Шахразада

Коварная любовь Джабиры

© Подольская Е., 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2012

* * *

– Глупая женщина! О моих подвигах в этих водах ходят легенды. Я убивал, грабил, насиловал. Нет такого преступления, которого бы я не совершил. Поэтому, красотка, мне ничего не стоит изнасиловать еще одну женщину или отнять еще одну жизнь. Я не хочу причинять тебе вреда – ты нужна мне не только для того, чтобы славно поразвлечься. За тебя могут хорошо заплатить, и потому я предпочел бы, чтобы на твоей атласной коже не появилось ни царапины. Но я тебя хочу, и, если ты мне в этом откажешь, тебе придется несладко. Я знаю множество способов добиться расположения несговорчивой женщины, и все они малоприятны. И положи подальше эту зубочистку, пока не поранилась.

Джабира отчетливо понимала, что из этого положения есть только один выход. Ни за что на свете она не могла бы заставить себя ответить на домогательства этого надменного гиганта. Особенно после того, как она познала нежную любовь Мустафы. И услышала от этого варвара о…

Мысль о самоубийстве с каждым мигом казалась ей все привлекательнее, но сейчас, когда Джабира сказала Чернобородому, что лучше убьет себя, она поняла, что сумеет сделать это не колеблясь. И, быть может, даже получив удовольствие… конечно, нет, не от собственной боли, но от того, что это гигантское чудовище жестоко наказано.

Прежде чем Шахрияр успел понять, что происходит, она приставила кончик лезвия к ямке у основания шеи, держа его обеими руками.

– Отойди, – приказала она. – Еще один шаг – и тебе придется выставлять на продажу труп.

Шахрияр отступил, удивленный и рассерженный тем, что женщина смеет сопротивляться его желаниям. Любая другая на ее месте ползала бы у его ног, умоляла о снисхождении. А это хрупкое на вид создание… Вот какую жену ему хотелось бы иметь, конечно, если бы он вообще собирался жениться. Он даже смог представить себе, пусть всего на мгновение, каких красивых и сильных сыновей они произвели бы на свет.

Но Шахрияр был слишком практичным человеком – ибо что толку принцу мечтать о жене и детях? Интересы страны куда выше его собственных интересов. И потому он брал женщин, которые ему нравились, пользовался ими, пока это доставляло ему удовольствие, а потом продавал их. Такая же судьба была уготована и этой красавице, первой, которая решилась на открытое неповиновение.

И все же он не мог не восхищаться силой ее духа. Под взглядом этих широко раскрытых отчаянных глаз с него начала спадать шелуха показной свирепости, и это было совсем ни к чему. Годы потребовались для того, чтобы он научился раздваиваться, превращаясь из почтительного и мудрого принца Шахрияра в кровожадного и не знающего жалости Чернобородого, самого опасного из пиратов всего Серединного моря. И ни одной женщине не под силу разрушить с таким трудом созданный мир, куда не могут пробраться простые чувства вроде жалости или сочувствия.

Губы под пышными усами решительно сжались. Он протянул руку к Джабире, но тут же ее отдернул – на белой коже девушки выступила капля крови. Он поверил, что она действительно приведет в исполнение свою угрозу и не подчинится ему, хотя до этого момента казалось, что это не более чем слова. Ведь он не знал, что Джабире теперь было все равно – жить или умереть. Она знала, что ее любимый мертв, и, даже если бы каким-то чудом ей самой удалось спастись, без Мустафы, наследника бея Тахира ас-Сада, ее жизнь потеряла всякий смысл.

– Я сделаю то, что обещала, – проговорила Джабира, и в ее голосе прозвучала непоколебимая решимость. – Неужели ты так хочешь меня, что тебе уже не нужны деньги? Сам же говорил, что ты и твои люди должны получить за меня большую сумму. Зачем же упускать такую возможность? Да, тебя этой «зубочисткой» не убить, но, прежде чем ты сможешь меня разоружить, я нанесу непоправимый ущерб своей внешности. И лишу тебя львиной доли заработка.

– Пожалуй, ты и вправду на это способна, – проворчал Шахрияр. – Хотя бы ради того, чтобы мне досадить.

– Совершенно верно, – спокойно подтвердила Джабира. Никогда в жизни она еще не чувствовала себя такой сильной и уверенной в своих деяниях.

Девушка продолжала крепко сжимать обеими руками рукоятку ножа, хотя чувствовала, что еще миг – и она упадет без чувств.

Надменный капитан сделал шаг вперед и… И Джабира – это было последнее усилие в ее жизни – упала на кинжал.

– Аллах всесильный! Что ты наделала, безумная? – прошептал Шахрияр, намерения которого были, конечно, далеко не чисты, но, во всяком случае, вовсе не так жестоки.

– Море отомстит за меня… – успела прошептать девушка. Или, быть может, так показалось ошеломленному принцу.

Свиток первый

Невольничий рынок Бизантия жужжал, словно рой пчел в поисках новой королевы-матки. В императорский порт только что прибыло судно с новой партией товара, пришвартовавшись в удобно отгороженной бухте. Женщин вытолкнули из относительной безопасности каика, который привез их в великий град Константина, и пинками стали подгонять вперед по извилистым узким улочкам в сторону древней мраморной колоннады. Любопытные руки покупателей ощупывали их по пути, и Василике чуть не закричала, почувствовав чужие пальцы на своем теле.

Франкская девушка, Марианн, идущая впереди, споткнулась. Василике протянула руку, чтобы помочь ей. Прошлой ночью Марианн потеряла свою сестренку-близнеца, Дариан. Та умерла неведомо от чего: то ли из-за болезни, то ли от отчаяния и желания покинуть их плавучий ад. Когда остывшее тело пленницы предали водам великого Серединного моря, ее сестра хотела броситься вслед за ней: маврам пришлось силой удерживать ее. Судя по оживленной речи одного из торговцев, он готов был даже позволить ей это сделать: ценность девушки теперь уменьшилась во много раз. Но холодный расчет возобладал, и пленнице не дали совершить неблагоразумный поступок. И вот теперь она, спотыкаясь, шла к помосту, бледная и потерянная, жалкая половинка, одна из двух забавных игрушек. Сейчас она хотела только одного – умереть. Василике жалела ее, и, хотя она разделяла ее судьбу, ей не хотелось быть на нее похожей.

Василике жаждала свободы, но понимала – чтобы завоевать ее, она должна жить.

«Будь мужественной», – прошептала она, хотя знала, что девушка не понимает ни слова. Коварный Фирнан, хотя тогда девушка еще не знала его имени, купил Василике на дальней полуночи, у Наветренного острова, и затем стал продвигаться на полудень вдоль береговой линии, срывая по пути другие нежные цветки. Пираты не поощряли разговоров среди девушек, однако между пленницами на судне установилась атмосфера молчаливой взаимопомощи. Робкие улыбки и маленькие добрые дела сблизили пленниц.

После первой унизительной попытки проверить ее целомудренность никто более не досаждал Василике. Пираты, более того, предоставляли ей возможность есть и пить вдоволь и мыться столько, сколько она пожелает. Многие женщины заметно прибавили в весе за время долгого пути в град Константина, но не Василике.

Когда она осознала, что пираты пытаются округлить ее формы, она перестала есть больше, чем требовалось для поддержания сил. Если же ее заставляли, то позже она насильно отдавала морю содержимое своего желудка, предоставляя похитителям винить во всем морскую болезнь, хотя, как истинная дочь полуночных мореплавателей, никогда не страдала от этого недуга.

Худые бегают быстрее… и живут дольше. Если боги бывают к ним снисходительны.

Однако бежать было некуда. Всю свою жизнь она слышала о славе града Константина – знаменитой столицы на процветающем полудне. Однако в эти бесконечные минуты ей открылась его удивительная убогость.

Странные ароматы тесных улочек столицы Бизантия душили ее, а непонятные звуки оглушали. Тошнотворно-приторный запах разлагающихся трупов, перемешанный с запахом едкой азиатской кухни, какофония тысяч голосов, резкие вскрики императорских рожков…

Но хуже всего были сами жители. Трудно себе представить, что на свете может существовать столько разных людей, не говоря уже об одном городе, пусть и дававшем приют любому жителю любой страны. Ее окружали мужчины всех цветов и оттенков: одни – черные как смоль, другие – белые как снег, одни с тюрбанами на головах, а другие – с лысыми, как колено, непокрытыми головами, одни – с темными глазами, над которыми нависали густые, сходящиеся на переносице брови, и с бородами, выкрашенными в немыслимые рыжие оттенки, другие – с лицами, такими же гладкими и безволосыми, как ее собственное. И всем им несть числа.

Василике попыталась сосредоточить взгляд на стройной спине франкской девушки, идущей впереди, но причудливые образы все равно атаковали ее со всех сторон. Люди окружали их слева и справа, заставляя женщин идти, выстроившись в одну линию.

«Настанет время, когда я смогу убежать», – пообещала она себе. Закрыв глаза, Василике мысленно вернулась на берега родного фьорда. Она ощутила дуновение холодного ветерка с заснеженных гор и представила себе сверкающую голубизну морской глади. Возможно, ей повезет – и она увидит входящий в залив кнорр Олафа-мудреца или драккар Ренвальда Отважное Сердце.

Споткнувшись о камень мостовой, Василике чуть не упала. Она резко открыла глаза. Хватит мечтать! Это может привести к еще одному приступу, во время которого она проваливалась в пугающую пустоту, не понимая, где она и кто она. Такого нельзя было допустить. По воле богов последний из этих приступов перевернул все в ее жизни с ног на голову. Она больше никогда не увидит ни мальчишки с отважным сердцем (не зря же ему дали такое прозвище), ни воистину мудрого наставника Олафа.

Василике наклонилась вперед и пожала холодную, словно лед, руку франкской девушки. Та ответила ей измученной улыбкой, ухватившись за Василике, будто та была ее последней надеждой в этом мире. Василике, поддерживая свою слабую подругу, чувствовала себя более сильной. Она обняла девушку за плечи.

Тем временем вереница пленниц приблизилась к месту назначения. Всех женщин, в том числе и с других кораблей, собрали около колоннады, распределили по группам и отправили в загоны, как животных. К ним приставили толстых гладколицых молчаливых смотрителей со свисающими с поясов кривыми кинжалами.

Первой на помост поднялась франкская девушка. Василике молилась, чтобы та не упала в обморок. Из-за шума в толпе торговцу пришлось кричать, воздавая похвалу ее прелестям. Одну за другой женщин продавали, как скот на базаре.

Василике больше не могла наблюдать этот позор. Она бессильно опустилась на пол, всем телом ощутив холод мрамора. Ей хотелось плакать, но она не могла себе этого позволить.

Нет, жестко приказала она себе и выпрямила спину. Что бы ни произошло, она должна оставаться сильной. Никто не должен видеть ее слез. Так она стояла на помосте и ждала мига, когда очередной сластолюбец купит себе новую игрушку.

– Никто не должен видеть моих слез, – прошептала Василике вновь…

Воспоминания померкли, но по-прежнему бередили душу, горькие слезы вновь подступали, заставляя сердце биться чаще.

Она, Василике, дочь гордого полуночного народа, теперь приемная дочь всесильного базилевса, вновь переживала страшные мгновения своего прошлого, глядя из медленно шествующего паланкина на самый большой во всей Ойкумене невольничий рынок.

Свиток второй

Луна исчезла за самым большим из девяти холмов стольного града Титтери, злой насмешкой судьбы звавшегося Гадес, и только мелкие звездочки решились освещать его путь. Мирджафар крался по извилистым окольным улочкам, пока не добрался до богатого дома Маркуса, с которым соседствовали настоящие лачуги.

Здесь, как ему успел шепнуть соглядатай, прячется тот, кто уже получил щедрую мзду, не выполнив, однако, своего дела.

Мирджафар притаился в темноте, пытаясь обнаружить затаившегося убийцу. Он пылал от гнева. Если бы дело касалось только первого из богачей города, он бы и палец о палец не ударил, чтобы остановить убийцу. Но сейчас речь шла не просто о его брате – речь шла о наследнике престола. А потому следовало не только задушить заговор в колыбели – следовало уничтожить и тех, кто оказался причастен к нему.

Ему вдруг пришло в голову, что этой ночью он тоже был убийцей. Единственной разницей между ним и тем, кого он намеревался убить, был мотив. Один из них хотел лишить человека жизни, другой – защитить его.

Мирджафар уже привык к тому, что его называли кровавым охотником. Смерть старшего из трех братьев не давала покоя его душе, хотя он плохо помнил, что произошло в тот день. В памяти остались лишь крики матери, отчаянный стон отца, кровавое пятно на полу и смех Мустафы, играющего окровавленным кинжалом. Для него же забвение стало благословением.

На поле брани действовали другие законы. Убивай или убьют тебя. Пусть враги называли его безжалостным убийцей, кровавым демоном, пусть. Однако Мирджафар еще никого не убивал тайком. Если бы он бросил вызов сегодня ночью, то шум борьбы мог бы привлечь соседей или слуг в доме. Если бы он сумел прилюдно убить этого человека, то как бы он объяснил, зачем ему понадобился этот невзрачный северянин? Более того, под удар была бы поставлена вся секретная Стража, которой уже многие годы управлял его, Мирджафара, наставник, истинный боец, мудрый Соломон, более чем достойный сего великого имени. А заговорщики тогда нашли бы другого наемника – и, быть может, куда более удачливого.

Однако есть и иной выход. Можно представить схватку иначе: сказать, что тот, кто прячется сейчас в густой тени, первым напал на юношу, несущего дозор у дверей дома, где гостят отец и брат. Вот тогда все станет на свои места. Главное – не пасть жертвой убийцы, суметь нанести удар первым…

Нет, нельзя думать о провале, нельзя вспоминать о неудаче! Если бы человек всегда думал лишь о том, что он может потерять, он никогда бы не решился на морские путешествия, никогда бы не поднял меч, защищая правое дело. Ему нужно сосредоточиться на том, что он задумал.

Шорох из обвитой лозой беседки в саду рядом с домом Маркуса привлек внимание Мирджафара. Металл сверкнул в узком лунном луче. Он нашел своего врага. Мирджафар осторожно двинулся вперед, беззвучно приближаясь к сопернику сзади. Он будет не убийцей, а палачом, решил он. Если бы здесь находился судья, то он бы без сомнения вынес обвинительный вердикт этому человеку.

Человек стоял в тени беседки, ожидая появления своих жертв. Если он не убьет их этой ночью, то сделает это завтра. Все трое были обречены. Убийца не заслуживал жалости и пощады. Он сам бы никого не пощадил.

Мирджафар подобрался так близко, что слышал дыхание мужчины и ощущал запах его пота. Настолько близко, что мог просунуть гладий через виноградную лозу и пронзить тело убийцы, прежде чем тот догадался бы о существовании Мирджафара. Один удар – и дело сделано. Мирджафар начал вытаскивать свой меч. И обнаружил, что его оружие слишком тяжело для тайного убийства.

Да и как в этом случае заговорщики поймут, что все раскрылось? А вот шум схватки, несомненно, привлечет стражников, несущих караул у парадных дверей дома, – и тогда, каким бы ни оказался исход этого боя, цель непременно будет достигнута.

Он нарочно наступил на сухую лозу. Мужчина в беседке вздрогнул от раздавшегося звука. Мирджафар предпочел бы сейчас сжимать в руках боевой топор. Для его крупной руки всегда больше подходила гладкая рукоятка лабриса, чем римский короткий меч, но он привык носить с собой гладий, когда выходил в город. У него не оставалось времени размышлять о неправильном выборе оружия, он уже ступил на этот путь и должен пройти по нему до конца.

Мужчина вышел на открытое место, нарочито небрежно вынул меч из ножен. Лезвие хищно блеснуло в тусклом свете звезд.

Мирджафар двинулся вперед, быстро вытащив и свое оружие, но мужчина оказал ему сокрушительный отпор. Мирджафар был удивлен силой убийцы и даже вынужден был отскочить назад, когда мимо его живота проскользнуло второе лезвие.

Мирджафар отступил, ища выгодную позицию. Враг предупреждал каждое его движение, внимательно наблюдая за ним, сузив глаза. Он сражался молча. В его интересах было убить Мирджафара без лишнего шума, чтобы не спугнуть настоящую жертву.

Мирджафар подавил клич воина, клокотавший в его горле. Нельзя, чтобы этот танец со смертью сопровождался диким криком берсеркера. Он бы выдал себя… и все бы раскрылось.

Кровь стучала у Мирджафара в ушах, она заглушила все звуки ночи, хор насекомых, завывание собак. Он почти не дышал и каждым волоском на коже ощущал присутствие противника. Он испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение, ощущая, как напряглись его мускулы, готовясь к настоящему бою. Его тело наполнилось живительной влагой. Хотя прекрасно знал, что это самое тело всего через несколько мгновений может превратиться в груду остывающего мяса.

Убийца занес над ним кривой меч. Мирджафар глубоко вздохнул и бросился в атаку.

Свиток третий

Принц Мирджафар стал на колени перед владыкой. Однако головы не опустил – напротив, пристально взглянул в глаза отца. Да, он был самым младшим, но сейчас в главном церемониальном зале должен был, наконец, получить награду, заслуженную им многократно. Всего год назад в битве при Ас-Кабади спас отца от смерти, спас бея Тахира ас-Сада, увидев, как свирепый горец нацелил палаш в спину властителя. Месяц назад он обезглавил заговор, уничтожив наемного убийцу и прилюдно назвав имена заговорщиков – и тем спас своего старшего брата. И вот настал миг признания его заслуг перед троном.

Почувствовав, как на его плечо опустился тяжелый меч, Мирджафар обратился в слух – главнокомандующий, Касым из рода Агриев, румиец, начал церемонию. Он говорил на родном языке Мирджафара с таким сильным акцентом, что понять его было делом весьма нелегким, но это нисколько не смущало юношу. Более того, его не смущал и сам обряд, заимствованный у полуночных рыцарей, – отец и отец его отца всегда искали лучшее у самых разных народов. И не считали зазорным заимствовать это, действуя во благо страны и для процветания оной.

– Поднимись, шейх Мирджафар, – произнес Касым низким гортанным голосом. – Твоей стране нужен твой меч и твое мужество. Доблестно сражайся во имя величия и славы своей страны, славной Титтери. Служи ей верой и правдой. Придет день, и ты будешь вознагражден за это.

Принц поднялся с колен и, низко поклонившись, повернулся к отцу. Тот лишь улыбнулся – младшему из сыновей было не привыкать к подобному скупому проявлению чувств. Самому младшему неуместно претендовать на большее.

Поклонившись отцу, юноша перевел взгляд на лицо матери. Ее глаза горели настоящей любовью и гордостью за сына.

Наконец двери Главного зала закрылись – и Мирджафар смог выпрямиться во весь свой немалый рост.

– Принц, позволено ли мне будет сказать тебе несколько слов?

Мирджафар улыбнулся своему наставнику.

– Я обратился в слух, достойный.

– Я рад за тебя, ученик. Готов ли ты продолжать службу под моим началом? Готов ли стать егерем Черной Стражи? Доблестно сражаясь, ты доказал свою верность трону и семье. Готов ли ты защищать трон и далее, пусть и не на поле брани?

«Егерем Черной Стражи… Аллах всесильный, это значит стать правой рукой самого учителя…»

Мирджафар понимал, что это более чем лестное предложение. Он чувствовал, что это и есть его предназначение.

– Да, достойнейший. Я готов служить своей стране столько, сколько потребуется, и там, где это будет самым нужным. Пусть нет у меня ни земель, ни званий…

– Бей Тахир, поверь моему слову, умеет быть благодарным. Тех, кто оказывает стране важные услуги, он не забывает. В один прекрасный день ты получишь все: и признание, и славу, и заслуженные награды. Ты еще очень молод. Пройдет несколько лет, и все изменится. Отец оценит твои усилия по достоинству. Пусть при этом и отягощая тебя все более трудными, порой почти невыполнимыми поручениями.

«О да, мудрый Соломон, – улыбнулся своим мыслям Мирджафар. – Давать почти невыполнимые поручения отец большой мастак…»

В свои двадцать три юноша уже успел побывать в настоящих сражениях. Ему удалось остаться в живых после кровавой битвы при Ас-Кабади. Он стал сильным и дисциплинированным солдатом, готов был выполнять любые, даже самые рискованные задания.

Теперь же ему предстояло сменить бои явные на сражения тайные – ибо бею Тахиру менее всего хотелось продолжать бессмысленное кровопролитие на границе.

Мирджафар провел на тайной службе долгих пять лет, и ему уже порядком надоели заговорщики разного пошиба, по-прежнему мечтавшие сместить династию ас-Садов и воцариться в Титтери. Более того, он подозревал, что далеко не все те, кому он указал путь в Страну забвения, были настоящими заговорщиками. Мудрый Соломон оказался еще и дьявольски хитер, уничтожая собственных врагов под видом врагов трона.

Однако, несмотря ни на что, он, младший из сыновей бея, честно выполнял свой долг и неоднократно оправдал высокий чин – чин, данный ему все те же пять лет назад.

Со временем, однако, Мирджафар потерял всякую надежду на то, что отец воздаст, наконец, ему по заслугам. Он уже не ждал того мига, когда сможет оставить службу, осесть и обзавестись семьей и детьми. Не за горами было тридцатилетие – возраст более чем достаточный для того, чтобы перестать быть убийцей на службе трона и стать простым обывателем, если уж ему не бывать принцем и доверенным лицом бея.

Горный Лис… Так звали его соратники – его люди, отчаянно смелые юноши, готовые вместе с ним отправиться хоть в пасть самого Иблиса Проклятого. Так звал себя и он сам, ибо принцем ему не бывать, сколь бы он ни старался…

Конь под ним загарцевал – черный как смоль Ифрит увидел вдали белую лошадь вестового. Вскоре прямо перед Мирджафаром спешился перепуганный юноша.

– Посыльный от бея! Принц, он в гневе…

«Принц… У отца что-то стряслось!»

Пусть бей и не любил младшего из сыновей, но его заслуги давно признал. Теперь же пришел черед признать их прилюдно. Мирджафар понял это – и сердце его тревожно забилось. Да, это горькая правда – его никогда не звали на праздники.

Погруженный в раздумья, Мирджафар вошел в тесную комнатку – крошечное имение, доставшееся ему от двоюродного деда, было его штабом и убежищем в минуты невзгод. Местом, где он планировал походы во славу тайной стражи и своего отца. Интересно, в какой уголок мира ему на этот раз предстоит отправиться вместе со своим отрядом?

Посыльный бея вскочил с места.

– Принц Мирджафар?

Осторожно, стараясь не выказать своего любопытства, младший из принцев оглядел свернутый пергамент, который посыльный держал в руке.

– Он самый.

– Письмо скреплено печатью великого бея. Мне велено дождаться прочтения.

– Тогда сядь вон там и молчи, – быстро сказал Мирджафар.

Взломав печать, он развернул пергамент. Куда же его пошлют на этот раз? Что еще задумал его наставник?

Принц пробежал глазами по строкам. Витиевато, как могут изъясняться только владыки и их писцы, бей призывал младшего из сыновей к себе. Прочитанное несказанно удивило принца, оно его даже поразило. Впервые за годы отец вспомнил о нем.

– Бей желает, чтобы я предстал перед троном.

– Да, такова его воля, – ответил посыльный. – Мне велено сопровождать вас.

– Кто ты, юноша?

– Я один из Черной Стражи бея. Но не первый егерь, как вы, принц, а лишь подмастерье первого мастера…

Хитрец Соломон никогда не любил воинских званий, предпочитая им слова из языка ремесленников или охотников. Что было, в общем, вполне справедливо, ибо они, Черная Стража, и были охотниками. Но за людьми.

– Ты можешь мне объяснить, что значит этот призыв?

– Не могу, принц. Мне было приказано уведомить вас о том, что вы должны как можно быстрее появиться в столице. И что я должен оберегать вас, пусть даже ценой жизни всех своих людей.

«Ого! Что же должно было произойти там, во дворце, чтобы возникла такая невиданная срочность?»

– Стемнело, мой друг, – задумчиво проговорил Мирджафар. – Завтра, с первыми лучами солнца, я отправлюсь в путь.

– Нет, принц. Вы должны выехать сегодня. Не следует терять ни мгновения.

– Но мои люди…

– Они последуют за вами. Мой отряд будет охранять вас, а их поведет ваш помощник.

– Да будет так! Гарун, войди!

Если так угодно бею, приходится повиноваться.

Мирджафар спешился в дворцовом парке у двери, о которой знала лишь Черная Стража. Ночь вскоре должна была превратиться в утро. Посыльный бея исчез, едва они пересекли невидимую границу личных владений бея – считалось, что здесь любому из гостей не грозит никакая опасность. Шаги в полутьме знакомых с детства коридоров отдавались глухо и тревожно. Так же тревожно было на сердце у Мирджафара.

В своих личных покоях бей становился обыкновенным человеком – так считал он сам. Однако долгие годы безграничной власти даже отца превратили в безжалостного и расчетливого правителя, распоряжавшегося своими детьми и женами так, как это было нужно его стране. Так было раньше. Сейчас же перед Мирджафаром сидел уставший старик, хотя отцу, принц знал это, едва исполнилось пятьдесят пять.

– Отец!.. – Мирджафар опустился на колено.

– Встань, сын! Человек твоего звания ни перед кем не должен становиться на колени, помни это…

«Давно ли…» Но крамольные мысли принц решил пока не высказывать – что-то вовсе уж необычное происходило здесь, за высокими дворцовыми стенами.

Вместо отца заговорил глава Черной Стражи, хитрец Соломон.

– Юноша, моими устами великий бей, Тахир ас-Сад, желает объявить свою волю, – наставник принца едва заметно улыбнулся. – Он повелел наградить младшего из своих сыновей, верного защитника прекрасной Титтери, за его преданную службу.

Удивленно вскинув брови, Мирджафар язвительно усмехнулся.

– Отец наконец вспомнил об обещании, данном долгих пять лет назад?

Бей кивнул. Мирджафар с удивлением увидел, что глаза его полны слез. «Да что же происходит вокруг?!»

– Да, великий бей не забыл ни одного из своих слов, – ответил Соломон, кивнув. – Из юноши, облеченного невиданными полномочиями, ты, принц, превратился в подлинного Стража, истинного защитника. Одного этого было бы достаточно для того, чтобы награда наконец нашла героя.

Мирджафар усмехнулся. Пять лет лишений, пять лет головоломных заданий… Сегодня, лишь сегодня бей разглядел его усилия.

– За годы службы ты не раз доказал свою храбрость, бесстрашие и верность бею и трону, – продолжил глава Черной Стражи. – Титтери нужен такой опытный и сильный человек, как ты. Завтра на закате, принц, ты полномочным послом бея взойдешь на корабль. Тебе предстоит восстановить связь с великим Бизантием, которая прервалась десятилетия назад.

«Послом… Восстановить связь…» Мирджафар уже понял, что это задание будет куда сложнее всех предыдущих.

– Мой отец желает, чтобы я передал базилевсу тайные письма? – спросил он.

– И это тоже. Однако главное – ты должен предстать перед императором и засвидетельствовать уважение, которое семья ас-Садов питает к могучей стране предков, – осторожно подбирая слова, ответил сам бей. – Черной Страже стало известно, что назревает заговор, какого еще не было в нашей стране. По некоторым, весьма скупым и отрывочным сведениям, нити его тянутся через страны к далекому княжеству, почему-то мечтающему завладеть всем миром.

Мирджафар не находил слов от изумления. Какое-то княжество, расположенное, должно быть, на другом краю света, не может угрожать его стране!..

– Пусть тебя, юноша, – продолжал уже Соломон, – не удивляют наши опасения. Сведения пришли из источников, которым не доверять нельзя, пришли одновременно из нескольких мест. Но кто стоит во главе и что затевается, неизвестно. Война же внутри страны нам вовсе не нужна. А вот поддержка великой империи, грозного Бизантия, окажется более чем кстати.

«Старый хитрец, ты и сейчас не говоришь мне всего… Ну что ж, пусть будет так. Хотел бы я, чтобы все это были лишь ваши глупые опасения. Хотя восстановить давнюю дружбу с Бизантием давно пора. Отец опоздал с этим мудрым решением как минимум на пару десятков лет…»

– Вместе с верительными грамотами и письмами для базилевса, юноша, тебе будут переданы также и полномочия главы Черной Стражи на полуночь от Серединного моря. Кроме того, теперь твоими владениями станут не только поместье деда, но и все земли, некогда этому поместью принадлежавшие. Титул второго принца и второго наследника от сего мгновения также принадлежит тебе.

– Отец… – Мирджафар не находил слов.

– Юноша, твой отец более чем озабочен всем, что происходит в мире. И желает, чтобы ты стал его глазами и ушами. И, конечно, мудрым разумом.

– И железным кулаком…

– Да, это тоже не будет лишним.

– Сын, – вполголоса проговорил бей. – Не разумом, но сердцем вижу я черные тучи, нависшие над нашим троном и нашей страной. Прошу тебя, сбереги высокое имя ас-Садов, не дай трону рухнуть под натиском врагов…

– Я клянусь тебе в этом, отец!

«Что же все-таки происходит? – задавался вопросом Мирджафар, выходя из тайных покоев. – Почему отец так обеспокоен?»

– Ты не должен удивляться словам бея, мальчик, – ответил на его безмолвный вопрос Соломон. – Пусть сведения и отрывочны, но они столь напугали великого Тахира, что он сразу вспомнил о своих словах и своем сыне…

– Так это ты, хитрая лиса, так перепугал старика? – От удивления Мирджафар даже стал хамить наставнику.

– Я просто напомнил ему о тебе. Собирайся, принц и наследник. Корабль будет тебя ждать завтра на закате. Письма и золотая пайцза[1] будут твоими, едва ты взойдешь на борт. Не теряй времени!

Свиток четвертый

Глава Черной Стражи полуночных берегов, принц Мирджафар, вошел в пиршественный зал. Письма были переданы, скупые улыбки базилевса и его министров получены, письма с уверениями в давней и прочной дружбе обещаны. Настал черед праздника.

Алексей Комнин, великий император, решил, что возврат далекой Титтери под руку великой империи вполне достоин настоящего торжества. Падкий на веяния моды, базилевс распорядился устроить прием, подобный тому, какой устраивали монархи полуночных стран – франки, альбионцы… Распоряжение было недвусмысленным – и церемониймейстеру пришлось немало потрудиться, чтобы ни в чем не уступать любому монаршему двору.

Многочисленные гедиклис базилевса, его жены, также вынуждены были изменить привычкам ради сиюминутной блажи императора. Вычурные многослойные одеяния сменились нарядными платьями по франкской моде, привычные хиджабы пришлось отложить в сундуки и выставить напоказ то, что обычно скрывали платки и шали. Лишь украшения, ожерелья и кольца, диадемы и серьги, браслеты и пояса можно было не менять.

Принц прогуливался в толпе придворных и изумлялся все сильнее – менее всего он мог рассчитывать на такой прием и такое празднество. Однако Гарун, его верный друг и мудрый советчик, шепотом заметил:

– Твое появление лишь повод… Поверь, принц, ты здесь – самая неинтересная диковина. Наслаждайся карнавалом.

И Мирджафар решил, что разумнее всего последовать совету друга. А потому из-за колонны, увитой виноградными лозами, он оглядывал прогуливающихся дам, отчего-то слишком усердно прикрывающихся веерами, и кавалеров, отчего-то со слишком пристальным вниманием пытавшихся под эти веера заглянуть.

Базилевс еще не почтил вниманием торжество. Играла музыка, изливали свои взгляды на великое его собеседники. Наконец внимание принца привлекла группа дам, которая заметно отличалась от остальных.

Мирджафар бросил на них сначала один взгляд, потом второй. Затем постарался отвлечься беседой, но любопытство заставило его еще раз посмотреть на двух высоких девушек, весело болтавших друг с другом, и на даму, которая стояла у них за спиной.

– Ты не ошибся, принц, – прошептал Гарун, проследив за взглядом друга. – Это настоящее украшение сегодняшнего праздника, редкие птички…

– Кто они? И откуда ты это знаешь?

Гарун пожал плечами.

– У Черной Стражи везде глаза и уши…

Принц попытался отвести глаза, но не мог – девушки были совершенно разными, но удивительно в чем-то похожими.

– Это принцесса Феодора, вон та, черноокая красавица. Она от дня рождения сговорена за Белу Булгарского. А рядом с ней ее компаньонка, названная дочь императора, Василике. Говорят, что не так давно она была простой рабыней, но мудрость и расчет подсказали базилевсу, что куда выгоднее иметь еще одну дочь, чем даже сотню умненьких рабынь.

Мирджафар кивнул – ибо это и в самом деле было намного выгоднее. Он, не отрываясь, смотрел на Василике, гадая, какая из дальних стран могла родить столь прекрасное дитя. Под тонкими, выгнутыми дугой бровями сияли, как драгоценные камни, слегка удлиненные к вискам ярко-зеленые глаза. Точеный прямой нос, полные, совершенной формы губы и неожиданно твердый подбородок, который лишь подчеркивал ее тонкие черты. Блестящие волосы редкого оттенка – темного, старого серебра – были искусно собраны на затылке и не скрывали идеальной формы головы. Два длинных локона спускались по обеим сторонам лица, нежно касаясь гладкой кожи щек, едва заметно окрашенных румянцем.

– Откуда она? – не поворачивая головы, спросил Мирджафар.

Гарун помедлил с ответом. Мирджафар отвлек его – окружающие казались этому гиганту врагами и он прикидывал, откуда именно в первую очередь ждать угрозы. Приказ бея был однозначным – любой ценой сберечь жизнь сына. Гарун же и сам прекрасно понимал, что, оберегая на чужбине младшего из сыновей, он оберегает в чем-то и собственное будущее. И будущее своей страны. Гарун не отходил от Мирджафара ни на шаг.

– Ты говоришь о красавице, что стоит рядом с принцессой?

Мирджафар досадливо дернул плечом и кивнул.

Все пять последних лет Гарун был постоянным спутником Мирджафара и ни разу не замечал, чтобы принц выказывал такой интерес к женщине, как бы хороша собой она ни была.

– Так откуда она? – спросил Мирджафар, не в силах оторвать глаз от красавицы, которая, вдруг осознав, насколько грубым нарушением приличий с ее стороны было так пристально разглядывать незнакомца, теперь в смущении отвернулась к принцессе. Движения ее были полны дикой грации.

Многие женщины пытались завоевать сердце принца Мирджафара, и ни одной не удалось этого сделать. Они просто служили для удовлетворения плотского желания и выветривались из памяти, едва желание было удовлетворено. Души принца не задевал никто – ни дикие красотки горных племен, ни наложницы немалого гарема его отца, ни иноземки, изредка появляющиеся при дворе бея. Неужели эта девчонка с серыми волосами заарканила его одним-единственным взглядом? Ничего подобного Гарун не видел за все годы, что прожил бок о бок с Мирджафаром.

Обладавшая острым и независимым – даже излишне независимым для молодой девушки, по мнению наставницы, умом, Василике отдавала себе отчет в том, что младший из Комниных, Михаил, не испытывает к ней страстной любви. Но он был красив, честолюбив и, без сомнения, желал ее. Самой Василике он не очень нравился, но его ухаживания не тяготили ее душу и не задевали сердца. Возможно, она просто не способна любить, может быть, ей не суждено испытать большую страсть. Пылкая любовь встречалась ей только в романах, которые все чаще попадали к ней в руки. Император понимал, что следует растить своих детей не запуганными овцами, а мудрыми наследниками великой империи, а потому не препятствовал их стремлению к любым знаниям, не ограждал их ни от каких веяний. Разумеется, базилевс был вправе избрать своей приемной дочери мужа по собственному усмотрению, но пока властитель не воспользовался этим правом, девушка с удовольствием принимала ухаживания младшего из принцев и не помышляла ни о каких изменениях в своей судьбе.

И вот сегодня она встретила человека, который пленил ее с первого взгляда – столь магнетически-притягательными были его глаза, столь необыкновенной его судьба. Василике почувствовала, что навсегда лишилась покоя.

«Мне нужно освежиться!» – подумала девушка, с трудом отвечая принцессе Феодоре. Ей казалось, что прохладный ночной воздух сможет успокоить ее взбудораженное воображение, и ускользнула через ведущую в сад дверь. Дворцовые сады были столь прекрасны в это время года… А в переменчивом свете луны более чем полно отвечали странному, непривычному настроению девушки.

Мирджафар следил за тем, как она пробирается сквозь толпу и исчезает в залитом лунным светом саду. Его губы изогнулись в хищной усмешке, и он решительно двинулся к той же двери. Гарун неотступно следовал за ним.

Ночь была прохладной и ясной, серебряная луна сияла в темном небе, воздух наполняли цветочные ароматы. Мирджафар без труда обнаружил Василике по отблеску светло-зеленого шелка ее платья, который, подобно путеводной звезде, повлек его за собой к лабиринту дорожек, окаймленных высокой живой изгородью из подстриженного тиса. Гуляющие в саду пары редко осмеливались заходить в лабиринт в темноте, боясь заблудиться. Но Мирджафар готов был идти за этой странной красавицей хоть на край света, не то что через зеленый лабиринт. Он шепнул два слова Гаруну, тот кивнул и встал, загородив вход своим телом. Принц поспешил вслед за Василике, уверенный, что теперь ему не грозит ничье вмешательство.

Оставшись наконец наедине со своим смятением, Василике сама не заметила, как забрела в зеленую ловушку. Она и прежде бывала здесь, но лишь днем. А потому сейчас весьма удивилась, что не видит никого на такой чудесной, тихой, залитой лунным светом дорожке. Но эта мысль лишь мелькнула в сознании – ее тут же вытеснил облик высокого смуглого мужчины, который, не произнеся ни слова, сумел поразить ее воображение.

Если Василике правильно оценила взгляд его темных глаз, она произвела на него не меньшее впечатление, чем он на нее. Или он принадлежит к тому типу мужчин, которые считают своим долгом покорить любую красивую женщину, попавшуюся им на пути? Или красавец принц одержим пороком и берет всех женщин без разбору, а потом отшвыривает прочь, когда наступает пресыщение? Именно на это намекала госпожа Мамлакат, провожая их с Феодорой к пиршественному залу. Почтенной наставнице был не по душе сегодняшний маскарад – платья она считала невыносимо откровенными, веера неприлично маленькими, а саму затею императора донельзя бесстыдной. Однако следовало молча повиноваться. Зато уж сколько яда она по дороге вылила на каждого, о ком что-нибудь знала… О, этих «добрых» слов хватило бы, чтобы смешать с грязью половину империи!

– Принц Мирджафар ничем не лучше любого наемника, – шипела госпожа Мамлакат, осторожно ступая по мраморным плитам пола. – Он пять лет воевал с варварскими племенами на полудне страны, его руки по локоть в крови… Должно быть, у бея Тахира вовсе не осталось разума, если он подобное чудовище прислал с посольством, да еще и верительные грамоты с ним передал…

Василике слушала наставницу вполуха. Отчего-то оборона границ ей не показалась занятием настолько кровавым, как госпоже Мамлакат. Сейчас, в лунной тишине, совсем иные мысли посетили ее разум.

Большой ли гарем у принца? Пусть он воевал пять лет, но не грудным же младенцем он отправился на эту войну…Наверняка на родине у него остался и гарем, и две-три жены в придачу. Эта мысль почему-то испортила ей настроение.

Доносившиеся звуки музыки напомнили Василике, что ей пора возвращаться, потому что госпожа Мамлакат уже вне себя от беспокойства, она, вне всякого сомнения, заметила ее отсутствие и послала кого-нибудь на поиски. Поспешно поднявшись со скамьи, девушка расправила многочисленные оборки платья, сшитого по варварской моде, и взглянула направо. Кажется, она пришла оттуда? Она сделала несколько шагов, потом озадаченно остановилась. Прямо перед ней высилась сплошная стена кустарника. Нахмурившись, она повернулась в другую сторону и стала гадать, куда ведет тропинка. К выходу? И вдруг Василике поняла – она попала в лабиринт! Как выбраться отсюда? Без посторонней помощи это вряд ли получится, а кричать и звать на помощь ей совсем не хотелось.

Внезапно из темноты возникла высокая гибкая фигура. Человек неслышно ступал на цыпочках, словно хищник, который подкрадывается к добыче. Он был строен, но не худ, мускулист… Его тело было крепким и совершенным – безупречный механизм, отлаженный в долгих странствиях или воинских походах. В осанке угадывался великолепный наездник. Одеяние, почти черное в свете луны, ничем не отличалось от одеяния любого из сегодняшних гостей. Он остановился перед Василике, и все ее чувства всколыхнулись от его близости.

– Добрый вечер, – произнес он. Голос был теплым, низким, звучным, лишь едва слышный акцент выдавал иноземца. – Отчего столь печальны глаза незнакомки?

– Я… я случайно заблудилась в лабиринте, великий шейх Мирджафар, – смущенно пробормотала Василике, титул словно сам собой слетел с ее языка. – И теперь не представляю, где выход.

– Вам известно мое имя? – с явным удовольствием отметил Мирджафар.

– Конечно. Вряд ли здесь найдется человек, которому неизвестны ваше имя и титулы. Даже виночерпии знают, что празднество дано в вашу честь.

Мирджафар отвесил элегантный поклон.

– А тебя, о прекрасная, зовут Василике, ты приемная дочь базилевса. Я поражен твоей изысканной красотой и весь вечер не мог оторвать от тебя глаз. И, если не ошибаюсь, твои глаза тоже более чем часто взирали на меня.

Румянец, едва заметный, теперь густо залил щеки Василике. К подобной прямоте она не привыкла. Неужели она вела себя настолько неосторожно?

– Как вы смеете говорить со мной подобным образом, принц? – возмутилась девушка.

Он был слишком привлекателен, слишком самоуверен, и Василике пришлось собрать всю силу духа, чтобы противостоять его чарам. Печать высокомерия, гордости и сластолюбия, лежавшая на бронзовом лице, примитивная и хищная мужественность, должно быть, привлекали к нему женщин, как безмозглых мотыльков влечет свет ночной порой. Трудно было устоять против его откровенного взгляда. «Похоже, госпожа Мамлакат совершенно права, а все слухи о нем – чистая правда», – в смятении подумала Василике. Но она не собиралась становиться его очередной жертвой.

Принц окинул взглядом всю фигуру Василике с головы до ног, и на его губах появилась удовлетворенная усмешка. «О да, – подумал он, – мне не приходилось еще играть такой роли… Должно быть, недурно прослыть сердцеедом, прожженным циником, жестоким сластолюбцем. Вереница влюбленных девиц может уберечь куда лучше, чем даже целая свора телохранителей…» Конечно, Гарун знал о нем, Мирджафаре, все. Но он не был телохранителем – он был другом и соратником.

– Скажите, принц, а у вас… у вас в гареме много красивых женщин? – вырвался у Василике неосторожный вопрос.

– Аллах всесильный, никогда бы не подумал, что ты способна на такую вольность, прекрасная роза, – усмехнулся он. – Неужели тебя это так волнует?

– Вовсе нет, – неловко пожала плечами Василике, кляня себя за несдержанность. – Мне просто интересно.

– Увы, юная дева, придется признаться – у меня нет гарема. Пока нет, – невозмутимо добавил он. – Я ведь уезжал из Титтери на несколько лет. С моей стороны было бы глупо и жестоко завести гарем, когда я не мог… позаботиться о его обитательницах. Для этого будет достаточно времени, когда я вернусь на родину. И я бы не отказался видеть тебя, прелестная греза, своей первой наложницей.

По спине Василике пробежал холодок – что-то в принце настораживало ее, что-то заставляло тянуться, что-то отвращало, что-то притягивало с невероятной силой. Крамольной фразы она почти не услышала, но узы, павшие на ее душу, почувствовала мгновенно.

– Меня нельзя купить… Я не…

Мирджафар более не мог сдерживаться – не обращая внимания ни на что вокруг, он обнял ее и прижал к себе.

У Василике перехватило дыхание от гнева, но по всему ее телу пробежала чувственная дрожь. А его тело мгновенно ответило на ее близость, и, ощутив этот ответ, Василике вспыхнула до корней волос. Но с губ ее снова не сорвалось ни звука, потому что он алчущим ртом вдохнул готовое прозвучать слово вместе с ее дыханием.

Этот поцелуй не шел ни в какое сравнение с тем, что ей когда-либо доводилось испытывать, и, конечно, не имел ничего общего с невинными поцелуями, полученными в темноте от робкого принца Михаила. В объятиях Мирджафара ее сознание исчезло, унесенное бурным потоком чувственности, она инстинктивно прижималась к нему, и ее тело словно пыталось влиться в его мускулистое тело – так сливаются в один поток две встретившихся реки. Она чувствовала, как его губы завладели ее губами, а язык касается ее языка, и все в ней содрогалось, будто он касался тайных глубин ее существа.

В краткий миг просветления у нее мелькнула мысль, что этот человек таит в себе страшную опасность, что ему одному дана власть вызывать в ней такую бурю чувств, только его руки обладают магическим свойством лишать ее воли и рассудка.

Потом Мирджафар провел кончиками пальцев по ее груди, и наслаждение от этого прикосновения было настолько сильным и утонченным, что ей показалось, будто сейчас потеряет сознание. Вдруг его губы оторвались от ее губ и последовали за пальцами, скользя по белой коже в глубоком вырезе платья.

Василике едва не лишилась чувств от этого прикосновения. Но в то же время оно придало ей необыкновенные силы. Девушка двумя руками уперлась в грудь принца и попыталась оттолкнуть его.

– Прочь! Наглец! Как посмел ты коснуться тела наследницы!

Мирджафар усмехнулся и нехотя разомкнул объятия.

– Наследнику дозволено многое из того, на что не решится простой смертный…

– Убери руки, грязный варвар!

– Успокойся, прекрасная роза… Разве варвару не дозволено восхищаться удивительной красотой? Разве его душа не достойна самого лучшего, что есть под этим небом и этими звездами?

«Аллах всесильный, – паника заливала разум девушки, – я не могу устоять перед ним… Как же мне быть… Куда деваться… Как забыть о его прикосновениях…»

Однако наука госпожи Мамлакат оказалась кстати куда раньше, чем девушка пришла в себя. – рука взметнулась, и в тишине зеленого лабиринта громом прозвучала пощечина. Но принц остался неподвижен, лишь в глазах его сверкнул опасный огонек.

– О, я вижу, у лучшей из роз этого дивного сада острые шипы, – только и сказал он и, помолчав, уверенно произнес: – Василике, я знаю: наступит день, когда ты станешь моей. Ты будешь принадлежать мне телом и душой. Веришь ли ты в судьбу так, как верю в нее я? Наше соединение неизбежно, я понял это в тот миг, когда заглянул в твои необыкновенные глаза. Нити нашего будущего переплетены. Ты рождена для меня.

– Нет, дикарь! Мое предназначение куда выше! И знают о нем лишь звезды!

Девушке наконец удалось освободиться из объятий принца, впрочем, не настаивающего на своих правах.

– Ты заблуждаешься, Василике, – сказал Мирджафар, с явным наслаждением произнеся ее имя, и загадочно улыбнулся. – Мы будем вместе – и гораздо раньше, чем ты можешь себе представить.

Его низкий чувственный голос звучал торжественно, словно он произносил клятву.

Свиток пятый

– Дочь, выбора у нас нет, увы…

– Но, отец мой, почему именно я?

– У меня только одна дочь… И нет иного способа примирения. Если дочь вождя нашего племени станет наложницей бея или его сына, наследного шейха, то воины Тахира перестанут охотиться за каждым из нас, как за дикими зверями.

Джабира склонила голову – отец уже, должно быть, сотню раз повторял это. Повторял с того самого дня, когда в стан берберов тайком пробрался второй советник бея, тоже бербер из уважаемой и родовитой семьи. Девушка видела, с какими почестями отец встречает «перебежчика», как называли его все вокруг, и сколь почтительно разговаривает с ним. И потому, конечно, не могла не прислушаться к беседе, которая явно не предназначалась для постороннего слуха.

– Уважаемый, – шепотом говорил Джебель, – клянусь всем, что может быть свято для мужчины, я пытался уберечь и твою дочь, и твой древний род… Но другого пути нет. И воины бея будут охотиться за каждым из нас до тех самых пор, пока не вырежут всех. Вспомни, как закончилась история рода Асада, как погибла семья Муаллима… Если тебе этого мало, вспомни о том, как окончила свои дни твоя уважаемая жена, матушка непокорной Джабиры.

– Я помню… – едва слышно ответил тогда ее отец, достойный Маджид. – Если бы я этого не помнил так ясно, будто это произошло вчера, твои сегодняшние слова были бы для меня пустым звуком. Передай бею, что через три дня на рассвете караван с моей дочерью тронется в путь. Если Аллах великий будет милостив к путешественникам, то на закате он достигнет столицы. И девочка станет пленницей этого деспота, скрепляя наш уговор.

– Через три дня? Не завтра?

– Нет, ибо тебе следует на закате дня сегодняшнего предстать перед своим хозяином, а он должен на рассвете отозвать своих охотников. Если я это увижу, то начну собирать дочь в дорогу. Если же нет… То сделка не состоится…

– И война будет продолжаться.

– Да, Джебель. Война будет продолжаться до победного конца.

– Увы, мой друг, – собеседник, отчетливо видимый Джабире, покачал головой. – Война окончится совсем иначе – со смертью последнего из нас, берберов, хранителей древней тайны Сахары.

– Да, такое тоже может случиться. И случится, если у бея не хватит мозгов отозвать своих собак…

Мозгов у бея хватило – на рассвете у лагеря осаждающих появился гонец. И не успело солнце дойти до полуденной высоты, как охотники убрались восвояси. Джабира видела, какими поспешными были сборы и каким скорым – отступление. Быть может, отправившись в дозор, она хотела оттянуть страшный миг расставания. Быть может, надеялась, что охотники не подчинятся команде и все же останутся. Но, увы, – лагерь врагов опустел, и судьба дочери Маджида-вождя была решена.

Гарем поразил Джабиру своим великолепием. Ничего подобного ей до сих пор видеть не доводилось: полы, покрытые толстыми коврами столь ярких окрасок, что от них рябило в глазах, стены, задрапированные шелком и атласом, диваны, обитые драгоценным бархатом… А женщины! О Аллах, сколько же здесь было женщин! Высокие и низенькие, стройные и коренастые, худые и толстые, но все удивительно красивые, одетые в тонкие разноцветные шелка.

Некоторые из них возлежали на диванах или на разбросанных по полу подушках, другие, обнажившись, плескались в большом мраморном бассейне. Повсюду сновали намного скромнее одетые служанки, разнося фрукты и напитки.

Высокий, черный как смоль толстяк кивнул полной матроне, расположившейся неподалеку от бассейна, и та поспешила им навстречу.

– Это Салима, – представил ее евнух, – она присматривает за женщинами принца. Тебе следует вымыться и подкрепиться, прежде чем ты предстанешь перед ним.

Джабира и Салима с любопытством и некоторой опаской посмотрели друг на друга. Первой заговорила матрона:

– На тебе одежда берберского воина!

– И я ношу ее по праву, – гордо ответила Джабира. – Так одеваются те, кто умеет владеть оружием.

Салима бесцеремонно сорвала с головы Джабиры кефею, и из-под нее хлынул черный поток волос, доходящих девушке почти до пояса. Пожилая женщина застыла в немом восхищении: сочетание серой бездны глаз, нежного тона кожи и черных узких бровей было поразительным. Казалось, что это юное создание родилось прямо у нее на глазах, появившись из пучка солнечных лучей, проникавших в гарем сквозь резное каменное окно.

– Не знаю, чем уж ты там владеешь, но воин из тебя такой же, как из меня юная девственница, – покачала головой Салима. – Я слишком долго живу на свете, чтобы верить во всякий вздор. Кто ты на самом деле?

– Я – Джабира, дочь великого Маджида-воина.

– Дочь главаря берберских бандитов?! – ахнула Салима. – Да смилостивится над нами Аллах всесильный!

Гарем, следует заметить это, был не так уж изолирован от внешнего мира, и почтенная матрона прекрасно знала обо всем, что происходило за стенами дворца. Для этого существовала масса способов, например, подкупить кого-нибудь из евнухов или чернокожей стражи и заставить их разговориться.

– Я голодна, – с вызовом заявила Джабира. – Принеси мне поесть.

Салима удивленно вскинула брови – властный тон берберской невольницы никак не соответствовал ее нынешнему положению, однако смелость девушки пришлась ей по душе.

– Сначала ванна, затем еда, – отрезала она, сморщив нос, словно унюхала что-то отвратительное, – от тебя пахнет потом и верблюжьим дерьмом. Снимай свои недостойные тряпки, я подберу тебе более пристойный наряд.

Джабире не хотелось расставаться с одеждой своего народа. Кроме того, сама мысль о том, чтобы хоть как-то, пусть даже внешне, уподобиться окружавшим ее женщинам, вызвала в ней подлинное отвращение.

– Я дозволяю тебе вытряхнуть пыль из моей одежды, – упрямо ответила она, – но к принцу пойду в ней.

– Ты просто глупая маленькая дикарка! – возмутилась Салима. – Появиться перед владыкой в мужском наряде! Да в своем ли ты уме? Он будет страшно разгневан, уж можешь мне поверить. Если ты хочешь, чтобы он был благодушен, если хочешь произвести на него хорошее впечатление…

– Я не хочу ни на кого производить никакого впечатления, – решительно мотнула головой Джабира, перебив ее на полуслове. – По-моему, ты не поняла. Я – Джабира, дочь Маджида-вождя, и отлично знаю, что меня ждет. И не прекословь мне, женщина. Я останусь в том, в чем была, – в одежде моего народа. А теперь делай свое дело: вымой меня и накорми.

За долгие годы жизни в гареме Салима повидала всякое, но такого нелепого упрямства не встречала никогда. Она пожала плечами. Что ж, как угодно. Если этой несносной берберке совсем не дорога жизнь, то это ее личное дело. Бросить вызов принцу – все равно, что войти в клетку с разъяренным львом.

Джабира позволила Салиме раздеть себя, стараясь не обращать внимания на возгласы удивления и хихиканье остальных женщин: те глазам своим не верили, увидев, насколько волосатой была эта дикарка там, где всякая уважающая себя красавица должна быть гладкой и шелковой!

– Что же за мужчины эти берберы, если они позволяют своим женщинам разгуливать в таком виде? – фыркнула Салима. – Но ничего, я лично прослежу за тем, чтобы к владыке ты попала ухоженной, как и положено женщине.

