнул столько воспоминаний о прошлом – о детях, когда они были маленькими, о жене, совсем молодой и прекрасной, о себе самом, тоже молодом и полном юной удали, – что Столпомер на время забыл о Зимоборе. Перед глазами вставали клети, залитые солнцем, – в молодости всегда светит солнце, – и счастливый детский визг, и веселый голос княгини Творимилы, так забавно коверкающей славянские слова, и свое собственное ощущение радости, оттого что впереди так много всего хорошего…

– Она сказала, что до весны ей из леса дороги нет, а весной велела приходить за ней, – сообщил Зимобор. – И весной я ее найду или сам в лесу сгину.

– Сгинуть – не надо, – задумчиво проговорил князь Столпомер, с трудом выходя из мыслей о прошлом. – А вот найти – найди. Что тебе для этого нужно?

– Не знаю еще, – честно ответил Зимобор. – Лес Праведный не дал времени поговорить.

– Ну, главное, жива! – Князь оправил пояс, провел рукой по бороде, стараясь сосредоточиться. – А пока давай решай, что с твоей сестрой делать. Ольховна теперь твоя, пора в Смолянск собираться. Дадут тебе ополчение?

– Дадут.

– Собирай, сколько сможешь, и как праздники кончатся, так выступаем. К Смолянску как пойдем, по Днепру? Или на Касплянское озеро?

– Ты сам все знаешь, князь. – Зимобор улыбнулся.

Полотеские и смолянские князья так часто ходили в походы друг на друга именно в этом направлении, ибо хорошо знали дорогу. Зимобор сам не хуже мог рассказать, как идти и где ночевать в походе на Полотеск.

– До него три перехода, значит, должны успеть, пока смолянское войско не подошло. Они ведь тоже до Велесова дня[47] из города не выйдут?

– Не выйдут. Княгиня богов почитает.

– А сестра твоя как, очень упряма? Если отсюда ей предложить мириться и Смолянск уступить – не отдаст? Кто ей помешает? Мать, воевода, смоляне?

– Ей и воеводы не надо! Она сама такая – лучше умрет, но не отступит. – Зимобор потер маленький шрам на подбородке, оставшийся от давней детской драки с сестрой.

С тех пор прошло двадцать лет, но он отлично все помнил. Теперь им предстояло драться не за игрушку, а за власть над целым племенем, и цена победы здесь будет гораздо выше, чем один маленький шрам.

– Значит, поезжай в Ольховну, собирай войско. После Велесова дня иди сюда, отсюда вместе двинемся. Я тоже еще людей подтяну, сколько успею.

Попрощавшись с полотеским князем, Зимобор поехал обратно. От новогодних праздников оставалось еще пять дней, а потом предстояло выступать в поход. От надежд на скорую встречу с Дивиной пока приходилось отказаться, но зато и тревога за нее больше не терзала. По крайней мере она жива и сейчас в безопасности у Леса Праведного. А Младина… В конце концов, на что ей обижаться? Ведь он подружился с князем Столпомером и вместе с ним идет возвращать смолянский престол, то есть делает то, чего она от него и хотела.

Вот только зачем она этого хотела? Чего она хочет для них всех, дева первозданных вод, счастья или гибели? На то оно и будущее, что его замыслы невозможно разгадать. Каким из своих многочисленных ликов повернется к ним великая богиня, светлым или ужасным, добрым или жестоким?

Зимобор неспешно ехал через заснеженный лес, в котором, как солнце в тучах, где-то спряталась его любовь и весна. Он был на самом дне года, в самой нижней, самой темной точке. Но мир устроен так причудливо, что точка высшего расцвета и есть начало увядания, а точка гибели – первый шаг к возрождению. До весны было еще очень далеко, но именно сейчас, со смертью старого солнца и рождением нового, начиналась дорога к весне.

Москва, 2005 год

Пояснительный словарь

Асгард – в скандинавской мифологии – город богов.

Бездна – первобытный хаос, противоположный упорядоченному миру, «белому свету».

Берсерк – в Скандинавии – могучий воин, способный во время боя приходить в «боевое безумие», многократно увеличивающее его силы и позволяющее до конца битвы не замечать ранений.

Беседа – большая общая изба, место собраний и женских посиделок.

Бонд – в Скандинавии – свободный общинник, владелец хозяйства.

Бортник – собиратель дикого меда.

Варяжское море – Балтийское.

Велес – один из главных славянских богов, хозяин подземных богатств и мира мертвых, покровитель лесных зверей и домашнего скота, бог охоты, скотоводства, торговли, богатства и всяческого изобилия. Велесов день отмечался дважды в год: последний день жатвы, около 6 августа, и последний день двенадцатидневных новогодних праздников, 6 января.

Вече – собрание для решения важных дел.

