Алексей Чертков

И белые, и черные бегуны, или Когда оттают мамонты

Посвящаю светлой памяти моего деда

Алексея Захаровича Черткова.

1 Иероглиф «Проколотое мясо»

Не касаясь земли, куда-то вдаль, в сторону уплывающих облаков, бежала полная женщина, увлекаемая двумя ухоженными породистыми псами. Округлые ягодицы бегуньи колыхались при каждом движении налитых ног, как будто какой-то пластический хирург-виртуоз вставил в женский круп два гелевых полушария от школьного глобуса.

Короткие волосы попастой были одного цвета с собачьим окрасом. Движения этой удалой парочки были на удивление синхронны: уши и хвосты, как и «материки» и «океаны» «глобуса», подпрыгивали в такт их стремительной поступи. Создавалось впечатление, что баба с оттопыренной задницей только что спорхнула с одного из парковых постаментов, отряхнула белую известь и понеслась прочь, боясь, что её побег не останется незамеченным. Между тем люди в округе были заняты своими мелкими делами и не обращали никакого внимания на бегунов, удаляющихся в сторону горизонта, обильно украшенного пунцово-красными красками заката.

Прошло несколько минут, а пушистые облака и дама-памятник с упряжкой собак всё бежали и бежали, наслаждаясь дарованной свободой. Несмотря на столь идиллическую картину, наблюдавшему её Гулидову вдруг стало тревожно на душе. Он неожиданно поймал себя на ощущении того, что вместе с беглецами из его размеренной жизни окончательно уносится прочь так полюбившееся ему за последние годы безмятежное спокойствие…

***

Гулидов давно отошёл от дела всей своей жизни, которое в насмешку называл мордоделанием. Последние прямые выборы главы республики десятилетней давности, в которых его команда одержала победу, наделали много шума. Кандидатов на судьбоносный пост президента далёкого северного региона судебными решениями по нескольку раз снимали с дистанции, отменяя регистрацию. Затем их восстанавливали, опять снимали. Цирк, да и только. Плодами победы, как водится, воспользовались те, кто копий не ломал, а тихонько стоял в стороне, ожидая своего часа и доходных кресел. Гулидов же не стремился занять какой-либо пост в новой администрации, сторонился любых разговоров с заезжими пиарщиками на эту тему. Он тогда ещё тосковал по своему фруктовому саду и благодати загородного времяпрепровождения. Вернувшись из длительной командировки, он предпочёл укрыться от любопытных глаз на даче, благо располагалась она совсем неподалёку от небольшого городка в трёхстах верстах от душной и пыльной столицы.

Здесь-то он и облюбовал небольшое кафе на базарной площади. Главной достопримечательностью заурядной забегаловки был её хозяин и повар в одном лице – приветливый армянин Ашот. Сын Закавказья установил кухню посередине основного зала. Новшество сократило посадочные места в этой точке общепита, но имело и ряд преимуществ: люди могли наблюдать за приготовлением своего блюда, корректировать рецептуру, а заодно убивали время – пересказывали Ашоту последние новости, услышанные в городе и по телевизору. Ловко орудуя своими огромными волосатыми лапами, добродушный армянин приправлял особыми специями готовящийся шашлык, люля, долму и с шутками-прибаутками выдавал клиентам необычайно вкусные и ароматные порции.

Атмосфера заведения была по-домашнему гостеприимна, но случались и происшествия.

– Захожу я с приятэлэм в одно московское кафе, чут ли нэ в цэнтрэ, рядишком с Крэмлём, – делился подробностями своей поездки в столицу хозяин. – Спрашиваю у официанта-таджика: «Пиво разливное эсть?» «Эсть», – говорит он. «Принэси!» Приносит что-то в стэклянной бутилкэ. Я ему: «Паслушай, дарагой! Я тебя русским язиком с армянским акцэнтом папрасил принэсти разливное пиво. А ти принёс в бутилке! Бутилочное! Разницу нэ понимаэшь?» «Канэшно, панимаю, – отвечает таджик. – Я же его сейчас в кружку налью, значит, пиво разливное!» Га-га-га! Ти саабражаэшь, Серога? – Он хлопнул по плечу здоровенного детину. – Вы тут, в России, нас чурками називаете, а сэйчас азиаты понаприезжали и такие коры мочат, что мама не горюй! Кто сэйчас достоин этим обидным прозвищэм називаться? Кого обзывать будэшь?

Парубок отчего-то поболтал своей бритой головой в разные стороны, как будто старался что-то найти в ней или по крайней мере поднять на поверхность с глубин памяти умную мысль. Он заметно покраснел, вылупил глаза и с гневом выпалил в лицо улыбающемуся Ашоту гневную тираду:

– Один хрен! Всех чурок на кол! Разбираться никто не станет, кто прав, а кто нет, если какая заварушка случится? Никто! Будет как у хохлов на Майдане: вилы – в бок, обрез – в рыло, коктейль Молотова – за шиворот. Там и поговорим! Так что давай быстрей клепай свой люля и не полощи мне мозги!

– Вот и пагаварыли… Ти, Серога, отчего такой строгий? Это же шютка! Шютка такая, – попытался сгладить ситуацию Ашот.

– «Я меняю шутки на прибаутки» – так мой корефан говорит. А он зря болтать не будет. Не то что твоя волосатая морда! Трепитесь и трепитесь, никакого толку от вас нет. Вы мне все уже вот где! – Парень провёл большим пальцем по своему горлу.

Конфликт назревал на ровном месте. Понимая, к чему это может привести, Ашот отвернулся от не по делу возбудившегося посетителя и угрюмо стал надраивать чугунную сковородку, бормоча что-то непонятное на родном языке. Может, он делился со сковородкой своими взглядами на странную миграционную политику властей, а может, уговаривал её стать его орудием, случись что. Кто же его знает?

Конечно, в забегаловке время от времени вспыхивали и драки: одни не поделят меж собой столик у окна, другие – весёленьких подруг, третьи отказывались поедать кавказские блюда. В их потаённом сознании в одночасье, видите ли, просыпались гурманы, и в сиську пьяная клиентура, насмотревшаяся сериалов, требовала буржуйских деликатесов – устриц и улиток. Ашот пытался угодить всей этой разномастной публике, проявляя невероятные дипломатические способности и навыки миротворца.

Впрочем, со временем инцидентов становилось всё меньше и меньше – заведение «У Ашота» стало пользоваться у местного общества доброй славой.

Зимой в кафе было малолюдно. Летом духота выгоняла посетителей на дощатую террасу. Гулидов же сторонился любого общества и постепенно свыкся со своим затворничеством. Дефицит общения восполнял наблюдениями за местными нравами: хамством привокзальных торговок, забавами местной братвы, слоняющейся в поисках подвыпивших фраеров на железнодорожной станции и халявного пойла, пустыми разговорами обывателей о незавидном положении с кормами для скотины, видах на урожай, заготовке солений.

С приходом тепла чуть ли не каждый провинциал считал своим долгом отметиться на базарной площади. Кто-то приходил сюда за покупками, кто-то – за новостями. Для иных поход этот был нечто вроде выхода в высший свет: дамы – обитательницы окрестных развалюх – прихорашивались, выгуливая отдающие нафталином платья и юбки. В воздухе здесь стоял стойкий запах жареных семечек, прокисшей капусты, плесени от не успевающих высохнуть луж и гнилых досок, по которым и перемещались люди, минуя грязь и лужи, демонстрируя при этом чудеса эквилибра…

Пока Гулидов пребывал в обывательской неге, в столице произошло событие, в корне меняющее привычный ход жизни отставного пиарщика.

***

– Сегодня я подписал закон о возвращении прямых губернаторских выборов, – объявил по телеящику большеголовый человек в традиционно синеватых оттенков однотонном костюме и завязанном на шее большим узлом галстуке.

Гулидов приподнялся на локтях и всунул свой зад поглубже в чрево старенького расшатанного кресла. То в свою очередь проскрипело невнятным фальцетом, но нащупало точку равновесия и, вопреки законам физики, не развалилось под ответственным грузом.

– У-у-у, слабину дали, – поморщился он. – Тоже мне вертикаль! Пришли к тому, от чего ушли. Снова нацики да урки головы поднимут.

Два стареньких цветных телевизора этажеркой возвышались на тумбочке. Он перевёл взгляд на экран прибора номер три, взгромождённого в отличие от двух других на невысокий платяной шкаф. Там очередной шутник-телеведущий в цветастом пиджаке, напоминающем халат деревенской бабульки, травил спич о критериях выбора невесты. На Первом канале российского ТВ, как это ни странно, сватали заморского гостя – низкорослого живчика-итальяшку. Собрат Берлускони – такой же лысеющий и престарелый, как его знаменитый земляк-ловелас, – выбирал в жёны статную русскую девицу. Он без умолку лопотал ей ласковые слова, корчил умиротворённые гримасы. Не дожидаясь согласия зардевшейся дивчины, апеннинец моментально прижал потную головушку к шикарному бюсту невесты, тем самым недвусмысленно обозначив главное направление своего натовского удара.

– Хотя… Хотя нет худа без добра, – вернулся к теме дня Гулидов, оставив парочку миловаться без него на глазах многомиллионной зрительской аудитории.

Он потянулся было к коробке с материалами последней избирательной кампании, что пылилась в углу его тесной квартирки, но убрал руку. Очнись, дружище, на дворе другие времена! «В карете прошлого далеко не уедешь!» – вспомнил он переделанную горьковскую фразу. Походил в размышлениях по комнатке. Вышел во двор. Там ветер нещадно трепал выросшие по краям участка берёзы. Повалил снег. Настроение заметно улучшилось.

«Пришла и к нам на фронт весна, солдатам стало не до сна…» – вдруг стал он напевать слова давней фатьяновской песни, чему сам несказанно удивился.

***

От «Южки» до «Марьиной Рощи», где Гулидову была назначена встреча, ехать в вагоне метро с одной пересадкой минут сорок. В начале одиннадцатого в подземке народу немного. Офисный планктон в своих конторках уже давно стучит по клавиатуре компьютеров, пенсионеры в это время без особой нужды не ездят, гостям столицы вроде как ещё рановато. «Подремлю», – решил Гулидов и, уютно пристроившись на крайнем сиденье ближе к двери, сдвинул пониже козырёк кепки. Неожиданно его взгляд уткнулся в босые ноги с разбухшими, исковерканными пальцами, торчащими из-под лохмотьев джинсовых брючин. Тёмно-сиреневые ступни представляли собой неопределённую субстанцию обмороженных человеческих конечностей с комьями прилипшей к ним грязи и запёкшейся крови. Это неестественное для зимы явление заставило содрогнуться не только нашего циника, но и соседей по вагону. Мужчина без обуви немного замялся у входа в вагон, не решаясь в таком затрапезном виде присесть на свободное место. Затем он, по-видимому, решил, что стоя привлекает к своей внешности больше внимания пассажиров, и занял крайнее место аккурат напротив Гулидова.

Поезд тронулся с места. Что бы потом ни делал в пути Гулидов – заставлял себя думать о чём-то постороннем, читал подхваченную у распространителя газетку или пытался задремать, – глаза сами находили израненные ступни бедолаги, которые тот, как ни старался, не мог никуда спрятать от недоумённых взглядов попутчиков. Чувствовалось, что лишенцу и самому было неловко и стыдно пребывать в столь щекотливом положении. Но деваться ему было некуда, оставалось только потирать одну ногу о другую, борясь с пронизывающим тело холодом и сквозняками подземки. «Ну, хорошо, – сдался мысленно Гулидов, – давай поразмыслим, кем он может быть. Гастарбайтером? Не похож – физиономия явно русская. Жена, подлюга, выгнала? И это мимо. Бывают, конечно, стервы, но, чтобы так издеваться над человеком, нужно не в столице жить, а ещё и на службе в гестапо или у бандеровцев состоять. Пьянчужка? Тоже в молоко – из одежды на нём вполне приличные рубашка, свитер, джинсы. Забулдыги в цивильном обычно не ходят. Смотрит в пол виновато, опустил низко голову – явно ему конфузно. Пострижен аккуратно. Щетина, правда, двухдневная – выдаёт загулявшего или сбившегося с пути бедолагу. Как же он побредёт дальше босой по снегу, обильно сдобренному коммунальщиками реагентами, которые разъедают обувь, не говоря уже об обнажённой подошве человека?»

«Станция „Чистые пруды“, переход на станции „Тургеневская“ и „Сретенский бульвар“», – булькнуло в динамике. Гулидов нащупал в кармане несколько купюр и вложил их в руку прикорнувшему мужику. Тот посмотрел на него удивлёнными, добрыми, как у сенбернара, глазами и опять стыдливо склонил голову. Что-то подсказывало Гулидову – это была не последняя их встреча. В расшатанном от увиденного в метро состоянии он выскочил из вагона и направился в офис к уже знакомому нам «золотому унитазу».

***

В кабинет к Рвачёву его препроводил услужливый, широкоплечий шкаф-охранник. Всё время следования по длинному коридору тот почему-то ощупывал левую полу своего пиджака, словно там у него поселилась хлебная жужелица, сигнализировавшая о приближающемся обеденном перерыве. Так и есть – шеф изволил потчевать в комнате отдыха, обставленной на европейский манер. Викентий Ларионович подходил к этому действу самым наисерьёзнейшим образом: серебряная посуда была расставлена как войска на параде – вилочка к вилочке, ножичек к ножичку. На столе возвышались бутылка коллекционного вина из винограда «мавруд», антикварные кубки и ваза с вензелями забытых рыцарских эпох. Казалось, в таком антураже на тарелке, украшенной царскими гербами, должен красоваться, по крайней мере, фаршированный фазан с паштетом или перепела в сметане и с сырными кнелями.

Однако перед Рвачёвым стояла широченная ладья с японскими сашими – ломтиками хираме, морского леща, марлина, банального лосося. Чуткий нос Гулидова уловил раздражающие вкусовые рецепторы запахи соевого соуса с васаби и маринованного имбиря. Налившиеся питательным лоском щёчки его бывшего комсомольского товарища, после развала Союза вкусившего прелести банкирской жизни, разрумянились. По мере поглощения рыбьих тушек они постепенно увеличивались в размерах, приподнимая на своих округлостях нелепо оттопыривающийся пушок рыжих бакенбард.

– Садись, бля, – жующий указал на стул напротив себя.

– Присяду, – парировал Гулидов.

«Гавнюк! Даже перекусить не предложил». Но трапезничать с таким уродом ему уже расхотелось.

– Мне с тобой миндальничать некогда, я сразу к делу, бля.

– Валяй.

– Мои друзья там… – банкир посмотрел в потолок, – решили сыграть по-крупному – попилить один большущий регион, бля. Ну, сам понимаешь… нужен чел с опытом, который займётся этим аккуратно, без надрыва. Я рекомендовал тебя. Не возражаешь? Чем сейчас занимаешься? Опять, небось, девок по саунам тискаешь, как раньше…

Гулидов хотел было что-то ответить, но куда уж там вставить слово. Да этого от него, в принципе, и не требовалось.

– Разгул сепаратизма на окраинах государства нашего, бля! – начал высокопарно Рвачёв.

Особый комизм этой фразе, произнесённой с набитым заморской снедью ртом, придала тушка самой обыкновенной креветки. Она проскользнула между деревянных палочек и шлёпнулась аккурат в чашечку с соевым соусом.

Банкир поморщился, приложил салфетку к бледно-фиолетовому галстуку «в огурцах» и с нахлынувшим вдруг остервенением продолжил:

– Помнишь, Абрамович был губернатором Чукотки? Все над ним ещё посмеивались, бля. Но он – чудак, как ты догадываешься, только на первый взгляд. За это время его команда там здорово окопалась. Ты много слышал сводок с полей о рекордах по добыче золота или ещё каких благородных металлов в этой самой Чукотии? То-то! Тишина. А денежки любят тишину! Носом чую. Ушёл Ромыч, «Челси» свою лелеет, а дело его живёт и процветает. В тишине и снежном безмолвии. Это, считай, наш форпост на дальних берегах, бля буду!

Рвачёв хотел было опять сделать величественный жест, но покосился на креветку, разбухшую в соусе, и передумал.

Гулидов, конечно, мог потребовать пояснений: при чём тут Чукотка, форпост и сепаратизм? Но не стал. Надо будет – сам расскажет. Слишком хорошо он знал породу таких людей. Уж коли им что-нибудь в голову втемяшится, то они нипочём не отстанут, всех на уши поставят. А если впереди ещё и бабло замаячит, то туши свет и записывайся в Красную армию.

– Вот ты думаешь, эти сашими – такая примитивная японская еда? – Банкир для наглядности расплющил один рол. – Ошибаешься, сердечный! Иероглифы в названии этой безделицы означают «проколотое мясо». Рыбе прокалывают мозг, бля, чтобы она не мучилась и не вырабатывала молочную кислоту. Так жрать её полезней для здоровья. Представь себе, бля: самураи и об этом думают, когда даже столь бесполезную ракообразную тварь жизни лишают. Мы-то о таких мелочах не задумываемся, бля!

Вот и мы, то есть я со товарищи, хотим нанести такой же мощный, но точечный удар. В атрофированный на нефтегазовых харчах мозг кремлёвской элиты. Огромная часть страны, считай, бесхозной под ногами валяется. Со всеми её золотом, газом, алмазами, нефтью, углём. Горстка аборигенов не в счёт! Но нужно так вдарить, так вдарить, чтобы потом, бля, ни одна тварь вякнуть против этого не посмела! Властям сейчас не до этого – она в евромайданах вязнет, куда миллиарды гринов скидывает. И второй фронт у себя под носом ей открывать ой как не хочется. Мы в Украйне милой чуток потянем с беспорядками, но всему есть предел. Ситуация назрела, бля! Назрела! Понял ты это?

– Хм… – Гулидову наскучила параноидальная речь новоиспечённого фюрера.

– А ты, бля, не хмыкай! Мы тут время зря не теряли. Бюджет нашей баталии свёрстан. Цели определены. Артподготовка уже началась. Слышал, небось, как бородатый философ Другин заявил по ящику, что надо искоренять политический сепаратизм регионов, а особо строптивых поделить на отдельные субъекты? Вот мы и поделим! И распилим, бля! И объединим! Но уже под себя, бля, а не под кремлёвских подсирал. Лучшие же территории с нехилыми запасами присоединим к себе, отбросами пусть инвалиды занимаются. Некогда нам в этой помойке ковыряться, бля! Надо гнать аборигенов от океана, создать им на границах буферные зоны из национальных районов. А недра? Недра мы должны обернуть в свою пользу. Но это не твоя забота.

– Конечно, как недра делить или активы, так это сразу не моя забота, – буркнул для приличия Гулидов.

– Не твоя! Кишка тонка! Бля! Чего удумал? Ты одиночка. А здесь волки стаей ходят…

Рвачёв с откуда-то взявшейся яростью так сильно бросил японские палочки, что они отпружинили от крышки стола и приземлились на персидский ковёр ручной работы. Банкир поморщился.

– Ну что, берёшься, бля? Пятьдесят тысяч зеленью в месяц. Само собой перелёты, гостиницы, взятки, девки – компенсируем. Собьёшь план, расходы избираловки и вперёд. И не мелочись, бля! Играем по-крупному, без дураков!

– Избирательной?

– Глухой, что ли? Именно – избирательной! Вчера вон Дима выборы губернаторов вернул, бля. Ты телек-то смотришь?

– Три.

– Что «три»?

– Три телека смотрю одновременно по разным каналам.

– То-то, я гляжу, тормознутый ты какой-то… Но это дело поправимое, бля! На морозах и ветрах враз всю эту московскую блажь и хандру изведёшь.

– Решение по возврату прямых выборов – это… вы?

– Не без нашего участия, – довольно крякнул Рвачёв. – Нам нужна легитимная власть. Слышишь, легитимная, считай – народная, бля! А не филькина грамота.

– Чтобы от имени народа этот самый народ и… грабить.

– А ну, цыц! Ишь праведник какой выискался, бля! На самом пробу негде ставить. Напомнить тебе, кого это Рудаков у себя в кабинете Гебельсом называл? А ведь не последним в ельцинской команде слыл человеком! На Гохране сидел в статусе замминистра финансов!

– Кого же в губернаторы ставить будем?

– Не соображаешь? Бля! Меня, кого же ещё! У тебя что, есть ещё кандидатура, бля?

– Ну, тогда конечно, кто же супротив самого Викентия пойдёт?

– Издеваешься или правда так думаешь? Говори прямо, бля! Короче, мне с тобой лясы точить недосуг. Берёшься за это дело или нет?

– Подумать можно? Нешуточную ведь вещь задумали.

– Можно… Но только три минуты. Думай, пока кофе допью.

– Почему я?

– Сам не врубаешься? Ты же родом из тех краёв. Значит, внедряться в местную специфику сподручней. Нациков тамошних и олигархов доморощенных как своих знаешь. Потом ты битый, бля, а за таких вдвое больше дают. И тюремного срока тоже, бля! Ха-ха, умора! Всё, время пошло!

«Двинуть бы ему от всей души в заплывшую салом харю, да жаль руки марать о такую мразь, – размышлял Гулидов, наблюдая, как банкир намазывает на маленькие кружочки оладушек чёрную икру и моментально их глотает. – С другой стороны, задача интересная, чего бы не попробовать? Хотя можно оказаться в очень и очень щекотливой ситуации. И неизвестно, куда ещё кривая дорожка выведет. Это у них на бумаге и в банкирских расчётах всё стройно и ладно. Бизнес-план, понимаешь. А как что не в тему, так скидывай белые одежды, натягивай армейский камуфляж. Привыкли людишек не за фунт изюма пачками скупать, а строптивых и неугодных в бетоне хоронить. И как таких уродов земля носит? Что-то никак, сколько ни твердили миру, не срабатывает идеалистический закон о добре, всегда побеждающем зло. Ой, не срабатывает… Или всё настолько смешалось в доме Облонских, что без очередной революции не обойтись? Видимо, не надоело ещё людишкам крушить всё без остатка и на руинах заново строить подобие новой жизни, которое в итоге оказывается ещё более уродливым отражением своего прошлого. И только такие прохвосты, как мой приятель, и могут поймать в этой клоаке золотую рыбку. И ловят же!»

Гулидов лихорадочно соображал: «Задача рвачёвская на порядок труднее, чем раньше будет. Как бы без башки не остаться. Хотя… если сейчас откажусь, то не факт, что не упрячут в психушку: мол, много знал, изображал из себя Аллена Рэймонда[1]. Тогда точно никогда больше не позовут, уж больно много он мне рассказал. Вон как желваками ворочает, хотя прямой заинтересованности для вида не подаёт. Другого выхода Викуша мне не оставил. Придётся соглашаться. Как говорится, Бог не выдаст, свинья не съест».

Гулидову отчего-то стало смешно от сравнения банкира с этим неряшливым животным. В его воображении предстал свинарник, на полу которого в грязи сидели банкиры в белых манишках, пожиравшие нечистоты. Жрецы золотого тельца при этом причмокивали, нахваливали друг другу отбросы пищи и толкались в очереди к банкомату, стоящему посредине зловонного помещения. Они пытались засунуть свои золотые кредитки в его приёмник, чтобы получить наличные для продолжения пиршества.

– Хорошо. Будь по-твоему. – Гулидов постарался вложить в интонацию как можно больше безразличия.

– Вот и ладненько, – отчего-то сразу обрадовался Рвачёв. – Чего ломался, бля? Работать будешь в тесной связке с ДТП. Да не стремайся так – с Дмитрием Тимофеевичем Податевым! Он из бывших фэсэошников, полкан. К телу был приближённым. Толковый, бля! Но будь с ним настороже. Сам понимаешь… Связь со мной через Стеллку поддерживай. Надеюсь, номер её мобильника ещё не забыл? Но знай: если замечу, что ты опять к ней подкатываешь, бля, яйца отстрелю и не задумаюсь. Такого барахла на рынке – только свистни. Ладно, шучу, гениальный ты наш! Вот тебе подъёмные, так сказать. Сдачи не надо! Гы-гы…

С этими словами банкир выложил на стол две пачки долларов. Новенькие сотенные банкноты, опоясанные широкой бумажной лентой, соблазнительно отливались серо-зелёным цветом.

– Бери, чего пялишься, бля? – заёрзал в кресле Рвачёв.

– У меня два условия.

– Какие на хрен условия? Ты что, с дуба рухнул, бля? Подключены мощные силы, администрация, банки, чиновники, депутаты, эти… как их там… брехуны – политологи, будь они неладные! А он – условия! Ты соображаешь, чего несёшь, бля? Или в своём Мухосранске вообще поляну не сечёшь? Это тебе не в грядках, бля, ковыряться!

– Первое, – прервал Гулидов желчный панегирик Рвачёва, – не называй меня впредь «сердечный». Это раз. И второе – мне нужно право на один выстрел.

– Чего-чего? Чего тебе нужно? Ну ты, бля, загнул! Из Царь-пушки, что ли?

– Контрольный выстрел. И чтобы твои прикормленные менты меня прикрыли.

– Месть, что ли? Ты давай, бля, не гони…

– Рвачёв, мы оба знаем, что в любой избирательной кампании, особенно такого масштаба, заводится крыса. За бабло или какой другой интерес одного штабиста наверняка конкуренты на крючок возьмут. И я сам должен с ним разобраться. Сам, слышишь? Иначе работать на тебя или, как там… на твоих я не буду.

– Не будет он! Да кто тебя спрашивает, бля? Будет он, не будет он… Что-то личное?

– Личное. Никак от прежней заварухи не отойду. Помнишь? Больше десяти лет прошло. Всё перед глазами. И сука та… Надо не исключать повторения пройденного и быть готовым к отпору.

– Если бы не… Ну, да ладно, хрен с тобой, будет у тебя такой шанс, бля. А там поглядим.

– Запомни, ты слово дал.

– Запомню, запомню, бля. Катись, достал ты меня.

Банкир махнул на собеседника рукой и переключился на другие дела: подозвал маячившего неподалёку помощника в белоснежной рубашке и тёмно-сером костюме, похожего на отличника-переростка, и что-то стал тому громко выговаривать.

Гулидов рассовал пачки долларов по внутренним карманам и покинул неприятную компанию.

2 Пароль на порносайте

«Что это вчера было?» – с этой пронзающей мозг мыслью Гулидов открыл глаза. На стенных часах было уже половина первого, но плотные шторы не давали дневному свету возможности проникнуть в его убежище. Недопитая бутылка золотой текилы валялась рядом с кроватью. Голова не болела – и то ладно.

Мобильник затрезвонил в самый неподходящий момент. Пришлось выплюнуть зубную пасту в раковину и схватить подпрыгивающую трубку.

– Добрый день! Господин Гулидов? Это Дмитрий Тимофеевич, – сиплый мужской голос заглушила трамвайная трель. – Нам надо встретиться по вчерашнему разговору, желательно сегодня. Жду вас в три часа в холле гостиницы Ritz.

В холле так в холле. Гулидов для порядка опоздал на пятнадцать минут.

Голос из трубки принадлежал человеку невысокого роста, с огромными болезненными мешками под глазами, коротким непокорным ёжиком на голове. По манере держаться угадывалась чекистская выучка. А по значку с российским гербом на лацкане пиджака можно было сделать вывод, что со своим прошлым он расставаться пока не намерен.

– Много слышал о вас, – начал полковник издалека.

– Надеюсь, не только мерзкого, – Гулидов решил сразу взять, что называется, быка за рога. – К чему, полковник, эти сантименты?

– Тактический прием, – подыграл тот.

– Предлагаю перейти к стратегии.

– Не против. Нам предстоит непростая операция. Знаете, в чём принципиальное отличие русской матрешки от заморского чёрта из табакерки?

– В чём же?

– В отсроченном удивлении. Американское пугало шокирует сразу, а матрёны, гм, постепенно нагнетают обстановку, подогревая интерес…

– Но при этом теряется темп, да и конечный продукт, мягко говоря, не ахти какой – одно разочарование.

– Вот над темпом мы и должны поработать в первую очередь.

– Как и над финальным сюрпризом.

– О, я вижу, мы сработаемся. Вы чувствуете пульс кампании и заряжены на результат.

– Не перехвалите. Ещё я чувствую, что кто-то держит меня за дурака и не выкладывает главные козыри.

– Вы торопитесь.

– Нет, я привык сам режиссировать финальную сцену.

– Тогда оплатите за кофе. В счёт-книжке найдёте флешку. Аккуратно заберите её. На пятисотке, что принесёт на сдачу официант, две буквы и семь цифр – это пароль к флешке. Но это не всё. Вторую часть кода найдёте на порносайте. Да-да, на порносайте! И не делайте удивлённую мину. Ссылка на него появится, как только правильно введёте первый код. А сейчас – оревуар, до свидания! Меня искать не надо. Я найду вас сам.

«Странно. Очень странно. Спецы теперь через порносайты, оказывается, работают. Куда катится мир?»

Гулидов сунул в карман маленькую, серебристого цвета флешку с почему-то нанесённой на ней надписью «XV съезд работников геологоразведочной отрасли» и начал спускаться по пешеходному переходу напротив Государственной Думы к метро.

Раньше он ещё пытался понять, что же происходит с его страной. Теперь бросил и эти никчёмные попытки. Сам для себя он давно решил: «Буду анализировать то, что могу объяснить. Поиски чёрной кошки в тёмной комнате – удел неудачников. А играть с шулерами без лишней пары козырей в рукаве бессмысленно».

И всё же многочисленные «почему?» с параноидальной обречённостью упрямо тревожили его, не давали покоя. Кто автор этой несуразицы: «В России долго запрягают, но быстро ездят»? Вражьи голоса, природная лень, надежда на пресловутый русский авось? Ведь дождаться можно того, что и ездить-то уже некому будет. Откуда такая концентрация зла и насилия, необустроенности, неверия во власть, ненасытного стяжательства? Где же тот былинный родник любви и добра, что спасёт нас от самоедства и уничтожения? Почему молодёжь носит джинсы с заниженной талией, оголяя стуже и ветру свои прелести, почки? Какой заморский гомосек Санта-Клаус оплатит им лечение? Почему мы не создаём моду на зиму и холод – единственное из доставшихся нам богатств, которое никаким олигархам не отнять? И почему выходим на мороз в китайских шмотках, состряпанных по итальянским лекалам? Будь он проклят этот перевёрнутый мир с его подделками, враньём и насилием.

Гулидов и дальше бы выстраивал свою логическую цепочку из множества «почему?», но вдруг каким-то внезапно проснувшимся седьмым чувством ощутил надвигающуюся угрозу. Когда ты долго наблюдаешь за небом, то уже способен предугадать, в какой момент тучное облако заслонит солнце. Ты уже внутренне готов к приходу тьмы. Вот-вот, чуть-чуть, ещё мгновение – и она наступит. Она и наступила.

Удар по его голове был сокрушающей силы.

– Мужчина! Что с вами? Очнитесь! Убили-и-и! – завопила полная тётка в вязаной кофте.

– Пьянь! Чего взять с алкаша? Бросьте его! Он ещё вас переживёт, – резюмировал какой-то мужчина в шляпе.

– М-м-м! – начал подавать первые признаки жизни Гулидов.

Пока он мог различить лишь очертания лиц, склонившихся над его распластавшимся на замызганном полу телом. Голова гудела так, как будто её поместили в центр большого колокола и как следует врезали по нему. Он сделал жалкую попытку приподняться.

– Да уж лежи, сердешный!

Тётка попыталась застегнуть разорванную рубашку, но, не найдя пуговиц, заботливо прикрыла нагую грудь бедолаги газетой «6 соток».

Флешки в карманах не было. Бомжи в переходе старательно не замечали своего нового постояльца и не по-доброму косились в его сторону. Как, впрочем, и снующие мимо люди.

Немного отлежавшись, Гулидов собрал в горсть остатки былой отваги, пошатываясь, спустился в метро и занёс своё бренное тело в вагон.

***

Лишь шелест переворачиваемых страниц и редкий цокот дамских каблучков нарушали тишину профессорского читального зала легендарной «Ленинки». Другого столь необычного для свиданий места трудно было себе представить. Но именно здесь, в библиохраме, назначил ДТП следующую встречу Гулидову. Тому пришлось оформить читательский билет – пластиковую карту с фотографией, нацепить очки с тёмными стёклами, дабы скрыть кровоподтёк на лице. Говорили полушёпотом, боясь спугнуть учёную профессуру.

– Что за маскарад? Проще нельзя было?

– Теперь уже вряд ли. – Податев выглядел взволнованным. – Холлы московских гостиниц – идеальное место для прослушки. Вычислили они нас. Здесь – другое дело.

– Кто «они»?

– Спецы Пузачёва. Международный промышленный банк развития корпораций. Слышали о таком?

– Что-то отдалённо… – слукавил Гулидов.

Банковский сектор его интересовал постольку-поскольку. Не жаловал он толстосумов, превративших полезную профессию в рядовое ростовщичество на бюджетных деньгах. О непомерных амбициях банкиров в регионах, в том числе и пузачёвцев, он знал ещё по прошлым выборам.

– Теперь придётся. Знаете второй принцип русской матрёшки?

– Опять?

– Убиваем, потешаясь, – продолжил отставник, не обращая внимания на протест Гулидова. – Помните сказку о Кощее Бессмертном?

– Ну, сказочник, блин, выискался. – Гулидов от досады стукнул карандашом по зелёному плафону библиотечной лампы.

Податев показал рукой поднявшейся из-за рабочего стола библиотекарше: мол, всё в порядке – и продолжил.

– Смерть моя в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в ящике, ящик на дубе… Ничего не напоминает?

– Та же матрёшка. Только видоизменённая. Повторялись предки?

– Направление мысли верное. А вот вывод – нет. И то и другое говорит о конце иллюзий, коими пропитана жизнь человека. Иллюзий! Слышите вы, Гулидов?! Иллюзий в вашей непоколебимости. Правоте. Неуязвимости. Иллюзий мнимой свободы, чёрт побери! Однажды придёт к вам человек с автоматом, как тот самый боевик УНА-УНСО Саша Белый в ровенскую прокуратуру, и заявит контуженный: «Станция конечная! Пошли вон по домам!» Он вам революционных матросов в семнадцатом году не напоминает? Нет? Мы с вами ими восторгались, а они, оказывается, переворот вершили.

– И что?

– А то! Хватит бухать! И вздыхать о потерянном несбыточном рае! Бросьте свою интеллигентскую привычку рефлексии по пустякам! Давно уже нет той вашей страны с кумачами, транспарантами и талонами на масло и водку. Нет! Была, да вся вышла!

– Вышла, говоришь? – зашипел Гулидов, не боясь быть выдворенным из профессорского зала.

Зацепило то, что чекист как будто ночевал в его, гулидовском, мозгу, прознав о мыслях, мучивших не одну ночь.

– Она, может быть, и куда-то вышла, но без меня. Я никуда не выходил, поссать, может быть, только, не уезжал, ни от кого не прятался, никого не предавал. Я присягал этой стране! Я верил в её будущее! Я работал на её стройках! Таких десятки миллионов. И что с ними всеми прикажешь сделать? В сортир? На свалку истории? Да нет такой свалки, как и того бульдозера, чтобы сравнять с землёй, раздавить всё, что было тогда создано!

– Идеалист хренов! Нет, хуже – коммунист!

– А вот этого не хочешь? – Гулидов сложил три пальца в фигу и сунул получившуюся конфигурацию под нос Податеву. – Да кому я это говорю? Лубянке? Это ты, слышишь, ты должен был мне с пеной у рта доказывать, а не я. Это мне, понятно тебе, мне жаль миллионов обманутых вами людей! На твоих же нынешних хозяев мне насрать! Так им и передай. Я согласился работать, и своё дело выполню справно. И нечего мне проверки устраивать. Мы, надеюсь, не в казаки-разбойники играть собрались!

– Хуже.

– Что «хуже»?

– Мы должны добрый кусок этой самой родины урвать и продать. Теперь тебе понятно, идеалист хренов?

– Ничего себе заява!

Гулидов только сейчас сообразил, что действовать рвачёвская компания намерена на перспективу, а именно вывести регион из состава России. «Угораздило же меня вляпаться в столь мерзопакостную историю», – подвёл он итог своим размышлениям.

– Надо было думать раньше, до того, как баксами карманы набивать. Чего уж теперь ерепениться? Обратного пути нет. Надеюсь, это вы хотя бы понимаете? Мы готовы провести любые, подчеркиваю – любые выборы. Закрыть новоявленных революционеров, этих нахвальных, уранцовых, яшкинцев – вопрос нескольких дней. Поднять толпу макбетов в защиту самого дикого проекта – пара телефонных звонков. Была допущена ошибка в Абхазии и Осетии – не использовали благоприятную конъюнктуру. Но сейчас, пока в Киеве бесчинствуют молодчики, нужно торопить события в регионе. Здесь не Украина, кровь проливать не нужно. Стоит поизвилистей дорожку проложить, с законами поманипулировать – один хрен их никто не читает. Принять нужный закон, провести последнего урода в губеры – для нас элементарно! – Последнее слово Податев произнес особенно отчётливо, по слогам.

Гулидову стало противно, но… интересно. «Что за скотская натура – где пахнет дерьмом, туда тебя и притягивает?» – поймал себя на этой мысли Гулидов.

Настала его очередь проверить разоткровенничавшегося агента.

– Пункт первый. Куда вы денете видеокамеры с избирательных участков? Пункт второй. Если кресло местного князька для вас не вопрос, то тогда зачем я вам нужен?

– Не смешите меня, Гулидов! Вы же опытный боец. Пипл схавает любую картинку. Задел был сделан заранее – введён единый день голосования. А это значит…

–…что можно транслировать запись, сделанную годом-двумя раньше. Главное, чтобы сезон совпадал и люди не были зимой в летней одежде. Или наоборот.

– Делаете успехи, Гулидов.

– А второй?

– Ах, да. По второму пункту мне всё, в отличие от вас, понятно. Только без обид.

– Валяй.

– Вы – типичный продукт своего времени: немного того, немного сего. Но вам повезло. Судьба выдернула вас из Мухосранска в эпицентр политики. Рушилась страна. Но и открывались иные возможности. И вы с успехом ими воспользовались. Ну и наследили кое-где, врагов нажили. Как же без этого? Как говорится, «Сомоса, может быть, и сукин сын, но это наш сукин сын». Впрочем, не обольщайтесь на свой счёт. Если бы джигиты не грохнули мэра Сергиева Посада, как там его фамилия… Дружко, кажется, то он был бы на вашем месте. Выигрывать вы можете, доказали. Это плюс. О минусах пока не будем распыляться – о них вы сами знаете. Да и мнительностью страдаете, неровён час…

Теперь о главном: победа наша должна быть безоговорочная. Мало того – абсолютная. Чтобы ни одна сволочь и пикнуть о каких-либо махинациях с бюллетенями, подтасовках, неразберихе в списках избирателей не смогла! Или не дай бог поставить под сомнение легитимность новой власти. Ни один нацик, ни один дерьмократ, ни один коммунист-шизофреник! Слышишь, Гулидов!

Наконец-то разошедшийся Податев проявил свою сущность. Гулидов отметил для себя, как задрожали его тонкие губы, когда тот говорил о цели задания. «Значит, многое и для него поставлено на карту, – отметил он. – Этот тип пойдёт по трупам, не остановится». В запале полковник перешёл в одностороннем порядке на «ты» – чувствует своё превосходство, потому что поставлен не помогать, а контролировать.

– А флешка? – словно не расслышав вопроса, спросил Гулидов.

– Забудьте. На ней кроме эмвэдэвской базы данных за позапрошлый год ничего не было.

– Ну ты и сука! – вскипел Гулидов. – Насмотрелся я на вас таких идейных, сереньких и законспирированных. Всё о партии, о родине высокие слова в начальственных кабинетах вещали, а в сортирах поливали эту самую родину отборными матюгами вперемешку с мочой!

Податев побагровел, но «Остапа понесло».

– Как только один свердловский мужик спьяну вылез из берлоги с дубиной да на танк взобрался, так вы все врассыпную бросились. И ни о родине, ни о партии-кормушке не подумали. Глазки потупили, ручки замаранные кинулись отмывать. Что, отмыли? Хрена с два! По локоть, да что там по локоть, по самую глотку в крови стоите и свою же власть ещё и костерите! Не подло? Прошло-то всего ничего. И вы опять из всех щелей, как тараканы, повылазили. Все у кормушек пристроены, сыты и довольны. С банковскими счетами за бугром и длинноногими девицами в приёмных. Что изменилось, не чуете? Не замечаете? Совсем не замечаете? Пока мошну набивали и бюджет пилили, огромную страну профукали. Всё, за что в своих застенках расстреливали, стало идеологией нового класса. Зачем, спрашивается, людей мочили? По незнанию? По недоумию! Это капиталисты, чудаки, изобретали маркетинг, рекламу – придурки, прогресс они двигали. Вы изобрели безотказное смертельное оружие – страх. Всеобщий испепеляющий человека изнутри страх! За свою мелкую душонку, раздолбанное барахло, возможность дышать этим отравленным воздухом. Влачить жалкое существование, но хотя бы дышать!

Теперь каждый неврастеник чуть что бросается на тебя с чекистскими корочками, как недавно на меня в «Капитолии». Значки с щитом и мечом понацепляли, в метро катаются. Докатались! Фантики фондов липовых на лобовые стёкла наклеили и довольны сами собой. Великолепно! Все при деле. Только вот незадача – нет этого самого дела. Нет! Есть только блеф, пшик и безудержная алчность наживы. И опять же – любой ценой. Это ваши слова! Только что сам сказал и бровью не повёл!

Ну, и власть из того же теста. Однокурсник мой освоился в бизнесе – ворюга ворюгой, пробы ставить негде. И все знают об этом. Нет, теперь он стал депутатом. Народным, мать его! Так вот, этот «народный» весь в соплях и в сиську пьяный бьёт предо мной себя в грудь и кричит: «Я теперь не бизнесмен! Я теперь государственник!» Тьфу! Поставили козла сторожить капусту! И так во всём. Чего ни копни, отовсюду фига вылазит! Пока гром не грянет… Или пока бандеровец за грудки ни схватит, никто не встрепенётся! Никто!

– Проорался? Пар выпустил? Теперь за работу. – Податев решил прекратить бессмысленную перепалку. – Молоть языком много ума не надо. А бабло отрабатывать кому-то всё же придется. И я уже знаю одну такую кандидатуру, – еле сдерживая себя, сквозь зубы процедил отставной полковник.

– Проорёшься тут! Специально, сука, в эту богодельню заманил, чтобы я тебе о любви к ближнему шёпотом вещал. Ну и кто ты после этого, как не гавнюк, господин с наганом?

Далее испытывать терпение библиотечных читателей было неблагоразумно. И «читатели» спешно удалились из профессорского зала в весьма расхристанном состоянии духа.

3 И звери тёмных лесов

Вьюга нонче разыгралась не на шутку. Она поселилась в трубе и завывала из неё на разные лады болотными голосами. Сколько ни вглядывайся в крошечное оконце, но в кромешной тьме ничего нельзя было разглядеть, даже дворовых построек. Захар Алексеевич Чартков, пятидесятник, учитель местного казачьего училища, долго не гасил свечу. Ждал кого-то. Машинально теребил усы. Поглядывал в угол на металлическую икону с ликом Спасителя. Неизвестный умелец выбил на небольшом куске металла конкуры ангелов и Христа, прорисовал их образы с обеих сторон чем-то чёрным и позолотил. «Дивная штуковина», – отметил казак и трижды перекрестился, глядя на икону.

Хлопнула дверь в сенях, и в горницу в клубах снежного пара ввалился человек в огромном чёрном овчинном тулупе, воротник которого был весь облеплен мелкими сосульками.

– Здраве будете! Гостей ждёшь, а, Лексеич? – с порога поинтересовался урядник Семён Олесов и для порядка зыркнул по углам комнаты. Никого. Он облегчённо выдохнул в потолок струёй морозного воздуха.

– Здорово, коли не шутишь, – сухо приветствовал спесивого гостя хозяин.

Следом за урядником в дом вошёл интеллигентного вида мужчина в таком же, как у Олесова, тулупе. В отличие от первого гостя, который сразу заполонил собой горницу шумом и топотом, тот ступал по половицам легко, почти бесшумно. Старик предположил, что, если бы он даже скинул свои торбаса, подбитые толстым войлоком, всё равно шаги этого человека оставались бы по-звериному тихи и неслышны.

– Кондаков. Степан Лаврентьевич Кондаков, – отрекомендовался вошедший.

– Чиновник по особым поручениям областного правления! – вставил Олесов и для пущей важности по солдафонской привычке попробовал щёлкнуть каблуками. Но торбаса из оленьих шкур на ногах урядника не ответили служаке привычным для сапог звуком.

– Полноте, полноте, Семён Алексеевич, – урезонил того Кондаков.

– Поджидаю высокое начальство. Запозднились вы, – без робости в голосе приветствовал его казак и сделал попытку на манер Олесова извлечь хоть какой-нибудь звук, стукнув друг о друга пятками своих разношенных валенок.

Дружно рассмеялись.

– Давай не томи, Лексеич, доставай заначку, разливай. А то притомилися мы за призраками по тундре гоняться. – Урядник по-хомячьи растёр пухлые щёки, словно приготовился складывать в них хозяйское угощение.

В избе становилось жарко то ли от раскочегаренной печки, то ли от выпитого, то ли от разговоров и споров.

– А я говорю, что надо этих супостатов на Медвежьих островах искать, коль прошлёпали мы их посудину. Не иначе они там на зимовку стали и норовят по весне дальше двинуться, – кипятился Олесов.

– Возможно, возможно, – барабанил тонкими пальцами по столу Кондаков. – Вы, Захар Алексеевич, как считаете, могут американцы пренебречь морскими границами и так глубоко внедриться на нашу территорию?

– Я казачий учитель, господин чиновник по особым по… и думать могу только о законе Божьем, арифметике Буссе и уставе городового полка. Другому не приучен.

– Хитришь, хитришь, старый! – пожурил урядник собеседника. – Кого ни спроси в округе, всяк дорогу к тебе покажет, каждая собака в тундре знает, что Лексеич – это голова. И неча тебе ваньку ломать перед господином уполномоченным!