Джабира знала, что в этом-то вкусы берберов были точь-в-точь такими же, как вкусы ее новых властителей. Мужчины ее народа тоже любили, когда тела их женщин чисты, умащены благовониями и лишены всякой растительности, но у девушки не было ни времени, ни желания приводить себя в порядок. Кроме того, еще ни один мужчина не видел ее обнаженной.

– Делай что хочешь, – безразличным тоном ответила Джабира. – Я, правда, вижу в этом только один смысл: никто не сможет сказать, что дочь Маджида-вождя встретила свою смерть грязной.

Ее отвели к бассейну. Там Салима натерла все тело Джабиры благовонной мыльной водой, затем взяла плоскую костяную пластину и соскребла ею с кожи мыльную пену вместе с грязью. После этого она намазала ее руки, ноги, подмышки и лобок каким-то вязким бледно-розовым веществом, которое быстро затвердело, образовав прочную пленку. Осторожно отогнув края этой пленки, Салима резким, но умелым движением содрала ее, и через минуту Джабира уже с удовольствием плескалась в прохладной воде бассейна, почти счастливая от того, что снова чувствует себя чистой.

Вскоре, облачившись в просторную полупрозрачную пижаму, девушка приступила к трапезе, состоявшей из кускуса с бараниной, очищенных зеленых фиг, горячего хлеба и фруктов. Служанка то и дело подливала ей в пиалу ароматного мятного чая.

Силы девушки быстро восстанавливались, и, когда пришло блаженное ощущение сытости, она уже снова была собой – гордой воительницей, готовой встретиться лицом к лицу со всеми чудовищами мира… хоть с самим беем или его сыном, шейхом Мустафой.

Девушка задремала и не почувствовала, как сильные руки рабов перенесли ее во внутренние покои.

– Готова ли дикарка предстать перед нашим повелителем, Салима? – Голос высокого черного незнакомца разбудил Джабиру. – Господин желает видеть ее сегодня в своей опочивальне.

Морщинистое лицо Салимы расцвело в широкой улыбке.

– Господину не придется жаловаться на нерадивость слуг.

– Да будет так! На закате я вернусь!

Толстуха вошла к Джабире.

– Твой час настал, девочка. Ничего не бойся. Мустафа добр, красив и, как говорят, великолепный любовник. А сейчас к тому же у него много нерастраченных сил – он давно уже не ласкал своих наложниц. Дня два назад к нему пришла Лейла, но он выгнал ее – ведь ты должна была войти к нему еще третьего дня. И с тех пор он ждет тебя, кляня каждого из нас, но более всего – упрямство твоего отца.

– Я ни в чем не виновата, – заявила Джабира. – Будь моя воля, я бы скорее легла в постель с верблюдом, чем с ним.

– Позволь тебе не поверить, – с неожиданной твердостью возразила Салима. – Я знаю Мустафу. Он никогда не станет тащить женщину в постель против ее воли, будь она хоть рабыня, хоть дочь самого шаха персидского. Терпение и умение ждать достались ему и его брату от его матери-иноземки. Бей ради этой женщины изменил закон и взял ее в свои законные жены. Тебе не о чем будет жалеть.

Полулежа на кушетке в своей комнатке, Джабира долго думала над тем, что сказала ей Салима. Она нисколько не сомневалась в умении Мустафы соблазнять женщин. Более того, она полностью верила словам Салимы. Однако к естественному страху и робости перед первой настоящей встречей с мужчиной примешивалась и легкая досада. Джабира никак не могла разобраться, откуда это взялось, пока, наконец, к собственному удивлению, не поняла: ей неприятно, что она лишь очередной персонаж в длинной череде женщин, побывавших в спальне Мустафы до нее… ей неприятно, что она не единственная!

«Глупо, – пыталась одернуть себя Джабира, – глупо к наследнику варварского царька подходить с мерками своего народа! Если твой отец никогда не желал ни одной женщины, кроме твоей матери, это еще не значит, что так должны поступать все мужчины в мире!»

Не значит, но иногда так хочется…

Джабира понимала, что она должна найти в своем положении хоть что-то хорошее – иначе жизнь ее превратится в ад. И ни о чем, кроме смерти, она не будет мечтать, сколь бы добрыми к ней ни были окружающие. Ведь она сама (сама!) согласилась, сама взобралась на верблюда и сама отправилась сюда, подгоняемая лишь словами отца, а не нагайками свирепых нукеров или жадных работорговцев.

Стоит ли говорить шейху, что она все еще девственница? Этот вопрос мучил ее, жег, как каленое железо, но решение не приходило. Быть может, лучше оставить его на потом? Сама ситуация, в которой она скоро – о, слишком скоро! – окажется, должна подсказать, как ей следует поступить.

Ее мысли прервал стук в дверь, и в комнату вошел чернокожий гигант евнух (Джабира слышала, что его называли Мехметом) с небольшим серебряным подносом и каким-то свертком.

– Салима приготовила сладкое молоко с миндалем, оно поможет тебе немного успокоиться и приглушит голод до ужина. А это – твоя одежда, – добавил он, кладя на край кровати что-то шелковое, переливающееся всеми цветами радуги. – Шейх Мустафа желает, чтобы ты разделила с ним его вечернюю трапезу.

Джабира пригубила теплое ароматное молоко и улыбнулась от удовольствия:

– Спасибо, это очень вкусно.

Когда Мехмет вернулся за ней, девушку била нервная дрожь. Не помог и роскошный подарок принца Мустафы – на бархатной подушечке лежал огромный рубин в тонкой затейливой оправе на массивной золотой цепочке. Джабира механически надела его на шею и содрогнулась: холодный тяжелый камень давил на грудь, как могильная плита, а цепь напоминала о рабстве. К горлу снова подкатил комок, но, сдерживая слезы, она молча последовала за Мехметом в покои шейха.

Евнух ввел ее в опочивальню и бесшумно удалился, закрыв за собой створки массивных дверей. Девушка стояла, как деревянная статуя, стараясь смотреть куда угодно, только не на разобранную постель. В воздухе витали пряные ароматы, призванные, по варварским поверьям, будить чувственные фантазии, но Джабиру от них только затошнило.

– Я долго ждал этого часа, девочка, – сказал Мустафа, вставая ей навстречу. Его глаза жадно скользнули по стройной фигурке, полускрытой прозрачным покрывалом. – Надела ли ты мой подарок?

Она с усилием кивнула.

Он подошел к ней и коснулся сияющего темно-алого камня.

– Он теплый, твоя кожа согрела его. Теперь он горит огнем твоей души. – Его взгляд снова проник под легкую ткань. – Тебе очень идет этот наряд, но вскоре я сниму его, чтобы насладиться каждой пядью твоего прекрасного тела.

– Я сделаю все, что ты захочешь, Мустафа, – бесцветным голосом отозвалась Джабира, – но, если в тебе есть хоть капля жалости, пусть это произойдет как можно быстрее, чтобы я смогла вернуться к себе и… и немного отдохнуть.

– Мне странно это слышать. – Его улыбка чуть поблекла, а глаза настороженно блеснули. – Понимаешь ли ты, о чем просишь? Можно подумать, что тебе неведома радость долгого обладания друг другом… Нет, моя милая дикарка, я отпущу тебя лишь на рассвете, когда последняя звезда погаснет и горизонт позолотят лучи восходящего солнца. И прежде чем закончится ночь, ты познаешь всю силу и глубину моей любви. Я открою тебе новый мир – мир истомы и чувственных наслаждений, забыть который ты уже не сможешь никогда. Не думаю, что твой берберский любовник мог подарить тебе хоть что-то подобное.

Его сладкие речи заволокли сознание девушки розовым туманом, но последние слова мгновенно отрезвили ее, вернув к реальности.

– Обещай сохранить жизнь моему отцу и моему роду, и я буду полностью, без остатка, принадлежать тебе, мой господин, – с трудом разлепляя губы, произнесла она давно заготовленную фразу.

Какое-то мгновение Мустафа удивленно смотрел на нее, а потом расхохотался:

– Так, значит, вот в чем ключ к твоей кротости, моя гордая воительница? Нет, не думаю. Я не так наивен. Я отлично понимаю, почему ты вдруг стала покорной, как овечка. Но ты нужна мне другой – дикой и страстной, настоящей. Роль несчастной жертвы, возложенной на алтарь моего сластолюбия, меня совершенно не устраивает. Иди сюда. – Он взял ее за руку и подвел к краю постели. – Присядь, и давай сначала немного поедим, я что-то проголодался.

Больше вceго на свете в тот момент Джабире хотелось вцепиться ему в физиономию и содрать с нее эту мерзкую снисходительную улыбку. Мустафа воистину был самым наглым, самым самовлюбленным и надменным варваром из всех, кого ей когда-либо доводилось встречать. Девушка изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Да, она поддалась на уговоры отца, но никогда не говорила, что ей это понравится!

Между тем слуги накрыли на стол и бесшумно, как привидения, исчезли за дверью, оставив перед ними дымящееся блюдо «харины» – острой жидкой смеси оливок, помидоров, зелени и перца, по краям которого лежали треугольные ломти еще горячего лаваша. На сладкое были поданы медовые пироги и фрукты, а также неизменный мятный чай.

Джабира едва прикоснулась к еде, но вскоре почувствовала, что с ней происходят странные вещи: голова начала слегка кружиться, а во всех членах появилась необъяснимая легкость. Ей уже почему-то не казалось, что она здесь только из-за заключенной сделки, ее дыхание участилось, глаза возбужденно заблестели, а руки, словно сами собой, принялись разглаживать едва заметные складки тончайшего полотна, которым была покрыта постель.

Видя, что с ней творится, Мустафа нахмурился.

– Скажи, красавица, прежде чем прийти сюда, ты пила миндальное молоко? – осторожно спросил он.

– Да, – с глупой улыбкой ответила она.

«О, какой он красивый, как играют мускулы на его сильных руках… О, как я хочу его!» В ее мозгу, сменяя друг друга, бесконечным калейдоскопом вспыхивали и гасли невообразимые сцены неведомых услад, неся сладостную дрожь и желание забыть обо всем, обо всем, обо всем…

– Тебе его приготовила Салима?

– М-м-м-м? – попыталась переспросить Джабира, вырванная из своих сладостных видений.

– Тебе его приготовила Салима? – требовательно повторил Мустафа, еще больше мрачнея.

– Д-да, а что? Р-разве это так важно? – беззаботно ответила Джабира и залилась бессмысленным смехом. – Ну же, чего ты ждешь? Возьми меня, я вся горю!

Она откинулась на спину и, призывно улыбаясь, начала сдирать с себя шелковые одежды. Пальцы почему-то плохо слушались ее, путались в складках, не в силах справиться со скользкой материей.

– О Аллах! – обреченно вздохнул Мустафа. – Это чертово зелье.

Затуманенный разум девушки озарил последний проблеск сознания:

– Зелье? Так ты подмешал в пищу наркотик?

– Нет, – с раздражением ответил он. – Глупая Салима решила тебе немножко помочь и угостила своим особым напитком. Да простит ее всемогущий Аллах!

– Салима? О, она была так добра ко мне… Но что же ты сидишь? Иди ко мне!

– Нет, маленькая дикарка, не сейчас. Быть может, позже, когда действие проклятого зелья ослабнет…

– Иди ко мне!

Он с грустной улыбкой наклонился, чтобы по-братски поцеловать ее, но, едва их губы встретились, она впилась в них, как измученный жаждой путник, нашедший наконец благословенный источник живительной влаги. Руки Джабиры обнимали его; проникнув под халат, они блуждали по его спине и груди, а когда на их пути возникла восставшая, тугая от неудовлетворенного желания плоть, из груди девушки исторгся сладострастный стон.

– Постой, Джабира… – начал было Мустафа, теряя над собой контроль, но было уже поздно: изогнувшись под ним, она переменила позу. Теперь ему оставалось сделать всего одно движение, чтобы войти в ее жаждущее лоно. – Джабира!

Больше он не был над собой властен.

Аллах свидетель, Мустафа не хотел, чтобы это произошло так. Но он ждал слишком долго…

Свиток шестой

Мустафа проснулся первым и, пока солнце золотило верхушки пальм за окном, наблюдал, как поднимается и опадает грудь мирно спящей Джабиры. В нем снова вскипала горячая волна желания, но теперь, когда ночной дурман остался позади, он твердо решил не поддаваться соблазну, пока девушка сама не захочет этого, давая отчет своим поступкам и вернувшись к своей обычной строптивости.

Джабира пошевелилась, потянулась, пробормотала что-то спросонья и открыла глаза.

– С добрым утром, красавица. Как ты себя чувствуешь?

Она попыталась приподняться, но тяжелое, словно налитое свинцом, тело вновь придавило ее к постели.

– Хорошо, вот только какое-то… странное ощущение. Что со мной было? Последнее, что я помню, это… – Наконец память вернулась к ней, и она с ужасом посмотрела на Мустафу. Он почему-то многозначительно улыбался, и ей захотелось ударить его. – О Аллах! Ты опоил меня!

– Нет, не я, – последовал ответ. – Если тебе так уж нужен виновный, то это Салима, но не суди ее слишком строго. Она не хотела причинить тебе вреда. Просто немного коварного снадобья, не более того. В следующий раз, обещаю, ничего подобного не повторится. Я хочу, чтобы ты полностью отдавала себе отчет в своих действиях и… желаниях. Удовольствие, которое ты получишь, будет ничуть не меньше, чем этой ночью…

Он прижался к ней сзади и ласково обнял; его ладонь легла на ее грудь, мягким, плавным движением описала круг и скользнула вниз, на живот.

Джабира плохо помнила прошлую ночь, но, когда руки Мустафы вновь коснулись ее, пробудилась память тела, мгновенно воссоздавшая образ былoгo наслаждения и подсказавшая, что будет дальше. Но вместе с этим она как бы снова почувствовала ту пронизывающую боль первого проникновения.

– Мустафа, ради Аллаха, пожалей меня! Я еще не вполне оправилась после того, что было, и мне бы хотелось…

– Аллах вряд ли поможет тебе, моя сладкая. Доверься мне, и тебе сразу станет легче. Но почему ты не предупредила меня?

– Предупредила? О чем? – непонимающе посмотрела на него Джабира, все еще до конца не стряхнувшая с себя остатки сна.

– Что ты девственна!

– Так ты понял?

– Клянусь бородой пророка, ты воистину странное существо! – изумился шейх. – Разумеется, понял. Но почему ты не сказала?

– А ты бы мне поверил?

– Не знаю… Впрочем, теперь уже поздно говорить об этом, но я рад, что оказался у тебя первым. Поверь, для мужчины это очень важно.

– Для женщины тоже важно, кто лишает ее невинности, но только если это происходит наяву, а не во сне!

– Так ты ничего не помнишь? – Мустафа не на шутку расстроился. И сам удивился этому. Было в дикарке что-то, что задевало не столько его пресыщенное тело, сколько жаждущую настоящих чувств душу.

О, она помнила все, но так, словно это происходило не с ней, а с кем-то другим. Единственным острым ее воспоминанием была пронзительная боль, вслед за которой пришло и наслаждение – неведомое прежде и сладостное, но все остальное расплывалось, как в тумане.

– Не знаю, что тебе ответить, – честно призналась она. – Мне запомнились лишь два момента – как ты вошел в меня и как я… получила то, что ты хотел мне дать.

– И тебе понравилось? – ревниво спросил Мустафа.

– Да. Но если бы у тебя хватило терпения дождаться, когда пройдет действие наркотика, думаю, это мне понравилось бы еще больше.

– Что ж, твой упрек справедлив. Я бы так и поступил, если бы ты… если бы ты так не настаивала.

– Я настаивала?! О, проклятое зелье! Но все равно, это тебя не извиняет. Ты опытнее меня и мог, должен был сразу понять, что к чему.

– Мое единственное оправдание состоит в том, маленькая кудесница, что я очень тебя хотел, – мягко ответил он. – Но я готов искупить свою вину. Сейчас ты уже вполне отдаешь себе отчет в своих желаниях и поступках?

– Конечно! – заверила она, не понимая, куда клонит Мустафа.

– Вот и отлично. Мне показалось, что ты немного устала. Позволь мне сделать тебе массаж. Ляг на живот и расслабься.

Девушка послушно приняла нужное положение.

Шейх взял небольшой серебряный кувшинчик со смесью ароматических масел и подержал его некоторое время над пламенем светильника, пока его стенки не нагрелись. Затем, плеснув немного теплого масла себе на ладонь, принялся мягкими круговыми движениями втирать его в кожу девушки, начиная с лопаток и постепенно спускаясь ниже – к пояснице, бедрам…

Джабира зажмурилась от удовольствия: его чуткие пальцы с легким нажимом скользили по спине, каким-то непостижимым образом находили самые болезненные места и задерживались на них, порой причиняя боль, но боль приятную.

Ее тело просыпалось к жизни, а вместе с жизнью возвращалось и желание. Продолжая гладить и разминать ей мышцы, Мустафа сел на нее верхом, и теперь она чувствовала поверх своих ног ритмичное движение его вновь наполненного соками любви естества. Ее дыхание участилось, кровь побежала быстрее, и, когда он предложил ей перевернуться на спину, она подчинилась почти с радостью.

Еще через несколько минут массажа ее возбуждение достигло предела, и она начала едва слышно постанывать от каждого прикосновения Мустафы к ее пылающей коже.

– Вот теперь ты снова готова принять меня. И теперь ты сама желаешь меня, – хрипловатым от желания голосом произнес Мустафа. – На этот раз между нами не стоит никакое зелье.

Ее ноги обвились вокруг его бедер, и она порывисто вздохнула, когда шейх вошел в нее. Несущие наслаждение движения Мустафы заставляли тело Джабиры следовать их ритму, подчиняться нарастающему напору проникшей в него плоти. Вскоре она почувствовала, что теряет над собой контроль, ее голова запрокинулась, глаза закатились, и сорвавшийся с губ протяжный стон совпал с последней, самой сладостной судорогой, сотрясшей ее тело.

Она все еще пребывала в состоянии блаженной эйфории, когда ладони Мустафы вновь ласково, но требовательно легли на ее грудь. Джабира больше не принадлежала себе – его настойчивость и ненасытность доводили до восторга, до исступления. Вновь и вновь он брал ее, вновь и вновь она достигала пика страсти, с каждым последующим острота наслаждения все возрастала, хотя это и казалось уже совершенно невозможным.

Когда же, наконец, в полном изнеможении она откинулась на подушки, небо за окном уже начало темнеть. Они провели в постели весь день, не вспомнив ни о еде, ни об отдыхе.

Веки Джабиры вдруг, словно налившись свинцом, опустились, и она рухнула в черную бездну сна.

Силы Мустафы тоже были на исходе, но нервное возбуждение, не покидавшее его вот уже несколько дней, так и не прошло. Он смотрел на обнаженную, разметавшуюся во сне берберку и с удивлением чувствовал, что снова хочет ее. Их многократные слияния дали ему все, кроме пресыщения. Он и раньше был неутомим в любви, но не настолько – еще ни с одной женщиной не доводилось ему испытывать такого восторга плоти. Его обессиленное тело сладостно ныло, а душа пела.

Свиток седьмой

– Ты так бледна, дитя…

– Ох, госпожа Мамлакат. Мне дурно, вечер такой душный.

– Полагаю, девочка, тебе следует вернуться к себе и распустить шнуровку этого ужасного платья. А лучше будет, если ты более не вернешься на это недостойное празднество. Переоденься, приляг, отдохни. Ясмина проводит тебя…

– Благодарю, наставница…

– Иди, девочка.

Госпожа Мамлакат тяжело вздохнула. Она любила свою племянницу, но сейчас желала, чтобы и той стало дурно, как Василике, – тогда можно было бы под более чем благовидным предлогом ускользнуть с этого праздника – противного и Аллаху всесильному, и достоинству каждой уважающей себя женщины.

Поклонившись наставнице, Василике поспешила уйти, скорее почти выбежать. Никогда она еще так странно не чувствовала себя – впервые кому-то удалось пробиться через ее самообладание, впервые прикосновение мужских рук к ее рукам обжигало, как огонь, впервые от одного звука его голоса сладко кружилась голова и гулко билось сердце.

Василике торопилась вернуться туда, где ей было уютно и безмятежно. Шаги в гулких опустевших коридорах были едва слышны – девушка сама себе напоминала привидение. И если бы не одышка усталой госпожи Ясмины, впечатление было бы совсем полным.

Наконец впереди распахнулись врата в Нижний Сад гарема, а за ним и желанные двери в покои принцесс.

– Аллах великий, наконец я приду в себя, – прошептала девушка.

Она поспешила избавиться от непривычного иноземного платья, выбрав самое свободное из своих одеяний. И вышла в сад.

Никогда еще ночь не была так обманчива – никогда еще сад не напоминал ей о жаре тех объятий, никогда еще пение сверчков не напоминало о том голосе, никогда…

– Не следует доверять ночной тишине, – послышался голос, которому неоткуда было здесь взяться.

– Аллах всесильный, – прошептала Василике, – я брежу…

– О нет, прекрасная греза, ты мыслишь вполне здраво. Ты вовсе не бредишь. Я здесь…

И из мрака выступил шейх Мирджафар, принц, младший из сыновей бея Титтери.

– Как вы попали сюда? Как вы посмели?..

Принц пожал плечами. Девушке показалось, что в глазах его мелькнула насмешка.

– Я шел за тобой. И посмел – ибо не вижу ничего зазорного в том, чтобы проводить девушку до ее покоев, тем более если ей стало дурно в душном бальном зале.

Василике кивнула, но не для того, чтобы выразить согласие, а чтобы вернуть власть над своими чувствами, которой мгновенно овладел принц.

Тот улыбался, наблюдая за попытками Василике снова стать самой собой. Вот девушка выпрямилась, вот взглянула прямо в его глаза. И Мирджафар почувствовал, что она создана для него, вновь, как тогда, ощутил, что Аллах всесильный не зря долгим кружным путем привел его в этот город и в этот дворец.

Принц, как тогда, в лабиринте, провел кончиками пальцев по ее руке, поднялся к шее, коснулся нежной мочки уха. Его прикосновение в один миг вывело ее из транса. Там, где он касался ее, кожу словно обжигало пламенем, и помимо своей воли она устремила взгляд прямо в бездонные глаза единственного человека в мире, способного наполнять ее душу непреодолимым желанием.

Мирджафар не мог не откликнуться на этот безмолвный призыв. В один миг все, что говорил ему разум, все «правильно» и «неправильно» исчезли, поглощенные могучим взрывом чувств. Эти чувства росли в нем с самого первого мига, когда его взгляд встретился со взглядом этих широко открытых зеленых глаз. Все благие намерения, вся решимость исчезли как дым, когда он подхватил Василике на руки, когда ее голова прижалась к его бешено бьющемуся сердцу.

Словно пушинку, нес он ее по темному саду. Шаг, еще, вот распахнутая в теплую темноту тайная дверь в опочивальню… Вот дверь закрылась, словно по волшебству. Вот они остались одни… Осторожно поставив Василике на ноги, Мирджафар протянул дрожащие руки к ее волосам. Но не озноб сотрясал его тело, как не ночная прохлада заставляла дрожать девушку.

– Да поможет мне Аллах, ибо сам я не в силах справиться с собой. – Голос Мирджафара больше напоминал стон. – Я не могу больше ждать, хотя знаю, что это не то место и сейчас не время.

Василике не могла вымолвить ни слова. Весь мир исчез – единственным, что осталось в пустоте, были руки Мирджафара на ее груди.

– Я хочу видеть тебя в эту нашу первую ночь, – прошептал Мирджафар. – Всю тебя. Если ты хочешь, чтобы я ушел, скажи сразу, потому что через минуту будет уже слишком поздно. Я не хочу, чтобы наше первое слияние было похоже на мгновения безумия, я хочу, чтобы ты запомнила эту ночь навсегда.

С губ Василике сорвался непроизвольный вздох, когда его руки медленно проскользили по мягким линиям ее груди. Она не отрываясь смотрела на него снизу вверх из-под густых ресниц. По ее телу пробежала дрожь желания, и она не смогла бы протестовать, даже если бы этого хотела. Мучительно медленно Мирджафар обнажил верхнюю часть ее тела, ее округлые белоснежные груди. Под его жаждущим взглядом ожили розовые соски, и он наклонился, чтобы поцеловать их – сначала один, потом другой. Василике застонала.

– Василике, ты хочешь меня? – тихо спросил Мирджафар. – Или ты хочешь, чтобы я ушел? Я могу уйти, и мое отношение к тебе не изменится.

Он говорил так, хотя сам не был уверен, что сможет уйти, если она того потребует.

– Нет! Да! – вскричала Василике. – Да, я хочу тебя и не хочу, чтобы ты уходил.

– Тогда я останусь, моя прекрасная мечта. Я научу тебя любви, научу давать наслаждение и получать его.

Его последние слова прозвучали у самого ее лица, а потом он раздвинул ее губы своими и приник к ее рту. В его поцелуе была вся жажда неутоленного желания.

Руки Василике, словно независимо от ее воли, ласкали его грудь и плечи, наслаждаясь этими прикосновениями. Он был воплощением мужественности – бронзовая кожа, твердые упругие мышцы. Она хотела его, и слова удивления и протеста замерли у нее на губах, когда он поднял ее и осторожно опустил на ложе. Сейчас они принадлежали друг другу – все вокруг исчезло, поглощенное отчаянным стремлением утолить сжигавшую их жажду.

С трепетной нежностью он освободил ее от одежды и присел на край низкого ложа, любуясь изысканными линиями ее тела.

– Ты прекрасна, – благоговейно прошептал он. – Прекраснее, чем женщина имеет право быть.

Он сбросил с себя кафтан, снял башмаки, чуть помедлив, выскользнул из узких, по последней моде, кюлот. Глаза Василике расширились, и, хотя она старалась не смотреть, ее взгляд был прикован к его возбужденной плоти, вздымавшейся из темных зарослей между бедер. «Какое совершенное создание природы», – подумала Василике. Мирджафар улыбнулся, и она вспыхнула, представив на мгновение, как его твердая плоть проникает в ее тело. Словно угадав ее мысли, Мирджафар лег и вытянулся рядом с ней. Их руки и ноги переплелись.

Он точно знал, где и как касаться ее, чтобы она получила наиболее сильные ощущения. Его губы нашли чувствительную точку на шее, скользнули по груди, изгибу талии, потом оставили пылающий след на животе и наконец спустились еще ниже. В огне желания исчезли все сомнения, она прижалась к нему в порыве чистой страсти. Ощутив его пальцы между бедер, Василике бессознательно раздвинула ноги. Его умелые прикосновения словно поднимали ее по спирали наслаждения все выше и выше – туда, где она никогда прежде не бывала.

Она провела руками по его спине, восхищаясь силой упругих мускулов. Он покрывал поцелуями ее шею, ключицы, нежно сжимал губами розовые соски, в то время как рука его оставалась между бедрами, и от этих ласк все ее тело трепетало, бессознательно отвечая на каждое его движение.

– Прости, моя прекрасная, мне придется сделать тебе больно, но так бывает только в первый раз, – шепнул Мирджафар.

Он резким и мощным движением ворвался во влажное тепло ее тела, вскрикнув от наслаждения. Василике тоже не удержалась от возгласа, почувствовав резкую острую боль, но эта боль тут же сменилась поразительным ощущением, которого она не испытывала никогда в жизни. Мирджафар сознательно замедлял движения, иногда совсем замирая, чтобы она привыкла к этому ощущению, и, только когда она, вздохнув, расслабилась, его напряженная плоть полностью заполнила ее лоно.

Весь мир потускнел, а время остановилось. Тело Василике отзывалось на каждое его движение внутри ее, так же как душа отзывалась на жаркие признания, идущие из самой глубины его сердца. Василике ловила изменчивый ритм его движений, их тела сливались в едином порыве – они не увидели бы и страшной грозы, не заметили бы и бури. Буря чувств, заставлявшая двигаться их тела, была сильнее любого буйства стихий, а пламень взаимной страсти пылал ярче любого небесного огня.

Когда все кончилось, Василике открыла глаза и увидела, что Мирджафар пристально смотрит на ее обнаженное тело. Она вспыхнула от смущения и попыталась прикрыть наготу. На лице Мирджафара появилась ласковая улыбка, он завладел ее руками.

– Тебе нечего стыдиться, любовь моя, – нежно произнес он. – Твое тело прекрасно, оно создано для любви, и когда-нибудь я буду знать его так же хорошо, как собственное.

Он ласково провел пальцем по ее щеке, подбородку, тронул полураскрытые губы.

– Знать мое тело? – Василике взглянула на него из-под полуопущенных ресниц.

Он усмехнулся.

– Да, дитя, знать, как свое, ибо ты будешь моей – ты уже моя. И нет силы, которая бы разрушила созданное самой судьбой!

Василике молчала. В его голосе было столько силы, что сейчас и она поверила в судьбу. И впервые для нее это слово наполнилось новым, глубоким, живым смыслом.

Свиток восьмой

– Продано! Юная дева с Наветренных островов продана достойной красавице, отдавшей семь, вы слышите, скупые дурни, семь золотых оболов!

– Глупая девчонка! – прошипела толстуха, стаскивая Василике с помоста. – Закрой рот!

Силе этой женщины, закутанной по самые глаза в черные одежды, мог бы позавидовать любой мужчина. К тому же она ругалась как портовый грузчик. Хоть Василике знала всего несколько слов, отличить мирный разговор от брани уже могла с легкостью.

Меж тем толстуха продолжала:

– Аллах видит, если бы я покупала рабу для себя, то никогда бы не выбрала такую тощую девчонку. Ну, о какой жалости может идти речь… Пусть только кизляр-ага скажет мне хоть слово! Да я его в порошок сотру! Идем же, упрямая ослица!

Василике с трудом поспевала за своей тучной хозяйкой, гадая, для чего та ее приобрела. «Я готова быть и прачкой, и судомойкой! Я готова даже в хлеву убираться! Только бы не стать очередной игрушкой в гареме какого-нибудь сластолюбца! Я готова на все, кроме этого…»

Меж тем невольничий рынок остался позади. Покупательница под густой вуалью продолжала тянуть усталую, измученную Василике, словно упрямого осла, через запруженные народом улицы. Она что-то бормотала себе под нос, а девушка пыталась запомнить дорогу. «Может быть, я все-таки смогу убежать…»

– Ты даже не представляешь, тупица, как тебе повезло, – толстуха не прерывала своей речи ни на миг. – Нашей маленькой принцессе, да пребудет с ней Аллах всесильный, понадобилась новая игрушка! Подавай ей теперь компаньонку – мы, вишь ты, выросли и желаем беседовать о возвышенном не со старухами-банщицами и не с одалисками-тупицами, а с девой, рожденной свободной! Рожденной в далекой стране под рукой другого бога! Да разве сие мыслимо! О чем можно с такой вот тощей бездельницей «беседовать»? Чему хорошему она может научить? Что достойного она видела в своей жизни?..

Василике разбирала отдельные слова. И нельзя сказать, чтобы слова эти ее успокаивали – скорее наоборот. Опасность висела над самой ее жизнью, черной пеленой затягивая разум. Девушка даже подумала, что участь наложницы была бы не так страшна – говорят же, что некоторые хозяева добры к своим женщинам, что не только жадны до их тел, но даже и внимательны к ним. Говорят, что такие домашние тираны иногда дарят своим женщинам подарки, дозволяют выйти в лавку или на базар. А разве это не путь к свободе?

– Ну вот, – возле неприметного дома толстуха наконец замедлила шаг. – Мы на месте. Скоро я отделаюсь от тебя. Но кизляр-ага, клянусь, дорого заплатит за мой позор. Чтобы я, Заира, почтенная матрона, словно последний евнух, толклась по базару в поисках какой-то тощей девчонки! Да у Хаджи-бея не хватит золота, чтобы извиниться передо мной… Ну вот…

Раскрылась еще одна дверь, и Василике ступила на мраморный пол скверно освещенной комнаты. «Должно быть, сейчас она меня опять кому-то станет продавать… Не зря же так усердно считала золотые…»

– Хозяин ждет вас. Следуйте за мной, – тон вышедшего был сух, а жесты скупы.

Хотя Василике почти не знала языка своей новой страны, смысл его слов был ясен.

«Да, наверняка сейчас продаст… – подумала девушка. – Да еще и торговаться начнет…» Василике давно уже перестала вспоминать, что она не мылась долгих десять дней, что сейчас более похожа на драную кошку, чем на юную деву, что никакой вменяемый хозяин не даст за нее и золотого… Разве что она приобретена была для какой-то особой цели…

Дом нельзя было назвать огромным, но комнаты с высокими потолками, которые поддерживали мраморные колонны, казались просторными, наполненными воздухом. На полу лежали ковры прекрасной работы, сияющие изумительными красками и мягкие даже на вид. Василике сразу поняла, что хозяин дома – человек состоятельный, и стала гадать, что связывает его с этой странной женщиной, явно небедной, но все-таки не госпожой, не хозяйкой своих немалых денег. Очень скоро ей представилась возможность удовлетворить свое любопытство.

На высокой подушке, поджав под себя скрещенные ноги, сидел человек средних лет в ярком шелковом халате и белоснежном бурнусе. У него были твердые черты лица, а тело под одеждой казалось мускулистым и сильным. Особое внимание привлекали живые черные глаза под густыми бровями и крючковатый нос. Рот у него был хорошо очерченный, с сочными, чувственными губами, а иссиня-черная борода аккуратно подстрижена. Головной убор состоял из искусно уложенного высокого тюрбана. Он с теплой улыбкой приветствовал странную покупательницу. Та ответила, но Василике ничего не поняла из их разговора.

– Ты собираешься оставить меня с этим человеком? – закричала девушка. – Я требую, чтобы мне объяснили, что происходит!

– Ты требуешь? – Покупательница под густой вуалью перешла на понятный Василике язык. – Маленькая дурочка! Теперь ты принадлежишь мне! И потому будешь повиноваться мне во всем, а когда я уйду, этому достойному господину. Он обещал, что его усердные женщины быстро превратят тебя из маленькой дикарки в истинную жемчужину.

– Почему я должна повиноваться тебе? Почему я должна повиноваться ему? – Недоумение Василике все росло. – Даже отец не требовал от меня безоговорочного послушания. А ты просто презренная торговка…

На эту фразу Василике получила ответ, к которому не была готова: женщина с размаху ударила ее по лицу. Рабыня упала, ударившись затылком об пол. Несколько мгновений она сопротивлялась, но на нее неумолимо накатывалась тьма обморока.

Василике шевельнулась, с наслаждением ощутив прохладу свежего морского ветра, ласкавшего ее горячее тело. Она медленно открыла глаза и увидела склоненное над ней ласковое лицо.

– Да, они зеленые, – произнес с удовольствием мягкий мелодичный голос, в котором звучало удовлетворение. – Я сразу сказала, что они должны быть зелеными.

Василике приходилось вслушиваться, чтобы разобрать ломаный язык, на котором говорила эта удивительно красивая женщина.

– Меня зовут Нафиса.

– Нафиса, – повторила Василике, приподнимаясь на кушетке, – где я?

– Ты в серале, в доме Алима.

– В серале?

– На женской половине, – объяснила Нафиса, не сразу подыскав нужное слово.

Василике не могла оторвать глаз от лица Нафисы, она думала, что ей никогда не доводилось видеть более красивую женщину: темные, подведенные сурьмой глаза, казалось, занимали половину лица, маленький прямой нос над полными чувственными губами подчеркивал высокие скулы и лебединую шею. Обнаженные руки с длинными тонкими пальцами двигались с естественной грацией, которой можно было только позавидовать. На ней было полупрозрачное одеяние, не столько скрывавшее, сколько выставлявшее напоказ ее точеное тело.

– Вы жена Алима? – наивно спросила Василике. Серебристый смех заполнил маленькую комнату.

– Я одна из его наложниц. Нас в серале четверо, и ты скоро со всеми познакомишься. А жены у Алима нет.

Василике вспыхнула и смущенно опустила глаза.

– Извините, – неуверенно пробормотала она. Нафиса ласково улыбнулась.

– Извиняться не за что. Мы счастливы. Алим не жесток, и он прекрасный любовник. Мы здесь считаем, что нам повезло. Нас ведь могли послать в один из его других домов.

– Домов?

– О да – наш Алим продает иноземцам утехи, которых те жаждут. Кому-то нужны сладкие грезы, кому-то нежные женщины, кому-то игры разума. Все это и продает наш Алим…

– А разве у него нет жены?

– Нет, он говорит, что жена ему не нужна, это слишком дорогое удовольствие даже для небедного человека.

– Дорогое удовольствие? Но как же любовь? Забота?

– Всего этого у него вдоволь – мы заботимся о нашем господине, мы любим его… И потом, разве может одна женщина удовлетворить мужчину? Вот Алиму для того, чтобы он был счастлив, нужны четверо. И когда я увидела, как он на тебя смотрит, я поняла, что он с радостью взял бы и тебя. Но почтенная Заира строго-настрого приказала, чтобы к тебе никто не прикасался. Ты будешь нашей гостьей. А теперь скажи мне, – добавила Нафиса, понизив голос до шепота, – у тебя был любовник?

Слова Нафисы поразили Василике. Неужели в этих краях женщины только и думают, что о плотской страсти и чувственных удовольствиях?

Ответ не заставил себя ждать.

– В прекрасном граде Константина женщину с самого детства обучают, как доставлять удовольствие мужчине. Мы изучаем все приемы любовной игры. Чем больше удовольствия мы доставляем хозяину, тем лучше он с нами обращается. Отец продал меня Алиму для веселого дома, когда мне было двенадцать. Но тот, в своей мудрости, увидел, что мое лицо и еще неразвившаяся фигура многое обещают, и оставил для себя. В отличие от многих мужчин, которым нравятся несозревшие девушки, он ждал, пока мне не исполнится пятнадцать, и только тогда в первый раз взял на ложе.

– Отец тебя продал? – выдохнула ошеломленная Василике.

– И что тут такого? Теперь я сыта, меня балуют. У меня славные подруги… И услаждаю я одного лишь Алима. К тому же он прекрасный любовник и может порадовать женщину. Если бы я оказалась в веселом доме, то каждый вечер была бы обречена встречаться со всяким сбродом. Мне еще повезло…

– Должно быть, мне тоже повезло, – пробормотала Василике.

– Конечно, глупышка. Ну что бы ты увидела там, на своей холодной родине? Только грубияна мужа, который обрюхатил бы тебя и позабыл. Или вспоминал бы только тогда, когда пустела его кружка с элем. Ты была бы такой же рабой, как сейчас.

– Я была бы свободной…

Нафиса усмехнулась и покачала головой.

– Нет, дурочка, ты была бы рабой, как рабой была твоя мать… Ее мать, да и любая другая женщина под этими жестокими небесами. Не ищи свободы – ибо ее нет. Для женщины нет. Смирись…

– Но как же мне смириться? Там, дома…

– Забудь о доме… Забудь навсегда! Иначе воспоминания сожгут тебе душу, а невозможность возвращения разорвет сердце. Смирись, притихни. Клянусь, путь к свободе откроется тебе лишь тогда, когда ты и думать о ней перестанешь!..

Василике слушала Нафису, но не верила ей. Да и как можно было поверить в то, что возвращение домой невозможно?.. Как поверить в странные слова о том, что путь к свободе откроется тогда, когда она позабудет о ней?

Свиток девятый

– Идем, Василике, – Нафиса взяла Василике за руку. – Алим приказал, чтобы за тобой хорошо ухаживали и чтобы ты не скучала. Хочешь искупаться? Остальные женщины очень хотят тебя увидеть.

Василике кивнула и подумала, что ванна будет как нельзя более кстати. Она последовала за Нафисой в большое помещение под открытым небом с бассейном в центре. Вокруг бассейна расположились три молодые женщины, в той или иной степени обнаженные, им прислуживали несколько женщин постарше. Когда появилась Василике, беззаботный щебет разом смолк и на нее уставились три пары любопытных глаз. Василике остановилась, рассматривая женщин с тем же вниманием, с каким они изучали ее, и слушала, как Нафиса называет каждую по имени.

Нейда была похожа на саму Нафису, прелестная и хрупкая, как орхидея. Наружные уголки огромных темных глаз приподнимались к вискам, кожа цветом напоминала полураспустившийся цветок магнолии, а прямые черные волосы спускались до талии, как широкая атласная лента.

Геба, негритянка, была похожа на статуэтку из полированного дерева. Черные курчавые волосы облаком обрамляли лицо, подобного которому Василике никогда не видела. Оно притягивало взгляд, завораживало: бархатные глаза, точеный нос, широкие, мясистые губы. Геба была высокой, гибкой и двигалась с мягкой животной грацией.

Четвертая наложница Алима, черкешенка Малика, казалась почти девочкой. Золотые кудри обрамляли невинное полудетское лицо, но еще не развившаяся фигура обещала формы более пышные, чем у трех остальных женщин. Кроме Нафисы, никто не говорил на языке Василике, но все три женщины с удовольствием объяснялись с помощью восклицаний, жестов и приветливых улыбок. Нафиса уже предупредила их, что Василике не угрожает их положению в доме Алима, потому что не предназначена для постели хозяина.

Василике купалась в бассейне с наслаждением, в котором стеснялась себе признаться, а потом одна из прислуживающих женщин сделала ей массаж: благоуханное масло впитывалось в кожу, делая ее гладкой и свежей, как у ребенка. Василике даже с аппетитом поела, попробовав каждое новое, необычное блюдо. Все пять женщин ели вместе, а Нафиса переводила вопросы и ответы.

Василике пыталась отказаться, когда после купания ей дали наряд, ничем не отличавшийся от того, что было на четверых наложницах. Однако, когда стало ясно, что ни на что другое рассчитывать не приходится, она неохотно облачилась в шаровары из тонкого переливчато-зеленого шелка с серебряной нитью. На лодыжках и бедрах ткань была стянута завязками из тесьмы, расшитой бисером цвета темного вина, и серебряными шариками. Выше бедер тело Василике оставалось практически обнаженным, не считая крошечного болеро без рукавов из цветастого шелка, расшитого серебром, которое только-только закрывало ее груди. В качестве завершающего штриха ее длинные волосы убрали назад и перевязали атласной лентой цвета весенней травы. Когда все было закончено, женщины окружили Василике и долго рассматривали ее, издавая возгласы восхищения и хлопая в ладоши.

Когда настало время расходиться по своим комнатам, к юной Малике подошел слуга, что-то шепнул ей на ухо, потом сразу же удалился. По широкой улыбке, озарившей лицо девушки, Василике поняла, что черкешенке выпала честь услаждать хозяина этой ночью. Она лениво подумала о том, как Алим выбирает, которую из женщин взять в постель, – вытягивает соломинку или пользуется какой-нибудь затейливой гадательной системой.

Хотя в последующие дни Василике не испытывала недостатка в обществе, ее одолевала скука. В конце концов, сколько можно чистить перышки и вести пустые разговоры? Сколько можно сплетничать и плескаться в бассейне? Сидя у воды обнаженной или полуодетой, Василике все время испытывала неловкость: ее не покидало ощущение присутствия кого-то постороннего. Но как она ни приглядывалась, она не видела никого, кроме женщин Алима и их слуг. Василике пыталась справиться с этим странным чувством, но оно не покидало ее.

Наконец Нафиса нашла прекрасный способ бороться с одуряющей скукой. Она начала учить Василике византийскому языку и упражнялась в беседах на языке девушки, который называла «полуночным и варварским». Потом и остальные женщины стали принимать участие в этой забаве, и скоро в их разговорах слышались временами два говора, а временами и больше. Василике поняла, что всех четырех женщин природа наделила острым умом, только у них не было возможности его развить.

Дни шли за днями, и все это время Василике строила планы побега, надеялась, что когда-нибудь ей представится возможность привести их в исполнение. К несчастью, этого не случалось. Даже в тюрьме ее не сторожили бы столь бдительно, как охраняли женскую половину дома Алима. Казалось, только во сне она оставалась без присмотра.

В конце месяца Василике обнаружила, что она неплохо освоила языки, на которых изъяснялись женщины. Но порадоваться этому не успела – та самая, укутанная непрозрачной вуалью толстуха появилась на пороге гарема.

– Ну что ж, дикая кошка! Теперь ты готова… Завтра утром наконец ты предстанешь перед своими повелителями. И только посмей сделать вид, что ты нездорова или не понимаешь меня! Не зря я выложила четыре десятка полновесных золотых монет! Завтра утром!

Теперь Василике понимала речь толстухи превосходно. «Она меня купила для кого-то… Но для кого?»

Страх пробежал по спине девушки. Страх и непонятное предчувствие: ей привиделся роскошный сад, полный желтых офирских роз. И высокий мужчина, стоящий за спиной. К своему удивлению, Василике не почувствовала в этой картине никакой угрозы для себя – хотя правильнее было бы сказать, что ощущение грядущих перемен ненадолго затмило все остальные мысли.

Свиток десятый

На следующее утро Василике без сопротивления дала одеть себя в розовую шелковую джеббу, чадру и темный яшмак до пят. Она наскоро попрощалась с Нафисой, Гебой, Маликой и Нейдой и вышла к толстухе. Та даже не скрывала, что не может дождаться того мгновения, когда наконец сбудет ее с рук.

Василике провели по одной из трех главных улиц старого города, образующих треугольник, вершиной которого являлся касбах – центральная часть. Стройные минареты и зубчатые стены укреплений устремлялись в безоблачное голубое небо, еще не выцветшее от зноя в этот ранний утренний час. Идти пешком по крутым улицам было нелегко, но другой способ передвижения в этой части города был невозможен. Под охраной тучной покупательницы и двух рабов Алима Василике миновала уже, должно быть, две дюжины кварталов. Никто не обращал на них внимания в пестрой толпе снующих людей.

И наконец впереди показалась цель их недолгого странствия – стена с приоткрытой калиткой. Тучная старуха толкнула девушку вперед.

Первое, что заметила Василике, оказавшись за стеной, было здание невиданной красы. Там суетились люди в одинаковых сине-серых одеждах, вносили что-то в настежь раскрытые двери, чистили и без того блестящую медь, кололи дрова… За ними присматривали не меньше двух десятков вооруженных стражников. Один из воинов заметил Василике с ее спутниками и немедленно направился к ним навстречу.

– Это та самая девчонка? – спросил он. К тому времени Василике уже неплохо знала язык и могла без труда следить за разговором.

– Да, – ответила толстуха. – Ее и еще двоих дикарок я должна отвести к почтенной Мамлакат, тетушке нашей госпожи. И пусть уж она пытается сделать из этой полуночной варварки достойную компаньонку для нашей госпожи. Хотя, думаю, у нее ничего не получится.

Высокий чернокожий стражник расхохотался.

– Тогда, уважаемая, ты продашь ее в гарем самого повелителя. И не останешься внакладе.

– Может, и продам. Надо же будет вернуть себе денежки… Три сотни золотых оболов[2]… – Одеяния толстухи колыхнулись. – Не стой как столб, дрянная девчонка. Уважаемая Мамлакат ждать не привыкла.

Коридор, по которому Василике шла уже одна, привел ее в комнатку, затейливо украшенную цветами. Но комната была не пуста – двое перепуганных красавиц взирали на вошедшую с отчетливым страхом.

– Я Василике, – поклонилась та.

Девушки кивнули. Похоже было, что они понимают здешнюю речь, но разговаривать еще не решаются.

«Мы все варварки для них, иноземки», – с тоской подумала Василике.

Девушки были отправлены в ода к госпоже Мамлакат. Выбор наставницы казался идеальным. Кизляр-ага, или, говоря проще, управляющий гаремом, мудрый и совсем нестарый Хаджи-бей, избрал для воспитания девушек родную тетю принцессы Феодоры. Принцесса росла – и ей нужны были уже не куклы, но собеседницы и подруги по играм. Кому-то из этих троих предстоит стать компаньонкой взрослеющей наследницы. Почтенный Хаджи, с пристрастием побеседовав с Заирой, был убежден, что Василике станет лучшей из наперсниц. Однако и двое других не будут бездельничать. Госпожа Мамлакат славилась тем, что даже из самой дикой дикарки могла воспитать подлинное украшение гарема.

Это была изящная женщина с красивыми темными волосами, собранными на затылке. Правильные черты лица, точеные скулы, мягкая улыбка, добрый взгляд карих глаз. Едва увидев новеньких, Мамлакат сразу же разгадала, что ими движут самые простые чувства: нерешительность, смущение и, возможно, даже страх.

Она вошла в комнатку и, обняв каждую, ласково проговорила:

– Добро пожаловать, мои милые. Рада видеть, что вы добрались благополучно.

Услышав мягкий голос, девушки расплакались. Но Василике лишь гордо подняла голову – уж ее-то сердце не растопить расчетливой искусственной лаской.

Мамлакат, однако, не дала слезам литься более одного мгновения.

– Сегодня первый ваш день в серале, – объявила она. – Поскольку мы сейчас одни, давайте выпьем прохладного шербета и я покажу вам ода.

Она распорядилась, чтобы принесли напитки, и повела девушек за собой.

– Вот здесь, – проговорила она, обводя помещение рукой, – девушки, которые находятся на моем попечении, будут жить и спать.

Василике оглядела комнату. В ней было три круглых низких, украшенных инкрустацией стола, несколько разноцветных подушек и стул.

– А где же постели? – спросила она недоуменно. Госпожа Мамлакат указала на панели в стенах.

– За ними. За каждой девушкой закреплены матрас, постельное белье, одежда и другие принадлежности личного туалета. Утром после молитвы мы проветриваем наши постели, а потом убираем их до следующего вечера.

– Весьма практично, – заметила юная Василике, чем немало удивила госпожу Мамлакат. – Здесь же мы будем и есть?

– Да, моя милая.

– А нам разрешается покидать пределы ода?

– О Аллах, разумеется, дитя мое! Вы же не пленницы. Впрочем, ваша свобода в передвижениях будет несколько ограничена, но это вполне понятно и даже разумно. Разве у вас в стране все иначе для молодых девушек?

– Иначе, – ответила Василике. – Дома я могла пойти, куда мне захочется.

Госпожа Мамлакат приблизилась к девушке и мягко положила руку ей на плечо:

– Что ж, милая, в таком случае тебе будет несколько сложнее привыкнуть к нашим порядкам, но мы по возможности постараемся учитывать твои желания. И потом, столько дел впереди, что у вас попросту не останется времени, чтобы роптать на судьбу. Сейчас мы говорим с вами на языке полуночных варваров – ибо все вы родом из тех мест, но вы должны как можно скорее изучить язык великого Бизантия. Пока вы не имеете даже отдаленного представления о том, что такое жизнь в нашей империи и какие порядки действуют здесь, в гареме. А ведь уже через несколько месяцев вы будете представлены нашему властелину и его детям, и к тому времени вы должны будете полностью освоиться в новой жизни. Так что работы много.

Девушки слушали наставницу со страхом. Все трое знали, что она стократно права, но все равно будущее представлялось им в самых черных красках.

– Надеюсь, – продолжала наставница, – вы понимаете, что в действительности гаремная жизнь не похожа на ту, что описана в сказках. Непосвященные полагают, что мы тут только и возлежим на подушках с утра до вечера, жуем конфеты и ждем, когда кого-нибудь из нас призовет к себе на ночь владыка. О нет! Каждая девушка должна выполнять ежедневно легкую работу. Ежедневно. Бани – это тоже целый сложный ритуал. Прогулки. И конечно, занятия. Словом, у вас не будет и свободной минуты.

Следующие несколько месяцев пролетели стремительно. Госпожа Мамлакат оказалась права. Времени на то, чтобы оглядываться на прошлую жизнь, совершенно не оставалось. Девушки быстро выучили язык, причем Василике добилась в нем наибольших успехов, спасибо усилиям Нафисы, наложницы Алима. Затем девушки знакомились с историей огромной империи, великого Бизантия, ибо Хаджи‑бей был убежден: чтобы понимать настоящее и предугадывать будущее, необходимо знать прошлое. Им пришлось изучать обычаи и традиции своей новой страны. Плюс музыка и танцы как весьма популярные в этой стране занятия. Василике в своей прежней жизни не блистала ни в музыке, ни в танцах, но старательно занималась и в итоге освоила в совершенстве и то и другое. Между прочим, плачущие звуки местных тростниковых флейт напомнили ей звучание родных свирелей.

Считалось, что новенькие уже умеют вышивать, а также читать и писать. Однако в действительности ни одна из троих не умела писать, хоть уже без запинки говорили на новом для себя языке. Тогда в ода появилась мудрая старуха по имени Фатима, которой было дано задание научить новеньких чтению и письму.

Тяжелее всего пришлось Василике. Она выросла в свободолюбивой холодной стране, где действительно ничто не ограничивало ее свободу. Поэтому строгий распорядок гаремной жизни поначалу сильно досаждал ей. Мир сузился до пределов ода, бани рядом с ней, женской мечети и сада. Кажется, она все отдала бы за то, чтобы получить коня и пустить его галопом по открытому полю. Да, она находила в себе силы мириться с новым положением, но бывали минуты, когда ей казалось, что она сходит с ума.

Это не могло укрыться от госпожи Мамлакат, и она постаралась сделать все, чтобы облегчить девушке новую жизнь. К примеру, она приставила к Василике специального евнуха, который сопровождал ее во время прогулок по саду. Конечно, выходить в сад можно было, лишь соответственно одевшись.

Эта одежда называлась феридже и представляла собой длинную робу из шелка с ниспадающими рукавами, для Василике бледно-зеленого цвета. Она тянулась от головы до плеч, а сзади к ней еще пристегивалась большая прямоугольная накидка до самой земли. Кроме того, Василике должна была надевать ясмак, то есть особую вуаль, состоящую из двух частей. Первая половинка закрывала нижнюю часть лица девушки и падала на грудь, а другая закрывала лоб и волосы. Когда Василике наряжалась подобным образом, никому не дано было угадать, молодая она или старая, красавица или уродина.

Однажды костюм этот спас Василике. Зато какого страху натерпелся приставленный к ней евнух! Они гуляли, как обычно, в саду, как вдруг из‑за живой изгороди вышел сам император, блистательный Алексей Комнин со своей свитой. Лицо евнуха посерело, он едва не лишился чувств. Ведь кизляр-ага строго-настрого предупредил его, что повелитель ни в коем случае не должен узнать о том, что в его гареме появилась эта девушка. Не наложницей должна была стать Василике, а потому следовало быть вдвойне осторожным.

