Александр Радьевич Андреев

Богдан Хмельницкий и его характерники в засадах и битвах

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

15—16 мая 1648 года. Корсунь. Гоноровый шляхте нет места на земле!

– Вас бы, панята, черт на глубину не нес, вы бы и не потонули. Теперь пишите на своих забрызганных кровью гербах – Когда забираешь чужую жизнь, будь готов отдать свою! Давайте, шановые, сыграем в который раз в смертельную игру стратегического обмана. Вы, панове, всегда смотрите на народ только сверху, а что увидишь, глядя сверху вниз? Только то, что покажу вам я, гетман непобедимого Войска Запрожского.

Богдан Хмельницкий закончил свою речь перед полковниками-побратимами под громкие крики “Слава! Слава! Слава!” Все знали, что впереди их ждет решающая битва начатой ими Укратнской революции и были готовы умереть за свою любимую родину. Корсунь – звучало во всех полках войска гетмана Богдана. Корсунь! Корсунь!! Корсунь!!!

Коронный и польный гетманы Речи Посполитой не спеша вели войско к Чигирину добивать остатки безоружных украинских голодранцев. Потоцкий и Калиновский с удовольствием беседовали под настоянную на девяти травах старку, стоило бы вообще садиться на коней и вынимать сабли против этой казацкой сволочи, которую можно прогнать одними плитьми. Внезапно все изменилось – 9 мая несколько спасшихся от гибели жолнеров добежали до коронного войска и сообщили о полном уничтожении войсковой группы Стефана Потоцкого во главе с командующим. Испуганно-радостные от случившегося сохранения жизни, шляхтичи наперебой рассказывали о том, что отчаянный Хмельницкий «с силой силенной» отчайдушных рубайголов и несусветной татарской ордой идет в атаку на самого пожизненно-великого Потоцкого и вот-вот войдет в Чигирин, куда уже сбежались казаки со всей Украины. Узнав о бесславной гибели первенца, Николай Потоцкий страшно запил и в мерзком непрощаемом угаре приказал выжечь вокруг войска все украинские села, конечно, вместе с живущими там людьми, стариками, женщинами, детьми.

Узнавшие о гибели тысяч своих товарищей жолнеры так испугались, что находившийся в хоругвях современник позднее писал: «Все наше войско стало так бледно, как бледна прибитая морозом трава, когда после холодной ночи всходит солнце». Со страху и по любимой привычке государственные солдаты выполнили изуверский приказ коронного садиста и в радиусе семи километров от лагеря пьющего без умолку Николая Потоцкого стерли все живое и мертвое, имеющее отношение к Украине. Они не знали, что навстречу жолнерам-злодеям из Чигирина уже вышло казацкое войско, что созданные и полностью укомплелктованные Чигиринский, Черкасский, Корсунский, Белоцерковский, Переяславский и Каневский полки ведут Максим Кривонос, который при вести о потоцкой резне, сам выковал себе страшную саблю по своей ужасной силе, Иван Богун, «воин львиной смелости и лисьей хитрости, которого и пуля не берет и черт со страхом обходит», великолепные Данила Нечай, Михаил Чарнота, Лука Мозыря, Иван Вишняк и Михаил Кричевский.

По приказу Богдана Хмельницкого Иван Ганджа успел из захваченных пушек организовать три полновесные артиллерийские батареи, свободно передвигавшиеся на конских и воловьих упряжках, а запорожские полки вел Мартын Небаба, и эти слухи-новости, конечно, не обрадовали коронных преступников, остановивших свой чигиринский поход. Польская армия нервно читала универсал Хмельницкого Украине, отправленный им еще из Желтых Вод: «Родина! Над твоими детьми, женами, матерями нависла жесткая шляхетская сабля, сея везде плач и рыдания. Выбьем панскую саблю и отшвырнем ее до Вислы!»

Никто из казацких полковников на прошедшем быстром гетманском совете не призывал мчаться сломя голову вперед, чтобы лечь трупами перед намного сильнейшими поляками. Опытные витязи украинского народа прекрасно знали, что победа, конечно, поощряет отважных, но всегда карает безумных.

12 мая на регулярную армию Польской Короны шло отмобилизованное казацкое войско, слабое только своей вдвое меньшей от поляков численностью. Чтобы выбить количественный козырь из рук Потоцкого, почти не спавший Хмельницкий подготовил стратегический обман и осуществил его с помощью украинских героев.

Передовые сторожевые жолнерские отряды взяли нарвавшегося на них бунтовщика казака Максима Галагана, одновременно с которым в другом месте к Потоцкому перебежал от Желтых Вод значный реестровый казак Самойло Зарудный, прекрасно знавший местность. О планах Хмельницкого насмерть молчали все запытанные коронными казаки и поэтому поляки были напугано довольны, когда под пытками Галаган признался в муках и кусках собственного мяса:

– Нашим счета не знаю, потому что с каждым часом их становится все больше, а татар с Тугай-беем много тысяч и сам хан с ордой скоро будет здесь! На Галагана палачи одели страшные красные сапоги и герой признался, что у Хмельницкого сорок семь тысяч казаков, а татар с ханом будет еще пятьдесят тысяч воинов.

Понимавшие угрозу смерти как никто, коронные любители сладко-никчемной жизни собрали военный совет, начавшийся с рыданий пьяно-трезвого гетмана-убийцы Николая Потоцкого:

– О, сын мой! Зачем ты поменял булаву на могильную лопату? Я залью твою могилу хлопской кровью, оставлю им только выжженную землю, черную и обугленную! Табун быдла предательски погубил наше воинство. Я не успокоюсь, пока не накажу презренных хлопов, отомщу за их вероломство и покараю всех тех, кто напал на своих господ!

Мартын Калиновский предложил поверить изувеченному пытками Галагану, отступить на хорошую позицию, дождаться подкрепления и выяснить все о Хмельницком. Потоцкого, отдававшего несуразные приказы, но не шедшего на Чигирин, офицеры уже не слушали. На совет вызвали реестровика Самойло Зарудного, который показал на плохонькой карте прекрасную позицию в десяти километрах от Корсуни в направлении к Богуславу. Никто из панов не обратил внимания на то, что еще в десяти километрах северо-западнее от отличной позиции у Корсуни, располагался подобно Княжим Байракам, узкая и лесистая Гороховая Дубрава с Крутой Балкой. Ясновельможное панство вальяжно заявило, что у Корсуни двадцать пять тысяч поляков легко отобьются от стотысячного быдла, и герой Самойло Зарудный повел армию Потоцкого в хмельницкую засаду, которая пока еще была только совсем условной.

У Польской Короны на Украине совсем не действовала разведывательная служба как, впрочем, не действовали ни государство, ни закон. Сами поляки писали о Речи Посполитой 1648 года: «Некуда правду деть, у нас тогда была страшная безалаберщина, несмотря на то, что неприятель стоял над самой шеей. Со всех сторон без помех собиралась к Хмельницкому казацкая саранча, а хлопы чуть ли не мимо коронного панского войска провозили к восставшим съестные припасы и гласно величали своего гетмана спасителем всего народа и защитником своей религии».

То ли отступали, то ли бежали к Корсуни регулярные коронные хоругви, и казалось им, что с ближнего совсем юга ползут на них огромные клубы пыли, которую поднимали специально посланные Хмельницким казаки, дымившие один за троих. Бежали жолнеры и шляхтичи и уже хорошо слышали, как сверху и снизу, справа и слева, спереди и сзади почти громом звенели струны сотен и сотен бандур и кобз: «Воскликнул казацкий батько Хмельницкий: Эй, друзья-молодцы, братья-казаки принимайтесь варить с ляхами пиво, ляшский солод – казацкая вода, ляшские дрова – казацкие труды!» Выжигали вокруг себя все и вся гоноровые шляхтичи, а вокруг коронного войска в ответ и отместку за коронные зверства уже горели панские маентки, уже никто не давал никому пощады потому, что убитых оживить нельзя. Трясся в карете впереди своих хоругвей пропитанный алкоголем великий коронный гетман Речи Посполитой и довольно смотрел на дело своих рук, прекрасно зная, что никто не скажет ему в опухшее от старки лицо-харю:

– У тебя, ясновельможный, невинные глаза, как у всех негодяев!

В не желавшем умирать за чужие доходы коронном войске послышались разговоры: «Что из того, если мы победим Хмельницкого? Гнездо мятежа в Украине плодовито. Даже если бы мы были сторукие гиганты, то и тогда бы не совладали с этой казацкой гидрой, у которой вместо одной срубленной головы вырастают десять. Если мы погубим наше войско, то для Речи Посполитой случится великая беда. На бога, панове отступаем». Отступали шляхтичи во главе с Потоцким и жгли Украину везде, куда могли дотянуться, инстинктивно понимая, что уже никогда не вернутся на ее молочные реки и кисельные берега, слыша слова Хмельницкого, что польское войско само зажгло себе погребальные факелы.

В ночь на 14 мая польское войско у Корсуни встало на прекрасной позиции, имея между собой и догонявшими их казаками реку Рось. Это была сильная боевая позиция на возвышенности, и выбить с нее десятки тысяч хорошо вооруженных и обученных жолнеров можно было только в кровопролитном бою грудь в грудь, при условии, что атакующих втрое больше защищающихся. Поляки быстро успокоились и приободрились, жолнеры быстро возводили в прямоугольном шляхетном лагере высокие валы, выкапывали глубокие рвы и окопы, а из коронных шатров на холме под звон серебряных чарок и келехов уже раздавались гоноровые разговоры, которые не мог слушать даже заткнувший уши Вседержитель:

– Ясновельможный так все село и сжег дотла? Со всеми хлопами? Вот начадил быдлятиной сильно!

– Досконале! Не манерничать надо со скотами, а лить им сала за шкуру.

– У меня, проше пана, если хлопы чуть слово скажут, сейчас их на кол и падла их не велю хоронить, а бросать по полям.

– Отлично удобрение, ясный пане.

– Панове, остановитесь! После вас ничего не останется ни богу свечка, ни черту кочерга! До правды, чуть что – я всех на свой суд, и тут же у меня все виноваты. Конфисковал имущество, проше пана, и wszistko w porzadku.

– Остроумно и досконале, ясновельможное панство. Нет никакого украинского народа, есть только наше рабочее быдло.

Не понимали шановные и гоноровые шляхтичи, что подобного слова могут произносить только нелюди, и вот-вот заговорят долго слушавшие панские беседы казаки. Так заговорят, что враз опухнут чертовы панские уши от казацких речей.

К вечеру 14 мая у Роси встало подошедшее от Чигирина восставшее войско Богдана Хмельницкого, все успевшего и все подготовившего. Казаки быстро стали строить свой оборонный табор и тут же через недалекую речную воду с пропахшего спиртным и уже укрепленного польского лагеря донеслось:

– Эй, собаки, сколько всего быдла в вашем лагере?

Казацкий ответ был мгновенным:

– Хлопцы с собой быдла не брали, завтра возьмем в вашем лагере.

Даже опешившие от жутко-веселого ответа шляхтичи понимали, что следующим утром прогремит решающий бой только для Украины, но не для Польской Короны. Погибнут рыцари Хмельницкого и негде будет взять других опытных бойцов, а значит, конец украинскому народу. Погибнет польская армия и король объявит в Речи Посполитой всеобщее шляхетское ополчение, королята оплатят новых наемников из Германии и Швейцарии, и все начнется сначала. Чем ты думал, Хмельницкий, когда поднимал бунт? Ты здорово помог гоноровому панству, бывший чигиринский сотник. Видно, напрасно говорили в Варшаве, что сам Конде Великий называл тебя природным полководцем. Завтра мы разобъем тебя, Зиновий-Болгдан и не возьмем в плен ни одного твоего схизмата. У Украины больше не будет казаков, а значит, не будет и Украины. У тебя, казацкий атаман, стоит за Росью пятнадцать тысяч твоих лайдаков и четыре тысячи татар. А где же твои сто тысяч хлопов? Интересно, твои пушкари умеют стрелять из притащенных к Роси орудий? В нашем шляхетском войске двадцать пять тысяч опытных и хорошо вооруженных жолнеров, которых от тебя прикрывают сорок грозных пушек. Ты на кого поднял руку, Хмельницкий? Иди, висельник, мы, паны, завтра ждем тебя в смертные гости.

Вдруг прилетел из-за Роси неслышный пока гетманский ответ и тут же почему-то убавилась пыхатая спесь уродзонных: «Шляхте нет места на земле, это позор человеческого рода. Вы, панки, жирные вши на нашем богатом воротнике, состоите целиком из одного жрущего в три горла ненасытного рта. Теперь я – ваша кара, ваш судья и палач. Мы будем судить вас голосом нашей совести. Это будет сабля, вся в человеческих слезах и крови. Вы же сами этого очень хотели!»