Вик – торгово-ремесленное поселение открытого типа на Балтике, нечто среднее между ярмарочным местом и протогородом.

Вилы – мифологические существа в облике красивых девушек с длинными волосами. Связаны с растительностью, водой, человеческой судьбой. Характер вил различен, по отношению к человеку они могут быть и доброжелательными, и враждебными. Вещие вилы – три богини судьбы, олицетворяют прошлое, настоящее и будущее. В некоторых традициях их не три, а две – добрая и злая.

Воевода – древнейший славянский термин для обозначения военного вождя.

Волокуша – бесколесное приспособление для перевозки грузов в виде оглобель с прикрепленным к ним кузовом.

Волхв (жен. – волхва) – служитель богов.

Гать – дорога через болото, вымощенная бревнами, или просто мосток над топким местом.

Гривна – 1) денежная единица, в IX–X веке равна 68,22 граммам серебра; 2) шейное украшение, могло служить признаком чина и знаком отличия.

Гридница – помещение для дружины в доме знатного человека, «приемный зал».

Дедовник – чертополох, растение, отгоняющее нечисть.

Десятник – воевода младшего чина, начальник десятка в войске.

Домовина – древний род гроба из выдолбленной цельной колоды.

Дреки – скандинавский боевой корабль.

Жалобница – причитание.

Жальник – кладбище.

Заушницы – украшения древнерусских женщин в виде колец (разных видов), которые приклеплялись к головному убору или вплетались в волосы на уровне ушей. У смоленских и полоцких кривичей имели обычно вид согнутых из проволоки колец с завязанными концами.

Зернич – месяц октябрь.

Ирий – небесное царство Перуна, место, где зимуют птицы.

Кейсар – скандинавское название для императора (главным образом византийского).

Кикиморы – мелкие домашние духи, предположительно возникли из душ давно умерших предков. Вопреки распространенному выражению, обитают не в болоте, а дома, в подполе или за печью.

Клеть – помещение нижнего этажа, жилое или служащее кладовкой. Могло быть построено отдельно.

Кметь – воин из дружины. Слова «дружинник» в значении «член дружины» в Древней Руси не существовало. Собственно, слово «кметь» происходит от латинского «комит», что значит «спутник», но это очень старое заимствование, ему не меньше полутора тысяч лет.

Кожух – верхняя теплая одежда с рукавами.

Колядки – новогодние песни, содержавшие поздравления и пожелания.

Кормилец – воспитатель мальчика в княжеской или знатной семье. Выбирался из дружины, ребенок поступал к нему в обучение в возрасте семи лет, и, как правило, кормилец сохранял свое влияние на подросшего наследника всю оставшуюся жизнь.

Кощное – царство мертвых.

Кощуна – древняя песнь мифологического содержания.

Кощунник – волхв, знающий и исполняющий кощуны.

Купала – крупнейший в году летний праздник всех славян, солнцестояние, самый длинный день, примерно 21–22 июня. В древности отличался эротическим характером игрищ, позже стал днем, посвященным защите от разнообразной нечисти.

Купалич – месяц июнь.

Крада – погребальный костер.

Лада – богиня весеннего расцвета природы, покровительница любви и брака.

Ладич – месяц май.

Ледич – месяц февраль.

Леля – дочь богини Лады, олицетворение весны.

Лопаска – вертикальная доска прялки, к которой прикрепляется кудель.

Лычаки – обувь, плетенная из лыка, вероятно, с кожаной подошвой. Собственно лапти появились позднее.

Лядина – место, где прежде было поле, а теперь снова вырос лес.

Макошь – главное женское божество славян, богиня земного плодородия, урожая, покровительница женской судьбы и всех женских работ.

Макошина неделя – неделя между последней пятницей октября и первой пятницей ноября, время сватовства и свадеб.

Марена – богиня смерти, хозяйка мира мертвых.

Мары – лесные зловредные духи в виде уродливых женщин, связаны с миром умерших.

Медвежий велик-день – праздник начала весны, 25 марта.

Мер-Дуб – мировое дерево как одна из основ вселенной.

Морозы – или Морозов День, праздник начала зимы, 4 или 6 декабря.

Морок – видение, наваждение.

Мыто – пошлины.

Навка – зловредный дух в виде девушки или девочки, обычно образуется из убитого младенца или девушки-самоубийцы, опасен для молодежи.

Навьи – враждебные духи чужих мертвецов.

Настилальник – простыня.

Оберег – талисман, предмет, обладающий волшебным охраняющим действием.

Обчина – помещение для общественных пиров, обычно при святилище.

Овсенич – месяц ноябрь.

Осенние пиры – в Скандинавии – жертвоприношения в начале зимы, примерно в конце октября.

Отроки – члены младшей дружины, слуги.

Павечерница – посиделки.

