Александр и Максим Андреевы

Богдан Хмельницкий в поисках Переяславской Рады

История – это то, что было, а не то, чего-бы хотелось

Украинский исторический ураган

Авторская версия

Предисловие

Книга “Богдан Хмельницкий в поисках Переяславской Рады” – динамичная, почти детективная и очень резкая историческая реконструкция великолепных и ужасающих событий украинской и европейской истории века, построенная на детальном знании этих эпох, но не являющаяся нудным документальным исследованием с обилием устаревших и многословных цитат авторов-переписчиков друг друга.

Современный читатель вместе с Богданом Хмельницким ощущает переломный момент европейской истории. Великий украинский гетман получил великолепное образование во Львовском коллегиуме ордена иезуитов, и авторы просто и понятно рассказывают о лучшей в истории человечества системе воспитания и образования Игнатия Лойолы, до сих пор используемой в европейских и американских университетах. Именно в общедоступной коллегии Общества Иисуса небогатый и незнатный украинский казак получил фундаментальный политические, военные и административные знания, которые позволили ему в течение десяти лет успешно бить Польскую Корону и создать впервые после Киевской Руси украинскую государственность, используя при этом древние и современные ему способы и приемы ведения войны и строительства державы. С помощью авторов читатели как бы проваливаются в прошлое и сразу попадают в фалангу героев Александра Македонского, громящего персов царя Дария при Гавгамеллах и индийцев раджи Пора при Гидаспе, вместе с Ганнибалом Молниеносным с боевого карфагенского слона наблюдают за полным разгромом непобедимых римских легионов при Каннах, рядом с Юлием Цезарем атакуют Гнея Помпея в битве при Фарсале, вместе с Богданом Хмельницким восторженно знакомятся с выдающимися “Государем” Никколо Макиавелли и “Завещанием” герцога Армана де Ришелье.

Будущий украинский гетман действует почти вместе с читателем в Варшаве и Кракове, в турецком и татарском плену, и читатель вместе с ним знакомится с историей Речи Посполитой, Турции, Византии, Крымского ханства. Авторы живо рассказуют о Запорожской Сечи, очень жесткими, но достоверными диалогами говорят о кровавом конфликте польской шляхты и украинского казачества, основанном на желании магнатов и нобилей Речи Посполитой “с наслаждением вырубить это украинское быдло под корень”. Описание встречи витязей-побратимов Богдана Хмельницкого на его чигиринском хуторе Субботове сменяется рукопашной сшибкой в Диком Поле, а за описанием общеевропейской Тридцатилетной войны следует рассказ о том, как казацкая морская пехота во главе с Богданом Хмельницким и Иваном Сирко на французских боевых кораблях в яростном бою захватила испанский Дюнкерк, за которым действие переносится в варшавский королевский дворец на шляхетский пир “из пяти перемен”. Из Англии гениального революционера Оливера Кромвеля действие переносится в Речь Посполитую, где интриги короля Владислава раздувают пожар казацкого восстания 1648 года. Авторы живыми диалогами рассказывают о знаменитом “совещании в роще”, освободившем Украину от Польской Короны, а описание династии крымских ханов Гиреев сменяется грандиозной картиной боевых запорожских чаек на Днепре и первым польским разгромом у Желтых Вод.

На десятках страниц захватывающе реконструируется Корсунская битва, в которой 15000 казаков стерли 25000 польских жолнеров, которая сменяется описанием битв у Пилявиц, Збаража, Берестечко, Дрожиполя. Подробно рассказывается о колоссальной битве под Батогом, в которой Богдан Хмельницкий по примеру Ганнибала устроил Речи Посполитой их собственные Канны, “уничтожив в пень” регулярную тридцатитысячную польскую армию. Описание ужасных казней восставших сменяется рассказом о заседаниии варшавского сейма с сочными диалогами его участников. Впервые на русском языке авторы подробно рассказывают об украинских характерниках, так похожих на японских нинзя, служивших в личной охране Богдана Хмельницкого, о их тренировках, боевых операциях и засадах на засады. Читатель, наконец, узнает, что же действительно произошло 8 января 1654 года в Переяславе, и на каких условиях Украина вошла в состав Московского царства.

В книге много живых русско-украинско-польских традиционно-специфических диалогов, делающих ее текст еще более удобным для современного массового читателя. Авторы книги, владеющие украинским и польским языками, реконструировали многие исторические события и факты, совершенно неизвестные российскому читателю. К изданию подготовлена и работа о следующем этапе украинской истории – “ Степан Бандера в поисках Богдана Хмельницкого”.

Чигирин, Субботов, победный год Богдана Великого

Богдан Великий долго молчал. Думал. Он знал, что без его зова никто не посмеет зайти в гетманский зал. Наконец Богдан нашел место, где надежно и на века спрячет этот великий и ужасный манускрипт, которому нет и никогда не будет цены. Украина и Россия, они теперь как два брата-близнеца, два верных друга, навсегда вместе? Или как два дурня, поссорившиеся из-за одной хаты? На самовластье тоже можно повлиять вековыми рыцарскими традициями. Хорошее перенимается так же легко, как и плохое. Теперь Украина выживет и выстоит в веках. Теперь его дело кончено. Если старшина не свихнется от жадности, а она обязательно свихнется. Ну что же, пусть история идет своим естественным путем и отбором. Иного пути все равно нет и никогда не будет.

Все равно придут, появятся новые герои, которые яростно и оглушающее громко крикнут: «Гей, браты-казаки, гордые негнущиеся хлопцы, ведь еще не умерла Украина, если мы живы! Не затупились ли наши знаменитые сабли, не скучно ли им в тесных ножнах и не пора ли им на вольную волю?»

Придут герои и уймут неуемных, и дадут счастье моему намучившемуся, недосеченному народу. Он, Хмельницкий, которого уже сейчас называют Великим, сделал все что мог и пусть кто-нибудь из новых героев попробует совершить больше. Тогда и явится новому вождю этот манускрипт, против которого нельзя возразить.

Богдан взял хартию в руки, поцеловал, тщательно завернул в вечный пергамент, залил воском и уложил в свинцовую трубу, намертво закрывшуюся в его руках. Затем Великий позвал своего любимца Максима, из уманских характерников Ивана Богуна, обоерукого мастера боя и боевого гопака, вернейшего из верных, несколько раз со своим десятком отчаянно-сумасшедших телохранителей удачно дравшихся за бесценную гетманскую жизнь. Максим уже знал, что поедет на остров и в Лондоне будет хранить эту великую хартию.

Богдан передал Максиму свинцовую трубу и письмо к своему давнему знакомцу, лорду – протектору Великой Британии Оливеру Кромвелю. Хлопца надо было отправлять сейчас, пока Ставку не забили эти невменяемые боярско-дьяческие хари. Времени у гения украинского народа оставалось совсем немного, но он все успеет. Да живет моя Украина вечно!

Казацкая игра в дудки 1648–1654 годов

“Славные рыцари-молодцы, сыны могучих героев! Пришли враги завоевать нас огнем и мечем в прах, и дома наши в пепел сотворить, и всех казнить и славу нашу уничтожить. Братья знаменитые! Встаньте сердцем и оружием, покажите свою саблю врагу и добудьте свободу родной Украине. Устоит ли кто перед вами, витязями Отчизны! Кто за Бога, за того Бог.”

Богдан Хмельницкий договорил, развернул боевого коня и встал перед громадным войском. Уже рассвело и жаркое летнее украинское солнце осветило две армии, точно великаны, стоявшие друг против друга на поле будущей битвы. С той стороны коронный гетман выступал перед своим войском и, казалось, вездесущий ветер легко доносил до казаков его зловещие слова: “Позор нам рубиться с никчемной шайкой хлопов. Мы их разгоним одними плетями. Не помогай, Боже, ни нам, ни казакам, а смотри, как мы разделаемся с этим мужичьем”.

Богдан Великий знал, что впереди стоят сто пятьдесят тысяч грозных воинов и совсем не все из них так изнежены, что воюют на прекрасных конях с серебряными и позолоченными седлами, саблями с серебряными вставками, в бархатных одеждах и дорогих мехах, в шапках с драгоценными камнями, сапогах с позолоченными шпорами, празднуя победу дорогим вином в кубках из золота и смывая гарь битвы в серебряных ваннах обоза. Сзади казацкого гетмана ревело выстроившееся войско: “Веди на панов, кончай панов!” Богдан положил руку на гетманскую булаву и сзади высверкнула пятидесятитысячная сталь яростных клинков, и отразилось солнце от железа тридцати тысяч мушкетов великолепной казацкой пехоты. Оцепенение перед смертным боем первой не хотела прерывать ни та, ни другая сторона, хотя все полки уже полностью развернулись в боевой порядок.

Зловещая минута перед боем, наконец, закончилась. Панское войско сдвинулось с места и, убыстряя и убыстряя ход, покатилось на казаков на всем трехкилометровом фронте. Впереди, и справа и слева, вырвались конные хоругви и полетели на противника. Богдан Хмельницкий поднял гетманскую булаву, и вперед своим грозным монолитным четырехугольником двинулась великолепная казацкая пехота. С обеих сторон загремели мушкеты и орудия, и пороховой дым стал затягивать солнце. Прикрывавшие пехоту справа и слева казацкие полки ударили в летевшие на них панские хоругви, и вдруг пехота налетела на пехоту. Зазвенела ужасающая битва, в которой с обеих сторон рубились триста тысяч бойцов. Очевидцы сражения рассказывали, что земля дрожала весь световой день, и воздух смертного поля к концу битвы совсем пропитался кровью.

Двенадцать панских хоругвей косым ударом врезались в казацкий четырехугольник и стали вырубать в нем вылом. Неимоверным усилием вдавливались и вдавливались они в него, и в скрежете ломающейся стали и реве орудий разорвали казацкие ряды. Ждавший этого железный полк Михаила Кричевского по приказу гетмана разом остановил прорыв, резко вогнав в него походные возы. Казалось, целый век шла эта резня, какой давно не видели опытные воины. Коронный гетман двинул вперед и в центр левое и правое крылья своего колоссального войска, но хоругви не доскакали до отчаянно дравшихся казацких полков и со всего своего размаха врезались во встречавших их витязей Ивана Богуна и Максима Кривоноса.

Коронный гетман ввел в бой вторую линию хоругвей, и железный ураган накрыл все поле еще не решившей ничего для себя победы. Уже почти час отсекали охваты и обходы панов отчаянные бойцы Данилы и Ивана Нечаев, почти в полном кольце рубились суровые воины Ивана Гири и Мартына Пушкаренко, а отчаянные хлопцы Максима Гамалеи пробивались к казакам Ивана Черныша, которые погибали и падали, но падали только вперед и никак паны не могли сквозь них пройти. Богдан Хмельницкий перекрыл своим гетманским рыком неперекрываемый грохот битвы: ”Что, браты-казаки, есть ли еще казацкая сила, и порох в пороховницах, и рубят ли еще казацкие сабли?“ “Есть еще, батька, есть все, и рубимся мы уже в полном окружении”, – отвечали гетману его непобедимые витязи. Богдан двинул вперед резервные полки Мартына Небабы, Ивана Золотаренко и Луки Мозыри, и грозные всадники в стальной круговерти выдавили панов из казацкого пехотного четырехугольника и восстановили казацкий фронт.

Коронный гетман спешил как можно быстрее прорвать непрорываемых хлопов и двинул вперед знаменитые панцирные хоругви. Широким и мощным скоком полетели вперед сбереженные до самого нужного момента непобедимые крылатые гусары, от удара которых не было защиты. Рванул им навстречу своего боевого коня Богдан Хмельницкий, и уже обгоняли его ужасные клубки казацких полков Федора Якубовского и Максима Гладкого. Опять сшиблись все и вся, и от своего гетмана не отставали его верные джуры с запасным оружием, знавшие его яростную удаль. Лучшие панские воины прорубились, наконец, к казацкому гетману и вцепились в него. Горестно закричали бившиеся из последних сил казаки, увидев, как панцырные крылья накрыли их батьку-гетмана. Возник вдруг опять великий гетман, разорвал застежку гетманского плаща, в который вцепились трое гусар, стряхнул их с себя и страшен в громе ужасающей битвы оказался его лик. Богдан вырубился из кровавой круговерти и полк Иосифа Глуха уже стоял и бился вокруг него. Сражение, наконец, сделалось всеобщим, и у коронного гетмана больше не осталось резервных хоругвей. Все шло так, как хотел Богдан Хмельницкий, как мечтал он все последние годы.

Богдан сменил изломанное оружие и израненного коня, встал на стременах, грозно глянул на стрелявших в него панов, и их пули пролетели мимо гетмана. Хмельницкий все увидел и все понял и подал, наконец, долгожданный знак. Рванулись с левого фланга вперед непобедимые воины Ивана Богуна, сдвинули назад несдвигаемые вражеские хоругви, и в образовавшуюся щель с самого конского скока влетел полк Филона Джеджалия. Вздрогнули коронные воины, ибо увидели его знаменитых обоеруких воинов. С двумя саблями в руках, управляя верными конями с помощью колен, обоерукие размахнулись в полный размах, и одна панская стена перед ними упала, а вторая исчезла. Разворачивал против страшного врага своих гвардейцев коронный гетман и никак не мог развернуть, потому что бил и бил его в лоб ужасный Богдан с яростными казаками. Наступил момент, когда весы битвы уже начали сходить с ума от непонимания происходящего.

В урагане сражения Богдан Хмельницкий потерял всех своих ближних казаков. Он должен был подать последний знак к победе, но не было вокруг никого из гетманской сотни. Справа рубился какой-то знакомый хлопец, кажется, из уманских, которого не раз присылал к нему с поручениями полковник Богун. Богдан выхватил уманца из круговерти боя и что-то дважды прокричал ему на ухо. Казак сделал жест, что все понял и сгинул в сторону. Гетман так волновался, что сломал саблю, подставив ее плашмя под вражеский удар, и с трудом отбился перначом. Через несколько минут он понял, что его посланец дошел и передал все, что ему приказали, хотя это было почти невозможно.

С правого фланга воины Максима Кривоноса внезапно ударили на противника и опрокинули его назад. Тут же в образовавшуюся брешь ворвался полк Федора Лободы, казаки которого сидели на лошадях по двое. Успел пошутить коронный гетман, что у бедных хлопов даже коней на всех не хватило, а значит, это скачут не казаки, потому что нет казака без верного коня. Не договорил коронный, поперхнулся, и угрюмо сомкнулись вокруг него панцирные гусары, сразу узнавшие своих отчаянных и всегда непобедимых врагов. Запорожцы и мастера боевого гопака слетели с коней и вдруг появились везде и били и с низу, и с верху, и отовсюду ногами и руками по панским шлемам, и не было от этих ударов никакой защиты, потому что ответные удары подали туда, где казаки были и уже не были. Всеобщая битва превратилась в грандиозную резню, в которой полегло множество панов из знатнейших родов.

Возликовали измученные и израненные казаки и закричали врагам: ”Эй, панове, хорошая у вас была музыка в начале, а теперь вам так славно сыграли в дудки казаки”. Кинулись вставшие из крови казаки и ворвались в самую середину панского войска. Валили полки за полками и справа и слева и в центре и везде, и катилась вперед волна народного гнева. Сломался коронный гетман и закричал, чтобы скорей ему подавали лошадь, хотя и сидел он уже на боевом коне. Спрятался коронный, но нашли и зарубили его казаки.

В панском войске началась паника. Повсюду бежали неведомо куда паны, но везде догоняли и рубили их те, кого они называли хлопами. Целое панское войско превратилось в трупы и лежали они, выщерив зубы, и ели их волки. Казаки пели, что высыпался Хмель из мешка и наделал беды панам, которые кидались всюду, и везде вырастали как из-под земли казаки и рубили их как снопы, и не было никому спасения. А Богдан Великий гремел всем панам, что не надо больше лезть на благословенную Украину, не то вывернет он их всех вверх ногами и потопчет в щент и выбьет из неволи весь украинский народ. Сидите и молчите, паны, ибо время ваше кончилось, звенел по степи голос Богдана Великого. И гремели вырвавшиеся из тысяч казацких грудей величественные слова от Чигирина и Чернигова и Волыни и Львова и Винницы до самого Киева, и повторял их грозный Днепр, и катилось эхо по Киеву от Золотых Ворот из XVII века в век XXI по улице Богдана Хмельницкого, мимо памятника княгини Ольги, Андреевской церкви, к площади Независимости и к покровителю Киева Архангелу Михаилу и к самой украинской Матери, вознесенной на необыкновенную высоту, и слышали и повторяли их многие, и многие, и многие, и радовался сверху от Софии великий гетман, видевший завершение своей исполнившейся мечты и высекал их в народной памяти навсегда, и были они совсем простыми и грозными и добрыми и раскатывались неостановимо везде и всюду:

“С-л-а-а-а-в-а-а У-к-р-а-а-а-и-и-н-е-е-е!”

1595–1620 годы: «Украина никогда не будет польским захолустьем»

Vox populi – vox dei. Fiat in secula seculorum!

Глас народа – глас божий. На веки вечные!

Чеканная латынь завораживала чигиринского хлопца так же, как завораживал его фантастически старинный город Льва. Уже несколько лет Богдан Хмельницкий жил и учился в этом чудо-Львове, где каждую ночь на улицы выходила сама госпожа европейская история. Его не раздражало огромное десятитысячное городское население, ежедневно увеличивавшееся пятью тысячами жителей предградий и еще неизвестно каким количеством приезжих купцов и путешественников, казалось, стремившихся во Львов со всего мира. Его не раздражала многолетняя оторванность от родного дома, потому что он с жаром учился в Львовском коллегиуме Общества Иисуса, уже более полувека дававшего лучшее образование и воспитание в Европе тысячам и десяткам тысяч юношей в сотнях своих учебных заведений. Богдан познавал культуру мира и восхищался мудростью гениев человечества, собранной в этой новопостроенной каменице ордена иезуитов. Учеба занимала все дни и забирала почти все, казавшиеся неисчерпаемыми, силы юного хлопца. Он уже закончил первые три грамматические классы среднего коллегиального пятилетнего курса. Чигиринский новиций совершенствовался в умении читать и писать, изучал начала греческого языка по Эзопу и Иоанну Златоусту, катехизис и основные правила латинского синтаксиса по трудам Цицерона, Овидия, Катулла, Вергилия. В четвертом, филологическом и пятом, риторическом, ему предстояло изучать иностранные языки, совершенствовать латынь, греческий, риторику по Цицерону, Цезарю, Титу Ливию, Саллюстию, Квинту Курцию, Платону, Горацию, Вергилию и Плутарху, заниматься географией, историей, христианской религией, добиваться мастерства в красноречии и ораторском искусстве по работам Аристотеля, Демосфена, Цицерона, Гомера, Фукидида.

Окончившие коллегиальный курс студенты могли продолжить учебу на семилетнем университетском философско-богословском курсе, готовившем, в основном, теологов и ученых. В коллегиях ордена иезуитов учеба велась сто девяносто дней в году, почти ежедневно, кроме воскресенья, по три двухчасовых лекций в день с двадцатиминутными перерывами между ними. Иезуиты запрещали игры в карты и кости, но в студенческом общежитии и самой коллегии были прекрасные биллиардные комнаты, где юноши охотно играли в любимое развлечение Игнатия Лойолы, основателя Общества Иисуса. Новиции на лето выезжали на прекрасно оборудованные дачи ордена с всегда изысканной кухней и великолепными садами, учились верховой езде, фехтованию, плаванию, катанию на коньках и лыжах, музыке и танцам. Мест в только что открытой в 1608 году Львовской коллегии Общества Иисуса было немного и пятьсот студентов из Галичины и Надднепрянщины в возрасте от тринадцати до двадцати лет не теряли времени даром. Perpetio est mater studiorum. Повторение – мать учения. Знаменитый иезуит, доктор богословия Андрей Мокрский, преподававший в коллегии ораторское искусство, риторику и поэтику, был доволен Богданом из Чигирина, первым учеником, оратором и теологом, к тому же лучшим фехтовальщиком среди студентов, овладевшим очень трудным искусством боя с двумя боевыми рапирами в руках.

* * *

Много лет небогатый украинский шляхтич герба Абданк Михаил из Хмельника служил великому коронному гетману Речи Посполитой Станиславу Жолкевскому, имевшему имение в Жолкве, местечке в нескольких километрах севернее Львова. Дочь гетмана вышла замуж за магната Яна Даниловича и принесла ему в приданое украинские земли у Чигирина, городка юго-восточнее Киева и Черкасс. В 1592 году староста чигиринский Ян Данилович послал туда Михаила Хмельницкого «для заселения и освоения пустынных мест на границе Диких Полей, для устраивания чигиринских земель и основания на них новых сел».

Если Хмельницкие за что-то брались, то делали это очень хорошо. Земля полнилась получившими льготы переселенцами и процветала, а Михаил был назначен чигиринским подстаростой. Он построил дом в Чигирине над Тясьмином и в Переяславе, у реки Трубеж. За многолетние труды Жолкевский и Данилович дали ему землю в нескольких километрах западнее Чигирина, и Михаил Хмельницкий основал там свое новое родовое гнездо-хутор Субботов. 27 декабря 1595 года, в самую Рождественскую неделю, у Хмельницких родился сын Зиновий – Теодор Богдан, «от бога Зевса и богом данный!»

* * *

Множество украинских исторических документов погибло во время Украинской революции и Руины XVII века, а дошедшие до нашего времени казацкие летописи Самовидца, Григория Грабянки, Самойла Величко, «История руссов» Георгия Конисского написаны много позже создания Украинской державы Богданом Великим и его героями. В этих летописях немало исторических неточностей, а в «Истории руссов» множество фактических ошибок, вроде такой, как утверждение о том, что крестным Зиновия – Богдана был знаменитый герой – полководец Великого княжества Литовского Роман Сангушко, в действительности умерший задолго до рождения Богдана Хмельницкого. Украинские казацкие летописи написаны с большим стремлением восстановить и сохранить историческую правду о Хмельниччине, но их авторам, конечно, не хватало исторических документов, часто заменяемых свидетельствами очевидцев, потомков очевидцев, тех, кто слышал очевидцев или говорил, что слышал.

Что касается польских исторических источников, то относительно официальные документы об Украинской революции XVII столетия несусветно тенденциозны или абсолютно ангажированы, а частные свидетельства незатейливы и насквозь лживы. Верить вороху этого исторического хлама, безусловно, нельзя, а опровергать очевидное, бессмысленно. Мы, oczewishcze, ne mamy nic przechivko любой исторической правды о Хмельниччине и о родоначальнике героев украинского народа, но в детстве родители всегда должны учить своих детей тому, что лгать нехорошо. Тем, кто называет белое черным, а зло добром, конечно, трудно измениться, но принимать всерьез их бумажный мусор за документы эпохи не годится. Впрочем, никто находясь в трезвом уме и твердой памяти, не будет спорить хотя бы с тем, что Богдан Великий родился в третий день Рождества для того, чтобы родить украинскую державность.

27 декабря 1595 года в Чигирине advenit tempus – пробил час и начала вершиться судьба Украины, самой лучшей страны на земле для тех, кто ее любит.

* * *

Поступить в новую иезуитскую коллегию во Львове, особенно в год ее открытия, сыну небогатого украинского шляхтича из почти пограничного Чигирина, было совсем непросто. Знаменитая братская школа в Киеве была открыта позже и Богдан Хмельницкий получил первые основы знаний стараниями своего отца. По просьбе Михаила Хмельницкого рекомендательное письмо в коллегиум написал великий коронный гетман Станислав Жолкевский, и его ректор Иов Борецкий, знаменитый теолог и автор трактата «О воспитании чад» зачислил в 1608 году тринадцатилетнего Зиновия – Богдана в действительные студенты.

Семь лет проучился в полюбившемся ему городе Льва будущий создатель Украинской державы. В 1612 году в Львовскую братскую школу поступил его одногодок, сын и племянник молдавских господарей, ставший выдающимся митрополитом Петром Могилой. В тысяче львовских студентов всех возрастов, все знали друг друга, и два вершителя истории пронесли юношескую дружбу всю свою жизнь.

За длинные львовские годы Богдан Хмельницкий впитал в себя многочисленные достижения европейской культуры и мудрость гениев человечества, и в познании для него не было преград. После окончания коллегиального курса Богдан два года проучился на университетском, изучил логику, философию, физику, богословие, великолепно овладел казуистикой, познакомившись с ней не только на истории Древней Греции и Рима, но и на конкретных примерах истории современной ему Европы. Юный герой хотел всего и потому мог все. Орден иезуитов давал великолепное образование и воспитание и чигиринский двадцатилетний хлопец навсегда понял, что в мире существуют две силы – сабля и ум, но в борьбе между ними всегда побеждает ум. Гений Богдана неостановимо совершенствовал его разум, но на прикроватной тумбочке будущего офицера и ученика победителя в битве при Рокруа Конде Великого всегда лежали книги по истории военного искусства. Будущий полководец внимательно изучал победы Александра Македонского, Ганнибала, Юлия Цезаря, готовил собственные описания и анализ удивительных битв военных гениев античности, изучал приемы создания и снабжения войск, тактику, технику рукопашного боя. Богдан отдавал предпочтение тому страшному оружию, которое через века назовут приемами информационно-психологического противодействия, контрпровокации и искусства политической интриги.

В львовской ночной тиши, в своей маленькой комнатке чигиринский хлопец вслушивался в железную поступь фаланг Александра Македонского и легионов Юлия Цезаря, летел в атаку с панцирной конницей и легкими нумидийцами Ганнибала. Он знал все о вызывающей оторопь даже у военных теоретиков битве при Каннах. Знал ли тогда будущий Богдан Великий о существовании недалекой от его комнаты горы Батог? Богдан легко научился проваливаться в прошлое, даже на тысячелетия и черпать из сумрака времени неисчислимые знания и силы, так нужные ему в будущей гетманской деятельности. Архивы гения Украины почти погибли в ужасную Руину конца XVII столетия, но кто в веке XXI не знает, что рукописи не горят.

* * *

«В ночь на 1 октября 331 года до Рождества Христова, вся Нифратская долина до самых Гордийских гор была залита ярким светом костров и факелов нескончаемой персидской армии, рокотавшей как океанский прибой. Неприятеля было втрое больше и македонские военачальники предложили Александру атаковать Дария ночью, чтобы воины не увидели, что их фаланги хватает только на центр огромного войска царя царей.

«Я не ворую своих побед, – ответил Александр, помолчал и, улыбнувшись, добавил, – видите, они ждут нашей атаки и находятся в тяжелом вооружении в боевых порядках, даже не выпрягают лошадей из колесниц, пусть выдыхаются и слабеют».

Македонский лагерь затих. После битвы при Гранике все воины фаланги, средней пехоты, тяжелой и легкой конницы знали, что их гений предусматривает все и тщательно готовит победу. Завтра будет битва при Гавгамелах и армия Александра к ней готова до самого последнего воина. Огромная, а потому рыхлая масса персидской пехоты, управляемая только гвардией Дария, атакует македонскую фалангу, которая должна выдержать первый страшный удар. Конница бьется с вражескими всадниками, не давая им зайти в тыл гоплитам, а Александр со своими гетайрами и ударной группой на правом фланге определяет слабое место во фронте противника. Своим стремительным косым ударом, всегда под углом к линии врага, он врубается в первую линию атакующих и разрывает ее. В это же время его фаланга тараном идет на персов, не давая Дарию перебрасывать резервы к месту прорыва. В неприятельском войске, разорванном и истребляемом с разных сторон, начинается хаос, пехота бежит и гибнет под ударами македонских всадников.

Утром первого октябрьского жаркого дня сто пятьдесят тысяч персов стояли против пятидесяти тысяч македонцев. Железный прямоугольник тридцатитысячной фаланги в шестнадцать шеренг на протяжении всего двухкилометрового фронта был ощетинен овальными щитами в человеческий рост. Воины, не вытаскивавшие заранее длинные колюще-рубящие мечи, стояли в сомкнутом для обороны строе. Вот первые шесть шеренг взяли семиметровые копья под руки, а остальные десять положили свои сариссы на плечи впередистоящих товарищей. Теперь через этот железный частокол не могли жалить и бить македонский непрорываемый строй ни стрелы, ни пращные камни персидских лучников. Фланги фаланги прикрывала конница, сзади стоял резерв из средней пехоты, располагавшийся в самых опасных для прорыва противника местах четкими правильными квадратами.

Александр, как обычно, во главе восьми эскадронов – илов своих товарищей hetairoi, находился на правом фланге. Македонские рыцари в железных шлемах и длинных кожаных кирасах в металлической чешуе, были вооружены прямыми обоюдоострыми мечами, полуметровыми кинжалами и двухметровыми копьями из неперерубаемого кизила. Они не имели ни щитов, ни седел и управляли своими боевыми конями только ногами в высоких крепких сапогах. Решающий удар тысячи шестисот гетайров восемью илами был страшен и это хорошо знали все вокруг Средиземного и Красного морей.

Дарий дал сигнал к бою и на македонскую фалангу пошла персидская пехота. Одновременно царь царей послал свою знаменитую бактрийскую конницу в обход правого крыла, втрое меньшего, чем персидская армия, войска этого зарвавшегося в пределы чужой для него Азии непонятно дерзкого грека. Две лавы сошлись в бешеной рукопашной рубке и бактрийцы медленно продвигались в тыл Александра, который спокойно стоял на месте. Вслед за пехотой Дарий послал в бой сотни боевых колесниц со страшными серпами по бокам и косами в колесах. Из фаланги выскочили копьеносцы и начали бросать копья в коней, другие воины бесстрашно хватали их под уздцы и висли на них, не допуская сотни таранов до своих товарищей. Несколько колесниц прорвались к фаланге, македонцы сжались, расступились, пропустили их в образовавшиеся проходы и стерли.

Александр тут же увидел, что слева от Дария нет сильного прикрытия. Он с гетайрами и тяжелой конницей бросился на прорыв, а, отбившаяся от пехоты и колесниц фаланга сразу же полуразомкнулась для нападения и мерно двинулась вперед по всему фронту. Гетайры снесли первую линию персидских войск и Александр сбил копьем возницу Дария, прикрывшего собой господина. С фронта на врага накатилась фаланга, закрывшая гетайрам тыл, и в минуты левый фланг и центр огромного войска шахиншаха под номером три, был смят. Недоколотые остатки первой линии своим быстрым откатом расстроили вторую, левая половина бесконечного войска начала все быстрее и быстрее отползать назад. Увидевший это, царь царей, к которому с великолепно-ужасающим криком: «Дария мне!» рвался Александр, сломался, бросил управление войском и побежал. Отступление почти ста тысяч персов превратилось у убойное бегство.

Бактрийская конница, почти зашедшая в тыл фаланги, целиком была перехвачена резервами средней пехоты, поддержанной конницей. Бактрийцы завязли в рубке и в этот момент их сзади ударил Александр с гетайрами, вернувшийся из боязни удара по его армии с тыла. В ожесточенно-скоротечном кавалерийском бою у Дария не стало бактрийской конницы, а у Александра – двух эскадронов гетайров.

Бежало все, что осталось от стопятидесятитысячного войска Дария III. Македонцы преследовали недавно грозно-превосходящего врага и страшная пыль бесконечным высоким столбом затянула Нифратскую долину, из которой доносились только топот копыт, лязг оружия и крики ужаса. Наступившая ночь сжалилась над побежденными и прекратила многочасовую то ли бойню, то ли резню.

* * *

Военный гений Александра Македонского и его героев в течение нескольких лет разбил иллирийцев и фракийцев в их родных горах, выдержал бешеный натиск на равнинах Фив, устоял перед страшной атакой персидской конницы при Гранике, взял неприступные Тир и Газу, развеял в пыль войско Дария при Гавгамелах. Александру Великому всего было мало и он атаковал сильнейшую армию индийских ариев, прекрасно организованных, беспрекословно подчинявшихся своему могучему радже и имевших большой боевой опыт, доблесть и храбрость.

Армия Порра была уверена, что ни при каких условиях не допустит переправы через свой широкий Гидасп войск Александра Македонского. Могущественный раджа, решительный и опытный полководец во главе непобедимой колоссальной силы, еще не знал, что ему предстоит небывалая и совсем непредсказуемая битва от рассвета до заката длинного индийского дня.

Почти сорок тысяч индийских воинов заняли удобную и непрорываемую без колоссальных потерь позицию на южном берегу Гидаспа. Триста боевых слонов-башен в одну линию стояли вдоль реки и никогда не видевшие их македонские лошади, шарахались только от их трубного рева даже на северном берегу реки. У македонцев не было шансов пробиться в Индию, не потеряв армию, и обе стороны знали это. Александр стоял и молча смотрел на водную гладь.

Внезапно над Гидаспом разразилась гроза и пошел затяжной проливной дождь. Уже через несколько часов, на закате, тринадцать тысяч македонцев во главе с Александром в десяти километрах выше лагеря Порра начали грозовую переправу через непереправляемый Гидасп. К рассвету эти невозможные воины уже стояли двумя, прикрытыми с флангов конницей, боевыми линиями прямо против правого фланга войск Порра, стоявших фронтом к реке.

Могущественный раджа не понял, что его из невозможного положения атакует сам Александр и послал своего сына со ста колесницами и двумя тысячами всадников перенять этот странный, непонятно откуда взявшийся отряд.

Жарким летом 327 года до Рождества Христова царь Порр уже должен был знать, что победитель Александр Великий не принимает сражения, навязанного ему врагом, а всегда реализует свой военный гений. До битвы при Гидаспе армии всегда бились фронт о фронт, и для своей индийской победы тридцатилетнему македонцу пришлось ввести в мировое военное искусство фланговый маневр войск.

Отряд Александра снес почти не заметив колесницы и всадников царского сына, и гарантированная победа могущественного раджи вдруг закачалась на весах судьбы. Македонский сам выбрал удобную ему позицию, и Порру быстро пришлось приспосабливаться к тому, к чему приспособиться невозможно.

За Гидаспом замерли для броска двадцать тысяч македонцев, и Порр побоялся оставить реку без сильного прикрытия. Медленно он начал разворачивать десятки тысяч своих воинов к отряду Александра, не зная, что перед ним его главный враг. Грозовая ночная переправа через бурлящую реку была практически невозможна и раджа не верил, что Александр станет так рисковать своей жизнью. Македонский, как всегда, рискнул и теперь его гетайры и тяжелая конница могла атаковать там и тогда, где и когда это захочет гениальный полководец.

Армия Порра стала к македонцам в две линии, фронтом почти в десять километров, образовав вдоль Гидаспа длинный тупой угол. В центре новой позиции стояли двести слонов на расстоянии двадцати метров друг от друга и на самом могучем раззолоченно восседал Порр. Медленно, с кавалерией и колесницами на правом фланге, индийские воины пошли на короткую македонскую фалангу, стоявшую трехкилометровой линией. Порр видел, что у него втрое больше воинов и хотел окружить и уничтожить нагло переправившийся отряд. Раджа приказал части колесниц и коннице с правого перейти на левый фланг и в предвкушении верной победы разорвал фронт и оторвался от ста слонов и боевой линии у реки.

Александр Великий тут же увидел невидимое и победный орел, казалось, опустился на его плечо. Атаковать сильнейший центр Порра с невозможными слонами ему, конечно, придти в голову не могло, и он незаметно начал свой страшный косой удар, убедившись, что его остальная армия за рекой будет атаковать туда и когда надо.

Тысяча легких конников полетели справа налево от македонской фаланги к индийским воинам. Залив их стрелами, они бросились в мечи и тут же Александр с гетайрами страшно ударил левее центра Порра там, где кончались слоны. Македонский со всего ужасного конского скока врезался во вражеский строй, не забыв перед этим послать большой отряд конницы за правый фланг войск раджи, для блокирования переброски подкреплений к месту прорыва и угрозы удара в тыл индийцам.

Колоссальный боевой порыв Александра сбил левый фланг Порра к центру и тут же быструю переправу через Гидасп начали двадцать тысяч македонцев с северного берега. Раджа развернул слонов на гетайров и их боевые кони впервые за много лет шарахнулись от невиданного врага. Александр яростно оттянул на себя все двести индийских великанов и тут же в ослабленный центр Порра ударила, стоявшая напротив десятитысячная фаланга, напряженно ждавшая этого предусмотренного гением момента. Особый отряд мгновенно вырвался из фаланги, догнал слонов сзади и перебил их вожаков. Великаны заметались и начали давить своих и чужих без разбора. Александр и его удивительные гетайры уже рубились во главе фаланги, и левый фланг и центр Порра не могли перебросить с атакуемого сзади македонской конницей, своего правого фланга ни одного воина себе на помощь.

В этот момент двадцать тысяч свежих воинов Александра переправились через Гидасп и ударили встык, между береговой линией обороны и войском Порра, дравшегося с фалангой. С правого фланга и с тыла индийцев атаковала македонская конница, в лоб таранила фаланга, слева ужасно бил Александр с гетайрами, а переправившиеся македонцы блокировали береговую линию, воины которой даже не успели развернуть на атакующих сотню своих слонов, и заходили в тыл индийцам уже с левого фланга от Гидаспа. Особый отряд македонцев давно перебил возниц на боевых колесницах и вожаков слонов, и в окруженном войске Порра, сбитого копьем со своего индийского великана, начался предсмертный хаос. В кровавом закате на залитой кровью земле мертво лежали двадцать тысяч индийских воинов. Раненый Порр и его восемьдесят слонов были взяты в плен, погибли два царских сына и к ночи этого бесконечно-ужасного дня, от блистательной армии могущественного и непобедимого раджи, не осталось ничего”.

* * *

Впоследствии военные теоретики назовут убийственную битву при Гидаспе – шедевром Александра Великого, а Богдан Великий будет вести свои сражения так, чтобы всегда использовать в свою пользу пересеченную местность и водные преграды.

Раз за разом он будет громить армии Польской Короны, стирая десятки тысяч ее солдат в пыль…

* * *

«Великолепный смолоду Ганнибал прекрасно знал, что для его очаровательно богатой военно-торговой республики не составит труда выставить для войны хоть стотысячную армию. Он видел, что Карфаген специально щадит жизни собственных граждан и предпочитает нанимать в войско иноплеменников, заодно устанавливая через них торговые отношения с близкими и далекими народами.

Африканских и европейских наемников, желавших служить в войсках богатого Карфагена, всегда было множество. Совет ста сенаторов любил набирать именно разноплеменных воинов, говоривших на непохожих наречиях, чтобы не давать им объединиться, чем предупреждал военные заговоры и возмущения.

Ганнибал прекрасно знал, почему герусия, верховный совет Карфагена, в котором неостановимо боролись за власть несусветные политические партии, приставила к нему для надзора своих сановников-комиссаров. Совет ста всегда очень беспокоился за продолжение своего золотого существования и не хотел, чтобы, якобы избираемые всем карфагенским народом, но на самом деле по прихоти герусии, полководцы не подняли свою армию на такое удобное для сенаторов-олигархов государство. Двадцатилетнего изобретательного и прозорливого главнокомандующего бесило, что герусия могла даже во время войны отказать своим войскам в деньгах и подкреплениях и вообще сменить полководцев, поставив на место подготовившего успех талантливого и заслуженного командующего богато-знатную бездарь, чтобы та, в угоду своей господствующей в тот момент партии, могла присвоить результаты очередной победы во славу отечества. Сенаторы со всей своей высокоплеменной дури писали и утверждали планы войн и строго наказывали высших командиров за малейшее отступление от них. Многие военачальники, на которых хотели свалить не их просчеты и разгромы, совсем не хотели рисковать и воевать смело и решительно, а часто действовали вяло и слабо, что, конечно, не всегда приводило к ожидаемой победе.

Ганнибал понимал, что Карфаген обязан своему несомненному близко-далекому могуществу совсем не военному устройству, а только торговому золоту и грубому невежеству врагов олигархической республики. Впрочем, после первой Пунической войны с Римом, торговая республика потеряла свой великолепный военный флот из двухсот отличных трирем, но на золотом аппетите герусии это не очень отразилось.

Ганнибал прекрасно знал цену своему военному и административному гению, справедливо оценивал математическую гибкость собственного разума, страшную силу воли и настойчивость, знание человеческой природы, умение находить выход из любого трудного положения. Он, Баркид, никогда не будет игрушкой в руках обнаглевшей от бесконтрольности и безнаказанности герусии. Он не потеряет точку опоры, а всегда найдет другую, построит новый успех на основе предыдущего, черпая свои силы только из собственного опыта. Он сумеет использовать случай для победы там, где любой другой обратит его себе на погибель. Ганнибал знал, что ему помогает счастье, но лишь потому, что он умеет его не упустить.

Двадцатилетний главнокомандующий карфагенской армией ее основой считал кавалерию сухопутных войск. Его отец, знаменитый Гамилькар Барка, обучил войско по образцу фаланги Александра Македонского. Это была надежная, но не быстрая смертельная машина, а Ганнибалу требовалась на постоянно меняющейся войне часто менять место действия и тактику. Основой армии молодой гений считал кавалерию. В ее войске карфагеняне служили только в избранной Священной пехотной дружине и тяжелой гвардейской коннице. Ганнибал понимал, что у наемной армии нет патриотизма и ее с Карфагеном связывает только денежное жалование и доля в военной добыче. Он, великолепный Ганнибал Барка – Молниеносный, даст своим разноплеменным воинам особый боевой дух, основанный на его стратегическом гении и великолепных победах. Герусия хочет его контролировать, чтобы присваивать чужой политический капитал? Она хочет забрать себе не свою славу и превратить ее в тяжелое и так нужное всем золото? Пусть тогда попробует протянуть свои загребущие руки через Альпы. Он, Ганнибал, десятилетия будет воевать далеко от Карфагена и вернется к Совету ста только тогда, когда сможет с ним поспорить на равных. Он родился в этой стране и значит должен сделать ее счастливой. Если Ганнибал разобьет римскую республику и возьмет их священный город, олигархическая герусия станет всесильной и тут же снимет его с должности главнокомандующего, обвинив в чем-нибудь, чего не было.

В 218 году до Рождества Христова Ганнибал Молниеносный выступил не только против Рима. Он шел один на сто очумелых от жадности и безнаказанности карфагенских сенаторов и сами Альпы и Аппенины задрожали под поступью его великолепных бойцов и страшным воинским мастерством гения.

Ганнибал создал превосходную и многочисленную нумидийскую конницу, собрав ее из африканских кочевников. Он прекрасно знал, что именно стремительная конница является главным оружием гениальных полководцев и наносит врагу решительный удар, перед которым не может устоять никто. Полунагие африканские всадники в львиных и тигровых шкурах, с навернутыми на левые руки плащами вместо щитов, вооруженные длинными мечами и десятком дротиков, росли на конях, которые были необыкновенно выносливы, неутомимы и быстры на скаку. Нумидийцы и тяжелая конница Ганнибала по примеру гетайров Александра Великого не пользовались седлами и даже уздечками, а управляли боевыми конями голосом, коленями и хлыстом. Уздечки задерживали ход лошадей и мешали стремительно врываться в ряды неприятелей.

Нумидийцы не наносили, как тяжелая кавалерия, ураганного удара в сомкнутом строю. Легкие всадники превосходно охраняли армию Ганнибала от внезапных нападений, могли непрерывно тревожить неприятеля частыми налетами со всех сторон, вели партизанскую войну небольшими отрядами и неутомимо преследовали отступавшего неприятеля. Пылкие и стремительные, они не боялись бегства, потому что бежали только для того, чтобы вернуться и напасть снова. Нумидийская конница Ганнибала Молниеносного стала лучшей в древнем мире. Неожиданные нападения, засады, набеги, введение врага в заблуждение, маскировка атаки полководца – это был ее арсенал, и военный гений знал и владел им превосходно.

Ганнибал провел смотр карфагенского войска. Тяжелая пехота и конница из своих африканских граждан и испанцев, ливийская, финикийская и галльская средняя пехота и конница в центре, перед ним, впереди, слоны и боевые колесницы, прикрытые болеарскими пращниками, на флангах многочисленная нумидийская конница – его армия была великолепна.

Прощай надолго герусия и здравствуй великий Рим. Давай посмотрим, так ли хороши твои легионы. Ты гордишься, что имеешь народную армию и лучшую в мире тактику когорт и манипул. Я, Ганнибал Молниеносный, иду проверить это.

Через два года он дождался, наконец, этого дня!

Много месяцев и километров Ганнибал заслуженно гонял римлян по их родной земле, и вот римская армия встала перед ним на широкой равнине. Недалеко виднелись на холмах домики маленького городка с типичным аппенинским названием Канны. Римских воинов вдвое больше карфагенских, а значит их спесивые консулы, командующие войсками через день, как обычно не отступят. Ганнибалу сегодня не нужна его обычная победа. Великому полководцу надо совсем уничтожить эти самоуверенные шестнадцать легионов.

У Эмилия Павла 64000 легионеров – 50000 тяжеловооруженных пехотинцев, 8000 средневооруженных солдат и 6000 всадников. Еще 10000 воинов охраняют римский лагерь.

У него, Ганнибала, менее 50000 бойцов – 20000 испанцев и галлов, 12000 карфагенских тяжеловооруженных пехотинцев, пращники, тяжелая конница брата Гасдрубала и 10000 нумидийских конников. Ширина Каннской долины четыре километра, по краям густой кустарник и река. Он, Молниеносный, окружит и перебьет римские легионы. Целиком. Совсем. Эти совершенные машины для убийств с никчемными военачальниками должны стать добычей его военного гения.

Почти семьдесят тысяч легионеров густой массой стояли глубокой двойной фалангой из тридцати четырех шеренг. Фронт длиной почти в две тысячи солдат справа и слева прикрывали по три тысячи конников. Эмилий Павел хотел получить максимальный удар своих легионов на этих двух километрах линии боя.

Ганнибал вывел свою армию в шести колоннах. Две средних колонны, по десять тысяч испанских и галльских тяжеловооруженных пехотинцев, гений растянул широкой выгнутой к римлянам дугой и сравнял с двухкилометровым глубоким фронтом легионов. Справа и слева от своего центра на оставшихся двух километрах он уступами назад выставил две шеститысячных неразвернутых колонны карфагенских опытнейших бойцов. Перед ними слева, рядом с испанцами и галлами, выстроилась тяжелая кавалерия Гасдрубала, справа – десять тысяч нумидийских всадников.

Двадцать тысяч европейских воинов должны были выдержать страшный удар чуть ли не втрое большего количества железных римских легионеров. Чтобы его бойцы понимали, что никто не посылает их на убой, держали неудерживаемый фронт и верили в почти невозможную победу, Ганнибал со своим штабом встал в самом центре испанцев и галлов. Молодые бойцы, ненавидевшие наглый и чванливый Рим, понимали, что будут драться прямо на глазах своего любимого полководца – героя, который не бросит их и никогда не даст на растерзание страшному врагу.

Ганнибал спрятал своих ветеранов за конными крыльями, чтобы Эмилий Павел не увидел своей гибели. Великому полководцу было нужно затянуть римлян в жесткий рукопашный бой и его болеарские пращники так раздразнили легионы, что они стремительно пошли в атаку по всей линии фронта. На флангах шесть тысяч конников сорвались с места и понеслись на нумидийцев и всадников Гасдрубала, хорошо помнивших приказ командующего ни в коем случае не громить римлян до начала рукопашной схватки римской и карфагенской пехоты. Только в этом случае консул уже не сможет вывести свои легионы из боя. Африканские всадники в полмеча рубились с римлянами, и в этот момент железные когорты врезались в испанцев и галлов Ганнибала на всем двухкилометровом фронте.

Страшный удар легионов был ужасающ, и только личное присутствие и командование Молниеносного удержало его центр от разрыва линии фронта и гибели. Яростно обороняясь в сумашедше-бешеной кровавой круговерти, две средние колонны гения пятились, сквозь зубы удерживая боевой строй. Воины твердо держались на флангах, где их прикрывала конница, но несущие большие потери цепи центра, неотвратимо прогибались. Ганнибал видел, что ряды римлян, невольно применяясь к линии фронта, стали сжиматься к центру и, наконец, успокоился. Римлянам конец, если он удержит центр от прорыва. Он удержит.

Чтобы полностью затуманить Эмилию Павлу картину этого кошмарного стотысячного боя, Ганнибал отдал приказ и тут же Гасдрубал и нумидийцы опрокинули все шесть тысяч римских всадников, которые начали быстро откатываться в тыл для перестроения. Карфагеняне пошли вдогон, а на освободившихся местах по команде Молниеносного, мгновенно стали разворачиваться две колонны африканских ветеранов, справа и слева растянувшиеся до задних рядов этой бесконечной фаланги. Выпуклая дуга карфагенских войск неотвратимо для римлян стала превращаться в вогнутую.

Карфагенян было слишком мало, чтобы полностью окружить римлян, которые, тем не менее, из-за большой плотности строя, тесноты и недостатка пространства, не могли развернуть манипулы на новые фронты на флангах. Эмилий Павел понимал, что его сдавленные легионы просто перебьют пращники и копьеносцы противника. Он еще мог отступить с большими потерями, но это был позор для превосходящих римских легионов. Консул отдал приказ разорвать фронт Ганнибала пополам, и колоссальный удар сдвоенных когорт потряс центр карфагенских войск.

Военный гений вместе с испанцами и галлами выдержал невыдерживаемый удар. Карфагенские цепи держались, несмотря ни на что, откатываясь на метры, и делали это все медленнее и медленнее. Ганнибал должен был остановить эту ужасающую поступь неостановимых когорт, потому что остановка легионов означала их гибель. В самый нужный момент хаоса яростно-отчаянной резни, Молниеносный отдал приказ и тяжелая конница Гасдрубала слева, и нумидийские всадники справа снесли остатки римского кавалерийского прикрытия и ударили в тыл римской фаланге.