Василике не растерялась. Она низко поклонилась базилевсу, и тот прошел мимо, не останавливаясь.

Девушка потом не раз вспоминала этот случай, шаг за шагом восстанавливала его в памяти. До того момента власть базилевса казалась ей мифическим, отвлеченным понятием, просто громкими пустопорожними словами. Но хватило одного взгляда на пораженного ужасом евнуха. «Я должна провести всю оставшуюся жизнь в этом странном мире, – повторяла она себе. – Выбор невелик. Или я стану таким же пугливым, беспомощным существом, как этот несчастный евнух. Или… или изменю свой взгляд на все, что происходит вокруг, смирюсь, позволю себе назвать этот мир своим, попытаюсь увидеть в своей жизни хоть что-то хорошее…»

После той встречи приступы хандры у Василике прекратились, и она стала проявлять больше интереса к новой жизни и усердия в занятиях.

– Откуда эта перемена? – удивлялась госпожа Мамлакат.

– Даже не знаю, – отвечал ей Хаджи‑бей. – Но ясно одно: наша юная Василике умеет наблюдать и делать выводы. Полагаю, какой‑то случай заставил ее трезво оценить истинное положение дел. Я рад, что это произошло. Мы кровно заинтересованы в ее помощи, ибо именно Василике я вижу в роли первой икбал принца.

– Ты забыл, ага, что дикарка предназначена для принцессы. Феодоре необходима компаньонка куда более, чем ее брату – наложница. Хорошо было бы, если бы девочки смогли подружиться. Ведь и нашу принцессу ждет расставание с родным домом. Пусть уж она узнает, каково это – и пусть будет сильнее.

Свиток одиннадцатый

После того разговора минуло долгих две недели. И вот наконец пришел день, когда госпожа Мамлакат решила, что час Василике настал, что пора ей предстать перед принцессой Феодорой, старшей из дочерей императора.

– Девочка, – вполголоса наставляла Мамлакат юную Василике, пока они шли к покоям принцессы, – Феодора столь же юна, как и ты. И, думаю, столь же одинока…

– Ей нужна новая игрушка, госпожа? – Василике, конечно, уже сотню раз слышала о том, что ее ждет. Она даже смирилась со своим положением. Вернее, она начала находить в нем свои преимущества. Однако острый язык и неуживчивый характер прятать умела еще не всегда.

– Нет, колючка, – госпожа Мамлакат улыбнулась. – Ей нужен друг, нужен собеседник…

– Но я же рабыня… Купленная на невольничьем рынке раба, которую предназначали для гарема… Для гарема самого императора или наследного принца.

Мамлакат вздохнула – да, это была правда. Но не вся – ибо не для чувственных наслаждений императора покупали Василике. Сад Наслаждений, место, где жили одалиски, должен был стать для нее наказанием за строптивый характер. Однако девушке удалось смирить свой буйный нрав – и отсрочить, возможно, навсегда, заточение в запретном Саду.

– Скажу тебе по секрету, красавица, принцесса ведь тоже рабыня. Рабыня своего положения, рабыня от самого мига рождения и до самой своей смерти. Ибо она рождена не в любви и не для любви. Она рождена из династических соображений и предназначена для укрепления границ или возвышения славы страны.

Василике нечего было возразить. Ей, рожденной свободной в далеких холодных землях и выросшей в любви и ласке, было трудно вообразить, как же должна себя чувствовать девушка, не знавшая материнского тепла и видящая вокруг лишь холодную заботу о троне, а не о ней самой.

– Полагаю, госпожа моя, она рабыня куда больше, чем я… Ибо я, прости мне такую дерзость в словах, могу решиться на побег. Или, если будет милостив Аллах всесильный, могу превратиться в икбал или кадину… Быть может, даже стану любимой наложницей, рожу наследника престола… А вот принцесса, на что бы ни решилась, так и не увидит любящей улыбки матери и не услышит ободряющих слов отца.

– Увы, малышка, это так. В определенном смысле она воистину рабыня куда больше, чем ты…

Негодование Василике, говоря по чести, давно уже сменилось сочувствием к неведомой пока принцессе Феодоре. Она заранее жалела ее, хотя с трудом могла себе представить, что значит быть компаньонкой наследницы.

– Госпожа моя, ответь на еще один вопрос. В чем именно состоит моя служба великой принцессе? Должна ли я ухаживать за ее платьем? Или ее волосами? Мне следует помогать ей в бане? Или я буду делать ей массаж?

Мамлакат рассмеялась.

– Воистину, нет больших страхов, чем страх неведомого… Все это преотлично умеют делать обученные рабыни. Ты же, да, тоже несвободная, но предназначена для куда более возвышенных занятий. Да и причесать принцессу ты не сможешь.

Василике вопросительно взглянула в лицо своей наставницы.

– Но что же это за возвышенные занятия?

– Ты должна… О нет, не так. Ты будешь просто все время рядом с Феодорой. Вместе вы будете посещать занятия, вместе учить иноземные языки, ибо без их знания нет у наследницы никакого будущего. Быть может, вам с ней найдется о чем поговорить, кроме бесконечного повторения заданного урока. Быть компаньонкой – значит быть тенью своей госпожи.

Что-то в словах Мамлакат заставило Василике насторожиться. Наставница же тем временем продолжила:

– Однако тенью мудрой, терпеливой и справедливой. Ибо судьбу наследницы, конечно, тебе с Феодорой делить не придется, хотя ей, так же, как и тебе когда-то, невольно придется покинуть навсегда отчий дом. И точно так же, как у тебя, у нее не будет ни малейшей надежды на возвращение или простую свободу.

– Я стократно прошу прощения у наставницы за свой вопрос. Однако мне кажется, о мудрая Мамлакат, что и ты некогда была такой компаньонкой.

– Ты права, малышка, была. Случилось так, что мы с сестрой родились почти одновременно – наш отец взял в свой гарем двух сестер одиннадцати лет от роду, выкупив их у цыган. Когда же моей матушке и моей тетушке исполнилось по тринадцать, отец сделал их своими наложницами. Вот почему мы с сестрой и родились с разницей всего в неделю. Когда же нашим матушкам было по двадцать, отец решил нас четверых продать и купить себе других наложниц, помоложе и посвежее. К счастью, нас купил домоправитель везира, человек мудрый и более чем практичный. Наши матушки остались у него в гареме, а нас с сестрой в возрасте семи лет отдали Ахмаду-аге, тогдашнему первому смотрителю императорского гарема…

Василике уже стала привыкать к тому, что история жизни любой женщины здесь, в Бизантии, есть лишь история купли и продажи. Но холодный голос и отстраненные интонации Мамлакат-ханым все-таки не смогли оставить девушку равнодушной.

– …Одним словом, когда Бесиме исполнилось семнадцать, она стала любимой наложницей императора Алексея. И через год родилась Феодора. Моя же дочь умерла через несколько дней после рождения, и с тех пор я наставница в ода…

– А матушка принцессы? – сквозь непрошеные слезы спросила Василике.

– Она последовала за племянницей через год после рождения дочери. – Мамлакат погладила Василике по голове. – Не плачь, девочка, все в руках Аллаха всемилостивого. А он любит сильных.

– Выходит, Феодора сирота? И у нее нет никого ближе тетушки?

– Да, Василике. Она, как и ты, сирота, и у нее нет никого, кроме тетушки. Если, конечно, не считать отца – всесильного императора.

«Который давно уже позабыл мать принцессы, назвав любимой женой Александру, дочь варварского царька, родившую ему наследника, принца Мануила, младшего его брата, Михаила, и прелестных как сон принцесс-близнецов…» – как бы замкнут ни был мирок гарема, однако сплетни и слухи добирались до его обитательниц удивительно быстро. Иногда даже раньше, чем до ушей монарха.

Быть может, Василике бы продолжила расспросы, но казавшийся бесконечным коридор уперся в резные двери, щедро отделанные серебряными арабесками. Шаг, еще шаг.

Двери распахнулись, явив взору Василике не зал или гостиную, а роскошный сад, лишь частично прячущийся под крышей.

– Тетушка, наконец! – Навстречу госпоже Мамлакат выбежала тоненькая девушка.

– Здравствуй, племянница.

Объятия показали Василике все, что пыталась спрятать от мира ее наставница.

– Феодора, сегодня я пришла не одна. Это Василике. Мне думается, она может стать тебе достойной собеседницей.

Девушки взглянули друг на друга.

«Должно быть, я смотрюсь в зеркало, – подумала Василике. – Она совсем такая же, как я…»

– Тетушка, – воскликнула Феодора. – Ты привела ко мне мою сестренку!

«Нет, все-таки мы разные… Я бы никогда такого не сказала… Или сказала бы… Если бы была принцессой…»

Василике чувствовала, что здесь, с этой тоненькой смуглой красавицей, может быть самой собой. Ну, или почти самой собой. Во всяком случае, может позволить себе не бояться предательского шепотка, неодобрительных взглядов или безжалостного удара плетью.

– Девочка моя, Василике родилась далеко отсюда. Судьба много раз сталкивала ее с людьми жестокими и ищущими одной лишь наживы. И лишь милостью Аллаха всесильного ей удалось избежать весьма горькой участи. Думаю, вам будет что рассказать друг другу, чему научиться. Ибо с сегодняшнего дня Василике будет твоей компаньонкой. Надеюсь, ты приготовила для нее удобную комнату?

Феодора с удовольствием кивнула.

– Да, тетушка, как только ты мне велела. Ее комната прямо рядом с моей.

Мамлакат улыбнулась племяннице.

– Вот и умница! Смотри же, не обижай Василике.

– Тетушка! – Принцесса укоризненно поджала губы. – Ну как же мне обижать ту, которая согласилась рассеять мою скуку и скрасить мое одиночество!

«Ох, принцесса… Согласилась… Да кто меня спрашивал?!» Но мудрости у Василике хватило, чтобы промолчать. Да и что бы изменила правда? Быть может, только навсегда бы отвратила от нее, рабыни, ее новую повелительницу.

– Да сохранит тебя Аллах всесильный, госпожа! – проговорила девушка едва слышно.

– Здравствуй, сестренка! – ответила Феодора. – Запомни, ты моя сестра, пусть и не по крови. Отныне и до того дня, когда нас разлучит воля нашего императора, мы с тобой все и всегда делим пополам, как это делали моя матушка и моя тетушка.

– Да будет так, – кивнула Василике.

Она еще не чувствовала в этой девушке подругу, но ощутила, что страшное одиночество, сопровождавшее принцессу Феодору, отступило, дав место надежде на дружеское тепло и понимание.

Свиток двенадцатый

– Думаю, Феодора, самое время показать Василике наши владения.

– Пойдем, сестренка, – улыбнулась принцесса. – Не думаешь же ты, что весь мир – это крошечная ода и садик с ручейком…

Девушки уже исчезли за поворотом дорожки, Мамлакат последовала за ними, но более размеренным шагом.

Обсаженный кедрами и кипарисами огромный сад представлял собой истинное совершенство и, вероятно, уменьшенную копию того сада, что расположен на небесах. Воздух был напоен ароматом роз, жасмина и вербены. Дорожки вели к крошечным водоемам, где резвились экзотические рыбки. Ажурные беседки манили тенью. Журчали, навевая покой, бесчисленные фонтаны.

– Зачем здесь столько фонтанов? – поинтересовалась Василике.

Феодора озадаченно посмотрела на тетушку и пожала плечами. Фонтаны здесь были всегда, и девушка не задавалась вопросом, для чего они нужны.

– Журчание воды способствует интимным беседам. Шум воды не позволяет подслушать то, что не предназначено для чужих ушей, – пояснила госпожа Мамлакат.

«Должно быть, это и есть тот самый Сад Наслаждений… Но где же многочисленные наложницы, что должны ежеминутно ожидать зова своего властелина?»

В ответ на этот невысказанный вопрос издалека донеслись громкие возгласы и женский смех.

– Пойдем туда! – Феодора не могла устоять на месте. – Там играют во «Франкских всадников».

Они выбрались на расчищенную от деревьев и кустарника поляну. Под наблюдением нескольких евнухов десять юных женщин наслаждались прелестью утра. Девять из них были облачены в белые муслиновые шаровары, яркие туники, шелковые накидки, обуты в бархатные туфельки без каблуков. Головы венчали шапочки из золотой парчи.

Но именно десятая женщина сразу же привлекла бы к себе внимание любого зрителя. Одетая в мужское платье, она подвела себе углем брови и нарисовала над верхней губой усики. Эта женщина в накинутом на плечи меховом плаще мехом наружу сидела задом наперед на ослике. Одной рукой она сжимала хвост животного, в другой держала гирлянду из головок чеснока.

Кто-то подхлестнул ослика, тот засеменил, а женщина потеряла равновесие и, весьма умело сквернословя и одновременно смеясь, сползла на бок осла. Она попыталась сесть ровно, но чем громче она смеялась и ругала бедное животное, тем безуспешнее были ее попытки. Вскоре она вообще слетела с ослика на землю.

– Я тоже хочу попробовать! – загорелась Василике.

– Дай Василике попытать счастья, – кивнула всегда строгая госпожа Мамлакат.

Василике набросила толстый меховой плащ.

– Готова поспорить на целую дюжину золотых оболов, что ты удержишься на этом глупом ослике хоть целую вечность, – проговорила Феодора, рисуя Василике углем ужасающие брови и усы.

Один из евнухов помог ей сесть на осла. Она левой рукой схватилась за ослиный хвост, а на правую руку повесила бусы из головок чеснока. Кто-то толкнул ослика ногой. Ослик смешно взбрыкнул, вызвав у всех приступ веселья. Василике сильно тряхнуло, но она усидела. Она сама не могла не рассмеяться, представив себя в таком нелепом наряде с нарисованными усами, сидящей задом наперед на осле.

Между тем животное решило проявить характер и, выбрав себе цель, пустилось рысцой по одной из садовых дорожек. Евнухи пустились вдогонку, чтобы вернуть его на поляну и направить по заранее определенному кругу, но ослик был быстр, а главное, упрям. Неизвестно, в какие дали он унес бы Василике, если б сильная рука не ухватила его за поводья.

Ослик резко остановился, взрыхлив копытцами землю, а Василике грозило неминуемое падение, но те же сильные мужские руки подхватили ее на лету и поставили на ноги.

– Что это за странный всадник?

– Я Василике, – пробормотала девушка, поспешно стирая нелепые усы, нарисованные жирным углем.

«Все пропало!»

– А я Мануил. Откуда ты, Василике?

– Она с Наветренных островов, братец, – отвечала Феодора. – А вот откуда здесь, в Запретном саду, взялся ты?

Юноша покраснел – должно быть, вход сюда был разрешен далеко не всем членам императорской семьи.

– Я… Я спешу к матушке, – проговорил он, – и решил срезать дорогу.

Феодора ехидно улыбнулась.

– И при этом полюбоваться на прекрасных дев, о которых ты и мечтать не должен. Иди уж, торопыга!

Юноша поспешил ретироваться. А Феодора, прикусив губу, пробормотала:

– Как бы не увидели его здесь лишние глаза… Тетушка, помоги ему, а?

Госпожа Мамлакат, которая наконец нагнала принцессу и Василике, кивнула.

– Думаю, принцесса, тебе следует вместе со своей компаньонкой посетить бани… – Эти слова Мамлакат проговорила более чем громко, а шепотом продолжила: – Я распоряжусь о принце, не беспокойся.

– А потом я угощу вас обедом, добрая моя тетушка, – не менее громко ответила Феодора.

Гаремные бани были совсем не похожи на то, что до сего дня Василике считала дворцом омовения. Построенные целиком из белоснежного мрамора, они освещались через верхние окна в потолке, терявшиеся среди колонн, от высоты которых захватывало дух. Пол и стены до уровня человеческого роста были выложены мозаикой. Бронзовые барельефы обрамляли отверстия, из которых струился горячий воздух, насыщенный благовониями.

В воздухе клубился пар, а все помещение было заполнено различными звуками, размноженными эхом, – звонкими всплесками, обрывками разговоров, взрывами беспечного смеха. Прекрасные нагие женщины в компании не менее красивых своих рабынь нежились в банях. Рабыни все же прикрывали себя тонкой тканью, но от влаги она становилась почти прозрачной и облепляла тела, лишь подчеркивая прекрасные формы.

Нагота не мешала красавицам свободно двигаться среди бассейнов и скамей, затевать веселую возню, освежать себя напитками или вести серьезные беседы.

Василике никогда не видела столько обнаженных тел, такого количества открытых взгляду женских грудей, бедер… Когда девочка-рабыня потянулась к ней, чтобы помочь снять тяжелый банный халат, Василике прижала его к груди и отослала девочку прочь.

– Да расстанься ты с ним, – раздраженно сказала Феодора. – Ты ведешь себя нелепо.

– Нет, – отказалась Василике. От стыда ее бросило в жар, когда она увидела принцессу полностью обнаженной.

Госпожа Мамлакат мягко улыбнулась, будто разговаривая с глупым малышом, и проговорила:

– Мы все здесь одинаковы, тебе нечего стесняться. Ты не откроешь взгляду ничего такого, чем не обладала бы я.

Смирившись, Василике сбросила халат.

Феодора оглядела ее с ног до головы:

– Тетушка, а разве ты ее морила голодом?

Василике побагровела, но, прежде чем она открыла рот для подходящего ответа, принцесса, рассмеявшись, увлекла ее к скамьям, где рабыни принялись натирать их пропитанными мыльной пеной губками. Их усердие, пусть и ненадолго, избавило Василике от непосильной задачи вести вежливый разговор среди всех этих обнаженных тел. Вскоре она нашла себе удобное место на краю бассейна, где в благоухающей воде нежилась ее наставница. Принцесса, пристроившись рядом, принялась растолковывать новой подруге то, на что Василике смотрела с некоторым удивлением.

– Вон те женщины, обводящие углем глаза, оберегают себя от сглаза. А рядом с ними женщины моют волосы яичными желтками.

– Не разбазаривание ли это даров Аллаха? – спросила Василике, повторяя услышанные от учительницы слова.

– Нет, – отрицательно покачала головой Феодора. – Все, что содержится в яйце, идет в дело. Яичный белок наносят на лицо, чтобы исчезали морщинки.

У Василике пробудился интерес.

– Значит, можно съедать только желток, а белок использовать для других целей?

– Да.

– И это не грех?

– Конечно, нет.

– А чем занимаются вон те женщины?

– Они отбеливают себе кожу жасминовой пастой.

– А можно этой пастой вывести веснушки?

– Ты хочешь вывести веснушки? – улыбаясь, спросила Феодора.

Василике вполголоса призналась:

– Я мечтаю об этом уже не один год. Думаешь, паста поможет?

– Вряд ли, но попытаться стоит. Может быть, если пользоваться ею постоянно, они поблекнут.

После парной принцесса провела свою новую компаньонку через анфиладу комнат с нагретыми стенами и полом, где женщин накрепко растерли суровыми полотенцами, избавили от лишних волосков на теле и сделали массаж. Затем они отправились в теладариум – зал отдыха. Расшитые жемчугом занавеси украшали стены, пол устилали роскошные ковры, низкие кушетки и пышные горы подушек на них манили прилечь и расслабиться.

Закутанные в нагретые халаты женщины отдыхали там около часа, затем оделись. Феодора чувствовала себя настоящей хозяйкой – она провела свою подругу в главную гостиную, где им должны были подать обед. Принцесса, конечно, имела собственные роскошные апартаменты и обеденный зал для приема гостей.

– Теперь это будут наши общие комнаты, – с удовольствием проговорила девушка, наблюдая, как на стол подаются яства.

Вот появились непременный жареный барашек, пилав, овощной салат с оливковым маслом и нежные жареные баклажаны. Кушанья подавали на серебряных подносах, а каждой гостье поднесли расшитую шелковую салфетку, продетую в кольцо, сделанное из перламутра. Василике старалась во всем подражать своей новой хозяйке. Феодора брала пищу тремя пальцами правой руки, поглощала ее деликатно, без жадности. Все ее движения выдавали сноровку, достигнутую многолетним воспитанием. Кончики их пальцев мелькали над тарелками, будто в изящном танце.

– Если ты ешь как подобает, только кончики твоих пальцев касаются пищи, – в который уж раз повторила госпожа Мамлакат. Но только сейчас слова эти обрели для Василике смысл.

«Сколь бы много ни умела я, но, думаю, мне еще очень многому предстоит научиться…» Да, наставница девушки дорого бы отдала, чтобы узнать эти мысли новой компаньонки принцессы.

Свиток, увы, тринадцатый

– Сестра, расскажи мне о своей родине.

Василике улыбнулась. Впервые за много времени кто-то захотел узнать о том месте, где она была счастлива.

– Моя родина – благословенная страна, – начала Василике. – Нежно-зеленая и полная влаги весной, цветущая летом, сверкающая яркими красками осенью и белая от снега зимой. По утрам густые туманы колышутся, словно пар от дыхания сказочного дракона, над равнинами и холмами.

– А твой император так же велик и могуществен, как наш? – спросила Феодора.

«О чем, скажи на милость, думает на занятиях эта девчонка?» – едва не подпрыгнула на месте госпожа Мамлакат.

– Нами правит не император и не султан, – ответила Василике, – а королева. Елизавета из рода Тюдоров.

Феодора переспросила:

– Значит, страной правит женщина?

– А у нее есть супруг? – спросила Мамлакат.

– У нее нет мужа, – ответила Василике. – Совсем крошкой, пяти лет от роду, она была обручена с Джорджем Невиллом, первым герцогом Бедфордом, сыном одного из сторонников своего отца, короля Эдуарда. Но отец жениха вскоре перешел на сторону врагов королевской фамилии, и помолвка была расторгнута… Сомневаюсь, что после такого позора наша прекрасная королева вновь позволит себе стать чьей-то невестой. Елизавета честолюбива и горда. Делиться властью с мужчиной вовсе не достойно такой королевы.

– Выходит, у нее нет ни мужа, ни детей?

Настойчивость Феодоры смущала госпожу Мамлакат. Василике в ответ кивнула.

– Но кто же будет править твоей родиной, когда Елизавета умрет? – спросила принцесса. – Женщины не живут вечно, а без мужа не родить наследников.

Василике пожала плечами.

– Королева назовет кого-нибудь своим преемником, вероятно, другую женщину.

– Мужчины в твоей стране кланяются королеве?

– Как вы кланяетесь своему императору, так и мужчины моей родины кланяются Елизавете и стараются, соперничая между собой, заслужить знаки ее внимания.

– А она носит чадру?

– Женщины нашей страны свободны и не носят чадру.

Видя изумление на лицах своих собеседниц, Василике продолжила, выдавая желаемое за действительное:

– Мы не держим рабов, наши женщины могут ходить и ездить куда пожелают и поступать так, как им захочется. Кстати, и мужей мы выбираем сами, если, конечно, захотим выйти замуж.

Феодора пристально посмотрела в лицо Василике.

– Боюсь, сестричка, сейчас ты немножко… преувеличиваешь. Быть может, твоей повелительнице и дозволено выбрать себе мужа. Хотя и в этом я сомневаюсь. А что же касается простых людей, девушек не царского рода, то им наверняка подыскивают мужей добрые тетушки или коварные мачехи…

Василике, покраснев, кивнула.

– Ты права, принцесса. Чаще девушку загоняют под венец кнутом, а вовсе не заманивают пряником. И увы, ты вновь оказалась права – я немножко преувеличила, позволив себе выдать желаемое за действительное.

Феодора улыбнулась.

– Называй меня сестрой, Василике. И пойдем, я покажу тебе свой сад – не то напыщенное великолепие, а мой собственный сад, созданный моими руками.

Девушки прошли по дорожке, вымощенной желтым месхетским кирпичом, в дальнюю, заботливо огороженную часть сада.

Василике не могла не удержаться от восторженного возгласа – мастерство садовника поразило ее.

Белые, розовые, алые, золотистые, голубые, фиолетовые цветы чередовались, создавая какую-то волшебную гармонию. Только человек, обладающий видением художника, вдохновением и руками истинного творца, мог изобрести и воплотить в живой природе такие изысканные узоры.

– Как ты одарена! – воскликнула Василике, наслаждаясь воистину чарующим смешением ароматов. – И как влюблена в свое дело.

– Садовник – человек одинокий, а я люблю одиночество.

– Но ты же принцесса, всегда окружена людьми, слугами, наставниками.

– Вот поэтому я наслаждаюсь тишиной и покоем, когда остаюсь в этом благословенном месте.

Принцесса прошла еще несколько шагов по дорожке и произнесла не без гордости:

– А здесь находится моя природная аптека.

– Ты еще и лекарь?

– Скорее аптекарь, – Феодора улыбнулась и опустила руку к кусту, украшенному сотнями крошечных розовых цветков. – Вот это растение, похожее на папоротник, называется тысячелистник. Настой из него облегчает пищеварение.

– А что это за листья, на вид такие шелковистые? – спросила Василике.

– Ночная красавица. Если сорвать листок и положить его под подушку, то к тебе быстро придет сон и он будет безмятежным.

– Как может простой листок усыпить человека? – недоверчиво спросила девушка.

Принцесса улыбнулась, и Василике невольно улыбнулась в ответ.

– Так приятно видеть на твоем лице улыбку, – сказала Феодора. – Как будто выглянуло солнышко.

– Ты мне льстишь, принцесса, – начала было Василике, но осеклась под хмурым взглядом собеседницы. – О нет, прости, сестра.

– Вот так-то лучше, Василике. А теперь расскажи мне одну из сказок твоей земли – не такую, как глупые гаремные сплетни. А древнюю и повествующую о древних временах.

Василике задумалась. Увы, не так много сказок ей рассказывали в отчем доме. Да и покинула она родную страну не вчера – быстрая смена событий сыграла с ней злую шутку, спрятав воспоминания в дальний уголок памяти.

– О мудрейшая из принцесс, – нараспев заговорила Василике, присев на камень у края вьющейся дорожки. – Обещаю, что расскажу тебе дюжину дюжин сказок своей родины. Но сейчас я расскажу тебе мудрую притчу о зайце и великанах. Это сказка твоей родины и она не менее мудра, чем сказки далеких от нас стран или времен. Просто мы верим пришлым мудрецам, забывая мудрецов своих.

– Воистину, сестра, нет пророка в своем отечестве. И братец мой мне всегда это твердит… Но так хочется верить, что есть где-то счастливые страны, что есть мудрые народы, что живут еще справедливые правители…

Да, Василике тоже хотелось в это верить. Однако она прекрасно знала, что лучше не мечтать о несбыточном и пытаться твердо стоять на ногах, видя под собой прозаичную землю. Этому судьба уже сумела научить ее.

– Слушай же, о прекраснейшая из принцесс!

Феодора укоризненно погрозила Василике пальцем и уселась на соседний камень. Василике начала:

– Однажды вечером заяц отправился на берег моря. Он стал обнюхивать водоросли и с удовольствием поедать нежные зеленые листья. Вдруг он увидел неподалеку слона и кита, которые вели какую-то серьезную беседу. Заяц спрятался за большим камнем и прислушался к их разговору.

– Брат мой, слон, – важно говорил кит, – ты самый большой и самый сильный из всех зверей на суше, а я больше и сильнее всех в море. Почему бы нам не объединиться и не стать владыками над всеми обитателями суши и моря? Тогда никто не смог бы ни напасть на нас, ни противиться нашей воле.

Слону очень понравились слова кита. Он представил себя могущественным владыкой, которого все боятся, желания которого все выполняют.

– Это замечательная мысль, – сказал он. – Пусть так и будет.

Слон и кит удалились, а заяц остался один и принялся размышлять: «Эти двое хотят силой захватить власть над всеми зверями, хотят воцариться среди нас, вольных делать все, что заблагорассудится. Не бывать же этому! Я докажу, что они совсем не так сильны, как воображают, и что мы, зайцы, никогда не подчинимся им».

Глубоко задумавшись, заяц пошел обратно в лес. Он придумал, как нарушить союз двух великанов и сохранить всем животным свободу. Собрав своих друзей, заяц рассказал им о том, что услышал, и попросил у них помощи. Пусть они достанут ему крепкую длинную веревку, и тогда все увидят, что он сделает.

Зайцы сплели веревку, положившись во всем на своего товарища и предоставив ему поступать, как он хочет. Тот отправился к киту и сказал скромно и вежливо:

– О владыка, самый сильный и могущественный среди обитателей моря! Не соблаговолишь ли ты помочь слабому?

– Говори, маленький и слабый, – с достоинством произнес кит.

– Моя корова завязла в глине, и я не могу вытащить ее – ведь я маленький и слабый. Не позволишь ли ты привязать веревку к твоему сильному хвосту?

Кит подумал немножко и ответил:

– Хорошо. Привяжи.

Заяц привязал конец веревки к хвосту кита и сказал:

– Теперь, мой господин, я пойду и привяжу другой конец к шее коровы. Когда ты услышишь мой сигнал – тяни что есть силы.

Затем заяц побежал к слону и остановился перед ним, почтительно склонив голову. Он и слону рассказал историю о корове и спросил с надеждой:

– Может быть, ты соблаговолишь помочь слабому, который стоит перед тобой, и спасешь его корову? Ведь кроме нее, у меня ничего нет.

– Что я должен сделать для этого, о слабый и маленький? – спросил слон.

– Позволь мне привязать конец веревки к твоему сильному хоботу, – попросил заяц. – Тебе достаточно дернуть разок, чтобы вытащить корову из трясины.

Слон согласился и приготовился тянуть веревку по первому знаку.

Заяц побежал, собрал своих товарищей, поднялся на высокий холм, находившийся на равном расстоянии между слоном и китом, и затрубил в рог.

И тут он и его товарищи увидели необыкновенную картину: слон стал тащить в одну сторону, а кит – в другую. Веревка натянулась, и ни один из них не мог сдвинуться с места.

Оба силача забеспокоились.

– Какая тяжелая эта корова, – проворчал слон. – Можно подумать, что я вырываю с корнем дерево.

Он привалился спиной к стволу большой пальмы и, издав громогласный рев, потянул еще сильнее. А кит, почувствовав это, подумал: «Не иначе как проклятая корова хочет опуститься под землю. Но ей не уйти от меня».

Он погрузился глубже в воду и резко дернул веревку.

Так каждый из них упорно тянул в свою сторону, а зайцы весело смеялись, наблюдая, как великаны задыхаются от гнева и бешенства.

Но вот слон несколько раз обмотал веревку вокруг хобота, сильно рванул ее и вытянул кита из воды. Тогда кит поднатужился и опять погрузился в морские глубины. Так повторялось много раз, и с каждым разом усилия обоих становились все упорнее. Наконец они оказались на берегу и столкнулись друг с другом. Каждый с удивлением смотрел на другого, не веря своим глазам.

– Так это ты тянул меня? – проревел слон. А кит закричал в ответ:

– Ты думаешь, что ты сильнее меня? Ну, так я докажу, что найдутся и посильнее тебя.

И, разгневанные, они снова с яростью начали тянуть веревку. Но это продолжалось недолго. Зайцы услышали вдруг страшный треск – веревка разорвалась пополам. Кит плюхнулся в море, как большой камень, свалившийся с высоты, а слон покатился, словно камешек, отброшенный ногой. Так они и расстались, преисполненные злобы и ненависти друг к другу, чувствуя стыд и неловкость. С тех пор они никогда больше не встречались.

А зайцы получили большое удовольствие, оказавшись свидетелями этого необыкновенного зрелища – позорного поражения двух великанов, которые собирались господствовать над всеми животными.

Василике замолчала. Молчала и Феодора. Высоко в ветвях дерева пели птички, едва заметный ветерок играл с листвой близких деревьев.

– Какая простая и какая мудрая история. Выходит, иногда лучше быть маленьким и слабым…

– Позволю себе заметить, сестра, – проговорила Василике, – что, если ты мал и слаб, но не лишен разума, тебе куда проще противостоять гигантам, как бы сильны они ни были.

– Пусть ты слаб, но если ты мудр… – задумчиво повторила Феодора.

Свиток четырнадцатый

С того памятного для Василике дня прошло долгих два года. Множество сказок рассказали друг другу девушки. Должно быть, потаенная мудрость, что жила в этих древних простых историях, сделала мудрее и их самих. И куда терпимее друг к другу и к тому непростому миру, который окружал их, диктуя свои законы.

Не стоит говорить, что за девушками все время следили – и кизляр-ага, радующийся тому, сколь верно почувствовал одиночество принцессы, и мудрая госпожа Мамлакат, увидевшая именно в Василике достойную компаньонку для Феодоры, разумной и проницательной не по годам. Были, увы, и глаза куда менее доброжелательные, готовые найти малейшую зацепку, которая позволила бы разлучить этих двух неразлучных умниц.

Но вот наступил день, который должен был изменить будущее принцессы. Оказалось, что он стал решающим и в судьбе ее компаньонки. То был день семнадцатилетия наследной принцессы Феодоры.

Стояла поздняя весна. Жар, весь день окутывавший сады и фонтаны, наконец спал. В остывающих покоях поселилась истома. Больше всего хотелось никуда не идти и ничего не делать.

Однако нужно было надеть праздничные одеяния, причесаться и превратиться из измотанных жарой страдалиц в юных красавиц, полных сил и здоровья.

В прохладе банного зала рабыни взялись за более чем нелегкое дело. Феодора прикрыла глаза и проговорила:

– Думаю, сестричка, пришел час еще для одной сказки.

– Должно быть, о моя мудрая сестра, ты права. Сейчас я вспомнила сказку о злой мачехе и волшебном преображении. Думаю, она будет как нельзя более кстати.

– О да, – Феодора усмехнулась. – Хорошо бы о мачехе только сказки слушать… Да и о волшебном преображении, боюсь, нам можно только мечтать. После сегодняшней жары.

– Тем лучше, сестренка. Слушай же. В доброе старое время – а оно и в самом деле было доброе, хотя было то не мое время и не твое время, – жила на свете девушка. Звали ее Розмари. Девушка она была добрая, хотя не очень умная, и веселая, хотя и не очень хорошенькая. Все бы ничего, да попалась ей злая-презлая мачеха.

И вот вместо того, чтобы наряжаться в новые платья, есть сладкие пышки да болтать с подружками, как делают все девушки, Розмари приходилось с утра до ночи хлопотать по хозяйству. То мачеха заставляла ее мыть каменный пол, и Розмари ползала на коленках и терла его щеткой. То велела ей стирать, и Розмари засучивала рукава повыше и стояла весь день у корыта.

Но чем лучше Розмари работала, тем хуже обращалась с ней мачеха и только пуще ее ненавидела. Если девушка вставала рано, мачеха ворчала, что ей не дают спокойно поспать. Когда Розмари готовила обед, мачеха говорила, что его есть нельзя.

Бедняжка Розмари! Весь день она трудилась, и все было плохо. А в один прекрасный день мачеха надумала и вовсе от нее избавиться. Подозвала она Розмари к себе и говорит:

– Возьми решето и ступай к Источнику на краю света. Набери в решето воды, да смотри принеси его сюда полнехоньким, не то тебе плохо придется!

Мачеха думала, что девушке ни за что не найти Источника на краю света. А если и найдет, то разве донесет она воду в решете?

Так-то вот. И девушка отправилась в путь и каждого встречного спрашивала, где найти Источник на краю света. Но никто не знал, и она думала да гадала, как же ей быть. Наконец она увидела какую-то чуднýю, сгорбленную старушку с сучковатой палкой в руках. Согнувшись в три погибели, старушка что-то искала палкой в дорожной пыли.

– Что вы потеряли? – спросила ее Розмари.

– Два медных гроша!

– Давайте я помогу вам! – сказала Розмари и тоже принялась искать монетки.

Глаза у нее были молодые и зоркие, и она тут же нашла две монетки, по одному грошу каждая.

– Очень тебе благодарна, – сказала старушка. – Сама бы я никогда не нашла! А куда ты путь держишь? И зачем тебе это решето?

– Я ищу Источник на краю света, – ответила Розмари. – Да, наверное, такого и нет вовсе. Мачеха велела мне принести решето воды из Источника на краю света, а не принесу – мне плохо придется.

– Я знаю этот Источник, – молвила старушка, – и покажу тебе туда дорогу.

И старушка рассказала девушке, как найти Источник на краю света, та поблагодарила ее и побежала скорей дальше.

Вот пришла она к Источнику на краю света, опустилась возле него на одно колено и зачерпнула решетом студеной воды. Но только подняла решето, как вода вся убежала. Пробовала набирать еще и еще, но каждый раз случалось то же самое, так что под конец бедняжка села на пенек и залилась горючими слезами.

Вдруг из-под папоротника выпрыгнула большая зеленая лягушка, села против Розмари, уставилась на нее огромными выпученными глазами и спросила:

– Что случилось, милая?

– Ах я бедная, бедная! – ответила Розмари. – Моя мачеха велела мне принести решето воды из Источника на краю света, а я не могу!

– Что ж, – сказала лягушка, – обещай исполнять все мои приказания целую ночь с вечера до утра, и я научу тебя, как набрать воды в решето.

Розмари с радостью согласилась, а лягушка сказала:

Глиной обмажь его, выложи мхом

И отнесешь в нем воды в свой дом.

А потом прыг-скок – и плюхнулась прямо в Источник на краю света.

Розмари нашла мох, выстлала им дно решета, сверху обмазала глиной, а потом зачерпнула решетом воды из Источника на краю света. И на этот раз вода не убежала. Розмари собралась было уходить домой, но тут лягушка высунула голову из Источника на краю света и сказала:

– Так помни, что обещала!

– Помню, – ответила Розмари.

А про себя подумала: «Что плохого может мне сделать какая-то лягушка?»

И вот вернулась она домой с решетом, полным воды из Источника на краю света. Как увидела ее мачеха, так чуть не лопнула от злости, однако ни слова не сказала.

В тот же вечер Розмари услышала тихий стук в дверь – тук-тук-тук – и чей-то голос:

Открой мне дверь, не боясь беды,

Исполни, мой друг, обещание.

Ты помнишь, о чем у холодной воды

На зеленом лугу говорили мы?

– Что это значит? – вскричала мачеха.

И Розмари пришлось рассказать мачехе обо всем, а также и о своем обещании, которое она дала лягушке.

– Девушка должна выполнять свои обещания! – сказала мачеха. – Ступай сейчас же, открой дверь!

Она была рада-радешенька, что падчерице придется повиноваться какой-то мерзкой лягушке.

Розмари встала, открыла дверь и видит – на пороге сидит лягушка из Источника на краю света. Прыг-прыг, скок-скок – лягушка подскочила к ней и сказала:

На колени теперь, не боясь беды,

Возьми меня, дорогая.

Ты помнишь, о чем у холодной воды

На зеленом лугу говорили мы?

Розмари не хотелось сажать к себе на колени лягушку, но мачеха приказала:

– Сейчас же возьми ее, дерзкая девчонка! Девушка должна выполнять свои обещания!

Ну, пришлось Розмари посадить лягушку к себе на колени. А та посидела-посидела и говорит:

Подай мне обед, не боясь беды,

Исполни, мой друг, обещание.

Ты помнишь, о чем у холодной воды

На зеленом лугу говорили мы?

Что ж, эту просьбу Розмари выполнила охотно – принесла хлеба, кувшин молока и накормила лягушку. А лягушка наелась и сказала:

Спать уложи, не боясь беды,

Меня в постель, дорогая.

Ты помнишь, о чем у холодной воды

На зеленом лугу говорили мы?

– Ни за что! – воскликнула Розмари. – Ты такая холодная и скользкая, мне противно даже брать тебя в руки!

Но тут мачеха опять вмешалась:

– Выполняй что обещала, милочка! Девушка должна держать свое слово! Делай, о чем тебя просят, или убирайся отсюда вместе со своей лягушонкой!

Розмари взяла лягушку в постель, но положила ее как можно дальше от себя. А когда занялся день, лягушка вот что сказала ей:

Бери топор, не боясь беды,

И голову мне руби, дорогая.

Ты помнишь, о чем у холодной воды

На зеленом лугу говорили мы?

Розмари сначала не хотела исполнять эту просьбу – ведь она помнила, как лягушка помогла ей у Источника на краю света. Но лягушка повторила просьбу, и тогда Розмари взяла топор и отсекла лягушке голову.

И вдруг – о чудо! – пред ней предстал прекрасный принц, добрый и богатый. Он поведал Розмари о том, как злой волшебник заколдовал его, и добавил:

– Расколдовать меня могла только та девушка, которая согласилась бы исполнять все мои приказания целую ночь, с вечера до утра, а утром отрубила бы мне голову.

Ну и удивилась же мачеха, когда вместо мерзкой лягушки увидела прекрасного принца! И уж поверьте мне, не по душе ей пришлось, когда юноша сказал, что хочет жениться на ее падчерице за то, что она освободила его от злых чар. Злая мачеха пыталась было указать юноше на дверь, но они все равно обвенчались и уехали из этого дома навсегда.

Василике замолчала. Феодора сладко потянулась и проговорила:

– О да… Интересно, кому должна отрубить голову принцесса, чтобы стать свободной и отправиться с любимым далеко-предалеко… Чтобы не видеть мачехи и не вспоминать о тех днях, когда была безответной рабыней.

Василике лишь улыбнулась – она-то отлично знала, о чем говорит принцесса.

– Да, девочка, это самая настоящая сказка… И это всего лишь сказка… – послышался от двери голос госпожи Мамлакат.

– Тетушка, как хорошо, что ты пришла!

– Ну как же я могла не прийти, девочка моя? Ведь гости уже давно собрались. Даже всесильный базилевс переступил порог Большого церемониального зала. А виновница торжества все еще наводит красоту!

– Ох, тетушка… Да я вообще могу туда не ходить. Или появиться на миг, а потом спокойно исчезнуть – так, чтобы не тревожить любимую жену моего всесильного отца…

– Феодора, принцессе не следует говорить глупости!

– А что же ей следует? – с тяжелым вздохом почти простонала та.

– Ей следует поправить одеяние, покрасоваться перед высоким зеркалом из прекрасного города Мурано, улыбнуться тетушке и подруге и выйти к гостям, дабы затмить всех одалисок и гедиклис сразу.

Принцессе ничего не оставалось делать, как послушно исполнить все, поименованное госпожой Мамлакат. Вот она поправила одеяние, над которым еще колдовала молоденькая рабыня, вот скорчила рожицу высокому зеркалу в дальнем конце зала, вот улыбнулась Василике.

– А теперь взгляните друг на друга, мои милые, – с удовольствием проговорила госпожа Мамлакат. – Вы неотразимы. Клянусь сердцем, никогда еще мир не рождал таких красавиц!

Девушки будто впервые взглянули друг на друга: сначала снизу вверх – с ног до головы, а потом сверху вниз – с головы до ног. На Василике были прозрачные светло-бирюзовые шелковые шаровары и такого же цвета лиф, расшитый золотой нитью и украшенный вдоль швов мелким малахитом. Широкий золотой кушак, инкрустированный драгоценными каменьями, покоился на бедрах. Волосы цвета старого серебра ярко блестели. Они были зачесаны назад, собраны у затылка золотой заколкой с жемчужной застежкой и свободно сбегали по спине. На ногах у девушки были зеленые парчовые туфельки, отливавшие золотом. В довершение всего госпожа Мамлакат набросила на плечи Василике зеленое покрывало, отделанное золотистым атласом.

На Феодоре, принцессе и подлинной жемчужине сегодняшнего праздника, были лиловые шелковые шаровары, такой же лиф, украшенный пурпурным бархатом, красиво сработанный пояс с золотом и аметистами, парчовые туфельки и пурпурное шелковое покрывало. Иссиня‑черные волосы, зачесанные назад, чтобы открыть и подчеркнуть изящные черты лица наследной принцессы, были переплетены лентами густого сиреневого цвета и украшены жемчугом.

– Отчего ты так побледнела, сестричка? – Феодора заглянула компаньонке в лицо.

– В первый раз за годы я переступлю порог большого зала церемоний. Мне… мне страшно…

– Глупышка, ну чего же тут страшиться? – улыбнулась Феодора. – Это просто огромная-преогромная комната, вся увешанная и уставленная драгоценностями. Ничего тайного или волшебного там нет.

«Тебе хорошо говорить, принцесса, – подумала Василике. – Для тебя этот дворец всего лишь дом, пусть и не всегда дружелюбный. А вот для рабы…»

Девушка взглянула в лицо Феодоры. Улыбка все так же играла у нее на губах, однако Василике стало ясно, что и самой принцессе здорово не по себе. Пусть она и не дрожит от страха, но явно ждет от сегодняшнего вечера многих бед.

Василике ступила в Большой зал и… окаменела от его красоты. У нее захватило дух, ибо было от чего прийти в восторг: купол из сусального золота, стены выложены блестящей синей с золотом мозаичной плиткой, пол – светлым мрамором. На дворе еще стояла весна, но здесь уже царило прекрасное лето: в многочисленных фарфоровых вазах, инкрустированных драгоценными камнями, росли карликовые пальмы, цвели розы, азалии и тюльпаны. Повсюду висели красивые клетки с канарейками и соловьями. Музыканты, укрытые за резными ширмами, негромко играли приятные мелодии. В толпе сновали рабы, разнося пирожки, шербет, засахаренные фрукты и орехи.

– Сестричка, – послышался за спинами девушек знакомый голос. – Клянусь Аллахом всесильным, сегодня все наложницы отца умрут от зависти!

– Братишка, – Феодора улыбнулась наследному принцу, – как жаль, если умрут только они…

К счастью, принц Мануил был столь самовлюблен, что слышал лишь то, что ему было удобно. Василике уже отлично изучила брата своей «сестренки» и потому не удивилась смелости принцессы.

Торжество шло по заведенному порядку. «Да, Феодора была права, ей можно было и вовсе не показываться на празднике…» Василике стояла в полушаге от принцессы, стараясь быть как можно ближе к ней и как можно незаметнее.

В это мгновение музыка, повинуясь знаку базилевса, смолкла. В полной тишине император провозгласил:

– Настал день, ради которого живет каждый отец! Принцесса Феодора, дочь любимой жены Бесиме, покинувшей нас во цвете лет, сегодня празднует свою семнадцатую весну! И да будет этот день счастлив для каждого в нашей стране так же, как и для ее владыки!

Василике посмотрела на нынешнюю любимую жену, Александру. Лицо той украшала улыбка, счастливая, как лицо покойника. «Аллах великий, надо что-то предпринять…»

Меж тем базилевс продолжил:

– Свои дары счастливый отец вручит наследной принцессе последним, уступая эту честь желанным гостям!

Счастья в лице любимой жены базилевса стало еще больше. Василике напряженно размышляла.

Тем временем рабы распахнули высокие двери в зал, впуская многочисленную красочную процессию. Первыми со своими дарами получили право подойти представители сопредельных и дружественных держав. Египет подарил Феодоре обеденный сервиз на двенадцать персон с прелестными золотыми блюдами и украшенными драгоценными камнями звонкими бокалами. Монгольский хан подарил великолепного вороного жеребца и двух красивых кобылиц. Индийский магараджа прислал широкий золотой пояс, инкрустированный сапфирами, рубинами, изумрудами и бриллиантами. Еще один магараджа из Индии прислал двух карликовых слонов. Из Персии прибыли разноцветные шелка, которые считались лучшими в мире. Венецианский Левант преподнес принцессе Феодоре хрустальную вазу в три локтя высотой, доверху наполненную бледно‑розовым жемчугом: все жемчужины имели безупречно круглую форму и одинаковый размер.

Затем пришла очередь даров провинций империи, великого Бизантия. Их представители раскладывали подарки перед возвышением. Поражающие своей красотой ковры, шелковые кисеты с луковицами тюльпанов редких цветов, клетки с экзотическими птицами, несколько карликов‑евнухов, хор кастрированных мальчиков, славящихся своими дивными голосами, гарнитур из самородного золота в шкатулке из слоновой кости с серебряными навершиями.

Гора подарков становилась все выше, а Василике все пристальнее наблюдала за Александрой, матерью принца Мануила. Та сидела все так же неподвижно, однако лицо ее, скрытое под полупрозрачной вуалью, было исполнено гнева, а во взглядах, которые она то и дело бросала на базилевса и Феодору, читались ненависть и зависть к великой чести, которая была оказана императором старшей из дочерей.

Василике осенило, оставалось лишь дождаться нужного мгновения. Когда же церемония поднесения даров подошла к завершению, а внимание присутствующих отвлекли красивые танцовщицы, она осторожно коснулась руки принцессы.

– Феодора, моя госпожа… позволишь ли ты мне заметить?

Девушка, не отрываясь от зрелища, кивнула.

– Обрати внимание на госпожу Александру. На поверхности воды все тихо и спокойно, но в темной глубине бурлят опасные течения. Не разумно ли будет умаслить растревоженное море?

– Моя компаньонка и сестричка, как всегда, наблюдательна и мудра, – с улыбкой прошептала Феодора. – Я последую твоему совету.

(Говоря по чести, принцесса уже и дня не мыслила без умных замечаний и тонких наблюдений своей «сестрички». И каждый день благодарила Аллаха всесильного, пославшего ей такую замечательную компаньонку. Да, кизляр-ага, заботливый хранитель гарема, ругал толстуху Заиру, которая отдала целых восемь звонких монет. Но если бы ему удалось подслушать мысли принцессы Феодоры, он бы со спокойной душой убедился, что не прогадал.)

Представление было окончено, и Алексей Первый Комнин уже хотел объявить о завершении торжественного вечера и уйти. Но тут Феодора пала ниц перед базилевсом.

– Что случилось, дочь наша?

– Мой господин! Мне, конечно, нечего и помышлять о том, чтобы сравниться с тобой в щедрости и благородстве, но позволь попытаться? – С этими словами она достала из атласного кисета сапфир размером с куриное яйцо, дар багдадского халифа. – Прими в дар от меня, отец, этот незначительный пустяк.

Широкий жест со стороны дочери пришелся Алексею очень по душе. Он взял сапфир.

– Для жемчужин отцовского гарема… – продолжила Феодора. Она достала из венецианской вазы две пригоршни крупного жемчуга и с поклоном передала главному смотрителю гарема (Хаджи-бей усмехнулся). Затем повернулась к Александре:

– А главному сокровищу сераля, его гордости и мудрости, я хочу преподнести опал из копей царя Соломона, хотя его огонь и красоту даже близко нельзя сравнить с твоим огнем и красотой. Он велик, но, конечно, меньше твоего сердца. Твоему сыну, любимому моему брату Мануилу, я хочу подарить хор мальчиков, дабы он утешал его в краткие минуты печали и развлекал в долгие часы веселья.

У Александры был такой вид, словно она только что проглотила ежа. К счастью, лицо ее было скрыто вуалью.

– От моего имени, от имени моего мудрого сына благодарю принцессу Феодору, украшение сегодняшнего праздника, за ее щедрые дары, – кисло проговорила она.

– Ты станешь отличной правительницей, дочь моя! – вполголоса заметил базилевс. – Клянусь собственной бородой!

С этими словами он поднял украшенную перстнями с драгоценными каменьями руку, объявил об окончании вечера и удалился, сопровождаемый женами и гедиклис (роскошь гаремов и их мудрое устройство в свое время так пришлись по сердцу отцу императора Алексея, что и он устроил свой сераль на манер султанского).

Свиток пятнадцатый

Василике не помнила, как оказалась в покоях, которые называла своими. Не помнила она и того, как рабыни уложили ее. Однако и утром еще свежи были в ее памяти те минуты приема, когда увидела она выражение лица императрицы Александры.

Сейчас, в розовом сиянии утра, девушка еще раз вспоминала события вчерашнего вечера. И все гадала – к добру ли оказалась ее подсказка. Не сделала ли Феодора хуже, одарив немилую жену базилевса, но почти всесильную императрицу?

Однако теперь думать об этом было бесполезно – что сделано, то сделано. И потому Василике занялась своими обычными утренними делами. Однако закончить их не успела – распахнулись двери, и суровый евнух внес на вытянутых руках дары, накрытые шелковым платком.

Следом за немым рабом вбежали новые воспитанницы госпожи Мамлакат, Файриза и Сарида.

– Принцесса Феодора шлет дар своей компаньонке, – провозгласил чернокожий раб.

Девушки недоуменно посмотрели на Василике, но та лишь пожала плечами. И болтушки умолкли. Хотя девушка прекрасно понимала, за что ее благодарит принцесса.

Новые воспитанницы принялись рассматривать платок. Василике уже знала об еще одной традиции, которую завел в Большом дворце базилевс, во многом подражающий султанам и шахам. Считалось, что чем больше расшит подаренный платок, тем больше благодарность. Там, на восходе, так благодарили наложниц владыки гаремов, однако здесь, в сердце империи, традиция преобразилась. И теперь шелковый платок был знаком благодарности, какую не передать простыми словами.

Дар принцессы, нежно‑голубой квадрат шелка, был расшит со всех четырех сторон двойной золотой нитью и украшен мелким жемчугом, кораллом и бирюзой. Василике благоговейно дотронулась до него.

– О Аллах всесильный и всевидящий, – воскликнула Сарида, нарушив тишину, – да развяжешь ты его когда‑нибудь или нет?! Мы сейчас умрем от любопытства.

Василике послушно распустила изящный узел. Шелковый платок раскрылся, и девушки увидели тонкую кашемировую шаль нежно‑сиреневого оттенка, ожерелье и сережки из бирюзы в золотой оправе, кольцо с изумрудом в виде сердечка и несколько тонких, украшенных цветами золотых браслетов. Принцесса Феодора делилась с компаньонкой украшениями, которые сделал для нее брат, принц Мануил.

То была тоже одна из мудрых традиций, заимствованных базилевсом, – все члены императорской фамилии с детства постигали ремесла. Феодора слыла искусной ткачихой, а Мануил, будущий император, был известен как умелый ювелир.

При виде щедрых подарков Василике на какое‑то время лишилась дара речи. Однако девушки отмалчиваться не стали и принялись наперебой выражать шумный восторг. Потом Файриза вдруг спросила:

– А остальное?

– Остальное? – не поняла Василике.

– Ну да, рабыня, которая пришла вместе с евнухом, оставила еще вот это. – И она указала Василике на большой ларец из слоновой кости, по-прежнему стоявший у двери.

Из открытого ларца на свет появились: традиционный кошель с золотом, два отреза ткани – переливчато‑ синий шелк и прозрачно‑золотистая органза, и темно‑ зеленый кожаный мешочек, в котором оказались две золотые расчески, с полдюжины позолоченных гребней из черепахового панциря, четыре хрустальных флакона с притираниями и резное золоченое зеркальце.