Коронные полководцы в подзорные трубы пересчитали за Росью всех казаков. Забыли они только о том, что в десяти километрах сзади от их почти неберущейся позиции ждала уродзонных Гороховая Дубрава. Узкая и единственная дорога немыслимого для поляков отступления от Корсуни шла между двумя лесистыми грядами холмов к Гороховой Дубраве и никак нельзя было развернуть на ней фронт панцирных хоругвей. А в конце этой дороги, в самой узкой Крутой Балке, уже выстраивались шесть тысяч отчайдухов, сделавших невозможный обходной марш, и их предводитель яростный Максим Кривонос с трудом отодрал пальцы от своей всегда готовой к битве страшной сабли. Заступы вгрызлись в дорогу и полетела на нее земля, и появились быстро глубокие рвы и высокие валы поперек этого пути позора, и окопы и траншеи вдоль нее, и уже закрывали окопы непролазные засеки из поваленных деревьев, а прямо в лоб возможным полякам улыбались четыре казацкие орудия с большим запасом дробной картечи.

Богдану Хмельницкому опять был нужен полный разгром регулярных хоругвей двух коронных гетманов, ибо только их уничтожение могло дать ему время для создания армии и Украинской державы до следующего нападения нового войска богатой чужими деньгами Жечи – Речи Посполитой. По стратегическому замыслу казацкого гетмана меньшие числом воины при поддержке орды Тугай-бея должны были выманить поляков из не берущегося штурмом лагеря, проводить их с почетом до Гороховой Дубравы, загнать в засаду и уничтожить совсем. В невозможном боевом деле казацкие рыцари должны победить или умереть. Спокойно гудел успокоившийся от страха польский лагерь, знавший, что завтра он атакует и убьет никчемных хлопов. В накатившей короткой майской ночи тихо спал казацкий табор. Витязем были нужны все силы и еще силы, и неведомо еще какие силы, чтобы победить в непобедимом бою. У сильного всегда бессильный виноват. Завтра, 15 мая 1648 года, про героев Богдана Великого так не посмеет сказать никто.

Рассветный туман от Роси расползался в стороны стоявших на расстоянии полутора километрах друг от друга польского и украинского лагерей. Польская легкая и тяжелая конница медленно строилась справа от центральных таборных ворот, из которых неспешно выходила мушкетная пехота, неотвратимо заполняя пространство у речного берега. На противоположной стороне уже выстроились казацкие полки. Хмельницкий знал, что правый фланг его войска упирается в заболоченную пойму, по которой не смогут пойти в атаку ни конные, ни пешие жолнеры. Справа уже стояла орда Тугай-бея, готовая к пусть и медленному, но к широкому фланговому удару. Взятые в Желтых Водах тяжелые орудия были расставлены по казацкому фронту в трех батареях, но их ядра не долетали до польских укреплений. Пушкари были готовы начать частый огонь, чтобы закрыть черным дымом передвижения полков Хмельницкого, который понимал, что ударить в центр его позиции может только сумасшедший, решивший положить свое войско под дробовой и картечный ураган противника. Потоцкий должен атаковать его левый фланг там, где Роси почти нет. Именно там тремя линиями казацкий гетман выстроил свои лучшие пешие и конные полки, за которыми Ганджа расставил пятнадцать крепких возов-тачанок и уже на них стояли прикрытые железом легкие пушки-фальконеты. Слева же на холме находился шатер Хмельницкого и весь его штаб, за которым незаметно для вражеского берега выстроились два лучших запорожских конных полка. Хмельницкий сосредоточил на месте предполагаемой шляхетной атаки почти десять тысяч воинов, атаковать которых должны были более пятнадцати тысяч лучших польских жолнеров. Богдан уже знал, что бойцы Кривоноса готовы встретить отступавшего врага в засаде Крутой Балки и что посланный им казацкий отряд успел разбить и раскопать вторую дорогу к Богуславу, по которой могли отойти поляки. До частных хоругвей Иеремин Вишневецкого, находившихся недалеко от полтавских Лубен, было более ста километров, но особые группы запорожцев по приказу гетмана уже собрали и угнали в тайные места на Днепре все лодки от Черкасс до Кременчуга, и внезапного удара восьми тысяч солдат шляхетных полков в казацкий тыл можно было не опасаться. Богдан Великий всегда предусматривал все и вся, побеждая противника не только в кровавых битвах, но и удушая его в мягких кошачьих объятиях неожиданной смерти, от которой не было защиты, потому что нельзя защититься от того, чего не видно.

Николай Потоцкий никогда не выступал с речами перед своими жолнерами, но Богдан Хмельницкий никогда не посылал на смерть товарищей по оружию без прямого и все объясняющего казацкого слова. Богдан остановил своего коня перед суровыми рядами молчаливых полков, напряженно слушавших каждое слово своего гениального гетмана:

– Браты-казаки и все славное товарищество! В крови и кандалах наша родина мать. Ее песни стали стонами, а улыбка – предсмертной судорогой. Сегодня настал час суда, отмщения и освобождения. Панята говорят, что мы волки. Но на волках землю не пашут, их за уши не удержишь. Поднесем, братья, ляхам такого меда и хмеля, чтобы закружилась голова у всей Польской Короны. Зададим, хлопцы, кровавый банкет нашим незваным благодетелям, устроим им такую пирушку, какой не было и в пекле на свадьбе черта с ведьмой! Начинается жуткий пир, на котором наши враги запляшут до упаду. Казацкая судьба нам часто была мачехой, но еще жива сабля, наша казацкая мать!

Да исчезнут с лица земли все угнетатели и поработители тружеников! Вырвем из рук бессмысленных мучителей нашу дорогую отчизну! Поклянемся, браты-казаки, что не пожалеем ни крови, ни жизни и не отступим до тех пор, пока на нашей земле не останется ни одного поганого ляха! Смелыми Бог владеет, а доблести открыт доступ в небо. В этой битве решится судьба нашего народа. На погибель врагам!

Закончил Богдан свое гетманское слово и тут же вылетели из ножен пятнадцать тысяч казацких сабель и ударились друг о друга, образовав в чистом майском небе железный частокол и задрожал воздух и сильно плеснула волна Роси в жолнерскую сторону от единого боевого клича:

– Клянемся, клянемся страшной карой господней!

Внимательно смотрел на казацкое войско с правого фланга сосредоточенный до черноты Тугай-бей и совсем не завидовал его противнику, уже выстроившемуся для атаки справа от своего лагеря. Перекопский оглан подозвал ближних нукеров и приказал им захватить в плен после неизбежного разгрома коронного и польного гетмана и побольше разодетых знатных князей и шляхтичей для богатого выкупа. До татар почти долетали слова Хмельницкого в дыму орудийного прикрытия, отправлявшего свои железные шеренги на предназначенные им места:

– Не рубите, хлопцы, сдающихся. Нельзя обвинять пущенную стрелу за то, что она летит вдаль – виновна рука, спустившая тетиву. Стреляйте, друзи, метко, пуль не марнуйте. Будьте в атаке так же быстры, как убегающие ляхи. Половина жолнеров не воины, а шляхтичи из надворных команд, откормленные кабаны-блазни. Смотрите сколько накопали мы шанцев, как будто вся наша украинская земля вздыбилась перед ляхами. Тяжелая панцырная конница большим фронтом не развернется, а прорвавшиеся хоругви встречайте лесом пик, расступайтесь на стороны перед ними и бейте с боков.

Богдан Хмельницкий, наставлял и расставлял под дымовой завесой гремевших и гремевших пушек отчаянные полки и каждое его слово било как молот в храбрые сердца и видел казацкий гетман, что владеть такими сердцами – счастье. Гений подготовил все для победного кровавого боя, и он начался.

Великий коронный гетман Речи Посполитой отдал первый приказ в сражении, в котором участвовали почти пятьдесят тысяч воинов, и легкая польская кавалерия пошла в атаку на левый фланг и центр казацкого войска. Тысячи всадников перелетели Рось и понеслись в лоб суровым шеренгам. Рыцари дождались зарвавшихся поляков до расстояния мушкетного выстрела и ахнули залпами свинца в упор по атакующим хоругвям. Первые ряды уланов упали, а вторые и третьи смялись.

Богдан видел, что за легкими хоругвями уже готовы разгонять своих железных коней тяжелые панцирные полки и отдал свой молчаливый приказ. Принявшие на себя первую атаку реестровые полки Михаила Кричевского усилили залповый огонь до предела и на гетманском холме было хорошо видно, как шарахались и вставали на дыбы кони с всадниками, тут и там на зеленую землю падали жолнеры, ряды хоругвей мешались и сидевшие в седлах стали наскакивать друг на друга. Гетман посмотрел влево – вылетевший по его приказу ниоткуда отборный полк Ивана Богуна вовремя ударил в правый уланский бок.

Две тучи всадников влетели в страшный удар. В громовом лязге копья упали на копья и мертво скрестились еще чистые до блеска сабли, начавшие дикую рукопашную резню. В лесе вздыбившихся к ужаснувшемуся небу клинков полетели с коней пышные шляхтичи и удалые казаки. Панство и казачество отчаянно рубилось, платя друг другу смертью за смерть и умирая в безнадежном кошмаре под копытами топтавшихся на трупах боевых коней.

Все глубже и глубже вгрызался яростный клин витязей Богуна в уланские хоругви, которые шаг за шагом, крок за кроком стали медленно подаваться назад, постепенно накатываясь на стоявшую сзади тяжелую кавалерию, уже не рисковавшую двинуться с места в свою убийственную панцирную атаку. Стремительный казацкий натиск нарастал, и Хмельницкий уже был готов к ответу Потоцкого.

Раз! Сразу же с двух сторон на полк Богуна ринулись новые уланские хоругви и стали сжимать его с фронта, и с тыла, и с фланга. Богдан поднял булаву и тут же справа полк Луки Мозыри со всего разогнавшегося конского скока сквозь расступившиеся передовые линии ужасающей кровавой улицей прошел дугой сквозь польских всадников, сдвинув часть их под убийственный залп шеренг Михаила Кричевского и ослабив напор на рыцарей Ивана Богуна.

Несколько все еще плотных рядов активно отбивавшихся легких всадников медленно откатывались к панцирным хоругвям, между которыми уже были установлены готовые палить дробью и картечью десятки тяжелых орудий. Хмельницкий скомандовал и пешие полки Ивана Сулимы и Данилы Нечая быстро из фронта и через Рось двинулись вперед и чуть вправо, чтобы сжать фронт улан и не дать батареям поляков открыть убийственный огонь.

В сотне метров от польских укреплений, перед так и не получившими возможности открыть огонь и атаковать артиллерией и крылатыми гусарами начал вырастать вал трупов. Казаки Богуна слева, поддержанные залповой стрельбой полков Сулимы и Нечая с фронта, прорвались к панцирной коннице и с дикой отвагой ярости полетели на копья крылатых гусар, безуспешно стараясь проломить их стальную стену.

Над головами сцепившихся в смертном ужасе врагов, крепко державших окровавленное оружие, переливался искрящийся рой от молотивших воздух и тела сабельных ударов. Полки и хоругви противников перемешались и все рубили всех, и яростные боевые кони кусали друг друга и всадников, гроздьями падавших под их подкованные смертью копыта.

Потоцкий отдал вынужденный Хмельницким приказ, и тяжелая кавалерия непобедимая гордость Польской Короны, без необходимого обязательного разгона, несмотря ни на что, двинулась вперед, сдвигая к Роси бившийся перед нею несдвигаемый вал живых и мертвых. Тысячные лавины всадников с посеребренными крыльями за спиной, изначально мешавшими татарам набрасывать на кавалеристов арканы и вырывать их из седел, выбились за линию орудий и неотвратимо стали сдвигать к Роси полки бешено рубившихся казацких храбрецов. Сразу же за гусарами из лагеря двинулась вперед и тяжелая коронная мушкетная пехота из опытных жолнеров.

Богдан Хмельницкий все увидел и, наконец, немного перевел дух. Пятнадцать тысяч казаков сжатыми до крови зубами уже несколько часов, несмотря ни на что, держали фронт перед двадцатью пятью тысячами конных и пеших жолнеров, пока без помощи ждавших своего часа четырех тысяч татар Тугай-бея и шести тысяч хлопцев Кривоноса, готовых к засаде в Гороховой Дубраве. В линейном затяжном боестолкновении на малом участке фронта завязли все польские хоругви и у Потоцкого больше не было резервов, кроме военных слуг шляхты в опустевшем, наконец, лагере.