Эмилий Павел попытался перебросить в атакуемые задние шеренги опытных воинов-триариев, но удар карфагенской конницы сзади был так силен, что удержать его было невозможно. Римская фаланга остановилась и Ганнибал издал победный клич. Сбитые в огромный ком легионы стали огромной мишенью, в которую без промаха тяжелым проливным дождем хлынули камни, дротики и стрелы.

Рубились только крайние шеренги римлян со всех четырех сторон и воины центра были бессильны им помочь. Под бесконечным убийственным камнепадом легионеры тщетно пытались закопаться в землю или хотя бы в ужасе скрючиться в позе эмбриона внизу, в собственной крови. Над римским войском расползался удушливый запах смерти и, почуявшие его, воины Ганнибала надавили еще, отодвинув неотодвигаемый предел этого кошмара. Положение избиваемых со всех четырех сторон легионов стало безвыходным. Ганнибал мертво держал центр своего войска и непобедимые когорты стали превращаться в беспорядочную толпу охваченных смертным страхом людей, в которую летели и летели копья, дротики, камни и стрелы. Ночь обрушилась на землю каннской равнины, на которую навсегда упали консул Эмилий Павел, проконсулы, легаты, трибуны, центурионы, восемьдесят сенаторов и еще пятьдесят тысяч римлян. Разгоряченные небывалой победой воины Ганнибала, потерявшего шесть тысяч бойцов, казалось, не заметив этого, перерезали и десятитысячную охрану римского лагеря.

Римская бойня при Каннах навсегда вошла в историю войн как пример гениально проведенного полководцем сражения, в котором одна сторона полностью уничтожила другую».

* * *

Богдан Великий, прекрасно знавший внешнюю и внутреннюю стратегию Ганнибала в его борьбе с Римом, всегда очень проницательно использовал все бесчисленные слабости польского сената, так похожего на карфагенскую герусию, и очень хорошо понимал психологию наемных войск, которых Речь Посполитая постоянно нанимала для борьбы с восставшим украинским народом. У горы Батог Богдан Хмельницкий устроил Польской Короне собственные Канны, в яростной и кровавой битве стерев десятки тысяч панов и жолнеров гетмана Мартина Калиновского дотла.

* * *

«Юлий Цезарь был великолепен всегда, особенно при решении стратегических задач. С помощью политики и экономики он разъединял силы своих противников и громил их по частям. Он мгновенно создавал необходимый военный перевес сил над врагом в нужном этому гению месте, недостаток сил компенсировал стремительностью, искусным маневром и военными хитростями, легко вводя неприятеля в заблуждение. Он всегда преследовал разбитого врага до его полного уничтожения, первым среди военных теоретиков стал создавать стратегический резерв, всегда владел инициативой и внезапностью. Цезарь собирал подробные сведения о противнике, изучал психологию и боевые таланты полководцев врага, тщательно разрабатывал план сражения и реализовывал его, всегда с учетом особенностей местности.

Юлий Цезарь, военный стратег и тактик, прекрасно знал подробности страшной для Рима битвы при Каннах, в которой беспомощные легионеры от ужаса неминуемой смерти пытались закопаться в землю там, где стояли. Он внес множество изменений в римское военное искусство.

До середины I века до нашей эры в римском легионе служили 4000 солдат. Они разделялись на тридцать манипул, которые перед боем строились в три линии, сначала молодые воины – гастаты, затем опытные бойцы – принципы и мастера рукопашного боя – триарии. Три манипулы, одна за одной, составляли условную когорту. Линии разделяли пятьдесят шагов, манпулы в линиях – двадцать. Манипул строился колонной в шесть шеренг и с двадцатью воинами по фронту. Третья линия триариев была резервной, а легион спереди прикрывали легкие стрелки, велиты. Все пешие легионеры в панцирях, шлемах, поножах, наручах, со щитами – были вооружены короткими мечами и дротиками.

Легион прикрывала конница, разделенная на десять турм, по тридцать воинов в каждой. Всадники турмы, на лошадях без седел, в легких панцирях, шлемах, с круглыми щитами, вооруженные копьями, мечами и кинжалами, строились свободно – по десять по фронту, в три шеренги. Все десять турм всегда строились по сто пятьдесят воинов на флангах легиона, в одну линию с интервалами в пятьдесят шагов. Римская конница атаковала рассыпным строем, сильный концентрированный удар не наносился.

В каждой линии легиона было по двадцать совершенных бойцов, центурионов, с особыми гребнями на шлемах и изображением виноградной лозы на плече. Самым почетным и страшным был первый манипул третьей линией триариев. Его центурион был старшим и нес знамя легиона, которое считалось священным.

На знаменах, длинных копьях с перекладиной наверху, были привязаны маленькие прапорцы и подвешены золотые и серебряные щитки. Знамена имели и все манипулы, а затем когорты. На штандарте легиона кроме надписи и номера были различные изображения – вепрь символизировал силу и натиск, конь – быстроту, волк – скрытность полководца и его хитрость.

Поочередно каждым легионом командовали шесть военных трибунов из патрициев, каждый по два месяца. Половину трибунов избирал народ по трибам, половину назначали консулы, высшие должностные лица Римской республики.

* * *

Юлий Цезарь и его военный гений реформировал римскую армию. Он разрешил принимать на службу представителей всех сословий, что резко повысило ее национальный дух. Его легион из 3333 воинов состоял из десяти когорт, по 333 легионера в каждой. Когорта делилась на три манипула на 111 воинов, в манипулах было два взвода по 55 солдат. У Юлия Цезаря триарии, мастера боя, сражались в первой линии. Младшему командному составу было необходимо пройти 59 ступеней, чтобы дослужиться до главного центуриона первой когорты.

Штаб легиона состоял из командира, легата сенатского звания, нескольких квесторов, отвечавших за оружие, военное снаряжение и казну, двадцати четырех военных трибунов, которые избирались народом и назначались консулами, а также из разведчиков-лазутчиков, ликторов, писцов, ординарцев. При главнокомандующем была преторианская когорта, в которой добровольцами служили представители многих римских благородных фамилий, из патрициев и всадников. Все легионеры у Юлия Цезаря служили по двадцать лет.

Новая римская армия состояла из центра и двух флангов и строилась тремя линиями, из которых последняя была слабейшей. Четыреста всадников легиона в двенадцати турмах атаковали или двумя линиями, или глубокими колоннами. Для Юлия Цезаря главным оружием была не конница, а отборный стратегический резерв, производивший главный удар. Римский военный гений всегда строил десять когорт легиона в шахматном порядке. Для его армии не было равных противников за границами Римской республики, но в битве при Форсале он столкнулся с такой же армией, которая была и у него. В ужасном сражении Юлий Цезарь показал, что гений сильнее таланта и раздавил Гнея Помпея, своего политического и военного конкурента.

Утром 1 августа 48 года до нашей эры 40000 пехотинцев и 3000 всадников Помпея на Форсальской равнине стояли монолитной стеной. Справа легионы упирались в большой ручей, бежавший в глубоком овраге, и с этой стороны Гней Помпей мог не опасаться флангового удара. Он собрал всю конницу и велитов на левый фланг, рассчитывая резким ударом смять правое крыло армии Юлия Цезаря, у которого было 30000 пехотинцев и тысяча всадников, зайти ей в тыл и разгромить. Помпей построил свои легионы в три линии сомкнутым строем фаланги и приказал им не двигаться с места до удара войск Цезаря. Помпей считал, что запыхавшиеся и полуразомкнутые линии врага встретят железные когорты, которые опрокинут его, а конница довершит разгром. При этом он понимал, что его армия будет сражаться в обороне, а значит, будет лишена возможности маневрировать. Гней Помпей заранее соглашался на оборону и эта была его стратегическая ошибка.

Две римские армии строились к бою в трехстах метрах друг от друга и Цезарь видел, что на левом фланге Помпея готовится таран для прорыва его правого крыла. Цезарь усилил его, собрав там всех своих всадников, велитов и тренированных в быстром беге легионеров. Он скрытно перевел шесть когорт триариев в стратегический резерв и незаметно поставил их чуть сзади своего правого фланга, перпендикулярно к месту ожидавшегося прорыва.

Цезарь приказал своей коннице при ударе вражеской кавалерии отступать, затянуть за собой атакующих, а затем контратаковать, и тогда таран Помпея был бы раздавлен тройным ударом. Подобный отчаянный приказ могли выполнить только великолепно дисциплинированные и обученные воины, беззаветно верившие в своего полководца. Остановить тысячи легионеров во время отступления, развернуть их и бросить в контратаку на атакующего с численным перевесом противника, обученного так же, как и твои воины, мог только военный гений, доведший до предела взаимодействие всех трех родов войск легиона и спаявший их железной дисциплиной.

Юлий Цезарь встал, разумеется, на опасном правом фланге и приказал двум своим линиям атаковать противника. Тут же Гней Помпей бросил на Цезаря свой таран слева, пытаясь опрокинуть конницу прикрытия и зайти врагу в тыл. Конница и велиты Цезаря начали мнимое отступление, преследуемые воодушевленным противником. В этот момент атакующие линии Цезаря сшиблись с сомкнутыми рядами Помпея и началась страшная рукопашная резня двух равных противников. Почти семьдесят тысяч бойцов сцепились в неразрывном бое, Цезарь отдал приказ, и его отступавшая конница остановилась, развернулась и начала контратаку, поддержанная триариями и третьей линией легионеров. В прорывающийся таран ударили сразу слева, справа и в лоб и у Гнея Помпея не стало его конницы, которую никак не могли спасти завязшие в оборонительной рубке пешие легионы, находившиеся всего в нескольких сотнях метрах.

Стерев таран, контратака Цезаря ударила в непрекрытый левый фланг Помпея, начав рукопашную и в этот момент шесть когорт триариев зашли в тыл фаланги противника, теперь яростно атакуемого сразу с трех сторон.

В минуты все было кончено. 15000 легионеров Помпея были убиты, 25000 захвачены в плен, сам неудачный конкурент Цезаря бежал переодетым простым солдатом и вскоре был зарезан. Вечером жаркого августовского дня перед первым вечным римским императором лежали все девять священных знамен легионов его, теперь уже бывшего, противника».

* * *

Богдан Хмельницкий прекрасно знал историю Древнего Рима и военное искусство Гая Юлия Цезаря.

Спланированная великим гетманом Украинская революция была продумана до мельчайших подробностей и победить в борьбе с ней у недалекой в своем чванстве Польской Короны не было никаких шансов, только если погибнуть всем вместе в ее ужасающем адском пожаре.

Шляхта попыталась сделать именно так, но не смогла пройти сквозь гения украинского народа даже к общей погибели. Польские сенаторы-лицемеры говорили и писали на всю Речь Посполитую, что Украинская революция губит такую дорогую и добрую для всех ее граждан «Отчизну», что «согласием даже малые дела возвышаются, а несогласием и большие разрушаются», что «если лишить государство доходов, то оно сделается беззащитным перед множеством врагов», что «человеческая природа несовершенна и все мы бродим в темноте, обуреваемые страстями и заблуждениями», что «своеволие и самоуправство – это вовсе не глашатаи свободы, а наоборот, прорицатели ее падения и гибели». Богдан Великий вежливо отвечал, что: «подобные мысли достойны великой похвалы, если бы все их питали, то крепость государства была бы незыблема». Гетман расстраивался, говоря, что: «как хорош этот мир, и как мало в нем счастья, и не может быть такого зла и насилия на этой дивной Земле». Хмельницкий заявлял сейму, что установленные им законы – насильственны, а потому бессмысленны. Сейм гордо отвечал: “Victor dat leges – законы диктует победитель!» Богдан Великий вежливо возражал: «Errate humanum est – человеку свойственно ошибаться». Украина никогда не будет польским захолустьем.

На Польскую Корону неотвратимо накатывалась абсолютно заслуженная ею страшная многолетняя война.

1620–1622 годы: «Привет тебе, Черное море, да не с того конца»

На Польскую Корону неотвратимо накатывалась заслуженная ею страшная многолетняя война, закончившаяся Потопом, из которого страна выплыла с колоссальными потерями, и это было только начало государственных бед.

На огромной территории между Одрой и Вислой, с размаху упирающихся в Балтийское море, в самом начале XI столетия короли династий Пястов Мешко I и Болеслав Храбрый объединили все польские племена в новое государство. В столице Polski Гнезно папа Сильвестр II открыл польскую метрополию римско-католической церкви, поставив в главе ее первого архиепископа, примаса.

В обширной и обильной природными богатствами стране, объявленной в 1024 году королевством, для защиты от бесконечных нападений Тевтонского ордена, была создана разветвленная система замков и крепостей польских магнатов, благородных nobiles, любивших в виде королевских наместников, комасов и каштелянов, управлять Краковом, Гданьском, Колобжегом, Вроцлавом и Познанью. Рыцари-дружинники короля и магнатов – нобилей получили усадьбы в городах и поместья в польских землях, по рыцарскому праву jure militari, не в собственность, а на время военной службы своего рода. Короли династии Пястов были могущественными самодержавными монархами, пользовавшимися полной поддержкой вельмож – nobiles и рыцарством – milites, но продолжалось это совсем не долго.

* * *

Триста лет XI, XII и XIII веков в Польше шли бесконечные войны, междоусобицы и нашествия, в которых в 1241, 1259 и 1287 году кроваво отличились татаро-монголы Золотой Орды Бату-хана. Польские рыцари и нобили, столетиями защищавшие свои земли, ставшие в бесконечном военном огне наследственными, за века боев превратились в мощную дворянскую корпорацию с особым кодексом чести. Образовавшееся дворянское сословие наконец захотело отдыха и благоденствия.

После нашествий Чингизхана и Батыя к XIV веку торговые пути из Киевской Руси переместились к Балтийскому и Северному морям. Из Польши стали в огромных количествах вывозить зерно, лес, соль, мед, мясо, рыбу. Финансовое благополучие позволило брестско-куявскому князю Владиславу Локетку вновь объединить страну. В 1320 году новой столицей Polski стал Краков на Висле, удобно расположившийся в плодородной долине у подножия Карпат. Этот сказочный город быстро превратился в стратегический и торговый центр на перекрестке дорог между Польшей, Чехией, Словакией и Силезией. Владислав Локетек заложил традицию короноваться в Вавельском замке Кракова, в окружении родового дворянства, теперь уже наследственно владевшего своей землей и поместьями.

С этого момента дворянское сословие в Польше стали называть shlahta, что по-древнегермански означало «род». Сами польские рыцари переводили это слово, как «люди боя». Первые шляхтичи на всю Европу славились своими подвигами, а широта и роскошь жизни магнатов-нобилей поражали традиционно спокойное европейское воображение своим блеском. В десятках польских замков и крепостей с тысячными гарнизонами шляхтичи объединялись не только аристократией крови, но и аристократией духа. Само собой, родовитое дворянство не забывало любыми путями превращать лично свободных крестьян в крепостных. Положение восточного соседа Польской Короны Великого княжества Литовского было очень сходным и это в конечном итоге привело к объединению этих двух государств в огромную Речь Посполитую.

* * *

Созданное в середине XIII века королем Миндовгом на литовских и белорусских землях Великое княжество Литовское, уже через сто лет, при государях Гедимине и Ольгерде, почти бескровно присоединило к себе разгромленные татаро-монголами земли распавшейся великой Киевской Руси, лежавшие вдоль седого Днепра.

Тогда же, в 1370 году, польский король Казимир III Великий завоевал знаменитое Галицкое королевство, прикрывавшее до этого Польшу от Золотой Орды. Он присоединил к Польской Короне великолепный Львов, через который с древнейших времен проходили торгово-стратегические пути из Кракова, Бреславля и Гданьска-Данцига к Черному морю, в Малую Азию, Венгрию и на Балканы.

Казимир Великий, последний король из династии Пястов, составил первый польский сборник законов «Вислицкий статут», в 1374 году дополненный Кошицким привилеем. В Польше было создано регулярное войско, города обрели привилегии Магдебургского права, магнаты-нобили и высшее духовенство получили верховный иммунитет и большие права, которым, казалось, не было конца. Шляхта полностью освободилась от всех налогов, кроме обязательной воной службы, а крестьянство попало в полную крепостную зависимость к дворянству.

К концу XIV столетия интересы польской и литовской шляхты совпали настолько, что Польская Корона и Великое княжество Литовское объединились персональной Кревской унией 1386 года, посадив на польский трон великого князя литовского, женив его на королевне из рода Пястов. В 1410 году объединенная Польша и Литва с Украиной и Белорусью остановили двухвековой «Натиск на Восток» Тевтонского ордена и тут же занялись расширением своих территорий. Польская Корона вернула балтийское Поморье с Данцигом-Гданьском и опять стала хлебным амбаром Европы, поставляя туда и морем и сушей множество продуктов и сырья.

С начала XVI столетия Польша и Великое княжество Литовское активно занялись войнами с сочувственно к этому относившемуся Московским царством. Украинские, белорусские и смоленские земли переходили из рук в руки, само собой, вместе с налогами и контролем за балтийскими и черноморскими торговыми путями. Воевать пришлось века, в которые в итоге рухнуло и все польское государство, но если бы шляхте в 1500 году об этом сказали, то она бы просто не обратила на подобное пророчество внимания, занятая удовольствиями и бессистемной тратой присвоенных чужих крестьянских денег. Стремясь в конце концов по собственной воле рухнуть в историческое небытие, в 1505 году Польша приняла Радомскую конституцию.

“Nihil novi” – «Никаких нововведений». В начале XVI столетия законодательная власть в государстве перешла к нобилям и дворянству, тут же ограничивших права своего любимого короля. В Польской Короне началась эпоха шляхетских привилегий, по которым короли обязывались «не вступать в пределы отданных ими государственных свобод», первое время бывших только именными и персональными, не распространяясь на все благородное сословие.

Шляхетские поместья и имения были освобождены от власти королевских чиновников, сами дворяне получили личные и родовые гербы. У благородного сословия за век перехода шляхетских привилегий на все шановное панство страны создалось и окрепло корпоративное сознание своих общих прав, привилегий и родовой солидарности. Уже к середине XVI века Польша превратилась в ограниченную сословную монархию, во главе с сеймом, высшим государственным законодательным органом. Решениям этого всеобщего съезда магнатов, высшего духовенства и шляхетских депутатов, подчинялись король, правительство, духовенство, дворянство, мещане, казаки и крепостные крестьяне.

Шляхтичи получили законное право собирать пошлины с товаров и купцов, проезжавших по их землям, и их размер зависел от дворянской жадности и тупости. Благородные могли держать корчмы, гнать самогон и варить пиво, устраивать в своих поместьях ярмарки и торги, строить замки и даже издавать собственные законы на своей земле. Шляхта, приглашаемая на сеймы личными королевскими письмами, полностью прониклась сильным корпоративным духом, дружно и энергично отстаивала свои интересы, как правило, резко не совпадавшие с интересами других сословий государства, что блокировало развитие страны. В XV веке мелкопоместная шляхта могла присутствовать на общегосударственных сеймах только в качестве зрителей без права голоса и относилась к этому совершенно спокойно. Шляхтичи стали быстро политизироваться в XVI столетии, когда получили исключительные права на занятие государственных должностей воевод, каштелянов, судей, подкомориев.

Начался золотой век польской шляхты, с середины XVI века уже представлявшей собой такую силу, от которой зависела судьба страны.

В 1528 году в Польской Короне прошел «Военный попис». В государственные списки были внесены все, кто должен был нести конную военную службу. Через двадцать лет состав шляхетского сословия был определен окончательно, решены все спорные случаи, часто, само собой, очень субъективно, а значит несправедливо. Единственным законным доказательством шляхетства стала королевская грамота на землю за военную службу и свидетельства нескольких значительных дворян. Украинское и белорусское шляхетство понесло значительные потери. Многие дворяне, у которых были только магнатские земельные документы, не всегда подтвержденные королевскими грамотами, из-за жадности к хабарам от просителей, не запрашиваемыми управляющими старостами нобилями, стали казаками.

Шляхетские привилегии были полностью оформлены юридически и многочисленные дворянские группы слились в одно сословие с теоретически равными правами. На деле вельможи – вожди разных магнатских политических партий всегда в интересах государства преследовали свои, обычно корыстные интересы. Нобили собирали на местные сеймики поветовую шляхту и покупали ее военную силу деньгами и привилегиями. Польшей правили не король, а аристократия. В разгар Ливонской войны середины XVI века Польша стала избирательной монархией, а затем шляхетской республикой.

* * *

В 1557 году Московское царство и балтийский Ливонский орден на много лет сцепились в войне за контроль над колоссально богатыми военно-торговыми портами Прибалтики. По просьбе орденских рыцарей и по привычке к захватам в войну вмешалась Польша, приняв в свой состав ливонское побережье Балтийского моря, которое в Кракове стали называть Инфлянты. Ливонская война Польши и Литвы против патологического садиста на московском троне Ивана IV Ужасного, грозила затянуться на десятилетия, и противостоять бросавшему в топку сражений десятки тысяч воинов царю можно было только с помощью объединенных войск и экономических ресурсов. В 1569 году в Люблине Польская Корона и Великое княжество Литовское соединились в государственный союз и образовали республику Речь Посполитую, в состав которой вошли обширные польские, литовские, украинские и белорусские земли. Воспользовавшись кровавой бесконечной войной, Польша забрала у атакуемой Москвой Литвы украинские Киевщину, Волынь и Полесье и тут же начала их несусветную колонизацию, естественно закончившуюся для нового государства плачевно.

Через три года после создания Речи Посполитой умер король Сигизмунд II Август, закончив двухвековое правление в Польше династии Ягеллонов. Шляхта с удовольствием стала избирать своих королей, делая это своевольно и бессистемно. Местное дворянство выбирало депутатов на местные сеймики, которые назначали делегатов на общегосударственный сейм, с 1595 года собиравшийся в новой столице Варшаве, и обладавшей не только законодательной, но и исполнительной властью. Украинцы, не имевшие в Речи Посполитой никакой автономии, на сейм не избирались, за исключением нескольких оставленных для республиканского примера магнатов, чьи «украинские кости давно обросли ляшским мясом».

Для удобства любившего все контролировать польского дворянства, которого было в три раза больше чем литовского, в короли Речи Посполитой стали избирать иностранцев. Француз Генрих Валуа задержался в Варшаве на один 1573 год. За ним в Вавельском замке Кракова короновались венгр Стефан Баторий, успешно правивший в 1576–1586 годах, шведы Сигизмунд III Ваза (1587–1632) и его сын Владислав IV (1632–1648).

Новые польские короли приняли на себя жесткие «Генриховы артикулы»: беспрекословное подчинение всем постановлениям сейма, созыв посполитого рушения – шляхетского ополчения только с согласия сейма, изъятие судебных дел шляхты из ведения королевского суда и передача их в шляхетские трибуналы Польши и Литвы. В 1573 году все крестьяне на розданных шляхте землях Речи Посполитой стали официальными крепостными, полностью подчиненными дворянству.

Любой новый закон, новый налог принимался только сеймом. Шляхтичи получили абсолютную личную и имущественную неприкосновенность. Арест дворянина мог быть произведен только по королевскому указу, согласованному с сеймом, который никогда согласия не давал. Шляхтичи могли совершенно свободно распоряжаться своим имуществом, землей, личностью, служить у кого угодно, уезжать за границу. Они были лично свободны от налогов. Даже товары и сырье, вывозимые из их поместий за границу, не облагались таможенными сборами, что приводило к колоссальным злоупотреблениям в общенациональном масштабе.

Во главе Речи Посполитой встали «Паны-рада», Советы господ, в который входили магнаты, нобили, высшее духовенство во главе с примасом, король и несколько его главных советников. Правительство составляли представители Польской Короны и Великого княжества Литовского – два великих канцлера, два подканцлера, два великих гетмана-полководца, два польных гетмана-заместителя, два надворных маршалка, руководивших сеймом, два подскарбия – министры финансов, воеводы, старосты, каштеляны, епископы. В Совете господ председательствовал великий коронный канцлер от Польши, руководивший правительством, контрольно-правовой службой, хранивший большую государственную печать, возглавлявший дипломатическую службу и организовывавший с маршалками государственный сейм. Все правительственные должности были несменяемыми и почти наследственными, шляхтича нельзя было уволить, только повысить.

Общий, вальный сейм состоял из шляхетских послов-депутатов от провинциальных сеймиков, входивших в посольскую избу, нижнюю палату сейма. В Сенат, верхнюю палату сейма, входили члены Совета господ. На сейме всегда присутствовал король и его советники. Городские жители, жившие по Магдебургскому праву, как и казаки, в сеймах представлены не были, могли только передавать туда петиции и обращения.

На сеймах определялась внутренняя и внешняя политика государства, принимались законы и новые налоги. Непосредственно Речью Посполитой руководили постоянно выделявшиеся из Совета господ бесконечные тайные и ближние рады, имевшие непонятный официально-неофициальный статус. Постановления сейма, называвшиеся конституциями, издавались с формального согласия короля, советовавшегося с Сенатом. Самого короля страны избирали не по закону, а по обычаю, поголовным голосованием вального, элекционного сейма, созывавшегося на большом поле под Варшавой. В периоды частого и никого не расстраивавшего бескоролевья, созывались конвокационные сеймы, с помощью рад правившие страной.

Речь Посполитая была разделена на воеводства, староства – области и поветы-районы, которые стали центрами шляхетской административной, общественной жизни. Поветовая шляхта представляла особый полк под своей хоругвью, разного цвета и с гербом в центре. На поветовые сеймики, ставшие не только избирательными органами, но и структурой местного управления, собиралось все дворянство округи – паны, земские урядники, князья, каштеляны, воеводы. В периоды бескоролевья канцелярии сеймиков были основными государственными местными органами Речи Посполитой.

Поветовые шляхтичи жили в усадьбах, поместьях, имениях, которые назывались панскими дворами. В их границы могли входить деревни, села, местечки, города. Основное население Речи Посполитой составляли крепостные крестьяне и вольные люди, свободные арендаторы земли, по чиншевому праву отдававшие помещику-шляхтичу четверть урожая.

Шляхтичи, каждый десятый, а в некоторых поветах каждый пятый житель, могли иметь очень мало земли или не иметь ее совсем, как и крепостных крестьян, и шли служить в магнатерии к крупным нобилям.

Многие шляхтичи выжимали все соки из крепостных и в Польской Короне им это обычно сходило с рук. Совершенно другая ситуация складывалась на Украине, имевшей Запорожскую Сечь. Когда одичалого шляхтича-садиста убивали доведенные до истерики обычно спокойные крестьяне, им автоматически полагалась смертная казнь. Правда, чтобы Украина не обезлюдела, казнить больше трех простолюдинов за одного убитого шляхтича не полагалось, но законы в Польше не соблюдались никогда по молчаливому согласию деградирующего благородного сословия. Магнаты и бесконечная шляхта были всевластные, они законодательствовали, управляли, судили, избирали королей, вели войны, заключали мир и старались делать все что хотели, не считая при этом получавшихся трупов.

С начала XVII века бесконтрольное и безнаказанное шляхетское сознание безраздельно господствовало в политической, социальной и общественной жизни Речи Посполитой. Особенно панский гонор усилился после того, как Польская Корона использовала Русскую Смуту и начала вооруженную интервенцию в Московское царство, в 1605 году стараниями нобилей Мнишков, Вишневецких и Рожинских усадив на российский трон Лжедмитрия I. Вся Речь Посполитая знала, что Москва присягнула польскому королевичу Владиславу, претендовавшему на ее трон до 1632 года и отказавшегося от него за Смоленск. По всем панским дворам рассказывали о приключениях польского гарнизона в Кремле в 1609–1612 годах, о его грандиозных попойках, во время одной из которых были спьяну утоплены знаменитые царские регалии – держава, скипетр, бармы и даже шапка Мономаха. Дело шляхетское: «век наш круткий – выпьем вудки, он не длугий – выпьем по другий».

Различные магнатские партии созывали свои конфедерации и сеймы, добиваясь принятия нужных им для обогащения и гонора результатов. Нобили ввели почти поголовную грандиозную коррупцию наоборот, покупая голоса мелкой шляхты. Принятое из-за Украинской революции, благодаря Богдану Хмельницкому, невменяемое право liberum veto – «запрещаю» привело в итоге к гибели Речи Посполитой, особенно, впрочем, шляхты не расстроившей. Шляхетское своеволие приучило многих поляков не к законности, а к культивированию бесправия. В хаосе государственности нобили, само собой, монополизировали внешнюю торговлю сырьем и сельскохозяйственными продуктами, а простые шляхтичи от патологической жадности стали заставлять крепостных крестьян бесконечно работать только на себя, ведя чудовищные поборы и панщину.

Почти никто из благородного сословия уже не обращал внимания на то, что гражданская доблесть повсеместно заменялась продажностью, останавливающую естественный ход общественного развития. Шляхта с безалаберным удовольствием обращала себе во вред даже то, что сама судьба давала ей на пользу и не слышала предупреждений талантливых и умных представителей польской нации: «Полоумный хозяин не тушит огня, пока он тлеет, а начинает его заливать, когда уже разгорелся пожар».

Шляхта позорила себя жадностью, эгоизмом и зверствами. Произвол в Речи Посполитой достиг колоссальных размеров. Иезуит и талантливый общественный деятель Петр Скарга тщетно обращался к благородному сословию: «Несогласие приведет на нас неволю, в которой утонут наши свободы. Вы будете лишены не только государя, избранного из вашего народа, но и родины и королевства. Всюду вы станете жалкими и презираемыми, убогими изгнанниками, которых будут топтать ногами».

* * *

За семь лет учебы в Львове Богдан Хмельницкий не раз побывал и в Киеве, и в Кракове, и в Варшаве. Двадцатилетний хлопец прекрасно видел, что Речь Посполита битком набита всевозможными королятами, которые, никогда ни за что и никому не дадут жить спокойно. Они будут постоянно торчать в народном кармане, не забывая при этом традиционно издеваться над людьми. Юный Богдан, получивший лучшее европейское образование, почти физически чувствовал, что Украине, не имевшей никакой автономии в составе Речи Посполитой, остается быть только несколько десятилетий до окончательной колонизации всего народа. Тех, кто покорится скотской доле, Польская Корона превратит в бесправное быдло, а тех, кто не покорится – убьет, освободившиеся земли заселит польскими и литовскими колонистами уже привыкшими к рабству. Хмельницкий слышал рассказы о варшавском сейме, на котором королята заявили на всю Речь Посполитую, что никогда и никому не отдадут Украину, потому что она «плодоносная обетованная земля, текущая молоком и медом, всем изобильная и из века слывущая золотым облаком».

* * *

Юный чигиринский казак умом понимал, что Киевской Руси больше нет, она разбита и навсегда сошла с арены истории, но сердцем смириться с этим не мог, как и любой человек хоть раз побывавший в изумительном Киеве, в этом чудо-городе, жителям которого должны завидовать другие смертные.

В библиотеке Львовского коллегиума Хмельницкий читал книги о Киеве, «знаменитым во всех землях», «озаренным праздничным сиянием». Полустертые и потрескавшиеся страницы рассказывали о разнообразных многовековых связях Киевской Руси с Византией и Западной Европой, о ее довольстве и роскоши, о всеобщей разноплеменной книжной учености, непринужденности и свободе ее жителей, людей различных званий и сословий, о внутреннем единстве их жизни.

Татаро-монгольское нашествие Чингизхана и Батыя обескровило Украину – «там, где жили десятки тысяч, там робко копошились отдельные семьи обездоленных людей, ежегодно ждущие набега и, не имея возможности найти защиту в городе или у князя». Само историческое самоназвание «Украина» впервые упоминалось в исторических источниках XII века – так называли Переяславскую и Галицкую земли. Это древнее, еще дославянское слово быстро распространилось на всю территорию дивной страны, рубежа на границе Европы и Славении.

За обладание «млеком и медом» Киевской Руси сцепились захватившая Закарпатье Венгрия, Литва, Московия и Польша.

Многонациональная погибшая империя стала колыбелью не только украинцев, белорусов и русских, но и многих других народов Европы и была лакомым куском для многих государственных хищников, веками бродивших по странам и континентам в поисках добычи или наживы.

Вошедшие при государях Гедимине и Ольгерде в Великое княжество Литовское киевские, черниговские, переяславские, подольские, волынские земли сохранили свое административное устройство, язык и религию, получив только нового верховного суверена. Совсем по-другому было в захваченной Галичине, где Польская Корона хозяйничала с 1349 года. Магнаты и шановное панство любили заниматься уничтожением культуры народа, находившегося от них в зависимости.

Различные области Украины в составе Польши, Литвы и Венгрии стали обособляться, но этому смогли помешать вера и экономика. Киев, Волынь, Галич, Подолия сами собой неостановимо сливались в единое целое экономическое пространство, дополняя друг друга. Восстановлению государственности задолго до Украинской революции XVII века помещало взятие турками в 1453 году Константинополя. Оттоманская Порта и ее вассал Крымское ханство начали постоянные походы – нашествия на украинские земли, разоряя даже Киев. Плохо защищаемое чужими властями, население Южной Украины, уводимое и увозимое в рабство, значительно поредело.

К турецко-татарской постоянной угрозе в конце XV века добавилась и новая, восточная, разом изменившая историческую судьбу Украины. В 1503 году, после десятилетней войны Москвы и Литвы, к будущей России отошла Черниговщина, но это было только начало векового конфликта. Занятое постоянной защитой белорусских земель от московских атак, Великое княжество Литовское уступило колоссальному давлению Польской Короны, тут же почувствовавшей государственную слабость родной братской державы. После Люблинской унии 1569 года, обескровленная Литва под угрозой войны передала украинские земли довольной Польше. Украина, которая была и не была, оказалась намертво зажата между Великим княжеством Литовским, Московией, Польшей, Турцией и Крымским ханством и ничего в этом хорошего не было.

После религиозной Брестской унии 1596 года, когда православная церковь Галичины перешла в подчинение к Ватикану, польские магнаты и шляхта начали смотреть на неподчинившихся этому восточных украинцев, как на еретиков-схизматов. С начала XVII века жители Восточной Украины считались рабами Польской Короны, а их язык, традиция, культура и право – помехой в колонизации гордого и непокорного народа.

Население Польши в несколько раз превышало украинское и шляхтичем в Короне был каждый десятый псевдогражданин. Украинское дворянство составляло три процента жителей, казаками были семеро из ста человек. Активная и массовая колонизация угрожала быстрым уничтожением всего украинского народа. Магнаты и нобили, поддерживаемые шляхтой, гордо заявляли, что республиканская Польша, стирающая самосознание украинцев, сама себе выбирает короля, пишет законы и поэтому имеет полную власть над крестьянами-схизматами. По всей Европ крепостничество исчезало, а на Украине культивировалось. Паны со звериной наглостью ограничивали оружием личную свободу украинских посполитов, для которых слова «шляхтич» и «поляк» слились воедино. Это в совсем недалеком будущем грозило бедой Речи Посполитой, по статусам и законам которой недорогая охотничья собака оценивалась в два украинских хлопца.

В начале XVII столетия польская коса налетела на украинский камень. Шляхтичи, среди которых было множество патологических извергов, столкнулись с гордым и вольнолюбивым народом. Хамско-убийственный панский лозунг «Сильный всегда прав» – вдруг оказался вывернут против Польши. Ожидаемо неожиданно в огромном восточноевропейском кровавом шахматном сражении середины XVII века главными боевыми фигурами стали украинские казаки, которым в 1633 году великий коронный канцлер Речи Посполитой Ежи Оссолинский гонорово заявил на варшавском сейме: «Католическая вера – хозяйка в нашем доме, а ваша религия – у нас пришелец. Получите у нас то, что мы даем вам из милости. Мы умрем, но не допустим вас, казаков, что-либо решать в Польской Короне».

Благодаря массовому панскому хамству и садизму, на Украине скопилось столько горючего материала, расколыхавшего народ, что недоставало только искры во всеобщий украинский пороховой костер, чтобы зажечь пожар революции. Вместо искры в Чигирине родилась великолепная молния и звали ее – Богдан Великий.

* * *

С благословения сейма польский король с размахом раздавал и раздавал украинские земли бесчисленным Заславским, Вишневецким, Потоцким, Каменовским, Збаражским, Конецпольским, Замойским, Любомирским, Корецким, Казановским. Польские шляхтичи с подачи своих нобилей заявляли украинцам: «Вам, холопам, ум не нужен, потому что вы должны кормить нас, панов не умом, а хлебом». Из львовского коллегиума беззвучно вылетел и пронесся по всей Украине уверенный ответ будущего героя: «Мудростью всегда засеешь больше, чем зерном. Ждите, панове, богатый урожай».

В 1615 году двадцатилетний Богдан из Чигирина получил диплом об окончании Львовского коллегиума Общества Иисуса и вернулся в родной дом. Михаил Хмельницкий записал сына в Черкасский полк украинского казацкого реестрового войска, в его Чигиринскую сотню. Богдан рубился в пограничных стычках, служил сотенным писарем, помогая отцу обустраивать ставший родовым гнездом хутор Субботов. Молодой, образованный казак сразу заметил, что документы на владение землей Михаила Хмельницкого не оформлены по статутам Речи Посполоитой. Он тут же сказал об этом отцу, но тот не поторопился попросить своего покровителя великого коронного гетмана Станислава Жолкевского ходатайствовать о внесении необходимых записей о владельцах Субботова в польские государственные земельные реестры. Михаил Хмельницкий так и не закончил оформлять бумаги на свою чигиринскую землю. В 1618 году Чигиринская сотня в составе войск реестрового казацкого гетмана Петра Сагайдачного, вместе с хоругвями жолнеров участвовала в походе королевича Владислава на Москву. Занимать царский трон сын старого Сигизмунда не очень стремился, понимая, что поляку после 1612 года на русском престоле не усидеть. Цель похода у его организатора Сената была совершенно другая и польская Корона в нее успешно попала. 1 декабря 1618 года в селе Деулино был подписан русско-польский мирный договор, по которому Польша получала Смоленск и Чернигов с землями за эфемерный отказ от притязаний на московский трон королевича Владислава. Это был фантастически выгодный для Речи Посполитой обмен – отдать то, что тебе не принадлежит и взять за это то, что почти никак нельзя получить – два больших и богатых великих княжества.

Неизвестно, участвовал ли Богдан Хмельницкий в Московском походе 1618 года, но совершенно точно известно, что он знал все подробности этой странной полувойны, впервые познакомившись с удивительной тупостью, невероятным чванством и запредельной грубостью московских бояр – дипломатов допетровской эпохи, умевших любой государственный успех превратить в поражение страны, как правило, позорное. Позднее подобным позором закончилась и попытка царя Михаила Федоровича в 1632 году забрать Смоленск у Польши. Войска, разучившиеся воевать под началом очумелых от необоснованной гордости и назначенных по протекции, а не по уму и воинскому мастерству, бояр – псевдополководцев, бесполезно легли под древним русским городом не от вражеских ядер, а больше от болезней, вызванных отвратительной, как обычно у тогдашнего Кремля, подготовкой и организацией смоленского похода. Король Владислав IV отказался от уже ненужного ему московского трона, получив за это официальное царское признание передачи Смоленской и Черниговской земли в состав Речи Посполитой.

В русско-польской войне 1632–1634 годов Богдан Хмельницкий участвовал, за героизм был замечен своим королем и получил из его рук золотую саблю. Окружение Владислава IV увидело, что у казаков появился умный, талантливый и очень образованный вождь, и вскоре попыталось использовать эту непроходную пешку в своей шахматной партии против сейма, пытаясь вернуть венценосцу реальную королевскую власть. Придворные советники гонорово забыли, что гениальная пешка вдруг может стать ферзем, затмив неповоротливого короля, но, ни в 1634, ни тем более в 1618 году, украинская звезда Богдана Великого еще не взошла.

В 1620 году сотенный писарь Черкасского реестрового полка Зиновий – Богдан Хмельницкий участвовал в коротком походе полков Петра Сагайдачного на Крымское ханство, впервые попав за Перекопский перешеек. Сагайдачный разграбил Северный Крым и вернулся домой. Богдан с интересом смотрел, как реестровая старшина, помимо обычного государственного жалования от Польской Короны, пытается получить называемое «денежным пособием» вознаграждение и от Московского царства. Сагайдачный послал в Москву посольство Петра Одинца и чигиринский писарь и мастер боя с двумя саблями в руках был знаком с текстом казацкого письма – листа к Михаилу Федоровичу: «Как предки наши прежним великим государям служили и за свои службы царское милостивое жалованье имели, так и теперь готовы царскому величеству служить против великих неприятелей его царского величества».

Бояре, впрочем, легко добились от молоденького Михаила Федоровича выделения вознаграждения казакам за крымский погром. По вековой кремлевской привычке червонцы традиционно застряли в бездонных карманах царевых ближников-советников, которых за бесконечную наглость, хамство и традиционную безнаказанность огромное царство-государство называло «сильными людьми», на которых некому жаловаться. Вместо золота гетман Сагайдачный получил веселый боярско-царский московский привет: «Мы за этот поход тебя, гетмана Петра и все войско похваляем». В 1620 году Богдан Хмельницкий на конкретном примере увидел, как действует московская вертикаль власти.

* * *

За три года до этого армия Станислава Жолкевского была побита войсками главного турецкого полководца Искандера-паши. Поражение 1617 года закончилось подписанием Бушевского мирного договора, по которому Речь Посполитая обязалась срыть свои пограничные крепости у Дикого Поля, как называли тогда Северное Причерноморье, запретить казацкие походы в Крым и на Черное море, выплатить большую контрибуцию и больше не вмешиваться в венгерские и молдавские дела.

После крымского налета Петра Сагайдачного, сделанного, разумеется, с ведома Сената, шестидесятитысячная турецкая армия в апреле 1620 года вошла в Молдавию готовить плацдарм для дальнейшей атаки Австро-Венгерской империи. В Европе уже два года полыхала Тридцатилетняя война и Польская Корона, терзаясь сомнениями, решила все же поддержать Вену в войне с Османской Портой за будущее разрешение Австрии торговать своим зерном и лесом на Балканах, что сулило огромные прибыли магнатам-нобилям, давно монополизировавшим внешнюю торговлю Речи Посколитой.

15 июня 1620 года в Варшаве на Совете господ великий коронный гетман Станислав Жолкевский предложил позвать в поход кроме регулярного войска казацкие реестровые полки. На его пожизненную гетманскую булаву было много желающих, не очень желавших коронной победы и участник будущего похода влиятельный магнат Кароль Корецкий, хорошо знавший казацкую силу, гонорово заявил: «С грицками воевать не стану, пусть пасут свиней». В Молдавию с войском Жолкевского пошли только казаки-добровольцы и служилые люди гетмана, среди которых был Михаил Хмельницкий и его сын Богдан.

В начале сентября 1620 года у небольшой крепости Цецоры, недалеко от Ясс на реке Прут, великий коронный гетман Станислав Жолкевский, польный гетман Станислав Конецпольский, князь Корецкий и прославленный рубака полковник Струсь разворачивали пятидесятитысячную польскую армию. Силы полков и турок были примерно равны, и магнаты рассчитывали на победу, надеясь на неотразимый удар своей тяжелой конницы. Рядом с Жолкевским всегда находились оба Хмельницких и Богдан подробно следил за тем, как готовится эта первая для него большая битва.

Станислава Жолкевского называли «самым опытным воином Европы» и это была почти правда. Великий коронный гетман спокойно ждал, как из Ясс на него накатывается пятидесятитысячная армия Искандер-паши, широко раскинув в стороны десятки тысяч татарских всадников хана Девлет Гирея. Кроме надворных команд, своевольных и нестойких, за его спиной стояли четкие хоругви панцирных гусар с почти десятикилограммовыми палашами в руках. Посеребренные крылья за их спинами не давали накинуть на них ловкий татарский аркан. Польский лагерь, сделанный по образцу римских легионеров Юлия Цезаря, надежно прикрывали артиллерийские батареи Жомберга и наемные рейтары немца Денгофа. На фланге у Жолкевского встали молдавские отряды господаря Каспара Грациани, обещавшего драться за свою землю до конца, а в нескольких переходах от Цецоры находились спешившие к гетману хоругви Николая Потоцкого.

Ранним утром 9 сентября 1620 года региментар шляхетской вольницы полковник Струсь сообщил Жолкевскому то, что вскоре стало видно и невооруженным глазом. Цецорская равнина, вся в облаках пыли, была забита войсками Искандера-паши, который сразу приказал атаковать поляков.

В течение очень жаркого сентябрьского дня, армия Жолкевского твердо отбила три ожесточенных турецких штурма и расстроенный Искандер-паша увидел, что гири на весах еще ничего не решившей для себя победы вдруг стали клониться совсем не на сторону османов.

Вечером из польского лагеря тихо ушли молдаване Грациани, магнатские отряды каменецкого старосты Калиновского и хоругви князя Корецкого и это было совершенно очевидное предательство, поразившее Богдана Хмельницкого. Бежавшим не повезло, их с удовольствием встретили и взяли в плен носившиеся по степи татарские чамбулы Девлет Гирея. Не заарканенные крымцами поляки бросились переправляться через совсем не маленький Прут, в котором благополучно и утонуло большинство убегавших.

Значительно уменьшившееся войско Жолкевского восемь дней отбивалось от атак Искандер-паши в осажденном лагере. В ночь на 20 сентября в квадрате из скованных цепями возов польские хоругви начали отступать вдоль реки Прут к границе Молдавии и Речи Посполитой. 24 сентября под сплошными турецкими атаками полки Жолкевского пробились к Днестру, но ночью у Могилев-Подольского янычары опять атаковали измученных жолнеров, для которых все было кончено. Великий коронный гетман и окружавшие его офицеры, среди которых был и Михаил Хмельницкий, погибли в страшной ночной резне, а Станислава Конецпольского с сыном Александром, Богдана и еще многих офицеров взяли в плен турки.

Конецпольских и других знатных поляков, конечно, вскоре выкупили. Вместо погибшего Станислава Жолкевского новым великим коронным гетманом стал Станислав Конецпольский, получивший и богатое ранговое Чигиринское староство. Казак Богдан Хмельницкий с ходу попал в страшное рабство на турецкие боевые галеры, и шансов выжить у галерного гребца почти не было.

Почти год Богдан греб в Черном море, когда летом 1621 года турецкая армия во главе с султаном Османом II опять пошла на Речь Посполитую. У Хотина во главе польско-литовских войск, поддерживаемых казацкими полками Петра Сагайдачного, султана встретил великий литовский гетман и полководец Кароль Ходкевич. 28 сентября объединенное польско-литовско-белорусско-украинское войско отбило страшный генеральный штурм османов и, несмотря ни на что, удержало фронт до конца октября. Сильно поредевшее войско султана без победы ушло в Стамбул, радуясь смерти раненых отравленными стрелами Кароля Ходкевича и Петра Сагайдачного.

По заключенному миру граница Турции и Польши стала проходить по Днестру. В турецкой армии и флоте ощущалась сильная нехватка кадров, и сам адмирал неведомыми господними путями вдруг обратил свое внимание на образованного украинского гребца. Знаток европейских языков и уже выучивший турецкий Богдан Хмельницкий стал переводчиком у капудана-паши турецкого флота. За два своих пленных года чигиринский казак в совершенстве изучил не только устройство османской армии и флота, в котором для него больше не было военных тайн. Двадцатипятилетнего Богдана поразили подробности борьбы Турции и Византии, о которых ему не рассказывали во Львове. Он смог, наконец, дать знать матери в Чигирин, что остался жив и друзья его отца стали собирать для него выкуп.

Поздними стамбульскими вечерами Богдан записывал и систематизировал свои знания об искусстве политической интриги на примере двух колоссальных восточно-западных империй, разложившихся на границе Европы и Азии.

* * *

«Как ни странно, императорская власть в существовавшей тысячу лет династической Византии, не передавалась по наследству. Базилевсов провозглашали армия, сенат и народ, и это считалось официальным демократическим избранием, правда, чересчур частым, поскольку желающих посидеть в кресле императора Восточной Римской империи хватало всегда. Армия получала деньги и выкрикивала нового базилевса, сенат – это бессловесное собрание бесправных сановников, одобрял выбор, народу давалось гора угощения и алкоголя и избирательное государственное право в империи было лицемерно реализовано.

Монархическая самодержавная демократия закончилась в середине VI столетия апогеем правления Юстиниана, считавшегося самым великим базилевсом потому, что будучи избран на законном основании, он беззаконно убил больше всех своих подданных.

Наличие горы трупов своих и чужих жителей стало эталоном измерения величия Византийского государства. По «Кодексу Юстиниана» самым страшным преступлением в империи стало словесное «оскорбление величества». За это ужасающее поношение верховной власти предполагалась четвертование, обезглавливание, распятие, травля дикими зверями и порка до смерти. Провозглашенное равенство всех имперских граждан перед законом, естественно, никогда не соблюдалось ни базилевсами, ни их бесчисленными приближенными. Император, находившийся в трезвом уме и твердой памяти, см объявил свою власть божественной, что с восторгом было поддержано сановниками, почему-то не подумавшими, что скоро их начнут божественно убивать по собственному хотению и императорскому велению. Верные советники даже сделали Юстиниану двойной трон и он объявил, что теперь справа от него незримо сидит Господь. Лицемерие намного усиливало властное самодурство, которым все больше и больше правили тупость и желание безнаказанно издеваться над людьми.