Олесов как будто вспомнил что-то и продолжил уже в повышенном тоне.

– Скромнёхонький какой выискался! А как местных мужиков за усы и бороды таскать – это тебе что, недоразумение? А самовольно нерадивых казачков пороть да по тундре их до посинения гонять? Без разбирательства и позволения! Это тоже недоразумение? Я тебя спрашиваю! – Огромный кулак Олесова грохнул о стол с такой силой, что пустая алюминиевая миска подпрыгнула и перевернулась вверх дном. – Это преступление! Насилие над личностью, так сказать!

После произнесённой тирады урядник удовлетворённо крякнул. И в ожидании одобрения своей жёсткости в обращении с младшими по чину посмотрел на Кондакова. Тот продолжал равнодушно покачивать ногой. Старик тем временем вытащил из кармана душегрейки деревянную ложку и стал давить ею в своей миске подгоревшие щучьи котлеты. Зная проделки самого Олесова, его безудержную страсть к экзекуциям, наказанию казаков за малейшую провинность и нагнетанию страха на подчиненных, проступки казачьего учителя любому сведущему могли показаться пущими забавами.

– Насколько мне ведомо, по воде от Америки до нас аккурат чуток боле 80 вёрст, – как ни в чем не бывало продолжил бухгалтер, не глядя на побагровевшего от злости Олесова, не получившего на свою тираду даже одобрительного начальственного кивка, – и расстояние это при попутном ветре и верной лоции легко преодолеть можно. И глубина порядочна для шхуны, как там её кличут?

– «Алеут».

– Подходяшше название.

– Иноземцы должны причину большую иметь, чтобы так рисковать, – продолжил учитель. – Не с руки им сейчас супротив государства рассейского итить. Хлопотно боле.

– Вот и я говорю: хлопотно и не с руки. Готовьтесь в экспедицию с нами, Захар Алексеевич, будем искать лежбище этих заморских котиков. Послезавтра выступаем, покуда морозы не окрепли.

Кондаков поёжился, придвинулся ближе к печи и выставил навстречу огню озябшие руки.

– Определить учителя в повозку к уряднику Расторгуеву, – приказал он разомлевшему в тепле Олесову.

– На лошадках по зимнику далеко не уехать, ваше высокоблагородие. Баловство может случиться, а не экспедиция. Надоть на оленей пересесть или собачьи упряжки снарядить. У олёринских каюров как раз таковые имеются – резвые да ладные. И проводники из них отменные.

– На том и порешим, уважаемый, а теперь – отбой.

Следующий день был посвящён сбору провианта, починке амуниции, отдыху с дальней дороги. Кондаков делал записи в дорожный дневник. Олесов командовал. Учитель сидел на завалинке, подставив лицо под негреющие солнечные лучи, невесть как проглянувшие сквозь затянутое мрачными облаками небо.

– Какие думы думаете, господин учитель? – Кондаков присел рядом на завалинку, отбросив свою писанину.

Пятидесятник пока не мог понять, что на уме у столичного чиновника – притворство, простота или какая выгода имеется? Уж больно не складывался у него полный портрет заезжего гостя. Чин важный, а ведёт себя по-простому, по-деревенски. Однако фасон держит да и Олесову спуску не даёт. Значит, стержень имеется и рука твердая, вон как справно с револьвером управлялся, когда чистил его у окна. Глаз острый, наблюдательный. Любую малость подмечает, но в отличие от Олесова не бросается с рёвом и криком на нерадивых служак. А мимоходом так, как бы невзначай подправляет неладное. Говорит тихо, уверенно. Почитай, любому чину фору наперёд даст. Вот такого бы нам в командиры команды или того лучше – полка!

– Какие у меня думы могут быть? Самые обыкновенные по возрасту моему и положенью. Однако вопросы имеются, коли дозволите. – Учитель с хитрым прищуром внимательно посмотрел в глаза Кондакову.

– Ну что же, за вопросы нету спроса. Что могу – скажу, а не смогу – не обессудьте, не всё и мне ведомо.

– «Нет, брат, ты про это толкуй тому, кто не знает Фому, а я племянник ему!» – так в народе говорят. Не верят служивые вашему чиновничьему брату, ох как не верят…

– Отчего же такая немилость?

– Люди не скот. Всяк сие разумеет. Но на деле иной коленкор выходит. Взять казака. Он 25 лет царю-батюшке служит. И что имеет? Брань поутру, оплеуху на обед и плеть к ночевой. Ни семьи, ни дела какого завести нормально не может. И не служака, и не крестьянин, и ни мещанин. Так, перекати-поле получается. Разве с такими вояками от супостатов оборониться сможем? Я вот в раздумьях больших по ентому поводу.

Оружья справного нет, амуничных денег никто отродясь не видывал, а жалованье годами пропадает где-то на просторах империи. Казаки Чумуканской команды пять лет не получают жалованье из Якутска. И в Удском остроге у них житьё не сахар. В прошлую зиму они уже принуждены были питаться нерпичьими ремнями да оленьими сумками. Срам, да и только! Кому жаловаться? Куды пойти? Исправник лютует, чиновник ворует – власть! Супротив власти не ходи, ты сам её защищать должон. Куда ни кинь, всюду клин да амбарный замок получатся.

– Розги не мука, а вперёд наука. Соглашусь, служба сия незавидна. Просторы государевы огромны, и кому-то охранять их надобно. Отчего не казакам такую честь нести?

– За почёт благодарствуем. Низко в пояс кланяемся. Только от одного почёта не родится картопля, одна ботва выходит. Нынче вот реформу казачьего полка ожидаем. Отправил я в областное правление свои виды на изменение статута казачьего звания. Три годка как минет. Ни слуху ни духу.

– Неповоротлива машина к новшествам, понимать надо. А чем чиновники-то не угодили?

– Вороватостью своей немереной. О мироедах энтих уже и сказки сказывают.

– Интересно, интересно… Это какие?

– Извольте, коли так…

Учитель достал кисет, смастерил самокрутку, закурил. Делал он это медленно, словно испытывал терпение ожидавшего рассказа высокого чина.

– Слухайте. Вызвал как-то к себе в хоромы царь-батюшка мужика-дроворуба и велел поведать, куда уходят зарабатываемые им на заготовке леса деньги: «Перву полтину заёмну плачу, а втору в займы даю, третья жо так уходит», – отвечает крестьянин. «Как так? – не понимает царь. – Кому жо ты отдаешь заёмную полтину?» – «Вашо царско величество! Тоже меня кормил отец с матерью. То первой полтиной я их теперь откармливаю, значит, займы плачу; другой полтиной кормлю моих ребятишек-детишек, значит, на них в займы держу, а оне после меня станут откармливать, отплачивать». «Теперь, – спрашивает царь, – скажи, куды третью полтину девашь?» – «Третью полтину я даром бросаю». – «Как жо даром бросаешь?» – «А вот как, вашо царско величество: видишь ли, третью полтину даю писаришкам да господам…» – «На что жо оне берут с вас эте деньги?» – «Кто? Писаришки-те да господа-те? Ну, кто их знат, на что оне берут, как оне это живут не по-вашему да и не по-нашему, царь». Вот таков сказ. – Учитель запустил в сторону струю дыма и зачем-то погладил себя по голове.

– Неужто так плохо, Захар Алексеич?

– В обмане живем. Утаиваем от мытарей размеры посевов да сенокосов. Прячем богатство земли нашей. Льстим начальству, коли выгоду чуем. А в голове одно лишь держим: род человеческий делится на два разряда – на людей и чиновников. Ненасытное енто чудище, погибель земли русской.

– Ну уж хватили… Любого подлеца на чисту воду можно вывести. Любого! Схватить за руку: поди-ка сюда, любезный, верни уварованное! Не так ли?

– Так-то оно может и так, но… не так всяк. Правдой век не проживешь. И супротив этой людской правды не попрёшь.

– А что же, крестьянская община сама без изъяну?

– Отчего же? И здеся диву дивному порой дивишься. Однако пониманье приходит. Надоть отпустить вожжи чуток, чтобы люд мирской передых имел, а не то с голода люди волками друг дружке стали и от безнадёги рук и на себя имают. Таныга[2] здеся в презрении. А хитрость с господами в почёте. У них, как у змеев, ног не найдёшь. Последнее отберут и в свою копилочку складут.

– Ох, Захар Алексеич, Захар Алексеич, не просты ваши речи. Я бы сказал боле – опасны.

– Дальше Колымы не сошлют. Ведь верно, Степан Лавреньевич? Да и сам ты, я вижу, человек непраздный, за государево дело радеющий. Кто вам здеся ещё правду скажет? Старику терять нечего. Я как та рядка, котора землю держит. Не согрешай и ты, пожалуй. И будет на том тебе наша благодарность.

– И вам спасибо, Захар Алексеич. За науку и правду. Откровение.

– Дорога милостыня во время скудости, господин Кондаков. – Учитель вдруг свернул разговор на официальную ноту. – Время идёт скудное на поступки, на мысли. Смута грядёт. Вот печаль ента меня гложет. Мелкие завистливые людишки уж больно шевелятся, по земле плодятся, продвигаются с морей-океянов до окраин наших. Того гляди, в океан скинут. И тута ещё вы, чиновий люд, аки супостаты, им подсобляете. А надоть благодарить Бога за хлеб, за соль, низко кланяться за надежду, в нас вселяемую, и божий свет – за жизнь дарованную. Береги себя и землю нашу. И помни: не золотыми куполами сильно государство, а жизнью духовною, людьми и мыслями светлыми. Ну, ладно-те… Пора и нам сбираться.

– Пора. Не забуду сказ твой и твою третью полтину, Захар Алексеич. Не забуду.

– Дай-то Бог!

Собеседники разом поднялись и пошли в разные стороны. Всяк ко своему делу.

***

С рассветом тронулись в путь. По свежевыпавшему снежку да с лёгким морозцем следовать по тундре было одно удовольствие. Олёринские каюры выделили резвых оленей и упряжку собак, на которую возложили припасы. Вот только с Олесовым приключилась форменная нелепица. Олени почему-то отказывались тянуть нарты с тучным урядником. Уж он и кричал на них, и уговаривал, и сахаром манил, и шашкой замахивался. Всё не в счёт.

Молодой каюр Вырдылин сумел-таки каким-то макаром уговорить упрямых животных. Отряд тронулся в путь. Однако сразу за стойбищем олени нарушили строй колонны, сделали круг и привезли урядника прямиком к загону, где паслось основное стадо. Вот тут уж Олесов выдал весь свой запас трёхэтажных ругательств и в адрес оленей, бодающих жерди ограды и не обращающих внимания на вопли разъяренного урядника, и в адрес тундры, почему-то обидевшей грузного служаку. Досталось и каюрам, молчавшим в изумлении, впервые слышавшим столько новых мудрёных слов.

Пришлось снарядить вторую упряжку собак и возложить в облегчённые нарты грозного урядника, так как тот напрочь отказался иметь дело с оленями. И зря. Езда на собаках требует постоянного спешивания: необходимо бегом преодолевать подъёмы, помогать четвероногим на крутых поворотах. В общем, не засидишься. В конце каждого дня на урядника больно было смотреть. Исчез куда-то былой гонор, щеки провалились, под глазами проявились тёмные круги.

Поздним вечером путники добрались до большого чукотского стойбища. Настороженные чукчи отвели гостям лучшую ярангу, развели огонь, набросали на пол оленьих шкур. Старуха с прокопчённым тёмно-коричневым лицом, испещрённым синими татуировками, что-то бормоча себе под нос, варила мясо. Покуда вели разговоры, вождь племени по обычаю настойчиво предлагал начальству свою жену и дочь, чтобы те могли скоротать с ними ночь. Как только проводник перевёл его слова, утомлённый дорогой Олесов неожиданно оживился – он заёрзал на шкуре, глазки его заблестели. Но как только взгляд новоявленного Казановы упал на старуху, уряднику почему-то взгрустнулось. Кондаков решительно отказался от обычая разделить ложе с хозяйскими жёнами и вопросительно посмотрел на Олесова. Тот демонстративно отвернулся, схватил из миски толстую обглоданную кость и стал выколачивать из неё рукояткой Смита-Вессона остатки костного мозга. Желающих утешить чукчанок не нашлось. На том и порешили.

Старуха сняла с огня котёл. Покачиваясь из стороны в сторону, она с трудом донесла его к импровизированному столу, представлявшему собой три изрезанных коротеньких дощечки. Гости расположились тут же, на полу. Полусырую оленину срезали с костей острыми ножами. Ели без соли и хлеба. Жирные руки вытирали о колени, других тряпок рядом не было видно. Чай разливали из закопчённого чёрного бидона, в который старуха, уходя, что-то бросила. Понадеялись, что травы. В яранге становилось жарко и душно, туманное марево застилало уставшим с дороги путникам глаза.

…Размеренные звуки бубна разносились по тундре. Они то убегали вдаль, к едва виднеющимся на горизонте плоским сопкам, то приближались к стенам яранги. И так несколько раз кряду. Но вдруг в какой-то момент людям показалось, что удары бубна стали обретать иную мощь, становиться объёмными и сильными. Это были уже не те робкие и крадущиеся звуки, которые были слышны раньше. Они словно вдохнули в себя животной силы и обрели живое обличие, превратившись в упругие, властные, взрывные удары. Неведомая ранее могучая сила теперь уже билась о ярангу, стонала, взывала, звала в дорогу – туда, в кромешную тьму и неизвестность. Поднявшийся ветер кидал в хлипкие стены жилища не лёгкий снежок, как в начале представления, а тяжёлые комья из слежавшегося наста. Он вырывал их из снежного покрова тундры и безжалостно швырял в оленьи шкуры. Вдруг о шесты на самом верху яранги стали биться чёрные птицы, похожие на воронов. Они с маниакальной решимостью врезались в них, разбивая свои жирные тельца о деревяшки. Лёгкие перья, медленно кружась, опускались на головы изумлённых гостей. Дикое зрелище. Не каждый его выдержит. Олесов схватил рядом лежавшую кухлянку, накрылся ею. «Как хотите, а я буду мушкороваться», – решил урядник. Проводник от изумления лишился дара речи, забился в угол и шептал что-то невнятное. Кондаков и учитель сидели не шелохнувшись, изредка поглядывая на происходящий вверху танец бессмысленного жертвоприношения. Пернатая вакханалия всё не прекращалась. Олесов выглянул из укрытия, вынул из кобуры револьвер и начал целиться в беснующихся птиц…

Невесть откуда взявшаяся сизая пелена снизошла на стены яранги. Они покрылись туманной изморозью и… растворились. Взору путников предстала сочная зелень бескрайней тундры, бегущие вдаль стада мамонтов и шерстистых носорогов. Их преследовали низкорослые люди с чёрными копнами волос на голове. Умело орудуя длинными копьями, они гнали отбившихся от стада гигантских животных к неизвестно откуда взявшемуся на равнинной местности обрыву. Сцена охоты сменилась картиной переселения. Природный ландшафт изменился: скалистые горы, водопады, ущелья. Люди в звериных шкурах кто пешими, а кто верхом на странных, землистого цвета ящерицах с толстыми кривыми лапами и маленькими головами двигались на восток, встречь солнцу. Туда же устремились бурые медведи, росомахи, волки, песцы, дикие собаки. Так прошёл день. Второй. Третий. Люди и животные скопились на берегу океана, не решаясь шагнуть в пучину.

Откуда-то с небес лилась нежная лиричная музыка, а зачарованный голос чтеца нараспев проговаривал завораживающие слова:

И звери тёмных лесов,

И рыбы голубых глубин,

И белые, и чёрные бегуны,

И летающие крылатые птицы —

Все вместе до единого…

Ради всех людей…

С первыми лучами восходящего солнца из-за грозовых облаков появился огромный мост, шириною с пролив. По нему-то и ринулась вся эта истомившаяся толпа, увлекаемая каким-то только ей понятным внутренним зовом. Пошёл густой мокрый снег. Люди падали, ломали ноги и руки, мерзкие животные наступали на них своими тяжёлыми лапами и лезли вперед, отрывая от человеческих туловищ головы, слизывали раздавленные мозги, некоторые из них поскальзывались на людской крови и падали в море… Так продолжалось довольно долго. По мере того как огромные толпы людей и животных переправлялись по загаженному мосту на другой берег пролива, снежная стена становилась всё более и более прозрачной. Потом в какой-то момент она, собрав свои раскисшие на чёрной почве рукава-основания, убралась обратно за облака.

Яранга без стен, но с верхней частью крыши и с перепуганными путниками внутри без особых усилий оторвалась от земли и, пролетев немного, плавно опустилась на небольшой возвышенности. Яркие лучи солнца проникли в отверстие на потолке и разожгли потухший после ухода старухи огонь в костре, сложенном в гнутом металлическом листе из половинки бочки, разрезанной по вертикали. Ветер нагнал грозовые облака. Вновь повалил снег, быстро накрывший своим покрывалом всё живое в округе.

Путники наблюдали за столь резкими перепадами в погоде с тех же мест, где их и застало обрушившееся во время позднего ужина ненастье. Стало зябко, но, похоже, стены яранги никто не собирался им возвращать. С той стороны, куда ушли и где остались ушедшие на восток племена, начали доноситься удары шаманского бубна. Сначала робко и чуть слышно, затем всё громче и громче. Всё чаще и чаще. Всё напористей и напористей. Казалось, ещё чуть-чуть и люди в яранге могут разглядеть фигуру бьющего колотушкой в натянутую по окружности бубна нерпичью шкуру, готовую лопнуть при следующем же ударе. Уже увидят его устрашающую гримасу, могут уследить за его движениями, подергиваниями и плясками. Но… всё тщетно.

К одинокому шаману присоединились сотни других. Громкоголосый ревущий ансамбль доводил людей до шумовых галлюцинаций. Звуки чукотских бубнов и горлового пения заполонили всю округу. Людям некуда было деться от всего этого грохочущего рокота, им приходилось дышать эти звуки, есть их, пить их, жить ими. Головы путников разрывались от резонирующих ударов. Из ушей стала сочиться кровь, вены на руках разбухли настолько, что готовы были вот-вот лопнуть. Кости ныли, стонали и выворачивались. Ещё несколько секунд и…

Револьверный выстрел! Один, второй, третий! И тишина. Абсолютная тишина. Как в могиле. От такой звенящей тишины, обрушившейся разом на всё, что тебя окружает, немудрено сойти с ума. Она парализует, делает сильных слабыми, действует моментально. С ней невозможно состязаться, и ей никто не в силах сопротивляться. Тишина бессмысленна в своей всепроникающей силе. Как с ней бороться? Она – всюду. Она – в тебе. Она – всёпоглощающе ужасна. И одновременно… прекрасна, как восход холодного солнца, как тёплый морской бриз, остужающий раскалённый воздух… Странное, непознанное явление. Когда человек изучит её природу, только тогда он поймёт своё истинное назначение на земле.

– Улахан тойон, улахан тойон! – тряс урядника, укрытого шкурой, чем-то взволнованный вождь племени.

Из-под шкуры появилось дуло револьвера, оно упёрлось в лоб чукче. Затем показалась голова самого Олесова.

– Чего тебе?

– Tалпыгыргын! Tалпыгыргын!

– Большой олень сдох, – пояснил сидящий рядом толмач.

– Тьфу ты, – чертыхнулся урядник и трижды перекрестился.

Компаньоны собрались в центре яранги. Расселись полукругом. Молчали. Первым никому не хотелось признаваться в увиденной ночью чертовщине. Но деваться было некуда. Сквозь дыры от трёх пуль в ярангу проникал солнечный свет. Шкуры, которыми укрывались путники, были покрыты толстым слоем чёрного пепла. По взволнованным лицам компаньонов было видно – каждому есть чем поделиться с соседом.

– Это мне одному приснилось или я чегой-то не понимаю? – нарушил затянувшееся молчание Олесов.

– Сложно сказать, что именно с нами случилось. Но определённо могу свидетельствовать, что здесь происходило что-то странное, – первым отозвался Кондаков.

– Старуха во всем виновата. Старуха! Спроси да строже спроси у этого каманчи (кивнул урядник в сторону вождя), чего она нам подсыпала в чай и что за балаган здесь устроила, – грозно приказал он переводчику.

– Маненько угорели. Шибко топили-топили. Угорели, говорит, – тот быстро перевёл ответ напуганного туземца.

– Тогда кто стрелял? Я чётко слышал три выстрела, – покосился на свой револьвер Олесов.

– Советую проверить патроны, – подключился к разговору учитель.

Кондаков согласно кивнул. Урядник, сопя и кряхтя, достал из кобуры оружие, открыл барабан и высыпал в ладонь четыре патрона.

– Не может быть! Ещё вчера были все семь. Сам проверял, сам заряжал, сам чистил. Святая Варвара! – Он быстро перекрестился и отчего-то посмотрел по сторонам.

Олесов проворно вскочил на ноги, бросился в один угол, в другой, перевернул там лежанку. Стал пинать тряпьё, откидывать в стороны попадавшиеся под руки вещи. Вытащил саблю и начал с яростью кромсать ни в чем не повинные шкуры. Общими усилиями насилу скрутили обезумевшего урядника.

Откинулся полог, и в ярангу вошла вчерашняя старуха. Она улыбнулась во весь свой беззубый рот и протянула Олесову чашку с густым отваром. Тот оттолкнул протянутую посуду, но старуха ловко отпрянула назад и жестом показала, что надо пить, указав рукой на его голову: мол, снимет боль. Урядник демонстративно отвернулся от назойливой врачевательницы. Он сделал вид, что перестал обращать на неё внимание. Старуха молча прошла в дальний угол яранги, засунула себе в рот высушенную оленью жилу и оттуда стала наблюдать за гостями.

– Тьфу ты, – сплюнул Олесов и ещё больше насупился.

– Понравился, однако, – пошутил Кондаков.

– Ничего нелогичного не вижу, – высказался вдруг учитель.

Собравшиеся с интересом обернулись в его сторону. Даже старуха перестала жевать и приготовилась внимательно слушать, хотя вряд ли понимала что-то по-русски.

– Мы попали в яму. Яму, где меняется время. Бояться не надо. Думать надо. Понимать, что случилось. Совпало! Очень многое здесь совпало: и яранга – это макушка земли, и восемь её жердей, восемь! И место это в тундре на изломе чрева земли. И люди – один журливый, другой – дюже нравный. И даже старуха эта тоже здесь неспроста.

– Дык, может, сон это? Обычный сон, – встрепенулся урядник, услышав о старухе.

– Срединный мир на то и срединный, чтобы служить мостом из прошлого в будущее. И обратно. Аллараа дойду, нижняя страна, таит в себе много бед. Здесь солнце и луна щербаты, холод, мрак. Люди и звери бегут от Ледовитого моря, боятся столкнуться с племенами абаасы во главе с Арсан Дуолаем[3]. А мы супротив общего порядка идём им навстречу. Как тут им не гоношиться?! Одни покинули наш мир, Орто дойду[4], и многим это ещё предстоит. Не обязательно здесь, на краю океана. Люди найдут другие мосты: по воздуху, морем, караваном, упряжью, но они будут идти на вечный зов небес и предков. Самые опасные те, кто придёт к нам с верхней страны, с юга. И люди племени Улуутуйар Улуу[5] Тойона. Они не родня нам, затаятся, будут ждать своего часа. Долго ждать. Вечность. Час их наступит, как бы мы того не хотели. Пока мы супротив них никто, так, пыль земная, зрители. Нам пора прядать нарты, вперед итить, к Чукочьему морю. Чего сидим?

– Странна твоя речи, учитель. Решить сей ребус трудно в одночасье. Но в одном ты прав – надо торопиться, неровен час, следы заморской шхуны снег укроет, до весны не найдем.

Кондаков резко поднялся, но вдруг пошатнулся и чуть было не упал навзничь, однако был вовремя подхвачен товарищами. Чиновника бережно уложили на шкуры. Лицо его сделалось, как полотно, белым. Он тяжело задышал, впал в беспамятство.

– Старуха виновата. Она порчу навела! – взревел урядник.

– Не трогай её, – остановил Олесова учитель. – Она – белый шаман. Только помогает. Не видишь, силы её покидают, ум как у ребенка. Но без неё мы бы эту ночь не пережили. Скоро она примет воду смерти. И вернётся в этот мир через 290 лет.

– Откуда знаешь?

– Знаю, много живу, вот и знаю.

В углу яранги зашевелилась старуха, как будто поняла, что речь зашла именно о ней. Чукчанка прошаркала кривыми ногами к лежанке Кондакова, дотронулась до его плеча, что-то с закрытыми глазами долго шептала. Из всего, что она говорила у изголовья, путники расслышали только последнее слово, которое шаманка произнесла отчётливо и громко: «Пльыткук»[6]. Не глядя на застывших, растерянных членов экспедиции, старуха откинула полог и также медленно, как и пришла, удалилась. На груди у Кондакова остался лежать амулет из кусочка нерпичьей кожи в виде рыбы с дырочками-глазами, окрашенной ольховой корой в красный цвет.

Больной пролежал в жару без движения двое суток. На третий день болезнь отступила. Кондаков стал быстро поправляться. Путники дали своему командиру время, чтобы он немного окреп, и поспешили покинуть чукотское стойбище. В толпе провожавших экспедицию старухи не было видно.

4 Призрак шхуны «Алеут»

После долгих скитаний по побережью затёртая льдами шхуна была обнаружена неподалёку от острова Айон, близ Чаунской губы. Местность пустынная, безлюдная, оттого и пригодная для тайной миссии. Летом чукчи здесь нагуливают оленей, а к зиме кочуют вглубь полуострова.

Шхуна завалилась на левый борт. Каких-либо следов вокруг неё не было видно. Бдительный Олесов всё же приказал остаткам своего потрёпанного отряда расположиться полукругом и первым направился к судну. Делал он это короткими перебежками. Со стороны было забавно наблюдать, как грузный, обременённый одышкой урядник с револьвером наизготовку, постоянно запинаясь о болтавшуюся на боку шашку, преодолев десять-пятнадцать шагов, со всего размаха падал лицом в снег. Отфыркиваясь, как старый морж, в ноздри которому попали мелкие ракушки или галька, абордажник вновь устремлялся к цели. Казус случился, когда Олесов достиг шхуны и попытался забраться на неё. Хотя «Алеут» сильно накренился и был сдавлен льдами, но высота бортов не позволяла уряднику легко преодолеть последнее препятствие. И он запросил подмогу.

Шхуна «Алеут»

Обследование шхуны ничего не дало. Никаких вещественных доказательств, что «Алеут» доставил людей к берегам другого государства, раздобыть не удалось. В каютах и подсобных помещениях было голо и чисто, как в карцере. Внутренняя отделка ничем не выдавала себя – скромно, аскетично. Шхуна была подобрана таким образом, чтобы ничего в ней – ни в оборудовании, ни в обшивке, ни в корабельной утвари – не выдавало иностранного авторства. Лишь ощущалось чьё-то мимолетное присутствие, как будто незримый призрак сопровождал по кораблю любопытствующую компанию.

– Куда эти бесы все подевались? Никого нет, ничегошеньки! Пусто! Как корова языком слизала, – недоумевал урядник.

– То, что лазутчики не стали нас дожидаться, это естественно. Но образцово проведённая генеральная уборка помещений – это действительно возмутительно. Ни единой зацепки, – подтрунивал на Олесовым Кондаков.

– Чтобы так чисто прибираться, это сколько баб надо иметь?!

– Мда-с… Странно, очень странно. Придётся, Семён Алексеевич, всю округу обыскать. Не привидения же к нам в гости пожаловали? Прости меня, Господи!

– Напрасно время и силы потратим. Енто не привидения, как вы изволили выразиться, господин Кондаков, – вступил в разговор учитель, – а вполне себе люди. О двух ногах, о двух головах. Только из другой реальности, из будущего.

– Кончай голову морочить! – Олесов готов был припечатать учителя кулаком к стенке каюты. – Скоро у меня самого голова расколется! Сначала старуха, потом эти чёртовы вороны, мосты и мамонты, теперь вот невидимки! Или, как ты говоришь, люди из будущего? Какого на хрен будущего? Найду, запру в кутузку и выбью всё будущее, только свист нагайки слышать будете! Из будущего, ишь чего напридумывали, сучьи морды. Если дальше так пойдёт, я, ваше высокоблагородие, за себя не ручаюсь. – Урядник потряс наганом перед лицом старика.

– Силой тут делу не поможешь!

– Ещё как поможешь! Ни один бахарь[7], что мне песни пел, не отвертелся! Ни один!

– Охотно верю. Кистень знатный. Он на людину или зверя сгодится. А здесь другая притча.

– Какая такая ещё притча?

– Здеся совпало место и время. Сон наш вещий. И он о прошлом. Но в каждой картине минувшего заложен код к разгадке будущего. Люди не знают, как пользоваться этой подсказкой природы. Да что там…

Казак покосился в сторону Олесова.

– Не слушают сурьёзны доводы. А потом осрамляются, – попытался внести хоть какую-то ясность учитель.

– Говори, говори, Захар Алексеич, – успокоил его Кондаков.

– Скажу, как понимаю. А на остальное заключение уповать приходится. Человек силён мыслями. Они движут всем в округе и за её пределами. Оно, конечно, можно и в телегу лошадок запрячь, кнутом их стегать. Потужатся, потужатся сердешные да глыбу камену с места сдвинут. Токмо тута плеть в работу включена, а не разум. Мысли те могучи, когды они в единый организм душевный сбираются. И нет супротив тех мыслей силы, кроме Царицы Небесной и матушки-природы. Вот коли человечишко умом не вышел, ему Царица Небесная покровителя дает. Природа при сём деянии отдыхат, значит. Мать-земля свою тайну имеет и прячет её в недрах. Но случается редко, когда сокровенное там не умещается. Хранилище-вместилище перемены требует. И появляется он – разум! Разум не одного, не двух человек, а многих людишек. Сотен тысяч! Когда они, быват, настроены на единый лад для добра или зла – как кому повезёт, – то нет с ним сладу. Нам покуда повезло. От худобы нас старуха сберегла, а боле худого ничего не успели сделать, – тут учитель снова покосился на Олесова и продолжил: – Голдобить[8] да стращаться – дело не хитрое. Знаки разгадать, что послали свыше, – вот задача. Вижу, не по силам она нам. Не по плечу епанча[9] пошита. Не по размеру.

– Но что-то можно объяснить? Или, как там, увидеть?

– Я, конечно, не шаман и даже не отосут[10]. Не могу, как дохтур, лечить болезни, высасывать сукровицы из больного места и не оставлять следа на нём. Заглядывать в прошлое или знать будущее тоже не рожон. Давеча видали мы переселение народа и зверья на другой континент. Дорога эта открылась в безвременный час. Неурочный. Как открылась, так и исчезла. Придумать мы сиё сами не могли. Да и фантахзёры из нас никудышные. Кто на булаву глядит, тому вичка не привидится. Так и с нашим братом. Выходит, заглянули в прошлое. И старуха чукочья нас своим ветром, вьюгой и бубном приготовила к познанию дел минувших.

– Но зачем?

– Не станет шаманка перед смертным одром шутки водить. Не станет. Знаки давала. Предостерегала. От чего? Мне самому эту думу не одолеть.

– Старуха могла знать, кого мы ищем. Вождь местный мог ей рассказать о цели нежданного визита, – не унимался Кондаков. – Зачем она оставила у меня на груди этот талисман?

– Ах да! Талисман! – спохватился учитель. – О нём я совершенно забыл. Дозвольте разглядеть.

Кондаков вынул из кармана амулет старухи. Принялись его скрупулёзно разглядывать, как некую диковину. Вертели и так и сяк, но кроме рыбьего очертания и дырочек на месте глаз ничего не заметили. Между тем кусочек нерпичьей кожи оказался простым только на первый взгляд. Приглядевшись немного, Кондаков смог различить в чуть заметных ниточках, словно слабых венах больного, страдающего малокровием, очертание земель, разделённых узкой полоской волн. В нескольких местах этой диковинной условной крохотной карты были сделаны едва заметные уколы, заполненные сгустками красной краски.

– Вот смотрите: одна точка рядом с каким-то выступом! Это полуостров? Нет, вроде край земли, похожей на голову дракона! Или я чего путаю?

– Да старуха иглы сюда вонзала, когда шила, или нерпичья шкура в дырочку была, – выдал свою версию урядник.

– Нет, нет, это определённо сделано не случайно! С умыслом, – не унимался Кондаков.

– Но что это может быть? Что? – обратился он к учителю, так и не придя к какому-то логическому умозаключению.

– Старуха что-то бормотала у изголовья, когда ваше высокоблагородь были в горячке. Вот бы знать, что именно! Но она могла и силой мысли вадить – приучать к своим знаниям и передать какое-то послание. Удаганки умеют и енто. А она была обречена, значит, готова была передать важное. Припомни-ка, мил человек, может, что чудилось или снилось в енто время?

– Гм, решительно ничего.

– Надоть восстановить тот вечер подетально. А вдруг?

– Чего голову человеку морочишь? Зимник надо пробивать, снегу вон сколько намело! Останемся, как эти амреконцы на льдине. Вот тады не так запоём! – запротестовал Олесов.

– Дело было так… Ваше высокоблагородь резко встали, пошатнулись и упали навзничь, – продолжал учитель. – Что могло служить причиной столь явной резкости?

– Вот это я как раз помню… Мы спорили, пытались найти разгадку виденному ночью. Говорили о срединном мире, поминали верхнюю страну гольцев с тундрами и снегами… Хотели вперёд итить… Больше ничего не вспомню.

– Зато я отчётливо, как сейчас, вижу: стоило мне сказать о пути вперёд к Чукочьему морю, то вы, ваше высокоблагородь, на ноги вскочили. Кто подтолкнул? Или шилом кольнул?

– Каким там шилом! Хотя… постой-ка… Сила какая-то меня подняла. Помню, ноги обмякли, сделались невесомыми, а после как деревянными стали. Вот так и получается, что выпрямила меня чья-то… воля. Ах да… Помню, хотел было я на старуху ту посмотреть, что в дальнем углу притулилась, но не могу. Хочу, а не могу. Дальше что было, сами знаете.

– Так, значит, старая нас к Чукочьему морю подталкивала. Оно и взаправду так получилось! Здеся мы, голубы, на побережье. Первый знак. А помните, были и вороны, пепел, мост срамной, снег, что обратно на небо убрался… Прости меня, Господи. Что деятся. Что деятся… Ну, а дальше, когда шаманка стояла у изголовья, шептала что-то такое и мы различить не могли?

– Нет, не припоминаю.

– Тогда, ваше вежество, умоляю: ложитесь на нарты и оберег от старухи на грудь кладите. Вишь ли, луна какая ясная, вдруг подсобит в деле праведном.

– Ещё чего удумал! Ты, Лексеич, я гляжу того… этого… уж больно не командуй! Совсем рехнулся старый, в домовину[11] загнать нас хочешь? Не дозволю! – решительно запротестовал урядник. – Сам ложись куда угодно, вон хоть в сугроб, и угольями бошку себе присыпай, а ваше высокоблагородь не трожь!

– Так для чистоты ёксперименту надобно лечь и повторить, что было! Иначе не припомнить, знаков не разгадать. Тута зацепа нужна, большая зацепа для ума и размышления. Где же её взять, горемышную, без него? Неужель господин урядник пораскинет своим умишкой и доправит недостающее звено в измышлении нашем? Смогёшь, Степан? Не смогёшь! А гоношишься пуще вертлявой собаки. Перестань кастить[12]. Как, Степан Лаврентьевич, согласны на ёксперимент?

– Деваться некуда. Согласен.

– Ты, Олесов, ступай в дозор. От тебя за версту кореньем и чесноком веет. Сами разберёмся.

– Ступайте, ступайте, Степан Алексеич, так лучше всем будет, – поддержал учителя Кондаков.

Урядник насупился, посопел для порядка, но делать нечего – раз начальство велит, следует убираться. Ковыляя кривыми ногами, он своей сифакской поступью оставил после себя странную цепочку следов раненого медведя, двигающегося одним боком вперёд, к тому же подволакивающего левую ногу.

– Ладноть, Степан Лаврентьевич, укладывайтесь на шкуры – они периной будуть. А вот вам и амулет заместо одеяла, и тишина вселенская кругом.

Кондаков лёг в нарты. Учитель укрыл его тулупом урядника, сам отошёл поодаль. Чиновник поймал себя на мысли, что не помнит, чтобы кто-то когда-нибудь за ним так по-отечески заботливо ухаживал. Батюшку с матушкой своих он почти не помнил. Государева служба разъездов требует по бескрайним просторам северной губернии. Где уж тут семью создать, об уюте позаботиться!

Натянутый с подветренной стороны холщовый полог не давал упрямому ветру затушить костёр. Языки пламени безжалостно набрасывались на сухой валежник, рьяно вгрызались в него, а натолкнувшись на сучки, выбрасывали яркие столбы стремительных искр, моментально уносившихся в чёрное небо. О, искры-звёзды! Мгновенное ваше бегство в неизвестность говорит о манящей её привлекательности. Может, именно вас и не хватает там, в круговерти вселенной, для образования новых планет? А может, эти крохотные мерцающие частички и есть одеревенелые посланцы космоса, разбуженные жарким огнём? Может быть…

Кондаков глядел на взлетающие ввысь по замысловатым траекториям искры от костра, исчезающие в чреве чёрного неба… А оно вдруг превратилось в штормящее море, ледяные воды его взмывали вверх небольшую лодку с пятью алеутами – охотниками за китовым усом. Самый крепкий из них стоял на носу лодки, судорожно всматривался в бушующую воду. Он приготовился к атаке, замахнулся острым гарпуном, но ноги его запутались в длинной верёвке, привязанной к нему. Двое алеутов бросились на помощь. Истошные крики чаек предвещали беду.

Лодка поднялась на очередной гигантской волне и встала чуть ли не вертикально. Прямо перед алеутом с гарпуном появился мощный китовый хвост, отливающий тёмной синевой, покрытый въевшимися в тело ракушками и грязно-жёлтыми пятнами. Гарпунщик от неожиданности пошатнулся, потерял равновесие и метнул снаряд, который угодил в край китового хвоста. Заострённое орудие вошло в тело рыбины легко, специальные зазубрины рассекли толстые ткани кита без какого-либо труда. Люди в лодке вдруг всем своим существом ощутили, что кит находится аккурат под их хлипким судёнышком. В момент атаки они словно услышали его глубокий вздох под водой и не на шутку испугались. В следующее мгновение китовый хвост с торчащим в нём гарпуном обрушился на алеутов, накрыв троих из них и разломив лодку пополам. Тот охотник, что вцепился в ручку руля и оказался в конце судна, так и ушёл на дно вместе с остатками снаряжения. Раздались ружейные выстрелы. Это к месту трагедии поспела большая шхуна. На её борту столпились люди в белых маскировочных одеждах. Они-то и открыли стрельбу по киту, который, впрочем, и не собирался далее оставаться в этом проклятом месте. На борту шхуны значилось её название – «Алеут». Всклокоченное море плевалось в борта вновь прибывшего корабля белой пеной. Чайки пронзительно кричали, выписывая низко над волнами самые разнообразные пируэты. Спасти кого-либо из горе-охотников не представлялось возможным…

Кондаков сочувственно вздохнул и хотел было встать, но перед его взором ожила картина зимней чукотской ярмарки. Рядом с большой ярангой чукча свежевал сваленных тут же клыками вверх жирных моржей. Рядом на деревянных жердях вялилась рыба. Ребятня затеяла какую-то игру вместе с весёлыми лайками. Рослый чукча тащил тяжёлую невыделанную мокрую шкуру. А чукчанка в нарядной, желтоватого цвета ровдужной кухлянке размотала кусок обработанной шкуры. Чуть пригляделся. И вдруг отчётливо разобрал рисунок, нанесённый фиолетовой краской: киты, корабли, люди в лодках, моржи и какие-то загогулины вроде очертаний береговой линии и что-то ещё, напоминающее сопки или горы. Удивительным образом вся эта представшая взору Кондакова идиллическая картина делилась на две части: яранга и дети, одетые налегке, без малахаев и рукавиц – на белом, снежном фоне; охотник и женщина со шкурой-картой – на голых камнях, на которых проглядывали скромные северные кустики растений.

Безмятежность и веселье разом слетели с лиц чукчей, когда в центре стойбища оказался шаман с головой белого медведя вместо шапки. Его сгорбленная фигура наводила ужас на окружающих. Прикреплённые на поясе когти животных, камни и какие-то железные амулеты издавали злобные звуки. Следом за шаманом следовал человек в маске и с копьём, на острие которого был надет ловко сработанный чехол, привязанный к древку кожаными тесёмками. Судя по фигуре и чёрным, как смоль, волосам, это был молодой человек, который зачем-то прикрепил к маске седые усы, брови и нахлобучил на голову кусок белого меха. Шаман начал свой ритуальный танец, всё больше и больше склоняясь над землей. Круглые пластины на его груди лязгали в такт движениям, колотушка, казалось, вот-вот переломится – настолько остервенело он ей молотил по большому бубну. Мерзкие крики неизвестных Кондакову птиц, зверей, протяжные, завывающие звуки и горлопение – всё смешалось в одном сплошном аккомпанементе.

Человек в маске, крадучись, обогнул по кругу шамана, ловко скинул защиту с копья и с ожесточением стал вонзать его в моржовую тушу. Ещё и ещё! Ещё и ещё! Затем он скинул маску и страшным голосом, идущим откуда-то из нутра, завопил на всю округу. И вновь принялся втыкать копьё в разорванный бок моржа. Шаман бросил что-то в костёр, белый дым моментально заполонил поляну. На секунду показалось, что моржовая туша ожила, превратилась в белого волка, который тут же бросился в тундру.

Когда дым немного рассеялся, шаман стоял в задумчивой позе на коленях над человеком, сбросившим маску. Тот лежал без дыхания. И о, неожиданность: это была пожилая женщина. Седые волосы были спутаны, скрюченные руки с толстыми вздувшимися венами безжизненно раскинуты в стороны. Копьё было сломано и валялось неподалёку. Туша моржа исчезла. Шаман тяжело вздохнул, поднялся на ноги и, волоча за собой бубен и колотушку, ещё больше сгорбившись, удалился прочь. В округе стало слышно, как где-то неподалёку завыл волк…

Горевшее в костре полено громко выстрелило очередной порцией петард. Кондаков очнулся и резко поднял голову. Олесов и учитель сидели рядом и с удивлением смотрели на него.

– Что так? – спросил он у своих старших спутников.

– Слава богу, царица-заступница! Очнулся! Мы уж не чаяли, думали того… вы… – вскочил урядник и трижды перекрестился.

– Чего «того»…? – переспросил недоумевающий Кондаков.

– Уж шибко руками и ногами воздух молотили во сне, ваше высокоблагородь! Как тут не беспокоиться? – поддержал разволновавшегося Олесова учитель.

– И амулет старухи-чукчанки так в кулаке сжали, что не приведи Господь!

– Сказывайте, видения чудные одолели?

– Правы вы, Захар Алексеич, правы оказались, что иностранцев этих нам сейчас не найти. Оборотни они, из моржей в волков превращаются и в тундру бегут. – Олесов с учителем недоумённо переглянулись, а Кондаков продолжал: – Шли они не на одной, а на двух шхунах. Та, что поменьше, затонула. Экипаж погиб. А вот «Алеут» действительно добрался до наших берегов. И у людей с этой шхуны, одетых в белые одежды, чёрные мысли. Как бы беды не было…

– Тогдать бежать, хватать их быстрей надобноть, ваше благородие! – засобирался в погоню Олесов.

– Погодите, Семён Лексеич, погодите маленько, – охладил пыл урядника Кондаков. Говорю вам, необычное это дело и нескорое. Разрешится оно не в наши времена. Потомкам ещё предстоит головы поломать над этой загадкой. Надобноть отчёт подробный составить и в столицу направить. Хотя о чём это я?.. До начальства далеко, ой, далеко. Здесь свои, досельные люди должны сведения об этой странности сохранить и детям передать. Может, кто грамотный и сообразит, как с этой заразой управиться.

– Какой такой заразой, любезнейший?

– Вот кабы знал, сообщил. А так одни загадки да причуды. Даже не понял, что сам в них поверил. Одно ясно – дело это государственное и тайное. Посему, – Кондаков посмотрел внимательно в глаза каждому своему соратнику, – велю я вам, братцы, всё, о чём здесь поведали, хранить при себе. Строго!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородь! – Олесов сделал неуклюжую попытку стать по стойке смирно. – Что будем делать со старухой?

– Так считаете, она не того?.. – настал черёд Кондакова удивляться.

– А что у вас в руке, Степан Лаврентьевич? – спросил учитель.

Кондаков разжал кулак. В нём был всё тот же кусочек нерпичьей кожи в виде красной рыбы, подаренный старухой шаманкой. Только теперь путники заметили, что края амулета почернели, а еле заметные раньше точки стали отчётливо видны. Они причудливым образом сложились в замысловатый рисунок, напоминающий карту.

– Спасибо бабушке надо сказать. Она нас и вправду от беды спасла и верный путь указала. Много полезного шаманка хотела поведать нам. Земля эта северная хранит в себе много тайн. Пройдёт время, и будут за неё, родимую, силы злые биться, чтобы создать здесь свою колонию. Таковы их интересы. Ну, а мы должны землю свою беречь, границы крепить. Иначе быть не может.

***

Экспедиция по розыску американской разведывательной шхуны «Алеут», предпринятая в зиму одна тысяча восемьсот восемьдесят четвёртого года, не принесла результатов. Участники не стали распространяться о сложностях и необычных происшествиях, случившихся с ними в пути. Отчёт о путешествии к Чукочьей губе чиновника по особым поручениям Якутского областного правления Степана Лаврентьевича Кондакова сгорел при пожаре местного архива. Копии дела не сохранилось.

В 1901 году в составлении плана глазомерной маршрутной съёмки Ольско-Колымского пути, который делала команда во главе с сотником Николаем Берёзкиным, принял участие и пятидесятник, учитель Нижнеколымского казачьего училища Захар Чартков. Он владел картографическими навыками и составил план маршрута экспедиции Степана Кондакова с точным указанием места вынужденной зимовки американской шхуны «Алеут» и описанием особенностей рельефа той местности.

