Владислав Оркан

Батраки

I

В тихой глубокой котловине лежит горская деревушка Конинки. Горы прижали ее к груди и обхватили с обеих сторон руками. По крутым откосам лесистого ущелья раскинулись селения — по два, по четыре двора и больше.

Бесплодные каменистые земли тянутся по берегам ручья, поднимаясь к безлесным горам. На узких, изрезанных межами крестьянских полосках сереют негодные для пахоты кочки, заросшие густым кустарником. Склоны гор покрыты голыми скалистыми перелогами, на которых из года в год попусту ищет корм скотина. Мудрено щипать траву там, где ее нет. Пастбища эти и вытоптанные скотом залежи, поросшие можжевельником, упираются жидкими перелесками в длинные вырубки.

Тихо живут люди в Конинках. Горы отрезали их от мира, и связывают с ним деревушку только ярмарка да костел, куда ходят на богомолье или по большим праздникам. И все. Да, правда! Еще одно: заработки. Каждый год часть молодежи покидает деревню, отправляясь «за хлебом». В поисках заработка мыкаются они на чужбине и возвращаются с удивительными рассказами, но с пустыми руками и почти всегда с подорванным здоровьем.

Впрочем, понятие «чужбина» имеет для жителей Конинок такое же значение, как солнце или луна, — чего-то очень далекого и неведомого, о чем иной раз кто-нибудь порасскажет, но чему они не слишком склонны верить.

Зато они охотно слушают всякие неправдоподобные истории. Тут трезвый ум крестьянина уступает место первобытной фантазии. А может быть, уже с материнский молоком они всосали истину, поколениями усвоенную под гнетом неволи, что «если есть что на свете хорошее, то не для мужика», — и потому они в вымыслах ищут утешения.

«Ну, как там, будет война?» — спрашивают одни, а другие: «Что там слыхать?» И у тех, и у других это не пустое любопытство. В вопросе о войне сказывается страх перед новыми тяготами, а в вопросе «что слыхать» кроется какая-то неясная надежда, словно ожидание какого-то облегчения жизни. В уме крестьянина рождается понятие о «ком-то» или о «чем-то», что придет неведомо откуда и скрасит его долю… Так возникают легенды и о таинственном «эрцгерцоге», и о некоем сказочном спасителе, который скрывается в народе.

В Конинках кое-что знали об этом. На ухо рассказывали друг другу старики и молодые, возлагая на будущее самые невероятные надежды.

А в остальном они интересовались только собой и своим сельским миром, замкнутым от всех в тихой котловине.

О «политической жизни» здесь никто и не слыхивал, даже не подозревали, что существует такая жизнь, да и кто бы мог им об этом сказать!.. Впрочем, кого бы они стали слушать, если им «ксендз об этом не говорил!»

Старшие — те, правда, слышали о выборах депутатов, но какое им дело до этого? «У нас тут никому не к спеху ехать в Вену, — говорили они. — На это деньги нужны… Ну и голова!» Как хотел войт[1], так и голосовали, так оно и выходило. А как же иначе?

И люди спокойно жили в Конинках, не заботились о том, что делается на свете, говоря, что у них хватает своих бед.

Зато друг другом интересовались на совесть. Даже в поговорку это вошло. «Никто, — говорили, — без того не чихнет в деревне, чтобы с другого конца не поздравствовали».

Всякий мог рассказать на ухо: от кого ребенок у Зоськи Запалы (той, что прислуживала у ксендза); за кем бегает Ганка Козера; чей мальчишка прошлый год утонул в пруду и сколько детей прижил на стороне Шимонек с того берега (даром что у него жена дородная баба, а ему самому скоро стукнет шестьдесят!..).

О Сатровой, что держит в ежовых рукавицах сыновей, не давая им жениться, или о непутевом Козере, которого всегда «что-то» водит по ночам, — тут знает любой ребенок. А о старом Злыдашике, владельце лесопильни, прозванном Хыбой, распевают пастухи, когда пасут стадо…

Словом — каждый про другого знал больше, чем про себя. Когда жали хлеб или копали картошку, чаще всего говорили об отсутствующих. Но как будто и в городе так?.. С той лишь разницей, что там кусают, чтобы кусать, а здесь болтают просто ради смеха. А в бедности и смех нелегко достается, вот он и приходится за чей-нибудь счет…

Что бы тут ни услышали о ком, передавали дальше, оттого каждый был на виду у всех. Нужно было крепко остерегаться, чтобы никому не попасть на зубок. А это кое-чего стоит среди такого множества народу… Однако об иных ничего не могли сказать, хоть и были бы непрочь; таких уважали и заглаза. Многим выказывали почтение только в глаза, но кое над кем смеялись без стеснения, хоть то и не были злые люди. Да злого человека смехом не проймешь. А этих за живое задевало…

Посредине деревни, на берегу, кучка женщин копает картошку. Нанял их старый Злыдашик, и они с утра у него работают. Время от времени ветром относит то чей-нибудь протяжный голос, то громкий дружный смех…

— Ну и чудны́ же эти Сатры — что мать, что сыновья…

— И не говори!

— Живут все скопом. Хоть бы один женился…

— Да им мать не дает! — стала объяснять одна из женщин. — Раньше, — говорит, — у меня борода вырастет, чем я пущу в свою хату сноху.

— Ну и пусть их держит при себе! — засмеялась Ганка Козера. — А вскорости ни за кого из них и вдова не пойдет. Меньшому, Янтку, и то уже тридцать лет сравнялось…

— Да что ты болтаешь? Верных сорок! А Ромку и все пятьдесят…

— Погодите-ка, — вмешалась в разговор Лукаска, — мне со святой Магдалины пойдет шестьдесят третий, а я еще девчонкой была, когда у них служила, и при мне он родился.

— Старуха им землю не отдаст, покуда жива, — перебила ее другая. — Еще, — говорит, — успеют похозяйствовать, когда меня не станет…

— А ей какая корысть?

— Вот подите ж вы!

— Экая упорная тварь! — Только и знает что топает да кулаками стучит и из себя выходит, а сама насилу ноги таскает… Женила бы хоть одного и жила бы спокойно.

— Поди растолкуй ей! Она тебя отошьет, как старого Хыбу… Ее не переспоришь.

— Вся-то иссохла, смотреть не на что, а до чего злая!

Громкий хохот на минуту прервал тихие пересуды. Женщины снова принялись копать, перебирая в уме, о ком бы теперь посудачить… Нашлось бы у них что порассказать о Хыбе, хозяине лесопильни, да ему сноха передаст… Немало они знали и о старом Козере, но тут дочь его слушает! Кабы ее не было!..

— Постойте-ка, постойте! Слыхали вы, что приключилось с Маляром?

Все замерли от любопытства.

— С чего-то порча на него нашла посреди дороги… Идет, бедняга, весь съежился и верезжит не своим голосом! Я было подумала, что он свинью гонит с ярмарки, так он скулил…

— Может, толкнул его кто ненароком…

— Кто его знает. С ним что хочешь стрясется…

— Да он лезет, куда не надо.

Женщины смеялись и чесали языки, а за болтовней незаметно подвигалась работа.

По другую сторону ручья, на поле Сатров копошатся, согнувшись, три бабы. Сатрова — скряга, никогда не позовет людей, не наймет копать. Зато сама надрывается за десятерых. Ее едва разглядишь между рядов, такая она сухонькая, тщедушная, а в работе мужику не уступит.

Помогают ей работница и бедная немолодая Ягнеска, которая с весны живет у нее.

— Такая жилица стоит трех девок, — говорят люди. И верно. Ягнеска ко всем идет работать, кто бы ее ни позвал, а приглашают ее охотно, потому что она довольствуется малым. Дадут ей несколько картошин да доброе слово в придачу — она и за это скажет спасибо… У Сатровой хранится все ее богатство: в углу в подполе картошка, в закроме — зерно, а на гумне — постель… Чего ж ей еще? Когда топится печка, поставит возле хозяйских горшков свой чугунок — и поест в уголке что ей бог послал… Да и не всегда Ягнеска мешается у огня: три раза в неделю она постится; поест один раз в день печеной картошки, и хватает с нее, не обижается…

Сатрова с радостью пустила ее к себе. Работы по горло и в хате, и в поле, так что Ягнеска пригодится. Чужим надо платить, а этой сунешь что попало, она и не спросит больше. А когда не работает у людей, то ей помогает — вот как сегодня… Вышла с утра и копает. «Надо бы ее покормить в обед и в ужин, да много ли это стоит? А даром никто не пойдет», — успокаивает свою совесть старая Сатрова и подгоняет помощниц собственным примером: первая начинает новую грядку.

— Это у Хыбы там копают? — спрашивает Викта, работница, лишь бы начать разговор.

— А проворно они работают, вон у них сколько вырыто… — отвечает Ягнеска.

— Не сидят сложа руки! — говорит Сатрова, словно желая сказать: «Давайте-ка и мы копать!»

— А кто там у них в поле? — останавливается Викта, чтобы хоть минутку передохнуть. — Ганка Козера, Хазьбета Хыбова…

— Копай, копай, нечего зевать по сторонам! — напускается на нее старуха.

— Не горит… — ворчит Викта.

— А Маргоськи с того берега там нет? — спрашивает Ягнеска.

— Не видать… Будто бы поссорились они со старым Хыбой.

— Ох, увязла она, как муравей в смоле, — не приведи бог!..

— Бедность у них, куска хлеба нет.

— И не говорите!

— А тут еще работай на чужом поле.

— Вот я всегда и толкую, — говорит Ягнеска, — лучше уж мыкаться в людях, чем построить себе хату на чужой земле, а потом отрабатывать, точно барщину какую…

— Так не она же строила, а покойник, ее муж…

— А что толку? Он и сам помер раньше времени, и ее оставил с девчонкой да с Юзком…

— Ну, не будь Юзка, давно бы они с голоду померли. Малый изо дня в день с возчиками ездит, так хоть сколько-нибудь заработает. А Хыба…

— И не поминайте мне про него! — прервала Сатрова. — Тут, тут у меня жжет, — ударила она себя кулаком в грудь, — как только подумаю о нем. Вот ведь старый чорт, будь он проклят! Вот ведь… вот… уж я и не знаю, как его назвать! Все моего Михала сбивает: «Да женись ты! Да не слушайся мать…» — право, так! А Михалэк до того прост: чуть взойдет в хату, все мне и перескажет… А то однажды Янтка поймал возле костела и давай его уговаривать насчет женитьбы!.. И что ему до моих детей?! Ведь вот пес! Вот кровосос!.. Лучше бы за своими смотрел! Я так ни в чьи дела не мешаюсь… Но давно бы встала его лесопильня, если б не мои дорогие детки. Они и бревна возят, и пилят изо дня в день, а он только деньги загребает… На это он мастер. Ого! Считать, да загребать, да копить!.. А что он имеет от своего богатства? Много ли он земли прикупил? Насилу на своей пробавляется. Не будь у него лесопильни…

— Да бедняков с того берега, что за жилье на него работают…

— Давно бы он околел!

Она замолкла, разгоряченная, с трудом переводя дыхание… Кто мог предположить, что в этом тщедушном, ссохшемся теле таится такая лютая злоба!

— И что ему до моих детей? — снова заговорила Сатрова. — Он их, что ли, растил, что теперь к ним суется? Выискался незваный отец!

— А злой он — упаси бог! — говорила Ягнеска. — Я ведь у него работала, так знаю… Над снохой измывается — страшное дело! Сколько слез она пролила из-за него… А что ей, бедной, делать? Мужик у нее никудышный, не приведи господь! Только ходит, бормочет, да что-то соображает, да про себя говорит… Этакой думщик! Работать-то он работает, хоть и в кузнице… Да что толку, раз он вроде дурачка?.. Все о чем-то раздумывает.

— Господь наказал его таким сыном, — торжественно молвила Сатрова. — О! Господь-то знает, кто каков есть и на что зарится… Он хоть и высоко, да видит!

Все три набожно посмотрели вверх и, замолчав, принялись собирать вырытую картошку.

— А меньшие оба каковы! — снова начала старуха. — Ни богу, ни людям — сущие висельники. Собку, верно, уже лет двадцать, а он еще не был на исповеди… и хоть бы ему что! А Войтек — тот так и рвется из дому прочь, бродяга и выйдет из него, больше никто…

— Что правда, то правда! — подтвердила Ягнеска. — Наказал его бог, — продолжала она, — да и неоткуда там хорошему взяться, раз отец плохой… сами знаете! А он-то зверь был смолоду, старый Хыба, все на него жаловались. Отца с матерью не почитал, не слушался, сызмальства злой был и дикий. Говорили люди, когда он сосал, то всегда, бывало, матери грудь искусает…

— Господи, помилуй! — прошептала Викта и вся затряслась.

— Верно, верно… Волк он был, волк и остался!

Они продолжали рьяно копать, рассказывая нивесть что о владельце лесопильни. Сатрова привирала, всячески черня старого Хыбу, так задел он самую чувствительную струну ее сердца — струну материнской нежности. Лучший друг становился ей врагом, едва только заикался о женитьбе «детей». Неважно, что детям было по тридцать или сорок лет: она хотела до гроба остаться им матерью…

Ягнеска тоже таила в сердце ненависть к Хыбе за то, что он обижал Маргоську… Обеих женщин роднила бедность и горькая батрацкая доля.

Викта же поддакивала старухе, потому что ей это ничего не стоило. Служила-то она не у Хыбы, а у Сатровой… А к хозяйке не мешает подольститься: не останешься внакладе.

Вот они и наговаривали на Хыбу что попало и, не скупясь, осыпали его последними словами.

На самом деле Злыдашик, называвшийся также Хыбой, не был таким злодеем, каким изображала его Сатрова… Нет. Это был хозяин, крепко осевший на земле своих дедов-прадедов. А земля была у него плодородная, урожайная, у самой воды, да еще на воде стояли мельница и лесопильня.

«Молодец мужик!» — говорили о нем дальние крестьяне, зато соседи ругали его на чем свет стоит — и не диво. С соседями всю жизнь знаешься, а с дальними от случая к случаю.

Сыновей у него было трое. Баба его померла в пост, только позабыл он, в какой год… да это и неважно, померла — и нет ее… а жаль! Остался дом без хозяйки. От нужды женил он сына и взвалил на себя лишнюю заботу: не ладила молодая с другим его сыном, Собком. Грех с ними да и только…

За снохой, правда, взял он две или три сотенных и корову, но как-то это разошлось, что и не видно в хате. Что баба с собой приведет, то, говорят, если волк не съест, само подохнет…

Чудной был его старший сын, Ясек. Не шумел, не ругался, но целыми днями ходил мрачный, как ночь…

— Как задумает что, иной раз неделя пройдет, ни с кем словом не обмолвится… такой думщик! И в кого он пошел? Мать-то была говорлива… да что! на минуту рта не закрывала, и я, слава богу, за словом в карман не полезу… а этот уж такой!.. Наказание господне… — жаловался людям старик, а про себя говорил: «Думай, думай! Хоть до страшного суда будешь думать, ничего не надумаешь…»

Никто не подозревал о безмолвной борьбе между Яськом и стариком. Это была борьба двух талантов — с одной стороны неосознанная, с другой — сознательная и упорная.

Отец, опытный хозяин, ловкий в обхождении с людьми, был известным мастером. Он сооружал лесопильни, мельницы и крупорушки, был колесником и столяром на всю деревню и округу. О нем слышали везде и носили ему работу из окрестных деревень — пока не подрос сын.

Ясек уже мальчишкой вырезал свирели, чинил гармоники и работал с отцом в кузнице. Со временем отец передал кузницу ему, с радостью заметив, что сын тянется к учению. Но что же? Кузница Яська не удовлетворяла, он принялся что-то мастерить на лесопильне, сделал новые колеса, наладил мельницу — и отец с ужасом убедился, что сын знает больше его.

«И откуда это у него берется? — думал старик, — родился он с этим, что ли?»

Однако не показывал виду: ждал, что будет дальше.

В свободное время Ясек постоянно что-нибудь мастерил в кузнице или, подперев голову, сидел на лесопильне. Приносили люди работу — он словно просыпался и мигом выполнял заказы. Его уже везде знали. Он делал колеса, шестерни и новые железные плуги, на досуге чинил часы и мастерил даже ружья и скрипки.

Слух о нем далеко разнесся. На отца никто уже не смотрел — его затмил сын.

Что творилось в сердце отца — никому не известно. Старик не мешал Яську, жил, как и прежде, но когда заслуженно хвалили работу сына, весь зеленел и, тихо выругавшись, запирался в хате. Казалось, он совсем забросил «мастерство» и работал только в поле.

— Есть там сын, пусть вам и делает, — отвечал он, когда приходили его звать. — Я уже этим не занимаюсь.

Но не то у него было на сердце. Старик задумал сделать что-нибудь такое, что сыну было бы не по плечу. Он еще не знал что, но чувствовал: сделать нужно, не то люди станут говорить: «А знаете, Ясек искуснее отца».

— Мы еще посмотрим, кто искуснее! — бормотал он, все более ожесточаясь, и искоса поглядывал на сына.

Ясек, не подозревая о гневе отца, молча возился в кузнице или, подперев голову руками, думал, сидя на лесопильне.

— Думай, думай хоть до страшного суда! Ничего ты не надумаешь, — повторял старик и жаловался людям на сына, такой-де он «думщик и мямля».

Люди смеялись и в глаза сочувствовали старику, что зря потратил он столько труда и времени, стараясь дать сыну «талант в руки», — но работу несли Яську.

И Хыба в душе презирал людей.

— Им бы только пожрать, скотам, — втихомолку ругался он, — одна у них забота — о брюхе, вот и думают, что все такие…

Хыба чувствовал себя гораздо выше соседей, хотя ладил с ними; да что поделаешь, приходится ладить. Но он не мог понять, как это Ясек разговаривает со всякой батрачкой (хотя вообще он немногословен) и иной раз даже отложит работу почтенного хозяина, а уж ей заклепает заступ…

— Не может он знать больше моего, — утешал себя в таких случаях старик, — а то не стал бы он с кем попало якшаться. Вот Собек — тот не такой, хоть он и не мастер…

И правда, Собек совсем не походил на Яська. Вертопрах он был, каких мало, драчун и забияка, известный на всю деревню. В корчме ни один праздник без него не обходился, а раз был он, то была и драка. Шкура у него продубилась, столько его колотили, но ему все было нипочем. Люди не любили его, но боялись. Он это знал и старался еще больше нагнать страху дикими выходками. Дома он со всеми ссорился. Особенно страдала от него невестка. Некому было за нее заступиться. Ясек все время торчал на лесопильне; спасибо, хоть ночевать приходил в хату…

Собек насмехался над Яськом, подлаживался к отцу, и ему сходили с рук такие проделки, которых меньшому, Войтку, отец бы не спустил.

— И никогда этот паршивец, — так называл Войтка старик, — не придет, если что набедокурит, не повинится, а только прячется по углам. Думает, я к нему пойду с повинной!.. Пропадешь, прохвост, если так и будешь делать. Погоди-погоди! — грозился старик. — Не слушаешься отца, так послушаешься плетки!

Войтек смеялся в глаза, что выводило из себя старика, и убегал в деревню или за ручей к Маргоськиной Зоське. Случалось, по три дня его не видали дома. Это особенно сердило отца.

— И чего он туда бегает? Есть, что ли, в хате нечего этому паршивцу!.. Сходи-ка, Хазьбета, за ним, — говорил он снохе, — а то я пойду, так все кости ему пересчитаю! Да накажи ты этим побирушкам, чтобы они моего малого не зазывали к себе! Покуда терплю, терплю, а…

Хазьбета уходила, но обычно возвращалась одна.

Тогда старик впадал в ярость и проклинал час, когда пустил на свою землю этих окаянных нищих, которые сманили его малого.

Видно, позабыл старый Хыба, что не он, а отец его женил проработавшего у него долгие годы батрака на сироте Маргоське, отвел им место за ручьем и дал лесу на хату. За это они должны были помогать ему в поле — и помогали.

Запамятовал об этом старый Хыба… А может, ему казалось, что это случилось, когда уже он был хозяином, или что так давно живет он на свете!.. Кто ж его знает!

II

На лесопильне Хыбы собралось несколько мужиков. Был тут Щипта из-под Гроня, Енджей Запала, Блажек Кусь, прозванный Курьером, старый Козера, ну и трое Сатров: Ромек, Михал и Янтек.

Братья бывали тут ежедневно. Они привозили из лесу комли, скупали, где могли, сухой бурелом и пилили доски с весны до зимы и даже зимой. Доски эти они продавали в другую деревню, каждый — как знал и умел. Работали они сообща, а заработок делили. Это был безмолвный заговор трех сыновей против матери. Ни один из них не говорил об этом вслух, но про себя каждый решил, что как только заработает две-три сотенных, то, не дожидаясь материнского благословения, женится на ком попало, лишь бы получить клочок земли… А пока что они выслушивали язвительные насмешки и с утра до ночи работали, как волы.

Щипта и Енджей давно привезли сюда бревна, а сейчас хотели распилить их и продать, а то не на что было купить соли. С самой весны лежали тут эти бревна, заваленные другим лесом, но все недосуг было мужикам вырваться из хаты. Работы всегда хватало и в поле, и дома. Осенью, когда кончалась страда и с поля был убран хлеб, оставалось больше свободного времени. Правда, надо было копать картошку, но это бабье дело, пусть-ка они погнут спину над грядами. У мужика скорей заболит поясница… Так про себя рассудив, порешили и пришли на лесопильню.

Блажка сюда привела не какая-нибудь нужда, а он всюду втирался, куда его и не звали. Ему бы только пойти на деревню да просиживать часами по хатам.

Так заходил он и сюда и сидел на досуге. Смолоду он немало побродил по свету, и у него было что порассказать. Одна беда: не знал он, где кончается правда, так иной раз нивесть что болтал… Везде ему были рады, как всякому, впрочем, над кем можно посмеяться. Язык у него длинный, говорили люди, да кому это мешает, раз никто ему не верит… А за то, что он сплетни собирал и по хатам разносил, его и прозвали Курьером.

Козеру, видно, и сюда «что-то» завело, как оно всегда водит таких пьяниц, горьких да непутевых.

Сойдясь на лесопильне, все толпой обступили Яська, который мастерил шестерню; рядом лежали водяное колесо и три гладко выстроганных вала.

— Что же это такое будет, а? — спросил любопытный Блажек.

— Гонтовня, — тихо ответил Ясек, поднимая голову.

— Это что же?

— Гонтовня! — громче повторил Ясек.

— Я понимаю, а что это?

— Увидите…..

— Это, стало быть, такая маленькая лесопильня, — объяснял Щипта, всегда старавшийся казаться умным, — тут вон вал, там водяное колесо, а сейчас он ладит шестерню. Не видите, что ли?

— Да вижу.

— Так чего же спрашивать?

Все прикидывались, будто понимают, хотя никто не знал, что это будет.

Между тем пила с яростью вгрызалась в дерево, осыпая доски опилками. Пришел из хаты Собек и, шаркая керпцами[2], стал отгребать опилки в сторону.

— Михал! К пиле! Доходит! — крикнул он, оборачиваясь к мужикам. Все задвигались. Михал с Янтком закрыли воду, Ромек повернул рукоятку. В пилу задвинули новую доску, и пущенная в ход лесопильня снова заскрежетала. Одни вернулись к Яську, другие окружили костер, разложенный возле лесопильни.

— А он, скажу я вам, такое тут смастерит, этот Ясек… — начал Запала, — И не говорите!

— Надумает, смекнет то да се — и сделает.

— Известное дело, он мужик искусный…

— Талант — он и есть талант. Тут ничего не скажешь. Только тихоня, с людьми он обходиться не умеет.

— Вот то-то! С ним, скажу я вам, много не потолкуешь…

— Уж это нет!

— Такой думщик…

— А выкопали вы картошку? — спросил Щипта, обращаясь к Енджею.

— Да выкопать, скажу я вам, бабы могли бы, если бы они со льном управились. Времени, сами знаете, было немало. Но то одно, то другое, так оно, скажу я вам, и проходит зря. Я говорю бабе: «Принимайся, дескать, живее, не мешкай…» Но бабы — одно слово бабы.

— Им не к спеху.

— Не к спеху. Ей, скажу я вам, только бы возиться в хате у печки, а работа пускай дожидается. Не заяц, говорит, не убежит.

— Так они всегда. Вот и моя…

— Михал, к пиле! Доходит! — крикнул Собек.

Сатры мигом вскочили — мужики грелись, усевшись вокруг костра на толстых бревнах. Один Козера шатался взад и вперед, то поглядывал на Яська, то снова возвращался к костру. Что-то внутри жгло его, словно угрызения совести, и он искал, перед кем бы излить душу. Наконец нашел.

В стороне, возле пилы, сидел на низенькой колоде Собек и, постукивая керпцем, что-то насвистывал. Его мало занимали собравшиеся мужики. Изо дня в день он их тут видел и всех знал, а они его — еще лучше. Он раскачивался и свистел, время от времени отпуская для пущего форсу крепкое ругательство.

К нему-то и подсел терзающийся Козера.

— И как это, Собусь, как это на меня нашло…

— Говорите громче: пила!

Приглушенный скрежет покрывал гомон голосов, поглощая соленые словечки.

— Сохрани тебя бог, Собусь, упаси тебя бог!

— От чего это?

— Я тебе расскажу, только ты слушай хорошенько. Утром это было… Ты-то знаешь, с чего я день начинаю. У меня святая вера и молитва — первое дело. Вот я и молюсь, и молюсь, а тут что-то мне шепчет: «Козера, иди в корчму! Козера, иди в корчму!» Что такое, думаю, дьявол, что ли, меня искушает? Но не подаю виду, читаю молитвы… Отче наш… Богородицу… Верую… Вдруг как рванет меня что-то за руку, да как рявкнет над ухом: «Козера, иди в корчму!!» Что было делать? Собрался я, пошел. Иду-иду, а все слышу, словно кто меня так и подгоняет, так и подгоняет… Ну, пришел я в корчму. Как пришел…

— Михал! К пиле! Доходит! — гаркнул Собек.

— Как пришел, так там и остался… с утра до полудня, И с полудня до вечера. Народу привалило!.. И Канты, и Люберда, и Греля — всех и не сочтешь. Пьем да пьем, а время не стоит, летит… Конечно, заказываю я стопку, Греля тоже; смотрим: подсаживается к нам и кум, что через межу живет, и еще кто-то… словом, собралось нас — сила. Ну, выпили мы в свое удовольствие, как следует быть… Да ты слушай! Это еще не конец… Так прошел вечер, а там и ночь настала. Все разбрелись — кто куда, а я остался один… Что тут делать? Э, думаю, пойду, на все воля божья! Хата не за тридевять земель, дойду. А меня все что-то не пускает… Но я уж ни на что не посмотрел и пошел. Иду я, иду, прямо по дороге, как следует быть… вот-вот дойду! Вдруг — как схватило меня да как начало водить… И где меня только не водило: вода — не вода, межа — не межа… так меня и водило до самого утра. Сколько раз я в воду попадал, на скольких бороздах спотыкался — этого и не рассказать!.. Век проживешь, а не поверишь… Разве самого тебя так же схватит, чего не приведи господь! Сохрани тебя матерь божья!.. Только под утро я пришел в себя, когда уже совсем рассвело… И знаешь, куда меня занесло?.. Вон туда, на бережок, где поле Запалы, в те ямы!.. Там уж меня отпустило, очухался я и побрел в свою хату… Не веришь? На, погляди! — он вытянул ногу. — Новехонькие керпцы купил на ярмарке, так вдребезги изорвал их за одну ночь.