– Да уж… Тебе удалось угодить принцессе, – задумчиво пробормотала Сарида, нежно проводя пальцами по золотому узору. Девушка, искренне радуясь за подругу, не могла не беспокоиться – ибо прекрасно знала, что мудрый совет, данный вовремя, может подвергнуть жизнь советчика нешуточной опасности.

Однако то были не все чудеса, которые выпали на долю Василике сегодня. Вновь распахнулись двери, и вновь на пороге появился чернокожий евнух. Однако теперь его лицо выражало не только торжественность предписанной ему миссии, но и вполне искреннее удивление.

– Василике и ее наставницу, мудрую Мамлакат, желает видеть в своих покоях великий базилевс.

Девушка окаменела. «О боги, – промелькнуло у нее в голове. – Должно быть, мои опасения оказались ненапрасными…»

– Не бойся, девочка, – теперь голос великана был уже нормальным, не дворцовым, человеческим. – Посыльный императора шепнул, что наш властелин в добром здравии и настроен более чем благодушно. Должно быть, он тоже желает выказать тебе благорасположение…

«Как быстро разносятся по дворцу слухи… и сплетни… и, Аллах всесильный, даже мысли…» – подумала Василике, торопливо опуская на голову тончайшую газовую шаль.

Долгие гулкие коридоры привели девушку к покоям императора. Василике стало страшно – она боялась и слов владыки, и даже самого его взгляда. А потому на мгновение остановилась, чтобы унять бешено бьющееся сердце и чуть прийти в себя.

– Смелее, малышка, – прошептала сзади Мамлакат. Девушке показалось, что ее наставница что-то знает. Не зря же так мягок ее голос.

Распахнувшиеся двери пригласили войти. Шаг, второй, третий.

Василике смотрела себе под ноги и потому не обратила внимания ни на роскошь покоев, ни на витражи, горящие сотнями цветов в нежном утреннем свете. Только узорные плиты мрамора под ногами и носки собственных башмачков.

– Василике, дочь наша, присядь.

Девушка вздрогнула. Сам великий император называет ее, рабу, своей дочерью…

– Отдохни и ты, добрая Мамлакат.

Василике робко подняла глаза и увидела улыбающегося базилевса. То была улыбка добрая, домашняя, улыбка обычного человека, а не милующая или казнящая гримаса властелина. Шорох шелков сзади подсказал девушке, что ее наставница воспользовалась милостивым приглашением императора Алексея. И девушка тоже опустилась на подушки. Скорее не потому, что получила дозволение, а потому, что ноги ее совсем не держали.

В дальней стене кабинета открылась еще одна дверь, и в покои императора вбежала Феодора. Увидев Василике, она тоже улыбнулась и отчего-то весело подмигнула.

– Достойная Мамлакат, – проговорил Алексей. – В первую голову мы желаем поблагодарить тебя. Ибо ты смогла создать цветок мудрости, деву, достойную всяческих одобрений, подлинную дочь великого Бизантия. Создать из испуганной девочки-рабыни, какой она появилась на пороге сего дома.

Мамлакат кивнула чуть снисходительно – Алексей всегда был склонен к преувеличениям. Однако сейчас возражать, спорить или указывать на заблуждение было совсем не время.

– Тебя же, юная Василике, мы желаем вознаградить иначе. Ибо твои достоинства со слов нашей дочери нам известны были и ранее. Вчера же одного слова твоего хватило, чтобы развеять черные тучи, которые едва не разразились бурей в нашей семье.

Василике открыла было рот, чтобы что-то произнести, но увидела предупреждающий жест Феодоры – та из-за спины отца делала подруге странные знаки. И девушка лишь склонила голову в молчаливой благодарности.

– Империя наша велика, – продолжал базилевс. – Ее враги многочисленны. И сколь бы со многими мы ни поддерживали добрососедские отношения, с куда большим их числом мы состоим в отношениях скорее враждебных. Однако у правителя, – тут Алексей усмехнулся, – всегда есть шанс превратить вражду в мир. Это мудрые браки царственных детей, кои заключаются для процветания и мирной жизни стран.

«О да, мудрейший, – с недоброй улыбкой подумала Василике, – не зря же Феодора чуть ли не со дня своего рождения сговорена за Белу, наследника великого княжества Булгария. И пусть этот Бела страшен, как все грехи мира, и, говорят, не гнушается даже портовых девок, однако сей брак решен и отменить его нет никакой возможности…»

– Видя твое усердие, дева, как компаньонки и подруги нашей дочери, мы решили, что неразумно будет далее держать тебя как рабу или наложницу…

Василике обмерла. Оказывается, не в побеге для нее заключался путь к свободе – не зря же Нафиса, добрая наложница Алима, по сто раз на дню повторяла ей, что ее судьба лежит через послушание и покорность.

– Да, юный цветок, ты поняла верно. Мы даруем тебе свободу. Отныне ты равна в положении со своей наставницей Мамлакат и со всеми нашими дочерьми…

Феодора за спиной отца расплылась в довольной улыбке.

– Более того, мы решили, что юная дева, равная в положении нашей дочери, должна также стать нашей названной дочерью. Ибо та, кто несколькими словами уняла одну грозу, способна будет самим своим усердием унять еще не одну сотню иных гроз. Мы называем тебя, Василике, нашей приемной дочерью.

Девушка подняла на императора глаза. Она была и изумлена, и поражена, и напугана.

– Не скроем, красавица, что не только соображения заботливого отца каждого из наших подданных движут нами. Но и мысли мудрого императора.

Шумный вздох за спиной Василике подсказал, сколь велико ценит Мамлакат «мудрость и заботу» базилевса, зная его не один десяток лет.

– Нам видится, что ты, став нашей приемной дочерью, сможешь продолжить свое служение и как невеста одного из будущих правителей, принца или бея. Быть может, именно с твоей помощью мы добьемся спокойствия на наших полуденных или полуночных, восходных или закатных границах.

Вот теперь император сказал все, что хотел. За витиеватыми фразами вполне разборчиво читался холодный расчет, который двигал Алексеем Комниным. Однако Василике, понимая это, все равно была счастлива – наконец цель ее жизни достигнута. Она свободна! Свободна, сколь это вообще возможно здесь, в огромном Бизантии, от рождения видящем любую женщину несвободной.

– Не благодари нас, дочь наша. Мы полагаем, что слов сейчас ты найти не сможешь… И не ждем никаких слов.

Василике несколько раз кивнула – слезы застилали ей глаза и предательски лились по щекам.

Свиток шестнадцатый

Аудиенция закончилась. Госпожа Мамлакат грациозно встала и помогла подняться Василике. Феодора, быть может, тоже не прочь была бы присоединиться к подруге, однако соображения этикета оказались выше. И потому названную дочь императора сопровождала только ее заботливая наставница.

Слезы высохли, и Василике смогла оглядеться.

– Где мы, госпожа моя? Куда ты меня привела?

– Я привела принцессу в ее новые покои, девочка.

С этими словами госпожа Мамлакат распахнула еще одну дверь – Василике и не знала, что позади покоев Феодоры расположены другие комнаты.

Стены в приемной были из ярко‑синей муравы, украшенные желтым геометрическим узором. Напротив входа был устроен маленький фонтанчик из полированного красного камня мрамора. По обе стороны от него находились двери.

– Там будут жить твои евнухи‑сторожа, – проговорила госпожа Мамлакат, кивнув на левую дверь. Затем она перевела взгляд на правую и добавила:

– А здесь устроилась твоя личная прислуга.

Пол был выложен плитами того же красного мрамора, что и фонтан. На дальней стене, позади него, также были двери. Одна маленькая, а другая высокая двустворчатая с резным позолоченным узором. Она вела в красивую гостиную.

Войдя туда, Василике с восторгом осмотрелась по сторонам. Желтые стены поддерживались тяжелыми прямоугольными брусами, разукрашенными цветочными узорами, в которых преобладали красные, синие, зеленые и золотые оттенки. Подобные же узоры украшали и потолок. Пол был выложен плитами из кремового мрамора.

В центре комнаты располагался круглый очаг, облицованный красными и желтыми изразцами. Над ним висела начищенная до блеска медная вытяжка конической формы. Веселый и живой огонь согревал гостиную и отбрасывал на окно – от пола до потолка – на дальней стене пляшущие тени. Стеклянная дверь в ней выходила на крыльцо с колоннадой. За крыльцом начинался личный сад Василике.

Утро еще только зарождалось, и в саду было свежо и прохладно. Василике вышла и огляделась по сторонам. Сад был разбит очень красиво и продуманно. Узкие тропинки бежали мимо ярких клумб. Многочисленные деревья и кустарники, покрытые распускающимися почками, радовались приходу весны. Росли здесь и пихты, напоминавшие Василике родные сосны. Дойдя до конца одной из тропинок, она увидела искусственный водоем с маленьким водопадом, устроенным так ловко, словно его поместила сюда сама природа.

– Как это прекрасно, – вздохнула девушка.

– Базилевс умеет быть благодарным, – кивнула Мамлакат. – Феодора давно уже уговаривала его даровать тебе свободу. Но если бы не вчерашнее празднество…

«И не тот скандал, который, похоже, собиралась устроить любимая жена императора…» Нет, Василике ничего не знала о происках Александры. Но, видя новые свои покои, услышав речи самого базилевса, поняла, что гроза должна была разразиться нешуточная. Тем более страшная для Алексея, что иноземцы заполнили Большой зал почти до отказа.

– Прекрасно, тогда позволь я покажу тебе подарок принца Мануила, не менее сестры благодарного твоей мудрости. – Мамлакат увлекла девушку от бассейна и указала на изящную беседку из бледно‑розового мрамора в дальнем конце сада. – Наследный принц назвал ее «утренней беседкой», потому что рассвет заглядывает в нее раньше, чем куда бы то ни было, и раскрашивает купол всеми цветами радуги. Тебе нравится?

Василике могла только утвердительно кивнуть, ибо утратила от восторга дар речи.

Госпожа Мамлакат улыбнулась:

– Ну ладно, у тебя еще будет время, чтобы погулять по саду. А теперь нужно отдохнуть.

Они вернулись в гостиную, и Василике вновь поразилась красоте помещения. Толстые красочные ковры на полу, блестящие медные лампы, полированное дерево мебели, разноцветный шелк и бархат подушек и портьер.

Госпожа Мамлакат подошла к стене:

– Здесь устроен потайной вход в твою опочивальню. – Она мягко нажала на выступ в резном узоре бруса, и стена отодвинулась в сторону. Наставница ступила в открывшееся отверстие и поманила за собой Василике. – Никому не говори о нем и пользуйся им лишь в крайнем случае, – посоветовала она.

Спальня уступала размерами гостиной, но оформление ее было очень схожим. У одной из стен на невысоком позолоченном возвышении разместилось просторное ложе с шелковым зеленым балдахином. А в центре комнаты красовался выложенный плиткой очаг.

– О Аллах великий! Как здесь красиво…

– Ну-ну, малышка, только не плачь. На сегодня, полагаю, слез уже более чем достаточно. Теперь ты принцесса и тебе не годится, словно рабыне, обходиться без слуг и все делать самой. Однако ты по-прежнему компаньонка принцессы Феодоры. А потому, думаю, в покои свои будешь возвращаться только с сумерками.

Василике благодарно кивнула – она тоже думала, что это будет так. Однако здесь госпожа Мамлакат ошиблась – путь сюда узнал и принц Мирджафар.

Ибо тот прием, который давал в честь младшего сына бея Тахира император Алексей, закончился именно здесь, в глубокой тишине опочивальни новой принцессы, на шелках ее ложа.

Шли дни, незаметно слагаясь в месяцы. Василике привыкла к своему новому положению. Она старалась подражать своей названной сестре Феодоре и быть достойной того поистине заоблачного положения, куда ее занесло милостью базилевса.

Близилась осень, однако дни по-прежнему были длинны и знойны. Девушки спасались от жары у фонтанов или в мраморной беседке. Василике показалось, что так будет продолжаться еще бесконечно долго – неторопливые беседы с Феодорой, усердная зубрежка слов нового для обеих языка – языка бесконечно далекой страны Чин, суровые глаза наставников. Однако безмятежное спокойствие закончилось неожиданно – как-то вечером, за час до заката.

Феодора отложила книгу и спросила у Василике:

– Сестричка, помнишь ли ты день летнего солнцестояния?

– Помню, конечно, – Василике чуть пожала плечами.

– Помнишь ли ты принца Мирджафара?

– Помню.

Девушка насторожилась – как же ей было забыть о нежных губах принца и его горячей страсти? Но Василике казалось, что об этой ее тайне не ведает ни одна живая душа.

– Отлично, значит, помнишь ты и о том, что принц – младший сын бея Титтери.

– Сестричка, я знаю это. Но почему ты спросила?

– Дело в том, что уже три дня как у нас гостит посольство этого самого бея. Первое за последние полсотни лет. Мне думается, что идут переговоры. Отец уже не раз упоминал, что не дело нам пребывать в ссоре с этой древней страной – пусть она отделена от Бизантия даже сотней Серединных морей.

Василике коротко кивнула – не так давно старенький учитель истории рассказывал о том, как некогда часть войска высадилась на негостеприимном берегу, заселенном лишь чернокожими дикарями. Как за войском пришел на высокие скалистые берега и посланник базилевса, как страна обрела свое нынешнее имя и своих нынешних правителей. И как полстолетия назад бей, дед нынешних правителей, вызвал на поединок весь мир, дабы доказать, что нет страны в мире сильнее и независимее.

– Помнится, – Василике отложила перо, – что принц Мирджафар для того и приезжал, чтобы восстановить мир с Бизантием.

– Он лишь предварял посольский визит.

– Но почему тебя, принцесса, так тревожит это посольство?

– Мне думается, сестра, что восстанавливать добрососедские отношения мой отец будет не на переговорах. Я почти уверена, что он готов заключить некий брачный договор, чтобы страны скрепить родством.

– Брачный договор, сестричка? – Василике удивилась. – Но ты же сговорена за принца Белу, а твои сестры еще слишком малы, чтобы выходить замуж.

– Ну отчего же? Одна из моих сестер вполне взрослая…

Феодора выразительно посмотрела на собеседницу. И тут Василике вздрогнула – она вспомнила тот день, когда базилевс назвал ее своей приемной дочерью. Вспомнила и причину… «Аллах великий, неужели сбудутся мои самые заветные мечты? Неужели мне суждено стать невестой принца Мирджафара?»

Девушка подняла глаза на подругу.

– Правильно ли я поняла тебя, Феодора?

– Думаю, ты преотлично понимаешь, о чем я. Но пока все это – лишь мои догадки. А вот что будет на самом деле, увы, мне ведомо не больше, чем тебе.

Похоже, Феодора все-таки слегка лукавила – уже назавтра император приказал дочери и ее названной сестре явиться в малый церемониальный зал.

Василике не спала всю ночь – разговор с Феодорой навеял на нее воспоминания, которые она старалась спрятать как можно дальше. Она вновь и вновь переживала сладостные минуты в объятиях Мирджафара, вновь и вновь вспоминала его низкий голос, его ласковые руки. Вновь и вновь повторяла «судьба», находя все более отрадный смысл в этом простом слове.

Однако действительность, как водится, превзошла самые смелые ожидания, указав Василике истинное место каждому из ее воспоминаний.

– Дети мои, – проговорил базилевс, задумчиво глядя перед собой. – Сегодняшний вечер для меня более чем печален, ибо сейчас я расстаюсь с одной из своих дочерей, решаю ее судьбу.

Феодора и Василике переглянулись.

– После долгих раздумий я решил восстановить тесные узы, что объединяли некогда наш род и род правителей прекрасного Титтери – ибо беи родом не просто из Бизантия, они родом из града великого Константина. Что же может быть крепче, чем узы дружбы? Только узы крови! А значит, дочь императорского дома должна стать невестой одного из сыновей бея. Увы, судьба несправедлива – ибо, если базилевса боги наградили и сыновьями и дочерьми, то род бея продолжают лишь сыновья.

– Батюшка… – прошептала Феодора.

– Нет, девочка моя, я веду речь не о тебе, ибо твой брак давно решен и изменить это решение не под силу никому. Сейчас я веду речь о твоей сестре, моей названной дочери Василике. Воистину не зря это имя означает «царственная». Дочь моя, – император оторвался от созерцания потолка и взглянул прямо в лицо девушки, – тебе предстоит великое деяние и имя твое будет прославлено в веках. Я решил, что ты станешь невесткой бея Титтери…

Василике замерла, не веря своему счастью.

– …и женой его старшего сына, наследного принца Мустафы!

Мир рассыпался тысячами осколков боли – принца Мустафы, не Мирджафара… Однако базилевс не заметил, как побледнела его названная дочь, – он огласил принятое решение и вновь поднял глаза к потолку, созерцая игру света в потолочных витражах.

А вот Феодора эту смертельную бледность заметила – и почти правильно поняла все, что происходит в душе ее «сестрички».

Девушки молча поклонились императору и так же молча пересекли половину дворца. Раскрылись двери в селамлик, а потом и в коридор, что вел к покоям принцесс. И лишь тогда Феодора участливо спросила:

– Василике, что с тобой? Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь.

– Нет, сестричка, я не упаду. Но слова нашего повелителя развеяли все мои надежды…

Принцесса погладила девушку по плечу.

– Малышка, мы же обе прекрасно знаем, что рождены лишь для этого, что наш удел – брак по расчету нашего владыки в какой-то далекой стране. Неужто ты надеялась, что тебя минет чаша сия?

Василике отрицательно качнула головой.

– Нет, сестричка, на это я не надеялась. Однако думала, что все случится не так скоро…

Увы, девушка была вынуждена лукавить – она с самого начала понимала, что ее возвышение лишь отчасти дань ее заслугам. Что названная дочь императору куда выгоднее, чем даже сотня рабынь-компаньонок единственной принцессы. Что такая дочь может стать отличной партией для кого-то из соседствующих монархов или их сыновей.

– Малышка, – протянула Феодора сочувственно, – так ты думала, что мне первой предстоит покинуть дом?

Василике кивнула. Это была совсем безобидная ложь, ложь, которая не обидит ее «сестренку», но вполне оправдает и дурное самочувствие, и слезы.

«Ох, мой Мирджафар, – думала девушка, – ты оказался прав. Судьба, на которую ты так полагался, сыграла с нами самую злую шутку, на которую только способна: мы будем видеться часто-пречасто, но не станем ближе, чем сейчас, ибо я буду женой твоего брата… Принца Мустафы, не Мирджафара…»

– Не плачь, милая, – ласково проговорила меж тем Феодора. – До расставания у нас есть еще время. И грех его портить слезами!

– Ты права, сестра, – Василике нашла в себе силы улыбнуться. – Ты права, а я непозволительно расклеилась. Что недостойно высокого имени принцессы из рода Комниных.

– Во-от! Вот так ты мне нравишься гораздо больше. Помни, мы рождены не в любви и не для любви. Наша судьба – служение куда более высокое и следует быть достойной именно этого, подлинно царского предназначения.

Удивительно, но эти напыщенные слова осушили слезы Василике. «Кто знает, что будет завтра?.. Быть может, судьба, раз соединившая нас, затем уведшая в разные стороны, еще разрешит нам быть вместе?..»

– И пусть наш повелитель уже отмерил последние дни нашей дружбы! Тем более следует провести их так, чтобы вспоминать не реки слез, а фонтаны смеха!

Феодора расхохоталась.

– Порой, Василике, ты походишь не на юную деву, а на престарелого учителя риторики!

Девушки улыбнулись друг другу. Да, они оставались заложниками чужих решений. Но дружба помогала им удары судьбы принимать более чем достойно.

Свиток семнадцатый

Утро выдалось солнечным, небо – чистым и ясным. По городу гулял свежий легкий ветерок, принося с собой ароматы цветов и зрелых фруктов ранней осени. Улицы были запружены людьми, настроение у всех было праздничное, ибо в великом граде Константина уже более полугода не смолкали разговоры о невиданной щедрости императора, даровавшего свободу юной рабыне и назвавшего ее своей приемной дочерью. Сегодня же эта некогда рабыня, а ныне принцесса Василике отправлялась к своему жениху, бею Мустафе. Сопровождать ее вызвался сам принц Мануил со всем своим гаремом. Конечно, и Феодора не могла не проводить подругу. Тем более что надежды когда-либо свидеться было так мало.

Шумный вздох прокатился по толпе, собравшейся вокруг главных ворот Большого дворца, когда те начали медленно раскрываться. Люди отчаянно вытягивали шеи, стараясь хоть что‑нибудь разглядеть поверх голов стоящих впереди. Из ворот на гнедых лошадях выехало четверо янычар в парадном платье. Размахивая над головами людей плетьми с металлическими наконечниками, они заставили толпу расступиться.

Затем на площадь перед дворцом ступил конь императорского глашатая. Сам же почтенный Аль-Акбар восседал столь гордо, словно это он отправлялся сегодня к жениху в неведомые дали. Он проехал чуть вперед и вскинул над головой руку.

На толпу опустилась тишина.

– Внимайте! – зычно выкрикнул глашатай. – Внимайте, о люди Константинополя, и восторгайтесь невиданной добротой нашего повелителя, великого базилевса Алексея, да продлятся его славные годы сотню раз по сотне лет! Сегодня его дочь Василике покидает родительский дом! С этого дня она – невеста, ее ждет долгое странствие к жениху! Посмотрите на нее, о жители града Константина, и подивитесь огромной силе отцовской любви! И пусть необыкновенная честь, оказанная великим императором своей дочери, послужит для всех вас славным примером!

Внимай, Константинополь! Сейчас ты узришь караван, что отправляется в долгое странствие. Принцесса Василике, да сохранят ее все боги под всеми небесами, в сопровождении сестры Феодоры и брата Мануила почтит мостовые прекрасной столицы Бизантия!

Гул одобрения прокатился по толпе.

– Узрите, о люди Константинополя, дары нашего повелителя своей дочери! Смотрите и ничего не пропустите, а когда будет близок ваш последний час, расскажите своим внукам и правнукам о величии могущественнейшего из базилевсов, что управляет судьбами каждого столь же ревностно, как управляет самой прекрасной нашей империей!

Глашатай проехал на некоторое расстояние вперед, остановился и вновь повторил все то, что произнес у ворот, через которые уже выдвигался свадебный поезд Василике. По сторонам от него ехали рабы принца Мануила, обеспечивая безопасный проезд.

Вскоре в широком проеме ворот появился всадник на сером в яблоках жеребце. Толпа жадно подалась вперед в стремлении рассмотреть его получше. Янычары с большим трудом сдерживали ее.

– Это принц! – крикнул кто‑то, и вся толпа тут же подхватила:

– Мануил! Принц Мануил!

Принц въехал в самую гущу народа. Он уверенно восседал на своем скакуне, и на губах его играла легкая улыбка. На нем был бело‑золотистый наряд, на руках сверкали перстни с драгоценными каменьями, а тюрбан украшал огромный кроваво‑красный рубин. Не обращая внимания на плети и окрики янычар, люди стремились прорваться к принцу. Женщины любовались его молодостью, а мужчины дрались за право коснуться его кожаных с золотом сапог.

Капитан стражи пробрался к принцу на своей лошади и взволнованно проговорил:

– Ты можешь пострадать, мой господин. Позволь моим людям рассеять чернь.

– У меня есть кое‑что получше твоих плетей.

Мануил запустил руку в мешок, прицепленный к седлу, достал оттуда пригоршню монет и швырнул их в возбужденную, ревущую толпу. Люди мгновенно расступились, бросившись собирать деньги. Принц пустил своего коня шагом, то и дело разбрасывая монеты. Толпа радостно ревела, и каждый раз в том месте, куда падали монеты, образовывалась настоящая свалка.

За принцем Мануилом следовали лошади, нагруженные обильными дарами, за ними в серебристо‑золотом паланкине, который несли четверо черных рабов, следовала госпожа Мамлакат. Она не могла не проводить свою воспитанницу. За паланкином шли шесть белых верблюдов, на горбатых спинах которых были укреплены небольшие сиденья‑хоуды, обтянутые фиолетовым шелком. Такие хоуды предназначались для путешествия женщин. По толпе прокатывался возбужденный шепот. Лица невольниц из гарема принца Мануила были скрыты непроницаемыми вуалями, и людям оставалось напрягать свое воображение в стремлении мысленно проникнуть за них. Четверо красавиц взирали на людской водоворот спокойно и холодно. Рядом с ними покачивались в хоудах и Василике с Феодорой, неотличимые от одалисок Мануила.

– Скажи мне, Феодора, зачем все эти церемонии? Ведь я же могла уже сегодня вечером сесть на корабль и отправиться к бею Мустафе по морю…

– По морю? И сгинуть в жестоких осенних штормах? – Феодора неодобрительно покачала головой. – Базилевс, конечно, торопится с этой свадьбой. Однако не настолько, чтобы наверняка утопить свою названную дочь в водах бесконечно жадного Серединного моря. Караванное странствие займет куда больше времени, но даже свирепый ураган не сможет погубить всех до единого. А тебя обязательно спасут, ибо теперь ты не рабыня или принцесса, теперь ты – невеста бея и защитница государственных интересов…

– Аллах великий, какие громкие слова! – воскликнула Василике.

– Привыкай, сестричка, – притворно вздохнула Феодора. – Ты больше не принадлежишь себе… Теперь ты принадлежишь истории.

«Себе я не принадлежу уже очень много лет…» – подумала Василике. Но произнести это вслух не решилась.

Процессия медленно продвигалась вдоль узких улочек. Когда древний центр города остался позади, улицы стали шире. День был жаркий, и Василике, закутанная в нарядные одежды и вуали, уже начала проявлять первые признаки нетерпения, желая, чтобы весь этот пышный маскарад поскорее закончился. Спустя два часа караван выехал из города через восходные ворота.

Здесь почетный караул должен был покинуть караван Василике – не дело привлекать внимание разбойников, которых, увы, было более чем достаточно на просторах великой империи. Теперь девушке и ее слугам следовало превратиться в простых путников, держащих путь на полудень.

Принц Мануил вскинул вверх саблю, отдавая девушке честь, и повернул своего коня. За всадником потянулись обратно и верблюды с наложницами гарема. Со слезами обняла девушку Феодора.

– Прощай, моя сестра. Да сохранит тебя своей милостью Аллах всесильный и всевидящий. Быть может, нам суждена еще встреча…

– Прощай, моя названная сестра. Мир столь мал… Мы встретимся! Обязательно встретимся!

Свиток восемнадцатый

Василике с отвращением разглядывала подобие полосатой палатки, которое называлось бассураб. Она знала, что бассураб предназначен для передвижения женщин, но ни разу в нем не путешествовала. Палатка должна была защитить ее от прямых солнечных лучей, но от жары защитить не могла и вдобавок оказалась очень неудобной. Василике пыталась сопротивляться, однако вскоре она уже сидела на плетеном сиденье внутри палатки, вцепившись в него что было силы, потому что верблюд уже поднимался на ноги. При движении верблюда бассураб раскачивался из стороны в сторону, и это напоминало качку на корабле. Единственным утешением было то, что она могла видеть окружающее через прорезь в палатке.

Так было в тот миг, когда караван невесты, пышно называемый свадебным поездом, покинул пределы града Константина. И вот уже почти две недели караван двигался на полудень через скалистые горы, плодородные долины, пересекая ручьи и леса, состоявшие из можжевельника и сосен. Ночью ставили шатры и разжигали костры для защиты от хищников. Из разговоров стражников Василике узнала, что в лесах в изобилии водятся львы и леопарды.

В первую же ночь в шатер Василике вошла старуха и принесла ужин, состоявший из инжира, маслин, сыра и козьего молока. Василике обрадовалась, узнав, что в караване есть еще одна женщина, кроме нее, но в настоящий восторг привело ее то, что старуха заговорила на языке ее далекой полуночной родины. Присмотревшись повнимательнее, Василике увидела, что, хотя лицо у женщины смуглое и морщинистое, глаза у нее голубые, а черты лица мелкие, чем-то напоминавшие лицо ее доброй бабушки.

– Меня зовут Раут, – сказала старуха, поставив перед Василике поднос. – Базилевс своей милостью даровал тебе меня. Я буду прислуживать тебе в странствии.

Дни шли за днями, такие неразличимые, что Василике изнывала от тоски. Иногда караван двигался совсем медленно, особенно когда пересекал холмистую местность, которую янычары-стражники называли «тэл». Там Василике часто видела кочевников, сопровождавших свои стада, а на привалах строили гурби – разборные жилища из веток и глины.

Караван мерил фарсах за фарсахом, но девушке казалось, что они стоят на месте, – те же невысокие горы, те же плодородные речные долины. В конце второй недели они вышли на песчаную равнину, покрытую пшеничными полями и оливковыми рощами, которую окружали пологие лесистые холмы. Оживление среди янычар подсказало Василике, что цель путешествия близка, и у нее упало сердце. Раут подтвердила ее опасения – вскоре караван должен был повернуть на закат.

Убийственная мысль о том, что, став свободной, она опять окажется рабой, заставила Василике вновь мечтать о свободе, вновь мечтать о побеге.

– Неужели тебе не хочется снова стать свободной?

– Свободной? – с недоумением повторила Раут. – Я… это было так давно.

Наступило длительное молчание. Василике надеялась, что мысль о свободе пустит корни в сердце старой женщины. Но следующая же фраза служанки принесла ей глубокое разочарование.

– Женщина не может быть свободной.

– Но вспомни свою семью. Неужели у тебя нет никого, кто был бы счастлив, если бы ты вернулась?

– Нет, – покачала головой Раут. – Я была горничной у одной дамы, и она взяла меня с собой в путешествие на Сицилию. Тогда мы и попали в плен к пиратам. А вся моя семья умерла от мора много лет назад. Только я одна и осталась в живых. Нет, госпожа, мне некуда и не к кому возвращаться.

– Тогда я возьму тебя с собой к моим родным, – настаивала Василике.

Но Раут снова покачала головой.

– Неужели ты думаешь, что мы долго протянем вдвоем в этих горах? А кроме того, предводитель каравана ни за что не допустит, чтобы ты сбежала. Для него это будет равносильно самоубийству. И для меня тоже.

– Пожалуйста, Раут, помоги мне, – продолжала умолять Василике. – Вместе мы что-нибудь обязательно придумаем.

– Простите, госпожа, я слишком стара для того, чтобы менять жизнь.

– Но если ты не хочешь бежать со мной, тогда помоги скрыться мне одной.

– А ты знаешь, что с нами будет, если мы вернемся в град Константина без тебя? – сурово спросила Раут.

Василике отрицательно покачала головой. Ей отчего-то казалось, что эта жестокая страна уже ничем не может ее удивить.

– Предводителя каравана убьют на месте, янычар подвергнут страшным пыткам, а потом умертвят. Их головы насадят на колья и выставят на городских стенах. Да и со мной, – сказала она, понизив голос до хриплого шепота, – со мной будет то же самое. А если поймают тебя – а тебя наверняка поймают, – ты пожалеешь о том, что родилась на свет, и будешь молить о смерти. – С этими словами старуха ушла, шаркая ногами, оставив Василике размышлять над своими простыми и страшными словами.

Василике провела ночь без сна. Она то плакала, то взывала к Богу, который оставил ее, но потом пришла к неизбежному выводу: нельзя становиться причиной страданий стольких людей, особенно невинных людей, таких, как Раут, на долю которой уже и так выпало много горя. Встречи с Мустафой не избежать, но, как только она окажется в его гареме, она найдет способ бежать, который не приведет к смерти невинных.

На следующее утро караван снова тронулся в путь, и Василике пришлось непрерывно сражаться с желтой пылью, которая поднималась из-под копыт верблюдов и облаком окружала путешественников. Она заметила, что с тех пор, как они немного углубились в пустыню, дни стали более жаркими, зато ночи становились более прохладными.

«На сотни лиг кругом лишь желтый песок и ветер… Между оазисами дни пути, и как найти их, знает лишь тот, кто прожил здесь всю жизнь…» Лицо Василике горело от вездесущей пыли. «Права Раут, тысячу раз права. Даже если мне удастся сбежать отсюда, сбежать, презрев их жизни, то куда я денусь? Где закончу свой путь?..»

До самого вечера, упавшего на путников подобно черному покрывалу, вокруг были лишь одни пески и ветер, мерное качание бассураба и ветер, обреченность и ветер…

Слуги споро поставили шатры, разожгли костер. Горячее питье чуть разогнало черные тучи на душе Василике. И только – впереди не было ничего. Лишь почетное рабство и вечная боль невозможности.

Девушка так глубоко ушла в свои мысли, что не заметила, как в шатре появилась Раут. Старуха выглядела печальной и виноватой.

– Ты сердишься на меня, госпожа? – робко заговорила она. – Прошу тебя, прости старуху, у которой уже не хватает храбрости…

– Ты ни в чем не виновата, – печально улыбнулась Василике. – И ты права – здесь некуда бежать и негде укрыться. Если бы даже нам чудом удалось убежать… Куда бы мы делись? Наверняка попали бы в лапы разбойников. Раут, пожалуйста, оставь меня. Мне надо побыть одной.

Раут поклонилась и молча покинула тесный шатер.

Василике собиралась ложиться спать, но мысль о том, что будет, когда караван доберется до Титтери, заставляла ее сердце тревожно сжиматься. Она механически переоделась в тонкий бледно-розовый халат, который надевала на ночь. Среди ее многочисленных сундуков и свертков, приданого принцессы, нашелся и небольшой резной комод, куда заботливые руки, быть может, самой госпожи Мамлакат сложили несколько красивых халатов, которые она так любила еще в те далекие дни, когда была всего лишь рабой в ода. Она потихоньку погружалась в короткое забытье, думая о Мирджафаре, вспоминая его слова о том, что они связаны судьбой.

– Ты ошибался, Мирджафар, – прошептала она сквозь слезы, – ты ошибался! Мудрость судьбы – самая обычная сказка, а твои обещания – жестокий обман. Если небесам было угодно соединить нас, то где ты? Где ты теперь?

Свиток девятнадцатый

Василике не знала, насколько далека еще цель ее странствия. О да, девушка честно признавалась себе, что не ведает, чего же хочет на самом деле – предстать перед своим женихом или бежать куда глаза глядят. Даже самой себе она боялась признаться, что хочет сей же час оказаться в объятиях Мирджафара как можно дальше от всего, что ее окружает. Остаться с ним вдвоем и забыть о судьбе, истории, предназначении… Обо всем…

Но жизнь брала свое, немилосердно возвращая девушку из сладостных грез. Пески и ночная прохлада безжалостно напоминали о том, где она и кто она. Слишком многое запрещало ей оставить караван в любой миг. И слова Раут о печальной участи, которая ждет каждого из тех, кто не уберег драгоценную путешественницу. И мысль о том, что из бесконечных песков вряд ли так легко будет выбраться, а потом еще и найти порт, в котором найти корабль, который согласится взять на борт беглянку, которая… Одним словом, то была прямая дорога на невольничий рынок. Вернее, возврат к унизительному положению рабы. Василике чувствовала, что воспитание, данное при дворе базилевса, пустило корни – она была, пусть самую малость, но все же наследницей императорского рода, хранительницей его чести и имени. Она была дочерью базилевса. А дочери базилевса негоже, словно последней дурочке, ставить свою судьбу выше судьбы страны… И марать честь страны неумными, недостойными деяниями.

В темноте ночи девушка менее всего думала о том, что услышала на привале. Хотя следовало бы больше внимания уделить предводителю каравана и недоумению на его лице.

– Отчего, скажи мне, почтенная Раут, жених не встречает караван невесты? Отчего вот уже который день мы идем так, будто прячемся от всего мира?

Раут лишь пожала тогда плечами.

– Увы, уважаемый, я не знаю ответов на эти вопросы. Могу лишь сказать, что старшина нашей стражи ждал жениха еще третьего дня. Однако, как видишь…

Недоумение предводителя каравана было бы еще более велико, если бы он знал, что всего в полулиге за свадебным поездом следует посланник жениха, тот самый, кого именно третьего дня и ждал старшина караванной стражи.

Этим посланником был принц Мирджафар, младший сын бея Титтери. Тот самый, кто украл покой и сердце Василике.

О, у Мирджафара хватило гордости, чтобы не подать виду, узнав, кто будет невестой брата. Более того, он сам вызвался сопровождать свадебный поезд – ибо мысль о том, что бездушный наемник будет охранять ту, что дороже ему всего на свете, была для него невыносима.

«Ну что ж, прекраснейшая, судьба вновь соединила нас. Чтобы разъединить… Однако не будем жаловаться – провидение может исправить то, что натворило, так же легко, как и пустить все на самотек. Сейчас мне достаточно того, что я стану твоим стражем… А что будет дальше, ведомо одному лишь Аллаху всесильному!»

Пусть это было слабым утешением, но все же утешением…

Однако, приняв на себя столь весомые обязательства, следовало их выполнить наилучшим образом. И тогда в голове Мирджафара созрел необычный план.

– Но почему, шейх, ты принял столь странное решение? – Давний друг и телохранитель принца не мог не задать сотни вопросов.

– Потому, Гарун, что караван, сопровождаемый воинами, непременно привлечет внимание всех на своем пути. Всех, понимаешь, и разбойников самых разных мастей в том числе.

– Это было ясно с самого начала. Однако, думаю, базилевс даст охрану своей дочери…

– Наверняка, мой друг. И потому кто попало на караван не нападет. Решится на разбой лишь тот, у кого много сил и наглости. Так пусть он нападет на пустой караван…

– Пустой?

– Ну да – пусть ему достанутся лишь сундуки или рабы… Но не достанется главное сокровище. Потому что куда раньше его украду я.

Гарун, верный соратник, прошедший с принцем не одну сотню лиг, от изумления просто онемел.

– Нападешь? На свадебный караван?

– Именно так – пусть весь мир знает, что похитил принцессу Горный Лис, разбойник, который не боится в этом мире вообще ничего. Пусть и сама девчонка считает себя похищенной – но так я смогу ее уберечь от всего, что только может случиться с дочерью императора в дальней дороге. И ты мне в этом поможешь…

Теперь немота Гаруна была не изумленной, а ошарашенной.

– Да, друг мой, – именно ты. Ибо тебе я поручу пугать принцессу, уверять ее в том, что Горный Лис кровожаден и решителен, что его нельзя ни разжалобить, ни подкупить, ни…

– Одним словом, принц, я буду пугалом.

Мирджафар покачал головой.

– Нет, ты будешь только подтверждать мои слова. Людей я возьму немного – только тех, кто сражался со мной в последних боях. Отец настаивает, чтобы я взял кого-то из женщин – дескать, так невеста Мустафы будет чувствовать себя в безопасности. Думаю, что придется выбрать девчонку с горячей кровью. Пусть она тоже пугает принцессу.

Гарун кивнул.

– Я пригляжу за обеими.

Увы, многое пытался предусмотреть Мирджафар, но не мог себе представить, что этой «девчонкой с горячей кровью» станет Джабира, влюбленная в Мустафу и готовая сражаться за свою любовь, коварная, как стая самых диких кошек мира.

Конечно, ничего этого не знала ни Василике, ни предводитель каравана, громко именуемого «царским поездом». Девушка настолько погрузилась в свои мысли, что едва ли замечала хоть что-то.

Старуха Раут, точно так же, как Василике, недоумевала, отчего из пышного града Константина принцессу отправили с караваном, а не на корабле. Слова о том, что, дескать, Серединное море в это время года обильно штормами, ее не убедили. Она, дочь морского народа, прекрасно знала, что курс можно проложить и вдоль берегов, вдали от ураганов, вблизи от людского жилья. Да и нападения разбойников можно было бы не опасаться.

– Однако, уважаемая, – проговорил предводитель каравана, – тогда следовало бы опасаться нападения пиратов. И неизвестно еще, что лучше…

– Увы, – старуха усмехнулась, но совсем невесело, – нападение всегда нападение. Тот, кто ведет разбойников, по суше ли, по морю, всегда забирает себе самые лакомые куски добычи…

– Именно так, уважаемая. О пиратах, нашедших себе приют именно в Титтери, ходят страшные разговоры. А потому, быть может, лучше все-таки обогнуть Серединное море по суше, сколько бы это ни заняло времени.

– Бедная девочка… – вздохнула Раут.

– Дочь императора не может быть счастливой, – кивнул караванщик. – Однако, старуха, не стоит сокрушаться. Ибо мне приказано вести караван лишь до Искендерума, где твою госпожу, ее слуг и поклажу будут ждать три корабля – быстрые дхау, еще один дар всесильного императора. Посыльный базилевса мне дал и знак для капитана этих кораблей, дабы мы с ним узнали друг друга.

– Уважаемый, я вообще что-то перестала понимать. Пусть мы пытаемся избегнуть нападения пиратов – и потому идем сушей. Но однако лишь до половины дороги… Неужто в тех водах пираты нам будут не страшны?

– Увы, уважаемая, мне это неведомо. Старшина стражи знает ровно столько же. И от Искендерума до Титтери вы будете добираться морем.

К Аксараю они подходили на закате. Василике с трудом разглядела за городской стеной на холме дома – глинобитные, желтовато-бурые, с толстыми стенами и плоскими крышами. Обычный городок у края пустыни. Сколько их уже было по дороге? Три? Четыре? Отличались они лишь тем, сколь уютны оказывались караван-сараи, где останавливался царский поезд.

Однако караван отчего-то не стал входить в город. Походные шатры были разбиты невдалеке от городской стены, в крошечном оазисе.

Свиток двадцатый

Тишину ночи разорвал крик. В темноте раздавался звон сабель, душераздирающие вопли раненых, победные вскрики нападавших. Василике вскочила со своего ложа, сердце ее замерло от ужаса, а крик застыл на губах. Что случилось? Ей приснился кошмарный сон? Но нет, все это происходило наяву.

Она уже собиралась выглянуть из палатки, но раньше, чем успела сделать хоть шаг, полог с треском распахнулся и перед ней предстал человек невероятного роста. Словно сам бог Тор, великан и убийца, решился на похищение. Она видела только темные горящие глаза и черные брови, сдвинутые над переносицей. Нижняя часть лица незнакомца была закрыта темным шарфом, какие обычно носили кочевники. Василике поняла, что самые страшные ее опасения сбылись.

В последние дни в караване не смолкали разговоры о свирепом разбойнике, которого все называли Горным Лисом и который, казалось, особенно ненавидел правителя Титтери – его люди чаще всего нападали на караваны бея. Неужели это он?

Легко преодолев попытки Василике сопротивляться, незнакомец подхватил ее на руки и вынес из шатра в ночь. Зрелище, которое предстало ее глазам, Василике запомнила на всю жизнь.

Лагерные костры еще горели, и в их свете Василике видела людей, насмерть бившихся в яростной рукопашной схватке; между шатрами, как призраки, метались боевые верблюды, а всадники, сидевшие на их спинах, беспощадно разили охрану каравана, застигнутую врасплох, – никто не ожидал нападения так близко от городских стен и стражи. До слуха Василике доносились стоны раненых и умирающих, и она чувствовала боль этих людей как свою собственную.

Похититель Василике перебрался через груду тел у выхода из лагеря и легко, словно не ощущая тяжести своей ноши, побежал в сторону пологого холма, у подножия которого были привязаны вьючные верблюды. Василике взглянула на вершину холма, и у нее перехватило дыхание при виде выделявшейся на фоне светлеющего неба, одетой в черные одежды фигуры всадника, восседавшего на спине вороного арабского жеребца. Василике подумала, что он похож на героя волшебной сказки. Кто это? Неужели тот самый наводящий ужас разбойник – Горный Лис? Сердце Василике отчаянно билось, она не могла отвести глаз от этого зрелища. И тут ее рассудок стал заволакивать туман. А потому она не увидела, как всадник спустился с холма, ведя в поводу другую лошадь, которая предназначалась для человека, державшего Василике на руках.

– Не беспокойся, мой верный Гарун, – улыбнулся Мирджафар, выразительно качнув на руках свою прелестную ношу. – День прошел не зря: караван базилевса почти не пострадал, а дочь императора – моя пленница.

– Дочь императора… – Чернокожий гигант с любопытством взглянул на обмякшую Василике. – Пока, похоже, все идет по плану… Мы возвращаемся, господин?

– Нет, мы продолжаем путь. Нам с тобой, мой друг, предстоит недолгое расставание. Ты будешь сопровождать караван. Пусть эти овцы думают, что они идут прямиком в логово разбойников. Проследи, чтобы раненые получили помощь и чтобы стража смогла «ускользнуть» из лап «разбойников». Оставь с собой достаточно людей.

– Хорошо, что твоя добыча нас не слышит…

Мирджафар кивнул. Когда Гарун ускакал, он с трудом поднялся в седло, стараясь усадить бездыханную пленницу перед собой как можно удобнее. Держа в одной руке уздечку, а другой прижимая к себе девушку, принц тронул недовольного двойной ношей Ифрита в обратный путь.

Даже сквозь одежду он чувствовал тепло стройного тела принцессы, прикосновение ее бедер и ягодиц к своим ногам; видел перед собой грациозный наклон точеной головки, плавный изгиб шеи, а порой, когда налетавший ветерок трепал край косынки девушки, – очаровательное розовое ушко, казавшееся в свете восходящего солнца полупрозрачным, будто сделанным из изысканного матового стекла.

Рука принца еще крепче обвила стан пленницы. Та, должно быть, уже пришла в себя – она стала вырываться из крепкого кольца рук. Но он прижал ее к себе так, что девушка едва могла дышать, не то что сопротивляться или оглядываться.

Мирджафар задумался. Сможет ли он долго скрывать, что Горный Лис и шейх Титтери – одно и то же лицо? Поверит ли Василике, что ее похищение не более чем спектакль, что ей не просто нечего бояться – что и сам спектакль затеян именно для ее безопасности? Тело девушки обмякло и стало оседать под его рукой. Принц понял, что она вновь потеряла сознание. Не всякому мужчине по силам выдержать такую встряску. А уж женщине, слабой и разбалованной…

Эта мысль не на шутку встревожила Мирджафара, он крепко прижал к себе безвольное тело принцессы и пришпорил Ифрита.

Когда Василике очнулась, они все еще были в пути, а рука похитителя по-прежнему крепко обвивала ее талию. Его прикосновение жгло, как раскаленное железо; в душе клокотали ненависть и возмущение. Аллах свидетель, она, не раздумывая, убила бы этого дикаря за все то, что он сегодня сотворил!

Девушка попыталась обернуться, чтобы увидеть лицо бандита. Но глаза ее наткнулись лишь на синий, изрядно запыленный платок. Девушка прошипела сквозь зубы:

– Убери руку, я и сама сумею удержаться на лошади, а бежать мне все равно некуда.

Мирджафар только усмехнулся в ответ и еще крепче стиснул ее; его ладонь снова скользнула вверх, подбираясь к груди принцессы.

– Сын ишака, ублюдок гремучей змеи! Негодяй! Ты не имеешь права прикасаться ко мне! – взорвалась Василике.

– Ошибаешься, красавица, – прошептал Мирджафар, стараясь утаить голос, – я имею право на все, что мне вздумается. Ты – моя пленница, мой военный трофей, и для твоего же блага лучше не забывать об этом.

Однако то была чистая ложь: принцесса Василике принадлежала не ему, а его брату.

Как поступит с ней брат? Отправит в свой гарем? Пополнит сокровищницу красавиц? Решится назвать ее своей женой и, отдав положенные почести, запрет в верхних покоях Дворца Страстей? В любом случае ей предстоит нелегкая жизнь.

Василике украдкой разглядывала своего похитителя. Тот казался погруженным в раздумья и не замечал ее внезапного любопытства. Его волосы скрывал темно-синий немес, но, судя по бровям и ресницам, они были черными. Кожа имела бронзовый оттенок, однако Василике показалось, что это просто густой загар. Глаза сияли матовым антрацитовым светом – они были не просто темными, а угольно-черными, как беззвездная ночь в пустыне.

Черты лица похититель прятал под вторым синим платком. Девушка подумала, что ей все равно, каков он, что ей достанет одних этих черных глаз, чтобы узнать его в любой толпе. Какое-то смутное воспоминание потревожило ее разум – и исчезло, так и не оформившись.

Принц излучал спокойную, уверенную силу, а в седле он держался так, словно родился в нем. Вопреки пылавшей в душе ненависти девушка почувствовала невольное уважение к нему и поняла, что, как бы она ни относилась к своему врагу, считаться с ним придется. Ей понадобятся вся ее хитрость и смекалка, чтобы обмануть его, сбежать… и, если на то будет воля Аллаха, отомстить.

Между тем унылый пейзаж предгорий и бурых холмов сменился зарослями мимозы, оливковых и пробковых деревьев. Мирджафар изредка останавливал коня у обложенных камнями колодцев, чтобы наполнить бурдюк, и Василике жадно припадала к воде. За все время пути они лишь раз перекусили пригоршней оливок и козьим сыром.

Наконец, когда стало смеркаться и на землю легли длинные тени, Мирджафар решил устроить привал. Он быстро развел огонь, вскипятил воду, приготовил мятный чай, и они скромно поужинали, снова сыром и оливками. Затем расстелил на земле толстое одеяло, лег и жестом указал Василике на место рядом с собой.

Измученная девушка с тоской подумала о теплом одеяле, но она вполне резонно опасалась, что он задумал что-то недоброе.

– Ну же, красавица, ложись скорее, – приказал похититель. – Я очень устал, а это единственный способ быть уверенным, что ты не сбежишь, когда я засну.

– Мне противно твое прикосновение, – ответила девушка, и ее передернуло. – С меня довольно и того, что весь день, пока мы ехали, я терпела эту пытку.

– Тебе больше понравится быть связанной по рукам и ногам и спать на холодной земле?

– По крайней мере, мне не придется вздрагивать от омерзения всякий раз, когда меня касаются твои руки.

Принц покачал головой. Почему-то он не готов был к подобному отпору, не думал, что ему придется укрощать девушку, словно строптивое животное.

– Так ты отказываешься лечь рядом со мной? – сухо спросил он.

– Да, – тряхнула головой Василике.

– Что ж, как хочешь… Эй, Хасдай! – почти не повышая голоса, позвал Мирджафар.

– Господин звал меня? – Еще один «разбойник» вырос как будто из-под земли. – Какие будут приказания?

– Эта дикая кошка предпочитает спать на холодной земле, причем со связанными руками и ногами. Воистину странное желание… Но, думаю, выполнимое… Проследи, чтобы все было исполнено в точности.

– Слушаюсь и повинуюсь, Лис, – довольно осклабился Хасдай.

Он грубо схватил девушку за плечи, повалил ее на землю и крикнул, чтобы принесли веревку. Через минуту все было кончено: связанная, как жертвенная овца, Василике не могла даже ползти. Довольный своей работой Хасдай вопросительно взглянул на Мирджафара, ожидая дальнейших приказов.

– Отлично, Хасдай, – кивнул тот. – Теперь расставь караулы и устраивайтесь… Удобно ли тебе, принцесса? – с легкой насмешкой спросил он.

Стоило Василике только пожаловаться, и ее тут же развязали бы. Мирджафар с трудом сдерживал себя, чтобы не броситься на помощь. Но он же был Горным Лисом, безжалостным разбойником!.. И потому лишь взглянул на «пленницу».

– О да, – скрипнула зубами девушка, – как на пуховой перине. Даже стая голодных шакалов не могла бы лучше позаботиться о своей жертве.

– Тогда желаю тебе приятных сновидений, принцесса, – раздраженно буркнул Мирджафар и, закутавшись в одеяло, отвернулся от нее.

Василике попыталась устроиться поудобнее, но каждая песчинка, каждый едва заметный бугорок впивались в тело и причиняли боль. А холод! О Аллах, он пронизывал до костей, сводил мышцы, вызывал дрожь во всем теле… Она с ненавистью посмотрела на похитителя, уютно устроившегося неподалеку, и от души пожелала ему сдохнуть от жары. Однако усталость вскоре взяла свое, и девушка забылась тяжелым сном.

Принц проснулся среди ночи: у него замерзла спина. Не открывая глаз, он высвободил руку из-под одеяла и нащупал прижавшуюся к нему окоченевшую Василике. Его губы тронула улыбка. Какой бы гордой ни была принцесса, она, как и все женщины, интуитивно стремилась к теплу. Он приподнял одеяло, привлек девушку к себе и крепко обнял.

Пробудившись ото сна, Василике сладко зевнула, нежась в благословенном тепле. Она хотела было потянуться, но тут же почувствовала, что не может двинуть ни рукой, ни ногой, и нахмурилась, вспомнив события прошлой ночи. Она пленница… пленница страшного Горного Лиса. И что еще хуже, теперь она лежит рядом с ним, чувствует на своем плече его дыхание, а его руку – на своем животе.

Девушка резко отстранилась и невольно стянула одеяло со спящего. Тот открыл глаза.

– Уже утро, – сказал он. – Я что, проспал?

Рука принца поправила платок, но Василике успела увидеть чуть впалую щеку, заросшую черной бородой.

– Как я очутилась под твоим одеялом? – требовательно спросила Василике. – Я же отказалась делить его с тобой!

– Должно быть, ночью ты передумала, – улыбнулся Мирджафар.

– Нет! Ты – разбойник и убийца! Я не иду на примирение с врагами!

Он быстро зажал ей рот ладонью – в спокойном голосе звучала сталь:

– Твоя дерзость не принесет тебе ничего, кроме беды. Придержи свой ядовитый язычок, принцесса, иначе тебе никто не сможет помочь, даже я, понятно?

Василике напряглась. Опять ее разум тронуло воспоминание. Этот голос… Она слышала его! Она его уже слышала… Этот человек прав – впредь ей следует вести себя осторожней. Она кивнула в ответ, и он убрал руку.

– Вот так-то лучше. – Мирджафар помог ей встать и развязал узлы. – Если тебе… хм… надо отойти, то вон там есть небольшая рощица.

Девушка снова кивнула и направилась к деревьям. Принц двинулся следом.

– Ты куда? – остановившись, подозрительно спросила она.

– За тобой, куда же еще? Или ты предпочитаешь, чтобы тебя сопровождали солдаты Хасдая?

– В этом нет необходимости.

Мирджафар с удовлетворением отметил, что его совет не пропал даром и пленница старается сдерживаться.

– Я подожду здесь, – сказал он. – Но поторопись, иначе я отправлюсь тебя искать.

Что-то в его тоне не понравилось ей, и она послушно поспешила в заросли. О побеге нечего и думать, да и на лишние неприятности нарываться не стоит. Пусть он думает, что запугал, сломил ее, быть может, тогда у нее появится шанс. А уж если Аллах не вернет ей удачи, она встретит свою долю со стоическим смирением.