Учитель изложил в сопроводительной записке свидетельства о диковинных приключениях, которые тогда выпали на долю путешественников. Так как никто из высших чинов полка и областного правления не поверил в их достоверность, дело было закрыто и также определено в архив.

Копии своих дневниковых записей учитель оставил детям и внукам.

5 Сукин сын

Делать было нечего – надо лететь «на точку». Так на оперативном языке называлось место дислокации, район так называемых боевых действий. Первым делом Гулидов решил зарулить к давним друзьям, разведать, так сказать, обстановку. Он нашёл в контактах мобильника фамилию студенческого друга, набрал номер.

– Альё?

Вкрадчивый голос Степаныча Гулидов смог бы узнать из сотни других.

– С первого по тринадцатое / Нашего января / Сами собой набираются / Старые номера… – подражая актёру Боярскому, с нарочитой хрипотцой в голосе Гулидов затянул в трубку старинную песенку из кинофильма «Чародеи».

– С первого по тринадцатое / Старых ищу друзей, – тотчас загудело в ответ.

Приятно. Тебя помнят, узнают голос по первым словам. Принимают таким, как есть: голодным – значит, накормят, раздетым – оденут, пьяным – выслушают твои бредни и уложат в чистую постель, не станут лезть в душу с досужими расспросами и давать житейские советы. Одним словом – семья. Гулидов, истосковавшийся по теплу и заботе, с особым трепетом относился к родным Петра Степаныча. Оконешниковы всегда встречали его как родного. Почивали особыми угощениями: мелкими калиброванными маслятами, слабосолёными тугунками, отборными круглобокими икрянистыми карасями, замороженными ломтиками конины, густым саламатом, ароматным земляничным вареньем. Непременно к такому угощению подавалась охлаждённая бутылочка водочки. Из морозилки доставались и звенящие от холода, запотевшие хрустальные стопочки. За таким столом выпить родимую можно было бессчётное количество…

Друзья ещё в годы шальной молодости договорились в старый Новый год обязательно звонить друг другу и напевать в телефонные трубки слова этой незамысловатой песни. Ритуал они соблюдали свято. Где бы ни находились, в каком бы разобранном состоянии ни были, они с маниакальной пунктуальностью не один десяток лет «радовали» своим музыкальным вокалом, оставляющим желать лучшего, возмущающихся родственников и соседей по дому.

Доходило до курьёзов. Однажды в такую же ночь на тринадцатое января Гулидов в изрядном подпитии вручил изумленному тайцу-полицейскому свой перстень с бриллиантом-каратником ради одного телефонного звонка на родину. Русским туристам, его сокамерникам, инкриминировали отказ расплатиться за услуги местных проституток. То была явная подстава. Ребята их только «потрогали», посадив на колени, но в ресторан уже ворвались полицейские и потребовали предъявить загранпаспорта и оплатить счета девичьей компании. Земляки хоть и были изрядно пьяны, но быстро протрезвели, наблюдая за процедурой столь неэквивалентного гулидовского обмена.

Без особых раздумий на алтарь старинной дружбы он в разные годы клал часы, мобильники, билеты в Большой театр и прочие овеществлённые радости, чтобы только услышать в телефонную трубку знакомые до боли родные голоса друзей.

– Ба! Ты по какому календарю Новый год встречаешь? Часом не наклюкался? – проурчал Петр Степаныч, славившийся своими пышными флотскими усами.

– По гваделупскому, – мрачно сострил Гулидов.

– Врёшь! Плавали – знаем, – не дал ему воспользоваться знанием красот экзотической Гваделупы бывалый мореман. – Что, хреново?

– Хреново.

– Дуй к нам! Мы на даче тестя. С Женькой.

– Елисеевым?

– С кем же ещё?!

– А ну подайте мне его сюда, этого столичного хлыща! – раздался в трубке раскатистый бас Женьки – третьего другана честной компании. – Давненько я ему рёбра не пересчитывал!

Вот с этим субъектом надо быть настороже. Наряду с доброжелательным нравом Елисеев обладал недюжинной силой. Мог на спор своими руками-клешнями одним ударом разбить рядок шлакоблоков, разогнуть подкову или выдернуть из досок ржавые гвозди. Было время, Женька тренировал себя на морозоустойчивость, ночуя в одном спальном мешке на балконе в сорокаградусную стужу. Когда друзья жались от нестерпимого холода, тот, как нарочно, ходил по городу без шапки и шарфа, в пальто нараспашку, обнажая пронизывающему ветру свою волосатую грудь. На фоне этого всегда розовощёкого и улыбающегося великана друзья казались жалкими заморышами.

Гулидов живо представил себе довольную физиономию друга, потирающего руки в преддверии их тёплой встречи. Впрочем, если тот припомнит проделки их юности, где по странным стечениям обстоятельств крайним оказывался именно Женька, то можно и не спешить на встречу с этим заматеревшим медвежонком. И было почему.

Инициатором их пьяных дебошей всегда выступал Гулидов. Степаныч легко поддерживал предприимчивого товарища. Расплачивался же за последствия добродушный Женька. Он стаскивал друзей, то застрявших на одном из пролётов недавно установленной городской телевизионной вышки, то с постамента вождя мирового пролетариата, куда те на спор залезли. Однажды подвыпившую троицу не пустили на танцы. А они, как назло, проводились в спортзале, где на входе не было ни одного знакомого дружинника. Но курс был взят, и менять планы было не в их характерах. Друзья отодрали лист железа, закрывающий вход на чердак, в темноте перемазались грязью, углём, но всё же добрались до потолочного люка. И с воплем «За нашу советскую Родину!» с довольно-таки приличной высоты свалились на головы танцующих в самом центре спортзала. Пока охранники скручивали мощного Елисеева, перепуганные, но счастливые «десантники» дали такого стрекоча, что быстро скрылись от преследователей. За склонность к авантюрам Женька называл Гулидова не иначе как Змей-искуситель. Тот его в ответ исключительно из-за чрезмерной волосатости – Мой Мохнатый Друг.

Незнамо какая вожжа попадала под хвост Гулидову каждую субботу, только прозвище Змей-искуситель весьма точно характеризовало его своеобразный характер и подходило ему как нельзя лучше. Друзья даже вручили Гулидову смешливый приз – комнатный цветок с перцами чили как победителю в номинации «За развенчание смысла русской кадрили».

Дело было так. По субботам студенты, как обычно, учились. И это обстоятельство угнетало творческую натуру Змея. Нет, с понедельника по пятницу он слыл образцовым студентом. А на шестой день учёбы становился сам не свой – его тянуло на авантюры, в походы, на танцы, дружеские попойки. Побег с лекций предваряла соблазнительная часть увертюры, проходившая каждый раз по одному и тому же сценарию. Гулидов подходил к товарищам, напевая слова популярной в те годы задорной песенки: «Окончена работа. / Опять пришла суббота, / И нам с тобой охота…»

Далее по тексту следовала безобидная фраза: «Кадриль потанцевать». Но её уже никто не произносил. Акцент делался на слово «охота» в смысле сведения на нет внезапно наступившей сухости во рту и немедленного побега в винно-водочный магазин. При исполнении песенки Змей игриво подмигивал, легонько посвистывал, притоптывал… Кто же устоит?! Степаныч с Елисеевым реагировали на мотивчик и смешливые гримасы Гулидова как кролики на удава. Они молча, стесняясь косых взглядов аудитории, собравшейся вникать в тактические замыслы большевиков на очередном партийном съезде, сгребали с парты конспекты. Невзирая на насмешки отличников, троица, отрешаясь от троцкистских и бухаринских революционных идей, с победоносным видом удалялась в продмаг либо в ближайший пивной бар.

О, эти первые пивнушки времён заката советской власти! Романтика безрассудной молодости! Кисло-хмельной запах солода, селёдки, пота, кирзовых сапог. Охапки толстенных пивных кружек, дружеский гогот и забавные рулады подвыпившего гармониста, принимавшегося то неистово терзать свой потрёпанный инструмент, то истошно вопить слова разудалой народной песни, переделанной на блатной мотив. Как-то друзья оказались за одним столиком с Капитонычем, доцентом университета, где учились. Завтра им предстояла сдача ему курса политэкономии периода капитализма. Гулидов объяснил сконфузившемуся доценту, что они накануне экзамена решили, так сказать, изнутри понять действие буржуйского закона первоначального накопления капитала. Тот сделал вид, что поверил в их благие намерения, отхлёбывал из кружки пенный напиток и не брезговал почищенной Степанычем худосочной вяленой рыбкой. Пофилософствовав с неожиданным собутыльником о текущей международной обстановке, законе превращения денег в товар и обратно, они расходились уже закадычными друзьями. На прощание пожелали ему скорее стать профессором. Что было дальше с их преподавателем, им было неведомо, но на следующий день он почему-то явился на экзамен в солнцезащитных очках, маскирующих огромный синяк под левым глазом. Сиё трагикомическое обстоятельство, однако, не помешало коллегам получить по твёрдой четвёрке.

В таких заполненных хмельным туманом пивнушках у друзей рождались наполеоновские планы покорения археологической науки, выяснялись между собой отношения, открывались тайны и геройские подробности их любовных похождений, естественно в преувеличенных масштабах. В порыве дружеского веселья здесь, в баре, всё же стоило держать ухо востро, а не то какой-нибудь забулдыга с трясущимися, в цыпках руками залапает облюбованные тобой бутерброды с яйцом или селёдкой с луком. Шустрые гопники запросто могли стянуть остатки стипендии. Но это были такие мелочи, что заморачиваться на сей счёт считалось делом последним. Прожить в те далёкие хмельные времена можно было и без «стипухи», главное, чтобы были рядом верные друзья или любящие соседки по студенческому общежитию.

Фантазия Змея-искусителя работала исправно, как часы на Спасской башне Кремля, выдавая всё новые и новые идеи, которые по его разумению требовалось опробовать сейчас, немедленно, не откладывая в долгий ящик. Конец эпохи брежневского застоя не изобиловал сытостью и достатком, но стал для друзей лучшими годами в их лихой студенческой жизни.

Растущий организм требовал присутствия в нём отсутствующих в магазинах овощей и фруктов. Поэтому-то у Змея и родилась идея периодически устраивать «витаминный день». Как только на городском рынке появлялась первая редиска, в аудитории уже звучала песенка о задорной кадрили. Друзья на последние деньги сгребали с прилавков толстые пучки белобоких красавиц и с особым ожесточением крошили в эмалированный тазик этих «китайских коммунистов» – так почему-то тогда называли партийцев из Поднебесной. По мнению советских ответработников, они были только внешне красными, а внутри белыми – совсем как самый скороспелый огородный плод. Впрочем, на аппетите изнурённых долгой зимой студентов премудрости большой политики никак не сказывались. Накрошенная редиска заливалась бутылочным пивом, настаивалась от силы минуты три-четыре и съедалась-выпивалась с неимоверной быстротой.

Зато последствия такого овитаминивания превосходили по эффективности любую попойку. В голове – мгновенное просветление, в желудке – урчание. Сознание же пропитывалось особым ощущением свободы. Ослабленный долгой зимой организм насыщался таким количеством витаминов, что складывалось впечатление, будто они вот-вот начнут выпрыгивать из всех имеющихся в теле отверстий. И выпрыгивали…

В один из таких поствитаминных дней товарищи и решили продегустировать самопальную гулидовскую перцовку. Пунцово-красные бока перчиков чили с шуточного призового куста за исполнение песенки о кадрили были торжественно сняты с растения и настояны на водочке марки «Пшеничная». Оберегался стратегический запас самым тщательным образом, ведь они давно стали объектом вожделения и небывалого притяжения многочисленной студенческой братии, заглядывавшей на огонёк. Студенты живо интересовались процессом создания нового сорта бодрящей жидкости. На что Гулидов обычно отшучивался, а иногда и стращал особо активных, предупреждая, что химические реакции не терпят волюнтаристского вмешательства в процесс создания спиртосодержащей продукции.

И вот роковой час для столь ответственного момента пробил!

– Пора! – произнёс, словно магическое заклинание, Гулидов.

Он разработал коварные условия потребления в прямом и переносном смыслах горячительного напитка. Каждому прожевавшему кусочек чили полагалось полрюмочки живительной влаги, съевшему половину стручка – пятьдесят граммов, а весь перчик с хвостиком – полстакана.

В начале эксперимента дегустаторы осторожничали – уж больно жгучим для языка оказалось это заморское злобное растение. С начала застолья прошло совсем немного времени, но вскоре обнаружилось явное лидерство приглашённого «эксперта» – школьного друга Гулидова техфаковца Славяна. Он пережёвывал злые перчики как комбайн, весело поглядывая на приунывшую компанию. Создавалось впечатление, что парень из Коломны был рождён вовсе без вкусовых рецепторов. Ещё немного, и он бы в одиночку употребил настоянное зелье. Так долго продолжаться не могло. Стратегические запасы настойки таяли на глазах. Но вот предательская слеза прошибла-таки пожирателя жгучих чили. В тот же момент что-то недоброе прочитал Степаныч в хитрющем взгляде Гулидова.

– Слеза.

– Что-что? – только и сумел выговорить раскрасневшийся Славян, с трудом ворочая моментально разбухающим во рту языком.

– Слеза, говорю, выступила, – вновь повторил недрогнувшим голосом Змей.

– Ах да! Мелочи, ерунда! – эксперт машинально протёр глаз правой рукой.

Что тут началось! Славян орал благим матом, как ужаленный метался по комнате с закрытыми глазами, затем бросился в ванную промывать глаза.

– Минус один, – радостно констатировал склонный к точным подсчётам Женька.

– Не спеши, конкуренты не дремлют, – мотнул он в сторону сокурсника Славяна по кличке Фаричетти, тоже приноровившегося перемалывать перчики чили. У Гулидова были какие-то давние счёты с этим «итальяшкой», таким же заполошным, как его киношный прототип.

Тем временем вопли и отборные матерные словеса из ванной только усилились.

И вновь Степаныч увидел в глазах друга что-то недоброе.

– Пивка не хотите?

Кто же откажется устроить перерывчик в потреблении сорокоградусной отравы и полирнуть выпитое бутылочкой ячменного «Колоса»? Прошло несколько минут.

– Второй пошёл, – проронил искуситель.

– Куда пошёл? – не понял Женька.

– Сейчас увидишь…

Не успел Змей проронить эти слова, как решившийся отлить Фаричетти с невообразимыми воплями вырвался из туалета со спущенными штанами. Ошпаренным кузнечиком скакал он по комнате, пытаясь сунуть вывалившийся из штанов раздувшийся детородный орган во что-то холодное. Льда в морозилке не оказалось. Его, холодильника, у них в общаге в те времена вообще не было. Пришлось бедолаге налить в тазик холодную воду и каким-то образом усесться в него.

– Минус два, – невозмутимо прошипел Змей.

– После того как взялись пальцами за перчик, не смейте ни к чему у себя на теле прикасаться! Ни к чему! Такой закон! Второго тазика у нас нет, – пояснил он ошалевшим друзьям.

– Паразит! Мог бы и раньше нас предупредить. А то сидели бы сейчас как пингвины на льдине вместо Фаричетти, – разозлился Степаныч.

После устранения конкурентов с другого факультета дегустация злобной перцовки пошла в благоприятной атмосфере взаимного уважения и правильного определения соотношения количества напитка с размером закуси.

Вот к каким своим друзьям и отправился за советом Гулидов. С ними у него были связаны только добрые воспоминания.

6 Яйцевой кокон свободы

Пока Гулидов добирался до дачи тестя Степаныча, прошло чуть больше часа. Друзей он застал в более приподнятом настроении, чем предполагал. По тому, как они бросались друг в друга фразами на немецком языке, хотя все учили английский, Гулидов понял, что вечер не будет томным.

Он огляделся. Окна плотно зашторены. На столе початая бутылка водки, деликатесы из погреба: толстые серовато-зеленоватые шляпки малосольных груздей, калиброванная дымящаяся картошечка, приправленная топлёным маслом и посыпанная зелёным лучком, крупными кусками нарезанная медвежатина с жировыми, чуть желтоватыми прослойками…

– А вот и Змей наш пожаловал! Хэнде хох! – Елисеев направил на запоздавшего гостя невесть откуда взявшуюся бутылку шампанского. – Щас стрельну! Пора тебе, Гулидов, ответ держать за мой испорченный белоснежный костюмчик! Век не забуду! Помнишь, как в «Севере» ты заткнул ладонью вместо пробки горлышко только что выстрелившего красного «Крымского» шампанского?

– Не надо, Мой Волосатый Друг, при раздаче стоять под стрелой! Шипучка била как из брандспойта!

– Пока профан-официант принёс фужеры, добрая половина шампусика окрасила костюмчик в пурпурный революционный цвет! – подлил масла в огонь Степаныч.

– Зато ты первым из нас искупался в шампанском! – Надо было как-то выкручиваться, и Змей подхватил их весёлый настрой, хотя спинным мозгом понимал, что такие воспоминания и раньше-то добром не заканчивались.

– В другой раз мы вручили тебе, Гулидов, в кабаке все деньги на сохранение. А ты, подлюга, видите ли, вышел на улицу подышать свежим воздухом! Бродил несколько часов, ворон считал или на баб пялился? Девчонки уже кольца и серьги с себя поснимали, чтобы оплатить счёт! Ещё чуток, и в залог их самих пришлось бы вносить! – Женька был явно в ударе. Казалось, сегодня он готов был припомнить Змею все его многочисленные прегрешения.

– Ну, было, было. Каюсь! – поднял обе руки вверх миролюбиво настроенный Змей.

Выпили, закусили. Снова выпили…

– Сознавайся, ты ведь не просто так нагрянул, Гулидов, – начал Степаныч, – в воздухе снова запахло жареным?

– Всякий раз, когда этот хрен появляется в родных пенатах, жди какого то гавна, – прямолинейный Женька был на сей раз предельно конкретен.

– Пора превращать провинцию в столицу, – начал осторожно Гулидов. – Если трепаться не будете, расскажу.

– О, откуда вдруг такая забота? – искренне удивился Степаныч.

– Просвети деревню, будь ласка! Поведай нам сирым и убогим о прожектах своих, обрисуй, так сказать, перспективу. Интересно, чего это ты снова со своими полудурками замутил? И чем решили облагодетельствовать нас на этот раз, – напирал никогда не хмелеющий Елисеев. – Помнится, в прошлый приезд разворотили муравейник, поставили всё здесь с ног на голову, развесили поперёк улиц растяжек «Люди дороже алмазов!». И что, где люди и где алмазы? Я спрашиваю! Как ковырялись в породе все в соплях и дерьме, так и продолжаем. Нефть свою добровольно в чужие руки отдали, убогие! И сидим довольные. Барыши приготовились считать. Ну и где они, барыши? Потомкам достанутся? Да шиш с маслом! То же с углем нерюнгринским. А уж за своим же газом теперь на поклон к кавказцам ходить прикажете? До чего дошло! Терпеливый народец вам достался – вот ваш козырь. Других нет! Пора хохлов звать. Они одну заваруху в центре Киева провернули, мы на очереди. Тьфу на вас, одним словом.

Женька громко матюкнулся. Грохнул по столу кулаком, отчего на нём подпрыгнули пузатые стопочки.

– Объегорили нас. Недра вроде как наши, а пользоваться ими не моги. Кто к ним допустит? Всё для чужого дяди, – пожав плечами, поддакнул Степаныч и плесканул в посуду спиртосодержащего напитка. – Вот взять его (кивнул он в сторону раскрасневшегося Елисеева). Разве мог он подумать, что вынужден будет червями заниматься, а не науку двигать? Не мог! Мы, чудаки, мечтали о лабораториях, раскопках, экспедициях, кафедрах. И где оказались?

– В заднице! – сам же с грустью в голосе ответил на свой вопрос бывший мореман.

– А я попрошу фигурально не выражаться, – встрепенулся повелитель гумуса. – Я, может быть, только разводя червей и опарышей, нахожу удовольствие в жизни. Они, твари земные, низшее звено пищевой цепочки, несут свой тяжкий крест для пропитания тварей бессловесных, то есть на потребу бесовского рода человеческого. Когда какую-нибудь заблудшую рыбёшку недоросль подсекает на моего опарыша, то он может хоть накормить своё семейство, ну или сам уху сготовить и слопать. Получается, я человек полезный для общества. Не чета вам – дармоедам.

Пусть навозные кучи источают зловоние, особенно по весне, пусть я не в смокинге и не в итальянских перчатках ворочаю вилами, но хоть что-то произвожу! Что ты, Гулидов, кроме лжи и обмана народа, создаёшь? Какой такой продукт? Агитки, статейки заказные, ролики рекламные! Тьфу на них! И ещё раз тьфу! Липа это всё. Мусор, отходы, грязь! Моя же грязь не чета твоей. Моя грязь созидающая, а твоя разрушающая. Вот и вся разница. И мне глубоко насрать, сядешь ли ты со мной за один стол или побрезгуешь. Почему? Да потому что при таком раскладе не я, а ты представитель класса кровососущих, прихлебатель на пиру нуворишей. Я, конечно, давно таджиков нанял коровьи лепёшки с чернозёмом и столовскими отходами перемешивать. Но на этом моя эксплуататорская функция заканчивается. У вас же только начинается! Все беды на земле от белых воротничков и электронной коммерции. Нажал пару-тройку раз на клавиши компьютера – и бац, вот тебе доходец какой-никакой. Без навоза, трудов праведных. Пошлость и разврат, отлучение от навыков добывания хлеба насущного – вот ваш идеал. Молчи!

Вы просрали страну, нарезали по кусочкам её богатство и распродали забугорным дядькам. Где вы деньги храните? Где? В офшорах! А лопнут они, куда побежите? В другие офшоры! Не перебивай, слушай! Один раз говорю! Как миленькие побежите на другие острова наворованное ныкать. Нет, вам даже в голову не придет: а как там родина будет жить, что с ней станет? Ну, а эта навозная куча в моём огороде, и она моя! Никакому англичанину или америкосу я её не продам. Потому что в ней моя сила, в ней! И не надо ухмыляться. Да, грязь непролазная, вонь и свинство, но оно кровное, родное. И тебе, человеку, испорченному цивильными благами, этого не понять. Не понять!

Крыть справедливые слова друга Гулидову было нечем. Друзья это понимали. Но надо же было вывалить на свеженького накопившиеся за время его отсутствия забродившие в башках помои. Такая вот национальная забава.

Опорожнив с компанией изрядное количество водочных ёмкостей, Змей засобирался в гостиницу. Делиться со старыми друзьями, терзающими его сомнениями, относительно нового проекта он не стал. «Себе дороже, эти в приливе патриотических чувств и побить могут», – решил Гулидов.

Окольными путями он вышел к дачной автобусной остановке на Песках. Остановил первую попавшуюся машину, плюхнулся на переднее сиденье, назвал адрес и задремал. Пронзительный телефонный звонок вывел столичного командированного из сонного состояния. Гулидов достал из портфеля новенькую «Моторолу» в изящном золотом корпусе. Звонила жена. Она, как всегда, почуяла, что её благоверный «на кочерге», и, не дослушав его сбивчивое объяснение о встрече старых друзей, бросила трубку. «Сладкая моя! Если я вдруг когда-нибудь окажусь на Луне, она и тогда по каким-то своим женским телепатическим каналам будет знать, когда, с кем и сколько я принял на грудь», – расплылся в довольной улыбке Гулидов. Каким-то шестым чувством он ощутил, что на заднем сиденье такси кто-то притаился, и уже начал было поворачивать голову назад, чтобы посмотреть, кто бы это мог быть, как получил мощный удар в висок. Тусклый свет ночных фонарей вдоль автострады моментально погас. Стало темно. Совсем темно.

…Розовые и тёмно-лиловые дождевые черви – толстые, как пожарные шланги, и тонкие, наподобие длинных макаронин, – свивались в живые пульсирующие клубки. Щупальца то ли голов, то ли хвостов – не разобрать – пытались вылезти из общей кучи, скинуть с себя наседавших собратьев. Поначалу они методом слепого тыка выбирали более удобные дорожки, канавки, ложбинки к бегству. Неистово извивались, судорожно тянулись в разные стороны. Чуть позже, уже не разбирая пути, наугад стали рваться на свободу. Каждая такая попытка к бегству пресекалась невидимой внутренней силой, живущей внутри этой беспокойной червивой агломерации.

Одному вытянувшемуся в струнку розовому червяку, казалось, почти удалось задуманное. Его прозрачное тельце непомерно растянулось, как резинка от трусов, и устремилось прочь от кишащей кучи. Оно готово было вот-вот лопнуть от прилагаемых неимоверных усилий, но непонятно как сохраняло эластичность. Червяк явно бросился во все тяжкие, почуяв близость уединения и простора. Кожица бедолаги дрожала, как натянутый нерв. Сколько усилий, мук и страданий! Червяк становился тоньше и тоньше, а хвост или голова – не поймёшь – никак застряли в мерзком сообществе. «Хляп!» – что-то чавкнуло в ядре клубка, и страдальца не стало. Испарился. Лишь на долю секунды хаотичные движения его бывших собратьев прекратились, замерли. «Але-оп!» – ядро червивого агломерата дало новую команду, и конвульсирующий шар с ещё большей энергией забился в своём смертельном беспорядочном танце.

Немного приглядевшись к столь отвратительному и одновременно завораживающему действу, Гулидов вдруг уловил, что хляпающее существо всасывает наиболее активных кольцеобразных и тех, которые имеют утолщения – яйцевой кокон. «У-у-у, – извлек из себя побитый Змей, – всё как у людей: жрут себе подобных – перспективных и плодовитых». Подчиняясь неведомой человеческому слуху команде, черви синхронно освободились от пут удерживавшего их клубка и бросились своими тщедушными тушками пробивать плотную земляную породу. Малюсенькими щетинками они прокладывали себе дорогу, проглатывали даже мелкие камешки, пропуская их через кишечник.

С каждой минутой движения этой нелепой армии становились всё ритмичнее и напористее. С непостижимой осатанелостью черви выбрасывали из своих анальных отверстий твёрдую глину, долбились нежными кожаными головками о скальные породы, оставляя на них кровавые следы. Особи с развитой мускулатурой ничтоже сумняшеся лезли вперед по розовым трупикам. Более слабые услужливо подставляли им свои драные тельца, которые те использовали в качестве подставок для перемещения через многочисленные препятствия. Лишь на мгновения полчища обречённых на заклание время от времени замирали, почуяв какую-то ведомую только им опасность. Затем они с ещё большим усердием начинали ломиться сквозь земную толщу.

Гулидов стал задыхаться. Работающие черви сжирали кислород, их выделения становились всё более и более отвратительными. Нелепое зрелище обезумевшей армии кольцеобразных, брошенной на заклание невидимой силой, приводило его в исступление. Голова готова была лопнуть от избыточного давления и нахлынувших спазм. Он стал биться в судорогах, скребя землю, усеянную безжизненными тельцами червей. И вдруг поймал себя на том, что точь-в-точь повторяет движения этих тварей: подтягивает к животу колени и, выпрямляя их, преодолевает ползком несчастные сантиметры пути. Это неистовство продолжалось целую вечность. Неожиданно земля стала мягкой, как пух, руки стали проваливаться в ней, окунаясь в дымчатую пелену, исчезая в ней. Яркий свет прожектора, казалось, лишил его возможности видеть, но и ослеплённым Гулидов чувствовал, как губы расползаются в благостной улыбке. Пролежав некоторое время без движения, он стал различать очертания высокого сооружения, подсвеченного снизу. Силуэт показался ему до боли знакомым, но понять, что именно это был за объект, он не мог.

Внезапно зрение вернулось к нему, словно кто-то поднёс к его глазам мощный армейский бинокль и навёл резкость. О, боже! В сотнях метров от него возвышалась статуя Свободы – символ американской демократии, озаряющей мир. Но больше поразило Гулидова то, что вместо факела в правой руке леди Свобода высоко над головой держала упаковку почвогрунта, на которой крупным шрифтом по-русски было написано: «ИП Елисеев „Биогумус“». И чуть ниже: «Родина не продаётся. Она покупается». У подножия постамента по шею в мутной болотной воде бултыхались люди с вздёрнутыми руками. Они что-то скандировали. Разобрать слова было невозможно, так как взывающие к своему идолу фанаты поочерёдно уходили с головой под воду, захлёбывались в накатывающих на них волнах. Кто-то выныривал. Были ли это те же самые люди, кого накрывала вода, или это уже была другая группа поддержки, различить было трудно.

«Люди-черви, – узнал их Гулидов. – Быстро же эти твари обернулись и оказались в человеческом обличье… И чего-то они уже требуют. Ах да! Свободы и демократии!»

Ветер принёс поток свежего воздуха с Гудзона, который сделал своё дурманящее дело: Гулидов погрузился в тревожный сон. Снились ему не полчища елисеевских червей, прорывших тоннель прямиком к «Свободе, озаряющей мир», а сама статуя с лицом Юлии Тимошенко с неизменной косой а-ля Леся Украинка, лихо отплясывающая на Майдане украинский народный танец гопак.

Очнулся Гулидов с разбитой головой в грязной канаве и кромешной тьме. Без очков было совсем худо. Не видно ни зги. Ощупал вокруг себя – ничего. Расширил поиск – пошарил рядом с собой, обследовав место своей неудачной парковки. Наткнулся на свой щегольской портфель – подарок одного из министерств по случаю юбилея. Внутри пусто. Даже подкладка вспорота. Гопники, выбросившие его из такси, не обнаружив достойного уровня дензнаков, завезли пассажира в один из самых тёмных кварталов города и выбросили в сточную канаву. Золотистая «Моторола», бумаги, конечно, исчезли. Вокруг ни души. Не позвонить, не докричаться.

«Что за наваждение такое? Как связался с Рвачёвым, второй раз уже по башке получаю!» – сделал тщетную попытку рефлексии поверженный Змей и неровной, пошатывающейся походкой побрёл наугад, сопровождаемый холодом мерцающих звёзд. Ковылял долго и напрасно. Ни одного намёка на признаки цивилизации. Армагеддон, да и только. Повернул обратно. Голова гудела, глаз заплывал, боль в ноге усиливалась. Вернулся к месту своего фиаско. Снова обшарил канаву в поисках заветных очков. Сейчас он обрадовался бы им больше, чем если бы обнаружил пачку заморских долларов. Но не судьба. Пытался хоть что-то разглядеть в темноте: щурил глаза, складывал ладони в трубочку наподобие бинокля – безрезультатно. Проклятое место!

Плюнул на все кажущиеся во тьме ориентиры и снова пошёл наугад. Когда силы были уже на исходе, впереди забрезжили силуэты каких-то построек. Ими оказались неприступные ряды высоких металлических заборов. Стучи не стучи – не дозовёшься, не докричишься. Опс! У одного из домов, обнесённых глухим забором внушительных размеров, стоял заведённый КамАЗ. Водитель отлучился, но из-за морозов – так обычно поступают шофера на Севере, боясь не завести остывший двигатель, – не стал глушить мотор. Озябший на холоде Гулидов забрался в кабину и начал сигналить, чтобы привлечь внимание шофёра. Опять неудача – никто не откликался. Тут он заметил, что в замке торчит ключ зажигания, пересел на водительское сиденье. Глянул, куда ехать, но в лобовое стекло дороги не было видно – сплошная тьма, усиленная морозным туманом. Нажал несколько раз на педаль акселератора. КамАЗ ответил довольным рычанием.

Не успел Гулидов выжать педаль сцепления, чтобы включить первую передачу, как дверцы распахнулись и в кабину с двух сторон ворвались два здоровенных мужика. С криками «Держи вора!» и «Я тебе сейчас покажу кузькину мать!» они попытались выбросить угонщика из машины, нанося ему болезненные удары. Гулидов стойко держал оборону. Он было попытался объяснить причину своего столь неадекватного для столичного жителя поведения, но разъярённые хозяева самосвала его и слышать не хотели. Надо было срочно спасать не столько своё подмоченное реноме, сколько второй, пока ещё не заплывший глаз. «Эх, еть твою мать!» – решился Гулидов и стал яростно отбиваться от наседавших противников. Но тщетно. Как он ни цеплялся одной рукой за рулевое колесо, пришлось подчиниться грубой силе.

Пропустив несколько сильных прямых, Змей вывалился из кабины на стылую землю, успев до своего фиаско хорошенько съездить по физиономии мужика, нападавшего слева. Победители схватки для порядка несколько раз пнули корчившегося от боли горе-угонщика и поспешили ретироваться. Тому ничего не оставалось, как снова начать свой церемониал: приходить в себя, ощупывать повреждения, кое-как становиться на ноги… Одно радовало: стал более-менее ясен путь, куда следует выходить к людям, – вслед за умчавшимся КамАЗом…

«Это уже перебор, – думал Гулидов, лежа на гостиничной кровати. – В пассиве – кредитки, телефон, список забитых в него контактов, разбитая физиономия и разодранные костяшки на руках… В активе – ноль без палочки. Ситуация аховая».

В дверь гостиничного номера вежливо постучали.

7 В полёте со «Снегурочкой»

– Входите! Не заперто! – крикнул Гулидов.

Ему было лень плестись до двери, да и ушибленную ногу стоило поберечь.

– Здрасьте, здрасьте, любезнейший! – Дмитрий Тимофеевич Податев расплылся в неестественной для его статуса дружелюбной улыбке, входя в тесные гостиничные аппартаменты.

– Салютаре! – почему-то именно такое приветствие вырвалось вдруг у Гулидова.

Он, откровенно говоря, предпочёл бы сейчас вместо общения с занудным полковником в одиночестве зализывать раны после ночного приключения.

Телевизор работал на повышенной громкости, но Гулидов не стал убавлять звук. Как раз в этот момент пресс-секретарь авиатранспортной компании, с говорящей для случая фамилией Каюкова, комментировала обстоятельства крушения отечественного суперсамолёта в Индонезии. Но деваться было некуда – пришлось приветствовать гостя, хотя справедливо замечено, что непрошеный гость хуже татарина.

Гулидов сразу почувствовал внутреннее напряжение, исходившее от визитёра, и постепенно настраивался на неприятный разговор.

– Ничего-ничего, не беспокойтесь. Отдыхайте. Вы ведь много дров наломать успели. Чего уж теперь…

– Поразительно, как в последнее время испохабились фамилии людишек, попадающих в телеэфир, – нарочно громко перебил хозяин номера своего гостя. – Вот она – Каюкова, пилот разбившегося самолёта – Сараев. Вместе – приятная парочка. И как с такими кадрами укрепляться в вере, что наши самолёты самые самолётистые в мире? В предыдущем сюжете, не поверите, у проворовавшегося директора леспромхоза была фамилия Пильщик, а у его подельницы-главбухши – Приворовайкина. Мент, расстрелявший пять человек в супермаркете, – Наганов; прокурор, закрывший это дело за недоказанностью улик, – Слепнёв. Фантасмагория какая-то! И главное – никакого подвоха, фальсификации. Их действительно так зовут! Казалось бы, бери и сажай! Сама жизнь подсказывает, что человека с такой говорящей фамилией близко к самолётам или деньгам подпускать нельзя. Но ведь подпускают! Чины присваивают, в кресла доходные усаживают. А затем удивляются: кто же все эти злоупотребления допустил? Комиссии создают, расследуют. Эффекта – пшик!

– Мда-с, любопытненько.

– Во-во, смотрите! – Приличного вида господин с депутатским значком на лацкане пиджака отстаивал позицию фракции «Единая Россия» в Государственной Думе. – Его фамилия Неверов! Кто же внимать всему этому будет, если чёрным по белому, пардон, белым по чёрному написано: «Не верю»? Ещё один деятель, премьер наш с медвежьей фамилией, решил зимой время на один час назад не переводить. Вот и ходим который год в потёмках. Сколько же зазря электроэнергии, угля и газа перевели? Не счесть!

– Ну, это вы уж хватили лишнего. Не желаете вернуться к нашим, так сказать, баранам? Пардон, оленям! – ДТП сегодня был на редкость корректен и вежлив. Что и настораживало. – О своих похождениях можете не рассказывать. Наслышаны-с.

– Ну что же, об оленях так об оленях. Но я бы на вашем месте не стал столь уничижительные эпитеты к характеристике местных князьков применять…

– Когда будете на моём месте, поступайте так, как считаете нужным. А пока же я доволен своим и уступать его никому не намерен, – с металлом в голосе проскрежетал Дрючин.

Желваки на его скулах не по-доброму заходили.

– Отчёта требуете? – Гулидов погладил ноющую скулу. – Извольте! Оптом скуплены мелкие фракции в Госсобрании. По этой же схеме отработаны лидеры общественного мнения в крупных промышленных центрах и в городских советах. Кстати, депутаты уже потирают потными ладошками в предвкушении перевода денег на их кипрские счета. Да, видно, судя по последним новостям, не дождутся?

– Это уже не вашего ума дело. Рухнули эти банки – всегда другие найдутся. Дальше.

– Для безболезненного прохождения нужных нам поправок к региональному закону о выборах надо бы к имеющимся сторонникам из числа нардепов перетянуть на свою сторону дополнительно пяток-другой парламентариев из правящей партии. И упрямцев из местных патриотов стоило бы подтянуть. Но сделать это сложнее, чем представлялось ранее. Уж больно хорошо эти слуги народа упакованы: одни кормятся из рук вице-президента по кадрам алмазной корпорации Бизенчука, другие не один десяток лет в лакейской позе перед губернаторами выстраиваются. Здесь посолидней бусы нужны.

– Обещайте. Вам даден полный карт-бланш. Полный!

– Одному нардепу зятя надо в филиал алмазной компании в Лондоне пристроить, другому – сына в директора корпоративного банка протолкнуть, третьей – приличную хатку в Москве, желательно на Рублёвке…

– Я же сказал: обещайте! Разве не понятно?

– Оно, конечно, понятно, но…

– Никаких «но»!

«Сука, на меня обещалки хочет спихнуть. Сам же обернёт их в свою выгоду – выпросит у банкиров бусы и квартиры, а бабло прикарманит. – Гулидов ещё раз пристальнее посмотрел в серые, с металлическим блеском глаза чекиста. – Точно, этот кинет и глазом не моргнёт, убытки потом на меня спишет. Так они, голодные смотрящие, и поступают».

«А этот хрен не такой простак, как показался на первый взгляд, – думал в свою очередь Податев. – Надо держать с ним ухо востро, а то не ровён час выкинет какой-нибудь фортель. Рвачёвцы потом меня живьём сожрут и не поперхнутся».

«Холуйское твоё отродье! Ты сам ещё не понял, в какую драчку впрягся, – мысленно выговаривал Гулидов, глядя по-прежнему в непроницаемые глаза своего визави. – Повыпендривайся пока. Здесь моя земля, и я сам решу, по чьим правилам играть будем». Он поймал себя на мысли, что, кажется, нащупал ответ, как следует действовать в эндшпиле предполагаемой партии. И с облегчением выдохнул.

Терзания, мучавшие его последние месяцы, когда он приступил к выполнению задания Рвачёва, наконец-то начали улетучиваться. Хамский гонор полкана стал последней каплей в заполненном до краёв сосуде гулидовского терпения. Как часто он видел таких супчиков, внешне респектабельных, холёных, с кучей высших образований, званий и наград, искусно стелящихся ради карьеры перед вышестоящим начальством. Но стоило им только перенести взгляд на рядового сослуживца, они моментально становились надменными хамами.

Весь этот внутренний диалог занял от силы пару секунд, не больше. Соперники ни малейшим движением не выдали своих догадок относительно друг друга и сделанных на основе этого выводов. Каждый решил, что отныне придётся действовать осмотрительно и в одиночку.

– С Центризбиркомом проще простого, – как ни в чём не бывало продолжил отчёт Гулидов, – будут плясать под нашу дудку. Сами намекнули о непредвиденных тратах на встречу-проводы московской комиссии. Смета, как водится, с большим запасом. Конституционный суд, полиция, прокурорские свои конверты уже получили, ждут отмашки-бедолашки… Директорский корпус – те, у кого рыльце в пушку, а иначе и не бывает, готовы присягнуть хоть чёрту лысому, лишь бы их дела до цугундера не довели. До смешного доходит: они даже не просят досье на них показать, глазки бесстыжие в сторону отводят и норовят бабосы в конвертике тебе всучить. Может, мне на поток это дело поставить и начать бабло с них рубить? А?

– Но-но! Не перегибай! Спугнёшь!

– По перегибам – это уж лучше к вам, в вашей конторе по этому предмету большие спецы сидят. А мы на фоне таких профессионалов по борьбе с собственным народом так, мелочь зелёная, щипачи залётные. А, Податев, может, всё же попробуем? Всё равно же эти арбузики дензнаки на сучек своих недотраханных и брюхо ненасытное спустят! Шучу! Расслабься!

Гулидов по глазам полковника понял, что тот не клюёт на его предложение. Значит, решил он, у ДТП другой интерес в этой игре имеется.

– Я вот давеча встречался с одним таким олигархом недоделанным, – продолжил свой рассказ Гулидов небрежным тоном. – Папочку с дельцем на него вертухай твой из местной конторки не успел к означенному сроку из архива притаранить. Кстати, возьми на заметку. – Гулидов нарочно решил потыкать полковнику, понаблюдать за его реакцией. – Пришлось комедию разыгрывать. Купил в канцелярском отделе «Снегурочку» – пачку бумаги формата А4, вложил её в картонную папку с надписью «Дело», намалевал на ней фамилию фигуранта, дату, номер поставил и на стол её перед этим обосравшимся поцем метнул. Видел бы ты выражение лица этого самого лучшего менеджера России! Умора! Эффект «Снегурочка» произвела такой, что любой ракетный комплекс «Тополь-М» позавидует! Все они такие, прихватизаторы хреновы. Ни один не посмел в папочку свою нос сунуть. Ни один! По глазам вижу – хотят, догадываются, что в ней может быть, но ссат! Они скоро тени своей бояться будут, готовы в расстроенных чувствах на любую гадость пойти, чуть ли не пол сменить, лишь бы на нарах не чалиться. Как с такими молодцами вы собираетесь что-то строить, решать, добиваться? Ах да, что это я? Сорри. Вам такие подлецы-мудрецы как раз и нужны.

– Пошути пока, пошути. – Податев ответил тем же тыканием, но вида не подал и за крупных бизнесменов не вступился.

– Ненадёжный контингент, я тебе прямо скажу, господин полковник. Ненадёжный! Сдаст и своих, и чужих и не поморщится.

– А ты не дрейфь. Есть у меня одна бумажка, ещё с войны осталась. Его как раз тот архивист из местной конторки, что к тебе на встречу опоздал, среди томов секретных отыскал. Занятный, я скажу тебе, списочек! С такими фамилиями нам сам чёрт не страшен. Слоны в нём перечислены, зубры, носороги, да что там носороги – мамонты! Тебе, Гулидов, и не снилось такое! Только стоит взяться за любого из родни или потомков, перечисленных в этой бумаженции, за кадык либо другое филейное место, всяк, кто даже не имеет ни слуха, ни голоса, соловьём зальётся. И папу, и маму родных сдадут, глазом не поведут. Вот такой силой этот листочек обладает.

– Мамонты, говоришь? Когда оттают мамонты, никому мало не покажется. Такое дерьмо наружу повылазит… А сколько скелетов из шкафов и сейфов да могил братских на свет божий объявится – уму непостижимо! Не боишься гнева праведного, гнева народного? Чай, у самого страшилок в укромных местах припрятано?

В ответ полковник загадочно лыбился, если можно было назвать улыбкой его звериный оскал. Он стал почему-то поглаживать себя руками, очерчивая круговые движения в области живота. Гулидов впервые со дня их знакомства наблюдал, что чекист находится в столь умиротворённом состоянии, чему несказанно удивился.

– Ничего, на сей счёт у нас колонны ассенизаторских машин в гаражах томятся. Похорохорься чуток, потом сам поймёшь. И моли Бога, чтобы не попасться мне на пути, когда большая сануборка от всей этой вашей дерьмократорской глупости начнётся.

Податев нахмурился. Улыбка слетела с его лица. Желваки, как работающие пневмомолотки, заходили на его скулах, в глазах появился нездоровый блеск.

– Меня больше интересуют муниципалы-крупняки, – неожиданно миролюбиво продолжил он. – Они обеспечат нужный нам процент голосов?

– Их основательно прессует вице-президент республики. Я ему большие перспективы обрисовал – членство в Совете Федерации, дипломатическую карьеру, а при хорошем раскладе и губернаторский пост. Он большой мастак выкручивать руки. В одной аудитории о мегапроектах соловьём заливается. В другой – речугу ни о чём на полдня задвинет. Народ ничего не понимает, в сортир им хочется, но сидят, сердешные, побаиваются. В таком состоянии они за любую, пардон, чушь проголосуют, лишь бы отпустили. Кого надо он в баньке попарит, а другому и на патриотизм нажать может. В общем, комсомольская закалка. Действует безотказно, как противоминный трал. Только я не ручаюсь за его адекватность, когда он прознает, что вся эта катавасия не под него заточена…

– Как-как? Застрелится.

– Гм, а главы местные, что им прикажете сделать? Тоже стреляться? Не многовато ли жмуриков на один квадратный километр намечается?

– Не ёрничай. Сбегут они. Как миленькие, сбегут! Сначала свои крушники нагрянут, нервишки им пощекочут. За ними аудиторы Счётной палаты поорудуют. Потом прокуроры со следаками подключатся – они уже снаряжаются всколыхнуть это болото. Так что главы ещё и благодарить будут, что легко отделались. Кто остаётся, кто?

– Газетчики, они последние в нашем печальном списке обманутых вкладчиков.

– Ну, здесь-то совсем просто. Нарисуйте им радужные перспективы разгула дерьмократии и свободы слова в отдельно взятом регионе. Схемку создания медиахолдинга подкиньте. Должности между наиболее амбициозными журналистскими особями пораспределяйте. Не мне вас учить, Гулидов. Лучше скажите, какую фишку для инаугурации новоиспечённого президента припасли? Это важнее, чем в Доме печати мебель с этажа на этаж перетаскивать и кабинеты делить. Народ зрелищ требовать будет. Да и журналюгам надо о чём-то писать.