— Михал, к пиле! Дошла уже! — крикнул Собек и закрыл воду.

— Вот я и толкую тебе, Собусь, не верь ничему, хоть бы оно, не знаю что, говорило! Хоть бы тебя со всех сторон тянуло!.. Это сам искуситель, будь он проклят, не кто иной, как он. Я уже дал себе зарок: больше ни разу не пойду в корчму, хоть бы у меня горло иссохло. Не пойду — лучше прямо помирать… Так-то, Собусь…

— Просторнее будет в корчме!

— И ты не ходи, мой тебе совет… Послушайся меня, старика! Вот увидишь, спасибо мне скажешь! Это пекло. Беспутство сущее! Ничего больше… Верно, верно, Собусь, — поперхнулся Козера и поплелся к костру.

— Старый плут! — проворчал Собек. — Видит меня в корчме и боится за девку… Думает, дурак, что у меня только она на уме… Как бы не так! Зять тебе нужен! Чорта с два ты получишь…

У костра стоял гомон. Блажек чудеса рассказывал о белом свете.

— Разные края есть, ра-аз-ны-е!

— Это и все знают, не один вы…

— Я, скажу вам, нигде не бывал, — начал Енджей, — однако дураком себя не почитаю…

— Ну, насчет этого люди вас выручат… не бойтесь, — подтрунивал над ним Щипта.

Блажек разошелся и продолжал рассказывать:

— Шли мы тогда с русской стороны и встали под Краковом. Город красивый, приличный!.. Ничего не скажешь. Есть на что поглядеть, было бы время… Стоят там две башни — ужас до чего громадные!.. Страх берет на них смотреть. А на башнях расхаживает стража и весь день трубит…

— Это зачем?

— Да я не знаю. Видно, так им велели.

— Басни!

— Ну, так ступайте да поглядите, басни я вам сказываю или нет… Народу в Кракове тьма! — продолжал Блажек. — Одни гуляют, другие по костелам сидят, ничего не делают, так и живут.

— А тут люди… не приведи бог!

— Говорю вам, есть на что поглядеть.

— Будто рынок там такой же, как в Мшане?

— Го-го-го! Не сравнять!.. Там на рынке три костела стоят и еще столько места, что сто полков солдат можно выстроить…

— Что вы брешете?

— Истинная правда!.. Встарину там было только два костела, а как показалось морское око…

— Где?

— В Кракове, на рынке! Да толкую же я вам! Просто хлынула вода из земли и весь город бы затопила, кабы не стали спасать. Уж тут и перинами, и свиным салом затыкали…

— Много и не надо было! — съязвил Собек. — Сунуть бы ваш язык, он бы сразу заткнул…

— Так вот, — докончил Блажек, не замечая насмешек, — заткнули накрепко и построили на этом месте костел…

— И больше оно не показывалось?

— Нет.

— Закрылось, стало быть!

— Говорят, Морское Око[3] в Татрах — в пару к тому…

— И то может быть!

— Богатыри едут! — засмеялись мужики.

На уличке, огороженной плетнями, показались сначала серые волы, за ними воз, груженный лесом, а рядом с ним два парня.

Это были Смречаки[4], оба могучие, как ели; каждый из них легко поднимал комель на телегу, за что и прозвали их богатырями. В Конинках никто с ними не мог тягаться, разве Собек… да и то с грехом пополам!

Въехав на площадь, где был свален лес, они мигом сложили бревна на землю и рукавом утерли пот со лба. Затем подошли к лесопильне. Волы остались одни.

— Скоро вы допилите? — спросил старший, нагнувшись над пилой, словно тополь, склоненный ветром.

— А вы подсобите! — попросил Ромек. — Быстрее управимся…

— К зиме; да и то — кто его знает! — поддел их младший Смречак.

— Господи помилуй! И что за мужики эти Сатры! — засмеялся старший, Вавжек. — Возят, пилят, продают, никому не дадут попользоваться… Подумаешь: хозяева или еще кто, а на самом-то деле — только дети своей матери.

— А ты кто? — крикнул Ромек.

— Вавжек, будто ты запамятовал, что был моим крестным?

Мужики у костра захохотали.

Смречаки подошли к ним и, грея руки, продолжали чесать языки, подшучивая над тремя братьями.

— Женись, Михал! Поклонись матери в ноги и проси…

— Меня проси, меня! — смеялся младший. — Я для тебя похлопочу… Такую тебе девку сосватаю старательную, что матуся твоя живо станет бабкой — и полгода не пройдет после свадьбы… Право!

— Вы, парни, так подгадайте жениться, чтобы друг дружке быть сватами!

Смех доносился на лесопильню и терялся в грохоте и шуме.

Сатры молча выслушивали насмешки, а зло срывали на работе. Доски, сброшенные с пилы, так и свистели в воздухе. Визжала пила, вторя свисту, водяное колесо заглушало скрежет и мерно, однообразно всплескивало.

Ясек строгал деревянные зубцы для шестерни, примерял и обдумывал, не слыша и не видя, что происходит вокруг.

У костра грелись мужики, коротая время в болтовне.

— Пусть их. Сатры свое распилят, тогда и мы примемся, — говорили те, что привезли бревна, терпеливо ожидая своей очереди. — Так они и будут пилить до самой зимы?

Козера, ухватившись за Смречаков, принялся им рассказывать с начала, как его «что-то» рвануло и увело…

Тем временем Блажек, обратившись в искушенного стратега, развивал перед изумленными мужиками ра-аз-ны-е планы.

— То ли будет война, то ли не будет… — начинал он обычно.

Так он начал и на этот раз.

Все молчали; пользуясь этим, он выдвинул два положения и с равной горячностью принялся защищать оба. Двойственность его рассуждений настолько ошеломила мужиков, что они не заметили, как, быстро окончив спор между собой, оба Блажка снова оказались вместе.

— Так что война будет! — заключил он с глубоким убеждением.

— Этого, скажу вам, я не знаю, — заявил Енджей, — но ничего хорошего ждать не приходится…

— Пруссак вооружается, — снова заговорил Блажек, — француз готов, только выжидает. Итальянец тоже пойдет, а то как же? Раз начнут, так уж все вместе… А пока друг на дружку поглядывают и оттого мешкают.

— Не доверяют…

— Англичанин смотрит из-за моря и слушает… прислушивается… Этот своего не упустит, не беспокойтесь! Дожидается, когда ему что подвернется… А чуть все собьются в кучу…

— И конец свету!

— Сохрани бог! — закричали остальные.

— Ничего не поделаешь! Не мы правим миром…

— Над нами другие стоят.

— И не говорите!

Разговор оборвался. Вдруг послышались крики. В толпу влетел запыхавшийся Войтек. Однако не надолго он тут задержался. За ним бежал отец, размахивая в воздухе ремнем.

— Держи негодяя!

Поздно! Войтек мигом обежал лесопильню, перемахнул через ручей и остановился на другом берегу.

Меня гнали по малину,

А я за печь да к Марине…

Гоп! Гоп! —

запел он, поглядывая на отца, дважды повернулся на пятке и помчался к Маргоськиной хате.

— Ты только приди сюда!.. — пригрозил ему отец и подошел к мужикам. — Такая он мне подмога! В хате ни за чем не присмотрит, не подсобит хоть сколько-нибудь, а все чего-то ковыряется… Смастерил ему Ясек скрипку, так он и пиликает мне над ухом, и пиликает… Ну, взял я скрипку и сжег. Думал, остепенится малый… Как бы не так! Выцыганил у кого-то другую, и только ему и дела… висельник! И не поколотишь его: живо вырвется из рук и удерет… Паршивец окаянный!

«В отца пошел», — подумали мужики.

Хыба повернулся и зашагал в поле, где бабы копали картошку; но и здесь он недолго пробыл. Злость его еще не улеглась. Войтек удрал, и старик искал, на ком бы ее сорвать. Издали он увидел женщину, спускавшуюся под лесопильню.

— Ага! Попалась, побирушка! — буркнул он под нос и в одно мгновение очутился на лесопильне.

— Кто туда полез? — спросил он Собка.

— Как будто Маргоська…

— Зачем она туда лазит?

— За опилками…

— Слышишь, ты! — закричал Хыба, нагнувшись над пилой. — Мигом убирайся отсюда! А то как пойду, все кости тебе переломаю! Поняла, что тебе говорят?!

— Полноте, пускай берет, — вступились мужики, — опилки ведь, не мука…

— Как бы не так! На нищих я буду работать? Слышишь? — гаркнул он, наклоняясь. — Вон отсюда, из-под лесопильни, не то как спущусь…

— Ухожу, ухожу! Не кричите! — глухо донеслось снизу, и тотчас показалась женщина небольшого роста в сером платке; плача она шла по мосткам на другой берег…

— Господь вас накажет, хозяин… — долетело на лесопильню.

— Чтоб ты околела, сука! Пропади ты пропадом! Чтоб ты издохла! — орал Хыба. — У меня ты и хворостинки не получишь…

— Я и не прошу! — послышалось из-за ручья.

— Хоть бы ты взвыла, не дам!

— Я не прошу…

— Голытьба проклятая! Нищие!.. Тьфу! — сплюнул в сторону Хыба, и повернулся к мужикам. — Пусти такую к себе на землю, вот как она тебе заплатит! Слыхали, что она мне ответила: она, дескать, меня не просит!.. Чорта ты получишь без меня, побирушка проклятая! Говорю ей: пришли мне Юзка поработать… «Нет! говорит. Сперва заплати, тогда пришлю!» Ну, погоди же ты! На моей земле живешь, а помочь не хочешь, сына не присылаешь? Так чорта с два ты получишь, да как бы не больше… Я поденщика найму, он мне и сделает что надо, а без тебя обойдусь. Вот как… Пусти к себе нищих жить, они мигом на шею сядут… Ого-го!.. И не увидишь как!..

Поорал он, поорал, немного посидел с мужиками, и злоба его прошла. Так всегда у него. Сперва сорвет на ком-нибудь сердце, потом — смотришь: молодец мужик, все как надо.

— Кто же там пилит? — спросил он Собка.

— Сатры…

— Много у них?

— Пять коп[5] досок.

— Гм… — принялся считать Хыба. — Четыре крейцера за доску… А на мельницу никто не приходил?

— Никто…

— Ну, к зиме-то повалят…

— Кто знает…

— Что поделываете дома? — спросил Блажек старика.

— Ничего не делаю. Так идет понемножку время…

Хыба смотрел на Яська и мысленно твердил: «Думай-думай! Хоть до страшного суда».

— А он что делает?

— Гонтовню! — засмеялся Собек.

— Пускай себе делает.

Долго они сидели у костра и беседовали. О бедняках с того берега забыли и думать… Чего уж там об этом! А с Хыбой стоит поговорить: человек он толковый, да и деньги у него водятся. На мельницу да на лесопильню вода сама деньги несет, говорят люди, так и не диво, когда бедняки, у которых нет и клочка земли, завидуют, что он живет у воды.

III

Жила и Маргоська у воды, а ничем не разжилась. Как была у них нужда, так и по сей день осталась. Даже хуже стало, куда хуже. Пока не помер муж ее Шимек, они кое-как перебивались. Заботлив он был (вечная ему память!) и никакой работы не боялся. Бездельнику не дал бы покойный Хыба места для хаты — да и за что?.. А поддержал старик Шимка крепко. Женил его, лесу дал на хату и на крышу досок и дранки… Немало ему помог. Но и Шимек этого заслужил, видит бог. Шесть лет проработал не за страх, а за совесть, а как женился, года не было, чтобы не подсобил в поле… А теперь! Уж не встанет он больше, не пойдет, не подсобит… «Этому и не за что!» — говорит Юзек. Правильно говорит. Не таков, не таков этот Хыба!.. Нисколько не похож на отца! Другой человек, и равнять их нельзя. Да и не обязаны они ему ничем. Отец дал, отец поддержал, так они и работали на отца, и никогда, никогда эта работа не была им в тягость! А раз сын такой гордец, пускай нанимает себе поденщиков! Ему все хочется подешевле, задаром, а мы тоже не собаки, чего ради станем…

Господи боже мой! Да ведь барщина давно кончилась… Им самим надо жить и думать, где взять на жизнь… а где тут возьмешь? Земли нет ни клочка, стало быть надо искать заработок… А тут работай на него даром? Право, чудной этот Хыба! Юзек, бедняга, изо дня в день ездит с возчиками… Господь милует, хоть малость он зарабатывает, а то чем бы они жили?.. Банах дал им полоску под картошку; ну, накопали они два корца с меркой. Гороху тоже собрали с гарнец[6] да немножко зерна — вот и весь их запас на зиму, до самой весны… А их трое едоков: мать, Юзек и Зося. Как тут уберечься от нужды, не пустить ее в хату? Тщетно мать ломает себе голову. Ничего и не придумаешь. Ну, на все воля божья! — часто повторяет она, и это придает ей бодрости.

В прошлую зиму тоже сильно их прижала нужда, однако не одолела. Работа была, слава богу: мать пряла лен и шерсть, Юзек ходил молотить, — на еду зарабатывали… А что, если не найдут они нынче работы? Маргоська даже думать об этом боялась. Как они, бедные, будут тогда жить? Продавать им нечего. Перину проели перед новым урожаем, а тряпье их никто не купит… Утвари тоже никакой нет… Две лавки, два табурета да низенькая скамеечка, на ней-то она теперь и сидит, чистит подгнившую картошку и бросает в миску.

Помогает ей, присев на корточки, Зося, худенькая, светлорусая девочка, чуть моложе Войтка Хыбы. Она уже многое умеет делать и часто выручает мать, хоть совсем еще дитя. А умна — за троих и мать даже словом не даст обидеть!.. Войтка она страшно любит: сызмальства они вместе играли, и с его стадом она пасла своих коз. Этим летом уже не пасла, Хыба не позволил. Пришлось ей одной ходить с козами по обрывам. Скучала она до смерти, не с кем было проказничать на пастбище… С Войтком ей было весело, хоть иной раз он и делал ей назло, как водится у мальчишек. Зато как он играл, когда они вместе ходили за стадом, просто удивительно играл! Ну, и наревелась она, когда отец сломал его первую скрипку. Но потом он прибегал по вечерам и играл им в хате… Матуся всегда была ему рада, даже когда он не приносил скрипки. «Паренек он хороший, — говорила она, — только озорник. Ну, да вырастет».

— А когда он вырастет? — с любопытством спросила однажды Зося.

— Вот как будет такой! — показала мать на косяке.

Зоська запомнила, где мать обозначила и, едва Войтек пришел, велела ему встать у косяка.

— Это зачем?

— Ты не спрашивай, а становись!

Он послушался, и она углем провела черточку над его волосами.

«Ну, тебе еще далеко дотуда!» — подумала Зоська и сама тоже смерилась.

Она была чуть пониже, но все-таки ниже… С тех пор они мерились почти ежедневно. Черточки медленно поднимались, как стрелки на часах.

— Ты такой, а я такая! — с радостью показывала Зоська, и оба хохотали так, что стекла дребезжали в низенькой, прокопченной дымом хатенке.

Сегодня Войтку было не до смеху. Съежившись на лавке, он вытянул босые ноги к печке и грел их. Между горшками потрескивал хворост, густой дым валил в хату и выходил через полуоткрытую дверь в сени.

— Войтек, померимся! — крикнула Зоська, подбегая к косяку и подзывая приятеля взглядом.

— Неохота мне… озяб!

— Мерзляк!

Зося с досадой снова принялась за картошку.

— Попросишь меня в другой раз… подожди!

— Чисть-ка проворнее! — понукала ее мать, поминутно возвращаясь к своим мыслям: «Скоро ли он придет? Целый день не евши…»

Она думала о сыне; и сегодня Юзек, как все эти дни, поехал с возчиками. Утром съел несколько картошин и весь день работает голодный… Бедный мальчонка! Не поест, не поспит вволю, а идет, непременно идет и, как может, старается заработать. Все-таки хоть что-нибудь приносит… А если б не он — боже милостивый!

Она встала, собрала в передник шелуху и вынесла в сени. Поедят козы в свое удовольствие!

— Зося, приготовь терку, — сказала она, входя в горницу.

Зося вприпрыжку подбежала к стене, сняла терку с гвоздя и подала матери. Тем временем мать взяла с полки вторую миску, поставила на лавку и сама села рядом. Уперев терку в дно миски, она по одной брала и натирала очищенные картофелины.

— Бу-дут клецки! Картофельные клецки! — запела Зося, хлопая в ладоши и от радости приплясывая босыми ножками перед Войтком.

— У нас каждый день делают… а я не ем! — буркнул Войтек.

— Но у нас ты ел!

— То у вас!

Маргоська мигом натерла всю картошку. Достав чистую тряпку, она накинула ее на пустую миску, а рядом поставила другую. Затем отжала картофельное тесто, слила с него жидкость и в тряпке размяла над миской. Застывший на дне белый крахмальный осадок она тоже положила в тесто, помесила и пошла с миской к печке. В горшке уже кипела вода; Маргоська придвинула его, отлила немножко воды и стала бросать в кипяток скатанные в ладонях комочки… Войтек придвинулся и с любопытством следил вместе с Зоськой за быстрыми движениями матери.

А она, готовя клецки, продолжала думать о сыне.

— И не видно его… так поздно. Уж не стряслось ли с ним что — сохрани бог! В эту пору он всегда приходит… Зося, подкинь-ка хворосту в огонь! Ночь темная — хоть глаз выколи… а он с топором… Не оступился ли где, не сорвался ли… Сохрани матерь божья, чудотворица!.. Зоська, не суй руки в печку, обожжешься!..

В эту минуту что-то загремело в сенях.

— Идет, идет! Слава богу.

Она отставила миску в сторону, подвинула горшок ближе к огню и села в угол на лавку.

В хату вошел стройный, как тростинка, паренек.

— Есть что к ужину? — спросил он, едва переступив порог.

— Есть, есть! — отвечала обрадованная мать. — Только тебя заждались…

— Что ж вы хотите, я не гулял!

— Знаю, сынок, знаю, да все боязно мне за тебя.

— Нечего бояться!

— Не говори так, Юзусь, а моли господа бога, чтобы не оставил тебя своей милостью.

Юзек поставил чекан[7] в угол и сел на лавку. Мать сцеживала клецки над ведром. Зоська и Войтек с обеих сторон встали возле Юзка. Они не видели его весь день, и оба соскучились по нем.

— Я тебе кое-что скажу, — тихонько проговорила Зоська.

— Ну?

— К ужину будут клецки!.. — шепнула она на ухо.

— Вот это так!

— Ну, что ты видал? — начал разговор Войтек.

— Таких, как ты, бездельников.

— Где?

— Везде их хватает. Скрипку принес?

— Нет.

— Чего так?

— Не успел я ее захватить, как отец за мной погнался.

— Погнался?

— А как же! Каждый день приходится ему за мной бегать.

Мать высыпала клецки в миску и подлила в них молока.

— Идите, садитесь! — позвала она, доставая ложки с полки..

Все задвигались. Зоська подбежала первая. Юзек перекрестился и уселся с краю. Один Войтек не садился.

— Иди и ты, Войтусь! Чего ты пятишься?

— Ешьте!.. Я не буду…

— Видали! Голодный ляжешь спать? — прикрикнула на него Маргоська. — Садись сейчас же!..

Войтек послушался, не заставляя себя долго упрашивать. Несколько минут все ели молча. Мать с любовью смотрела на Юзка.

— Устал?

— Еще бы! Вы как думаете? С утра ведь…

— Ну, — как тебе сегодня работалось?

— Да так, ничего… Ездили мы на Трубач, на самую верхушку. Дорога плохая, не дай бог!..

— Скоро свезут?

— К зиме; уже немного осталось…

— Вконец оголили горы.

— Что делать? Так графы хозяйничают.

— Боже мой!

— Сухого прутика не останется — все оберут…

— Топить будет нечем…

— Кто об этом думает!

— И поблизости нет нигде… На подстилку и то не соберешь. Я все тревожусь: что буду зимой подстилать козам. Пошла я было на лесопильню; возьму хоть, думаю, опилок…

— И чего вы туда ходите? — буркнул Юзек.

— Да ты слушай… Наберу, думаю, в холстинку: будет, когда понадобится, хоть на раз подкинуть… Какое там! Не пустил он меня на лесопильню…

— Кто?

— Старый Хыба, то есть Войтков отец…

— И не дал?

— Конечно, не дал. Изругал меня, облаял, так и ушла я ни с чем…

— Вот старый волк! — проворчал Юзек и положил ложку.

— Поешь еще!

— Неохота… Только напрасно он забывает, что все до поры до времени сходит с рук! Мошенник, старый леший!..

— Вот, вот… Сказал, что выгонит нас, что…

— Уж очень он разошелся! И на него придет еще черед, хоть он и богач!

Опрокинув табуретку, Юзек встал из-за стола и тяжело опустился на лавку у окна.

— А ты, Войтусь, отцу не пересказывай, что мы тут про него говорим… — спохватилась Маргоська.

— Не бойтесь! — важно ответил мальчик. — Да хоть бы я и сказал, он не поверит.

— Ты чего же не ешь?

— Не хочу… Опять мне спать не даст…

— Что?

— А меня, чуть я побольше поем на ночь, все что-то душит во сне.

— Богач проклятый! Скряга! — бормотал Юзек у окна.

Мать вымыла ложки в миске и помои выплеснула в ведро.

— Ну, пора спать. Ты, Войтусь, где ляжешь?

— Я? Да где попало.

— Оставайся у нас. Ляжешь с Юзком или с Зоськой. А не хочешь, на лавке тебе постелю, вот и выспишься.

— Нет, крестная! Пойду я, залезу в сарай за током. Утром меня нескоро найдут, я и высплюсь…

Говоря это, он обнял «крестную» и убежал.

— Завтра приду со скрипкой! — крикнул он из сеней.

— Приходи! — выбежала за ним Зоська. — Смотри не забудь!

— Не забуду! — донеслось с ручья.

— Зоська, прочитай молитву, и ложись, — позвала ее мать. — А ты, Юзусь, разувайся, пора уже…

— Завтра праздник, — сказал Юзек.

— В костел надо итти.

— А кто пойдет?

— Ступай ты к обедне… Я бы пошла, да мне не в чем…

— Я пойду, я! — просила Зося.

— Ты читай молитву! Слышишь?

Через минуту все трое спали как убитые.

Наутро позавтракали чем бог послал и после долгих споров порешили на том, что сказала мать.

Зоська погнала коз в молочай, матери нечего было надеть, и она осталась дома, а Юзек собирался к обедне.

— Поторапливайся, время бежит, — подгоняла мать. — Грех опоздать на проповедь в костеле.

Юзек обул керпцы, натянул белые суконные штаны.

— Дайте мне рубашку!

Мать сняла с колышка чисто выстиранную, выкатанную вальком сорочку и подала ее сыну. Поверх нее Юзек надел белую безрукавку и накинул на плечи хазуку[8].

— Ну, я пойду!

— Не задерживайся по дороге и не сиди там долго… да помолись и за меня! — прибавила мать, когда Юзек выходил из сеней.

Перемыв после завтрака миски, Маргоська подмела глиняный пол и села у окна. Долго она сидела, погрузившись в тихое раздумье, пока не стало ее клонить ко сну. Она поднялась, взяла четки и вышла из хаты. Тут она уселась на высоком пороге, обернувшись лицом к воде. Потом перекрестилась и зашептала первую молитву. Шептала наизусть, за первой вторую и третью, а мысли — самые разные — проносились у нее в голове. Видит она: люди идут вниз, за ручей… к обедне идут, ближние и дальние, идут со всех сторон… Пошла бы и она с ними помолиться пречистой деве… Да ничего не поделаешь. Нечего ей надеть… нечего… а в лохмотьях зазорно предстать перед господом богом, да и грех это немалый… Иисус Христос, может, и простил бы ее, не отверг, а вот люди — с ними-то хуже, куда хуже… Пойдут шушуканья, смешки…

— Богородица дево, радуйся… — громче повторяет она, чтобы развеять нахлынувшие мысли.

Все уже спустились в долину, и не видно ни живой души… Даже голосов уже не слышно, такая тишь!.. Только вода журчит по камням, пенится и шумит… Не отдохнет, не затихнет, а все бурлит, бурлит…

«И откуда ее столько набралось? — думает Маргоська. — И день, и ночь — все бегут… волна за волной… безустали… Текут себе в море по низинам… Боже мой! И как это ты дивно устроил!.. Такой громадный мир! И столько чудес в этом мире…»

— Во имя отца и сына… — крестится она чуть ли не в десятый раз, стараясь отогнать непрошенные мысли.

Но они сами налетают, словно рой шмелей. Она читает молитву за молитвой… перебирает четки, а перед ней журчит вода в ручье… Шум доносится до нее, убаюкивает, путает молитву, нарастает и теряется вдали… и все шумит вокруг… и все несутся волны как одержимые…

«Боже мой, — думает Маргоська. — Течет вода в море, течет… И уходит жизнь, уходит… А время летит — день за днем, год за годом… не остановишь его»…

Она уснула, отсчитывая последние четки.

Тем временем Юзек подошел к костелу. Уже звонили к обедне, когда он поравнялся с фабрикой. Он не стал дожидаться выплаты и пошел: боялся пропустить проповедь… И все-таки опоздал; проповедь кончалась, когда он вошел за ограду костела.

Народу собралось тьма, как всегда в погожие дни. Маленький деревянный костел не мог вместить всех — конинчан, порембян и множество других поселян. Они толпой осаждали костел, и ксендзу пришлось говорить проповедь во дворе — такая была в костеле жара и страшная духота…

Юзек не стал проталкиваться вперед и остановился у калитки. Ксендз говорил внятно и громко, так что слышно было и здесь. Случайно против Юзка оказался старый Хыба… Но что тут делать? Куда отойдешь в такой тесноте?..

«Пускай уж стоит, бог с ним. Я тут ссору затевать не стану…» — сдерживая раздражение, думал Юзек, слушая проповедь.

— Итак, возлюбленные мои, — говорил ксендз, толкуя прочитанное евангелие о богаче и бедном Лазаре, — итак, возлюбленные мои братья и сестры во Христе! Притча эта поучает нас обхождению с бедными и сирыми. У кого больше достаток, тот должен делиться им с бедняком…

«А он-то слушает?» — думал Юзек, украдкой поглядывая на Хыбу.

— Должен нищему подавать милостыню! Не обижать слуг своих и поденщиков! Ибо за все это карает господь. Вы слышали, как унизил он богача, а Лазаря принял в лоно Авраамово. Так будет и с вами, богачи, в чьем сердце нет милосердия к ближним!..

— Слушает, — буркнул Юзек, — пускай слушает, богач проклятый!

— Настанет час, когда вы ответите перед богом за каждый день своего господства! Ибо истинно говорю вам: легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царствие божье…

«Видишь, прохвост!» — подумал Юзек, оглядываясь на Хыбу.