– Пойдем быстрее, – сказал Мирджафар, когда девушка вернулась. – Моим людям не терпится снова оказаться дома. Да и мне тоже….

Когда они вернулись в лагерь, «разбойники» были уже в седлах, с нетерпением ожидая появления принца и его пленницы.

Василике со смущением подумала, что на ней нет ничего, кроме тонкого ночного халата, но в руках у «разбойника» увидела толстый яшмак. Она с облегчением оделась и кивком поблагодарила его. Таинственный похититель вновь усадил ее перед собой и послал жеребца с места в галоп.

Несколько бесконечных дней и ночей Василике не ощущала ничего, кроме ужасной боли во всем теле, не привыкшем проводить так много времени в седле. Когда отряд отъехал достаточно далеко от ночной стоянки, Василике пересадили на другую лошадь, привязанную за повод к коню предводителя разбойников. Она сидела верхом по-мужски, а ее яшмак развевался по ветру, обнажая ноги. Василике сама не понимала, как у нее хватило сил пережить это путешествие. На редких привалах она сразу же проваливалась в сон, похожий на беспамятство. Пищу они принимали на ходу, запивая ее водой из бурдюков, притороченных к седлам. Все вопросы и жалобы Василике оставались без ответа, ни предводитель, ни военачальник не обращали на нее почти никакого внимания. Василике ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь называл предводителя по имени, но военачальник часто называл его «шейх» или «принц», что могло быть простым знаком уважения, ибо в этих диких разбойниках не было ничего царственного.

На пятый день отряд достиг предгорий. Обширные плато служили пастбищами для многочисленных стад, которые принадлежали кочевым племенам. К вечеру отряд повстречал небольшое кочевое племя, перегонявшее огромное стадо на базар. К немалому удивлению Василике, шейх вступил в краткие переговоры с вождем. Не было ни резни, ни грабежа – все племя двинулось своей дорогой, не потеряв ни единого человека или животного. «Горный Лис нападает только на богатые караваны, – вспомнила Василике. – Горный Лис охотится за караванами бея Титтери».

Наконец они вступили в обширный оазис. Василике еще издалека увидела высокие пальмы, смоковницы, покрытые зеленью склоны холмов, но она поначалу подумала, что это мираж. Теперь же убедилась в том, что все это реально – и деревья, и цветы, и довольно широкая речка, которая вытекала из песков и снова скрывалась в песках по другую сторону оазиса, дав жизнь растениям и людям.

– Это Мирсеб, – услышала Василике голос военачальника, который обращался к ней. – За ним начинается Великая пустыня. Мы разобьем здесь лагерь и отдохнем.

Он пришпорил коня и поскакал к предводителю, этому загадочному человеку, чей пристальный взгляд все сильнее беспокоил Василике. Взгляд и голос… Они просто лишали ее покоя!

Свиток двадцать первый

Василике проснулась на закате. Она лежала и слушала, наслаждаясь комфортом. Впервые за много дней она чувствовала себя отдохнувшей. Ее мысли независимо от ее воли вернулись к загадочному шейху. До сих пор она ни разу не смогла разглядеть его лица. Лишь тогда, на рассвете, ей удалось проникнуть взглядом под край неизменного синего платка. «Интересно, какой он? – думала Василике. – Похож ли он на Мирджафара? Или черты его лица изобличают жестокость и свирепый нрав?»

Девушка так погрузилась в свои размышления, что не заметила, как в шатер проскользнула стройная фигурка. Женщина, лицо которой пряталось под чадрой, приблизилась к ложу, устроенному из подушек и овечьих шкур.

– Просыпайся, – услышала она мягкий голос, и кто-то стал настойчиво трясти ее за плечи. Василике, все еще не желая выходить из состояния приятного полусна, машинально ответила:

– Оставь меня.

– А ты, оказывается, говоришь на нашем языке, – удивилась незнакомка. – Вставай. Так велел наш господин.

– Господин? – Сон тут же слетел с нее. – Какой господин?

– Великий шейх, конечно, – с важностью сообщила девушка. – Вставай скорее. Ты проспала целую ночь и целый день. Сейчас уже опять вечер. Господин приказал, чтобы ты искупалась и поела, а потом он придет к тебе. Непонятно, зачем господину понадобилась иноземка… Зачем он охотился за тобой, словно безумный. Наверное, ты и не знаешь, как услаждать мужчину.

Василике в изумлении уставилась на женщину, которая смотрела на нее сверху вниз, подбоченившись и выражая всем своим видом глубокое презрение. Нет, женщина – это не то слово, решила Василике. Скорее ребенок, потому что, несмотря на пышные округлые формы, ей едва минуло четырнадцать или пятнадцать. Кто она такая и какое отношение имеет к великому шейху? Одна из его наложниц?

– Кто ты такая? – спросила Василике с некоторым вызовом.

– Меня зовут Джабира, – ответила девушка. – Я дочь вождя великого племени. Я берберка. Отец отдал меня шейху, дабы доказать, что берберы признают власть великих беев. Мне была оказана честь стать наложницей шейха.

«Правда, не этого, а другого, – подумала Джабира. – Но тебе, глупая иноземка, вовсе не нужно этого знать».

Василике недоверчиво посмотрела на девушку. Джабира же почти девочка…

Угадав ход ее мыслей, Джабира с гордостью проговорила:

– Я вполне созревшая женщина. Моя мать, как в свое время мать моей матери, сама учила меня танцам и всему остальному. Мы живем в горах, мы свободны… И умеем ублажать мужчин так, как это не дано никому другому!

– Но ты же еще совсем дитя!

– Повторяю, безмозглая курица, я взрослая и умелая женщина. Отец оказал мне честь, сделав наложницей шейха. Я гордилась этим. А теперь шейх приказал мне прислуживать чужеземке, дикарке!..

Василике не успела ответить, потому что услышала у входа в шатер мужской голос, просивший разрешения войти. Потом появились два воина, несшие огромный медный сосуд, который они поставили в центре шатра. Другие мужчины, вошедшие следом за ними, принесли кувшины с холодной и горячей водой и наполнили его. Когда Джабира вылила в воду жидкость из маленького флакона, шатер наполнился благоуханием цветов. Василике с нетерпением ждала того момента, когда она наконец сможет погрузиться в воду.

Джабира нетерпеливым жестом пригласила ее в ванну, и Василике быстро скинула с себя халат, настолько грязный и порванный, что его уже невозможно было починить. Теплая вода заплескалась, лаская округлые груди с розовыми сосками, расслабляя мускулы, сведенные судорогой от долгой езды верхом. Василике блаженно вздохнула, когда Джабира начала тереть ее тело большой губкой, намыленной душистым мылом. Потом юная берберка взялась за спутанную гриву волос, чуть слышно пробормотав, что они необыкновенны, ни на что не похожи. Наконец она смыла мыло чистой водой из кувшинов, и волосы Василике снова заблестели, как серебряный шелк.

– Теперь отдыхай, – отрывисто бросила Джабира. – Я скоро вернусь и разотру тебя. – И она ушла, прихватив с собой грязную одежду.

Почему Мустафа отдал ее другому? Почему не оставил рядом с собой? Почему этот, другой, его брат хочет взять к себе в постель ту женщину, хотя он еще не уделил внимания ее юным прелестям? Джабира еще вечером ждала, что он позовет ее, но, как видно, он предпочел эту костлявую ведьму ее цветущей красоте. Эта женщина стара – ей, по крайней мере, двадцать, с отвращением прикидывала Джабира. Единственным утешением была мысль о том, что, когда господин пресытится этим белым телом, он наконец возжелает и ее.

Джабира так долго не возвращалась, что вода в ванне успела остыть, да и воздух в шатре становился все свежее. Василике вылезла из воды, вытерлась мягкой белоснежной простыней и, не одеваясь, вытянулась лицом вниз на мягких подушках, ожидая Джабиру. Некоторое время она лениво размышляла о том, куда подевалась девушка, но глаза ее закрывались сами собой, и она задремала.

Сон унес ее в другой мир, полный грез, в котором не существовало никого, кроме нее и Мирджафара. Она мечтала о его нежных руках и губах, о нежных словах, произносимых этим низким глуховатым голосом, который она так любила. Она хотела, чтобы ее руки вновь ощутили его упругие мышцы, густые жесткие волосы на груди и руках… Да, то были только грезы. Грезы и отчасти воспоминания о незабываемом, чудесном, единственном вечере в ее жизни, когда она почувствовала себя любимой.

Вдруг полог откинулся, и единственный светильник, оставленный Джабирой, погас. Шатер погрузился в темноту. Краешком сознания Василике отметила, что освещение изменилось, но она была слишком поглощена своими видениями и лишь слегка застонала от удовольствия, почувствовав, как по коже растекается масло и чьи-то умелые руки разминают ее натруженные мышцы. Джабира действительно в совершенстве владеет искусством массажа, сквозь сон подумала она, не замечая, что волшебные руки слишком велики, а кожа на них слишком груба для молоденькой девушки.

Руки на мгновение замерли, но затем возобновили свою работу, спустившись от белых плеч и спины к тонкой талии и дальше, к округлым бедрам и длинным ногам, словно нарочно обойдя вниманием две прелестные выпуклости. Колени, щиколотки и каждый палец на ноге были тщательно размяты, а когда руки начали массировать ступни, Василике снова застонала. Ощущение было настолько сильным, что она наконец проснулась. Руки снова стали подниматься, нежно касаясь чувствительной кожи внутренней поверхности бедер, но старательно избегая той влажной розы, которая начала пульсировать и наполняться сладкой тяжестью.

– Джабира, я думаю, тебе не стоит… – начала было Василике, но она не докончила фразы, потому что руки, скользкие от благоуханного масла, замерли и стиснули мягкие округлости ее ягодиц.

– Джабира, как ты смеешь!

– Перевернись, – прошептал ей в ухо мужской голос. – Неужели мои руки так похожи на женские?

Василике вздрогнула, потеряв дар речи, – она была слишком ошеломлена, чтобы сопротивляться, когда ее мягко, но решительно перевернули на спину. Потом девушка почувствовала приятный холодок от ароматного масла, и те же руки снова заскользили по ее груди и животу. Движения их были столь чувственны, столь утонченны, что у Василике перехватило дыхание.

– Кто ты? – еле слышно прошептала она, а ее руки невольно потянулись к широким плечам, прикрытым шелковистой тканью.

Ответа не последовало, и волшебные руки стали спускаться ниже по животу к ногам. Василике совсем не чувствовала страха – только удовольствие.

– Ты Горный Лис? – спросила она. – Почему ты не хочешь показать свое лицо?

– Всему свое время, – коротко ответил он, и Василике почувствовала, как его рот нашел упругий сосок и жадно вобрал его в себя, слегка прикусив губами.

– О! – простонала она.

Она открыла было рот, но не сумела произнести ни слова протеста, потому что он заполнил ее рот своим языком, и у нее мелькнуло какое-то смутное воспоминание. Поцелуй длился, требуя ответа, и она дала этот ответ. Его ладони лежали на ее грудях, которые целиком умещались в них, а пальцы время от времени сжимали соски, посылая по всему телу Василике горячие волны. Он оторвался от ее губ, на мгновение его горячий язык обжег пупок, потом он зарылся лицом в светлый треугольник ее волос между бедрами. Все ее тело содрогнулось, когда его язык коснулся сокровенной пульсирующей точки, и с ее губ сорвался крик:

– О, прошу тебя!

Она сама не знала, о чем просит – чтобы все это прекратилось или продолжалось вечно. Но он не остановился, его ласки стали еще более страстными. Его язык раздвигал нежные складки, сильными движениями возбуждал набухший бутон – средоточие самой чувственности, – и наконец скользнул в глубину этой драгоценной раковины, полной сладостной влаги. Он придерживал ее бедра, и стоны, которые слетали с ее уст, разжигали желание, которое так долго зрело в нем.

Волны наслаждения поднимали ее все выше, она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание, и в отчаянном порыве отшвырнула прочь его головной убор и запустила пальцы в густые волнистые волосы. И вдруг весь мир словно взорвался, и раздался ее ликующий крик.

По ее телу еще долго прокатывались судороги неизъяснимого блаженства. Он держал ее в объятиях, шепча слова, которых она не слышала, а когда Василике успокоилась, отпустил ее. Василике пробормотала что-то в знак протеста, потянулась за ним, потом услышала шелест шелка и снова почувствовала его тело, уже обнаженное, рядом с собой. И снова начался изысканно медленный подъем к вершине желания, искусством которого он владел в совершенстве, так же как искусством управлять своим телом и сдерживать страсть до решающего момента. Василике изогнулась, протянула руку и сжала в ней что-то огромное, с невероятной мощью пульсировавшее, гладкое и твердое. «Стальной клинок в шелковых ножнах», – подумала она.

Его рука накрыла мягкое возвышение внизу ее живота, а пальцы скользнули во влажную щель, в которую он так жаждал погрузиться, чтобы навеки стать единым целым с этим прекрасным женским телом. Василике почувствовала, что не может больше вынести этой муки, как бы сладка она ни была, и она сама направила то, что сжимала ее рука, во влажный жар своего лона. Он хрипло застонал, сжал ее бедра и, без малейшего усилия перевернув и подняв ее, так что она на мгновение повисла над ним в воздухе, опустил на свою до предела напряженную плоть. Сжимая коленями его узкие сильные бедра, она начала двигаться в такт его движениям, а потом ее тело само стало выбирать темп, а конь, которого она оседлала, послушно следовал за своей прекрасной всадницей.

По его прерывистому дыханию Василике поняла, что он приближается к той точке, откуда нет возврата, и ее собственное дыхание тоже учащалось – вздох за вздохом, – пока наконец все ее существо словно вспыхнуло и взлетело в небо, разорвавшись на тысячу частиц. В то же мгновение он перестал сдерживаться, и взрыв, потрясший его, был не менее яростным.

Медленно спускаясь с тех высот блаженства, которые дано достигать только любящим, Василике не отпускала сильные руки, крепко державшие ее в объятиях, и с нарастающим смятением спрашивала себя, почему она оказалась способна так пылко отвечать на страсть человека, которого она совсем не знала. Она уже испытывала чувство вины, понимая, что предала Мирджафара, и в то же время голос тела продолжал твердить, что не может быть ничего более естественного, чем принимать ласки этого человека.

Сквозь сон до нее донесся низкий глубокий голос, похожий на голос, который она так любила:

– Разве я не говорил тебе, прекрасная роза, что мы встретимся вновь? Теперь ты убедилась в том, что нам судьбой назначено любить друг друга? Теперь ты веришь в это?

Был ли то голос Мирджафара, прозвучавший во сне, или голос шейха, который она услышала наяву? Василике заснула, так и не разгадав этой загадки.

Свиток двадцать второй

Солнечный свет, льющийся сквозь открытый полог шатра золотыми лучами, в которых плясали пылинки, коснулся лица Василике и ласково прошептал ей, что пора просыпаться. Несколько минут она еще лежала неподвижно, припоминая все подробности минувшей ночи. Она без принуждения, добровольно отдалась человеку, похитившему ее, Горному Лису, и при этом не испытывала ни стыда, ни сожаления. Как же это могло случиться? Она любит Мирджафара всем сердцем, и это не мешает ей ответить на страсть таинственного незнакомца. Совершенно ясно, что этот человек – злодей, предводитель дикого племени, которое грабит и убивает людей.

Вдруг Василике заметила, что в проходе появилась высвеченная солнечным светом женская фигура.

– Ну что, – проговорила Джабира, и по ее голосу было ясно, что она изнывает от ревности, – ты хорошо провела эту ночь? Наш господин неутомим в любви. Когда он берет меня, у меня едва хватает сил подняться с постели наутро. Хотя зачем я это говорю? Я и так вижу по твоему лицу, что он доставил тебе много удовольствия.

Василике была потрясена. Неужели шейх уже обладал этой… этим ребенком и пышное сладострастное тело Джабиры отвечало на его изощренные ласки так же, как ее собственное? При воспоминании о минувшей ночи у Василике зарделись щеки, что не осталось незамеченным Джабирой.

– Я тебе не верю, – прямо сказала Василике. – Трудно представить, что шейх может наслаждаться детским телом.

Эти неосторожные слова вызвали в юной берберке бурю ярости. Джабира вцепилась Василике в волосы и сдернула ее с постели.

– Ты для него просто новая игрушка! – завизжала она. – Просто дрянная игрушка, годящаяся лишь для удовлетворения единственного желания!

Василике дернула головой, вырвалась и ледяным тоном проговорила:

– Если ты собираешься меня оскорблять, тебе лучше убраться отсюда. Я не хочу иметь дела со столь дурно воспитанной прислугой.

Ее ответ и высокомерный тон только подогрели ярость Джабиры. Девушка гордилась своей ролью, гордилась тем, что отдала свою свободу в обмен на свободу своего народа. Гордилась и тем, что любима Мустафой. Совсем обезумев от гнева, она бросилась на Василике, выкрикивая оскорбления. Василике была не готова к нападению, она упала, чувствуя, как длинные ногти впиваются ей в плечо.

– Что здесь происходит? – раздался громовой голос. Это был военачальник шейха, гигант Хасдай.

Мигом вскочив на ноги, Джабира встретилась лицом к лицу с разгневанным военачальником. Она хорошо знала, что ее ждет. Василике в ужасе бросилась на постель и поспешила прикрыться шелковым покрывалом. Но Хасдай, казалось, не замечал ее присутствия, его холодный взгляд был устремлен на девушку.

– Эта чужеземная шлюха меня оскорбила, – произнесла Джабира, почтительно потупив глаза.

– Придержи язык, – грозно нахмурился тот. – Не твое дело давать названия женщинам твоего господина.

Хасдай взглянул на Василике, а затем снова перевел взгляд на Джабиру.

– Я хорошо тебя знаю, дикарка. У тебя своевольный характер и слишком много глупости для настоящей наложницы шейха. Я не верю, что эта чужеземка тебя оскорбила. Скорее всего, в тебе взыграла ревность. Твой господин поблагодарит меня, узнав, что ты получила заслуженное наказание.

– О нет, не надо! – взмолилась Джабира. – Обещаю, что буду поступать, как велит господин. Если он хочет, чтобы я прислуживала его шлюхе, я буду это делать.

Василике задохнулась от возмущения, но Хасдай не обратил на нее никакого внимания.

– Ложись на подушки, Джабира, – приказал он не терпящим возражения тоном.

Джабира гордо вскинула голову:

– Только мой господин имеет право меня наказывать.

– Ты права, – усмехнулся Хасдай. – Сейчас я пошлю за ним.

Он выглянул из шатра, а Джабира бросила на Василике взгляд, исполненный такой ненависти, что девушка похолодела.

Через несколько минут полог шатра откинулся, и показалась мощная фигура Горного Лиса. Когда его взгляд остановился на Василике, она снова мучительно покраснела, потому что в ее памяти замелькали картины прошлой ночи. Шейх обменялся несколькими фразами с Хасдаем, потом строго взглянул на Джабиру, в расширенных глазах которой стоял страх.

– Она причинила тебе какой-нибудь вред? – спросил он Василике.

Принцесса только отрицательно покачала головой.

– Почему ты не делаешь того, что я тебе приказываю? – резко обратился он к Джабире. – Тебе было велено прислуживать моей женщине, а вместо этого ты оскорбляешь ее и затеваешь драку.

– Я… прости меня, господин, – пролепетала Джабира дрожащим голосом. – Откуда мне было знать, что эта потаскуха так много для тебя значит?

Василике негодующе передернула плечами. Мало того что этот дикарь во всеуслышание объявляет ее своей женщиной, так еще его наложница имеет наглость столь гнусно отзываться о ней.

– Ты поступишь так, как я велю, Джабира, и будешь относиться к своей новой госпоже с почтением, которого она заслуживает. Твое дело – повиноваться, а не выносить суждения. Ты заслужила наказание…

– Плети, принц? – спросил Хасдай.

– Нет, только не это, – со страхом прошептала Джабира. – Я буду послушной.

– Двадцать ударов, – продолжал Хасдай, доставая из складок одежды страшное орудие наказания.

Принц бросил на военачальника удивленный взгляд. Это было бы слишком для любого мужчины, а уж для женщины, почти девочки, – и подавно… Но надо же было как-то усмирить непокорную… Он не успел возразить Хасдаю, потому что Джабира взвыла от ужаса, а Василике, кое-как завернувшись в шелковое покрывало, бросилась к его ногам, умоляя:

– Нет! Прошу тебя! Умоляю, прости ее. Она ведь еще дитя!

От ее заступничества ненависть Джабиры только вспыхнула с новой силой. Ей не нужно было сочувствие чужеземной потаскухи, и эти слова уже были готовы сорваться с ее губ, но один взгляд на кожаную плеть заставил ее придержать язык. Она слишком хорошо представляла себе, что такое двадцать ударов.

– Прости меня, госпожа, – покаянно всхлипнула она. – Отныне я буду прилежно служить тебе.

В глубине души берберка твердо решила каким угодно способом избавить своего господина от этой потаскухи с серыми волосами. Только надо быть осторожной и скрывать свою ненависть.

Шейх поправил платок («Аллах великий, сколько же можно прятаться…») и обернулся к Джабире.

– Благодари свою госпожу за ее доброту. А теперь ступай, принеси еду. Я думаю, у нее есть причины чувствовать сильный голод.

Эти слова заставили Василике покраснеть и опустить глаза. Неловко поклонившись, Джабира поспешно выскочила из шатра, а принц помог Василике подняться. Он повернул голову, чтобы отпустить Хасдая, но того уже не было.

Шейх смотрел, не пряча глаза в тени густых ресниц, а потом стянул с лица проклятый синий платок…

– Мирджафар, – прошептала Василике, боясь поверить собственным глазам.

Это его руки, его губы ласкали ее минувшей ночью, это его тело она так страстно обнимала!

Прежде чем шейх успел сказать хоть слово, вернулась Джабира с большим подносом, уставленным яствами. Глаза ее были скромно опущены, но в душе бушевала настоящая буря. Теперь стало очевидно, что ее господин по-настоящему увлечен этой белотелой женщиной. Сначала она надеялась, что это не более чем мимолетное желание, которое пройдет без следа, как только будет удовлетворено, но она ошибалась.

Шейх снял руки с плеч Василике.

– Поешь, – проговорил он, радуясь, что можно больше не прятать голос. – Мы поговорим позже.

Вкус изысканных блюд доставлял Василике необыкновенное наслаждение. Она действительно чувствовала сильный голод и попробовала всего, что подавала Джабира: барашка, тушенного с миндалем и изюмом, миндального печенья, свежих фруктов – апельсинов, персиков, инжира, кокосового ореха, запивая все это холодным шербетом. Но в этом чисто земном удовольствии принимало участие только ее тело – мысли были заняты совсем другим: Мирджафар здесь, с ней рядом….

Но он же похитил ее! Похитил у собственного брата! Почему? Должно быть, слишком сильно его чувство! Должно быть, он не может и мысли допустить о том, что она станет женой другого! Пусть даже его брата…

«Быть может, я чего-то не понимаю, – подумала Василике. – Пойти против отца и брата…»

Василике лениво плескалась в ванне, когда Мирджафар вернулся в шатер. Он насмешливо улыбнулся, заметив, что Джабира трет спину своей госпожи с излишним усердием, взял губку у нее из рук и движением головы приказал ей уйти. Глаза Василике были закрыты, и она ничего этого не видела, как не видела и прощального взгляда Джабиры, полного кипящей ненависти.

Но она почувствовала, что губка так нежно прикасается к ее груди и шее, что удивленно раскрыла глаза и увидела совсем рядом с собой смеющиеся глаза любимого.

– Ты так глубоко ушла в свои мысли. О чем ты думаешь? – спросил Мирджафар.

– О тебе. Я думаю, зачем ты украл меня, зачем напал на караван… Отчего не дождался моего появления в столице…

– Быть может, я хотел поскорее увидеть тебя, моя роза…

– Нет, – Василике задумчиво тряхнула головой. – Ты предан своему отцу, ты предан своему слову. Ты настоящий воин… Зачем тебе превращаться в разбойника и похищать невесту брата…

– Быть может, я не мог думать о том, что ты станешь женой моего брата… Чьей-то женой, не моей…

– Нет, – Василике не чувствовала всей двусмысленности своего положения. – Ты не мечтал о том, чтобы я стала твоей женой. Ты лишь говорил, что мы будем вместе…

Мирджафар любовался девушкой – ее совершенным телом, ее острым разумом, ее памятью. Он и сам давал себе почти те же вопросы, пытаясь понять, как остался жив после известия о том, что самая прекрасная и желанная из женщин мира должна будет взойти на ложе к кому-то другому.

– Я отвечу на каждый из твоих вопросов, моя звезда, не скрою ничего. Но не сейчас…

Его рука погрузилась в теплую воду до самого дна, и вдруг Василике почувствовала, что его пальцы пробираются сквозь завитки волос, раздвигают нежные складки, вторгаются в узкую щель между ними, проникают все глубже и наконец начинают ритмичное движение, вызывая ощущение мучительное и одновременно сладостное. Она слабо застонала, а он с возгласом нетерпения сорвал с себя головной убор и поймал губами ее губы, его язык двигался в том же ритме, что и пальцы, продолжавшие свою работу под водой. Не в силах более сдерживать страсть, охватившую ее, Василике рванулась, вода выплеснулась из ванны, замочив полшатра и белые одежды Мирджафара.

Через мгновение она уже стояла на ногах, крепко обнимая его за шею. Он провел руками по ее спине от плеч до самых бедер. Ее тело выгнулось навстречу ему, и он обхватил руками ее округлые ягодицы, прижимая ее к себе все сильнее и сильнее.

– Ты сводишь меня с ума, – прошептал Мирджафар прерывающимся голосом. – Я провел с тобой всю ночь, но не насытился. Как я хочу тебя, моя прекрасная греза.

На этот раз их соитие было кратким и бурным. Всем его существом владела какая-то первобытная радость, когда он, не прерываясь, раз за разом доводил ее до поразительного по силе финала и наконец сам достиг вершины наслаждения, столь острого, что оно было почти неотличимо от боли.

Потом земля постепенно замедлила свое бешеное вращение, Василике открыла глаза и вздохнула. Этот вздох был полон такого глубочайшего удовлетворения и благодарности, что Мирджафар крепче стиснул ее в объятиях, чувствуя, что сердце его сжимается от нежности.

– Как ты была прекрасна, моя любовь. – Его голос все еще звучал хрипло, а дыхание прерывалось.

– Мирджафар, я…

Он нежным движением прикрыл ей рот.

– Нет, не просто Мирджафар. Принц Мирджафар.

– Я помню это… Принц, – грустно проговорила Василике. – Помню и понимаю, как краток миг, отпущенный нам двоим.

– Не печалься, любовь моя. Это я должен горевать, что судьба опять уводит тебя от меня.

Василике кивнула.

– Уводит. Уже увела…

– Нет, моя звезда. Пока еще мы вместе. И, верю, будем вместе до скончания дней.

– Да… – согласилась Василике. – Ты же похитил невесту у брата. Боюсь, что вместо того, чтобы навсегда примирить народы, я рассорила их…

Мирджафар рассмеялся.

– Рассорила? О нет, дурочка. Просто ты ничего не понимаешь. Но, клянусь, я объясню тебе все, пусть и не сегодня.

– Не сомневаюсь, – холодно проговорила Василике, вновь превращаясь в похищенную принцессу. – Ты поиграешь со мной… А потом вернешь меня брату.

Мирджафар, расхохотавшись, вышел из шатра, оставив девушку в печальном недоумении.

Свиток двадцать третий

Весь наступивший день Василике пыталась понять, что движет Мирджафаром. И отчего он смеется над ее словами. Пришел вечер, но не принес ответов на ее вопросы.

Наступило утро, знаменуя собой еще один тягостный день. Прошло и оно. Вечером в шатер вошла Джабира, чтобы помочь девушке умыться перед сном.

– Видишь, – проговорила она с презрением, – как скоро он забыл о тебе. Если бы на твоем месте была я, ничто не заставило бы его меня покинуть.

– Ступай, Джабира, – с отвращением проговорила Василике. – Ты мне не нужна.

Но Джабира продолжала:

– Неужели ты сама не понимаешь, что ему до тебя и дела нет? Ему просто приглянулась твоя белая кожа. Ты новая игрушка, которая ему скоро надоест! Я уже услаждала господина своими ласками и буду делать это, когда тебя и в помине не будет. Я женщина, созданная Аллахом для того, чтобы ублажать мужчину.

– Ты не женщина, а ребенок, и, без сомнения, Мирджафар отлично знает это.

В ответ прозвучал резкий смех.

– Я уже давно перешагнула тот возраст, когда девушки нашего племени впервые познают плотские утехи. Шейх Мирджафар знает, что я могу доставить ему величайшее наслаждение.

Джабира не была уверена, что в ближайшем будущем Мирджафар призовет ее на свое ложе. Что ж, придется взять дело в свои руки и сделать это поскорее, пока она еще не стала посмешищем в глазах всего племени.

Василике была ошеломлена. Неужели Мирджафар любит их по очереди? А сколько еще женщин делят с ним ложе? Но она тут же отбросила эту мысль. Джабира – просто ревнивая девчонка, и ее слова – сплошная ложь. Хотя Мирджафар еще ни разу впрямую не сказал, что любит ее, Василике, его поступки говорят сами за себя. И разве он мог бы так ласкать ее, если бы не испытывал истинного чувства? Нечего обращать внимание на то, что болтает ревнивая Джабира.

– Нас ищут, принц!

– Нас?

– О нет, – Хасдай ухмыльнулся. – Ищут Горного Лиса, выкравшего из каравана принцессу, дочь императора.

– Кто ищет?

Тут Хасдай усмехнулся еще шире.

– Ищут люди принцессы. Те, которые охраняли караван.

– Выходит, приданое принцессы они бросили посреди пустыни?

– Нет, шейх, Гарун ведет караван.

– Должно быть, предводитель каравана немало удивлен тем, что разбойник помогает ему…

– Должно быть, так. Думаю, у Гаруна хватило разума доказать караванщикам, что доверенное лицо принца Мустафы, коим, без сомнения, является его брат, может ничуть не хуже наемной стражи привести караван к месту назначения.

Мирджафар кивал – все идет так, как и было задумано. Гарун назвался принцем, охраняет караван, отослал стражников метаться по пустыне. Настоящие разбойники, наверное, теряются в догадках…

– Что ж, значит, пора двигаться и нам…

– Пойду отдам распоряжения, – ответил Хасдай.

– Лагерь снять немедленно, мы выступаем через час.

– А что с женщинами?

– Василике должна добраться до Титтери, – решительно объявил Мирджафар, – и Джабира едет с ней. Принцессе нужна помощница и компаньонка.

Хасдай кивнул, круто повернулся и исчез. Предстояло срочно снять шатры, погрузить припасы и собрать людей.

– Скорей, скорей, нам надо спешить, – закричала Джабира, ворвавшись в шатер.

Василике уже давно напряженно прислушивалась к тому, что творилось в лагере.

– Мы куда-то едем? – спросила она, пока Джабира помогала ей надеть шелковую джеббу и плотный яшмак, тщательно прикрепив хаик, так что лица Василике совсем не было видно. Джабира была одета точно так же, но хаик она еще не опустила, поэтому Василике видела ее радостно возбужденное лицо.

– Мы будем сопровождать нашего господина в походе, – с воодушевлением выпалила Джабира. – Мы выезжаем через час.

– Я должна поговорить с Мирджафаром, – решила Василике и вышла из шатра. Джабира в волнении семенила следом и наконец схватила ее за руку, пытаясь удержать.

– Нельзя. Нам надо собираться.

– Но я должна знать, что происходит и какие у него планы.

– Его планы – не твоего ума дело, – оборвала ее Джабира. – Твое дело – повиноваться. Мы будем ждать здесь.

И тут Василике увидела Мирджафара, который что-то бурно обсуждал с одним из своих людей. Она рванулась вперед, окликнула его, но застыла как вкопанная, встретив ледяной взгляд темных глаз.

Василике плохо представляла себе здешние нравы и обычаи, и ей не приходило в голову, что воины принца пришли бы в негодование, если бы их предводитель позволил женщине вмешиваться в его дела. Женщина всегда считалась у них низшим существом, и они были не способны понять его привязанности к Василике.

Джабира была вне себя от радости, приняв поведение Мирджафара за знак пренебрежения к новой наложнице. Он уже пресытился чужестранкой, и, значит, недалеко то время, когда она, Джабира, станет главной женщиной в жизни великого шейха. В приятные мысли Джабиры грубо ворвался голос Хасдая, который привел в поводу двух лошадей.

– Пора, – вежливо обратился он к Василике и легко подсадил ее в высокое кожаное седло, обтянутое узорчатым шелком. Перебросив ей повод, он повернулся, чтобы помочь Джабире, но девушка уже опустилась в седло. Все трое галопом устремились за всадниками, криками подгонявшими своих быстроногих верблюдов, и скоро весь отряд Горного Лиса затерялся в горячих желтых песках.

В середине дня они сделали короткую остановку, чтобы поесть, а когда пришла ночь, несущая прохладу, разбили лагерь в ложбине между холмами. Отряд двигался на восток со всей возможной быстротой. Ни этой ночью, ни в последующие, когда отряд продолжал углубляться в пустыню, Мирджафар не приходил к Василике.

Несмотря на безумную усталость и постоянную боль во всем теле, Василике не уставала удивляться открывающимся перед ее взором необыкновенным местам.

Обычно они останавливались на привал в оазисах. Некоторые из них были совсем крошечными – дюжины шагов хватило бы, чтобы перейти от одного края до другого, в иных мог поместиться целый город. Но даже в самых маленьких оазисах в изобилии росли яблоки, персики, апельсины, лимоны, гранаты, инжир и финики. Не было там недостатка и в свежей воде – не только для питья, но и для купания.

Василике увидела, что ранним утром пустыня бывает серо-голубой, а когда солнце поднимается выше, песок становится слепяще-белым. На закате краски неба постоянно меняются – от белой к оранжевой, голубой, аметистовой, темно-пурпурной. Когда загорались звезды, небо становилось бездонно-черным… Такими ночами Василике без сна лежала на подушках, мечтая об Мирджафаре, его сильном горячем теле, утонченных ласках, несущих ее к вершине наслаждения.

Утром пятого дня на пустыню упала грозная тишина. Потом задул свистящий ветер, и Василике увидела, как все вокруг пришло в движение. На ее глазах пески меняли форму, вздымались и опадали, плавно текли, плыли между холмами. Подхваченная порывами ветра мельчайшая каменная пыль поднималась к небу, собираясь в плотные облака, которые застлали солнце. Цвет неба изменился на кроваво-красный, потом оно стало угрожающе пурпурным, и весь окружающий мир словно растворился в этом страшном свете. Стемнело. Вокруг Василике метались тени людей и животных, раздавались крики, которые подхватывал и уносил ветер. Рядом с ней, как призрак, возник белый жеребец Хасдая.

– Что это? – испуганно спросила она.

– Песчаная буря, – спокойно ответил он. – Слезай.

Ничего больше не добавив, он ускакал прочь, провожаемый недоуменным взглядом Василике. Потом она заметила, что Джабира уже спешилась и пытается получше укрыть лицо, борясь с ветром.

Острые песчинки впивались в кожу, и Василике пригнула голову как можно ниже. Под одеждой тело горело, как будто его натерли крапивой. Глаза, нос, рот были забиты пылью, каждый вдох казался последним. Земля и небо смешались в невообразимом хаосе, словно наступил конец света.

Вдруг рядом с ней появился Мирджафар. Он взял ее за локоть и повлек к глубокой впадине, где, прижавшись друг к другу, лежали несколько верблюдов, подогнув под себя ноги и плотно зажмурив глаза. Мирджафар втолкнул Василике в узкое пространство между животными и потянул на землю. Потом он достал из вьюка на спине одного из верблюдов одеяло и накрыл им себя и Василике, так что получилось некое подобие палатки.

– Испугалась, любовь моя? – встревоженно спросил он. Василике закашлялась, пытаясь избавиться от пыли, которая, казалось, полностью заполнила легкие, и устало улыбнулась.

– Немного. Буря налетела так внезапно. Скоро она кончится?

– Песчаные бури всегда начинаются внезапно и так же быстро кончаются. Давай я тебя обниму, и ты немного отдохнешь.

Тяжело вздохнув, Василике устроилась поудобнее в объятиях Мирджафара, с наслаждением ощутив силу его мускулистых рук. Она вспомнила, как мечтала об этом минувшей ночью, и не смогла удержаться от вопроса:

– Почему ты совсем не обращал на меня внимания с тех пор, как мы покинули Мирсеб? Я не смогу к этому привыкнуть, Мирджафар, я не создана для кочевой жизни. Что будет, если меня уже ищут? Они убьют тебя, убьют меня, не остановятся перед тем, чтобы свести счеты с каждым из твоих людей…

– Ты должна довериться мне, Василике, – с мягким укором сказал Мирджафар. – Я не могу тебя отпустить. Мы будем вместе, сколько бы времени ни отпустил нам всесильный Аллах. А сейчас поспи – впереди долгий день.

– Я не могу… Я…

– Что тебя беспокоит, моя греза? Отчего ты дрожишь?

– Почему мы столь внезапно покинули Мирсеб и почему ты ни разу ко мне не подошел? – Ей хотелось откусить себе язык за эти слова, выдававшие ее обиду и боль, и Мирджафар угадал ее чувства.

– Я получил известие… Наше короткое счастье закончилось.

Девушка попыталась рассмотреть глаза Мирджафара в этой кромешной тьме.

– Похоже, пришел черед, – задумчиво проговорил принц. – Тебе пора узнать, что происходит.

Мирджафар улыбался, и, хотя в сумраке, царящем под одеялом, улыбка была не видна, Василике почувствовала эту задумчивую улыбку.

– Ты спрашивала, почему я похитил тебя? Хотела узнать, почему я на это решился… Слушай же…

Голос принца был едва слышен, но каждое из слов, Василике чувствовала это, идет от самого сердца.

– Я увидел тебя, моя звезда. Увидел и полюбил. Я надеялся, что когда-нибудь мы с тобой сможем соединить свои судьбы в одну – ведь я все-таки принц, хоть и второй наследник. А ты стала принцессой именно для того, чтобы вступить в политически выгодный брак.

– Но ведь я могла отправиться куда угодно, хоть в страну Фузан, если бы так решил император Алексей.

– Так оно и случилось, любимая. Ты отправилась к другому жениху. По несчастью, им стал мой старший брат.

Василике сцепила зубы – мысль эта была для нее все еще ужасна.

– И тогда я сам вызвался охранять твой поезд. Чтобы невредимой доставить тебя брату. Ибо так велит мне долг.

– А вместо этого ты выкрал меня… для себя.

– Нет, – девушка услышала боль в словах принца. – Не для себя. Я выкрал тебя, чтобы охранять наилучшим образом. Сколько бы ни было охраны у свадебного каравана, он весьма уязвим. А вот на отряд Горного Лиса, – тут принц усмехнулся, – напасть решится не каждый. Если вообще кто-то решится.

– Трудно представить себе разбойников, которые вздумают напасть на самого свирепого из них…

– Именно так, моя любовь. Мы немного отдохнули в Мирсебе, а сейчас движемся навстречу твоему каравану.

– Так люди живы? Караван цел?

– Конечно. Его ведет Гарун, мой лучший друг, мой давний соратник, телохранитель…

Василике кивнула – она помнила этого гиганта.

– …Ведет к порту, откуда корабли, подарок твоего отца, и должны будут тебя забрать. Там мы встретим свадебный поезд. И…

– И я вновь стану чужой невестой.

– И я исполню свой долг.

Повисло молчание – Василике почувствовала, как разрывается связь между ней и ее любимым. Тяжесть, все эти дни лежавшая на сердце Василике, исчезла без следа. Глупо было отчаиваться из-за того, что Мирджафар пренебрегает ею. На смену этому глупому детскому чувству пришло другое – настоящая боль, боль от сознания скоротечности их любви. От сознания, что долг возобладает – и чувство станет той жертвой, которую они принесут на алтарь этого самого долга.

Девушка почувствовала, что Мирджафар крепче сжал ее в объятиях. Она откинула хаик и подняла голову в надежде увидеть его лицо, но было слишком темно. Однако темнота не помешала их губам встретиться в страстном поцелуе. Его руки пробрались под одежду Василике и обхватили мягкие груди, а большие пальцы стали ритмичными движениями ласкать набухшие, затвердевшие соски.

– Мирджафар, постой! – тяжело дыша, воскликнула Василике. – Что ты делаешь?

– Я всего лишь хочу доставить тебе удовольствие, любовь моя, – прошептал он ей в ухо. Желание нарастало в нем, и он подумал, что мог бы овладеть ею прямо здесь и прямо сейчас. – Твое тело так послушно отвечает на мои ласки, я хочу, чтобы ты испытала наслаждение, даже если мне сейчас оно недоступно. Иди ко мне, любовь моя, я хочу чувствовать, как твое тело содрогается от страсти.

И Василике отдалась на волю желания, превратившего ее тело в раскаленную лаву, колыхавшуюся в одном ритме с движениями его пальцев и языка, ласкавшего ее рот изнутри. Ритм ускорялся до тех пор, пока не произошел неизбежный взрыв, а потом все началось сначала, и Мирджафар прекратил эту сладостную пытку только тогда, когда ее тело стало не в силах отвечать на его ласки.

Когда буря, бушевавшая внутри нее, утихла, Василике обратила внимание на то, что больше не слышит рева ветра. Мирджафар отшвырнул одеяло в сторону и встал во весь рост, жадно глотая воздух. Пораженная Василике увидела, что буря закончилась – воздух стал свежим и чистым, а солнце висело в небе, как красный шар. В природе снова воцарились мир и спокойствие.

Свиток двадцать четвертый

– Поднимайся, красавица…

Мирджафар возвышался над ней, словно башня.

– Буря прошла, но всем нужен отдых – и нам, и животным. Счастье, что непогода не застала нас вдалеке от воды. Эти места я отлично знаю – тут хорошо.

– Когда нет бури…

– Когда нет бури, – подтверждая, кивнул Мирджафар.

Василике не могла не согласиться. Она сделала всего несколько шагов, но почувствовала, что ее шатает. Принца уже не было рядом, а вдалеке слышался его зычный голос.

«Мне надо обдумать его слова… Надо вновь привыкнуть к мысли о расставании… Мне надо подумать…»

– Идем, – окликнул ее вернувшийся Мирджафар и протянул ей руку. Теперь Василике увидела, что за ним стоит Джабира с тяжело нагруженной корзиной.

– Куда ты меня ведешь? – с недоумением спросила Василике. Они уходили все дальше от остальных в глубь оазиса.

– Люди могут обойтись без меня, они разбивают лагерь, – объяснил Мирджафар. – А я знаю, что тебе было бы приятно искупаться после бури. Я покажу вам с Джабирой укромный уголок, где вас никто не увидит. Я вас посторожу.

Джабира шла рядом с Василике, тяжело дыша и обливаясь потом, сгибаясь под своей ношей. Она то и дело искоса бросала взгляды то на Василике, то на Мирджафара.

Наконец принц раздвинул заросли кустарника, и у Василике перехватило дыхание от необыкновенного зрелища. Окруженный со всех сторон щедрой растительностью, перед ней лежал маленький овальный водоем, в котором отражались темная зелень и яркие цветы всех возможных форм и оттенков.

Джабира взвизгнула от восторга и стала срывать с себя одежду. Потом она томно потянулась и намеренно неторопливо вошла в воду. Наконец ей представился случай продемонстрировать Мирджафару свое соблазнительное тело. Она была уверена, что хрупкая красота Василике померкнет на фоне ее пышных форм, а шейх не преминет сделать сравнение в ее пользу. И пока Василике ошеломленно взирала на это зрелище, не в силах шевельнуться от смущения, Джабира без тени стыда принимала вызывающие позы, чтобы привлечь к себе внимание господина.

Мирджафар сидел на берегу и, слегка нахмурившись, наблюдал за представлением, которое разыгрывалось перед его глазами. До этой минуты он считал Джабиру ребенком и лишь теперь осознал, что она вполне созревшая женщина, готовая к тому, чтобы взойти на ложе мужчины, и страстно желающая этого. Он с некоторым усилием оторвал взгляд от обнаженного юного тела и взглянул на Василике, которая все еще стояла неподвижно, не делая никаких попыток присоединиться к Джабире.

– Я уже не раз имел возможность видеть раздетую женщину, – с усмешкой напомнил он. – Давай же, Василике, окунись. Смотри, как наслаждается Джабира.

– А ты, как видно, наслаждаешься, глядя на нее, – не удержалась от колкости Василике.

Мирджафар опять рассмеялся.

– Звезда моя, неужели ты ревнуешь?

– Конечно, нет! – с жаром возразила Василике.

Ни за что на свете она не призналась бы в том, что действительно ревнует. Не вызывало сомнений, что женщины всегда были для него легкой добычей. Неужели он действительно спал с Джабирой? Василике встряхнула головой, прогоняя эти мысли.

Наконец она решилась. Купание было роскошью, которой она не могла пренебречь, и она была благодарна Мирджафару за то, что он привел ее сюда, отложив более важные дела. Слишком многое связывало их, чтобы разыгрывать из себя чопорную недотрогу. Василике стала неторопливо раздеваться, с удовольствием подставляя тело прохладному ветерку и взглядам принца. Переступив через шелковый халат, соскользнувший с ее плеч, она направилась к воде.

Мирджафар, затаив дыхание, смотрел на ее хрупкое тело, укрытое лишь пушистым облаком светлых волос. Никогда еще Василике не представала перед ним вот так – в лучах заходящего солнца, которые позолотили белую кожу, так что ее тело казалось вырезанным из слоновой кости. Плавное покачивание стройных бедер притягивало его взгляд, он жаждал прижать к себе это нежное тело, слиться с ним воедино. При воспоминании о том, что произошло между ними во время песчаной бури, его желание разгорелось с удвоенной силой. «Но сейчас не время», – сурово приказал он себе. Он мог бы отослать Джабиру… Но пренебречь долгом было нельзя.

Василике, одетая в легкий шелковый халат, в нетерпении мерила шагами тесный шатер. Она ждала, что вот-вот появится Мирджафар. Она видела, каким взглядом он смотрел на нее во время купания, и знала, что он считает минуты до их встречи. Девушка вспоминала, сколь явно обнаружила Джабира свои притязания на Мирджафара и как мало подействовали на него эти уловки, и душа ее была полна любви и благодарности.

Принцесса уже не сомневалась – он любит ее достаточно сильно, чтобы не испытывать влечения к другим женщинам. Она вызвала в памяти блаженство, которое ощущала в его объятиях, выражение, с которым он смотрел на нее, и решила, что ни одна женщина на свете не была любима так, как любима она.

«Пусть это вскоре закончится… Но хоть сейчас я могу побыть просто любимой женщиной?.. Быть может, через годы, томясь в гареме Мустафы, я буду вспоминать каждый из этих дней как лучший в моей жизни…»

Если бы еще научиться не обращать внимания на то, что творит Джабира. Час назад молодая берберка принесла ей ужин. Она небрежно поставила перед ней поднос, окинула ее критическим взглядом и объявила:

– Сегодня я очень понравилась шейху Мирджафару. Ты заметила, что, когда он на меня смотрел, в его глазах горело желание?

– Это только твои выдумки, – твердо возразила Василике, хотя трудно было отрицать, что в глазах Мирджафара мелькнул интерес, когда он увидел обнаженную девушку. – Ты просто попалась ему на глаза, вот и все.

– Хотя мне только два дня назад исполнилось пятнадцать, – гордо проговорила Джабира, – я женщина, искушенная в науке любви. Сегодня Мирджафар снова познает наслаждение в моих объятиях. Ты была для него просто мимолетным капризом.

– Ты лжешь! – взорвалась Василике. – Мирджафар относится к тебе как к ребенку. Да, он смотрел на тебя, в этом нет ничего удивительного. Он же мужчина, – добавила она так, будто этим все объяснялось.

– Сегодня я разделю с ним ложе, – как ни в чем не бывало продолжала Джабира. – Шейх Мирджафар – могущественный властелин, принц, сильный мужчина, который может удовлетворить многих женщин. Когда он станет беем, у него будет бесчисленное количество наложниц, а ты, старая и надоевшая ему, займешь самое низкое положение в его гареме.

«Джабира просто старается вывести меня из себя своей ложью», – говорила себе Василике с некоторой долей сомнения.

О, слова Джабиры о старухе и самом низком месте в гареме были Василике смешны! Но все же… Следует расставить все точки над «i», следует узнать у Мирджафара, каким он видит их будущее в те дни, когда Василике ступит на причал Титтери, когда предстанет она, наконец, перед своим женихом.

«Не может быть, чтобы Мирджафар не думал об этом… Он должен что-то придумать! Должен!»

Было уже очень поздно, Мирджафар все не появлялся, и Василике почувствовала, что не может больше ждать. Она должна была получить ответ, нравится ему это или нет. Быстро натянув на себя джеббу, она вышла из шатра. От прохладного ночного ветерка по ее телу пробегала дрожь. Теперь ее никто не сторожил, потому что в этом не было нужды. Василике знала, где находится шатер Мирджафара, и решительно направилась прямо туда. Все давно легли спать, и лагерь был безлюден и тих.

Мирджафар, который, несмотря на поздний час, никак не мог закончить совещание с Хасдаем, с трудом воспринимал слова своего верного друга. Он знал, что Василике ждет его, и считал минуты, оставшиеся до того сладостного мига, когда они наконец останутся наедине друг с другом и он сможет заключить ее в объятия. Наконец Хасдай ушел, лагерь погрузился в тишину, и люди уснули. Думая о Василике, о часах, которые они проведут вместе, пока рассвет не окрасит небо, Мирджафар прихватил чистую одежду и направился к водоему, чтобы смыть пот и песок, до сих пор покрывавшие его тело. Он не заметил, что из темноты появилась невысокая фигура и как тень скользнула следом за ним.

Наконец Мирджафар погрузился в воду. Подобное блаженство он испытывал более чем редко. Принц закрыл глаза и позволил телу расслабиться. Он раз за разом возвращался к тому разговору под вой бури. Он ведь тогда не решился сказать любимой самого главного. Не решился сказать, что готов будет пасть к ногам всесильного бея и просить о снисхождении. Просить о том, чтобы невеста брата стала его, Мирджафара, невестой… Ведь он тоже принц…

Его покой был нарушен нежным голоском:

– Позволь мне, мой шейх, разделить с тобой эту ночь…

– Джабира! Что ты здесь делаешь?

– Я пришла к тебе…

Утверждать, что вид юного цветущего тела Джабиры не возбуждал в нем желания, было бы ложью, признался себе Мирджафар. Но поддаться соблазну было бы неразумно с его стороны. И все же он не мог оторвать глаз от пышных упругих грудей, украшенных яркими рубиновыми сосками, которые словно сами тянулись навстречу его взгляду. Наконец усилием воли он заставил себя отвести глаза и строго приказал:

– Выйди из воды и оденься.

– Мирджафар-шейх, я знаю, ты хочешь меня, – убежденно произнесла Джабира. – Об этом говорят твои глаза. Возьми меня, мой господин. С самого рождения меня готовили к этой ночи. Я могу доставить тебе несравненно больше удовольствия, чем эта бледная шлюха, которой ты позволяешь делить с тобой ложе. Люби меня, Мирджафар-шейх, позволь мне доказать свою преданность тебе. Ведь именно для этого я и создана.

Мирджафар вздрогнул. Оскорбительное замечание Джабиры о Василике подействовало на него, как кувшин холодной воды. И хотя его тело могло стремиться принять в дар цветущую юность Джабиры, его душа и сердце принадлежали Василике.

– Джабира, – мягко начал он, стараясь подыскать нужные слова, чтобы объяснить Джабире, что он чувствует, – ты красивая женщина. Любой мужчина будет смотреть на тебя с вожделением, и я не исключение. – Заметив, что в ее глазах вспыхнула радость, он поспешно продолжил: – Но я не тот мужчина, который тебе нужен. Моим сердцем владеет другая женщина. И хотя я не могу не признать, что твое тело волнует меня, но с моей стороны было бы бесчестно воспользоваться этим.

Каждое слово принца было ударом в самое сердце девушки. И она поступила так, как поступила бы на ее месте любая, – она лишилась чувств. О, лишилась чувств ровно настолько, чтобы напугать принца! Но не настолько, чтобы не наслаждаться тем, как он бережно нес ее к шатру, прижимая к груди.

Из шатра Мирджафара просачивался слабый свет, и Василике улыбнулась, представив себе его, с обнаженной бронзово-смуглой грудью, готовящимся ко сну. Она в нетерпении ускорила шаг. В это время Мирджафар с Джабирой на руках уже подходил к шатру, и юная берберка краем глаза уловила женскую фигуру в развевающейся одежде. Это Василике спешила в шатер Мирджафара, чтобы усладить своего господина. Ну что ж, этой ночью Мирджафару не понадобятся услуги наложницы-чужестранки, с торжеством подумала берберка. Чтобы побольнее уколоть соперницу, она обвила точеными руками шею Мирджафара и прижалась к его груди.

А Василике тем временем гадала, удивится ли Мирджафар ее приходу. Будет ли он рад? И в этот миг он, как призрак, возник из темноты, решительно направляясь к шатру и что-то держа на руках. А потом Василике с изумлением увидела, как две тонких руки поднимаются и обнимают его за шею, увидела длинные черные волосы, свисавшие через руку Мирджафара почти до земли.

Василике отступила в темноту.

– Джабира, – едва слышно простонала она, и ее сердце пронзила нестерпимая боль. Теперь она знала, что Мирджафар предает ее.

Разве Джабира не говорила, что Мирджафар проведет эту ночь с ней? Как глупо было думать, что она лжет. Как велико его желание, если он сам пошел за девушкой и принес ее на руках к себе в шатер. Василике казалось, что раскаленный нож вонзается в ее сердце и режет его на части. И этот лживый лис утверждал, что любит ее! Клялся, что им суждено быть вместе до конца дней!.. Шакал!

Василике не помнила, как вернулась в шатер, не помнила, как упала в подушки. Мир померк для нее. Теперь даже заточение в гареме Мустафы становилось для нее желанным.

Свиток двадцать пятый

Джабира мечтательно вздохнула:

– Мирджафар поистине великолепен – сильный, красивый, неутомимый… – Она не стала продолжать, видя, что Василике и так понимает, что она имеет в виду.