Под страшным напором тяжелой кавалерии, казацкие шеренги в кровавой пене медленно откатывались по всему фронту, но отступали, а не бежали завязнув в бою до невозможного предела. Под Богуном, Нечаем и Чарнотой убили лошадей, но все полковники отчаянно держали боевые линии своих геройских витязей, ни разу не разорвавшиеся в течение этих ужасающих утренних часов.

На холме с двумя запорожскими конными куренями за спиной стоял Богдан Хмельницкий и его трубный голос перекрывал неперекрываемый рев этой висевшей на волоске битвы. Он хорошо видел, что столпившиеся во множество сжатых рядов польские хоругви прорывают казацкий фронт на стыке с центром и левым флангом, почти там, где он этого ждал. За державшими линию боя казаками, сзади в низкой лощине, уже грозно стояло снятое гетманским приказом из центра, ставшего символическим, нетронутое рукопашной схваткой каре опытных реестровиков Михаила Кричевского, ожидая взмаха гетманской булавы Богдана, знавшего, что его витязи живыми не отступят ни перед кем. Хмельницкий, мертво сцепивший зубы, с лицом из камня, ждал панцирного прорыва, ждал и видел, как по всей линии ураганного ближнего боя все чаще и чаще под ударами страшных восьмикилограммовых палашей крылатых гусар падают его беззаветные рыцари.

За прорывавшейся тяжелой кавалерией уже выстроились смешавшиеся было до этого конные хоругви и их было намного больше, чем могло выдержать реестровое каре. Хмельницкий приказал, и пешие казаки усилили огонь по центру и на правом фланге, сковав боем коронную мушкетную пехоту, а справа, наконец, в тысячную атаку на левую сторону польского лагеря почти по болоту ринулись татары Тугай-бея. Стоявшие за панцирной конницей уланские хоругви снялись с места и покатились вдоль всей линии боя на перехват разгонявшейся и очень опасной в массовой атаке орды.

Хмельницкий попытался вытереть холодный пот, но не успел. Многотысячный железный клин крылатых гусар, слева и справа от которого яростно кипел ужасающий рукопашный бой, прорвал казацкий фронт. В реве почти случившейся победы, разлетевшиеся панцирные хоругви мчались в хлопский тыл, чтобы двумя крыльями ударить в его задние ряды и закончить, наконец, этот многочасовой кошмар.

Тысячи гусар с размаху влетели в приготовленный для них хмельницкий мешок. По бокам оставленного для крылатых коридора оказались валы и окопы, которые не смогли бы перескочить даже их великолепные железные кони, а справа от распластавшихся в полупобедном полете панцирных лав, почти под гетманским холмом, польские полки встречали передвижные фальконеты Ивана Ганджи.

Хмельницкий посмотрел в сторону невидимого в пороховом дыму Кричевского и на ближнего Ганджу, которые знали, что им делать. Первая шеренга каре из самых метких стрелков по неслышимой команде опустилась на колено и, как и стоявшая за ней вторая шеренга, приготовила мушкеты к залповому огню. Четыре задних ряда были готовы быстро перезаряжать ружья и передавать их вперед. Седьмая задняя шеренга с трехметровыми пиками уперла их концы в землю, чтобы в секунды прикрыть стрелков от возможного прорыва хоругвей. Копья шестой и пятой шеренги шалашами стояли сзади.

За двести метров и двадцать секунд до удара мчавшихся панцирных полков над каре загремела команда Хмельницкого, повторенная Кричевским:

– Выстрелов даром не тратить, прицел в ноги гусарских лошадей!

Прямоугольник замер и, наконец, услышал приказ открыть огонь залпами:

– Пали!

Приказ, раздавшийся от пятнадцати орудий на возах, делавших каждое по выстрелу, в три минут был выполнен мгновенно и четко.

Одновременный ужасающий и все повторяющийся удар казавшегося бесконечным свинца с фронта и фланга ахнул в прорвавшийся хоругвенный клин и обрушил его насмерть. Ад накрыл поле убийственного прорыва. Покрытые броней гусарские лошади падали рядами, взвивались на дыбы, вырывались из строя в стороны, роняя серебряных всадников, и их крылья со всего размаху втаптывались в украинский чернозем. За безумно летевшими конями волочились пышные всадники с застрявшими в стременах ногами, в предсмертных конвульсиях опрокидывались лошади и давили закованных в железо гусар, умиравших в грязи и крови, и рос перед боевыми орудийными возами и казацким каре вал из польских трупов, в который с размаху влетали все новые и новые лавы панцирных воинов. А из великолепного убийственного прямоугольника гремели и гремели команды «Пали! Пали! Пали!», и залповый свинцовый ураган накрывал и накрывал шляхетные шеренги, и без перерыва перелетали нескончаемые заряженные мушкеты из задних казацких рядов в передние, ахавшие и ахавшие по стираемой с украинской земли гордости Польской Короны, и каждые три минуты прокладывали улицы во вражеских рядах орудия с возов-тачанок яростного Ивана Ганджи. Неудержимая до этого нигде и никогда фронтальная атака панцирных хоругвей была удержана и почти опрокинута рыцарями Богдана Хмельницкого.

На левом углу каре, залитым своей и чужой кровью, отчаянная Люблинская хоругвь крылатых гусар через трупы своих товарищей прорвалась к казацким шеренгам, но тут же налетела на уже ждавшие ее неподъемные страшные пики, наклонно стоявшие грозным тройным частоколом. Первые казацкие ряды пикинеров попали под навал железных всадников и коней, с распоротыми брюхами давившими своих и чужих, и страшный лязг боевого железа о латы накрыл поле боя.

К углу каре, где залповый огонь был наполовину слабее, к мертво проламывавшимся в его центр гусарам через свинцовый дождь ринулся весь польский панцирный строй и всей своей неимоверной железной массой навалился на державшихся из последних сил казаков. Подоспевший с подмогой из задних рядов Кричевский утроил плотность прорываемых шеренг, но тяжелая кавалерия, увязшая в рукопашной, продолжала прорубаться вперед и влево к центру, стремясь разорвать вражеский строй и над крылатыми всадниками все громче и громче ревело хриплое «vivat, погибель быдлу!»

Казацкий угол падал рядами, но воины умирали там, где стояли, не двигаясь с места. В крови и пороховой гари обтесываемый с трех сторон железный жолнерский клубок неостановимо вползал в каре и казалось, что уже нет никаких человеческих возможностей сопротивляться этой ужасающей силе.

В самый нужный момент с гетманского холма взвыли трубы и ударили литавры и на угол каре с флангов прямо на воронкообразно расширяющийся и расширяющийся гусарский клин ударили конные полки Ивана Богуна и Матвея Гладкого. Залитому черным дымом небу показалось, что сами демоны войны и смерти полетели на панцирных всадников отовсюду, и не было на казацких витязях никаких железных лат, а только стальные сердца и твердые руки с саблями.

Крылатые гусары попытались развернуть фронт на новых врагов, не успели и получили страшный казацкий удар. Гудело и лязгало железо, гремели выстрелы, частокол откатывающихся пик враз остановился и начался небывалый в Речи Посполитой разгром не знавшей поражения ее великолепной тяжелой конницы. В проклятиях и стонах гусарские палаши бились о казацкие сабли и одна за другой гибли польские хоругви. Вой, выстрелы, лязг оружия слились в невообразимый рев, и железных рядов крылатых гусар не стало. Дыра недавнего прорыва в казацком фронте быстро затягивалась полками Ивана Гири и Мартына Пушкаренко, а по всей линии боя к польскому лагерю под защиту пушек отползали расхристанные группы всадников, теряя и теряя бойцов, и слоистый дым волнами клубился над залитым кровью полем небывалой битвы.

За отступавшими поляками неостановимо двигался весь казацкий фронт и никак не давал опомниться гигантскому коронному войску, превратившемуся просто в вооруженную толпу. Хмельницкий видел, что разрыв между двумя линиями отступающих и атакующих вот-вот достигнет необходимых для открытия убийственного артиллерийского огня двухсот метров, и прямо в лоб накатывающимся казацким рядам от польских укреплений угрюмо смотрят сорок тяжелых орудий, чей залп дробью и картечью может легко положить в землю целое победное войско.

– Гей, хлопцы, в атаку, в победу!

Богдан поднял своего уже знаменитого аргамака на дыбы и боевой конь, захватив под копыта все огромное поле под холмом, чудовищным скачком ахнул вперед и полетел бурей прямо на почти готовые к смертельному залпу пушки, и уже летели за своим героем полки гетманского резерва во главе с Мартыном Небабой и Филоном Джеджалием. Над содрогнувшимся полем сражения раздался завораживающий грохот тысяч копыт боевых коней и изнемогавшие в бесконечной битве казаки все до одного увидели, как прямо на почти готовые смести их с лица земли коронные батареи двумя разлетающимися крыльями вынеслись великолепные запорожские полки и во главе их ураганом мчался казавшийся огромным всадник на белом коне, в длинном малиновом плаще-кирее и в шапке с двумя высокими страусиными перьями.

Над разом взорвавшимися казацкими рядами раздался тысячеустый рев: «Гетман! Гетман ударил! Хмель летит! Боже, увидеть и умереть!»

Опытные, обученные в Германии польские пушкари не могли оторвать завороженных глаз от бешено летевшей на них гетманской смерти и, вместо убийственного для казаков залпа, уводили артиллерию за земляные укрепления и вползали в лагерь вместе с ними разгромленные польские жолнеры. Резерв Хмельницкого во главе с гетманом ужасающе влетел в клубящееся страшное побоище у двойных лагерных ворот, и в многочасовой Корсунской битве наступил мгновенный перелом. Казацкие полки окружали польских всадников в железные кольца, исчезавшие прямо на глазах пораженного небывалым зрелищем неба, и дорывал и дорывал до шнура Богдан и его герои непобедимые в совсем недалеком прошлом конные хоругви. Запертые в лагере две тысячи украинских драгун смогли, наконец, пробиться к своим товарищам по оружию.

Пушкари все-таки увезли почти все не сделавшие ни одного выстрела орудия за окопы, но прямо перед ними шла страшная польская резня и от крылатых всадников неслось в надвинувшееся на них небо: «Подмоги! Подмоги! Подмоги!» Взбесившиеся всадники на взбесившихся лошадях рвались в лагерь очертя головы, давя своих, и бил им в лоб Богдан Хмельницкий с запорожцами, а слева атаковал Иван Богун с витязями, а справа угрожающе раскатывался Тугай-бей во главе моря татарских бойцов. Поляки давили своих в воротах и казалось, что не пышное и непобедимое шляхетное войско, а скаженное звериное стадо спасается от степного майского пожара. Жолнеры с выпученными от увиденного кошмара глазами толпой накрыли кипящий морем лагерь, и везде раскатывалось только одно слово «Спасайтесь!» и шляхетные гоноровые знамена летели в позорную грязь под копыта коней, на которых, как и на их разодетых еще всадников, упал ужас.

Везде лежали груды человеческих и конских трупов и толпы очумелых лошадей с пустыми седлами носились по насквозь залитому кровью полю битвы, доводя хаос сражения до немыслимого предела. Багровый диск уходившего, наконец, за горизонт солнца скрыли черные пороховые тучи, и битва прекратилась сама собой. Обозные собирали раненых и рыли братские могилы, видя, как железные хмельницкие клещи с трех сторон зажимают полубезумный и, конечно, отрезанный уже от воды польский лагерь, оставляя ему выход только к Гороховцам.

Хмельницкий и его герои прекрасно понимали, что у почти окруженных поляков нет воды, только вино и еда, а главное, нет корма для боевых коней, а без панцирной конницы коронного войска просто не существует. Богдан скомандовал отдых и короткий совет. Было ясно, что на рассвете Потоцкий начнет отступление к предусмотрительно оставленному ему Богуславу, чтобы не погибнуть обессиленным. Над полем битвы дымился пар от пролитой за весь длинный световой день казацкой и шляхетской крови. Измученный Богдан понимал, что это еще совсем не конец. Коронное войско только сравнявшееся по количеству с казацким, деморализованное, но совсем не уничтоженное, не должно опомниться, а просто отступить к Гороховой Дубраве, в которой ползающие на коленях жолнеры, в воплях отчаяния и мольбах о пощаде, обезумевшие от страха собственной неминуемой смерти, должны превратиться в трупы, оставив Речь Посполитую без опытных солдат. Утром 17 мая Украина узнает, что коронное войско во главе с великими и польными гетманами разбито казаками дотла. Она узнает о невиданном разгроме регулярной армии Польской Короны и как один человек поднимется на борьбу за собственную свободу. Максим, витязь, ты слышишь меня?