— Но и бедные, — закончил проповедь ксендз, — да не завидуют богачам и не уповают на нищету свою, ибо у господа бога первыми будут нищие духом — те, что не кичатся своим достоянием, а в смирении сердца своего говорят: «Господи! Ты дал, и ты можешь взять… Да будет святая воля твоя…» Аминь.

Хыба вздохнул с облегчением… Он ведь всегда был нищим духом и не чванился, боже упаси! А во всем полагался на волю божью. Если же ему завидовали, не его это вина, а их, этих побирушек да батраков!.. Ну, и задал же им ксендз… Только был ли кто из них в костеле? — думал Хыба, не замечая Юзка и посматривая по сторонам.

Толпа расступилась, пропуская ксендза, который после обычного оглашения с амвона шел облачаться к обедне.

Вскоре зазвонил колокольчик в ризнице и в костеле загремел орган… Толпа задвигалась. Одни протискивались в костел, чтобы видеть ксендза, другие преклонили колени на траве и, низко опустив головы, поверяли свои тревоги господу богу — равно богачи и бедняки…

Когда обедня кончилась, молодежь первая высыпала из костела и кучками разбрелась по площади.

Вышел и Юзек вслед за другими, раздумывая, что делать: итти ли домой, или поболтать с приятелями, а заодно и выпить… Верх одержала вторая мысль, тем более что домой спешить было незачем. К обеду? Какой уж там обед!.. Правда, мать приказала ему не задерживаться; но ведь на то она и мать, чтобы приказывать, а то кого же не слушаться?

Заглушив таким образом угрызения совести, Юзек подошел к первой кучке, которая о чем-то озабоченно совещалась. Тут собралась почти одна молодежь, сыновья безземельных бедняков.

— Юзек идет, — заметил кто-то из них. — Может, и он к нам пристанет?

— Это зачем?

— Подойди ближе, тогда узнаешь…

— Собираемся уходить…

— На заработки?

— Уж, конечно, не на смотрины! Идет Сташек Люберда, Келюсяк, Леон, еще кое-кто. Может, и ты пойдешь с нами, так скажи!

— А куда вы думаете итти? — спросил Юзек.

— Думаем в Пешт… А не найдем там работы, то и дальше!

— Писали из Семиградья[9] — начал другой, — что там неплохо живется. Зарабатывают не чета нам…

— Вот как!

— Тут мы ничего не высидим. Съешь, что припасено в хате, а весной покупай, если есть на что! У нас работы не достанешь, да и где? Кажется, горы своротил бы для господа бога, кабы он за это кормил. А положиться на волю божью и дожидаться смерти — тоже не годится.

— Верно!

— Там все-таки заработаем, хоть сыты будем. А даст бог здоровья, так и домой пошлем крейцер-другой, хоть на соль… Собирайся, Юзек!

— Это бы хорошо… Но что мы там зимой будем делать?

— Что ты спрашиваешь? Кто работы не боится, всегда себе дело найдет…

— На зиму сюда возвращаются…

— Лежебоки это, не мужики! Мороза ты, что ли, боишься?

— Чего мне бояться? И здесь я зимой не за печкой сижу, а в любую стужу хожу на заработки.

— Покуда есть! А ну фабрика встанет, что тогда? С голоду подыхать да плакаться, что смерть пришла?! Будь ты еще один, а то мать!.. Что она будет делать?

Последний довод сильно подействовал на колебавшегося Юзка, застигнутого врасплох неожиданным предложением.

— Как же быть?..

— Идем с нами! Не мешкай, не раздумывай, это всего хуже…

— Надо с матерью посоветоваться.

— Что же, посоветуйся! Никто тебе не мешает…

Начался разговор о будущих заработках. Казалось, там уже все было готово к их приходу, и парни повеселели, тешась радужными надеждами.

Наговорились всласть, уже и солнце село за горы, а они все еще стояли кучкой на площади. Наконец, обсудив дело со всех сторон, начали по одному расходиться.

— Так помни, во вторник! — крикнул кто-то вслед Юзку.

— Не забуду… — громко ответил он, собираясь домой.

Мрак уже спускался в долину, но вершины гор еще пламенели алой вечерней зарей.

Юзек шел быстро, продолжая дорогой размышлять.

— Хорошо-то оно хорошо — пуститься в свет… Но кто знает, что там может стрястись? Края чужие, незнакомые. И говорят там не по-нашему… А я и не знаю, какой он — этот свет, да и откуда мне знать? На богомолье я ходил — самое дальнее — в Людмеж или на ярмарку в Рабку… Только всего и видел на своем веку!.. Не знаю, что скажет матуля… Трудно ей будет одной оставаться. Некому ей ни хворосту принести, ни дрова поколоть… Но и то сказать: так мне и надрываться тут попустому? Одного крейцера не отложишь, не скопишь — какое! Только получишь, сразу же и отдаешь. А годы летят, время не ждет… Хорошо, пока я хоть с возчиками езжу. А ну как и этот заработок сорвется, что тогда? Там я заработаю и сколько-нибудь скоплю… А тут! Сам не знаю, что делать, как быть…

Дорога разветвлялась.

Одна шла прямо — к Порембе, другая влево — к Конинкам. Медленно повернув, Юзек брел, задумавшись, не зная, на что решиться.

— Ехать или не ехать?.. Трудный вопрос!

Вдруг он остановился.

До слуха его донеслись пение и веселая музыка. Это в корчме на границе Конинок и Порембы люди плясали и пели.

Юзек хотел было итти дальше, даже прошел несколько шагов. Но его приворожила скрипка, увлекла песня…

Он повернул к корчме.

IV

Корчма Зыселя славилась на всю округу. Она стояла у дороги, на рубеже двух деревень. Кто бы ни шел, кто бы ни ехал с ярмарки или из костела, непременно заходил сюда согреться на дорогу. Зысель или его жена всегда стояли в дверях, глядя во все глаза, не покажется ли кто на большаке. А завидев, кланялись так низко, что нельзя было не завернуть к ним… По воскресным и праздничным дням Зысель заказывал музыку на утеху молодежи обеих соседних деревень. Вот и сходилась сюда вся братия поплясать да погулять. Но корчма эта имела еще и политическое, и общественное, и много иных значений.

Здесь обыкновенно собирались гминные[10] советы во главе с войтами; здесь подолгу заседал местный школьный совет; здесь происходили кровавые схватки между жителями окрестных деревень, и здесь, наконец, каждую ночь «что-то» водило старого Козеру. А главное — корчма была местом дешевых развлечений для всех. Напляшется всласть молодежь, не выпив ни рюмки, исшаркает Зыселю пол, а старики наглядятся на них в свое удовольствие, вспоминая, как они сами смолоду гуляли.

За перегородкой в боковушке пьют одни только почтенные хозяева. Тут можно увидеть и Злыдашика, то есть старого Хыбу, который частенько здесь сидит, а возле него обоих войтов и кое-кого из крестьян побогаче. Здесь ведутся степенные разговоры и слышен негромкий смех.

Зато в самой корчме стоит дым коромыслом. Говор, брань, крики и смех сливаются в дикий хаос, и кажется, какие-то стихийные силы бурлят в этой толпе… Кошачье мяуканье, короткое, отрывистое блеяние косуль, обезьяньи вскрики, писк, визг, рев и вой, конское ржание и топот несущегося табуна.

Веселятся люди!

— Гей! Берегись!

Мчится по кругу пар двадцать…

Есть какая-то адская гармония в этом оглушительном шуме. Минутами гул стихает, и тогда слышится мерный топот, потрескивание половиц и пронзительное завывание скрипок.

Верховодит Собек — порембяне забились по углам. Из невнятного гомона вырываются отдельные слова.

— Хазьбесь!

— Да не толкайся!

— Любишь меня?

— А я не знаю…

— С дороги, ребята! — гремит, поворачивая, Собек.

— Гоп! Гоп!

Развеваются платочки, колышутся перья на шляпах. У стойки угощают друг друга соседи.

— Ваше здоровье!

— Дай вам бог!

— За нашу долю…

— Горькую долю!

— А вы, кум, на меня не обижайтесь: уж я такой!

— Да я знаю…

— Покуда я добрый, так добрый, а как меня распалит, стукну по башке — и все тут.

— Всякая тварь имеет свою нацию… — толкует один кум другому.

— Да мы-то ни дальние, ни близкие…

— С дороги, ребята! — кричит, поворачивая, Собек.

До тех пор тебя любил я,

Пока ты не изменила…

Гоп! Гоп!

Он танцует в первой паре с Ганкой Козерой.

— Так мы же приятели!

— Ваше здоровье!

— Дай вам бог!

— За нашу долю…

— Горькую долю!

От дверей волной хлынула сбившаяся на пороге толпа.

— Что там?

— Богатыри идут!

— Давай их сюда!

Собек запел:

Витязи едут, скачут оврагом,

Вниз с Бабьей горки, вражьей ватагой…

Пары смешались. В горницу через порог шагнули Смречаки. Оба сбросили хазуки на лавку. Собек отошел в сторону. Вторым он быть не хотел, а первым не мог: на то тут богатыри!

Вот уже старший притопывает перед музыкантами и затягивает:

Дай мне, бог, удачи,

Ни пера, ни пуха,

Не плясал я нынче

С дня святого духа…

И бросается вперед, как склонившаяся сосна; кажется, так сейчас и расшибет себе голову!.. За ним, словно елочка, младший, которому минуло двадцать весен. А следом — пары, одна за другой, все как на подбор!

Трещат половицы, стены трясутся, гудят контрабасы и заливаются скрипки.

Парни конинчане,

Поиграть велите,

Только не сдавайтесь,

А других лупите!..

Верховодит Смречак — порембяне, крадучись, улизнули.

Из боковушки выходят хозяева и останавливаются в дверях. «Молодцы парни, говорят, на этих стоит поглядеть… вон как разоделись… Ого!..»

Веют перья, веют

Выше леса-бора,

Слух идет по селам,

Слух идет за горы…

А Смречак, повернув, заметил Хыбу и запел:

Всех живется лучше

Злыдашикам Хыбам!

Денежки плывут к ним,

Славно в море рыба…

Старику польстило, что о нем песню сложили. Ну, про кого тут еще станут петь?

Говор постепенно затих, танец понемногу превратился в «дикий пляс». Раскраснелись лица, слова замерли на губах, пляска заворожила всех. Высоко вздымается грудь, кровь кипит, ударяет в голову…

— Нашинский пляс!

— Горский!

— Живо!

— Не отставай!

— Держись!

Восемь елок — вот и сад,

Кто подскочит — тот и хват!

Гоп! Гоп!

Стремительно мчится людской поток, пенится и бурлит… Бешеный ритм захватывает зрителей, вот уж и они пошли притопывать… Дети не могут устоять на месте, начинают кружиться… Кажется, хата пустилась в пляс. Дребезжат стекла, скачет пол — все так и ходит ходуном… Жизнь! Бьется, пульсирует в жилах кровь! Раздуваются ноздри, вздрагивают губы… Искры мечут глаза… Пляши доупаду!!

Безумие охватило людей. Горячей волной обдает лица. Душит накаленный воздух… Безумие! Сладостно дурманящий круговорот…

Треск — лопнула струна. Все вдруг остановились — над пропастью… Очнулись, едва замолкла скрипка.

— Что случилось?

— Да видите…

Все усаживаются куда попало. С трудом переводят дыхание… Многие выходят на улицу. Начинаются разговоры… Гомон нарастает… Слышится шопот… смех… Старики вперемежку с молодежью снова пьют и толкуют.

Козеру Собек встретил за стойкой. Старик тут сидел уже с утра.

— Опять вас сюда привело? — спросил Собек.

— Э, Собусь! Это целая история… Поди-ка, я тебе расскажу.

— Некогда мне!

— Вот беда! А то бы ты узнал…

— Да вы же зареклись ходить в корчму!

— Ни от чего, сынок, зарекаться нельзя! Чему суждено быть, то и будет…

— Я понимаю! — перебил Собек, желая поскорей отделаться от старика.

— Поймешь, сынок, когда я тебе расскажу. Что, не видал ты тут моей Ганки?

— Вы ей отец, вы за ней и смотрите! — с издевкой ответил Собек и отошел от него.

— Гордый малый, — буркнул вслед ему Козера. — Мало будет Ганке от него радости… Ну, на все воля божья! Зысель, — повернулся он к корчмарю, — дай-ка мне этого поношения господня…

Зысель подал стопку горькой. Старик опрокинул ее и погрузился в благочестивые размышления…

В корчме поднимается гомон, раздается громкий смех. Старики и молодые — все веселы и довольны.

Посреди горницы кружится какая-то бабенка с любым, кто подвернется ей под руку, притопывает и поет:

Муж мой — дед убогий,

Этакого милуй…

Призри его, боже,

Убери в могилу…

А у стойки глухой ее муж на радостях, что такая у него хорошая баба, снова подносит по чарке собравшимся кумовьям.

Музыканты, примостившиеся на лавке у окна, едва успевают угощаться — столько народу их потчует… Первый среди них старый Гзица — скрипач знаменитый! Покуда сможет скрипку удержать в руках — не выпустит ее. Рука у него до того наловчилась, что смычок так сам и ходит… Только было б кому петь!.. Такт Гзица отстукивает ногой и уж не собьется ни на осьмушку… Всякий напоет ему вполголоса что кому нравится, а он сразу без ошибки сыграет. Проведет смычком по струнам, сам притопнет и, весело подмигивая, подбивает людей потанцовать.

Прибежал сюда и Войтек. Смотрит в окно, а зайти в горницу боится. «Эх, кабы не отец!» — думает паренек.

Однако не утерпел. Влез на окно и шепчет Гзице на ухо:

— Сыграйте-ка это:

Побожился тато,

Что волов мне купит,

А еще божился,

Что меня излупит!..

Старый Хыба заметил его.

— Вот ты где, прохвост!

Но пока он проталкивался к окошку сквозь густую толпу, Войтка уже не было…

В эту минуту в корчму вошел Юзек.

Сразу его обдало жаркой духотой. Он поискал, где бы сесть, чтоб его не видели, а ему бы можно было поглядеть на людей вблизи.

Вдруг музыка заиграла плясовую. Пары начали строиться. Раззадорило и Юзка, он сбросил хазуку и встал, высматривая себе пару…

В толпе его заметил Собек, а он должен был вести танец. Парень бросился к музыкантам.

— Я с нищими танцовать не стану! — закричал он грозно.

— Правильно! — рявкнул Хыба. — Только батраков тут нехватало! Побирушек проклятых!

— Сукины дети!

Шум поднялся, суматоха… Сначала никто не понимал, что случилось. Думали — драка.

Юзку кровь ударила в голову, ярость сдавила горло.

— Что же, корчма… для богачей? — наконец выкрикнул он.

— Да уж не для батраков! — засмеялся Хыба, а за ним и остальные.

— Псы поганые… — буркнул Юзек.

Была минута, когда, не помня себя, он готов был броситься на всех, бить, кусать, рвать в клочья… Однако он во-время спохватился, что не сладит. Их вон сколько, а он один.

Накинув на плечи хазуку, он выбежал прочь.

— Коз тебе пасти, а не танцовать! — летело ему вслед, и смех гнал его в поле.

— Псы поганые! — погрозил он кулаком. Стыд и негодование сжимали ему горло; то жар, то холод, поминутно сменяясь, сковывали его тело.

Постояв на морозе, Юзек пришел в себя.

«Бежать, бежать на край света! — было первой его мыслью, когда он так стоял, посреди дороги, ведущей в Конинки. — Не видеть больше этих людей, не слышать насмешек… Бежать, скрыться от них как можно дальше!..»

Он быстро шел, то останавливаясь, то шатаясь, как пьяный. Потом снял шляпу, утер пот и долго стоял с непокрытой головой на ветру…

«Или, правда, уехать, — продолжал он раздумывать, — найти работу и до тех пор ее не бросать, пока не заработаю столько, что смогу сказать им: „Смотрите! И я не хуже вас, а то и лучше! Своими руками я добился того, что вам отцы ваши оставили… Вот теперь посмейтесь-ка надо мной, вы, богачи!“»

Мысль эта не покидала его. Она поразила его мозг, кипевший возмущением, возвращалась снова и снова, вытесняя другие. Наконец она захватила его целиком.

«Уеду! — думал Юзек, шагая по дороге. — Будь что будет! Я еще покажу этим бешеным псам! Хоть бы я надорвался, хоть бы руки у меня отвалились… я работу не брошу! Никогда!.. Лучше смерть, чем эта постылая жизнь!.. Всякий тебя пинает, всякий насмехается над тобой, а ты что станешь делать? Драться с ними — так истопчут тебя, и следа не останется. Бедняга ты, бедняга…»

Юзек остановился, жалко ему стало себя.

Сызмальства такая жизнь… Еще когда мальчонкой он пас стадо, другие пастухи сторонились его, оттого что он батрачкин сын. Дня не проходило, чтобы не глотал он слез, чтоб над ним не насмехались, не били его…

Он думал, что когда вырастет, ему будет легче. Наймется работать — в лесу или в поле, так хоть труд его будут люди уважать… А что теперь? Ведь он работает, не сидит сложа руки… За что же они измываются над ним, за что?.. Зла он никому не сделал — упаси бог!.. А что не отесался он среди людей — так это не диво. Поворочай-ка изо дня в день бревна в лесу… чему тут научишься? Где?.. Есть ведь люди и хуже его. Да что!.. Вот хоть Маляров Шимек — украл у Лукашки зерно, а с ним водятся, за человека его считают, как же — хозяин!.. Только его, Маргоськина Юзка, гонят отовсюду, как приблудного пса, прости господи, и никто не признает его ровней… Боже мой, этакая собачья доля…

Задумался Юзек и долго стоял, погрузившись в горькие размышления о своей доле.

Темнота вылезала со всех сторон, подползала все ближе, стелясь ему под ноги…

Наконец он очнулся и пошел вверх по деревне к своей хате.

V

Поздно ночью Юзек пришел домой. Мать и сестренка спали. Юзек не хотел их будить, открыл дверь в сени и тихо вошел в хату. Но мать чутко спит!

— Кто там? Это ты, Юзек?

— Я, матуся.

— Что так поздно?

— А поздно уже?

— Чего ты спрашиваешь? Уже за полночь, а то и позже…

— Господи Иисусе! Долго же я гулял…

— То-то и есть!

— Ну что ж, ничего не поделаешь.

— Где ты был?

— Да недалеко… А зачем вы встаете?

— Надо же тебе перекусить, ты, верно, не ужинал…

— Не надо, не хлопочите! Лежите… я поел!

— Где? чего?

— Завтра скажу вам. Спите!

— Не стряслось ли чего с тобой? Говори же!

— Что со мной стрясется? Да вы лягте…

Юзек улегся спать. Мать подождала с минуту, не заговорит ли он с ней…

Наконец, вверив опеке господа и ангела-хранителя дом и детей, опустила голову на подушку. Все равно, недолго она подремлет: скоро вставать.

День едва брезжил, когда Маргоська зажгла фитиль в плошке и принялась укладывать дрова в печке.

— Надо Юзусю чего-нибудь сварить к завтраку, вчерашний-то ужин, верно, совсем засох… Вот сварю ему, так хоть немного похлебает и опять пойдет в лес… на целый день… боже милостивый!

Она развела огонь и поставила горшок с водой. Двигалась она тихо, почти беззвучно.

— Еще время есть, пускай полежит… довольно он днем наломает спину. Бедный мальчонка!

Немного погодя, когда вскипела вода, Маргоська, сидя у печки, запела псалом, так она всегда будила Юзка. На первом стихе он вскакивал и бежал к ведру умываться. Потом обувался, наскоро завтракал — и в лес…

Думала мать, что и сегодня будет так же. Пропела первый псалом — Юзек спит… Пропела второй — Юзек спит… Что такое? Уж не захворал ли он, чего доброго?

Она подошла к его нарам.

— Юзусь!

— Что?

— Не спишь ведь?

— Нет! С каких пор не сплю!

— Ну, так вставай, тебе пора. День теперь короткий, и не заметишь, как пролетит. Надо чего-нибудь поесть да одеться. Вставай, вставай, сынок…

— Матуся!

— Что? Чего тебе? — мать вернулась к нему.

— Я нынче в лес не пойду.

— Ты… ты не захворал ли?

— Нет, но… — он сел на постели. — Я уеду в Пешт!

С минуту она стояла неподвижно, так поразил ее этот неожиданный ответ — в Пешт!

— А… а как ты туда поедешь?

— Как другие ездят, по железной дороге…

Мать только теперь пришла в себя.

— Да что ты говоришь, сынок… в Пешт? Это не ближний свет, туда птицей не упорхнешь. И что тебе там делать на зиму глядя?

— Ну! Там работы хватит. Фабрик полно, а рук нехватает. Могу куда-нибудь на кирпичный завод наняться, это не то, что у нас. Там куда больше заработки…

— Сынок, да кто тебе наплел такие небылицы?

— Говорили те, что там были… да я и сам немало об этом думал.

— Рук на свете достаточно, сынок. Народу-то больше, чем работы…

— Помирают же люди…

— И родятся! А родится-то больше… И у нас — видишь, сколько народу, а заработков мало. Что ты думаешь, там другие края? Такая же бедность, как и тут… Богатых там, может, и больше, чем у нас, да много ли их приходится на такой город? Туда народ тянется со всех концов, так и рвут друг у друга кусок хлеба.

— Там хоть вырвать его легче, чем тут…

— Это здоровым!

— Ну, я-то здоров, слава богу.

— Да в силу еще не вошел… куда тебе до мужика.

— А работать мне приходится за мужика… все равно! Как я ворочаю в лесу, так другой десять раз бы надорвался.

— Тяжело работаешь, сынок, верно. Да ведь надо работать. А все-таки ты дома, оно, как ни говори, легче… Думается мне, если ты уйдешь, всем нам будет худо…

— С чего бы? Это вам так кажется. Тут не на что надеяться, у нас насчет заработков трудно. Хорошо, покамест лес возят на фабрику… А ну фабрика встанет, что тогда? Скажите!

— И так беда, и этак беда. А все-таки своя беда лучше… Придет она, так придет, но тут тебе есть хоть где голову приклонить… А у людей…

— Не так-то страшно на чужбине. Не верьте. Везде богу молятся и люди есть всякие: и злые, и добрые.

— Найти их мудрено.

— А я ни у кого милости не буду просить. Только бы господь дал здоровье…

— Храни тебя матерь божья!

— Стану я работать что есть силы, так и обходиться со мной будут, как с человеком, а не как с собакой! Сколько лет я тут работаю, а сказал мне кто ласковое слово?

Он привстал на нарах.

— Боже милостивый! — прошептала Маргоська.

— Ведь я ничего даром ни у кого не возьму, на добром слове — и то скажу спасибо… Но у нас тут живодеры, а не люди, верно вам говорю… Боже упаси к ним сунуться или попасться на глаза: заедят! Или укусят так, что жить не захочешь… Господа! Они весь свет арендовали у господа бога, а не заплатишь им — ничем не дадут попользоваться. У них и почести, и всякие чины, а мы должны скакать перед ними на задних лапках… Для них и все удовольствия, и танцы, увеселения и корчма, а для бедняков ничего! Собачья конура да навоз…

— Уж не обидел ли кто тебя? Скажи!

— Э, обидел!..

— Говори же!

— Я не про один раз толкую, а тут, видать, всю жизнь такое творится…

— Так не лезь к ним!

— А куда я пойду? У меня своей земли нету, куда мне деваться?

— Ох, нету, сынок, нету, даже и клочка!

— Вот мне и надо нажить!

— Боже милостивый! Наживешь ты!

— Наживу! Было бы только здоровье…

— Хоть ты и будешь здоров…

— На все божья воля. Пойду по свету и буду искать работу, покуда не найду…

— Юзусь! Юзусь!..

— Не плачьте, ведь я вернусь; хоть на краю света буду, а прилечу, когда вы напишете мне…

— Хорошо бы так! Боже милостивый! Это легко сказать!

— Вот увидите, что вернусь…

— Свет велик, кто знает, что с тобой может стрястись…

— На все божья воля! Но и тут смерти не миновать. А лучше мне, чем весь век мыкаться, год или два поработать в людях, зато потом жить не хуже других. Что же, буду я от них куска ждать, как голодный пес? Будь я бесчувственный, меня бы эта обида не жгла. Но ведь собака — и та не бесчувственная, а у человека душа! Душа-то болит!..

— Ох, болит, болит…

— Сами знаете, не зря я говорю! Не могу я тут оставаться… Эти богачи, что за ручьем, взъелись на вас да на меня и, где ни случись, нас поносят. Старый Хыба понимает, что никто за нас не вступится, никто не защитит. Всю жизнь он попрекает нас этой скалой проклятой, где наша хата стоит. Ну, что ему в ней, скажите! А про то он не упоминает, что покойный тато кровавым трудом заработал этот клочок земли!.. Никогда не упоминает! Он бы хотел, чтобы мы все лето на него работали даром, а о том не спрашивает, есть ли у нас на зиму десяток картошин! Только бы ему было хорошо, а батраки пускай с голоду подыхают…

— Верно это, верно!

— Что так жить, что совсем не жить — все равно… Лучше уж сразу околеть…

— Не богохульствуй!

— Всю жизнь прислуживать нивесть кому, работать не покладая рук с утра до ночи и не иметь за это куска хлеба? Нет, уйду, будь что будет! Заработаю, тогда вернусь…

— Юзусь! Юзусь!

— Не плачьте, мама. Ничего со мной не сделается. Есть же там наши люди…

Он встал с постели и, одеваясь, уговаривал мать не расстраиваться.

— Но с чего это тебе пришло в голову? — спросила она, стараясь сдержать слезы. — До сих пор ты ни словечком не обмолвился.

— Сказали мне вчера ребята в костеле…

— Тоже собираются?

— Да, немало народу пойдет. Подбивают меня завтра итти… Ну, я им ничего не обещал, ждал, что вы скажете…

— Что я скажу! Боже милостивый…

— Я и так и этак думал, пока шел из костела.

О корчме он не упоминал, про себя затаил обиду. Он чувствовал, что ожесточение, придававшее ему силы, смягчится, если он расскажет матери.

«Дождетесь вы, псы поганые, — грозился он мысленно, — вы у меня еще запоете!»

— Так думаешь завтра итти? — жалобно спросила мать.

— Пойду, мама. Будь что будет!

— Ну что ж… — заколебалась мать. — Ступай с богом, придется нам без тебя тут перебиваться. Только денег у нас нет… Как быть?.. Не итти же тебе без гроша в такую даль. Надо хоть на дорогу…

— Да, надо! — призадумался Юзек. — Знаете что, матуся? Продайте коз…

Но он тотчас испугался своего предложения и робко посмотрел на мать, не понимая, как это ему пришло в голову. Может быть потому, что не было ничего другого.

Только и были у них в хозяйстве — эти две козы. Их молоком они и жили все лето.

— К зиме все равно вам придется их продать, — заметил Юзек, кормить-то нечем.

— Продать коз… — мать замолчала. Ей представились долгие голодные месяцы без молока. — Да что толковать по-пустому. Нет у нас ничего другого… Думай — не думай, а продать придется. Ну, до зимы прокормятся козы молочаем, а когда морозы начнутся да вьюги, что им давать? Ничего тут не надумаешь, как нужда заставит, так и сделаешь. А когда ярмарка? — спросила она.