Кровопролитные и никогда не прекращающиеся войны стали нормальным состоянием Византии, опять сделавшей Средиземное море «Римским озером». Казна государства почему-то была пуста всегда, лучшие люди гибли в бесконечных сражениях, экономика постоянно подрывалась, а население, по-прежнему называвшееся народом, за попытку инакомыслия объявлялось восставшим врагом любимой отчизны, за что жестоко каралось, всегда и обязательно с конфискацией имущества. Чтобы было, что конфисковывать, любивший убивать Юстиниан даже ввел в имперское право институт частной собственности.

Века имперских захватов закончились двойным сокращением населения и территории Византии. Во всем мире это государство-убийца стало образцом процветания политических интриг, казнокрадства и безнаказанного грабежа. Базилевсы столетиями коварно, жестоко и цинично резались за власть, активно сокращая количество своих подданных. В узком кругу они глубокомысленно-лицемерно заявляли, что в борьбе за власть не могут позволить себе роскошь соблюдать законы. Постоянно развращаемая подкупами византийская армия традиционно возводила на имперский трон недостойных претендентов, любивших подлость, коварство и убийство. Редко кто из императоров успевал умереть своей смертью.

Существованию империи очень помогала внешняя торговля между Западом и Востоком. Константинополь, центр торговых путей между Европой и Азией, превратился в богатейший город жестокого средневекового времени. Богатство империи зла не помогло – страна, называвшая государства-соседей варварскими, сама была отъявленным варваром в политике, экономике, обществе.

Эталоном мерзкой византийской политической интриги в Европе считался захват трона Андроником Комнином в 1182 году.

После смерти отца-базилевса Мануила Комнина, новым правителем Византии стал его десятилетний сын Алексей. Его дядя Андроник, как теоретический претендент на престол, сам тут же присягнул не покушаться на власть своего племянника-императора. Родственников Комнинов и без него было много, но не таких подлых, и в разгоревшейся междоусобице Андроник выступил на стороне матери Алексея, официальной регентши Марии Антиохийской, правившей за своего сына. Подавив мятежи, Андроник сам себе устроил триумфальный въезд в Константинополь, объявив себя освободителем народа, прекратившим смуту в государстве.

Андроник заявил разгоряченному народу, только что дравшемуся на улицах столицы, что ему, рядовому сыну отечества, власть не нужна, однако для обязательного благоденствия народа необходимо прекратить влияние, очень, конечно, вредное на маленького императора его матери-регентши. Народ, сгоряча не подумал и согласился с явной ложью, и недавняя союзница прожженного интригана отошла от государственных дел.

Андроник чрезвычайно подло устранил всех оставшихся конкурентов на византийский трон, использовав, в качестве отвлекающего маневра, временную отмену двух самых непосильных налогов и перемещение с места на место самых одиозных сановников.

Влиятельных родственников маленького императора внезапно арестовывали по фальсифицированным обвинениям и они также неожиданно быстро умирали в тюрьмах, само собой, от свои старых болезней. Если родственники сразу не умирали, их тут же приговаривали к смерти на однодневной судебной пародии и, не мешкая, казнили.

Когда вокруг вожделенного трона возникла подготавливаемая пустота, Андроник заявил, что мать императора расстроилась из-за потери влияния на имперские дела и поэтому хочет убить сына-базилевса, и даже уже, кажется, пыталась это сделать. Но надежный дядя мужественно спас божественного племянника. Подставные свидетели в разных слоях общества рассказывали, что Мария Антиохийская уже почему-то не божественная, шпионка многих европейских государств, особенно этого страшного католического Ватикана. Сформированное общественное мнение потребовало судить императорскую мать, и суд мгновенно, исследовав никакие доказательства, приговорил бывшую регентшу к смертной казни, милосердно не разрешив проливать при этом ее недавнюю божественную кровь. Мальчик-базилевс испуганно утвердил приговор своей невиновной маме. Когда Марию Антиохийскую душили в тюрьме, садист Андроник с наслаждением до самого смертного конца держал перед глазами задыхающейся матери приговор с подписью ее сына.

Не успело смениться даже время года после казни Марии Антиохийской, как несколько счастливых от резко наступившего народного благоденствия подданных обратились к регенту Андронику Комнину с предложением принять божественный венец базилевса Византии, который вдруг, кто бы мог подумать, оказалась слишком тяжел для его маленького племянника, совсем утомленного царствованием. Само собой, Андроник публично отказался, но по столице Византийской империи прошла даже маленькая демонстрация, просившая регента не отрекаться от императорского венца.

Просьбы народа всегда священны и Андроник с усилием согласился на коронацию. Во время торжественного акта Андроник так заотказывался от мантии и короны, что приближенным пришлось буквально подталкивать его с подиума на престол. На троне новый базилевс, конечно, расплакался на всю империю и наконец заявил, что покоряется народной воле, выраженной так явно и настойчиво. Прямо на троне Андроник поклялся, что день и ночь будет помогать править маленькому племяннику до его совершеннолетия.

Через три дня после клятвы и вступления в должность соправителя, по его приказу десятилетнего мальчишку зарезали. Его голову Андроник поставил на главный императорский стол и почти месяц любовался ею, приговаривая: «Отец твой был лжецом, мать – развратницей, а ты – трусом».

Для того, чтобы жизнь не проходила обыденно и тускло, базилевс Византии Андроник Комнин, избранный вопреки своему желанию волей народа, не уставал совершать преступление за преступлением, за которые по действующим законам полагалась смертная казнь на костре. Когда через несколько лет крестоносцы из Европы атаковали Константинополь армией на порядок меньше даже столичного гарнизона, они легко взяли Великий город, который никто не хотел защищать и на месте Византии создали собственную Латинскую империю.

Сотни византийских базилевсов за тысячу лет совершили море ужасных и кошмарных преступлений против человечности, но девятый вал заговоров часто накрывал их совсем не за это. Унимать божественных не очень пытались, больше стараясь подражать с наслаждением несусветной жизни. Когда в 1261 году Михаил Палеолог опять восстановил Византию, он не смог подобрать из своих сановников министров, которые согласились вставать по утрам, хотя бы к девяти часам и начинать рабочий день, хотя бы в двенадцать. Само собой, новый базилевс сказал народу, что на высшие должности в государстве назначил только самых достойных людей. Лицемерная паутина лжи висела над этой отвратительной империей зла всегда.

* * *

Осаду Константинополя 1453 года огромной турецкой армией султана Мехмеда II ожидали в империи давно. Из казны заранее были выделены колоссальные средства на усиление армии, флота и крепостей. Деньги, по обыкновению, тут же разворовали государственные сановники во главе, естественно, с первым министром. За несколько дней до полной блокады Константинополя, его правители ухитрялись продавать неприятелю военные корабли целиком. В армии по императорскому отчету все было усилено, но солдат в ней не было вообще, поскольку их жалованье украли и за вчера и за завтра. Крепостные стены великой столицы тысячелетней империи так и остались в запущенном состоянии со времен Крестовых походов.

Император знал все, но ему было все равно, потому что он никого не наказывал. Свои услуги по обороне Константинополя ему предложил самый талантливый артиллерист XV века венгр Урбан, но его жалованье украли, а последнему Палеологу сказали, что он продался туркам. Разъяренный Урбан сумел уйти к Мехмеду II, который тут же дал ему втрое больше от византийцев и совсем скоро полутонные ядра урбановских пушек разнесли так и не отремонтированные стены Константинополя, в проломе которых был зарублен и сам император Константин Палеолог».

* * *

Богдан Хмельницкий прекрасно понимал причины гибели Византийской империи, в которой ангажированный весь без исключения суд день и ночь увеличивал и без того сумасшедший разрыв между островком богатых и морем бедных, чиновники полностью продажны, а власть хамски пренебрежительна к подданным, особенно на окраинах государства. Пленный чигиринский казак писал: «Нельзя, чтобы благо несусветной империи выдавалось за всеобщее благо всех подданных. Нельзя, чтобы империя определяла право на жизнь всех подданных. Нельзя, чтобы народ был для власти как пыль на ветру». Хмельницкому пока нравился шляхетский лозунг: «Государство – это все» и он пока осуждал девизы окружавших Речь Посполитую деспотий: «Государство – это все». Совсем скоро ему пришлось выбирать между плохим и очень плохим государственным благом и другого пути для спасения родины у Богдана Великого не было.

* * *

Богдан из Чигирина досконально изучил историю Турции, поражаясь, как из маленького княжеского бейлика в северо-западной Анатолии выросла и достигла огромного могущества «Высокая Порта». Гениальный казак, конечно, не знал, что через несколько десятилетий эту зверскую империю будут называть «больным ребенком Европы», но ясно предвидел неизбежный и быстрый могущественный закат государства, построенного на том, на чем строить нельзя совсем.

* * *

«На тридцатом году государственной независимости султаната Османа, его сыновья Алаэддин и Орхан создали новое войско ени чери, собрав в него обращенных в ислам христианских детей и юношей. Это пехота без родины и семьи стала страшным оружием в руках османов, давшим своим янычарам знамя цвета крови, в середине которого серебрился полумесяц и меч первого султана. Когда первый пятидесятитысячный янычарский корпус с кавалерией из спагов на одном фланге, и нерегулярной конницей асинджи на другом, шел в свою неостановимую атаку, его удар был почти неотразим.

В 1354 году султан Орхан и его первый визирь Алаэддин из Малой Азии шагнули в Европу, захватив на ее берегу у Дарданелльского пролива стратегический город Галлиополи. Ключ к Балканскому полуострову был получен, через тридцать лет османы взяли столицу Болгарии Софию и нанесли сокрушительное поражение Сербии на Косовом поле.

Янычары помогли османам в 1396 году отбить мощное франко-венгерское контрнаступление и скелет будущей Турецкой империи был создан. Почти на полвека османов остановил сокрушительный разгром войск султана Баязида I армией великолепного Тамерлана 28 июля 1402 года под Агорой, но после распада его собственной империи, натиск Османской Порты на Европу возобновился.

Султаны заявляли европейским государям: «Наши права – оружие османской армии – посчитайте его. Мы повлечем ваших императоров и королей за своими победными колесницами и накормим наших коней на алтаре святого Петра в Риме».

Взятие в 1453 году византийского Константинополя сделало Турцию могущественной державой, способной выставить войско в четверть миллиона человек. Султаны, столетие проливавшие людскую кровь как воду, никогда не соблюдали собственные законы. Когда византийскому завоевателю Мехмеду II на гарантиях государственной неприкосновенности для спасения окруженного войска сдался храбрейший полководец Венеции, султан приказал распилить его надвое живым, заявив: «Я обещал пощадить его голову, а не туловище».

Ополоумевшие от вседозволенности и безнаказанности турецкие государи сами передали свою власть великим визирям, не мешавшим им активно наслаждаться жизнью. Первых министров стали называть «истолкователями закона, начальниками войска и распорядителями султанских милостей». Визири тут же набрали тысячные штаты чиновников, что стало началом конца кровавой империи. Очень сложная административная система начала диктовать и очень сложный характер жизни для привилегированного сословия, исправно пополнявшегося представителями покоренных народов, из тех, кто легко жертвовал религией ради приобретения жизненных благ.

Вместе с Малой Азией в Турецкую империю бесправно вошли Византия, Греция, Сербия, Болгария, Македония, Босния, Герцеговина, Албания, вассальные Молдавия, Валахия и Крымское ханство. Султанскую экспансию в Европе и Азии легко оправдывали великие визири: «Наш закон требует, чтобы любое место, на которое ступала лошадь повелителя османов, вечно принадлежало к его владениям. Государство дает не корона, не золото, не алмазы и только железо обеспечивает повиновение. Меч всегда охранит то, что мечом приобретено».

Турецкая империя беззастенчиво декларировала миру право силы вместо закона. Сами султаны при захвате власти стали казнить всех своих братьев и их сыновей и, стамбульская резня продолжалась полтора столетия, до начала XVII века, когда султанских родственников стали содержать в особых тюремных клетках. Визири и янычары стали резать своих государей, уже по своему праву силы, а не закона, чтобы заменить их совершенно неопытными в государственных делах братьями, которыми легко было манипулировать. Веками Стамбул заливали варварская жестокость и необузданное сластолюбие, воспитывавшие у множества подданных кровожадность и лень, приправленные лицемерной подлостью. Великие визири составили свод государственного права, который содержал иерархию вельмож, церемонии, обряды и наказания за несоблюдение законов. Султаны, объявлявшие смертный приговор за любое сопротивление их необузданным желаниям, грозно возвещали Азии и Европе: «Чтобы властвовать над народами, надо быть свирепым».

Доходы Турецкой империи складывались из грабежа покоренных народов и наложенной на них дани, из захвата земель, из пошлин, которыми неуемно облагались внутренняя и внешняя торговля. Кажущееся могущество Оттоманской Порты закладывало причины его будущего упадка.

Многие воинственные турки в результате внешних захватов получили большие земли и поместья и не захотели гибнуть в войнах, предпочитая откупаться от смертельной службы. Войска империи быстро теряли свои боевые качества. Новые землевладельцы стали обирать своих крепостных и в стране начались смуты и крестьянские восстания. Султанам приходилось посылать на их подавление янычар и всесильные, казалось, государи стали зависеть от своей новой преторианской гвардии, чуть что начинавшей бить в котлы мятежа. Уже в конце XVI столетия военная мощь Турции значительно снизилась.

Европейцы совершили великие географические открытия, чтобы создать новые торговые пути, и контроль за Средиземным и Черным морями уже не приносил Турции таких колоссальных доходов. Из-за нехватки денег, которые приносила внешняя и транзитная торговля, экономика государства обвалилась в застой, обеспечивая хозяйственную и культурную отсталость османов.

Присущие деспотизму пороки расцвели пышным цветом. Султаны считались всемогущими только в стамбульских дворцах, а в визирском Диване и в десятках провинций паши и беглербеи едва обращали на них свое внимание. Произвол и продажность судов достигли ужасающих размеров, а налоги разворовывались чуть ли не до их поступления во всегда дырявую казну. Султаны, затерявшиеся в сералях и гаремах, тупостью и кровожадностью поощряли государственный разбой, теряя при этом лицо. Подданные десятилетиями следили за однообразным зрелищем повелительных пороков и кровавых и бесплодных заговоров, и перевороты без конца сменяли друг друга. Турецкая империя катилась к своей гибели среди невнятных интриг визирей и султанш».

* * *

Богдан Хмельницкий не успел увидеть разгром Оттоманской Порты в 1683 году под Веной, но он своим гением чувствовал, что начался ее распад, сопровождаемый множеством предшественников страшного разложения. Турецкие султаны входили в историю уже не с титулами «Великолепный», а только «Пьяница» и в Стамбуле вовсю резвились надменность, хамство и корыстолюбие. Принимать всерьез когда-то Высокую Порту, как вершительницу судеб государств в Европе, с начала XVII века больше не стоило. Будущий великий гетман с горечью читал книги великих арабских мыслителей и философов, поражаясь их всеобъемлющей мудрости и культуре: «Если ты защитишь меня мечом – я спасу тебя разумом». Ни того, ни другого у Турецкой империи почти не было.

Приближался срок выкупа Богдана Хмельницкого из плена, и ему удалось путем сложной интриги из Стамбула перебраться в Крымское ханство поближе к дорогой Украине. Молодой казак овладел не только турецким, но и татарским языком и теперь, уже поздними крымскими вечерами в Карасубазаре изучал устройство и боевые качества когда-то непобедимой армии, построенной еще Чингизханом и Бату-ханом, создателем и первым грозным владыкой, вечной, казалось ему тогда, Золотой Орды.

* * *

«Объединитель монголов Тэмуджин всегда любил войну, которая кончается только с разгромом врага. «Потрясатель вселенной» Чингизхан разгромил государства в Монголии, Китае, Иране и Половецкой степи, и новые хозяева Центральной Азии кровавым нашествием прокатились от родного сибирского Забайкалья, до далеких Карпатских гор. В середине XIII столетия внук Чингизхана Бату получил в управление провинцию от урало-каспийских гор и степей, до земель бывшего Хорезмийского султаната, которую сделал наследственным владением и увеличил захваченными половецкими и русскими степями и лесами. Так на карте Европы и Азии появился огромный нарыв под названием Золотая Орда, жившая только грабежом и разбоем.

Возвращавшиеся из похода на Польшу и Венгрию монголо-татары прочно осели и в Крыму, который с 1242 года стал улусом Золотой Орды, управлявшимся наместником великого Бату-хана. Крымский полуостров находился на очень выгодном стратегическом перекрестке и через него проходили важнейшие торговые пути из Европы в Азию, благодаря которым древнейшие морские порты Судак и Феодосия-Кафа круглый год были забиты сотнями кораблей со всех концов света. Колоссальную прибыль от транзитной торговли серые кречеты Чингизхана упустить, конечно, не могли, и тяжелая монгольская рука опустилась на Крым, издавна считавшийся жемчужиной Европы.

Монголо-татарская знать получила земли в черноморском улусе и быстро перемешалась с местными древними родами половцев, готов, аланов, гуннов и эмигрировавших в Крым из Малой Азии турок-сельджуков. Крымские татары представляли собой мощную военную силу, благодаря которой внук Бату-хана и наместник в Крымском улусе Менгу-Тимур сумел объявить Северное Причерноморье независимым от Золотой Орды. Между Чингизидами начались нескончаемые междоусобные войны за контроль над важнейшими торговыми путями и, поднимавшиеся и падавшие ханства Ногая, Мамая, Тохтамыша и Эдигея десятилетиями дрались с итальянскими Венецией и Генуей за право контроля крымского побережья.

Безучастное к крови Черное море, как и тысячелетия назад соединяло Азию, Африку и Европу, и тысячи судов бесконечно бороздили то спокойные, то штормовые морские воды между Турцией, Ираном, Китаем, Сирией, Египтом, Италией, Францией, Испанией и даже далекими Англией, Польшей и Московией. Итальянские транзитные корабли-навы под белоснежными громадами парусов были очень надежны и прочны, и легко брали на борт до пятисот тонн всевозможных грузов, перевозя соль, зерно, лес, сукно, ткани, холсты, ювелирные изделия, драгоценные камни, оружие, меха, кожи, пряности, мед, воск, пеньку, рыбу, икру, вино, оливковое масло и, конечно, множество рабов со всех стран и народов.

Основатель новой крымской династии Хаджи Гирей, потомок Чингизхана в двадцатом колене, был провозглашен ханом Крыма, Таманского полуострова и Северного Причерноморья в 1443 году. На берегах реки Чурук-Су Хаджи Гирей основал «Дворец в садах» Бахчисарай, ставший при его сыне Менгли Гирее столицей Крымского ханства. Крымско-татарская знать получила земельные бейлики по ханским тарханным ярлыкам вместе с множеством привилегий и вскоре богатейшими землевладельцами стали роды Ширин в Карасубазаре, Барын в Судаке и Кафе, Седжут, Мангит, Яшлау, Кипчак и Мансур в центральном и западном Крыму. Беки этих родов носили титулы «карачи» и играли главную роль в крымской политике, часто решая даже ханские судьбы. Бекам подчинялись многочисленные племена-аймаки крымских татар, во главе с военными дворянами, мурзами. Во главе ханства стоял чингизид и его государственный совет, Диван, в составе хана, его первого наследника калги-султана, второго наследника нураддин-султана, ханши-валиде, матери и старшей жены хана, возглавлявшего мусульманское духовенство муфтия, мулл-священников, улемов-богословов, беков и военачальников-огланов.

Крымские ханы не содержали большого регулярного войска, только гвардию и для ежегодных походов на север собирали обязанных им военной службой землевладельцев и добровольцев, которых всегда было очень много. С беками, мурзами и огланами обычно шли двадцать тысяч татар, с ханом – сто тысяч. Каждый воин имел по четыре сменных лошади, что позволяло проходить до ста километров в день. Татарские воины, одетые в легкие рубахи, шаровары, кожаные шапки, сафьяновые сапоги и овчинные тулупы, вооруженные саблями, ножами, луками, огнестрельным оружием, питавшиеся в походе кониной и изделиями из теста, для быстроты набега артиллерию и обоз с собой не брали. Свои походы «беш-баш», «за одеждой», крымские татары проводили зимой по замерзшим реками или весной, когда подсыхала и покрывалась травой степь Дикого Поля.

Орды ходили в набеги всегда разными дорогами. В укромном месте ставился крепкий лагерь-обоз, орда разделялась на четыре отряда-чамбула и разъезжалась в разные стороны крестом. Через тридцать километров все четыре отряда опять делились крестом и шестнадцать чамбулов в течение суток накрывали всю округу. Главным для татар было незамеченными подойти к назначенному для грабежа и разбоя району. Это удавалось совсем не часто – от пограничных казацких вышек, от всей южной границы бежали клубы черного смоляного дыма и население с криками «татары» пряталось по лесам, болотам и оврагам, а молодые хлопцы стремглав летели в Запорожскую Сечь.

Шляхта первой бежала в укрепленные замки, бросая посполитых на произвол судьбы, хутора и села быстро пустели, крестьяне с женами, детьми, стариками, лошадьми, коровами, овцами уходили в топи и лесные дебри или куда глаза глядят. Этих ловили первыми и вели на арканах в Крым. Вдоль и вокруг пробитой тысячами татарских коней тропы-саквы полыхали пожары, стоял рыдающий гвалт и только в опустевших селянских дворах выли собаки, которых не успели отвязать спасавшиеся от ужасной пленной судьбы селяне.

Татарский боевой клич «Алла-илляла – Мой бог!» потрясал пограничные украинские земли. Если казаков было хотя бы столько же, сколько татар, их отряды разъезжались в разные стороны и сходились большой дугой, ища тропы-саквы к главному вражескому лагерю, в который свозили захваченных людей. Если татар было больше, они атаковали казаков и редкую польскую пограничную стражу, если меньше – они уносились домой, вместе с пленными и награбленным добром. Ослабевших всегда прирезывали и бросали на дороге, обычно стариков и детей.

Если казаков по польским требованиям было мало, они заранее разъездами контролировали Дикое Поле и предупреждали пограничных жителей о налете. Если казакам удавалось в степи найти главный лагерь орды, они атаковали его с тыла и флангов, выманивали татар на фронтальный удар, где их ждали главные силы и уничтожали их.

Крымское ханство стало вассалом Турции в 1475 году, не устояв перед высадившейся в Кафе и Судаке ее огромной армией. Оттоманская Порта жаждала новых завоеваний и в 1482 году объединенное турецко-татарское войско сожгло принадлежавший Литве Киев, а через два года атаковало Польшу. По мирному польско-турецкому договору 1489 года Турция и Крымское ханство завладели всем черноморским побережьем от Дуная до Днепра, отрезав польскую Корону от Черного моря. Для охраны новой границы хан создал особую Буджакскую орду. С 1491 года начались ежегодные ханские налеты за пленными и добычей на украинские, польские, литовские, белорусские и русские земли. Через Дикое Поле вереницами шли на арканах измученные люди, для которых жизнь уже кончилась.

Татарские орды не раз доходили до Киева, Львова и Кракова, трижды дотла сжигали Москву. Только окровавленная Украина, прикрывавшая Польшу, Литву и Москву, за первую треть XVII столетия потеряла почти каждого десятого жителя, вдвое больше, чем ее защищенные соседи».

* * *

Богдан Хмельницкий правел в Турции и Крыму два пленных года. Он и после освобождения следил за агрессивными южными соседями своей родины. Уже через год крымский хан Мухаммед II Гирей и его брат Шагин взбунтовались против султана, сделавшего Судак и Кафу до Карасубазара своим личным бейликом.

Янычарский экспедиционный корпус высадился в восточном Крыму, но задолго до этого Гиреи впервые обратились за помощью в Запорожскую Сечь и получили ее. В полевом кровопролитном сражении объединенное татарско-запорожское войско разгромило янычар и заперло их остатки в Кафе. Султан послал на взбунтовавшегося хана еще одну десантную армию, и в этот момент бывший Константинополь атаковала армада боевых чаек Войска Запорожского, несколько дней разносившего столичную округу и до смерти напугавшего всесильного султана. Он вернул эскадры из Кафы и сквозь зубы признал Мухаммеда II Гирея законным крымским ханом.

24 декабря 1624 года в урочище Карайтебен Крымское ханство и Войско Запорожское заключили союзный договор, по которому они успешно отбились от неуспокоившегося султана в 1625 и 1629 году, права, потеряв в последнем кровопролитном сражении самого хана Мухаммеда Гирея и запорожского гетмана Михаила Дорошенко.

Следующий крымский хан Инайет Гирей ходил громить восставших ногайцев вместе с запорожцами Карпа Павлюка. После его захвата и казни в Стамбуле, новый хан Ислан II Гирей уже с 1644 года стал готовить мятеж против Оттоманской Порты. Богдан Великий знал что делал, когда в январе 1648 года мчался от польской погони в Бахчисарай получать перекопскую орду в помощь разгоравшейся Украинской революции.

* * *

В 1622 году мать и друзья отца молодого Богдана собрали и заплатили за него большой выкуп, и прошедший огонь, воду и плен двадцатисемилетний казак вернулся в родной Чигирин, где опять стал служить в родном полку. Когда его мать вышла замуж за белорусского шляхтича Василия Ставицкого и уехала к нему на родину, Богдан Хмельницкий стал полноправным хозяином любимого Субботова. Это были те страшные годы, когда над Украиной повисла темная, почти черная ночь.

1622–1638 годы: «Стереть казаков до десятого колена»

Над всей Украиной висела темная, почти черная ночь. По бесконечному Дикому Полю призрачным хороводом кружились тени всадников, погибших на нем за эти два лихих столетия в мгновенных молчаливых схватках, и казалось, что на земле навсегда наступил черный час привидений. От Днепра дул все усиливавшийся ветер, слышавший, как прорывавшаяся в запороги вода пронзительно ревела, словно стая голодных волков, над которой у самых скал носились тени злых духов. Четырнадцать казаков Корсунского реестрового полка, вторую неделю находившихся в пограничном дозоре, видели, что совсем не скоро на них накатит великолепный степной рассвет, заставив побледнеть, наконец, эту опасно-волшебную ночь. Полковой писарь Богдан Хмельницкий, недавно вернувшийся из крымского плена и не пропускавший полевых выездов, слушал громкую тишину, как всегда наполненную живыми и мертвыми звуками природы, боясь пропустить звук очередной общей смерти.

Вдруг, как всегда внезапно, послышался пронзительно-резкий хищный клекот сторожевого, предупреждавшего о летевшей опасности. Через минуту чигиринцы, уже лежавшие с изготовленными к стрельбе самопалами по гребню невысокого половецкого кургана, услышали с крымской стороны нарастающий топот копыт. Как будто из-под земли перед дозорными выросли полтора десятка всадников в бараньих шапках. По молчаливой команде казаки залпом ахнули из рушниц и через секунды все было кончено. Татарский разведывательный отряд, с разбегу напоровшийся на поставленную в нужном месте казацкую охрану, лег на месте весь. Маленьких крымских лошадей опытные хлопцы быстро сгребли в горсть, а связанный пленный уже лежал поперек писарского седла, и ему почему-то уже не хотелось говорить всегдашнюю «якши».

Только что потревоженное выстрелами Дикое Поле опять охватила обманчиво-зловещая гулкая тишина, чутко слышавшая, как вечный Славутич неотвратимо катил и катил в ночную мглу свои бесконечные воды. Рыбы в Днепре было так много, что ей не хватало воды и казалось, что по всему течению великой реки висела молчаливая ругань ее подводных обитателей. В тростниках неслышно шумел ветер, с сырой земли незаметно поднимался бело-молочный безбрежный туман, и сочная трава лежала под ночным небом роскошным бархатом.

Неожиданно поднялся «москаль», резкий и пронзительный северо-восточный ветер, начавший свою холодную пляску. Тут же мрачное, затянутое тучами низкое небо захотело присесть на стылую землю, но его вдруг вспугнул стук копыт десятков боевых коней, резко взорвавший степную тишину.

По бесконечному Дикому Полю к Чигирину летели украинские казаки, вольные, как ветер, неостановимые, как буря и бесстрашные, как зубры, не боящиеся ни железа, ни урагана, ни самой смерти, а только одной неволи. Рядом с ними летела их боевая слава, и буйный ветер не успевал подхватить лихой казацкий порыв. Вперед и вперед летели казаки, не ведая страха в отважном сердце и храброй душе, и летела вместе с ними изумительная украинская ночь, а полный месяц, казацкое солнце, с самой вершины неба все усыпал и усыпал ее ажурным звездным серебром.

* * *

Многие средневековые европейские путешественники и среди них Михаил Литвин удивлялись красоте, обилию украинской земли, описывая ее в своих сочинениях.

«Земля Киевщины до такой степени плодородна и удобна для обработки, что вспаханная только раз парой волов, дает большой урожай. Даже необработанное поле дает растения, которые кормят людей своими кореньями и стеблями. Тут растут деревья, на которых во множестве находятся разнообразные фрукты и ягоды, вьется во множестве виноград, дающий много гроздей. В старых дубах и буках, в которых сделались дупла, обильно водятся рои пчел, дающие множество меда, который отличается чудесным цветом и вкусом. Диких зверей, зубров, коней и оленей такое количество в лесах и полях, что на них охотятся только ради шкуры, а мясо из-за его большого количества выкидывают, кроме спинной части. Ланей и диких кабанов, кажется, совсем не используют. Дикие козы в таком большом количестве перебегают зимой из степей в леса, а летом назад, что каждый селянин забивает их до тысячи в год.

По берегам рек во множестве встречаются селения бобров. Птиц такое удивительное количество, что весной ребятишки собирают целые лодки яиц диких уток, гусей, журавлей и лебедей, а позднее наполняют ими курятники ради их перьев, которые прикрепляют к стрелам. Собак кормят мясом диких зверей и рыбой, потому что реки переполнены неимоверным количеством осетров и другими большими рыбами. Поэтому много рек называют «золотыми», особенно те, которые в начале марта наполняются таким количеством рыбы, что кинутое в воду копье стоит отвесно, как вбитое в землю, – так густо сбивается там рыба. Трава в степи такая густая, что ехать по ней на возу невозможно, потому что она заплетает и останавливает колеса.

Днепр – самая большая и богатая река этой удивительной страны. По ней отправляют в Киев безмерное количество рыбы, мяса, меда, соли, мехов. Эту реку называют текущую медом и молоком, потому что она в своих верховьях течет между лесов со множеством пчел, а ниже сквозь степи с выпасами, что приносит множество меда и молока для всего населения.

Славноизвестный Киев, старинные стены которого окружают его на восемь миль, переполнен чужеземным товаром, потому что нет дороги более известной, чем старинный и хорошо известный путь, который ведет от черноморского порта Кафы на Днепр, а по нему до Киева. По этому пути из Азии, Персии, Индии, Арабии и Сирии везут на север в Московию, Швецию и Данию драгоценные камни, шелк, дорогие материи, ладан, душистые масла, шафран, перец и другие пряности целыми караванами. В Киеве такое большое количество дорогих шелковых одежд, что шелк здесь стоит дешевле, чем в Вильно лен.

В этой стране много городов и сел, в которых живет множество народу. Жители отличаются храбростью и умениями, поэтому здесь много хороших воинов. Эта страна очень хорошая, плодородная и очень заселенная, и была бы еще больше заселена, если бы не набеги татар».

Намного хуже набегов крымских татар для Украины стало нашествие магнатов и шляхтичей Речи Посполитой, случившееся после Люблинской и Брестской уний 1596 годов. На украинские земли, называвшиеся южными и восточными крессами-районами Польской Короны, быстро переносились невменяемые польские порядки, щедро сдобренные наглой колонизацией и неудержимым католицизмом, сходу вступившим в непримиримый конфликт с православием. Крестьян силой принуждали менять веру, лишали прав, называли скотом – «быдлом». Начиная с конца XVI века зарвавшаяся до предела польская шляхта успешно приближала заслуженные ею три раздела Речи Посполитой, из-за своего сословия неграмотных садистов, потерявшая право на национальную государственность. Выдающийся общественный деятель из Общества Иисуса Петр Скарга почти безнадежно кричал в своих выступлениях и проповедях: «Польское право предоставляет шляхте безусловное и произвольное право казнить крестьян смертью, никому не давая отчета. Шляхтич не только отнимает у бедного хлопа все, что у него есть, но и самого убьет, когда захочет и как захочет и ни от кого за это не потерпит укоризны. Украинский хлоп чужд польскому пану и по языку и по вере».

Умные и образованные поляки, по обыкновению находившиеся в шляхетном меньшинстве, понимали, что алчное панство стало несмываемым позором Польской Короны и пытались словами правды унять неунимаемое, понимая, впрочем, что не в коня корм:

«В Турции ни один паша не может того сделать последнему мужику, иначе поплатится жизнью. Даже у московитян первейший боярин, а у татар мурза, не смеют так оскорблять простого хлопа, хотя бы и иновера. Только у нас в Польше вольно все делать в местечках и селениях. Азиатские деспоты во всю жизнь не замучат столько людей, сколько их закатуют в свободной Речи Посполитой».

Шляхетная саранча черной тучей налетела на украинские черноземы и с ходу насилиями закрепостила посполитых. Шановное панство стало выбивать из своих новых поместий такие деньги, что даже не могло их полностью растратить и разбрасывало золото, как солому в конюшне. Многие шляхтичи всю свою жизнь проводили в пирах и гомерических попойках, и в раззолоченных залах панских замков почти еженощно гремела музыка и бочками лилось дорогущее венгерское вино. Вся Европа читала сочинения немногих польских просветителей о жестоких сумасбродствах шляхты, пытавшихся спасти уже на века неспасаемую часть своей страны, которая заслуженно с размаху летела вверх тормашками на задворки мировой истории:

«От сенатора до ремесленника, все пропивают свое состояние, а потом входят в неоплатные долги. Никто не хочет жить своим трудом, всяк норовит ухватить чужое. Легко достается оно, легко и спускается. Всяк только о том и думает, чтобы поразмашистее покутить. Хороший тон в доме, когда лакеи вытирают грязные тарелки рукавами господских кунтушей и жупанов, вышитых золотом по драгоценному бархату. Все паны хотят промотать заработки бедных крестьян и сдирают их со шкурой и слезами, как гарпии и саранча и не мучаются от стыда. Крестьяне Речи Посполитой страдают как в чистилище, а их господа блаженствуют как в раю. Крестьянин с ног до головы обложен поборами – панщиной, бесплатной дворовой работой детей, осыпом из зерна, кур, гусей, быков, лошадей, коров, свиней, овец, меда, огорода, сада, пасеки, поборами за право ловить рыбу, пасти скот, собирать желуди, охотиться, молоть муку, поборами на панские праздники, богомолье, вино, пиво и горилку, на рождение, свадьбы, похороны. Если крестьянин не может заплатить за крещение, то дите остается некрещеным и несколько лет и часто так и умирает, а молодых не венчают годами. Вся Европа смеется над поляками, что у них, наверно пух в перинах и подушках имеет такое свойство, что они на нем могут спать спокойно, не мучаясь совестью.

Даже если пана обвинят, он будет всегда прав. Все канцелярии, судьи, асессоры, войты, бурмистры Речи Посполитой на подкупе. Даже богатого запугают, засадят в тюрьму и тянут над ним следствие и сосут с него подарки и взятки. Собиратели налогов в городах и поместьях – просто грабители.

Паны и их арендаторы запрещают хлопам брать где-то кроме них горилку и пиво, а задорого заставляют брать только панскую, которую и скот пить не станет. Арендаторы получают землю и поместья в аренду и тут же измышляют новые поборы, которые только могут придти в голову корыстолюбивой расчетливости и требуют с хлопа еще больше того, что было ему назначено.

У нас в Речи Посполитой такая свобода, что любому пану можно делать все, что захочется. Беднейший и слабейший делается невольником богатого и сильного, который безнаказанно наносит слабому всякие несправедливости. Только у нас в Речи Посполитой вольно все делать».

* * *

Казак-шляхтич Богдан Хмельницкий в своем чигиринском Субботове был одной из немногих белых ворон среди почти черной шляхты. Вся Польская Корона обсуждала бесконечные преступления коронного стражника Станислава Лаща, который совсем не боялся беззубого закона и уж тем более не стыдился людей, которых легко грабил, насиловал и убивал. За несколько своих кровавых лет Лащ получил двести тридцать судебных обвинительных приговоров, сделал из них бумажный жупан и устраивал в нем попойки, надсмехаясь над польским правосудием. Шляхтичи пытались предлагать Богдану Хмельницкому грязные имущественные дела со лжесвидетельствами, приговаривая при этом: «но цу ж, панове, ведь рука руку моет». Весь Чигирин знал ответ своего полкового писаря: «И моет – и пачкает».

Вся Речь Посполитая жила своеволием, которое на Украине приняло колоссальные размеры. Шляхтичи попытались для собственных безмерных нужд кроваво стереть целый народ и, скорее всего, у них бы все получилось.

Если бы на украинской земле не было казаков.

Из гордого и смелого народа сделать скотов нельзя. Первые казаки появились в Среднем Поднепровье уже в конце XV века, как протест против захвата Украины Польшей и Литвой. Степь манила отважных людей прелестью вольной жизни, и казаковать в Дикое Поле выходили и крестьяне, и мещане, и дворяне. Для своей защиты от Крыма и панов хлопцы объединялись в военные братства с выборным атаманом, общей казной и складом оружия, которым владели отменно, выучившись великолепному казацкому сабельному бою и стрельбе. Они запахивали дикую степь, где не было невменяемых панов, с оружием в руках, опасаясь татарских набегов.

Впервые слово «казак» было упомянуто в древнейшей рукописи «Codex cumanicus» в конце XIII века в значении «передовой сторож, страж» и его часто переводили с монгольского языка, как «ко» – «броня» и «зах» – «рубеж». Совсем скоро казаки превратились в большое сословие и стали стражами своей любимой Украины. Витязи в казацких седлах, вольные и независимые, могли целыми днями не слезать с коня и переплывать непереплываемые днепровские пороги. Уже за полвека до рождения Богдана Великого их количество измерялось тысячами.

Нападения турецких и татарских орд на территорию Польской Короны и Великого княжества Литовского, в которые входили и украинские земли, делались все грознее и опустошительнее, а вражеские войска продвигались все дальше и дальше вглубь страны. В 1511 году на совместном польско-литовском сейме в Пиотрокове, обсуждавшем ежегодные турецко-татарские набеги на южные границы, воевода Остап Дашкович предложил создать в низовьях Днепра пограничную укрепленную линию, которую будут охранять украинские казаки. Дашкович собрал четырехтысячное войско, разделил его на полки и сотни, назначил старшин, полковников, есаулов, сотников, организовал казацкий суд. Он разделил войско на две части, служивших на границе и живущих в пограничных местечках, и ежегодно менял их местами. Деньги на содержание казаков начали разворовывать и в Варшаве, и в Черкассах. Новое дело полузаглохло.

Казакам, начавшим походы в 1516 году, иногда помогали полки великого литовского гетмана Константина Острожского, но против больших орд новые степные воины выстоять, конечно, не могли. Казаки никогда не теряли времени даром. Они стали непревзойденными мастерами боя, и враги запрещали своим воинам выходить с ними на одиночные поединки, исход которых был почти всегда очевиден. Казаки изучили до мелочей и переняли все татарские степные повадки, знали их дороги и переправы, извещали пограничное население о передвижении крымских чамбулов на север. В высокой траве подкрадывались казаки к татарскому отряду, остановившемуся на отдых, мгновенно отгоняли подальше пасущихся коней и вырубали татарских воинов, непривычных к пешему рукопашному бою. Смерть, постоянно присматривавшая за казаками в нескончаемой пограничной войне, сделала их отважными до полубеззаботности, а привычка во всем полагаться на себя выработала у них независимый характер.

Зимой казаки устраивали на каком-нибудь неприступном днепровском острове шалаши из тростника и веток, покрытые лошадиными шкурами, оставляли там сторожевую варту и возвращались в свои сели и местечки. На ярмарках они продавали отбитых лошадей и скот, боевую добычу: меха, шкуры, мед, засоленную золой рыбу. Казацкие рассказы о подвигах и привольной степной жизни побуждали их слушателей попытать казацкого счастья в поле. Один раз сходив в боевой поход, оставшиеся в живых мещане и посполитые уже ни за что не возвращались к прежней жизни и становились казаками, число которых все росло и росло.

Главными сборными казацкими центрами стали почти пограничные Канев и Черкассы, из-за чего в Московском царстве степных витязей именовали черкасами, часто путая с кавказскими черкесами. Казачество быстро распространилось по Киевщине, Полтавщине, Черниговщине и Подолии. Кроме полугосударственных пограничных и городских казаков, до которых жалованье доходило в лучшем случае через раз, появилось множество ни от кого независимых казацких ватаг со своими выборными атаманами, что по-тюрски означало военного командира. Прояви польские магнаты разум, справедливость и установив маломальский контроль над расходованием военного бюджета, они получили бы самое сильное войско в мире и полностью изменили бы полу-позорную историю Речи Посполитой, без крови и сражений добившись того, что в XXI веке в процветающей Славянской федерации миллиард человек говорил бы по-польски. Кичившиеся своим образованием, полученным в лучших европейских университетах, шляхетные нобили забыли, что вслед за любимым их латинским изречением «Divide et impeta» – «Разделяй и властвуй» всегда следует еще одно: «De mortius aut bene, aut nihil» – «О мертвых или хорошо, или ничего».

По своему духу украинские казаки стали прямыми продолжателями геройских подвигов удивительных богатырей Киевской Руси. Совсем скоро дипломаты и разведчики многих европейских государств докладывали своим правителям из столичного Кракова: «Украина – страна казаков, всегда желающая свободы, а сами казаки – ветвь европейского рыцарства, горячо хотящие возродить свою державу на просторах древне-славной страны Ярослава Мудрого».

Казачество Украины начало формировать идеологию вооруженного отпора у всего народа и некоторые умные политики Речи Посполитой решили, что это великолепное народное движение необходимо возглавить, а не подавлять. Они понимали, что казаки уже стали защитниками интересов украинского народа и это очень хорошо для справедливого развития Речи Посполитой, как конфедерации многих славянских народов. Неумные сенаторы Польской Короны, которых было значительно больше умных политиков, в узком магнатском кругу стали говорить, что не изнеженной и разленившейся шляхте тягаться с новыми степными богатырями, а значит, казаки – угроза государственной безопасности. Фемида закачала весы судьбы Речи Посполитой в горестном недоумении, и разлет их гирь увеличивался все больше и больше.

Украинские казаки прекрасно ощущали свою нарождающуюся страшную военную силу. Им нужен был свой защищенный национальный центр и они создали потрясающую Запорожскую Сечь уже в середине XVI столетия.

Запорожьем или Низом называли степи, лежавшие ниже порогов Днепра до самого Черного моря. Особенно красивы они были весной, эти великолепные безграничные шелковистые зеленые скатерти, пересекаемые многоводными реками с отвесными береговыми скалами, глубокими балками, логами, оврагами, с морем величественных густых дремучих лесов из лип, кленов, грабов, дубов, вязов, ясеней и даже чинар. Степи был плодородны и давали изобильные урожаи пшеницы, ржи, ячменя, овса, проса, гречихи, льна, конопли, картофеля, овощей, арбузов, дынь, винограда.

По обеим сторонам среднего и нижнего течения Днепра, особенно на левобережье, широко развалились плавни, низменные долины, покрытые сочной травой, высоким густым камышом и купами самых разных деревьев и кустарников. В дождливую осень плавни сплошь затоплялись водой и даже в самое жаркое лето, когда Дикое Поле, земли от притока Буга Синюхи до приморского юга и правобережного Днепра, представляло собой выжженное солнцем безжизненное пространство, они давали воду множеству животных и растений.

Запорожье XVI еще не шляхетского века, было забито кабанами, медведями, волками, лисицами, выдрами, дикими лошадьми, буйволами, оленями, ланями, козами, громадными гадюками, дикими курами, тетеревами, куропатками, которые тучами охотились и паслись в высокой степной траве, плавали и ныряли на виду парящих в вышине орлов, ястребов и соколов, удовлетворенно смотревших на реки, забитые сомами, линями, щуками, чабаками, окунями, ершами, судаками, язями, плотвой, таранью и даже осетрами, севрюгами, стерлядями и белугами, длиной до трех метров и более.

Казаков, живших за днепровскими порогами, на Низу, стали называть запорожцами, которым охота и рыбная ловля давала почти все. Палящее солнце летом и лютая стужа зимой выдерживались только очень крепкими телом и духом натурами, не забывавшими налетать на Оттоманскую Порту и Крымское ханство за оружием и одеждой.

Запорожцы не боялись мести османов и гиреев. В нижнем течении Днепра были сотни и сотни островов, покрытых такой густой травой, неприглядным камышом и купами раскидистых деревьев, что найти там сечи, не зная, что они там точно есть, было почти невозможно. С севера от загребущей Польской Короны казаков прикрывал седой Днепр – Славутич, его величественные и ужасные пороги, поражавшие путешественников странно-опасным шумом, от которого «леденела в жилах кровь, смыкались уста и переставало биться сердце».

На Запорожье не было никаких дорог, кроме Днепра, на мириадах островах которого, высящихся над грозно пенившейся водой своими отвесными гранитными боками, всегда находили приют панские беглецы из разных стран. Регулярным войскам всегда было трудно пройти по Дикому Полю и, особенно, по Запорожью. С начала лета от страшной жары пересыхали речки, ручьи и выгорала трава, что вызывало степные пожары, иногда охватывающие местность в десятки километров. Жарким днем двухсантиметровые мухи с удовольствием закусывали лошадей до кровавой смерти, а вечерами из плавней поднимались устрашающие тучи комаров, жадно накидывавшихся на все живое, и спасением от них были только круги дымных костров. Саранча летела по степи до самых плавней, где встречалась с заразительной лихорадкой, защитить от которой не могли ни сабли, ни стрелы.

Зимой по Дикому Полю гуляла лютая стужа и метель, подгонявшая стаи озлобленных от голода волков, перекрикивалась с неутомимым ветром, с ревом перегонявшим огромные сугробы снега с места на место. После того, как несколько польских карательных отрядов без боя пропали за порогами, Речь Посполитая вынужденно смирилась с существованием неподконтрольной ей казацкой силы, копившейся и копившейся в условиях суровых лишений, которые могли выдержать только личности с крепкой натурой.

В 1565 году черкасский и каневский староста, Дмитрий Вишневецкий, православный потомок Рюриковичей и Гедиминовичей, на днепровском острове Малая Хортица построил первую казацкую крепость, ставшую колыбелью украинского казачества. Сами степные воины назвали его гетманом, использовав чешское heitman, немецкое hauptman и польское слово hetman. Во многих европейских странах так называли главнокомандующих и, начиная с Дмитрия Вишневецкого, украинцы так именовали своих казацких военачальников. Польская Корона, имевшая своих великих гетманов, казацких полководцев объявляла «старшими».

Вишневецкий с казаками взяли турецкую крепость Ислам-кермен, закрывавшую им выход в Черное море и бывшие османские пушки встали на хортицких утесах, охраняя запорожский кош. Дважды турки и татары пытались взять Малую Хортицу, но казаки сами ушли с острова только тогда, когда у них кончились свинец, порох и еда. Вишневецкий еще после взятия Ислам кермена попросил военной помощи у Варшавы и Вильно, но ему ответили, что не следует без приказа трогать Османскую Порту и Крымское ханство.

Вишневецкий перешел на земли Московского царства и Иван IV Ужасный дал ему в кормление город Белев с округой. Быстро поняв, что служить убийце и садисту на троне нельзя, первый казачий гетман вернулся на Украину и король тут же отправил его на Ливонскую войну с московским царем. Вишневецкий усилился настолько, что Краков в 1562 году устроил ему молдавскую ловушку, предложив без обещанной помощи занять трон молдавского господаря. Волохи тут же выдали Вишневецкого туркам, и через год султан со своим тупым удовольствием приказал ужасно казнить «молниеносный метеор, пролетевший через украинскую историю».

Народ запомнил Дмитрия Вишневецкого в былинах, как казака-героя Байду, а количество степных витязей резко возросло после унии 1569 года, когда на Низ пошли все украинцы, поляки, литовцы, русские, ненавидевшие смертельную шляхту и ее убийственное крепостное право. Новый командующий пограничными войсками юга Речи Посполитой Богдан Ружинский сумел сформировать большое казацкое войско, разделил его на двухтысячные полки, которым дал название тех украинских городов, где они стояли. Ружинский переписал полковых казаков и составил их первый именной список, реестр. Половина казаков пошла в кавалерию, действующую в Диком Поле, половина стала гарнизонами в пограничных городах и местечках. Реестровое казачество было освобождено от налогов и быстро превратилось в очень влиятельное сословие.

В 1574 году казаки Ружинского не смогли остановить огромное турецко-татарское войско, но на следующий год они прямо в Крыму отбили множество христианских рабов и сумели довести их домой. В 1576 году казаки сожгли на Черном море турецкие города Синоп и Трапезунд. Кроме реестровых казаков, которые подчинялись великому коронному гетману Речи Посполитой, часто собирались от пяти до двадцати полков казаков-добровольцев на собственных конях со своим оружием, называвшихся по именам назначаемых польским гетманом полковников. В конце XVI века итальянский разведчик-путешественник рассказывал удивленной Европе:

«Из казаков можно легко набрать пятнадцать тысяч отборного, хорошо вооруженного войска, желающего больше славы, чем наживы, готового к любым опасностям. Их оружие – сабли и ружья, которых им всегда хватает. Эти хорошие воины в войне пешей и конной, прекрасно воюют и на море, имеют разные лодки и на них ходят в походы в черноморские земли.

Казаки отважны, даже если их меньше чем врагов, и намного превосходят любое из европейских войск. Во всем мире не найти людей, которые бы меньше думали о своей жизни или меньше бы боялись смерти. Уменьем и храбростью они превосходят в битвах другие народы».