– Слышу, батька. Слышу и жду. Не турбуйся, встретим гоноровых как следует. Пусть молятся, гады, хотя бог и не помогает негодяям.

Черным рассветом 16 мая 1648 года Потоцкий вывел пришедшие в себя хоругви из обреченного лагеря к предусмотрительно оставленному ему Богуславу. По традиции Речи Посполитой, не ценившей ничьих жизней, войско шло не только без разведки, но и без боевого охранения. Дорога впереди была пуста и безжизненна, потому что Максим Кривонос не пропускал к Роси никого, кто мог бы сообщить пышному панству о его засаде в Гороховой Дубраве.

Жолнеры шли четырехугольником в восемь рядов, с орудиями и пехотой в центре, справа вел кавалерию Потоцкий, слева – Калиновский. За хоругвями в полной видимости невооруженным глазом широкой линией двигались конные полки Хмельницкого и татары Тугай-бея. В восемь часов утра гетман и оглан начали карусельные атаки польского передвижного лагеря с тыла и флангов, не давая его начальникам сосредоточиться, увидеть и обойти смертельную ловушку-засаду, до которой оставалось всего несколько километров.

В половине одиннадцатого часа обоз спустился с широкого пологого холма и увидел впереди густой и, казалось, бесконечный лес, в который вела совсем узкая дорога-просека. Потоцкий обрадовано заявил, что теперь казаки и татары не смогут ударить с флангов и вынужденно изменил надежный походный порядок своего войска. Длинной змеящейся колонной хоругви, естественно, без передовых дозоров, стали медленно втягиваться в убийственный для них лес.

Тяжелые возы, тащившие мортиры и поставленные находившимися в твердом уме и трезвой памяти коронными гетманами почему-то впереди, с ходу разбили дорогу, еще не высохшую с дождливой весны. Обоз начал вязнуть, лошади с трудом тащили пушки в глубокой майской грязи, несколько возов опрокинулись в канаву по сторонам дороги. К двенадцати часам дня все польское войско вошло в лес и сзади уже перекапывали и заваливали единственный выход казаки. Кукушки, которые в мае так долго не кукуют, цепочкой сообщили засаде, что все двадцать тысяч поляков заперты в лесу и из смертельной ловушки теперь смогут выбраться только поодиночке. Не выберутся, мрачно улыбнулся Максим Кривонос, уже закрывший лесную дорогу тройными казацкими цепями с обеих сторон и даже, казалось, сверху.

Дорога еще сузилась и Потоцкий спросил у кажется знавших местность офицеров, когда кончится эта непроходимая чащоба, чтобы войско могло выйти на широкую опушку и развернуть хоругви на неуемное быдло, для которого, кто бы мог подумать, не хватило одних плетей-канчуков. Сейчас пройдем Крутую Балку и через два километра выйдем из Гороховецкого леса на простор, услужливо ответили нахмуренные командиры, опытной кожей уже почувствовавшие смертельную опасность, от которой не защищают ни латы, ни смелость.

Внезапно движение войска остановилось потому, что дороги впереди больше не было, а только какой-то кошмарный каменно-земляной завал с четырьмя непонятными отверстиями на расстоянии метра от земли. Что это, капризно-требовательно спросил непонятно у кого пожизненный и не участвовавший ни в одной битве великий коронный гетман Речи Посполитой Николай Потоцкий, по закону отвечавший за тысячи доверенных ему солдатских жизней. А это – ваша долгожданная засада, – ответил ему полковник возрожденного украинского Войска Запорожского Максим Кривонос, и залп четырех казацких орудий прямо в лоб остановившейся польской колонне-змее разорвал вдруг сгустившийся от ужаса воздух.

Тысячные выстрелы раздались по всему периметру лесной дороги и справа, и слева, с спереди, и сзади и, кажется снизу. Поляки бросились назад, но там им улыбнулась высокая и непроходимая стена из наваленных камней и глины, из которой залпами как всегда сменяемые били казацкие ружья. В Крутой Балке наступило польское пекло для восемнадцати тысяч гоноровых шановных панов, и ад следовал за ним.

Позднее оставшиеся в живых шляхтичи уже из пленного Крыма писали в Варшаву: «За полчаса до полудня мы отошли с лагерем за полторы мили в несчастную дубраву под Гороховом. При входе в болотистую рощу много возов завязло и перевернулось. К ним подбежали татары и казаки. Мы отстреливались из заряженных дробью пушек и мушкетов. С двух сторон враги обрушили на нас тяжелый удар. Лагерь вошел в эту дубраву как в мешок и дальше продвинуться не мог потому, что дороги были перекопаны и перегорожены. Сзади на лагерь всей тяжестью жали татары, спереди и с боков казаки наносили большой урон из устроенных шанцев. Мы мужественно сражались, но попав в западню, не могли побороть силы превосходящего врага».

Никакого превосходящего врага, конечно, не было, и силы противников были равны. Четыре ужасных часа казаки и татары стирали польское войско с земли в Крутой Балке и, казалось, по шарахавшимся жолнерам стреляли и камни, и деревья, и земля, и небо и не было карателям ниоткуда никакой защиты.

Пули насквозь прошивали спешившихся гусар вместе с конями, сзади татары топтали польских солдат лошадьми и выдергивали из рядов арканами богато одетых шляхтичей, и специально посланные Хмельницким особые отряды разрезали войсковую колонну в трех местах, утроив невозможный хаос боя. Спереди и с боков бесконечно били из ружей отчайдухи Кривоноса, уже не раз окровавившего свою страшную саблю, от которой жолнеры кидались в лес и болото, и везде казаки настигали поляков и рубили их как снопы.

В смятении, хаосе и панике только волынский князь Кароль Корецкий пробил на малый час пушечными ядрами дорогу вперед и вывел из смерти свой тысячный Полесский полк. Прорыв быстро залатали казаки и к четырем часам страшного майского дня, второго дня корсунскго сражения, Крутая Балка была устлана шляхетными телами, как пожелтевшими листьями осенью. К концу 16 мая 1648 года кровь текла по лесной дороге бесконечным ручьем, смертный страх накрыл небо и землю, а из двадцатипятитысячного совсем недавно оккупационного коронного войска в живых остались никогда не любившие умирать гетманы Николай Потоцкий, Мартин Калиновский, восемьдесят знатных шляхтичей, сто тридцать офицеров и полторы тысячи солдат, тут же длинной змеей отправленные Тугай-беем в Крым на пленный выкуп.

Хмельницкий и его войско получило еще сорок самых современных тяжелых орудий, огромное количество огнестрельного и холодного оружия и весь обоз с боеприпасами. Особенно обрадовался Богдан захвату походной гетманской канцелярии Николая Потоцкого с многочисленными секретными документами и письмами, дававшими нелестные характеристики многим сенаторам, магнатам и королятам, что позволяло Хмельницкому в контрпровокационной войне столкнуть гоноровых нобилей их бараньими лбами.

Богдан Хмельницкий проводил Николая Потоцкого в позорный плен словами:

– Те, кто шли брать нас в неволю, сами в нее попались. Ясновельможный гетман больше не хочет добывать Запорожскую Сечь и меня?

Погубивший своей военной тупостью лучшее войско Речи Посполитой, Николай Потоцкий своим ответом попытался спасти свое гоноровое лицо, забыв, что нельзя спасти то, чего нет:

– Меня победили татары, а не твоя разбойничья сволочь. Чем заплатишь, хлоп, татарам?

Ждавший этого гонорового ответа Богдан ответил садисту под хохот внимательно слушавшего разговор казацкого войска:

– Тобой и тебе подобными, называющими нас хлопами.

Шел великий коронный гетман дорогой заслуженного позора под аркан Тугай-бея и слышал острое украинское слово:

– Эх, Потоцкий, у тебя разум жиноцкий, не годишься гетманувати!

Видевший Корсунскую битву и ее конец шляхтич позднее писал: «Гетман Потоцкий, быв в преклонных летах, больше думал о келехах и бутылках, а также о смазливых паненках, чем о благе Речи Посполитой. Постоянно преданный пьянству и распутству, он погубил войско и нанес посрамление Польше, погубил опытных воинов и сынов отечества».

Шляхетство любило шулерски сваливать вину с больной головы на здоровую, но дело было не только в чванливой тупости законно избранного на высший военный пост в огромном государстве великом коронном гетмане – никчеме. Дело было и в самой Украине, после десятков лет антиаккупационных казацких восстаний обретшей своего гения Богдана Великого. Не гаючи часу и не теряя времени, Хмельницкий уже готовил универсал о том, что казаки со своим законно избранным гетманом восстали не против умершего 10 мая в Литве короля Речи Посполитой Владислава IV, а против наглых и зарвавшихся навсегда королят, и это была правда. В битвах информационно-психологического противодействия, как, впрочем, и в жизни, лгать нехорошо, но не договаривать необходимо. Казацкий гетман уже 18 мая продолжил задуривать голову самому уродзонному и гоноровому панству в мире, чтобы ему не пришло на ум быстро объединить колоссальные силы и убить еще не разгоревшееся восстание. Как там у древних: «Ах, задурить меня не трудно, я сам задуриваться рад!»

Страстное возбуждение охватило всю Украину, с восторгом смотревшей на своего гения заплаканными от горя и радости глазами. Дни справа и слева от Днепра летели часами, а часы минутами. Иван Богун, «характерник» и вторая сабля Войска Запорожского понимая, что Богдана Хмельницкого вот-вот начнут по настоящему убивать, передал ему половину своего особого отряда характерников во главе с обоеруким сабельным воином и мастером боевого гопака Максимом Гевличем. И Хмельницкий и Богун проходили школу удивительных бойцов в Пластунском курене Запорожской Сечи и хорошо знали, что могут сделать эти незаметные казацкие богатыри.

Великолепный Богун, которого враги называли «чрезвычайно наглым и отчаянным казаком-чародеем», очень вовремя передал побратиму гетману особую личную охрану. Через два дня после того, как в ближнем боевом охранении Богдана встали четырнадцать характерников, Хмельницкий попал в великолепно организованную двойную шляхетную засаду, выйти живым из которой у него не было никаких шансов.

Жарким июльским днем маленький отряд гетмана Войска Запорожского, на несколько дней оставившего Белую Церковь, двигался к Чигирину и Субботову. Характерники Максима Гевлича охраняли Богдана Хмельницкого «казацким веером длинным основанием вперед», прикрывая его не столько от сабли, сколько от внезапного оружейного залпа снизу. Хмельницкий смотрел на каменно спокойных хлопцев-витязей и был очень благодарен Богуну, сохранившему с его помощью школу страшного украинского невидимого боя в любом положении и ситуации. Конвой еще не добрался до Богуслава, купола белоцерковских храмов белели вдали на фоне ярко-голубого неба, но гетман, уставший от бесконечных смертельных революционных проблем, уже радовался завтрашней встрече с семьей.

– Впереди засада. Тридцать бойцов, опытные, стоят с ночи, пропустили три казацкие отряда с возами, а значит ждут, скорее всего нас. Расположились в яру, в двух километрах отсюда, в деревьях вдоль дороги с двух сторон.

Максим выслушал дозорного хлопца и вопросительно повернулся к слышавшему все Хмельницкому, который тут же ответил:

– Никак до шляхты не доходит, что дурней в казаки не принимают, дурнями тыны подпирают. Их всего двое на одного. Атакуем. Только пленного возьмите, надо узнать, кто такой ловкий проложил дорогу в ставку.

Характерники недолго переговорили, и конвой рысью двинулся в засаду «казацким веером длинным основанием назад». Рыцарям было ясно, что никто не собирается брать в плен надежду Украины, поскольку обязательные казацкие погони не дадут вывезти гетмана для дикой казни на польские территории. Засадники подождут, пока в них въедет хмельницкий конвой и в тридцать ружей и шестьдесят пистолей его сотрут.

Боевой гопак в конном строю решили не танцевать. В ограниченном пространстве засады среди деревьев характерники ударят с разных сторон первыми особыми мушкетами, пробивамющими панцири сантиметровой толщины, четырьмя пистолями и двумя саблями каждый. Восемь казацких воинов двумя группами незаметно отделились от гетмана, и ушли в засаду на засаду. Когда семеро витязей с Хмельницким приблизятся к ней на пистолетный выстрел, а стрелять опытные жолнеры будут только наверняка, хлопцы откроют убийственный огонь с двух сторон и тут же вслед за мушкетами и пистолями покинут ножны знаменитые казацкие полуметровые метательные кинжалы без гарды, и полетит во врага их совсем не один десяток.