— Завтра!

— Правда, вторник… Так ты завтра пойдешь?

— Да надо. Они будут ждать меня у костела.

— Ну что ж! На то, видно, воля божья… Зося! Вставай, пора! Уже день на дворе!

Разбудив девочку, она утерла непросохшие слезы на лице, тяжело вздохнула и принялась сызнова разводить давно погасший огонь.

Зося соскочила с лавки, застланной гороховой соломой, и подбежала к ведру — умываться.

— Уже белый день на дворе! Как же это я!

— Вот и дивись теперь! — пожурила ее мать.

Она быстро приготовила завтрак, и, как всегда, они сели втроем за стол, но сегодня молча вкушали дары божьи…

После завтрака все принялись за работу.

Зоська погнала коз.

— Только попаси их хорошенько! — вслед ей крикнула мать. — Завтра уже не придется.

— Почему?

— Поведем их на ярмарку…

— Продавать? — огорчилась Зося.

Юзек притащил хворосту для печки и весь день что-то ладил по хозяйству. Маргоська прибирала хату и втихомолку плакала по углам. Медленно тянулся этот печальный день. Столько дел они переделали, а ночь все не наступала.

Утро следующего дня было еще печальнее в хате за ружьем.

Юзек собирался в дорогу — да что ему было собирать: две рубашки, онучи и кусок масла…

Все валилось у него из рук, и неизъяснимый страх перед неведомым будущим сжимал ему сердце.

— Воля господня! — часто повторял он, стараясь совладать с собой и не выказывать тревогу перед заплаканной матерью.

Она хлопотала, как могла, все ему приготовила на дорогу; едва рассвело, покормила коз, но душу ее угнетала великая тяжесть, которую она не могла сбросить.

— Вот вижу и вижу, будто кого-то выносят… — с тоской говорила она, глядя на Юзка.

— Полноте выдумывать! — отвечал он в страхе.

— Юзусь! Юзусь!

— Не плачьте, матуля, я же вернусь к вам.

Зося плакала вместе с матерью, но не знала, о чем… Ей казалось, что Юзек скоро вернется, как всегда, когда он уходил на богомолье. И она удивлялась его унынию. Говорит, что за деньгами едет, а горюет, — размышляла она. А потом удивлялась, что, уходя, он обнял ее и на пороге перекрестился.

Мать выгоняла из клети коз, когда влетел Войтек.

— На ярмарку?

— Нет. В Пешт…

— В такую даль?

— Да, не близко…

Войтек задумался и отошел в сторонку. Козы вышли, а следом за ними и Юзек с матерью.

— В Пешт!.. — повторил Войтек и бросился догонять Юзка.

— Юзусь! — зашептал он ему на ухо. — Поищи мне там работу, я приеду…

— Сиди дома, раз тебе тут хорошо…

— Ну как же! Хорошо!

— А что?

— С отцом не лажу. Бьет он меня…

Войтек проводил их до большака и вернулся к Зоське.

Юзек шел со своей котомкой рядом с матерью и погонял коз.

— Сколько, вы думаете, дадут?

— Дали бы хоть двенадцать…

— Надо поторговаться…

— А как? Хорошо, если бог пошлет покупателя…

— Лишь бы не было рабчан!..

— И то! Хуже мошенников не сыщешь на свете…

— Эти не то что вдвое, а в пять раз меньше норовят заплатить.

— Такой народ продувной.

Они шли вниз по деревне, разговаривая о продаже, о долгой суровой зиме, которую предсказывали по всем приметам. Но разговор скоро оборвался: оба они думали о другом. Время от времени мать отворачивалась, делая вид, что сморкается, и украдкой утирала слезы.

Все-таки Юзек их заметил и старался ее успокоить.

— Ну, хватит вам плакать, мама…

— Да оно само плачется…

— Не век же я там буду вековать.

— И сама не пойму почему, но мне все кажется, что больше я тебя не увижу…

— Господь с вами! Что это вы говорите! Мы еще вдоволь нарадуемся друг на дружку. Придет весна, я вернусь, привезу денег, и нам полегче станет жить на свете. Верьте мне, матуля!

— Боже милостивый! — вздохнула она.

— Купим земли, засеем и помаленьку-помаленьку вылезем из нужды. Только начать трудно, а потом само пойдет… Верьте мне, матуля!

— Дай-то бог…

— Право, мама, так. Вы не горюйте, говорю вам, не горюйте… К зиме я вам пришлю, чуть что заработаю… Не будете вы бедовать, лишь бы господь дал здоровье…

И он принялся расписывать перед плачущей матерью радужные картины золотых дней, которые сулило им будущее. Она не повеселела, но успокоилась.

В дороге к ним присоединились еще люди и дальше шли уже вместе к костелу, на ярмарку.

На ярмарке была страшная толчея. Люди толпились на площади и громко галдели. Говор заглушали крик и брань покупателей, мычание телят и зазывание торговцев.

За ручьем, где продают скот, шуму еще больше. Пронзительно верезжат поросята, словно с них шкуру сдирают, и визг их смешивается с мрачным мычанием волов и жалобным блеянием овец. Как есть страшный суд! Душераздирающий рев животных наполняет всю ярмарку, сливаясь в сплошной гул.

Из многоголосого гомона вырываются отдельные слова, как из бурлящего потока тихое и неумолчное журчание. Ругаются и по-двое, и целыми толпами, что бы ни покупали… Тут какой-то хозяин выхваляет перед другим своих волов, тот их хулит… Там Иосель, мясник, плюет под ноги ловко надувшему его собрату и орет во весь голос:

— Чтоб тебе сквозь землю провалиться! Чтоб тебя вдобавок паралич хватил!

Громче всех кричат рабчане. Они божатся без зазрения совести, сто раз клянутся, говоря правду, и двести, обманывая в глаза… Это крестьяне, но они уже десятки лет занимаются торговлей.

Маргоська встала у забора. Коз она держала на веревке.

Тотчас со всех сторон ее обступили рабчане.

Она робко озиралась, высматривая Юзка, но он где-то пропал. Придется ей одной продавать.

— Сколько за них?

— Пятнадцать…

— Насмех вы это, что ли?!

Начали рядиться.

— Не сойти мне с этого места, больше семи не дам!

— Я семь с половиной!

— Я даю восемь!

— Ни полушки больше!

— Чтоб мне ноги сломать, если я что прибавлю!

Торговались не менее четверти часа — все для одного.

Совсем ее сбили с толку и, наконец, заплатили десять гульденов.

— Ну, слава богу, — прошептала Маргоська, сжимая деньги в руке. — Они бы рады задаром взять… Что за народ!

Она с нежностью поглядела на коз, перекрестила их на прощание и отправилась искать Юзка. Нашла его возле ратуши. Он стоял тут с другими парнями. Все были готовы в путь.

— Продали?

— Господь помог…

— За сколько?

— Недорого, Юзусь, недорого. За десять…

— Слава богу.

— Идете уже?

Мать жалобно поглядела на него.

— Только меня дожидаются…

— Постой-ка…

Она сунула руку за пазуху, достала тряпицу, развязала ее и принялась считать:

— Один, два, три… вот тебе все десять. На-ка!

— Один хоть себе оставьте… — прошептал Юзек, беря деньги.

— На что?

— Пригодится хоть на соль…

— Спрячь! Мы тут обойдемся. Тебе скорей понадобится.

— Так я вам пришлю.

— Сперва проси у господа бога здоровья. О нас не заботься. Как-нибудь перебьемся…

— Ну, пошли? — послышались голоса.

— Юзусь, сынок! Еще я позабыла тебе сказать: ты с кем попало не водись, работай хорошенько да береги здоровье, не надрывайся…

— Ну, ну, ладно!

— Да пиши нам, как тебе там живется.

— Оставайтесь с богом!.. — прошептал Юзек, целуя матери руку.

— Юзусь! Юзусь! — мать громко разрыдалась. Она обхватила склоненную голову сына обеими руками, и слезы градом брызнули на его волосы.

— Благослови тебя бог… пресвятая матерь его… — Больше она не могла вымолвить ни слова. Поцеловала его мокрые волосы и перекрестила широким крестом.

— Пора уже! — крикнули Юзку.

Он подошел к ожидавшим его парням, и всей гурьбой они двинулись к железной дороге. Издали Юзек еще раз обернулся и утер рукавом заплаканные глаза.

— На все воля божья! — чуть слышно проговорил он, догоняя остальных.

Маргоська долго смотрела ему вслед, кусая кончик льняного платка, который повязала в дорогу. А слезы, круглые как горох, скатывались с ее руки на землю.

Прохожие толкали ее. Она машинально отодвигалась и, не отрываясь, глядела в ту сторону, куда ушел Юзек — в далекий мир…

Наконец молча помолилась за него богу и плача пошла домой.

Зося выбежала к ней навстречу на берег.

— Мама, где козы?

— Продали.

— А Юзусь?

— Юзусь?.. — мать не могла говорить, ее душили рыдания. — Уехал, дочка.

— Но он скоро вернется?

— Вернется.

— Жалко вам коз, мамуся? — спросила девочка, заметив слезы в глазах матери.

— Иди, иди, дочка. Не болтай…

Они вошли в хату.

Мать опустилась на лавку, ей не хотелось двигаться, даже раздеться.

— Как тут пусто у нас! — прошептала она.

— Не горюйте, мамуся, мы купим других, и опять…

— Дочка моя… — мать притянула ее к себе. — Доченька!..

Она долго плакала над ней, а Зося утешала ее, как умела.

……………………………………………………………………..

Шла студеная, морозная зима, суровая к бедноте. Что у кого было, давно свезли с поля и глубоко попрятали. Батракам нечего было прятать. Милостив господь и матерь божья — может, они их не оставят…

Опустевшие поля пугают диким своим унынием… Весь мир мнится заброшенным перелогом. Кажется, только в редких зеленых клочках озими затаилась и чуть теплится жизнь, но проснется она лишь весной…

Мертвящий холод сходит на землю и обращает в скелеты сочные стебли растений.

Утрами белеет сухое жнивье и сереет влажная картофельная ботва. Пусто, пусто вокруг…

Бешеный вихрь несется по полям, виснет на сучьях и стонет…

Солнце остыло, не греет, земля леденеет, мороз…

С ветром прилетают хлопья снега, белые, как пух…

Верно, там, на небе, рассыпали перья, и они падают, падают сюда, на землю. Если бы это манна падала, боже мой! — думают бедняки. — Встарь господь был милостивее к людям… Не так, как теперь!

VI

Чудно́ живут эти Сатры!.. Хатенка их стоит на самом берегу, маленькая, ветхая. На крыше дранка местами вылетела, щели в стенах такие, что впору рогатому волу пройти… А они знай пилят свои доски изо дня в день.

— Могли бы вы хату покрыть.

— Не к спеху! — отвечают они людям. — Пусть себе стоит по воле божьей…

Зимой ее покроет снег, а летом им недосуг, так оно и идет.

«Кто останется в хате, тот и починит… — думает каждый. — Буду я стараться, не моя ведь».

И опять они работают в лесу, деньги зарабатывают, а хата стоит пока «по воле божьей»… В окнах уцелели только два стекла, остальные забиты досками. Уж Янтек сжалился и забил, а до этого все онучами затыкали, и как-то в воскресенье даже нечего было обуть в костел… Такая беда!

Можно бы подумать, что хоть внутри… А там… смилуйся, боже! С потолка свисает годами накопившаяся сажа — паукам есть к чему прикрепить паутину. Из щелей вылезает мох, так что мухи постоянно дышат свежим воздухом. Вдоль стен тянутся грубо отесанные лавки, а под ними — летом ли, зимой ли — растут грибы. Пол в хате глинобитный, всегда мокрый, потому что ведра текут. К печи трудно подойти: нужно карабкаться по скользкому скату, зато спускаться куда легче, так сам и едешь. Обмазанная черной глиной печь понемногу разваливается; хватит, довольно она постояла в этом углу. Против нее стоит кровать, единственная вещь в доме, которая связывает семью… колыбель трех поколений! Велика она, как загон для овец, и шагается во все стороны. Сбоку ее подпирают колышки, под низ подсунуты чурбашки, и этак она еще немало послужит и четвертому поколению… ого!

В хате, кроме Сатровой батрачки, живет десять пар кроликов, три десятка кур и теленок — столько народу! Теленок с кроликами ладит, хотя они у него таскают сено из лоханки; зато люди тут ссорятся каждый день.

Мать хочет, чтобы «дети» ходили по струнке, а они стараются ей внушить, что уже выросли. Вот и получается ад в доме.

— Я вам одно толкую, — твердит она каждое утро, — покуда носит меня святая земля, я и слышать не хочу про сноху! Поняли?!

— Так держите нас тут на посмешище людям, — ворчит Ромек.

— Я тебе поговорю, седой чорт! А что тебе делается? Жрать, что ли, нечего?

— Сами жрите! — ругается Янтек.

— Тсс! Мон мэрр, право слово!

Тогда все трое умолкают и смиряются. Мать забивает их чужеземной речью. Эта маленькая старушонка справляется с тремя мужиками. Чем больше она злится, тем диковиннее выискивает словечки. И сыновья покорно подчиняются, не то…

— Рэксом кердай![11] За работу!

Топнет ногой посреди хаты, как крольчиха к ненастью, и они молчком друг за дружкой плетутся в поле.

Больше всего хлопот у нее было с Ромком, потом с Янтком и меньше всего с Михалом.

— Михалэк — мамин сынок! — говаривала она. — Этот не рвется к женитьбе.

А люди рассказывали, что из-за Михала уже не одна девка уходила от Сатров со слезами. Зато Сагроза слова не давала сказать против ее сыночка. Как знать, кто прав? Может, и она: последняя-то работница ушла, потому что ей негде было лечь…

— Ты пойми, Виктусь, — говорила ей Сатрова, — я бы тебя с охотой и на зиму оставила, да где ты будешь спать?

— Где-нибудь!

— Хорошо, покуда было тепло. Залезла в сарай или еще куда, и ладно. А зимой, что же, так мы все и будем жаться на одной кровати… сама посуди! На полу в хате? Оно бы можно, а ну как господь бог даст нам телят, тогда что? Нет, ничего тут не поделаешь, Виктусь…

И Викта, не долго раздумывая, собрала свои тряпки и ушла.

— Ну, одним ртом зимой будет меньше… Слава богу! — перекрестилась Сатрова и принялась соображать, как бы ей избавиться от Ягнески.

«Эту не запугаешь, она ни холода, ни мороза не боится… Как тут быть? — размышляет старуха. — Зимой держать ее не к чему, для нее и работы нет. Ну, повозится она малость в лесу, а что толку? Этого и не приметишь в хозяйстве…»

Думала, думала старуха, наконец надумала.

«Втолковать-то ей не втолкуешь, все равно она не поймет, что я хочу сказать. И стараться не стоит. Ее надо до сердца пронять, тогда она поверит… Сердце у нее доброе и совестливое… Ужас до чего добрая бабенка эта Ягнеска! Даже мне жалко ее… право».

И однажды, когда мужики ушли в лес. Сатрова заговорила напрямик:

— Придется тебе, Ягнесь, подыскать себе жилье, а то нам будет тесно…

— Ждете, что ли, кого?

— Боже упаси! — ответила Сатрова. — Но ты видишь, хата у нас маленькая, а сутолоки много… Как все сойдутся, так и повернуться негде… ты-то знаешь! Теперь и поросята будут мешаться под ногами, придется ведь их пустить в хату, так куда же мы все денемся?.. Сама посуди!..

Ягнеска, конечно, удивилась, что все лето было просторно, а теперь вдруг стало тесно.

— Да много ли я у вас занимаю места, — осмелилась она сказать.

— Сохрани бог, разве я что говорю!.. Будто я не вижу, как ты жмешься в углу.

— Ну вот…

— А толчея-то все больше: к зиме все набиваются в хату — кролики, куры, поросята, двое котят, теленок, ну и нас пятеро… Смотри-ка, сколько народу! Ты это сообрази…

— Так вы, хозяюшка, совсем меня гоните прочь?

— Я не гоню. Боже сохрани! Да меня за это господь наказал бы и матерь его пречистая! Только я загодя тебе говорю: ищи себе жилье, а то у нас тесно… И нам будет лучше, и тебе.

— Господи боже!

— Не хнычь, не с чего. Мало ли у нас просторных хат? У Гонсёра, у Сроки, в Драпе… Ты баба работящая, тебя везде примут.

— К лету, а к зиме прогонят…

— Нет, Ягнесь, не болтай зря. Чего ради тебя прогонять! Ты сама сообрази, есть у тебя смекалка?

— Оттого-то мне туго приходится, что нет у меня на это смекалки…

— Жалеть я тебя жалею и, кажется, не отпустила бы ни за какие деньги. Но не могу, нет. Не по нашему хотению, а по божьему велению… так-то, Ягнесь, а ты не горюй, не надо, да собирайся помаленьку, пока еще светло… Особенно-то тебе и тащить нечего…

Ягнеска постояла с минуту, раза два прошептала «господи боже», а что ей было делать? Не хотят ее тут держать, это видно. Придется искать другого прибежища… Может, и найдет! Господь милостив… всегда ведь…

Она собрала свои пожитки, увязала их в холстинку и поклонилась в ноги Сатровой.

— Хозяюшка милая! Благослови вас господь за то, что вы так долго меня держали у себя…

— Ты встань, встань!

— Оставайтесь с богом!

— Иди с богом, Ягнесь. Да держись, не падай духом, так, может, бог даст, весной опять тебя приму…

— Награди вас господь сторицей за то, что вы такая…

Она закинула свой узелок за спину и пошла вниз по дороге, к ручью. Ей не было ни горько, ни грустно… Сколько раз она так уходила и в худшее время!

— Всегда так бывало и будет… до скончания веков! — утешала она себя, когда нужда уж очень ее донимала.

Летом для нее всегда находилось место, и самые богатые хозяева были ей рады… Работать она умела… ого!

«Только вот эта зима несчастная, только зима! — не раз являлась у нее мысль. — И что бы человеку нетопырем родиться? Повис бы где на суку и проспал до весны. Не ломал бы себе голову… Боже мой!»

На зиму скорей к себе пустит бедняк, у которого нет ничего, кроме хаты, чем хозяин. Давно это знала Ягнеска и теперь снова вспомнила, стоя на мостках.

«Куда итти? — раздумывает она и долго перебирает всех. — К Хыбе — незачем, к Маляру — тоже. Можно бы к Козере пойти, но до того он непутев, что упаси бог… Пожалуй, к Маргоське всего сподручней. Бедняк бедняку всегда рад».

Так оно и случилось: едва Ягнеска вошла, Маргоська радостно вскрикнула:

— Видать, сам господь привел тебя ко мне, так ты кстати пришла…

— Никак вы хвораете?

— Не хвораю. А тоскую — места себе не нахожу…

— С чего это?

— С того, что Юзка нет…

— Э! Так он в люди ушел?.. Милые вы мои!

— То-то и есть, что ушел, еще в ту ярмарку, и не пишет, не знаю, что такое…

— Верно, нечего ему писать.

— Кто его знает? Да ты садись, голубка моя! Раздевайся. Вот как хорошо, что ты пришла. Поживешь у нас хоть денечка два…

— Милые вы мои, да мне и негде жить..

— Прогнали тебя Сатры?

— Я и не знаю, как вам сказать… Силком-то они меня не гнали, это нет, но им самим тесно…

— У нас для тебя места хватит, хоть и невелика хатенка. Садись!

Маргоська сняла с шестка горшок и подала его Ягнеске.

— Поешь-ка…

— Не хлопочите.

— Что бог послал… Бери ложку! Только не сдобрено ничем, да уж какое есть! Коз мы продали на прошлой ярмарке.

— Ну, за сколько?

— За десять. Еле-еле Юзку на дорогу.

— Скажите на милость!

— Ты ешь!

— Я ем, не потчуйте… А Зося где?

— Э, да я и не знаю, где… Скучно ей без коз, не сидится в хате, вот она и бегает по целым дням. То на лесопильне сидит у костра, то бог весть где… Сколько я ей говорю, чтобы посидела со мной… куда там! Никак ее не заставишь, такой неслух.

— Ничего вы с ней не сделаете, зря только расстраиваетесь! Дети — они и есть дети, их в хате не удержишь.

— Пока господь дает здоровье…

— Верно вы говорите, верно.

— Да ты ешь!

— Больше не буду.

— Э, какая ты!

— Не потчуйте, не буду.

Она низко поклонилась Маргоське и, утирая рот кончиком грязного платка, водила за ней глазами, глядя, как та суетится у печки. Хотела Ягнеска о чем-то попросить, но не осмеливалась или не знала, как и с чего начать.

Наконец, после долгих колебаний, когда Маргоська подошла к ней, Ягнеска вдруг соскользнула с табурета и обняла ее колени.

— Ягнесь! — с удивлением взглянула на нее Маргось; ка, — что ты делаешь? Да ты не плачь, а скажи, что тебе…

— Хо… хозяюшка милая! — заплакала Ягнеска. — Да я бы хотела, кабы вы хотели…

— Говори смелей!

— Совестно мне к вам приставать.

— Ты не бойся!

— Да я бы хотела на зиму остаться у вас…

— Отчего же? Оставайся.

— Милые вы мои!..

— Встань, Ягнесь…

— Награди вас господь.

Счастливая, она села на лавку у окна, а слезы долго еще капали ей на юбку.

VII

Им было хорошо вместе. Они утешали друг друга, когда случалась какая-нибудь беда, и минутами им даже казалось, что жизнь не так уж плоха, как говорят. Картошка у них еще была, слава богу, а что постная — ничего не поделаешь. Не все сразу господь бог дает, а то люди избалуются. Еще возомнят, что у Иисуса Христа только и дела — о них заботиться, и перестанут молиться. Это бывает. Лучше понемножку, да всегда.

— И маслице найдется, если господу богу будет угодно, — говорила Ягнеска. — Не наша, а его да сбудется святая воля…

— Еще то худо, что нет никакой работы, — жаловалась Маргоська, — в прошлую зиму сколько мне наносили кудели…

— Не тревожьтесь, хозяюшка, найдется.

— Боже милостивый! Добьешься ты чего от людей, Ягнесь…

— Попробую…

— Напрасный труд…

— Э, полноте! Посмотрим, что бог даст… В Драпе немало собрали льна, сами они нипочем не спрядут. В Долине тоже из года в год отдают прясть на дом, так я и туда загляну.

— Ну что ж, иди! Но навряд ли что принесешь…

— А все-таки!

Ягнеска отправилась в деревню за льном и, подходя к хатам, тихо затянула:

Ты, что высохшее поле

Обращаешь в пущи,

Дай же счастья мне на долю,

Боже всемогущий…

И не обманулась она в своих чаяниях. Хозяйки надавали ей столько льна, что она унести не могла в охапке. Однако о том, что прясть она будет вместе с Маргоськой, Ягнеска никому не рассказала, а то бы ей не дали так много. Маргоське надо платить — это все знали, а Ягнеска (вот хорошая баба!) спрядет и даром, как всегда. Кому что по нраву. Им не по нраву было платить.

Маргоська себя не помнила от радости, когда Ягнеска выложила из холстинки две больших вязеницы.

— Эти тонкие, а эти потолще, а те вон очески…

— Ого! Слава богу! Теперь будет что прясть…

— Вот видите…

Отыскали веретена за кроватью, навили на них пучки льна — и прядево готово.

— А мне веретено… мама! — просила Зося.

— Ты посиди! Тебе хватит дела в хате.

— А я не стану! Я хочу прясть!

— Придет время, и ты будешь прясть…

— Кто знает когда! — тревожилась Зося.

Однако она надеялась, что это время скоро настанет, и не бегала к костру на лесопильню, а прибирала хату вместо матери, поминутно поглядывая на нее с немой просьбой. Когда какая-нибудь из прях роняла веретено, Зося подхватывала его на лету и, подавая, вращала его тоненькими пальчиками, словно хотела сказать: «Вот видите, и я так умею…»

Но мать этого не понимала и не обращала внимания на девочку. Только кивнет ей, бывало, головой, не прерывая разговора с Ягнеской.

А говорили они за пряжей безустали. Им было что порассказать друг другу, начиная с пастушеских лет и еще раньше — с колыбели в родительской хате.

— Так, Ягнесь, и осталась я прежде времени сиротой. Некому было ни кормить меня, ни учить…

— А земля как?

— Ее и было немного. Да и эта перешла в чужие руки…

— Боже милостивый!

— Забрали ее самовольно, не было у них такого права.

— А вы как же?

— Я сама кормилась. Господь меня кормил. До сих пор дивлюсь, как я с голоду не уснула навеки… Так-то, Ягнесь. Чуть я немного подросла и могла уже пасти скотину, нашлись люди, что взяли меня к себе.

— Вот оно как!

— Пасла я этих овец на пустоши ровно семь лет. Еду-то мне не всегда приносили. Случалось, и забывали, так что я оставалась не евши… Зато ягод в лесу было вдоволь…

— Слава богу!

— Бывало, наберешь их полнехонький подол…

— Видите, господь-то о малейшей букашке помнит.

— Ох, помнит, Ягнесь, помнит! А люди иной раз бросят в нужде или обманут…

— Ох, обманут, хозяюшка, обманут!..

— Да мне-то хорошо жилось, ничего не могу сказать! Довольны были мной так, что куда уж!.. Правда, работала я — что было силы, да ведь отдыхать нигде не дадут…

— Ох, не дадут!

— Они бы рады меня держать до самой смерти…

— Еще бы!

— Ничего, бывало, не говорят, только: «Живи и живи у нас, ни о чем не тревожься…» А я в ту пору познакомилась с моим покойным Шимком, что у Хыбы служил… Тут все и кончилось, и пошла я…

— На нужду да на горе горькое…

— На нужду.

Когда они смолкали, слышно было, как сонно гудит муха и жужжит веретено.

— Милые вы мои, да ведь и у меня так же, — говорила Ягнеска. — Не нужда из хаты меня выгнала, а люди злые, ненавистные… Жили мы по соседству с Гонсёрами, да вы знаете…

— Как не знать!

— Мачеха у меня была лютая — страшное дело, била меня и не раз, и не два на дню. Ох, и била!.. Отец-покойник про это не знал, а может, знать не хотел, кто его разберет… Но только уже сызмальства приняла я не одну муку господню на этом свете злосчастном…

— Горе горькое!

— Чуть я подросла, мне и вовсе житья не стало дома. Я пошла в услужение. Служила я за лесом, у вдовца, хозяина десяти моргов земли. Прожила я у него ровнехонько пять лет. И он, видя мое усердие и что никакая работа мне не в тягость, хотел на мне жениться…

— Ну, и как же?

— Вот я и рассказываю. Он бы женился, непременно бы женился, нечего и говорить. Да был у него небольшой должок, так он хотел за мной взять хоть гульденов тридцать. Я домой, прошу отца: «Дайте мне, дескать, тридцать гульденов, я от вас отойду…» Какое там! Мачеха сразу — против, отец тоже напрямик сказал, что на меня тратиться не станет… Что было делать? Долго я еще прослужила в деревне то у одних, то у других. Захворал отец, а мне даже не сказали, я и не пошла. Так в духовной он совсем про меня забыл. Может, думал, что меня на свете нет или еще что… И все он оставил сводным детям, а мне одну полоску под картошку — и то упросил его крестный (дай ему бог здоровья, хоть и нет уж его в живых).