Гулидов на секунду задумался. Он ясно представил себе торжественно украшенный зал музыкального театра: самозванец Рвачёв в высокой меховой шапке с торчащими вверх ушками, облачённый в национальный наряд, украшенный соболями, таращит глаза на незнакомую публику. Лоснящиеся от пота физиономии депутатов и особо приближённых чинуш в первых рядах изображают любовь и выражают преданность невесть откуда свалившемуся на их головы царю. Председатель Конституционного суда с серым лицом книжного червя-законника дрожащим голосом произносит первые слова о легитимности позорных процедур, приведших варяга к власти…

– Да, да, есть одна фишечка, которую местный пипл зараз схавает и хлопать будет своими пухлыми ладошками! Мало клятвы на двух языках – это заезженный сценарий. Необходим алгыс – благословение вступающего в должность, и его должен провести настоящий шаман. Экзотика! Будет что за бугром по телеку показать. Вы ведь туда лыжи навострили?

– Алгыс так алгыс, по мне хоть кумыс. Ха! Но мне нравится. Пиши сценарий инаугурации! Отвечаешь за него головой. Ах да, чуть не забыл! Обеспечьте регистрацию в качестве кандидата в губернаторы соседнего автономного округа гражданской жены нашего избранника Стеллы Ивановны Мазалевской. Надеюсь, не стоит уточнять, что представляет из себя сия особа? Вы, как я знаю, весьма осведомлены на её счёт. Возможно, мы её чуть позже в Совет Федерации продвинем. А может, и ещё какое приличное креслице подыщем.

– Договорились. Был бы заказ, и из овцы погонщика кушак скроить можно. Надеюсь на эквивалентную фактуре первой красавицы столицы доплату в виде твёрдой валюты. Работы ведь прибавляется.

– Само собой разумеется.

– Вот как раз в данном случае «само собой» не разумеется! Банковский счёт вы мой знаете. Жду отмашки. А теперь смею поинтересоваться: кто после всех предполагаемых перевоплощений банкира в царя и банкирши в мини-губернаторши зачищать поляну от несогласных будет?

– На сей счёт не беспокойтесь, – вновь на «вы» перешёл Податев. – К вам вскорости обратится человек, назовётся Сергеем Васильевичем. Среднего роста, респектабельный, с усами, родинка на подбородке. Не перепутаете. На ваших глазах он металлический английский фунт с Елизаветой Второй на аверсе в американскую монету обернёт. Вот с ним и посотрудничаете. Только без откровений – себе дороже.

– Оно понятно. Фокусники всегда в цене. Иуды тоже.

Полковник сделал вид, что не расслышал последние слова уязвлённого гостиничного постояльца.

– Первые указы нового главы региона подготовили?

– Да, вот проекты.

Гулидов достал три листочка и передал их ДТП. Тот, не глядя на них, сложил бумажки пополам и сунул во внутренний карман пиджака неизменно серого цвета.

– Ваша миссия заканчивается с момента подписания этих указов. Принесёте их лично в кабинет главы, как только заберёте сводный протокол ЦИКа. Окончательный расчёт получите там же. Настоятельно рекомендую в тот же день исчезнуть из страны годика так на два. Лучше на три.

«Будь твоя воля, ты меня, ваше благородие, поглубже и на дольше упрятал бы», – подумал Гулидов.

– Будете держать язык за зубами – этого не потребуется, – ответил Податев, словно уловил ход его мыслей.

Компаньоны холодно распрощались.

***

Вот и всё. Механизм запущен, его не остановить. Можно быть довольным проделанной работой.

Гулидов представил себя бредущим по песчаному берегу моря в белых хлопковых штанах, такого же цвета рубашке, развевающейся на ветру, парусиновых мокасинах. Ласковые лучи солнца осторожно прикасаются к огрубевшему на стылых ветрах лицу. Они доносят до него лечебные запахи эвкалипта, ромашки, розмарина и дурманящие чувственные нотки неизвестной травы, поразившей его своим пряным ароматом.

Огромного размера баклан неожиданно спланировал над головой Гулидова и приземлился рядышком. Они покосились друг на друга, как бы соизмеряя степень угрозы, исходящей от обоих. Успокоились. Баклан стал важно переваливаться с лапы на лапу, как бывалый морской боцман. Гулидов же вдруг вспомнил своё босоногое детство, как с мальчишками подстерегал этих упитанных, слегка медлительных птиц на мусорных свалках и стрелял в беспечных увальней из рогатки.

Бакланы из его детства, овеянного северными просторами и речной колымской ширью, были ничуть не меньше этого желтоклювого великана. Белоснежная грудка, покрытая невесомым нежным пухом, как и голова птицы, были словно вылеплены из первоклассного фарфора. На нижней части клюва с обеих сторон красовались красные пятна. Роговица глаз также была красной. Она-то и придавала птице устрашающий, грозный вид.

Поднявшись на гребень песчаного бархана, Гулидов понял, что именно роднило его с этой божьей тварью – способность летать. Так же как эта большая птица над морем, он, Гулидов, свободно парил над землёй в своих снах. Это приходившее к нему по ночам состояние полёта было его секретом. Он не рассказывал никому о том, что, как ребёнок, продолжает летать во снах, не потому, что боялся прослыть чудаком. На это ему было глубоко наплевать. А потому, что Гулидов по-настоящему боялся спугнуть столь редкое для его возраста ощущение свободного полёта, когда он, увлекаемый воздушными потоками, взмывал вверх и планировал над головами людей. Он, как дозорный, раз за разом облетал вверенную ему территорию, отмечая те малейшие изменения, произошедшие на земле со времени предыдущего полёта. Лёгкость, с которой он преодолевал пространство, придавала ему новые силы. Они нарастали с каждым ночным приключением. При падении с высоты вниз каждый раз у него замирало сердце, ведь реальных рычагов управления – штурвала, крыльев, приборов – у Гулидова не было. Как не было точки опоры и уверенности в том, что он не разобьётся, стремительно несясь навстречу земле. Но в тот момент, когда Гулидов готов был расплющиться о земную твердь, какая-то неведомая рука принимала его лёгкое, словно пушинка, тело и подкидывала опять к небесам. И теперь, глядя на красноокую птицу, Гулидов понял, что ещё его роднит с бакланом – им обоим дорог момент ликования в точке, где энергия падения преображается в энергию взлёта. Волшебное чувство рождённых летать. Хотя бы во сне.

«Ну что же, полетаем!» – Гулидов видел под собой извилистые речушки, петляющие своими тонкими руслами между тысячей озёр, седые горы, обсыпанные снежной сахарной пудрой, угрюмые чащи корабельных сосен, складно раскачивающихся могучими верхушками в такт воздушных потоков.

Старенькие, почерневшие от времени срубы деревянных домов, завалившиеся заборы, пыльные узенькие просёлочные дороги, стога заготовленного на зиму сена… Все эти милые картинки сменялись с удивительной быстротой, увлекая парящего в небе Гулидова всё дальше и дальше. Они не старались поразить его сегодня какой-то особенной, парадной своей стороной, нарочитой красивостью. Напротив, они как будто нарочно подставляли пролетающему над ними страннику на обозрение все свои изъяны, незаживающие раны и неуклюжее прихорашивание. Чуткий взгляд городского обывателя, настроенного на измерение пространства прямыми линиями улиц и квартальной планировкой микрорайонов, замечал сразу всю эту выставленную напоказ несуразность.

«Цивилизация сократила время в пути от точки, А в точку Б, но не сократило расстояние между ними, – отметил Гулидов. – Именно расстояние является той константой, которая не дает этому осатаневшему миру рухнуть окончательно. И не надо чертыхаться на наши российские просторы с их необустроенностью, непролазной грязью и дикостью, ибо они и есть суть необузданной души здешнего человека, мечущегося в поисках потерянной истины и лучшей доли».

Как и многим, Гулидову не по душе было насаждение чуждых привычек и нравов, разрекламированного западного образа жизни. Но он смиренно принимал их. «Секс, наркотики, рок-н-ролл!» – эти три понятия смешливыми мемами ворвались в затхлую постсоветскую жизнь и без малейших усилий перевернули её на свою потребу. Кока-кола, блядство, танцы на костях. Его воротило от телетрансляций концертов с Красной площади – кладбища в центре столицы, на котором заезжие музыканты орали во все глотки о любви, страсти, мнимой свободе. Под немыми взглядами надмогильных бюстов-истуканов низложенных вождей мирового пролетариата разыгрывались всевозможные эстрадные и спортивные оргии. Наблюдать это было неприятно. Но, по сути, творившаяся у кремлёвских стен вакханалия мало волновала его, как, впрочем, и многих.

Однако именно сейчас что-то щёлкнуло в расхристанной гулидовской душе, сработало какое-то неведомое защитное реле, и он вдруг понял причину охватившего его беспокойства. Гулидов спинным мозгом ощутил панический испуг от одной мысли, что, включившись в чужую игру, он продаёт, нет, не родину – она уже столько раз продана-перепродана, – а сладостное ощущение того самого свободного полёта во сне над всей этой неказистостью и ранимой наивностью. Именно это его гулидовское предательство в обмен на райскую жизнь в окружении шоколадных мулаток может стать той последней каплей вселенского позора, от которого ни ему, ни его потомкам уже никогда не отмыться.

Как раз кстати ему пришли на ум замечательные солоухинские строки:

Синей молнии блеск. И громов голубых голоса.

Я созрел. Я готов. Я открыто стою.

Небывалую песню я людям спою.

О, ударьте в меня, небеса![13]

И Гулидов сказал себе: «Стоп!»

8 Икринки из субмарины

Сендуха… Так жители Крайнего Севера называют природу. Незатейливые карликовые берёзки, нарядившиеся в жёлтые одежды; тоненькие лиственницы, усыпанные мелкими ресничками-хвоинками; пологие, словно уснувшие, валуны-великаны сопки – это сендуха. Ярко-оранжевые гроздья скромницы морошки на болотистых кочках, запах вечнозелёного багульника – это тоже сендуха. Стада велюровых оленей, бредущих в поисках сочного ягеля; виднеющаяся на речной глади увенчанная мощными рогами голова сохатого, переплывающего реку; боязливые песцы и хищные росомахи – это частичка животного мира сендухи. Великий простор тундры без конца и без края, уходящий за горизонт, – это всё сендуха. Всякий, кто придёт на эту землю, какими-то невидимыми силами заставлен будет почитать её неписаные законы, поклоняться её языческим богам.

Люди опасаются немилости сендухи. Задабривают духов этой открытой всем ветрам местности подношениями – делятся своей пищей, водой, кусочками одежды. Путник, охотник, рыбак обязан «покормить» сендуху: оставить на месте, где собрался трапезничать, что-то из своей провизии, отдать дань священному огню – плеснуть в него горячительную жидкость. Иначе им не будет сопутствовать удача. Всепобеждающая вера в живой организм этих скупых и величавых мест вселяется в человека с молоком матери и с помощью языческих обрядов пращуров обретает смысл, делает его ближе к природе. У сендухи не бывает стен и преград – это самое свободное и могущественное место на земле. Оно всюду. Насколько хватает остроты глаз и фантазии.

Не каждому дано ощутить живое дыхание сендухи. Лёгким порывом южного ветра привнесёт она в тундру томные запахи розмарина и пыльного ковыля, пронизывающим северянином обрушит на эти места волновые потоки холода арктических ледников и солёной морской прохлады. Метущаяся душа сендухи несётся над распростёртыми просторами на помощь и малой пуночке, попавшей в беду, и матёрому голодному волку, и заблудившемуся путнику, провалившемуся в полынью на тонком льду. Ареал её владений простирается до горных пределов на западе и океанских просторов на востоке, монгольских степей на юге. И лишь на севере нет у неё предела. Потому что Север – это её жизнь. Потому что он бескрайний.

Люди, рождённые в столь благоговейных местах, по образу мысли и отношению к северной вольнице больше напоминают пришельцев, выведенных в специальных гуманитарных инкубаторах, – настолько они чисты душой и не испорчены техническим прогрессом.

Алексей Захарович, крепкий, невысокого роста старик с белыми, как снег, седыми волосами, слыл самым грамотным специалистом в колхозе «Турваургин». Не только из-за должности, которую занимал, – главный бухгалтер, – сколько по уму и житейской рассудительности. С утра он стучал костяшками деревянных счёт, а к обеду, нахлобучив на седой вихор соломенную шляпу-таблетку, спешно засобирался и направился на берег реки. Закравшееся в душу беспокойство который день не покидало его. Мировая война с германцем приносила тревожные вести. Фашист был крепок – советские войска вели тяжёлые бои. «Нужно вдохнуть речного воздуха. Может, ровный шорох накатывающих волн и шуршание гальки под ногами отвлекут от тяжёлых дум», – решил он.

Бухгалтер колхоза «Турваургин»

Старик достал кисет, оторвал полоску от испорченной ведомости бухгалтерского баланса для козьей ножки, насыпал добрую щепоть табака в скрученную бумагу. Закурил. Выдохнул едким, обжигающим гортань дымом. Прокашлялся. Игривые лучи яркого, но негреющего солнца слепящей дорожкой шли от горизонта к берегу, где сидел старик. Место широкое – самое устье студёной Колымы. Глубина. Крутые берега. Ледяные, не прогреваемые даже в самые жаркие дни воды сибирской реки были, как всегда, непрозрачны и угрюмы. Этакий тревожный покой. И только непонятный глубинный шум отвлекал от дум, заставлял прислушиваться. Создавалось впечатление, что где-то на глубине реки неведомое подводное чудище устраивало своё пиршество, сгоняя на него в одну стаю огромных размеров нельм, благородных осетров, горбатых сигов, приплюснутых налимов, простодушных каталок.

Как ни странно, но тревога, от которой сюда сбежал бухгалтер из своей конторки, только нарастала. И вот с могучей силой и всплеском вздыбленной ржавой воды речные недра выплюнули на поверхность чёрное железное чудовище. Подминая под себя бурлящую воду, оно обнажало свои очертания и становилось всё больше и больше в размерах. Показалась боевая рубка, верхняя палуба. Тусклые смотровые стёкла иллюминаторов в ограждении рубки поблёскивали недобрым светом. Отчётливо стала видна надпись «U444-R» и крупные заклёпки на боку. Изумлённый старик угрюмо наблюдал за каждым сантиметром увеличивающегося в размерах чудища. От сердечного приступа его спасла бухгалтерская привычка считать. Он вдруг поймал себя на мысли, что машинально отсчитывает секунды с момента появления субмарины из-под воды, измеряет на глаз её длину…

Чёрное чудище решило не шокировать старика своими габаритами. Так же неожиданно, как началось, его всплытие прекратилось. Наступила тишина. И только беспокойные волны продолжали упорно долбиться в крутые бока железной рыбины. Внутри небольшой по военным меркам дизельной подлодки что-то застучало. Затем заскрежетало. Массивная крышка входного люка с трудом отделилась от туловища и со скрипом заржавевшего колеса у старой телеги замерла в вертикальном положении. Из чрева пришелицы одним за другим выбрались два человека в водолазных костюмах. Они ловко надули небольшую резиновую посудину и поплыли на ней в направлении старика.

Крик одинокой чайки вывел Алексея Захаровича из охватившего его оцепенения. Старик чертыхнулся, выругался матом и стал ждать приближения выплюнутых рыбиной икринок в скользком водолазном снаряжении. На всякий случай бухгалтер машинально придвинул к себе несколько увесистых камней, что оказались под рукой.

– Военно-морский флот Юнайтет Стэйтс оф Амэрика. Союзники, – козырнула, приставив два пальца раскрытой ладони к виску, первая икринка, на деле оказавшаяся моложавым военным.

– Союзники Совьет Юнион в война, – пояснил он ещё раз.

– Пауль Смит. Смит, – добавил он, оскалив в широкой улыбке белоснежные зубы. – Это инжэнер Форман. – Кивнул Смит в сторону неподалёку расположившегося поджарого водолаза с небольшим, обтекаемой формы чемоданчиком в руках. – Не надо бояться. Ми делать гуманитарный миссия. Сайэнтис. Наука. Исследования. Понятно? Вот из ё нэйм? Ах да! Имя? Как зовьют? Как тебья зовьют?

– Бухгалтер я, – от неожиданности тяжело выдохнул старик, – отдыхаю тут на берегу. Курю. Козью ножку курю.

– Что есть «коззя нощка»? Ё нэйм? Твой имя?

– Какой большой, а бестолковый! Союзник, твою мать.

Бухгалтер поднялся на ноги и протянул пришельцам для рукопожатия крепкую руку:

– Алексей Захарович, дед.

– Алекси Закхари… сорри! Трудно отечество. Можно просто Алекс? Сорри, дед Алекс.

– Ну, давай зови так, коль не шутишь.

– Ми – наука. Стоп война. Онли наука. Карашо, дед Алекс?!

– Знаем мы вашу науку. После неё ни зверей, ни людей на всём белом свете не сыщешь. Вымрем, как мамонты или белые медведи, – проворчал старик.

– Доунт бояться! Пис, мир. Гуманитари миссион, – живо отреагировал новоявленный собеседник.

– Чего уж мне-то бояться? Я своё отбоялся. Ещё в Первую мировую. Наш род всегда справно в казаках служил царю-батюшке. Так и помру. Другие пусть боятся. А мне память людска да могилы предков не велят от супостатов хорониться. Чего надобно? Говори напрямки, мне ещё сводку о заготовке сена в правление надо отдати, – насупился дед.

Краем глаза он наблюдал, как второй нежданно объявившийся союзник что-то собирал с земли в припасённые стеклянные колбочки, соскабливал образцы грунта металлическими штырёчками и складывал в чемоданчик.

– Вай? Зачем так дак, мрьачно, дед Алекс? Всё будет карашо! О’кэй! Ми плывём дальше. Гуд бай! Зис из, это на память.

Белозубый расстегнул что-то на поясе. Это оказался маленький стальной топорик, блеснувший на солнце тонкой полоской острого лезвия.

«Вот и пришёл конец твой, Алексей Захарович. Сходил, значит, к реке, нервишки успокоил, называется», – решил про себя старик.

– На-на, тэйк, бери. На память, – Смит протягивал деду топорик рукояткой вперёд, осторожно держа его за рабочую поверхность.

– Хм, благодарствую, раз так. Только извиняй, взамен дать ничего не могу. Только вот шляпу из соломы. Да и зачем она вам? Вымокнет. Прощевайте.

Водолазы ловко запрыгнули в болтающуюся на волнах лёгкую резиновую посудину и взяли курс к поблёскивающему на солнце чёрными боками дизелю. Инженер Форман бережно прижимал к себе чемоданчик. И только союзник Смит разок обернулся к берегу и помахал старику рукой.

Икринки вернулись в чрево железного чудовища. Субмарина довольно фыркнула дизелями, взревело силищей и медленно, не страшась ничего, двинулась в надводном положении в сторону студёного моря.

«До чего дошло, – размышлял старик, – приплыли чёрт знает откуда, воды намутили, камешки насобирали. И всё из-за того, чтобы какому-то бухгалтеру с цигаркой топорик вручить? Не к добру всё это. Не к добру».

Подаренный заморским военным топорик Алексей Захарович засунул в дальнем углу хотона в щель между горбылём и толстым слоем глины, закидал пряной соломой. Лишь изредка он тайком вынимал инструмент, поглаживал его холодящую сталь и вглядывался в чудные буковки фирменного клейма Stanley на рукоятке.

Предусмотрительный старик ни с кем в селе о случившейся с ним встрече с военными не поделился. «Не время. Себе дороже будет», – решил он. Алексей Захарович занялся привычным бухгалтерским делом: сводил дебет с кредитом, составлял сводки да отчёты для начальства. Привычный стук костяшек больших деревянных счёт и скрип пера о бумагу вернули деда в прежнее состояние. Лишь изредка, сидя на завалинке, рассказывал он беспокойным внукам сказку о подводном чудище, живущем в реке. По словам старика, оно хоть и было злобным, но детишки-икринки от его рождались озорными и дюже шустрыми. Совсем как его внучата.

Время от времени охотники с дальних берегов стали приносить в контору добротный инструмент с американскими клеймами. Одному работяге с фактории удалось даже маленькую ручную пилу с острыми раскосыми зубьями и деревянной ручкой на бутылку водки обменять. Другой фартовый притащил ладный стальной нож с головой орла на эфесе, правда, запросил за него непочатую бутыль спирта. Затем пошли вещицы помельче: ручной фонарик, зажигалка из хромированной латуни с клеймом Bowers, несколько металлических пуговиц нездешней штамповки и даже бронзовый напальчник для шитья, истыканный мелкими ямками.

«А вот тебе и новый привет от союзника Смита, – рассуждал бухгалтер, разглядывая очередной образец американской мануфактуры – чудной молоток, отправленный старику другом-охотником Чихачёвым из Русского Устья. – Интересно, что запросил за него американец? Колыма, Алазея, Индигирка, Яна, Лена – проворный ты мальчуган, Пауль Смит. Ишь как скоро побережье наше обскакал. Везде полазил. Всюду наследил. И мне, значит, знаки подаёшь. На кой ляд?» Привыкший во всех делах к порядку и учёту, Алексей Захарович скрупулёзно наносил на карту-схему побережья условные знаки в местах, где объявлялся шустрый американец. Самодельный рисунок на выделанной до белизны оленьей шкуре в прошлую зимовку был проигран в карты заезжими индигирщиками в доме у старухи Хавроньи. На следующее утро всполошившаяся хозяйка принесла её бухгалтеру на сохранение. Потомки поморов знали толк в навигации и картографии – неровными, но уверенными штрихами они весьма точно указали очертания бухт, скалистых берегов, границы прибрежного льда, места для удобного входа шхун в устья северных рек и лёжки тюленей.

Делиться сведениями о столь странных приобретениях в то беспокойное время было опасно. Места лютые, люди крутые нравом и на расправу скорые. Одним словом – Колыма. Кругом ссыльные: от царя – политические, от нынешней власти – враги трудового народа. Да и недремлющее око государева опричника в лице майора НКВД Николки Калинушкина не располагало к задушевным разговорам о появлении заморских диковин в сендушных краях. Ушлый народец боялся держать у себя заморские вещицы и от греха подальше нёс их на сохранение бухгалтеру, который был на хорошем счету и у новой власти. Были и те, кто сторонился старика.

Пройдёт не один десяток лет, и только тогда люди станут доставать из схронов запрятанные штатовские реликвии. Потом ими будут играть дети, не задумываясь, откуда в этих забытых Богом местах могли объявиться добротные вещицы и инструменты – чудеса индустриальной Америки.

И только сендуха – великое вольное пространство срединного мира – могла поведать о том, насколько далеко в своих изысканиях зашли заокеанские гости. Как, используя ситуацию – открытость северных морских границ, истощённость военной мощи и людских ресурсов Советского Союза в сражениях с фашистской Германией, – штатовские военные и учёные закладывали основы послевоенного передела ресурсных территорий. То были настоящие стратеги. Большая тройка – Сталин, Рузвельт и Черчилль – только собирается делить окровавленное, израненное бомбёжками тело побеждённой Европы. А горстка людей под звёздно-полосатым флагом, собранных в секретное подразделение Mammoth («Мамонт»), уже разрабатывало далекоидущие планы. Они понимали, что европейских ресурсов хватит лишь на восстановление разрушенного войной хозяйства. После возрождения пройдёт совсем немного времени, и от былого величия Старого Света не останется и следа.

Американцы не стали складывать все яйца в одну корзину. Они проводили исследования по созданию передовых технологий в разных направлениях, чтобы добиться господства в воздухе, на воде, под водой, на земле и… под землёй. После капитуляции фашистской Германии штатовские военные подвергли атомной бомбардировке японские города Хиросиму и Нагасаки. Последствия применения данного оружия оказались катастрофическими для существования цивилизации. Зачем надо было спустя три дня сбрасывать вторую бомбу на Нагасаки, если и после первой бомбардировки 9 августа 1945 года военным не составляло труда убедиться в эффективности смертоносного оружия? Япония была раздавлена, и, чтобы доказать это вооружённым фанатикам, не обязательно было уничтожать ещё один мирный город.

После сброса «Малыша», содержащего 64 килограмма урана, американцы зафиксировали движение тектонических плит. Вот здесь они и решили апробировать методику изучения геологических пластов, расположенных в подповерхностной области земли. Объекты для чудовищного эксперимента были выбраны не случайно – Хиросима располагалась на шести небольших островах, а Нагасаки, «маленький Рим» Японии, – на западе острова Кюсю. Тем самым при благоприятном для агрессора стечении обстоятельств можно было наблюдать последствия тектонических сдвигов, а именно уничтожение целого острова, или сделать расчёты для последующих глобальных экспериментов.

Тем временем на побережье Северного Ледовитого океана заработали лаборатории, фиксирующие колоссальные движения земной коры в результате двух атомных взрывов. Они же и установили наличие недровых запасов ценнейших месторождений, расположенных на Крайнем Севере СССР. После обработки полученной геологической информации и подтверждения запасов нефтегазовых подземных хранилищ, золотоносных жил и алмазных трубок американцы стали настойчиво добиваться получения концессии на разработку этих привлекательных регионов. Все последующие сценарии по ослаблению и развалу советской империи – это сценарии, направленные на овладение богатствами, хранящимися в её недрах.

А что же станет с Европой? Уйдёт в небытие её былое промышленное могущество, захиреет сталелитейное производство, иссякнут рурские угольные копи, европейцы станут питаться генно-модифицированной отравой. Старушке Европе придётся ставить неутешительный диагноз: «клиническая смерть». Она превратится в цивилизационный отстойник стареющих генов, а открытие границ для чернокожих рас принесёт на землю Моцарта и Рафаэля криминал и терроризм. Европа всё больше и больше будет напоминать огромный дряхлеющий музей под открытым небом.

В годы Второй мировой войны Штаты с блеском осуществили свой грандиозный стратегический замысел: они вновь воевали на чужой земле, усовершенствовали военные технологии, поспели к разделу разорённой Европы. Но самое главное – они внушили усатому Сталину идею, что главная угроза коммунистическому режиму исходит со сторону западных границ советского государства. Между тем антисоветизм успешно насаждался по другую сторону океана и стал одной из основных доктрин американского государства.

Но всё это случится намного позже. А пока сельские жители отдалённых улусов ломали голову над тем, почему зарубежные подводные лодки без всякого стеснения всплывают у них чуть ли под носом, в устьях северных рек.

Стоит только чуть повернуть школьный глобус по часовой стрелке, как обнаружишь, насколько близко расположены две страны – СССР и Америка. Каких-то 86 километров Берингова пролива разделяет два соседних материка. Опытному путешественнику пройти их за два перехода не составит большого труда. И ходили же! Иногда кто-то бежал туда в поисках лёгкой доли, бывало, случайно выходили к аляскинским берегам, заблудившись в пурге и ненастье. Но в основном люди побаивались отправляться в опасное путешествие, не зная, кто и как встретит их на том далёком берегу. Время от времени вспыхивали споры относительно «Плана Харримана» о строительстве железнодорожной паромной связи между Северной Америкой и Евразией, которая по замыслу инженеров как раз и должна была проходить по колымской и чукотской местности.

«Эх, Катька, Катька – немчуровская бабёнка! Продала за гроши русскую Аляску и Алеутские острова. Вряд ли прижимистая немка-царица сделала это по глупости. Как бы изменилась геополитическая карта мира, если бы мы по-прежнему владели этим северным штатом, а советские пограничники теперича стояли у канадских рубежей!» – так примерно размышлял долгими зимними вечерами седовласый Алексей Захарович, главный бухгалтер колхоза «Турваургин», разглядывая при тусклом свете керосиновой лампы накопившиеся за несколько лет заморские экспонаты. Он даже не мог предположить, насколько близки к истине сделанные им умозаключения. В единственном заблуждался старец: не Екатерину Великую следовало ругать за продажу Русской Америки, а самодержца Алексашку Второго.

Холода снова сковали реки, снега окутали леса и дороги. Старик вглядывался сквозь заледенелое стекло в бушующую на дворе метель – не объявится ли какой путник? Но пурга начисто замела еле приметную тропинку к его избушке. В такие дни, казалось, даже звёзды зябко поёживались на небе и прятались от людских взглядов за облака до лучших, тёплых времён.

Бухгалтеру ничего не оставалось, как ждать весны, весёлого половодья, когда зацветёт в округе нежными робкими красками бархатный ковёр сендухи. На сопках и в оврагах проклюнутся фиолетовые подснежники, набухнут почки на карликовых берёзках, распустятся клейкие листочки долгожданной вербы. Ждать ему предстояло ещё ой как долго! Пока же старик лишь смачно покрякивал, прихлёбывая крепкий чай с брусничным листом из закопчённой кружки. Он набил трубку махоркой, раскурил её, пустил в потолок курчавую струйку едкого дыма и стал настороженно вслушиваться в завывания ветра, доносящегося со двора.

9 Тень под землёй

– «Аспидный»! «Аспидный»! Вызываю «Аспидный»! – надрывался радист, безуспешно пытавшийся наладить связь с затерянным в скалах аэродромом.

Могучий Ил-2 грязно-зелёной окраски, без бортового номера и красных звёзд на фюзеляже и крыльях, как слепой котёнок, кружил над ощетинившимся побережьем.

– Где же он спрятался, япона мать?! И почему молчит? – чертыхался командир экипажа секретного Ила. – Штурман, проверить координаты! Мы должны быть над ВПП, а её не видать!

– Сто раз уже проверял, Михалыч, ты же знаешь. Этот «Аспидный» как сквозь землю провалился! Или его волной смыло? – строил догадки Васягин.

На его долгом лётном веку такое ЧП случилось впервые, чтобы аэродром так запросто взял и исчез, как будто его здесь никогда не было. Но факт оставался фактом – никто на земле не отзывался на их призывы.

– А ты в сто первый раз проверь! – не унимался командир. Хотя ему, как никому другому, было понятно, что дело не в ошибке опытного штурмана.

– Командир, смотри! – второй пилот вытаращил глаза на приборы, стрелки которых забились в бешеной истерике и начали с огромной скоростью вращаться.

– Кажись, отлетались, – последние слова штурмана утонули в шуме взревевших двигателей.

Самолёт в последний раз нервно бултыхнул крыльями, тщетно пытаясь найти в воздухе хоть какую-нибудь точку опоры, и свалился в штопор. Удар многотонной машины о скалы был ужасающей силы. Сухожилия, мышцы, сцепляющие тело Васягина, рвались, как тонюсенькие ниточки. Хруст костей. Боль. Одна большая во всё тело боль. Каждой клеточкой своего организма штурман ощущал, как его внутренности разрываются на всё более мелкие и мелкие частицы, многократно умножая нечеловеческие страдания. Кричал ли он? Стонал ли он? Звал ли кого-то на помощь? Наверное, да, но он не понимал этого. Заглянув смерти в глаза, штурман оставался свидетелем гибели своих товарищей. Лучше бы не видеть всего того, что произошло с рухнувшим самолётом, другими лётчиками, но Васягин был в сознании и, как документалист, фиксировал их гибель.

Ил-2. «Аспидный»

Обломков самолёта из-за нагромождённых каменных глыб со стороны моря и сопок было не видно. Он аккурат угодил в естественный котлован, ставший братской могилой для бывалого экипажа. Только порывы ветра теребили разорванные алюминиевые листы обшивки лайнера, разнося по окрестностям дребезжащий металлический звук беды. Солнце клонилось к закату. Наступала особая полярная тишина. Васягин смог различить журчание ручейка и хлопот крыльев птиц, гнездившихся где-то неподалёку. Они покинули из-за грохота и пожара свои убежища и теперь возвращались обратно.

Холод. Пронизывающий всё человеческое естество холод доводил до исступления. Сознание Васягина застилала картина ужаса крушения и кровавого месива. Тело задеревенело. Рядом с ним тлел страшный костёр: то догорало разорванное на части тело второго пилота, вернее, нижняя часть туловища, пристёгнутая к сиденью привязными ремнями. Останки скелета командира корабля вперемежку с кусками обшивки и материи разбросало в разные стороны. Окрестные валуны были чёрными от сажи – то горело разлившееся авиационное топливо. Собрав остатки сил, Васягин придвинулся к кострищу и… сначала засунул свою перебитую руку в угли, ничего не почувствовав, потом здоровую. Запахло палёным человеческим мясом.

«Только бы не зря, только бы всё это не зря, – выстукивал молоточек в голове штурмана. – Только бы спастись. А может, не надо? Нет, надо. Надо жить. Для неё, для себя. Только бы все эти муки не зря…»

Таинственный молоточек в голове выстукивал стихотворные строки:

Я для тебя останусь жить,

Засовывая руки в пепел.

И только злой, холодный ветер

Швыряет мне его в лицо.

…Сколько прошло времени с момента крушения самолёта – неизвестно. Васягин уловил новые, незнакомые звуки, вернее, шорохи, непохожие на те, что чудились ему ранее. Он потянулся было к кобуре, но понял всю тщетность своей попытки – переломанная в нескольких местах рука даже не шевельнулась.

Абсолютно седой старик удобно пристроился на каменном уступе и мирно курил почерневшую от времени трубку. Нестерпимая боль в руке и ноге, едкий дым самосада вывели штурмана из забытья.

– Не шевелись, однако. Не нужно. Уцелел только ты. Мои сыновья вытащат тебя отседова. Они схоронят останки. Много крови потерял. Думали, не спасём.

Его неторопливая, отрывистая манера говорить внушала доверие.

Васягин хотел было поблагодарить своего спасителя, но сумел лишь пошевелить краешком губ. Этого старику оказалось достаточно. Он по-доброму улыбнулся, показав ровные, пожелтевшие от курева зубы. Сеточка глубоких морщин вокруг его глаз изобразила какой-то одной ей ведомый рисунок и стала ещё более выразительной.

– Не стану спрашивать тебя, куды и зачем летели. И почему не долетели.

Седой человек на секунду задумался, поглядел на гору и чуть погодя продолжил:

– Скажу, почему сами здеся оказалися. И чуть было под вашу железную птицу не угодили. А ты, сердешный, лежи, слушай. Тебе сейчас лежать надоть. Скажу не сказку – быль. Решай сам, верить али нет моей бывальщине. Но другого выхода, как не верить, у тебя, парень, нетути. Так вот. Повадились в наши края амреканцы. На подводной лодке. Сам видал. Говорят чудно, подарками иногда балуют. Образцы каменьев собирают. В стекляшки воду набирают и всё собранное внутрь чёрной рыбы уносят, железной. Такой вот странный коленкор образовалси.

Составил я надысь карту, где эти супостаты побывали. Крутятся они как раз рядом с ентим местом, куды и вас Бог занёс. А занёс он не случайно. Так разумею. Ладно-ладно, военная, так сказать, тайна, будь она…

Старик перекрестился и неожиданно продолжил:

– Ты большевик али как? Сочувствующий? Ах да! Отстал совсем! Коммунист! И во Всевышнего тогда не веришь. А ведь только он тебе, горемычному, и помог. Спас, несмотря на званье, партбилет и енто твоё к нему недоверье али отрицание. Ну да ладно, оставим ентот коленкор.

Штурман прикрыл глаза в знак согласия.

– А мне всё едино – что большевик, что анархист. Главное, чтоб не антихрист. – Старик ещё раз перекрестился. – Дальше скажу. Снарядился я с сыновьями маршрут их заморский проведать. Давеча ничего не нашли. А вчерась наткнулись на занятную дыру в скале. Она аккурат в море обращена. Железом толстым покрыта – не сковырнуть. Вокруг порода крепкая – не подлезть. Вот и сидим, кумекаем, что далее делать. И тута вдруг вы с неба свалились. Шибко шума много наделали. Так на сендухе не положено. Ей тишина по нутру. Но уж то не твоя вина. – Васягин вопросительно посмотрел на деда. – Чья вина, спрашиваешь ты? Не знаю. Только ведёт к ентому месту много земных и вот теперь и небесных дорог. И дороги енти сходятся именно здеся. Будь оно неладным! Людей жалко. Когда часть обломков ероплана вашего стали в море падать, тут-то мы и скумекали, что должон и морской путь в логово потаённое иметься. Будто кто-то путь указал, правда, ценой жестокой.

Человек существо разумное. Но, скажу тебе, не разумнее природы. Она, матушка, одна знат, когды горизонт раскрыть, а когды мороком его заволочить. Когды света солнечного добавить, а когды холодом дурь скопившуюся выморозить. У неё свои законы, пониманье. – Старик что-то достал из котомки, помял в руке, плюнул в ладонь несколько раз и засунул себе за щёку. – Ты вот в небе летал. Бога не встречал? Не встречал. А ангелов? Тоже не видывал. И чего летал, куды спешил? Кого искал? Те, кому тебе надобны, ведь все здеся, на земле. Где и ты в итоге оказался. Вот и весь коленкор.

Засунутый в рот мякиш мешал старику говорить. Но он продолжал свой монолог, склонившись над раненым лётчиком, лежащим на камнях, устланных оленьей шкурой. Речь его стала ещё более медленной, тихой, похожей на молитву посреди безмолвных скал и останков рухнувшего самолёта.

– Бог – он в душе, а не в небе. Не в Кремле. Не в Америке, будь она неладна. Кто станет равняться с ним – беда. А тем, кто преступит заповеди его, тяжелей вдвойне. На потомках скажется. Посему выходит, дорога человеку лишь одна дадена – познание самого себя. И кто чуткий, смышлёный, цельный, тота и осилит путь без ущерба для сородичей, никого не задевая, не обижая, не насильничая.

Память – она штука короткая. Жизнь человеческа и того короче. Сендуха и дело – вот что в итоге от всего остаётся. Незыблемым. Такой уж коленкор.

Перейдём к делу, собравшему нас, горемычных, в этом каменном месте… В неурочный час. Кого старым, кого сломанным, а кого полным сил, как сыновей моих. Знакомься: енто Петро, старшой, а енто Захар, младшой, значит, – указал он на подошедших парней. – Они знают, когда оттают мамонты. Вот какой коленкор!

Васягин поднял на старика удивлённые глаза. Тот выплюнул на широкий пожухлый лист кашицу изо рта, приложил получившийся пельмень на кровоточащую рану на голове лётчика, размазал, словно тесто, сверху повязал рваной тряпицей. Перекрестил.

– Всё. Берите его аккуратно, не бултыхайте. Пора в гроте схорониться. Пусть отойдёт малость, потом ему пещеру покажем.

Сыновья старика ловко переложили раненого лётчика на приготовленные из жердин носилки и, осторожно ступая, понесли поклажу к скалам.

«Почему мамонты? Причём здесь мамонты? Что стало с „Аспидным“? Кто эти люди и куда они несут меня?» – проносились обрывочные мысли в голове штурмана.

***

Только на первый, поверхностный взгляд горожанина, чьему взору привычен асфальт да бетон, кажется, что земля, сплошь покрытая валунами и скалами, безжизненна. В укромных каменных складках здесь гнездятся птицы. Их гнёзда, открытые пронизывающему ветру и дождю, держатся на одном божьем слове. Дрожат, но держатся! Робкие подснежники на мохнатых ножках и травинки-былинки трепещут от каждого дуновения промозглого ветра с юга – солоника. А редкие букашки, как всегда, торопливо несут нелёгкую поклажу в свои убежища. Вот разорванные окровавленные крылья чайки – злобная росомаха устраивала здесь пиршество. Чёрный, словно горошины, помёт полярных песцов. Нет, не безжизненна здешняя земля, добытая нашими предками. Студёна и неприветлива, порой неприступна и горделива, но не безжизненна. Птицы и звери – немые свидетели страшных событий, разыгравшихся здесь. Если бы они могли говорить, то поведали миру, насколько алчным и жестоким может быть человек вдали от цивилизации. Как из пулемётов отряды чоновцев расстреливали здесь лежбища неповоротливых тюленей. Как свежевали окровавленные туши. Как охотники били моржей, топорами разрубали им морды и челюсти, выдирая драгоценные клыки на продажу. Да много ещё чего ужасного случалось в стороне от глаз людских в погоне за лёгкой наживой. Многое о бесчинствах людей могут поведать седые скалы, но они обречены на безмолвие…

Помощи ждать было неоткуда. Старик держал причину своей отлучки из посёлка в секрете, а пропавший экипаж искать, по-видимому, сразу не стали. Мало ли крушений случалось при перегоне истребителей и бомбардировщиков по ленд-лизу? Слишком обширен был круг поиска – радист не успел передать координаты падения самолёта. Вот никто и не спешил на выручку.

Минуло несколько дней. Раненый лётчик был плох, но стал чаще приходить в себя. Медвежий жир да целебные отвары из сендушных трав делали своё доброе дело, немного стабилизировав его самочувствие. Настала пора проведать пещеру, о которой говорил старик, и собираться в обратную дорогу. Братья смастерили новое удобное приспособление, внешне напоминающее сиденье или кресло, которое можно было подвязывать к спине здорового человека и перемещать больного в узких проходах между валунами. Теперь можно было безбоязненно двигаться дальше. Где на закорках, где волоком, но сыновья упорно тащили скрюченное тело штурмана к цели.

Прав был старик – такие массивные бетонные плиты, что заслоняли вход в потайной схрон, голыми руками не взять. Нужно искать другой путь. Не могли же практичные американцы построить только один путь, чтобы попасть внутрь. Так и есть! Вскоре один из сыновей деда обнаружил второй проход. Но для этого надо было преодолеть ещё и спуск с отвесной скалы к морю, дождаться отлива и на сооружённом плавсредстве оказаться во вражьей норе. Пока строили плот, рассчитывали время прилива и отлива, прошло несколько дней. Штурману становилось худо, но он наотрез отказался бросить поиски и направиться за помощью к людям. Тем более что и этот путь был для него небезопасен.

Каким-то чудом на своём хлипком плотике они с шестой попытки проникли внутрь свода, вход в который был спрятан под водой. Штормящее море могло легко расплющить их о скалы, но отлив случился вовремя, и волны смилостивились над обессилевшими людьми. Искатели подгадали момент, и природный водяной лифт внёс путников в каменный тоннель. Присутствие деяний рук человека здесь бросилось в глаза сразу: вдоль стен были нанесены метки уровня воды, тянулась нитка толстого кабеля, кое-где висели фонари белого и через один красного цвета. Ошеломлённые искатели с удивлением рассматривали таинственные своды. Старик же флегматично покуривал трубку, не проявляя интереса к происходящему. Такая его манера иногда бесила – что, мол, изображает из себя этот седой упрямец, – но и одновременно придавала уверенности всей команде.

Смешной плотик уткнулся тупой кормой в нарисованный на стене красный квадрат. Тупик. Дальше дороги нет. Приглядевшись, они увидели справа по борту несколько значительных размеров шестёрен, опоясанных толстыми цепями, и большой бетонный саркофаг явно рукотворной работы. Стало ясно, что спрятанные в чреве туннеля механизмы нужно каким-то образом привести в действие. Уровень воды стал заметно подниматься. Необходимо было быстро принимать решение. Ни на стенах, ни на потолке чего-то напоминающего систему запуска агрегата они не нашли. Пришлось старшему сыну, Петру, нырять в ледяную воду. Это был атлетически сложённый молодец огромного роста. Старик предварительно намазал его тело медвежьим жиром, иначе тот и минуты не смог бы продержаться под водой. Ситуация становилась угрожающей. Вода прибывала. Удача улыбнулась младшему из братьев, сменившему окоченевшего Петра. Он поднырнул под сам плот, причаливший к красному кругу. Именно там и находился рычаг, густо смазанный неизвестным вязким составом. Основание металлического штыря было плотно упрятано в каучуковый кожух. На конце рычага болталась толстая стальная цепь с набалдашником. В камень вокруг этого устройства была вмонтирована полукруглая рельса с широким пазом. По всей видимости, набалдашник надо было вставить в этот паз. Другого предмета, подходящего по размеру, поблизости не было видно. Захар смекнул, что рычаг перемещается по дуге и в каком-то месте замыкает невидимую цепь, дающую импульс для срабатывания механизма. Вместе с отдохнувшим и согревшимся наверху братом они с трудом, но справились с задачей. Вовремя. Плот уже находился в опасной близости от потолка тоннеля.

Однако никакое потайное отверстие или люк так и не появились. Вместо этого вода стала быстро уходить, что снова озадачило искателей. После того как её уровень опустился ниже прежнего, оголился каменный уступ. За ним с лязгом и скрежетом опустилась массивная железная дверь, удерживаемая на двух цепях. Под потолком включился метроном, отсчитывающий отведённое время для проникновения внутрь. Надо было торопиться. Как только носилки с раненым лётчиком перенесли через порог, мышеловка захлопнулась. Послышался шум воды. Стало понятно, что плотик, на котором они добрались до пещеры, вряд ли дождётся их возвращения и будет смыт морским приливом. Дальше надо было идти пешком. Осторожно, насколько это позволяли носилки, люди ступали по выдолбленному в скале слабоосвещённому проходу. Ни одной живой души. То ли их кто-то специально заманивал вглубь пещеры, то ли здесь действительно никого не было.

***

Предположим, что если бы в этой пещере обитали гномы или, того хуже, иностранные диверсанты, поиски следов которых и предприняла горстка отважных следопытов, то они сейчас наблюдали бы странную процессию. Впереди шествовал сутулый старичок, ловко опиравшийся на палку-клюку из какого-то местного коренья, следом два молодца несли на носилках раненого человека, привязанного к самодельному стулу. Чего было больше в их уверенной поступи – отваги или безрассудства, то уже нам неведомо. Ясно было одно – эта группка людей, спустившаяся в преисподнюю к дьяволу, была настроена решительно.

Что же влечёт отважных людей вперёд, к неизвестному, навстречу опасности? Адреналин, игра в кошки-мышки со смертью? Осознание никчёмности прожитой жизни или, наоборот, любовь к этой самой жизни? Ответ сложен и одновременно прост. И тот, кто отвечает на этот вопрос запросто, автоматически, кривит душой или не понимает его истинного глубинного смысла.