Маленький отряд неброско одетых всадников рысью подъезжал к засадному яру, и птицы рассказали Максиму и гетману, что восемь бойцов в двух группах уже готовы к шляхетским смертям. Напряжение перед мгновенной схваткой всегда с неожиданным результатом разлилось в жарком, почти остановившемся воздухе.

Как всегда внезапно ударили выстрелы, восемь и тридцать два, а семерка уже россыпью влетела в яр, и опытные жолнеры никак не могли защититься от быстрой характерной гибели. Раненых среди засадных не оказалось, а к Богдану подвели еще ошарашенного секундным разгромом пленного. Гетман спокойно сказал:

– Скажешь правду, незаметно отпущу из лагеря.

Воин поднял глаза на Хмельницкого, помолчал несколько секунд и медленно произнес:

– Опасен только ты. Они все решили тебя убить, и королевичи-братья, и сенат, и нобили. Любой ценой. Не поможет огонь и металл, будет яд, предательство, что угодно. Твоей смертью занимаются самые опытные. Наша группа – только начало.

Витязи собрали кинжалы и вместе с пленным двинулись вперед. В уже почти вечернем воздухе четко раздался дважды повторившийся волчий вой, потом еще и еще. Максим повернулся к Хмельницкому:

– Наши от Богуна сообщают, что впереди еще засада, большая, семьдесят бойцов. Дорога назад, в ставку свободна.

Богдан тоже читавший звериные голоса, мгновенно ответил:

– Не ведать нам, казакам ни отдыха, ни покоя. Если не можем дать в ухо, дадим за ухо! Вызывай, Максим, сюда всех полковников, посмотрим, как шляхта охотится на казаков.

Над яром переливисто провыло, откликнулось тут и там, и уже через час примчавшиеся рыцари-полковники, радостно поздоровавшиеся с невредимым Богданом, внимательно смотрели на лесную дорогу, по которой двумя почти ровными рядами лежали мертвые польские засадники. Прискакали все побратимы, кто был в ставке – Иван, Максим, Данила, Федор, Иосиф, еще Иван, Филон, Михаил, Лука, Мартын, Матвей, Олекса, еще Иван, и еще Михаил, Максим, Федор, Василий, и все кто успел за этот короткий час.

Хмельницкий громко сказал собравшемуся к нему цвету Запорожского Войска:

– Если берешь чужую жизнь – будь готов отдать свою. Пышное панство впереди приготовило мне и всем нам недобрую встречу. Гей, витязи-полковники, а ну тихонько приготовьте для шляхетного привета кривули, поздороваемся с гоноровыми.

– Уже, батька, не задержим.

Сорок пять рыцарей быстрой рысью пошли навстречу неизвестно кого встречавшей смерти, а характерники заходили к засаде в бок, с запретом атаковать без приказа. Витязи-полковники были готовы заманить засаду в засаду, в которой Максиму Гевличу и его хлопцам могло и не достаться боевой работы. Однако досталось, приказ не замедлил, не задержался.

– Тому в горло хвост ведьмы, кто выдумал сюда дорогу! Однако, ни одна хлопская собака на Чигирин мимо нас не проползет.

В сумерках длинного летнего дня семьдесят шляхтичей второй засады нервно-весело переговаривались между собой и уже ждавшей их землей. Впереди, от Белой Церкви, раздался предупреждающий свист, командир поднял руку, и в очередной засадной роще распустилась мертвая тишина наступавшей, наконец, чудной украинской ночи.

Гей, казаки, летите вихрем в атаку, не считая врага, а только спрашивая, где он! Нараставший перед засадой топот вдруг обвалился четырнадцатью казацкими всадниками, среди которых на белом аргамаке виднелся кто-то в шапке со страусиными перьями. Характерники с вроде бы гетманом с размаху влетели в шляхетный мешок, вмиг закружились, развернулись, дали залп, сбивший несколько польских бойцов под копыта их готовых к погоне коней, и с криком «гойда» понеслись назад.

За попавшими в беду казаками на отдохнувших лошадях тут же рванулся весь засадный отряд, и уже, кажется, догонял этих наглых хлопов с их бешеным гетманом.

Неслись витязи-казаки, вытянувшись на своих боевых конях, заманивая под полковничьи сабли опытных ляхов, и без выстрела летели за ними польские шляхтичи и продолжалось это совсем не долго. Четырнадцать отчайдухов проскочили свою засаду на опушке лесной рощи и по особому пронзительному свисту вдруг рассыпались в пыль и исчезли в никуда. Засадная хоругвь собралась купой и всадники негромко заговорили друг с другом, видя перед собой пустую ночную белоцерковскую дорогу.

Вдруг в ночном воздухе ударил задорный голос одного из полковников Иванов: – Цо, панята, темно? Так ось мы вам присветим саблями в глаза!

Спереди и сзади, и в бок по шляхетному врагу одновременно ударили дождавшиеся засады побратимы и хлопцы Максима. В мах клинки упали на клинки, и мгновенный рукопашный бой загремел и все смешалось в кровавой рубке. Казацкие сабли как серпы в жаркий летний день на хлебной жниве крушили железные латы и шлемы неудачной погони-засады, и алая гоноровая кровь сначала брызгами, а потом почти струями полетела на землю, обгоняя падавшие и падавшие с коней шляхетские тела. В минуту чуть продолговатая опушка смутно запестрела панскими трупами, похожими на диковинные ночные цветы. Холодно-мертвым светом блестели лезвия уже очищенных в жирной земле казацких сабель, и бился от последнего оставшегося в живых командира яростный крик:

– Поединок! Гетмана!

Главного жолнера подвели к Хмельницкому. Полковники узнали лучшего ученика украинского православного шляхтича из Перемышля Михаила Володыевского, еще не знавшего, что он исконный польский маленький полковник, которому суждено погибнуть не от картечного удара в грудь, а при собственном ненужном взрыве, при защите Каменец-Подольска от турецкого нашествия. Володыевский считался одним из лучших фехтовальщиков Польской Короны, плохих учеников у него не было, но побратимы не останавливали своего гетмана, первую саблю Войска Запорожского, согласившегося на обоерукий бой-дуэль.

Противники встали друг против друга в широком, пылавшем факелами круге, несколько раз махнули вверх-вниз двойной холодной сталью, резким свистом разрубив уже слежавшийся после схватки ночной воздух. Сабли упали на сабли и раздались частые удары клинков о клинки. Сверкающими кругами летала мертвая, еще без новой крови сталь, со страшным железным скрежетом рубились поединщики и гремели над рощей непрерывные удары нечеловеческой злобы.

Хмельницкий сдвоено ударил и его удар был страшен! Никто сразу не увидел, что произошло. Лязгнуло, хрустнуло, и гетман Богдан уже шел назад к побратимым, держа в руках обе окровавленные сабли, а за ним медленно распадалась надвое засадная шляхетская сволочь.

Характерники доложив гетману, что ни один из семидесяти панов-жолнеров не ушел, выстроились своим походным строем, знаменитый отряд Войска Запорожского повернул к Белой Церкви и навстречу героям вышла вся казацкая армия, уже знавшая, что могло дважды произойти этим длинным июльским днем, и еще долго гремели и перекатывались вокруг Богдана и его полковников восторженные крики:

– Слава! Слава! Слава!

Тысячи лет никто из мириад правителей не переживал, когда приходилось применять на практике закон, гласивший, что цель оправдывает средства и это было правильно. В политике, если она не направлена против целого народа, важен результат, а рассуждать о том, какова цель, и какие приемы можно использовать при ее достижении, любили только философы, лицемеры и демагоги. Внешние и внутренние враги, в которых нигде и никогда не было недостатка, определяли правила государственно-политического развития, активно подтверждая греховную природу человека. Появившихся вождей и государей, которые честно хотели добиться народного счастья, традиционно убивали в спину, и это были совсем не только чужие враги-противники, но и собственные соратники-конкуренты.

Богдан Хмельницкий отлично знал, что в болоте Речи Посполитой чистыми сапог не сохранишь. Он видел, что в сенате Польской Корны заправляет мразь, которая распоряжается миллионами людских жизней и с удовольствием топчет чужие судьбы. Вверху невменяемое всевластие правителей, внизу – кровавое царство шляхты. Богдан прекрасно понимал, что, если он даст революционную свободу всему народу, сделав его вольным на глазах бесконечных империй и монархий, держащихся только на крепостном праве, его и Украину тут же удавят скопом доброжелательные государственные соседи. Гетман хотел добиться просто независимости и государственности для своего народа. Он понимал, что против варшавских правителей-извергов можно использовать все приемы политической борьбы, ибо там, где нет закона – нет и преступления, но совсем не собирался становиться лицемерным политическим мошенником, что было просто невозможным для его геройско-гениальной натуры.

Равных Богдану Хмельницкому в искусстве политической интриги и контрпровокации в Европе середины XVII века было совсем немного. Ученик Макиавелли и Ришелье, современник фантастического мастера битвы и тайной войны Оливера Кромвеля, казацкий гетман раз за разом переигрывал польских королят, магнатов и нобилей, ума которых хватало только на то, чтобы вести государственную войну на уничтожение. Если в государстве политика и мораль живут в разных измерениях, это всегда кончается для него плачевно. Туда и дорога.

Во все века и во всех государствах ценились мастера тайной войны, хитроумные специалисты по двойным и тройным интригам с подтекстом, знатоки тайных шифров и посланий, теоретики и практики заговоров, переворотов, бунтов, мятежей и восстаний. Их всегда и везде было совсем немного, этих владельцев опасно секретных тайн, десятилетиями носивших их в себе и передававших свои уникальные знания по наследству избранным. Немногочисленных высоких исполнителей стратегических операций всегда прикрывали особые отряды воинов, великолепно владеющих всеми видами оружия и невидимой атаки.

Богдан Хмельницкий впервые в Европе создал новую тайную стражу, выдающихся мастеров владения словом и клинком, витязей тайной войны, знатоков политической интриги, контрпровокации и приемов информационно-психологического противодействия, обоеруких воинов, прекрасно владевших ужасающим искусством боя двумя саблями, высочайших профессионалов боевого гопака, удивительных стрелков из луков и мушкетов во всем окружающем подлунном мире. Лучшими из лучших среди этих невероятных бойцов были характерники.

Украинцы передавали приемы тайного боя из поколения в поколение еще со времен Киевской Руси. Среди запорожцев всегда были особые группы казаков, владевших очень сложными системами психофизической подготовки и боевых возможностей организма. В этих группах действовали «характерники» – удивительные бойцы-рыцари, которые во время своих фантастических тренировок полностью овладевали своей личностью-характером и входили в состояние «вихря», когда бешено вращавший над головой саблю казак вдруг исчезал из вида, а на его месте, казалось, появлялся мгновенно перемещающийся пламенеющий вихрь.

В характерники не назначались, а избирались советом опытных старых мастеров тайного боя лучшие умом и саблей казаки. Обучение запредельной войне велось на базах, в плавнях Большого Луга и Пластуновском курене Запорожской Сечи, известном со дня ее основания. Само слово «пласт» означало «ползти» пластом, рубить-пластать.

Учеба характерников всегда конспирировалась под охоту казацкого товарищества, на месяцы уходившего за добычей в плавни. Сама охота была важнейшей составной частью тренировок хлопцев, которые учились стрелять по внезапно появляющимся и быстро передвигавшимся в разные стороны прыжками зверям, маскировались на совершенно однообразной местности, изучали звериные и птичьи следы, привычки, голоса, атаковали страшных хищников только холодным оружием, ловили рыбу трезубцем, тренируя точность и силу удара. Очень опасная охота в плавнях в совершенно не просматривавшемся сплошном камыше выше человеческого роста развивала у избранных бойцов боевое мастерство, интуицию, значение законов природы и все это использовалось при выполнении заданий.

Тренировки характерников были простым, сложными, необычными и фантастическими.

Казаки с жердями перепрыгивали заборы, овраги, ручьи, сараи, дома, деревья, речки, а затем делали то же самое без шестов. Они кидали тяжелые камни, крестились и жонглировали ядрами, к которым приделывали ручки. Хлопцы переходили глубокий овраг по тонкому качающемуся дереву, залезали на высокий гладкий ствол, ночью без дороги проходили сквозь дремучий лес, проскакивали сквозь котящиеся с горы пылающие колеса.

Характерники боролись на руках, но не только сидя, а и лежа, боролись без помощи рук, стоя, на коленях, шеренгами, руками вгоняли острые и тупые гвозди в дерево, разминали пальцами затвердевший пчелиный воск, гнули подковы.