Иван Подкова, выборный атаман запорожцев и охочекомонных, ломавший подкову двумя пальцами одной руки, совершил с казаками несколько походов на Черное море, набрал авторитет и силу и тут же был загнан Краковом в очередную молдавскую ловушку. В 1577 году казаки Подковы разгромили большое турецкое войско на реке Прут и даже заняли Яссы, столицу Молдавии, турецкого вассала. Казачье войско также понесло потери, и новоизбранный король Речи Посполитой Стефан Баторий заявил султану, что Подкова действовал самовольно. Баторий по приказу магнатов и нобилей Речи Посполитой должен был воевать в Ливонии с Московским царством и ему нужен был спокойный юг. Турцкий султан милостиво пообещал не нападать на Польшу, если король накажет казаков. Баторий приказал Подкове вывести казачьи полки из Молдавии, обманом под свое честное слово заманил его в Немиров, арестовал, провел обычную в Польской Короне имитацию суда и быстро казнил во Львове, со всего размаха вбив первый кровавый клин между шляхтой и казаками, не ожидавшего подобного вероломства. Украина все же услышала последние слова бесстрашного Ивана Подковы перед казнью, долетевшие до нее только через Европу:

«Панове, я приведен на казнь и не знаю за что, потому что не знаю за собой никакой вины, которая бы заслуживала такой кары. Знаю только, что я всегда боролся против врагов христианства и всегда воевал за пользу для нашей Отчизны. Теперь я должен умереть, потому что так приказал поганый пес турок вашему королю, своему слуге, а ваш король палачу».

Казаки поняли, что их пытаются использовать как пушечное мясо на самом высоком королевском уровне и, конечно, не захотели таскать каштаны из огня для нобилей и магнатов ценой своей жизни. Количество уходивших на Низ удальцов резко возросло, и совсем скоро Речь Посполитая впервые услышала слова о славном Войске Запорожском.

Стефан Баторий, правивший в 1576–1586 годах, попытался опять возглавить казачество и составил новый реестр, в котором разделил казаков на шесть полков, более тысячи воинов в каждом. Король дал казакам свою старшину и свой суд, утвердил их старшого-гетмана, которого они выбирали на войсковом кругу. В 1578 году казачьей столицей стал городок Трахтемиров под Каневом, где был построен госпиталь и хранился арсенал. Реестровые полки встали в Киеве, Белой Церкви, Корсуни, Баре, Черкассах, Константинове, Чигирине, Ямполе, Брацлеве, Виннице, Умани, Фастове, Лубнах, Переяславле, Чернигове.

Король Речи Посполитой выиграл долгую Ливонскую войну у московского царя и тут же резко сократил казачий реестр, попытавшись перевести тысячи бойцов в крепостных крестьян. Баторий почему-то забыл, как магнаты любили повторять, что нельзя заставить волка пахать пашню, потому что он не для этого предназначен. Выписанные из реестра казаки не пошли, естественно, в рабы к ополоумевшей от жадности шляхте, а двинулись на Запорожскую Сечь, где выбрали себе кошевого атамана, под началом которого собралось около двадцати тысяч доблестных воинов. Королевских посланцев, приезжавших за казацкой свободой, без долгих разговоров топили в Днепре. Скоро вся Речь Посполитая хорошо знала, что Сечь – это неприступное место, на котором казаки вырубали, секли лес, из которого ставили просмоленный и заостренный частокол на высоком земляном волу, периметром до одного километра.

Казацкий лагерь-кош на днепровском острове уничтожать было бесполезно: казаки легко бросали тростниковые курени и дерновые землянки и строили Сечь в другом месте. Новый кош быстро окружался валами с частоколами и пушками. На островной пристани устанавливался паром и всегда находилось множество лодок, дымили кузницы и мастерские, шумели торговые палатки, сновали причудливо одетые запорожцы в лихо заломленных шапках с красным верхом, знаком казацкого достоинства, уходили сторожевые разъезды в степь и новые хлопцы распределялись по большим длинным сараям-куреньям на двести человек.

С восходом солнца на Запорожской Сечи уже кипела работа. Казаки учились стрелять и рубиться, охотились, ловили рыбу, чинили лодки, объезжали коней. На кострах в огромных котлах куренные кухари варили уху, борщ, кашу, галушки; на колоссальных вертелах жарили целиком кабанов, баранов, сайгаков, громадных туров, пекли груды хлеба. Обедали запорожцы поздно, прямо на траве, покрытой конскими шкурами, рассаживаясь по-турецки вокруг громадной мисы. За обедом они никогда не торопились и всегда доедали все до остатка, сколько бы варенного, печеного и жареного на шкурах не ставилось. После обеда вся Сечь спала, а вечером слушала рассказы бывалых товарищей о морских походах и степных схватках. Половина запорожцев в очередь всегда находилась в полевых и морских дозорах, где в рукопашных боях обучалась настоящему искусству владения оружием.

Запорожцы знали множество военных хитростей, днем и ночью легко ориентировались в бескрайней степи по солнцу и звездам. Они подражали всем звукам и голосам дикой степи и плавней, могли выть по-волчьи, шипеть по-змеиному, реветь как туры, кричать перепелом и куковать лучше самой кукушки. Условным криком-паролем у запорожцев была «пугу-пугу», и запорожцы могли далеко переговариваться по-звериному и по-птичьи, вводя в заблуждение врагов.

В Сечи уважали не знатное происхождение, а ум и храбрость людей всех национальностей и вероисповеданий. Вход и выход за пороги всегда был свободен. Поступивший в запорожцы принимал новое имя и прозвище, смотря по своим заслугам и начинал новую жизнь, уже как Коваль, Бондаренко, Вус, Рудой, Нечеса, Зачхай-Нос, Задери-Нога, Полтора-Кожуха, Закрути-Губа, Задери-Хвост-Пистолетом, Догорыпыка, Нетудыхата, Дуля, Гонивитер, Чертопхай, Телепень, Хмара, Дуроляп, Рубайголова.

Ежегодно запорожцы совершали походы в Крым или на Черное море. За пятнадцать дней шестьдесят казаков строили морскую чайку, боевое судно для экипажа в полсотни воинов, длиной двадцать метров, шириной пять и высотой три метра. Корпус чайки делался из вековой липы или вербы, с внешней стороны к нему привязывали связки камыша, которые смягчали удар о вражеское судно при абордаже и защищали казаков от обстрела. У чайки было два руля на носу и корме, что обеспечивало ее скорость и маневренность. На чайке было сорок весел с обеих сторон, при попутном ветре ставились мачта и парус, с разных бортов, впереди и сзади устанавливались маленькие орудия-фальконеты. Уже в начале XVII века в Черное море могли выйти двадцать тысяч казаков на трехстах чаек.

Польские нобили постоянно меняли организацию казацкого реестрового войска, принимали и отменяли свои собственные универсалы и постановления, пытаясь взять под полный контроль степных витязей. Получалось не очень. Войсковая реестровая старшина выбиралась и утверждалась пожизненно, если, конечно, не решалась бунтовать против Польской Короны, и находилась в казацких столицах Каневе, Черкассах, в полковых городах и сотенных местечках.

Реестровые казаки, имевшие ружья, пистоли, копья, сабли и лошадей должны были получать ежегодное жалованье и одежду, но старшина быстро научилась задерживать, половинить или вообще присваивать их деньги. Старшина с ходу додумалась записывать в войсковой реестр мертвые души, за которых заставляла служить вдвое действовавших казаков, которые не очень этому радовались. В мирное время года реестровики, которых обычно было менее десяти тысяч, жили за счет недодаваемого жалованья, охотой и рыбной ловли, в походах получали продовольствие, фураж для лошадей, часть взятых трофеев и казенные деньги – те, кто оставался жив.

Казацкая одежда была удобна и проста: рубаха, шаровары, юфтевые сапоги, пояс, кафтан, свита и шапка из овечьего меха с суконным верхом. Сборными местами для войска перед походами обычно назначались Черкассы, Переяслав, Конотоп, Нежин, куда реестровики приходили в своей одежде, с оружием и лошадьми, готовые к бою.

Украинские казаки волосы на голове подбривали чуть выше ушей, подстригая их в кружок. Казацким отличием были и обычно огромные усы. Запорожцы всю голову брили, оставляя на макушке одну прядь, оселедец по-украински или хохол по-русски, который заплетали как косу и завертывали за левое ухо. По преданию, идущие в набег крымские татары хвалились, что вернутся домой с мешками запорожских голов и казаки специально сделали оселедцы для удобства людоловов – «приди и возьми». Многие захватчики приходили за казацкой смертью, но чаще получали свою погибель.

В походах казаки шли очень тихо и незаметно длинной колонной по три в ряд, едва видные в высокой траве, ели саламату, пшенную кашу с сухарями, реки переплывали сходу на связках камыша, держась за коня. При погоне за собой рассыпали «чеснок» – металлические шарики с четырьмя шипами, которые калечили вражеских лошадей, приводили их хозяев в ярость, заставляя делать ошибки. Все казаки предпочитали рабству смерть, говоря: «сегодня пан, а завтра пропал», поэтому враги их боялись всегда, атакуя только при большом перевесе сил.

По всему южному пограничью казаки на высоких местах в шахматном порядке расставляли «фигуры» – десяток и больше просмоленных бочек одна на другой, которые при приближении орды или большого татарского чамбула поджигались и горели с черным дымом, предупреждая население о приходе людоловов.

В атаку казаки ходили боевым четырехугольником или треугольником в несколько шеренг, имея по углам пушки, всегда оставляя за спиной укрепленный лагерь-обоз, о котором восхищенно писали средневековые европейские газеты: «Можно только удивляться, глядя на казацкие валы, шанцы, батареи и преграды. Даже если бы коронное войско прошло все их ямы, перекопы, рвы и валы, то им бы еще понадобилась очень большая отвага для того, чтобы одолеть казаков внутри».

Украинский табор делали по образцу лагерей римских легионеров Юлия Цезаря. За рвами и валами делались шанцы, редуты, ретраншементы, за ними во много рядов устанавливались возы, скованные цепями. Позднее Богдан Великий, хорошо зная гуситские войны и их героя Яна Жижку, приказывал делать возы-броневики, со всех сторон закрытые железом, на которые устанавливались не только легкие фальконеты, но даже средние орудия. Это огнестрельные возы легко меняли позиции, создавая гетману перевес на нужном ему участке сражения.

Полковые реестровые города также были превращены в укрепленные лагеря. Вокруг них делались высокие валы с палисадами и пушками, глубокие рвы, внутри города на холме строился еще один укрепленный замок с орудиями. Все города-полки имели, конечно, тайные входы – выходы и подземный ход к воде. В руках полковников была вся округа с городами, местечками, селами, хуторами и вся военная сила, поэтому именно от них зависело избрание генеральной, полковой и сотенной старшины, а позднее и гетманов. В подчинении полковников была полковая и сотенная старшина – есаулы, обозные, писари, хорунжии, сотники, поветовые и сельские атаманы. В разное время на Украине было несколько десятков городов – полков, включая Киев, Чернигов, Переяслав, Полтаву, Миргород, Гадяч, Лубны, Нежин, Брацлав, Умань, Прилуки, Винницу, Стародуб, Харьков, Сумы, Ахтырку, Изюм.

Вся казацкая старшина выбиралась на радах войсковых советов, кругах большинством, утверждавшем и планы военных походов. Выборный гетман имел личные булаву, печать, бунчук и хоругвь, имел ранговые земли и наказного гетмана-заместителя в походе. Позднее, при Богдане Великом, Ясновельможный пан гетман имел все права государя, верховного судьи, утверждал старшину, раздавал земли и полки, чеканил свою монету, занимался иностранными делами, объявлял войну, заключал мир и не давал никому отчета. Гетмана могли сместить, заключить в тюрьму и казнить только по решению общевойсковой рады и этот механизм снятия был очень сложен. При Богдане Великом казаки стали почти дворянами, имели свои законы и суд, выбирали всю старшину, владели переходившей по наследству землей, делали и торговали горилкой, пивом и всем, чем хотели. Только суд мог исключить казака из своего сословия. После Хмельницкого гетманская власть, а значит и казацкие права, постоянно ограничивались московскими боярами, но только потому, что на это из корыстных и шкурных побуждений соглашались другие гетманы, которым до создателя Украинской державы было как до Луны.

С конца XV столетия героическое украинское казачество имело свои драгоценные войсковые знаки, клейноды и регалии – бунчук, булаву, хоругвь, печать, позднее перначи, палицы и литавры-барабаны.

Главный казачий бунчук был сделан из множества конских хвостов, сплетенных вместе и окрашенных красной, белой и черной краской. Его верх украшала искусно сплетенная из тонких волосков головка с позолоченной маковкой. Бунчук означал власть и победы, использовался в торжественных случаях и хранился у генерального войскового бунчужного и его товарищей, адъютантов гетмана. Наказному гетману в поход давался малый бунчук.

Большая и малая булава являлась главным жезлом правления. На вершине полуметровой ореховой трости в серебре вделывался серебряный позолоченный шар, покрытый бирюзой, жемчугом и изумрудами, иногда с гравировкой текстов из Священного Писания. Полковники и старшина носили за поясами жупы – перначи и шестоперы.

Знамена – хоругви делались ярко-красного, малинового, червонного цвета. На одной стороне хоругви изображался лик Богородицы или святые, а на другой – вышивался крест и названия войска. На полковых знаменах и сотенных значках изображались орлы, львы, мечи.

С конца XVI века на печати Войска Запорожского нанесли украинский войсковой герб – казак с мушкетом на плечах, с саблей на боку и рогом с порохом и пулями. Главная печать хранилась у генерального войскового судьи, полковничьи печати находились у их есаулов.

Украинским казачеством руководила Генеральная старшина, окончательно сложившаяся при Богдане Великом. Обычно вельможные паны работали в Генеральной войсковой канцелярии, подчинявшейся гетману. Руководивший канцелярией Генеральный войсковой писарь исполнял повеления гетмана и заведовал общими войсковыми делами. Генеральный войсковой обозный руководил артиллерией и снабжением войск оружием, боеприпасами, лошадьми, продовольствием. Ему, как и своим полковникам, подчинялись полковые и сотенные обозные. Генеральный войсковой есаул управлял полками, Генеральный войсковой судья заведовал судом и соблюдением законов, Генеральные войсковые хорунжий и бунчужный хранили казну и знамена, с есаулом управляли войсками. Им также подчинялась полковая старшина по принадлежности.

Запорожцы называли себя храбрыми рыцарями Войска Запорожского. Высшая власть на Сечи принадлежала всеобщей войсковой раде, которая большинством выбирала кошевого атамана и старшину, объявляла военный поход и выносила приговоры, распределяла трофеи, занималась дипломатией, действуя через сечевую канцелярию. У Войска были свои бунчук, булава, хоругвь и печать. Кошевому подчинялась запорожская старшина: судья-заместитель, писарь, составлявший и заверявший документы, есаул, отвечавший за дисциплину, учебу и сторожевую службу, обозный, ведавший артиллерий, снабжением и инженерными работами.

Куренные атаманы на Сечи были очень влиятельны. В курень, которых было несколько десятков, входили около пятисот казаков, кроме походов и сторожевой службы, занимавшихся охотой и рыбной ловлей на собственных землях в Кодакском, Самарском, Орельском, Ингульском, Кальмиусском округах, которые назывались вольностями Войска Запорожского. Запорожцы обычно одевались в черкески с разрезанными рукавами-вылетами, суконные шаровары с очень широким шелковым поясом, козьи куртки, сафьяновые сапоги, шапки-кабардинки с галуном, были вооружены ружьем, перевязью с порохом и пулями, четырьмя пистолями, саблей, копьем и двумя кинжалами. Это было великолепное войско, которое основатель коммунизма Карл Маркс назвал Казацкой Христианской республикой, опередившей европейскую демократию.

На Запорожье и в реестровом войске преобладала пехота. Во время походов и войны дисциплина в полках была железной, самым страшным преступлением считалась измена. За порогами постоянно действовала общеукраинская и даже славянская школа рыцарского искусства и именно из Сечи великолепный казацкий дух кругами расходился по окружающим землям:

«То же не маки цвiтут,

То же казаки идуть.

Ишли ляхи на три шляхи,

Москаль на чотири,

А казаченькi, як маченьки,

Все поле укрили»

Знаменитый строитель угрюмого Кодака французский военный инженер Гийом Боплан выпустил в 1650 году в Европе в собственном замке бестселлер «Описание Украины», в котором увлеченно рассказывал главному мировому континенту:

«Казаки в Стране Запорожской вообще способны ко всем искусствам, хотя некоторые из них опытнее в одном, чем в другом. Встречаются между ними и люди с высокими познаниями. Казаки имеют довольно ума, но заботятся только о полезном и необходимом.

Соединяя с умом острым и хитрым щедрость и бескорыстие, казаки страстно любят свободу, а смерть предпочитают рабству и для защиты независимости часто восстают против своих притеснителей-поляков. На Украине не происходит и семи лет без бунта. В войне казаки неутомимы, отважны, храбры и дерзки и мало дорожат своей жизнью. Метко стреляя из ружей, казаки более всего показывают храбрость и ловкость при обороне табора и крепостей. Немногие из них умирают на постели, большая часть оставляет свои головы на поле чести».

Польская шляхта со своей невменяемой жаждой наживы, перемешанной с садистским хамством, постоянно вызывала восстания украинского казачества. Хлопцы с оселедцами и чупринами никогда не позволяли оскорблять свою честь и достоинство, и шли в бой, спрашивая, не сколько врагов, а где они. До поры до времени Речь Посполитая подавляла украинское свободолюбие силой, которой у нее было вчетверо больше, и дождалась, наконец, Украинскую революцию Богдана Великого.

Первый антипольский мятеж поднял уже в декабре 1591 года командующий пограничными войсками Речи Посполитой, избранный казацкий гетман, православный шляхтич Кшиштоф Косинский на Киевщине, Брацлавщине и Волыни. Двадцать тысяч казаков взяли Белую Церковь с пушками и всем арсеналом, где устроили штаб-квартиру бунта и целый год гоняли шляхту по Украине. Польская Корона собрала войско и в январе 1593 года у Житомира разбила повстанцев. Казаки попытались укрепиться в Черкассах, но в мае 1593 года при их штурме погиб Косинский и восстание было жестоко подавлено. Нобили уничтожили все документы о мятеже и делали так и впредь, но историю уничтожить нельзя.

Казаки после двух уний 1569 и 1596 годов стали говорить, что украинский народ не будет приймаком в чужой плотью и верой семье. Через год после мятежа Косинского новый бунт подняли Северин Наливайко и поддержавший его казацкий гетман Григорий Лобода. Наливайковцы разбили высланные против них польские карательные войска и отряды великого литовского гетмана Короля Радзивилла, взяли Бобруйск, Слуцк и Могилев и два года били шляхту на Волыни, Брацлавщине, Киевщине и Беларуси. Весной 1595 года казаки Наливайко и Лободы ходили в поход на турецкую Молдавию и Венгрию, после чего против шляхты восстала и Галичина, соперничая в этом с поднявшейся Беларусью. Через год казацкие полки под Белой Церковью разнесли большое польское карательное войско. Речь Посполитая напряглась и ее регулярная армия летом 1596 года на Полтавщине разбила казаков, которые заперлись в укрепленных Лубнах. Великий коронный гетман Станислав Жолкевский осадил город и пообещал всем повстанцам амнистию. Лобода, понимая, что казакам не победить вчетверо большего врага, начал переговоры, но наливайковцы заявили, что поляки обманут. У казаков начался хаос и в результате возникшего конфликта Лобода был убит. Жолкевский воспользовался разладом и устроил вошедшую в украинскую историю Лубенскую бойню, перебив тысячи восставших. Наливайко взяли живьем и казнили в Варшаве, с этого момента, взяв в моду захваченных казацких вождей короновать раскаленной железной короной, четвертовать или заживо запекать в пустых медных быках. На предупреждения умных и честных поляков о том, что посеешь, то и пожнешь, магнаты и нобили Речи Посполитой, естественно, не реагировали. Паны стали требовать у Варшавы унять казачество, мешавшее им пить посполитую кровь, и сейм во главе с сенатом благосклонно в 1601, 1603, 1611, 1613 годах выпускали новые и новые конституции-постановления, усугублявшие казацкую проблему.

В 1600 году новым реестровым казацким гетманом был избран Самойло Кошка, четверть века проплававший пленным гребцом на турецких галерах. Он сумел опять восстановить казачество, которое отвечало на походы турок и татар, атаками Крыма и турецких берегов и сам султан в своих дворцах видел зарево пожаров, в которых горели пригороды Стамбула. Казаки воевали с турками в Молдавии, со шведами в Ливонии, где Кошка и сложил свою голову. Шляхта, увидев, что казаки в боях за Речь Посполитую понесли значительные потери, стали говорить, что надо, наконец, «крепко захватить в свои руки прекрасную Украину».

Новым казацким гетманом в 1606 году на общей раде был избран тридцатилетний православный шляхтич Петр Конашевич-Сагайдачный. Уроженец львовского Самбора учился в знаменитой Острожской Греко-славяно-латинской академии, с 1596 года участвовал в запорожских походах, воевал в Молдавии и Ливонии, атаманствовал в дальних набегах, штурмом брал турецкие портовые города Варну, Кафу, Синон, Трапезунд и всегда освобождал тысячи христианских невольников. Ликующий народ встречал своего атамана в Киеве и слава о его победах эхом раскатывалась по всей Украине, опять увидевшей и получившей символ свободы и надежную точку опоры.

Во время Московского похода королевича Владислава 1618 года казаки Сагайдачного спасли наследника от неминуемого плена. Казачий гетман сумел получить от старого Сигизмунда привилеи для реестрового войска, которое было значительно увеличено и король-отец, наконец, смог обнять своего казацким чудом спасенного сына-короленка.

После русско-польского Деулинского перемирия 1618 года магнаты, само собой, тут же попыталась отменить казацкие привилеи, но вспыхнувшая очередная польско-турецкая война укоротила их длинные загребущие руки. Сагайдачный официально учредил Запорожский кош и десять казацких полков, после чего посполитые стали сотнями переходить в казачество, появившееся на тех украинских землях, где его до этого не было. Польская Корона попыталась унять Сагайдачного и вдруг с удивлением увидела, как за его спиной сверкнули сорок тысяч казацких сабель великолепных, закаленных в боях бойцов, невероятно храбрых, бесшабашно удалых и сумевших перенять от своих противников всю новейшую боевую тактику, оружие, хитрости.

Петр Сагайдачный отправил посольство к юному московскому царю, предлагая ему казацкую службу, но слабая после Смуты Москва усилиями бояр ничего не ответила, боясь Речи Посполитой. В 1620 году Сагайдачный и Киево-Печерский монастырь, при полной поддержке народа и иерусалимского патриарха Феофана, тайно восстановили в Киеве украинскую православную митрополию во главе с Иовом Борецким. Королю, конечно, об этом донесли, но Сигизмунд, приказавший захватить новопоставленных украинских епископов, с размаху уткнулся в охранявшие их казацкие полки, остыл, успокоился и унялся. В 1633 году новый король Речи Посполитой Владислав II вынужденно признал существование Украинской православной церкви, никогда не склонявшей своей головы и, несмотря на католические гонения, всегда спасавшей народ, находивший в ней надежную духовную опору.

В 1621 году двести тысяч турецких воинов во главе с султаном и стотысячная крымская орда во главе с ханом осадили пограничный Хотин, чье падение фактически гарантировало захват всего юга Речи Посполитой. Шестьдесят тысяч польских жолнеров, выступивших навстречу врагу, тут же поддержали сорок тысяч украинских казаков Петра Сагайдачного. Огромная турецкая армия, потеряв за два месяца штурмов десятки тысяч воинов, была вынуждена вернуться назад, к Стамбулу. Петр Сагайдачный, как и возглавлявший польское войско Кароль Ходкевич, был ранен отравленной стрелой, но его все же успели довести до Киева, где прославленный гетман и умер. Благодаря Сагайдачному в Киеве, вновь ставшем центром Украины, объединились казаки, мещане, посполитые, духовенство, заговорившие о своей национальной судьбе.

* * *

За спасение Отчизны от огромной турецкой беды магнатский сейм, само собой, не мог оставить казачество без заслуженной награды, и во всеуслышание глубокомысленно заявил: ‘То, к чему принуждает необходимость, необязательно после минования опасности”. В награду за Хотин нобили потребовали сократить сорокатысячный казацкий реестр в десять раз, а оставшихся вне его воинов отправить в панские хлопы.

Регулярная польская армия великого коронного гетмана Станислава Конецпольскго после боев у реки Цибульник и в урочище Медвежьи Лозы нависла над обескровленными после Хотина казацкими полками у Курукова озера и на свет появилась «Ординация» 1625 года. Реестр был сокращен до шести тысяч казаков в Киевском, Переяславском, Белоцерковском, Корсунского, Каневском и Черкасском полках, которым без польского приказа запрещалось выходить в Черное море и Крым, а их боевые чайки сожгли. Гетман был переименован в «старшого», а в полковые города вошли польские гарнизоны, ведшие себя в своей манере, то есть как оккупанты в завоеванной колонии, «уничтожая веру православную и губя народ».

Не попавшие в реестр казаки назывались «выписчиками» и должны были вернуться к панам рабами. Боевые хлопцы, конечно, пошли не на север, а на юг и пополнили славное Войско Запорожское. Недавно вернувшийся из турецкого плена Богдан Хмельницкий остался служить в Черкасском реестровом полку, в который входила Чигиринская сотня, участвуя, конечно, во всех «общеказатских затеях».

«Куруковские статьи» подписал дед будущего украинского гетмана Правобережья и Гетманщины, Петра Дорошенко. После 1625 года казацкого старшого утверждал король по рекомендации великого коронного гетмана. Михаил Дорошенко, старшой реестрового войска, дал присягу венценосцу Речи Посполитой: «Никаких полчищ не созывать и не собирать без соизволения Его королевского Величества, а появятся – их преследовать». В 1628 году не очень послушный королевской воли Михаил Дорошенко погиб в Крыму вместе со своим новым союзником Гиреем, пытаясь отбиться от турецкой армии, десантировавшейся на полуостров свергать хотевшего независимости хана.

* * *

Казацкая жизнь переместилась за пороги, где в 1628 году выписчики избрали себе нового гетмана, корсунского полковника Тараса Трясило. Через два года он потряс Речь Посполитую, подняв против шляхты Полесье и Левобережье. Двадцать тысяч казаков Тараса под Переяславом стерли тридцать тысяч панов великого коронного гетмана Конецпольского, уничтожив цвет польского войска. Великий коронный, само собой, сумел убежать с поля боя, не забыв прокричать трупам своих брошенных солдат и офицеров, что зальет восстание хлопской кровью. Трусы любят убивать безнаказанно, но в Переяславле Конецпольский был вынужден подписать новые статьи, увеличив казацкий реестр до восьми тысяч воинов, о «Тарасовой ночи» которых через два столетия напомнил Украине ее гений:

«Обiзвавсь Тарас Трясило

Гiркими сльозами:

Бiдна моя Украiно

Стоптана ляхами!

Лягло сонце за горою,

Зiрки засiяли,

А казаки, як та хмара,

Ляхiв обступали.

Прокинулись ляшки-панки.

Тайне повставали:

Зайшло сонце —

Ляшки-панки

Покотом лежали»

* * *

В 1632 году вечный король Речи Посполитой Сигизмунд, наконец, умер, и на элекционный сейм в Варшаву приехало казацкое посольство с петицией предоставить десяткам тысяч воинов право выбирать следующего польского венценосца. Петицию готовил будущий Генеральный писарь реестрового войска Богдан Хмельницкий, повышенный из Черкасского полка после участия в русско-польской войне за Смоленск, и сам новый король подарил ему драгоценную саблю за храбрость. Владислав IV был очень амбициозен, но его волей водил Сенат нобилей, на всю Речь Посполитую ответивший украинскому посольству: «Казаки – это как волосы или ногти в теле человека. Когда они слишком вырастают, то их стригут. Так поступают и с казаками: когда их немного, то они могут служить защитой Речи Посполитой, а когда они размножаются, то становятся вредными для Польши».

Паны стали вести разговоры о признании казаков «врагами Отечества». Украинцы в Речи Посполитой были не гражданами, а бесправными подданными, а их вековые земли Киевской Руси превратились в колонию Польской Короны. Украина замерла и ждала, как на это решение магнатов ответит славное Войско Запорожское. Время Богдана Великого еще не пришло и гетманом запорожцев и нереестровых казаков был избран геройский Иван Сулима и он не терял рыцарского времени даром.

Перед смертью Сигизмунд III назначил реестровым старшим гетманом Ивана Кулагу, который в Каневе поклялся королю уничтожить Запорожскую Сечь. Поход у королевского ставленника с четырьмя тысячами реестровиков не получился, и в том же 1632 году на войсковой раде у каневского Маслова Става казаки свергли Кулагу с гетманства и убили его.

Православный шляхтич с Черниговщины Иван Сулима пятнадцать лет проплавал рабом на турецком военном флоте. В 1620 году он с товарищами на Средиземном море смог, наконец, захватить свою боевую галеру и прорвался на ней сквозь частокол османских кораблей прямо в Рим, где сам папа Павел V наградил украинского отчаянного казака золотой медалью. Сулима благополучно вернулся на Запорожскую Сечь, возглавил несколько больших походов и целый год осаждал грозный турецкий Азов, проложив дорогу для его удачного штурма донским казакам, через несколько лет взявших этот город на Дону.

Новый казацкий гетман сделал из запорожского походного табора укрепления из возов, идеальную передвижную крепость. Табор представлял из себя, огромный четырехугольник, по сторонам которого стояли или ехали в три плотных ряда возы, четвертым рядом шли пушки. Внутри табора везли продовольствие, воду, военное снаряжение, вели запасных лошадей, гнали скот. По всему внутреннему периметру четырехугольника шла пехота, впереди и по бокам табора густыми шеренгами двигалась конница.

Если казацкий табор в походе атаковали большие силы противника, то он никогда не останавливался и отбивался на ходу до тех пор, пока не добирался до реки или озера. У воды казаки быстро выпрягали из возов лошадей, ставили их оглоблями внутрь табора, сцепляли колеса, а возы сковывали цепями. Сразу за возами, впоследствии бронированными, строилась пехота, в специальных лагерных воротах устанавливались орудия, а конница выстраивалась по бокам и сзади табора. При вражеской атаке казацкая конница сразу же вылетала навстречу, заманивала противника к табору, перед ним быстро разъезжалась в стороны и из орудийных ворот залпами били пушки. На ошарашенного и расстроенного врага из лагеря тут же выходила казацкая пехота, бившая ружейными залпами, а с флангов на него налетала отчаянная конница, после чего казаки поднимали неприятеля на копья.

Если врагов было очень много, то вокруг четырехугольника выкапывался глубокий ров и насыпался высокий вал, устраивались шанцы, редуты и рентраншементы. На валу делались особые горки, площадки для пушек, в валу прорезались деревянные ворота для контратак, также прикрытые казацкими гарматами. В самом центре табора делался земляной сруб, на все стороны которого устанавливались орудия для ликвидации возможных прорывов внутрь лагеря. Поле перед фронтом утыкалось поломанным оружием и страшным для лошадей и людей железным «чесноком», ночью вырывались невидимые противнику глубокие волчьи ямы, аккуратно закрытые ветками и дерном с травой. Казацкий табор мог даже ходить в атаку, прижимая, например, врага к болоту, реке, горам и уничтожая его в страшной рукопашной битве.

Два года казаки во главе с Сулимой ходили в дальний турецкий поход, а при возвращении в 1635 году на Запорожскую Сечь с ходу взяли недавно построенный грозный Кодак и стерли в нем весь гарнизон из опытнейших немецких наемников, опять открыв Украине прямую дорогу за пороги.

Навстречу усталым полкам Сулимы вышло втрое большее польское войско во главе с великим коронным гетманом Станиславом Конецпольским, который сразу же пообещал всем амнистию за разгром Кодака, если ему выдадут Сулиму. Половина казацкой старшины, понимая, что в сражении поляки просто перебьют своего врага, даже потеряв половину своих хоругвей, сумела захватить своего гетмана и выдала его шляхте. Управляться со своенравной и совсем не глупой казацкой верхушкой было совсем не просто и первым, кто овладел этим искусством в совершенстве, стал Богдан Великий, до взрыва которого в 1636 году оставалось еще двенадцать лет.

Ивана Сулиму, при обычном огромном стечении любопытных к пролитию крови, четвертовали в Варшаве, а кобзари и бандуристы запели по Украине новую думу:

«Добре хлопцы та Сулiма

Ляхiв частували —

Вiйсько вибили дощенту,

Кодак зруйнували»

Кодак тут же стали восстанавливать, усилив его опять наемный гарнизон. Казаки понимая, что Черное море снова для них закроют, переждали всегда морозную и снежную украинскую зиму и весной, когда появилась трава для лошадей, восстали вновь во главе с кошевым атаманом Запорожской Сечи Карпом Павлюком. Впервые на Украине Павлюк обратился ко всему народу с воззванием-универсалом: «Любой человек, кто пожелает быть казаком, не должен быть принуждаем к подданству панами».

Весной 1637 года Левобережье Днепра запылало пожаром восстания. Уже несколько лет Польская Корона держала под Киевом антиказацкое карательное войско во главе с польным гетманом и специалистом по крепкой старке Николаем Потоцким. Хорунжие гетмана сумели собрать надворные команды поместной шляхты, что усилило карателей вдвое, а с казаками начали неспешные переговоры, чтобы протянуть время до верной победы силой. Павлюк со всего казацкого размаха влетел в панскую ловушку и потребовал, чтобы король Речи Посполитой официально признал его гетманом Войска Запорожского реестровых казаков. В декабре польское войско страшной тройной атакой крылатых гусар через шесть рядов возов разгромило полки Павлюка вблизи Корсуни у села Кумейки. Казаки закрылись в неукрепленных по-настоящему Боровицах и обложивший местечко Потоцкий потребовал у них выдать своего гетмана и четырех старшин, само собой, дав честное слово, что казнить их не будет. Конечно, выданных Павлюка с полковниками тут же отвезли в Варшаву и в апреле 1638 года казнили чуть ли не на заседании сейма. Через неделю после, как обычно садистской казни, началось новое антипольское восстание.

Полки Якова Остряницы и Дмитрия Гуни заняли Хорол и Кременчуг, а в мае 1638 года разбили польское карательное войско под местечком Голтва. Восставшие встали у Черкасс, куда к ним со всей Украины пошли завзятые хлопцы. Восставшие никогда не должны останавливаться в своем движении к победе, потому что топтание на месте всегда смерть любого мятежа. Остряница, как и многие атаманы до него, совершил традиционную стратегическую ошибку – остановил восстание, не дав ему окрепнуть и, конечно, дождался усиленной польской атаки.

В боях под Лубнами и Черкассами казацкие полки были атакованы, но не разгромлены, а только отброшены к московской границе. История говорит, что восставших от полного краха и гибели спасли военные хитрости невидимого врагу Богдана Хмельницкого, сумевшего ввести карателей в заблуждение и другим путем вывести братьев по оружию из-под убийственного вражеского удара. Хлопцы с Остряницей ушли на Слободскую Украину, где основали город Чугуев, а парубки Гуни спустились на Низ, запороги. Бандуристы запели по селам и местечкам:

«Поклонився Остряница

Воеводi Белгородському,

Та все ж не смердючему

Ляховi Потоцкому»

Пока еще безнаказанный польный садист-гетман Николай Потоцкий, больше не имея перед собой казаков, устроил массовые жестокие казни посполитых по обеим сторонам Днепра, называя их карой за мятеж. Особенно старколюбцу нравилось отрубать правую руку и левую ногу тем хлопам, кто смотрел на панов исподлобья, говоря, что эти акции устрашат украинское быдло. Потоцкий с карателями попытался атаковать Запорожскую Сечь, но осенью 1638 года ему не было туда дороги, потому что страшный степной ветер и сильнейший мороз не выдали на расправу своих отчаянных хлопцев. Садистский гетман всю дорогу от Днепра до Нежина уставил сотнями кольев с посаженными на них посполитыми. Прекрасно понимая что делает, Потоцкий писал в Варшаву: «Зимой я уничтожил Павлюка, а весной, несмотря на такой большой разгром, ожил Острянин. Я разгромил Острянина – сразу же был выбран руководителем Гуня, и я двадцать недель воевал с ним и с трудом принудил к послушанию оружием и немалым пролитием крови. Кто же удержит народ, если у него так закрутились колеса самоволия, что их никак нельзя удержать!»

Ни разу не сразившийся в битве с внешним врагом, польный гетман казнил и казнил всех, кто держал руки не по швам, занимаясь самоуничтожением Речи Посполитой и самозабвенно орал измученным людям: – Я вас восковыми сделаю! Страх вам! Пусть казненный десяток сотне, а казненная сотня тысяче показывает пример!

Гордые хлопцы отвечали Потоцкому: Тогда разом посади на кол всю Украину.

У погибших отцов и матерей остались дети, которые копили в душе ненависть к злобным гонителям своего народа и эта яростно-молчаливая удушающая ненависть заглушала потоцкий страх перед карательными муками и даже смертью. Украинская земля заколебалась, словно в окрестностях огромного вулкана перед его извержением, видя, как шляхетская плотина перехватывает русло седого Славутича и останавливает его историческое течение. Вдруг грозно загудел вылетевший из-за днепровских порогов ветер: «Поднимайтесь и омойте землю шляхетской кровью, ибо паны сами не остановятся в своих преступлениях». Приближалась хмельницкая развязка панско-казацкой смертельной дуэли, грозная и страшная.

В 1638 году по всем юго-восточным крессам Речи Посполитой пьяные шляхтичи орали никак до конца не дорубаемым казакам: “ Мы вас будем резать, как добрый повар цыплят!” Нf жаль не слышали они своими залитыми водкой и заросшими волчьей шерстью благородными ушами, как от пограничного Чигирина поднимается неостановимая гроза, посверкивая пока еще дальними и, кажется, нестрашными молниями:

– Вы, панове, кулинары известные. Облопаетесь скоро нашего добра.

1638–1645 годы: «Гей, браты-мушкетеры, приймайте гостинец Парижу из Чигирина»

– Вы, панове, кулинары известные. Облопаетесь скоро нашего добра.

Грозные пророческие слова докатились до магнатской Варшавы, но ей было привычно все равно. В Европе два десятилетия шла бесконечная Тридцатилетняя война, вызывая ежегодное подорожание хлеба и долгохранимого продовольствия Шляхта торопилась высосать из Украины все соки, превратить их в деньги, пропить и пустить на ветер и во многих ее староствах панщина посполитых на господ выросла чуть ли не до семи дней в неделю, выжимая из селян все что можно и что нельзя. Украинский народ не имел никаких политических прав, а православная казацкая шляхта – никаких карьерных шансов. Вся Украина, ее казаки, посполитые, городские мещане, духовенство, дворяне были напрочь оскорблены польским засильем. Петр Скарга безнадежно кричал на всю Речь Посполитую о начале такого близкого государственного конца Польской Короны: «Шляхта ничего знать не хочет, только криком все решает. Те же, кого они выбирают, служат не с желанием добра отчизне, а с дурными желаниями – руководятся ненавистью к своим противникам, ищут своих выгод и повышений, угождают панам, которым служат. Наши королята от имени шляхтичей говорят то, о чем шляхта никогда не думала, но она бессмысленным криком на все соглашается, сама не замечая большого вреда себе».

Благородные и честные поляки в тысячный раз предупреждали, что «во всякой стране совершаются злодеяния, но нигде они так часто не остаются безнаказанными как в Польше, где садист и убийца будет цел и невредим, если у него есть сильные покровители». В 1638 году нобилям, не интересовавшимися количеством собственных преступлений против народа, был нужен монопольный хлеб на экспорт, а не своенравный казак с мушкетом и четырьмя пистолями за поясом. В соответствии с традиционной государственной политикой Речи Посполитой, из Варшавы под Киев к Николаю Потоцкому привезли новую «Ординацию» казацкого войска, упразднявшую куруковские статьи 1625 года, казацкие выборы, суд, старшину до сотников и даже браки казаков с посполитыми. Дорога за пороги закрывалась для всех, у кого не было особого разрешения от польских властей. Во главе реестрового войска вместо гетмана-старшого ставились назначенные великим коренным гетманом и утверждаемые королем польские комиссары, генеральная старшина, полковники и даже их есаулы:

«Поскольку казацкое своеволие так разнуздалось, что пришлось разгромить его, – поэтому на вечные времена мы избавляем казаков от старшинства, всяких старинных судов, права, доходов и других отличий, полученных ими за верные услуги от наших предков и теперь из-за мятежей утраченных, и желаем их иметь в положении простого народа, превращенного в хлопов.

Реестровым казакам, смирившимся перед Речью Посполитой, число которых мы обозначили только в шесть тысяч, мы на место их выборного старшого будем ставить комиссара, человека, рожденного в шляхетском состоянии. Все полки по очереди должны ходить на Запорожье для охраны этих мест от татарских нападений и следить, чтобы казацкая вольница не пряталась по островам и не чинила бы походов на море. Пойманный без паспорта комиссара казак подлежит смертной казни».

Через двести лет украинский гений писал о 1638 украинском годе:

«Поникли голови козачi,

Не наче стоптана трава;

Украина плаче, стогне – плаче,

За головою голова

Додолу пада. Кат лютуе,

А ксендз скаженим язиком

Кричить: «Те Деум! Аллiлуйя!»

В 1638 году голова Богдана Хмельницкого, к счастью, осталась на могучих плечах грозного обоерукого воина, а значит Польской Короне не удалось на вечные времена разгромить казацкое своеволие. Последний раз Богдан Хмельницкий подписал как генеральный писарь реестрового войска казацкую капитуляцию в лагере Павлюка в черкасской Боровице, чудом не попав на казнь в Варшаву: «Писано в полной раде под Боровицей, в канун Рождества Христова, року божьего 1637; Богдан Хмельницкий, именем всего Войска Его королевской милости Запорожского, как войсковой писарь, при печати рукою властной».

Весь 1638 год Богдан Хмельницкий провел в дороге между Чигирином и Варшавой, по несколько раз проезжая через Смелу, Корсунь, Белую Церковь, Паволочь, Любар, Острог, Дубно, Львов, Замостье и Люблин на прямую дорогу до новой столицы Польской Короны. Владислав IV делал королевский вид, что сочувствует казакам, но прямо говорил, что сенат в политических делах заставляет держать его руки по швам. В Чигирин вернулся не генеральный писарь реестрового казацкого войска, а только чигиринский сотник Черкасского полка и это было чудо, что Богдан Хмельницкий вообще остался живой после своего участия в восстаниях трех последних лет. Он еще будет два 1639 и 1640 года пытался спасти казацкую силу и в Вильно, и в Варшаве и ему это удастся, несмотря на то, что нобили в один голос заявляли, что «украинское быдло с его черноземом должны обеспечивать только роскошную шляхетско-магнатскую жизнь, но никак не свою собственную».

* * *

К середине XVII века на Украине проживало пять миллионов человек, в несколько раз меньше, чем во всей Речи Посполитой, что делало ее намного сильнее и в военном, и в экономическом отношении.

Из этих пяти миллионов казаками были только несколько десятков тысяч воинов, сосредоточившихся на юго-востоке спасаемой ими благословенно-богатейшей страны в Полтавском, Черкасском и Чигиринском пограничных староствах. Жадная до отвращения шляхта даже этот один-единственный процент свободных украинских хлопцев любыми невменяемыми путями стремилась превратить в крепостных хлопов и заставить работать на себя, само собой даром, только за собственную жизнь, и это у панов получалось плохо. Новый комиссар реестрового войска ротмистр Мелецкий в 1638 году рапортовал в сенат исторические слова: «Казаков трудно использовать против их народа – все равно, что волком пахать землю». Казаки прекрасно понимали, что Украина живет только благодаря их силе и отваге, и их гибель будет означать и гибель родины.

Против шляхты был резко настроен и миллион мещан, живших в семистах украинских городах и местечках. Бурмистры, советники, ювелиры, цеховые мастера и подмастерья, каменщики, кузнецы, сапожники, оружейники, плотники, горшечники, портные, ткачи, кожевенники, скорняки, шорники, печники, пекари, мясники, винокуры, пивовары, садоводы и огородники были раздражены польской администрацией, запрещавшей православным занимать городские должности, но назначая все же их за колоссальные взятки. Мещане объединялись вокруг церквей в братства, открывали свои православные школы и сохраняли украинскую культуру, подвергавшуюся сильнейшему польскому давлению.

Украинцам в Речи Посполитой хода не было почти никуда. Казацкий летописец Григорий Грабянка писал вслед за Богдановой эпохой: «Ляхи наложили на украинских крестьян и казаков великие тяжести, творили насилия и обиды божьим церквям, отнимали имения и предавали смерти. Суды не действовали, а всячески озлобляли казаков, забирали со всего десятину, кожу от зверя, рыбу, мед, военную добычу».

Богдан Хмельницкий давно не строил иллюзий о судьбе Украины в составе Речи Посполитой. Сорокатрехлетний сотник прекрасно понимал, что польские магнаты и нобили не дадут власти королю никогда и ни за что, и поэтому венценосец и жалует их все новыми и новыми привилегиями. Бывший писарь говорил на тайных казацких радах в Чигирине, Каневе и Черкассах, что вельможная шляхта назвала свою Речь Посполитую республикой, но положила в ее фундамент захват земель и порабощение людей и на огромной территории, где хватало места под солнцем для всех, стала всеобщим мучителем и грабителем.

Было жаркое лето 1638 года. Богдан Хмельницкий взял лист бумаги и записал: «Горе вам, шляхта, ибо я иду на вас, и победа летит впереди меня. Не говорите, что наш век жестокий, люди всегда живут только в жестокие века. Вы, панове шляхта, были рыцарями, пока защищали от внешнего врага свои вольности, а когда стали наседать на вольности чужие, превратились в простых грабителей и разбойников. Уже давно в ваших душах героизм и смелость сменились алчностью и ненасытностью. Теперь вы считаете, что в битвах за вас должны сражаться другие. Вы ласкаете нас, когда нужно идти на войну, чтобы выставить на убой. Когда же опасности нет, то мы у вас – собачья кровь и последние из людей. Вы пытаетесь скрыть свою звериную сущность за пышным блеском, но забываете, что если посадить свинью за стол, она и ноги на стол. Тут и там, всегда и везде прут из вас тупость, чванство, дикость, алчность, злоба и мучительство. Мы повергнем в прах всю вашу призрачную силу. Ждите моего удара, как вол обуха!»

На юге-востоке Украины властвовали отец и сын Конецпольские, братья Потоцкие и Иеремия Вишневецкий, заявлявший, что «с наслаждением вырубит казаков под корень». Теоретически это было вполне возможно, с заменой побитых наемниками из Европы, которых легко могла прикормить богатая и обильная украинская земля. В сентябре 1638 года Богдан Хмельницкий, Роман Половец, Иван Боярин и Яцко Волченко в очередной раз съездили в Варшаву с петицией к королю, и Владислав IV в очередной раз сказал, что безвластен, но казаков не забудет.

* * *

Новому чигиринскому сотнику повезло. Командиром его полка стал корсунский достойный воин, полковник Михаил Кричевский. Богдан был женат на дочери своего боевого товарища Якима Сомко Анне и, когда у них в 1632 году родился первенец Тимош, есаул Кричевский стал его крестным отцом. Придет день и Михаил нарушит приказ высокого начальства, сохранит жизнь будущей славе Украины и станет геройским полковником Богдана Великого, который всегда умел подбирать себе товарищей по оружию.

Хмельницкий всеми своими силами стремился предотвратить грядущий разгром казацкой организации или хотя бы смягчить этот страшный удар по Украине. Более полувека верховной властью в Речи Посполитой были сеймы – обычные, с участием короля; учредительные конвокационные, на которых после смерти монарха делался обзор пришедшего правления и обсуждались предложения о его изменении; и выборные элекционные. Много лет генеральный писарь казацкого реестрового войска готовил документы о привилегиях, королевских жалованных грамотах, устанавливавших право и обязанности украинских казаков и как никто другой знал и понимал, что происходило в сенате, когда обсуждались украинские проблемы. Еще в 1632 году, сразу после смерти старого короля Сигизмунда, Хмельницкий писал в Варшаву великому коронному канцлеру от имени всего боевого товарищества: «Казаки надеются возвращения и умножения наших нарушенных прав и вольностей. Хорошо известно и до всех народов дошли слухи о том, что в царствование покойного короля мы терпели большие несправедливости и неслыханные оскорбления и находились в великом огорчении от того, что униаты нарушают наши права и вольности, пользуясь покровительством некоторых знатных особ, и причиняют много утеснений нам, казакам, и всему народу. Если эти своеволия не будут уничтожены сейчас же, до коронации нового короля, то мы будем принуждены искать другие меры удовлетворения, хотя этого не желаем».

Тогда, в 1632 году, казацкое письмо в Варшаву повезли Герасим Козка, Федор Пух, Дорош Кузкевич и Лаврентий Пашковский и получили глумливый сеймовый ответ о казаках-ногтях, которые нужно постоянно отстригать На королевский трон претендовали два сигизмудовых сына, Владислав и Ян-Казимир и было совсем не ясно, кто из них взойдет на престол Речи Посполитой. Новое письмо о казачьей поддержке Владислава на сейм повез Богдан Хмельницкий, недавно получивший от него наградную саблю за Смоленск. Сейм и примас ответили на письмо: «Казаки должны знать свое место. У них в Речи Посполитой только одно право – повиноваться избранному шляхтой королю». Гоноровые магнаты, однако, вынуждены были учесть мнение десятков тысяч отчаянных сабель и новым королем стал Владислав IV, оценивший поддержку казачества.