Лишь немногие взваливают на себя обязанность открывать глаза другим людям, порой недостойным даже уважения или упоминания здесь. Они показывают им, в какой темноте и невежестве те находятся. Иногда жертвуют собой ради торжества справедливости, даже если это торжество и эта справедливость несбыточны и недостижимы. Странные люди. Блаженные. Фанатики, еретики? Куда идут они, сирые и убогие? К чему взывают их внутренние фанфары? Почему именно они, а ни те, ни другие, ни третьи? Почему выбор истории, или слепой жребий, или нелепые обстоятельства указывают именно на них – странных, неказистых и нелепых, – вытаскивая их из какого-то забытого богом медвежьего угла, чтобы сделать из этого не самого пригодного материала великих учёных, талантливых полководцев, гениальных гуманистов своего времени? Почему? Почему? Почему?

На своём пути к Богу они один на один с ним, великим. Чтобы подняться на пьедестал истории, им не нужны богатая родословная, потомственная аристократическая выдержка, холёность и физическая сила. Они берут своё чем-то иным, только им ведомым. Конечно же, никому из путников не помешает бурдюк с добрым вином, шматок сала или кусок хлеба с солью в вещевом мешке. Но наличие или отсутствие провианта, снаряжения, оружия, тренированности не является решающим фактором. Никто не может быть арбитром в их смертельной схватке с силами зла и тьмы. Как ни странно, но именно они приходят и берут этот мир за глотку, за жирные трясущиеся животы и толстые ляжки, за испачканные портки и пышные креолины. И побеждают! Уже в начале своего пути к неизведанному они – победители.

В отличие от своих древних предков, погрязших в деньгах и разврате, победители не бросят свои города на разграбление врагам. Они никогда не станут довольствоваться малым и полагаться на волю блаженных богов. Они будут биться за свой род, свою улицу, свой кров. Они будут рвать эту землю скрюченными руками, жрать её, если это понадобится для победы, или убивать и резать врагов, покусившихся на их святыни. Так устроен этот несовершенный мир. Если же мысли народных вождей преисполнены лукавства и корысти, то будьте уверены: они снесут и эти шаткие шатры, возведённые на жажде к человеческим порокам.

Богаты ли они? Утоляют ли они голод, когда вспарывают животы своим кумирам и вождям, утопающим в роскоши во время всеобщей беды, нищенства и всенародного голода? Из чрева предателей и трусов не сыплются златые монеты, ассигнации и жемчуга, а брызжет такая же, как у плебса, алая кровь. Она, эта кровь, вымарывает героев с выпученными от ненависти глазами и выступившей пеной у рта. Кровь эта делает на них страшные отметины, от которых нет спасения и по прошествии многих лет. Отметины эти, как язвы и гнойные нарывы, будут мучить их всю оставшуюся жизнь, перенося страдания на следующие поколения героев. Так стоит ли биться за святость, честь и достоинство тех, кто даже не вспомнит своих героев, а будет кудахтать над своим скарбом, златом, замками из песка? Стоит ли класть на алтарь победы своё доброе имя, честь свою и будущее своё? Такой вопрос не для них. Этот вопрос для маменькиных сынков, воспитанных на шёлковых простынях и подушках, набитых гагачьим пухом, для прыщавых отпрысков аристократов и нуворишей, не умеющих рубить деревья для жилища, добывать в лесу пищу, не знающих, чем пахнет конский навоз, балбах или парное молоко дойной коровы.

Они просто идут вперёд. Идут и идут. И у каждого из них своя собственная причина, образ или отсутствие такого вовсе для похода к Богу. Он не такой, как рисуют его нам церковные ликосоздатели. Бог в их представлении неидеален, он не блаженный, не смиренный, не всепрощающий, не лечащий души и раны. Такой Бог – он для убогих торговцев своей никчёмностью, менял, чинуш и попрошаек на церковных папертях, кто в обносках, кто в рванье или драповых пальто с бобровыми воротниками выпрашивающих у Него божественного снисхождения. Вымаливать у Бога прощение, вспоминать о Всевышнем лишь в минуты слабости и скорби – значит уподобиться всеобщему глумлению над святыней, высшим разумом, стать огородными пугалами, разодетыми во фраки и вечерние платья от очередного гея-дизайнера со спущенными штанами. Но не в штанах дело. Дело в умножении горести на земле – в несметных количествах и в огромных масштабах. И невозможности этому противостоять. Дело в размножении лукавства, спеси и неразумения. «Сытость – надменности мать, коль приходит богатство большое», – наставлял всех в своё время мудрец-афиянин[14]. В этих пагубных «умениях» преуспел человек и стал равнять себя с Богом.

Но чтобы говорить с Ним, надо не кичиться своим невежеством, а изучить язык богов. Древние мыслители правы стократно! Какую же дорогу выбрал человек? По скудоумию своему и непомерной гордыне он решил, что и это умение не обязательно: пусть боги сами научатся говорить с ним, пусть прокладывают ему, смертному, путь к блаженству и расточительству. Так захотел человек. Но так не считают боги.

Коварная мимикрия пожирает возвеличившихся даже в благом деле. Множится строительство храмов – отрадное явление. Но, приглядевшись, понимаешь, что возводит их или снабжает церковь деньгами тот, кто по локоть в крови. Такой возвеличившийся субстант даже не удосуживается замаливать грехи свои, не говоря уже о становлении на путь душевного исправления. Он не пытается излечиться от пагубной привычки пожирать ближних своих. Вы скажете: такой «меценат» решил помочь нищим и убогим? Укрепить веру? Отнюдь. Он отправил свой месседж туда, к Всевышнему, и успокоился. Он теперь ставит себя наравне с Богом, он считает, что тот должен услышать его, говорить с ним посредством храма – возведённого на его грязные деньги канала передачи информации. Несчастный!

А наши герои? Они идут и идут. Идут своей дорогой. Не к Богу, они идут к себе. К себе через Бога.

…Четверо отважных, измученных дорогой людей там, в пещере, на краю студёного моря, так и не встретили никого на своём пути. Им постоянно казалось, что незримый хозяин сопровождает их шествие по каменным коридорам, но не обнаруживает себя. Это неведомое присутствие необъяснимого разума при продвижении внутрь скалы заставляло смельчаков постоянно оглядываться и осторожничать. Но ничего из рук вон выходящего не случилось: фонари вдоль стен не гасли, двери не захлопывались, воздух не заканчивался, а, наоборот, становилось всё лучше и лучше дышать. Команда оказалась перед входом в просторное помещение. Все окружающие признаки говорили, что где-то рядом таится разгадка этой заковыристой тайны, которую хранят в немой горе неизвестные существа, обладающие знаниями и технологиями, о которых бедный бухгалтер из Олёринской тундры со своими сыновьями и раненый штурман не имели ни малейшего представления.

Входной ключ к массивной металлической двери, перед которой оказались искатели, имел тот же принцип действия, что и под водой: нужно было совместить на прикреплённом к стене кольце две нанесённых кем-то риски, чтобы она со скрежетом отворилась. Путники ступили в огромную по размерам полутёмную залу. Встроенные в камни лампы мерцали фиолетовым светом. В центре полукруглого строения располагалось некое железное устройство, напичканное рычагами, кнопками и неизвестными приборами. Дуло этого подземного орудия было нацелено параллельно полу и уходило вглубь скалы, а у основания и на потолке располагались толстые круглые пластины, прикреплённые гигантскими болтами.

Глядя на все эти чудеса техники, штурман Васягин на время забыл о своих переломах. Ещё бы – его со студенческих лет тянуло в неведомый мир радиолокации. Война помешала окончить «вышку», а тут неизвестно откуда на краю земли, вернее, в её подземелье такая удача!

– Давай, лётчик, кумекай мало-мало, чего тут делать надоть, а то нам пора из этой мышеловки выбираться, – подтолкнул его старик.

– Не спешите, дедушка, ой, не спешите! Как я благодарен вам, что затащили меня такими сокровищами полюбоваться! Кому расскажи – не поверят.

– Благодарить будешь, когды обратно ко своим доберёмся. Чего в ентих железках чудного? Мёртвые они – ни души, ни кости. Какой толк – не понять моему скудному умишку. Ты, лётчик, молодой да учёный. Тебе и сыскать ключик к ентому заморскому безобразью. А ну, сынки, потаскайте-ка его по пещере, могёт углядит чего антересного. Только оберегайтесь.

– Странно, очень странно, – размышлял вслух Васягин, обозревая стены пещеры из-за спины Петра, тащившего его на закорках. – Никаких следов человека, но ведь сделал же кто-то это чудо-юдо, доставил сюда, соорудил… Никаких шкафов, полок, столов, стульев, ни одного клочка бумаги… Что бы это значило? Ни одной зацепки. Выдолбленная полукругом стена, другие – обычной прямоугольной формы, железное чудище посредине, похожее на пушку, небольшой каменный порожек, ну разве что посидеть на нём можно… Странно, странно…

– Может, рычаги на пушке подёргаем маленько? – предложил меньшой из братьев. – Я такие на тракторе в райцентре видел.

– Не надоть, Захарушка, не надоть. Пущай лётчик покумекает малость. Видишь, не проста и ему эта шкатулочка мэриканская.

– Что правда, то правда, Алексей Захарович, не пойму, как будто чего-то не хватает для разгула, так сказать, инженерной мысли.

– А ты без разгула поразмысли. Разгул-загул – дело нехитрое. Ты котелком соображай, куды супостат мог чего полезное схоронить, чтобы нам, горемычным, задачу усложнить. Не зимует он здесь, а так, наскоками наведывается, проведает силки свои, антересуется, значит. И обратно в берлогу свою сигает. Не иначе как такой вот коленкор вырисовывается.

– Делать нечего, Захарович, надобно рычаги и кнопки эти понажимать. Вдруг что и случится.

– Сумлеваюсь я, очень даже сумлеваюсь. Стал бы я напоказ выставлять свой секрет, если бы в отлучке был? Не стал. Вдруг какая-никакая соседка Хаврунья ко мне домой нагрянет да случаем мой секрет и разгадает. А-а-а, делайте что хотите. – Старик махнул рукой, наотрез отказался спрятаться в дальний угол и присел на каменный уступ, упёршись для удобства перед собой клюкой.

Дёргать рычаги у чуда-орудия поручили по старшинству отважному Петру. Он поначалу опасливо дотронулся до одного из них, затем, набравшись храбрости, дёрнул что есть сил. Никакого эффекта. Перепробовал тем же способом и другие, понажимал на кнопки. Тишина.

Старик тем временем закурил трубку.

– Странны дела твои, Господи! – вдруг сказал он. – Гляньте-ка, дым не вверьх, как обычно, стелется, а уходит в енту полукруглую стену.

Действительно, каменная стенка как бы всасывала в себя едкий дым самосада. Складывалось впечатление, что она в отличие от всего окаменелого окружающего жила своей особенной жизнью. На мгновение путникам показалось, что за ней что-то живое и тёплое, почудились чьи-то стоны и мольбы о помощи…

– Сирены, чой ли, завывают? Пора домой сбираться, нетути здесь нам решения, – сказал старик и притушил разгоревшийся табак в трубке.

Он медленно поднялся, но в полутьме оступился и завалился на бок, успев вскинуть руку, которая наткнулась на неприметный выступ в стене и… провалилась в него почти по локоть.

В следующий момент случилось настоящее световое представление. Где-то в глубине обнаруженной ниши зашкворчал какой-то механизм, негромко, но уверенно загудел мотор, а затем, словно по мановению чьей-то руки, легко откинулся каменный занавес и на полукруглой стене замерцали фиолетовым светом многочисленные огоньки. Чудо-орудие посреди зала также начало издавать признаки жизни: сдвинутые одним из братьев рычаги и настройки самостоятельно вернулись в исходное положение, чем изрядно напугали изумлённых искателей приключений.

Красота… Неземная, точнее, подземная красота предстала перед взором ошеломлённых путников. Очертания диковинных предметов возникали поочерёдно, словно заигрывали перед случайными зрителями, дразнили их воспалённое воображение. Вначале в ультрафиолетовых лучах появились наскальные рисунки первобытных людей, отчего-то в перевёрнутом виде: пращур с занесённым над головой копьём, бегущий за стилизованным оленем; крупная фигурка моржа с неестественно длинными клыками и толстыми передними ластами-ногами, а чуть в стороне – вереница ссутулившихся людей в шкурах, куда-то вдаль к морю несущих тяжёлую поклажу.

Затем наступил черёд «проявления» странных картинок с косматыми мамонтами, также висящими вверх ногами. По неестественным позам, в которых они застыли, можно было догадаться, что этим гигантам грозит какая-то опасность. Чуть далее погребения, скелеты людей, шерстистых носорогов, тех же мамонтов, других древних рептилий – всё вперемешку, одной кучей. И таких могильников было не счесть. Страшные картины смерти завершали изображения с шаманами, извивающимися в припадках, истощённых людей-карликов, пожирающих своих сородичей.

Внутри чудо-орудия что-то заурчало, как будто механизм стал самонаводиться, улучшая резкость, вгрызаясь всё дальше и дальше в земную толщу. Перед ошарашенными путниками разверзлись пласты горных пород, застрекотал импульсный радиосканер, и объектив могущественного фотоаппарата выхватил бесчисленные алмазные жилы: кристаллы минералов были населены ими так плотно, что от их многомиллиардного блеска глазам стало больно. На секунду показалось, что алмазы и сопутствующие им минералы – красноватые пиропы, зелёные гранаты, другие белые камни – как бы торопились пробраться ближе к поверхности, подталкивая друг друга. Иное дело золотоносные месторождения – они покоились в недрах на сравнительно небольшой глубине, вальяжно, размеренно расположившись в своих горных породах, поигрывая тусклыми бледно-жёлтыми отсветами.

Завершали весь этот необъяснимо как образовавшийся паноптикум фиолетово-красные линии-очертания других недровых богатств. Разобрать их принадлежность искателям было уже не по силам.

В механизмах пещеры что-то опять зашкворчало, послышался металлический лязг крутящихся шестерён. Фиолетовые и красные огоньки стали постепенно исчезать со стены-экрана, а спустя несколько секунд и вовсе потухли. Наступила тишина. Гнетущая тишина. Где-то по соседству с их пещерой-паноптикумом неестественно громко капала вода. В промежутках падения капель можно было различить негромкий шум – то хлопала крыльями залетевшая сюда неведомая в этих краях птица. Может, она хотела о чём-то предупредить остолбеневших от всего увиденного путников?

Внутреннее ощущение тревоги всё нарастало и нарастало. Замигали фонари, вмонтированные в тело пещеры. Сначала стены её будто прошил озноб, а затем они зашатались в разные стороны. Каменная твердь под ногами стала расходиться, ноги сделались ватными. Потолок начал потихоньку опускаться. Искорёженное чудо-орудие завалилось на бок, чуть не придавив людей, сбившихся в один угол пещеры. Стены пещеры словно ожили: они сжимались под воздействием силы внешнего гнёта, несколько плит рухнуло внутрь помещения, откуда-то посыпались толстенные папки, книги, лабораторная посуда для химических анализов, диковинные приборы и устройства… Было слышно, как неподалёку сорвавшиеся с высоты каменные глыбы с грохотом заваливают проёмы, по которым путники добрались к центру развернувшегося перед ними представления. Кто-то или что-то заметало следы, чтобы не оставить в живых свидетелей разыгранного здесь представления.

– Ачараман[15] бесится. Злой дух не хочет тайну свою сдавать, – попытался объяснить старик. – Выбираться отседова надоть. Завалит.

Товарищи по несчастью хотели было переспросить, кто этот Ачараман и почему он бесится, но быстро согласились со второй частью речи старика, призывающую к действию. Бросились наугад в первый попавшийся проход в разверзшихся стенах. Тупик. В другой – снова тупик.

– Харадай![16] Где харадай? – крикнул сыновьям старик.

– Что, отец? – отозвался Захар.

– Птицу, птицу ищите!

Но как её найдёшь, когда вокруг всё рушится, трещит и валится?

Странного вида птица с головой как у баклана, небольшим тельцем, но с мощными крыльями мирно сидела на одном из рухнувших валунов. Она быстро вращала большими жёлтыми глазами, крепко вцепившись сильными лапами в острый край камня.

Как только напуганные происходящим искатели приблизились к птице, она обернулась ящерицей и ловко взобралась под потолок. Остановилась, чтобы оглянуться на изумлённые лица преследователей, и скрылась.

Старик стоял в задумчивости. Он смотрел в след исчезнувшей в расщелине рептилии. Вдруг совсем рядом с ними обрушился свод, и люди оказались заперты в узкой пещерке. Путь к отступлению по тоннелю был окончательно отрезан. Только наверх. Старик посмотрел на свои слабеющие руки: скрюченные пальцы, взбухшие вены – вряд ли он способен с ними к лазанью по камням. Затем он оглядел свои прохудившиеся на подошве валенки – то ещё снаряжение альпиниста! Подобрал с пола первый попавшийся камень, попробовал что-то начертать им на стене – никакого эффекта. Бросил его. Походил, среди осыпавшейся породы нашёл нужный. Дрожащей от усилий рукой изобразил круг. Он получился неровным, слегка заваленным на правую сторону. Потом вписал в него квадрат.

– Отец, что ты делаешь? Нашёл время, – схватил его за плечо Пётр.

– Постой, сын. Разве не видишь, нетути пути никакого. Остаётся уповать на Бога да вот на енту мандалу[17] – символ чистой земли, тамота божества обитают. Один раз видел – твой прадед такое в лодке рисовал, когды мы чуть не утопли.

В квадрат был вписан ещё один круг, внутри которого было помещено изображение некоего цветка. Довольно неумелый рисунок получился. Старик отбросил камень и стал тихо молиться. Потом приложил левую руку в центр своего неуклюжего рисунка. В этот момент землю как следует встряхнуло, послышался раскатистый грохот, всё вокруг затряслось и… провалилось.

…Бравый кулик в брачном рыжеватом наряде, ловко подпрыгивая, следовал вдоль водной кромки. Тоненькие лапки цепко удерживали невесомое тельце на мокрых камнях. Птичка наткнулась на незнакомый предмет, источавший неприятный запах. В поисках личинок кулик ткнул своим острым клювиком в зловредный предмет и, разочаровавшись, потерял к нему всяческий интерес. Тёплое солнышко пригревало соскучившиеся по ультрафиолету тонкие травинки, проклюнувшиеся на склоне горы. Пришёл срок птахе возвращаться в гнездо. Она вскочила на что-то тёплое и клюнуло его. Угодила аккурат в дырку штанины на ноге человека, разорванную на колене. Тот пошевелился. Застонал.

Захару, младшему из братьев, попавших в подземную переделку, снилось небо – высокое, чистое, без единого облачка. Расставив руки, словно крылья, он свободно парил в нём, ловко подчиняя воздушные потоки своим желаниям: то стремительно нёсся к земле, то резко взмывал вверх, пугая проносящихся мимо удивлённых птиц, то замирал на месте. Покачивая руками-крыльями, он приветствовал снующих внизу людей, мирно пасущихся коров, стада оленей, таких забавных и крошечных, что не разобрать. Он ощущал невероятную лёгкость, невесомость, свободу. Вот оно счастье! Счастье свободного полёта, безграничное и всёдозволенное. Но вдруг налетел порыв стылого ветра, да такой невероятной силы, что сопротивляться ему не было никаких сил. Человек-птаха оказался в эпицентре злобного потока. Со всей своей безумной мощью ветер бросал его из стороны в сторону, безжалостно трепал, рвал на куски и, наконец, припечатал к отвесной скале. Насладился своим могуществом и исчез.

– Живой? – кто-то осторожно тряс его за руку.

Захар застонал. Сквозь мутную пелену он разглядел родное лицо.

– Значит, живой.

Брат Пётр перекрестился.

– Вот зараза, – бросил он сердитый взгляд на снующего неподалёку кулика, – чуть коленку мне не расклевал! Руки-ноги целы?

– Однакось… Шевелить могу. А где отец?

– Нету. Пока только мы вдвоём здесь. Нечего разлёживаться, искать надо.

Крехтя, сопя и матерясь, братья собрали остатки сил и начали поиски.

Старика с Васягиным они обнаружили неподалёку в небольшом распадке. Штурман был совсем плох, подземные перипетии сказались на его самочувствии самым негативным образом. Тем не менее старик с Васягиным о чём-то увлечённо беседовали. К появлению детей отец отнёсся как к чему-то само собой разумеющемуся, чем невольно озадачил их обоих. У каждого из братьев было так много вопросов, что невозможно было для начала выбрать один, самый главный. Но, зная, что отец не любит глупых расспросов и не переносит пустые разговоры, дети не решались потревожить старика. Какой бы из вопросов не слетел сейчас с их языка, он всё равно относился бы к этой никчёмной категории. Поэтому утомившаяся свалившимися на них приключениями молодёжь тихонько расположилась на земле по обеим сторонам седого наставника.

– С технической стороны дела я ещё могу кое-что объяснить, но вот чертовщину, случившуюся после, только вам под силу, Алексей Захарович, – просипел Васягин.

Штурману было тяжело дышать, но он силился поделиться со спутниками своими знаниями.

– Сама диковинна для меня штуковина, котора арчи[18] вызыват. Как таку орудью человеческий ум изобресть сподобился?

– Читал я, дедушка, до войны иностранные журналы, так там как раз о георадарах шла речь. Попросту говоря, это не что иное, как пучок лучей, просвечивающих землю. Могут они и в морских водоёмах полезное выискивать. Вспомнил! Радар подповерхностного зондирования – правильное тому название.

– Чудны слова твои, добрый человек, но не понять мне тех устройств. Академьев я не заканчивал, так, всего лишь бухгалтером в колхозе маюсь. Сендуху знаю, арифметику почитаю, птах, зверушек изучаю, человека – мало-мало…

– Здесь и учёные мужи голову сломают. Могу предположить только, что пушка, которую мы видели посреди пещеры, и является источником распространения радиомагнитных импульсов в подземной среде при работе георадара.

Штурман надолго закашлялся, потом несколько раз сплюнул с кровью и продолжил:

– Американцы или кто иной изобрели метод восстановления радиоизображений. Они здесь у вас его и испытали, обрабатывали сигналы, снимали их с «картинок» и объектов, расположенных в подповерхностной области.

– Во как вышло. Думкал я, что супостаты войной нам грозят, под водой да в пещерах прячутся. А они радар какой-то испытывают. Непорядок получатся. То-то ещё будет!

– В том-то и дело, дорогой мой Алексей Захарович! В том-то и дело! Этот радар пострашнее любой войны будет.

– Чего же может быть хуже войны проклятущей? – насупился дед. – Войны рано или поздно заканчиваются. А вот как жити дальше, вершат государи наши. Победители должны решать. Но енти-то, енти-то – лазутчики, кажися, – не дожидаясь конца сражений, уже знают, что и где искать, за что головы дальше класть.

– Верно говорите, – поддержал старика слабеющий вконец Васягин. – Они и в земле нашей покопались, знают теперь, где и какие месторождения золота и алмазов искать. Если бы не землетрясение, то они из своей подземной лаборатории много бы чего интересного у нас раскрыли.

– Только одного не могу разуметь я скудным своим умишком: на кой ляд им знания енти? Они что, сбираются воевать с нами или какой такой силой отобрать сии богатства?

– Всё может быть. Не сразу, так сказать, на перспективу разведку ведут.

– Разведка разведкой, поди, вы вон тоже с разведкой летали, но оплошали. Тута живой матерьял нужон – о двух ногах да о двух руках. Желательно со скудным умишкой да с замаранной совестью, чтобы спомогать ворогу схоронять запасы енти. Или на худой конец знаки какие антихристу подавать, дальше игру свою весть.

– А ведь в ваших словах резон кой-какой имеется, – удивился своей внезапной догадке штурман. – Да что там кой-какой – большой резон, Алексей Захарович! Должны, ой должны они кого-то неподалёку держать. Уж больно хлопотное хозяйство соорудили.

– Вот и я говорю – должны. Чудны дела твои, Господи! – Старик трижды перекрестился. – Бит[19], предчувствие у меня нехорошее. Надоть сбираться отседова, покуда кака друга беда не случилась. А ты отдыхай, плох совсем, как бы донесть тебя живым… Жалкоть, не успелось собрать листы да книги, кои в трясучке невесь откудава попадали.

– Почему это не удалось? – подал вдруг голос задремавший было Захар, младший из сыновей. – Одну такую я впопыхах сунул за пазуху. Вдруг, думаю, на что сгодится.

Он вытащил небольшого размера тетрадь в тёмно-зелёной обложке и передал её отцу. Тот, не открывая, протянул Васягину. На первой странице кем-то была аккуратно выведена неизвестная путникам аббревиатура – SVP. Остальные листы были исписаны на латинице убористым почерком. Разобрать эти записи и понять, что в них изложено, сейчас не представлялось возможным. Васягин с расстроенным выражением лица захлопнул тетрадь. Затем взял её за корешок и для чего-то потряс. Из бумажных недр находки неожиданно для собравшихся выпал тоненький прозрачный листочек, похожий на кальку. На нём карандашом в два столбца были написаны чьи-то имена и фамилии. Видно было, что список этот незавершённый, так как на обороте листа последняя в правом столбике фамилия обрывалась после первого слога. Что бы это значило?

– Ну ладноть, сбираемся. Немолод я, чтобы ещё одну катавасию снесть. Я ентого уже не переживу, – заспешил старик.

На том и порешили. Братья смастерили раненому штурману новые носилки, не такие удобные, как те, что остались где-то в глубине обвалившейся пещеры, чуть не ставшей им братской могилой. Путь до посёлка предстоял неблизкий. Раскисшая из-за растаявших снегов тундра не самое удобное место для путешествия с больным человеком, которому вопреки прогнозам становилось всё хуже и хуже. На третий день лётчик скончался. Тело подняли, как смогли, высоко на лиственницу, чтобы медведи и росомахи не смогли до него добраться.

Найденную тетрадку с таинственными буквами SVP и список на отдельном листочке, выпавший из неё, старик сдал оперуполномоченному, приехавшему позднее в посёлок в сопровождении двух следователей. Хотя их миссия по расследованию обстоятельств крушения самолёта и держалась в секрете, но почти все местные знали, почему так подолгу и тщательно допрашивают Чартковых. Поверить в правдивость слов мужской части семейства о приключениях, случившихся с ними на побережье, ни местные жители, ни военные не могли. Да и кто пребывающий в здравом уме тогда мог довериться россказням о какой-то таинственной пещере с чудо-орудием, странным спасением попавших в беду людей, которые отправились в путешествие осенью, куда-то сгинули на всю зиму, а весной вдруг ни с того ни с сего объявились? Старику с сыновьями и самим порой казалось, что всё, о чём они в таких подробностях рассказывали следователям, произошло не с ними, что это привиделось им во сне, в который они впали в лихоманке, надышавшись ароматов сендушных трав. И только копия фамилий со списка, найденная в тёмно-зелёной тетрадке и спрятанная в укромном месте, возвращала Алексея Захаровича к суровой реальности.

Пока шло следствие, посылались запросы, согласовывались решения по этому необычному для органов делу, прошло около года. Как только сошёл первый снег, военные снарядили экспедицию к морским берегам в устье Колымы. Солдатикам не удалось обнаружить даже намёка на подземный бункер, не говоря уже об обломках самолёта, потерпевшего крушение в поисках заполярного аэропорта «Аспидный», и об останках тела боевого штурмана Васягина. Создавалось впечатление, что тамошный сендушный дневальный устроил генеральную уборку в местах, где разыгралась трагедия.

Так безрезультатно завершились эти странные события, оставившие в памяти её участников массу нерешённых загадок. По крайней мере, им тогда казалось, что вряд ли какой пытливый ум в ближайшее время сможет приблизиться к разгадке всей череды катастроф, обрушившихся в одночасье на этот маленький клочок земли. И только седой старик, постукивая отполированными годами костяшками на больших бухгалтерских счётах, в своих мыслях раз за разом возвращался к перипетиям загадочных обстоятельств, волею судьбы заставивших его стать одним из главных действующих лиц всей этой невероятной истории.

Победоносно закончилась война с фашистами. Кое-как стал налаживаться послевоенный быт. Но необъяснимая тревога накатывала на старика каждый раз, когда его взгляд натыкался на висевший в переднем углу портрет генералиссимуса Сталина в самодельной рамке. В нём за плотным картоном Алексей Захарович хранил копию того злополучного списка фамилий из заморской тетради, которые он за эти годы для пущей осторожности выучил наизусть.

10 Маргариновые сны

Меланхолия – странное чувство, настоянное на смеси смертельной тоски о прошлом и жалости к себе, несбывшихся мечтах и горести допущенных ошибок. Она накатывала на Гулидова всякий раз, когда он видел, как слетают с деревьев последние пожелтевшие листья, как ветер, пронеся недалече умирающий листочек, припечатывает их в грязь, валяет в ней, смешивая с трухлявыми остатками серой массы и прочего биологического материала. Тоскливое ощущение своего одиночества становилось невыносимым, когда он наблюдал за стариками и старушками, их тщедушными фигурками, пытающимися ухватиться за остатки времени жизни, которое, несмотря на все их усилия, неизбежно убегало прочь. Прочь. Прочь.

В такие минуты Гулидов вспоминал своё детство, кривые улочки со скособоченными домишками, ватагу поселковой шпаны с самодельными деревянными мечами и полукруглыми щитами из фанерных бочек, в которых сюда поставляли то ли масло, то ли маргарин, отчего их «воинское» облачение источало приятный запах молока и жира. Отчаянные стычки не на жизнь, а на смерть с такими же, как он, оборванцами с других улиц превращались в настоящие сражения. Разбитые носы, ободранные коленки, бесчисленные синяки и ссадины, здоровенные занозы – всего лишь малая толика неприятностей, подстерегавших пацанов в их дворовых разборках. Но ни щекочущий нос запах пыли, поднятой на всю улицу, ни едкий запах карбита, который они гасили у кладбища, ни взорванные баллончики из-под аэрозолей или шумные фейерверки разрывающегося в костре шифера не могли заглушить того запаха маргарина и жира, пропитавшего склеенную фанеру самодельного щита из половинки бочки. Он не мог спасти от всех неприятных неожиданностей, случавшихся в драке, – находились мальцы и попроворнее его, – он служил большему. От отчаяния и бессилия ты не мог уже больше противостоять превосходящей ватаге противника и в какой-то момент был готов признать себя побеждённым, но, уткнувшись в щит, вдохнув дивного аромата, напоминавшего запах грудного молока, находил в себе силы вновь лупить раздолбленным мечом по головам и доспехам своих сегодняшних врагов.

«Юность Дон Кихота», Константин Шаханов

Вот сюда, в своё детство, и решил вернуться Гулидов после неприятного разговора в гостинице. Какие-то смутные воспоминания влекли его в родные места. Здесь уже не осталось никого из близких, так, одни дальние родственники. Приходил в ветхость брошенный дедовский дом. Но какое-то нестерпимо щемящее чувство подталкивало его вновь окунуться в воспоминания и восстановить картинки своей жизни здесь, на краю Ойкумены.

Нижние Кресты. Странное название для посёлка, но звучит оно ничуть не причудливей иных российских селений, а для колымских мест как-то даже и символично. В одночасье в двух семьях случилось несчастье: у Алексея Захаровича умерла жена, и Евдокия Николаевна осталась без кормильца. Тут они и решили объединиться. Выгода была обоюдная. На руках у бухгалтера осталось двое сыновей, дочь, у вдовы – три дочери и два сына. Восемь детей – беспокойное хозяйство. Была ли там любовь или ещё какая иная химическая реакция – про то сейчас доподлинно неизвестно. Только так, большим семейством сподручней было вести хозяйство и растить отпрысков.

Родительский дом две семьи строили, что называется, всем миром. И старые, и малые пытались внести посильную помощь: где доску подержать, где двуручную пилу немного по брёвнам повозить – на долгую работу сил у молодёжи не хватало, где строительный мусор – щепки да обрубки – для печки насобирать. Дом удался на славу: просторный и светлый. В сенях разместили курятник, здесь же сушились наколотые дрова, снесённые из сарая. С северной стороны дома для коровы-любимицы пристроили хотон. Бодливая и глазастая Майка, казалось, только и делала, что мирно жевала желтовато-серое сено. Она утыкалась в знак приветствия своим влажным бледно-сиреневым носом в каждого, кто решался её навестить. О, в хотоне стоял опьяняющий запах – ароматная настойка из перепревшего сена, остатков коровьих лепёшек, пролитого молока, запаха шкуры животного, оттенённого её чистым дыханием. Если зайти сюда с мороза, то чистый студёный воздух лишь на мгновение делал робкую попытку посоревноваться в стойкости с этим специфическим концентратом. Потом же позорно сдавался на милость Майкиному духу и обаянию. Ещё несколько секунд хотон пребывал в таинственной воздушной завесе – борьбе двух атмосферных фронтов. Затем туман рассеивался, и сквозь остатки разбросанной соломы обнажались скользкие половицы и появлялись округлые бока скотины. Самая причудливая деталь, а вернее, устройство у этой животины не рога, не глаза-озёра, а вымя! Это целый агрегат с сосками, живой, пульсирующий венами-жилками, тёплый на ощупь, огромный ровдужный пузырь, готовый вот-вот лопнуть.

Майка-кокетка. Корова понимает, зачем именно приходят к ней на свидание эти странные люди, укутанные в платки и шали, в драных на локтях телогрейках. Нет, не для того, чтобы выцедить молоко из её вымени всё до последней капельки. А для того, чтобы насладиться божественными нотами, образующимися в момент, когда первые, ослепительно белые струи начнут биться о стенки эмалированного ведра. О, это, скажу я вам, настоящая симфония! С великолепной прелюдией, томящимся ожиданием-наполнением, погружением в пузырьковый омут, процеживанием, испробыванием образовавшейся нежной молочной пенки… Благодарные глаза Майки будут провожать тебя долго-долго. Довольное мычание удовлетворённой коровы, освободившей своё вымя, словно заключительные аккорды в исполнении трубача-музыканта: «Му – му – бу – бу – му…». И так бесконечно звучит из детства этот Майкин раскидистый зов.

…Когда умерла бабушка, Гулидов почувствовал этот момент, хотя и находился на учёбе за несколько тысяч вёрст от родимого гнезда. Накануне ему приснилась Майка. Она глядела на него своими огромными глазами-озёрами, мутными от выступивших слёз. Корова облизывала свой влажный нос длинным языком, мотала рогатой головой из стороны в сторону, словно обмахивалась ушами, прогоняя надоедливых комаров, и куда-то звала.

У Гулидова была дурная привычка: когда он прилетал на побывку домой, никогда не предупреждал домашних о своём возвращении. Каждый раз он мысленно представлял себе, как неожиданно отворит дверь, чем приведёт в замешательство маму, младшего брата и бабушку. Но ни разу за все пять лет, что прилетал с учёбы на каникулы домой, ему так и не удалось произвести искомого эффекта. Мама всегда предугадывала его появление, как будто читала шкодливые мысли. Плохая привычка. Понял это, к сожалению, Гулидов сейчас, когда умерла бабушка. Маму с братом он перевёз в столицу. Дом на окраине посёлка, в котором семья прожила много лет, приходил в негодность: сорванные с петель двери, разбитые окна, разобранная кем-то завалинка, прохудившееся крыльцо.

Света в доме давно не было. Гулидов включил фонарик на своём мобильном телефоне. В небольшом лучике света попеременно появлялись и исчезали во тьме кусочки его родового жилища: крашеные половицы поскрипывали, куски ободранных обоев в цветочек, линолеума со стёртым рисунком выглядели сиротливо и убого, запачканные извёсткой или краской розетки удивлённо смотрели на него, чёрные патроны для электрических ламп на скрученных проводах покачивались от гулявшего в помещении ветра.

Он толкнул дверь в свою комнату, где многие годы прожил с бабушкой. Дверь на удивление отворилась легко, без постороннего скрипа. Следы от гвоздей на стене – тут висел потёртый красный с чёрным рисунком ковёр. А эта полоса от рассохшегося секретера, за которым он делал уроки. Напротив всегда стояла бабушкина кровать с грудой подушек. В углу напротив – полочка для икон, лампадки, огарки церковных свечей. Бабушка была очень религиозна. Храма в посёлке не было, поэтому она наказывала сыновьям и дочерям привозить из поездок на большую землю что-нибудь из церковной утвари. Те, правда, неохотно выполняли наказы старушки. Так они и жили вдвоём в дальней комнате. Гулидову нравилось засыпать под размеренный молитвенный шёпот бабули, смысл которого он не понимал, так как молитвы читались с использованием старославянских слов. Всё это было диковинно и необъяснимо, но отчего-то от этого мирного шёпота ему становилось легко и спокойно. Казалось, так будет всегда. В последние годы бабушка сильно болела: ныли натруженные руки, кости, из-за искривления позвоночника стал расти горб, с годами делавший её скрюченную фигурку всё ниже и ниже.

Гулидов был редким ребёнком, которому нравилось, когда бабушка в неизменном светлом платочке гладила его по голове. Как-то так случалось само собой, что, сидя рядом, он клал свой нечёсаный калган на её колени, и она потихоньку перебирала его курчавые волосы. Потом он долго ставил безуспешные эксперименты на своих детях, пытаясь гладить их по макушкам. Ни один его ребёнок так и не смирился с этим гулидовским желанием передать бабушкино обыкновение теребить родные головушки.

Детские воспоминания нахлынули на Гулидова с новой силой. Они готовы были полностью завладеть им, увлечь в далёкое близкое прошлое. Пора уходить. Гулидов бросил прощальный взгляд на каморку. И только сейчас понял, отчего он чувствовал в своей детской комнате некий дискомфорт: с бабушкиной полочки для икон на него смотрел портрет вождя всех народов генералиссимуса Сталина.

«Иконы забрали, а тебя, видишь, оставили», – сказал Гулидов портретному Сталину и повернул его изображением к стене. На оборотной стороне портрета ничего написано не было, только в правом нижнем уголке рамы было сделано небольшое углубление, как будто кто-то пытался её поддеть. Гулидов не придал этому значения. Он оставил обращённого к стене генералиссимуса взирать на остатки обоев и вышел в большую комнату. Ему вдруг почудилось, что в комнате, в которой он только что был, кто-то громко вздохнул. Потом скрипнула половица.

И тут до Гулидова дошёл смысл слов, сказанных в гостинице чекистом: «А ты не дрейфь. Есть у меня одна бумажка, ещё с войны осталась… Занятный, я скажу тебе, списочек!» Громко хлопнула разбитая форточка. Фонарик в мобильнике погас – то кончилась зарядка. Гулидов быстро вернулся в свою детскую комнату, нащупал сталинский портрет, сунул его за пазуху и выбежал из дома. На улице начиналась метель. Она снежной позёмкой заметала недавние следы, набиваясь в каждую ложбинку, ямку, колеи от машин, человеческий или звериный след, выравнивая бугорки и холмики, приводя округу в порядок от последствий осеннего хаоса и несовершенства.

Гулидов поспешил к родственникам. Нужно было и их проведать, показаться на глаза, чтобы потом не упрекали его как зазнавшегося столичного хлыща. Ширкины переехали из своей двухэтажной деревяшки, что стояла рядом с РОВД, в блочный дом, улучшили, так сказать, бытовые условия. Дядя Валера – добродушный хозяин с курчавой белой головой, бывший начальник местной «пожарки» – со временем стал плохо видеть, тётка Глафира – плохо слышать. Несмотря на эти недуги, они по-прежнему составляли весьма достойный тандем для ведения совместного хозяйства. Гулидов принялся за портрет Сталина, прихваченный им в последний момент перед бегством из своей детской. Отогнул гвоздики, снял рамку. За картонкой, между ней и портретом генералиссимуса, он обнаружил серый листочек, на котором простым карандашом чьим-то аккуратным почерком были выведены неизвестные ему имена и фамилии на английском языке. Напротив каждой строки был и её перевод в русской транскрипции. Пояснения были сделаны, скорее всего, позднее, уже химическим карандашом. Места для перевода между столбцами не хватало, поэтому их автору пришлось писать окончания фамилий наискосок вверх.

Затаив дыхание, Гулидов стал вчитываться в это послание из прошлого:

«Иван Собакин Серафима Калиберда

Степан Бубенчиков Николай Голубушкин

Галина Солнышкина Наум Печалька

Яков Какучия Максим Персиков

Михаил Победушкин Прокопий Шапка

Андрей Пентюхов Аркадий Радькин…»

Всего двадцать три фамилии, внесённые в список без порядковых номеров. Первые двадцать уместились на первой стороне листа, оставшиеся три вписаны на его обороте.

«Что это ещё за ерунда-калиберда, причём на английском языке?» – размышлял Гулидов. Он вспомнил, как бабушка Дуня прятала этот портрет и небольшую карту из выделанной шкурки, скрученную в трубочку, в сундук, говорила, мол, они от деда Алексея Захаровича остались. Тот велел их сберечь. Говорила она, что будто бы во время войны американские подводные лодки всплывали здесь, в устье реки. Поверить в это было невозможно. Но вот, кажется, какие-то свидетельства того времени и дали о себе знать.

«Постой, постой! Какучия! Правда, не Яков, а Валерий, он сейчас генеральным директором завода ЖБИ работает. Сын или внук? Надо проверить. Голубушкин – спикер местного парламента, Пентюховы – это целая прокурорская династия, Шапки – в полиции, а какой-то из Радькиных аж в помощниках министра в столице служит… Интересная картинка из отдельных пазлов складывается, ой, интересная! Но как, как (!) это можно было предвидеть семьдесят лет тому назад? Уму непостижимо! Вот так дед! Что он хотел этим сказать?»

Гулидову срочно нужно было глотнуть свежего воздуха. Он наскоро распрощался с радушными хозяевами и выбежал на улицу. Начавшаяся было метель затихла. Посёлок погрузился в темноту. Улицы не освещались, только окна домов светились бледно-жёлтыми прямоугольниками, перегороженные разномастными занавесками. Он не был здесь почти десять лет. Некогда «мандариновый рай» – так за особое заполярное снабжение в эпоху тотального дефицита продуктов называли это место – превратился в заурядное захолустье. Мощнейшие в советские времена конторы «Колымторг», «Колымстрой», снабжавшие Колыму и Чукотку, возводившие первые крупнопанельные дома на Севере, как и морской порт, автобаза, находились в плачевном состоянии. Здесь, на краю земли, победу одержал не развитой социализм, а пофигизм и безразличие властей. Люди драпали с Крайнего Севера как из проклятого Богом места. От стройных улочек не осталось и следа: беспощадное время и коммунальщики, сжигавшие оставленные людьми здания, безраздельно господствовали в посёлке, превращая его в страшное, ощетинившееся руинами и пепелищами чудовище.

Стало настолько тоскливо и одиноко на душе, что Гулидов почувствовал острую необходимость напиться в тёплой мужской компании. Он ввалился в квартиру к Давиду – своему однокласснику Валерке Давиденко. Гулидов знал, что кто-кто, а Давид не станет корчить из себя праведника и приютит загнанного обстоятельствами в угол одноклассника. В девятом классе они были влюблены в одну девчонку, смазливую Ленку Куличкину. А та, как водится, поглядывала на парней постарше. Тогда из-за неразделённой любви к ней, изрядно употребив продмаговского пойла, они решили сдаться в руки доблестных правоохранительных органов. Поддерживая друг друга, шатаясь, спотыкаясь и матерясь, они добрались до отделения милиции. Каково же было удивление пьяных бедолаг, когда в милиции их встретили не суровые стражи порядка с наручниками, дубинками и калашами наперевес, а милые морды одноклассников, отбывавших обязаловку – дежурство в составе ОКОДа (оперативного комсомольского отряда дружинников). Эту добровольную сдачу двух бессознательных тел в руки правоохранительных органов потом долго вспоминали все кому не лень: ржали над товарищами по-доброму, без зубоскальства.

К Давиду подтянулись старинные друзья – Серёга Бочаров, к которому с начальных классов прицепилась кличка Борода, и Виталька Тырылгин – Борец. Первый работал в местном аэропорту, второй слыл большой шишкой – руководил здешним СПТУ. Училище готовило для северных хозяйств оленеводов, трактористов, водителей, имело собственный гараж и технику. Виталька привёз отъезжающему однокласснику гостинец: мешок замороженной рыбы белых сортов – муксунов и чиров. Нужный Гулидову рейс до столицы отправлялся рано утром. А так как всё было схвачено – и на досмотре, и на посадке в самолёт, – решено было отпраздновать встречу как полагается, до утра. Дежуривший у подъезда уазик с рыбой в багажнике отправили на ночь в гараж СПТУ.

Нужно понимать, что на пацанском языке слова «отпраздновать встречу как полагается» означают гульбу до одурения: первенство кто кого перепьёт, поборет, переорёт… Обычно такие попойки заканчивались скандалами с соседями, мордобитием попавших по горячую руку поселковых ребят из другого микрорайона, вышибанием дверей у бывших подруг. В самый разгар гусарского веселья раздался телефонный звонок. Заместитель директора СПТУ с горечью в голосе сообщил, что, пока одноклассники отмечали встречу, сгорел гараж училища вместе с директорским уазиком, гулидовской рыбой и ещё тремя грузовыми машинами. Это печальное известие компания друзей встретила в прямом смысле стоя на голове. В этот самый момент в решающей схватке за звание чемпиона компашки по армрестлингу сошлись уважаемый в районе глава СПТУ Виталька Тырылгин и не менее уважаемый заслуженный работник «Полярных авиалиний» Серёга Бочаров. Изрядно подвыпившие дуэлянты с трудом удерживали ноги над головой, поэтому секундантам – Гулидову и Давиду – приходилось прикладывать много усилий, чтобы контролировать вертикальность их положения. Известие о случившемся пожаре произвело эффект произведённого выстрела из ружья, что обычно висит в плохой пьесе на стене: оба финалиста грохнулись на хозяйский шкаф с посудой, разнеся в дребезги хрустальные бокалы и чешский фарфоровый сервиз. На непродолжительное время веселье приостановилось. Но чуть погодя поймавшие кураж друзья быстро сориентировались и начали поднимать бокалы… за восстановление потерянного в огне имущества.

Как ни странно, то ли от непроходящего беспокойства, то ли от радости встречи с дорогими ему товарищами, но алкоголь в этот раз не действовал на Гулидова. Под утро он уложил последнего из подающих признаки жизни друзей – Бороду – на диван, на котором мирно похрапывали другие одноклассники, и вышел на улицу.