Бойцы, стоящие спиной к солнцу против своей тени на стене, должны были дотронуться до стены раньше своей тени, что было возможно только в состоянии «вихря», когда движения становятся незаметными для глаз. «Вихрь» вызывали разными способами, например, нападением на воина сразу со всех сторон.

Каждый характерник имел несколько сабель, определенной длины, формы и веса, мушкетов, обычных и метательных кинжалов, пистолей и коней, которых подбирал под свое тело. На тренировках они бились одной, двумя специально утяжеленными саблями, кинжалами, булавами, перекидывая их из одной руки в другую, рубили лозу, снопы камыша, падающие платки, бились один против десятерых.

Польские крылатые гусары в хоругвях были разбиты на тройки рейтар-подмастерьев, которыми командовал и обучал панцирный товарищ-мастер, давая им великолепную подготовку боя холодным оружием. Гусары, с ног до головы закованные в особые панцири, толщиной до одного сантиметра, были вооружены пятиметровыми копьями и восьмикилограммовыми метровыми палашами.

Казаки на тренировках одевали гусарские панцири на деревянные колоды и разрубали их как картонные. Для этих панцирей, которыми в частности, была закована «Золотая рота», лучший отряд польского войска, в которой под знаменем с изображением Золотого Руна служили сто пятьдесят самых знатных шляхтичей Польской Короны, у казаков были особые мушкеты, стрелявшие сорокаграммовыми пулями. Характерники владели всеми видами оружия поляков, литвинов, татар, турок, москвичей и других европейских воинов.

Характерники скакали на конях с двумя саблями в руках и кинжалом в зубах, стоя в седле на голове, подбрасывали и ловили на скаку оружие, танцевали стоя на седлах, с обеих рук стреляли с коня в разные стороны, постоянно при этом меняя направление движения. Казаки на пятьдесят метров кидали метальные кинжалы без гарды, сбивая всадника с коня и убивая сторожевую собаку, а пулей тушили фитиль свечи в окне замка.

Бойцы учились уходить от удара сабли, пики, стрелы и даже «танцевали» под пулями. В бой или налет они шли, измазав лицо сажей и глиной, которые отпугивали всегда изобильных в плавнях комаров и мошек. В схватках казаки хладнокровно управляли своими эмоциями. Они вели рукопашный бой внизу – подножками, подсечками, блоками рук в партере; на уровне плеч руками, вверху – ударами ног в прыжках. Характерники по-особому передвигались, стояли в боевых стойках, защищались, отвлекали врага ложными движениями, звуками, били стиснутыми пальцами, ладонями, их ребром, кулаком, локтями, бедром, коленом, голенью, стопой, с места, в прыжке.

Знаменитый, нигде, даже японскими ниндзями не применявшийся характерный удар, позволял присевшему, а затем подпрыгнувшему бойцу двумя ногами в шпагате одновременно поразить двух противников. Хлопцы били двумя ногами вперед, одной ногой в бок, с полного или половинного разворота, защищались отходом, отскоком, блоками, отбиванием ударов, приседали, крутились на земле паучком и волчком, не давая в себя попасть. Боевые движения ставились с помощью системы кожаных ремней, которые не давали ошибаться при нанесении удара. Характерники бились на пиршественных столах, не задевая многочисленных блюд, кувшинов, бокалов, налитых чарок.

Казаки изучали травы, готовили лекарства и отвары, знали, как они действуют на человека. Для поддержания силы и выносливости в многодневных быстрых походах они использовали любку двулистую, в сушеных шариках.

Экзамены характеринков были очень сложными. Молодые бойцы должны были выстоять в поединке против опытных воинов. Богдан Хмельницкий, как и его полковники никогда не боялся выходить на поединки даже став гетманом, о чем говорят и многие исторические источники. Бойцы должны были на лодке пройти все днепровские пороги, правда, не в полную воду, с завязанными глазами найти из семи чар с ядом и выпить одну с водой. Группой экзаменующие совершали рейд из Запорожья в Бахчисарай и Феодосию, выкрадывали мурзу, бека и успешно доставляли его назад. Бойцы нападали по-волчьи, уходили по-лисьи.

Характерники легко перевоплощались в путешественников, купцов, нищих, калек, кобзарей, поляков, турок, татар, москвичей, знали их обычаи и языки, были великолепными специалистами тайного розыска, планирования и осуществления операций, разведчиками, снайперами, саперами, минерами, фортификаторами, пушкарями, пехотинцами, кавалеристами, моряками. Они интуитивно чувствовали опасность, а некоторые великолепные мастера могли гипнотизировать целый отряд и сбивать воина с ног резким выдохом.

Хлопцы владели всеми звуками природы, голосами зверей и птиц, разговаривали волчьим воем. Они небольшим отрядом имитировали отход большого войска, являлись мастерами разведки боем, засад, проникновения в лагерь противника, дезинформации, захвата гонцов, наблюдения из невозможных положений, маскировки передвижения под водой. Характерники знали психологию разных сословий, владели системами навигации, выживания среди врагов, достижения цели, проверки и принятия решений. Они могли разработанными суставами и мускулами снимать кандалы и выбираться из завязанных мешков. Их удобная и просторная одежда была продумана до мелочей. Высокая изломанная баранья шапка защищала голову от удара, широкий длинный пояс выполнял роль кольчуги и защищал внутренние органы от ударов, широкие шаровары скрывали движения ног.

Немногочисленные зрители, собиравшиеся на торжественный выпускной экзамен характерников под их флагом с особым вышитым серебром знаком на пурпурном поле, с восхищением наблюдали, как молодые витязи правили конями разных пород ногами, рубили вязкую глину и струю воды, бились французскими шпагами, турецкими ятаганами, московскими бердышами, польскими палашами, исчезали в ровной и плоской как стол степи, перемещались под водой, бились без оружия против пешего и конного противника, подражали голосам птиц и зверей и ветру, находили дорогу по солнцу и звездам, бросали кинжалы, топоры и арканы, захватывали языков и получали от них сведения словом и огнем, путали следы, разжигали из ничего костер только днем и никогда ночью, дневали и ночевали всегда в разных местах, исчезали в никуда и появлялись ниоткуда, сжатыми руками пробивали подброшенные кверху тыквы-гарбузы, с завязанными глазами без промаха попадали саблями в раскачивающиеся перед ними на веревках кувшины, ломали руками подковы, рубили быстро летевшие в них одно за одним десятки яблок, шифровали тайные послания, планировали сложнейшие операции, на разных языках показывали искусство диалога и допроса, изменяли внешность, походку, тембр голоса, возраст. Документы говорят о многих покушениях мечом и ядом на Богдана Великого и ни одно из них не стало успешным благодаря характерникам и самому украинскому гению, создавшему группы этих ураганных бойцов в каждом из тридцати казацких полков.

Украинский гетман выигрывал битвы на полях сражений, но готовил победы в тиши тайных кабинетов. В военном уставе «Статьи об устройстве Войска запорожского» Богдан писал, что «полковники должны днем и ночью сообщать гетману, что у них происходит». Он всегда сам инструктировал и отправлял в дело лазутчиков, разведчиков, диверсантов, сам разрабатывал секретные операции и любимые им дезинформации, говоря: «Давно бы я не ходил по свету, если бы кто-нибудь знал и ведал, куда я должен пойти». В ответ в Варшаве говорили только одно: «О планах Хмельницкого ничего достоверно неизвестно».

Гетман предвидел развитие событий далеко вперед с помощью конкретных знаний. Тысячи профессиональных и добровольных агентов действовали в казацких резидентурах по городам и весям Речи Посполитой, особенно эффективно в Варшаве и Вильно, постоянно передавая в Чигирин и Белую Церковь политическую и военную информацию. Особые агенты гетмана Василий Верещака, Ярмолович, братья Сечевичи, другие тайные шляхтичи, служили в покоях, при дворе короля Яна Казимира, в сенате, в правительстве. Особые резидентуры Хмельницкого работали в Крыму, Турции, Молдавии, Валахии, Трансильвании, Чехии, Моравии, Силезии, Австрии. Сотни казацких агентов под видом пилигримов, нищих, путешественников, калек, циркачей, купцов, наемников, кобзарей, богомольцев собирали тактическую информацию в оперативном тылу армии противника.

Тайные хлопцы полковников братьев Стасенко взрывали там, где надо мосты, разрушали переправы, портили вражеские пушки, поджигали цейхгаузы, угоняли боевых коней противника. Хмельницкий всегда сеял в войсках Польской Короны хаос, неуверенность, напряжение, сменявшиеся чувством обреченности и паникой, и многие военные шляхтичи говорили, что деревенели только при одних слухах о его приближении.

Гетман управлял тайной службой Войска Запорожского так, что непосвященные не понимали ничего в совершающихся секретных событиях, просчитать которые было так же невозможно, как и разобраться в том, почему и по какой причине Хмельницкий в течение обычного летнего дня 1648 года мягкий, резкий в суждениях, горячий, приветливый, приятный, молчаливый, простой, радушный, лукавый, злой, мстительный, добрый, суровый, жестокий, отчаянно смелый, хладнокровный, предусмотрительный, упрямый, компромиссный, противоречивый, цельный, нетребовательный, скромный, бешеный, великий.

Никто из многочисленных врагов Хмельницкого никогда не мог определить, какой стратегический и тактический прием он использует, чтобы добиться поставленной цели. Летом 1648 года, после побед под Желтыми Водами и Корсунью, Богдан понимал, что теперь Польская Корона займется им и казаками по-настоящему, и день и ночь готовил Войско Запорожское к осенней грандиозной битве с шляхетными нелюдями, льющими людскую кровь, как воду.

Все понимали, что Украина не может добиться независимости от Польши только собственными силами. Москва выжидала их обоюдной слабости, Крым рассчитывал, кто больше заплатит, а слабая Турция была далеко. В Варшаве ястребы без перерыва орали в сенате и сейме, что быдлу нужен только батог.

– Не лезьте к нам, выверну вверх ногами, – пообещал Польской Короне украинский гетман Богдан Великий. – Будет тогда вам всем батог!

Батог, длиной в пятьдесят тысяч трупов

– Не лезьте к нам, выверну вверх ногами, – пообещал Польской Короне украинский гетман Богдан Великий. – Будет тогда вам всем батог!

В феврале 1652 года не утвердивший Белоцерковский мир сейм постановил вести войну с казаками до конца. Ян Казимир, очевидно после очередного дворцового пира, предложил украинскому вождю атаковать Турцию, чтобы затем добить казаков с двух сторон, но Богдан даже не ответил королю и сенаторы в Варшаве говорили: «Хмельницкий молчит, как волк в яме лежит».

Энергично и почти без сна укреплявший украинскую государственность гетман Войска Запорожского в апреле 1652 года провел в Чигирине тайную раду полковников и старшин, подтвердившую решение стоять против Польской Короны до конца. Украина читала новый универсал гетмана:

«Ляхи по-прежнему причиняют нам обиды, и уже немало войсковых молодцов безвинно замучили и погубили. Пришла удобная пора вырваться нам из неволи, потому что ляхи от своего большого ума сами не знают, что делают, а через свою безмерную наглость хотят сами себя сгубить.

Оповещаем, чтобы все были готовы к войне с запасами, но не двигались с места без моего приказа, чтобы не дать ляхам повода к нарушению мира с нашей стороны, чего они только и хотят».

В начале мая 1652 года Хмельницкий впервые в войне решил взять на себя стратегическую инициативу, не встречая, а атакуя врага почти на своих условиях. Служивший и нашим и вашим, а больше всего лично себе, а не народу молдавский правитель – господарь Василий Лупу, совсем непрочно сидевший на престоле в Яссах из-за казней своих не очень виновных бояр, само собой с конфискацией их имущества себе, надоел своим двурушничеством всем соседям. Богдан, желавший взять под контроль вредившему ему господаря, понимал, что Польская корона ни за что не захочет терять даже слабого, но все же союзника, помогавшего ей в борьбе с казачеством. Чтобы выманить в нужное ему место коронную армию Речи Посполитой, Богдан направил в Яссы казачий корпус во главе с сыном Тимошем, сватавшимся к дочери Лупу Розанде.

Тайная стража гетмана аккуратно рассказала сенату о начавшемся походе пяти тысяч казаков во главе с гетманенком на Молдавию и на их разгром из Дубно тут же двинулось большое кварцяное войско Мартина Калиновского.