— Да, да…

— Так-то, дорогие вы мои, а как помер отец, они и эту полоску захватили…

— Могла не давать!

— Э, судитесь вы с ними! Разве я слажу! Я одна, а их вон сколько… не слажу я, нет, куда там!

— А закон где?

— На свете не один закон, милые вы мои, не один… Иной для бедных, а иной для богатых…

— Да полно!

— Попробуйте-ка вы судиться с Хыбой, вот посмотрите, кто выиграет?..

— Конечно, он.

— Видите! Нет для нас на земле суда праведного…

— Боже милостивый!

— А я только иной раз зло сорву: отчитаю их, изругаю на чем свет стоит… пускай знают! Но тут, — Ягнеска ударила себя кулаком в грудь, — тут у меня и сейчас горит, как вспомню про это…

— Я верю!

И они продолжали друг другу рассказывать о повседневных тяготах жизни вплоть до нынешнего дня, с сокрушением вспоминая многие горькие минуты: как люди платили им неблагодарностью и как учили их уму-разуму… А время мигом летело за пряжей. Сейчас было утро, глядь — уже вечер! Близилась зима… и дни становились короче. Солнышко не надолго показывалось и все раньше пряталось…

— Зато, может, оно светит в других краях, — говорили они.

— Там, где мой Юзусь… — прибавляла Маргоська. — А письма-то не видно!

— Может, он сам приедет или денег пришлет, — утешала ее Ягнеска.

— Э, вряд ли! Хоть бы он о себе весточку подал…

— Подаст, вы не тревожьтесь! Верно, нет никого, кто бы ему написал…

— Там есть наши…

— Кто знает, где? Да еще их проси, кланяйся. Всего бы лучше, если бы сам он был грамотный…

— Худо неграмотному, куда как худо! Да ведь школы-то не было… кто ж его мог научить?

— Про то и речь, милые вы мои! Беда!

Они оплакивали свою долю и весь свет… И всегда у них находилось, о чем поговорить. Темы не иссякали. Им было неплохо вместе в эти долгие вечера, когда одолевает дремота. Они разгоняли ее разговорами, пряли и смирялись со всем злом на свете, видя в нем волю божью. Зося снимала нагар с лучины, и нередко они засиживались до полуночи, а то и позже…

Однажды вечером неожиданно пришла сноха Хыбы. Маргоська обрадовалась.

— Хазьбета идет с куделью! — вскричала она. — И нам веселей будет…

— Да иду, невмоготу мне прясть в одиночку…

— А что там у вас делается?

— Раздоры, говорю вам, такие, что и… и слушать неохота.

— Ты садись на лавку! — Маргоська подала ей веретено. — Никак, что случилось, словно ты сама не своя?..

— А вы ничего не знаете?

— Ничего. Ведь мы никуда не ходим…

— Да ну вас тоже!.. Вся деревня только про это и толкует…

— Про что? — в один голос спросили обе, останавливая веретена.

— Жандармы Собка забрали…

— Господи помилуй! За что же?

— Пришли нынче, когда он вечерял, и увели его в острог…

— Что ж он такого натворил? Святые угодники!

— Хо! Что натворил… спросите вот! Убил мужика на Скалистом.

У слушательниц дух занялся.

— Разбойник такой, что жалко для него и острога. Повесить прохвоста, тогда опомнится…

— Да что же это! Что же это! — прошептала Маргоська.

— Не приведи бог, какой это висельник остервенелый! Сколько я от него натерпелась…

— А не слыхала ты, как это случилось?

— Как не слыхать! Пили они в корчме вместе с Томком из Скалистого, — ну, с этим, знаете, сыном покойницы Текли…

— Да, я знаю. Вечная ей память!

— Ну, пили они и пили, пока не стемнело…

— Когда ж это было?

— Третьего дня, вот когда был этот страшный ветер.

— С понедельника на вторник.

— Ну, спьяна-то, знаете, один другому чего-то наговорил, только не знаю, кто начал — Зысель говорит так, а мужики этак… Разве сообразишь? Но поругались они, знаете, как следует быть. Они бы еще в корчме подрались, да мужики их разняли… Тут с досады Собек опять за водку, пьет и пьет, наконец Зысель не стал ему больше давать. Он — на Зыселя. Зысель — в боковушку и заперся на задвижку. Тут со зла Собек разломал стойку и всю посуду переколотил вдребезги…

— Вот бешеный!

— И не говорите!.. Ну, в корчме ему уже нечего было делать, он и пошел прочь. А как раз перед ним ушел Томек…

— Они и сошлись!

— Как это было — не узнаешь. Собек говорит, что повстречал Томка по дороге и ткнул его кулаком раза два, не больше…

— Сколько же надо!

— А люди толкуют, что он до тех пор его молотил, пока сам из силы не выбился. Как сомлеет Томек, он, говорят, водой его брызгал, пока тот не очнется, и опять дубасит, так и добил…

— Похоже, что так…

— Мы ничего не знали. А сегодня он сам проболтался. Только не знал он, жив Томек или нет, пока жандармы не сказали, что помер…

— Достанется ему теперь!

— Еще бы! Человека убить — это не что-нибудь…

— А как старик?

— Бесится. А на кого злится, не поймешь. Сам ведь вырастил такого разбойника…

— Издавна Собку не сулили добра, издавна! Все отец виноват. Он, знаете, как его сызмальства учил? «Чуть кто тронет тебя, говорит, бери камень и лупи по башке!»

— Не пропала даром его наука…

— Видать, так!

— И как это у него совести хватило, милые вы мои! — говорила Ягнеска. — Человек ведь не скотина, мыслимо ли так избивать!

— И откуда такая ярая злоба?

— Спросите-ка! — ответила Хазьбета.

— Не стал бы он так, без причины…

— Сами знаете: где зло да беда, ищи бабьего следа.

— И то может быть…

— Не буду говорить, чего не знаю, — продолжала Хазьбета, — но думается мне, тут из-за Ганки вышло.

— Козеровой?..

— Из-за нее, конечно… Слыхала я, будто Томек от нее отступился, как узнал, что она уже не может ходить…

— До того ей худо?

— Мы ее с месяц не видали. Со дня на день ждет…

— Милые вы мои! Кто ж ей принес такое несчастье?

— Стало быть, счастье, раз она сама его нашла. Далеко-то ей не пришлось искать…

— Верно, Собек?

— Не кто иной…

— Ну, знаете, знаете, такого я тут наслушалась… — удивлялась Маргоська. — Вот Козере-то радость… Боже милостивый!

— Его водило, а дочку увело…

— И то!

— А как он обхаживал Собка. Господь и наградил его Собусем… поделом ему!

— Ох, люди, люди! Что же это творится на свете… слушай — не переслушаешь!

Долго они еще пряли в этот вечер, но немного прибавилось ниток на их веретенах. Зато рассказы тянулись беспрерывно, один за другим. Они бы до утра просидели, да нечем было светить.

Волей-неволей в полночь пришлось им отложить кудель. Хазьбета оделась.

— Не уходи еще! — просила Маргоська. — Посидим впотьмах, ничего.

— Да надо!

— Куда тебе спешить? Мужика своего пожалела…

— Боже! Такого мужика… И не говорите мне про него!

— Добрый человек…

— Да добрый… а мне что за радость?

— Талант у него.

— Век бы ему только размышлять! Думщик окаянный! Эх, и говорить не стоит. Будьте здоровы!

— Убегаешь?

— Надо! Как бы старик не заметил, что меня нет, вот бы мне досталось!

— Ну, так иди с богом… а завтра придешь?

— Как урву минутку, прибегу! Покойной вам ночи!

— Покойной ночи, Хазьбесь.

— Славная бабочка! — говорили они, когда Хазьбета ушла. — Нет-нет, да и забежит к нам…

— Дай ей бог!

Хазьбета теперь каждый вечер приходила с куделью. Хорошо им было прясть втроем. Зося тихонько стояла в стороне, снимая нагар с лучины. Она жадно ловила каждое слово, хотя как будто и не все понимала.

Однако она узнала, что Ясек не мил Хазьбете, что Хыба орет и лается, а Войтка за что попало колотит, что, как взъестся старик, невмоготу терпеть, и много, очень много еще она узнала.

«Жалко Войтка! — думала девочка. — Все бьют его и бьют… боже милостивый! На скрипке поиграть — и то ему нельзя, бедный Войтусь! И что он к нам не заходит? Верно, боится… да, конечно, боится! Поколотят его за это…»

— Сними нагар! Что ты стоишь? — бранила ее мать. — До того она стала бестолковая, не пойму с чего. И все что-то бормочет про себя…

— Э, как все дети! — вступалась за нее Ягнеска.

Зося глотала слезы, но ничего не говорила. Она обижалась на мать и в то же время злорадствовала, что мама так и не знает, о чем она думает. Пускай бьет, она нарочно ей не скажет…

Однако мать очень мало обращала на нее внимания, меньше, чем Зося ожидала. Зато о Юзке она постоянно думала.

— Бедный Юзусь! Что-то он там поделывает? Каково ему там живется среди чужих?.. Боже мой, боже! Увижу ли я его еще когда? Стать бы мне ласточкой, хоть бы на минуточку к нему полететь!.. Господи, птицам ты дал крылья, а нам нет…

— Неисповедимы пути его, — прошептала Ягнеска.

— Со дня, как уехал… ни словечка. Ни одной буковки! Недобрый сын! недобрый! А ведь я говорила ему, когда он уезжал: «Пиши нам, Юзусь, пиши! Не забывай нас, сынок…» Ты, мать, говори, что хочешь, проси, моли… не послушает. Ему другой жизни хочется, чужие люди ему милее своих… Вынянчишь дитя на руках, научишь говорить, а оно вот чем тебе платит! Пока не умеет ходить, издали тянется ручонками, лепечет «мама, мама!» и ползет к тебе на карачках… А как вырастет — боже милостивый! Бросит тебя с легким сердцем, уйдет в люди и даже не посмотрит на тебя… не обернется! Да напиши он только: «Мне тут хорошо» или: «Я здоров, не тревожьтесь» — у меня бы отлегло от сердца. А так, ломай себе голову, бедная мать! Никто тебя не утешит… никто тебя… не утешит…

Так причитала Маргоська над своей долей и не один раз на дню плакала, вспоминая сына.

Наконец однажды влетел неожиданно Войтек, громко крикнув еще в сенях:

— Письмо! Письмо!

— От Юзуся? — обрадовавшись, вскочила мать.

— А я вам не дам! — смеялся Войтек, — все равно вы не прочитаете…

— Боже милостивый! Если б я умела!

Она вдруг почувствовала глубокую обиду. В душе ее родился безмолвный упрек.

— Если бы меня выучили! — прошептала она. — Я бы разобрала каждую буковку Юзуся…

— Что же он пишет? Милые вы мои… — подошла Ягнеска.

— Юзусь! Юзусь! — кричала Зося, влезая на лавку, где уже сидел Войтек, обрывая краешек конверта.

Три головы склонились над ним, три сердца нетерпеливо бились.

— «Любимая моя мама!» — прочитал Войтек.

— Сыночек мой! — зарыдала Маргоська.

— Да вы слушайте, потом будете плакать! — успокаивал ее Войтек и продолжал монотонно читать:

«Прежде всего кланяюсь вам бессчетное множество раз и хочу спросить о вашем здоровье и как вам живется. Я, слава богу, здоров, а живется мне, как всегда в людях…»

— Слава богу! — прошептала Маргоська.

«Работаю я на кирпичном заводе с утра до ночи, только на обед урываю минутку. А зарабатываю всего четыреста крейцеров, потому что теперь зима, так меньше платят. Зато весной, дай бог дождаться, буду зарабатывать больше, тогда вам пришлю. Вы не расстраивайтесь, дорогая мама, уж как-нибудь перебейтесь, потому что и мне худо. Работа тяжелая, а платят мало, едва хватает. Люди приезжают со всех концов искать заработка…»

— Ведь я говорила, когда он уходил!

«А тут насчет работы очень трудно. Так вы не удивляйтесь, что я вам никаких денег не посылаю…»

— Боже милостивый!

— «Что зарабатываю, то проедаю, а сверх того ничего не остается. Когда поедет Юзек Хлипала, я с ним пришлю вам платок на голову. Будете надевать в костел. Больше писать не о чем. Только Леону с того берега оторвало ногу…»

— Господи помилуй! Вот горе-то бедной матери, ох, горе!..

«Остальные все здоровы, слава богу, а живется им врем так же. Сейчас тут сильные морозы и холодно, а на прошлой неделе лило… Мадьяры страшно злой народ! Где ни случится, бьют наших. Приходится издали уступать им дорогу, не то изобьют до смерти из-за чего попало…»

— Что за народ! Видите…

«Зато словаки очень нас любят и говорят похоже, но нужно хорошенько слушать, чтобы их понять. Вот и все.

Напишите, что слышно у вас? Здоровы ли вы? Много ли снегу выпало в эту зиму? Кто женился? Кого свезли на погост? А то мне охота знать!.. Напоследок кланяюсь вам, мама, и тебе, Зося. Ты слушайся маму, слушайся, покуда она жива. А меня все-таки не забывайте.

Любящий вас Юзек».

— Вот и все!

Войтек тяжело вздохнул.

— Словно бы тут еще что-то? — показала мать на несколько строчек внизу.

— Это уже для меня, не для вас! — гордо ответил Войтек.

— Что же он тебе пишет?

— Это не Юзек, а тот, что письмо сочинял…

— Не расскажешь нам?

Войтек с минуту поколебался, наконец медленно прочитал:

— «Не верьте совсем тому, что сказано выше, потому что я писал так, как мне диктовали…»

— И больше ничего?

— Да, ничего.

— А кто подписался?

— «Незнакомый знакомый».

Наступило грустное молчание.

Маргоська задумалась, подперев рукой щеку.

— Неправда это… — она тряхнула головой: — Не станет Юзусь меня обманывать. Глупость это, и больше ничего…

— Конечно, глупость! — подтвердила Ягнеска.

— Боже мой! Как худо неграмотному! А то сам сочинил бы и написал… Слава богу, что он хоть здоров. Полегчает у меня на сердце… сынок мой родной!

— Что это он пишет, милые мои! — спросила Ягнеска, — будто зарабатывает четыре сотни… Это сколько же?

— Стало быть, четыре гульдена…

— Мало!

— Работы нет, ведь зима…

Войтек улыбался, чему-то радуясь.

— Не так уж там плохо! — повторял он, — Ну да! — поддразнивала его Зося. — Так ты иди туда…

— Я и пойду! — смеялся Войтек, — пойду!

— Надо бы ему ответить, — сказала, помолчав, Маргоська.

— А как же! — поддакнула Ягнеска.

— Напишем ему, пускай приезжает. Чем там ему зиму пережидать, так и тут найдется для него место. Столько-то он заработает, а может, и больше, да на харчи не будет тратиться.

— Правильно вы говорите! А весной может опять поехать.

— Если захочет.

— Вы напишите ему!

— Так ты, Войтусь, напиши, — попросила Маргоська. — Я скажу тебе что, только бумаги у нас нет…

— Да я сам ему скажу, когда поеду.

— Куда ты поедешь?

— В Пешт!

— Не болтай, Войтусь, не болтай… Соображаешь ли ты?

— Да ты знаешь, какая это даль… чужие края? — говорила Ягнеска.

— Не за море ехать, — ответил Войтек, встав посреди хаты. — А хоть бы и за море — и то не диво! Люди на край света ездят…

— А на что ты поедешь?

— Я помогал в кузнице Яську, так заработал. На дорогу мне хватит, не бойтесь!

— Отец-то позволит тебе?

— Вы думаете, я буду его спрашивать? Чтобы он избил меня на прощание?.. Тоже я не дурак! Да он, крестная, каждый день бы меня колошматил, если б я не удирал… Как взъестся на кого, на мне зло срывает… вот какой он отец! Хотел бы я знать, что он сделает со своим ремнем, когда меня не будет…

— Войтек! — донесло ветром с лесопильни.

— Хазьбета тебя зовет…

— Надо итти! Как солнышко-то летит — страшное дело!.. Уже полдень. Ох, чую, не миновать мне выволочки… Ну и пусть! Пусть-ка отец потешится надо мной в последний раз…

— Не болтай!

— Оставайтесь с богом. Я к вам еще забегу до отъезда…

И, наклонившись к удивленной Зосе, он тихонько шепнул:

— Скажу тебе кое-что напоследок…

— Сейчас скажи… ну, скажи!

Она удержала его за руку.

— Нет, когда буду уезжать…

Он вырвал руку, за которую она, как паучок, уцепилась тонкими пальчиками, и скрылся за дверью.

«Что же он мне скажет?» — гадала Зося и заранее радовалась, так ей было любопытно.

Мать опомниться не могла от неожиданного сообщения Войтка и, покачивая головой, повторяла:

— Вот уж не ждала!

Ягнеска не удивлялась ничему. Она давно перестала удивляться.

— Может, и правда, он надумал… этакий сорви-голова!

— Видишь, Ягнесь, какие теперь люди… чуть из люльки — и на чужбину!

— С умом так и являются на свет, милые вы мои! Прежде, бывало, и старого из деревни палкой не прогонишь. Охота ему мыкаться по свету!

— Видишь! А молодые сами уходят. Они и в чужих краях не пропадут.

— Что ж это творится на свете!

— Все перевернулось…

— Все порушилось…

— А я вот не скажу Войтку, чтобы он оставался. Пускай идет, тогда-то Хыба поймет, что не на то дети родятся, чтобы их бить. Не увидит подольше сына — научится его любить. Собка он сроду пальцем не тронул… как же — Собусь! Этому-то он потакал, а на меньшом зло срывал. Такой он отец!..

— Палкой ума не вколотишь… это он зря!

— Да ума у паренька побольше, чем у других… Не палка ему нужна, а рука! Заботливая рука.

— Истинная правда! Я помню, как меня в детстве учили. Добром меня, девчонку, хоть в пекло заведи, а злой со мной, бывало, никак не сладишь. И чем больше меня били, тем я делалась хуже! Так вот было у меня с мачехой…

— И всегда так бывает, когда отец с матерью дурные…

— А как же!

«Что ж он мне скажет?» — думала Зося, мастеря на подоконнике домик из тонких прутиков.

Ягнеска торопилась допрясть кудель, а Маргоська наматывала пряжу на рогульку, отсчитывая по тридцати нитей.

— Четыре… пять… шесть… Слава богу, что он хоть здоров!., семь… восемь… Беда, когда сам не умеешь писать… одиннадцать… двенадцать… лучше бы он приехал на праздники… тринадцать… вместе нам веселее будет… пятнадцать… порадуемся втроем… вчетвером… эх! все! Сбилась…

И она снова принялась считать намотанные нити.

VIII

На другое утро Войтек исчез.

Все думали, что он спрятался после вчерашнего угощения, за которым отец изорвал ремень. Искали его в сарае и на гумне — все напрасно!

— Верно, шатается по деревне…

— Вернется! — говорил старик. — Сам придет с повинной…

Наступает полдень — Войтка нет… Наступает вечер — Войтка все не видно…

«Что такое? — думает Хыба, но скоро успокаивается, — придет домой ночевать!»

Он уже заранее обдумал, как задаст Войтку. После ужина долго еще сидели, молча ожидая, но никто не пришел.

На рассвете Хыба вскочил с постели.

— Здесь Войтек? — тихо спросил он.

— Нет ни Войтка, ни живой души… — ответила заспанная Хазьбета, подвязывая юбку.

— Какого чорта! — встревожился старик. — Уже второй день… А где Ясек?

— Да на лесопильне! Где ему быть?

Она приготовила завтрак и разлила по лоханкам пойло для скота.

Когда встали из-за стола, Хыба сказал, с трудом подавляя гнев:

— Ступай-ка, Хазьбета, ступай за этим прохвостом… пускай приходит! Скажи ему: отец, дескать, все простил.

— Разве он поверит?

— Ступай, когда тебе говорят!

— А пойло?

— Войтек поможет тебе снести, как придет. Не на то я сынов растил, чтобы за них работать!

— Куда же я пойду!

— Иди, куда хочешь, ищи, пока его не найдешь И без него на глаза мне не показывайся!

Хазьбета что-то проворчала под нос, повязала платок и ушла.

Хыба прибрал хату и сел на лавку. Однако долго он не мог усидеть на месте: гнев душил его. Часы шли, медленно поднималось солнце.

— Какого чорта! — повторял старик, выглядывая из сеней.

Потом он успокоился. Ему казалось, что они вот-вот подойдут.

— Не может того быть, чтобы они там стали засиживаться… уже полдень!

Теперь у него одно было на уме: как ему хорошенько задать Войтку.

— Жалко нового ремня… Чем бы его?..

Он смотрел по углам, по лавкам. Ничего такого не нашел.

— Ага! Знаю…

Вспомнил-таки Хыба о старых штанах, валяющихся в клети. На них как будто был ремень. Должен быть, если Войтек его не срезал… Старик пошел, вытащил штаны из-под ларя…

— Есть! Слава богу.

Хыба принес ремень в горницу, сел и принялся выпарывать зазеленевшую пряжку.

«Получишь ты у меня, ох и получишь! — думал он. — Я тебя научу заповедям божьим: не убегай, паршивец, из родительского дома, раз тебе тут хорошо… Затем я для тебя старался-надрывался, чтоб такую подмогу иметь под старость? Затем я тебя растил с малых лет, прохвост этакий! Не будешь ты делать, что тебе в голову взбредет. Пора это кончать! Посмотрим, чья возьмет…»

— Ты отец или я?! — вдруг заорал он и обернулся к двери.

Кошка, усевшаяся на пороге, испугалась и молчком спряталась за дверь. «В таких случаях всего верней уйти с глаз долой, — подумала она и долго не показывалась в горнице, хотя еще не получила молока… — Ну, да не пропадет! Потом можно вылакать…»

Хыба сидел и ждал. Но чересчур долго ему показалось… пора бы им вернуться!

— Матерь божья! Дай, чтобы они скоро пришли, не то меня удар хватит! Я тебе кости пересчитаю, паршивец, нипочем тебе этого не миновать! Сколько ты здоровья мне стоишь!.. Тот разбойник не был таким, а видишь, до чего дошел? Так и пропадет зря, сгниет там… Вот до чего я дожил, господи Иисусе! Смилуйся надо мной!.. Любой скажет: плох тот отец, что не бьет да не наказывает… Накажи его, попробуй! У меня уже рука отваливается, а он все равно свое делает… Попомнишь ты не год и не два, только попадись мне в лапы!

В сенях послышались шаги. Хыба поднялся, сложил ремень втрое; он ждал. В хату вошла Хазьбета.

— Где Войтек?

Старик весь трясся и грозно смотрел.

— Нет его…

— Что ты мелешь?!

— Поехал в Пешт.

— Не болтай!!

— Ступайте сами, если мне не верите. Прошлой ночью уехал с Яськом Цихожем…

— А! Проклятый! Вот до чего я дожил…

Он завыл в голос… Повалился на лавку, снова вскочил, хотел куда-то бежать… Наконец опомнился, однако ярость его не покидала.

Хазьбета сразу исчезла. Хыба сам понес пойло коровам, не отходил, пока они пили, и в щепки изломал палку об их хребты. Потом избил теленка так, что тот заревел, а выходя из хлева, швырнул оземь ушат с такой силой, что рассыпались клепки.

Наконец он успокоился, но не совсем. Долго еще он бродил по двору и искал, сам не зная что.

— Это они, нищие, псы поганые, всему виной! Заманивали его к себе… И Войтек, паршивец, их слушал! А я, дурак, терпел этих побирушек проклятых!.. Расписали ему про Пешт, насулили нивесть чего… И ведь послушал, гад! Да что он смыслит? Ума-то нет ни на полушку. Псы поганые! Не спущу! Разнесу хату! Пусть замерзнут! Пусть околевают!

Может быть, он и сделал бы это, но раньше. А теперь только ругался и орал на всю деревню… Люди знали, что это уже остатки гнева. Хуже, когда он молчит, — говорили соседи.

Проклятия старика долетали и в Маргоськину хату. Женщины в ужасе прильнули к окну, слушая неистовую ругань…

— Что это он? — шепнула Ягнеска.

— Верно, Войтек уехал… Так и есть… Слышишь?

— А чего он на вас?

— Всегда так. Что у него ни случись, все я виновата.

— И вы не ответите ему?

— Куда тут отвечать! Еще убьет ни за что ни про что… Зачем бога гневить?

— Я ему скажу…

— Сиди, сиди, не выходи. Поорет и перестанет. Не в первый раз. Боже мой! Сколько я от него натерпелась… Да будет и это во славу твою, господи.

Ветром донесло яростные крики.

Женщины молчали, не отрываясь от работы.

Ягнеска пряла последние очески, Маргоська чистила к обеду картошку. Изо дня в день картошка! Одно и то же.

— Ну вот, видите, уехал Войтек, — начала Ягнеска.

— Хотел он еще к нам зайти, не зашел… Кто знает, скажет ли он Юзусю?

— Скажет! Чего же не сказать?

— Да кто знает, доедет ли он до Пешта…

— Ну, Войтек-то доедет!

Вдруг Зося расплакалась.

— Что с тобой, Зося? — испугалась мать.

— Он обещал мне что-то сказать! — и девочка зарыдала.

— Ох, глупая! Что же он мог тебе сказать? Пошутил просто…

— Ну да! Как же! Вы его не знаете…

— И из-за этого ты распустила нюни? — мать засмеялась.

Но Зося проливала такие горькие слезы, как никогда еще. Только их было немного, и она скоро затихла.

«Чудные эти детишки, — думала мать. — Вот плачет… а вот уже и смеется, как по заказу!»

— А Пешт… далеко это отсюда? — спросила Зося так серьезно, что теперь и Ягнеска рассмеялась за прялкой.

— Ох, дитя, дитя!.. Да перекрестись ты!

С тех пор Зося ни о чем не спрашивала. Но сильно загрустила.

«Что он хотел мне сказать?» — раздумывала она втихомолку.

Быстро пролетел и этот день, и другой, и третий. Проклятия старого Хыбы понемногу забылись. И он, верно, уже не думал о Войтке. При людях ведь отрекся от него, а что в сердце его делалось — это никому неведомо. Только стал он мрачнее и еще больше ожесточился.

На лесопильню приходило все меньше народу, да и на мельницу приносили зерно лишь по необходимости. Пусто стало на лесопильне, бревен уже никто не возил. Сатры иногда еще пилили доски, но и то все реже… Зато Хыба все чаще бывал на лесопильне. То что-то мастерил в колесах, то чинил плотину, но большей частью просто бродил без дела. А то смотрел, как Ясек работает, иной раз полдня простаивал или просиживал на досках у ручья…

Зима. Завтракали рано, быстро управлялись со скотиной, а больше и нечего было делать по дому. Хазьбета убегала к родителям или с куделью по хатам. Старый Хыба не запрещал ей…

— Можешь итти… только на тот берег не смей ходить! Чтобы ноги твоей там не было! Не то, как увижу тебя там… поняла?!

После такой угрозы Хазьбета, как ни хотелось ей, не осмеливалась не то что итти, а даже смотреть в ту сторону.

И с тех пор она не заглядывала к Маргоське.