– Я рада, что ты наконец счастлива, – раздраженно бросила в ответ Василике.

– А ты мне вчера не верила, когда я говорила, что он хочет провести ночь со мной. Как он хорош в постели! – не унималась Джабира, искоса поглядывая на Василике из-под длинных загнутых ресниц.

Она благодарила Аллаха за то, что прошлой ночью Василике не оказалось поблизости, когда разгневанный господин бесцеремонно выпроводил ее из своего шатра. Она не хотела, чтобы Василике знала о том, что Мирджафар отверг ее. Пусть она думает, что он наслаждается ими обеими.

– Мне все равно, что, как и с кем делает Мирджафар, – заявила Василике, однако в ее тоне прозвучала неуверенность.

– Тогда пойдем искупаемся. Завтра мы отсюда уходим.

Василике молча шла следом за Джабирой к водоему. Она непрестанно думала о том, что Мирджафар ее предал, и никогда еще не чувствовала себя такой несчастной. Душа ее была полна такой тоски, что она почти не замечала ни прекрасных цветов, растущих на берегу, ни прохлады прозрачной воды, ласкавшей ее кожу. Джабира уже искупалась и стояла на берегу, ожидая ее и нетерпеливо притопывая босой ногой.

– Ступай одна, – бросила ей Василике. – Я собираюсь еще вымыть голову.

Джабира пожала плечами, встряхнула густой гривой черных волос и направилась к шатрам, предоставив девушку самой себе.

И это было единственным мудрым поступком юной берберки: Василике было просто необходимо побыть одной, не видеть все время рядом с собой ту, каждое движение, каждое слово которой напоминали ей, что Мирджафар предпочел пышные формы Джабиры ее хрупкому телу. Несмотря на то что Джабира никогда не выглядела и не вела себя как ребенок, Василике не могла забыть, что девушке только исполнилось пятнадцать. Она была уверена в чувстве Мирджафара, но очарование юности оказалось для него слишком сильным искушением.

В это время Мирджафар стоял на противоположном берегу и, прищурившись, наблюдал за девушкой. Он не мог смотреть на нее, не испытывая желания, противиться которому было невозможно. Он видел, что Джабира вернулась с купания одна, понял, что Василике должна быть здесь, и ноги словно сами собой понесли его в сторону озерца. Накануне, когда он наконец отделался от Джабиры, было уже так поздно, что он решил не беспокоить Василике. А утром Мирджафар не мог прийти к ней, потому что был занят делами, и только теперь Джабира, сама того не ведая, предоставила ему возможность хотя бы ненадолго увидеться с любимой.

Василике стояла по пояс в воде и намыливала волосы прядь за прядью. Голова была запрокинута, лебединая шея выгнута. Тело, выступавшее из воды, казалось телом статуи, изваянной из белоснежного мрамора, оно поражало изысканностью форм и гладкостью шелковистой кожи. Коралловые соски, венчавшие собою полушария грудей, были сочными и упругими, как спелые ягоды, они притягивали взор и словно молили о ласке. Мирджафар, не сводя с них глаз, стал поспешно срывать с себя одежду. Поскольку женщины выбрали это место для купания, Мирджафар строго приказал своим людям не приближаться к водоему, он знал цену своим людям и был уверен, что их никто не потревожит.

Василике была так поглощена своими печальными думами, что не увидела, как Мирджафар бесшумно скользнул в воду и медленно поплыл к ней. Она только-только отжала волосы и собиралась выходить на берег, когда вдруг почувствовала чье-то прикосновение к своим ногам под водой. Она закричала, хотела позвать на помощь, но неведомая сила утянула ее под воду, а когда Василике, задыхаясь и отплевываясь, вынырнула, рядом с ней оказался смеющийся Мирджафар. Он поднял ее высоко в воздух, а затем осторожно поставил на ноги и прижал к себе.

– Я так скучал по тебе прошлой ночью, прекрасная греза, – слегка задыхаясь, проговорил он.

Василике поджала губы и холодно ответила:

– Думаю, что ты вовсе не скучал. Уж по мне не скучал наверняка.

Мирджафар удивленно поднял брови.

– Ты сомневаешься? Я не ослышался? Поверь, я действительно собирался прийти к тебе, но меня задержали. А потом уже было слишком поздно. Но вот теперь я здесь и я хочу тебя.

Когда его рука погрузилась в воду и легла на шелковистый мысок между ее бедер, Василике невольно вздрогнула, постаралась отодвинуться, обещая себе, что не покажет, как волнуют его прикосновения и как она ревнует к Джабире.

– Поищи наслаждений где-нибудь в другом месте, господин, – сказала она, подчеркнув слово «господин».

Мирджафар недоуменно нахмурился.

– В чем дело, Василике? За что ты на меня сердишься?

Она ни за что не признается, что была у его шатра, когда он нес к себе Джабиру. Этого удовольствия она ему не доставит.

– Что бы ты ни делал, я не имею права сердиться, – с нарочитой покорностью сказала Василике.

– Ради Аллаха, Василике, что с тобой? Почему ты так говоришь? Ты нужна мне, любовь моя. Нам так мало приходится бывать вместе, а ты мне отказываешь, когда я прихожу к тебе.

Она не сопротивлялась, когда Мирджафар прикоснулся губами к ее губам и раздвинул их языком, но не ответила на поцелуй. Но когда он провел губами по ее шее, спустился к груди и зажал губами чувствительный бутон на ее груди, одновременно лаская его языком, ее тело затрепетало, несмотря на все усилия не поддаться сладостным ощущениям.

– Василике, ты хочешь меня, – отрывисто проговорил Мирджафар. – Твое тело говорит со мной на его собственном языке.

– Нет! – с яростью вскричала Василике. – Кроме тела, у меня еще есть душа. Я не рабыня, не наложница и не вещь, которой ты можешь распоряжаться по своему усмотрению.

Мирджафар отпрянул.

– Так вот в чем дело? Ты думаешь, что я просто пользуюсь твоим телом? Я люблю тебя, Василике. Я уже не раз говорил это тебе и думал, что ты отвечаешь на мою любовь.

– Ты не понимаешь, что значит любить, – презрительно бросила Василике. – Ты путаешь любовь с похотью. Ты можешь наслаждаться в объятиях любой женщины точно так же, как в моих.

Мирджафар почувствовал, как в нем просыпается гнев.

– Может быть, ты и права. Но сейчас я хочу именно тебя, и, клянусь собственной жизнью, я получу то, чего хочу. А ты? Чего от меня хочешь ты? Я отдал тебе свою любовь, я рисковал жизнью своих людей ради твоей, неблагодарная девка, безопасности. Ты принадлежишь мне. И если мне придется приказывать, чтобы ты отдалась мне, я буду приказывать!

Гнев заставил Мирджафара забыть о том, что Василике горда, как бы в гареме базилевса ни старались выбить из нее непокорность, смирить нрав, превратить в настоящую рабыню. Он только понимал, что ему отказывают в том, чего он страстно желает. Его чувство к Василике было глубоким и истинным, но воспитание брало свое: рожденный повелевать, он не мог не требовать полного и безусловного подчинения.

Слова Мирджафара лишь подхлестнули ярость Василике, и она забилась в его объятиях, пытаясь вырваться.

– Ты самодовольный дикарь! Оставь меня! Я не стану подчиняться твоим приказам!

– Иди сюда, – глухо проговорил Мирджафар, взбешенный и одновременно восхищенный ее вспышкой. Под водой он схватил ее за ягодицы и немного приподнял. Она продолжала сопротивляться до тех пор, пока он не потерял терпения и силой не заставил ее обнять ногами его бедра. В следующее мгновение он легко вошел в нее. Трепет подавляемого желания пробежал по ее телу, оно перестало сопротивляться, и губы Мирджафара изогнулись в удовлетворенной усмешке.

С каждым новым движением его страсть возрастала, ни одна женщина не воспламеняла его так, как Василике. Его пальцы впивались в нежную кожу, а рот ласкал то полураскрытые губы, то набухшие соски. Когда он протиснул руку между их слившимися телами и нашел горячий бугорок, средоточие ее чувственности, Василике словно обезумела. Ее бедра задвигались в бешеном ритме, увлекавшем его за собой. Мирджафар с восторгом и изумлением наблюдал, как меняется ее выразительное лицо, когда она приблизилась к границе экстаза. И наконец, когда широко открылись бирюзовые глаза, устремляя в небо отрешенный невидящий взгляд, все его мысли исчезли, сметенные ураганом небывалых по силе ощущений.

Следующие дни стали тяжелым испытанием. Мирджафар еще в Мирсебе купил два бассураба, которые должны были сделать путешествие более удобным для Василике и Джабиры. Теперь они ехали не на лошадях, а в этих громоздких приспособлениях, укрепленных на спинах верблюдов. Хотя бассураб отчасти защищал седока от палящего солнца, но жара становилась все более невыносимой. Кожа Василике под одеждой шелушилась, она казалась суше, чем песок, по которому ступали их верблюды. Хотя она почти все время отпивала понемногу из бурдюка, ей казалось, что рот набит ватой.

Когда они останавливались на ночь, ставили только один шатер – для Василике с Джабирой. Как и предупреждал Мирджафар, Василике почти не виделась с ним в эти дни. Но еще больше ее огорчало то, что Джабира почти каждую ночь, в самое темное время, исчезала на несколько часов. Мысль о том, что молодая берберка наверняка уходит к Мирджафару, едва не свела ее с ума. Но гордость не позволяла ей расспрашивать девушку, у которой в последнее время стал подозрительно довольный вид.

Если бы Василике узнала причину ночных отлучек Джабиры, она избавилась бы от напрасных сердечных мук. Юная берберка наконец поняла, что господин к ней совершенно равнодушен, и с досады завела любовника. Исмаил, молодой воин, главными достоинствами которого были мускулистое тело и самодовольное выражение лица, несколько напоминал ей шейха Мустафу – единственную ее любовь, жениха этой загадочной молчаливой византийки. Повелитель, не спрашивая о ее желаниях, отдал ее Мирджафару, а тот пренебрегал ею, и она решила сама вкусить все радости любви и выполнить свое предназначение. В объятиях Джабиры Исмаил испытал такое райское наслаждение, о каком он даже мечтать не осмеливался, и, хотя он сознавал, что может поплатиться головой за то, что коснулся женщины великого шейха, отказаться от нее было выше его сил. Наслаждаясь прелестями Джабиры и радостью запретной любви, которую она предлагала, он был готов заплатить за нее своей жизнью.

Василике лежала без сна, терзаемая дурными предчувствиями. Как обычно, Джабира делила с ней шатер, а все мужчины спали под открытым небом рядом со своими верблюдами. Вот Джабира легко вздохнула во сне. Может быть, ей снится Мирджафар, может быть, она и во сне мечтает о свиданиях с ним? «Интересно, отправится ли она к нему сегодня?» – с печалью подумала Василике.

– Не думай о нем, госпожа… – послышался голос Джабиры.

Девушка не спала, более того, она сидела рядом с Василике. В свете крошечного масляного светильника было видно, как она протягивает принцессе пиалу.

– Выпей, это поможет тебе успокоиться.

– Отчего ты думаешь, что я обеспокоена… – Василике пыталась рассмотреть лицо Джабиры.

– Конечно, ты обеспокоена: ты ворочаешься с боку на бок, прислушиваешься к каждому звуку ночи. Ты думаешь о нем… И обо мне.

Василике села удобнее на подушках. Она решила, что нет смысла дольше молчать. Тем более что Джабира сама начала этот трудный разговор.

– Это верно, я думаю о нем, о Горном Лисе.

– Ты любишь его?

– Я люблю его, люблю принца Мирджафара всем сердцем.

– Но ты же невеста Мустафы! – Джабира прикусила губу.

Василике почувствовала, что сейчас произойдет что-то очень важное.

– Да, малышка! Я должна была стать женой Мустафы, старшего сына бея Титтери, могущественного Тахира ас-Сада. Так решил базилевс, властитель града Константина. Его милостью я превратилась из рабы в принцессу. И потому обязана была покориться этому решению, кого бы ни любила. Но отчего ты, Джабира, наложница Мирджафара, спрашиваешь об этом?

– Потому что я, слышишь ты, я люблю Мустафу! Люблю так, как никто не в силах любить! И я готова разорвать на клочки любую, кто станет на моем пути!

– Ты уже сделала это, малышка, – вздохнула Василике. – Ты обольстила того, кого люблю я…

– Нет, госпожа, нет… Я старалась сделать это. Но он… ему никто не нужен. Никто, кроме тебя. Прости меня.

Растроганная и смущенная, Василике ласково подняла девушку и посадила рядом с собой.

– Джабира, мне не за что тебя прощать – мы обе рабыни, и как распорядится нами судьба, не ведает никто в целом мире. Пусть я сейчас названа невестой Мустафы… Это ничего не значит. Думаю, что сам принц менее всего хотел бы назвать меня своей женой. Должно быть, его гарем более чем щедр, а его возлюбленные полны истинного огня.

– Это так, – Джабира постаралась гордо выпрямиться.

– А потому принц, даже если и станет моим мужем, в покои мои не войдет никогда – я же буду лишь гарантией спокойствия двух стран. Ибо я рождена для истории, но не для любви. Так по сто раз на дню повторяли наставники… Такова моя судьба.

– Госпожа, все, что ты говоришь… Это несправедливо!..

– Это справедливо, Джабира. Я просто пешка в высокой политической игре. И мне не нужно ничего, кроме твоей дружбы. Никто не знает, что с нами станется. Нам будет легче, если мы сможем найти поддержку друг в друге.

– Госпожа, я не заслуживаю твоей доброты. – Джабира залилась слезами раскаяния. – Я… я плохо поступила с тобой.

– Ты говоришь об Мирджафаре? Он не мог остаться равнодушным к тебе – ты молода и прелестна. Какой мужчина устоит против этого?

– Такой мужчина, как великий шейх, госпожа. Говорю тебе: он отверг меня, отослал прочь. Он хочет только тебя. Он любит тебя великой любовью, госпожа.

Лицо Василике озарилось радостью.

– Ты… ты уверена? Или ты говоришь это только для того, чтобы отблагодарить меня?

– Нет, госпожа, это правда. Я лгала тебе, когда говорила, что Мирджафар обладал мной. Мое сердце полно ревности. Ведь я люблю твоего жениха…

– Но он-то меня не любит! Он меня даже не видел! И, думаю, не увидит уже никогда!

Василике вдруг вспомнила ночь, когда она увидела Джабиру в объятиях Мирджафара.

– Но я видела, как он нес тебя к себе в шатер.

– Между нами ничего не было, – со стыдом призналась Джабира и опустила голову. – Я попыталась перехитрить и его, и тебя, но ничего не получилось. Мирджафар не захотел меня. Прости меня, госпожа.

– Я прощаю тебя, Джабира, – улыбнулась Василике и обняла девушку. – И пожалуйста, зови меня по имени. Я была не права, сомневаясь в любви Мирджафара.

– О нет, – пылко воскликнула Джабира. – Можно сомневаться в чем угодно, но только не в его чувствах к тебе. Ты правда не любишь Мустафу?

Василике улыбнулась.

– Я тебе уже говорила – я его никогда не видела. И уже думала, что никогда не увижу. Как же мне было его полюбить? Быть может, когда-нибудь я проникнусь к нему сестринскими чувствами, ибо он все-таки брат Мирджафара.

– О, сестра моя… – прошептала Джабира.

– Помни, никому не известно, как сложится наше будущее. Мы должны объединиться просто для того, чтобы остаться собой, чтобы не стать жертвой в суровых мужских играх.

– Я буду служить тебе верой и правдой, Василике, – пылко проговорила Джабира. – И буду тебе другом. Я все сделаю, чтобы доказать свою преданность.

– Будь мне другом, Джабира. Это единственное, чего бы я хотела.

Свиток двадцать шестой

Веки девушки смежил сон. Там, в сладком омуте сновидения, ей увиделся Мирджафар, с улыбкой подающий ей руку. Но внезапно у этого широкоплечего гиганта оказалось совершенно незнакомое лицо, а руки превратились в птичьи лапы. Девушка с криком подскочила на своем ложе.

Подобно грому, стучали за тонкими стенами шатра сотни копыт, слышались испуганные крики, вопли боли и отчаяния. Джабира тоже вскочила и следом за Василике бросилась к выходу из шатра. Откинув полог, принцесса отшатнулась. Подобную картину можно было увидеть разве что в преисподней. Воины с ярко пылавшими факелами, с обнаженными ятаганами, верхом на боевых верблюдах носились по спящему лагерю, убивая всякого, кто попадался на их пути.

– Туареги… – прошептала Джабира. – Но что они делают здесь? Так далеко от Маскары и Константины?

– Туареги? Кто такие туареги?

– Это кочевое племя, столь же древнее, как и мы, берберы… Они славятся своей неустрашимостью…

– Но почему они напали на нас?

– Потому что они еще известны как самые лютые наемники. Им можно поручить все, что угодно, – хоть вырезать целый город. Они не остановятся ни перед чем, изобретут сотни хитрых лазеек, но не оставят в живых ни старика, ни ребенка!

– А что же им надо от нас?

– Ох, Василике, боюсь, скоро мы это узнаем, совсем скоро…

У костра показался пеший воин – с его сабли еще стекали в песок густые черные капли. Он огляделся и зычно закричал:

– Хасбулла, волоки его сюда!

– Закрой глаза, Василике, – прошептала Джабира. – Боюсь, что случилось худшее.

Девушка послушалась этого совета. Всего несколько мгновений было почти тихо. Но вот послышались далекие крики, потом кто-то отчетливо и пронзительно закричал вблизи.

– Аллах великий, – прошептала Джабира.

И Василике открыла глаза.

Ее любимый лежал в пыли у ног того страшного воина с саблей. Руки принца были грубо связаны за спиной, а рот заткнут кляпом из его же шейного платка.

– Вот он, герой! Неустрашимый воин! Посмевший напугать половину мира!

Говоривший ухмыльнулся.

– А он самый обыкновенный червяк… Где-то здесь должна быть и она, невеста Мустафы! Найдите ее – и скрываемся, пока не наступил рассвет. Остальных сжечь! Да так, чтобы не осталось ничего! Слышите, псы, ничего, даже следов на песке!

Джабира прошептала:

– Этих грязных шакалов кто-то нанял. Нанял кто-то, кто знает о тебе и о том, что Мирджафар должен был тебя охранять. Кто-то очень-очень важный!

– Молчи!

Василике старалась говорить едва слышно. Но с тем же успехом можно было уже и кричать в полный голос.

– Вот она, Раис! Только тут их двое! Две девчонки!

– У принца хватило глупости тащить за собой в пустыню еще какую-то девку… Посмотрим…

Полог шатра откинулся словно сам собой. Горящие факелы едва не подожгли тонкий холст стен.

– Двое, – с удивлением проговорил старший. – Отлично! Кто-то из них принцесса. А вторая… Вторая достанется нам! Путь предстоит неблизкий, она станет отличной игрушкой для моих воинов, так скучающих по ласке!

Мирджафар извивался на песке, но, увы, был бессилен вообще что-то сделать. О, как он был глуп, отказавшись здесь, вдали от опасных мест, от круглосуточной стражи. Он, так мечтавший о минутах наедине с Василике!.. Теперь его воины, самые лучшие, готовые пойти с ним на край света, найдут свою смерть от руки презренных наемных шакалов, вонючих падальщиков, годных лишь подбирать объедки.

Василике не в силах была оторвать глаз от своего любимого. Но слова этого страшного воина с окровавленной саблей заставили ее содрогнуться.

– Нам было приказано доставить в Маскару только иноземку, невесту принца, и Горного Лиса. Вся остальная добыча – наша.

– Парни порадуются такому подарку, – ухмыльнулся высокий туарег. – Мы долго гнались по пустыне за этим принцем, а жаркий бой заставляет кровь в жилах вскипать. – Он повернулся и продолжал путь, не обращая внимания на вопли Джабиры.

– Нет! – закричала Василике, внезапно обретя дар речи. – Не трогайте! Она еще ребенок.

– Ребенок? – с отвратительной усмешкой проговорил главный. – Не бойся, ничего с ней не сделается. Все они мечтают только об одном – чтобы настоящий мужчина подарил ей с десяток минут своей жизни!

Остаток ночи Василике провела без сна, воображая все ужасы, через которые должна была пройти Джабира. Да, девушка относилась к ней с явной неприязнью, пусть они и смогли найти общий язык. Такой судьбы Василике не пожелала бы и злейшему врагу. Но помочь ей она ничем не могла, и оставалось только благодарить Бога за то, что ее саму подобная участь миновала. С еще большей болью думала она об Мирджафаре.

Его почти наверняка ждет мучительная смерть. Тот, кто нанял туарегов, наверняка уже готов подороже продать и ее, и принца. Картины одна страшнее другой проходили у девушки перед глазами, и только перед рассветом усталость наконец взяла свое и Василике забылась тревожным сном.

Ей показалось, что она проспала всего несколько минут, когда сон был грубо прерван слабыми всхлипываниями, которые раздавались совсем близко от шатра. Потом в шатер втолкнули Джабиру, и глаза Василике расширились от ужаса: девушка была совершенно голой, ее прекрасное тело покрывали царапины и кровоподтеки, а лицо стало серым от боли. Она рухнула к ногам Василике как подкошенная.

– О боже, Джабира, что они с тобой сделали?

Джабира взглянула на нее распухшими глазами. Бескровные губы зашевелились, горло судорожно дергалось, но она не могла издать ни единого звука.

– Молчи, – ласково остановила ее Василике. Она принесла кувшин с водой и сначала помогла девушке напиться. Потом промыла раны и царапины, алевшие по всему телу. Когда она увидела, что по ногам Джабиры струится кровь, по ее щекам потекли слезы.

– Господи, это, должно быть, было ужасно!

– Ужасно? – прохрипела Джабира. Она была на грани истерики. – Ты можешь представить себе что-нибудь ужаснее двадцати скотов, движимых гнусной похотью, которые побывали у тебя между ногами – с полночи до рассвета! Было бы больше, но они испугались, что я не доживу до следующей ночи и лишу их удовольствия. Каково бы тебе было на моем месте?

– Я бы этого не вынесла, Джабира, – прошептала Василике, с трудом проглотив комок, застрявший в горле. – Уверена, что уже давно бы умерла. Ты удивительно стойкая женщина.

Видя, что у Джабиры совсем нет сил, Василике сама натянула на нее одежду и сказала:

– Ложись спать, Джабира. Я больше не позволю им мучить тебя.

Возразить что-либо у Джабиры не было сил, но в то же время она хорошо понимала, что Василике не в состоянии спасти ее от разбойников. Она была рада провалиться в сон, похожий на беспамятство, и хоть на время забыть обо всем, что с ней случилось. Пока она спала, Василике смотрела на ее измученное лицо и вновь и вновь восхищалась жизнестойкостью и выносливостью этой молоденькой девушки. Душа ее была полна сострадания к Джабире, и в ту ночь она поклялась самой себе – хотя плохо представляла, как выполнить обещанное, – что никто из этих гнусных бандитов больше не прикоснется к берберке – ни на следующий день, ни вообще когда-либо.

Джабира проспала весь день, просыпаясь лишь на короткое время, когда Василике пыталась втолкнуть в нее хоть немного еды. Наступили сумерки.

Появившийся у шатра старшина этой братии, назвавшийся Соколом Смерти, сухо уведомил Василике, что они задержатся здесь еще на день, чтобы отдохнуть перед обратной дорогой. Пока он цедил это сквозь зубы, взгляд его упал на спящую Джабиру, но никаких чувств он при этом не проявил. Василике показалось, что этот человек начисто лишен сострадания, и она испугалась. Когда же девушка осмелилась спросить о Мирджафаре, Сокол холодно сообщил, что принц жив и останется в живых до тех пор, пока тот, кто нанял их, не решит его судьбу. Так что ничего утешительного Василике не узнала.

К вечеру Джабира оправилась настолько, что смогла встать и одеться. Передвигалась она с трудом, и было видно, что каждое движение причиняет ей сильную боль. Она не сводила расширенных глаз со входа в шатер, словно ждала, что вот-вот появится кто-то из разбойников, опрокинет ее на спину и снова начнет терзать ее несчастное тело. Она знала, что еще одной такой ночи ей не пережить.

И вот кто-то грубо рванул полог шатра, и внутрь ввалился тот же самый солдат, который с хохотом уволок девушку прошлой ночью. Он устремил алчный взор на Джабиру и стал медленно к ней приближаться. У Василике мелькнула мысль, что он сейчас похож на распаленного похотью осла, не видящего перед собой вообще ничего, кроме вожделенной самки. Джабира спряталась за Василике, что было силы вцепилась в нее и зарыдала:

– Ты обещала, госпожа! Обещала, что не отдашь меня им. Я этого не вынесу.

– Они тебя не получат, – громко проговорила Василике. Ее глаза пылали решимостью, и она бесстрашно посмотрела на янычара.

– Прочь с дороги, – взревел туарег и грубо отшвырнул принцессу в сторону.

– Нет! Неужели в тебе нет ни капли жалости? Ни капли сострадания? Вы замучили девушку до полусмерти. Она умрет, если вы опять за нее возьметесь.

– Что ж, всем известно, что дикари нежностью не отличаются, – ухмыльнулся солдат. – И что они не любят, когда им отказывают. Идем, – приказал он Джабире. – Наши не любят долго ждать. Не испытывай их терпения, а то тебе же будет хуже.

– Госпожа, госпожа, спасите меня! – отчаянно взмолилась Джабира. В ее глазах, устремленных на Василике, стоял невыразимый ужас.

– Не смей ее трогать! – Василике решительно вздернула подбородок. Она не собиралась сдаваться и намеревалась спасти девушку любой ценой.

Не обращая внимания на ее яростный протест, дикарь схватил Джабиру за руку и потащил из шатра. Бессильный гнев, переполнявший Василике, вдруг нашел выход в диком крике, который был подобен воплю духа смерти и перебудил весь лагерь, включая и старшего, Сокола Смерти. Тот со всех ног бросился к шатру.

– Что здесь происходит, Мурад? – заорал он, но, бросив мимолетный взгляд на Василике и убедившись, что она цела и невредима, облегченно перевел дух.

– Да я и пальцем не тронул принцессу, Сокол, – прошипел разбойник, бросив на Василике взгляд, полный ненависти. – Мне нужна только девчонка. Мы хотим еще немного с ней позабавиться.

– Тогда из-за чего такой шум? Бери ее и уходи.

– Нет! – воскликнула Василике, бросаясь к Джабире. – Твои люди едва не довели эту девушку до смерти. Она моя… моя служанка, и я требую, чтобы ее оставили в покое.

На какое-то мгновение Сокол Смерти смешался, но в конце концов пожал плечами и сказал:

– Я уже подарил ее своим людям и менять решения не собираюсь.

Мурад истолковал слова старшего как сигнал к действию и с торжествующей ухмылкой снова потащил Джабиру за собой. Сама Джабира тоже решила, что это окончательный ответ и ничто уже ей не поможет. Она перестала сопротивляться и, покорно опустив голову, поплелась за туарегом. Она показалась Василике похожей на ягненка, которого ведут на заклание.

– Как бы тебя ни звали, Сокол, кто бы ты ни был на самом деле, запомни: она моя служанка! – проговорила Василике, вложив в голос всю твердость, на какую она была способна. Отчаяние и тревога за жизнь девушки обострили все ее чувства, сердце колотилось, паника исчезла, уступив место спасительному решению. – Кто бы тебя ни купил, какие бы деньги ни посулил, клянусь, что ты не получишь ни ломаного фельса, ни даже тени от него! Я скажусь больной и вместо награды ты будешь наказан за то, что не уберег добычу! Я скажу, что только ты виноват в том, что совершили твои люди. Прежде чем разрешать своим людям забавляться с Джабирой, следует хорошенько подумать, никчемная птаха.

Тот, кто назвался Соколом Смерти, отнюдь не был глупцом. Он понимал, что его наниматель не сможет остаться равнодушным к новой наложнице. Она пленит его красотой и смелостью. А если она укажет на него как на источник всех своих бед, то ему не видать не только обещанного золота, но и самой жизни. Суррахим шутить не любит – не зря же ему служит шпионская сеть, ни в чем не уступающая императорской тайной страже или Черной Страже Тахир-бея.

Свиток двадцать седьмой

Минареты и башни неведомого города, быть может, даже Орана, столицы Маскары, четко вырисовывались на горизонте, хотя до него еще оставалось несколько часов езды. То была неприступная крепость, которую охраняли прорезанные бойницами стены высотой, должно быть, в двадцать локтей. С трех сторон город ограждала река, текущая в глубоком ущелье, а с четвертой он соединялся с равниной лишь узким перешейком. Город уступами располагался на отлогом плато. Василике издалека увидела нагромождение домов, многие из которых нависали над бездной ущелья, и казалось, они так ненадежно укреплены на камне, что порыв ветра без труда скинет их в пропасть. Поразительный город, в чем-то похожий и на град Константина, окружали возделанные поля, оливковые рощи, лесистые холмы. Попасть внутрь, однако, можно было только через четверо ворот.

Под палящим солнцем туареги, ведомые Соколом Смерти, вошли в город. Мирджафара везли отдельно, и Василике не могла его видеть.

Она смотрела по сторонам, на множество сияющих ослепительной белизной дворцов и храмов, которые, казалось, стояли прямо на крышах друг у друга. По мере приближения к центральной части города улицы все круче уходили вверх, и вот наконец перед глазами Василике оказалась центральная площадь, на которой стоял дворец.

– Должно быть, этих шакалов нанял местный правитель, – прошептала Джабира.

Но отряд прошествовал мимо, углубляясь в полуночные кварталы. Здесь жили явно люди небедные, но понять, кому принадлежит дом – купцу или лекарю, кузнецу или ростовщику, было невозможно: высокие дувалы ослепляли белизной и лишь окна высоких этажей виднелись в глубине двориков.

Еще раньше, когда они двигались по извилистым улочкам, Василике обратила внимание на то, как странно одеты некоторые люди. Джабира объяснила ей, что это дервиши, святые, которые живут только подаянием. А когда Василике указала на женщину в крошечных туфельках с высокими каблуками и в остроконечном головном уборе, с которого свисала шелковая вуаль, закрывавшая ее тело до пят, Джабира сказала, что эта женщина – чинийка, что чинийских мастеров ценят везде.

– Но каким же ветром их занесло сюда, в самое сердце пустыни… – качнула головой Василике.

Наконец процессия замерла. Все тот же белый дувал, неотличимые от других узкие ворота. Но провели их не через эти, заметные, а через другие, боковые ворота дома. Внутренний дворик заливало беспощадное солнце, роскошный ослепительно-белый мрамор покрывал дорожки, между которыми высились пирамидальные тисы и корявые карагачи. Окружала дворик колоннада, коваными решетками разделенная и превращенная в подобие клеток для зверей. Василике подумала, что тот, кто нанял туарегов, наверняка сделал охоту за людьми весьма прибыльным делом, раз уж лучшее место в саду отдал под загоны для добычи.

Высокие стены защищали это странное место от уличной пыли и шума. Узкая улочка, по которой они только что шли, гудела от шума, а здесь слышались только плеск фонтана и шелест листвы. Сокол и его люди куда-то исчезли, и женщины остались одни, полные неуверенности и страха перед будущим.

Минуты позли как улитки. Наконец у одной из раскрытых клеток показался горбун, который знаками позвал Василике и Джабиру за собой.

Комната, в которой оказалась Василике, была светлой и просторной, но почти лишенной мебели. Только на широком диване возвышалась гора разноцветных шелковых подушек. На высоких сводчатых окнах, выходивших в тот самый внутренний дворик, через который проходили Василике с Джабирой, висели портьеры из пунцового шелка. На мраморном полу лежал роскошный ковер, затканный разноцветными птицами, а стены были покрыты бирюзовыми изразцами с золотым узором. Если бы Василике не пребывала в состоянии такого смятения, комната могла бы показаться ей довольно красивой.

Неведомо откуда появившиеся две умелые служанки раздели ее и искупали в бассейне, потом тщательно натерли ее тело благовониями. Когда Василике потянулась за своей одеждой, то обнаружила, что ее уже унесли. Новый наряд состоял из широких шелковых шальвар с поясом, вышитым золотой тесьмой, жемчугом и аметистами. Болеро глубокого фиолетового оттенка было густо расшито бриллиантами. Оно едва прикрывало груди, оставляя обнаженными ложбинку между ними и живот.

– Да, о подобной красе не смеют мечтать даже самые любимые кадины императорского гарема… – заметила Василике, рассматривая отражение в невероятно дорогом и поистине огромном ганзейском зеркале.

Длинные волосы Василике только расчесали, не укладывая в прическу, и они окутывали ее плечи и спину темно-серебристой вуалью. Джабиру одели в такие же одежды, только с менее богатой отделкой. Потом их накормили и развели по предназначенным для них покоям. Джабире предназначалась небольшая комнатка рядом с комнатой Василике.

Служанка, в голосе которой звучало искреннее сочувствие, посоветовала Василике немного поспать, чтобы набраться сил перед «приемом у господина». Девушка поняла, что ее ждет встреча с неизвестным, нанявшим убийц-туарегов. Но разве она могла уснуть, когда ей предстояло увидеть человека, который был для нее воплощением низости и жестокости?

Она уже устала от ожидания, когда неведомый хозяин наконец потребовал ее к себе. На этот раз за ней пришел мавр, который скалил в безобразной ухмылке безъязыкий рот. Он сделал знак рукой, и Василике последовала за ним. Ее сердце билось так сильно, что каждый удар гулко отдавался в ушах. Она покорно шла по бесконечным коридорам, последний из которых привел в огромный зал, служивший, по всей видимости, опочивальней, убранной с поистине варварским великолепием. Василике, пленница дворца самого базилевса, никогда прежде не видела и даже не могла вообразить такой роскошной и вычурной мебели, такого обилия золота, драгоценного пурпурного бархата, ковров, каждый из которых мог считаться истинным произведением искусства.

И посреди этого великолепия пауком возвышался тот, кто нанял туарегов. Высокий, вероятно, такой же высокий, как Мирджафар, но оплывший, куда более тучный и к тому же плешивый хозяин покоев взирал на Василике. Так может рассматривать новое приобретение любитель старины или редкого оружия.

– Именно такой и должна быть невеста! Именно такой и должна быть принцесса, наследница всесильного императора, мудрейшего из мудрых, Алексея из рода Комниных…

Василике молчала. У нее хватило сил, чтобы не опустить глаза перед этим уродцем.

– Да, именно такой… Говорят, ты вскружила голову самому Горному Лису… Говорят, ради него ты презрела обещания, данные другому брату…

– Я никому ничего не обещала, – произнесла Василике.

– Нет? – Хозяин покоев подошел совсем близко. – Ты не обещала любви до гроба, не обещала верности до смерти и после оной?..

«Этот слизняк, похоже, знает далеко не все…»

– Нет.

Толстяк зашел за спину девушки, и Василике слышала лишь его тяжелое дыхание. Но тут словно сотня игл пронзили ее тело – это толстяк провел рукой по ее руке от плеча до пальцев.

– Не обещала – и славно. Значит, ты не нарушишь слова, если и мне уделишь несколько дней своей жизни.

Василике еще раз содрогнулась – теперь толстяк глядел на нее сбоку и ощупывал ее подбородок. Так делают перед покупкой лошадники, оценивая, сколь молодо и сильно животное.

– Ну что ты трусишься, дурочка? Всего-то с десяток дней… Пока я договорюсь с беем Тахиром. Я продам ему его же сына и невестку… Это будет преотличная сделка. Она обогатит меня и покроет славой.

– Позором… Она покроет тебя позором на веки вечные…

– Нет, детка, люди будут вспоминать славного Суррахима-купца и собирателя! Я докажу, что только я один достоин восхвалений! Ведь это я поймал тебя и твоего Лиса! Я придумал продать его и тебя его же отцу!

– Его поймали наемные воины. А ты лишь ждал, как паук… Ждал, как трус…

– Не смей! Я! Я придумал и сделал! Я поймал! Я!

Теперь купец Суррахим визжал, лицо его покраснело от натуги, а руки, холеные и женственные, сжимались в кулаки.

– Я! Повтори, змея!

– Ты трус и падальщик, – отчетливо проговорила Василике.

В руках купца показалась плеть. Но девушка почувствовала, что все его действия – лишь попытки спрятать собственную трусость и слабость. Она выпрямилась и взглянула во вспотевшее красное лицо купца.

– Ты ударишь меня? Ударишь плетью? И после этого попытаешься продать? Продать бею?

Василике расхохоталась.

– Да тебя же высекут розгами – кому будет нужен порченый товар? Ты осмелишься превратить меня в рабыню? Тогда твоя слава воистину перешагнет рубежи стран – все будут помнить о глупом Суррахиме-купце. Будут рассказывать, как никчемный Суррахим из-за собственной злости и глупости не смог заработать даже половины обола там, где можно было найти целое состояние! Ну, ударь же меня! Ну!

Суррахим завизжал и отбросил плеть так, словно это была змея.

– Ты ведьма! Поди прочь! Эй, кто-нибудь, уберите гнусную тварь!

– Плешивый никчемный слизняк! – проговорила Василике и плюнула в лицо купца.

Тот заорал так, словно она облила его ядом. Или кипятком. Появившийся неизвестно откуда мавр бесцеремонно схватил девушку и поволок ее по коридору прочь от исходящего истерическим криком купца.

Свиток двадцать восьмой

Позже, рассказав Джабире все, что произошло, Василике поддалась охватившему ее отчаянию, и слезы ручьем хлынули по ее бледным щекам.

Этот поединок лишил ее всякой надежды на будущее – да, она смогла сейчас противостоять притязаниям этого паука. Но надолго ли хватит ее сил? А Мирджафар? Что будет с ним? Не подвергла ли она жизнь любимого смертельному риску, выведя из себя этого тучного истерика? Вдруг он решит отыграться на принце?

Еще утром оставалась, пусть весьма призрачная, надежда, что произойдет чудо и им удастся освободиться. Но сейчас… О нет, сейчас ни ее жизнь, ни жизнь Мирджафара не стоили ни гроша. Суррахим, должно быть, уже послал за палачом, чтобы навсегда избавиться от добычи…

Василике не была из тех, кто поддается панике, она старалась сражаться до последнего, всегда надеялась на счастливый случай, всегда ждала его. Но сейчас, похоже, везение изменило ей, а счастливый случай, как видно, заплутал в лабиринте узеньких улочек неведомого города.

Джабира слушала Василике, гладила ее по плечу и пыталась утешить. Но у той слезы все лились и лились.

– Так ты говоришь, он решил продать шейха его отцу… И тебя вместе с ним…

Странная интонация в голосе Джабиры уняла слезы принцессы куда лучше дюжины носовых платков. Василике кивнула.

– Он сказал, что это будет самая мудрая из его сделок. Что после этой сделки все заговорят о Суррахиме-купце.

– Похоже…

– Похоже? На что похоже?

Василике всмотрелась в лицо девушки и только теперь увидела, что та едва сдерживает нетерпение, и Василике стала слушать подругу внимательнее.

– Ты узнала что-нибудь, Джабира? Что-нибудь о Мирджафаре?

– Ну, не совсем, но… О, Василике, ты хочешь увидеть Мирджафара еще раз, прежде чем его увезут отсюда?

– Увезут?

– Ну да, к отцу…

– Увидеть! Хочу ли я его видеть?! Джабира, ты смеешься надо мной. Разве это возможно?

– Я подкупила стражу, – уклончиво сказала Джабира, опуская глаза и уставившись на носки своих туфель.

– Чем же? У тебя нет ничего ценного. И у меня тоже. Как же ты смогла… О! Нет, нет, только не это! – Слезы подступили к глазам Василике, когда она внезапно поняла, какую жертву принесла Джабира ради нее.

– Дело уже сделано, Василике, – мягко сказала Джабира. – И это оказалось не так уж плохо. Совсем не так, как когда туареги… – Ее голос сорвался. – Я приду за тобой после полуночи. В это время все во дворце спят и никто не заметит, как ты проскользнешь через внутренний дворик. Рашид будет ждать нас, но он ставит условие, что ты можешь пробыть с Мирджафаром не дольше часа.

– Рашид?

– Тот горбун, помнишь? Это Рашид, которого я… подкупила.

– Прости, Джабира.

– Но ведь я сказала, что это было не так уж и плохо, – коротко сказала Джабира. – А теперь отдохни. Я приду за тобой, когда наступит время.

Тьма окутала дом-дворец Суррахима. Джабира все не шла, и Василике уже стала думать, не приснилось ли ей все, что говорила девушка.

Наконец дверь открылась и показался горбун Рашид, который поманил Василике за собой. Укутанная до бровей в темные одежды, Василике шаг за шагом кралась вдоль клеток, которые увидела еще днем. Но Мирджафара здесь не было.

– Там, за поворотом, – чуть слышно проговорила Джабира, – настоящая тюрьма. А принца поместили в старых конюшнях… Рашид говорил, что это самый удобный из всех застенков – даже садик там есть…

– Загон для ценной добычи… – пробормотала Василике.

Они остановились перед дверью, за которой начинался долгий коридор. Василике до сих пор не верилось, что ее мечта встретиться с Мирджафаром наедине вот-вот осуществится. Хотя ложь была ей отвратительна, она так и не решила, стоит ли рассказывать Мирджафару то, что узнала от Суррахима. В негодовании принц будет способен на самые безумные поступки. Кто знает, не решится ли он голыми руками убить своих тюремщиков только для того, чтобы добраться до гнусного паука, подлинного виновника их бед. Джабира и так слишком дорого заплатила за ее последнее свидание с возлюбленным, и Василике решила, что за этот короткий час она должна убедить Мирджафара забыть ее. Сама его жизнь зависела от этого.

– Скажи мне, греза, с тобой все в порядке? – спросил Мирджафар. – Эти дикари не причинили тебе вреда?

– Мне никто не причинил вреда, Мирджафар. Это правда.

– Ты просто успокаиваешь меня, – покачал головой Мирджафар. – Туареги всегда отличались жестокостью. Они говорили мне, что разыграли вас с Джабирой в кости и добычу весело делили до рассвета.

– Нет, мы невредимы. Обе…

Василике старалась подбирать слова по возможности осторожнее – сейчас Мирджафару не надо было знать, на что пошла ради него берберка. Как не надо было знать и того, на что рассчитывал купец Суррахим.

– Какое счастье. Сейчас важно только это.

– Тебя вскоре увезут, любимый. Быть может, мы видимся в последний раз…

– Я знал, что так и будет, – Мирджафар кивнул. – Похоже, кому-то Горный Лис перебежал дорогу. Что ж, я готов к смерти…

– Нет, любимый, надо искать пути к побегу!

– Нет, моя звезда. Для меня все кончено – слишком долго я играл с судьбой. Час расплаты приближается. Но сейчас все это неважно. Я хочу тебя. Подари мне эту ночь, чтобы я мог унести с собой воспоминание, которое поддержит меня.

– Мирджафар, я не желала бы ничего другого, если бы…

– Ты отказываешься? Не хочешь более видеть меня? Того, кто предал твои надежды?

– Нет! – вскричала Василике. – Просто мне надо сказать тебе так много, а у нас так мало времени. Скоро нас разлучат – и, может быть, навсегда.

– О, любовь моя, – прошептал Мирджафар, – не сомневайся, я найду способ вернуться к тебе, и больше мы никогда не расстанемся. Нет таких препятствий, которые смогут помешать мне. Не трать драгоценные минуты на бесполезные слова. Дай мне излить на тебя свою любовь. Я тосковал по тебе все это время.

Он увлек ее на соломенное ложе и дрожащими руками стал раздевать. Он чувствовал себя как неопытный мальчишка, оставшийся наедине со своей первой женщиной. Лунный свет коснулся ее тела, посеребрил его, ее необыкновенные волосы мерцали в темноте. Мирджафар положил руку на ее груди и стал нежно целовать соски, чувствуя, как они набухают и твердеют под его языком.

– Не надо, любимый… Сейчас не время…

Василике попыталась встать.

– Любовь моя, кто бы ни был тот, кто разлучает нас, он просчитался, клянусь тебе! Как клянусь в том, что отомщу ему и каждому, кто посмеет оскорбить тебя хоть одним грязным взглядом.

Поборов желание открыть ему всю правду, Василике нашла его губы, утоляя его печаль поцелуем, и это сказало ему куда больше, чем любые слова. Его руки скользнули ниже, лаская изгибы ее бедер. Губы следовали за руками, оставляя огненный след на ее теле, воспламеняя чувства, и его страсть рождала в ней ответную страсть. Потом его пальцы ощутили приветственную влагу ее лона и нашли пульсирующий бугорок. Василике напряглась и тихо вскрикнула, отвечая на это интимное прикосновение. Сжав ее бедра, он издал невнятный звук, отдаваясь страсти, его губы отыскали вход, и его язык проник в него. Ее трепещущее тело, негромкие страстные стоны подгоняли его. Нежно и пылко он ласкал ее. И потом, когда наслаждение охватило ее до кончиков пальцев и все ее существо взорвалось в экстазе, Мирджафар не прекратил движения, ожидая последней сладостной судороги.

– Ничего не изменилось, любовь моя, – прерывисто дыша, проговорил Мирджафар, – ты создана лишь для меня.

– Ты единственный способен утолить мою страсть, Мирджафар, – сказала Василике. – Только ты можешь вознести меня на небеса.

– Слава Аллаху! – прошептал он, приподнимая ее бедра и глубоко входя в нее.

Василике подалась к нему, их обнаженные тела слились. Он застонал, когда ее влажное жаркое лоно приняло его.

– Если я умру завтра, я умру счастливым, – задыхаясь, проговорил Мирджафар, медленно выходя из нее, а потом снова соединяясь с нею.

Он не прекращал двигаться и шептал что-то, накрыв ее губы своими, касаясь языком ее зубов, наслаждаясь бархатной нежностью ее рта. Она почувствовала, как закружилась голова, когда яркое пламя желания переросло в ошеломляющий экстаз, и стон восторга сорвался с ее губ.

Внезапно Мирджафар потерял контроль над собой и атаковал ее снова и снова, грубыми быстрыми толчками, рассудок и логика, настоящее и будущее – все это перестало существовать. Он почувствовал, как приближается пик, и сладострастная дрожь, предвестник завершения, пробежала по его телу. В тот же миг Василике снова оказалась на вершине, и ощущение было настолько пронзительным, что уже граничило с болью, и ей была сладостна эта боль.

Медленно возвращаясь к реальности, Василике с ужасом поняла, что ее время почти истекло, а она еще не сказала Мирджафару того, что собиралась. Она приоткрыла рот, чтобы заговорить, но Мирджафар остановил ее ласковым поцелуем.

– Не теряй надежды, любимая. Не бойся ничего. Я вернусь за тобой, куда бы меня ни забросила судьба!

– Нет, ты не должен делать этого! – Его лицо исказилось такой мукой, что она поспешно добавила: – Я очень хочу этого, но так будет лучше для нас обоих!

– Но почему ты так говоришь? Неужели ты думаешь, что я забуду тебя, что примирюсь с тем, что ты станешь женой другого!

«Я, быть может, еще и стану женой другого! Но ты, боюсь, почти наверняка потеряешь саму свою жизнь…»

В отчаянии сжав зубы, Василике яростно затрясла головой.

– Нет, нет, нет! Я не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести! Когда ты уйдешь отсюда, не оглядывайся назад. Так будет лучше. Ты должен выжить, любимый! Беги как можно дальше от этих мест!

Когда она замолчала, Мирджафар медленно проговорил:

– Я не смогу жить без тебя. А ты? Ты сможешь меня забыть?

– Я никогда не забуду тебя. Я буду любить тебя вечно. Я возвращаю тебе твою жизнь, разве ты не понимаешь этого? Если ты вернешься за мной, моя жертва будет напрасной. Живи своей жизнью, Мирджафар, а я буду жить своей. Я освобождаю тебя от клятв, которые ты давал мне, говоря о нашем будущем. Если бы я была мудрее, я поняла бы с самого начала, что у нас не может быть общего будущего.

– Ты понимаешь, что ты говоришь?! – гневно воскликнул Мирджафар. – Ты в отчаянии, ты потеряла рассудок!

– Пусть я потеряла рассудок, пусть! – печально усмехнулась Василике. – Но я все еще названная дочь базилевса, моя жизнь стоит дорого! Так или иначе я дам отцу о себе знать и верну свободу! А вот что будет с тобой? Сможешь ли ты доказать брату, что твои намерения диктовал тебе только долг?

Мирджафар молчал – в словах Василике была слишком горькая правда.

– Поэтому, мой принц, весь этот разговор бесполезен. Обещай же мне, Мирджафар, обещай! Если ты сумеешь убежать из плена, я хочу, чтобы ты думал только о себе и забыл, что я есть на свете.

Мирджафар молчал.

– Мирджафар, умоляю тебя, обещай мне это! Времени остается все меньше, а я хочу, чтобы мы еще раз любили друг друга, прежде чем мне придется исчезнуть. Ну, обещай же мне!

Она впала в такое неистовство, что Мирджафар испугался и решил сделать вид, что согласен. Он чувствовал, как желание снова просыпается в нем, и уже не мог думать ни о чем другом. Василике уже была готова разрыдаться, когда он произнес:

– Хорошо, я обещаю.

Множество противоречивых чувств отразилось на ее лице, но самым сильным из них было облегчение.

Обхватив Василике за талию, Мирджафар поднял ее и медленно опустил на себя. Не стесняясь слез радости, она почувствовала внутри себя его горячую плоть, ее пальцы царапали кожу на его плечах, оставляя отметины любви. Ее прекрасные белые груди касались его губ, он поймал ртом набухающий острый сосок и стал жадно ласкать его, слушая, как страстные вздохи срываются с ее губ. Он хотел бы любить ее медленно, доводя раз за разом до самой вершины, но желание было сильнее его. И очень скоро оно захватило обоих и вознесло в мир, где не было никого, кроме них двоих.

Невидимкой удалось Василике проскользнуть в свою комнату. Хотя все же была тень, которая не позволила появиться ни во дворе, ни в коридорах ни одной живой душе. Та самая тень, которая предусмотрительно оставила открытыми двери, ведущие через долгий коридор к комнате принцессы.

Свиток двадцать девятый

– Василике, ты спишь? – спросила Джабира, заглядывая в комнату.

– Нет, Джабира, не сплю, – уныло ответила Василике, вытирая руками мокрые щеки. – Я не могу спать. Не могу после того, как узнала, что приготовил для Мирджафара Суррахим. Не могу, потому что сама причинила ему невыносимую боль, пусть и желая самого лучшего.

– Не надо плакать, Василике. У меня хорошие новости. Но для того, чтобы их выслушать, тебе понадобятся силы и разум. Не плачь.

– Говори, Джабира! Как бы горько ни было то, что я услышу…

– Прекрати, Василике! Я же сказала, что новости хороши. Даже более чем хороши – они сказочно прекрасны. Я сама едва могу в них поверить!

– Так говори же!

Джабира села рядом с Василике так, чтобы можно было шептать ей на ухо.

– Знаешь ли ты, что мой отец, Маджид-воин, пожертвовал мной, чтобы сберечь покой своего рода?

– Да, – Василике прикрыла глаза, – Мирджафар говорил мне.

– Так вот, когда отец узнал, что принц Мустафа велел мне отправиться с Горным Лисом, он едва не сошел с ума от беспокойства. Более того, он отправился следом за нами. Он видел, как Мирджафар пленил тебя, дабы показать всем, что принцессу похитил неустрашимый воин. Он сопровождал нас всю дорогу всего в половине дневного перехода. Он видел, как наемники напали на наш лагерь, видел, куда мы отправились. Он, да сохранит Аллах великий его во веки веков, помешал кровожадным туарегам уничтожить воинов принца Мирджафара! Он все время был рядом…

– Все время был рядом?

– Он и сейчас здесь. Как бы ни был богат Суррахим, но он не может купить весь мир. Когда за нами закрылись двери его дома, глупый купец решил усилить охрану своих владений. И нанял… отца и его людей.

Джабира сдерживалась, чтобы не рассмеяться вслух. Василике же не могла поверить собственным ушам.

– Это как в сказке, сестра! Так не бывает!

– Я и сама не поверила, когда получила весточку от отца. Не поверила и тогда, когда он сам появился на пороге моей комнаты. Ты последний раз в жизни наслаждалась объятиями принца, а отец шептал мне, что нужно сделать, чтобы без потерь сбежать отсюда.

– Это чудо, Джабира! Я не верю! Это сон!

– Это был сон, Василике! Понимаешь ты, был! А сейчас это самая настоящая явь!

– Но дом же полон охраны… что же делать нам?

– Сестренка, – Джабира с удовольствием посмотрела на Василике, – дом почти пуст. Отец не зря много лет стоит во главе нашего рода. Он удалил солдат, пленил туарегов. Кроме стражи у покоев Суррахима, в доме никого нет.

– Удалил? Убил, ты хочешь сказать.

– Нет, – Джабира улыбалась. – Он им посулил щедрую плату за далекий и трудный поход к Источникам боли, где томится твоя, Василике, родная сестра, которую мудрый и предусмотрительный купец Суррахим захочет продать после того, как совершит сделку и продаст тебя и Мирджафара бею Тахиру.

– Моя родная сестра?

– Отец посулил этим глупцам настолько большие деньги, что те вскочили на верблюдов тотчас же! Золото воистину застило им глаза…

– И заменило разум…

Василике молчала. Новости были столь необыкновенны, что сил верить в них у нее не находилось. Все это куда больше походило на сон или сказку, однако глаза Джабиры сияли, а двери покоев были распахнуты настежь.

– Так мы свободны?

– О да, мы свободны! Отец ждет нас у ворот. Следует еще кое-что предпринять, чтобы освободить принца Мирджафара. Хорошо, что горбун, ты помнишь, Рашид…

– Да, которого ты… подкупила, – кивнула Василике.

– Да, он оказался честным человеком. Он знал, кому служит, знал, но поделать ничего не мог. Когда появился отец, Рашид решил, что лучше помогать отцу, чем стать предателем…

– Или сложить голову на плахе ради слизняка…

Джабира кивнула. Да разве не все равно было, почему им стал помогать уродец, оказавшийся куда лучше, чем дюжина красавчиков, – главное, что теперь до свободы оставались считанные минуты. И следует немедля воспользоваться ими.