* * *

Осенью 1638 года опытный Богдан Хмельницкий видел, что удар по казакам отразить нельзя. Он давно вел всю войсковую канцелярию, списки личного состава, выполнял ответственные дипломатические поручения и часто писал считавшемуся с ним королю Владиславу: «Шляхта чинит преступления на Украине. Казаки неоднократно старались решить вражду миром, но это нам не помогло. При сухом дереве и мокрому досталось, виноват или не виноват, огнем и мечом все равно уничтожено. Сколько на свете жили и на чужой стороне не видели такого пролития крови басурманской, как теперь нашей христианской, и уничтожения невинных детей. Самому Богу жаль этого, и неизвестно, сколько этот плач невинных душ будет длиться! Кто и живой остался, не жить ему – так побит и гол».

Хмельницкий не раз слышал в сейме, как в присутствии монарха орала при голосовании возбужденная шляхта: «Згода! Нет згоды! Плевали мы на королей!» Он понимал, что сенат, а значит и сейм, никогда не дадут казакам, а значит и Украине не то что автономии, но даже самой малой свободы и видел, знал, что многих войсковых старшин, променявших честь на доходы, это полностью устраивает. Когда в мае 1637 года черный гетман Карп Павлюк повел восставших казаков на Переяслав, где его ждал реестровый старшой Василий Томиленко, старшина свергла его и поставила своего начальника переяславского полковника Савву Кононовича, попытавшись блокировать народный мятеж. В начале августа хлопцы Павлюка во главе с Карпом Скиданном и Семеном Быховцем прорвались в Переяслав, взяли Кононовича и часть старшины и по решению черной рады казнили в Чигирине, но дорогое летнее время было упущено.

Поляки собрали жолнеров, обложили Павлюка с казаками и в конце августа великий коронный гетман и любитель-душегуб Станислав Конецпольский позорно писал в приказе своим чиновникам: «Тех, кто в две недели не покается, казаками не считать, лишить всех реестровых прав и арестовать. Если их нельзя арестовать, то вы должны карать их жен и детей, а дома их уничтожать, ибо лучше, чтобы на тех местах росла крапива, чем там размножались изменники Речи Посполитой».

В феврале 1638 года на сейме в Варшаве шляхта потребовала «стереть казаков до десятого колена» и поэтому взлетело восстание Остряницы и Гуни. После его разгрома в Корсунь из Варшавы прибыл грозный декрет Войску Запорожскому от его доброжелателя короля Владислава IV:

«Долго Речь Посполитая смотрела сквозь пальцы на все ваши своевольства, но больше сносить их не станет. Она и сильным монархам давала отпор и чужеземные народны подчиняла своей власти. Если вы не останетесь в послушании королю и Речи Посполитой, то она прекратит все ваши своевольства и навсегда истребит и имя казацкое.

Вы сами лишили себя всех своих прав и преимуществ и навсегда потеряли право избирать себе старшину. Вместо Трахтемирова войсковым городом вам назначается Корсунь. Дети погибших в битвах никогда не получат наследия отцов и не будут вписаны в реестр. Сейм решит, что делать с вашими землями и грунтом. Если вы вздумаете бунтовать – мы сотрем вас с лица земли!»

Богдан Хмельницкий прекрасно понимал, что в начале декабря 1638 года под Каневом произойдет не просто торжественная порка казаков новой «Ординацией» Речи Посполитой. На Масловом Ставу готовился последний накат Польской Короны на Украину, которой больше не будет. Реестр погибнет в ежегодных боях на южных крессах, а новых казаков просто запишут в польские жолнеры, драгунские полки, с помощью которых шляхта убьет Запорожскую Сечь. Дети погибших степных рыцарей не получат свою отцовскую казацкую землю, а значит, превратятся в крепостных рабов, а новых детей уже не будет, потому что казакам теперь разрешено жениться только на казачках, а их мало. Ну почему, почему Речь Посполитая без ума так рвется подписать себе и еще миллионам ни в чем не повинных людей кровавый смертный приговор? Хороша народная республика! Зачем она яростно пытается до дыр стереть Украину с карты Европы, прекрасно понимая, что это невозможно?

4 декабря 1638 года на Масловом Ставу, в урочище к юго-западу от Канева на торжественном смотре реестрового войска, окруженного регулярной армией Польской Короны, была зачитана «Ординация Войска Запорожского реестрового, состоящего на службе Речи Посполитой», написанная сенатом и подписанная королем Владиславом IV:

«Казацкое своеволие оказалось столь разнузданным, что для его усмирения пришлось двинуть войска Речи Посполитой и вести с ним войну. Разгромив и победив казаков, мы отнимаем на вечные времена все их древние юрисдикции, прерогативы и прочие блага, которыми они пользовались в награду за услуги, оказанные нашим предкам, и которых они лишаются из-за своего бунта. Мы постановляем, что число реестровых казаков уменьшается до шести тысяч, а все те, другие, которым судьба сохранила жизнь, были обращены в хлопов. Мещане наших городов не должны записываться в казаки, не должны выдавать за них замуж своих дочерей под страхом конфискации имущества. Казаки, во главе с коронной старшиной, могут жить только в пограничных городах – Чигирине, Черкассах и Корсуни».

Ясным и очень морозным днем украинские казаки сложили на прозрачный каневский лед свои знамена, бунчуки, булавы и перначи, но это были не те люди, которые бы молча легли в южных боях под турецкими ятагами и татарскими саблями. Началась их новая затяжная игра со смертью, в которой Богдан Великий сумел превратить этот ординационный приговор казацкому сословию в приговор Речи Посполитой, не сумевшей остаться даже Польской Короной.

Хмельницкий с товарищами завалили короля, канцлера, видных сенаторов и нобилей письмами и петициями, и в этой бумажной круговерти о смягчении «Ординации» сумели перетянуть на свою сторону даже нового польского комиссара над казаками Петра Комаровского. Владислав IV, номинальный верховный главнокомандующий Войска Запорожского под давлением магнатов, имевших украинские земли, ответил на петиции: «Казаки своими последними поступками заслужили, чтобы их совершенно уничтожить, но король, по своему благоволению, оставляет их существование. Но чтобы не возникли впредь своевольства и бунты, необходимо дать Войску Запорожскому еще более жестокие и устрашающие ограничения. Мы будем огнем и мечом укрощать своеволие хлопов, когда потребуется».

Королевские грозные слова не спешили превращаться в реальные карательные дела, потому что у казаков были свои союзники в сейме, сенате, правительстве, понимавшие, что запорожский разгром колоссально ослабит Речь Посполитую. Хмельницкого предупредили из Варшавы, чтобы его товарищи по оружию ни в коем случае не давали повода для своего окончательного уничтожения.

Спасению казачества помогла шляхетская алчность. Назначенная польская старшина быстро сообразила, как превратить Войско Запорожское в механизм по получению черных денег. Уродзонные полковники, есаулы, хорунжии записали в шеститысячный реестр только четыре тысячи настоящих казаков и, само собой, без долгих затей добавили в него две тысячи мертвых душ, успешно получая за них совершенно живое и совсем не малое жалованье. Дошло до того, что новая старшина стала задерживать денежное содержание всему реестровому войску, пуская его в банковский оборот за хорошие проценты.

За места в казацкой старшине в Варшаве началась упорная борьба, в которой король и правительство стали за большие деньги продавать должности в Войске Запорожском, и их вместо польских почти рыцарей-патриотов занимали никчемные, бездарные и беспринципные панята, позорящие Польскую Корону. Тем польским шляхтичам, которые возмущались недворянскими поступками собратьев по сословию, державные ворюги-нобили надменно угрожающе заявляли: – держитесь старых коронных обычаев – для вас будет лучше.

* * *

Поляновский мир скоротечной русско-польской войны 1632–1634 годов развязал руки Польской Короне, получившей навечно по договору Смоленск, Чернигов и Новгород – Северский с землями, за никчемный и даже тупому московскому боярству ненужный отказ Владислава IV от, само собой, не принадлежащих ему прав на царский трон.

Войска Речи Посполитой освободились от внешней войны, а значит, магнаты и нобили могли использовать их в войне внутренней. Вооруженные силы псевдо-республики были внушительны и состояли из профессиональных кварцяных полков, получавших жалованье из кварты, четвертой части доходов с королевских земель-доменов, и из надворных полков, содержавшихся магнатами Потоцким, Вишневецким, Корецким, Ландскоронским, Калиновским и многими другими королятами. В случае войны или внутренней угрозы сенат и король объявляли посполитое ружение, шляхетское ополчение, собиравшееся по всей стране из панов и их вооруженных слуг, всегда неохотно и под угрозой отбирания поместий-маентков.

После 1638 года постоянно усиливалось и нарастало шляхетное давление на казаков, которых просто хотели стереть, и на посполитых, окончательно закрепощенных. У них отбирали переселенческие льготы, безжалостно собирали старые и вводили новые налоги на все и вся. Только в утвержденные регламентом сейма подати на посполитых входили лановое, плата за пользование землей, несусветная панщина для всех членов селянских семей, сноповое, каждый четвертый сноп с урожая и больше, огромный налог на содержание жолнеров, покопытное с каждой скотины, рыбное, пташное и звериное, за право рыбной ловли и охоты, налоги на строительство и за пользование мельниц и пасек, за рубку леса и даже тростника по берегам рек и озер, за право проводить торги, рынки, базары и ярмарки, весовое за пользование весами, за строительство и пользование переправами и дорогами-шляхами, и еще море других постоянных и разовых налогов.

Шляхта, по своему вековому благородству, традиционно оставляла украинским, белорусским и польским хлопам ровно столько жизни, чтобы они не умерли с голоду, правда, от своей несусветной алчности, старательно нарушая и это, казалось бы незыблемо-очевидное правило. В каждом селе и местечке, само собой за народный счет, встала усиленная надворная команда, занимавшаяся сбором неподъемных налогов и обиранием посполитых. Сами уродзонные паны, за редкими исключениями, дорого и бесшабашно тупо гуляли и веселились круглосуточно по праву рождения, теряя остатки небогатого разума от разухабистой шляхетской вседозволенности и постоянно выдумывая, каким бы еще способом содрать шкуру с собственных крепостных. Думать и тем более работать за непрекращающейся гульней шляхтичам, которым давно уже были чужды декларируемые ими христианские заповеди, было лень или невмочь с постоянного похмелья, и паны начали передавать свои права на сбор налогов и управление землями и поместьями в аренду не самым лучшим выходцам из Польши и Литвы, без передыху сбегавшимся на запах не ими жаренного. Само собой, многие арендаторы от бесконечной жадности не удовлетворялись положенной им панской платой и самовольно увеличивали собираемые ими налоги, которые росли как снежный ком. Совсем упившееся шановное панство додумалось передать в аренду даже православные сельские и местечковые храмы вместе с правами на совершение церковных служб и таинств. Некоторые арендари, среди которых были и шинкари-евреи, стали брать три шкуры с посполитых за их крещение, брак и отпевание, а делать этого, безусловно, было нельзя.

Посполитые стали обращаться за помощью к казакам, которые нарушив вынужденный обет мятежного молчания, сквозь зубы заявили, что «за такое вопиющее дело будет над хапугами-арендарями расправа и лучше им тогда и на свет не родиться, ибо полетят головы винные и невинные». Умные и культурные поляки в Варшаве молча говорили, что сдача в жадную аренду православных храмов – это верх панской наглости и идиотизма и за тупость и алчность сотен ответят, как обычно бывает в угаре мятежа, ни в чем не повинные десятки тысяч людей. Треск за ушами во время бесконечных панских гулянок не давал расслышать веселившейся шляхте нарастающий грохот накатывающейся на нее и страну ужасной беды. Зеленый змий кусал и кусал их благородные тела, то поднимаясь на хвост и падая, то атакуя с земли, но шляхтичам почему-то было совсем не больно, а только щекотно. Паны как-то быстро безумели и сатанели и в пьяно-кровавом безнаказанном угаре рвались в Украинскую революцию.

Иностранные путешественники писали в газетах о своих поездках по Украине и во многих европейских столицах, культурные и образованные читатели горестно качали головами, видя, как Речь Посполитая, их совсем близкий сосед, ураганом летит в тартарары, и выводили из обреченной на бунт кошмарной страны свои финансовые активы:

“Утром престольного праздника красиво убранная сельская церковь стояла запертой на три замка, и на майдане вокруг нее шумел и толпился народ. У входа в храм уныло стояли батюшка и псаломщик, а перед ними возвышался невысокий арендарь с высокомерно поднятой головой, весело, в предвкушении хабара, помахивая связкой ключей в руках. Сельская толпа сдержанно негодовала и арендарь, прекрасно понимая, что за свое гнусное дело может лишиться головы, неразборчиво возглашал:

– Земля панская, панове, и все, что на ней панское, а значит и церковь панская. Пан отдал мне всю землю в аренду за плату. Пан в своем маентку сам себе круль.

– В храм божий за деньги пускать, – гвалт, угрожающе загудела толпа.

И в ответ усталый от неудовлетворенной жадности арендарь не выдержал:

– Разве это храм? Идите в наш костел. А хотите идти в вашу схизматскую халупу, платите за это деньги.

Майдан мгновенно взорвался негодующими криками:

– Не смей так про нашу веру говорить! Неслыханное дело творишь. У нас такого кощунства еще не было. Отвори храм, собака, не то издохнешь!

Арендарь мужественно боролся с охватывающим его страхом смерти, но жажда наживы быстро вышла победителем из этой короткой борьбы:

– А ну тихо! Бунтари, хлопы, лайдаки, за эти слова вас пан перевешает, как собак. Забыли панские канчуки?

Майдан хорошо помнил шляхетские плети и арендарь вдруг понял, что перегнул терпеливую палку алчности, оказавшись в плотном, бледно-яростном народном кольце. В толпе раздался его перепуганный истошный крик:

– Я бедный арендарь, что пан скажет – должен делать. Скажет запри – запру, скажет отвори – отворю. Что же мне делать, когда он с меня денег требует?

– А ты ту цену, которую сверх панской накрутил, срежь в пять раз, ты же меры не знаешь, – насмешливо раздалось из толпы. Арендарь попытался рассмотреть зачинщиков, чтобы выдать их на шляхетскую расправу, но везде перед ним колыхались только посполитые праздничные свитки и плахты, из-за которых громче и громче выплескивались все более и более разъяренные голоса. Арендарь очень боялся накатывавшейся на него смерти, но цену за открытие церкви традиционно-жадно не снижал, борясь с душащими его жабами страха и жадности. Из толпы раздалось громко и отчетливо:

– Пока мы живы, не позволим глумиться над верой наших отцов!

Наблюдавшие с удивлением эту сцену путешественники видя, что вот-вот произойдет кровопролитие, заплатили очумелому от жадности арендатору довольно большую сумму и праздничная служба в храме, наконец, началась».

* * *

Молодые хлопцы доставали из хатних тайников славные дедовские сабли и уходили за пороги, а обезумевшая от жажды наживы шляхта теснила и теснила уже, казалось полностью обессиленный и обобранный народ на Украине, Польше и Беларуси, повсюду сея зерна ненависти и мятежа. Королята старательно подставляли под кровавый неуправляемый удар народного бунта целые нации и сословия, но им было все равно. Сытый никогда не разумеет голодного и панам было нипочем, что в сумасшедшее-яростном угаре приближавшегося восстания никогда не разобрать кто прав, а кто виноват, а кто ни при чем. По всей Речи Посполитой в раскатывающихся поместных пирах еженочно подымались и стучали наполненные огненным напитком огромные келехи и раздавались истошные голоса: «Век наш крутки – выпьем вудки, жиче наше недлуге – выпьем по другой!» Польскую Корону совершенно заслуженно ожидало кошмарное похмелье, но панам, у которых вот-вот должны были затрещать и загореться подбритые чубы, было все равно.

Своеволие и безнаказанность в лже-республике не знали меры и удержу и терпеть их у народа больше не было сил. Обезумевшее от дармовых злотых панство с размаху выливало кастрюли не понравившегося ему кипящего борща на головы своих ни в чем не повинных крепостных поварих, активно насиловало своих крепостных девушек и женщин, а заступавшихся за них женихов и мужей замордовывало за бунт, не достигших и четырнадцати лет девочек сдавало напрокат в любимые им городские бордели, заставляло хлопов работать в шестикилограммовых железных ошейниках и ему, совсем нешановному панству, было хорошо и уютно. И не слышали совсем не уважаемые никем шляхтичи тихие разговоры детей побитых ими отцов и матерей, эхом катившихся с запада на восток и с севера на юг необъятной и богатейшей страны, где счастья легко могло хватить на всех, даром, и никто бы не остался обиженным:

– После смерти ляхи пойдут в пекло!

– А если им там тесно станет?

– Хватит места на них на всех. Мы им дорогу прочистим.

– Дай бог, чтобы так. Потому что если их там всех не примут, они опять на Украину вернутся и нам всем погано будет.

* * *

Летом 1439 года на тайную раду в хмельницкий Субботов из разных украинских местечек съезжались геройские казаки Войска Запорожского. Издалека был виден высокий дом чигиринского сотника, с опоясывающей его верандой, двумя трубами и крышей из гонта. Богдан Хмельницкий пригласил своих товарищей по оружию на крестины только что родившейся дочери Екатерины и радостно встречал побратимов, въезжавших в просторную усадьбу через дубовые, окованные железом ворота-браму. На широком дворе, по краям выстроились амбары и клуни, покрытые хорошо подогнанным тростником. Вокруг дома стояла красивая решетка с резным входом, а сам двор с обязательным колодцем окружал высокий вал с дубовым двойным, заостренным вверху частоколом, перед которым был выкопан глубокий и широкий ров. Чигирин со дня основания являлся пограничным местом, до которого легко докатывались татарские набеги, и дом-крепость в Субботове создавал безопасную возможность переночевать налет как семейству Хмельницких, так и многим и многим посполитым, с удовольствием селившимся вокруг казацкого хутора доброго и отзывчивого на чужую беду хозяина.

Вокруг дома неутомимая хозяйка разбила цветники с кустами роз и сирени с выходом к реке Тясмин. За цветниками располагался обширный огород и длинный-длинный сад с рядами яблонь многих сортов, груш, слив, вишен, черешен, с рябинами, шиповником, ягодными кустами смородины и крыжовника, которых было и не сосчитать и не перепробовать.

За садом на взгорке виднелась уютная пасека с десятками высоких ульев, за которыми стеной стоял прорезанный аллеями вековой лес из громадных, раскидистых тополей, яворов, лип, берестков, кленов, осин, ясеней и мощных дубов.

Анна Якимовна Хмельницкая с девушками накрыла на дворе большой праздничный стол на тридцать казаков, которые с Богданом хвалили за успехи в запорожской учебе ее девятилетнего сына Тимоша, смотревшего на героев известных всей Украине радостными сияющими глазами. Улыбавшийся сотник одарил Тимошу его первым боевым оружием:

– Вот тебе сынку, сабля доброго булата, с дамасским клинком, велика, да привыкай. Она никогда не выдаст, выведет из любой беды, как и верный боевой конь, который вынесет и из пекла. А вот тебе и к сестре брат, длинный кинжал, он вместе с саблей – наше казацкое оружие.

Вот мушкет, отличной немецкой работы, с верным прицелом. Бьет и дробью и пулей, хоть сквозь панцирь врага достанет. Вылетит пуля и найдет хоть под латами ляха и пошлет его к любимым им дьяблам. Вот и пистоли, хорошей турецкой работы, да с ними надо осторожно. Полагаться на них в битве опасно – то порох отсыреет, то кремень соскочит, то пуля с пыжами сдвинется, да и осечек много.

Подрастешь, Тимош, так и кольчугу под жупан и шлем-мисюрку под шапку наденешь, всегда сзади ударить могут. Носи, рыцарь малый, эту зброю, как носили ее твои деды и прадеды и смотри, не опозорь никаким пятном и не обнажай никогда ради корысти, соблазнов и суетных благ, а только за отчизну, веру и за истерзанных наших людей. Ты, Тимош, уже совсем запорожец, бог не обделил тебя ни умом, ни отвагой, скоро станешь настоящим славным рыцарем, добудешь чести, и имя твое станет на весь мир известным.

Тимош гордо стоял с саблей и мушкетом в руках, а вокруг улыбались казаки:

– Добре говоришь, Богдане, как золотым горохом сыплешь. Что-то рано ты поседел-побелел, сотник, ведь только за сорок перевалило?

Хмельницкий грустно посмотрел на своих братьев по оружию и тихо ответил:

– Завирюха большая была на Украине, вот и присыпало голову снегом. Обнимемся, друзья, и дай бог нам всем удачи и славы, и счастливого возврата в родные дома.

Тайную раду провели на следующий день на пасеке, окруженной от злого глаза верными казацкими джурами-оруженосцами. Отчаянные рыцари, цвет Запорожского Войска, отчетливо понимали, что на Украину идет последний шляхетский накат и дружно искали спасение родины со своим умным и талантливым Богданом.

Казаки говорили, что если бы никчема король уровнял их права со шляхтичами, дал бы посполитые права личного достоинства всему народу и признал бы эти новые законы-привилеи клятый гоноровый сейм, то была бы Речь Посполитая великой державой, в которой бы на века воцарились бы благополучие и справедливость для всех граждан, грозной и славной на всем свете. Рыцари говорили и понимали, что ничего доброго не дойдет до варшавского сейма во главе с неудобожадными и чванными магнатами и нобилями, под седлом которых исправно ходит распущенная шляхта. Никогда эти благородные, ни за что не запачкающие свои холеные руки работой, не оставят бессердечного людского угнетения, а значит должны получить от яростных казаков все, что заслужили на Украине.

Грозные для врага побратимы говорили о том, что безысходная смертельная тоска мертвым саваном облекает душу родного народа, старательно убивая и его сердце, о том, что по всей Украине молебны заменяются панихидами, о том, что сейм называет казаков «гнилыми членами государства, которые нужно обрубить совсем, чтобы не заразились здоровые части державы». Быстро вскипели совершенно бесстрашные Максим Кривонос и Иван Нечай:

– Не быть миру между нами и ляхами! Мертвых братьев и сестер наших из могил не вернуть и не оживить! Мокрый дождя не боится. У нас в руках сабли и жизнь казацкую свою мы продадим так дорого, что и цену не сложат проклятые ляхи!

– Сгоряча можно и родину потерять вместе с жизнью и нет у нас этого права, ответил скорым народным героям такой же умный как сам Богдан Хмельницкий, гордый витязь Иван Богун:

– Везде и всюду стоят страшные магнатские замки с черными подземными подвалами, глубокими, как и их высокие стены, прорезанные башнями, окруженными выдающейся высоты валами и бездонными рвами, в которых плещутся воды Днепра и Днестра. Стоят под бесконечными замками и бесчисленные польские, и наемные, и кварцяные, и надворные хоругви и команды, и еще больше нобили могут выставить из своих набитых нашими злотыми карманов в случае нового и последнего запорожского мятежа, и не останется казаков на Украине, а значит и не останется и самой Украины. Недомыслящее шляхетство и заумные нобили желают повернуть весь наш вольный народ в рабов, в никчемное дармовое быдло. А ведь этот с древних времен народ – господин и работник на своей издавна земле. Для того, чтобы шляхта панувала, она должна быть в дружбе с народом, быть ему просветителем и помощником, защитником его прав. Будет тогда шляхте и посполитым польза и прибыль, ведь украинское поместье без рабов, с вольными работниками – это золотое дно.

Разом заговорили украинские герои, что по всей их родине паны, арендари и посессоры гоняются за обобранными и обездоленными людьми, требуя и выгребая почти кровавые деньги-пенензы за собранный в лесу валежник, за ведро воды из колодца, за тростник с озера и везде знущаются с посполитых, калечат, жгут, вешают, сажают на кол всех, кто смеет сказать хоть слово против.

– Вот до чего довели Украину клятые ляхи, воскликнул абсолютно отчаянный Михаил Чернота:

– Пока есть на нашей земле хоть капля казацкой крови, будем биться за свободу не на жизнь, а на смерть! Что, люд селянский, позволили тебе день пробедовать, жизни не лишили – за то и шляхте в ноги, а не позволили – крутись на веревке или болтайся на колу? Так что ли? Один раз мать родила, один, а не десять, один раз и умирать. Поднимем народ, победим или умрем!

– Поднимешь и умрешь вместе с ним ни за цапову душу на пиках наемников Польской Короны, которых на одного нашего сто, – ответил Чарноте и возбужденному побратимству мудрый Богдан Хмельницкий и разложил на траве груду чертежей и гравированных рисунков.

У многолетнего генерального писаря Войска Запорожского были приготовлены подробные планы всех укрепленных городов, местечек, крепостей и замков Речи Посполитой, сведения об их гарнизонах, артиллерии, порохе, вооружении до последней поломанной пики, колодцах, тайных проходов к воде. Эти сведения Богдан собирал много лет, и перед украинскими рыцарями развернулась подробная картина расположения войск и укреплений Польской Короны от Легницы до Белостока и от Гданьска до Кракова. Воочию увидели витязи, что против оставшихся в живых десяти тысяч казацких закаленных бойцов Речь Посполитая может легко выставить вдесятеро больше и еще вдесятеро больше набрать наемников из центральной Европы, благо финансовых средств в достатке. Встал чигиринский сотник и обратился с жаром ко всему товариществу:

– Друзья и товарищи! Мы знаем, что сейчас и почти у нас перед глазами распинают и сажают на колья наших братьев. Мы знаем, что сейчас и здесь топчут родную волю и веру, за которую уже положили головы и пролили столько крови многие и многие наши отцы и деды. Знаем, видим и не задушим гонителей украинского народа собственными руками? Сто тысяч раз нет! Разве мы забудем этот ужасный звон цепей, в которых вели на казнь наших витязей, забудем, как катились родные головы с плахи? Сто тысяч раз нет!

Месть! Вот единственная награда за наши муки. Мы налетим на панскую сволочь саблей и пожаром, и шляхта заплатит за каждого казненного ей казака своим ляшским телом. А если уж погибать, то хоть упиться этой местью так, чтобы захлебнуться в черной панской крови, а потом лечь всем в одну братскую могилу, ибо мертвые сраму не имут.

Разве не имут? С нашей гибелью то, что останется от Украины, заговорит по-польски и везде будет только Речь Посполитая и не будет больше вовек нашей родной отчизны. Нас мало, а должны быть десятки тысяч! Только тогда борьба и война ляхам, и пусть перед храбростью казацкого рода побледнеет мишура шляхетской отваги! Везде и всюду поднимут оружие завзятые хлопцы и не для славы и грабежа, а для защиты самой жизни и веры. На залитые нашей кровью бескрайние поля выйдут новые бесстрашные казацкие полки и будут люди передавать из села в село по всей нашей необъятной родине слова отчаянных рыцарей Войска Запорожского: «Пока есть нас хоть горсть, не согнуть нас ляхам! Пусть паны знают: кто тронет селянина пальцем – того мы тронем саблей!”

На защиту правды отдадим мы и головы и сердца! Заварим мы пиво, заправим его хмелем и крикнем на всю Украину:

– Эй, хлопцы, по два с хутора, по четыре с села, по десять с местечка, гойда до нас бить ляхов!

Гей, браты-казаки, наши сабли не затупятся никогда! Гей, товарищество! Пусть мне вырвет чуприну самая последняя конотопская ведьма, если хоть один казак откажется от такого святого дела.

Братья! Сейчас подниматься нельзя. Слизнут нашу рыцарскую горсть залпами сотен гармат, и копыта коней панцирных гусар проскачут по нашим побитым телам. И не важно, сколько из уродзонных зверей мы заберем с собой в могилы, даже если за одного трех, потому что их все равно намного больше и останутся панята продолжать свое черное дело с народом, у которого уже не будет казацкой защиты!

Терпите, рыцари, опустите в холодные ножны свой горячий и яростный гнев. Призовем к мужеству разум, против грубой силы выставим храбрость, ответим наглости хитростью, а против пьяного шляхетского своеволия поднимем братский союз.

Пока нельзя стремиться к невозможному. Пока народ не поднимается. Когда казаки кладут за него свои головы – его и не видно. Почему? Если считаешь землю своей – поднимай саблю и становись в казацкие ряды, где всегда есть для тебя место. Или костьми ложись – или победи врага! С каждым новым панским напастьем будут пробуждаться в народе новые силы. С каждым новым утеснением будет охватывать посполитых все более и более сильная ненависть. Спит сытое и пьяное шляхетство год за годом и в ночной тишине вокруг него растет и зреет невидимая с первого взгляда казацкая сила, которой нет цены.

Народ встанет, когда ему ляхи еще больше сала за шкуру зальют. Или покорится шляхте на веки. Мы, казаки, не дадим ему исчезнуть или исчезнем сами. И если погибнем со славой – тогда конец Украине! Зажурилась наша родная земля, замерла в ней песня и потухает жизнь, и несутся по ней стоны и реками льются слезы.

Слышите, рыцари, как стонет мать Украина, как протягивает она к вам руки?

– Слышим, мамо.

В мертвой тишине звонкоголосого чигиринского вечера вдруг высверкнули и лязгнули друг с другом тридцать обнаженных сабель товарищей по оружию:

– Гордо и смело глянем в глаза украинской судьбе и последнюю каплю крови отдадим Отчизне! Богдан, ты наш первый рыцарь, веди хоть на Варшаву!

Оглядел блестящими глазами витязей Хмельницкий и громко ответил:

– Не нужно нам чужой земли, ибо имеем свою, которую должны защищать. Господи, возьми наши жизни и спаси Украину!

Вскочили разгоряченные казаки на стоявших рядом своих боевых коней, и по бескрайней степи остужать вскипевшую кровь полетел, не разбирая дороги, стройный отряд будущих героев Украинской революции и летел впереди витязей гений Богдан Великий на своем серебристо-белом аргамаке с огненными глазами и родной ветер дул завзятым хлопцам в попутную сторону.

* * *

Утром из Субботова выехали в свои местечки реестровые сотники копить боевую силу и оружие и готовить новых казаков для грядущего шляхетского судного дня. Запорожцы умчались в Сечь крепить казацкую мать и готовить горячее железное угощение непрошенным северным гостям. Летели конь-о-конь грозные Кривонос и Богун и говорил Максим Ивану, что еще вчера от отчаяния хотел он сложить в бою свою голову, а теперь ради великого дела освобождения Украины побережет и ноготь. Десятки тысяч новых, обученных за порогами и в реестре, отчаянных бойцов встанут под казацкие червонные знамена и тогда горе тебе, наглое и зажравшееся панство. Мчались к рыцарскому делу радостные казаки, приговаривая «скачи, враже, как Хмель скаже», и каждый из тридцати побратимов вспоминал напутствие сотника Богдана в дорогу:

– Эх, своих приходиться остерегаться хуже врагов. Разбудите усыпленных нами панов раньше времени и испортите навеки наше волное дело. Потешите свое сердце, а родной Украине нанесете смертельный удар. Соберем мы без счета поспольства с косами и оглоблями, но где для них мы возьмем опытных учителей, умелых бойцов? С одним кулаком и саблей далеко не уедешь. Медведь на что силен, а пистолем его и малое дитя повалит. Разум важнее. Нужно не одними руками, а и разумом бить. Против такой важной пары разве кто устоит? Не дай бог, ударим преждевременно и вырежут нас. Наберут за посполитые злотые наемные полки и вырежут, не вынимая сами и саблей из ножен. А не станет на Украине казаков, погибнет та последняя сила, которая еще сдерживает шляхту и тогда заглохнет и само имя наше и погибнет, исчезнет весь украинский народ.

Несколько лет шла тихая и кропотливая работа хмельницких побратимов по восстановлению почти побитого казачества, но не все магнаты до горла заливались токайским и мальвазией и до щиколоток стаптывали на бесконечных балах посеребренные мягкие, невесомые сапоги. Был восстановлен и еще более усилен запирающий Запорожскую Сечь от Украины грозный Кодак, который Польская Корона громко объявила «неприступной твердыней». Великий коронный гетман Станислав Конецпольский пригласил на ее осмотр всех значных казаков, устрашая и отвращая их от борьбы за волю. На самой высокой кодакской башне надменный Конецпольский на звучной латыни сказал собравшимся реестровым сотникам, показывая с сорокаметровой высоты, как внизу, в ущелье крепостного рва, бьется запертая в камень днепровская вода:

– Вот неприступный Кодак, который никому не взять ни штурмом, ни осадой.

Вдруг сорвался всегда холодный и выдержанный с начальством Богдан Хмельницкий, почти без паузы ответивший коронному, на такой же чеканной латыни:

– Manus facta – manus destruo!

И эхом повторили за ним казацкие сотники:

– Рукой созданное – рукой и разрушается!

В высокой башне Кодакского замка мгновенно повисла зловеще-мертвая тишина, в которой реестровики неожиданно услышали, как багровый Конецпольский свистящим змеиным шепотом назвал Хмельницкого «казацким выкормышем». Эх, сгинуть бы сгоряча взорвавшемуся гению в залитых холодом кодакских подземельях, где звуки умирали еще до их рождения, но в неминуемую до удовольствия казацкую смерть вдруг вмешалась сама казацкая судьба, доставив скорым гонцом в злую крепость на Днепре письмо великого коронного канцлера Ежи Оссолинского. Богдана Хмельницкого хотел видеть сам властитель всесильной Франции красный кардинал Джулио Мазарини, и король Речи Посполитой Владислав IV срочно требовал чигиринского сотника в Варшаву. Подумал Конецпольский и решил не давать сильного оружия своего непослушания в руки нобилей – конкурентов, подбиравшихся даже к его пожизненной гетманской булаве, и отпустил Хмельницкого в столицу без видимых последствий для отчаянного казацкого выкормыша. Больше действующий и будущий гетманы не встретятся никогда, но свою великую коронную ненависть Конецпольский сумеет передать сыну, который смертельным преследованием украинского гения ускорит конец Речи Посполитой, сделав его ужасающе долгим и кровавым.

* * *

Уже много лет Европа изнемогала в Тридцатилетней войне, в которой с 1618 года враждовали между собой сторонники лютеранства, кальвинизма и католицизма. Само собой, религиозные причины войн были только удобными поводами, поскольку в случае необходимости протестантские государи легко вступали в союз с католическими, а лютеране запросто резались с кальвинистами.

Первую общеевропейскую войну затеяла Священная Римская империя германской нации, стремившаяся к полному подчинению всех соседних государств. Созданная в 962 году, она почему-то считала себя преемницей древнего Рима и империи франков Карла Великого. Во главе ее с XIII века встала династия Габсбургов, незначительных немецких князей, правивших в Австрии, Штирии и Каринтии, и получивших свое имя от швейцарского замка Habsburg. В 1273 году Рудольф I Габсбург был впервые избран императором Священной Римской империи, расползшейся на Германию, Бургундию и Италию, а под властью правившего с 1519 года Карла V Габсбурга уже находились Германия, Австрия, Чехия, Венгрия, Голландия, Италия и конечно великая Испания с ее колоссальными колониями в Южной Америке.

Испанские и австрийские Габсбурги, размечтавшиеся создать универсальную абсолютную «всехристианскую» империю, получили поддержку римских пап, германских католических князей и Речи Посполитой, после чего на десятилетия сцепились с уже состоявшимися национальными государствами Францией, Швецией, Голландией, Данией и даже Англией и Россией, создавших антигабсбургскую коалицию, поддержанную и протестантами Германии, Чехии, Италии и Трансильвании.

У всех участников большой войны были, конечно, свои собственные интересы, которых они реализовывали в десятках частных конфликтах в постоянно меняющихся военных группировках. Началом Тридцатилетней войны в 1618 году стала атака Священной Римской империи автономии Чехии. Через два года объединенная армия империи и Католической лиги германских князей во главе с Фердинандом II разгромили чешские дворянские войска, ослабленные победой над таборитами, в грандиозной битве у Белой горы.

Первый Чешский период Тридцатилетней войны (1618–1623), сменился Датским (1623–1625). Руководивший Францией кардинал Арман де Ришелье очень дипломатично отправил воевать с Габсбургами Данию. В этом же году против империи начали военные действия объединившиеся в союз Англия и Голландия. Датские войска на французские деньги вошли в германские земли, но две имперские армии А. Валленштейна и И. Тили дважды разбили их в 1626 году при Дессау и Лутгере. Габсбургам очень помогла добровольцами и экономически Речь Посполитая ив 1629 году после подписания Любекского мира датские войска вынуждено ушли домой в Северную Европу.

Ришелье, конечно, не остановился и продолжил Тридцатилетнюю войну третьим периодом (1630–1635), вошедшим в европейскую историю как Шведско-русский. Швеция давно мечтала превратить Балтийское море в собственное озеро с контролем всех портов его побережья, отодвинув от них Речь Посколитую и Германию. Ришелье финансировал шведского короля Густава II Адольфа, создавшего лучшую в Европе армию, которую русские бояре царя Михаила Федоровича, очевидно от своего традиционно большого ума, желавшего шведского контроля над своими балтийскими берегами, за бесценок снабдили огромным количеством хлеба. Швеция не возражала, если Россия еще и сцепится с Речью Посполитой за Смоленск, заодно оттянув на себя ее армию.

В сентябре 1631 года Густав II Адольф разбил армию Тили у Лейпцига и прошел сквозь всю Германию, заняв баварскую столицу Мюнхен в мае 1632 года. Шведы добрались до родовых владений Габсбургов в Австрии и в ноябре 1632 года в Саксонии при Лютцене разгромили армию Священной Римской империи. Победа обернулась почти поражением, потому что в этой битве погиб Густав II Адольф, что остановило и затем полупарализовало его войска.

Пропустив все оговоренные и выгодные для победы сроки, в Тридцатилетнюю войну вступило Московское царство, дождавшись, само собой, потери своего сильного шведского союзника. Небоеспособная царская армия протопталась два года под Смоленском, потеряв там почти три четверти своего состава, естественно, не в битвах, а от традиционного боярского воровства продовольствия и снаряжения, после чего в 1634 году завоевала позорный для России Поляновский мир, по которому должна была навечно отказаться от смоленских мечтаний и других земель Киевской Руси, остававшихся за Польшей. Разобравшись с Россией, Речь Посполитая опять поддержала Габсбургов, чья армия в сентябре 1634 года разгромила оправившиеся шведские войска в южной Германии.

Чтобы не потерять достигнутых за десятилетие успехов, католическая Франция Ришелье сама вступила в Тридцатилетнюю войну, но талантливо объявила ее не всей Священной Риской империи, а только габсбургской Испании. Французов доброжелательно поддержали протестантская Голландия, католическая Португалия и пуританская Англия. Ришелье мог быть спокоен – четвертый, франко-шведский период Тридцатилетней войны (1635–1648) не закончится победой Габсбургов, которые никогда не смогут полностью контролировать главные мировые торговые пути через Европу.

В 1635 году в Шстумсдорфе Швеция помирилась с Речью Посполитой, тут же заключила Сен-Жерменский договор с Францией и с удвоенной энергией атаковала Габсбургов в Германии. Франция, естественно, объединилась с Голландией и ударила империю в Испании. Священных Габсбургов побили в ноябре 1642 году при Брейтенфельде, в мае 1643 года при Рокруа и в марте 1645 года под Янковом. Империя фактически потеряла Германию, но у Франции уже не было ее гениального Ришелье, а только талантливый Джулио Мазарини, зажатый между собственной Фрондой и революционной Англией. Новый красный кардинал Франции поспешил заключить не разгромный для империи, но все равно очень выгодный мир для своей новой родины.

По Вестфальскому мирному договору 1648 года Франция получила богатейший Эльзас и полный контроль Меца, Вердена и Туля, а Швеция – почти все балтийское побережье, включая не только бывшее русское, но и настоящее германское. Умерший в 1642 году гений Ришелье не допустил, чтобы рядом с Францией выросла и смертельно нависла огромно-нелогичная империя, но для этого в 1644 году его умному преемнику очень понадобилась помощь завзятых хлопцев Богдана Хмельницкого.

Воевавшие в Тридцатилетней войне европейские армии были не очень большими, но за три десятка лет боевых действий, сопровождавшихся грабежами, насилиями, эпидемиями и голодом, сократили численность населения Германии, Чехии и других воевавших стран почти на порядок. Солдат монархам катастрофически не хватало и некоронованный король-кардинал Франции Джулио Мазарини запросил своего посла в Варшаве графа де Брежи о возможном наеме украинских казаков, о боевой доблести которых Парижу не раз подробно докладывал лучший военный инженер Речи Посполитой, строитель грозного Кодака и будущий блестящий автор «Описания Украины» Гильом де Боплан, лично знакомый с Богданом Хмельницким и его черноморско-крымскими запорожскими походами.

Де Брежи оперативно доложил Мазарини о военном потенциале казацких полков, которым так опасливо пренебрегала гоноровая Польская Корона: «Казаки – очень смелые воины, неплохие всадники, совершенные пехотинцы, особенно способные к защите крепостей. Сейчас у них есть очень толковый полководец Хмельницкий, его здесь при дворе уважают».

Только что разгромивший «заговор важных и высокородных» Джулио Мазарини обратился к королю Речи Посполитой, и Владислав IV срочно вызвал сотника Богдана Хмельницкого в Варшаву, успев найти его в смертельном Кодаке. В сентябре 1644 года по хорошо изъезженной дороге Субботов – Львов – Варшава будущий герой Украинской революции с хлопцами из своей сотни добрался до столицы грозно-необъятной, но так хорошо изученной Речи Посполитой.

Бывший генеральный писарь Войска Запорожского, нынешний чигиринский сотник и мастер обоерукого боя еще за Вислой увидел на холме, который позднее назовут Stare Misto, готические шпили великолепного, недавно достроенного королевского замка, ярко освещенного лучами заходящего солнца. Вдруг в голове Богдана сам собой стал складываться почти гетманский указ-универсал к народу, и рыцарь без напряжения записал обращение в своей фантастической памяти: «Люди! Вот он, этот замок-упырь, место беспредельной шляхетской гордыни, где для прихоти одного сословия бросают под ноги кровь и пот тысяч и тысяч наших дорогих тружеников, где в чудовищной роскоши, пьянстве и разврате никак не утонет это обезумевшее от хамства, своеволия и безнаказанности панство, считающее непанство за поганых псов. Здесь, в этом мрачном палаце, закована наша народная доля. Смотрите, дожидающиеся последнего кровавого конца нобили, вот уже и солнце улыбается казакам навстречу, желая им долгожданной победы. Подождите еще, всесильные магнаты, без меры жрущие на золотых подносах человечину, скоро дождетесь заслуженного вами сабельного железа под свои благородные носы».

На следующее утро отдохнувший с дальней дороги Богдан Хмельницкий уже был во дворце великого коронного канцлера Речи Посполитой Ежи Оссолинского, одетый в соответствии с рангом высокого приема. Белоснежная тонкой работы рубаха была аккуратно заправлена в широкие красные шаровары, втиснутые в мягкие сафьяновые сапоги с серебряными каблуками. Правое плечо жупана белого итальянского сукна, отороченного золотым галуном и очень эффективными аграфами и двумя рядами щедро позолоченных пуговиц, украшала офицерская кисть сотника реестрового казацкого войска. Одетый поверх жупана пышный кунтуш из темно-зеленого венецианского бархата, с дорогим шитьем и откидными рукавами-вылетами, перепоясывал широкий роскошный шелковый пояс, за который были засунуты два дорогих зачеканенных пистоля, а слева висела драгоценная сабля, королевский подарок. На голове по моде, набекрень, красовалась черная баранья шапка с красной выпушкой, украшенной золотой кистью.

Канцлер не стал держать Хмельницкого в правительственной приемной более положенных по этикету десяти минут. Он встречался с генеральным писарем-сотником несколько раз и относился к нему очень уважительно, ценя тонкий эдукованный ум казацкого руководителя. Оба собеседника хорошо видели выстроенные перед Rex Poloniae, Королем Польским, четыре высоких благородных забора. Первый был давно и надежно сложен сенаторами из верхней палаты сейма, без согласования с которыми своих действий король не мог ступить ни одного политического и даже экономического шага. Из-за второго, тоже старого, но по-прежнему надежного забора, выглядывали довольные великие, коронные, польные сановники-нобили, польские и литовские гетманы, канцлеры, подканцлеры, судьи, обозные, хорунжии, подкомории, дворянско-сеймовые маршалки, каштеляны и старосты, официально не уполномоченные на государственные решения и поступки без согласия и приказа короля, но почему-то имевшие такие же официальные права отказать монарху в повиновении. За третьим, замковым забором, удобно расположился всесильный вольный сейм Речи Посполитой с большим, но не очень понятным желанием отменявший или не исполнявший королевские указы, распоряжения и привилеи. Быстрыми темпами строился новый, четвертый, самый продажный забор, вокруг которого в нетерпении рядами стояли уродзонные шляхтичи по готовящемуся праву «liberuv veto – запрещаю» уже мечтавшие за деньги или за пьяный гонор без ума выкрикивать на любом сейме бессмысленное «не позвалям!», без особого труда уничтожавшее всю государственную деятельность королевской республики.

Владислав IV очень хотел проломиться хотя бы через два забора и прекрасно понимал, что не может этого сделать без помощи Войска Запорожского. Канцлер Оссолинский тонко посоветовал монарху отвоевать с казацкой помощью турецкое Причерноморье и сразу же сделать эти земли королевским доменом. Разбогатевший король становился по монаршему совместительству всемогущим магнатом Речи Посполитой, имея в качестве доменных надворных полков все Войско Запорожское. Десятки тысяч казацких сабель могли заняться и сносом шляхетских заборов, делая Владислава богатым и могущественным самодержавным властелином, а не разодетой куклой на троне.

Замысел великого коронного канцлера был очень хорош и, казалось, вот-вот история Речи Посполитой может пойти совсем по-другому. Хмельницкий и Оссолинский использовали французский заказ для проведения личной приватной беседы о турецкой войне за порогами. За канцлером внимательно смотрели особые сенатские люди от разных магнатских группировок, фиксируя все его встречи и контакты, само собой, называя это демократией.

– Сначала обсудим причерноморский королевский домен в Диких Полях, а затем и казацкий поход в Париж, – вежливо улыбнулся Оссолинский и сам налил в тяжелые золотые кубки старинной работы древнего изумительного литовского меда. Переговорщики молча пригубили драгоценный нектар и судьбоносная беседа тихо-тихо зазвучала в канцлерском кабинете.

Царственная роскошь бесконечных залов правительственной резиденции просто била в глаза. Стрельчатые окна и очень высокие двери были эффектно задрапированы дорогим штофом, а пол огромного зала-кабинета, где проходила беседа, полностью закрывал искусной работы персидский ковер, незаметно поглощая окружающие его звуки. Инкрустированная позолоченная мебель, обитая голубым переливающимся шелком, с избытком наполняла этот ларец-кабинет. Низкие, покрытые парчой пуховые диваны-канапе, на которых удобно расположились сотник и канцлер, украшенные подушками с драгоценной вышивкой, освещались, как и весь зал, множеством свечей в красивых серебряных канделябрах, стоявших на длинном продолговатом столе удивительной итальянской работы. Парадные комнаты были отделаны не только традиционными дубом и ясенем, но и драгоценными породами дерева, привезенного с далекого американского материка. На полированных стенах, украшенных роскошными охотничьими сценами, тут и там торчали удивленные смертью оленьи и кабаньи головы, а под самым высоким потолком разлетелись цветные гирлянды деревянных фруктов, перевитых виноградными лозами.

Разговор велся на любимой обоими собеседниками латыни. Война с Турецкой империей за Причерноморье была делом, конечно, не одного года, но и совсем не целого десятилетия. Лишенная взятых казаками опорных баз-портов Оттоманская Порта не сможет через все Черное море перебросить колоссальный и обеспеченный на много месяцев войны оружием порохом, ядрами, пулями и продовольствием десант, который без поддержки на месте удержится на черноморском побережье и ему не сможет помочь даже не очень богатое крымское ханство. Возрожденное королевскими деньгами и указами отмобилизованное, снабженное всем снаряжением Войско Запорожское в несколько десятков тысяч сабель и мушкетов, может получить у ставшего с его поддержкой всемогущим короля любые привилегии и даже шляхетские права для казаков из-за чего сейм, на радость внешнему врагу, вряд ли станет развязывать кровавую гражданскую войну в совсем не монолитном государстве. Канцлер и сотник, прекрасно понимавшие, что дело пахнет полугосударственным переворотом и возможным смертным приговором всем к нему причастным, молчаливо заключили устраивавший обе стороны политический и военный союз, само собой, незаконный по юридическим статутам Польской Короны, что давало его участникам возможность широкого лавирования и многоразличного трактования договоренностей. От подобного договора совершенно очевидно выигрывали и король, и казаки и Хмельницкий пообещал обговорить его на тайной старшинской раде, понимая, что ставшие сотниками бывшие полковники, есаулы, судьи, хорунжие, обозные, бунчужные будут в восторге от открывающихся казацких перспектив.

Высокие договаривающиеся стороны без слов понимали, что сенат и его сейм никогда и ни за что не позволит громко свершиться задуманному, а значит, должен будет обойден с помощью хитростей и интриг, что было совсем не просто осуществить при таком большом количестве участников, прекрасно понимавших, что происходит за порогами на самом деле. Оссолинский, первым не выдержав колоссального напряжения вычурно-судьбоносного разговора, в голос высказал успокаивающе кивающему Хмельницкому слова почти государственной измены, если на них, конечно, посмотреть с выгодной для сената передернутой стороны:

– Когда сейм нас не поддержит в атаке Оттоманской Порты, а он не поддержит, то казакам следует самим начать военные действия против турок и тогда волей-неволей в войну втянется Польша.