А за ручьем время так же шло — день за днем. Завтрак, обед, ужин и сон, да утром и вечером те же самые молитвы. Безвозвратно проходили сутки за сутками, неся все большую усталость и сонливость.

— Когда эта зима кончится? Боже мой!

— Только началась…

— Так она тянется!

— Как жизнь бедняка.

— И никто не зайдет, не спросит про нас…

— Да, милые вы мои, — добавляла Ягнеска, — как лето настанет, нас видят, случись, кому понадобится, сразу найдут. А зимой сиди тут одна, хоть подыхай, никто и не посмотрит…

— Ни пойти к кому! Ни поговорить с кем…

— Где уж нам, хозяюшка, где нам!.. Это богатым можно ходить, навещать друг дружку… их это праздник, не наш!

— Так оно и есть.

— А беднякам надо поменьше места занимать на свете да не мешать людям: так господь повелел…

— Про это не сказано в писании…

— Да хоть и не сказано! Жизнь-то так говорит, милые вы мои!.. Бедняк в мышиную норку залезет — и то для него много! Совсем ему надо пропасть, без следа!..

— Полно тебе, полно!

— Ох, верьте мне! Это не басни. И не про себя я говорю… Да и что я значу, маленькая песчинка? Буду я жить или не буду — это все равно… И потихоньку скажу вам, что даже не будь меня вовсе, тут бы все обошлось!..

— Что ты болтаешь?

— А про тех я говорю, кому жить невозможно…

— Кто же им запрещает?

— Словно бы никто… Люди им не препятствуют. Да отец небесный дал человеку жизнь, а средств никаких не дал… Вот тут и живи!

— А ума он не дает?

— На что бедному ум? Милые вы мои! Только сильней он почувствует, что худо ему…

Так они подолгу разговаривали, а потом обе плакали над своей долей бедняцкой. А иной раз заведут разговор о земле — много, мол, ее на свете…

— Да не для всех!

— Эх, Ягнесь! Мыслимо ли, чтобы на всех хватило? Много ли каждому бы досталось?

— Хоть по моргу получили бы!

— А что толку?

— Зависти бы не стало на свете…

— Ну! Разве что люди бы переродились.

— Не знаю, кто стал бы жадничать, если бы столько у него было, сколько ему надо?

— А знаешь ты, сколько надо?

— Чтобы можно было жить…

— Про то и речь, что одному весь свет кажется мал, а другому голову негде приклонить — и то не обижается.

— Глуп он!

— Тогда и все мы глупы. Уж какие есть! А что делать? Не наша, а божья воля.

— Так-то оно так. А все-таки, хозяюшка, кабы моя была воля на свете…

— Ох, горе горькое!

— Я бы так сделала, чтобы никто не жаловался…

— ?

— Силком я бы никого не гнала работать. А каждый бы имел, что кому по душе…

— Иисус Христос — и то не мог сладить с людьми, а человек бы сладил? Не верь этому, Ягнесь…

— Сердце у меня горит, как вижу бедность эту в деревне…

— И одни других обирают, словно волки, а не люди!

— Было бы у каждого, что ему по душе… было бы у всех…

— Бездомные думают о хате, у кого хата есть — о земле… а богатеи?

Нередко они засиживались до поздней ночи, сетуя на неблагодарность людскую и перестраивая весь свет по заповедям божьим… пока не одолевала их дремота. Тогда они ложились спать, а наутро рассказывали друг другу удивительные сны.

— Видела я, — говорила Ягнеска, — будто иду я по крутому обрыву над самой водой и что-то ищу, только не помню что… Вдруг слышу: неподалеку телега скрипит и звенит колокольчик… Я лезу выше, продираюсь сквозь можжевельник, наконец выхожу на дорогу. А все слышу: динь-динь, — колокольчик-то не стихает. Я бегу на звон, и уже возле моста навстречу мне, милые вы мои: лошади, черные как смоль, повозка и в ней ксендз. «Верно, к больному», — думаю и становлюсь на колени. Но ксендз машет рукой и кличет меня. Ну, я, конечно, подхожу к нему. А он, поверите ли, вылезает из повозки, снимает с груди распятие, надевает мне на шею и говорит: «Вон в той маленькой хатке за ручьем лежит больной… Садись и поезжай! Лошади сами тебя довезут…» Я и так и этак отнекиваюсь, а он одно твердит: «Поезжай да поезжай через мост. Я, говорит, недостоин через этот ручей переезжать…» Волей-неволей — а что было делать? лошади-то тронулись! — еду… Доехала до середины моста, сжимаю распятие с благоговением и страхом… Вдруг — трах! Мост рухнул, а я с повозкой под воду…

— Господи помилуй! — шепчет Маргоська.

— Однако выбилась я наверх, а повозка и лошади пошли ко дну… Я, что есть мочи, плыву к берегу, а вода уносит меня все дальше… Ну, молюсь я, всех святых призываю по имени — никто не идет! Испугалась я до смерти, что вода заберет меня, а господь потонет вместе со мной, и руками прижимаю его изо всей силы к груди… Вдруг люди сбежались, протянули мне багор и чуть живую вытащили на берег…

— Ну, слава богу!

— Да я не иду с ними, а стою на берегу, плачу и горестно смотрю на эту хатку за ручьем. Проснулась я, а все еще сердце у меня болело…

— К чему бы это?

— Бог знает и ангел-хранитель, — ответила Ягнеска.

— Вот чудно! Ведь и мне похожее снилось…

— Так расскажите!

— Я уже хорошенько не помню…

— Хоть немножечко! Мамуля! — упрашивала Зося. — Я так люблю про это слушать, а мне никогда ничего не снится.

— Ну, слушай, дочка, и ты, Ягнесь…

— Говорите, мы слушаем…

— Снилось мне, будто я в костеле стою перед алтарем пречистой… А со мной Юзусь, только совсем он еще малое дитя, каких матери первый раз носят в костел. Молюсь я святой деве, горячо молюсь и даю ей обет, что дитя это послужит ко славе ее и восхвалению. А был он тяжелый, всю руку мне оттянул… Чего я только не делаю! Подхожу к алтарю, кладу его, а потом вынимаю по одному зубу изо рта и даю ему поиграть… И когда я вынула последний зуб для него, вижу: склоняется ко мне с образа божья матерь и рукой подзывает меня к себе… Оробела я, подхожу с великим смущением, а она ласково смотрит на меня и отламывает кусочек земли, той, что у нее под ногами. «Отведай, говорит, этого хлеба, ибо он был мне пропитанием на земле…» Я со страхом беру, кладу в рот — горький он, как полынь, да твердый! Как тут его есть, когда у меня ни одного зуба не осталось… а она глазами показывает: дескать, ешь! Уж я кусаю деснами, до крови кусаю, а больно мне так, что слезы текут… Проглотила наконец. Ну тут, скажу я вам, до того мне стало сладостно, что никакими словами не опишешь! Словно я самого неба или рая вкусила.

— А потом что?

— Потом я проснулась. Но сладко во рту у меня было до утра…

— Уж это знаете, знаете…

— Право, так! Говорю вам.

— Да я верю! — убежденно кивала головой Ягнеска. — Отчего же нет!

А Зося так заслушалась, что на лбу у нее мелкими росинками выступил пот.

Долго они потом на все лады толковали эти схожие сны. Но чем дольше они размышляли, тем больше удалялись от желанной разгадки. Тогда, вверив опеке господней себя и хату, они перестали об этом думать. Да и недосуг им было за новыми заботами.

Маргоська доставала картошку из ямы и корзинками носила ее в хату, боясь, что она померзнет под снегом. В такую морозную зиму нельзя ни на что надеяться — этому ее научил долгий опыт.

Лен они весь допряли, и на жердочке висело двадцать тонких мотков и восемь толстых, Наконец Ягнеска собралась отнести пряжу. Она уже увязала мотки в холстинку, когда в хату вошла Маргоська.

— Хочешь отнести?

— Да нужно сходить.

— Постой-ка, дай я сосчитаю, сколько нам приходится. Двадцать тонких мотков — почем?

— По десять крейцеров.

— Это два гульдена. Да восемь толстых по пять крейцеров — это будет сорок.

— Верно больше!

— Нет, так. Стало быть, каждой по гульдену и по двадцать крейцеров.

— О господи! За целый месяц…

— Такой это заработок! А как быть? Жить-то надо, ничего не поделаешь.

— Ну, я пойду.

— Ступай. Да возвращайся скорей!

— Что мне там сидеть…

— В добрый час!

Ягнеска пошла, увязая по колено в сугробах. С большим трудом добралась она до хат.

— Только бы дома застать хозяек!

Дорогой она молилась и считала, сколько у кого получит за работу.

Однако обманулась она в своих надеждах, хоть и не многого ждала: ни одна хозяйка не похвалилась, что лежат у нее деньги в сундуке. Почти все были довольны, что она во-время принесла, даже угощали ее завтраком, но ни одна не упомянула о плате. А когда Ягнеска, осмелев, сама попросила у одной, та язвительно ответила, что «она ведь не на краю света, а в той же деревне, и что с людьми надо жить по-людски…» Только последняя (вдова!) обещала по совести заплатить. А потом пристала к Ягнеске, чтобы она пожила у нее с недельку.

— Поможешь мне прясть, а я кормить тебя буду, ну, и сколько-нибудь заплачу.

— Я бы с охотой, да…

Ягнеска вспомнила, что у Маргоськи мало уже осталось картошки и до праздников нехватит… а она сидит у нее, бездельничает и помогает только есть. Разве это не грех? Да еще какой! И теперь вернется к ней с пустыми руками…

— Садись-ка! Бери кудель… Ну, чего тебе надо?

— Да мне… ничего… только… Не знаю, как мне и быть…

— С чем?

— С Маргоськой…

— Пустое! Она не одна там, а с девчонкой, и без тебя управятся. Тебе-то что за печаль? Побудешь у меня с недельку, а то и дольше… Льна лежит пропасть. Снимай-ка платок да садись.

Ягнеска сняла платок и села за прялку.

«Что тут жить, что там… Мне-то нигде не вековать», — подумала она.

IX

Напрасно Маргоська поджидала Ягнеску. С великим трудом она перенесла картошку в клеть и укрыла ее старой соломой.

— Ну, слава богу! — сказала она, кончив работу, так как тревожилась, что померзнет картошка. — Тут-то ей ничего не сделается. Но и замучилась я… уфф! — Маргоська тяжело вздохнула. — Не те уж, видать, у меня силы, что были. Теперь только бы Ягнеска пришла с деньгами, купим немножко масла — и ладно. До праздников, даст бог, хватит, а на праздники Юзусь приедет…

— А когда праздники? — спросила Зося.

— Ну-у! Не скоро еще…

— Юзусь! — засмеялась Зося. — А может, и Войтусь с ним приедет?

— Да сиди ты, сиди! Не балуйся! И что ты все смеешься? Видеть не могу, когда смеются попустому. Ох, Иисусе! Как у меня ломит поясницу… Так и ходят мурашки по всему телу… Ух! Знобко мне… Подкинь-ка дров в огонь, чтобы жарче горели!.. А Ягнески все нет и нет… Что такое?

За ужином Маргоська съела две картошины и легла спать.

Однако уснуть она не могла, все думала — то о Ягнеске, то о Юзке или о том, что вставало у нее перед глазами… Мысли быстро неслись, как вода у плотины… А вместе с водой уплывала и она в забытьи… Вдруг вода падала на мельничное колесо, и Маргоська в ужасе застывала, стуча зубами… Ее пронизывал холод, леденела кровь. Она хотела закричать от страха, но голос замирал у нее на губах… Тогда она напрягала все силы, чтобы хоть шевельнуться, и… вскочив с постели, открывала глаза… «Иисусе! Мария! — шептала она в испуге. — Что это, как горит у меня внутри… Пить! Пить!» Впотьмах она искала ведро и, найдя его, тушила холодной водой внутренний огонь. Это повторялось часто: стоило Маргоське закрыть глаза, как являлись те же сны и мучительные видения.

Под утро она спокойно задремала и, проснувшись, почувствовала себя бодрее.

— Ну, слава богу! — прошептала она. — Стало быть, у меня просто жар, а не что другое… Может, и это пройдет, как встану.

И она медленно сползла с постели, хотя у нее шумело в ушах и подкашивались ноги.

— Мама, вам что-нибудь мерещилось ночью? — спросила Зося.

— Ох, мерещилось, дочка, мерещилось!

— Я слышала, вы все стонали…

— Читай-ка молитву!

Маргоська пошла за водой, но, выйдя из сеней, едва не упала, так худо ей стало на морозе.

Прислонясь к столбу, она долго стояла, тяжело дыша, пока не пришла в себя. С большим трудом она принесла ведра с водой, через силу приготовила завтрак. Но сама уже ничего не ела. Колики ее схватили такие, что она не могла устоять на ногах. Пришлось лечь. Она сказала Зосе, что нужно по хозяйству, легла на соломенный тюфяк и больше уже не вставала.

Зося сначала плакала, чтобы заставить мать подняться, но когда увидела, что это не помогает, сама стала хозяйничать. Она вспоминала, что и как делала мать, и повторяла это изо дня в день, напрягая свои хрупкие силы.

Тяжелые ведра девочка не могла дотащить и носила воду в горшке. С дровами она иной раз полдня возилась, пока их не расколет. А делала она все без указаний матери, хотя всякий раз, принимаясь за стряпню, подходила к постели и спрашивала:

— Мама! Что вам сегодня сварить?

— Вари, что хочешь… — всегда одинаково отвечала мать.

— А вы опять не будете есть, как и вчера?..

— Не приставай ты ко мне, не приставай…

Мать отворачивалась лицом к стене.

И Зося готовила по своему разумению, жалобно поглядывая на постель.

Потом наливала варево в миску и ставила на табуретку у изголовья.

— Ешьте, матуля…

— Не буду… Оставь меня…

— Да как же это? — всхлипывала Зося. — И сейчас нет, и потом нет… когда же вы будете? Совсем себя заморите!

— Не голодна я…

— Ну да! Скажете тоже! А что вы ели?

— Вот тут у меня подпирает… — показывала больная.

Постоит-постоит Зося у постели, потом видит, что мать не приневолишь, берет миску и отходит к лавке. Солить похлебку было нечем, ну, да она с ней глотала соленые слезы.

В минуты досуга девочка подолгу простаивала у постели и с тревогой допытывалась:

— Да что с вами такое, мамуля?

У Маргоськи слезы выступали на глазах, и она с усилием отвечала:

— Ничего, дочка, ничего… пройдет.

— Вы скажите, мама, чем вам пособить. Может, сбегать за кем?..

— За кем? Полно, дочка… Кто сюда пойдет?

— Есть же люди.

— Они для себя живут… Встань-ка на колени да почитай молитву, чтобы я видела…

Зося опускалась на колени возле сундучка и читала заученную молитву. Но этого ей казалось мало, и она прибавляла от себя еще просьбы, такие простодушные и горячие, что мать, слушая их, плакала.

С огромным нетерпением Зося ждала дня, когда мать встанет… и не могла дождаться. Может, завтра, может, послезавтра! Дни шли за днями, а больной не становилось лучше…

Все чаще она впадала в забытье, ничего не видела вокруг, не узнавала Зоею, которая стояла у ее постели с широко раскрытыми глазами.

Время от времени к ней возвращалось сознание, а вместе с ним толпой налетали горькие думы, терзавшие ее сильнее, чем болезнь…

— Никто не навестит меня, никто не поможет… Так и придется мне тут одной дожидаться конца. И напрасно я на дверь поглядываю: никто сюда не придет! Люди живут, а ты тут помирай…

О Ягнеске она перестала думать. Кто знает, куда она девалась? Зато о Юзке думала часто и с болью в сердце.

— Растишь дитя себе на радость… Все силы кладешь на него, стараешься, чтоб ему было получше! Кажется, сердце для него отдашь, всю душу отдашь… А захвораешь — господи боже! Валяешься, заброшенная, на соломе, а сын и не посмотрит! Настанет твой час — силы-то уходят! — и некому даже позвать ксендза, ох, некому! — причитала Маргоська. — И ни здоровья у тебя, ни радости хоть на полушку… Боже милостивый!

Потом она сквозь слезы глядела на Зоек;.

— Вот и это дитя… Останется одна, без призору… С малых лет, как я, пойдет в чужие люди… на вечные мытарства да на горе… И не жаль тебе, господи, такое дитя?

Она лежала бледная, иссохшая, вытянувшись на постели. Лицо ее потемнело дочерна, волосы слиплись прядями. Увидев ее, можно было бы подумать, что жизнь давно от нее бежала, если бы не глаза… огромные остекленевшие глаза.

В них остановилась душа, улетая из тела. И видна в них была бесконечность — безнадежность и бескрайная тоска…

— Господи! — взывала она в минуты слабости. — Господи! За что ты меня оставил? Сиротами бросил нас на земле… Ты дал нам изведать муку твою… Иисусе! И мы не роптали, покорно несли этот крест… Так дай нам хоть тихую кончину и не покидай в час смерти, Иисусе!

Были минуты, когда Зося думала, что мать умирает. Тогда она рыдала так горько, что впавшая в беспамятство мать возвращалась к жизни.

Однажды после такой ночи, когда смерть схватилась с жизнью и, казалось, вот-вот ее задушит, наступило незначительное улучшение.

У Зоей сердце запрыгало от счастья, когда утром мать крикнула: «Есть!» Она подбежала к постели и робко спросила, боясь, что мать снова ничего не захочет:

— А что вы будете есть, мамуся?

— Из муки сделай… из муки!

Радость Зоей сразу померкла. Уже неделю она ела одну картошку, и больше в хате ничего не было. Что делать?

— Может, вы картошечки поедите? — спросила она чуть слышно.

— Ох, нет, нет!

— Так что же вам дать?..

— Из муки… свари с молоком… Ах, правда! Молока-то нет… — она взглянула на Зоею. — Ты чего плачешь, дочка?

— И муки тоже нет…

Наступило грустное молчание.

Маргоська заплакала — слезы одна за другой катились на постель.

— Мамуся! — шепнула Зося.

— Что?

— Я схожу в деревню…

— В такой снег!

— Я пройду. Вот увидите! Обую старые керпцы, оденусь…

Маргоська не отвечала, а Зося, переминаясь с ноги на ногу, заглядывала ей в глаза с немым ожиданием.

— Мамуся!

Больная с усилием повернула к ней голову.

— Что ж, хочешь итти, иди… Только ни к чему это.

— У людей-то есть… Неужели они нам не дадут?

— Боже милостивый!

Зося мигом обулась, укуталась в материя платок…

— А как сказать? — спросила она уже в дверях.

— Проси хорошенько, чтобы дали тебе хоть каплю молока…

— И муки?

— И муки или зерна… Хоть щепотку!

— Хорошо.

— Да скорее возвращайся…

— Чего мне там сидеть!

— Видишь, Дочка, ведь я…

Зося уже вышла. Приперев дверь в сенях, она побежала по сыпучему снегу прямо к мосткам.

«Как чудно в глазах! — думала она. — Так и переливает, словно на солнышко глядишь… А уж белешенько кругом…»

Она в первый раз за эту зиму уходила так далеко. Ее веселил снег, хрустевший под ногами.

«Скрип… скрип… Больно ему, когда я давлю… Ну, и пускай больно!» — Зося улыбалась, нарочно притопывая маленькими, тепло обутыми ножками.

На минуту она забыла о хате, обо всем…

«Кабы это были перья, вместо снега… вот бы хорошо! Было бы где поваляться… И откуда у них там, на небе, этот снег?.. Верно, святые всю зиму щиплют перья, а потом они падают и замерзают… Нет! Тогда бы они таяли и все бы их собирали… Или у них там другие гуси… или еще что…»

Вскоре она подошла к мосткам; бревна обледенели и покрылись скользкой корочкой. Зося вся тряслась, переходя через ручей, но Добралась благополучно. Отсюда уже шла протоптанная дорожка до самых хат.

Зося раздумывала, куда ей сперва итти и с чего начинать, как просить… Со страхом она переступила порог первой хаты.

«Выгонят меня, пойду в другое место», — решила она.

В хате садились завтракать, когда она вошла… Зося поздоровалась и с любопытством посмотрела, что едят…

— Ты чья? — спросили ее.

— Маргоськина, из-за ручья…

— Вот какую девчонку Маргоська вырастила… Ну-ну! — удивлялась хозяйка, подливая молоко в клецки.

— Позови ее к столу! — шепнул хозяин.

— Так она и пойдет! — буркнула хозяйка. — Ведь ты уже ела? — спросила она Зоею.

— Ела! — робко ответила девочка.

— Видишь! — сказала хозяйка. — Они-то спозаранку едят, даром, что бедняки…

— Они и встают спозаранку… Не валяются, как ты, до полудня! — проворчал хозяин.

— Не вводи ты меня в грех, не гневи господа!..

Видя, что дело идет к ссоре, Зося подошла к хозяйке и поклонилась ей в ноги.

— Еще велела мама хорошенько вас просить, чтобы вы дали мне каплю молока и муки…

— А коз у вас нет?

— Нету, мама продала…

— Та-ак? Стало быть, мать деньги копит, а вас гонит побираться? Хороша мать!

У Зоей слезы навернулись на глаза. Она всхлипнула, стараясь не заплакать.

— Ты скажи матери: я для нее коров не держу, подняла? Найдется у меня кому поесть и попить, только было бы что…

Зося хотела что-то сказать, даже несколько раз открывала рот, но слезы все подступали ей к горлу… Она молча повернулась и пошла прочь.

— Видали, как девчонку-то учат! Даже не скажет: «Оставайтесь с богом!» — неслось ей вдогонку из хаты.

С минуту Зося стояла, не зная куда итти… Охотнее всего она бы вернулась домой. Но она пересилила себя и зашла в следующую хату. Здесь добрые люди отговорились тем, что и самим-де нечего есть.

Так же не посчастливилось ей и в соседних хатах. Всюду она робко входила и дрожащим от страха голоском начинала в дверях:

— Еще мама велела хорошенько вас просить…

Но всюду встречал ее тот же ответ: мягкий или грубый — в зависимости от того, как были расположены, как выспались и не ссорились ли хозяева. Одни выпроваживали ее, ни о чем не спросив, другие упорно расспрашивали: «Зачем? Почему? Как? Мать, говорили, сама ничего даром не станет делать, нипочем ее не упросишь, а клянчить она умеет!»

Тогда Зося готова была забиться хоть в мышиную норку, только бы не стоять так, на виду у людей. Она скорей убегала, часто забыв даже сказать: «Оставайтесь с богом».

Одно ее удивляло: где и хотели ей что-нибудь дать, чуть она скажет, что мать хворает, — тотчас отговаривались чем попало и не давали. И еще удивляло ее: когда какой-нибудь мягкосердый мужик бранил свою бабу, что она жалеет для бедных каплю молока, та сердито отвечала: «Какой умный выискался! Дам я на тот берег, все у меня и попортится… лучше я собаке вылью!»

Так она обошла все ближние дворы и уже хотела возвращаться домой. Но все же у нее еще теплилась искорка надежды, и она зашла в последнюю хату — безземельного бедняка. Хозяйка приняла ее очень радушно, расспросила про мать и, узнав, что она хворает, пожалела ее до слез, даже глаза утерла грязным фартуком.

Зося приободрилась: «Ну, если тут нет, — подумалось ей, — так уж нигде мне не дадут…» и произнесла фразу, которую столько раз сегодня повторяла:

— Еще велела мама хорошенько вас просить, чтобы вы дали мне каплю молока и муки…

— Ох, милая! Да я бы с охотой… А что, сильно она хворает?

— Сильно!

— Не миновать — помрет… — обернулась хозяйка к сидевшей у печки старухе.

Зося задрожала от страха. Хата вдруг закружилась у нее перед глазами и в ушах зашумело так, что она не слышала, из-за чего поссорились женщины.

— И всегда я тебе говорю, Настка, тебя не переспоришь! — сердилась старуха. — Дала ты тогда молока той из Гроника, что померла, — вот и перестали у нас коровы доиться… Пришлось тебе потом искать тряпки покойницы да окуривать коров… или не помнишь?

— Да, но это было…

— Когда бы ни было! Ты не будь умнее старших, сама ни с чем останешься… вот увидишь! Обычай-то у нас какой: не посылай лежащему на смертном одре или живущему за водой ни молока, ни муки, ни другого, в чем ему нужда, не то все как есть у тебя попортится.

— Так ведь…

— Это тебе неведомо, — перебила ее старуха, — когда ее час придет… Может, и сегодня. Да еще они живут за водой… Была ведь девчонка в других хатах, почему ей ничего не дали? Ты это сообрази и поразмысли…

— Да я не знаю…

— Поразмысли, говорю, поразмысли!

Хозяйка с минуту подумала, потом с тяжелым вздохом обратилась к Зосе:

— Ты ступай, милая… да скажи маме, чтобы не обижалась… сама видишь, ничего я тебе дать не могу…

Зося машинально повернулась к дверям и вышла.

— Поклонись матери от меня! — донеслось из хаты.

Долго Зося стояла на улице, убитая, растерянная.

Где она была? Что делала? Она ничего не помнила. Только в ушах у нее глухо жужжали, как осы, слова: «Не миновать — помрет… не миновать — помрет…»

Потом она шла мимо дворов и хат, вдоль чьих-то плетней, по кладкам и узким уличкам… но не знала, ни где, ни куда идет…

Лишь выйдя в открытое поле, она очнулась. У нее ломило лоб, где-то под платком, в глубине… Всеми мыслями она была с матерью, у ее постели.

«Спасти ее… но как?»

Зося свернула влево, к лесопильне, чтобы не итти по мосткам.

«Поесть надо маме… а где взять? Одна сухая картошка… молока нет… Хоть бы щепотку муки! Может, она бы поправилась… Боже мой!»

Зося подходила к мельнице, стоявшей за лесопильней. Мельница работала. Оглушительно грохотали жернова; ковш содрогался, по узкому желобу текла белая мука, ссыпаясь в ларь…

Девочка мимоходом заглянула в него.

— Мука! — радостно шепнула она, но тотчас прибавила с грустью: — Мне-то что за корысть?

Однако ее уже не оставляла назойливая мысль.

— Возьму пригоршню… ничего тут не убудет… хоть для вкуса сварю матуле…

Она повернула назад и огляделась по сторонам. Нигде ни души! Что-то внутри словно отталкивало ее, когда она подошла к ларю. И все же — она привстала на цыпочки, перегнулась и сунула ручонку в ларь… Но не успела она дотянуться пальцами до муки, как услышала неистовый крик:

— Попалась, воровка!

— Господи Иисусе! — Зося в ужасе отпрянула от ларя.

Из кузницы бежал старый Хыба с обломком доски в руке…

Не раздумывая, девочка ринулась вперед и понеслась напрямик по снегу к хате Козеры. Пот заливал ей глаза, страх подгонял ее, и леденила кровь ругань старого Хыбы, слышавшаяся все ближе… Ноги ее вязли в сыпучем снегу, она тяжело дышала, напрягая последние силы.

Хыба гнался за ней в нескольких десятках шагов… Керпцы его поминутно скользили, и бешенство овладело им при мысли, что не поймать ему «эту гниду». Он тоже едва переводил дух и весь обливался потом.