Только-только забрезжил рассвет. Крепкий тридцатиградусный морозец постарался выбить из его организма остатки сорокаградусного возлияния. Тщетно. Гулидова немного пошатывало, в животе неприятно урчало. Он поскользнулся и уткнулся лицом в сугроб.

– Вставайте, дяденька! Вставайте, а то замёрзнете! – детский голос призывал его подняться.

Гулидов собрал остатки сил в кулак и перевернулся на спину. Небо над головой было затянуто облаками. Сплошная молочная пелена. Ни единого просвета. Мальчик, укутанный в серую собачью шаль, снова потянул его за рукав. Мужчина загрёб в ладонь немного кусачего снега и растёр им лицо.

– Ты чей будешь? – спросил Гулидов, оглядывая пацана.

– Тутошный я. Лёха, тёти Альбины сын. Слыхал?

– Нет. Чего в такую рань во дворе?

– В школу отправили, а я математику не сделал. Боязно идти.

– Дорогу на… кладбище знаешь? Мне деда надо проведать. Улетаю сегодня. Давай вместе сходим, а то мне одному боязно.

– Взрослый, а на кладбище один боишься идти. Тоже мне…

– Вдвоём сподручней будет.

– Ну, пошли, коль не шутишь, – решился отважный мальчик.

По улице Маяковского они дошли до кинотеатра «Арктика», поднялись в гору. Дальше дорога уходила в сторону Зелёного мыса. Мимо проезжали первые рейсовые автобусы с обледеневшими стёклами, грузовики обдавали их выхлопными газами отработанного дизельного топлива. Мальчишка попался молчаливый, всю дорогу только сопел и по-взрослому слегка кряхтел, с вопросами не приставал.

Пробираться между могил было тяжело, местами снег доходил выше колен. Но пацан не отставал и не хныкал – вот что значит дворовая закалка! С большим трудом Гулидов нашёл могилу деда. Надмогильный памятник совсем обветшал: листы фанеры повело, краска облупилась, красная звезда на верхушке поблёкла. Снега здесь намело столько, что открывать калитку было бесполезно. Гулидов перегнулся через просевшую оградку и счистил снег с памятной таблички, на которой какой-то умелец выбил такие слова:

Он жизнь любил, любил людей, природу

И беззаветно сорок лет служил.

Он отдал дань советскому народу

И верным сыном родины почил.

– Он хорошим дедом был? – спросил мальчик.

– Самым замечательным! Правда, я его совсем не помню, так, одни обрывки…

– А у меня нет ни отца, ни деда, – пожаловался мальчик.

«Спасибо тебе, дед, за науку, за жизнь, дарованную твоим детям, внукам! Спасибо за список. Я нашёл его за рамкой портрета Сталина. Ты мне здорово помог. Спи спокойно, я не подведу тебя…» – прошептал Гулидов. Он ещё раз для чего-то потёр табличку на памятнике, смахнул навернувшуюся слезу, трижды перекрестился и заспешил обратно. Надо было бежать в аэропорт, регистрация на рейс, наверное, уже началась.

По проторённой в сугробах тропинке они быстро выбрались на дорогу. Кладбище стояло на возвышенности, с которой открывался чудный вид на просторы Колымы, ближайшие сопки, покрытые снегом.

– Смотри, смотри! Что это там происходит? – закричал мальчик, указывая куда-то вдаль.

– Что там такого может быть? Обычная рефракция света в атмосфере, наверное? Я ничего не вижу!

– Гора исчезла! О, и ещё одна! Тундра зелёная стала, как летом! А там, а там! Там океан впереди! Смотри, какие волны большие! И корабль, корабль уплывает! – мальчишка прыгал от радости.

– Какой зимой корабль? Ледоход здесь только в самом конце мая начнётся! – Гулидов протёр запотевшие стёкла в очках и, о Боже, понял, о чём говорит мальчик.

Небо на горизонте очистилось от облаков, воздух стал разряженным, словно прозрачным. Окружившие посёлок сопки медленно таяли в лёгкой синеве, создавая иллюзорный эффект безбрежной морской глади. Создавалось впечатление, что в окрестностях поселился волшебник, который решил стать художником. Он сегодня надумал поработать над этюдом: готовил основу для картины, смахивал с холста нанесённые ранее, но не понравившиеся с утра объекты. Один взмах магической кисточкой – исчез берег, другой взмах – поселковая котельная, дымящая в две трубы, ещё взмах – сопки, заслоняющие горизонт. На какое-то время голубая картинка замерла – художник раздумывал, что бы такого примечательного изобразить на высвободившемся месте. Но он был не простым пейзажистом, а настоящим творцом. Поэтому на огромном холсте один за другим стали появляться стада оленей, бегущих к краю моря, тундра, утопающая в фиолетовых подснежниках, чёрные блюдца озёр с кипящей в них рыбой. Извилистые протоки, словно слаломные трассы, выписывали между водоёмами замысловатые повороты, закладывали крутые виражи, образуя ажурный рисунок, придавая полотну гармоничную законченность.

О, Боже! Так это же карта! Небесный художник рисует карту! Не узнать очертания оконечностей двух материков – Чукотки и Аляски – было невозможно. А вот появился и мост между ними! Туда устремились скопившиеся на берегу стада животных, потом поспешили и люди в охотничьих кухлянках, вооружённые луками и копьями. Огромная разноцветная радуга мерцающими огнями и переливами нависла над фантастическим мостом. Она чуть задержалась на самой конструкции, придав ей большую сказочность и нереальность, но огненные всполохи заслонили собой людей и животных, которые к тому моменту исчезли за горизонтом.

Корабля, о котором кричал мальчик, Гулидов не успел разглядеть. Волшебная картинка исчезла. Небесный художник, по-видимому, нашёл себе другое развлечение.

– Работают, до сих пор работают! – проронил Гулидов.

– Кто работает? – мальчишка был ошеломлён увиденными чудесами и явно не хотел признавать рукотворность наблюдаемого явления.

– Соседи наши через Берингов пролив работают. Пошли скорее, – не стал углубляться в существо дела Гулидов.

Настала пора прощаться. Он обшарил свои карманы в поисках чего-то ценного. Но, как назло, ценнее пробки от коньяка с выдавленными на ней буквами КВЗ от вчерашнего застолья в них ничего не оказалось. Снял с руки швейцарские часы Frederique Constant и вручил мальчишке.

11 Таинственная сапропель[20]

– Сраный алмазный король! – с этими словами грузное тело Рвачёва плюхнулось на заднее сиденье «мерса». – Хрен ему, а не отсрочка, бля!

Банкир бросил рядом с собой позолоченный Vertu.

– Домой! – скомандовал банкир водителю.

Зная крутой нрав «золотого унитаза» – так за глаза называл Пентюхов своего работодателя, – немецкие лошадки резво рванули с места. Вырулили на Новую Ригу. За окном мелькали высоченные гранитные заборы, за ними – черепичные крыши домов обитателей замков, принадлежащих радетелям и защитникам национальных интересов. «Пора», – решил Пентюхов.

– Что за незадача приключилась, Викентий Ларионович? – осторожно поинтересовался он у «унитаза».

– На дорогу смотри! – сердито буркнуло в ответ.

«Самый лучший день приходил вчера…» – рингтон второго мобильника голосом Лепса сообщил телу о звонке президента банка. «Приеду – прибью Стеллку! Надо же установить этот музон на вызов Самого», – решил подчинённый этого самого Самого.

– Аркадий Семёнович! Очень-очень рад услышать вас именно в этот час, когда… – начал было по привычке с придыханием банкир, но в мгновение осёкся: – Э… а-а, да я… и как… так точно… и я… да-да… а-а… да, конечно! Будет исполнено, Аркадий… Семёнович! – Последнюю фразу, по-видимому, мог расслышать только ненавистный ему Лепс, зарывшийся где-то в глубине телефонного аппарата.

– Грёбаный Нипорукин! – снова выругался «унитаз». – Брать три с лишним лимона гринов на баб не влом, а отдавать я должен?! Бля, сука! Видел же я его с курчавой тёлкой на ювелирной выставке в «Манеже». Колечко, видите ли, та примеряла. Да не какое-то доморощенное, а от Grizogono! С огромным брюликом! Надо было тогда ещё ему эти караты в нос засунуть, а не лыбиться и не раскланиваться в ответ! Бля! Всё норовит с проекта соскочить, перестраховывается. Или забздел? Ну, я ему, бля, устрою небо не в алмазах, а в клеточку…

– Кто-кто? Нипорукин? – откликнулся на гневную тираду шефа Пентюхов.

– Да, он, сука, бывший президент компании «АТОКА»! Пальцы веером перед нами метал, дружбой с самим Кудиновым прикрывался, сволочь! Теперь грины отдавать отказывается, гарантии, мол, ему Sobirunbank давал. Да только в кризис накрылась их контора! А «Ваш банк» причём? Смылся, гад! Где его теперь сыщешь?

– Водителя его знаю, – вдруг заявил Пентюхов.

– Так-так… Интересно! Говори! – Унитаз подался вперёд, упёршись грузным торсом в уютной кошарелевской рубашке в сиденье водилы.

– Случайно познакомился с ним на майских каникулах на Казантипе. Помните, Викентий Ларионович, я ещё отгулы брал?

– Конечно, помню, – соврал банкир.

– Отдых в майские праздники в пансионате «Азовский» – Мекка для одиноких мамаш с детишками, – начал издалека Пентюхов, плавно ведя бронированную машину. – Здесь тебе и море, правда ещё холодное, бр-р-р… На батутах детвора колбасками с утра до вечера трясётся. И бассейн есть, и водные горки. Утром – кашка, в обед – сон, вечером – пивко под заунывное пение приблудной певички. Словом, всё как бывало в славной совдепии!

– Какие были времена! – теряя терпение, ради приличия поддакнул банкир.

– За спиртным, закусью и рыбкой отдыхающие прутся в соседний городок Щёлкино. Дорога там, скажу я вам, Викентий Ларионович, что стиральная доска. В один из пасмурных дней и я отправился на маршрутке на эту самую «экскурсию» – так официально поездка на тамошний рынок обзывается. Всё бы ничего, да утомила болтовня сексуально озабоченной парочки. Вынесла мне мозг, как говорит моя дочурка.

«Мерин» заметно тряхнуло, правое переднее колесо угодило в ямку.

– Ой, простите, Викентий Ларионович! В последнее время, скажу я вам, среди мужиков всё больше и больше встречается таких любителей о мелочах потрепаться. Как можно часами болтать ни о чём?! Как бабы!

– Знаю-знаю, ты, Пентюх, бля, не отвлекайся от главного! – отбросил лирику шеф.

Водила на секунду замолчал – уж больно обидно ему было слышать в сокращённом варианте свою фамилию. «Не самая, конечно, благозвучная на свете, но уж какая досталась. Не всем же быть Македонскими или Станиславскими», – рассуждал он.

– Хуже любой бабы! Обсуждают всякие мелочи, вплоть до женских прокладок, трещат так, что уши закладывает.

– На хрена мне твои подкладки-прокладки, бля? Ты о деле толкуй!

– Так вот, слышал я краем уха, как тот болтливый мужичонка свиданку вечерком гарной дивчине назначал на берегу, у домика смотрителей. А потом расписывал ей свои плюсы: мол, за ценой не постоит, бабки есть, квартирка для встреч в наличии, ведь у самого Нипорукина шофёром работает. Оказалось, что в Москве живут они по соседству. Он – на Плющихе, 13, она – на Фрунзенской. Я почему запомнил? Дружок у меня рядом живёт, вот и отложилось в памяти.

– В памяти у него отложилось, ишь фрукт, бля, выискался.

Рвачёв получил нужную информацию и потерял интерес к болтовне своего водителя. Он уже мысленно отдавал указание начальнику службы безопасности проследить маршрут передвижения казантипского ловеласа и вычислить лёжку Нипорукина.

«Золотой унитаз»

***

Взбалмошная Стеллка немного кокетничала, отвечала равнодушным тоном, делая вид, что не хочет встречаться со своим бывшим любовником. Гулидов прекрасно знал эту особенность характера бывшей подруги – сначала покрасуется, набьёт себе цену, потом её буксиром не оттащишь. Говоря с ней по мобильнику, он зримо представлял, как она сейчас разглядывает своё отражение в зеркале, поправляет каштановые локоны, поглаживает себя по бёдрам.

Стеллку он приглядел в командировке в ресторане «Зарница», куда зарулил развеять одиночество и скуку. В тот вечер он принял на грудь изрядную дозу спиртного, был как никогда остроумен и всякими шутками-прибаутками веселил публику за столиком. Тут-то к нему и подрулила местная красотка – грациозная лань с роскошной фигурой и модной стрижкой. Лабух, как на грех, исполнял душераздирающую песню «Я люблю тебя до слёз». Вот они и закружились в медленном танце, да так, что Гулидов раз десять платил музыканту за повтор этого медляка, пока тот не взмолился. Вечер удался, о ночи на скрипящей гостиничной кровати такого не скажешь. Мирнинская звезда с гривой каштановых волос так вскружила ему голову, что он чуть было не развёлся с женой, но вовремя остановился. Что-то такое необъяснимо-раздражающее находил он в характере Стеллки. Гулидов мог выносить её присутствие максимум один день. На следующие же сутки она начинала нестерпимо раздражать его, да так, что он готов был стремглав бежать прочь от её ужимок и пустой болтовни. И с этим ничего нельзя было поделать. Гулидов перевёз Стеллку в Москву, дал денег на завершение учёбы и бросил. После чего она и оказалась в пухлых банкирских лапках Рвачёва.

Теперь же он вынужден был звонить новоявленной банкирше, и это обстоятельство сильно било по остаткам его больного самолюбия. Пришлось признаться зазнавшейся подруге, что именно её муженёк и наказал ему в случае чего держать связь через супругу. Стеллка, судя по интонации, удивилась и, бросив кокетничать, назначила встречу в тусовочном ресторанчике «Времена года».

В красно-розовом платье от Armani с пикантным вырезом на груди, подчёркивающим соблазнительные фронтальные выпуклости её бюста, Стеллка восседала в кресле, обитом зелёным бархатом, как истинная леди. Кто бы мог узнать в этой шикарной даме недавнюю вульгарную провинциалку, падкую на заграничные шмотки и блестящие цацки? Разве что Гулидов.

– Привет! Ты всё такая же – сногсшибательная и яркая, – выдавил он сомнительный комплимент, присаживаясь в кресло напротив.

– И ты всё такой же – потёртый и неухоженный. Найдётся ли какая пава, кто научит тебя по-настоящему восторгаться женщиной? Впрочем, тебе идёт эта мужиковатость. А то вокруг сейчас одни… педики. – Она боднула своей прелестной головкой в сторону официанта, хлопочущего у барной стойки.

– Что? Труднее стало охотиться на парнокопытных? Не те экземпляры попадаются?

– Вот именно! Строишь, строишь глазки, а этот падлюка всё норовит шевелюру свою мелированную на грудь администратору притулить.

– А ты предпочла бы свой аэродром подставить?

– Гулидов, не хами! Ты ведь не засвидетельствовать своё почтение явился. Говори, что надо, и вали на все четыре стороны! О́кей?

– Ба! Какие мы грубые и невоспитанные! Что случилось с моей ненаглядной, с моей драгоценной болтушкой-хохотушкой?

– Ничего не случилось, иди ты к чёрту! – Стеллка отвернулась, и вдруг навзрыд зарыдала.

Гулидов опешил, он никак не ожидал такого развития сюжета.

«Что же делать с этой мокрой курицей? И выпытать у неё кое-что надо, и утешать ревущую бурёнку не хочется. Не выпить ли мне за здоровье всех представительниц недавно выведенной умелыми селекционерами женской породы „Угнетённая жена Рублёвки“»? – И заказал себе односолодовый виски.

Вышколенный официант быстро метнулся к бару, принёс заветный стакан. «Да не переведутся в стране запасы гиалуроновой кислоты, силикона и целлюлита!» – произнеся эти слова тоста как заклинание, Гулидов опрокинул в себя золотистую жидкость.

– Закажи и мне! – шмыгнула покрасневшим носиком царевна-несмеяна.

Официант с укоризной во взгляде искоса поглядывал на странную парочку, вливающую в себя раз за разом очередную порцию пойла. Кроме них в столь ранний час в ресторане посетителей не было, поэтому он отчётливо слышал каждое произнесённое за их столиком слово.

– А женись на мне, Гулидов! Я ведь тебе нравлюсь, кобель ты старый! Буду верной женой, самой-самой!

Гулидов чуть не подавился зелёной оливкой. Такой расклад не входил в его планы.

– Что стряслось, Стеллка? Какая муха тебя укусила?

– Огромная, жирная! – она словно протрезвела. – Имя у этой гадины есть – дружок твой бывший Рвачёв! Ре-е-е-дкостная скотина! Ско-ти-на!

– А как же любовь-морковь? Багамы, пальмы, баобабы, яхты, шубы, шмотки-колготки?

– Изменяет он мне! – ревела светская львица, размазывая тушь на ресницах. – Шмара какая-то у него завелась! Вот бы мне добраться до неё…

– Эка невидаль – изменяет! Ты покажи мне того, кто не изменяет. Зараза эта – спасение рода человеческого, а ты в крик.

– Гулидов, миленький, разузнай, что это за змеюка подколодная завелась! О́кей? Нет, стоп! Придумала! Ты факт измены его мне принеси. Я разведусь, и мы с тобой поженимся! Знаешь, сколько бабла у него натырено? Нет? А я знаю. Где и как искать знаю. Ну, а если побрезгуешь мной, поделюсь – не впервой прикрывать твою голую задницу. О́кей?

– Как хорошо начала, но опять скатилась на пошлятину. Не можешь без этого? – Он понял, что пора ввернуть в разговор и свою просьбу, тем более дело принимало забавный поворот. – Ты мне проход скрытый в его резиденцию подскажи. Может, и найду там твою соперницу. Сама понимаешь, Викентий не дурак, чтобы её при живой жене на люди выводить. Там, там он её прячет.

– Найди её, Гулидушка! И барана этого с ней сфоткай. О́кей? То-то будет шума в его поганых газетёнках! Резиденция на Истре построена, бывала я там, пока строили, дорожку тебе покажу. Ключ от калитки, что к речке ведёт, где-то в доме хранится. Бегала я тама купаться напрямки, да вот не уверена, найду ли его.

– А ты поищи, хорошенько поищи. Как судьбу ищут.

– Может, тебе водитель мой дорогу покажет? О́кей? Павлик – он хороший…

– Ты, Стеллка, теперь соображать должна! Какой водитель? Он же Рвачёву инфу сольёт и глазом не моргнёт. Не успеешь до будуара своего добраться, как тебе приговор выпишут и в исполнение приведут. Включай голову, включай, а то и мне твой скорбный путь светит. Ох, и угораздило меня с такой клушей связаться…

– Ну ладно, не сердись, Гулидушка. Ты – душка, не то что мой бирюк! – заворковала обманутая жёнушка, предчувствуя свою выгоду от сделки с внезапно объявившимся бывшим любовником.

Заговорщики условились встретиться на следующий день в галерее на Никитской. Гулидов из-за колонны какое-то время понаблюдал за ней. Стеллка с весьма странным выражением лица нерадивой уборщицы, застигнутой врасплох управляющей офиса, пыталась понять замысел художника-импрессиониста, изобразившего на своём полотне «Внезапная печаль» расчленённое женское туловище с головой вороны. Хотя эта рублёвская дурочка вынарядилась в ужасный леопардовый костюм, не заметить который мог разве только что слепой, слежки за женой банкира не было. Он постоял ради приличия ещё минут десять, увлечённо разглядывая каталог экспозиции. Потом бесшумно подошёл к разомлевшей от духоты любительнице составлять кубики, нарисованные в виде отдельных частей нагого человеческого тела.

– Бонжорно, мадам! Неугодно ли испить чашечку кофею в здешнем буфете?

– Привет, Гулидов! Какой же ты засранец – я уже битый час здесь околачиваюсь! Раньше ты такого себе не позволял, – не разделила его игривого настроения Стеллка.

– Но ведь, отметим, и ты, дорогая, как мне известно, не позволяла себе ранее муженька своего достопочтимого заказывать! – парировал он.

– Я и сейчас не хочу выводить его на чистую воду! А делаю только ради своего, возможно, и твоего будущего. Если, конечно, будешь себя хорошо вести. Хотя… хотя ты, Гулидов, не заслуживаешь барской милости.

– Ты что, передумала? – пришёл его черёд напрячься.

– А как ты думаешь? Нашёл простушку, подпоил меня вчера и сразу в постель тянешь!

– Ты что себе понапридумывала, дура? – не сдержался Гулидов. – На хрена мне твои потрёпанные сиськи, когда столько молодух вокруг? Помочь я тебе хочу, голуба моя, по старой памяти…

– Слушай, помощничек! Я не верю ни единому твоему слову! – Стеллка решительным взмахом руки отбросила упавшую на глаза прядь и смотрела на бывшего любовника твёрдым, злым взглядом хищницы, знающей, как добыть себе пищу на водопое в сезон засухи. – Я не знаю, зачем тебе понадобился Рвачёв, но чётко понимаю, что ты не стал бы из-за ерунды совать свою голову в пекло дьяволу. Это страшный человек! Не чета тебе! Мне нужно только фото с его новой пассией. И всё! О́кей? Я умываю руки. Ты передаёшь мне исходник – негатив, карту памяти, что угодно, – и мы разбежались в разные стороны. У меня и другой материальчик на него заготовлен. Дальше действовать будут мои адвокаты. Что будешь делать ты, мне глубоко наплевать. Но, как порядочная леди, я понимаю: ты что-то должен получить взамен за свою услугу. А вдруг ты передумаешь, мой ненаглядный мечтатель?! Поэтому я нанимаю тебя. Да-да, ты не ослышался – именно нанимаю! Вот тебе пяток штук баксов. Принесёшь фото – получишь столько же. Не принесёшь – я отдам запись с нашим разговором Рвачёву. Как тебе такой расклад?

– Браво! Вы делаете успехи, миледи! – Гулидов театрально зааплодировал взбешённой подруге.

Немногочисленные посетители галереи с негодованием взирали на нарушителей тишины: то на загорелого мужчину в белой парусиновой шляпе, то на разодетую даму, при всей щекотливости ситуации излучавшую внешнее спокойствие.

Дальше пришлось говорить шёпотом:

– Дожил! Подумать только, моя бывшая любовница нанимает меня же добыть компромат, чтобы развестись с моим же приятелем. Куда катится мир, куда?

Он только теперь понял, какую оплошность совершил, недооценив изощрённость этой искательницы приключений.

«Как быстро она научилась у банкира всем этим поганым штучкам-дрючкам-закорючкам! Хватает на лету, стерва! Теперь это не милая дурнушка из провинции, а львица, нет, пиранья – глупая, холодная пиранья. Сколько же дерьма и поганых мыслишек припрятано ещё в её головушке?» – Он с неподдельным интересом стал разглядывать подругу, будто увидел её впервые.

– Нет, Гулидов, ты обыкновенный болван! Не появлялся столько лет, а тут на тебе – нарисовался. Правильно Рвачёв меня предупреждал не слушать твоих россказней и гремучих фантазий. Как в воду глядел, басурман! Что напрягся? Не ожидал от глупой девки такой прыти? Всё думаешь на лихом коне объехать и раскрасивые словеса в виде макаронных изделий мне снова на уши повесить? Ан нет! Была дура, да вся вышла. Кстати, тебе надо спасибо сказать за науку, как обращаться с такими козлами.

– Ну-ну, полегче, дорогуша. А вот за добрые слова благодарствуйте. Наш нижайший поклон вам с кисточкой.

– Ладно, хватит трепаться, а то мне ещё в салон к Кристинке надо успеть. Подобьём, так сказать, дебет с кредитом. Ты расслабься, Гулидов, чего насупился? Оно, конечно, понятно, не привык ты таких пенделей от баб получать, тем более от бывших своих полюбовниц, но уж так оно само собой случилось. Не виновата я, сам пришёл! – Тут Стеллка рассмеялась своим заливистым звонким смехом, по привычке положив правую руку себе на грудь, будто кнопка «вкл./выкл.» от него находилась у неё именно в этом притягательном месте. – По цене, думаю, мы договорились? О́кей? По глазам твоим вижу – договорились! Когда ещё Гулидов от халявы отказывался?! Поразмыслила я вчера над суетой, что ты развёл вокруг нашего дела, и решила напарником тебя обрадовать. Да не абы каким, а со звучным именем Вальдемар! Ну, ты его знаешь – он обслуживал нас в ресторане, шатенистый такой. Гарный хлопчик. Ты ещё внимание на него обратил. Помнишь?

– Официант?

– Официант. А что? Ты меньше чем на полковника ФСБ не рассчитываешь?

– Так он же того… ну… этого…

– Педик, хочешь сказать?

– Ага!

– Он хоть и педик, но мне человек верный, не чета тебе.

– Вон оно как… А я то, олух, никак в голову не мог взять, отчего же ты, краля, на эту бледно-голубую особь вчера запала? Ларчик, как всегда, просто открывался.

– Ну, разыграла тебя по старой памяти, прости. О́кей? Зато какая мизансцена эффектная получилась, Станиславский и тот воскликнул бы: «Верю, Стеллочка! Верю!» Ты, Гулидов, видел бы себя вчера со стороны – смешной, нелепый, а важный какой! И губки, как прежде, надуваешь, когда непонятки случаются, и сопишь громко. Ничего не меняется!

Гулидов только теперь понял, какой именно спектакль вчера разыграла перед ним Стеллка: «Вот бисова дивчина! Конечно, физиономия у него вчера была, что у мартовского кота перед шеренгой готовых к прелюбодействию кошечек. А сегодня одна из них возьми да отхлещи его по сытой усатой морде! Не зря она костюмчик в леопардовую расцветку одела. Поделом, поделом тебе, старина, слабину дал! Расслабился. Увидел колыхающуюся бабью грудь – и башку снесло. Непорядок. Ой, непорядок. Надо как-то из этой ситуёвины выруливать».

– Про ключ ты это… того… просто так сболтнула? – только и нашёлся хоть что-то спросить поверженный герой-любовник.

Стеллка сунула руку в сумочку, достала узенький, желтоватого цвета бумажный конверт, гордо смахнула упрямую прядь волос с лица, так и норовившую заслонить один её глаз с наклеенными махровыми ресницами.

– На, держи! Такими вещами не шутят, дорогой. Деньги здесь же. А калитку заветную, что в резиденцию ведёт, тебе Вальдемарчик покажет. О́кей? Кувыркались мы с ним там позапрошлым летом, пока дружок твой, Викентий, в израильской клинике геморрой лечил. А что? И Рвачёву спокойно, и мне приятственно. Не волнуйся так, папик в курсе наших отношений. Мой голубой друг ожидает тебя у крыльца. Чао, Гулидов! – Она сделала ручкой и, виляя бёдрами, с победоносным видом направилась к выходу.

Поверженный Гулидов долго смотрел на удалявшуюся подругу. Потом он перевёл взгляд на голову вороны с «Внезапной печали» и поймал себя на мысли, что с огромным удовольствием принял бы участие в расчленении одного знакомого ему женского тела, только что покинувшего галерею.

***

Надвинув шляпу на самые глаза, Гулидов постарался стремительным шагом преодолеть пространство перед парадной. Оказавшись на улице, он уже было обрадовался, что никого из знакомых не встретил, как ему просигналил поравнявшийся с ним вишневый кабриолет. За рулём шикарного авто восседал Вальдемарчик. Обозначив белозубую улыбку, он приветливо махал рукой, подзывая Гулидова. Делать было нечего, пришлось «полезать в кузовок».

– Слушай, германец! – Гулидов решил сразу дать понять, кто здесь главный. – Во-первых, я не по этой части. Во-вторых, давай условимся: ты едешь прямиком к хатке Рвачёва, указываешь мне на заветную калитку. И в-третьих, сразу же валишь оттуда на все четыре стороны. И чтобы дым столбом, а хвост пистолетом! Впрочем, чего это я про хвост?

– Хорошо, хорошо, любезнейший. Сделаю всё, как скажете.

– И в-четвёртых, не называй меня любезнейшим, а то чуб отрежу!

– Не извольте беспокоиться, э-э-э… товарищ.

Гулидов набрал телефонный номер Рвачёва – надо было срочно напроситься к нему в гости, оправдать своё неожиданное появление. Было бы наивно предполагать, чтобы он при помощи вот этого недоноска смог проникнуть на территорию хорошо охраняемого объекта. Тут Стеллка дала маху. Ключик от потайной калитки Гулидову нужен был не для входа, а для выхода, когда драпать придётся. «Пригодились, гляди-ка, навыки Женьки Елисеева думать об отступлении, не начав сражения», – отметил про себя пассажир кабриолета.

Рвачёв долго не отвечал на звонок. Наконец раскатистое «Альё!» раздалось в трубке.

– Это я. Узнаёшь? Дело срочное есть, – соврал Гулидов, – надо бы свидеться.

– Тебя не узнать, бля, губером не стать, – пошутил банкир. – Я же тебе, ха-ха, говорил: экстренная связь через Стеллку.

– Так я, собственно, от неё…

– Срочное, говоришь? Ну, тогда давай ко мне. Адрес она тебе дала?

– Дала.

– Жду.

Пока добирались до кольцевой из центра Москвы, простаивая в автомобильных пробках, наступил вечер. Неприветливые серые улицы столицы сменились унылыми августовскими пейзажами по обеим сторонам шоссе.

– Останови у вещевого рынка! – приказал он Вальдемарчику.

Тот безропотно повиновался. Гулидов бросился к палаткам. На его счастье нашлась одна припозднившаяся тётка. Она усердно обвязывала огромный баул в розово-коричневую клеточку трескучим скотчем. Не торгуясь и не вдаваясь в нюансы фасона, запоздавший покупатель выбрал наугад несколько вещей и, особо не заботясь об их товарном виде, засунул шмотки в один большой пакет.

– А теперь заедем вон в тот лесок, – указал он рукой Вальдемару на появившуюся справа лесополосу.

Лесок оказался усеянной битыми бутылками, вонючими пакетами стихийной свалкой. В другом – та же ситуация. Гулидову надоела эта бессмысленная экскурсия по отхожим местам. Он заставил своего случайного напарника свернуть на первый попавшийся съезд с шоссе.

– Выходи из машины!

Вальдемар нехотя выбрался из кабриолета, подтягивая на ходу сползающие с задницы ярко-зелёные штанцы, обнародующие идущему следом бирюзовые стринги.

– Раздевайся! – угрюмо приказал Гулидов.

Официант смутился, машинально расстегнул послушную молнию на ширинке, но, чуть помедлив, застегнул её.

– Проказник! А говорил не по этой части…

Гулидов в ярости швырнул в него пакет с одеждой:

– Одевайся!

– Я ношу только брендовые вещи. Это барахло не надену!

– Оденешь, как миленький оденешь, если, конечно, жить хочешь. Кругом видеокамеры, болван, понатыканы! Твою смазливую мордашку вмиг вычислят. Этот попугаистый нарядец как флаг, как знамя! Иди и бери тёпленьким! А я ещё пожить хочу.

– Фу! Какая гадость! Тут и выбрать не из чего, – начал ныть голубок.

– Сейчас точно у меня схлопочешь по кумполу! – пригрозил Гулидов и сунул ему в руки штаны и куртку из мешка.

Переоделся и сам. На голову нахлобучил дачного вида соломенную шляпу, бейсболку отдал продолжающему причитать Вальдемару, который с особым отвращением натягивал на себя широченные, турецкого пошива треники с тремя адидасовскими полосками. Тщательно осмотрел его, оторвал болтающуюся этикетку. Видок у обоих, надо признаться, был не ахти какой, но для задуманной операции подходящий.

– Близко к резиденции не подъезжай, – отдал Гулидов последнее указание. – Больно уж красив твой конь ретивый, приметен. Пёхом пойдём. Укажешь на калитку, я скину этот маскарад, выбросишь его где-нибудь подальше от того места. Даже если обновки тебе приглянулись, ха, всё одно – избавься от них. И не болтай лишнего! Теперь тихо вперёд!

***

Вдоль бесконечно длинного забора рвачёвской резиденции пробирались украдкой на почтительном расстоянии от него. Забором это величественное сооружение трудно было назвать. Скорее, к нему подходило определение малой кремлёвской стены – настолько высока и монументальна она была.

Вальдемарчик дрожал как осиновый лист, но заветную калитку со стороны реки нашёл довольно быстро. На счастье, установленной видеокамеры здесь не было видно. Гулидов на всякий случай впрыснул в неприметную скважину технического масла из пузырька с длинным резиновым носиком, смазал петли. Потихоньку приоткрыл дверцу, заглянул за неё. Вроде тихо. Ключ спрятал рядом, за ближайшим хозяйским кустом. Калитку запирать не стал. Найдут её открытой – сами закроют. Кому в голову придёт замок ночью менять?

– Всё, готово! Бери одёжку и проваливай. Закончилась твоя миссия! – бросил он Стеллкиному порученцу.

– Но Стелла Ивановна просила по возможности проследить, чем дело закончится, зафиксировать, так сказать, факт измены.

– У-у-у… лучше молчи! Не выводи меня из себя! Сказано тебе: «по возможности». Вот здесь, у этого сраного куста, кончились все твои возможности! Всё, кончились! Финиш! Тебе ясно?

– Ясно… – промямлил официант, но, секунду подумав, решил сделать ещё один заход: – Если позволите… Мне не совсем ясно. Как же я приказание госпожи исполню?

– А, так ты ещё и из этих… – Гулидову стало противно. – Вот Стеллка молодец, укатала парня. Пошёл вон! Сгинь! Умри! На глаза мне не попадайся, пришибу!

Гулидов понял бессмысленность дальнейшего препирательства с несносным стеллкиным протеже. Он резко развернулся и влепил ему роскошную оплеуху. Тело Вальдемара исчезло с горизонта. Покуда в кустах сражённый выверенным ударом официант приходил в себя, Гулидов был уже далеко.

Вот и заветный звоночек у главного входа. Пока шкафообразного типа телосложения охранник провожал его к входу в барский дом, Гулидов постарался как можно лучше разглядеть расположение аллей и строений внутри усадьбы. «Так, это дом для охраны, дальше – для прислуги, гараж, флигель для гостей, беседка с колоннами и куполообразной крышей, церквушка, справа – спортзал, открытый бассейн, амфитеатр, слева – конюшня, теннисный корт, а тут, по-видимому, ангар для техники, дальше – вертолётная площадка, поле для гольфа… Ничего себе владения! Идеально было бы ускользнуть, пробравшись мимо беседки к церквушке, а затем незаметно прокрасться, минуя гостевой дом, к забору, благо там деревца и кустарники повыше и погуще остальных будут. Блин, расстояния-то какие огромные!» – лихорадочно выстраивал он путь к своему отступлению.

Перед мраморным крыльцом парадного входа в четырёхэтажный особняк с многочисленными колоннами красовался великолепный фонтан, в центре которого обнажённую статую Афродиты фривольно обнимал древнегреческий Пан с козлиными ногами и бородкой. Причудливые карнизы и наличники окон были украшены львиными головами и разнообразными фронтончиками по мотивам французского рококо. На балюстраде крыши были выстроены грозные готические статуи, диссонирующие с внешним великолепием отделки фасада здания в стиле елизаветинского барокко. «Среди этих страшилищ удобно было бы снайпера расположить», – почему-то подумал Гулидов. Внешним убранством рвачёвская резиденция уж больно напоминала слегка уменьшенную, обрезанную по краям копию петербургского Зимнего дворца.

Викентий Илларионович Рвачёв, известный в банковских кругах по кличке Лариончик, считал себя выходцем из древнего графского рода Рачинских. По версии банкира, из-за боязни преследования со стороны революционной власти рабочих и крестьян потомки знатной фамилии сменили её на нынешнюю, менее благозвучную. Установить доподлинно сиё дворянское родство было невозможно из-за отсутствия источников или хотя бы свидетельств дальних родственников, оставшихся в живых. Поэтому опровергнуть утверждение банкира никто и не пытался. Рвачёв всячески подчёркивал своё особенное происхождение, изобрёл даже фамильный герб, не претендующий на оригинальность: два льва, увенчанные коронами, удерживают щит, на котором выбито известное латинское выражение Pecunia non olet[21], приписываемое императору Веспасиану. К множеству недостатков, обычных для людей, сидящих в прямом смысле на хранилищах с золотом и мешками банкнот, у него было единственное положительное качество, к которому люди сносно относятся, – Рвачёв любил деньги. И они отвечали ему взаимностью. Что это была за любовь: по рождению, карме или какому-то особому чутью, везению – устанавливать было бессмысленно. Казалось бы, высади Рвачёва в пустыне, так он и там создаст среди местных зверушек кассу взаимопомощи, которая через год превратится во вполне себе сносный банк, ссуживающий баксы бедуинам за пользование особым, экологически чистым и благотворно влияющим на здоровье песком с ближайшего бархана. Или же начнёт брать деньги за прокат верблюдов для вечерних прогулок по специальному маршруту, сулящему удачу, под сенью уходящего за горизонт раскалённого солнечного диска. Был ли он евреем, коим приписывают многочисленные чудеса по превращению навоза в злато, а мусора в деньги? Да вроде нет. Типичная физиогномика рядового деревенского повесы из-под Рязани: узколицый брюнет с чуть раскосыми глазами, невысоким лбом и курносым носом. Говорят, обычно людям с таким нордическим типом лица несвойственны торгашество, предательство и обман. В случае с Рвачёвым всё выходило как раз наоборот.

Знал бы Гулидов в начале своей карьеры, что за финансовый гений дремлет в этом неприметном на вид пареньке, отличающемся от сверстников разве что склонностью к демагогии да небольшой шепелявостью, не стал бы дважды отказываться от его предложения поработать с ним в банке. Но это дело прошлое. Сейчас они оказались по разные стороны баррикад…

Гулидова впустили в просторную залу. Среди дорогих картин, тяжёлых портьер, росписей и зеркал он не сразу различил с любопытством взирающих на него гостей, упрятавших свои тяжёлые телеса в глубокие кресла с высокими закругляющимися спинками, выступающими вперёд на уровне лица.

– Разрешите представить вам, господа, моего давнего приятеля Гулидова, нашего медиагуру, волшебника-самоучку, бля, обеспечивающего нам молниеносно-победную избирательную кампанию! – Рвачёв по-приятельски похлопал вошедшего приятеля на спине, но руки не подал.

«Отчёт держать будешь. А о том, что стряслось, пока ни гу-гу, не в этом кругу. С глазу на глаз переговорим», – прошептал он.

Так как сидящих перед ним частенько показывали в теленовостях и в передачах с криминальным уклоном, Гулидову не составляло труда узнать в присутствующих «звёзд» национального эфира. В одном из кресел восседал всегда скучающий, с кислым выражением лица банкир Нипорукин. Рядом с ним – по-царски величественный бывший сенатор и президент «Международного промышленного банка развития корпораций» Пузачёв, потрясающий окладистой бородой. Ближе к окну – находящийся в международном розыске беглый министр финансов Московской области Карманов.

– Здрасьте вам, – без энтузиазма поприветствовал он честную компанию.

Банкиры в ответ соизволили слегка кивнуть головами, обременёнными заботой о сохранении своих капиталов и радением за судьбу отечества.

– Ну-с, начинай, бля! – поторопил его Рвачёв.

– Хочу сразу предостеречь: денег больше не дадим, и так потратились на Евромайдан сверх лимита. Знаю я вашего брата, – подал голос Нипорукин.

– Вот-вот, – поддакнул Пузачёв.

– Я не за деньгами явился. За правдой.

– Ха-ха, – разразился гомерическим гоготом Карманов, – вот уж насмешил, голубчик! «За правдой»! Ха-ха-ха! Правда – она по нынешним временам дорого стоит. Не по Сеньке шапка! Бери ниже – проживёшь дольше.

– Постой, уважаемый! – урезонил банкира Рвачёв. – О чём речь, старина?

– Мне совершенно ясно, что вы затеяли грязную игру. Ставка в ней – целостность государства. Да и бабло в кампанию вы не своё вкладываете, а забугорное. Разве не правда?

– А вас не учили, молодой человек, что считать деньги в чужом кармане дело постыдное? – вскипел Пузачёв. – Ты кого привёл, Викентий? Опять с быдлом связался? Ты всё поставленное нами на кон спалить хочешь? Я отказываюсь слушать этого мерзавца! Гони его взашей!

– Справедливо, – поддакнул Нипорукин и попытался отхлебнуть виски из широкого стакана, но поперхнулся кусочком льда и закашлялся.

Пока приводили в чувство раскрасневшегося от распирающего кашля бывшего президента алмазной компании «АТОКА», Рвачёв в бешенстве, страшно вращая глазами, вытолкнул Гулидова в соседнюю комнату и оставил под присмотром охранника.

Возвращения Рвачёва пришлось ждать долго. Заговорщики совещались. Подслушать, о чём они говорили, не представлялось возможным. Пришлось разглядывать убранство апартаментов. Внимание Гулидова привлёк камин с порталом из нефрита, украшенный вырезанными фигурками людей, исполняющих причудливые па из «Камасутры». Когда глаза немного привыкли к блеску позолоты и зеркал, он уже смог разобрать, что сцены соития мужчины и женщины изображены практически везде: на картинах, потолке, обоях, диванных подушках, обивке кресел. Можно было только удивляться фантазии художников, создавших такое обилие интимных сцен и позиций.

– Изволь объясниться! Бля! Ты уже, можно сказать, стал членом команды, и такое отчебучиваешь, – начал неприятный разговор Рвачёв. – Какая муха тебя укусила? Бля! Ты же не пассионарий какой-то. Или с перепоя ты в неадеквате?

– Нет уж, дудки, в шайку к тебе я не нанимался, – решил не оправдываться Гулидов. – По закону действовать или дыры в нём использовать – всегда пожалуйста, а тут криминал в государственном масштабе!

– Чистеньким хочешь остаться? Не выйдет! Я тебе говорю – не выйдет! Ты слишком далеко зашёл, бля! За какое такое государство ты глотку дерёшь? В современной России у тебя нет будущего! Все посты в регионах розданы родственникам, а в центре – друзьям. Они двадцать лет открыто грабят страну!

– Не они, а все вы!

– Замолчи! А кто не без греха? Мы свои капиталы умом и горбом наживали. Ну, ещё кое-чем, конечно… Ты за страну, где неконтролируемая миграция отняла у русских рабочие места? Привела к разгулу этнопреступности? Бля! Превратила улицы городов в гетто? Где на законы плюют все кому не лень? Где правит Басманное правосудие? Где государство скинуло с себя социальные обязательства? Ты за такую Россию готов лезть на баррикады?

– Я за страну без такой мрази, как ты и твои дружки. С вашей бесовской риторикой! Вот где истинная беда. А с мигрантами и бессовестными чиновниками мы и без вас разберёмся!

– Не разберётесь! Объявятся другие – ещё более наглые и беспощадные, бля! Поэтому должны прийти мы – образованные и успешные, гедонисты и сибариты, которые выведут эту помойку в лоно цивилизации. Мы очистим страну от чурок, создадим новый порядок. Все должны работать, а не языком молоть. Бля! Только достойным и избранным открыт путь к благам. А всякий там плебс и недомерки должны знать своё место. Мы должны, наконец, возложить на себя ответственность за будущее русской нации!

– Обыкновенный фашизм – вот к чему приведут ваши россказни! Как только кто-то начинает культивировать национализм вкупе с борьбой за власть, так сразу из всех щелей повылазят рогатые железные каски нацизма.

– Пусть проявится здоровый русский дух! Он сметёт вонь и плесень со своего пути. Мы уже финансируем добровольческие отряды, бля! Нас не остановить!

– Смотри, как бы ученички не съели своих пастырей. Окраины-то все из националов состоят.

– Тебе что, аборигенов стало жалко? Насмотрелся на родные развалюхи и колдобины? Сопли распустил!

– Распустил. Это мои сопли, и что хочу с ними, то и делаю. Вы даже не замечаете, как далеко зашли в своей жажде власти. Как продали страну, оболванили народ, сделали его нищим и убогим! Заигрались в коммерцию, бизнес, акции, стали их же рабами, электронными роботами. Вместо иконы – кредитная карточка, вместо молитвы – ПИН-код от неё. Стариков отправили на кладбище, работоспособных – с голоду пухнуть, а молодёжи сунули в руки компьютерные игрушки – живи не хочу!

Вот, сунули мне в метро листовку «Подари себе будущее!». Безмозглая молодёжь! Не «подари», а создай своё будущее – потом и кровью, знаниями и умением, навыками. И такой её сделали вы! Это на ваши деньги эшелоны и фуры заморского шмотья и гавна несутся на наши прилавки! Это на ваши бабки строятся стеклянные коробки офисов вместо детских садов и яслей! Это ваши банки всучивают безработным и неимущим кредиты под заоблачные проценты, чтобы потом отобрать у них жильё, а самих выбросить на помойку! Это на ваши капиталы строятся заводы по производству пойла и суррогатов, которыми травится народ! Это ваши тёлки и сыночки бахвалятся с телеэкранов своими богатствами! Это всё сделано вашими руками, вот этими белыми, холёными, пухлыми ручонками! И нечего на зеркало пенять, коли рожа крива!

– Экую сволочь я пригрел на своей груди! Бля! Правильное решение мы приняли – в расход тебя за глупость и выходки плебейские. Тем более что дело своё ты уже сделал, назад его не повернёшь. Туда тебе и дорога, бля! Эй, охрана! Слышите меня? – обратился он в видеокамеру, висящую над статуей Аполлона из белого итальянского мрамора. – В номер повышенной комфортности его, к остальным. Пусть охладится. И подайте мне полковника! Срочно! Тьфу ты, тюрьму, что ли, уже пора свою строить? Кто же знал, что кругом иуды и предатели?! Бля!

– Я буду приходить к тебе в кошмарных снах, Рвачёв! Помяни моё слово.

– Помяну, помяну, бля! На большее не рассчитывай. Адью, мой друг строптивый! Меня ещё курочки мои ждут, а я тут с тобой энергию понапрасну растрачиваю. Прощай!