Ежегодные турецкие и татарские нашествия кроваво вязли в украинской земле и почти не доходили до Польской Короны, молчаливо наблюдавшей, как уводят в полон схизматское население. Собеседники понимали, что Турция и Крым будут наседать на Украину в составе Речи Посполитой до своей или ее смерти, и что лучшая защита – нападение. Посполитое рушение на эту войну объявлено, естественно, не будет, а значит, на Низ в полках и хоругвях пойдут только наемные добровольцы-жолнеры. Поставить мощный заслон убийственным набегам с Черного моря не под Киевом, а у устья Днепра – это было великое благо для жителей пограничной полосы, и Хмельницкий прекрасно понимал, что казаки стоят на пороге чего-то очень важного для своей любимой родины.

Чигиринскому сотнику пришлось надолго задержаться в Варшаве. Вскоре прошла протокольно-дружелюбная аудиенция у короля, на которой Владислав IV молчаливо подтвердил замысел великого коронного канцлера Речи Посполитой по изменению его монархического статуса и заодно государственного строя Польши. Само собой, король милостиво разрешил казацким добровольцам набраться опыта не только в молниеносной степной, но и в регулярной европейской войне, еще не знавшей, что она Тридцатилетняя, благо на это согласия сейма не требовалось. Мазарини и Париж были удовлетворены и все так славно складывалось для Rexa, втягивавшего вверенную ему страну в кровопролитную войну с совсем не обессиленной, а даже наоборот, не знающей жалости Турецкой империей. Владислав IV, жизни которого оставалось всего четыре года, надеялся существовать вечно или, по крайней мере, до получения своего полноценного всемогущества.

С де Брежи Хмельницкий аккуратно встретился на одном из торжественных обедов во дворце коронного канцлера, и воин и дипломат понравились друг другу. На бесконечных парадных пирах француз вежливо привыкал к традиционной шляхетской безумной расточительности, но казак герба Абданк переносил ее только усилием воли.

* * *

В пиршественном зале на бесконечно длинных и широких столах одна на одной лежали пять великолепных скатертей для пяти перемен блюд торжественного обеда. В золотых, серебряных и хрустальных кубках, украшенных барельефами дивной работы чуть ли не самого Бенвенутто Челлини, переливались и сверкали бесконечные фруктовые наливки и прекрасные итальянские и венгерские вина. В удивительно красивых золотых кувшинах с тонкими длинными шейками искрился бесценный оранжево-золотой мед, а рядом, уже в серебряных кувшинах все еще пенилось черное пиво и чуть колыхалась настоянная на девяти травах и десятке пряностей водка.

На высоких гербовых стульях, за которыми молчаливо-вышколено стояла привыкшая ко всему прислуга, разноцветно сидело пировавшее пышное панство, в чудесного шитья кунтушах и жупанах венецианского бархата, московской парчи и турецкого шелка, с браслетами из драгоценных камней на запястьях и с неснятыми для гонору парадными саблями на широких по обычаю поясах. Высокие бокалы, келехи и объемные чеканные чары шановных гостей не пустели, исправно наполняемые снова и снова невидимой рукой слуг и в огромном парадном зале слышались шляхетные речи: «Если пышное панство позволит предложить добрый келех старого меда – за радость почтем. За здоровье вельможного пана. Благодарю за честь и падаю к ногам, ясновельможный княже».

Стол с первой переменой был заставлен золотыми и серебряными блюдами мяса всех известных рецептов, с окороками из вепря и медведя, с поджаристыми молочными поросятами, запеченной с травами бужениной, бараниной в чесночном соусе, лосиными и воловьими копчеными языками в маринованных сливах, мороженным салом с широкими сочными красными прожилками и всевозможной домашней птицей всех видов. Неисчерпаемое обилие первой перемены чудесным ковром накрыло пиршественные столы, над которыми звенели чары, бокалы и келехи с водкой, вином и пивом, и казалось, огромный растревоженный пчелиный рой несмолкаемо гудел в высоких пиршественных покоях.

Наконец, одни слуги мгновенно подняли во многих местах за края и концы первую скатерть и унесли со всей посудой и объедками, а другие за секунды заставили вторую скатерть множеством изумительных рыбный блюд, огромными серебряными корытами с угрюмыми осетрами и пышными стерлядями, большими керамическими мисками с бокастыми карпами, непомерными сковородами, наполненными румяными карасями в сметане, длинными, выскобленными досками, на которых вольготно лежали бесконечные фаршированные щуки. Ясновельможные милости хорошо пробовали от всех без исключения блюд, запивая яства искрящимся в свете сотен свечей белым вином, а кто попроще, то и пивом, перемешивая равномерное чавканье сотен ртов адресованными неизвестно кому полуистошными криками «Vivat».

Прислуга сняла вторую скатерть и тут же поставила на третью новую перемену блюд. В широких и глубоких мисах горами лежали многоразличные пироги с подрумяненными боками, перед посадкой в печь обильно натертые для красивого блеска перышками в оливковом масле, разнообразные капустно-мясные бигосы, каши, паштеты, изумительные круглые литовские сыры и всевозможные вареники с ягодной и другой, самой невероятной начинкой. Для гурманов тут и там лежало мелко перекрученное мраморное сало, обрамленное тремя кольцами разных горчиц и горками цветного хрена.

Переглядывавшимся Хмельницкому и де Брежи казалось, что пышному панству уже не мог войти в горло и брюхо еще хоть один прожорливый кусок, но это им только казалось. Шляхтичи, отдуваясь и обливаясь потом, благодушно уверенно ожидали знаменитую четвертую перемену, которая, конечно, оправдала всеобщие ожидания. На предпоследней скатерти на золотых блюдах распахнулись разноцветным ковром изумительно пахнущие великолепные всевозможные жаркие, на серебряных мисах вповалку лежали превосходно выжаренная лосятина, зайчатина, чуть ли не целые тушки сайгаков, тетерева, дрофы, глухари, рябчики, утки, перепелки и все-все-все, что еще вчера бегало и махало крыльями и крылышками в окрестностях Варшавы.

Блюда с хрустящей дичью стояли вперемешку с большими вазами всевозможных солений и маринадов. Улыбающе-разговорчивое панство заливало тающее во рту дикое мясо специальными настойками, поддерживавшими аппетит, с которым и у ясновельможных и просто вельможных было wshistko v pozondky, все в полном порядке.

В конце четвертого часа этого раблезианского обеда четвертую скатерть сменила пятая, на которую привычно быстро встали громадные золотые жбаны и такие же по размеру хрустальные кувшины, до краев наполненные знаменитейшими европейскими винами, изумительным, почти черным португальским портвейном, чуть резковатым старым венгерским, очень дорогим мягко-терпким рейнским, золотистой малагой, пышный запах которой почти успешно пытался затмить аромат, льющийся из открытых бутылок очень старого литовского меда, украшенных вековым мхом.

Перед каждым уродзонным паном стояли по пять кубков, которые ни минуты не оставались без многоразличного содержимого. Почти пятичасовая шумная и крикливая трапеза и не думала приближаться к неизбежному концу. Тут и там слышались возбужденные голоса ясновельможного панства, неудачно пытавшегося выглядеть почти трезвыми:

– За благо жизни, наияснейший пан, любой и каждый готов перерезать горло другому, а уж эти грязные хлопы-схизматы и вовсе не в счет. То так, яснейший пан, nie mam nio przecziwko temu. Это наше быдло и с ним мы будем разбираться сами. Пан балует эту хамскую сволочь, с ней без ногайки говорить нельзя. Сто чертей им в глотку с ведьмой в придачу! В печенку им сто дьяблов и тысячу ведьм! За здоровье ясновельможного панства!

Хмельницкий тихо-вымучено, но как всегда безупречной латынью улыбнулся дипломатично-невозмутимому де Брежи:

– Того, кто любит Бахуса – бьет Марс. Для успешной борьбы со злом нужно, чтобы добро имело перевес силы.

Украинец и француз незаметно покинули уже почти ревевший проклятьями и виватами пиршественный зал и договорились о следующей встрече.

В октябре 1644 года Хмельницкий и де Брежи встретились в Варшаве дважды и подробно обговорили участие казацких добровольцев в войне Франции и Испании, которую благодаря заложенному еще Карлом V и Филиппом II имперскому всепожирающему убойному идиотизму, в Европе не любили. Французский посол докладывал в Париж: «Этими днями был в Варшаве один из старшин казацкой нации, полковник Хмельницкий, о котором я уже имел честь писать Вашей эминенции, и я имел с ним два разговора. Это человек образованный, разумный, в совершенстве знающий латынь. Что же касается службы казаков у Его Величества, то если войны с турками не будет, Хмельницкий готов помочь мне в этом деле».

Канцлер Оссолинский готовил общественное мнение Речи Посполитой к возможной турецкой войне, которую не планировал начинать мгновенно. Хмельницкий на Запорожской Сечи встретился со старшинами. Участие нескольких тысяч казаков в общеевропейской войне против империи-убийцы, так похожей на Польскую Корону, ни во что не ставящей жизнь подданных, было одобрено всеми запорожскими и реестровыми командирами. За порогами начался набор добровольцев, а Богдан Хмельницкий, Иван Солтенко и будущий казацкий герой Иван Сирко в марте 1645 года через Варшаву, Гданьск и Гавр морем добрались в Париж, проплыв мимо захваченного испанцами стратегического французского порта Дюнкерк. Встреча с кардиналом Мазарини должна была состояться через две недели, и Хмельницкий купил в парижских лавках новые книги по военному искусству: «Учебник по осаде крепостей», «Инструкции для артиллерии», знакомые еще с учебы во львовском коллегиуме «Записки о гражданской войне» Юлия Цезаря. Казацкий вождь подробно знакомился с французской армией, ее вооружением и боевыми приемами, обратив внимание на гвардейцев-мушкетеров.

* * *

Гвардией, название которой происходило от старогерманского слова «garda», «стеречь, оборонять», в Европе давно называли отборные и привилегированные военные части. С древнейших времен государи и полководцы имели отряды телохранителей, занимавшихся только охраной своих повелителей. С XII века эти отряды стали заниматься и защитой государства, в частности, охранять национальное знамя. После появления в конце XVI века постоянных европейских армий, гвардия разделилась на внутреннюю, охраняющую монарха, и внешнюю, воюющую, и значительно отличалась от остальных войск высочайшим качеством обучения, вооружением и обмундированием.

Самой известной и вышколенной гвардией стала французская, быстро превратившаяся в европейский эталон, по которому позднее создавал свои Преображенский и Семеновский полки даже Петр Великий. С XV столетия, начиная с Людовика XI, количество личной стражи французских королей, имевших и отборные отряды шотландских и швейцарских стрелков, измерялось несколькими тысячами. В 1553 году Людовик XII создал первый гвардейский полк, предназначенный и для боевых действий. Через десять лет, при Карле IX, во французской гвардии служили две тысячи фламандцев в двадцати ротах и шестьсот швейцарцев в трех ротах. В 1582 году указом Генриха III очень влиятельный чин полковника гвардии был приравнен к высоким армейским генералам. При Генрихе IV Бурбоне и его сыне Людовике XIII гвардия Франции состояла из легкой кавалерии короля, гвардейских жандармов и королевских мушкетеров. Именно в этот созданный в 1622 году мушкетерский полк, в 1640 году из легкой гвардейской кавалерии, в которой ему пришлось прослужить более десяти лет, перешел гасконец Шарль Ожье де Бац де Кастельмор д/Артаньян, с которого гений Александра Дюма написал своего знаменитого героя.

Полк королевских мушкетеров состоял из трех рот, различавшихся по цвету мундиров на голубую, серую и красную, по сто воинов в каждой, вооруженных мушкетами, пистолями и шпагами и сражавшихся только верхом. Людовик XIII лично возглавлял своих любимцев, отвечавших за его охрану. Непосредственно мушкетерским полком командовал назначенный королем удалой капитан-лейтенант, граф де Труавиль, которому подчинялись три ротных капитана и их заместители, корнеты. Мушкетеров, в которых обычно набирали отличившихся молодых дворян из Гаскони и Беарна на юге Франции, называли maison militaire, военной свитой короля. Эти отборные молодцы в лазоревых туниках с серебряными галунами, портупеями и пуговицами, с белым знаменем, на котором были изображены три золотые лилии королей Франции, охраняли короля и его наследника и успевали отличиться в многочисленных сражениях, в которых никогда не было недостатка.

С полуночи до раннего рассвета дежурная рота мушкетеров охраняла королевские спальни, заперев их входы и выходы, а днем конвой из тридцати молодцов всегда следовал за каретой монарха. Когда на первого министра Франции кардинала Армана де Ришелье участились покушения, по приказу короля его стала охранять личная рота мушкетерского полка, в камзолах красного цвета с золотыми галунами и неизменных темно-лазоревых туниках, на которых были вышиты широкие кардинальские кресты. Вся Франция хорошо знала, что королевским мушкетерам, позже преобразованным в шесть бригад по шестьдесят всадников в каждой, не было равных не только на балах во дворцах Парижа, но и на полях европейских сражений.

* * *

Возможно, казак Богдан Хмельницкий и встречался с французским дворянином Шарлем д/Артаньяном и не раз, посещая парижские трактиры, но своему новому командующему, Людовику II Бурбону, первому принцу крови, герцогу Энгиенскому, принцу де Конде, «Мосье Принцу», за победу при Рокруа прозванному «Великим Конде», его в Фонтенбло представил личный секретарь кардинала Джулио Мазарини.

Пятидесятилетний чигиринский сотник казацкого реестрового войска Речи Посполитой, хорошо знал не только теорию, но и практику военного искусства, успешно командуя хоть и небольшими, но самостоятельными отрядами казаков в походах на Крым и Черное море. Как генеральный писарь Войска Запорожского, Хмельницкий планировал стратегические военные операции, не раз участвовал в антипольских восстаниях 1625–1638 годов, применяя свои безграничные военные и политические умения на кровавой практике. Прирожденный стратег и тактический мастер, он научился строить вооруженные силы, легко определял главную цель боевых действий и направление главного удара, стал знатоком наступления, обороны, отхода, партизанской войны и контрнаступления, проводя все военные операции неожиданно для противника, используя при этом логику парадокса и даже абсурда. Хмельницкий уже на интуитивном опыте знал, где для обеспечения безопасности страны построить крепости, а где линии укреплений, мог четко и точно рассчитать продолжительность и напряженность войны по наличию экономических и людских ресурсов. Сотник Богдан был абсолютно уверен, что исход любой войны всегда зависит только от экономических возможностей государства, боеспособности армии и морального духа народа.

Хмельницкий, мастер боя, понимал, что после изобретения огнестрельного оружия исход любой битвы решается не только в грандиозных рукопашных схватках, но и огневой мощью. Изобретенный в 1521 году двухметровый десятикилограммовый мушкет к началу XVII столетия превратился в пятикилограммовое ружье с кремневым замком и бумажным патроном, и пуля его по-прежнему пробивала доспехи и пехотинца и всадника. К пехоте и кавалерии добавился новый род войск – артиллерия, справедливо названная позднее «богом войны».

* * *

К концу XVI века военные реформаторы Мориц Оранский в Голландии и Густав-Адольф в Швеции создали постоянные наемные и рекрутированные армии с централизованной системой снабжения. Основой регулярной армии нового строя стали пехотный полк из тридцати – сорока рот по сто пятьдесят – четыреста солдат в каждой, и кавалерийский полк из пяти – восьми эскадронов по семьдесят – сто всадников. Позднее роты стали сводиться в батальоны, а полки – в бригады и дивизии.

К середине XVII века огнестрельное оружие стало решающим средством боя. Войска строились уже не в глубокие и плотные прямоугольники, легко расстреливаемые ружейными и артиллерийским огнем, а в вытянутые тонкие линии, две или редко три одна за другой, вытянутые вдоль линии фронта. В линиях уменьшались потери от огнестрельного оружии и одновременно максимально использовалась мощь ружей и пушек. В Париже Богдан Хмельницкий собственными глазами увидел, что Тридцатилетняя войны утвердила новый этап развития военного искусства – период господства линейной тактики, когда два нешироких растянутых неприятельских фронта атаковали друг друга при поддержке орудийных батарей.

К середине XVII века большое значение имело и военно-инженерное дело. Чешские повстанцы в ходе гуситских войн 1419–1437 годов из телег, скованных между собой цепями, создали подвижную крепость «табор», прекрасно защищавший от тяжелой рыцарской конницы, и первыми в Европе установили на прикрытых железом возах легкие пушки. В Московском царстве было придумано передвижное деревянное укрепление «гуляй-город», из деревянных щитов с бойницами, устанавливаемых на телегах или санях.

Одновременные сдвоенные залпы десяти тысяч пехотинцев, выстроенных в линии и прикрытых в центре орудиями, а на флангах конницей, могли разом выиграть сражение. Ружья делали один выстрел в две минуты, отправляя пули на триста метров, вылетевшие из орудий ядра раз в три минуты летели на один – два километра, а картечь и дробь била на двести метров. Во Франции Хмельницкий отточил мастерство искусного сочетания совместных действий пехоты, кавалерии и артиллерии, умелого выбора позиции, места сражения, четкого и неожиданного маневра с целью охвата и окружения противника с последующим его разгромом. В еще не знаменитом парижском Фонтебло чигиринский сотник-полководец весной 1645 года от самого Конде Великого услышал, как в двухдневном кровопролитном сражении испанская армия, пехота которой прежде считалась непобедимой, была разгромлена французской конницей при Рокруа, и это случилось в очень важный момент для Франции, в которой только что умер король Людовик XIII, переживший гениального Ришелье на полгода.

В начале мая 1643 года испанская армия под командованием Франца де Мело внезапно форсировала Сомму, ворвалась во Францию и в Арденнах осадила город-крепость Рокруа, прикрытый почти непроходимыми лесами и топкими болотами. Тридцать тысяч испанцев с тридцатью орудиями укрепленный только осыпавшимися валами без стен Рокруа с ходу взять не смогли, но только осадили и через два дня принц Конде в нарушение приказа верховного главнокомандующего успел привести к осажденному городу двадцать три тысячи французских солдат с двенадцатью орудиями, а полк его офицера Гассьона прошел сквозь непроходимый лес в крепость.

18 мая 1643 года рано утром две неприятельских армии выстроились друг против друга на равнине у Рокруа. Войска Конде успели занять возвышенности, да еще и встали так, что рассветное солнце било в глаза испанцам. Французы пятнадцатью батальонами встали в две линии, прикрытыми на флангах двадцатью тремя эскадронами кавалерии, выстроенных уступами вперед, напоминая строй войска знаменитого Ганнибала при Каннах. За линиями пехоты Конде продуманно поставил резерв из трех батальонов и четырех эскадронов.

Испанская армия выстроилась в две линии тремя баталиями без резерва, прикрытая на флангах тридцатью эскадронами кавалерии. Впереди левого фланга, в небольшом лесу, в засаде находилась тысяча мушкетеров. Восемнадцать испанских и двенадцать французских орудий смотрели друг на друга в упор впереди своих линий пехоты.

Артиллерийская утренняя дуэль была прервана затяжной атакой французской кавалерии. Всадники стерли тысячную испанскую засаду в лесу, но прорваться к Рокруа не смогли. Ночью Конде резкой кавалерийской атакой прорвал и рассеял левый фланг испанцев, но Мело не менее резкой пехотной контратакой захватил единственную батарею противника и сильно прогнул французский центр. Отступавшие линии оперлись на поставленный за ними резерв, перестроились за ушедшей в атаку конницей и смело рванулись вперед. Одновременно с боем в центре Конде успел усилить конницу на правом фланге и новым сдвоенным ударом сквозь разгромленное левое крыло испанцев зашел к ним в тыл, и это был конец битвы при Рокруа. К полудню 19 мая на равнине лежали четыре тысячи мертвых испанцев, еще шесть тысяч солдат и двадцать четыре орудия были взяты в плен французами, потерявшими две тысячи солдат убитыми и шесть тысяч ранеными. Десятки испанских знамен Конде Великий с тысячами пленных доставил в Париж и первый министр королевы-регентши Анны Австрийской Джулио Мазарини совершенно справедливо назвал победу при Рокруа небывалой, закончившей, наконец, блестящее столетие испанской истории.

* * *

Богдан Хмельницкий прямо ответил на прямой вопрос «Мосье Принца» о боеспособности его будущих украинских подчиненных полков:

– Мы, казаки, не головорезы, как янычары, и не горлопаны, как татары. Мы храбрые и честные воины и не опозорим своего имени ни дома, ни во Франции. Мы гордые бойцы, ценим товарищество, в сражении стараемся бить впереди.

Чигиринский сотник вместе с Сирко и Солтенко дважды встретился с кардиналом Мазарини в Лувре и Фонтенбло, где 16 апреля 1645 года подписал договор, по которому Франция брала на службу тысяча восемьсот пеших и восемьсот конных казаков, с оплатой по двенадцать золотых талеров рядовым и по сто двадцать полковникам за всю военную годовую компанию, которая должна была начаться осенью.

Перед отъездом домой Хмельницкий успел узнать о подробностях разгоревшейся гражданской войны в Англии, где король Карл I Стюарт насмерть сцепился с собственным парламентом.

Еще в 1216 году представлявшие всю страну английские бароны вынудили короля Иоанна Безземельного подписать «Великую хартию вольностей», законодательно ограничившую королевскую власть: «Ни один свободный человек не может быть арестован, посажен в тюрьму, лишен имущества, объявлен вне закона или разорен каким бы то ни было способом, иначе как по законному приговору своих пэров, равных ему, или на основании законов страны. Ни один налог не может быть взимаем в нашем королевстве без согласия совета королевства, на который прелаты и бароны должны быть приглашены специально, а остальные вассалы – через шерифов и бальи». Хартия была объявлена по всей Англии, а избранный совет из двадцати пяти баронов наблюдал за королем, которому никто не доверял и имел право объявить ему войну за нарушение «Великой хартии вольностей».

К концу XIII века Совет баронов был преобразован в Парламент Англии, в котором были представлены все сословия государства, контролировавший управление страной, законы и налоги. Созданный в 1295 году английский парламент до 1644 проработал без перерыва, и только безумец на троне мог попробовать с ним не считаться.

Отец Карла I Яков I Стюарт (1566–1625), сын казненной шотландской королевы Марии Стюарт, избранный на английский трон после смерти бездетной Елизаветы Тюдор, впервые не стал считаться с парламентом, преследовал влиятельных пуритан, самовольно вводил новые налоги, собирал принудительные займы и за взятки монополизировал страну. Его сын Карл I Стюарт (1600–1649) в 1625, 1626 и 1629 годах парламент вообще распускал, чтобы самовольно, лично для собственных роскошных нужд, вводить новые налоги. Своей жадностью к чужим деньгам и удовольствиям Карл I довел новое английское дворянство и появившееся буржуазное сословие до холодной ярости. По советам традиционно недалеких помощников архиепископа Лода и лорда Страффорда Карл I, находясь если и не в трезвом уме, то в твердой памяти, беззаконно арестовывал и сажал в тюрьмы парламентских оппозиционных вождей, увеличивал уже увеличенные донельзя еще его отцом налоги, устраивал произвольные поборы и начал казнить справедливо обличавших его пуритан, совершая эти безумные поступки только для того, чтобы купаться и жиреть в расточительной роскоши, естественно, за счет своих постоянно обираемых подданных.

В 1637 году восстала Шотландия, воспользовавшаяся английской смутой, и в апреле 1640 года Карл I, которому были нужны деньги на войну, созвал «Короткий парламент», который через месяц распустил в роскошном угаре. Терпение убийственно спокойных англичан, естественно, лопнуло в ноябре того же 1640 года созданием «Долгого парламента», начавшего Великую английскую революцию. В 1644 году гражданская война в Англии была в самом разгаре, и Хмельницкий, подробно разбиравший битву при Йорке, а затем и у Несби, впоследствии сам переписывался с Оливером Кромвелем, лично узнав от лорда-протектора Англии, как 30 января 1649 года по решению созданного парламентом Верховного судебного трибунала Карл I Стюарт впервые в европейской истории был приговорен к смерти и обезглавлен по закону именно как король, ставший «тираном, изменником, убийцей и врагом государства», и эта казнь совершенно изменила Европу, государи которой при разговоре со своими народами стали нервно оглядываться на английский 1649 год.

* * *

Богдан Хмельницкий увидел в Париже, что существовавший во Франции с конца XIII века парламент по сути являлся только высшим судебно-административным учреждением. Страной абсолютистски правил король и его Conceil du roi, Королевский совет из пятидесяти высших феодалов, руководивших всей внутренней, внешней и судебной политикой государства. Для решения важных финансовых проблем Париж изредка созывал только лишь совещательные Генеральные Штаты из представителей французского духовенства, дворянства и городских верхов. Гениальный украинец сразу увидел, как в бесправном пока парламенте неостановимо брали верх представители нового чиновничества «nobless de robe, дворянство мантии», оттеснившего и в парламенте и уже в королевском Совете старое родовое «nobless d/epee, дворянство шпаги». Богдан Хмельницкий лишний раз убедился в том, что дело не в форме правления, а в личности правителя, и увез в любимый Чигирин переписанное им собственноручно, совсем недавно наделавшее много шума «Политическое завещание Ришелье», вставшее в книжном шкафу Субботовского хутора рядом с ранним, еще львовским трактатом будущего великого гетмана и героя Украинской революции о «Государе» Никколо Макиавелли.

«За пятнадцать лет своей работы секретарем Совета Десяти Флорентийской республики прекрасно образованный создатель политологии Николо Макиавелли, не раз объездивший всю Европу, стал свидетелем многих важнейших политических событий своего времени, начиная от правления Джироламо Савонаролы, войны за власть семейства Медичи и кончая расцветом ватиканской эпохи Возрождения.

За отличную работу Макиавелли отстранили от службы, приговорили к ссылке, назвали заговорщиком против законной власти, посадили в тюрьму, пытали, освободили по амнистии и вернули на работу в правительство Флоренции и Римского папы. Пятьдесят лет гениальный мыслитель общался с королями, римскими папами, владетельными князьями, правителями государств и республиканскими руководителями. В 1515 году Никколо закончил работу над трактатом «Государь», с которым вошел в историю человечества, и его книга, ставшая руководством к действию, навсегда оказалась на столах и под подушками сильных мира сего.

Само собой, «Государь: о власти, скольких она бывает видов, как ее получают, как сохраняют и как утрачивают» был со своего рождения включен в «Индекс запрещенных книг» римского папы и при жизни автора напечатан не был. Было бы странно, если бы властители сразу же обрадовались появлению документа, показывающего «к какому коварству и ловким ухищрениям прибегали и государи, и вожди республик, чтобы сохранить уважение, которого они никак не заслуживали».

Никколо Макиавелли обобщил исторический опыт и превратил политику в науку, описав ее закономерности. Он очевидно доказал, что политику невозможно соблюдать в государстве законы морали и нравственности без их нарушения с помощью законов силы и выгоды. Гений показал, что успешное правление не может быть только благородным, поскольку зависит от природы человека. Макиавелли заявил, что цель оправдывает средства, но любые способы ее достижения могут быть использованы только для процветания народа и государства. Он доказательно объяснил, что для создания государства не подходят легитимные демократические принципы, потому что сломать существующий устоявшийся порядок может только неограниченная власть диктатора. Любому грамотному человеку совершенно ясно, что жестокость, коварство и насилие можно победить только жестокостью, коварством и насилием, которые, однако нельзя постоянно использовать против подданных им граждан. За эти слова Ниrколо Макиавелли еще при жизни назвали мечтателем:

«Знать, желающая угнетать народ, который не желает угнетаться, провозглашает кого-нибудь из своих государем, чтобы за его спиной утолять свои вожделения. Народ, видя, что не может сопротивляться знати, возвышает кого-нибудь одного из своих, чтобы его власть дала людям защиту.

С народом ничего поделать нельзя, ибо он многочислен, а со знатью можно, ибо она малочисленна. Нужно четко понимать, что знать дальновидна, хитра, заранее ищет пути к спасению, заискивает перед тем, кто сильнее, и потому легко пойдет против своего же государя.

Государь не может выбрать народ, но может выбрать знать, ибо это его право. Государь должен уважать народ, иначе в трудное время он будет свергнут. И не надо мне возражать, что понадеяться на народ – что на песке строить. Если государь бесстрашен, не просит, а приказывает, не падает духом в несчастье, все готовит для обороны и мужеством вселяет бодрость в окружающих, он никогда не обманется в прочной народной опоре.

Когда смерть далеко, каждый слуга государев говорит о готовности пожертвовать жизнью за государя, но в трудное время их объявляется немного. Мудрый государь делает так, чтобы народ при любых обстоятельствах имел в нем потребность. Если народ не озлоблен на государя, он может не бояться нападения.

Расстояние между тем, как люди живут и как должны бы жить, столь велико, что тот, кто желает всегда исповедовать добро, неминуемо погибнет, сталкиваясь с огромным множеством людей, чуждых добру. Если государь хочет сохранить власть, он должен уметь отступать от добра при необходимости. Так как в силу своей природы человек не хочет следовать одним добродетелям, то пусть государи не боятся навлечь на себя обвинения в тех порока[, без которых трудно удержаться у власти, ибо часто то, что выглядит как порок, на деле доставляет государю благополучие и безопасность.

О людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива. Пока делаешь им добро, они твои всей душой, но когда у тебя явится в них нужда, они тотчас от тебя отвернутся. Дружбу, которая дается за деньги, а не приобретается величием и благородством души, можно купить, но нельзя удержать. Плохо придется государю, который, доверяясь людским обещаниям не примет никаких мер на случай опасности. Лучше всего, когда государя боятся и любят одновременно. Однако, любовь плохо уживается со страхом, поэтому уж если приходится выбирать, то надежнее выбрать страх. Любовь поддерживается благодарностью, которой люди, будучи плохи, могут пренебречь ради своей выгоды, а страх поддерживается угрозой наказания, которой пренебречь невозможно. Для этого государь не должен посягать на имущество граждан и подданных и на их женщин.

Великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово и умел, кого нужно, обвести вокруг пальца, чтобы преуспеть куда больше тех, кто ставил на честность. Государь должен уподобиться льву и лисе, чтобы отпугнуть волков и обойти капканы. Для борьбы с врагом закона мало, нужно прибегать к силе. Люди, будучи плохи, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними также. Благовидный предлог нарушить обещание всегда найдется. Всегда выигрывал лишь тот государь, кто имел лисью натуру.

Государь должен быть как само милосердие, верность, прямодушие, человечность и благочестие и не вызывать презрение непостоянством, легкомыслием, малодушием и нерешительностью. Этих качеств надо остерегаться как огня и быть великодушным, бесстрашным, основательным и твердым.

С внешней опасностью можно справиться при помощи хорошего войска и хороших союзников. Тот, у кого хорошее войско, найдет и хороших союзников. Если не будет внешней опасности, то и внутри страны сохранится мир, если его не нарушат тайные заговоры. На стороне заговорщика – страх, подозрение и боязнь расплаты. На стороне государя – величие власти, закона и вся мощь государства. Главное средство против заговоров – не навлекать на себя ненависти и презрения подданных и быть угодным народу. Важно также не оскорблять окружающих государя должностных лиц и слуг.

Самое главное для государя – постараться всеми своими поступками создать себе славу великого человека, обладающего выдающимся умом. Мудрость состоит и в том, чтобы, взвесив все возможные неприятности, наименьшее зло почесть за благо. Об уме государя первым делом судят по тому, каких людей и советников он к себе приближает. Выдающийся ум, который все постигает сам. Негодный – который сам ничего не постигает и постигнутого другим понять не может. Государь должен отличить плохое от хорошего в советах своих помощников и за хорошее наградить, а за плохое наказать. Тогда помощники не станут обманывать государя и будут служить ему добросовестно. Решения государь должен принимать сам.

Если государь часто меняет свое мнение, то этим вызывает неуважение подданных. Глупому государю бесполезно давать хорошие советы. Хорошие советы советников родятся из мудрости государей, а не мудрость государей родится из хороших советов. Если государь всецело полагается на судьбу, он не сможет выстоять против ее ударов.

В разные исторические эпохи эффективна то монархия, то республика и дело совсем не в способе и форме правления. Почему-то редко находятся государи или республиканские вожди, которые в государственной политике использовали бы поучительные примеры древних.

Существует три вида государственного устройства – Самодержавие, Аристократия и Народоправство. Самодержавие легко становится тираническим. Аристократии легко делаются олигархиями. Народоправство без труда превращается в разнузданность. Если установить только одну из этих форм правления, то это будет ненадолго, потому что нет способа помешать ей скатиться в собственную противоположность.

Мудрые законодатели избирали смешанную форму правления, считая ее более прочной и устойчивой, ибо существуя одновременно, Самодержавие, Аристократия и Народоправство оглядываются друг на друга.

В развращенных государствах сохранять республику почти невозможно. В них нужен режим более монархический, чем демократический. Люди, по причине их наглости, не могут быть исправлены законами, а значит, должны обуздываться сильной властью. Сделать их добрыми другим путем невозможно. Обуздать чрезмерную жадность, честолюбие и развращенность людей может только абсолютная власть.

Люди вообще тешат себя видимым, а не тем, что существует на самом деле. Народные недовольства легко устраняются, когда у народа нет вождей. Нет ничего более ужасного и более беспомощного, чем разнузданный народ.

Народ постояннее и рассудительнее любого государя. Не без причин голос народа сравнивается с гласом божьим. Кажется, что благодаря какой-то тайной способности народ ясно предвидит, что будет для него добро, а что зло. Народ намного превосходит государей и в добродетели и в славе, и в умении сохранять учрежденный строй. Жестокость народа направлена против тех, кто посягает на его благо. Властвующий и благоустроенный народ постоянен, благоразумен и щедр, как государь, считаемый мудрым».

Богдан Хмельницкий давно решил для себя, что добродетель торжествует над пороком только потому, что у нее больше пушек; честность побеждает вероломство, потому что у нее более сильная армия и более талантливый полководец; а добро побеждает зло только потому, что у него толстый кошелек. Если ты сто раз прав, но не вооружен, то ничего не добьешься. Он был потрясен гением великого Ришелье, сделавшего Францию выдающимся государством.

* * *

«Сын капитана королевских гвардейцев первого Бурбона на французском троне Генриха IV, Арман Жан дю Плесси де Ришелье (1585–1642) был совсем не узурпатором королевской власти или заместителем слабого правителя. Нетипичный гений почти двадцать лет правил Францией удивительно и блистательно так, что почти полтора столетия после его смерти на территории его государства не могла ступить и удержаться нога завоевателя. «Человек в красном» создал новую европейскую политическую систему, основанную на равновесии соперников. На фундаменте из монархической чести и аристократической верности Ришелье создал сильное государство, используя усовершенствованное им искусство тайной войны, политической интриги и контрпровокации. Его правой рукой был монах-капуцин, барон Франсуа Леклер дю Трамбле (1577–1638), закончивший два университета, знаток латыни и греческого языка, дипломат и профессор.

Ришелье поставил отца Жозефа, Рere Joseph, которого уважительно по цвету капуцинской одежды называли «Серое Преосвященство», во главе огромной службы дипломатических агентов, действовавших по всему миру «на благо короля и Франции». Враги писали о Ришелье, который во время войны Франции и Испании через считанные часы узнавал все, что говорилось на заседаниях испанского Государственного Совета во главе с выдающимся политиком Оливаресом, что он лучше всех в мире отличает худшее от плохого и лучшее от хорошего, а именно это является одним из признаков политического гения.

Ришелье учился у знаменитого первого министра Генриха IV герцога де Сюлли, который советовал ему при королевском дворе, политическом центре Франции, мало говорить, внимательно слушать и не мозолить монарху глаза, когда он в плохом расположении духа. Сюлли рассказывал молодому Ришелье, что в отсутствие сильной королевской власти в государстве неизбежен мятеж его грандов, каждый из которых «хочет быть приобщенным к важным государственным делам, управлять государством, владеть должностями и назначениями, и всегда заведовать финансами».

Епископ Люсонский по рекомендации губернатора Люсона Сюлли стал депутатом Генеральных Штатов, понравился матери юного Людовика XIII королеве-регентше Марии Медичи, получил место священника в штате двора жены короля Анны Австрийской, а через полгода за свои бесчисленные таланты был назначен государственным секретарем по военным и иностранным делам, членом Королевского Совета и личным секретарем королевы-матери. Еще через полгода сподвижники Генриха IV во главе с его сыном Людовиком XIII разогнали королевский Совет и отправили в невозвратную ссылку Марию Медичи и ее верного секретаря. Через три года Ришелье сумел помирить непримиримых королеву-мать и ее сына-короля, вернулся в Париж, стал кардиналом и членом Королевского Совета, а 13 августа 1624 года – первым министром Людовика XIII, очень этому сопротивлявшегося из-за наговоров конкурентов Армана дю Плесси. Король и кардинал стали часто видеться и умный, серьезный, искренний король понял и оценил своего первого министра. Ришелье и Людовик XIII совещались в глубокой тайне и совершали великие деяния, полезные не только шестнадцати миллионам французов, живших в сотне городов и тридцати тысячах деревень.

Главный уполномоченный короля ложился спать в одиннадцать часов вечера, в три часа ночи вставал и три часа работал с личным секретарем, опять спал с шести до восьми часов утра, затем работал и принимал министров. В одиннадцать часов слушал литургию, обедал и гулял по саду, где принимал посетителей, потом работал, встречал иностранных послов и грандов, опять гулял по саду, где принимал не успевших ему представиться утром посетителей, а с девяти до одиннадцати вечера позволял себе отдохнуть в кругу друзей и домашних.

Покушения и заговоры против Ришелье шли лавиной и «человек в красном» даже во дворец к королю брал с собой телохранителей, увеличив их количество с пятидесяти до трехсот. Ришелье и Людовик беседовали в кабинете, а в приемном зале дружелюбно разговаривали охранявшие короля мушкетеры в голубой форме с нашитыми на нее золотыми лилиями Бурбонов и охранявшие кардинала мушкетеры в красной форме с нашитыми на нее серебряными крестами первого министра.

Ришелье составил и осуществил программу морского строительства Франции, увеличив военный флот и грузооборот улучшенных портов в разы. У государства и короля появились богатые торговые компании и заморские колонии в Северной и Южной Америке, в Сенегале, Гамбии, на Мадагаскаре, островах Зеленого Мыса, Мартинике, Гваделупе, Доминикане, Вест-Индии.

В декабре 1626 года национальная ассамблея нотаблей из духовенства, дворянства, чиновников и видных горожан приняла программу государственных реформ Ришелье, признав, что «главным двигателем национального благосостояния является индустрия и торговля, а основой государственного могущества – сильная армия».

В январе 1629 года Ришелье утвердил во Франции первый Свод из четырехсот шестидесяти законов, утверждавших главенство государства в финансах, внутренней и внешней политике. К этому времени Ришелье уничтожил гугенотскую республику внутри страны, одержал военные победы в Европе, создал антииспанскую лигу и послал первого французского посла в Московское Царство с приказом создать сильную угрозу для враждебной Франции Речи Посполитой со стороны России. Ставший герцогом и пэром Ришелье пользовался полным доверием короля, давшего ему звание «главного государственного министра». В «день одураченных» он отчаянно-весело переиграл конкурентную «партию святош» и возглавил партию «добрых французов», активно поддерживавших сильную королевскую власть. Секретные агенты «человека в красном» захватывали его противников по всему миру и сдавали как вязанки дров на рынок в Париж, где Ришелье селил их под строгим присмотром, успев за время своего правления заключить для Франции семьдесят четыре международных договора. Гений «дипломатии луидоров» уверенно вел Францию к ее величию, не забывая основывать первую газету в стране, первую типографию и, конечно, Французскую академию в Сорбонне, создав там национальный культурный центр. Он лично открыл предшественницу знаменитой Сен-Сирской академии, парижскую военную школу, включив в написанную им учебную программу кроме владения оружием, математики, фортификации и верховой езды, изучение будущими офицерами логики, физики, языков, картографии, истории и морали. Совсем скоро молодые офицеры во главе с будущим маршалом виконтом де Тюренном стали способнейшими военачальниками, покрывая славой французские знамена.

Впервые стальной Ришелье публично открылся только в начале 1639 года, разрыдавшись на похоронах своего друга отца Жозефа. «Человек в красном» назначил на место «Серого Преосвященства» Джулио Мазарини, объяснив ему, как он вместе со своей правой рукой усмирил провинциальных губернаторов-аристократов, не хотевших королевского ограничения свои неограниченных полномочий.

Французскую «Табель о рангах» дворянских титулов возглавлял герцог, имевший много земель с большим годовым доходом. Маркиз имел маркизат, состоявший из трех и более бароний и трех имений-шатленств. У графа было графство из двух бароний и трех шатленств, у виконта – виконство, у барона – баронство, у шевалье – имение-шатленство. Гранды имели всю власть в провинциях, пока Ришелье не послал к ним подобранных отцом Жозефом королевских представителей-интендантов юстиции, полиции и финансов. Умные интенданты быстро перехватили у нотаблей всю полноту административной власти, и с местным сепаратизмом во Франции было покончено.

Интенданты были назначены в армию, флот, торговые компании и дворцы и ревностно выполняли инструкции своего главного государственного министра, желавшего «прекратить, насколько это возможно, жалобы наших подданных на обманы, тяготы и притеснения, принять меры против злоупотреблений и беспорядков и оградить подданных от вымогательств, обременений и притеснений, от которых они страдают».

В 1640 году вдруг произошли антииспанские восстания в Каталонии и Португалии, ставшей независимым государством. Людовик XIII принял от Каталонии титул графа Барселонского и на страну басков в сердце воюющей Испании распространился французский суверенитет. Империя Габсбургов напряглась и ответила великолепному «человеку в красном» очередным мятежом французских принцев крови.

Армия сражалась в Испании и мятежные войска аристократов, сняв малочисленные заслоны, ринулись на, казалось, беззащитный королевско-кардинальский Париж. Вот-вот время усиливавшейся монархии должно было закончиться очевидной смертью гениального Ришелье, но вдруг был зарезан предводитель мятежа граф Суассонский, и вся пораженная Франция обсуждала, что граф был убит в минуту победы в кольце своих друзей и сторонников: «это кажется невероятным, но это чистая правда». Мятеж исчез, а племянница главного министра вышла замуж за сына принца Конде, герцога Энгиенского, сделав Ришелье и Людовика XIII родственниками. Король, у которого в 1638 году, наконец, родился долгожданный наследник, будущий Людовик XIV, был на вершине своего могущества.

17 февраля 1642 года аристократы-заговорщики во главе с братом короля Гастоном Орлеанским, заманили кардинала во дворец принца крови без его верных гвардейцев. Десятки заговорщиков во главе с любимцем короля де Сен-Маром из-за колонн вот-вот должны были броситься на олицетворение сильного государства, как всегда прикрытого со спины только его отчаянно верным капитаном гвардейцев дю Баром. Никто не понял, что произошло в следующие секунды, но заговорщиков вдруг охватил дикий страх, они мгновенно разбежались и были быстро арестованы в своих дворцах, трясущимися от непонятного ужаса. Возбужденная Франция говорила, что Ришелье разбросал в секунды совсем не трусливых убийц своим парализующим взглядом, и возможно это была чистая правда.

Людовик XIII в ярости стер заговорщиков, а Арман де Ришелье, спокойный за судьбу Франции, скончался 4 декабря 1642 года от долголетнего переутомления. В ночь перед смертью «человек в красном» десять часов говорил с заплаканным королем один на один, передав ему и его потомкам свое «Политическое завещание”. Вся Франция в грандиозной минуте молчания в память своего гения, повторяла его последние слова:

– У меня не было других врагов, кроме врагов государства. Если моя тень, которая явится в завещании, поможет в создании нашего великого государства, то я буду счастлив.

«Слабость человеческого существа требует во всем равновесия и в этом – истина.

Разумный Государь и искусный Совет – это великое сокровище государства и согласие обоих бесценно. От этого зависит все государственное благополучие. Самые успешные государства те, в которых государи и советники мудры.

Народная польза должна быть единственным делом Государя и его советников. Море доброго будет от соблюдения этого правила и океан зла для государства, если собственная корысть будет предпочтена народной пользе.

Главное в управлении государством – прозорливость. Министры должны чаще напоминать своему Государю о будущем, чем о настоящем, потому что лучше выступить навстречу государственным проблемам, чем убирать их после нашествия.

Нужно спать по львиному, не закрывая глаз, чтобы предвидеть все беды для государства, из которых меньшие могут стать большими и самыми опасными.

Королем нужно очень обдумывать все договора и подписав, соблюдать их свято.

Назначать на ответственные должности нужно талантливых людей к ним подходящим, иначе потом придется сто лет исправлять то, что они натворят. Могу сказать, что если бы все высшие государственные сановники были достойными людьми, то государство наслаждалось бы несказанным благоденствием. Я очень хорошо знаю, что очень трудно пойти таких чиновников, но обязательно необходимо, чтобы самые главные из них были достойными и умелыми людьми. Если маска, которой большая часть людей покрывает свои пороки, у больших чиновников срывается, необходимо исправить ошибку их назначения.

Государям следует помнить, как страшно им придется отвечать перед Богом за раздачу больших чинов посредственностям. Самые опасные для государства – временщики, ибо, возвышенные счастьем, редко используют ум, который у них бессилен. Многие государи погубили себя тем, что предпочли свои блажи и прихоти народной пользе.

Самые страшные для государств – это дворцовые льстецы, клеветники и сплетники, очень проворные в рассеивании своего яда самыми разными способами. Защититься от них можно только большими предосторожностями. К таким людям следует быть немилосердным, чтобы предупредить страшный вред от них государству, заполненному сделанных ими раздорами.

Государь дожжен быть силен славой, большой и сильной армией и казной, а также привлечением к себе сердец своих подданных и крепостью границ. Самое сильное государство в мире не может похвалиться благополучием, если оно не в состоянии защитить себя в любой момент от внезапного нападения.

Каждая страна имеет свои пороки, а самые умные народы – это те, которые стремятся достигнуть талантом и трудом того, чего лишены от природы.

Нет общества, в котором бы не находилось гораздо больше плохих людей, чем хороших.

Никогда сильное государство не должно сносить обиды и оскорбления, а всегда мстить в ответ.

Без большого запаса финансов средств государств не может совершить ни одного славного дела. Если этого требует народная польза, надо быть щедрым в использовании казны. Очень много было в истории таких государей, которые пожалели деньги и потеряли и деньги, и государство вообще.

Государи должны помнить, что если они употребят свою власть на несправедливости и насилия, то совершат государственный грех, за который Господь в судный день взыщет с них грозно ответ.

В государственных делах часто не бывает бесспорных доказательств, которыми могут служить и основательные догадки.

Моей первой целью было – величие короля.

Моей второй целью было – могущество королевства».

* * *

В мае 1645 года Богдан Хмельницкий с товарищами вернулся в Чигирин, доложив о переговорах с Мазарини и Конде великому коронному канцлеру. Все лето старшины обучали казацких добровольцев европейским приемам ведения большой войны. В начале октября 2600 украинских казаков высадились во французском Гавре и срезу же приняли участие в боевых действиях на севере Франции. Вскоре Конде Великий заявил Хмельницкому, что казацкая пехота – лучшая в мире.

Крепость-порт Дюнкерк удерживали пять тысяч испанцев маркиза Лейда, и к концу 1645 года объединенные франко-украинские войска осадили стратегический город, контролировавший важнейший пролив Па-де-Кале. Через месяц после начала осады французские корабли с большим казацким десантом на бортах попытались ночью тихо войти в дюнкеркскую гавань, и мгновенно были блокированы испанскими судами, которых было втрое больше.

Испанский командующий флотом предложил оказавшимся в безнадежной ситуации французам сдаться, но командир десанта Иван Сирко заявил своим новым товарищам по оружию, что казаки не сдаются никогда. На французских судах были подняты белые флаги, испанцы победно подошли к ним борт о борт и отчаянные запорожцы тут же привычно взяли боевые корабли военного флота Испании на абордаж. Сирко быстро переговорил с находившимся на берегу Хмельницким и через час план взятия Дюнкерка был готов. На рассвете казацкий десант на испанских кораблях без единого выстрела береговых батарей вошел в гавань, высадился на красивой набережной и атаковал Дюнкерк с моря. Одновременно казацкие эскадроны и французские полки ударили по испанцам с суши и через три часа сумасшедшего штурма Дюнкерк снова стал французским городом.

Во Франции с восторгом заговорили о еще невиданном в Европе абордажно-казацком способе взятия отлично укрепленных крепостей, а очевидцы с упоением рассказывали многочисленным слушателям, как ураганом летели на совсем не беспомощно-трусливых, но ошарашенных испанских солдат удивительные чубатые воины с длинными усами, в белых рубахах и широких красных и синих шароварах и с двумя саблями в руках. Париж уважительно назвал казацкую войсковую группу Богдана Хмельницкого легионом, и это было совершенно справедливо.

Армия дипломатических агентов Мазарини быстро разнесла в европейские столицы известия об освобождении от испанских оккупантов северных портов Франции, и в Европе впервые заговорили о полководце из Украины Богдане Хмельницком, который прозорливо писал советнику кардинала по стратегической политике: «В этой зимней войне мощь Испании поколеблена, но не сломлена. Испания атакует снова. Швеция – союзник Франции, но очень опасный, после последних военных событий усилившийся Ливонией, Карелией, Финляндией и Северной Германией. Нужно умело выбрать союзников. Речь Посполитая, угнетаемая королятами, магнатами и нобилями, среди выгод и роскоши забыла, что бог поставил ее бастионом на границах христианской Европы». Впрочем, во Франции хорошо знали способности сената Польской Короны, с легкостью державшего талантливых полководцев в сотниках вспомогательного пограничного войска. Само собой, и кардинал Мазарини понимал, какое политическое будущее ждет такую Речь Посполитую и учитывал это в своей всеобъемлющей европейской стратегии.