Пал – расчищенный и выжженный участок леса под выращивание зерновых. Вероятно, от слова «пал» происходит и «поле».

Перевес – сеть для ловли пролетающих птиц, развешивалась на деревьях.

Перун – один из главных славянских богов, повелитель грозы, грома и дождя, бог войны, покровитель князей и их дружин. Перунов день – 20 июля.

Полудень – юг.

Полуночь – север.

Полюдье – ежегодный объезд князем подвластных земель с целью сбора дани, суда и прочих владельческих дел.

Понева – набедренная женская одежда из трех несшитых кусков ткани, крепившихся к поясу.

Поршни – мягкая обувь из цельного куска кожи, на ноге крепилась ремешками или тесемками.

Похвист – бог, олицетворяющий зимний ветер.

Правь – небесный мир богов.

Резы – нечто вроде древнеславянских рун, знаки, используемые для письма и в магических целях. Их существование не так чтобы доказано наукой, но целая их система уже разработана и опубликована (книги Антона Платова).

Рогатина – копье с перекрестьем ниже клинка, которое мешало зверю достать охотника.

Сварог – верховное славянское божество, отец богов и создатель мира, давший людям металлы и ремесла, хозяин верхнего неба, где хранятся запасы воды для дождя и живут души предков, покровитель брака.

Сварожьи Луга – разновидность небесного счастливого царства.

Светец – светильник, подставка для лучины.

Свита – верхняя одежда из толстой шерстяной ткани, могла быть цельная или распашная.

Середина Лета – скандинавский праздник летнего солнцестояния, то же что Купала, 22–23 июня.

Серпень – сентябрь.

Солнцеворот – 21–22 декабря, самая длинная ночь, после которой день начинает прибавляться, древнейший новогодний праздник.

Сряда – народный костюм как комплекс предметов, отражающих семейно-общественное положение владельца.

Стегач – защитный доспех в виде рубашки из нескольких простеганных слоев льняной ткани, часто – с набивкой из пакли. Слово взято из обихода современных реконструкторов, но и в древности мог называться примерно так. Благодаря относительной простоте изготовления и дешевизне был распространен гораздо шире, чем дорогая кольчуга.

Страва – угощение после погребения, жертвенный пир в честь мертвых. В литературе данное мероприятие обычно называется тризной, но это ошибка: тризна – другая часть погребального обряда, а именно воинские состязания в честь умершего. Слово «страва» в народных говорах означает собственно «еда».

Стрибог – бог неба и ветра.

Тор – в скандинавской мифологии – бог грозы и грома, победитель великанов.

Тын – забор из заостренных бревен или жердей.

Хёвдинг – в Скандинавии – знатный человек, вождь, выборный глава какой-то округи или ополчения.

Холоп – зависимый человек, раб. Считается, что в Древней Руси было так называемое «патриархальное рабство», то есть холопы использовались на домашней работе и считались членами семьи хозяина, хотя и самыми младшими и бесправными.

Хорс – одно из имен солнца или олицетворение солнечного диска. Время Хорса – от зимнего солнцеворота 25 декабря до весеннего равноденствия 25 марта, то есть зимой.

Черевьи – кожаная обувь.

Ярила – бог весеннего расцвета природы, жизненной силы прорастающего зерна. Ведет солнце по небу от весеннего равноденствия 25 марта до летнего солнцестояния 23 июня, то есть весной. Ярилин день – 4 июня.

Примечания

1

Что любопытно, в древности обычай требовал сразу после рождения завернуть ребенка в рубашку родителя соответствующего пола, а иначе пол ребенка может измениться уже после рождения, если его не «привязать».

2

В памятниках раннего Средневековья упоминаются три племенные группы с похожими названиями, одна из которых, по мнению исследователей, поселилась в верховьях Днепра в районе будущего Смоленска. Современный Смоленск возник позже, и здесь под этим названием выступает так называемое Гнездовское городище.

3

Здесь и далее название любого месяца является одним из множества вариантов его народного названия.

4

Вступление в брак было окончательным переходом к статусу взрослого и полноправного члена общины.

5

У славян существовал обычай, согласно которому молодая бездетная вдова через семь лет снова получала статус девушки и могла выходить замуж «с чистого листа».

6

Юлга, или Юл-река, то есть «река пути» – древнебулгарское название Волги. Обычно в обстановке Древней Руси Волгу называют ее хазарским именем Итиль, но, во-первых, булгары жили ближе к кривичам, чем хазары, а во-вторых, слово «Юлга» подозрительно похоже на нынешнее «Волга».

7

Под ближней дружиной автор понимает профессиональный воинский отряд, постоянно находившийся при князе.

8

Постриги – первая возрастная инициация ребенка, проводилась в три года.