***

Камерой это подсобное помещение на конюшне, куда втолкнули Гулидова, назвать было трудно. По полу разбросана солома, вдоль стенок – несколько узких деревянных лавок, в углу – корыто для свиней, над ним – рукомойник, рядом – параша, на окне – решётка. На одной из лавок, поджав под себя ноги, в позе Ваджрасана сидела молодая женщина. Из-под подола мятой юбки выглядывали голые грязные ступни, рюши на белой кофточке чем-то испачканы, в нечёсаных волосах приютились многочисленные соломинки. Руки воздающей асану покоились перед собой, спина ровная, ненапряжённая. Нижняя часть лица женщины была свёрнута в левую сторону – не иначе как родовая травма, так как операционных последствий он не заметил.

– Усиливает кровообращение в области поясницы и крестцового отдела, – произнесла дама и открыла глаза.

– Вы, если я не ошибаюсь, Гулидов, из дальних северов пожаловали? – вновь удивила упражняющаяся.

– Да. Но откуда…

– Вон щитовидка увеличена, усталый вид после авиаперелёта, взгляд затравленный. Натали! – протянула она руку для рукопожатия.

Гулидов слегка опешил, но почему-то, сам того не понимая, поцеловал даме ручку. Если кто-то сейчас наблюдал за этой сценой, то решил бы, что встретились два близких друг другу человека.

– А вы галантный кавалер, жаль, что повстречались не на балу, а в хлеву. Ну, какие наши годы…

– Как это вы меня вычислили? Глядя на вас, мне хочется поверить в сказки об эпифисе, третьем глазе.

– Он существует. Только… Удивляться на самом деле нечему. Я здесь работаю… работала, – поправила она себя, – врачом. Третий год. Многое за это время повидала. О вас мне Машенька, девочка босса, недавно рассказывала. Пока эти изверги её впятером насиловали, всё вас обсуждали. А ей всего-то пятнадцать годков от роду. Не делайте такие удивлённые глаза, будто не знаете, чем они на сходках своих занимаются, – заметив его искреннее недоумение, предупредила Наталья.

– Я… я… честное слово…

– Сделаю вид, что верю. После, как приволокли Машеньку, почти бездыханную, ко мне заявился и сам Рвачёв, требовал привести её в чувство, а затем отдать на утеху охране. Выбросили, наверное, тело девочки на армейском полигоне. Всё одно – мины, снаряды там испытывают, и останки никто не найдёт. А может, и свиньям скормили. Так уж тут водится. Он потом эту свинину как гуманитарную помощь в детдома отправляет, злодей. Среди прочего упомянул Рвачёв и вашу фамилию: пора, мол, этого молодца в асфальт закатать. Потом уж и меня сюда упрятали. Неделю сижу, от одиночества уже на стенку лезть готова.

– Вас-то за что?

– Понимаете, я врач высшей категории. Очень хороший, между прочим, специалист в своей области. Пластический хирург, косметолог, диетолог. Он же, я о Рвачёве, диабетом страдает. Вот и сошлись. Деньги проклятущие нужны были очень – мать свою спасала от рака. Вот и связалась с ним. А когда пошло-поехало, жалко стало девочек, покалеченных этой сворой. Не бросать же несчастных. Их ни одна больница не примет. Да и не повезут они их туда, им проще придушить и тельца закопать в лесочке. Вот и спасала, как могла. Кому губы пришивала, кому рот разорванный, груди вырезанные на место ставила, а про влагалища и ягодицы и говорить не приходится. Чего только я оттуда не извлекала… Вспомнить страшно. Изверги, фашисты проклятые! Что они с малолетками творят? Кидают их голышом в бассейн и давай пожарными баграми вылавливать. Кто не увернётся, та калека – тела разорванные, головы пробитые… Вода бурая от кровищи. А которая девочка ловкая и юркая и не утонет – пожалуй в кровать. Потешатся втроём, вчетвером. Хорошо ещё, если охране отдадут. Могут и с догами или жеребцами насильно сношаться. Караул! За ноги, волосы подвешивают, кровь пускают, на половинки тельца тщедушные разрывают и над ними глумятся. Садюги! Как только земля таких нечистей на себе носит!

– Неужели такое средневековье сейчас возможно? – Гулидов настолько был ошарашен свидетельством врача, что забыл расспросить, что именно говорил о нём Рвачёв.

– Возможно, ой как возможно… Что-то подобное в других местах на Рублёвке творится. У богатеев это самым модным хобби считается. Раньше собаками мерялись. Потом бои без правил подпольно устраивали, помните? Сейчас забавы на человеческом материале в моде. Даже соревнования по изнасилованиям проводят. Но наш-то – он впереди планеты всей.

– А полиция? Ах да, конечно…

– Прокурорские сами не прочь побаловаться детками, особенно мальчиками. Вот теперь и думай, почему за столько лет никого за педофилию из более-менее заметных чинов к ответственности не привлекли. Только трындят и трындят об этом по телеку: есть или нет у нас лобби профессиональных педофилов? Как он, Викентий, паскуда, действует? Зазывает на ужин нужного сенатора или депутата, мента в чинах или судью. Пьют, едят, охотятся, гуляют с бубенцами и цыганами. Звезду эстрады выписать – только пальцами щёлкнуть. Как захмелеет барин, контроль над собой чуть потеряет, так его в парную, оттуда в бассейн с девочками. На «слабо» берут, кровью девственницы дружбу скрепляют – обычай такой зверский. И чем девка больше кричит и сопротивляется, тем, по их ублюдочным понятиям, сделка удачливей быть обещает. Вот и стараются: руки выламывают, пальцы на ногах защемляют, соски вырывают. А сами на видео безобразия эти записывают. И никто перед соблазном почувствовать себя хоть на час Богом, пред которым полуживые мальчики и девочки голышом ползают и ноги целуют, не устоит, хоть сам министр финансов, правда уже бывший.

Сувенирчики дьявольские Рвачёв придумал. Заставлял меня делать соскобы с девственной плевы, а то и отщипывать мышечные волокна из влагалища. Запаивал сии субстанции в малюсенькие прозрачные пробирки, затем помещал их в золотые или платиновые слитки, а кому и в крупные бриллианты. Не поверите, очередь за этими кощунственными предметами выстроилась. Записываются они, видите ли, на них…

– Твари!

– Дальше – больше. Девственные плевы, сами понимаете, товар дефицитный. Так Викентий решил кровь деток невинных в пробирки заполнять. Где-то прочитал изверг, что самая вкусная кровь для вампиров – детская, девственниц и девственников. Вот и пошла резня! Одна пробирка – одно тело. Горе!

Гулидов лишь на секунду представил себе, о чём говорила врач, и ему сделалось дурно.

– Какой впечатлительный! Значит, душа ещё не зачерствела.

– У меня две дочери, правда, в прошлом браке.

– Тогда понятно. Давно изувера этого знаете?

– Давненько. Он ещё не был такой свиньей. Что, думаете, с нами будет?

– Два варианта: либо плохой, либо очень плохой. Третьего не дано. Могут на полигоне захоронить, хрюшкам или пираньям скормить. Придумают что-нибудь оригинальное, позабавятся. Уж на сей счёт не беспокойтесь – они большие затейники.

– Нет, сапропель из меня никудышный. Через пару недель единый день голосования. На мне многое завязано. Так что до середины сентября тронуть меня не должны. Хотя… может быть и иначе. Но при любом раскладе стать частью планктона рвачёвского пруда не входит в мои ближайшие планы. А вы намерены бороться или сдались на милость победителю?

– У меня иная миссия.

– Миссия?

– Вот именно. Она по вибрациям соответствует вибрациям Земли. Чтобы выжить, человечество должно перейти на более высокий уровень развития. Техника техникой, а без ставки на гуманность не обойтись. Если хотя бы пять процентов населения пробудится, обратится к истинным ценностям, то в результате этого скачка планета перейдёт в другое качественное состояние. Всё ложное уйдет из людей.

– Мистика! Такой прорыв не обойдётся без крови. Вспомните древние цивилизации, пропитанные гуманитарными знаниями, – они все погибли. Вы недалеко ушли от своего хозяина. Я ещё понимаю Сальвадора Дали, пьющего в своих снах кровь божественной птицы. Но это особый, сюрреалистический взгляд на жизнь, его неуёмные фантазии. То Дали! Он пробуждал в себе гения. А здесь – жалкие пакостники. Как ни старайтесь, не найдёте в них ничего человеческого. Дьяволы во плоти! Полагаете, они способны измениться к лучшему? Оправдываете их чудовищные эксперименты, давая возможность создать такой «состав крови», который избавит преступников от пагубных недугов? Вы заблуждаетесь!

– Чувствовать гения, как Дали, может лишь гений или пробуждённый гений, а колдовское зелье – это и есть безусловная любовь. Она и пробуждает в человеке творца, стирает границы между ним и Богом. Нужно «включить» время любви, научиться жить в настоящем.

– Что я слышу? Для того чтобы его «включить», надо хотя бы находиться с ним в одном временном пласте. Вы сами-то в каком времени застряли?

– Я пока это плохо себе представляю. Может, я вообще за пределами всех пластов… Но своим фужером с кровью вы натолкнули меня на воспоминания из моего прошлого.

– Из вашего прошлого? В таком случае что же является вашей «кровью»? Только хочу предупредить: это непростой вопрос, и ответ потребует выбора – он поведёт вас по новой дороге или приведёт к старой. Будьте осторожны, отвечая. Он много будет значить в дальнейшем – это выбор, понимаете?

– Понимаю! Я питаю слабость к гениальным безумцам. Они бесподобны! Безумец всего лишь выходит за рамки своих иллюзий, а гений – особая субстанция, и зарождается она у него не в уме… Мда-а, вы напоили меня своим фужером с кровью, дали пищу для размышлений. Я должна «растянуть» свою мысль до ваших умозаключений, чтобы охватить их силу и власть, посмотреть, что таится за всем этим.

– Вот и отлично! Предлагаю немного поспать. Неизвестно, что будет с нами завтра.

Пленники улеглись на скамейки, каждый в своём углу. Сквозь бревенчатые стены импровизированной тюрьмы было слышно, как по соседству громко фыркают в стойлах кони, перебирая ногами и грохоча подковами. Воздух в их каморке был наполнен запахами прелого сена, овса, лошадиного навоза. Если бы не охрана и решётка на окне, то можно было бы подумать, что они находятся не в заточении, а в гостях у знакомого конюха. Гулидов немного поворочался на жёстких деревяшках, но быстро заснул.

– Гулидов! Гулидов! Вставайте! Ну, вставайте же! – кто-то отчаянно пытался его разбудить.

Тому казалось, что это происходит с ним во сне: он отмахивался рукой, морщился, потом неожиданно плюнул в сторону кричащего. Он, наконец, открыл глаза. У изголовья стояла Натали. Распущенные волосы свисали паклями. За ночь они ещё больше спутались, будто врач специально скатывала их в немыслимые клубки. Прижимая руки к груди, она беззвучно о чём-то его молила.

– В чём дело? – испуганно проворчал он.

– Это очень личное, невероятное. Это противоречит истории, разрушает представление о нашей религии. И это ответ на ваш вопрос – какая кровь течёт во мне…

– Вы серьёзно? Я уж подумал, что-то случилось. А вы всё о нашем вечернем разговоре.

– Да, да! О нём. Я многое поняла. И нам нельзя дожидаться утра. Если мы ничего не предпримем, то завтра с нами расправятся – утопят. Мне это Машенька сказала. Помните: замученная девочка Рвачёва? Она явилась ко мне во сне. Не пугайтесь, я – мистик. У меня особый взгляд на природу человеческих решений. Под ночь я стала сопоставлять всё сказанное нами… и тут началось: я почувствовала дрожь в теле – пошла энергия, стала медленно входить в транс и мысленно обратилась к её высшему. Потом у меня схватило горло и не стало хватало воздуха. Когда пошёл энергетический поток, выступили слёзы, энергия спустилась ниже, в матку, простите за подробности. Я не всегда подключаюсь маткой – это особенный портал у женщин с магическими способностями. И стала реветь… Не знаю, как интерпретировать своё состояние, понять то, что я чувствую. Но смерть приближается к этой конюшне.

– Будем считать, что вы меня удивили. – Гулидов перевернулся на другой бок и уткнулся лицом в бревенчатую стену.

– Как вы можете спокойно спать, когда вы на волосок от смерти? – не унималась Натали.

– Я?

– Вот именно – вы!

Гулидову стало обидно за себя, что именно ему из двух пленников придётся по предсказанию врачихи покинуть этот бренный мир. Он тяжело вздохнул и уселся на лавку, внимательно упёршись взглядом в бешеные от волнения глаза Натали.

– Почему я, а не мы? Не вы?

– Поймите одну вещь, дорогой путник: на то есть воля человека. Иногда смерть – это лучшее, что выбирает его душа. Но и у неё, у души, есть своя свобода! Вы, например, к этому выбору сейчас не готовы. Наша проблема в том, что мы к смерти относимся как к ужасу. Это трудно осознавать, возможно. Помочь в такой ситуации человеку можно только в том случае, когда он сам борется за жизнь. Это зона его ответственности – и ваша, и моя. Мне помогать не нужно. Подобный урок жизнь мне уже преподнесла: я очень хотела, чтобы мой отец жил, и готова была пожертвовать ради него собой. Но он выбрал смерть, потому что это было лучшее для него решение в той ситуации. Мужчину ничто не остановит, если он такое задумал. В тот момент я поняла, что остановить его – значит ограничить его свободу, выбор его души. Вот так вы, мужчины, устроены. Вы сейчас так же, как мой отец тогда, думаете о свободе. Но в какой-то момент… Знать бы в какой! Вы сделаете этот выбор. Ещё неизвестно, чей это будет выбор – ваш или кого-то другого из смертных. Энергия перетекает из одного состояния в другое, от одного человека к следующему. Не всегда этот следующий будет обладать лучшими человеческими качествами… Тогда и происходит конфликт, взрыв, наступает печаль.

– Вы хотите сказать, что я сейчас подвластен смерти, настроен на неё? Но это не так!

– На данный момент вы выполнили свою задачу – подкинули мне идею о фужере с кровью. Направили меня по новой дороге – на поиски противоядия от всего, что я увидела здесь, в резиденции Викентия, в чём сама принимала участие. Теперь моя очередь отплатить вам добром.

– Не подкинул, а сообщил.

– Ах да, рассказал. Но кто-то, кто стоял за границами разума, и подвёл вас к этому решению. Оно, я знаю, пришло к вам на родине. До прихода сюда вы не были до конца уверены в нём. И разум так распорядился энергией, что свёл нас. Я поведала вам о тайнах здешних застенок и нравов Рублёвки – вы помогли мне найти новый путь к совершенству. Мы квиты. Я должна покинуть вас. Берегите сосуд кармы, Гулидов! А теперь главное: я имею отношение к вашему прошлому, поэтому ночью чистила некоторые файлы из него. Посмотрим, что получилось. У нас для этого будет ещё одна встреча.

– Пока, кажется, вы одна поняли весь ужас возможной катастрофы, толчком к которой могут послужить события ближайших дней. Если зло с помощью банкиров прорвётся и захватит власть, то это будет первой за последние годы удачной попыткой вернуть в общество царство теней, – не без сожаления проронил Гулидов. – Жаль, что и этот эксперимент решили осуществить в России.

– Не знаю, что именно творится в вашем воспалённом мозгу, но одно могу сказать точно: только вы, Гулидов, способны теперь разрушить возведённую семибанкирщиной цитадель зла. Идите смело, не оглядывайтесь!

За дверью послышались чьи-то тяжёлые шаги. Было слышно, как кто-то шумно возится с замком. Наконец обитая железом дверь распахнулась.

– Гулидов! На выход! – крикнул заспанный охранник в чёрном камуфляже.

Гулидов оглянулся на свою ночную собеседницу. Она сидела на коленях всё такая же – с распущенными волосами, сухая, строгая и притягательная.

– Храни себя… сам, – прошептала она.

Гулидов кивнул ей в ответ и молча вышел.

– Пшёл! Прямо и направо! – скомандовал охранник и толкнул его в спину.

«Один, и руки не связывают, значит, уверены, что не сбегу», – отметил про себя пленник.

По знакомой аллее они пришли к гостевому дому. Зашли через чёрный вход. Гулидова впустили в маленькую комнатку в одно окно с решёткой, обитую оцинкованными железными листами, в которой из мебели стояли два венских стула. На стене висела большая географическая карта, по-видимому что-то прикрывавшая.

Спиной к двери сидел человек. Он не спешил оборачиваться. Вероятно, придавал такой своей позе особую значимость.

– Допрыгался! Я же предупреждал, что добром твоё краснопёрство не кончится. Что и следовало доказать! – не здороваясь, начал разговор с упрёка полковник Податев.

– А-а-а… Господин-товарищ барин! Давненько не виделись. «Храню я к людям на безлюдье неразделённую любовь», – процитировал он строчку из любимого Блока. – Послушай, терпеть не могу людей, которые долдонят эти идиомы: «я же предупреждал», «я же говорил»… Как моя бывшая, ей-богу! Перестань, ты же в фаворе! Чего надо?

– А ты, я вижу, уже в тираже. Откуда про список узнал и где его прячешь? Скажешь, живым отсюда уползёшь.

– А не скажу?

– Значит, точно – что-то пронюхал! Легко колешься, Гулидов. Ну-ну, дальше давай.

– Давалка сдохла.

– Ну, это как раз самое лёгкое! Есть у меня заплечных дел мастер. Он и за лекаря, и за пекаря. Соловьём запоёшь! А я по наивности думал, что договоримся…

Полковник засунул руку за карту, на что-то нажал и прокричал:

– Предыбайло! Ко мне!

Через пару минут в комнату ввалился Предыбайло – гремучая помесь бывшего боксёра, а ныне депутата Валуева с железным Арни. От бывшего губернатора Калифорнии Коробкинскому лицу досталась нижняя тяжёлая челюсть Шварценеггера, а широкий нос и неандертальская форма черепа, внешняя угрюмость – от спортсмена с берегов Невы. Предыбайло сразу понял, чего требует от него начальник, оскалил пляшущие в разные стороны зубы и с размаха ткнул Гулидова большим пальцем правой руки в грудную клетку.

– Ты что, идиот, натворил? Я же приказал напугать, а не убивать! Если сдохнет этот малохольный, я с тебя три шкуры сдеру! – голос ДТП, распекающий подручного, доносился откуда-то сверху.

– Я чё? Я ничё. Токмо пальцем тронул, а он бряк – и головой о стену, – прогремела иерихонская труба в ответ.

– Чё-ничё… Пещерный человек! Сколько лет у меня, а головой соображать не научился. Тащи его на конюшню! Запри и жрать не давай. Потом приведёшь, позову!

Гулидов почувствовал, как его схватили за ногу и с силой многотонного тягача потащили к выходу.

– Аккуратнее! Он мне живым нужен. Голову не доконай. Тушку подними, так и неси!

– Бу сделано, гашпадин Радькин!

– Заткнись, Квазимодо! Сколько раз я тебе говорил не называть меня так?!

– Усё понял, начальник! Усё понял. Больше такое не повторится. Удаляюсь.

– Пошёл прочь с глаз моих! За этого чудилу головой отвечаешь!

Предыбайло, осторожно ступая, занёс одеревеневшее тело Гулидова в камеру на конюшне, бережно уложил его на скамью лицом вниз, нагрёб с пола охапку соломы, накрыл её тряпкой, изобразив что-то наподобие подушки.

«Радькин. Радькин. Где-то я встречал эту фамилию. Не могу вспомнить… Башка раскалывается, а в грудную клетку словно гвоздь вбили», – еле слышно бормотал Гулидов.

Как долго он пробыл в бессознательном состоянии – неизвестно. Маленькое оконце в камере выходило не на улицу, а в коридор конюшни, поэтому понять, какое время суток сейчас на дворе, не было возможности…

Гулидову снился генералиссимус Сталин, вращающий, как тот повстречавшийся ему заморский баклан, глазами жёлтого цвета. Вождь народов пускал струи дыма из трубки в лицо тщедушного вида человека напротив. Больной в военной форме без портупеи и знаков различия не переносил запаха табака и громко закашливался тяжёлыми грудными приступами. Сталин довольно улыбался в седые усы и методично продолжал издевательство. Прошло какое-то время.

На смену грозному Джугашвили в кабинет царя пришёл плотного телосложения чиновник с депутатским значком на лацкане, выпирающим животом и густыми, как у филина, бровями на рубленом лице. Коротенькими пальчиками пухленьких ручек он доставал из чорона, наполненного доверху бриллиантами, по одному кристаллу и кидал их в того же самого доходягу-военного.

Пузатому быстро наскучило это занятие, так как кашляющий не обращал внимания на разлетающиеся бриллианты. Он вызвал двух человек, один из которых был схожего с ним телосложения, коренастый, седой, с белым, как бумага, цветом лица. Второй – лысый и вертлявый азиат, смешливо поглядывающий свысока на собравшихся. Бледный заставил военного разжать дрожащие челюсти. Шустрый азиат быстро запихал в рот захлёбывающемуся в припадке кашля военному малюсенькие бриллианты. Седой схватил бедолагу за плечи и с силой потряс его – для утруски. Довольные проделанной работой подельники повернулись к столу, за которым восседал бровастый, чтобы получить его одобрение.

Там уже восседали трое: бровастый по центру, слева от него – добродушного вида кавказец со стеклянными глазками, заискивающе глядящий на своего кумира, справа – русский мужик с курносым носом и мрачным взглядом. Тройка позировала фотографу. Она по его призыву одновременно повернула головы чуть правее и в таком положении замерла. Всё это напомнило портретную композицию Энгельс – Маркс – Ленин времён царствования ЦК КПСС. Неожиданно курносый посмотрел на Гулидова и сиплым скрипучим голосом прокричал: «Кадры решают всё!» Следом кавказец мягко промолвил свой лозунг: «Нефтепродукты – наша сила!» Настал черёд бровастого. Он резко выдохнул, как будто намеревался залпом влить в глотку стакан с водкой, и твёрдо заявил: «Люди дороже алмазов!»

«Приснится же такое, – размышлял Гулидов, ощупывая рану на затылке. – Кажется, здесь оставалась Натали. Где же она? Помнится, сокамерница обещала дать ответ на мой вопрос о чаше с кровью».

Кроме него, в комнате никого не было. На рукомойнике лежало несколько согнутых, вырванных из тетради листков бумаги, исписанных мелким почерком с обеих сторон, – послание его ночной собеседницы.

«Привет, Гулидов!

Завтра многое решится, поэтому решила написать тебе сейчас. Н аверное, это мо ё первое и последнее сообщение тебе в этой жизни. Я благодарна Ем у за встречу с тобой, встречу необычную, мистическую, предвещающую раскрытие тайн ы…

История такая, Гулидов…

Мне нелегко об этом писать (говорить легче было бы) не потому, что в ы може те не поверить мне. Нет. Вопрос в другом. Ещё совсем недавно эта история была болезненна для меня, и осознание того, что я вмещаю в себя все мои жизни, вы зывает у меня трепет и волнение.

Я не уверена, является ли моё письмо ответом на в аш вопрос, но он всплыл у меня таким сегодня.

Итак, слушайте…

Я хотела выяснить, что меня связывает с именем Христа. Это было больше года назад. Скорее всего, моими действиями руководило подсознание. Детали моих расследований я опускаю, скажу о главном. В одной из прошлых жизней я встретилась с мистик ом, волхв ом, обладающи м огромной силой и сверх способностями, начала знакомиться с его книгами по истории России. Фамилию его называть не буду, пока рано. Его вместе с женой ликвидирова ли спецслужбы каким-то сверхоружием, чтобы они замолчали, прекратили заниматься своими откровениями. Супруги имел и врожд ё нные способности к астральным путешествиям и поведал и миру правду об истории настоящих Христа и Марии Магдалины. Настоящее имя Христа – Радомир, он не был иудеем, он был р усом. А Мария была родом из волшебной провинции Франции, долин ы Магов. Там когда-то были врата Междумирья, которые сейчас закрыты. Радомир действительно знал о своей великой м иссии и знал, что будет убит. Мария была его истинной супругой, и у них было двое детей: старший сын и дочь. И эта история была не 2000 лет назад, а около 1000 лет назад. Радомир был распят в Константинополе. Чаша Грааль – это н е что иное, как наследники Марии и Радомира, за которыми охотились церковь и рыцари. Только эти рыцари не имели отношение к настоящему ордену т амплиеров, который на протяжении более 200 лет защищал потомков Христа. После гибели Радомира Мария поселилась во Франции и там продолжила его учение. Это земля катаров, которых истребляла церковь на протяжении нескольких веков. Но вслед за гибелью супруга последовала смерть Марии и её дочери Весты, которой на тот момент было около 11 лет. Это было зверское убийство в замке Монсегюр. Наёмники закололи Марию, а дочери свернули шею. Кстати, знак тамплиеров, красный крест, – это н е что иное, как кровь Марии, которой т амплиеры нарисовали крест на своих белых одеждах. В тот момент они поклялись отомстить за смерть Марии и Весты. Мальчика удалось спасти, и от него продолжился род. Душа Марии не покинула Землю. Она осталась здесь.

Поздняя и стори я Христ а сфальсифиц и рована, у него были наследники. Итак, супруги помогли мне вспомнить себя в истории Радомира и Марии Магдалины и Великую Тартарию (Славяно-Арийскую империю), которой была наша страна до того, как посланники тёмных переписали историю и постарались стереть из памяти наше великое происхождение.

Я не буду писать о том, что я чувствовала, когда вспоминала всё это. Моя боль была н астолько сильн ой, что я отказывалась признавать себя русской и будто убегала из страны. И только недавно я признала этот факт, я стала гордиться своей национальностью и болеть душой на глубинном уровне за свою Родину.

Два раза точно я принимала решение – оставаться жить или умереть. Свои задачи есть у каждой души, и душа выбирает себе необходимый желаемый опыт. Я пон я ла, что во мне есть частица крови Христа для того, чтобы глубже осознать себя и увидеть путь реализации м иссии. Теперь я знаю, что моя миссия связана с Россией. Именно с России начнётся возрождение, у нас есть для этого вс ё!

Я проследила, конечно опираясь на свои ощущения, связь истори и Радомира и Марии Магдалины с миссией Марии Кантемир. Да, я знаю, что ею отчасти руководила гордыня. Как она понимала свою миссию – я не знаю, но уверена, что Мари я чувствовала свою миссию, связанную с рождением сына, потенциального наследника р оссийского престола. Смерть сына означала невыполнение миссии и крах е ё жизни. Почему она позволила себя отравить и убить сына в её утробе – я не знаю. Потомки Петра П ервого от Екатерины продолжили геноцид русского народа. Видимо, силы были неравны.

Страхи Марии Кантемир передались мне. Пришлось с ними «работать». Когда ночью в ы спросил и меня о «крови», я сразу вспомнила про кровь Христа, к которой имею отношение. Что есть моя «кровь», Гулидов? Вы уже мог ли прочувствовать мой ответ, но я резюмирую его так: это любовь ко всему живому, любовь всеобъемлющая, поглощающая, движущая, зарождающая; это мои дары и способности, которые я должна реализовать в жизни; это целостность, соединение в себе «света и тени»; это равновесие духовного и материального, без перекосов в ту или иную сторону; это выбор жить своей жизнью, не предавая себя… Как-то так.

Иногда я теряюсь, Гулидов, в ответе на вопрос « К то я?». Потому что вмещаю в себя тысячу лиц, кем была прежде и кем себя помню отч ё тливо. Я с детства чувствовала себя неприкаянной, отвергнутой обществом. Я, видимо, отказывалась признавать свою силу, боялась себя. Страх смерти был сильным, потому что таких, как я, раньше казнили, вешали, травили, у таких ломали шеи и т. д. В се эти смерт и связаны с линией шеи. Я их сама привлекала в свои жизни, потому что отказывалась делиться своими знаниями, а голова была переполнена и ми так, что её невыносимо было носить на плечах. И я такими смертями просила «забрать у меня голову». Почему я не делилась знаниями? Сложно сказать. Страх смерти (снова казнят); страх того, что кто-то может воспользоваться ими в корыстных целях.

Вы на верном пути в истории с шайкой Рвачёва. Но, кроме этих бесстыдников, есть и глубинные причины обратить внимание на вашу малую родину. Предками американских индейцев являются народы Восточной Азии. Пришли они в Северную Америку по мамонтовому пути через Берингов пролив. Это важное знание, Гулидов. Оно имеет серьёзное стратегическое значение для двух великих держав. Америке невыгодно развивать эту тему. России пока не до этого. Путь познания не остановить.

Но есть тревожные сигналы. Я слышу, как содрогаются недра, вечная мерзлота приходит в движение. Участились землетрясения в северных широтах. Нельзя исключать их рукотворный характер. Там, за океаном, продолжаются испытания новых вооружений. Стратеги решили, что Восток и Азия — иде а льные и доступные объекты для подобного рода экспериментов. Бой тесь этого, Гулидов. Предупреди те свой народ.

И последнее: в мерзлоте таится древний гигантский вирус Pithovirus sibericum, ему 30 тысяч лет. Он проявляет свою активность и уже начал свой путь из толщи ледников к человеку. Остановите его, он будет пострашне е любого оружия. Вы это должны знать, я так вижу…

Мы рождены для счастья. В этом я уверена. Я благодарю вас за то, что я могу говорить с вами как наедине с собой. В вас есть непознанная глубина… К вам придёт Смирнов, доверьтесь ему. Он знает всё и не подведёт. Натали».

«Вот так поворотик сюжетца! Тамплиеры тамплиерами, но мне убираться отсюда надо, а то всю душу вытрясут», – только и успел проговорить про себя Гулидов, как с обратной стороны входной двери забренчали ключами. Перед ним стоял тот самый босой мужик из метро, которому он сунул в руки какую-то мелочь на дальнейший проезд. Правда, на этот раз мужчина был в цивильной одежде, поверх двубортного пиджака из добротного сукна на нём был белоснежный медицинский халат, на голове – шапочка. Он приветливо улыбался Гулидову, приложив указательный палец к своим губам. Следом в комнатку вошёл охранник. Осмотревшись, он оставил их наедине и прикрыл за собой дверь.

– Ну-с, голубчик, – шёпотом произнёс Смирнов, – вы вляпались в приличную передрягу. Покажите голову. Так-так… Не страшно. Сейчас небольшой шовчик наложим, два, нет, лучше три-четыре, перевяжем. И снова можете, как и прежде, гоголем по садам-огородам скакать. Впрочем… Молчите, молчите… Впрочем, до утра вам не дожить. Здесь быстро устраняют нежелательные элементы и не церемонятся с препятствиями. А вы, батенька, сейчас для них и есть та лишняя часть в отлаженном механизме.

Гулидов сделал кислую мину и жалостливо посмотрел в глаза новоявленному врачевателю.

– Я вас помню, – продолжал шёпотом Смирнов, выстригая клок волос на травмированном участке. – Вы тогда в метро мне здорово помогли. Замёрз бы и отправился к праотцам. И тут вы, как волшебник из песенки о голубом вертолёте.

– Давайте не будем о том, что я «волшебник в голубом вертолёте»…

– Ах да! Сегодня история о безобидном Чебурашке с крокодилом может выглядеть двояко. Извиняюсь, не хотел. Я тогда первый раз отсюда сбежал. Из этого ада. Не выдержал. Чего? Устал наблюдать, как губят неокрепшие души, как калечат детей, бросают их, как скотину на убой, на утеху жирным высокопоставленным скотам и прочей мерзости. Знаете, здесь, в этой резиденции, человеческая жизнь не стоит и ломаного гроша. Да ладно взрослая! Так они адовы эксперименты с неокрепшими девичьими телами вытворяют! Властители судеб, служители золотого тельца. Натали, думаю, вам говорила об этом. В тот раз меня схватили на квартире у дочери. Её, бедняжку, отправили в турецкий гарем, оттуда прямая дорога на панель, если я попытаюсь снова сбежать. Вот и служу. Сердце кровью обливается, но служу. Другого выхода не вижу, хоть в петлю лезь. Проклинаю себя за слабость, но всё равно служу. Спать не могу, есть-пить не могу, но вынужден… Одна отдушина – лошади. Я и их лечу, поэтому и доступ сюда имею. А то давно бы свихнулся или руки на себя наложил.

Натали сказала, что вы обладаете уникальной энергией, способной разрушать зло, порождённое посланцами сатаны. Умоляю, если это так, уничтожьте этот чудовищный мир, замешанный на страхе и боли ни в чём не повинных детей! Я вам помогу. А потом будь что будет. Мне всё равно. Главное, чтобы они захлебнулись своим богатством, деньгами и златом. Пусть их животы лопаются от распирающих изнутри стодолларовых купюр, а задницы раздирают вылезающие из ануса килограммовые слитки золота и платины! Вы скажете, я сошёл с ума? Нет! Это они сошли с ума, а я лишь требую справедливой кары за все их преступления. О, моя девочка, что будет с ней без меня? Моя малышка…

Доктор зарыдал. Его слёза упала на обнажённую после стрижки рану на голове Гулидова. Стало холодно.

– Где Натали?

– Лучше вам этого не знать. Целее будете. – Смирнов, похоже, взял себя в руки. – Я сейчас должен укол поставить тому верзиле, что вас охраняет. Он сифилитик, скажу по секрету. Смогу отключить его на немного. У вас будет в запасе минут пятнадцать-двадцать. Больше опасно. За это время вы должны быть уже далеко. Соберитесь с мыслями! Можете?

Гулидов неуверенно кивнул головой и пожалел, что именно этим способом выразил своё согласие.

– Тогда вперёд. Храни вас Господь!

Врач кликнул охранника. Они удалились. Через пять, максимум семь минут Смирнов уже сам отпер дверь и выпустил Гулидова.

– Благодарю вас за…

– Право, не стоит тратить драгоценное время на пустое! Бегите. Быстрее! Знаете куда?

– Мне бы к калитке, что ведёт к реке, пробраться, – вспомнил Гулидов о подготовленном пути отхода.

– Тогда только мимо гостевого домика. Иначе туда не пробраться. Но там же видеокамеры и охрана! На, берите мой халат и шапочку. Одевайтесь! Немедленно! Там у беседки припаркован Garia Monaco, гольфкар. Садитесь в него и прямиком к калитке. Ничего, пусть думают, что кто-то из гостей с утра пораньше чудит – решил поиграть в гольф.

– Как? Уже утро?

– Утро, конечно же, утро, милейший! Пять часов! Скоро первый обход охраны по периметру резиденции. Прощайте!

С этими словами доктор перекрестил растерявшегося Гулидова и вытолкнул его из конюшни. «Остаётся надеяться, что охранники ещё спят, а те, кто дежурит, примут за гостя», – решил беглец и натянул белый чепец по самые брови.

Гулидов еле сдерживал себя, чтобы не побежать. Он вальяжной походкой прошёл по тропинке, обогнув гостевой домик со стороны бассейна. Действительно, возле беседки стоял дорогущий гольфкар. Электродвигатель заработал ровно и почти бесшумно. Но сразу направляться в сторону реки было опасно. Гулидов заставил себя развернуться и подъехать к полю для гольфа. Там он сделал вид, что забыл что-то важное, и направил машинку к беседке. Разросшиеся кустарники служили естественной преградой от любопытных глаз. Гулидов быстро нашёл нужную калитку, дёрнул её на себя. Она была заперта. Бросился к кусту, в котором спрятал Стеллкин ключ, обшарил рукой землю под ним – ничего!

– А ну-ка руки в гору! Кому сказал! – что-то металлическое и тяжёлое упёрлось ему под лопатку. – В гору! Непонятно? А сейчас раздвинул ноги на ширину плеч и медленно поворачиваешься.

– Так раздвинуть или поворачиваться? – непроизвольно изумился нелогичной команде Гулидов.

– Ты, сука, поговори мне ещё…

В этот момент за спиной Гулидова что-то произошло. Раздался глухой шлепок, как будто в пустое алюминиевое ведро опустили шестнадцатикилограммовую гирю, обёрнутую в полотенце. Грузное тело чоповца, заставшего беглеца ползающим возле куста дёрена с белыми пёстрыми листьями, рухнуло на Гулидова, увлекая того в объятия паркового насаждения.

– Милый! Милый! Не ушиблись? – Гулидов узнал голос Вальдемара. – Фу! Сейчас помогу сбросить этого бирюка.

Пришлось изрядно потрудиться, чтобы выбраться из-под охранника.

– Вот кого не ожидал здесь увидеть, так это тебя! – искренне удивился спасённый. – Чем это ты его?

– Вот-с, – Вальдемар с гордостью показал на валявшийся в стороне здоровенный разводной газовый ключ. – Как калитку вчера при обходе-с закрыли, так я дежурить здесь стал. Ключик вот подобрал на всякий случай. Пригодился! Стелла Ивановна сказали-с, что схватили вас, пытают. А я глаз сомкнуть не могу. Всё переживаю, всё переживаю.

– Тьфу, что за сопли? Калитку открыть сможешь?

– Конечно, конечно! За этим и приехал-с. Как я рад, как рад!

– Радоваться будем, когда ноги унесём. А пока ты здесь охи и ахи разводишь, нас и повязать успеют.

– Ну, это уж дудки-с! – осмелел голубой спаситель. – Стелла Ивановна приказали-с доставить вас к ней целёхонького. Если, конечно, из этих застенок выберетесь. Я уж и не надеялся. Собирался через час с якоря сниматься. И тут такая удача! Такая удача!

– Что ты мелешь? С какого якоря?

– С самого обыкновенного. Ах да! Вы же не знаете. Стелла Ивановна выделили-с мне скоростной катер. Он за излучиной на дрейфе стоит. Я там отдыхаю, вас дожидаючи… Массаж, солнечные ванны, обёртывания… Рекомендую-с. Мне так понравилась ваша компания! Вы такой… такой неземной…

– Всё! Баста, цурипопики! Караул устал. Вперёд, толстозадый, веди меня к своей яхте!

Действительно, чуть ниже по течению реки красовалась белоснежная яхта. Не суперкласс, конечно, но вполне себе приличная посудина. Они разбудили капитана с красным то ли от солнечных ожогов, то ли от пристрастия к зелёному змию лицом и лихо умчались подальше от проклятого места.

12 К вратам Междумирья

Встречаться со Стеллкой Гулидову сейчас не было никакого резона. Деньги он взял, а поручение не выполнил. Нехорошо получилось. Ещё хуже будет, если Рвачёв найдёт его у своей жёнушки. То-то будет экшен! Надо избавиться от этого болвана в голубом и рвать когти.

Гулидов наплёл расстроившемуся Вальдемару о срочной надобности повидаться с больной тётушкой. Тот воспринял сие известие чуть ли не со слезами на глазах. Беглец потрепал благоухающего дорогим парфюмом горемыку по гладковыбритой щёчке, пообещал непременно к вечеру объявиться и высадился на Лужнецкой набережной. Нужно было срочно проветрить мозги. Он не заметил, как в размышлениях добрёл пешком до Крымского моста.

Домой, в свою берлогу, ему возвращаться никак было нельзя, к подруге – тоже. Везде найдут. Небось уже мчится по его душу кавалькада чёрных «гелендвагенов».

Гулидов присел на скамейку. Краем глаза он видел, как с соседней скамейки тотчас же поднялся человек в длинном халате с орнаментом по подолу и направился к нему.

– Амансыз ба! – произнёс казахское приветствие подошедший и приподнял видавшую виды потёртую фетровую шляпу. – Как вы относитесь к политике Золотой Орды?

– Никак, – опешил Гулидов.

Ему и в страшном сне не могло привидеться, что ранним утром здесь, неподалёку от Парка культуры имени пролетарского писателя Максима Горького, его будут пытать на такую древнюю тему.

– Не спеши, добрый человек. Ты, я вижу, человек тоже нерусский. Подпиши мою петицию вашему президенту! Не допустим использования имени ненавистного нам чудовища для названия марки газовских машин!

– Ну, на счёт «нерусского» готов поспорить. Хотя… Может, вы и правы – сейчас днём с огнём не сыскать чистокровного русского. И надо ли? Так в чём, собственно, дело?

– Вот! – казах в халате и шляпе гордо протянул Гулидову помятый лист бумаги, на котором был выведен текст:

«Уважаемый господин президент!

Мне стало известно о готовящемся производстве АО «ГАЗ» семейства машин «Ермак». По достоверным историческим источникам Ермак известен как разбойник и палач тюркских народов, в т. ч. казахского народа. Русский царь Иван Грозный, признанный в мире за свои нечеловеческие злодеяния негодяем тысячелетия, и то был ошеломл ё н неслыханными зверствами Ермака и его разбойников, вы т воренными над тюркскими народами Дона, Казахстана, Сибири. В конце концов Ермак получи л заслуженную бесславную смерть из рук защитников народов, подвергшихся их насилию. По деятельности он был человекообразн ы м чудовищем. На наш взгляд, такое чудовище не может быть гордостью русского народа, наконец выбравшего демократический путь развития, передовая часть которого отличается гуманностью, справедливостью…»

– Всё! Цурюк! Дальше отказываюсь читать эту галиматью! – Гулидов вернул бумагу обратно раздосадованному казаху.

– Так вы за Ермака? Кощунство! Это то же самое, как если бы Германия выпустила автомашины под названием «Гитлер» и экспортировала бы их в страну евреев. А… я понял: вы – еврей! Как я сразу не догадался?

– Какая разница? Еврей, казах, удмурт, таджик… Задолбали праведники! Одни кичатся своей русскостью, другие – тюркскостью, третьи – ещё чем-то… Чего вы жить людям спокойно не даёте? Всё роетесь в старом белье, всё ворошите прошлое. Зачем, почему? По какому праву? Ермак мне не сват, а я ему не брат, чтобы защитником быть! Вот вы «негодяем тысячелетия» или, как там, «человекообразным чудовищем» его называете. А я вчера повидал негодяев и чудовищ, да таких, каких вам и не снилось, казах твою медь! Живых! О двух ногах, о двух руках! Так вот идите и боритесь с ними, а не с давно почившими. Я понимаю, с прошлым воевать дело не хитрое, а вы пойдите с этими человекообразными потягайтесь! А… что, зассали? Кишка тонка? Вам бы всё из гроба покойничков доставать и глумиться над ними. Ленин – голубой! Македонский – гей! Екатерина Великая – мужик в юбке! Эдак далеко зайдёте. Памятники туда-сюда волочите. Не надоело?

– Тюркские историки считают, что формирование единого русского государства ускорилось благодаря политике Золотой Орды, – как по писаному шпарил неунимающийся казах. – На Московию возложили функцию наместника. Это позволило вам возвыситься в отношении других русских княжеств и начать повелевать ими…

– Не хочу я никем и ничем повелевать. Не хо-чу! – по слогам прокричал Гулидов. – И возвышаться не хочу. Мне вот тут, на скамейке, хорошо. А вам – в Кремль! Скатертью дорога! Там вас и встретят, и приветят. Только когда дадут пинка под зад, не обижайтесь. Правильно, между прочим, сделают.

– Обидные слова говоришь, русский. Очень обидные. Зачем тогда вы в школьных учебниках изображаете монголо-татар людоедами? Они что, русскими питались? И так называемое монголо-татарское иго, Куликовская битва – это всё выдумки. Неслыханное очернение великого татарского народа и воспитание молодёжи в духе вражды к целому народу!

– О, Боже! Откуда ты свалился на мою голову? – взмолился Гулидов. – Вы пишете, будто мы тут демократию развиваем, отличаемся гуманностью и справедливостью… Так пойдите со своими доморощенными принципами и обратитесь к тем, кто ваши позиции разделяет! Я даже адресок дам. Ой как они возликуют и обрадуются! Что, уже обращались? Вижу, что так. Иначе не стали бы на улице подписи собирать.

– Гулидов! – женский голос окликнул его из припарковавшейся рядом машины. – Заканчивай свой культурологический диспут. – Улыбающаяся Натали, опустив боковое стекло, приветливо махала ему рукой.

На радостях он наскоро вежливо распрощался со своим случайным знакомым и забрался в автомобиль.

– Как ты меня отыскала? Как сама-то выбралась?

– Мы же недоговорили, – улыбнулась она. – Если серьёзно, то позвонил Смирнов, сообщил, что ты на яхте умчался. Там у Рвачёва ужасный переполох. Я и решила вдоль речки поехать – авось, думаю, вырвется друг Гулидов из объятий райской жизни и сойдёт на грешную землю. А ты вот тут, на скамеечке, загораешь, диспуты разводишь, когда погоня во весь апорт несётся… О том, как выскользнула из лапищ бесовских, лучше не спрашивай. Чуть позже сама расскажу. Поехали, мне надо многое тебе поведать.

Они выехали на Кольцевую и направились по Киевскому шоссе в сторону Апрелевки. В каком-то сарайчике, переделанном под гараж, Натали оставила машину, завалив её для верности ветошью и берёзовыми вениками. Затем долго шли пешком, обходя стороной местные деревеньки. Вышли к полю, которое пересекли напрямик, чтобы не терять времени, – начинало смеркаться. Наконец-то добрели до полуразрушенного хозяйства. Пустующий коровник с выбитыми воротами и окнами, недостроенный, разваливающийся остов фундамента, поваленные ураганом деревья, скособоченные дома – всё здесь говорило о том, насколько беспечен человек, чувствующий себя временщиком на земле, и как он не ценит сделанное своими руками.

Натали подвела его к единственному уцелевшему здесь сооружению – водонапорной башне.

– Здесь нас никто не найдёт, – кивнула она в её сторону. – Правда, без света и удобств. Но ты же не сноб, а, Гулидов?

– Я презираю комфорт, изыски и яства, но от матраса и чашечки ароматного кофе не откажусь.

– Дико извиняюсь, но последний продмаг закрылся в округе в конце девяностых. Так уж и быть, матрасик я тебе обеспечу, а вот вместо кофе – чёрный чай байховый и… бутылка виски.

– Виски! Так это же совсем другое дело, мадам! «Как у нашей киски объявились виски. / Виски, виски – вы взамен сосиски! / Я сосиску не найду, лучше я в стакан налью! / Виски, виски! Ух, напьюсь я в сиську!» – моментально сымпровизировал Гулидов.