Отправив впереди себя двадцать тысяч казаков с Тимошем, Хмельницкий с гвардейским Чигиринским, Черкасским, Корсунским и Переяславским полками и вызванной им для польского страха пятитысячной ногайской ордой, не подчинявшейся Бахчисараю, пошел на перехват коронной армии Речи Посполитой.

В середине мая Калиновский двинулся из Староконстантинова к молдавской границе и тут же из Умани вышел с авангардом Хмельницкий, готовый зайти в тыл великому коронному войску, по беспечной шляхетной привычке ловившему корпус гетманенка там, где его показывали. Поляки встали в Брацлаве, а казаки Тимоша с незаметным Хмельницким за спиной в Ладыжине, южнее Винницы, на расстоянии сорока километров друг от друга. Силы противников были почти равны.

Богдан, вызывая неуемный и неоправданный гонор не раз битого им Калиновского, из Ладыжина послал ему резкое письмо, в котором приказал – предложил великому коронному гетману не переходить казакам дорогу и не мешать Тимошу с хлопцами наказывать вероломного молдавского господаря, а вообще убираться со всеми жолнерами к горячо любимой ими Висле. На письме стояла дата десятидневной давности и пометка «из Чигирина».

Калиновский, естественно, со всего уродзонного гонора влетел в хмельницкую ловушку. Он тут же пришел в ярость и заявил на смотре войска, что лишит засевшего в Чигирине Хмельницкого сына, посмевшего выйти в поход на Яссы всего с пятью тысячами казаков, и отомстит за случившийся ровно четыре года назад Корсунский разгром. После этих слов человека – неудачи коронный хорунжий вместе с главным войсковым знаменем вдруг грохнулся с лошади и в суеверных хоругвях заговорили о плохой примете перед походом. Калиновский, поднимая боевой дух войск, приказал атаковать Тимоша с его жалкими и никчемными хлопскими тысячами. Гетманенок, естественно, тут же испуганно отошел. Вместе с ним тихонько двигался с полками Хмельницкий.

Коронное войско встало лагерем у Южного Буга, в урочище у горы Батог, у села Четвертиновка над Тростянцом. Опытные командиры попытались объяснить Калиновскому, постоянно и тупо отбиравшему их жизни, что выбранная им позиция почти невменяема, вокруг густой лес, болота, параллельно Бугу идет невысокая горная гряда, и у войска совсем нет никакого обзора. Гетман напыщенно заявил, что никакого боя не будет, просто поляки, которых в десять раз больше, убьют казаков Тимоша, а потом выманят на себя из Белой Церкви его отца и разобьют со всеми казацкими полками.

В польском лагере у горы Батог встали восемь тысяч наемных немецких пехотинцев, двенадцать тысяч кварцяных кавалеристов, десять тысяч шляхтичей и двадцать тысяч их военных слуг. Гоноровое панство с келехами мальвазии в руках не очень отчетливо говорило, что пятьдесят тысяч жолнеров просто сотрут пять тысяч хлопов гетманенка, вот и все, vivat. Ночью на виду всего лагеря пролетела комета в виде рапиры, острием на запад к полякам, эфесом на восток, к Чигирину. В хоругвях расстроено заговорили, что поход опять будет неудачным, хуже винницкой осады Богуна на этом же Буге. Над Батогом совсем не спешил раскатываться весенний рассвет 22 мая 1652 года. Полторы тысячи лет назад точно также задерживалось утро над небольшим римским городком Канны.

– Ну и место выбрали панята для лагеря, только с ведьмами танцевать!

Богдан слез с высокого дуба, с которого внимательно осматривал слишком растянутый польский лагерь. Уже почти сутки гетман с характерниками Максима Гевлича изучал расположение коронной армии, и план сражения почти сложился у него в голове. Бой был не только его стихией, но и ремеслом, которым он владел досконально. Не раз он говорил своим хлопцам: «если хочешь победить большого врага – зароди в нем страх и убей веру в победу». Войска под командой Калиновского не побеждали никогда, поэтому и боялись комет и падений знамен с лошадей. Ладно, панята, будет вам новый Корсунь в его годовщину, раз вы к нему готовы!

Утром 22 мая из леса ввиду польского лагеря появились пять тысяч казаков корпуса Тимоша и выманили на себя всю коронную армию, которая не видела сколько казаков ее атакует и весь длинный майский световой день простояла с оружием в руках, отгоняя наглых хлопов в чащу, в которой не могла их преследовать. На вопрос боевых офицеров, как коронный гетман на такой позиции собирается разбить даже малочисленных казаков, Калиновский, конечно, не ответил.

Вечером Хмельницкий обратился к своему пятидесятитысячному войску. Голос Богдана звенел над казацкими рядами как колокол, и стояли перед ним родные полки как стены, как молчаливые и грозные, вылитые из бронзы великаны:

– Братья-рыцари! Никогда ляхи не смогут нас ни победить, ни согнуть! Нет конца этой сатанинской панской гордыне. Даже сами себя они готовы грызть ради наживы. Ляхи забыли, что мы хозяева на своей земле. Солнце одинаково светит и добрым и злым. Посмотрим, как панам будет завтра светить наше казацкое солнце.

Сбросим это ненавистное ляшское иго и заживем вольно, смело, свободно, как живут все другие народы. Вырвем у фортуны победу и славу, ибо сейчас у Украины в строю такие удальцы, каких и не было никогда на всем белом свете!

Бросимся в пасть хоть самому дьяволу, потому что со смертью мы побратались давно, а для святого дела своими руками вырвем сердце из груди! Ударим по ляхам так, чтобы их ужас докатился до Варшавы и разбился на их прекрасных дворцах. Помните, что в наших руках защита угнетенной родины и святой веры.

Панове-рыцари, славные молодцы! Силы наши и противника равны, но помните, что каждый из вас стоит трех панов, и с этого кургана я уже вижу нашу победу.

Вперед, братья, станем хозяевами в нашей хате, очистим свой дом от никчемной шляхты! Наша победа на острие казацкой сабли!

Над всем пятидесятитысячным конным войском разом взметнулся и засверкал лес клинков. Глаза казаков горели отвагой, лица дышали удалью, а движения кипели богатырской силой и, казалось, сама земля выдохнула единой грудью ответ грозного войска:

– Жизнь наша – за благо отчизны!

В ночь на 23 мая Богдан Хмельницкий продолжил разыгрывать кровавую шахматную партию с участием ста тысяч человек. Гетман полностью окружил польский лагерь ударными колонами, готовыми одновременно атаковать врага с десяти направлений. Перебежчики тайной стражи тут же сообщили полякам, что перед ними не пять тысяч никчемных хлопов Тимоша, но к сыну подошел отец с семьюдесятью тысячами казаков и пятьюдесятью тысячами татар, а значит, завтра коронным хоругвям конец. В лагере, готовящемся к легкой битве, опешили, а потом сильно заволновались, вспоминая и о плохих приметах перед походом. Армия, уставшая за день, спала совсем плохо, а с самого рассвета Хмельницкий начал ложные атаки по фронту и в полдень твердолобый Калиновский, наконец, вывел из лагеря большую часть войск, обещая победить мятежников еще до заката.

За три часа до заката Богдан Хмельницкий поднял свою бирюзовую булаву и по характерному сигналу казацкие полки и ударные колонны всей своей огромной массой с десяти направлений разом ударили по измотанной польской армии. Заклокотало яростное ночное сражение, бушевавшее до самого рассвета этой совсем не короткой майской ночи.

Казалось, даже гору Батог затянуло пылью, и грохот десятков тысяч копыт боевых коней отдавался от враз застонавшей земли. Казаки с длинными опущенными копьями темной и страшной молчаливой лавиной разгонялись в сокрушительную атаку по дрожавшему от грозного топота полю.

Жолнеры и наемники встречали смертельную атаку с небывалым остервенением и первые смельчаки с обеих сторон трупами полетели на землю. Дважды бросались казаки на польские валы и хоругви, и много полегло удальцов, и полетели их души в низкое небо. Во главе третьей, решающей атаки, прямо в лоб раскачавшейся коронной армии, встал Богдан Хмельницкий и опять, как в Корсуни и везде, оба войска увидели, как его белый аргамак вскинулся на дыбы, захватил под свои копыта половину Украины и полетел ураганом вперед огромный всадник в горностаевом плаще и шапке с двумя длинными страусиными перьями, и летели за ним четкими рядами отборные рыцари, поднимая за собой целое облако пыли, достигшего самого неба, и опять и опять дрожала земля под стуком несметного числа копыт боевых коней казацкого войска.

Гей, дети, в атаку, в победу!

Страшный удар гетманского резерва во главе с Хмельницким в лоскуты разорвал коронный фронт. Со всех сторон ударные казацкие колонны с диким татарским визгом ворвались на валы, и увидело вдруг гоноровое панство грозных бойцов с двумя саблями в руках каждый, казавшихся выходцами из самого пекла, с оскаленными зубами и развевающимися чупринами, которые стремительно летели на ошеломленных казацким навалом врагов, сбивавшихся в кучи и отступавших в центр лагеря.

Опытные польские командиры, не ждавшие от своего коронного гетмана ничего умного, повели тяжелую конницу на прорыв к Каменец-Подольску, но Калиновский приказал немецким наемникам развернуть на своих лучших солдат пушки и открыть орудийный и ружейный огонь. Всадники вернулись, но горели уже внутри лагеря, подожженные случайно предательским огнем по своим стога сена, и в этот момент Хмельницкий удвоил напор своих неудержимых витязей.

Калиновский с немецкой пехотой в каре отбивался в центре у стрелявших и стрелявших картечью пушек. Казаки мгновенно установили на захваченных валах свои орудия, и в загоравшемся лагере начался ядерный ураган. Со всех сторон ночного поля летели стоны и проклятия, и всюду струями лилась и бежала кровь. С криками «Бей ляхов» казаки беспощадно рубились с панами. Везде и всюду гремели выстрелы, и черные клубы дыма поднимались к опять ужаснувшемуся небу, и смотрел оттуда на страшную ночную резню Всевышний и плакал, но вмешаться не мог, ибо свобода не бывает по принуждению.

Яркое племя разгоравшегося огромного пожара освещало адскую картину мучительной битвы. Целое коронное войско металось по лагерю, как пойманная в яму лисица и в этой убийственной клетке, намертво запертой казаками со всех четырех сторон, не было ему пощады.

Непрерывные залпы рушниц не могли перекрыть адские вопли гибнущей шляхты, и освещавшееся выстрелами и пожаром поле битвы невидимо затягивал удушливый пороховой дым. Польские хоругви в полном составе ложились трупами, поражаемые мушкетным и пушечным огнем и справа, и слева, и с фронта и тыла.

Очевидцы битвы-резни писали, что «густые толпы поляков, словно рабское стадо, летели в Буг». Казаки сбрасывали врагов в воду, загоняли в загоревшийся обоз, гонялись за ними в поле, в лесу, в болоте, рубили, кололи, стреляли везде и всюду. Несколько хоругвей и немецкая пехота еще бились вокруг Калиновского, который, наконец, закричал, что «не хочет жить, ему стыдно смотреть на восходящее солнце», бросился вперед и погиб вместе с сыном и наемниками.

В углу у Буга и Батога остатки немцев и крылатых гусар во главе с Марком Собесским отчаянно отбивались от казаков, которые ударными группами рубили их фронт, брали их в смертельные кольца и стирали в пень. С криками «это вам за Берестечко, это вам за Трилессы» – казаки рубили поляков, и нигде не было им спасения.

Освещенные красными отблесками, все в крови и пороховой копоти летали казаки по уже рассветному полю, настигая метавшихся жолнеров и шляхту, и везде оккупантов настигала неумолимая народная смерть. Гремел сатанинский гвалт и никто, даже если бы захотел, не мог остановить эту страшную резню. Ревело и ревело пламя, пылавшее, казалось, всюду и взлетало огненными языками от грешной земли к окровавленному небу. На валах и везде гроздьями висели и лежали трупы и обрубки человеческих тел, освещенные заревом.

Ужасную и величественную картину яростного сражения, ставшего гигантским костром, уже не принимал человеческий взор. Все пылало вокруг, в лучах восходящего солнца клубился адский черно-багровый туман и стояли низко тучи серой молчаливой стеной и бесчисленные молнии начали бороздить их везде. Не выдержавшее все же ужасной бойни небо зловеще мигало, на мгновение освещая залитое кровью поле, где уже легли трупами десятки тысяч жолнеров, наемников и шляхтичей Польской Короны.