Ранней весной 1646 года как всегда геройские казацкие полки победно вернулись домой, вооруженные, кроме рушниц, сабель и пистолей, передовой европейской военной наукой, которую тут же стали передавать боевым хлопцам в реестровых полках и за порогах. Французские газетчики писали: «В 1645 году казацкие сабли часто уничтожали многих врагов. Нашим войскам не приходилось вдохновлять их полки своей воинственностью, потому что им хватало собственной смелости». Богдан Хмельницкий слышал лестные отзывы, казалось, со всех сторон.

Не всем королятам понравился французский поход чигиринского сотника, прогремевший в Европе. Казалось, со всех сторон на Хмельницкого смотрели злобные, зелено-шакальи глаза могущественной шляхты, никогда не обогревших своих рук работой, а только чужой кровью. Еще в 1644 году сановная Варшава хорошо расслышала последние слова, сказанные перед смертью своему сыну Александру великим коренным гетманом Станиславом Конецпольским:

– Как бы Речь Посполита не испытала от Хмельницкого многие беды, потому что никогда еще не было среди казаков человека такого разума и способностей. Обвини его в чем-нибудь сын, и сживи со свету.

Автор Куруковского соглашения 1625 года, великий коронный гетман с 1632 года, автор «Ординации» 1638 года, человек, уменьшивший казацкий реестр с сорока до шести тысяч воинов, Станислав Конецпольский хорошо знал, о чем говорил сыну. Александр, новый староста корсунский и чигиринский, держал в Чигирине своим подстаростой вывернувшегося из Литвы еще в 1639 году шляхтича Даниэля Чаплинского, хорошо умевшего сдирать неуемные налоги с посполитых вместе с их кожей. Чаплинский писал Александру Конецпольскому в своих частых доносах: «Все видят непреклонную волю сотника Богдана и понимают, что его невозможно остановить».

Судьба Богдана Хмельницкого, а значит и Украины, вот-вот должна была свершиться.

Корсунский палац Конецпольских был иллюминирован на славу и торжественный прием-бал, на который были приглашены сотни значных особ, гремел на всю округу. Пары кружились в бесконечном полонезе, за ломившимся, как всегда, яственными столами гуляла гоноровая шляхта, а в группах поветовых панов велись обычные громкие разговоры о величии дворянского происхождения в природе. В самой большой группе выделялся пышно детый Чаплинский, не знавший удержу в похвальбе того, чего никогда не было ни в его жизни, ни в жизни окружавших его панов. Дождавшись, когда музыка затихла, Чаплинский нарочито громко сказал:

– А вы панове, разве не слышали, что Хмельницкий при штурме Дюнкерка прятался за спины своих казаков. Пятерых перед ним убило, а ему как с гуся вода!

В мгновенно заледеневшем пиршественном зале повисла мертвая тишина, в которой сотни гостей слышали и видели, как в большое стрельчатое окно бьется большая зеленая муха, почему-то очень похожая на чигиринского подстаросту. Побледневший до холодной ярости Богдан приблизился к красному до синевы Чаплинскому и все увидели, как сползло с пана все несусветное высокомерие, чуть не запутавшись в позолоченных, мелко дрожавших шпорах. Хмельницкий одними белыми пальцами взял свою боевую саблю за лезвие чуть ниже рукояти, вытянул ее из свистнувших шепотом ножен, эфесом вверх поднял ее прямо к носу лгавшего шляхетного хама и медленно, звучно произнес:

– Понюхай это.

1645–1647 годы – Обвини его в чем-нибудь сын и сживи со свету

Королевская провокация или как можно устроить многолетнюю резню в Речи Посполитой

Богдан Хмельницкий белыми от ярости пальцами взял свою саблю за лезвие чуть ниже рукояти, вытянул ее из свистнувших шепотом ножен, эфесом вверх поднял ее прямо к носу лгавшего шляхетного хама и медленно, звучно произнес:

– Понюхай это.

Чаплинский вдруг ясно понял, что ему сейчас немедленно придется рубиться совсем не с золотисто-поджаристым молочным поросенком, лежавшим в трех метрах на пиршественном столе в серебряном корытце, а с собственной неминуемой казацкой смертью.

От него вдруг резко запахло ацетоном и багровый от яростного испуга подстароста покинул зал, закончив гоноровый пыхатый взрыв ничем. Позже, будет казацкий вызов на дуэль, отказ от него пышного шляхтича не желавшего, конечно, биться с не равным ему по знатности казаком герба Абданк, общее презрение чигиринского панства, вынужденное согласие на поединок, засада наемных убийц для неистового Богдана, о новой неуемной выходке которого в адрес уродзонной шляхты, опять стали говорить на юго-восточных крессах Речи Посполитой.

* * *

С 1644 года великий коронный канцлер Ежи Оссолинский в полном согласии с Владиславом IV тайно готовил войну с Оттоманской Портой, дружно мечтая с монархом о разгроме Крымского ханства, захвате Причерноморья и даже атаки Балкан с поднятием флага Речи Посполитой над Босфором. Умно-циничный Оссолинский не раз говорил, что государственный строй Польской Короны – анахронизм, но дошедшее до ни раз отодвинутого предела своеволие королят никогда не позволит королю стать могущественным магнатом, а не только драгоценной престольной куклой.

Для начала королевской атаки на собственноелюбимое государство монарху и канцлеру были нужны внутренние и внешние союзники и, конечно, деньги, деньги и деньги. В 1645 году неудачно воевавшая с Турцией республиканская Венеция за деньги попросила военной помощи у Владислава IV, прислав в Варшаву специального посланника. Королевский полковник кварцяного войска Иероним Радзиевский сразу же после возврата казаков из Франции тайно встретился со старшиной реестрового Войска Запорожского. Зная, что магнаты, а значит и их ручной сейм, будут против усиления короля турецкой войной, Владислав IV предлагал казакам атаковать Стамбул походом в Черное море. В конце апреля 1646 года в Варшаву от реестровиков приехали войсковые есаулы Иван Барабаш, Ильяш Караимович, полковые есаулы Роман Пешта, Яцко Клиша, Иван Нестеренко и сотник Богдан Хмельницкий.

Казаков по очереди приняли канцлер, венецианский посол Джованни Тьеполо и король. Для войны с Турцией было необходимо набрать и подготовить пятьдесят тысяч казаков и старшина обещала сделать это в течение года. Король выдал казакам для строительства шестидесяти морских боевых чаек шесть тысяч золтых талеров и на ночной аудиенции в своем дворце заявил:

– Я доверяюсь вашей доблести, преданности и чести и убежден, что вы не подведете. Я надеюсь, что когда я вас позову, вы все слетитесь ко мне орлами с избытком отваги и преданности.

В пограничные казацкие городки старшина Войска Запорожского уехала с деньгами, старым боевым знаменем 1638 года и грамотами Владислава IV, разрешавшими казачеству строить морские чайки и набирать войско для морского похода на Турцию. Король пообещал увеличить реестр с шести до двенадцати тысяч воинов и на Запорожской Сечи начался набор казаков, известие о котором быстро разнеслось по всей Украине. Богдан Хмельницкий в Киеве встретился с общеукраинским авторитетом и воином, с которым плечом к плечу бился в битве под Цецорой, монахом, архимандритом Киево-Печерского монастыря, киевским и галицким митрополитом Петром Могилой.

В апреле 1646 года историческое время Речи Посполитой начало обратный отчет, что, конечно, очень обеспокоило сенат, попытавшийся выяснить, о чем король Речи Посполитой договорился с отчаянными схизматскими рубайголовами. На осень в Варшаве был назначен сейм, на котором магнаты договорились унять Владислава IV и навсегда поставить его преемников на незавидное королевское место.

* * *

Богдан Хмельницкий тайно готовил большую раду побратимов из реестрового войска и Запорожской Сечи, а магнаты Польской Короны явно готовили уничтожение украинского казачества. Летом 1646 года Речь Посполитая подписала союзный договор с Московским царством о совместной борьбе с ежегодной угрозой Крымского ханства, что давало повод к официальному роспуску Войска Запорожского и переводу реестровых казаков в польские пограничные хоругви. В июне 1646 года украинское время сжалось как перекрученная пружина в часовом механизме и вот-вот грозило остановиться вообще.

Корсунский и чигиринский староста, коронный хорунжий Александр Конецпольский и командующий оккупационными войсками на Украине, великий коронный гетман Николай Потоцкий начали готовить войско для похода в Дикое Поле и ликвидации Запорожской Сечи, без разгрома которой роспуск реестра был бессмыслен. К ним тут же присоединился хозяин Волыни и Полтавщины, потомок знаменитого казацкого гетмана Дмитрия Вишневецкого – Байды. Православный Михаил Вишневецкий – Корибут еще в 1631 году в девятнадцатилетнем возрасте стал католиком Иеремией и уже пятнадцать лет искоренял православие и схизматов на своих необъятных украинских землях.

Еще в самом начале XVII столетия чигиринский староста и зять великого коронного гетмана Ян Данилович передал Михаилу Хмельницкому незаселенную землю у пограничного и опасного Чигирина. В трех километрах от казацкого местечка чигиринский подстароста построил хутор Субботов, который за полвека стараниями семьи Хмельницких превратился в богатое хозяйство с плотнозаселенной посполитами округой, жившими за чигиринским сотником как за благополучной каменной стеной. Ни Михаил, ни сын его Богдан не провели регистрацию Субботова в королевской и сенатской канцеляриях и о том, что юридическое оформление субботовских земель не закончено, конечно, знал Александр Конецпольский. Уничтожить разоренного Богдана Хмельницкого было намного интересней, чем успешного, и чигиринский староста приказал Чаплинскому подготовить разгром и захват Субботова. Хмельницкому об этом донесли и он успел спешно съездить в Варшаву к Владиславу IV, который своим привилеем от 22 июня 1646 года закрепил Субботов за родом Хмельницких. Конецпольскому пришлось уняться, но совсем ненадолго. Осенью король потерпел поражение в борьбе с нобилями, а значит, с его частными привилеями можно было не считаться.

В ноябре 1646 и в мае 1647 года вольный сейм Речи Посполитой скандально запретил Владиславу IV даже думать о возможности войны с Оттоманской Портой. Всю зиму шло расследование деятельности великого коронного канцлера Речи Посполитой. Оссолинскому, поддержанному группой сенаторов во главе с брацлавским воеводой Адамом Киселом, удалось юридически оправдаться, но о казацком походе на Черное море не могло быть и речи. Само собой, реестровые есаулы Войска Запорожского не захотели ссориться со всемогущими магнатами и хозяевами Восточной Украины. Строительство казацких чаек и набор походного войска были прекращены, шесть тысяч венецианских талеров благополучно разворованы, а королевские привилеи Владислава IV о подготовке морского похода намертво легли в тайный сундук казацкого войскового есаула Ивана Барабаша.

* * *

Едва дождавшись второго запрета сейма в мае 1647 года воевать с Турцией, радостный Даниэль Чаплинский воспользовался отсутствием Хмельницкого и, выполняя приказ Конецпольского, хорошо ведавшего что творит, налетел на Субботов. Перед разгромом Войска Запорожского было необходимо ослабить, выбить из колеи его Первого Рыцаря. Хмельницкий бросится к королю, в суд, под защиту закона, которого нет, сгоряча окажет открытое неповиновение, подставившись под кару закона, который есть, а через полгода с украинским казачеством будет покончено. Смелые хлопцы погибнут под копытами коней панцирных хоругвей Польской Короны, или станут ее послушными жолнерами, своевольные посполитые окончательно превратятся в покорных хлопов или будут заменены давно безгласными крестьянскими из центральной Польши и Литвы. Кто сказал, что была такая страна – Украина? Чушь! Нет и не было никакой Украины, везде и всюду, и всегда и навсегда, и навеки. От моря до моря только мы, пышная гоноровая шляхта, с удовольствием живущая в раю за счет чужих жизней! Нех жие Речь Посполитая, которая не сгинет никогда, как сгинула эта вечно непокорная казацкая страна, навсегда ставшая юго-восточными крессами Великой Польши! Не было никогда никакой Украины и уже не спасти тебе, Богдан из Чигирина, погибающий украинский народ!

Даниель Чаплинский с родственниками и загоновыми шляхтичами разгромил и разграбил Субботов, сжег пасеку, мельницу и гумно с большими запасами хлеба, ворвался в дом, где измордовал вставшего на пути шляхетных бандитов десятилетнего сына Хмельницкого, после чего у видевшей это жены Богдана Анны отнялись ноги. Прискакавшие на помощь казаки забрали семью сотника и перевезли на его чигиринское подворье, куда на следующий день примчался и сам Богдан Хмельницкий, увидевший разгром своей жизни. Он уже знал, что поводом для налета на Субботов Чаплинский назвал освобождение польской паненки Елены, воспитываемой вместе с двумя дочерьми сотника и, кажется, удерживаемой на хуторе против своей воли уже несколько лет. Само собой, Чаплинский объявил Елену своей насильно захваченной невестой, а значит, сотник Богдан вообще легко отделался за свое шляхетское преступление.

Довольный Александр Конецпольский заявил Хмельницкому, что в этом запутанном дворянском деле его власти над Чаплинским нет и панский спор нужно решать только в суде. Богдан вызвал чигиринского подстаросту на дуэль, Чаплинский отказался, потом под давлением гонорового позора согласился на поединок, само собой, не явился и устроил сотнику засаду, от которой тот отбился только благодаря своему фенаменальному мастерству сабельного боя. Дело было чересчур позорным даже для обычной бесстыдной шляхты и Конецпольский дал своему подчиненному срочный отпуск для поездки в Литву надеясь, что вскоре шум о бесчестье Чаплинского затихнет сам собой в бесконечной череде похожих происшествий, типичных для Польской Короны.

Собравшимся в Чигирине тридцати побратимам Хмельницкий в тайных беседах сказал, что они не должны дать ни малейшего повода магнатам для начала казацких репрессий. Суд – значит суд, все должно быть по закону, которого нет. Главная задача сотников – остановить готовящийся разгром Запорожской Сечи войсками Потоцкого, Конецпольского и Вишневецкого. Чигиринский вождь, как и его побратимы понимали, что сорвать смертельный осенний поход на Низ может только угроза большого набега крымской орды на границы Речи Посполитой, охраняемых Войском Запорожским. Кажется, крымский хан уже несколько лет не получал договорной дани из Варшавы, которую сенат стыдливо называл подарками? Нехорошо, панове-нобили, нарушать межгосударственные соглашения.

* * *

В начале июня 1648 года в чигиринском доме сотника Богдана Хмельницкого готовился большой торжественный обед для реестровой старшины и геройских запорожцев. Богдан сказал побратимам, что королевские привилеи о казацком походе на Черное море и увеличении Войска Запорожского с шести до двенадцати тысяч бойцов больше не должны мертво лежать в тайном сундуке есаула Барабаша, который тоже вот-вот должен приехать на званную гулянку. Владислав IV и великий коренный гетман должны остановить разгром украинского казачества. Если они этого не сделают, казаки восстановят союзный договор Запорожской Сечи и Крымского ханства 1624 года. В Бахчисарае еще не забыли, как двадцать лет назад под Кафой в битве с войсками турецкого султана плечом к плечу погибли крымский хан Гирей и казацкий гетман Дорошенко. Нового, 1649 года у удавленного к этому времени королятами казачества уже не будет, а значит, Украинская революция должна свершиться в этом, разгоравшемся 1648 году. Убийственно холодным разумом Хмельницкий напомнил побратимам, что последние, кто узнают о ее начале, должны стать магнаты и сенат. Все ведь должно идти по закону Речи Посполитой, которого нет. А раз нет закона – нет и преступления! Скачи, враже, как Хмель скаже!

Через два дня королевские привилеи из барабашевского сундука летели за пазухой Ивана Богуна на Запорожскую Сечь ждать своего близкого часа. Впоследствии казацкий летописец запишет со слов одного из участников чигиринского обеда: «На праздничном обеде Хмельницкий у подвыпившего Барабаша выведал, где у него лежат сокровенные привилеи и приватное королевское письмо. Потом Барабаша нарочно так упоил, что он в доме Хмельницкого без памяти уснул. Хмельницкий взял у спящего шапку, пояс и перстень и с верным своим нарочным ночью же отправил их к его же в Черкассы с тем, чтобы показав вещи Барабаша, взять у его жены бумаги. Жена Барабаша этого обмана не ведая, все привилеи отдала нарочному Хмельницкого, который ему их и привез».

Иван Барабаш, вернувшись из Чигирина домой узнал о потерянных привилеях и хотел поднять шум, чтобы вернуть столь ценные грамоты. Хмельницкий передал ему, что товарищество интересуется, какова судьба шести тысяч венецианских талеров, выданных королем Ивану на войско. Есаул рассвирепел, раскричался, расстроился, испугался и сделал единственное, что оставил для него Богдан – забыл о происшествии, даже не сообщив о передаче грамот в Варшаву. Вот как славно погуляли у сотника в Чигирине – на все королевские привилеи!

Времени до разгрома Запорожской Сечи оставалось все меньше и меньше, и в конце июня 1647 года Хмельницкий поехал в Варшаву с жалобами в суд на Чаплинского, сенат, к канцлеру и королю. Встречи с Оссолинским и Владиславом IV, прикрытые шляхетским делом, должны были дать четкий ответ о будущей судьбе украинского казачества, хотя гениальный Богдан заранее мог записать слово в слово их будущую беседу. Зажав сердце в кулак, Хмельницкий будет прикрывать разгромом Субботова Украинскую революцию до последнего возможного момента, мороча голову даже великому коронному гетману Николаю Потоцкому, идя на его разгром в Желтых Водах и Корсуни в апреле 1648 года: «Пан Чаплинский, которому приглянулся мой собственный, унаследованный от отца хутор под Чигирином в Субботове, выпросил у пана Конецпольского разрешение осадить его, в котором у меня было четыре рыбных пруда, мельницы, нивы, сенокосы, на которые я имею привилей Его Королевской милости. Он разгромил собранный за несколько лет хлеб, которого на гумне было четыреста коп. Высеянное на поле зерно все пропало, ибо посевы были вытоптаны скотиной, лошадьми, овцами. Так меня насильно выгнали отовсюду. Этот же пан Чаплинский оскорбил меня, приказав своей челяди побить моего сына, еще малого хлопца, так, что он еле живой остался».

Нет никакой революции, а только шляхетско-казацкий рокош, привычное дело. Надо наказать обидчиков или погасить убытки обиженного и возмущение закончится само собой.

Бессмысленно искать правду там, где ее никогда не было. Хмельницкий знал, что ответит ему на жалобу Варшава, но летом 1648 года у него была совсем другая цель. Регулярное войско Потоцкого, усиленное личными хоругвями Конецпольского и Вишневецкого не должно пойти в атаку на Запорожскую Сечь до тех пор, пока казацкие полки сами не вонзятся в оккупационную армию. Без народного восстания казаков разобьют в очередной, но уже последний для них раз, а народ поднимется только за три месяца, и быстрее сделать это не сможет никто. Чигиринскому сотнику было нужно восставшее время и он создавал его из плотного, набухшего смертью воздуха 1647 года в Чигирине и Варшаве, в Бахчисарае и Львове, где он заказал оружие победы, в безвоздушном сенате и правительстве Речи Посполитой. Он все успеет, этот украинский гений, даже там и тогда, где и когда это невозможно никогда. Горе тебе, разрывающаяся от жадного человеконенавистничества Польская Корона, когда в атаку на тебя идет Богдан Великий и его непобедимые рыцари.

Нобили считали, что украинские шляхтичи, а уж тем более казаки не должны иметь земли и поместья в Речи Посполитой. Гоноровые паны злорадно хохотали над жалобами о своих несусветных бесчинствах, не желая понимать, что вот-вот будут давиться этим злым смехом, застрявшим вместе с выбитыми зубами в пропитых глотках. Шляхетский суд вынес вердикт, что дарственные документы Хмельницких на Субботов, оформленные без заверения в королевских и сенатских канцеляриях, не записаны в земских книгах и не имеют юридической силы. Комиссия сената объявила, что корсунский и чигиринский староста Александр Конецпольский должен выдать Хмельницкому новые документы на Субботов, которым необходимо пройти государственное оформление. За разгром поместья сотник может получить с Чаплинского пятьдесят золотых дукатов, если подстароста захочет их дать. Маленького сына Хмельницкого мордовал не лично Чаплинский, а кто-то из загоновой шляхты и для его наказания нет доказательств. Возможно, десятилетний мальчик сам себя высек, а его мать парализовало от старости и нездорового образа жизни. Даниел Чаплинский женится на бывшей воспитаннице Хмельницких Елене, от которой никаких жалоб не поступало. Дело о нападении на Субботов было закрыто.

Хмельницкий тайно встретился с великим коренным канцлером и королем, которые подтвердили, что остановить карательный поход Потоцкого и Вишневецкого на Запорожскую Сечь может только сенат. Владислав IV объявил чигиринскому сотнику:

– Ты воин и должен противопоставить силе силу. Пора бы вам, казакам, вспомнить, что вы рыцари и у вас есть сабли. Что вам мешает постоять за себя?

Король Речи Посполитой приглашал украинское казачество восстать против ограничивающего его власть сената. Он провоцировал мятеж, в котором неизбежно должны были ослабнуть и казаки, и магнаты, а значит, королевская власть усилится. Неприятели обратятся к нему за разрешением кровавого спора, а там видно будет, на чью сторону встанет монарх Владислав IV, не знавший, что жить ему осталось меньше года. Оссолинский пообещал в августе приехать в Киев, чтобы унять Потоцкого от похода отсутствием в казне денежных средств на содержание войска в немирное время, и Хмельницкий вернулся в Чигирин.

Сотника и его казаков Конецпольский тут же отправил в дальний степной дозор, навязав ему свою надворную команду. Во время короткой сшибки с татарами шляхтич Дашевский напал на Хмельницкого сзади и чуть не отрубил ему голову. Почуявший атаку сзади боевой казацкий конь вскинулся, и шляхетский удар не получился. Дашевский тут же извинился, говоря, что перепутал значного казака с татарином, которого не было и не могло быть рядом и в помине, а Хмельницкий сказал побратимам:

– Только потому моя голова не слетела, что я был в железной мисюрке, которую пан разрубил на ширину ладони так, что только два кольца шлема задержали саблю!

По Украине разнеслись грозные Хмельницкие слова:

– Вы, панове, умеете бить только сзади. Имею в руке саблю, еще не умерла казацкая мать!

Для очередной провокации Конецпольский вызвал сотника к себе, но тот не поехал, сумев с товарищами отбиться от очередного налета слуг коронного хорунжего, требовавшего его приезда в Корсунь, «чтобы присутствовать на банкете старосты».

Приезд Оссолинского в Киев остановил череду покушений на Богдана, которому король и великий коренный канцлер предложили принять булаву гетмана реестрового войска. Хмельницкий, понимая, что вступает в открытый смертельный конфликт не только с магнатами, но и с терявшими власть двумя казацкими есаулами, попросил гостя из Варшавы немного подождать, пока он не получит одобрения всего товарищества на войсковой раде. В Чигирин на совет начали съезжаться реестровые сотники и запорожские рыцари и в сенат сразу же полетели товарищеские доносы о том, что неистовый Богдан вот-вот начнет всеобщее казацкое восстание. В августе 1647 года обстановка у Днепра обострялась с каждым днем, и двадцать тысяч жолнеров оккупационного войска польской Короны у Киева и Черкасс под командованием великого коронного гетмана Николая Потоцкого и польного гетмана Мартина Калиновского были приведены в полную боевую готовность.

Из-за опасения реестровых волнений и возможного крымского налета хана, недовольного невыплатой дани, карательный поход регулярной армии на Запорожскую Сечь, на который не было выделено денег из казны, был отложен, а шесть тысяч солдат Вишневецкого и две тысячи жолнеров Конецпольского без полков Потоцкого могли воевать только с мирным населением, но совсем не с запорожцами. В столице Речи Посполитой готовилось обвинение сотника реестрового казачьего войска Хмельницкого в государственной измене, а отчаянный и висевший на волоске от смерти Богдан, холодно и спокойно готовил «совещание в роще», призванное решить судьбу Украины.

С самого утра золотисто-теплого сентябрьского дня опушка красивой и ухоженной рощи у околицы пограничного Чигирина была украшена колоритными запорожскими рыцарями и сотниками реестрового войска, по зову Богдана Хмельницкого съехавшимися со всей украинской страны. В воздухе густыми ломтями висел пахучий дым от сотни казацких трубок и уже не один час шел раздумчивый разговор единомышленников и соратников не только о судьбе всего гибнущего казачества, но и о никакой доле пятимиллионного днепровского народа. Все витязи понимали, что счет исторического украинского времени идет на считанные месяцы, которых осталось совсем немного. Рыцари были единодушны и яростны, и их знаменитые прославленные сабли уже пытались выглянуть из изукрашенных ножен. Над теплой и щебечущей рощей стоял железный гул: «Пора взяться за оружие. Разобьем алчный Ляхистан или умрем друг за друга. Поляки считают нас хуже собак – пусть и сам узнают такую честь. Вернем родине золотую свободу!» Сотня лучших и умнейших героев ждали хмельницкого слова и Богдан начал свою неторопливо-выверенную речь:

– Ляхи считают схизматиками-еретиками и неразумным быдлом наш народ. Мы не должны глухо терпеть и оставлять в беде своих братьев. Везде мы видим страшные притеснения и тиранство и везде несчастный народ вопиет о помощи и спасении. Сейчас посполитые уже готовы поддержать наше восстание, взять в руки оружие и встать с нами заодно. Нас, опытных бойцов, владеющих саблей и ружьем, меньше десяти тысяч и без помощи народа Потоцкий сотрет нас в месяц. Если бы не крымская угроза, о которой много говорили и в реестровых полках, нехватка денег и боязнь нашего казацкого единства, двадцать тысяч карателей уже маршировали бы на разгром Запорожской Сечи.

За месяц народ не поднять. Нужны хотя бы явные победы или отсутствие поражений. Уже десять лет вольности наши попраны, земли отняты, свободные воины обращены в хлопов, топят печи панам и как рабы смотрят за их псами. Полковники и почти вся старшина в реестровом войске – все из шляхты, пользуются казаками как слугами, разворовывая их жалованье и внося в полковые списки несуществующих воинов. Жалованье казацкое полковники и есаулы берут себе, а нашу отвагу в бою нарочно скрывают.

Сколько раз нобили, а за ними пышная шляхта предавали нас жестоким казням, за малейшую вину убивали даже детей! Сколько раз они чинили ругательства над нашими женами и дочерьми! Паны преследуют нашу веру, принуждают нас к унии, разоряют наши церкви, ругаются над святынями, изгоняют священников. Враги сильны, а у нас пушек, гарматы, ружей нет и голыми руками их не возьмешь, особенно когда в замках и всех местечках сидят комиссары с драгунами и смотрят за нами.

Вернем свободу нашего народа, но не только с помощью наших сабель, но и времени и помощи Крымского ханства. Надо позвать на помощь татар или их позовут на нас магнаты и тогда кровавый конец казачеству и вечное ярмо народу. Без Крыма нам не успеть поднять народ – Потоцкий и Калиновский висят с двадцатью тысячами жолнеров у Корсуни, Черкасс и Переяслава.

Татары бы давно уже налетели на Польскую Корону, злы за задержку даней, да мы, реестровое войско и Запорожская Сечь, мешаем. Нужно показать хану королевские привилеи, как нас в войну на Черное море выталкивают и деньги на боевые чайки дают. Да если бы Владислав IV положился на казаков, то плюнь мне татарин на усы, если бы король не заимел такую опору, такую стену, из-за которой ему не было бы страшно не только своры королят, но и самого черта с рогами. А то гнется и гнется то туда, то сюда в своем бесконечном краковяке. Эх, если бы не стояла между нами эта бесконечная гоноровая шляхетская гордыня, какая бы была страна, какая государственная мощь! Но нет! Разнузданные сеймы с выпученными от жажды наживы глазами все быстрей мчат Речь Посполитую к пропасти, чтобы рухнуть вместе с ней в провалье!

У хана будет повод к походу. Сам он не пойдет, попугает Варшаву, чтобы долги отдала, посмотрит как у нас бои пойдут с гоноровыми. Но в спину не ударит и орду небольшую даст. А мы уж зевать не будем, разнесем по усим усюдам, что казачество в союзе с татарами идет трощить зарвавшихся по макушку панов. И к нам хлопцы пойдут и хану хорошо, он и в победе и разгроме добрую долю имеет. Варшава рассчитается, хан добычи наберет, а на следующий год сквозь слабые пограничные заслоны на Речь пройдет, как нож сквозь масло. Нам без орды смерть, а ему везде выгода, должен помочь.

Здесь торопиться нельзя и опоздать невозможно. Венеция раскрыла Владиславу свои набитые дукатами золотые сундуки, чтобы польский меч и казацкая сабля рассекли чалму турку, а то этой торговой республике на воде в страшных снах давно снится его кривой ятаган. Королю очень нужно, чтобы мы нападением на Турцию разожгли бы пожар войны в Польше. Вон, Оссолинский, даже булаву гетманскую мне в Киев привозил. Война начнется, Владислав поднимет посполитое рушение, а значит и нас. Откроются арсеналы, и будем мы опять в полном комплекте, большое и сильное войско.

Король и канцлер говорят, что турецкая война нужна только для предлога, чтобы поднять казаков и встать во главе нашего пятидесятитысячного войска и тысяч своих наемников и кварцяных жолнеров. Владислав обретет силу, восстановит наши привилеи, вернет земли, поставит новые законы и своей наемно-казацкой вооруженной рукой и новым монаршим авторитетом пострижет королят как баранов.

Хорошо придумано, но так не будет! Нобили и их шляхта поднимут на сейме гвалт. Будет война внутри Речи. Не бывало и не будет довеку, до страшного суда, чтобы алчные ляхи сами уступили свои права на чужие доходы. Не уступят они ни наших земель, ни своего награбленного добра, ни своего золотого разгула, ни своей хищной неправды. Зубами за чужое – свое будут держаться, пока не выбьем все их клыки из этих ненасытных пастей. Будет война, и биться со шляхтой нам нужно не мятежом, а под королевским знаменем. Тогда магнаты не смогут на нас нанять наемников за границей, на брата-короля чужие государи людей не дадут, запретят идти и добровольцам. Бросятся нобили на нас со своим обожравшимся шляхетным гвалтом – вот тогда-то мы панятам глотки и заткнем. Саблями.

Начнется в Речи Посполитой пир пьяный и кровавый, к которому, браты-рыцари, нужно нам запастись огненной горилкой, настоянной на пулях и ядрах, а до поры не будить злобу непрошенных гостей, которые намного сильнее нас. Будет потеха, но как ее начать? На Черное море и Крымское ханство Войску Запорожскому идти нельзя! Королю и магнатам будет хорошо, но мы об этом можем и не узнать, мертвые.

Заговорили спокойно и мудро все побратимы и Богун, и Ганджа, и Нечай, и Кривонос, и Вишняк, и Джеджалий, и Чарнота, и все товарищество:

– Крым у нас казацких земель не отнимает и как Польша в свою веру не принуждает, вообще наших прав не касается. Ханство своими набегами и нашествиями разоряет Украину, убивает людей и многих уводит за Перекоп на арканах. До Кодака и Буджака стоят у нас сторожевые цепи вежей-фигур. Варта при набеге их зажигает и извещенное население прячется, как может. Тут и мы выходим, бьемся, врагу не спускаем, в боях обучаем и увеличиваем силу казацкую, закаляем рыцарскую удаль.

Крым грабит и польские украйны, и это заставляет королят – магнатов считаться с нами, казаками и запорожцами, а это прибавляет нашим рыцарям весу. Татары нам только опасны и с ними в сражениях мы мужаем. Польская же Корона только и ждет, высматривает, вынюхивает, как нас полностью уничтожить.

Мы сцепимся с турками и татарами насмерть, поляжем и мы, и они получат доброго прочухана. Турция и Крым после жестокой войны надолго не станут страшны Польше, а мы, казаки, ей без южной угрозы не нужны. Тех хлопцев, кто не сгинет в битвах, поляки добьют и быстро превратят посполитых в действительное быдло. Войску Запорожскому с Крымом и Турцией воевать – свою голову под польский топор с маху подставить! Хитромудрый Владислав мягко стелет, да не встанем мы больше с королевского ложа-эшафота.

В золотистой роще повисла мертвая тишина и стало слышно, как птичьими голосами пересвистываются хлопцы и джуры из сторожевого оцепления. Все сказанное было отчаянной и беспощадно-горькой правдой и убийственным бревном лежала Польская Корона на плечах Украины. Хмельницкий заговорил опять:

– Нам нужен прочный союз с Крымским ханством. Нападение Войска Запорожского на Черное море можно имитировать. Мы не можем верить ляхам, но казакам надо вернуть былую мощь, а когда сядут наши завзятые бойцы на коней, посмотрим атаковать ли с ляхами татар, или с татарами ляхов, если Крым союз подпишет. Как народ поднимется, так все и видно будет, как спасать его и землю нашу.

Реестровые полки с польской старшиной и главным комиссаром Шомбергом стоят у Лебедина на границе, опасаются набега орды. Хорошо стоят, удобно. Мы будем тихо покупать порох, свинец, ружья, собирать на Сечи казачество. Денег киевские братчики собрали много, отвезете к кошевому Федору Лютаю, пусть молча готовит хлопцев. Как соберемся в поход на Черное море так я сам поеду в Бахчисарай, к хану. Там и поднимемся. Как «выписчики» из реестра и запорожцы встанут, так и полки у Лебедина пусть атакуют польские гарнизоны, забирают пушки. А мы с ордой и хоругвями выступим из Сечи к ним на соединение. Тогда и поговорим с Варшавой, королем и сенатом.

Единой душой войсковая рада в роще приняла план Хмельницкого и избрала его походным гетманом. Рыцари тихо и спокойно разъехались в полки и на Сечь и везде закипела работа по защите родины. Через несколько дней Конецпольский и Потоцкий получили донесения от осведомителей о том, что «Хмель бунтует казаков». Явных признаков мятежа, конечно, не было и в помине, но нобили на совете в Черкассах решили: «Для казаков бунт, как для соловья пение. Надлежит угасить огонь, пока он не разгорелся!” Приказа об аресте Хмельницкого, на которого не смогли собрать никаких улик, все не было и не было и магнаты решили просто задержать чигиринского сотника и тайно убить в тюрьме.

В начале октября 1647 года во Львове были взяты под стражу хлопцы, закупавшие порох, пули и ружья. Хмельницкого никто не назвал, но Богдана, подождав пока он покинет казацкий Чигирин, задержали на конской ярмарке в Бужине. Однако после бужинского ареста все пошло совсем не так, как хотел Александр Конецпольский.

Хмельницкого посадили в тюрьму в далеком от пограничного Чигирина Крылове. Туда приехал Конецпольский, но в ночной тишине сотника Богдана удавить не успели. В Крылов примчались командиры реестрового войска и потребовали у коронного хорунжего проведения следствия и доказательств виновности заслуженного пятидесятитрехлетнего казака. Сотники Вишняк, Токайчук и Бурляй резко заявили, что сами отведут Хмельницкого на суд к главному казацкому комиссару Шомбергу. У Конецпольского, само собой, не было никаких доказательств казацкой вины и везти к комиссару было нечего. Чигиринский староста попросту передал Хмельницкого корсунскому полковнику Михаилу Кричевскому под поручительство, и Богдана перевезли из Крылова в Чигирин ждать решения сената из Варшавы, которую в последний раз предупреждал неистовый Богдан: «Раздутое свирепое пламя народных страстей не создает разумной свободы и блага в государстве, но всегда разрушает лишь созданное веками и обращает страну в руину и пустыню, где станет царить дикое зло и буйство, которое пожрет всех. Вы разведете море ненависти и злобы, и она начнет жрать всех и правых, и виноватых, и невинных. Вместо цветущего сада вы создадите мертвую пустыню».

В сенате с помощью Оссолинского начали говорить, что «причина возможной бури на Украине – притеснение бедных и наши злые поступки». Многие умные поляки понимали, что на Речь Посполитую накатывается тяжелая грозовая туча народной ненависти и дело тут совсем не в Хмельницком и уж тем более не в его разгромленном хуторе. Слишком много на Украине совсем не покорного быдла, а вольных как ветер, отчаянных сорвиголов. Загудела не имевшая украинских поместий шляхта: «Кому-то хочется славы в подавлении созданного мятежа, а нам за него боками плати? Не будет этого! Опять чрезвычайные налоги, бесконечные постои жолнеров, поборы, за ними набеги татар, грабежи, пожары и разоренья. Все войны к бесу, они нам в убыток. Не пазвалям!»

Зашумела и заклокотала имевшая украинские маентки шляхта: «Стать добрее к хлопам? Может пышному панству еще и мир с ними заключить? Может нам мир заключить и с нашими дворовыми псами?»

Михаилу Кричевскому, крестному отцу Богданова сына, с разных сторон донесли, что голова Хмельницкого у наемных шляхетных убийц уже оценена, и корсунский полковник лично освободил его из чигиринской тюрьмы.

7 декабря 1647 года Богдан Хмельницкий во главе трехсот преданных ему реестровых казаков без помех ускакал из своего родного города поднимать Украинскую революцию. Через десятилетия писал казацкий летописец: «Коронный гетман Потоцкий послал указ к полковнику Кричевскому, чтобы прибрал к рукам Хмельницкого и держал под арестом для дальнейших распоряжений. Однако Кричевский не только этого не сделал, но даже сам указ гетманский Хмельницкому передал. И тот тут же, не прислушиваясь к чужим советам, по этому предостережению Кричевского, собрал, сколько мог товарищей, и на лучших конях поскакал в Запорожье».

Не хочет вол на убой, а ведут. Богдан Хмельницкий не захотел ждать неминуемой смерти и унесся от нее в казацкую колыбель. Уже с дороги он разослал письма к уважаемым сенаторам и магнатам, тем, кого волновала и затрагивала ситуация в юго-восточных крессах Речи Посполитой. Он писал, что он не бунтовщик, а жертва шляхетского произвола и требовал унять чигиринского подстаросту: «Чаплинский – враг моему счастью, литовский подкидыш, польский пьяница, украинский разбойник, много погубил казаков ложными доносами».

С дороги на Запорожье летели и другие письма по городам и местечкам и селам Украины: «Пусть будет вам известно, что я решил мстить панам ляхам войной не только за свою обиду, но за попрание веры и народа православного. Я бессилен, но все помогите мне, соберитесь и пошлите хоть по два или три человека с каждого села».

* * *

И занималось ясное зимнее солнце над Речью Посполитой, и встала надолго на ее небе патлатая комета, и вскоре по весне ужасно упала на поля неисчислимая саранча, а до уродзонной и гоноровой шляхты все не доходило и не доходило, что не только она одна может быть счастлива на этой благословенной земле. И отвечали украинские города, местечки и села своему гению и герою: «Ежечасно молим мы Бога, чтобы послал кого-нибудь для отмщения наших несчастий. Поднимай оружие, Богдан, станем с тобой и поднимется наша земля, как никогда еще не поднималась».

В Запорожской Сечи на Хортице стояла половина реестрового Черкасского полка и полутысячная хоругвь польских драгун полковника Гурского. Еще семьсот жолнеров находились в Кодаке, закрывавшем Запорожье от Украины. Кошевой Федор Лютай готовил казаков на днепровских островах Базавлуке и Чертомлыке. 11 декабря на острове Томаковка запорожцы встретили Богданов отряд и перевели его в приготовленный лагерь на острове Буцкой. В трескучий мороз выступил Богдан перед казаками и запорожцами:

– Поругана вера святая. Над просьбами нашими сейм глумится и нет ничего, чего бы не решились сделать с нами паны. Войска польские, под предлогом укрощения непокорности, ходят по селам и часто целые местечки истребляют дотла, как будто замыслили совсем истребить род наш! Смотрите на меня, старого казака. Меня гонят, преследуют только потому, что так хочется тиранам. К вам приношу душу и тело, укройте меня, старого товарища. Защищайте самих себя, и вам то же угрожает.

В один голос ответили запорожцы:

– Принимаем тебя, Хмельницкий пан, хлебом-солью и щирым, чистым сердцем».

По всей Украине полетели «зазывные письма» вождя Богдана, поднимавшие народ против шляхты. Хмельницкий лично отправил с ними своих верных товарищей, а «тайные гонцы от недоброжелателей сотника Богдана», как верные слуги Польской Короны доносили Потоцкому, что нет и речи ни о каком мятеже, а только чигиринский сотник без места хочет войти в старшину Запорожской Сечи. Уже до нового 1648 года казаки и запорожцы укрепили Буцкий рвами, валами и частоколом, а Хмельницкий готовился взять Хортицу, памятуя из львовской учебы и французского опыта, что «промедление и стояние на месте – гибель любого восстания».

Польский гарнизон на Запорожской Сечи усилен не был и драгуны Гурского, не боявшиеся этих горемычных запорожских бедолаг и сиромах, которые в количестве пятисот оборванцев безвылазно сидели и пили оковитую на Буцком, чувствовали себя совершенно спокойно.

Московский лазутчик в том же году докладывал в царство о хортицких укреплениях: «Город Сеча с земляным валом с поля, а с Сумской стороны пали-колья и бойницы. С другой стороны на валу короба-коши деревянные, насыпанные землей. Около Сечи ров в глубину пять сажен. В самой Сечи башня кругом двадцать сажен, а в ней окна для пушечной стрельбы. Перед башней за рвом сделан земляной городок, кругом сто сажен. Мерой Сечь кругом около девятисот сажен, а для хода на воду сделано восемь узких форток-пролазов, над ними бойницы».

21 января 1648 года казаки и запорожцы без боя взяли Хортицу, приняв в свои ряды родной Черкасский полк. Драгун Гурского разоружили и отправили с припасами в Кодак, помня, что нет никакого мятежа, а только старые казаки ищут места под родным запорожским солнцем. 30 января на вновь ставшей только казацкой Сечи состоялась большая войсковая рада, избравшая Богдана Хмельницкого гетманом Войска Запорожского, который сказал товариществу:

– Много кривды мы терпели от панов, над нами поставленных. Многих из наших товарищей обобрали, ограбили, из собственных поместий повыгоняли, других убили и изувечили. Стоит шляхта над нами с ножом у горла, бесчестит веру наших отцов, с презрением относится к нам, как к схизматам. Нет ничего, что не решился бы сделать шляхтич с посполитым. Таких издевательств мы терпеть не будем, с неволей не смиримся. Взывают к нам тысячи и тысячи угнетенных. Освободим, братья, народ украинский или погибнем. Зовите всех и начнем наше святое дело!

Ответила батьку Хмелю войсковая рада:

– Мы, как стадо без пастуха, будь нашим головой против панов, а мы с тобой до последнего дыхания!

Лютой зимой великий коронный гетман Николай Потоцкий издал указ, рассмешивший не только всю Украину, но и всю Речь Посполитую, на все лады обсуждавшую, сколько же своей любимой старки перед этим выпил пожизненный главный военачальник огромной страны: «Чтобы украинцы в своих городках и селах, на улицах, на торгах, в дворах между собой вместе больше, чем по двое не собирались и ничего не обсуждали». Не сдержался отчаянный гетман Хмельницкий и пронеслись над Днепром его пророческие слова: «У Потоцкого-зверя уши заросли напрочь звериной шерстью, не слышит ничего и сам роет Польше могилу».

Всю зиму первого революционного года летали письма от Запорожья до Варшавы, ведя разговор украинцев с поляками, отчетливо видевшими, что на их юго-восточных крессах не было ни одного села, где бы не таился огонь восстания, враз бы превратившийся в пламя до неба при выходе Хмельницкого из Запорожской Сечи:

– Наш благословенный край одарен всем от бога и поэтому насилие и алчность стремятся сюда отовсюду со своими обагренными в крови загребущими руками. Эти нелюди никогда не остановятся ни перед каким преступлением, которое может остановить только могучая вооруженная рука.

Немудрено, что этот эдем, эта земля обетованная привлекает к себе и доброе и худое панство. Среди нас есть много таких, которые уважают других людей и им противно насилие.

– Есть то есть, но таких мало.

– Таких в любом государстве мало.

– Не в любом. Значит мало у вас золотых сердец и не будет у вас никогда ни тихого рая, ни душевной отрады!

* * *

Богдан Хмельницкий усиливался и усиливался, и уже вся Украина знала, что появился в Хортице ее умный заступник. Отправив в Крым два посольства, гетман решил ехать к хану сам. Оставив растущее войско на полковника реестровых казаков Ивана Вишняка, полковника запорожцев Ивана Богуна, конного полковника Ивана Ганджу, обозного Михаила Чарноту и полковников над прибывающими и прибывающими казаками и посполитыми Максима Кривоноса и Данила Нечая, Хмельницкий вместе с восемнадцатилетним сыном Тимошем тайно выехал в Бахчисарай. Он знал и видел все, что происходило на Украине, потому что его глазами и ушами в декабре 1647 года стал весь пятимиллионный украинский народ. Знал и видел герой и гений, как в Черкассах и Корсуни, Полтаве и Лубнах, Киеве и Белой Церкви, Виннице и Каменце, во всех панских гарнизонах сыпят песок в жерла грозных орудий посполитые, слышал, как поют новую думу кобзари и бандуристы по усим усюдам родной и уже готовой залиться кровью земли:

«Течуть рiчки кривави

Темними лугами

Ой, то ляхи, вражi сини,

Глузуют над нами.

Летить орел понад морем,

Над байраком вьется,

Ой там, ой там, вже казак

С ляхами бьется».

Ветреным и морозным февральским днем несколько десятков всадников миновали Перекоп и выехали на Крымский полуостров, совсем не похожий зимой на естественную жемчужину Европы. Богдан Хмельницкий уже не раз перечитал все свои бумаги, где он собрал все, что узнал во время своего давнего турецкого и татарского плена о династии ханов Гиреев:

«Первый из Гиреев, Хаджи, родился в самом начале XV столетия в знаменитом литовском Тракайском замке. Его отец Гиас-ад-Дин, сын внука Чингизхана Таш-Тимура, проиграл борьбу за власть в Золотой Орде и ушел с семьей и верными нукерами в Литву, где Витовт Великий принял его в своем родовом замке и дал землю.

В 1433 году пятитысячный татарский отряд молодого Хаджи Гирея разгромил отборное войско Карла Ломеллино, полководца итальянской Генуи, владевшей стратегическими портами юго-восточного побережья золотого полуострова. В битве полегло много лучших воинов первого Гирея и укрепиться в столичном Солхате он не смог, на долгие десять лет пропустив в ханы родственника из Золотой Орды Сейид-Ахмета.

В 1443 году Хаджи Гирей при поддержке Великого княжества Литовского и местных беков ворвался на Крымский полуостров, разбил Сейид-Ахмета и объявил землю Крыма независимым ханством. Столицей ханства, в который вошли Крым, Таманский полуостров и Северное Причерноморье, Хаджи Гирей с сыном объявили построенный ими «город в садах» – Бахчисарай. На полуостров тут же ворвались войска Большой Орды и отбросили отряды первого Гирея от самых важных невольничьих портов Кафы и Судака. На левом берегу реки Чурук-су измученный битвой и поражением Хаджи-хан с сыном вдруг увидел схватку двух змей, одна из которых, полумертвая после смертного боя, сумела ожить после купания в реке. Возродившийся Гирей собрал разбежавшееся войско, получил помощь полками московского государя Ивана Третьего и разбил врагов, а на месте змеиной схватки построил ханский дворец, укрепив на его воротах новый герб Крыма – две перевившиеся в битве змеи.

Лакомый кусок Европы приглянулся Оттоманской Порте, в 1475 году отправившей огромное войско на завоевание Крымского ханства, только тридцать лет и три года остававшегося независимым. В 1475 году южный и восточный берег Крыма с Кафой и Судаком вошел в состав Турции, а сын Хаджи-Гирея Менгли Гирей стал вассалом турецкого султана.

Мертвенная зараза от одного из самых мерзких государств обитаемого мира, поползла на изумительный Крымский полуостров, не давая свободно дышать никому из ее жителей. До 1475 года крымские ханы назначались своими предшественниками и утверждались на совете местной знати, беков и огланов. После захвата Крыма Турцией ханов стал назначать султан и его совет-диван, в соответствии со своими жадно-злобными желаниями. Только после торжественного чтения фирмана султана в крымском государственном совете его чаушем, в присутствии хана, его старшей жены или матери хадши-валиде, его первого наследника калги-султана и второго наследника нуреддина-султана, главы мусульманского духовенства муфтия, главных беков и огланов, хан становился официальным правителем своего бывшего государства.

Послушание Гиреев очумевшему от крови Стамбулу обеспечивал большой турецкий гарнизон Кафы и Судака. Ханы издавали законы, командовали войсками, чеканили монеты, устанавливали налоги, выполняли все приказы султана и поэтому редко правили более пяти лет.

Стамбул давил, требовал денег, блокировал для собственного удовольствия стратегические порты Крыма и не давал развиваться экономике ханства. Крымские татары начали ходить в набеги на земли Речи Посполитой и Московского царства, своих недавних союзников, грабя, разбойничая и захватывая пленников для продажи и получения выкупа.