— Проклятые воровки! Для вас я муку молол! Ты только мне…

Он замахнулся и изо всей силы швырнул доску вслед девочке. Доска описала в воздухе широкий полукруг и — как казалось издали — зарылась у ног Зоей.

Вдруг раздался пронзительный вопль. Зося упала лицом в снег…

Хыба на миг оцепенел… и опрометью пустился бежать.

X

Козера завтракал, примостившись у окна, когда с поля донесся крик.

— Какого чорта! Что там делается?

Он бросил ложку и выскочил из хаты. Прячась за дома, убегал Хыба, а неподалеку на снегу лежала какая-то фигура. Не долго думая, Козера подошел ближе и наклонился над ней.

— Маргоськина Зоська… гм… сомлела она, что ли?

Старик откинул ее лохмотья и попятился назад.

— Кровь!

У ног ее кругом алел снег и понемногу таял… Козера с минуту размышлял, потом поднял обломок валявшейся доски и с большим вниманием повертел его в руках.

— Ну, есть у него голова? — пробормотал он. — С одного разу мог ребенка убить… Каков сын, таков и отец… Разбойники проклятые!

С нескрываемой злобой он отшвырнул доску и снова склонился над девочкой.

— Дышишь еще, а?.. Ничего не говорит… верно, сомлела.

Он обхватил ее руками и поднял. Юбчонка ее задралась, и Козера увидел под коленом широкую рану, из которой струйками стекала кровь к пятке…

— Ну, это ничего! — шепнул он. — Хорошо, что не хуже. А это бы немудрено… В башку ей мог угодить, или еще куда… Что же я с тобой буду делать? Придется тащить тебя в хату… а то как же?

Козера взял Зоею на руки и понес домой.

— Видишь! — говорил он, медленно ступая. — Раз суждено, чтоб тебя подшибли, то уж подшибут… Надо было подальше удрать… Обезножили тебя, убогую… Еще слава богу, что этим кончилось… Как очнешься, усердно благодари господа бога… Такое счастье редко кому выпадает… Ты верь мне, дитенок!

Зося не верила, потому что ничего не слышала, откинувшись в обмороке на его плечо.

Старик вошел с нею в сени, толкнул дверь ногой и, стоя на пороге, крикнул:

— Ганка! Слезай!

В темном углу хаты на кровати что-то зашевелилось.

Козера подошел ближе.

— Слезай, говорю, с кровати, помершую несу… поняла?!

Но когда и это не помогло, он, придерживая одной рукой Зосю, другой сорвал с постели грязное одеяло.

— My! — гаркнул он. — Двигайся, ты, сука!

Ганка тихо застонала и сползла с кровати, но, не устояв на ногах, прислонилась к стене.

Козера опустил Зоею на постель и приложил ухо к ее груди.

— Дышит… дышит… Ганка, дай-ка воды!

Девушка не шевелилась; прислонясь к стене, она смотрела через его голову помутившимися глазами.

— Захотелось тебе, сука, вот и терпи… — буркнул отец. — Подыхай теперь!

Он стащил с лавки мешок, набитый соломой, и бросил возле нее на пол.

С мучительным стоном Ганка соскользнула на тюфяк.

— Не ной у меня над ухом! — заорал старик.

Ганка стиснула зубы, закатывая большие, полные слез глаза… Козера подвинул к кровати ведро и, черпая пригоршнями воду, стал приводить Зоею в чувство, смачивая ей виски. Девочка раза два тяжело вздохнула и открыла глаза. Она хотела подняться, но вскрикнула от боли и снова впала в беспамятство…

— Ничего! Сейчас мы возьмемся за ногу… — пробормотал Козера и принялся медленно, осторожно снимать с нее керпцы.

— Крови-то сколько натекло… боже мой!

Он положил в сторону керпцы и онучи и с важным видом приступил к операции.

— Больно! Больно! — закричала Зося, когда он стал промывать водой свежую рану.

— Тихо… тсс… — унимал Девочку Козера, поглядывая, нет ли какой-нибудь тряпки. — Онучи-то не смочишь…

На глаза ему попалась сорочка Ганки; он снял ее с колышка и изорвал на полосы. Затем, смочив их в ведре, принялся обматывать ногу, начиная с лодыжки…

— Ой-ой! — завопила Зося, когда он прикоснулся к ране.

— Тихо… тсс… Я тут мигом…

— Бо… больно!

— Ого-го! дитенок! Ты еще не знаешь, как оно бывает больно…

— Иисусе! Мария!

— Ну, все!.. Еще только обмотаю сверху сухой. Вот так… Теперь лежи себе спокойно. Тихонько лежи, не двигайся… тихонько!

Зося понемногу успокоилась и перестала плакать, только в ямках на побелевших щеках долго еще блестели закатившиеся слезинки.

Козера докончил прерванный завтрак, оделся и перед уходом подошел к кровати.

— Ты лежи, лежи… А ты, Ганка, присматривай за ней! Поняла?

Ганка смотрела в одну точку невидящими глазами и, должно быть, ничего не понимала… Старик сплюнул на пол и ушел.

«Ну, христианский поступок я совершил, — думал он дорогой, — а теперь можно и выпить… А как же! Это не каждый день случается… Покойника так вот не встретишь — чтоб с почетом его схоронить… Тоже и нагого — чтоб его одеть… И голодного… Ну, голодных-то хватает, славу богу… да попадается ли он, когда есть чем его накормить? Хорошо, если на больного наткнешься… Там-то не сказано в точности: „больному помоги“, да ведь само собой понятно, что и это христианский поступок… А то что же еще?.. Так, так, Козера, спасай свою душу, заслуживай вечное блаженство, пока тебя ноги таскают по этой святой земле… Да что оно как тянет меня? Нарочно пойду потихоньку… Пускай одно бежит!»

Но «оно» все тянуло его, хоть и потихоньку, да так и затянуло в корчму. Как аминь в молитве…

Домой Козера вернулся лишь на другое утро.

В хате он неожиданно застал внука. Однако не обрадовался ему, а рассвирепел.

— Это что тут окотилось?

Стон на полу и мяуканье младенца были ему ответом. Страх божий удержал Козеру от проклятий: и так уже на совести его лежали сотни чертей. Он только проворчал что-то под нос и подошел к кровати.

— Ну как, Зося… спишь?

— Не сплю, — ответила девочка.

— Лучше тебе?

— Лучше… Видали вы маму?

— Ты о маме не тревожься!.. Есть не хочешь?

— Хочу.

— Погоди…

Козера пошел в чулан и принес крынку молока.

— Пей!

Зося пила с охотой.

— Вкусно!

Попила еще немного и перевела дух.

— А теперь лежи спокойно…

Мимоходом старик взглянул на пол.

— На! Попей и ты!..

Он нагнулся и поднес крынку к губам дочери. Ганка глотала жадно и долго…

— Видишь, я тебя не бросаю, хоть ты и осрамила меня… Эх, ты… ты!..

Закричал младенец.

— Да возьми ты его! — буркнул отец. — Что, не умеешь?

Старик отставил крынку в сторону и неловко приложил ребенка к материнской груди.

— Дай ему пососать… ведь он голодный… мать ты или не мать?

Потом он ходил из угла в угол, посматривал то на кровать, то на пол и размышлял…

— Го-го! Ну и досталось мне, ой-ой!.. Сколько есть бед на свете — все на меня свалились… И выхаживай этих — мучайся и хлопочи… Будь ты хоть о трех головах — и то не управишься… На старости лет! Вот каково мне пришлось… А что будешь делать?.. Да зачтется мне это за все мои прегрешения и приумножит славу твою, господи… Да будет воля твоя… Надо его крестить! — обратился он к Ганке.

— Так… — но она не могла говорить.

Боль быстрой судорогой пробегала по ее телу. Большие глаза ее наполнились слезами, а побледневшее лицо прильнуло к подушке.

— Вон как тебя, видишь! — покачал головой старик. — Ты думала, это пустяки, ну и терпи теперь!.. — И, подвинув к ней крынку, добавил: — Тут молоко, в случае захочешь пить… а я пойду! Надо крестных звать…

Он ушел — и опять вернулся только на другое утро.

Но вернулся не один: с ним пришли кума и кум — все трое под хмельком.

Козера за один день совершенно переменился. Он радовался внуку и потчевал его водкой, так что Ганка с трудом сдерживала этот прилив чрезмерной нежности. Зато самой ей пришлось выпить: насильно угостили.

Даже Зося выпила две рюмки крепкой водки. Первую она схватила с жадностью, потому что со вчерашнего дня у нее росинки не было во рту, но вторую проглотила чуть не со слезами, по принуждению.

— Не видали вы мою маму? — снова спросила она.

— Мама ничего! Ты не тревожься… Лежи спокойно, раз тебе тут хорошо!

Больше она не спрашивала, хотя мысль ее часто уносилась домой. Когда она задумывалась, ей казалось, что она давно-давно, может быть, весной ушла из дому… И еще ей казалось, что она давно-давно живет на свете. За последние дни она навидалась столько всяких, чудес!.. И теперь ей даже не было любопытно, что хотел оказать Войтек перед уходом.

Наконец молодая кума запеленала ребенка, причем кум ей все время мешал. Собираясь уходить, они остановились в дверях. Козера — к ним.

— Как же его звать-то будут? — спросила кума.

— Собусь, Собусь! — закричала Ганка.

— Пускай будет Томусь! — приказал старик. — Христианское имя… Слышите?

— Воля божья и ваша, — донеслось из сеней.

Через минуту крестные уже были в поле.

— И вы идете? — робко спросила Ганка.

— Надо итти! — ответил старик. — Они, пожалуй, и не окрестят ребенка как следует быть…

— Уж вы окрестите! — огрызнулась Ганка.

— А ты лежи да слушайся! Не твоя это забота! — и он пошел вслед за кумом и кумой — присмотреть, чтоб хорошенько там окрестили…

Как они разминулись — неизвестно, но только крестные отправились в костел, а Козера остался в корчме у дороги.

— На обратном пути они здесь пройдут, — рассуждал он, — вот я и перехвачу их, да и обувь зря не буду рвать… Пожалуй, и дома не изорвешь, а лучше я их тут дождусь… Охота мне знать, как они его окрестили… По-моему вышло или по ее?

Он коротал время, как мог, прополаскивая горло. Насилу их дождался. Был уже полдень, когда они пришли.

— Томусь! Томусь! — закричала кума в дверях.

— А что! Не по-моему вышло? Вот Ганка озлится! Садитесь-ка со мной.

Кум положил ребенка на перину, кума укрыла его платком — и все уселись.

А Козера про себя благодарил бога за то, что привел он его сподобиться такого праздника.

— Кабы это хоть раз в год! Боже мой! Напьешься — и никаких тебе угрызений совести… Но приходится мириться!.. — проговорил он вслух. — Такая на меня напасть…

— Э, да не болтайте вы! — ответила кума. — Мыто не люди, что ли? И у нас смолоду всякое случалось, да… что тут будешь делать?

— И то! — поддакнул кум.

— Ваше здоровье!

— Дай бог расти ему да крепнуть!

— Еще вы порадуетесь на внука…

— Го-го-го!

— Пейте, кум!

— Не потчуйте…

— Уж я такой. Когда есть с кем — выпью.

— Ваше здоровье!

— Дай вам бог!

— Так бы я тут и сидел — и день, и два дня… ничуть меня в хату не тянет.

— Милые вы мои!

И пошли потчевать друг друга от всего сердца, да так и просидели весь день до поздней ночи…

Зысель уже запирал корчму, когда кума сморилась и совсем разомлела. Повалилась она на лавку за стойкой, да там и уснула.

Упрямый кум под конец рассорился с Козерой и объявил во всеуслышание, что идет прямо домой. Он поднялся из-за стола и пошел, но никак не мог попасть в дверь. Покружился, покружился по хате, качнулся в угол — и там остался.

Козера подпер голову кулаками и задремал. Но ребенок попискивал и поминутно его будил. Наконец старик очнулся.

— Ну, надо итти домой! Ничего я тут не высижу…

В эту пору Козера обычно уходил. Он не спеша собрался, поискал шляпу, накинул на плечи хазуку. Теперь — ребенок… С ним что делать? Но он недолго раздумывал.

— Свянешь ты тут до утра… Пойдем-ка в хату! — пробормотал он, поднимая внука. — И как я тебя понесу?..

Вдруг ему пришел в голову необыкновенный замысел. Старик даже засмеялся — так он понравился ему…

— Постой-ка… засуну я тебя в рукав… Там тебе будет хорошо, тепленько, как в печке… Вот увидишь!..

Козера застегнул рукав внизу, поднял руку и втиснул в рукав запеленутого ребенка.

— Понесу тебя, как куколку с ярмарки… А Ганка-то удивится! Ну, пойдем, уже поздно…

Он открыл дверь — на дворе было темно, туман, ни зги не видно…

Козера перекрестился и двинулся наощупь; шаркая ногами, он разыскал тропинку и зашагал прямо к проезжей дороге — на Конинки…

— Да где ж это большак? — брюзжал он. — Я к нему, а он из-под ног у меня удирает… Думаешь, я просить тебя стану, чтоб ты меня подождал? Как бы не так! Козера пьяница, Козера прохвост, но дороге он не будет кланяться…

И он пошел напрямик, по колено проваливаясь в снег. Старик готов был поклясться, что идет правильно, что чутье приведет его домой… Всю дорогу он разговаривал с ребенком, а не будь ребенка, затеял бы, как всегда, спор с самим собой.

— Идем мы себе и идем, — бормотал он, — прямехонько домой, как следует быть… Зачем нам делать крюк, раз его можно срезать?.. Верно, Томусь? Ну, как тебе там, в рукаве, тепленько, а? Видишь? Помни, какой у тебя дед! Слушайся его! И почитай! Другого такого не найдешь, хоть бы ты десять раз народился… Запомни! Почитай его, почитай! И не забывай до самой смерти… Вот вырастешь, тогда поймешь! Я тебе наперед говорю… Справлю тебе хазуку — заглядение, всю как есть расшитую… а? Ну, и порточки, а как же! Такой будешь парень — го-го!

Кур, гусей пас за овином,

На плечо портки закинул… Гей!

Он громко запел.

— Что, не нравится тебе? Чего ты ревешь?., внучок! Да одумайся ты, не ной, не один ты на свете несчастливый… Плохо тебе там, в рукаве? Видишь, а то бы забыл, как тебя крестили… да тише ты!

Старик уговаривал его и унимал, пока дитя не затихло.

Он шел и шел прямо вперед, все глубже проваливаясь в сугробы. Туман обступил его со всех сторон, перед глазами закружились ели — башни — костелы…

— Ого, опять меня завело! — шепнул Козера.

Ему померещилось, что он стоит над пропастью… Вот-вот обвалится сыпучий снег — и он сорвется… Повернул Козера назад — то же самое. Двинулся вперед — и с удивлением наткнулся на собственные следы.

— Кругом меня водит, — сообразил он. — Ну, погоди! Я тебе не дамся. Только бы мне дорогу найти…

Он пошел вправо, рассудив, что выйдет на большак. Ему даже привиделась деревня; он явственно различал белые крыши.

— Ну, дойду, теперь недалеко…

Козера зашагал к этой деревне, уже не глядя под ноги, лишь бы скорее добраться до хаты. Но хаты все отступали перед ним, и, едва он приближался, они уходили в туманную даль.

— Марево это, что ли? — бормотал старик. — Куда-нибудь-то я должен выйти… Не может того быть, чтобы тут я остался. Господи Иисусе!

Взывая к богу, Козера прочитал все молитвы, какие только помнил, и упорно шел к хатам, мелькавшим далеко в тумане. Ручей не ручей, сугробы, расселины, обрывы — он всюду побывал, все исходил — тщетно! Наконец ему стало казаться, что он умрет, так и не дойдя до этих хат…

К счастью, туман рассеялся, и Козера увидел два тополя возле своего двора…

— Ну, слава богу! — с облегчением вздохнул он и утер пот. — Однако поводило же меня сегодня, такого еще не бывало…

Он ускорил шаг и, когда забрезжил в тумане рассвет, вошел в хату.

Ганка вскочила и села.

— Где Собусь?

— Томусь, а не Собусь!

— Да где он?

— А я, хоть убей, забыл про него…

— Где он?! Говорите!

— Не кричи ты! Ничего там с ним не сделается.

Козера поднял правую руку и пощупал.

— Господи Иисусе! Нет его в рукаве… Эх, будь ты совсем!.. Крючок оборвался…

— Разбойник! — рванулась Ганка.

Он покачнулся, когда она, промчавшись мимо него, босиком бросилась в поле, и растерянно поплелся за ней до колодца…

XI

Тем временем была построена гонтовня — чуть пониже Хыбовой лесопильни. Народ повалил, как на представление. Многим хотелось увидеть своими глазами эту «чудо-машину», что сама и режет дранку, и пазит, и отбрасывает в сторону…

Слава Яська ширилась по всей округе. Толпы людей приходили издалека взглянуть на его «чудо». Все удивлялись этой «чертовщине», как называли гонтовню Яська, и с жаром расхваливали его сметку и искусность.

— Ведь это талант надо, чтобы такое сделать!

— И не видел он такого, и не слышал, а ни с того ни с сего надумал.

— Милые вы мои!

Один, только старый Хыба сурово осуждал затею сына. Всякий раз, когда на лесопильне собирались мужики, восхищаясь талантом Яська, он выискивал какой-нибудь недостаток. То ему валики казались нескладными, то чересчур много колес…

— Я бы не так ее смастерил, — говорил он. — Куда проще, да и не возился бы столько. А это что? Дурость одна. Пустое дело…

— Отчего же вы сами не построили? — спрашивали смельчаки.

— Отчего? Да он уже начал! Но помогал я ему на совесть: и советом, и словом… Что бы он сделал без меня, этот ваш Ясек?

Его молча выслушали, но старик видел, что ему не верят, и злился. Столько раз он рассказывал всем, как много потрудился над этой машиной, что наконец сам этому поверил и впадал в ярость, когда кто-нибудь осмеливался усомниться.

— Советуй вот, работай! Старайся! А потом тебя и не видят!.. Скоты проклятые! Всякий осел для них того же стоит, что и ты, человек с умом. Вот и ломай ради них голову, когда они и оценить не могут твою работу…

Наругался он всласть, наругался и втихомолку и вслух, а не унял зависти, которая впилась ему в сердце. Он лишь искал случая, чтобы отомстить за мнимую обиду.

— Для того я работал на вас, прохвосты, мастерил все, что понадобится, чтобы теперь вы бросили меня, как негодную тряпку? Ах, псы неблагодарные!

Но что ему было делать? С сотней людей не сладишь…

Зато он решил на Яське сорвать свою злость… Но как? Хыба часто об этом думал, но не видел никакой возможности. Волей-неволей пришлось бы старику смириться, если б нежданно у него не явилась счастливая мысль.

— Я тебя проучу! — бормотал он. — Не выставляй себя умнее отца, если ты дурак.

Гонтовня Яська стояла ниже лесопильни, и, чтобы пустить ее в ход, Ясек отвел воду из старой запруды. Он сколотил из досок длинные желоба, укрепил их высоко на сваях и подвел к плотине; таким образом немного воды все время падало на водяное колесо гонтовни.

На эту-то воду и поскупился Хыба для сына. Он пошел и закрыл творило.

«Постоит теперь твоя гонтовня, — злорадствовал он, возвращаясь домой. — Не будут уже к тебе ходить, как на богомолье…»

Ясек был в кузнице. Едва выйдя из двери, он увидел, что произошло, и бегом бросился в хату.

— Что же вы сделали со мной, отец! — закричал он, — Забрал свою воду… понял?!

— Вода не ваша, а божья — это одно… а потом… — объяснял Ясек, медленно выговаривая каждый слог.

— Не мудри! — рявкнул Хыба. — Вода мне самому нужна. Грянут морозы, где я ее возьму? Мне для мельницы да для лесопильни воды нехватит, а ты тут пустяками будешь заниматься? Так?..

Ясек с минуту постоял, подумал… Горько ему было, что отец — называет пустяками тяжкий его труд… Ну, да пускай.

Он молча ушел, но на лесопильне пожаловался мужикам.

— Уж так-то отец меня… так он меня травит…

— А ты не давайся! Не отступай от своего! Жалко каждого крейцера.

— Не про то я толкую… А у меня, знаете, душа радуется, когда я вижу, что идет дело…

— То-то и есть!

— Тянет меня к работе…

— Еще бы не тянуло!.. Все лишний крейцер перепадет… Корпеть, корпеть столько времени, да ничего не заработать.

— Да не это мне нужно! Полноте…

— Для чего же вы строили, если не для барыша? — недоумевали мужики.

— Хоть бы я ни одного крейцера, ни одной полушки за это не получил — все равно! — Ясек махнул рукой. — Но обидно мне, что так оно пойдет прахом. — Что зря, знаете… пропадет… все, что я надумал.

— Вот ведь глупый! — говорили мужики, когда Ясек ушел, и соболезнующе покачивали головами.

— На кой же чорт он строил, если не для наживы?

— И то!..

Ясек собирался перенести гонтовню на другой берег и соорудить новую плотину. Однако, поразмыслив, понял, что зимой этого не сделать, разве что весной. И он забросил гонтовню, а принялся за другое, что давно уже задумал…

Снова он допоздна засиживался в кузнице и на лесопильне, а Хыба, заметив это, ворчал:

— Опять что-то мастерит! Чтоб ему…

Из любопытства он нередко заходил послушать, когда Ясек рассказывал в кузнице о своих замыслах.

— Скажите, сделайте милость, к чему эти бруски?

— Это… для колеса, — отвечал Ясек.

— А колесо для чего?

— Само для себя…

— Гм… — удивлялись мужики. — Что же это будет?

— Опять что-то новое затеял…

— Да нет! — улыбался Ясек. — Ничего такого…

— А все же?

— Это будет… ну… вечный ходовик… Теперь поняли?

— Гм, гм…

— Вроде как «вечный жид»…

— Вот-вот, это самое! Правильно.

Он слабо улыбнулся.

После этого люди не сомневались больше, что Ясек вконец одурел. И сокрушались о нем.

— Видали, до чего думы-то доводят? — говорила они. — Этак недолго и до беды…

— Еще бы! И вовсе помешается в уме…

— А жаль парня! Талант…

Старый Хыба был иного мнения. Он понимал или догадывался, что такое этот «ходовик»… Уже раньше он обратил внимание, что Ясек, разбирая часы, бормотал: «Как бы это устроить, чтобы они шли без завода…» Тогда он полагал, что на Яська нашла дурь, но теперь старик видел, что Ясек и впрямь что-то похожее надумал. Каким-то удивительным чутьем он уловил связь между этим и тем… да, конечно, так! — И, хотя он был почти уверен, что это Яську не удастся, почему-то встревожился… Неизвестность мучила его и лишала сна. Он как будто сразу забыл обо всем, одно только это камнем лежало у него на сердце.

Старик присматривался к работе Яська, ходил вокруг да около, наконец не утерпел и спросил:

— Ты что задумал? Скажи мне хоть…

Ясек безмерно удивился. Впервые отец интересовался его работой. «С чего бы это?» — подумал он, однако тотчас же ответил:

— Да вот… хочу сделать колесо, которое бы само шло… без заводки.

И что дальше?

— Еще сам не знаю… но сдается мне, что и этого хватит… — Помолчав, он прибавил: — Все я помышляю о часах… ну, вы понимаете… О такой машине, что шла бы без воды…

— Ого-го! Легко сказать!

— Не знаю… Да ведь сразу ничего не делается…

— Думай, думай!

— Бог для того и дал человеку разум, чтобы он думал…

— Да перекрестись ты!

— А что вам не нравится?

— Рехнешься ты! Пропадешь зря, червяк ты никчемный, а не сделаешь этого…

— Воля божья!.. Другие придут… они меня сменят…

— Толкуй с ним! А он все свое! Говорю тебе как отец, брось ты это!..

— Ох нет… Это вы напрасно! Подайте-ка мне брусок, вон лежит у порога…

Хыба крепко выругался и выскочил из кузницы. Больше он не вмешивался в работу Яська.

— Думай-думай! Пробуй! — брюзжал он про себя. — Вот упорная тварь!.. Охота ему дьяволу послужить — пускай трудится! А я больше ни во что не мешаюсь!

Однако он не мог удержаться, чтобы хоть раз в неделю не заглянуть в кузницу. Какова же была его радость, когда однажды он нашел сына чуть ли не в отчаянии. Ясек в унынии сидел на пороге, неподвижно уставясь на висевшее перед ним железное колесо.

— Что с тобой, Ясь? — спросил старик с притворной тревогой.

— Не идет оно… — простонал Ясек.

— А, видишь! Не говорил я тебе: оставь! Послушайся отца, не ломай себе голову, ничего из этого не выйдет!

Но Ясек не сдался и не охладел к своему замыслу. Потерпев неудачу с железным колесом, он принялся мастерить дубовое, схожее с водяным в лесопильне. Отличалось оно закрытыми коробками, заменявшими лопасти, и тем, что валик и половина спиц были полыми. Долго с ним бился Ясек, пока, наконец, не сделал.

Теперь он лихорадочно обдумывал остальное. Вколотил сваи возле лесопильни, между ними поперек насадил колесо на железные втулки, а от них провел трубы прямо к плотине.

— Какого чорта он задумал? — выходил из себя Хыба. — Весь свет он, что ли, хочет перевернуть вверх дном? Вот упорная тварь! Скажите на милость…

Он бродил из угла в угол, все валилось у него из рук. Покоя не давало ему колесо Яська. Томила неизвестность…

— Удастся ему? Или не удастся? — волновался старик, не подозревая, что Яська терзает во сто крат большая тревога.

Словно в дурном сне прошло несколько дней горячечного ожидания.

Но вот однажды Ясек влетел в хату с неготово радостным криком:

— Идет! Идет!

Хазьбета подумала, что он сошел с ума. Но, когда Хыба, как был, без шляпы, ринулся за ним на берег, она в ужасе упала на колени и стала молиться…

Хыба стоял возле лесопильни, взъерошенный, с растрепавшимися волосами, рядом с ним — Ясек. Оба смотрели вниз, где между столбами само вращалось колесо…

Вода по трубам прошла во втулки, валик и полые спицы, наполнив коробки разной величины, так что центр тяжести приходился на наибольшую коробку. Колесо, пущенное в ход стремительным напором воды, могло долго вращаться…

Ясек ни минутки не мог устоять на месте — он бегал вниз, разглядывал вблизи… и смеялся, как дитя, или громко выкрикивал:

— Идет! Идет! Нашел! Чудо господне! Часы!..

Хыба все стоял и смотрел, глаза его застилало туманом… Теперь он понял Яська.

— Обокрал меня, — пробормотал он сдавленным голосом. — С кровью забрал, что было… талант, силы, все!.. на служение дьяволу!.. Пропади же ты пропадом!! Раз, два, три!.. Идет!.. Все идет!.. Само!.. А-а!.. Навеки!! — пронзительно закричал он. Ясек подбежал к нему.

— Что вы?

— Уйди… уйди с глаз моих! — прохрипел старик с такой яростью, что Ясек побелел.

Он испуганно отступил и весь день не показывался в хате, не отходя от своего колеса.

А Хыба то и дело выглядывал из двери.

— Может, остановится? Кто знает…

Но колесо все шло, безостановочно, равномерно, ни быстрей, ни медленней…

Близился вечер.