– Бежим, сестричка! Жадные туареги могут ведь и сообразить, что их подкупили пустыми обещаниями. Меньше всего на свете я бы хотела увидеть их лица в тот миг, когда они вернутся…

Девушки бежали по коридору к раскрытым настежь дверям. И отчего-то Василике даже не подумала, что следует поинтересоваться у Джабиры, какая же судьба постигла Суррахима-купца. Да и не все ли равно?

Мирджафар предавался воспоминаниям. О, сколько бы он дал за возможность бежать! Бежать, чтобы освободить любимую…

Принц знал о Суррахиме-купце, даже как-то видел его среди приглашенных: отец был необыкновенно гостеприимен. Не от Василике, нет, от самих туарегов он узнал, куда держат путь наемники. Теперь принц ждал, что слизняк купец появится на пороге его темницы.

Но не только мысли о свободе тревожили шейха Мирджафара. Он понимал, что не сдержал своего слова. Ведь он поклялся, что убережет принцессу Василике от всех бед, что невредимой доставит ее в Титтери. Однако подверг жизнь девушки опасности – мало того, позволил взять в плен себя самого.

«Хорош защитник! Чего тогда стоят все остальные твои клятвы? Чего стоят твои признания? Кто теперь поверит твоему слову?»

Ночь окутала землю черным бархатным покрывалом. Мирджафар сидел в садике, мрачно глядя на темную громаду стены. Он потратил полдня, прощупывая ее в поисках хоть какой-то впадины, какого-либо выступа, но тщетно. По этой ровной поверхности могла бы взобраться разве что ящерица.

Еда нетронутой так и стояла на узком каменном столике – горбун-охранник, мерзко улыбаясь, прошептал, что едва настанет ночь, он приведет девушку, чтобы она скрасила его последнюю ночь «в этом гостеприимном доме».

Мирджафар лишь махнул рукой – после разговора с Василике ему хотелось лишь покоя и одиночества.

В замке загремел ключ, дверь его темницы распахнулась и тут же снова захлопнулась. Мирджафар со вздохом встал и вернулся в комнату.

Там стояла женщина. На какое-то мгновение шейху показались знакомыми контуры тела под просторным яшмаком. Но то, должно быть, игра света факела… Не глядя на нее, он жестом указал на стол и сказал:

– Раздели со мной мой последний ужин, красавица. Как видишь, хозяин не поскупился на прощальную трапезу.

Женщина едва заметно кивнула, сделала несколько неуверенных шажков и остановилась.

«Почему она молчит?» – невольно подумал Мирджафар.

– Не стесняйся, – приободрил он гостью. – И сними эту чадру, пусть последним, что я увижу перед смертью, будет твое милое лицо.

Женщина повиновалась и откинула чадру.

Мирджафар в испуге отшатнулся.

– О Аллах, за что ты так жестоко шутишь надо мной? – воскликнул он. – Должно быть, купец решил посмеяться надо мною… Или из-за двери желает понаблюдать за тем, как я буду ласкать ту, что мне дороже всего в этой жизни…

– Нет, Мирджафар, – ласково улыбнулась Василике, – никто не будет прятаться за дверями. Неужели ты думаешь, что я могу вступить в сговор с этим негодяем? Отец Джабиры и твой слуга, Гарун, неподалеку, они помогут нам.

После этих слов принц наконец поверил своим глазам. Радость боролась в нем со страхом за свою возлюбленную. Что она такое говорит? Или она решила умереть вместе с ним?

Он порывисто обнял ее, страстно поцеловал в губы и зашептал:

– Зачем ты это сделала, любовь моя? Смерть не казалась мне такой страшной, пока я думал, что ты в безопасности. Как тебе удалось убежать от Суррахима?

– Ты не слышишь меня, любимый. Здесь, за воротами, ждет Маджид со своими людьми. Он уберег от смерти твоих людей, он проследил за туарегами, он удалил из поместья этого мерзкого паука почти всех воинов. Дело за малым – освободить тебя. Увы, обмануть охрану вокруг твоей темницы мы не можем – эти воины глухи и преданы купцу, как собаки.

– Через стену не перелезть, – с горечью покачал головой Мирджафар. – Я уже пытался… – Внезапно его озарила счастливая догадка. – Для меня все кончено, но не для тебя. Ты покинешь эту комнату так же, как и пришла, под чадрой.

Василике молча улыбалась.

– Отец Джабиры, ты сказала? – вдруг переспросил Мирджафар. – Надеюсь, с ней ничего не случилось?

Василике почувствовала укол ревности.

– Джабира в безопасности… Похоже, она тебе небезразлична.

– Она милая девочка.

– Вот именно, девочка, – фыркнула Василике.

– Да ты, похоже, ревнуешь? – не мог не улыбнуться Мирджафар.

– Сейчас не время говорить о глупостях, – предпочла сменить тему Василике. – Без тебя я никуда не пойду. Ты готов меня выслушать?

– Конечно, готов, но что это меняет? Через стену все равно не перебраться.

– Маджид нашел способ вытащить нас отсюда, у них с Гаруном достаточно времени, чтобы составить план.

– Мне нравится твоя уверенность… Я уже говорил, что очень тебя люблю?

Василике забыла об опасности, подстерегавшей их.

– Повтори, что ты сказал? – Она не верила своим ушам.

– Я люблю тебя. Все против нас, и нам не суждено быть вместе, но мне хочется, чтобы ты это знала.

Он крепко обнял ее, и она прильнула к нему всем телом. Ей так хотелось верить ему! Но правда ли это? Быть может, он сказал так просто, чтобы утешить ее?

– Я сделал тебя своей рабыней, но и сам попал в рабство, – продолжал Мирджафар. – Поцелуй меня перед расставанием, я хочу умереть со вкусом твоих поцелуев на губах.

– Ты не умрешь! – топнула ножкой Василике. – Я не допущу этого!

– О, моя отважная воительница! – усмехнулся шейх. – Обещаю, если у Маджида и Гаруна что-нибудь получится, то впредь буду верить каждому твоему слову.

Василике обняла принца, пытаясь так заставить его слышать себя. Но, похоже, его самоотречение было столь глубоко, что оно мешало здраво воспринимать мир вокруг.

– Вот теперь я умру счастливым, – произнес Мирджафар.

– Ты не умрешь, – упрямо повторила Василике.

– Ты должна мне кое-что пообещать, любимая. Если у Маджида… ничего не выйдет, то, когда откроют дверь, ты выйдешь отсюда и как можно быстрее выберешься из дворца. Затем скажешь Гаруну, чтобы он отвез тебя в Танжер… А еще лучше, чтобы ты вернулась в Бизантий.

– Ты просишь слишком многого, – покачала головой Василике.

– Обещай выполнить мою последнюю просьбу! – потребовал Мирджафар.

– Я обещаю тебе другое: всю жизнь любить тебя, даже если судьба нас и разлучит.

– Ты должна была куда раньше понять это. И поняла бы, что нас не разлучить, если бы не твое упрямство, – пробормотал принц, целуя ее. – Подумать только, сколько мы потеряли времени!

– Нельзя заставить любить насильно, – очень серьезно ответила Василике. – Я сама должна была разобраться в своих чувствах и… и многое понять. Любить по-настоящему может только свободная женщина, не подчиняющаяся никакому господину, но никак не рабыня.

– Ты для меня никогда не была рабыней.

– Твои щедрость и благородство просто поразительны, мой господин, – лукаво улыбнулась девушка. – Я никогда и не считала себя рабыней.

– Нет, это просто невыносимо! – рассмеялся Мирджафар. – Ты готова спорить всегда и по любому поводу… Должно быть, до появления Гаруна и Маджида есть еще время.

– Так ты все-таки поверил, что они придут?

– Всегда приятно верить в хорошее, – пожал плечами Мирджафар. – Кроме того, когда я сжимаю тебя в своих объятиях, то готов верить во что угодно…

Свиток тридцатый

В тот же миг в дверном проеме возникла темная мужская фигура. Незнакомец с низким поклоном произнес:

– Да благословит тебя Аллах, мой господин! Готовы ли вы с принцессой покинуть эту мерзкую темницу?

– Гарун?! – Мирджафар готов был кричать от радости. – Неужели это в самом деле ты?

– А кто же еще? – последовал ответ. – Похоже, у нас с Маджидом все получилось. Василике, хватай этого глупца за руку. Пора бежать, поторапливайтесь.

– Слава Аллаху! Но как тебе удалось проникнуть сюда? Ведь вокруг полно стражи!

– Всему свое время, Мирджафар. Отец Джабиры ждет нас снаружи с лошадями. Поторопись. К тому моменту, когда станет известно о побеге, мы должны быть как можно дальше от этих гостеприимных мест.

С этими словами Гарун снова растворился в темноте.

– Ну, теперь ты мне веришь? – срывающимся от радости голосом спросила Василике.

– Тебе я верю безгранично. Но вот в побег… – рассмеялся Мирджафар и крепко ее обнял. – А теперь поспешим. Понятия не имею, как Гарун собирается перетащить нас через стену; но если это кто-то и сможет сделать, то только он.

Через мгновение они уже были в саду. Принц с удивлением уставился на свисающую со стены толстую веревку; в ней не было ничего необычного, если не считать навязанных по всей длине широких петель, заменявших ступени, и мощного железного крюка, надежно крепящего ее наверху. Мирджафару еще не приходилось видеть столь странной и остроумной конструкции.

– О чем-то подобном я думал давным-давно, – негромко объяснил Гарун. – У моей «лестницы», правда, есть один недостаток: по ней очень легко подниматься, но только не спускаться… Нога никак не может попасть в петлю, особенно в темноте. Однако времени продумать все до конца у меня не было, приходилось спешить.

Мирджафар с уважением посмотрел на него, но все же спросил:

– А как тебе удалось не изрезаться об острые камни стены?

– Взгляни наверх, – улыбнулся Гарун.

Принц поднял голову и различил на самом краю стены что-то белое.

– Что это?

– Обычная кошма… всего лишь кошма, каких у кочевников всегда более чем достаточно. Правда, здорово придумано? Уважаемый Маджид сообразил, как защититься от осколков. Я забросил крюк, взобрался на стену, положил шкуру, перекинул веревку на другую сторону, и вот я здесь.

– Но ты говоришь, что по ней трудно спускаться?

– Да, – вздохнул Гарун, – пришлось помучиться. Но вам это не грозит.

– То есть? – не понял Мирджафар. – Как же иначе мы окажемся на той стороне?

– Проще простого, – загадочно улыбнулся Гарун. – Когда окажешься наверху, все поймешь сам. Это, кстати, придумка старика Маджида. Да какого там старика, он куда крепче нас будет… Да, чуть не забыл. Лучше, если первой пойдет Василике.

– Ты справишься? – с сомнением посмотрел на нее Мирджафар.

– Еще бы! – фыркнула она и, крепко сжав веревку, поставила ногу в первую петлю. – Подсади меня.

Мирджафар обхватил девушку за талию и легко поднял в воздух; сначала осторожно, а потом все увереннее она принялась карабкаться наверх. Стена была высокая, и лезть пришлось довольно долго. Добравшись, наконец, до верхнего края, Василике села на овечью шкуру и с опаской посмотрела вниз.

– А что дальше? – нетерпеливо спросил Гаруна Мирджафар. – Как она спустится? Надеюсь, ты все предусмотрел. Если с ней что-то случится, я никогда тебе этого не прощу.

– Смотри и ничего не бойся, – спокойно ответил тот.

Внезапно Василике решительно поднялась на стене во весь рост и… исчезла.

– О Аллах! – забеспокоился Мирджафар. – Что случилось?

– Не беспокойся, – терпеливо ответил Гарун, – с ней все в порядке. Теперь твоя очередь. Я последую за тобой и уберу веревку. Хозяин этого дома с ума сойдет, узнав, что лишился всей добычи, – с довольной усмешкой добавил он.

Отбросив сомнения, Мирджафар быстро полез наверх и без труда достиг края. По ту сторону, едва различимые в темноте, маячили несколько фигур в черных одеждах, а у самого подножия стены стояла запряженная быками огромная арба, доверху наполненная сеном.

– Прыгай! – донесся до него приглушенный мужской голос, и, вдохнув полной грудью, он ринулся вниз с головокружительной высоты.

Приземление было довольно болезненным.

– Ты не пострадал? – бросилась к нему Василике.

– Нет, а ты?

– Так, пара синяков, но ничего серьезного, – ответила она, с гримасой потирая ушибленное бедро.

– Быстрее выбирайтесь из арбы! – зашипел в темноте Маджид. – Гарун уже на стене. Вы хотите, чтобы он свалился на вас?

Они тут же соскользнули на землю.

Первой вниз упала веревка, а вслед за ней, с овечьей шкурой в обнимку, в сено тяжело рухнул Гарун.

– А где стража? – опомнился Мирджафар. – Не может быть, чтобы дом Суррахима не охранялся получше иного дворца!

– Во время падения ты, должно быть, сильно ударился головой, – усмехнулся Маджид. – Ну что за дурацкий вопрос? Здесь действительно было… хм… несколько стражников, но им всем – надо же, какое совпадение! – внезапно очень захотелось спать. Такой ответ тебя устроит?

– Извини, – смутился Мирджафар, – мне не следовало беспокоиться о них.

– Ладно, хватит болтать, – махнул рукой берберский воин. – Надо убираться отсюда, пока мы не перебудили весь город.

Внезапно из густой тени выскользнул какой-то человек, молча вскочил на козлы, стегнул быков, и через мгновение арба растворилась в темноте.

– Пошли, – сказал кади, – Джабира ждет нас с лошадьми неподалеку.

– Джабира? – изумился Мирджафар. – Да ты в своем уме, Маджид? Зачем ты ее сюда потащил?

– Ох, шейх, – старик покачал головой. – Ты воистину повредился в рассудке. Да я ради нее только все это и затеял. Ты должен быть ей благодарен за то, что она настояла на том, чтобы я вытащил и тебя, и твою тощую принцессу!

– Должно быть, мой разум отказывается принимать все вокруг! Прости меня, мудрый воин! – кивнув, ответил Мирджафар. – Но нам надо торопиться.

– Не я задерживаю вас, – пробормотал под нос Маджид.

Следуя за бербером-вождем, они углубились в темные кривые улочки, ведущие к старому городу. Джабира ждала их недалеко от базарной площади. Вскочив в седла, маленький отряд выехал из спящего города. Через несколько лиг вождь берберов остановил своего коня.

Небо все еще было черным, без малейших признаков приближающегося рассвета, хотя огромная серебряная луна уже висела над самым горизонтом. Василике молча наблюдала, как на ночное светило медленно наползает туча. Она понимала, что пришло время расставаться: отцу Джабиры пора было исчезнуть – не следовало рисковать. Ее сердце разрывалось от сочувствия. Страшно подумать, что творилось сейчас с самой Джабирой – ей хотелось и последовать за ним, и остаться здесь, с Василике и Мирджафаром.

– Дочь, ты свой выбор уже сделала. Я возвращаюсь домой. Тебе следует вернуться к бею – ибо так уже однажды распорядилась судьба. Ты уже делала этот шаг.

– Там Мустафа, – прошептала Джабира. – Там любимый…

Свиток тридцать первый

– Воистину, – проговорил Мирджафар, – твой отец, Джабира, сделал для нас невозможное.

– Он так понимал свой долг, – пожала плечами девушка. – Вон впереди, видите, левее минаретов?..

– Там… мачты?

– Да, мой принц, – ликуя, проговорила Джабира. – Это дхау, дхау принцессы Василике! Гарун нашел их среди бесчисленных судов Искендерума. А дальше все было куда проще…

Только сейчас Мирджафар в полной мере смог осознать все происшедшее – и чудо появления Маджида-вождя, и радость свободы.

– Но почему твой отец, девочка, не отбил нас у туарегов? Отчего позволил нам увидеть плен? Отчего не успел раньше?

– Ты неблагодарный трус, а не принц! – вскричала Джабира. – У отца была всего горстка людей. Они бы полегли в неравной битве с туарегами… И ты бы увидел райские кущи в тот самый миг, когда Василике стала бы рабыней… Или наложницей Суррахима…

Мирджафар опустил голову от стыда. В словах отчаянной берберки была истина, а вот он позволил себе быть неблагодарным, позволил себе с надменностью владыки судить о том, о чем почти ничего не знал.

– Прости меня, мудрая дочь великого отца… Я позволил себе быть неблагодарным… Это верно. Однако от сего дня до последнего вздоха я буду благодарить Аллаха всесильного за каждый день своей жизни, подаренный твоим, достойная Джабира, великим отцом.

Девушка лишь покачала головой. Более ничего сказать она не захотела. Да и не успела: дорога вела их маленький отряд все ближе к морю. Вот показались причалы, вот закачались на волнах крутобокие дхау.

– Все три! Свадебный поезд принцессы! – В голосе Мирджафара смешались восторг и изумление.

– О да, Горный Лис! – со смехом ответил Гарун. – Они ждут лишь прекрасную пассажирку – и готовы тронуться в путь сей же час!

Василике все еще не могла прийти в себя – события сменяли друг друга слишком быстро. Теперь она опять была принцессой, невестой шейха Мустафы. И радость освобождения в который уже раз сменилась горьким осознанием того, что, даже любимая, она принадлежит истории, а не тому, кто дорог ей более всего в мире.

– Да воссияет солнце над твоей венценосной главой, о принцесса! – раздался рядом громкий голос.

Девушка вздрогнула. Она почему-то не сразу сообразила, что кораблями кто-то должен управлять, что команда с нетерпением ждет минуты, когда она ступит на палубу.

– Я благодарю тебя, отважный капитан! – прошептала девушка. – Должно быть, вы готовы отправиться в путь?

Капитан (кто же еще мог приветствовать ее?) самодовольно усмехнулся.

– Я лелею надежду, о славнейшая, что путешествие наше будет быстрым и легким.

– Я мечтаю об этом, достойнейший…

Более ничего сказать Василике не смогла – силы оставили ее. И весь путь до роскошной каюты, достойной принцессы Бизантия, девушка проделала на руках у Мирджафара.

Слова капитана не расходились с делом. Утро встретило дхау свадебного поезда легким попутным ветерком и сиянием небес.

Мирджафар стоял на носу и любовался бескрайним простором. К счастью, берега, столь неприветливые и коварные, растаяли в ночи, а впереди была лишь дорога к дому. Он, верный своему слову, сопровождал невесту брата.

И от этой мысли поблекла вся краса мира перед его глазами. Сейчас он должен был принять решение. Именно сейчас.

Он любил эту женщину больше самой жизни, он готов был отдать всего себя за один лишь ее благосклонный взгляд. Он бы без тени сомнения назвал себя счастливейшим из смертных, если бы она согласилась разделить с ним все дни его жизни. Да, он, должно быть, добрую сотню раз говорил ей, что их встреча – это судьба. Но такой ли судьбы хотел он для нее и себя?

Тогда, всего полгода назад, счастье обладания ею было для него самоцелью. Теперь же он готов был, подобно отцу, назвать иноземку своей женой.

Своей. А не женой своего брата.

– Аллах великий, но какая всесильному базилевсу разница, чьей женой станет его названная дочь? Да, не старшего из сыновей, не наследника престола, но женой принца, сына бея…

Мирджафар проговорил все это и сам устыдился фальши, что звучала в его словах. Увы, он понимал, что самое главное сражение в своей жизни, сражение за счастье взаимной любви, ему еще предстоит. И исход этого сражения ему неведом.

Ибо не зависит ни от его силы, ни от его ловкости, ни от мудрости кого бы то ни было в этом мире.

– Так решит судьба… – проговорил Мирджафар и почувствовал, как это слово наполнилось для него новым смыслом.

Неведомо, сколько времени провел наедине с Серединным морем принц, быть может, несколько часов. Однако он пришел в себя, лишь заметив, что солнце скрылось за чернейшими тучами, ветер заметно посвежел, а ласковое море грозит с минуты на минуту превратиться в бушующую стихию.

– Будет буря? – спросила у него за спиной Василике. В ее голосе смешались страх и благоговение.

– Да, моя греза. Принцессам не стоит в такую погоду оставаться на палубе. Пойдем, я провожу тебя.

Девушка позволила увести себя, однако мысли ее были более чем далеко от переменчивых стихий. Она точно так же, как Мирджафар, думала о будущем. О том, что странствие с Горным Лисом было подлинным счастьем. Что именно там она познала любовь и что именно в те минуты была по-настоящему счастлива. Сейчас она готова была назвать самыми лучшими днями своей жизни даже те, когда ее мучило коварство Джабиры и кажущееся предательство Мирджафара. Ибо именно те дни были днями ее неразрывной связи с любимым.

Сейчас же она вновь вернулась туда, где ею управляют не обычные человеческие чувства и желания, а долг перед неродной отчизной и честь называться дочерью самого базилевса.

Девушка не находила выхода из этого лабиринта. Она чувствовала, что душа ее заплутала и нет никакой силы, чтобы вновь обрести самое себя. Несколько шагов под пронизывающим ветром не помогли – она по-прежнему чувствовала себя измученной. Измотанной, превращенной в жалкую игрушку была сама ее душа.

Здесь, в каюте, не было ни пронизывающего ветра, ни растущих волн. Но был принц, ее любимый. И только он.

Мирджафар заключил Василике в объятия, но девушка выскользнула из кольца его рук.

– Мирджафар, я чувствую такое опустошение, – с тоской проговорила Василике. – Не знаю, смогу ли простить себя, не знаю, смогу ли примириться с тем, что нас вновь связывает только твой долг перед братом. Я не уверена и в том… что я тебя хочу. – Она говорила неправду, но хотела, чтобы он тоже почувствовал боль, чтобы им тоже овладело сомнение, которое так истерзало ее душу.

– О нет, прекрасная мечта. Ты меня хочешь. Хочешь так же, как я хочу тебя, – пробормотал он в ответ.

Мирджафар словно обнял ее взглядом, и его охватило тепло. С томительной медлительностью он приблизил губы к ее губам. Его поцелуй был полон необузданной страсти и нетерпения. Он настойчиво раздвинул ее губы губами, а его язык с силой вошел во влажное тепло ее рта, затрепетал, получив ответ, который она пыталась сдержать, но не смогла. Поцелуй длился и длился. Когда она уже испугалась, что потеряет сознание, он оторвался от нее и заглянул ей в глаза. Они замерли в ожидании, столь же полном манящего обещания, как теплый, напоенный ароматами ветер, который подгонял их легкий дхау. Когда их глаза встретились, весь гнев Василике исчез, переродившись в желание, жажду, утолить которую мог только этот человек. Ее тянуло упасть в его жаркие объятия и остаться там навсегда.

Проворные пальцы Мирджафара легко справились с загадками ее платья, и, как по волшебству, оно упало, обнажив гладкие плечи и верхнюю часть сливочно-белых грудей.

При виде этого бесконечно соблазнительного, совершенного тела Мирджафар застонал, положил руки на прекрасные фарфоровые полусферы, увенчанные кораллами, и поднес их ко рту, поцеловал сначала один сосок, потом другой. Неудовлетворенный столь скудной пищей, снедаемый желанием видеть обнаженным ее тело целиком, ощутить вкус каждой его частички, он быстро освободил ее от остатков одежды и сбросил свою.

Мирджафар стоял перед ней, гордый своей наготой, а она, затаив дыхание, созерцала эту ожившую статую – воплощение мужской силы и красоты. Ее взгляд медленно перемещался от широких плеч к узкой талии, мускулистым бедрам. Густая поросль курчавых волос покрывала его грудь, спускаясь узкой лентой к чреслам, где она снова расширялась, образуя покров, из которого вздымалась напряженная мужская плоть, в которой пульсировала жизнь.

Он радостно и гордо улыбнулся, поймав ее благоговейный взгляд. Привстав на цыпочки, вытянувшись как струна и выгнув спину так, что ее соски касались его груди, она всем телом тянулась к нему, как самое совершенное воплощение грез.

Мирджафар поднял ее на руки и, бережно положив на середину широкой постели, встал рядом на колени. С нежным стоном прижался губами к ее губам. Вдруг он прервал поцелуй, но лишь для того, чтобы припасть губами к манящим округлостям, он играл ими, дразня ее, и в этой чувственной игре участвовали его руки, губы и язык, который ласкал сосок сильными, нежными движениями.

Василике тоже тихонько застонала, когда его губы поползли ниже, оставляя блестящий, влажный и жаркий след на плоском животе, изгибе талии и округлых бедрах. Она ахнула, когда ощутила, как его трепещущий язык проникает во влажную глубину лона. Когда он нежно притронулся к ее ногам, она, повинуясь безмолвному приказу, послушно развела их в стороны. Одно упоительное ощущение следовало за другим, пока они не слились воедино, заставляя ее стонать и извиваться всем телом. А потом она уже летела ввысь, минуя луну, прямо к звездам. Разума не стало, все ее существо растворилось в сильнейшем взрыве эмоций.

Еще не придя в себя, она почувствовала, что Мирджафар нависает над ней и снова целует ее в губы, безжалостно вырывая из состояния блаженного умиротворения и ввергая в новый вихрь страсти.

Неистовая вспышка желания пронзила ее, и она обхватила его бедра, что было силы прижимая к себе, пока наконец не ощутила на себе всю тяжесть его тела.

Искусно сдерживая собственную страсть, Мирджафар медленно и терпеливо вел ее дорогой наслаждения – так медленно, что она стала молить о завершении.

– Подожди, любовь моя, – прошептал он, вновь покрывая поцелуями ее трепещущее тело.

Но Василике больше не могла выдержать и минуты этой сладкой пытки. Наконец произошло то, чего она так жаждала, – полное слияние двух тел, словно растворившихся одно в другом.

– Мирджафар, я люблю тебя, – вскрикнула она, когда мир сдвинулся с места, все ускоряя вращение.

– Ты моя, Василике, – простонал Мирджафар в ответ. – Не вздумай снова покидать меня.

В тот же миг он почувствовал содрогания ее хрупкого тела, которые словно отпустили туго натянутую в нем пружину. Последнее мощное движение, и он замер, оглушенный обрушившейся на него лавиной немыслимых ощущений.

– Наверное, – задумчиво проговорила Василике, – все, что случилось со дня нашей первой встречи, было неизбежно.

Мирджафар кивнул.

– Судьба.

И вновь это простое слово окрасилось особым смыслом, еще одной гранью тревожно-сладкого предвидения.

Свиток тридцать второй

Василике задремала на плече принца. Ему же не спалось. Он уже давно чувствовал, что качка усиливается.

– Должно быть, нам не удалось убежать… – пробормотал он, пытаясь встать.

– Что случилось?

– Шторм, моя любовь. Должно быть, капитану сейчас не будет лишней любая помощь…

– Останься, Мирджафар. Разве ты забыл, что твой долг – охранять меня?

– Я и исполняю свой долг. Что толку охранять тебя, если ты будешь опускаться на дно вместе с этой лоханкой?

Мирджафар уже собирался закрыть дверь, но тут до него донесся еще один звук, звук более чем неприятный, звук настораживающий: пушечный залп.

– Аллах великий! Неужели ты послал нам недостаточно бед?

Ответом на этот вопрос стал ответный залп – ответила пушка «Константина», дхау принцессы.

– Жди меня здесь, Василике. Запритесь с Джабирой и никуда не выходите, пока я не приду за вами!

У Мирджафара хватило ума не показываться на палубе во весь рост. Присев, он добрался до шлюпки и затаился у самого днища. Он был достаточно опытным воином, чтобы понять, что не просто неприятность – новая беда обрушилась на него и его людей. С полуночи, или, как говорили моряки, с норда приближалась каракка, настоящий гигант по сравнению с вертким и легким дхау. Вместо двух она была увенчана тремя кроваво-красными парусами, сливавшимися с красной же палубой. Жерла пушек по левой стороне еще дымились.

– Счастье, что при такой качке трудно прицелиться, – прошептал Мирджафар. – Но отчего ты нападаешь на нас? Кто ты?

Об этом, увы, можно было не спрашивать равнодушные небеса. Ибо страны по обе стороны Серединного моря боялись лишь одного бедствия – пиратов.

Каракка подошла еще ближе. Мирджафару даже не пришлось напрягать зрение, чтобы прочитать имя нападавшего. «Рубака»…

– Аллах великий! Почему именно он? Почему мы не встретили другого морского охотника?! Почему именно ты, безжалостное чудовище?

Увы, принц не узнал ответ на этот вопрос. И в этом было его счастье. Ибо неведение зачастую оказывается куда большим благом, чем знание.

С пиратского судна раздался новый залп. «Рубака» – легкий и быстрый – начал описывать круги вокруг «Константина». Его пушки безостановочно гремели – становилось ясно, что силы не равны. Обычно верткий дхау сидел в воде, как раненая утка, и не мог сдвинуться ни вправо, ни влево, в то время как маневренный «Рубака» уходил от огня противника.

Со своего наблюдательного пункта Мирджафар хорошо видел гигантскую фигуру капитана корсаров, который с мостика отдавал распоряжения своим людям. В левый борт «Константина» одно за другим попали два ядра. Оставалась лишь слабая надежда на то, что пиратов удастся разгромить в рукопашной схватке, когда они возьмут судно на абордаж. Капитан дхау выкрикивал слова команды, а тем временем с борта пиратского судна уже летели крючья на длинных цепях, соединившие оба корабля. В несколько мгновений пираты перекинули доски, по которым без особого усилия перебрались на палубу «Константина», а те, кому особенно не терпелось, перелетали с одного корабля на другой, держась за привязанные к снастям лини.

Команда дхау, которая прекрасно отдавала себе отчет в том, что сражается не только за себя, но и за своих пассажиров, успешно отразила первый натиск пиратов. Мирджафар бесстрашно бросился в самую гущу схватки. Глаза и ноздри обжигало едким запахом дыма и серы. Он бился не за себя, он бился за жизнь и честь Василике. Мирджафар хорошо представлял себе, что ей придется пережить, если она попадет в лапы пиратов: надругательство и бесчестие, а потом еще страшные унижения на невольничьем рынке. Лучше смерть, чем подобная участь.

Тесно прижавшись друг к другу, Василике и Джабира в ужасе ловили доносившиеся до них звуки боя. Но страшнее грохота выстрелов, запаха гари и криков раненых были мысли о том, что их ждет, если победят пираты.

Внезапно новая мысль вытеснила страх за свою судьбу. А что, если Мирджафар ранен, а может быть, даже убит? Что, если он расстанется с жизнью, унеся с собой в могилу те необдуманные гневные слова, которые услышал от нее, если он так и не узнает, как горячо она его любит? Нет, только не это!

Высвободившись из рук Джабиры, Василике, вся дрожа, подошла к двери.

– Принцесса, что ты делаешь? – вскричала перепуганная Джабира.

– Я должна выбраться отсюда и посмотреть, что происходит.

– Нет, оставайся! Мирджафар велел нам сидеть смирно. Это слишком опасно.

– Не беспокойся, Джабира. – Василике пыталась успокоить верную подругу, но решение уже было принято. – Я буду очень осторожна. Обещаю тебе, что только выберусь в коридор и взгляну, что творится на палубе. Если пираты победят, то, увидят меня или нет, все равно не будет иметь никакого значения – нас найдут и здесь.

– Я не хочу этого слышать! – воскликнула Джабира, еще больше напуганная этими словами.

Не найдя слов утешения, которые были ей так необходимы, Василике отперла дверь и шагнула в коридор. Шум битвы не утихал, и Василике понимала, что пиратам сейчас не до того, чтобы обыскивать каюты пассажиров.

Она с трудом сдержала крик ужаса, споткнувшись о тело, распростертое в коридоре рядом с трапом. Она замерла, но человек не двигался, и она отважилась подойти к нему поближе. Судя по одежде, это был пират. При виде перерезанного горла Василике судорожно сглотнула слюну, чтобы преодолеть подступавшую тошноту. Старательно отводя глаза от ужасной раны, она осторожно переступила через труп и стала подниматься по трапу, уже жалея о том, что не осталась в каюте.

Палуба была скользкой от крови, оглушительно гремели выстрелы, звенела сталь. Везде, куда ни глянь, шла яростная рукопашная схватка. Неподалеку от того места, где она стояла, лежали раненые под присмотром корабельного врача, тоже серьезно раненного. Стоны и крики этих людей, покрытых кровью, черных от порохового дыма, разрывали ее сердце, она не могла оставаться безучастным свидетелем происходящего.

Забыв об опасности, грозившей ей самой, забыв о предупреждении Мирджафара, она бросилась на палубу, проскользнув мимо двух людей, сражавшихся на саблях. Мимолетного взгляда было достаточно, чтобы понять, что ни один из них не был ее безумным принцем. Добравшись до места, где лежали раненые, Василике предложила остолбеневшему от неожиданности врачу свою помощь.

– Принцесса, прячьтесь! Здесь не место женщине!

Но Василике не слышала этих слов – доктор, имени которого Василике запомнить еще не успела, хотя запомнила руки, с необыкновенной осторожностью только вчера лечившие солнечные ожоги на ее лице, действительно был серьезно ранен – на его левом плече зияла страшная рваная рана, из которой струилась кровь.

– Я могу вам помочь, – твердо ответила Василике. – Позвольте, я вас перевяжу. Иначе вы не сможете продолжать.

Доктор без возражений разрешил Василике очистить рану от обрывков одежды и наложить повязку. Когда она закончила, на его лице появилась слабая улыбка.

– Благодарю, принцесса. У вас умелые руки, но вам нельзя здесь оставаться. Умоляю, спуститесь вниз. Разве вас не предупреждали, что показываться на глаза пиратам очень опасно?

– Предупреждали, – согласилась Василике, – но я должна остаться здесь. Вам нужна помощь.

Серые глаза Василике настороженно оглядывали палубу и вдруг остановились на устрашающей фигуре неизвестного гиганта. Угольно-черная борода почти целиком скрывала его лицо, но маленькие, злобно сверкающие глазки смотрели прямо на нее с восхищением, не сулящим ничего хорошего. В нем было, похоже, больше четырех локтей роста, а обнаженные грудь и руки влажно блестели от пота и крови.

Вскрикнув от испуга, Василике распласталась на палубе в надежде укрыться от этого взгляда, но ее надежды не оправдались. Он стоял, широко расставив ноги, подобные стволам деревьев, лес курчавых волос прикрывал неимоверной ширины грудь, на длинных руках вздувались бугры мышц, а его шея была такой толщины, как талия Василике. Удивительно подвижный для своих размеров, выглядевший как настоящий хищник, пират одним взмахом чудовищного клинка сразил противника и с дьявольской усмешкой стал пробиваться к Василике.

Леденящий ужас охватил ее, рука непроизвольно сжала горло, губы судорожно зашевелились. Это чудовище преследует ее! Она бросилась бежать, но проход на нижнюю палубу был закрыт – там стояли еще двое захватчиков. Василике круто развернулась и метнулась в противоположном направлении. С ужасом сознавая, что надежды на спасение почти нет, она все же неслась по палубе, ежесекундно оступаясь и скользя.

«Где же Джабира? Что стало с Мирджафаром-Лисом?» – Стараясь не впадать в истерику, девушка все же пыталась найти убежище. И, быть может, в этом убежище найти своих друзей. Но палуба, омываемая высокими волнами, стала для нее настоящим противником. «Похоже, весь мир ополчился против меня!» – Эта мысль мелькнула у девушки, когда особенно высокая волна окатила ее с ног до головы.

Бородатый гигант гнался за Василике с упорством, подобным тому, с каким собаки преследуют лису. При этом кровожадная ухмылка не сходила с его лица. Как только он увидел ее лицо, освещенное солнцем, он сразу понял, что должен обладать этой женщиной. Злорадная усмешка означала, что у нее нет никаких шансов на спасение: можно считать, что этот корабль уже у него в кармане.

С первого же взгляда на Василике он был поражен ее воздушной, нежной красотой, но это не помешало ему тут же прикинуть, сколько она потянет на невольничьем рынке. Может быть, новый правитель Титтери пожелает пополнить этим бесценным бриллиантом свою коллекцию. Он разбирается в женской красоте. Или, быть может, для нее найдется место в гареме халифа багдадского… Или…

Да, бородатый пират был далеко не беден – морская охота являлась для него просто славным развлечением. Но все же радость, которую он испытывал, почувствовав в руках полный золотых кошель, на миг превращала его в истинного работорговца, охотника за «живым» товаром.

Эта девица, ее кораблик напомнили бородачу о слухах, которые упорно циркулировали по обе стороны Серединного моря. Если морские волки, настоящие знатоки хорошей байки, в этот раз говорили правду, если эта девчонка не просто избалованная дочь купца или наместника, если ее сундуки – это сундуки с приданым… Если она сама не просто визгливая трусиха, а та самая путешественница… О, тогда торг будет еще интереснее. Плохо только, что ее жених уже никогда не выступит в роли покупателя… Хотя продать шейху его же невесту… Да, это было бы весьма недурной сделкой. Было бы, случись сегодняшняя встреча парой дней раньше. Но сейчас можно попытаться получить денежки за ее свободу у батюшки этой самой невесты…

Мечты увели пирата прочь и от скользкой палубы, и от высоких волн… И если бы не стрела, просвистевшая прямо возле его уха, бородач бы, должно быть, навсегда остался в плену своих видений, звона несуществующих монет и блеска еще не полученных самоцветов.

Придя в себя, гигант, однако, не ринулся на нападавшего – его цель ускользала, а выстрел не нанес ему ни малейшего урона.

Судорожно всхлипывая, Василике бежала по палубе, и страх придавал ей силы. Она твердо решила, что лучше бросится в воду, чем позволит чернобородому пирату прикоснуться к себе. Она отчаянно искала взглядом Мирджафара и наконец нашла его – он стоял спиной к поручням и сражался за свою жизнь. Девушка удержалась от крика – ведь это могло стоить ему жизни – и зигзагами помчалась по палубе, огибая дерущихся и уворачиваясь от рук тех, кто пытался ее задержать. Она уже задыхалась, колени у нее подгибались, а за спиной, совсем близко, она слышала тяжелое дыхание гигантского пирата. Она поняла, что он просто играет с ней, и неизбежный конец этой погони неминуем.

Вдруг перед ней возник леер, и она не раздумывая вскарабкалась на него, собираясь прыгнуть в воду. Бородач издал дикий рев, видя, что желанная добыча вот-вот достанется волнам, и понесся к ней гигантскими прыжками. Огромная ручища вытянулась, сумев ухватить прядь вымокших волос. Мирджафар, который уже сумел покончить с пиратами, преграждавшими ему дорогу, услышал крик боли и отчаяния.

Василике упала на палубу к ногам Чернобородого.

– От меня не убежишь, крошка, – захохотал тот. – Я имею на тебя виды, и в мои планы не входит делать из тебя приманку для акул. Они не смогут оценить тебя по достоинству, зато я смогу. – От его громоподобного голоса у Василике по спине побежали мурашки.

– Отпусти ее, негодяй! – Мирджафар с саблей наголо сумел пробиться к Василике и теперь стоял рядом с ней. Чернобородый смерил его пренебрежительным взглядом. Хотя Мирджафар, без сомнения, принадлежал к числу крупных мужчин, пират был заметно выше и тяжелее. У Василике сжалось сердце от страха за своего возлюбленного.

Чернобородый подтащил ее за волосы к себе поближе, рывком поставил на ноги.

– Это твоя женщина? – проревел он.

– Да, – ответил Мирджафар, взглядом предупреждая Василике, чтобы она молчала. – Убери от нее свои грязные лапы.

Он крепко сжал рукоятку сабли, бросая вызов гиганту, хотя понимал, как мало у него шансов на победу.

– Кораблик-то все равно теперь мой, – ухмыльнулся Чернобородый. – И эта красотка тоже моя. Взгляни вокруг – бой кончен и мы победили. Брось саблю.

Он обнял Василике за талию в знак обладания и притянул к себе. Девушка содрогнулась от отвращения, но ее взгляд умолял Мирджафара оставаться на месте. Двое пиратов встали по обе стороны от своего предводителя, готовые в любую минуту броситься на смельчака.

– Брось саблю, – угрожающе повторил Чернобородый.

– Предлагаю тебе сделку, – выпалил Мирджафар в порыве отчаяния.

Громовой хохот предводителя пиратов привлек внимание команды. Все глаза устремились на человека, осмелившегося сопротивляться их вожаку.

– О какой сделке ты говоришь? – наконец спросил Чернобородый. – Все, что у тебя есть, теперь мое, включая эту женщину.

– Принц, дай-ка я его пристрелю, – предложил один из телохранителей вожака.

«Принц? Так это чудовище к тому же еще и знатного рода?!» – Василике могла поверить во многое, но только не в то, что это омерзительное существо некогда может взойти на трон.

– Верно, – подхватил второй помощник. – С ним пора кончать. Больно уж он нахален.

Оба пирата двинулись к Мирджафару, и он, оказавшись загнанным в угол, вскочил на леер. Его сабля раз за разом чертила перед ним широкий полукруг, вступать в пределы которого никому бы не захотелось.

– Подождите! – крикнул Мирджафар. – Выслушайте меня. Я принц Мирджафар, сын бея Тахира, властителя Титтери. За меня дадут большие деньги! Не трогайте этот корабль и пассажиров, и я добровольно пойду с вами.

Задумчиво теребя черную бороду, вожак пиратов рассматривал стоявшего перед ним молодого человека. Тот действительно был по всем меркам похож на самого настоящего принца: гибкое и сильное тренированное тело, умный и смелый взгляд, волевое лицо, гордая осанка.

Неудивительно, что Мустафа погиб – без защиты такого брата он был обречен. Обречен с того самого мига, когда Касым-бей только начал мечтать о троне страны. Без принца Мирджафара, знаменитого воина, по мнению одних, и настоящего головореза, по мнению других, мамлюки гвардии и шагу не ступят.

«Должно быть, красавчик, ты представляешь для меня даже большую ценность, чем эта маленькая колдунья…» Чернобородый принц ухмыльнулся, прикинув, какую цену можно запросить, если продать младшего сына убитого бея его убийце.

– Клянусь всеми морскими стихиями, сегодня удачный день! – пробормотал Чернобородый и повернулся к принцу. – Стало быть, ты хочешь обменять свою жизнь на жизнь этой женщины? Глупец. Я получу и тебя, и ее. Да еще и кораблик ваш в придачу! Касым-бей отвалит за тебя не один бочонок золота, а когда я наиграюсь с этой женщиной, то возьму за нее хорошую цену на невольничьем рынке. А может, предложу ее своей команде – они любят иноземных красавиц…

В глазах Мирджафара вспыхнули искры ярости, разум его помутился от гнева. Он не мог вынести мысли о том, что Василике может коснуться чья-либо рука, кроме его собственной. Желание сокрушить этого дьявола захлестнуло Мирджафара, и он не мог противиться ему, как не мог противиться воле рока, который распоряжался его жизнью. По-прежнему стоя на поручнях, он взмахнул саблей, пытаясь достать пирата, который чувствовал себя в полной безопасности и не ожидал нападения.

Все дальнейшее произошло в течение нескольких мгновений. Василике вскрикнула, увидев, что один из телохранителей поднимает тяжелый лук и целится в Мирджафара. Его выпад саблей не достиг цели, а стрела впилась в плечо Мирджафара, его отбросило назад, доли секунды он пытался удержать равновесие, а потом тело, описав плавную дугу, упало в мутную воду и скрылось в ней. Василике без чувств опустилась на залитую кровью палубу и не слышала, как один из пиратов прокричал:

– Паруса! На зюйд паруса!

Из трюма выбрался на палубу первый помощник:

– Внизу всего трое живых! И скарб!

Чернобородый махнул рукой и заорал:

– Отступаем на «Рубаку»! Прихвати-ка сундуки… И пленников не забудь… – бросил он помощнику.

Чернобородый пират решил, что груз этого потрепанного кораблика точно будет принадлежать ему. Не говоря уже о прекрасной пленнице. Или нескольких пленницах и пленниках.

Пираты поспешно перебирались на борт своего судна – с помощью настилов и линей. Чернобородый с видимым удовольствием наблюдал за слаженными действиями команды. Раздался хлопок над головой, один за другим паруса наполнялись ветром, и под торжествующие возгласы пиратов «Рубака» стал быстро удаляться от обобранного полузатопленного дхау. Преследовать каракку было бесполезно.

Свиток тридцать третий

Василике неохотно всплывала на поверхность из темной бездны обморока. Обрывки пугающих воспоминаний мелькали в пробуждающемся сознании, и она старалась снова погрузиться в блаженное небытие, чтобы отдалить встречу с чем-то ужасным. Но с чем? Она не помнила. Как она ни цеплялась за зыбкое забытье, реальность все же вернулась.

И тогда она вспомнила все. Ужас сковал ее тело. Мирджафар! Своими собственными глазами она видела впившуюся в его тело стрелу, видела расплывающееся пятно крови, видела падение в морские волны. Значит, он погиб? Или, быть может, ему как-то удалось спастись?

Василике открыла глаза и с болью поняла, что она уже не в своей маленькой каюте. Эта каюта была огромных размеров и роскошно убрана. Кровать, на которой она лежала, покрыта бархатным покрывалом цвета темного вина. Каюта, похоже, была расположена достаточно высоко над уровнем воды – через зашторенные окна пробивался дневной свет.

А потом она увидела его. Черноволосый пират сидел за длинным столом, склонившись над картой. Уловив движение, он поднял голову и взглянул на Василике странно светлыми глазами.

– Ну вот ты и очнулась, – проговорил он. Что-то в голосе этого человека насторожило девушку – так мог разговаривать настоящий принц («Аллах великий, его же так назвал его пособник!»), который неожиданно застал в своей, к примеру, курительной комнате прекрасную незнакомку.

– Где я? – спросила Василике, стараясь не показывать страха.

– На борту «Рубаки», красавица.

– А где?.. – Девушка стала оглядываться.

– Ты ищешь своего спутника? Его съели акулы… Или вот-вот съедят. Но не бойся – я смогу заменить его… Во всем…

Василике, как всегда это бывало в минуты опасности, внутренне совершенно преобразилась. Из наследной принцессы, слабой и беспомощной, какую видел перед собой этот гигант, она превратилась в тигрицу, у которой отняли малыша и вот-вот отнимут и саму жизнь. Так было когда-то в доме у Алима, так было первые дни в ода, так стало и сейчас.

Девушка еще раз оглянулась и чуть капризно протянула:

– Я ищу свою служанку. Не могу же я неодетой беседовать с незнакомцем…

Гигант поперхнулся смехом. Он ожидал чего угодно: слез, причитаний, ползания на коленях в попытке улестить «господина» или купить себе хоть крохи снисхождения. Но вот это капризное «беседовать неодетой» совершенно вышибло его из колеи.

– Наглая девка! Да я убью тебя прямо сейчас! Вот тогда тебе точно не понадобится служанка!

Василике пожала плечами, надеясь, что ее дрожь незаметна.

– И своими руками лишишься богатой добычи?.. Не поверю, что такой человек может поднять руку на женщину только потому, что она желает выглядеть как настоящая женщина.

Чернобородый прорычал:

– Будет тебе твоя служанка! И твои тряпки! Я позаботился обо всем, наглая потаскуха!

– Добыча… – проворковала Василике. – Я твоя добыча, пусть и не самая послушная.

Пират занес было руку, чтобы хорошей затрещиной добиться послушания, но смог остановиться – девка-то права, он ее ударит, она, того и гляди, упадет, поранится. И плакали его золотые! Прорычав невнятно какое-то ругательство, Чернобородый бросился прочь из каюты.

Василике без сил откинулась на стену – даже Аллаху великому, повелителю правоверных, было невдомек, скольких сил стоило такое спокойствие.

Распахнулась дверь, и с криком в каюту влетела Джабира.

– Джабира! – бросилась к ней Василике.

– Сестра моя, Василике!

Девушки обнялись.

– Они ничего тебе не сделали, принцесса?

– Да как бы они посмели!

– Да как захотели бы, так и посмели! Это же пираты!

– Нет, гордая моя сестра, дочь бескрайней пустыни… Мне почему-то кажется, что пираты это непростые – уж очень не похож на торговца живым товаром их черноволосый гигант предводитель. Клянусь богами полуночи, он может оказаться кем угодно, хоть самим шахом…

Джабира недоверчиво покачала головой.

– Кто бы он ни был, мы в плену. И светят нам не сады сераля или мелкие склоки гарема, но вонючая подстилка раба и невольничий рынок города Искендера Двурогого!

Василике покачала головой. Что-то ей подсказывало, что невольничьего рынка опасаться не следует. А следует опасаться того, что этот пират узнает, кто они на самом деле.

– Ох, моя гордая сестра, я бы тоже с удовольствием вернулась к тем дням, когда мы спорили из-за того, кто достанется наследнику Мустафе…

– Мустафе? – переспросил чернобородый гигант, который именно сейчас вернулся в каюту. – Что ты, тощая селедка, знаешь о наследнике Мустафе?

Василике хотела было ответить, что о своем женихе она знает более чем достаточно, но Джабира, подбоченясь, заговорила первой.

– Я, быть может, и селедка, но знаю о принце Мустафе куда более тебя. А вот почему ты, презренный разбойник, спрашиваешь об этом?

– Ого! Да вы стоите друг друга! Как же славно будет позабавиться с такими девчонками! Это не изнеженные гаремные куклы…

– Воистину, ты прав, палач! И забавы с нами тебя научат многому – если в живых останешься!

Чернобородый разбойник вновь расхохотался.

– Клянусь, что ты станешь первой! Но знай, дикая кошка, что я, – пират сделал ударение на этом слове, – знаю сейчас куда больше тебя и твоей подружки и о принце Мустафе, и о его батюшке, бее, да и обо всей их семейке…

Джабира хмыкнула. Ноги у нее подкашивались от страха, предчувствие беды давило сердце, но в глазах горел злой огонь.

– Да что ты можешь знать об этом уважаемом роде!..

– Только то, глупая ты курица, что больше никого из беев ас-Садов не осталось в живых под этими небесами! Ты, должно быть, долгонько странствуешь! И потому не слыхала то, о чем болтают все сплетники во всех харчевнях и тавернах по эту сторону Серединного моря. Бея, говорю тебе, сбросил с трона Касым, его главнокомандующий. Он не побрезговал ни отцом, ни сыном – наследный принц Мустафа, говорят, нашел свою смерть, защищая отца. А принца Мирджафара, младшего выкормыша, я самолично прикончил уже сегодня. И вот эта потаскуха, что силится казаться высокородной дамой, видела эту веселую драчку собственными глазами!

Свет в глазах Джабиры померк. Узнать о смерти любимого, да еще и от этого черноволосого разбойника! Девушка оперлась о тяжелый деревянный стол, не в силах произнести ни слова.

Не слаще было и Василике. Пусть она принца Мустафу никогда не видела – лишь слышала о нем от Джабиры и Мирджафара. Но узнать, что ее любимый не просто упал за борт, а погиб в волнах от руки этого чудовища, было выше ее сил.

И девушка разорвала шелковую шаль, которую теребила по время рассказа.

– Что это с ней? – с неудовольствием спросил Чернобородый.

– Принцесса изволит гневаться, – не моргнув, соврала Джабира. – Она всегда от ярости теряет присущее ей самообладание.

– Так, выходит, она все-таки принцесса?

– Да, принцесса. Названная дочь властителя половины мира…

Чернобородый гигант как-то слишком пристально посмотрел на девушку, потом перевел взгляд на Василике, а потом вновь вернулся глазами к Джабире.

– Она принцесса, а ты ее служанка… Могу поклясться, что она родилась Аллах знает как далеко отсюда и ее отец властвовал не над половиной мира, а над половиной собственной хижины. А вот ты, наглая кошка, думаю, родом из этих мест. Могу спорить на собственную лоханку, что не она, светлоглазая, а ты настоящая невеста никчемного Мустафы.

Джабира усмехнулась. Душу ее терзали горечь и боль утраты. Но она уже видела преимущества такого «обмана». Ей теперь уже нечего терять – ее мир опустел и нет в нем ничего, что могло бы вернуть ей радость жизни, ибо Мустафа, ее единственный, ее принц, мертв. Так пусть же этот разбойник думает, что она настоящая принцесса и настоящая невеста. Пусть будет уверен в том, что они его дурачат – быть может, так удастся уберечь от беды Василике. Или, о Аллах великий, даже помочь ей сбежать…

– Я, – гордо выпрямилась рядом с подругой Василике, – я настоящая принцесса. Я пересекла половину мира, дабы предстать перед своим женихом, достойнейшим принцем Мустафой. А эта юная красавица, – моя раба, дарованная отцом мне в тот день, когда отец назвал меня принцессой и наследницей всех тайн империи.

Чернобородый задумчиво посмотрел на девушек.

– Ты, выходит, принцесса… И ты, выходит, тоже… Что ж, пусть будет так. Тогда я приберегу сей товар на крайний случай, не каждый же день случается взять в плен сразу двух невест одного покойника. И к тому же двух принцесс.

Девушки переглянулись.

Возможно, допрос с пристрастием и продолжился бы, но тут судно круто накренилось, мачты застонали под свирепым ударом ветра.

– Посидите пока здесь, потаскушки. А когда я вернусь, мы продолжим нашу болтовню.

Дверь закрылась, проскрипел запор – девушки по-прежнему были в плену.

– Василике, – Джабира присела на краешек койки. – Пусть он думает, что мы его обманываем. Пусть считает, что я наследная принцесса, а ты только моя рабыня…

– Но почему, сестра моя? – сквозь слезы спросила девушка.

– Нет, не плачь, думай. Я соперничала с тобой, все пыталась доказать, что я, а не ты нужна принцу Мустафе…

Василике кивнула – кажущееся предательство Джабиры больно ранило ее, это правда.

– Я, – меж тем продолжала отважная берберка, – видела для себя только одно будущее и только одного мужчину: его, Мустафу. Теперь же, когда его нет, нет будущего и для меня. Но для тебя не все потеряно – я не верю, что Мирджафар погиб.

– А я верю, – печально улыбнулась Василике. – Я своими глазами видела, как ему в плечо попала стрела, как его рубашка окрасилась кровью… Видела, и как он упал за борт, и как волны сомкнулись над его головой…

Джабира погладила подругу по голове.

– И ты веришь в то, что твоему любимому достаточно такой мелочи, чтобы погибнуть? Глупышка! Да он мог бы родиться рыбой! Клянусь, Мирджафар жив – тебе надо верить в это, иначе твоя жизнь превратится в такую же пустую, как моя…

– Да я лучше умру, чем буду жить рабой! Или наложницей такого… чудовища… – Василике передернула плечами, взглянув на дверь, за которой слышался звучный голос чернобородого пирата.