Бушующее пламя подобралось к пороховому складу в самом центре польского лагеря, и ослепительный блеск чудовищным взрывом разорвал пополам все небо, и к самым звездам взлетел страшный грохот. Небо, на котором враз пропало все видимое и невидимое, совсем затянулось мрачным покровом и еще долго-долго катилось вокруг и везде перекатами эхо адского взрыва. Накатившееся из-за Батога жаркое весеннее солнце с ужасом увидело, что вся пятидесятитысячная польская армия превратилась в трупы.

Почти некому было рассказать королю и сенату, о гибели очередного польского войска, в котором смог уцелеть только каждый сотый солдат. Хмельницкий прислал в Варшаву полностью остриженного породистого коня с арканом на шее. Из захваченной характерниками из огня походной канцелярии великого коронного гетмана Речи Посполитой стало ясно, что именно Калиновский приказал отравить Богдана на подписании Белоцерковского мира, и поляки это молча признали. Вся Европа обсуждала самый большой разгром Польши за ее якобы республиканскую историю и говорила, что под Батогом были полякам казацкие Канны. Европейские газеты, появившиеся еще при Ришелье, цитировали заслуженно насмешливое письмо украинского гетмана польскому королю: «Мой сын был в свадебном походе, но тут Калиновский перешел ему дорогу, против человеческого закона, по которому бог дал землю и воду всем людям. Я предупреждал пана гетмана, посоветовав, чтобы он не вставал хлопцам поперек дороги. Прошу вашу светлость извинить моих казаков, этих природных сорвиголов, если они чересчур далеко зашли в своих шутках-жартах».

В Батогской битве Польша лишилась больше половины своих крылатых гусар, основной ударной силы коронного войска. Впоследствии историки многих стран писали, что в этой битве Богдан Хмельницкий блестяще продемонстрировал молниеносность Александра Македонского, точный расчет Ганнибала и умение Наполеона использовать просчеты врага, а в военных академиях всего мира изучали, как под Батогом в 1652 году украинские казаки до битвы деморализовали поляков, сначала показав, как их мало, а потом имитировав, что их много, как их гетман блестяще осуществил дальнее стратегическое, а затем ближнее тактическое заманивание равного по силам и оружию противника, маневрами выманил его из укрепленного лагеря, разделил, внезапно ударил со всех сторон и в ноль стер всю пятидесятитысячную польскую армию.

Казацкая игра в дудки 1648–1654 годов

“Славные рыцари-молодцы, сыны могучих героев! Пришли враги завоевать нас огнем и мечем в прах, и дома наши в пепел сотворить, и всех казнить и славу нашу уничтожить. Братья знаменитые! Встаньте сердцем и оружием, покажите свою саблю врагу и добудьте свободу родной Украине. Устоит ли кто перед вами, витязями Отчизны! Кто за Бога, за того Бог.”

Богдан Хмельницкий договорил, развернул боевого коня и встал перед громадным войском. Уже рассвело и жаркое летнее украинское солнце осветило две армии, точно великаны, стоявшие друг против друга на поле будущей битвы. С той стороны коронный гетман выступал перед своим войском и, казалось, вездесущий ветер легко доносил до казаков его зловещие слова: “Позор нам рубиться с никчемной шайкой хлопов. Мы их разгоним одними плетями. Не помогай, Боже, ни нам, ни казакам, а смотри, как мы разделаемся с этим мужичьем”.

Богдан Великий знал, что впереди стоят сто пятьдесят тысяч грозных воинов и совсем не все из них так изнежены, что воюют на прекрасных конях с серебряными и позолоченными седлами, саблями с серебряными вставками, в бархатных одеждах и дорогих мехах, в шапках с драгоценными камнями, сапогах с позолоченными шпорами, празднуя победу дорогим вином в кубках из золота и смывая гарь битвы в серебряных ваннах обоза. Сзади казацкого гетмана ревело выстроившееся войско: “Веди на панов, кончай панов!” Богдан положил руку на гетманскую булаву и сзади высверкнула пятидесятитысячная сталь яростных клинков, и отразилось солнце от железа тридцати тысяч мушкетов великолепной казацкой пехоты. Оцепенение перед смертным боем первой не хотела прерывать ни та, ни другая сторона, хотя все полки уже полностью развернулись в боевой порядок.

Зловещая минута перед боем, наконец, закончилась. Панское войско сдвинулось с места и, убыстряя и убыстряя ход, покатилось на казаков на всем трехкилометровом фронте. Впереди, и справа и слева, вырвались конные хоругви и полетели на противника. Богдан Хмельницкий поднял гетманскую булаву, и вперед своим грозным монолитным четырехугольником двинулась великолепная казацкая пехота. С обеих сторон загремели мушкеты и орудия, и пороховой дым стал затягивать солнце. Прикрывавшие пехоту справа и слева казацкие полки ударили в летевшие на них панские хоругви, и вдруг пехота налетела на пехоту. Зазвенела ужасающая битва, в которой с обеих сторон рубились триста тысяч бойцов. Очевидцы сражения рассказывали, что земля дрожала весь световой день, и воздух смертного поля к концу битвы совсем пропитался кровью.

Двенадцать панских хоругвей косым ударом врезались в казацкий четырехугольник и стали вырубать в нем вылом. Неимоверным усилием вдавливались и вдавливались они в него, и в скрежете ломающейся стали и реве орудий разорвали казацкие ряды. Ждавший этого железный полк Михаила Кричевского по приказу гетмана разом остановил прорыв, резко вогнав в него походные возы. Казалось, целый век шла эта резня, какой давно не видели опытные воины. Коронный гетман двинул вперед и в центр левое и правое крылья своего колоссального войска, но хоругви не доскакали до отчаянно дравшихся казацких полков и со всего своего размаха врезались во встречавших их витязей Ивана Богуна и Максима Кривоноса.

Коронный гетман ввел в бой вторую линию хоругвей, и железный ураган накрыл все поле еще не решившей ничего для себя победы. Уже почти час отсекали охваты и обходы панов отчаянные бойцы Данилы и Ивана Нечаев, почти в полном кольце рубились суровые воины Ивана Гири и Мартына Пушкаренко, а отчаянные хлопцы Максима Гамалеи пробивались к казакам Ивана Черныша, которые погибали и падали, но падали только вперед и никак паны не могли сквозь них пройти. Богдан Хмельницкий перекрыл своим гетманским рыком неперекрываемый грохот битвы: ”Что, браты-казаки, есть ли еще казацкая сила, и порох в пороховницах, и рубят ли еще казацкие сабли?“ “Есть еще, батька, есть все, и рубимся мы уже в полном окружении”, – отвечали гетману его непобедимые витязи. Богдан двинул вперед резервные полки Мартына Небабы, Ивана Золотаренко и Луки Мозыри, и грозные всадники в стальной круговерти выдавили панов из казацкого пехотного четырехугольника и восстановили казацкий фронт.

Коронный гетман спешил как можно быстрее прорвать непрорываемых хлопов и двинул вперед знаменитые панцирные хоругви. Широким и мощным скоком полетели вперед сбереженные до самого нужного момента непобедимые крылатые гусары, от удара которых не было защиты. Рванул им навстречу своего боевого коня Богдан Хмельницкий, и уже обгоняли его ужасные клубки казацких полков Федора Якубовского и Максима Гладкого. Опять сшиблись все и вся, и от своего гетмана не отставали его верные джуры с запасным оружием, знавшие его яростную удаль. Лучшие панские воины прорубились, наконец, к казацкому гетману и вцепились в него. Горестно закричали бившиеся из последних сил казаки, увидев, как панцырные крылья накрыли их батьку-гетмана. Возник вдруг опять великий гетман, разорвал застежку гетманского плаща, в который вцепились трое гусар, стряхнул их с себя и страшен в громе ужасающей битвы оказался его лик. Богдан вырубился из кровавой круговерти и полк Иосифа Глуха уже стоял и бился вокруг него. Сражение, наконец, сделалось всеобщим, и у коронного гетмана больше не осталось резервных хоругвей. Все шло так, как хотел Богдан Хмельницкий, как мечтал он все последние годы.

Богдан сменил изломанное оружие и израненного коня, встал на стременах, грозно глянул на стрелявших в него панов, и их пули пролетели мимо гетмана. Хмельницкий все увидел и все понял и подал, наконец, долгожданный знак. Рванулись с левого фланга вперед непобедимые воины Ивана Богуна, сдвинули назад несдвигаемые вражеские хоругви, и в образовавшуюся щель с самого конского скока влетел полк Филона Джеджалия. Вздрогнули коронные воины, ибо увидели его знаменитых обоеруких воинов. С двумя саблями в руках, управляя верными конями с помощью колен, обоерукие размахнулись в полный размах, и одна панская стена перед ними упала, а вторая исчезла. Разворачивал против страшного врага своих гвардейцев коронный гетман и никак не мог развернуть, потому что бил и бил его в лоб ужасный Богдан с яростными казаками. Наступил момент, когда весы битвы уже начали сходить с ума от непонимания происходящего.

В урагане сражения Богдан Хмельницкий потерял всех своих ближних казаков. Он должен был подать последний знак к победе, но не было вокруг никого из гетманской сотни. Справа рубился какой-то знакомый хлопец, кажется, из уманских, которого не раз присылал к нему с поручениями полковник Богун. Богдан выхватил уманца из круговерти боя и что-то дважды прокричал ему на ухо. Казак сделал жест, что все понял и сгинул в сторону. Гетман так волновался, что сломал саблю, подставив ее плашмя под вражеский удар, и с трудом отбился перначом. Через несколько минут он понял, что его посланец дошел и передал все, что ему приказали, хотя это было почти невозможно.

С правого фланга воины Максима Кривоноса внезапно ударили на противника и опрокинули его назад. Тут же в образовавшуюся брешь ворвался полк Федора Лободы, казаки которого сидели на лошадях по двое. Успел пошутить коронный гетман, что у бедных хлопов даже коней на всех не хватило, а значит, это скачут не казаки, потому что нет казака без верного коня. Не договорил коронный, поперхнулся, и угрюмо сомкнулись вокруг него панцирные гусары, сразу узнавшие своих отчаянных и всегда непобедимых врагов. Запорожцы и мастера боевого гопака слетели с коней и вдруг появились везде и били и с низу, и с верху, и отовсюду ногами и руками по панским шлемам, и не было от этих ударов никакой защиты, потому что ответные удары подали туда, где казаки были и уже не были. Всеобщая битва превратилась в грандиозную резню, в которой полегло множество панов из знатнейших родов.

Возликовали измученные и израненные казаки и закричали врагам: ”Эй, панове, хорошая у вас была музыка в начале, а теперь вам так славно сыграли в дудки казаки”. Кинулись вставшие из крови казаки и ворвались в самую середину панского войска. Валили полки за полками и справа и слева и в центре и везде, и катилась вперед волна народного гнева. Сломался коронный гетман и закричал, чтобы скорей ему подавали лошадь, хотя и сидел он уже на боевом коне. Спрятался коронный, но нашли и зарубили его казаки.

В панском войске началась паника. Повсюду бежали неведомо куда паны, но везде догоняли и рубили их те, кого они называли хлопами. Целое панское войско превратилось в трупы и лежали они, выщерив зубы, и ели их волки. Казаки пели, что высыпался Хмель из мешка и наделал беды панам, которые кидались всюду, и везде вырастали как из-под земли казаки и рубили их как снопы, и не было никому спасения. А Богдан Великий гремел всем панам, что не надо больше лезть на благословенную Украину, не то вывернет он их всех вверх ногами и потопчет в щент и выбьет из неволи весь украинский народ. Сидите и молчите, паны, ибо время ваше кончилось, звенел по степи голос Богдана Великого. И гремели вырвавшиеся из тысяч казацких грудей величественные слова от Чигирина и Чернигова и Волыни и Львова и Винницы до самого Киева, и повторял их грозный Днепр, и катилось эхо по Киеву от Золотых Ворот из XVII века в век XXI по улице Богдана Хмельницкого, мимо памятника княгини Ольги, Андреевской церкви, к площади Независимости и к покровителю Киева Архангелу Михаилу и к самой украинской Матери, вознесенной на необыкновенную высоту, и слышали и повторяли их многие, и многие, и многие, и радовался сверху от Софии великий гетман, видевший завершение своей исполнившейся мечты и высекал их в народной памяти навсегда, и были они совсем простыми и грозными и добрыми и раскатывались неостановимо везде и всюду:

“С-л-а-а-а-в-а-а У-к-р-а-а-а-и-и-н-е-е-е!”

Content

Александр Радьевич Андреев
Богдан Хмельницкий и его характерники в засадах и битвах

15—16 мая 1648 года. Корсунь. Гоноровый шляхте нет места на земле!

Батог, длиной в пятьдесят тысяч трупов

Казацкая игра в дудки 1648–1654 годов