Из-за гор пробивались косые лучи солнца, отражаясь в пиле. Вокруг было тихо-тихо, беспредельный покой… Только вода шумела у плотины, и ветер развевал этот шум…

В тени за оградой стоял Хыба, украдкой подсматривая из-за угла. По лицу его пробегала судорога, серые глаза налились кровью…

С утра он пережил долгую жизнь, исполненную адской муки. Что-то прежде ему неведомое происходило в его душе…

Колесо возле лесопильни попрежнему вращалось, манило его и с непостижимой силой приковывало к себе. Минутами ему казалось, что это вечность, заклятая Яськом, глядит на него из колеса и глумится:

— Так ты мал! Так ничтожен…

Ему хотелось спрятаться, убежать, но он не мог заставить себя оторвать взгляд от колеса. В смертельном страхе он представлял себе, что осужден на вечную муку. Вечно это колесо будет вертеться, и вечно он будет на него смотреть!..

Тогда он в отчаянии кричал:

— Остановись же! Остановись!

А колесо возле лесопильни все вертелось…

В хате Хазьбета, преклонив колена у кровати, молилась за обоих: за отца и сына… и горько рыдала.

За окном стоял Хыба, упорно следя за мерным вращением колеса.

— Идет… идет…

Порой взор его застилало туманом, и он уже был уверен, что колесо остановилось… Протирал глаза рукавом…

— Идет!.. Идет!..

Высунувшись из-за угла, он уперся руками в колени и смотрел… Ноги его вросли в землю, он весь окаменел.

Видел Хыба и Яська, стоявшего в раздумье у колеса. Он старался проникнуть в его мысли, душу его готов был вырвать наружу и посмотреть, что в ней делается…

— Думает… — прошептал старик. — Опять думает!.. За основу берет колесо и уже новое что-то затевает… Да разве кто знает, что у него в башке маячит? Часы будет мастерить… это наверняка!.. А потом что?.. Лесопильню без воды… Бог весть, что он еще надумает… Опять какое-нибудь чудо выстроит… Соберется народ… тьма народу! Будут его нахваливать… А ты, отец, побоку!.. Ты стал глуп!.. Все Ясек, один Ясек!

Хыба протер глаза, снова ему показалось, что колесо стоит… но нет!

Идет! Ни на миг не остановится… Идет медленно, но все идет…

Вдруг он вздрогнул. Ему показалось, что Ясек прошел под лесопильню и встал между колесами…

«Скорей, пусти воду!» — толкнуло что-то Хыбу.

Одно мгновение он колебался, затем рывком бросился к плотине и пустил воду…

Загудели валы, и в ту же минуту раздался крик!.. Потом — словно треск ломающихся костей…

Сразу остановились все колеса.

Встало и колесо Яська.

Хыба помертвел. Обезумев, он бежал к хате, громко крича:

— Спасите!!

С воплем он влетел в горницу — Хазьбета стояла на коленях возле кровати…

— Ясек убит!

Сноха подняла на него полные слез глаза.

— С утра я этого ждала… Где он? — спросила она горестно.

— На лесопильне!

Хазьбета поднялась и, не говоря ни слова, вышла, а Хыба упал на лавку.

— Господи Иисусе! Спаси меня и помилуй!.. Без умысла это… дьявол меня совратил! Я не повинен!

Но сердце говорило ему: «Ты! Ты один! Ты, ты, ты!»

В отчаянии он повалился на пол, бил себя кулаками в грудь и страшно стонал.

Вошла Хазьбета.

«Словно и не любил его, — подумала она, — а как горюет… все-таки отец!»

Наконец Хыба опомнился, сел на лавку и, с минуту помолчав, спросил:

— Видала ты его?

Она кивнула головой, достала из сундука молитвенник и принялась искать заупокойную…

С лесопильни доносился неясный шум, сливающийся с гулом голосов. Хыба подошел к окну, приложил ухо к стеклу, но не мог разобрать ни слова. В душе он содрогался от страха, что на него падет подозрение.

Испытав все муки ада, он решился, наконец, выйти из хаты. Но стоило ему очутиться среди людей и заметить множество любопытных глаз, как страхи его рассеялись и он казался, как всегда, невозмутимым.

Он собирался даже спуститься под колеса, но, увидев сквозь щель растерзанные части тела, отшатнулся и остался на лесопильне.

— Как же это случилось, милые вы мои? — спрашивали его люди.

— Откуда мне знать? Не был я тут…

— Да я же видела, как вы бежали… — начала соседка.

Но Хыба так посмотрел на нее, что она не посмела кончить.

— Прибежал я сюда, — объяснял он, — но уже поздно.

Больше ой не вступал в разговоры. Но про себя, не переставая, повторял: «Без умысла это!» — стараясь усыпить свою совесть.

— Да что он такое сделал, как это его убило? — допытывались в толпе.

— Э, да не слыхали вы, как говорила Хазьбета, что с утра он был не в себе… Сам не знал, что делает. Все, говорит, смеялся и бегал взад и вперед. Она сразу почуяла, что этот смех не приведет к добру. Ну и вот, видите… И полдня не прошло…

— От ума не жди добра!

— А как же! Один только господь премудр и всеведущ.

— То-то и есть! Ходил разве он когда в костел! Только о суете мирской и думал.

— А до чего его это довело? Вконец одурел…

Однако все о нем сожалели.

— Некому будет теперь сделать плуг, — говорили люди.

— Ни заступ заклепать!

— Ни серпы назубрить!

— Ни топор наковать!

— До того додумался, что так и пропал задаром…

— А жаль парня! Талант был…

* * *

Похороны справили пышные. Старый Хыба не поскупился. Народу пришла тьма со всех концов: покойного Яська везде знали… На кладбище ксендз произнес проповедь, говорил с таким сокрушением, что никто не мог удержаться от слез… Все, сколько было народу, плакали и горестно причитали.

Хыба стоял у могилы — холодный, как камень. Никто бы не мог разгадать, что происходило в его душе. Слушая проповедь, он не уронил ни одной слезы и молча стоял, уставясь сухими глазами в открытую могилу… Только когда опускали гроб, грудь его пронзила острая боль — словно встрепенулась и вскрикнула умирающая птица. Так напоминает о себе смерть или пробудившаяся совесть.

Людская волна оттеснила его от могилы и увлекла с собой… У ворот Хыба встал в стороне, чувствуя, что так он не уйдет отсюда: что-то удерживало его и звало назад. Он стоял и смотрел широко раскрытыми глазами на плывущую мимо толпу. Но ничего не видел и никого не узнавал. Он не слышал гула сдержанных голосов, который долетал к нему и уносился дальше, шелестя в ветвях. Одна только фраза, произнесенная топотом, явственно прозвучала в его ушах:

— Вон тут лежит Ганка Козера… ну та, что, знаете…

Больше Хыба ничего не слышал. Стоя под елью, он ждал, когда все разойдутся с кладбища.

Тогда он медленно побрел, натыкаясь на могилы, к свежему холмику.

Склонив голову, он встал над ним и заломил руки, глядя на влажную землю.

XII

В ясную морозную ночь, около полуночи, подходил к костелу Маргоськин Юзек… На плече он нес небольшую котомку и бодро шагал по белой, до блеска укатанной дороге.

Перед ним вставали снежные горы, залитые мутным светом…

— Гей, горы! Родные горы!.. Как давно я вас не видел!

С наслаждением вдыхая морозный воздух, он шел по скрипучему снегу — в Конинки. Одно за другим оставались позади знакомые селения…

— Вот Запалы, — бормотал он, — а вон там Поремба… Еще далеко до хаты…

За ним по небу шла луна, блестящая и холодная, как ледяное зеркало, уставившее на солнце сотни глаз. На небе горят миллиарды звезд, половина их упала на землю и рассыпалась мелкими кристаликами. Они украсили белоснежный покров земли сверкающими алмазами.

— Как хороша тут зима! — прошептал Юзек. — Волшебный край…

Он с восторгом оглядывался вокруг.

«Сколько тут алмазов… Боже мой! Если бы хоть один настоящий! Я бы принес его матуле… Вот бы она обрадовалась!.. Право… А уж люди бы подивились…»

Но, едва подумав об этом, он помрачнел. Ему вспомнилась та ночь, когда он бежал из корчмы… от людей по этой же дороге… Тогда, уходя на чужбину, он верил, что вернется богачом и заткнет за пояс всю деревню… Боже милостивый!..

«Нет, нельзя наперед загадывать! — решил он. — Везде приходится работать так же, как здесь, а легко ничто не достается…»

Юзек ускорил шаг, но мысль опережала его, уносясь к родной хате.

«Как они там, здоровы ли? — тревожился он. — Не ждут меня теперь… Войтек говорил — к праздникам…

А что было делать? Раз хотел привезти денег, нельзя было ехать, пока не кончится работа…»

Издали он разглядел два темных тополя возле двора Козеры.

«Слава богу, уже близко… — шепнул Юзек. — Никому и невдомек, что я иду… Верно, и не ждут, да еще в такой час! Все спят… нигде живой души не видно…

А любопытно мне знать, что тут Хыба делал, когда Войтек пропал? Поди, злился, что против его воли!.. Но и Войтек шельма. Кто бы мог сказать… Так и рвался из дому прочь… И неплохо ему там, слава богу; лучше, чем у отца… Да и что он тут видел? Ремень в завтрак, палку в обед да дубинку в ужин, как сам он говорил… Еще он сказал, будто Ягнеска у нас живет… Что они там все едят — не знаю… Может, у Ягнески была картошка или сколько-нибудь зерна… да где ей взять?.. Должно быть, и без молока сидят… Кто же им даст?»

Чем ближе к хате, тем сильнее разгоралось в нем любопытство. Ему хотелось все сразу узнать. Так давно он их не видел!

«Как там мама… Не похудала ли? А Зося, верно, выросла? Войтек говорил… Не пойму, что он так Зоськой интересуется? Вот сорви-голова».

Дойдя до перепутья, Юзек остановился на минутку, утер пот рукавом и свернул влево, к усадьбе Хыбы.

«Ну теперь уже рукой подать! — подумал он. — Приду нежданно… Постучусь в дверь… „Кто там?“ — „Я“ — „Что за я?“ — „Не узнаете меня?“ — „Во имя отца и сына!..“ Мама расплачется… она всегда готова поплакать по такому случаю… Потом засветит лучину… Я сниму котомку и положу у окна на лавку… Потом Зося проснется и выскочит из постели… бросится ко мне… обнимет за шею: „Юзусь!“ — скажет так ласково, как только она умеет… Потом начнет похаживать вокруг котомки… любопытно ведь ей… А я скажу: „Не тронь!“ И только утром, когда солнышко взойдет, сам развяжу котомку, а вынимать буду по одной вещичке… шаль для мамы… полушалок для Зоей… вот она обрадуется! Я так и вижу, как она запрыгает по всей хате… А как станут поглядывать: что там еще? — я скажу, что ничего нету… И уж потом, попозднее, достану бумажник и положу на окно целую десятку… „Нате! Это вам!“ То-то они обрадуются!.. Ягнеска, и та будет довольна… А потом…»

Вдруг радужная нить его фантазии оборвалась. Он обогнул хату Хыбы и увидел свою на той стороне.

С бьющимся сердцем пробежал он по мосткам на другой берег.

— Ну, тут уже два шага!

Он не искал тропинки, а побежал прямиком по снегу и остановился у входа. Затем перекрестился и постучал в дверь…

— Спят… — прошептал он.

Юзек задержал дыхание. Он явственно слышал биение своего сердца.

Немного спустя он опять постучал — и стал терпеливо ждать.

Ничего не видно!.. Крепко они спят… Придется посильней.

Он ударил сапогом в дверь — и дверь распахнулась. Юзек едва не упал на пороге, таким зловещим холодом повеяло из сеней…

Страх обуял его, заколотилось сердце.

— Нет тут ни-ко-го? — у него зуб на зуб не попадал.

Однако он пересилил себя и вошел в сени… Луна осветила… снег!

В ужасе он ухватился за скобу и дернул. Промерзшая дверь сразу поддалась…

— А-а-ах! — отчаянно закричал Юзек.

Захлопнув дверь, он бросился прочь… Как безумный, бежал он по мосткам, а перед ним все стояли освещенные луной огромные остекленевшие глаза…

* * *

Под окнами Хыбовой хаты тянулась процессия за гробом Маргоськи. Бесконечно горестной жалобой плыл вдаль скорбный псалом…

Хыба убежал в клеть и заперся. Но и здесь отчетливо слышались слова:

И богатых, и убогих —

Смерть равно ждет на пороге…

Чей когда черед случится?

Всяк ее да убоится…

Погребальное шествие удалилось, скрывшись за оградой, а в ушах старика все еще звенел заунывный напев, и горькие, суровые слова впивались в мозг.

Наконец он решился войти в горницу, огляделся кругом — пусто! Ни живой души!.. Он бродил из угла в угол, но нигде не мог найти себе места. Всюду подстерегала его притаившаяся тревога… Из сеней, из-под лавки, из печки — отовсюду подсматривали за ним ее загадочные глаза… Он пошел в боковушку — тревога за ним… Заглянул в кухню — она уже тут… Нигде от нее не спастись! Не усидев в горнице, Хыба вышел во двор, но ветер донес до него издалека:

Чей когда черед случится? —

и пронзительно захихикал…

Хыба свернул в сторону и бросился к воде; вдруг он замер: ему показалось, что Ясек спустился под лесопильню и встал между колес.

Мороз пробежал у него по коже, он боялся шевельнуться.

— Привиделось, — наконец буркнул он и медленно побрел к хате.

Однако дома охватившая его тревога возрастала с каждой минутой. Ему казалось, что вот-вот скрипнет дверь и кто-то встанет перед ним… Вдруг мерещились ему в темном углу огромные остекленевшие глаза, обращенные прямо на него с немым суровым укором…

В испуге он закрывал руками лицо… но в ушах звенел заунывный напев.

От ужаса у него теснило грудь, кровь стыла в жилах и леденело сердце.

Он громко заговорил. Слова гулко отдавались в пустых горницах и еще больше его пугали…

Ему стало страшно в этом жутком запустении… Один! Ни живой души! Никого…

Минутами ему чудилось, будто кто-то за ним стоит. Тогда Хыба весь съеживался, помертвев, и на голове его дыбом вставали волосы.

Он хотел бежать отсюда далеко-далеко, уйти куда глаза глядят, но тотчас подумал, что ему все равно не скрыться… Тревога не оставит его и на краю света… Хоть бы он под землей схоронился, она его найдет.

Чувствуя себя разбитым, Хыба потащился на берег и, усевшись на плотине, устремил взгляд на бегущую воду…

Долго он сидел неподвижно, отгоняя упорно осаждавшие его мысли. Понемногу и страх и тревога его рассеялись, остались лишь гнетущая тоска и беспредельная пустота…

Глаза его не отрывались от бегущей воды, и он, погрузившись в себя, впервые увидел свою душу; она представилась ему заброшенным перелогом, заросшим сорной травой… Словно невспаханное, истоптанное поле, без единого кустика, без конца и без края… Ничего не вырастет на нем, кроме бурьяна, — ни трава, ни можжевельник… ибо ядовиты испарения земли, пропитанной кровью. Даже птица не вспорхнет над ней, не подлетит близко…

Куда ни кинешь взгляд — пустошь, бескрайная пустошь…

Это его душа…

Он долго глядел в нее, все больше цепенея… И увидел вечность в этой опустошенной душе… что-то огромное и далекое, как неизвестные земли, и такое же непостижимое и неведомое, как неизмеримое дно морское…

Форель ударила его по ноге и разбудила.

Хыба поднял голову и осмотрелся по сторонам.

— Такая же пустошь, только больше… много больше.

Ему казалось, что он на том свете, стоит посреди невспаханных полей и видит маленький клочок этого света…

— Так он мал! Так ничтожен…

Хыба поглядел вдаль — все то же запустение… Чем только люди живут?.. Он обернулся к реке… Зачем течет эта вода?., все течет… течет… и журчит…

Прислушиваясь к тихому, невнятному журчанию, он мысленно перебирал год — за годом свою жизнь в отцовской хате, начиная с колыбели… Потом медленно припоминал все содеянное им зло.

Вместе с водой текли часы, а Хыба еще не кончил свою безмолвную исповедь, начатую на могиле Яська… Глаза его застилало туманом, губы дрожали, низко склонившись над водой, он продолжал ей шептать:

— Унесет в море… Бог не станет слушать… нечего и ждать! Пускай уносит… на вечное забвение!.. на смерть. Шумела вода у плотины, и ветер развевал ее шум…

Две слезы упали в воду…

Хыба плакал.

Потом поднял голову, подперев ее рукой.

— Один… совсем один…

Перед глазами его стояла низкая хатка на другом берегу. Люди покинули ее — ушли и даже дверь не закрыли за собой. Так бывает.

Старый Хыба долго смотрел на нее, словно ждал, что кто-нибудь выйдет и встанет на пороге… Наконец покачал седой головой и горестно прошептал:

— Все мы несчастные на этом свете…

Поремба Велька, ноябрь 1898 г.

Послесловие

Известный польский писатель Владислав Оркан (псевдоним Ф. Смречинского) родился 27 ноября 1876 года в галицийской деревне Поремба Велька, расположенной в Подгалье у подножья Татр.

Оставшись рано без отца, Оркан испытал все невзгоды безрадостного детства в бедной крестьянской семье. Однако благодаря незаурядным способностям ему удалось окончить гимназию в Кракове и поступить в университет. Из-за недостатка средств он оставил университет, вернулся в свою деревню и прожил в ней почти всю жизнь.

Галиция конца XIX и начала XX века была экономически отсталой провинцией Австрии, польское население которой, преимущественно крестьяне, испытывало двойной гнет — национальный и социальный. После революции 1848 года барщина формально была отменена, но преобладающая масса крестьянства, не имея земли, попрежнему работала на помещика или кулака. Безземелье вынуждало крестьян уходить на заработки в город. Раздробленное мелкое крестьянское хозяйство с примитивными методами обработки, земли все больше приходило в упадок. Все эти явления наблюдал Оркан и в своем родном Подгалье. Он называет его «страной нужды и мерзлых кочек». В горных деревушках, писал он, «земля разрезана на мелкие клочки, лес вырублен, на пастбищах даже овец нет, куда ни глянь — всюду межи, межи, без конца и края».

В своих ранних произведениях Оркан правдиво изображает тяжелую жизнь деревенской бедноты («Веселый день» и др.), горькую долю крестьянских детей («Юзына»), борьбу за землю, которая приводила к раздорам между членами семьи, соседями («Ад»), Как превосходный бытописатель и художник, прекрасно знающий язык, обычаи, песни и сказания своего родного Подгалья, он дает яркие картинки деревенских праздников, ярмарок, свадеб, посиделок. Любовно рисует Оркан природу Татр.

В 1900 году вышла повесть Оркана «Батраки»[12]. Она обратила на себя внимание передовых кругов польской общественности как яркое отражение жизни польской деревни того времени.

В 1903 году появляется двухтомный роман Оркана «В Розтоках»[13]. Сквозь призму переживаний главного героя — Франка Ракочи автор показывает жизнь деревни Пшислоп, с ее безземельем, скудными урожаями, тяжелым трудом батраков и бедняков, эксплоатируемых кулаками.

Все дела деревни решает совет, куда входят одни лишь представители именитых, богатых семей. Во главе совета стоит бессменный войт Сухай, хитрый кулак, умеющий ладить с господами и властями, пользующийся их полным доверием.

«Мирное» течение деревенской жизни, в которой за богатыми хозяевами «всегда было первое и последнее слово», пытается нарушить Франек Ракочи. После трехлетнего пребывания в армии Ракочи возвращается в деревню и вступает в борьбу с богачами. «Нынче народ прозрел и понял, — заявляет он Сухаю, — что должен сам добиваться своих прав, потому что господа соблюдают свои интересы, а не наши. Их цель и наша — все равно, что два конца одной межи: они расходятся в разные стороны, и никогда не сойтись им вместе». Ракочи разрабатывает план спасения крестьян от вековой нужды, по которому крестьяне должны объединиться в общину, совместно обрабатывать землю и поровну делить урожай.

В противоречии со своей собственной характеристикой богачей, Ракочи наивно рассчитывает на помощь Сухая. Но попытка привлечь деревенских богатеев к осуществлению этого плана, как и следовало ожидать, терпит неудачу. Хорошо зная деревню и борющиеся а ней социальные силы, Оркан дает реалистическую развязку романа: кулаки, наиздевавшись вдоволь над «реформатором», объявляют его сумасшедшим, а крестьяне отворачиваются от того, кто призывал их итти к своему освобождению рука об руку с ненавистными эксплоататорами-кулаками.

Идеи Ракочи не выдержали соприкосновения с действительностью, его план был лишен какой бы то ни было реальной почвы.

В романе автор не дал ответа на вопрос о путях, ведущих к разрешению социальных конфликтов в польской деревне, которого ждали от него прогрессивные слои польской общественности.

В одном из своих писем к Оркану видный польский революционный деятель Ю. Мархлевский, отдавая должное художественным достоинствам романа, указывает автору, что он не сумел сделать акцент на социальной борьбе, не сумел взволновать читателей «великой драмой социальных конфликтов».

Период реакции, наступившей после революции 1905 года, сказался и на творчестве польских писателей. Некоторые из них уклоняются от освещения острых проблем современности, обращаются к прошлому своей страны, идеализируя, а иногда искажая его.

Отражение этого мы видим также в творчестве Оркана. В своей пьесе «Жертва» (1905), посвященной краковскому восстанию 1846 года, он положительно относится к революционным событиям. В повести «Мор»[14], отражающей события того же времени, но написанной в 1910 году, он пытается представить тяжелую долю польских крестьян как наказание за бунт против панов.

В 1925 году Оркан выступает со своим последним художественным произведением «Костка Наперский»[15], посвященным восстанию польских крестьян на Подгалье в 1651 году. В этом романе показаны острые социальные конфликты Польши XVII века, верно изображены свободолюбие крестьянских масс, их ненависть к панам и жестокость магнатов и шляхты.

После «Костки Наперсного» появился сборник публицистических статей Оркана («Письма из деревни», 1925–1927 гг.). Говоря в этих статьях о безземелье, безработице, вынужденной эмиграции крестьян и о стремлении различных буржуазных партий с помощью демагогических лозунгов и ложных обещаний привлечь на свою сторону трудящихся, Оркан вместе с тем отстаивает реакционную идею объединения трудящихся с эксплоататорами, выдвигает план буржуазных реформ, которые якобы могут вывести Польшу из состояния политического и экономического кризиса. Однако в последние годы жизни (Оркан умер в 1930 г.) писатель сам убедился в тщетности своих надежд.

Период расцвета своего большого художественного таланта он отдал на служение народу и за это польский народ любит и ценит Оркана. В 1950 году в связи с 20-летием со дня смерти Оркана в Новом Тарге был поставлен памятник писателю-реалисту, правдиво изобразившему жизнь польской деревни недалекого прошлого.

* * *

Повесть Владислава Оркана «Батраки», впервые публикуемая на русском языке, относится к числу ранних произведений писателя.

Классовое расслоение деревни, обогащение кулаков за счет беспощадной эксплоатации бедноты, обнищание основной массы крестьян, вынужденных уходить на заработки в город, — вот вопросы, которые ставит в этой повести писатель.

Прекрасно зная быт и нравы горцев, Оркан с большим мастерством описывает жизнь горной деревушки Конинки. С одной стороны, мы видим здесь батраков, «не допущенных к общему столу жизни», с другой стороны — богатых хозяев-кулаков, деревенскую аристократию. Симпатии писателя на стороне эксплоатируемых: доброту, отзывчивость, готовность помочь в беде своему соседу живущих в голоде батраков Оркан противопоставляет человеконенавистничеству и жадности деревенских богатеев. В образе Маргоськи воплощены лучшие черты польской крестьянки, сохраняющей в условиях жестокой нужды человеческое достоинство. Она делится последним куском хлеба с батрачкой Ягнеской, принимает у себя Войтка — приятеля ее детей, который дружит с ними, несмотря на запреты кулака отца. Оркан показывает, как сын Маргоськи Юзек, будучи старшим в семье, выполняет не по летам тяжелую работу, заботится о сестре и матери. Писатель отмечает постепенное пробуждение среди беднейшего крестьянства духа протеста против существующего порядка. И Маргоська, и более покорная Ягнеска говорят о том, что на свете «земли много, но она не для всех», что «не один закон для всех, — один для богатых, другой для бедных».

Представителями «хозяев деревни» — кулачества, являются скряга Сатрова и владелец лесопильни Хыба.

Хыба — яркий образ предприимчивого дельца, жестокого эксплоататора, подчиняющего все свои помыслы одной цели — наживе. В припадке бешеной зависти Хыба убивает своего сына — способного изобретателя Яська, другой его сын убегает из дома, спасаясь от жестокости отца. Но, наделив Хыбу типичными чертами кулака, Оркан в конце повести как бы забывает о его классовой природе и показывает жестокого хищника как страдающего, несчастного человека, снижая тем самым значимость созданного реалистического образа.

В повести «Батраки» Оркан проявил большой талант наблюдателя, тонкий юмор, умение придать своим героям черты индивидуальности. С любовью нарисованы писателем образы деревенских подростков — Зоси и Войтка. Несомненной удачей автора является образ бедняка Козеры, пьяницы, но вместе с тем человека доброго, мягкого. Интересен тип изобретателя Яська, олицетворяющего таланты, скрытые в гуще народных масс.

Буржуазная польская критика приняла повесть Оркана «Батраки» холодно, называя ее «литературой фактов», «фотографией» и считая ценным в ней лишь этнографические подробности из жизни горцев и введение в литературу их своеобразного диалекта. Однако передовая польская общественность оценила талант молодого писателя-реалиста, который за внешней колоритностью жизни горцев увидел беспросветную нищету и отсталость деревни.

Повесть «Батраки» представляет несомненный интерес для советского читателя как правдивое отражение жизни польской деревни конца XIX века и своеобразия быта крестьян горных районов Подгалья.

Р. Меркина

Примечания

1

Войт — волостной старшина.

2

Керпцы — самодельная обувь горцев из целого куска сыромятной кожи.

3

Морское Око — озеро и Татрах.

4

Смрек (Smrek) — ель (польск.).

5

Копа — шестьдесят штук.

6

Корец и гарнец — меры сыпучих тел.

7

Чекан — палка с железным наконечником.

8

Хазука — короткая сермяга с рукавами, из грубого коричневого сукна, которую носят горцы.

9

Имеется в виду Трансильвания, в то время входившая в состав Австро-Венгрии.

10

Гмина — волость.

11

Исковерканные слова немецкой команды, означающие поворот направо и поворот кругом.

12

На польском языке повесть носит название «Коморники». Коморники — бездомные, а часто и безземельные крестьяне, которые жили у своих нанимателей; в данной повести — это батраки, поденщики и вообще деревенская беднота.

13

Русский перевод под названием «Обездоленные». Москва, Изд-во «Новая Москва», 1926.

14

Русский перевод в серии «Библиотека польских писателей», 1916.

15

Русский перевод, Изд-во «Московский рабочий», Москва, 1927.

Content

Владислав Оркан
Батраки

Примечания