Несмотря на последние перипетии и долгую дорогу, у него было отличное настроение.

– Фу, дорогой, что за репертуар? Это же моветон!

– Знаешь, в последнее время замечаю за собой неуёмную тягу к простым вещам: стогу сена, коровьим лепёшкам, кирзовым сапогам, ломтю ржаного хлеба… И чтобы всё без прикрас, налёта цивилизовщины, гламура, искусственности, поддельного внимания, мнимого участия в твоих делах. Знаешь, это не технический прогресс испортил нас, не растущие потребности, не открывшиеся возможности повелевать природой и человеческими страстями! «Что же тогда?» – спросишь ты. Отвечу: желание выпендриться, насолить ближнему, показать, какой ты крутой, особенный, эксклюзивный, мать твою… Мы сократили километры, сделали из человека Бога, умеющего передавать информацию на расстояния, укрощать явления природы – вызывать дождь или снег, отводить грозу. Да мало ли чего…

Мы научились страшному – убивать! Этим умением человек владел всегда, скажешь ты. Да, без убийства себе подобных человечество никогда не создало бы великих цивилизаций. Империи, империи все до одной, без исключения, зиждутся на этом паскудном желании лишать жизни себе подобных. Но я не об этом. Я о том, что смерть стала забавой, компьютерной игрой. Особо циничные превращают смерть в искусство, неплохо зарабатывая при этом. Я не призываю к возврату в деревенские хотоны. Но я молю Бога образумить человечество, остановить его в ненасытной жажде наживы, в погоне за призрачным личным благополучием в окружении слёз и человеческих страданий, в стремлении пойти по головам, по трупам сородичей ради спасения своих жухлых душонок…

– Ты идеалист, Гулидов.

– Я знаю. Уже слышал это, причём совсем недавно. Вы с ним не заодно случайно? – Он отхлебнул ещё немного виски, налитый в нижнюю часть отрезанной пластиковой бутылки.

– С кем?

– С одним моим знакомым… из органов…

– Эка тебя занесло.

Пока Гулидов снимал стресс тёплым виски, Натали, не торопясь, зажигала свечи. Их было бессчётное количество. Они были расставлены в хаотичном порядке внутри всего помещения башни: на ступенях лестницы, ржавых трубах, остатках мебели, баках, сломанных рамах, на выступах и в углублениях кирпичной кладки.

– Помоги мне! Я запутался и не могу найти выход из ситуации. Прошу тебя, Натали! – вдруг неожиданно взмолился Гулидов.

– Я вижу. Сама нахожусь в прострации. Мне не хватает знаний. И не к кому обратиться. Мой учитель, наставник… Они его убили. Меня ждала та же участь. Смирнов помог мне бежать. Я не хотела. Решила, что моя жертва спасёт тебя и других от дьявола во плоти. Он умолял. Тщетно. Тогда Смирнов пошёл на хитрость: сделал мне укол и тайно вывез меня в реанимобиле. Ему действительно приказали сделать мне смертельную инъекцию. Рвачёву же он сказал, что я приняла смертельный яд, который при взаимодействии с его лекарством настолько разрушил человеческие ткани, что узнать меня не представлялось возможным. Он подсунул им труп женщины. Безумцы четвертовали девицу, которая отказалась заниматься сексом с рвачёвским догом. Смирнов выкопал её, пришил конечности, переодел в мою одежду, облил кислотой. И вот я на свободе. Но зачем?

– Затем, чтобы дальше жить.

– Не знаю. Я боюсь жить. Это хуже, чем в Средневековье. Мои дни сочтены. Я уже на пороге другой жизни. Я возвращаюсь в… прошлое. Сейчас я попробую увидеть, что происходит с нами, как бы со стороны. Ты только ничему не удивляйся. И прошу тебя: больше не пей.

– Хорошо, – поспешно ответил Гулидов и отхлебнул виски прямо из бутылки.

В башне стало темно. Стал слышен тихий писк летучих мышей, свисающих вниз головой где-то под потолком. Они выпучили свои круглые глазища и переступали по жёрдочке перепончатыми лапками. Внезапно в разбитое окошко, к которому нельзя было дотянуться без специальной лестницы, влетела белая полярная совка. Ба! Откуда она здесь? Но птица уверенно уселась на железный крюк, торчащий высоко на стене, и принялась чистить крылья. Голова у неё время от времени вращалась на триста шестьдесят градусов. Одним глазом совка следила за притихшими летучими мышами, другим косилась на людей, расположившихся друг против друга в окружении танцующих язычков пламени свечей.

Натали неожиданно вытянула руки впереди себя на уровне плеч и заговорила глубоким грудным голосом, доносящимся как будто из подземелья.

– Я знаю, что как-то связана с вратами Междумирья. Я и есть этот портал… или звено портала. Я была им в прошлых жизнях. Но вот зачем мне, жрице, это знание в двадцать первом веке – пока не понимаю, но обязательно найду ответ… Вижу знак тамплиеров. Рука сама нарисовала его в конце одной практик… Вот это и есть ключ…

Глаза жрицы были закрыты. Затем она обернулась к Гулидову, сделала несколько шагов к нему навстречу и снова заговорила.

– Добрый вечер, незнакомец!

Гулидов хотел было поздороваться, но лишь глотнул ещё немного виски.

– Теперь я знаю ваше имя. Мы с вами встречаемся то в потёмках на улице, близ дворца, то на конюшне, а теперь здесь, в водонапорной башне. Приятно познакомиться!

– Вечер добрый! Вернее, ночь! – донеслось откуда-то сверху.

Гулидов от неожиданности икнул и отхлебнул из бутылки. Он посмотрел на совку. Может, она? Нет, та спокойно восседала на приглянувшемся крюке и продолжала горделиво поглядывать с высоты на происходящее внизу у людей. А голос продолжил свою речь.

– Я помню образ неуловимой стройной женщины, готовой петь и танцевать. Колдунья? Или ведунья? – вдруг прокричал голос, явно чем-то встревожившись. – А-а-а… Я своих чую.

– Кем ты был в прошлых жизнях? – неожиданно спросила Натали.

Крепко подвыпившему Гулидову не понравился этот вопрос. Он испугался, что голос обидится и исчезнет. Но голос, как ни странно, ответил.

– Дешёвой проституткой в порту, римским начальником легиона, вождём негритянского племени, любовником Клеопатры – всего не упомню. А ты?

– Долго рассказывать, но наборчик ещё тот! У меня открыта память прошлых жизней. Как тебе известно, это древнее знание, которым обладают только избранные женщины-жрицы. Одна из них перед тобой. Мне разрешён доступ в разные слои планеты – эфирный, астральный, ментальный… Но со мной случилось несчастье. И я в вечном поиске: как исправить то, в чём меня незаслуженно обвинили? Я обречена на страдания, отлучена от наслаждения своей сексуальной энергией, отчего не могу эффективно воздействовать на биополе мужчин… Недавно в одной резиденции у излучины реки я попробовала искоренить большое зло, но не получилось.

«Последний переход», Евгений Агнин

– Я знаю. Тебе не по силам. Здесь требуется вмешательство Якова Брюса, магистра ордена тамплиеров. Это великая душа! Он не чернокнижник, а белый маг. Брюс по-прежнему имеет реальный канал с Источником. И лучший эксперт по России. Жаль, он не оставил наследников, они могли бы стать посредниками между нашими силами… Но я вижу, здесь дело не в мужчинах, а в женщине! Это уже по твоей части.

– М-м-м… Женщина… Как я сама не поняла? Она – воплощение моей кровницы, той, что изменила мой путь к вратам Междумирья. Благодарю за науку, магистр!

– В вашу страну возвращается разрушительная энергия. Время падения Чебаркульского метеорита совпадает со временем пролёта астероида 2012 DA 14. Два года подряд в один и тот же час. Таких совпадений просто так не бывает. Прилетевший на землю хондрит – это всего лишь камень с десятипроцентным содержанием железа. Но ты понимаешь, что это простое объяснение только для землян. Пришелец завалил твои врата, прочно заперев их, оставив людей один на один с энергией порока. Всё в твоей власти: иди к своим вратам. Смотри не ошибись!

– Не уходи. Позволь ещё один вопрос?

– Молви!

– Таинственная дама в чёрном стояла возле Брюса. От неё исходит мощная энергия ведических знаний. Это и сбило меня с толку. Сейчас я вижу ведьму рядом с царицей Софьей. Она будто призрак из прошлого. Теперь, когда Сноуден поведал миру о глобальном контроле АНБ США всего пространства передачи информации, ей должны были перекрыть каналы распространения ведических знаний. Это карается спецслужбами всех стран. И смерть моего учителя тому пример. Почему же ей дозволяют всё ещё использовать свою энергию против людей?

– Ответ на поверхности. Она одна из них. Прощай.

В башне стало тихо. Настолько, что можно было услышать, как ветер за её стенами теребит высокие травы.

Натали взялась двумя руками за голову. Широкие рукава платья задрались, обнажив худые локти. Она начала медленно кружиться. Распущенные волосы стали разгонять застывший воздух, отчего язычки пламени свечей затрепетали, как живые. Они вместе с вращающейся вокруг себя жрицей выражали тревогу и беспокойство.

– А-а-а… Женщина в чёрном… А-а-а… Преемники друидов… А-а-а… Миссия ордена… А-а-а… Каста! Каста! Каста!.. А-а-а… Помехи, помехи… А-а-а… Подлучевая Луна… А-а-а… – Натали вдруг остановилась напротив Гулидова. Она на мгновение открыла глаза и сразу же их закрыла, увлекаемая движениями незаконченного ритуального танца.

Гулидов перекрестился и сильнее прижался к кирпичной кладке.

– Чтобы окончательно не свихнуться… – Натали всё так же медленно кружилась, продолжая бросать в пространство обрывки не связанных между собой фраз. – Касательно энергии… А-а-а… Перейти на уровень вибраций… А-а-а… Пришло время меняться… А-а-а… Невыносимо болит голова… А-а-а… Кармический партнёр… А-а-а… Энергия утекает… А-а-а… Через Берингов пролив… А-а-а… Так устроено во Вселенной… А-а-а… Я прошла сама такой путь… А-а-а…

Натали опустила руки. Они безжизненными плетьми болтались вдоль туловища. Мгновенно погасли все свечи, расставленные даже в укромных местах башни. Она опустилась на колени, превратилась в один большой замирающий свёрток, укрытый копной ниспадающих спутавшихся волос…

***

Деревенский кот с драным ухом, лишаистым боком и розовым отмороженным носом старательно просовывал свой язычок внутрь пустой бутылки из-под шотландского скотча, опорожнённого ночью человеком, который лежал сейчас без движения прямо на полу. По-видимому, местные забулдыги приучили котофея к такому способу извлечения остатков алкоголя из порожней тары. Бутылка не поддавалась. Она каталась по дощатому полу, производя в голове Гулидова нестерпимый гул. Животное настороженно поглядело на мужчину в мятой одежде, ощупывающего свои карманы, потом сладко зевнуло и принялось дальше упражняться с бутылкой.

«Так, что мы имеем? – лихорадочно стал подсчитывать про себя Гулидов, периодически морщась от приступов головной боли и пробудившегося стука молоточков по виску. – Тамплиеры, друиды… метеориты, а… ещё врата и энергия порока… Так, всё? Нет, погоди… Было что-то ещё, одно, существенное. Я должен был запомнить. Вот дырявая башка! Вспомнил! Проститутка в порту и любовник Клеопатры! Фу ты, блин, опять тебя не туда понесло… Ну как же так? Да! Женщина в чёрном, Сноуден, подлучевая Луна… Так, отбрасываем прочь Луну. Остаётся… Остаётся… Остаются спецслужбы США! Берингов пролив… У-у-у… Вот это коктейль Молотова! Жуть! Никто не поверит, да и я сам себе не поверю. Где выход? Где выход, спрашиваешь? А вон и дверь, пора собирать манатки. Давай я оставлю здесь духов ордена и энергию разврата».

Он почему-то заглянул под потолок, где ночью свисали вниз головой тушки летучих мышей. Сейчас их там не было. Белая совка также исчезла. На ржавом крюке, где она сидела, болталась бечёвка, завязанная узлом. Но как её достать? И зачем?

«Оставлю духов в покое и приму за рабочую версию этот коктейль: спецслужбы и женщина в чёрном. Ну ты, старина, с голодухи допился до чёртиков! За неимением лучшего пусть будет так».

Он покликал для порядка Натали. Ночной жрицы нигде не было, что почему-то его никак не удивило.

Кошак пронзительно заорал. Он выпустил из лап драгоценную находку, которая подкатилась к краю бетонного пола и полетела вниз. Звон бутылочного стекла вывел Гулидова из оцепенения. Он подобрал свою куртку, поспешно спустился вниз и выбежал из башни.

«Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» – вспомнил Гулидов известную ленту Поллака по роману Маккоя о танцевальном марафоне. И ему ужасно захотелось жить. Он понимал, что рвачёвцы уже выставили кордоны и на вокзалах, и на постах ГИБДД, и в местах его возможного появления. У них уж точно везде свои люди. Система работает исправно, особенно когда нужно кого-то схватить.

Прячься не прячься, а помирать неизвестным героем – худшая доля. Вдруг в его разбитую алкоголем голову пришла шальная мысль: надо срочно втиснуться в прямой эфир телевизионного или на худой конец любого интернет-канала и вывести рвачёвскую сволоту на чистую воду. В принципе, для такой цели сойдёт и радиопрограмма. Другого выхода нет. К кому бежать? Кого звать о помощи?

Журналистов Гулидов не жаловал по двум обстоятельствам. Ему претила их подленькая, мерзко-пакостная натура. Чуть поманит гонорарами высокий чин, а они уже готовы кланяться ему в пояс, вознося до небес вымышленные заслуги очередного нувориша. Вторая причина была из разряда личных. Уж больно насолили эти бумагомараки Гулидову в прошлую избирательную кампанию, полоскали его в хвост и в гриву почём зря.

На переполненном людьми в час пик рейсовом автобусе он незаметно вернулся обратно в столицу. В первом попавшемся ларьке поменял сим-карту и наудачу позвонил старому знакомому, журналисту газеты «Жизнь города» Володе Тисненко по кличке Тиснуть. Эта акула пера слыла изрядным сплетником, и уж кто-кто, а он должен знать, кто и где из его братии сейчас может работать в прямом эфире.

Тиснуть отчего-то обрадовался звонку Гулидова. Он с быстротой пулемётной очереди оттарабанил последние гадости об их общих знакомых – собратьях по перу, также не преминул сообщить пикантные подробности о тех, о ком Гулидов и слыхом не слыхивал. В конце разговора Тисненко всё-таки выдал искомую информацию: сегодня в студии на Шаболовке снимается пилотная программа «По ту сторону жизни» и ведёт её не кто иной, как Владик Попов. Кроме чрезмерной велеречивости, Владик слыл в журналистских кругах известным ловеласом. Именно своей смазливой мордашкой и применяемыми к месту и не к месту в большом количестве фразеологизмами он добивался снисхождения у томных продюсеров женского пола.

С Владиком Поповым у Гулидова была связана смешная история. Как-то на сочинском фестивале региональной прессы зашла речь о бережном отношении к русскому языку и о безобразиях, коими грешат в эфире телевизионные ведущие. Владик отстаивал честь профессии и выступал за применение плавающего ударения в часто употребляемых народом словах. Как на грех, к Гулидову в ту пору прикипело смачное, невесть откуда взявшееся словечко «запердолить». Он вставлял его в разговоре везде, где только мог. Это слово-паразит вызывало бурю восторга в любых компаниях. Дамы при этом краснели, но проявляли повышенный интерес к смельчаку. Порой словечко помогало Гулидову снимать напряжение в затруднительных ситуациях. Представьте себе кают-компанию черноморского лайнера, в которой собрался весь цвет отечественной журналистики. Фотовспышки, несколько телевизионных камер, пожирающая глазами публика…

– Я, как представитель цеха телевизионных ведущих страны, ответственно заявляю, – начал своё пафосное выступление Владик, – что в период демократизации всех сторон жизни общества и современный русский язык обязан меняться! Ударения в словах также должны быть подвержены обновлению, они не имеют права оставаться рудиментом, застывшей формой лингвистики.

– Действительно, какая разница, куда ставить ударение в слове! – не выдержал тогда сидевший в первом ряду Гулидов. – Возьмём вашу фамилию, уважаемый телеведущий, – Попόв! Давайте-ка изменим в ней в угоду демократическим принципам ударение и переместим его на первый слог… Как она будет звучать в новом, запердоленном виде? Правильно – Пόпов. Чудесное превращение священника в задницу. Что за прелесть это плавающее ударение!

Собравшиеся лауреаты всевозможных конкурсов и премий, как дети, катались чуть ли не по полу, смеясь до слёз и колик над гулидовской шуткой. Что было, то было. Не припомнит ли сейчас Владик тех сочинских издевательств над его звучной фамилией?

К счастью, находящийся на пике популярности телеведущий сделал вид, что обрадовался звонку Гулидова, и, скрипя зубами, пригласил-таки его на своё шоу. Половина дела была сделана. Передача выходила в мёртвое для зрителей послеобеденное время. «Не прайм-тайм, конечно, но и этого достаточно, чтобы расшевелить осиное гнездо», – решил Гулидов.

Владик представил героям передачи и собравшейся в студии аудитории Гулидова как эксперта по паранормальным явлениям. В принципе, пилотные проекты редко сразу выпускают в прямой эфир. Но Гулидову повезло – из-за летних отпусков в программе образовалась большая дыра, латать которую приходилось срочным введением необкатанных передач. К тому же ещё как назло владельцы рейтингового ток-шоу «Наедине с мэтром» подали в суд на канал за нарушения авторских прав, сняв передачу с эфира. Руководству ничего не оставалось, как бросить на амбразуру сырой, далёкий от совершенства Владькин продукт.

О чём спорили люди, собравшиеся в душной студии, Гулидов так и не понял. Он твёрдо решил не вмешиваться в съёмочный процесс, а, как дойдёт до него очередь, сразу же рубить правду-матку, пока не отключат микрофон или не скрутят. И вот час его пробил.

– Люди по-разному относятся к свидетельствам тех, кто побывал по ту сторону смерти, а затем каким-то чудодейственным образом смог вернуться обратно, – делал очередную подводку Владик. – Я обращаюсь к уважаемому эксперту, психологу, недавно вернувшемуся из длительной поездки по Крайнему Северу нашей необъятной страны, с вопросом: верят ли в жизнь после смерти аборигены, живущие там?

Гулидов замешкался с ответом. Владик вытаращил на него глаза и покрылся испариной. Он лихорадочно стал открывать и закрывать рот, как большая рыба, вытащенная рыбаками на палубу. По его губам можно было прочитать только одно слово, которым он пытался побудить Гулидова к действию: «Го-во-ри!»

– Уважаемые сограждане! – начал неуверенно эксперт-самозванец. – Прошу вас внимательно вслушаться в мои слова. Это не пиар, не каприз, не бред больного на голову человека. – В павильоне стало тихо, только было слышно, как работает аппаратура и тяжело вздыхает сидящий рядом писатель-фантаст, страдающий астмой. – Я, Гулидов Анатолий Сергеевич, заявляю о готовящемся в предстоящий единый день голосования преступлении против Конституции и территориальной целостности Российской Федерации. Группа коррумпированных банкиров в составе председателя правления «Сибвнешбанка» Рвачёва, бывшего президента компании «АТОКА», а ныне председателя наблюдательного совета Sobirunbank Нипорукина, президента «Международного промышленного банка развития корпораций» Пузачёва и находящегося в розыске Интерпола бывшего министра финансов Московской области Карманова намеревается путём фальсификации результатов всенародного голосования жителей федерального избирательного округа №37 обеспечить победу на губернаторских выборах зарегистрированному с нарушением статей Закона Российской Федерации «О выборах и референдумах» кандидату в губернаторы господину Рвачёву.

Кто-то из зала громко матюгнулся: «Олигархи, твою мать! Довели страну до…», но на него сразу же зашикали любопытные старушки из массовки. Гулидов посмотрел на бледного, как полотно, онемевшего Владика и уже с металлом в голосе продолжил:

– Придя к власти, данное преступное сообщество готовит изменение регионального законодательства о недрах, в результате чего крупнейшие месторождения алмазов, золота, нефти и газа, а также высоколиквидные активы и рентабельные промышленные предприятия будут проданы на аукционах и перейдут в собственность зарубежных транснациональных компаний и консорциумов.

В регионе полным ходом идёт финансирование протестных сил и подготовка отрядов добровольцев, использующих националистические лозунги, целью которых является выход субъекта Федерации из состава Российской Федерации. Как нанятый банкирами специалист по избирательным технологиям, я заявляю о том, что находился до недавнего времени в полном неведении относительно преступных намерений озвученного сообщества.

За неимением другой возможности и в силу грозящей мне смертельной опасности я вынужден был выбрать только такой способ обратить внимание граждан и президента страны на творящееся в регионе беззаконие. Считайте моё выступление прямым обращением к Генеральному прокурору!

Заключительные слова Гулидова утонули в поднявшемся гвалте. Появившаяся охрана схватила бузотёра и потащила к выходу из студии. Но Гулидов не сдавался. Он ловко вывернулся из своей куртки, оставив её в руках охранников, и подбежал к ближайшей работающей камере, на которой горел красный огонёк. Ткнув в объектив указательным пальцем, Гулидов громко прокричал: «Я воспользовался своим правом на выстрел, гадина! Слышишь, Рвачёв?!»

Его долго продержали в запертой на ключ монтажной, не давали возможности воспользоваться телефоном. Спустя часа два к нему ввалились два вооружённых кавказца. Один из них, не проронив ни слова, ребром железной ладони вырубил незадачливую звезду телевизионного эфира. Где-то на краю затухающего сознания Гулидов расслышал несколько фраз на чеченском и отчётливо по-русски: «Коли в вену».

***

Сквозь тёмно-бордовые с золотыми нитями по бокам портьеры, украшенные королевскими вензелями и лилиями времён династии Бурбонов, пробивались яркие солнечные лучи. Они заполонили огромных размеров овальную залу в два этажа. С потолка свисала внушительная ажурная люстра, похожая на застывший в хрустале фонтан. Всевозможные виньетки и картуши в декоре интерьера говорили о стремлении владельцев во всём следовать королевскому стилю. Одна стена залы была отдана на откуп старинным гравюрам и географическим картам в дорогих рамках, другая – потускневшим от времени картинам фламандских мастеров, изобразивших разнообразные цветочные композиции.

Гулидов возлежал на высокой, королевских размеров кровати с балдахином. Здесь спокойно можно было разместить ещё с десяток человек, которые даже при желании вряд ли помешали бы друг другу во сне. Многочисленные подушки кем-то были заботливо убраны в изголовье. Белоснежное постельное бельё с вышитой на ней монограммой в виде двух переплетающихся между собой английских «S» и небольшой короной над буквами хрустело и стонало от одного прикосновения к нему.

Красивая сказка закончилась, когда он попробовал высвободить затёкшую правую руку, прикованную наручником к стальной трубе, выполненной в виде скобы и аккуратно вмонтированной в спинку кровати. Немного подёргавшись, Гулидов понял тщетность своих попыток высвободиться. От неравной схватки с механическим приспособлением пленник быстро выбился из сил и вскоре заснул.

Проснулся он от нестерпимого желания чихнуть. Кто-то щекотал ему в носу и легонько проводил по щеке пушистой щёточкой для сбора пыли. «Гулидов, ну просыпайся, просыпайся, проказник!» – донеслось до него сквозь дрёму.

Он открыл глаза и увидел стоящую рядом с кроватью изящную даму в строгом чёрном траурном платье. Широкие поля стильной шляпы и тёмная, в чуть заметную белую крапинку вуаль скрывали её лицо. С высокой тульи ниспадала широкая атласная лента, прикрывающая глубокий вырез на спине шалуньи.

– Наконец-то открыли ясны очи, граф. – Стеллка убрала с лица вуаль и нарочито обиженно прикусила нижнюю губу.

– Как изволили почивать? Хороша ли перина? Не жестковаты подушки из лебяжьего пуха? – продолжала она издевательским тоном.

– Ты? Здесь? Зачем? – только и выдавил из себя Гулидов.

– А где же мне ещё быть? Это ты у меня в гостях, а не я у тебя, птенчик. Не с тобой же по съёмным квартирам с тараканами и крысами мыкаться. Прошли те времена, давно прошли. А помнишь, как я была в тебя влюблена? До одури, самозабвенно! Чуть ли не на край света готова была за тобой в одном платьишке бежать. А ты… Скотина ты, Гулидов! Форменная скотина!

– Слышишь, того… сними эти браслеты. Рука затекла, мочи нет.

– Не проси – не сниму. Да за то, какую ты позавчера заварушку по телеку устроил, тебя не то что к кровати, тебя в кандалы заковать надо и в подземелье к крокодилам засунуть. Сверху ещё крышкой дубовой придавить, чтобы не всплывал. Хотя оно известно – гавно не тонет.

– Раньше ты не была такой кровожадной. С кем поведёшься, от того и наберёшься… Правильно говорят.

– Не была! С вами, козлами, поживёшь – не такой сукой станешь. На, смотри!

Стеллка взяла в руки пульт, понажимала на нём разные кнопки. Мягкий прозрачный тюль напротив кровати чуть вздрогнул и плавно уехал в сторону. Из простенка выкатилась массивная тумба со встроенным в неё плазменным экраном.

Флегмат-ведущий программы «Петровка, 38» беспристрастным голосом зачитывал с суфлёра последние криминальные новости: «Вчера ночью отряд спецназа штурмом взял загородную резиденцию российского олигарха Викентия Рвачёва, известного в криминальных кругах по кличке Лариончик. Охрана опального банкира оказала вооружённое сопротивление. В результате спецоперации правоохранительные органы изъяли большой арсенал огнестрельного оружия и боеприпасов, около трёх килограммов наркотиков, запрещённую на территории Российской Федерации ваххабитскую литературу, а также в больших количествах неучтённую российскую, иностранную валюту, драгоценности, антиквариат, похищенный из хранилищ музеев, и другие ценности.

Было освобождено двадцать заложников, незаконно удерживаемых на территории резиденции в специальных бункерах. Ими оказались граждане России, Украины, Узбекистана, Таджикистана, стран Балтии. В ходе продолжительной перестрелки пять бандитов было убито. Сам банкир был найден в своём кабинете без признаков жизни. Среди бойцов спецназа также имеются потери и раненые. Возбуждено уголовное дело, которое находится под личным контролем Генерального прокуратура. Проводится следствие».

– Слушай, слушай! Вот чего ты натворил! По всем каналам с раннего утра об этом только и кудахчут. А вот и свеженькая информация! – Стеллка включила CNN, где очкастый ведущий в клетчатой рубашке и в весёленькой разноцветной бабочке лихо тарабанил заготовленный редакторами текст:

– Криминал. По запросу российской стороны полицией Франции в парижском аэропорту имени Шарля-де-Голля задержан находящийся в международном розыске бывший министр финансов Московской области господин Карманов. Вопрос об его экстрадиции на родину будет решаться в установленном законом порядке.

Напомним, что днём ранее в своей резиденции был найден мёртвым кандидат в губернаторы одного из отдалённых северных регионов, крупнейший российский банкир господин Рвачёв. Наблюдатели считают смерть банкира обострившейся внутренней борьбой властных элит из кремлёвского окружения за влияние на президента России и началом нового этапа передела финансового сектора страны.

Таинственное исчезновение бывшего президента компании «АТОКА», председателя наблюдательного совета Sobirunbank господина Нипорукина и президента «Международного промышленного банка развития корпораций» господина Пузачёва, случившееся накануне известных событий, только подтверждает мнение наших аналитиков.

– Ух ты! Лихо! – только и успел произнести Гулидов, чем вывел из себя расположившуюся в глубоком кожаном кресле Стеллку.

– Урод! Скотина! Мразь! Ты испоганил мне жизнь! Всюду, где появляется твоя мерзкая физиономия, следуют одни неприятности. Почему ты не сгинул, не утопился, не свалился с обрыва, не провалился в тартарары со своими идиотскими идеями добра и благодетели? У-у-у… Прекрати лыбиться! Это сущее наказание видеть твою нахальную усмешку! Я ненавижу тебя, Гулидов! Всем сердцем! Всеми фибрами своей души! Ты мне омерзителен, противен! Ты – исчадие ада, несущее только беду, гадости и бредни! О, как же меня угораздило связаться с таким кретином пятнадцать лет назад?! Нет, я тебя уничтожу! Испепелю, сотру в порошок, чтобы никто, слышишь, никто больше не пострадал от твоих дурацких деяний! Ты своим поганым рылом влез туда, куда я тебе не велела! Была разыграна блестящая комбинация: Рвачёв – в губернаторы, я – в сенаторы от малюсенького автономного округа. Он такой крохотный, что они там, за кремлёвской стеной, махнули бы рукой, что какая-то баба-недоучка влезла в вашу грёбаную политику. Рвачёв переделывает законодательство под себя, объединяет регион, но неожиданно гибнет в автокатастрофе, как тот глава Алтайского края… Меня назначают губернатором огромного региона, и наконец-то я становлюсь той, кем являюсь на самом деле, – миссис Стеллой Смит! Как торжественно звучит! А, Гулидов?

– Прямо Екатерина Великая! А не Стеллка из Засрайска!

– Заткнись! Я уже пять, слышишь, пять лет, как обручена с гражданином США Полом Смитом. Мой красавчик, мой идеал! Какая стать, выправка, моя гордость! Мы разработали эту спецоперацию. Я подогнала к Викентию этих трусоватых банкиров, объединила их вокруг него. Чего стоило удержать этих разновозрастных шакалов в одной стае! Я, я, а не твой дружок бегала по кремлёвским коридорам, где лаской, где задницей, а где и шантажом запугивала, умасливала этих жадных чеширских котов! Обещала им манну небесную! А сколько бабулей на всё это торжество демократии ушло! Уму непостижимо!

– Задницей? Чего-чего, а это ты точно умеешь…

– Молчи, ничтожество! И всё это летит в тартарары из-за одного прохвоста, которого я же сама и посоветовала нанять для избирательной кампании в регионе. Да уж, мы, русские, не головой думаем, а…

– Правильно, опять задницей, – развеселился Гулидов.

– Что имеем, тем и работаем. Выбирать не приходится – не чистоплюи, как некоторые, – обиделась миссис Смит. – Как же вы все, недобитые праведники, мне надоели! Постоянно суёте свои длинные носы, куда вас не просят. Всё за Россею радеете, за её духовный потенциал печётесь. А нет никакой духовности! Была, да вся вышла! Вместе с беспробудной пьянкой испарилась, с ворьём и повальной глупостью! Где они, ваши мнимые добродетели? Вас режут, как стадо баранов, ноги вытирают, а вы всё это глотаете и с жизнью в прятки играете. Страусы! Поделом вам, поделом! Но со мной ваш номер не пройдёт, вот вам – дудки! Я не хочу губить свою молодость! Сегодня же улетаю в Штаты. Вот только что с тобой делать, пока не решила. Не хочется напоследок руки марать.

– И на том спасибо, родная. Только вот что я тебе скажу… – Гулидов, насколько позволяли наручники, попытался повыше привстать в постели, чтобы лучше видеть бесстыжие глаза своей давней любовницы. – Что будет со мной, мне, как ты можешь догадываться, всё равно. После всего случившегося моя участь – деревенские грядки и стопка водки в базарный день. Но, уважаемая Стелла Ивановна Смит или как там вас по вашей ядрёной фене ещё называть, хочу вам прямо в ваше забугорное сиятельство заявить: ещё не вечер! Рано вы вместе со своим американским Полом списываете со счетов мою страну! Рано! Чего вы вокруг неё, как вороньё, вьётесь? Отпустите её – нечёсаную, убогую, обездоленную. Раз помойка не для вас, так и летите к своим корытам!

И чем больше вас, таких лощёных, ладненьких и богатеньких, уберётся из страны, тем быстрее она вздохнёт свободнее. Будь моя воля, я бы даже противиться не стал, не то что мешать, вашему отбытию. Соорудил бы новый Ноев ковчег. Поднёс бы чемоданы к белокрылому лайнеру, коньячок с лимончиком на дорожку опрокинул, лишь бы вы со своими набитыми баблом карманами обратно не возвращались. Летите, голуби, летите, сизокрылые! Живите долго и счастливо на наворованное у своего народа! Делайте что хотите: совокупляйтесь с кем хотите, рожайте от кого пожелаете, омолаживайтесь, облагораживайтесь, жрите и процветайте. Но при одном условии – отстаньте! Оставьте нас в милом нам гавне ковыряться, любоваться кривыми избами, уродливыми городами, заплёванными площадями. Только помяните моё слово, любезнейшая Стелла Ивановна Смит: чем дольше вы будете вдали от нас, тем лучше и краше будет становиться наша помойка. И когда ностальгия о ней подкатит к самому горлу, когда захочется выть от безысходности, упаси вас Бог купить обратный билет в Россию. Почему? Потому что родина, как женщина при родах, только один раз выплёвывает своего ребёнка из чрева. И как ни старайся, назад ты его не засунешь. Я всё сказал.

Стеллка немного постояла в задумчивости, словно размышляя, как лучше заткнуть рот разговорившемуся пленнику. Что-то решив, она вскочила с кресла, с яростью дёрнула за свисающий рядом с портьерой шнур звонка из переплетённых разноцветных нитей, подавая кому-то сигнал. Осторожно ступая, в зал вошли два джентльмена, в которых Гулидов узнал давних своих знакомых: красавчика Вальдемара и, что больше всего удивило его, своего соглядатая на точке – полковника Податева, который, как оказалось, был приставлен к нему опять-таки с подачи Стеллки.

– Я услышала тебя, Гулидов. Теперь моя очередь, – сказала барыня грозным тоном, в котором слышались возвышенные нотки задетого самолюбия, и приказала полковнику: – Вкатите этому правдорубу столько кубиков морфия, чтобы он, наконец, увидел красоты так любимой им помойки. Выживет – отправьте его в деревню, а нет – значит, не судьба. Прощай, Гулидов, иного выбора ты мне не оставил. Не провожай, обойдусь.

После этих слов миссис Смит опустила на лицо вуаль и скрылась за массивной дверью в сопровождении услужливого Вальдемара.

13 Физика сочувственных вибраций

Велики просторы могучих океанов, разделяющих материки и населяющих их людей. Вселенская сила заключена в них. Она клокочет, раздирает, отталкивает друг от друга острова, континенты, границы. Человек не птица, не может с её непринуждённой воздушностью преодолевать расстояния, являя себя новому миру. Люди пока что научились с определённой лёгкостью переносить через пространства лишь дух свободы и слепые электронные коды. Но в природе всё же существует одна сила, которая будет мощнее энергии тектонической активности, – это сила познания. Только она удерживает эти разновекторные махины, готовые разъехаться в разные стороны, обнажая между людьми безграничную бездну.

На что остаётся уповать человеку – крохотной песчинке мироздания? На себя? На Него? На случай? Рано или поздно может иссякнуть и эта вера. Остаётся лишь слово. «Слово Божие, сеемое миссионерами на берегах моря, без всякого со стороны их посредства, чрез новообращённых переносится и к отдалённым, горным жителям материка Америки, называемых кольчанами, никогда не видавшим священника» – так рассуждал великий православный миссионер святитель Иннокентий, будучи в 1848 году в заокеанской поездке.

Весной того же года он становится здесь свидетелем сильного землетрясения, длившегося с 18 марта до 15 апреля – почти месяц. «Все стенные часы в городе остановились и печные трубы на больших домах повредились… С самого первого удара началось сильное дрожание земли, сменяемое небольшими колебаниями, столь иногда сильное, что точно, кажется, в верхнем этаже я живу на мельнице или на пароходе иду по заливу», – описывал случившееся современник святителя.

Гулидов неспроста вспомнил о святителе. Он восторгался его деяниями и миссионерским подвигом. Иннокентий раньше многих других на земле понял родство человеческих душ, разбросанных по обеим сторонам океана и разделённых Беринговым проливом.

Природа давно трясёт землю и мстит человеку за его неуклюжее, а порой и варварское вторжение. Поначалу она лёгкими толчками предупреждала о губительных последствиях его деяний. Потом стихия обрушивалась на творения рук человеческих со всей своей сокрушительной силой. Не за горами уже и бедствия вселенского масштаба, если не одумаются люди в своём противостоянии природе. Очевидно, что нет на земле и в Мировом океане укромного места, где бы человек мог чувствовать себя в безопасности. Случается сейчас это «дрожание земли» и в тех северных местах, где вечная мерзлота, что накрепко сковывает безжизненную земную твердь, но и она не помеха разрушительной силе порока.

Объяснять наблюдаемые катаклизмы одними научными терминами и знанием структурных сдвигов в геологических пластах земли – дело неблагодарное и бесперспективное. Оно не разъясняет природы явлений, а лишь подталкивает цивилизацию к краю пропасти. Sympathetic Vibratory Physics – физика сочувственных вибраций. Так назвал американец Джон Ворел Кили основанную им ещё в XIX веке новую науку о вибрационном характере сил природы. Человеку следует обратить в свою веру и пользу неограниченную энергию окружающего пространства. Покуда же люди поступают в точности наоборот. Они научились улыбаться губами, а не глазами. Научились обезьянничать, перенимая мёртвые шаблоны и стандартные схемы, теряя индивидуальность и уникальность. Они лучше разъединяются, чем объединяются. Они славят порок, а не добродетель…

Организованным музыкальным вибрациям человечество предпочитает энергию хаоса и распада. Гармоничному взаимному обмену вибрациями-симпатиями, вызывающими сочувствие и благостность, они зачастую не придают значения, культивируя хамство и чванство как эталон общения. Не понимая, что творит, человечество отвергает лучшие образцы искусства и возводит на их месте уродливые суррогаты, выдавая их за новые веяния. И безудержно, безудержно катится в бездну…

Человечество гибнет, внушая себе, что люди становятся чуть ли не богами, способными рукотворными деяниями подчинять в угоду своим замыслам природу, её явления, изменять структурный ландшафт мироздания. Кто-то дословно понял сказанное в Библии, что «мы можем стать более великими, чем ангелы». Вслед за древними египтянами отдельные правители возомнили себя высшим разумом и решили быть богами среди людей, вершить их судьбы и купаться в богатстве и лучах славы. Одному российскому олигарху пришла в голову сумасбродная идея построить на частном острове в Турции для возлюбленной супермодели Наоми Кэмпбелл особняк в виде древнеегипетского символа – «Око РА». Чем не боги?

Взяв на вооружение гуманистические теории об исследовании Вселенной, современные «боги» уже подлаживают под себя достижения учёных в области космоса и управления энергией. И не важно, что за всё время существования земной цивилизации ни один смертный так и не осуществил мечту о путешествии «за пределы Великого Глаза Ориона».

Им, убогим, никак не понять, что смертным, даже тем из них, кто сидит на золотых унитазах, не предназначено стать богами. Они не смогут существовать друг с другом даже в рамках касты сияющих – высшей формы человека, выведением которой сейчас заняты умы придворных учёных-схоластов, взявших на вооружение древнеегипетскую легенду. Эти деяния попахивают обыкновенным фашизмом.

О таких странных переплетениях истории, не стыкующихся между собой фактах и вымыслах размышлял Гулидов, снова уединившись от людских глаз на своей даче. Он долго поправлял пошатнувшееся здоровье. Основательный курс лечения от наркозависимости не прошёл даром: из больницы Гулидов вернулся другим человеком – безразличным, тихим, нелюдимым. Обычно он усаживался в кресло перед выключенными телевизорами и часами мог смотреть на их потухшие экраны. Казалось, не было в мире той силы, которая могла бы заставить его вновь заинтересоваться мирской жизнью. Гулидов теперь мало спал, совсем немного кушал, редко выходил на улицу. Он всё своё существование посвятил любимому древнему занятию чинт[22], увлёкся санскритом – совершенным языком далёкой Индии.

На изучение толстых фолиантов уходило много времени. Это его устраивало, ведь он никуда не спешил. Гулидов всегда проявлял недюжие способности к изучению языков. И здесь он также преуспел: обнаружил значительное число санскритско-северных лексических схождений, проявившихся в ритуальных сказаниях, песнях, философских воззрениях народов Крайнего Севера.

Вникнув в древнеиндйскую языковую культуру, он научился ничему не удивляться, так как в ней находил ответы практически на все свои вопросы. Последние выборные перипетии также с лёгкостью укладывались в воссозданный им мир божества Багалы[23].

Благодаря безрассудному поступку Гулидова придворная рвачёвская камарилья была полностью разгромлена. Стелла Ивановна Смит покоряла Голливуд и не планировала триумфального возвращения в Москву. Выборы из-за разразившегося скандала перенесли на март следующего года. Победу на них одержали ставленники другой банковской группировки. Чуя перемены во власти, большинство местных чиновников и общественников потихоньку перешли на сторону победителей и плотными рядами встали под новые знамёна. Впрочем, ничего удивительного в этом не было.

Задолго до якобы сенсационных открытий учёных-геногеографов он предположил, что коренное население Америки – это потомки народов, сложившихся в Алтайский период и мигрировавших примерно 12—15 тысяч лет назад через Берингов пролив. Собственно говоря, заслуги Гулидова в этом не было никакой. Он внимательно изучил записи своего предка о случившемся в чукотском стойбище видении и на основе этого материала сделал вывод, что люди из экспедиции стали по воли шаманки невольными свидетелями переселения народов на другой континент. Добровольный отшельник в своих исследованиях пошёл дальше. Сопоставив тюркский праязык сюнну с языками Древней Индии, Гулидов пришёл к заключению о тесной взаимосвязи северных тюрков с древнеиндийской цивилизацией.

Влияние на арктический климат со стороны восточного соседа – грозных Соединённых Штатов Америки, продолжающих подземные радиолокационные исследования на береговой территории нашей страны, – было для Гулидова доказанным фактом. И те негаданно-нежданные всплытия американских подводных лодок типа Tambor в годы Второй мировой войны в устье северных рек – лишние тому свидетельства. Гулидов не верил в сказки о древних джедаях-священниках, использовавших язык света, чтобы настроить планету, словно «гигантский гармонический сигнал». Он знал, кто именно стоит за всем этим и кто до сих пор ждёт сигнала к действию. Как последний эгоист, он верил очевидному – только тому, к чему мог сам притронуться, подержать в руках, попробовать на зуб. А такие материалисты обречены на забвение. Природа и их перемалывает, выплёвывает, словно ненужную материю. Здоровый, крепкий, но бесперспективный материал.

…По вечерам публику в ресторанчике «У Ашота» теперь развлекал квартет музыкантов. Особенно поражал своими неземными утробными звуками скромный дудук. В руках седовласого виртуоза невзрачная дудочка превращалась в целую музыкальную сокровищницу. Сегодня Гулидов снова пришёл в старое заведение послушать чарующие звуки армянского народного инструмента. Внешне мало что изменилось: постарел весельчак хозяин, сменилась обслуга. Он присел, как было раньше, за давно облюбованный столик. Заказал бокал «Мукузани» и порцию долмы с домашней сметаной. Как-то по-особенному нежно и протяжно зазвучал сегодня дудук. Поначалу извлекаемые звуки вызывали жалость, как будто оплакивали близкое им существо. Затем они постепенно набрали высокую амплитуду, забрались под потолок, выбрались на улицу… Уже можно было различить торжественные оркестровые нотки… Но вдруг звуки мелодии вернулись в помещение, и вновь дудук начал петь слёзно, разливая тоску.

Из-за столика, что располагался напротив, поднялся мужчина в длинном сером плаще и коричневой шляпе. Гулидов давно его приметил, но не подавал вида. Он хорошо помнил слова полковника, сказанные об этом человеке в тесном гостиничном номере на «точке»: «Среднего роста, респектабельный, с усами, родинка на подбородке». Подошедший к Гулидову мужчина назвался Сергеем Васильевичем. Он держал в руке металлический английский фунт с портретом Елизаветы Второй на аверсе. Незнакомец взмахнул рукой – на его ладони теперь лежала монетка достоинством в один американский доллар. Пора.

Примечания

1

Известный американский политтехнолог, специализировавшийся на «чёрных технологиях».

2

Умный, сообразительный, знающий своё дело человек (др.-слав.).

3

Вождь племён абаасы, злых духов.

4

Средняя страна (якут.).

5

Племена в юго-западной части верхней страны (якут.).

6

Кончать, закончить (чукот.).

7

Сказочник (др.-русск.).

8

Кричать, браниться, громко разговаривать.

9

Старинный длинный широкий плащ.

10

Народный лекарь, врачеватель (якут.).

11

Гроб.

12

Пакостить, вредить, грязнить.

13

В. Солоухин. Чтобы дерево начало петь. 1963.

14

Стихотворения Солона. Наставление афинянам. – Аристотель. – М., 1997. – С. 363.

15

Дьявольский богатырь в эпосе олонхо (якут.). См.: В. М. Никифоров. Олонхо и предания. 1995.

16

Мифологическая птица, божество с птичьим клювом и крыльями в эпосе олонхо (якут.).

17

Сакральное схематическое изображение либо конструкция, символизирует сферу обитания божеств, модель Вселенной, «карта космоса».

18

Пламя, луч (санскр.).

19

Интуиция, предчувствие и примета (якут.).

20

Сапропель (от греч. σαπρός – гнилой и πηλός – ил, грязь) – многовековые донные отложения пресноводных водоёмов, сформированные из остатков живых организмов, планктона и частиц почвенного перегноя.

21

Деньги не пахнут (лат.).

22

Думать, размышлять (санскр.).

23

Божество надежды (санскр.).

Content

Алексей Чертков
И белые, и черные бегуны, или Когда оттают мамонты

1 Иероглиф «Проколотое мясо»

2 Пароль на порносайте

3 И звери тёмных лесов

4 Призрак шхуны «Алеут»

5 Сукин сын

6 Яйцевой кокон свободы

7 В полёте со «Снегурочкой»

8 Икринки из субмарины

9 Тень под землёй

10 Маргариновые сны

11 Таинственная сапропель

12 К вратам Междумирья

13 Физика сочувственных вибраций

Примечания