9

В сказках есть упоминания о том, что для битвы со Змеем герой кует себе булаву из булавок, которые собирают для этого со всей земли.

10

«Сиротским правом» назывался обычай древнего суда: в случае назначения судебного поединка тот, кто не способен биться сам, например женщина, мог выставить вместо себя другого бойца.

11

«Дурная смерть» – преждевременная смерть от каких-то причин природного происхождения: утонуть, пропасть в лесу, упасть с дерева, быть убитым молнией, загрызенным зверем и т. д. В такой смерти выражался гнев богов, и очень долго сохранялось представление, что умершие «дурной смертью» не лежат в могиле, а выходят и причиняют вред живым.

12

Изгой – изгнанный из рода, что в ранние эпохи означало как минимум гражданскую смерть, а затем и физическую, поскольку выжить в одиночку было практически невозможно.

13

Велеты – одно из западнославянских племен, живших примерно в районе современной границы между Польшей и Германией. Они же вильцы или лютичи. Слово «велет» также употреблялось в значении «великан».

14

Месяц июнь, до летнего солнцестояния, еще относился к весне.

15

Нечисть очень плохо считает и не любит этого делать.

16

Это, собственно, 15 февраля.

17

Знаменитый путь «из варяг в греки» начал функционировать на рубеже VIII и IX века, то есть по тем временам совсем недавно.

18

В смысле «уехать из дома на целый год».

19

Дивна – предположительно, древнее название Западной Двины.

20

Рагана – в балтских языках «ведьма».

21

Всходы.

22

Мать Урожая – имеется в виду первый (или последний) сноп с поля, который наряжают в женскую одежду, украшают и хранят до нового посева, а потом зерна из него подмешивают к посевному зерну, чтобы перенести в него дух прежних урожаев.

23

Здесь приведена так называемая «чародейская песня русалок» из книги «Русское народное чернокнижие» И. П. Сахарова. Правда, порождена она, вероятно, не древним тайным знанием, а психическим заболеванием деревенских «ведьм».

24

Сведения о славянских рунах взяты из книг А. Платова. Не так чтобы я верила в их существование, поскольку официальной науке они не известны, но, как говорится, идея хороша.

25

Слово «оберег» имеет значение «амулет» и значение «охранительный заговор».

26

Трава, позволяющая, по поверьям, видеть нечисть.

27

Здесь: зрение. Вообще «позор» от «зреть», то есть «смотреть».

28

Целебная трава «дивина» иначе еще называется «медвежье ушко».

29

Сварогов день – 1 ноября. Сварог считался древнейшим покровителем «малой семьи», установившим у славян (3 тысячи лет назад) саму форму парного брака.

30

То есть луны.

31

Известный у многих европейских народов сюжет: парень находит в лесу девушку и женится на ней (или собирается жениться), а потом выясняется, что она его родная, потерянная в детстве сестра. Кровосмесительный брак подается как трагедия, и, вероятно, сюжет возник в эпоху смены внутриродового брака межродовым.

32

Несколько перефразированная цитата из работы «Сказание о штанах, или… Портки, которые мы носим» Браги Хольмгардсгоди и Мерка Хольмгардсфари.

33

В древности родство по женской линии очень ценилось, так что дядя по матери мог считаться даже более близким родственником, чем отец.

34

То есть стран, населенных людьми иных языков («немыми»), обыкновенно западных.

35

«Xрабрый воин из Гардов», то есть с Руси.

36

Миклагард – скандинавское название византийской столицы Константинополя, у славян – Царьграда.

37

Имеется в виду миф, согласно которому бог Хеймдалль обошел некогда человеческие жилища и дал начало всем сословиям.

38

Кеннинг битвы: лосось крови – клинок, гром клинков – битва.

39

Кеннинг воина.

40

По мере возможности переданный русскими буквами древнескандинавский стих «Старшей Эдды». В переводе А. Корсуна:

Руны найдешь И постигнешь знаки, Сильнейшие знаки, Крепчайшие знаки, Их вырезал вещий, И Хрофт их окрасил.

41

Конец ноября.

42

21 ноября.

43

Морозовы дни – начало декабря.

44

Витьбеск – древнее название Витебска, стоявшего на реке Витьбе. В IX веке уже существовал.

45

Имеется в виду очень древний обычай, согласно которому покойника не закапывали в землю, а оставляли в лесу в особо построенном маленьком домике на пеньках. Отсюда, видимо, родился образ избушки на курьих ножках и Бабы Яги, стерегущей границу между живым и мертвым миром.

46

Огненный, или летучий, змей – персонаж славянского фольклора, прилетающий к девушкам и одиноким женщинам с целью их соблазнения.

47

6 января.

Content

Елизавета Дворецкая
Лесная невеста

Предисловие

Пролог

Глава первая Смолянск, 830 год

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Пояснительный словарь

Примечания