Джабира усмехнулась – и от этой ухмылки по спине Василике пробежал холодок.

– Да будет так! Тогда хотя бы позволь мне умереть первой – и, быть может, забрать с собой это чудовище.

Василике смахнула слезу.

– Я не могу позволить тебе это, Джабира. Мы будем страдать вместе… Всю нашу жизнь!..

– Дурочка! Я отвлеку его, я дам тебе возможность сбежать! Да лучше сгинуть в волнах, чем страдать! О, если бы тебя слышал сейчас Мирджафар! Он бы смог вразумить тебя! Ты же не героиня древнего сказания! И на дворе, слава Аллаху всесильному, совсем другие времена! Я смогу отвлечь эту чернобородую скотину! Поверь! Но ты не медли ни мига – и беги прочь с этой лоханки! Не думай ни о чем! Беги, как только появится возможность…

– Бежать? Куда?

– Да хоть в пасть к акуле! Ты что, не понимаешь, что смерть куда лучше, чем слава рабыни, странствовавшей на пиратском корабле? Аллах всесильный, тебе мало того, что ты уже видела в своей жизни?..

– Ты права, Джабира! А я все глупо цепляюсь за жизнь, все надеюсь, что наступит счастливое завтра!

– Оно и наступит, Василике! Только ты не надейся на него, а твори его! Не жди, а иди ему навстречу!

Шепот Джабиры был для Василике куда громче любого крика. И невероятная мощь убеждения, веры в победу силы над бессилием передалась ей от смелой берберки. Словно горячая кровь забурлила в ее жилах.

– Помни же, Василике! Беги сразу, при первой же возможности!

И более ничего сказать Джабира не успела: в каюту ввалился чернобородый пират, вымокший до нитки, но улыбающийся во весь рот.

– Нет ничего лучше дюжины ведер холодной воды! – провозгласил он. – Она заставляет работать мозги! Теперь-то вы меня точно не обманете! Иди сюда, смелая селедка! Ты, а не твоя худосочная госпожа, настоящая принцесса и невеста! А эту бледную дурочку я пока спрячу в соседней каюте! Старшине абордажной команды сейчас не до отдыха. Мы тут с тобой недурно развлечемся пока… А потом… Да ладно, потом будет видно!..

Посмеиваясь, чернобородый разбойник перетащил Василике в соседнюю каюту. Говоря по чести, эта была далеко не так роскошна, да и размерами куда меньше.

– Ну вот, – с удовольствием осмотрелся пират, – я тебя даже привязывать не буду! Отсюда не сбежишь, да и некуда, разве что в океан! Сиди и жди меня!

Захлопнулась дверь, упала на место щеколда. Василике оказалась под замком. Но не в заточении – окно было распахнуто, свежеющий ветер раздувал легкую занавеску.

– Ты прав, негодяй! У меня одна дорога – в океан! Только это не бегство, а спасение…

Свиток тридцать четвертый

Джабира с ужасом смотрела в лицо чернобородого пирата. Но видела не только его похоть, ничем не отличающуюся от животной, но и его поиски выгоды. Да, там, в глубине непривычно светлых глаз, плескался холодный расчет: «за ее глаза мне дадут десяток динаров, за волосы еще десяток, за фигуру отвалят все пятьдесят… а то и добрую сотню…»

«Быть может, сыграть на этом? – пронеслось в голове девушки. – Попытаться остаться в живых… Пусть не для себя, чтобы отвлечь это чудовище от Василике…»

– Отойди подальше, пират! Не смей приближаться к особе королевской крови!

Гигант усмехнулся и сделал шаг к девушке. Конечно, нажива была ему куда милей, но возможность позабавиться с горячей девчонкой, тем более высокого рода, он отвергать вовсе не собирался.

– Не смей! Или ты не пират, а грязный торгаш…

– Конечно, я торгаш, – невозмутимо кивнул Шахрияр. – И пират – плох тот моряк, который откажется от лишнего золотого… А кровь-то у тебя горячая, как я погляжу. И впрямь королевская… Это хорошо. Кто-нибудь выложит кругленькую сумму за право тебя приручить. Жаль только, если ты не девственница. Тогда бы я смог заработать на тебе целое состояние. Принц Мустафа был твоим любовником?

Джабира замерла. Похоже, от правильного ответа зависит и сама ее жизнь. Неужели он все-таки осмелится?..

Из широченной груди Чернобородого вырвался низкий раскатистый хохот.

– Нет, красотка, отмалчиваться не получится. Да мне, честно говоря, все равно – познала ты мужскую любовь или нет, – сказал он, словно прочитав ее мысли. – Когда я тебя возьму, ты это почувствуешь. И вот тогда ты узнаешь настоящую цену мужских объятий… Если ты сумеешь мне понравиться, я приберегу тебя для себя. И продам только тогда, когда надоешь.

«Господи, только не это!» – взмолилась про себя Джабира.

– Отец заплатит за меня хороший выкуп, – проговорила она, пытаясь не выдать предательского дрожания голоса. – Он… он отдаст за дочь всю казну!

«Ты принцесса! Принцесса! А не дочь вождя кочевого племени!»

– Если только твой отец не властитель Великого княжества моголов, я сомневаюсь, что он сможет заплатить хотя бы малую часть того, что за тебя дадут на невольничьем рынке. Ты очень хороша, твоя красота необычна, изысканна. Волосы, глаза, фигура – выше всяких похвал. Благодаря тебе я стану настоящим богачом.

– Нет! – воскликнула Джабира.

– Да, – кивнул головой Шахрияр. – Как тебя зовут?

Джабира словно онемела. Она только смотрела на него широко раскрытыми глазами и не могла вымолвить ни слова.

– Я, кажется, тебя о чем-то спросил, милашка. Как тебя зовут?

– Джабира, – выдавила она из себя.

– Вот так-то лучше. Ты можешь звать меня Шахрияром… если хочешь, – Шахрияр удовлетворенно ухмыльнулся. – Скоро ты научишься меня слушаться. Кстати, ты так и не сказала, была ли ты любовницей принца Мустафы.

Огромная рука сжала ее предплечье, вынуждая отвечать.

– Я… да, – сказала Джабира. – Я любила его.

«Поганый боров! Любовницей… я была любимой принца!»

– Это не ответ. Повторяю: ты была его любовницей?

– Повторяю, презренный, – Джабира выпрямилась. – Я его всегда любила и люблю!

– Но больше, пожалуй, ты его любить не будешь… Принц-то Мустафа помер, героически папашу своего защищая. А младший его братишка отправился искать любовницу среди акул… А то и гарем из них заведет, он такой…

«Даже это чудовище не знает, жив принц или умер. А вдруг его пощадили акулы?» – сейчас Джабира почему-то не вспомнила, что Мирджафар опытный пловец.

– Разденься, – вдруг приказал Шахрияр, и Джабира сразу пришла в себя.

– Что?!

– Разве ты не слышала, что я сказал? Я хочу посмотреть, нет ли в твоей фигуре каких-нибудь изъянов. Если есть, то я могу передумать и отдать тебя команде, когда мне самому надоест с тобой забавляться. Если ты не так хороша, как кажешься в одежде, твоя цена сильно упадет. Лучше бы тебе все-таки быть девственницей, но тут уж ничего не поделаешь.

Джабира не могла пошевельнуться, будто перестала быть хозяйкой своего тела.

– Нет, – еле слышно проговорила она.

Издав гневный рык, Шахрияр протянул свою здоровую ручищу и начал срывать с нее одежду, бросая куски ткани на толстый турецкий ковер, покрывавший пол. Когда на ней ничего не осталось, он отступил на шаг, любуясь совершенными формами, представшими его жадному взору.

– Восхитительно! Какая изысканность, какие линии, – с удовольствием приговаривал он, поворачивая девушку, как куклу, чтобы рассмотреть ее со всех сторон.

Джабира была более чем удивлена – она никак не ожидала подобных выражений от пирата. Под этим бесцеремонным взглядом, столь недвусмысленно оценивавшим ее стоимость, ей хотелось съежиться, стать невидимой.

– У тебя атласная кожа, – отметил он, лениво проведя толстым пальцем по ее ключице и груди до розового соска. – Само совершенство, – продолжал он с алчным блеском в глазах. – О, предложу-ка я тебя бею Касыму. Он отвалит мне немало звонких монет: еще бы, получить женщину наследного принца!

Шахрияр хрипло засмеялся.

– Решено! Именно так я и поступлю. Как только мы доберемся до столицы, я пошлю весточку бею. Если он тебя возжелает, ему будет все равно, девственница ты или нет. И он не станет меня обвинять в том, что это я тебя испортил. Отличные мысли иногда приходят в мою царственную голову!..

Он грубо толкнул ее на широченную кровать, именно такую, какая подходила человеку его комплекции. Но упасть рядом не успел – дверь распахнулась и вместе с порывом ветра в каюте появился еще один гигант, под стать своему капитану.

– Безмозглые свиньи! – прорычал чернобородый Шахрияр. – Что там у вас?

– Волна, капитан! Белая смерть! Я сам видел ее!

– Олухи! Опять вам привиделось…

Но договаривал капитан уже за дверью, закрыть которую на широкий засов, однако, не забыл.

Джабира вскочила с кровати. Даже прикосновение шелкового белья было ей сейчас омерзительно.

– Уж лучше я убью себя, – пробормотала она, роясь в тряпках, оставшихся от ее одежды. Этими лоскутами нельзя было прикрыть наготу, но Джабира увидела комод в углу каюты и без колебаний обследовала его содержимое.

Одежда, судя по размерам, принадлежала чернобородому капитану. Девушка надела первую попавшуюся рубаху – та доходила ей ниже колен, – закатала рукава и продолжала поиски. Оставалось найти хоть какое-то оружие… В нижнем ящике лежала шпага, украшенная драгоценными камнями. Такое оружие могло принадлежать какому-то очень знатному человеку.

«Может быть, даже какой-то принц был его владельцем. Пока не повстречался с кораблем этого чудовища…»

Она закрыла ящик и продолжала обыскивать каюту, все время поглядывая на дверь. Следующим подходящим местом ей показался сундук с целой дюжиной выдвижных ящиков – такие были в большом почете у бывалых путешественников, – и она поспешно стала выдвигать ящики один за другим. Наконец, когда ее пальцы наткнулись на холодное тонкое лезвие в дальнем углу крайнего снизу ящика, на ее лице появилась удовлетворенная улыбка. Хотя обнаруженный ею нож не слишком подходил на роль смертоносного оружия, все же это было лучше, чем ничего.

Чувствуя себя гораздо увереннее, чем прежде, Джабира на цыпочках подкралась к двери и попробовала открыть ее, хоть и помнила скрежет тяжелого засова. Да, ей не показалось – чернобородый гигант на самом деле запер ее. «Убежать невозможно», – подумала девушка. Даже если она сумеет выбраться из каюты, то никак не поможет этим Василике. Наоборот, привлечет на поиски всех. И тогда даже прыжок в бушующие волны станет невозможным. Она вернулась к постели и спрятала нож под подушкой, чтобы его легко можно было достать.

Дверь снова распахнулась, и проем заполнила фигура чернобородого капитана. При виде Джабиры, облаченной в его лучшую рубашку, лицо пирата исказилось гневом.

– Сними это, – приказал он тоном, не терпящим возражений.

Вздернув подбородок, девушка отрицательно покачала головой. Она с любопытством отметила, что теперь Шахрияр выглядел совсем не так, как когда она увидела его в первый раз в бою. Он вымок до нитки, волосы торчали в разные стороны, и даже борода перестала быть такой обжигающе-черной.

Качка усиливалась, но капитан, похоже, совершенно не торопился на помощь команде – должно быть, он не увидел никакой угрозы для корабля, несмотря на явный испуг того, другого гиганта.

Захлопнув за собой дверь, Шахрияр неторопливо задвинул ее на внутренний засов и зажег светильник – тучи превратили послеполуденное время в темный вечер. Что-то в движениях пирата насторожило Джабиру – так может вести себя расчетливый охотник, видя, что жертва вот-вот окажется в капкане. «Да, он рассчитывает, что уж теперь ничто не помешает ему предаться забавам с прекрасной пленницей…»

Так оно и было – Шахрияр думал, что впереди вечер, за ним долгая ночь. И всю эту бесконечно сладостную ночь он будет наслаждаться молодым восхитительным телом, захочет девчонка этого или нет. Ему нравилось, что в ней есть характер и что она сопротивляется, но это ничего не меняло в его планах. Наутро, вдоволь наигравшись, он отдаст приказ о повороте в порт столицы Титтери, а пропуском к главному причалу послужит она, строптивая красавица принцесса.

– Мне бы не хотелось испортить свою любимую рубашку, – проговорил Шахрияр, окидывая девушку похотливым взглядом, – но придется это сделать, если ты сама ее не снимешь. – Он наклонился над кроватью, рука Джабиры скользнула под подушку, пальцы сомкнулись вокруг рукоятки ножа, и это ее немного успокоило.

– Сначала тебе придется меня убить, – храбро заявила она.

В серых глазах Чернобородого появилось выражение удовольствия.

– Это можно устроить, хотя, по правде говоря, я предпочитаю живых женщин. – Его огромная ручища приблизилась к вороту рубашки, и в это мгновение девушка выхватила из-под подушки короткий нож и замахнулась им так, словно он был по меньшей мере в три раза длиннее и острее.

Шахрияр ошеломленно приоткрыл рот, а потом разразился громким хохотом.

– Ты что, собираешься убить меня этой зубочисткой? Я одним щелчком выбью ее у тебя из рук и даже не порежусь.

Щеки Джабиры залила краска стыда. Глупо было думать, что такое ничтожное оружие, да еще в руках слабой женщины, сможет удержать этого человека от того, что он задумал. Но она не хотела признавать своего поражения. У нее еще остались в запасе ум и хитрость, и сдаваться она не собиралась.

– Доставь меня к моему отцу, – умоляющим тоном начала она. – Представь, что было бы, если бы я была твоей сестрой. Неужели ты хотел бы, чтобы твою сестру продали в рабство и обесчестили? По твоей речи я вижу, что ты образованный человек и, может быть, даже благородного происхождения. И ты не всегда был пиратом.

Шахрияр подбоченился, гордо вскинул львиную голову и сказал:

– Ты думаешь, что все обо мне знаешь, строптивица? Так вот, ошибаешься. Да, я благородного происхождения, ибо рожден наследником великого халифа. Но это только половина истории – ведь здесь, на море, я капитан морских разбойников. И среди моих братьев по оружию я слыву кровожадным не из лести. Не счесть, сколько раз я топил тучные от грузов купеческие корабли, сколько раз продавал красавиц в плен.

Только сейчас Джабира по-настоящему расслышала имя чернобородого капитана – страшные истории рассказывали на берегах Серединного моря о пирате-принце Шахрияре. И вот ей, Джабире, пришлось убедиться, что это не ложь, а самая что ни на есть чистая правда. Пощады ждать неоткуда. Да ей и не нужна пощада – ее дни сочтены.

«Только бы Василике спаслась… – подумала Джабира. – Пусть уж лучше бурное море, чем этот чернобородый убийца…»

Меж тем Шахрияр, раздуваясь от похвальбы, продолжал:

– Глупая женщина! О моих подвигах в этих водах ходят легенды. Я убивал, грабил, насиловал. Нет такого преступления, которого бы я не совершил. Поэтому, красотка, мне ничего не стоит изнасиловать еще одну женщину или отнять еще одну жизнь. Я не хочу причинять тебе вреда – ты нужна мне не только для того, чтобы славно поразвлечься. За тебя могут хорошо заплатить, и потому я предпочел бы, чтобы на твоей атласной коже не появилось ни царапины. Но я тебя хочу, и, если ты мне в этом откажешь, тебе придется несладко. Я знаю множество способов добиться расположения несговорчивой женщины, и все они малоприятны. И положи подальше эту зубочистку, пока не поранилась.

Джабира отчетливо понимала, что из этого положения есть только один выход. Ни за что на свете она не могла бы заставить себя ответить на домогательства этого надменного гиганта. Особенно после того, как она познала нежную любовь Мустафы. И услышала от этого варвара о…

Мысль о самоубийстве с каждым мигом казалась ей все привлекательнее, но сейчас, когда Джабира сказала Чернобородому, что лучше убьет себя, она поняла, что сумеет сделать это не колеблясь. И, быть может, даже получив удовольствие… конечно, нет, не от собственной боли, но от того, что это гигантское чудовище жестоко наказано.

Прежде чем Шахрияр успел понять, что происходит, она приставила кончик лезвия к ямке у основания шеи, держа его обеими руками.

– Отойди, – приказала она. – Еще один шаг – и тебе придется выставлять на продажу труп.

Шахрияр отступил, удивленный и рассерженный тем, что женщина смеет сопротивляться его желаниям. Любая другая на ее месте ползала бы у его ног, умоляла о снисхождении. А это хрупкое на вид создание… Вот какую жену ему хотелось бы иметь, конечно, если бы он вообще собирался жениться. Он даже смог представить себе, пусть всего на мгновение, каких красивых и сильных сыновей они произвели бы на свет.

Но Шахрияр был слишком практичным человеком – ибо что толку принцу мечтать о жене и детях? Интересы страны куда выше его собственных интересов. И потому он брал женщин, которые ему нравились, пользовался ими, пока это доставляло ему удовольствие, а потом продавал их. Такая же судьба была уготована и этой красавице, первой, которая решилась на открытое неповиновение.

И все же он не мог не восхищаться силой ее духа. Под взглядом этих широко раскрытых отчаянных глаз с него начала спадать шелуха показной свирепости, и это было совсем ни к чему. Годы потребовались для того, чтобы он научился раздваиваться, превращаясь из почтительного и мудрого принца Шахрияра в кровожадного и не знающего жалости Чернобородого, самого опасного из пиратов всего Серединного моря. И ни одной женщине не под силу разрушить с таким трудом созданный мир, куда не могут пробраться простые чувства вроде жалости или сочувствия.

Губы под пышными усами решительно сжались. Он протянул руку к Джабире, но тут же ее отдернул – на белой коже девушки выступила капля крови. Он поверил, что она действительно приведет в исполнение свою угрозу и не подчинится ему, хотя до этого момента казалось, что это не более чем слова. Ведь он не знал, что Джабире теперь было все равно – жить или умереть. Она знала, что ее любимый мертв, и, даже если бы каким-то чудом ей самой удалось спастить, без Мустафы, наследника бея Тахира ас-Сада, ее жизнь потеряла всякий смысл.

– Я сделаю то, что обещала, – проговорила Джабира, и в ее голосе прозвучала непоколебимая решимость. – Неужели ты так хочешь меня, что тебе уже не нужны деньги? Сам же говорил, что ты и твои люди должны получить за меня большую сумму. Зачем же упускать такую возможность? Да, тебя этой «зубочисткой» не убить, но, прежде чем ты сможешь меня разоружить, я нанесу непоправимый ущерб своей внешности. И лишу тебя львиной доли заработка.

– Пожалуй, ты и вправду на это способна, – проворчал Шахрияр. – Хотя бы ради того, чтобы мне досадить.

– Совершенно верно, – спокойно подтвердила Джабира. Никогда в жизни она еще не чувствовала себя такой сильной и уверенной в своих деяниях.

Девушка продолжала крепко сжимать обеими руками рукоятку ножа, хотя чувствовала, что еще миг – и она упадет без чувств.

Надменный капитан сделал шаг вперед и… И Джабира – это было последнее усилие в ее жизни – упала на кинжал.

– Аллах всесильный! Что ты наделала, безумная? – прошептал Шахрияр, намерения которого были, конечно, далеко не чисты, но, во всяком случае, вовсе не так жестоки.

– Море отомстит за меня… – успела прошептать девушка. Или, быть может, так показалось ошеломленному принцу.

Василике показалось, что ее кто-то толкнул. Девушка подумала, что она задремала и гигант пират так пытается привести ее в чувство. Но в комнате, в полумраке, в резких порывах врывающегося ветра не было ни души.

Василике поежилась – больше от страха, чем от холода. И вновь ее пронзило это ощущение. Так может толкнуть в спину случайный прохожий, стараясь расчистить себе дорогу и не разбирая, кто перед ним.

– Да что со мной? – невольно пробормотала девушка.

– Беги, спасайся… – прошелестел бестелесный голос. Голос, которому неоткуда было взяться здесь, голос Джабиры.

– Спасаться, но как?..

Словно в ответ хлопнула створка высокого резного окна – и ветер совсем по-хозяйски сбросил на пол со стены странный для каюты пиратского корабля вексиллиум с раскинувшим крылья красным орлом.

– Ты права, сестричка, – прошептала Василике, – лучше смерть в волнах, чем жизнь рабыней пирата…

И девушка резко открыла вторую створку. Внизу бушевали волны. Невдалеке Василике увидела другой корабль – корабль, которому неоткуда было взяться здесь, корабль из свадебного поезда, крутобокий и верткий дхау.

Шаг – и волны обожгли ее своими неутомимыми объятиями, накрыли с головой, отпустили, опять бросили в пучину, выпустили… У Василике не было сил, чтобы сопротивляться, она ждала, что камнем пойдет на дно. Поначалу так оно и было – но продолжалось всего несколько мгновений. Почему-то она не тонула. Более того, она поднималась все выше и вот уже оказалась в лодке. Конечно, девушка не почувствовала сильных рук матросов, которые вытащили ее из воды. Едва ощутив, что опасность увидеть морское дно миновала, она лишилась чувств. И потому не услышала слов, которые произнес, склонившись к лицу любимой, живой и почти невредимый Мирджафар:

– Я вновь обрел тебя, моя звезда. Это судьба!

Свиток тридцать пятый

Конечно, принц не воскрес, подобно мифическому герою. О нет – все было куда прозаичнее: с высоты леера он смог окинуть взглядом не только тонущий дхау принцессы, но и бескрайний океан. На горизонте отчетливо видны были мачты.

«Похоже, буря не успела разбросать корабли свадебного поезда далеко друг от друга. Тем лучше…» Принц уже готов был оттолкнуться от леера. Однако стрела все же оказалась проворнее – и в воде Мирджафар очутился не по своему желанию. Рана была болезненной, хоть и неглубокой.

– Недоумки, а не пираты… – прошипел Мирджафар, вытаскивая стрелу за черенок. – И стрелк´и такие же, как пираты…

Принц не боялся преследования – никто в здравом уме не бросился бы в погоню через бурное море, рискуя к тому же потерять щедрую добычу. На это и рассчитывал Мирджафар. И, конечно, на свою удачу.

Преследующие пиратскую каракку юркие дхау стали ближе – и принц поплыл к ним навстречу, не обращая внимания ни на боль, ни на беспокойство за Василике.

«Не время, – уговаривал он себя, – сейчас не время думать о ней. Если я все рассчитал правильно, то…»

Да, если он все рассчитал правильно, то сможет вскоре оказаться на палубе пирата и вернуть себе все потерянное.

Минуты в холодных волнах казались бесконечными, но промелькнули более чем быстро – рядом с принцем вскоре закачалась лодочка, и двое дюжих матросов вытянули его из воды.

– Принц! Ты ранен!..

– Нет, друг мой, это просто царапина, – улыбнулся Мирджафар, не признаваясь даже себе самому, сколь болезненна эта самая «царапина».

Всего несколько сильных гребков – и вот уже лодочка закачалась рядом с высоким бортом дхау. Лишь ощутив под ногами палубу, Мирджафар поверил, что все это не сон – он на самом деле спасся. И теперь может броситься в погоню за чернобородым чудовищем.

Уговаривать спутников не пришлось – вполне достаточно было указать на удаляющиеся паруса и сказать, что там томится принцесса и наследница. Да, его люди не хвалились своей преданностью – они не на словах, а на деле были соратниками. Теперь оставалась самая малость: догнать громоздкого, но быстрого пирата.

Принц знал, что это будет не соревнование между кораблями и не битва капитанов. Это будет сражение правого дела с неправым, битва за саму жизнь.

Мирджафар рассчитывал на внезапный удар: пираты, если и увидят паруса в опасной близости, не сразу поверят в то, что им пытаются навязать бой.

– В бой! – закричал он своей команде. – Покажем этим трусливым ворам, что такое настоящий морской бой!

Дхау подходил к каракке на веслах – опасность порвать паруса при таком ветре была слишком велика. Но пиратский корабль приближался не так быстро, как этого хотелось Мирджафару. Он готов был уже отдать заветный приказ, но белая стена, вставшая почти перед носом пиратского парусника, остановила принца.

– Аллах великий, – прошептал он. – Белая смерть…

Да, это была она – стена белой мглы не щадила никого, она убивала все живое, от корабельной крысы до соловья в клетке. Но клетка при этом не исчезала – она даже не ржавела от прикосновения Белой смерти. Так говорили в тавернах – и у Мирджафара до сего дня не было причин не верить моряцким байкам: уж слишком часто они оказывались куда правдивее «правдивых» карт и убеленных сединами лоцманов.

На каракке засвистала боцманская дудочка. Мирджафару не было видно, что происходит на палубе пирата, но вряд ли кто-то пытался уснуть под мерный шум волн.

Вот заскрипели кабестаны, и широченные паруса каракки дрогнули – огромный, но легкий на воде корабль стал поворачивать. Вот он уклонился от своего прежнего курса едва заметно, вот все сильнее… Теперь уже и принцу было видно, что Белая смерть пройдет мимо, не задев корпуса пирата.

Однако теперь ему, Мирджафару, следовало уводить свой дхау от приближающегося бело-кипенного облака. Верткому паруснику сделать это было совсем просто, и вот уже Белая смерть, не задев даже края весел, ускользнула назад.

Однако Мирджафар не спешил радоваться – от гибели он спасся, но пленителя Василике догнать не успел. Следовало предпринять более решительные шаги.

– К мачте! – скомандовал он. – Быстро!

Оскальзываясь на мокрой палубе, один из матросов забрался на главную мачту и опустил большой, плотно связанный парус.

Возможно, дхау было далеко до легко скользящего пиратского судна, но Мирджафар решился бы сейчас на любой риск. Парус поймал ветер, и дхау с легкостью стал догонять каракку.

С пиратского корабля донеслись крики – черно-желтый парус дхау теперь выдавал преследователей. Сейчас команде пирата потребуется все мастерство, если таковое у них вообще есть, чтобы оторваться от преследования.

– К бою, – услышал он голос предводителя пиратов. Сам Чернобородый, не прячась за щитом, отдавал приказы. Рулевого как ветром сдуло, когда гигант отодвинул его в сторону. – Стрелы!

«Что толку стрелять из лука в такой ветер?» – подумал Мирджафар.

Черной арки стрел, поднявшихся в воздух, не было видно на фоне серой пелены туч.

– Под щиты, – скомандовал он. Команда спряталась за круглыми дисками из выбитой кожи. Град стрел посыпался на них, как рой жалящих пчел. Со всех сторон зазубренные предвестники смерти вонзились в бока деревянного корабля, который стал похож на ощетинившегося злого пса. Чуть переждав, Мирджафар высунул голову из-под щита. Да, он оказался прав – сопротивление ветра было слишком сильным и из убийц стрелы превратились просто в облако щепы.

Он быстро оглядел корабль и увидел, что никто серьезно не пострадал. Воины улыбались – в такие минуты страх смерти сменяется боевым пылом, превращая обычных людей в неуязвимых и всесильных полубогов.

– Парус по ветру! – закричал Мирджафар. – Давайте подстрижем наших овечек.

Как бы легок ни был дхау, но слишком медленно набирал скорость – преследовать стремительно несущуюся каракку оказалось не так просто.

– К веслам! – велел принц и занял свое место у главного руля. Его команда дружно гребла, не нуждаясь в бое барабанов. Их сердца бились в унисон.

– Приготовить топоры! – воскликнул Мирджафар. Дхау на полной скорости шел по направлению к резной фигуре орла на носу противника, представляя собой неудобную мишень для стрел. Пиратам должно было показаться, что дхау собирается врезаться в парусник.

– Левый борт, на весла! – Матросы подняли весла в воздух и повернули дхау одним плавным движением. Им удалось увернуться от носа каракки, и теперь их нос прошелся по борту корабля. Когда-то один кровожадный умник надоумил строителей прикрепить к носу дхау куски острого металла. Все весла пирата по левому борту превратились в бессмысленную огромную груду щепок.

– Топоры в руки! – Мирджафар вытащил топор с двойным лезвием и перерезал все веревки и снасти, которые ему попались под руку. Паруса каракки опали, беспомощно свисая с перекладин.

Принц готов был уже взобраться на палубу пирата, но краем глаза заметил движение, совершенно не свойственное любому морскому сражению, – легкая женская фигурка, выпав непонятно откуда, погрузилась в бушующие волны.

– Принц! Это она!

– Шлюпку на воду! Быстрее!

Мирджафар стоял на прочной палубе, но чувствовал, как смыкается над головой пучина, как легкие разрываются, не имея возможности вдохнуть, как помрачается рассудок в последней попытке выплыть. «Я слышу ее, как самого себя!» – успел подумать принц в те краткие мгновения, пока лодочка не достигла места падения принцессы. В глубине таял тончайший шелковый шарф, выдавая, что Василике опускается все глубже.

Не теряя времени на крики или команды, принц бросился в воду – он был уверен в своей команде, как в себе самом. Вот показались колышущиеся волосы девушки, вот принцу удалось сомкнуть пальцы на ее руке, вот он, перехватив поудобнее тело, стал всплывать к свету. И вот, наконец, убедился, что его любимая спасена.

Василике оказалась в его объятиях. И пусть она была без чувств, но дышала. И жизнь ее была вне опасности.

– Я обрел тебя, любимая!

В душе Мирджафара боролись чувства – он ликовал, что Василике с ним, что она жива и невредима. Но чувство справедливости заставляло его броситься в погоню за пиратским судном – чтобы негодяй больше не смог никому причинить боли.

– Разворачиваемся! В погоню!

– Не торопись, Лис. Ты должен уберечь принцессу – ее жизнь куда ценнее смерти даже сотни таких мерзавцев, как этот! Придется выбирать, что для тебя важнее…

– Да кто ты такой, чтобы давать мне советы? – вскинулся было Мирджафар.

Капитан дхау усмехнулся.

– Сейчас я голос твоего разума. Береги девушку. Нам следует добраться до берега как можно быстрее. Дурные предчувствия уже второй день не дают мне покоя – что-то случилось у тебя на родине, принц.

Голос разума, пусть и из уст постороннего, оказался куда весомее соображений мести. И Мирджафар кивнул, соглашаясь с капитаном. Дхау лег на прежний курс.

Однако слова капитана заронили новое беспокойство в душе принца – о, предчувствиям этого человека можно было доверять безоговорочно: он всегда оказывался правым, что на море, что на берегу. В этом Горный Лис Мирджафар успел уже многократно убедиться.

Свиток тридцать шестой

Неизвестно, правду ли о своих предчувствиях говорил капитан дхау или лгал, чтобы пусть ненадолго, но уберечь принца Мирджафара от горькой истины. Однако тот, веря даже предчувствиям, не стал направлять оставшиеся корабли в главную гавань. Он решил, что ничего страшного не произойдет, если они с Василике по суше доберутся до столицы. Пусть уж бей сурово наказывает за это – или милует, поняв, что Мирджафар до конца исполнил свой долг.

Так два оставшихся дхау причалили за городом, рядом с загородным дворцом. Пристань здесь была ничем не хуже главной, но тайна гостей, сходивших здесь на берег, всегда оставалась тайной.

К удивлению Мирджафара, причалы были пусты – никто не торопился навстречу, не ловил канаты, чтобы закрепить их в тяжеленных кнехтах. Принцу показалось, что в загородном дворце вообще никого нет, хотя за всю его жизнь такого не случалось ни разу. Уж охрана-то должна оставаться на своих местах!

Однако в домике охраны было пусто, безлюдьем встретил Мирджафара и большой обеденный зал. В его покоях царило запустение – будто не три месяца назад, а столетия в последний раз он здесь ночевал.

– Аллах великий, да что здесь происходит?! – наконец вслух осведомился у пыльного балдахина Мирджафар.

В ответ на эти слова в дальней стене распахнулась неприметная дверца (о ней принц и не подозревал), и в опочивальне появился старик-дворецкий. Не так давно был он необыкновенно важен и не мыслил грязным своего парадного кафтана – а грязью он считал все, начиная с пылинки. Теперь же кафтан сей был отягощен не только пылью и паутиной, но даже щепками и дохлыми мухами.

– Принц, – простонал он, бросаясь на колени. – Не вели казнить смиреннейшего из своих слуг!

– Встань, достойный Хаджи.

Принц помог подняться старику.

– Вот так. А теперь присядь и расскажи мне, что произошло. Куда делись слуги? Почему на пристани пустынно, как в самом сердце Великой пустыни?

Принц еще ничего не знал, но душу его охватили мрачнейшие предчувствия. Он смог порадоваться лишь тому, что оставил Василике на корабле под охраной надежной команды.

– Увы, мой принц, – покачал головой простоволосый дворецкий, – теперь не только в этом прекрасном дворце – во всей столице пустынно, как в сердце величайшей из пустынь. Кто сбежал сам, кого увели стражники…

– Какие стражники, Хаджи?! Кто мог увести моего писаря? Или управляющего? Что происходит?

– Так ты ничего не знаешь, несчастнейший? Это к лучшему… Ибо теперь ты остался единственным истинным правителем этой прекрасной страны. Счастье, что Касым-бей этого не ведает!

– Касым? Главнокомандующий? Почему ты называешь его беем?

– Потому, мой принц, что он объявил себя беем вместо без времени скончавшихся твоего отца и старшего брата. Глашатаи на всех площадях уже пятый день срывают себе глотки, провозглашая ему здравицы…

– Отец скончался? Он разве болел? И брат вместе с ним? Как это вообще могло случиться?

Мирджафар задавал вопросы, но уже знал на них ответ – ибо Касым всегда был лживой лисицей, рвавшейся к власти и лишь власти алчущей. Когда страна вела войны, это было его очевидным достоинством. Но как только наступил мир, Касым оказался не у дел (как он думал) и решил, выходит, именно таким образом исправить положение.

– Говорят, что великий бей и его наследник отправились на охоту за горными лисами. Но лошади понесли, и оба свалились в пропасть… – пряча глаза, пробормотал старик.

– Говорят?! А ты ничего не знаешь?! Ты, дворецкий, не знаешь, что случилось на самом деле?!

– Не знать, мой принц, гораздо полезнее для здоровья, чем знать… Воистину же «во многом знании много печали…»

– Я так и думал, – Мирджафар встал во весь свой немалый рост и закричал: – А теперь рассказывай все, что знаешь! Иначе твоя голова полюбуется на твою спину!

Хаджи встрепенулся – таким бывал и сам великий бей, сохрани, Аллах великий, в веках его душу, и оба его старших сына…

– Да будет так, принц…

Он тоже встал, несколькими торопливыми движениями попытался снять с себя паутину с налипшими мухами, брезгливо отряхнул ладони и заговорил:

– Ровно через пять дней после того, как ты, принц Мирджафар, вышел со своими людьми на охрану поезда принцессы, к столице начали стягиваться отряды. Вооруженные люди, более похожие на наемников, чем на землепашцев или ремесленников, к вечеру заполнили все улицы города, а за ночь двойным плотным кольцом окружили дворец, где готовился встретить свою невесту принц Мустафа. Великий же бей только накануне этих страшных событий перебрался ближе к старшему сыну, покинув Полуденный Приют, однако оставив там любимую жену, твою мать, и своих кадин.

– Они были там оба… Какое пренебрежение безопасностью…

– Ты прав, юноша, они там были оба. И когда Касым решил, что все готово, он вошел в покои бея и убил сначала твоего брата, а потом и отца. Так мне рассказал первый советник, сумевший убежать, едва наемники стали прочесывать дворец и столицу в поисках верных умершему бею людей.

– Сумевший убежать… И много спаслось тогда людей?

– Увы, сие мне неведомо. Однако известно, что силы Касым-бея не очень велики – и более всего он обороняет дворец, который превратил в поистине неприступную крепость. Говорят, что люди потихоньку выбираются из столицы и скоро она совершенно обезлюдеет.

– Но почему никто не попытался усмирить Касыма? Куда смотрела дворцовая стража?

– Она, стража, и оказалась первой из воинских частей, что принесла присягу на верность новому бею – ибо старшина стражников, если ты этого не знаешь, приходится Касыму двоюродным племянником.

Мирджафар молчал, но душа его обливалась слезами. «Что ж, отец, ты никогда не учил меня быть наследником, никогда не видел во мне продолжателя династии. Но теперь, вижу, именно мне предстоит сбросить с трона негодяя и вернуть в страну покой и процветание. Чем я, родной, пусть и младший сын, хуже двоюродного племянника какого-то выскочки?»

Должно быть, старик-дворецкий подслушал мысли принца.

– Теперь тебе, Мирджафар, предстоит вернуть себе трон, принадлежащий вашей семье уже не один век.

– Ты прав, старик… Не просто вернуть, но сделать так, чтобы впредь никакой Касым, сколь бы хорошим солдатом он ни был, не смел смотреть на властелина как на следующую добычу…

Хаджи кивал – в Мирджафаре он не сомневался. Совсем юным принц сумел доказать свою верность семье, не просто доказать, но даже скрепить ее, клятву верности, своей собственной кровью.

– Так, говоришь, эта шелудивая собака прячется во дворце…

– Да, мой принц.

– Говоришь, что людей у него не очень много…

– Верно, мой принц. Стражники дозором дважды в день обходят город. Вербовщики сбиваются с ног, но поток новобранцев слишком слаб. Одним словом, Касым-бей спрятался в норе, как паук, в ожидании часа, когда сможет выйти на новую охоту.

– Отлично. Значит, людей маловато, а город пуст. Превосходно, старик, превосходно…

Принц совсем не по-королевски хлопнул старика по плечу.

– А теперь, почтеннейший, приведи-ка дворец в порядок. Скоро я вернусь, да вернусь не один, ибо буду показывать новые владения прекрасной своей жене, настоящей властительнице нашей великой страны. А тут пауки, мухи… привидения…

Слова Мирджафара превратили дворецкого из дряхлого старца в суетящегося хозяина. А сам принц, выходя из заброшенных покоев, прикидывал, с чего же начать войну.

Свиток тридцать седьмой

– Здесь ты будешь в безопасности! Жди меня!

– Но почему я должна прятаться здесь?

– Это удивительное место, принцесса. Вся страна считает башню заколдованной – и потому без лишней нужды никто не подойдет к ее стенам ближе чем на полсотни локтей. Мы с братом еще малышами разведали ход сюда и сбегали от наставников при каждом удобном случае.

Боль в душе Мирджафара уже была не такой острой, но любое упоминание имени отца или старшего брата отзывалось горечью во всем его существе.

– Воистину, мой принц, это может быть самое удивительное из всех удивительных мест. Но почему я вообще должна прятаться? Разве рядом с тобой мне нет более места?

– Глупая принцесса, моя звезда! Твое место всегда рядом со мной – так распорядилась судьба, и не нам, смертным, что-то менять в ее суровых решениях. Но сейчас мне предстоит… вернуть то, что какой-то шакал попытался отобрать у нашего рода. И здесь не будет места женщинам, даже самым смелым из них. Дождись меня – обещаю, что еще до заката мы встретимся! И тогда моя миссия будет завершена – и во дворец войдет невеста наследника престола. Моя невеста…

Василике покраснела. Да, им через многое пришлось пройти вместе, но лишь сейчас, за миг до решающей битвы, Мирджафар наконец назвал ее своей суженой.

– Жди меня, моя звезда…

И Мирджафар исчез в темноте хода, о котором только что вспоминал. Следом за ним будто растворялись в темноте верные люди принца. Василике с удивлением заметила, что их вовсе не так много, как должно было бы быть. Хотя что она, дочь далекой страны, знала о том, как отвоевывать трон?

Девушка поднялась по крутой винтовой лестнице. Верхняя комната оказалась на удивление уютной и выглядела обитаемой. Должно быть, принцы немало времени проводили здесь. И потому заботливая матушка втайне оборудовала ее всем необходимым. Расположенные по кругу узкие высокие бойницы смотрели на весь город. А вот крохотный балкончик, защищенный, однако, достаточно высоким ограждением с каменными балясинами, выходил прямо на дворцовый парк.

Девушка присмотрелась. Темно-зеленое шевеление в изумрудно-зеленой траве привлекло ее внимание – из лаза по одному выбирались люди, верные Мирджафару. Отсюда, сверху, рассмотреть любимого девушка не смогла.

– Должно быть, он меня и спрятал здесь, чтобы я видела, что происходит во дворце. Должно быть…

И больше ничего подумать Василике не успела – но нее донесся многоголосый крик. Мирджафар начал бой.

То был страшный рев десятков мужских голосов, как будто вырывающийся из пасти страшного зверя, крик берсеркеров. Его она слышала лишь однажды, в далеком детстве, когда страшные полуночные воины пытались напасть на замок, где она жила вместе с родителями.

Принц Мирджафар ворвался в зал, где трясся от страха новый владыка дворца, глупый Касым. До него, конечно, успели дойти слухи, что принц Мирджафар жив, вооружен и, более того, что он собрал стотысячную армию для того, чтобы вернуть себе трон.

Войско Касыма не насчитывало и пяти тысяч человек. Конечно, Мирджафар представлялся ему более чем грозным врагом – тем более что новый бей очень хорошо помнил, сколь велика преданность Мирджафара семье и на что он готов пойти для ее защиты.

Можно, конечно, не упоминать, что слухи эти распускал сам принц, вернее, немногие его верные люди. Народ же, который и боялся нового владыки, и не желал смены власти, с удовольствием подхватывал и увеличивал число воинов, превратив сотни в тысячи, а потом и в сотни тысяч. Принц Мирджафар более чем высоко ценил своих людей, был уверен, что каждый из них стоит доброй сотни глупых наемников, но не мог не смеяться, слыша, во что превращается пущенное им слово.

Мирджафар был уверен, что жители его страны с радостью примут возвращение к власти древней династии. Однако для этого следовало все же потрудиться…

Принц старался не думать сейчас о кипевшей вокруг битве – он отдался на волю своих инстинктов, пробираясь вперед и глазами разыскивая среди сражающихся наемников своего врага.

В некотором смысле каждая новая битва похожа на предыдущую – то же чувство сухости во рту, та же тошнота, подкатывавшая к горлу, когда он вновь обнажает оружие. Мирджафар явственно ощущал биение собственного сердца, стук которого отдавался в ушах. Этот звук заглушал стоны раненых и умирающих вокруг людей. Звуки, запахи и цвета окружали его со всех сторон: сверкание солнечного света на клинке противника, запах крови и вывернутых кишок, свист рассекаемого мечом воздуха у его уха, черная родинка на уродливом носу врага. Потом эти образы будут преследовать его, но пока он не позволял себе отвлекаться.

Все его тело наполнилось ощущением силы. Огромный обоюдоострый топор-лабрис, казалось, жил собственной жизнью и не пропускал мимо ни одного врага. Мирджафар пытался дышать в унисон с каждым ударом, не теряя времени на подсчет убитых. Только одно было важно в битве – двигаться самому, чтобы навсегда избавиться от противника.

Из его груди вырвался крик берсеркера, когда еще один мятежник попал под его острый топор. Только в полушаге от смерти человек может ощутить себя по-настоящему живым.

Но в этот раз Мирджафару было что терять. Одно неправильное движение, один медленный поворот – и все его мечты о жизни с любимой женщиной пойдут прахом. Он запретил себе думать о Василике, уклоняясь от ударов.

Время расширялось и сжималось вокруг него, а соратники нового бея не отступали. Его рука стала тяжелее, но он продолжал махать топором. Сейчас, в пылу схватки, он вдруг почувствовал, что отец рядом с ним, что обороняет свой мир и свое будущее вместе с ним и старший брат, мудрый Мустафа… В какой-то мере так оно и было – ибо здесь, в этих стенах, он был не одиноким воином, но представителем могучего и славного рода великих воинов и великих властителей.

Лабрис сейчас стал продолжением руки принца. Сами собой распахнулись двери, что вели в главный зал, исчезли куда-то охранники из покоев бея… Лишь один он съежился в углу трясущейся грудой пока еще живых костей…

В опустевшем зале слышны были только шаги принца и хриплое дыхание того, кто еще миг назад был властителем, а теперь… лишь старым подлецом и трусом, недостойным упоминания. За стенами покоев битва накалилась до предела, до адского горячего пламени, из которого никому не выйти живым, но затем так же неожиданно прекратилась. Мирджафар своим топором нанес последний удар…

Мир вокруг застыл – из глаз лжебея уходила жизнь. Мирджафар успел подумать, что жизнь этого никчемного пришлось отобрать там, где некогда его мудрый отец проводил часы отдыха. Но, увы, на суд толпы этого труса все равно вытащить бы не получилось. Уж лучше так…

Принц вышел в сад и огляделся. Да, эту битву, похоже, ему удалось выиграть. Не первую, но, быть может, все же последнюю. Ибо ему, воину, более всего хотелось лишь одного – мирных дней с любимой женщиной. Детишек, резвящихся в саду и радостно кричащих при виде новой игрушки. Череды спокойных дней и беззаботных лет, наполненных мирными хлопотами.

– Так и будет! Клянусь в этом всем, что для меня свято, – проговорил принц.

Он поднял лицо вверх – там, на балкончике, едва видимая отсюда, ждала его судьба. Мать его сына, смелого и решительного аль-Джабира.

Которому лишь предстоит родиться. Но имя которого увековечит память отчаянной берберки, отдавшей свою жизнь ради их спасения и торжества великой любви.

Свиток самый последний

– Говорят, о счастливый царь, что некогда моря и океаны были мирными, что лишь ветры и штормы становились виновниками кораблекрушений. Увы, с тех пор прошло много времени и моря превратились в столь же легкое поле для поиска добычи, как и любая проезжая сухопутная дорога, изъезженная и исхоженная вдоль и поперек.

Да, морской разбой был просто источником пропитания. Но, увы, лишь для малой толики. Для большей же части мореходов это превратилось в рискованное удовольствие, сродни состязаниям с чудовищами или гладиаторским боям. Говоря проще, для богатеев, владельцев кораблей, это превратилось в возможность пощекотать себе нервы.

– Должно быть, мудрейшая, я знаю, о чем ты говоришь… Ибо и я был таким.

– О мой повелитель, не перебивай меня! Ты стал другим. Сейчас же я рассказываю тебе о совсем другом Шахрияре – принце отчаянном, поступающем по велению собственных глупых желаний. Быть может, он в чем-то и походит на тебя, но то лишь сходство человека и его отражения в туманном каменном зеркале. Слушай же.

Халиф кивнул, обратившись в слух.

– Да, о повелитель, таким любителем рискованных удовольствий был и Шахрияр, наследник трона блистательной Кордовы. Для него шум ветра, высокие волны и пение снастей были признаками настоящего мужского дела. Добычу же Шахрияр ценил любую, однако и день, когда он мог вернуться вовсе без добычи, не был для него потерян, ибо уже в преодолении себя, своего страха, видел наследник престола главную цель жизни.

Десятки раз выходил он в море, десятки раз продавал пленников и пленниц расчетливым торговцам живым товаром, был проклинаем… Но никогда не думал он, что простые слова, не слова проклятия, смогут как-то изменить ход его жизни.

Отправившись в очередное странствие более для развлечения, чем в погоне за добычей, завидел Шахрияр на горизонте паруса. Не задумываясь о том, чей флот впереди – врага ли, друга ли, не задумываясь, сколь может быть силен отпор, Шахрияр бросился в погоню.

Попутный ветер помог настигнуть неизвестные корабли без долгой задержки. Команда, собранная принцем из отчаянных храбрецов (быть может, разумнее было бы назвать команду настоящими сорвиголовами), в мгновение ока приготовилась к абордажу.

Зашипели фитили пушек, заскрипели по обшивке незнакомого корабля абордажные крючья, и вот уже корабль принца закачался рядом.

С недоумением смотрела абордажная команда на своего командира – ведь палуба была пуста.

– Ну что вы встали, лентяи! Бегом!

– Принц, но здесь же пусто! Ни души!

– Да они все бросились от страха за борт!

– Или это и есть тот самый корабль-мститель, который забирает души всех живых, кто видел его!

Матросы перекрикивались, но ступить на пустую палубу никто не решался. Тогда Шахрияр, встав на планширь верного «Рубаки», одним прыжком опустился на пустующую палубу.

– Ну что, смельчаки! Теперь вы что скажете?

Увы, абордажная команда, готовая без секунды промедления вздернуть на рее любого, сейчас колебалась. О да, немного чести догнать и взять на абордаж пустующий корабль. Не зря ведь его палуба пуста, к тому же вовсе неизвестно, какие сюрпризы таятся в крюйт-камере или в кормовом трюме…

– А ну, никчемные, пошевелись! Не спать!

Голос боцмана заставил опешивших моряков зашевелиться. Сначала один, потом второй, потом уже и третий спрыгнули на палубу. Но говор над их головами все не стихал.

– С виду-то лоханка как лоханка…

– Эт правда… Вроде и доски такие же, и паруса целые.

– Не, олух, ты ниже ватерлинии посмотри! Дно чистое, да сидит это корыто высоковато.

– Пустой, по всему видать…

– А второй-то сбежать успел, подставили умники нам пустышку…

Шахрияру надоели эти пустые слова. Он перехватил поудобнее тяжелый боевой топор, рванул дверь, которая должна была вести в каюту капитана. Та распахнулась совсем легко, и принц почти рухнул внутрь.

Света, льющегося из двух окошек, хватило, чтобы разглядеть главное: пустоту, царящую кругом. Однако пустота была более чем странной – ни пыли, ни паутины, затянувшей углы каюты. Пустой стол вытерт до блеска, рундук распахнут…

– Аллах всесильный, да как же они пустились в плавание, дурни…

Тишина была ответом на слова Шахрияра.

Принц решил уже, что пора убираться прочь с этого странного корабля. Но в этот момент краем глаза заметил какое-то движение в самом темном углу каюты. Принц сделал шаг вперед и от удивления присвистнул.

Ибо там, в дальнем, самом темном углу каюты, стояла огромная клетка. А в ней, будто птица, была заточена девушка. Она свернулась калачиком, спрятала голову в коленях.

– Аллах всесильный, что же это такое…

На голос Шахрияра девушка подняла голову. И в самую тьму души принца взглянули ярко-зеленые глаза пленницы. Губы ее едва шевельнулись, но принц отчетливо услышал:

– Спасена…

Голова девушки вновь опустилась на дно клетки. И принц понял, что он обязан вытащить незнакомку с этого странного и страшного корабля-пленителя во имя себя самого – ибо перед ним, воплощенная в плоть и кровь, была его мечта.

– О да, моя греза, ты спасена, – прошептал принц.

Не прошло и минуты, как по палубе загрохотали тяжелые сапоги, четыре топора мгновенно разбили клетку, неведомой магией созданную из тонких стволов дерева. Шахрияр поднял на руки тело пленницы, которая уже не подавала признаков жизни.

– Моя мечта, не покидай меня, – шептал он, шагая по палубе. – Не бросай меня, – повторял он, осторожно перейдя на борт своего корабля.

Никому не доверяя свою драгоценную ношу, Шахрияр наконец добрался до своей каюты, привычно захламленной, но такой уютной, обжитой.

Бережно, боясь дышать, положил он девушку на драгоценное меховое покрывало из барсовой шкуры и лишь тогда обернулся к команде, выкрикнув что было сил:

– Лекаря сюда, живо!

Не помня себя от беспокойства, Шахрияр мерил каюту шагами. Быть может, лекарь появился всего через миг, но отчего-то этот миг показался принцу долгим, словно час. И отчего-то в тиши привычных стен услышал Шахрияр шепот-призрак:

– Море отомстит за меня…

Спешно были обрублены все канаты, которые соединяли корабли принца и странное судно-пленитель. Вот уже между ними оказалось два локтя расстояния, потом пять, потом десять…

Вскоре реи зарябило от суетящихся матросов, с громким хлопком развернулись паруса, ловя ветер. Оставив за кормой таинственный пустой корабль, «Рубака» уходил, вернее, убегал прочь. А потому никто не заметил, как странная дымка окутала сначала мачты корабля, потом стекла на палубу, сгущаясь в углах, поднялась по рулевому колесу, заструилась в распахнутую и теперь уже окончательно опустевшую каюту.

Вслед за дымкой спешило странное шипение. Но всего через миг оно затихло. Контуры необыкновенного корабля задрожали, и вскоре он растаял, как тает глыба льда на ярком солнце.

Лишь покачивалась на волнах шейная косынка Шахрияра, которой он отирал пот в тот миг, когда ступил на палубу корабля-призрака. Однако шелк быстро намок, и красный лоскут исчез в глубинах, будто и не было его никогда.

Теперь ничто не напоминало ни об абордаже, ни об удивительном корабле-пленителе, ни о самой большой ошибке, которую сумел совершить принц Шахрияр, забыв о мстительности морей и их долгой памяти.

Примечания

1

Овальная пластина из металла или дерева, знак доверия. Имевший пайцзу мог получить фураж для лошадей, доступ на охраняемые территории. Но чаще это был знак, удостоверяющий, что носитель пайцзы есть лицо, облеченное полным доверием властелина. (Примеч. автора.)

2

Достойный читатель уже заметил, сколь точна в своих словах уважаемая Заира. И сколь сильно она любит полновесные золотые оболы. (Примеч. автора.)

Content

Шахразада
Коварная любовь Джабиры

Свиток первый

Свиток второй

Свиток третий

Свиток четвертый

Свиток пятый

Свиток шестой

Свиток седьмой

Свиток восьмой

Свиток девятый

Свиток десятый

Свиток одиннадцатый

Свиток двенадцатый

Свиток, увы, тринадцатый

Свиток четырнадцатый

Свиток пятнадцатый

Свиток шестнадцатый

Свиток семнадцатый

Свиток восемнадцатый

Свиток девятнадцатый

Свиток двадцатый

Свиток двадцать первый

Свиток двадцать второй

Свиток двадцать третий

Свиток двадцать четвертый

Свиток двадцать пятый

Свиток двадцать шестой

Свиток двадцать седьмой

Свиток двадцать восьмой

Свиток двадцать девятый

Свиток тридцатый

Свиток тридцать первый

Свиток тридцать второй

Свиток тридцать третий

Свиток тридцать четвертый

Свиток тридцать пятый

Свиток тридцать шестой

Свиток тридцать седьмой

Свиток самый последний

Примечания