Для предотвращения набегов Бахчисараю стали платить дань Молдавия, Польша и Россия. Достигнув экономической независимости, хан Мухаммед Гирей II и его брат Шагин Гирей в 1623 году подняли мятеж против турецкого владычества в крыму. В ответ очнувшийся от гарема и попоек султан послал в Кафу огромную эскадру с десантом янычар. Ханы обратились к Войску Запорожскому за помощью и получили ее. Объединенные татарско-казацкие войска разбили турок и осадили оставшихся в живых янычар в Кафе. Турецкий адмирал признал Мухаммеда Гирея II крымским ханом и отплыл спасать Стамбул и султана от нашествия сотен казацких чаек второго запорожского морского отряда, который мудрая Сечь отправила на Босфор. Казаки успели разнести все пригороды неприступной турецкой столицы и успешно вернулись до дому.

Понимая, что султан и его диван не уймутся, 24 декабря 1624 года в урочище Карайтебен Крымское ханство и Войско Запорожское подписали союзный договор и четыре года не пускали турок на полуостров.

Победить очередную империю-убийцу, для которой десятки тысяч своих и чужих трупов в радость, можно было только уничтожив ее. В 1628 году огромное турецкое войско высадилось в Кафе, но Мухаммед Гирей и Михаил Дорошенко разбили его на подступах к Бахчисараю. Султан прислал еще больше живого пушечного мяса и у Топрака в кровавой битве войска татар и казаков были разбиты, а хан и гетман погибли в бою.

В 1635 году крымским ханом был назначен Инайет Гирей, который не пошел по приказу султана в атаку на Иран, но объединился с запорожским вождем Павлюком и разбил постоянно грабивших украинское пограничье ногайцев, заодно положив на них дань. После получения письма с угрозами от турецкого паши Кафы, Инайет Гирей внезапным татарско-казацким ударом взял главный в Черном море портовый город и казнил пашу. Султан потребовал хана к себе, Инайет Гирей после долгих колебаний поехал в Стамбул и сразу же был там казнен. Назначенный султаном хан Резмий-Богадур Гирей по его приказу стал ежегодно, как это было до 1620-х годов, совершать набеги на Польшу, Украину и Россию.

За пятьдесят лет XVII столетия Московское царство потеряло от крымских захватов более двухсот тысяч человек, почти пять процентов населения, а втрое меньшая Украина – двести пятьдесят тысяч человек. Турецкий султан бесновался и требовал и требовал денег, которые получал за проданных в рабство украинских, русских и польских невольников. Только кочевое скотоводство обеспечить существование крымских татар не могло, они оставались без средств к жизни и снова и снова шли в кровавые набеги, получив на Украине прозвище людоловов и казачий отпор».

Богдан Хмельницкий прекрасно понимал, что все зависит не от формы правления, а от личности государя. Он был готов к сложным переговорам с властным Ислам Гиреем, охраняемым дерущимися змеями герба совсем не свободного Крымского ханства. Ислам Гирей II вряд ли будет надежным союзником, которому совсем не нужен полный разгром не очень защищенной от него шляхетской Польши. Вряд ли, даже с помощью Войска Запорожского, хан сумеет освободиться от турецкой неволи, которая располагала бесконечными людскими ресурсами. Ислам Гирей будет преследовать свои интересы без риска для ханской жизни и Богдан Хмельницкий должен совместить их с интересами погибавшего украинского народа. Это будет очень трудно и наверное, как всегда, кроваво, но другого выхода у гетмана просто не было. Украине не отбиться от одновременного удара нескольких сильных противников и врагов. Если ханство и не будет надежным союзником, то не станет оно и отчаянным врагом, с которым невозможно договориться. Надо сделать так, чтобы сомневающийся в успехе Хмельницкого хан послал с ним хотя бы орду перекопского оглана Тугай-бея. Не зря же Богдан с самым первым посольством Клыша и Бурляя без выкупа вернул Тугаю бывшего в плену на Зпорожской Сечи его сына. Еще два года назад Ислам Гирей рассорился со своими беками и не очень прочно сидит на охраняемом султаном ханском троне. Именно поэтому Польская Корона прекратила выплату даней Крыму. Хану позарез нужен новый союзник. Ислам Гирей, я иду к тебе.

– Клянусь, что я приехал без коварства и измены, без вреда к хану. Если это неправда, пусть эта сабля отделит мою голову от тела!

Большой зал приемов Бахчисарайского дворца Ислам Гирея II был полон. Огланы, беки, муфтий, калга, нуреддин, валиде-ханум с одобрением выслушали клятвенные слова чигиринского сотника на драгоценной ханской сабле и Богдан Хмельницкий продолжил свою речь на изысканном татарском языке:

– Мы, казаки, были вашими врагами, но только из-за польского ярма и воевали поневоле. Сейчас мы решили свергнуть постыдное иго королят и предложить Крыму дружбу и союз. Наши враги ляхи – и ваши враги. Они понуждают нас нападать на мусульман и не платят тебе, светлейший хан, дани. Казаки просят тебя помочь им в борьбе против Польши.

Богдан закончил, и диван наполнился гомоном. Мурзы и беки один за одним говорили, что казаки их давние враги и татары не должны проливать за них свою кровь. Уже двадцать из сорока пяти членов государственного совета Крымского ханства выступили против союза с украинским казачеством, и вот-вот чаши весов судьбы должны были закончить свое покачивание совсем не в пользу вставших против Польской Короны отчаянных бойцов. Хмельницкий подождал до самого возможного предела, когда гомон в торжественном зале почти перешел в гул ярости, и с поклоном передал хану привилеи и письма короля Речи Посполитой к Войску Запорожскому о подготовке похода пятидесяти тысяч бойцов на Черное море для начала большой войны с Турцией, а значит и с Крымским ханством. Ислам Гирей поднял руку и переводчик торжественно прочитал грамоты. В зале мгновенно повисла мертвая тишина и сразу же после проверки подлинности королевских печатей, Хмельницкий понял, что победил в смертельной схватке дипломатии и политики. Или светлейший хан с казаками атакует задолжавшую ему Польшу, или польская Корона с казаками ударит по Крымскому ханству и, самое главное, Турции, которая ему этого не простит и в лучшем случае отправит в знаменитую тюрьму для Гиреев и султанских визирей на Родосе. Богдан с трудом приходил в себя, видя, что и диван уже склонился на его сторону. Пусть теперь Варшава попробует договориться о союзе с неверящим ей Исламом Гиреем, пусть теперь заплатит двойную, тройную дань и попросит татар ударить на Запорожье! Пройдут целые месяцы, в которых так нуждается гетман, и которых совсем нет у этого невменяемого от жадности сената. Радуйся Сечь, тебе не ударят в спину, сойдешься ты с пыхатыми один на один и сама решишь судьбу своего народа!

В конце февраля 1648 года был восстановлен и утвержден союз Крымского ханства и Войска Запорожского. Измученный Хмельницкий оставил в залог в Бахчисарае свою надежду Тимоша и уехал в Перекоп, где по ханскому приказу готовил свой полутумен Тугай-бей, принявший Богдана как дорогого гостя. Ислам Гирей был очень доволен. В случае разгрома Хмельницкого и Тугай-бея Потоцким, он откажется от самовольных действий своего оглана и возьмет на себя его перекопские земли, улусы и стада. Если же они победят, хан без борьбы получит причитающуюся ему долю в неминуемой польской добыче. Хан улыбался. Он сказал этому отчаянному Хмельницкому, что оставляет его Тимоша только потому, чтобы сын заменил отца в случае его гибели во главе Запорожского Войска. Какая ерунда. Кто пойдет на смерть за не понюхавшим пороха восемнадцатилетним юнцом! Старайся, Богдан, пополняй бездонную ханскую казну золотом. Ты просил, чтобы орда не разоряла украинское пограничье. Заплати за это, как обещал, а там как получится. Ислам Гирей вызвал секретаря и стал диктовать письмо о нерушимой дружбе великому коронному гетману Николаю Потоцкому. Богатые перекопские земли тоже хорошая добыча, но что-то подсказывало хану, что они останутся у старого владельца. Ислам Гирей вспомнил этого великолепного Хмельницкого и надолго задумался. У него лицо победителя и ум государя, и справиться с таким рыцарем сможет только природный чингизид. Когда новый казацкий гетман разнесет Потоцкого, а он разнесет этого старколюбца, то поведет свои войска на Краков и Варшаву и тогда рядом с ним должна катиться стотысячная орда во главе с ним, Ислам Гиреем. Польша богата, а Варшава нагла. Этим летом 1648 года она получит то, что ей причитается за ее грехи. Хан подписал уже готовое письмо Потоцкому с пожеланиями вечного благополучия и подвинул к себе блюдо с хорошо сохранившимся с осени крупным, почти черным виноградом. Скоро он прикажет отливать эти пахучие гроздья из польского золота.

В начале марта вместе с десятью всадниками Хмельницкого к Хортице выступили четыре тысячи воинов Тугая-бея и это уже была победа, которой нельзя сложить цены. Богдан уже знал, что на днепровском острове его ждут почти четыре тысячи хлопцев, которых герои-полковники день и ночь готовят к боям и в шуме учебных схваток тонут слова некоторых запорожцев о том, что «будет ли хорошо, чтобы нам поганых себе брать за опекунов». Гетман гнал своего верного боевого коня и молчал. Никто и никогда не должен знать его мыслей, а противник будет узнавать о его ударах только тогда, когда они его поразят. Держись, Тимоша, крепись, хлопчисько, не спи, не ешь, набирай мне союзников в Бахчисарае. Скоро увидимся, живые или мертвые.

Летел Богдан к Хортице, и взбивали за ним освободившуюся уже от снега степь Дикого Поля десятки тысяч копыт коней союзной казакам орды, и летела впереди грозного войска удивительная чутка о том, что запорожцы и татары вместе идут бить ляхов. В марте 1648 года Украина вдруг поняла, что во главе ее встал гений, и с упоением читала слова его первого универсала, отправленного еще от Перекопа:

«Не подчиняйтесь больше своим начальникам, как невольники вы, чьи отцы не признавали никаких панских законов и не подчинялись никаким королям. Против учиненных нам кривд нет другого способа защиты, как только силой и страхом смерти сломить поляков. Идите на Запорожье, на днепровский Низ и ударим на ляхов, казаки и посполитые, сразу и совместно.

Что же касается меня, то я не буду жалеть ни жизни, ни силы и готов на всякую опасность, все отдам для общей свободы и блага. Душа моя не успокоится до тех пор, пока не достигну того, что я определил высшей целью жизни».

Летели на Украину универсалы гетмана Хмельницкого и летели наперерез им мерзкие указы опоздавшего навсегда гетмана Потоцкого: «напоминаю, чтобы все ушли от этого Богдана, схватили его и отдали в мои руки. Если вы не исполните моей воли, я прикажу отобрать все ваше имущество, а ваших жен и детей вырезать».

Очумелый от пожизненной вседозволенности Потоцкий забыл или никогда не знал, что мокрый дождя не боится. Слова хмельницкого универсала всколыхнули Украину и, наконец, стали слышны в оглохшей уже давно Варшаве разумные речи:

– Вы видите, как на Днепре все затихло, как бывает перед страшной бурей? Этот сильный и отважный народ не будет молчать из вечной робости и страха и если он притих – значит готовит ужасную месть. Вам кажется, что удушливый шляхетский натиск неостановимо охватывает эту налитую обилием страну и вот-вот навсегда накроет угнетенный вами народ? Это вам только кажется. Украина зловеще онемела и затихла в мертвом молчании. Вы, панове, думаете, кто больше везет – на того и поклажа? Смотрите, вельможные, таскал волк овец – потащили и волка!

Заревела на Днепре уродзонно-ленивая шляхта:

– Свобода Речи Посполитой незыблема! Она безладьем живет и беспорядком славна! Будем беречь свою золотую свободу и свои интересы, не допустим убытков благородному панству. Жизнь одна и нам, шляхте, милей всего пиры, женщины и охота на зверей и людей. Плевать мы хотели на королей и законы, а хлопов – на колья! Украина наша по праву захвата! Jus occupandi!

Ревели по корчмам и маенткам паны, летели с пьяных столов келехи и чары, решали в Варшаве и Кракове, мятеж ли грядет или это просто мыльный пузырь обобранного чисто по-польски чигиринского сотника, и с декабря по апрель не делалось ничего для предотвращения бунта-не-бунта, и орали от Вислы до Днепра пышные уродзонные паны:

– Пусть хлопы собираются, как муравьи, до одной кучи, легче будет сразу сапогом раздавить. Предосторожности в борьбе с быдлом постыдны для шляхты!

Среди грохота бездельных разговоров тех, кого ожидало пекло, среди уже завесенившейся степи летел к Хортице маленький отряд Богдана Хмельницкого и сам гетман своими неостановимыми мыслями уже был в заждавшейся своего героя родной Запорожской Сечи.

* * *

Эх, паны-панята, с кем вы пробуете играть в жизнь и смерть? С лучшим учеником гениального Игнатия Лойолы, изучившим до шнура Турцию, Крым, Речь Посполитую, Москву и всю Европу, с умнейшим и отчаянным воином Великого Конде, гетманом, без памяти любящим ридну неньку Украину? Да сколько же вы, панята, высосали мальвазии и старки и как же влезло в ваши ненасытные утробы такое количество? Смотрите, обожравшиеся безнаказанной алчности ляхи, заносите в ваши коронные анналы и хроники – урок контрпровокации и политической интриги дает вам Богдан Великий!

1648–1654 годы: «Вы же сами очень хотели получить собственные Канны!”

Высыпался Хмель из мешка и наделал беды ляхам»

Шляхта, наконец, идет в казацкую школу

Эх, паны-панята, с кем вы пробуете играть в жизнь и смерть? С лучшим учеником гениального Игнатия Лойолы, изучившим до шнура Турцию, Крым, Речь Посполитую, Москву и всю Европу, с умнейшим и отчаянным воином Великого Конде, гетманом, без памяти любящим родную Украину? Да сколько же вы, панята, высосали мальвазии и старки и как же влезло в ваши ненасытные утробы такое количество? Смотрите, обожравшиеся безнаказанной алчности ляхи, заносите в ваши коронные анналы и хроники – урок контрпровокации и политической интриги дает вам Богдан Великий!

В самом начале апреля Богдан Хмельницкий примчался на Хортицу, и рядом с ней в трех километрах от Запорожского острова стала лагерем орда Тугай-бея.

На берегу Днепра кипела работа. Хлопцы выдалбливали для боевых чаек громадные стволы вековых лип, пилили на доски ясени и берестки, смолили и паклевали уже законченные челны, рубили высокие статные дубы и грабы на мачты, ясени – на рули. Везде стучали топоры и молоты, в котлах пузырилась смола, стоял шум и гам, треск падающих деревьев. На приготовленных площадках белели аккуратно сложенные паруса, стояли небольшие орудия-фальконеты. На чайках готовили жестью и войлоком боевые отделения, закладывали в них бочонки пороха, небольшие ядра, мешки пуль, запасное оружие, багры, крючья, веревочные лестницы с цепкими железными кошачьими лапами для абордажного боя, целые чувалы с харчами и бадьи с пресной водой.

Готовые чайки стояли на Днепре по три в ряд, впереди каждых девяти чаек качалась десятая куренного атамана, а во главе боевого клина – чайка походного, наказного гетмана. На каждой чайке было по два петуха-пивня, для подачи сигнала к атаке, и окованные железом бревна, чтобы рвать цепи через Днепровский лиман у Очакова.

На чайках увидели своего гетмана и на атаманском челне ахнул фальконет. На боевых судах взвились паруса, гребцы дружно опустили море весел в светлую днепровскую воду. Чайки вздрогнули и могучим правильным клином заскользили вперед. Сильные удары весел рассекали воду Славутича и они, вспененные, бежали за казацкими судами. Попутный ветер бил в белые паруса и ускорял бег чаек и Хортица нескончаемой лентой летела за корму. Видел Богдан Хмельницкий, что летят казацкие боевые корабли на бури и грозы, на рев разъяренных волн и смех бешеной смерти. И гремела над Днепром старая запорожская песня:

«Не знав казак, як славы зажиты,

Зiбрав вiйско, та й пiшов турка биты!»

Все знали, что биться придется не с турками, а с ляхами, но песня была хороша. Богдан стоял на самом высоком месте Хортицы и Днепр внизу казался каким-то таинственно-заколдованным, звавшим и манившим к себе любого, считавшего себя рыцарем. Вся вода великой реки была в кровавых отблесках, и казалось, сама кровь плавно несется к древнему морю, почти видимом в неведомой дали, унося с собой товарищей, любимых, родину и саму жизнь в надвигающийся кровавый мрак народной войны.

Богдан железной рукой отмахнул, как кружащихся вокруг него ворон, злые предчувствия, страх неизвестности и тревогу за доверившихся ему казацких рыцарей и крестьянских хлопцев. Теперь у него было пять тысяч бойцов и целый речной флот, против двадцати тысяч жолнеров Потоцкого, среди которых находились четыре тысячи реестровиков, трех тысяч солдат Конецпольского и шести тысяч панов Вишневецкого. Хорошо бы их перессорить, подумал гетман, этих магнатов и нобилей, для которых главное не сама победа, а только то, кто будет впереди победного войска.

* * *

Гетман готовил новые казацкие полки для отчаянной атаки Потоцкого, понимая что без победы над ним никакой революции не поднять, и рассылал по всей Речи Посполитой сенаторам, маршалкам, подскарбиям, канцлеру письма, письма, письма, пытаясь объяснить будущее тем, кто не хотел о нем слышать:

«Человек просто так не бунтует. Он всегда противится неправде, гнету и насилию. Мы, украинцы, не будем носить кандалы неволи и рабства на своей собственной земле. Мы не станем рабами и быдлом, и не испугают нас ни кровь, ни смерть, потому что казаки не хотят навлечь на свой народ вечный позор рабства, а его геройскую честь превратить в бесчестье.

Общая идея борьбы за право существования на земле, за право иметь свою государственность, всегда поднимает великую народную силу и горе всем тем, кто встанет на ее пути. Такая народная сила пленных не берет. И эту силу против себя создаете и поднимаете вы сами, своей жестокостью и злобой.

Десятилетия вы опять и опять напускаете на нашу землю демонов насилия и разрушения. Ну, что же. Чому буты – тому статысь. Смерть найдет виноватого и за тысячей замков».

Великий коронный гетман Речи Посполитой ждал последние регулярные хоругви и после их прихода не было бы никаких шансов в будущей битве даже у мужества и доблести рыцарей Богдана Хмельницкого, на каждого из которых приходилось бы по пять жолнеров, загкованных в железный армейский строй. Неожиданно отказался присоединится к Потоцкому Вишневецкий со своими уже восемью тысячами обученных частных солдат, вдруг посчитавший, что негоже потомку Гедиминовичей идти в сражение не полководцем. Вслед за Иеремией отказался воевать и мечтавший о личных победных лаврах Александр Конецпольский, вдруг увидевший, что его три тысячи солдат нужны на самом пограничье. Несмотря на это в лагере Потоцкого собралось двадцать пять тысяч отборных жолнеров, прикрытых почти пятью мощными артиллерийскими батареями. Между Черкассами и Корсунью шли бесконечные попойки и гремела бесконечная похвальба о грядущем легком разгроме жалких двух тысяч разбойников-сиромах, плохо обученных и вооруженных. Что-то, правда, давило на сердце Потоцкого, и великий коронный послал на Хортицу двух друзей взбесившегося сотника Богдана – ротмистра Ивана Хмелевского, его друга по львовскому коллегиуму и его кума Михаила Кричевского, того самого спасителя Хмельницкого от тайного убийства наемниками Конецпольского. Польский гетман предложил украинскому гетману сдаться на амнистию и за возврат Субботова и получил прогремевший в Речи Посполитой ответ. Богдан потребовал вывести оккупационные польские войска с территории Украины и отменить Ординацию 1638 года, и это была звонкая пощечина Варшаве, пока не предававшей ей значения.

Гетман Войска Запорожского прекрасно понимал, что стоять на Хортице смерти подобно и решил выманить армию Потоцкого не к почти неприступному Кодаку, к которому сквозь многочисленные заставы шляхетных надворных команд не смогут пробиться никакие подкрепления, а в густонаселенные районы южнее и западнее правого берега Днепра. Новым парламентерам почему-то неуютно чувствовавшего себя Потоцкого казачий гетман заявил, что требует выдать себе на суд Чаплинского и переговоры тут же зашли в тупик. Хмельницкий понимал, что Варшава попробует поднять на него Москву, и послал к восточному соседу послов с сообщением, что он с татарской ордой идет на Киев, а русскому царству всегда будет другом. Вскоре в Кремле с усмешкой читали грамоту польского сената, привезенную срочным посольством: «Тысяча казаков-своевольников бежала на Запорожье, а старшим у них хлоп Хмельницкий поднял татар и думает донских казаков подбить на поход на Москву». Единственный умный дьяк Посольского приказа Леонтий Ордин-Нащекин, вскоре за свои редкие в боярстве таланты отправленный в опалу, весело спросил у главы польского посольства, должна ли Москва, в соответствии с союзным договором прошлого года, спасать великую и сильную Варшаву от тысячи гультяев, злодиев и шахраев и смех от очередного сенатского идиотизма тут же прокатился по Европе.

«Тайные недоброжелатели казацкого гетмана», посланные Хмельницким к Потоцкому, донесли, что бунтовщики вышли из Запорожья на Чигирин и радостный коронный гетман тут же решил отсечь казаков от Сечи и уничтожить. Потоцкий, пытаясь возвеличить свои великие заслуги в разгроме нового и, казалось, последнего запорожского мятежа, писал Владиславу IV: «Вроде бы легкое дело уничтожить пятьсот бунтовщиков, но я двинулся против этих малых с войском, потому что эти пятьсот подняли бунт в сговоре со всеми казацкими полками и со всей Украиной. Этот безрассудный Хмельницкий не преклонится перед милостью. Ничто на него не действует. Он отправил ко мне моих послов с требованием, чтобы коренное войско вышло из Украины, чтобы паны полковники со своей свитой были из казацких полков удалены, чтобы правительственная ординация о казаках была уничтожена. У Хмельницкого уже значительное войско и татары, и упаси боже, чтобы он вышел с ним на Украину».

Если бы Потоцкий действительно беспокоился о подавлении бунта, справедливо и заслуженного панятами, то великий коронный гетман не заливался бы четыре месяца старкой в Черкассах, а стер бы хлопа Хмельницкого с украинской карты. Потоцкий не имел ни малейшего представления о том, что происходило на Хортице, получая дезинформацию о бунте только из рук казацкого гетмана, перехватившего всех коронных доносчиков. Задержанные и изуверски пытаемые в Черкассах посланцы Хмельницкого молчали о батьке Богдане насмерть, и именно это смертельное молчание беспокоило коронного гетмана. Две тысячи казаков-разбойников его не пугали, но для полного триумфа в Речи Посполитой их было все же маловато, и Потоцкий решил отправить на перехват Хмельницкого под Чигирином только своего сына Стефана, а затем зажать бунтовщика с двух сторон, перебить вместе с казаками все местное население и доложить о десяти тысячах убитых его доблестным войском запорожских сиромахах, чтобы получить награды как новый спаситель отечества. На военном совете Потоцкий сделал то, о чем мечтал Богдан и разделил оккупационную армию надвое:

– Стыдно посылать большое войско против шайки отверженных и подлых хлопов. Чем меньше будет наш отряд, который истребит эту сволочь, тем больше славы.

Теплым апрельским днем из Черкасс вышли десять тысяч воинов под началом двадцатишестилетнего, не нюхавшего, впрочем, как и его отец, пороха, Стефана Потоцкого. Правым берегом Днепра двигались четыре тысячи жолнеров с пушками и две тысячи реестровых казаков главного комиссара Яцека Шемберга. Еще две тысячи реестровиков под командой верных Потоцкому войсковых есаулов Ивана Барабаша и Ильяша Караимовича вместе с двумя тысячами польских наемников поплыли по Днепру. Обе войсковые группы должны были обойти разбойников Хмельницкого с двух сторон, встретиться у Кодака с тысячным гарнизоном и отрезать бунтовщикам пути отхода на Запорожье.

Потоцкий лично провожал на смерть своего Стефана, и шесть тысяч поляков ревели ему vivat.

– Пройдите степи и леса, разорите Сечь, дотла уничтожьте презренное общество и приведите зачинщиков на казнь. Иди, сын, и пусть твоя слава войдет в историю!

Хмельницкий тут же узнал, что половина армии Потоцкого, в которой было четыре тысячи реестровых казаков, двумя группами вышла из Черкасс, чтобы у Чигирина отсечь его от Запорожской Сечи и взять в клещи. Казацкий гетман решил опередить поляков, атаковать и разбить Стефана Потоцкого по частям и затем ударить по Потоцкому-отцу и Калиновскому. Теплым апрельским днем в Запорожской Сечи разом ударили три пушки, созывая казаков на майдан.

От огромного количества вооруженных казаков майдан чуть не треснул, но раду успели перенести на правый берег Днепра в привольную степь. Густыми рядами стояли сосредоточенные казаки и над их грозным четырехугольником, покрытым морем шапок с выпущенными алыми верхами, лесом торчали мушкеты и пики, а позади грудились целые табуны оседланных коней. Было тихо и только шелестел говор многотысячного войска, разрезаемый отрывистыми распоряжениями полковников.

В центре, у небольшой группы старшин в разноцветных кунтушах, тихо колыхалось славное малиновое казацкое знамя, украшенное золотой бахромой и кистями, стояли еще хоругви и позолоченные бунчуки, прапоры и значки с конскими гривами под позолоченными яблоками.

Одетый уже по-походному Богдан был внешне спокоен. Все было решено и обговорено, и кошевой атаман Запорожской Сечи почти буднично объявил всему геройскому товариществу, что «наш гетман Богдан Хмельницкий решился на военное дело против поляков за их безмерные обиды и тяжести» и сообщил о поддержке похода крымской ордой. Богдан поднял изукрашенную бирюзой гетманскую булаву, и вокруг мгновенно ударила тишина.

– Нет в Речи Посполитой другого права, кроме права железа и огня. Мы искали у судов защиты – суды смеялись над нами. То, что не отдают нам по праву – мы возьмем силой! Переполнилась чаша терпения и уже льется из нее горе через край. Небо разорвалось и должны мы отомстить ляхам за все: за себя за народ, за веру. Судьба Польши должна свершиться!

Заколыхалась и взревела вся степь:

– Слава и честь гетману Богдану! Слава!

Вскипел воздух вокруг и понеслось эхо от днепровских берегов до всех гаев и лугов украинских. Загрохотали котлы-барабаны, ударили залпы орудий с валов Запорожской Сечи и восставшее войско вырушило в смертельный поход за свободу родины. Передние конные лавы разлетелись по обе стороны крыльями, а в центре грозно зашагали пешие полки, в огромном казацком четырехугольнике из окованных железом возов, которые легко могли вобрать в себя всю шедшую рядами пехоту. Шумело впереди родное малиновое знамя и передавали друг другу завзятые хлопцы слова своего героя Богдана: «Идет на нас, паны-братья, враг двумя отрядами, землей и водой. Приказываю вам не скупиться на горячие приветы давно жданным гостям!»

Через три дня после выхода десятитысячного войска Стефана Потоцкого из Черкасс, пять тысяч казаков и четыре тысячи татар двигались им навстречу и на перехват левым берегом Базавлука, по правому берегу Днепра и его притоку Ингульцу. Хмельницкий с войском шел тихо и мягко на невесомых кошачьих лапах. За семь дней надо было пройти сто пятьдесят километров и встретить поляков и своих реестровиков в районе, где вскоре появятся новые местечки Веселые Терны и Пятихатки. Богдан всегда будет навязывать врагу свои сражения там, где он их не ждет и всегда между противниками будет водная преграда. Даже через века ангажированные злобой и отсутствием профессионализма польские историки будут, как всегда гонорово, писать, что казак Хмель всегда прятал свои полки за реками, ибо не выдерживали они прямого удара железных хоругвей Речи Посполитой. Какая чепуха! Мастер боя Хмельницкий всегда выигрывал битвы не только ударами в лоб, традиционно сопровождаемыми огромными потерями, а гениальным маневром и перевесом сил на направлении главного удара, сопровождаемыми великолепной артиллерийской поддержкой и героизмом его славных рыцарей. Казаки, лучшая пехота Европы, поднимали на свои огромные пики крылатых шляхетных гусар вместе с конями и гибли сами под ударами их страшных метровых палашей. Для гения Богдана каждая украинская жизнь была на вес золота и гибель любого из его хлопцев-героев отрывала у него кусок пылавшего любовью к людям и родине сердца. Он учил своих рыцарей-полковников побеждать не числом, а умением и его битвы, особенно сражение под Батогом, будут изучать и Суворов и Наполеон, и все военные училища и академии Европы. Шел Богдан Хмельницкий навстречу Стефану Потоцкому, и уже где-то вдалеке небольшая украинская река катила и катила вперед и вперед свои замутненные глиной Желтые Воды.

Гудела земля под копытами тысяч и тысяч копыт коней восставшего на возмездие казацкого войска и говорила своему герою: «Иди вперед, Богом данный, твердо и смело, ибо если остановиться на половине дороги, то скатишься вниз. Иди, и поднимутся все вслед за тобой. И горе тебе, тому, перед кем города будут открывать свои ворота, если вдруг в появившейся гордыне своей ты забудешь народ и веру, если только для себя соблазнишь ты на смерть хоть единого из малых сих. Дерзай, Богдан, и легионы ринутся в битву вместе с тобой!»

* * *

Богдан Хмельницкий, стратег и мастер политической интриги, совершенно не собирался повторять традиционные ошибки казацких восстаний и в очередной раз наступать на грабли Речи Посполитой, успевавшей подавить бунты до народного вмешательства в мятежи. Гетман прекрасно понимал, что шляхетскую победу нужно искать только в атаке, в которой должны участвовать не только малочисленное перед огромной Польской Короной казацкое товарищество, но и посполитые, собранные со всех украинских земель. Именно этот страшный по силе двойной удар может свалить колоссального, хоть и насквозь глиняного польского колосса, но даже это будет только началом независимости Украины. Магнаты, нобили, королята будут набирать наемников в Европе до последнего и бросать в горнило народной войны. Появляющейся Украинской державе нужны внешние государственные союзники и привлечение к первой атаке на шляхту Крымского ханства положит основание договорам с соседними странами, которых Хмельницкий добьется несмотря ни на что!

Казацкий гетман нового нарождающегося государства – войска был хладнокровным мастером боя, непринужденно и легко ориентировавшимся в боевой обстановке. Богдан мог мгновенно собрать полки своих рыцарей в кулак, изменить направление удара и в месте с ним весь план сражения и всей войны. Его окружала когорта витязей-побратимов, прошедших огонь и воду сражений в Европе и на Черном море. Хмельницкий отдавал себе отчет, что без победного разгрома оккупационной двадцатипятитысячной армии Николая Потоцкого народ на революцию не успеет, а значит, войско великого коронного гетмана Речи Посполитой должно быть разбито. Богдан всегда был уверен в том, что в битве сабли и ума всегда побеждает ум и собирался это доказать уже в 1648 году, понимая, что в случае непобеды нового года у него уже не будет. Пять тысяч отчаянных казацких бойцов, у которых вдруг сделалось одно сердце, суровые и безмолвные шли вперед победить или умереть. Все понимали, что вот-вот должна свершиться не только судьба Польской Короны, но и доля Украины.

Справа от войска Хмельницкого вел свою четырехтысячную орду Тугай-бей. Богдан помнил, что Александр Македонский всегда выигрывал битвы своим страшным косым ударом с правого фланга. У казаков мало конных полков и татарские всадники восполнят эту очень важную брешь в Войске Запорожском, в котором пока еще не было даже пушек, в середине XVII столетия уже игравших важнейшую роль в битвах. Гетман Богдан Хмельницкий остановил своего белого аргамака на древнем кургане и стал вглядываться вправо, где нес и нес свои нескончаемые воды невидимый в весенней дали Славутич. Где-то там Иван Ганджа со своим полком перехватывал четырехтысячную войсковую группу шедших морем наемников и реестровиков. Увести своих казаков к Хмельницкому, оставив в тылу две тысячи беспринципных наемных вояк, было мало, и Хмельницкий понимал, что сам должен быть на берегу Днепра там, где высадятся полки. Вот только надо осадить и запутать Стефана Потоцкого с его панцирными хоругвями и почти тридцатью пушками, из которых четыре были убойными тяжелыми мортирами.

Сразу три разведывательных отряда вдруг выявились из горизонта и подлетевшие чубатые хлопцы доложили батьке Богдану, что в пяти километрах чуть севернее бежит речка Желтые Воды, а в двадцати пяти километрах за ней не спеша двигаются польские хоругви с прапором гетманского Стефана Потоцкого. Хмельницкий не собирался атаковать в лоб прикрытые десятками пушек панцирные полки. Гетман первым подскакал к реке и приказал войску окапываться. «Табор» – прозвучала многоголосая команда и казаки быстро разобрали с возов наготовленные заранее заступы и рогожи. Подошедшие на следующий день к Желтым Водам полки гетманенка увидели, как с другого берега на них внимательно смотрел полностью готовый казацкий лагерь, укрепленный по лучшим запорожским и европейским образцам. 19 апреля 1648 года два вражеских войска встали друг против друга.

В подзорную трубу было хорошо видно, как разъезжает по строившемуся польскому лагерю Стефан Потоцкий в позолоченных доспехах и под леопардовой шкурой. Хмельницкий понимал, что приставленные к гетманенку отцом опытные советники во главе со Стефаном Чарнецким объяснили начинающему полководцу, что дело пошло совсем не так, как хотелось и виделось из пьяных Черкасс. Нельзя атаковать восставших казаков, которых вдруг оказалось намного больше, чем жалкие две тысячи, да еще и прикрытых татарской ордой. Нужно ждать вторую днепровскую группу Барабаша и Караимовича, которая ударит Хмельницкого сзади. Чарнецкий мудро предложил не атаковать, а отступить и дожидаться войска великого коронного гетмана, но вспыхнувший от ожидания возможной славной победы Стефан Потоцкий почти закричал, что никогда не отступит перед никчемными хлопами. Польше еще не раз придется кроваво расплачиваться за никчемных полководцев, поставленных многомудрым неподкупным сенатом руководить войсками. Дело житейское. Хмельницкий подождет реестровиков от Днепра, и тогда увидим, чья сабля лучше рубит вражеское железо.

Военный совет польского войска решил дожидаться второго отряда от Днепра и атаковать бунтовщиков двойным ударом до полного уничтожения. Богдан тут же понял, что все идет как он задумал, и помчался на помощь Гандже, понимая, как много решается на днепровских кручах. Добрые казаки, а позаочи могут и не поверить даже геройскому гетманскому полковнику. Гетман почти физически ощущал, как качаются весы казацкой победы. Ему уже доложили, что завтра байдары морской группы встанут прямо напротив казацкого лагеря у Желтых Вод чуть ниже Кременчуга, между левыми днепровскими протоками Ворсклой и Орелью и будет до них чуть больше ста километров. Неси, аргамак, своего Богдана туда, где его ждут и не ждут. Скачи, боевой конь и пусть ветер дует тебе в спину всегда.

24 апреля представители реестровых полков тайно собрались на черную раду, слушать Ивана Ганджу, красноречивого витязя победы или смерти. Все понимали, что не победа в бунте означает смерть восставших, и все шло совсем не так просто, как виделось полгода назад из чигиринской рощи. Громкий голос хмельницкого полковника хорошо слышали все собравшиеся воины:

– Вы за костелы или за божьи церкви? Будете помогать Польской Короне, чтобы она заплатила вам неволей? Разве не Украина – матерь ваша? Хмельницкий уже стоит с полками против польских хоругвей, ставитесь и вы с ним против шляхты. На ноги, хлопцы! Тот, кто как Каин поднимет руку на брата – такому проклятому аспиду не будет помилования ни на том, ни на этом свете! Не поднимем же вооруженную руку на борцов за наше общее дело. Пусть поглотит нас Славутич за такую пекельную справу!

Ведший реестровиков Михаил Кричевский, половина Корсунского полка которого уже перешла к Хмельницкому еще в Запорожской Сечи, рассудительно сказал, что без разоружения двух тысяч идущих с ними наемников к гетману идти нельзя, а значит, реестровики просто полягут в битве с ними, ибо победить легкой казацкой пехоте равного ей по количеству закованного в доспехи противника в открытом бою нельзя. Это был тупик и опытные полковники Ганджа и Кричевский решили тут же послать за Богданом.

Внезапно высокий днепровский берег покрылся серыми казацкими свитками и все увидели сидевшего на боевом коне гетмана, за которым лавой раскатились его геройские всадники, примчавшиеся на помощь своим товарищам. Казалось, все четыре тысячи бойцов услышали его трубный голос:

– Привет вам дети мои, от ваших братьев в цепях, от матери Украины и от меня, ее слуги. Одна душа у нас и одна правда, один ум и одно сердце, одна ярость и один гнев. Встанем же за поруганную веру и родную землю, опоганенную панством, за обращаемый в быдло народ. Не дадим врагу терзать нашу родину. Вперед, за правду и волю, и впереди нас всегда будет лететь крылатая победа!

Одним сердцем ответили Богдану казацкие полки:

– Мы все пойдем за тобой на поляков! Насильная присяга нам не присяга. Веди, батька, на ляхов и погибель панству! Отомстим тем, кто называет нас хлопами!

Продажных войсковых есаулов Барабаша и Кареимовича зарубили, почти не заметив, и казаки, вдруг поддержанные невесть откуда взявшимися боевыи чайками, быстро окружили две тысячи наемников. Служившие за плату жолнеры сдаваться не стали, поскольку при этом теряли жалованье, и поэтому в недолгой яростной схватке им пришлось потерять только жизнь, а не наемные деньги. Хмельницкий помчался к оставленным Желтым Водам, а наказной атаман Федор Джеджалий повел реестровиков за ним. Казацкие разъезды успели перехватить двух лазутчиков, посланным комендантом Кодака Гродзинским к Стефану Потоцкому: «Сообщаю моему любезному пану печальную весть – 24 апреля около Каменного Затона, шедшее водой Запорожское Войско, взбунтовалось и побило полковников и старшину». Шли казацкие полки к батьке гетману и катилась впереди них волна жуткого боевого смеха, предшественника победы: «Цо, пышное панство, щось не тэ, шо мэтэ? Зачекайте трохи, бо идем до вас гуртом на вечерю. Ждите, ляхи, пошлем вас к вашим любимым дьяблам на бигос. Не таковы вы совсем, чтобы вас миловать!»

Неведомыми путями услышала этот еще неслышимый грозный смех полудалекая окрестная шляхта и послышался вокруг Днепра шорох разговоров непобедимого в корчмах и балах гонорового панства: «Ясновельможные, как бы собственные хлопы не наделяли бигоса из наших потрохов и не сварили из них себе на потеху добрый борщ. Мы не можем рисковать собой в этой надвигающейся буре, ведь мы же защитники Отчизны!» В мае 1648 года ни о какой поддержке армии Николая Потоцкого многими расстроившимися надворными шляхетскими командами и хоругвями Вишневецкого и Конецпольского уже не могло быть и речи.

В ночь на 2 мая две тысячи днепровских реестровиков незаметно вошли в лагерь Богдана Хмельницкого, которому была нужна не просто победа, а полный убийственный разгром войска Стефана Потоцкого, так и не узнавшего о том, что Днепр никогда не посылает подкреплений своим врагам. Семь тысяч взбунтовавшихся казаков с четырьмя тысячами татарских всадников на правом фланге стояли против четырех тысяч польских жолнеров и двух тысяч своих реестровых товарищей по оружию, и Хмельницкий не собирался давать Стефану Потоцкому ни одного шанса не только для победы, но даже для спасения. Весть о полном смертельном разгроме полков регулярной армии Речи Посполитой должна была лететь впереди победившего казацкого войска и сковывать привычным страхом Польскую Корону.

2 мая на виду всего польского лагеря гетман Богдан Хмельницкий провел торжественный смотр своих полков, услышавших его громовые слова, докатывавшиеся, казалось, и до пышного шатра Стефана Потоцкого, раскинувшегося на левом берегу Желтых Вод:

– Рыцари-братья! Мы взялись за сабли не ради славы и добычи, а ради обороны наших жен и детей и самой жизни. Поляки, в благодарность за то, что мы проливали кровь, обороняя и расширяя Польскую Корону, отнимают у нас честь, вольность и веру. Не будем же мы невольниками на своей собственной земле, постоим за мать Украину и весь наш народ!

Все народы защищают вечно свою жизнь, свободу и собственность, даже звери и птицы до изнеможения защищают норы и гнезда свои. Не будем влачить тяжкие оковы рабства в постыдной неволе! Ляхи – наши непримиримые враги. Они уже все отнимают у нас, даже честь, права, собственность и свободу говорить и верить. Осталась при нас наша жизнь, но и та ненадежна, преисполнена горестей, страхов и отчаяния.

Предки наши, известные всему миру со времен Киевской Руси, соединяясь с литвинами и поляками добровольно и ради общей защиты от врагов, пришли в общий союз разом с собственной природной землей, со всеми своими городами, селениями и законами. Поляки ничего ни нам, ни литвинам не давали ни за грош, хотя заслуги наши известны всей Европе, да и сами поляки очевидно доказывали это своими хрониками.

Пролитая за Польскую корону кровь наша и гибель на полях ратных тысяч наших воинов награждаются от поляков одним презрением, насилием и тиранством, презрительно называют они нас хлопами и схизматами.

Вспомните недавние жертвы наших воинов, преданных коварством и изменой и замученных поляками самым неслыханным варварством. Вспомните сожженных живьем в медных быках наших гетманов Наливайко и Сулиму, вспомните отрубленные головы наших полковников, которых ляхи на решетках жарили, колесовали и жилы из живых тянули и всеми лютейшими муками лишали жизни. Все рыцари наши замучены за отечество свое, за свободу и за веру отцов наших, презираемых Польшей. Эти мученики, убитые, вопиют нам из гробов своих, требуя за невинную кровь отмщения, и зовут вас на оборону отечества своего!

Над лагерем загремел тысячеголосый крик:

– Отомстим за страдальцев наших и за поругание веры нашей или умрем со славой! Клянемся тебе, гетман Богдан, служить верой и правдой своему народу, святой церкви и матери нашей Украине! Веди нас, Богдан, куда честь, польза и отвага наша требует во славу Отчизны!

Утром 3 мая Богдан Хмельницкий послал в лагерь Потоцкого парламентеров: «Не губите, панове, себя понапрасну. Победа в моих руках, но я не хочу вашей крови. Уйдите с казацкой дороги!» Никто в польском лагере ничего не понимал и это было именно то, чего хотел казацкий гетман, создававший у врагов привычный им хаос. Утром 5 мая был назначен бой.

На уже горячем майском рассвете казацкие полки стояли готовые к атаке. Через небольшую реку было видно, что десятки польских пушек четырьмя батареями были выставлены по фронту и левому флангу лагерного прямоугольника. Хмельницкий еще ночью обсудил с полковниками план предстоящего боя. Бойцы Кривоноса слева перейдут реку и имитируют удар на сильное польское правое крыло и постараются выманить хоругви гетманенка из лагеря на открытое место и тогда по ним ударят главные казацкие силы в лоб, а татары с тыла. Если поляки не выйдут из укреплений, Кривонос завяжет бой на своем месте, а реестровые полки Джеджалия и Кричевского ударят на поляков справа на их левое крыло, а за ними конники Богуна и Ганджи зайдут панам в тыл. Со стороны Кривоноса в тыл Стефану Потоцкому пойдут и татары Тугай-бея. Если поляки засядут в укреплениях, их нужно отсечь от воды и на майской жаре они сломаются в три дня. Никто из восставших в лобовую атаку на убийственные орудийные батареи не пойдет. Гетман выехал к казацкому строю и произнес свою первую речь перед боем:

– Рыцари-молодцы славного Войска Запорожского! Настоял час поднять наше грозное для врагов оружие. Не страшитесь этих пугал в леопардовых шкурах. Наши отцы были их наголову, а вы – сыны тех же могучих предков. Пусть ляхи пугают себя этими пятнистыми попонами и перьями на шапках. Вспомните славу дедов ваших, которые мужеством и отвагой разнесли ее по всему свету. Вы одного с ними дерева дети. Покажите, хлопцы, свое завзятье шляхте и добудьте славы рыцарства. Пришел час постоять грудью за православную веру. Кто за Бога, за того Бог! Гей, витязи, сегодня наша главная битва, сейчас либо пан, либо пропал, а победа – в наших руках!

Договорил Богдан и тут же пошел затяжной весенний дождь, предвещавший удачу. Заулыбались казаки, видя, как быстро размокает еще не засохшая с морозной зимы земля, а значит, железные крылатые гусары не смогут разогнаться в свою смертельную атаку. Четыре реестровые пушки Кричевского повели частый неприцельный огонь по противнику и черный дым быстро и полностью затянул Казацкий фронт, скрыв перестроения полков к атаке.

Бойцы Кривоноса быстро перешли неглубокие Желтые Воды и атаковали польский лагерь с его правой стороны, ведя непрекращающийся огонь из самопалов и мушкетов. Хмельницкий видел, как всадник в леопардовой шкуре начал выводить конные полки на казаков, но тут же был остановлен что-то громко кричащими полковниками. Богдан поднял булаву и качнул ее вправо – реестровые полки Джеджалия пошли в атаку на польский лагерь с его левой стороны. Казаки и поляки сцепились и пороховой дым стал затягивать поле боя.

Тугай-бей с ордой остался на месте, но всадники Богуна и Ганджи зашли в тыл польского лагеря и открыли там частую стрельбу. Шановное панство заперлось в лагере, обложенном с трех сторон. Сражение продолжалось весь световой день и казаки Кривоноса и Джеджалия смогли слева и справа в трех местах ворваться на валы и закрепиться на них. К вечеру у пушкарей, наконец, отсырел порох и тут же запертые в центре панского лагеря две тысячи реестровиков вырвались за фронтальные укрепления, перескочили Желтые Воды и радостно влетели в промежутки шеренг своих братьев по оружию. Видя, что польские пушки замолчали по всему периметру боя, Хмельницкий сам повел вперед центральные полки Кричевского и отрезал лагерь Потоцкого от воды. Напрасно метался между ретранжементами молодой гетманенок и кричал, жолнерам надсаживая голос:

– Вы хотите быть похожими на овец, разогнанных волками? Панове, ради бога, вперед, лучшие умереть в битве!

В пять часов вечера над польским лагерем поднялся белый флаг, означавший переговоры.

Хмельницкий распорядился вернуть полки Богуна и Ганджи из польского тыла, надеясь, что поляки ночью отступят, а значит, будет полевой бой грудь в грудь и не надо казакам бросаться на бившие и бившие мушкетным огнем окопы. Делегатов во главе с полковником Стефаном Чарнецким уже подводили с завязанными глазами к гетманскому шатру. Начинайте, панове, морочить казацкие головы пустыми разговорами о том, как лучше толочь воду в ступе в то время, как ваши непоеные хоругви пойдут в незаметное отступление к Чигирину. Богдан повернулся к Максиму Кривоносу. Все было ясно, и полковник повел конные полки на перехват, уже начавших отступать хоругвей гетманенка. Через шесть часов в пятнадцати километрах севернее Желтых Вод в урочище Княжие Байраки, на единственной возможной дороге отступления, была готова казацкая засада. Бойцы Кривоноса перекопали путь, сделали засеки и завалы и засели в выкопанные по краям дороги окопы. Полякам опять был оставлен только один выход в чистое поле и у него, пыхатых уже готовился встречать Тугай-бей с четырьмя тысячами своих всадников.

В полночь Хмельницкий наконец спокойно остановил бесконечного Чарнецкого: – Вы, панове, привычно называете зло добром, а черное белым. Вы обещаете смертельно покарать тех, кто справедливо поднялся на своих господ. Эх, гоноровое панство, чья бы корова мычала, а ваша б молчала. У вас, ясновельможные, врожденное желание постоянно любоваться зрелищем смерти и разрушений. Хотите стать святыми, коль не удалось сделаться грешными? Вам не удастся первое, так как уже удалось второе. Это участь всех негодяев. Не тягаться польскому коршуну с казацким соколом, да еще когда за второго татарский беркут. Смотрите, ясные паны, покуштуете и вы казацко-татарской юшки!

Гетман поднял руку и громко спросил у вошедших в шатер еще запыхавшихся караульных хлопцев:

– Ну, что там у Стефана?

– Ляхи вышли из лагеря на север, усталые, идут медленно, везут с собой восемь самых легких пушек. Ганджа и Богун ведут их справа и слева.

Хмельницкий повернулся к смертельно побледневшему Чарнецкому:

– Неужели, полковник, вы всерьез думали, что мы заспим тихое отступление нескольких тысяч солдат? О каком перемирии мы говорили с вами почти шесть часов? О котором нам орудийными залпами расскажет приближающееся войско великого коронного гетмана, с которым вы так жаждете соединиться, что даже бросили двадцать пушек и обоз? Кажется, панове, у вас что-то пошло не так, как вы хотели? Идите, полковник, догоняйте своего начального гетманенка и не забудьте передать ему, что не хочет коза на торг, а ведут. Do zobaczenia szanownеmu panstwu.

Утром 6 мая три с половиной тысячи польских жолнеров, усталые и измученные тяжелым боем и ночным переходом, вошли в Княжие Байраки, наткнулись на засаду Кривоноса, были обстреляны, развернуться к бою не смогли, перемешались, получили удар сзади не опоздавшим Хмельницким, бросили пушки и, убиваемые с четырех сторон, прорвались в специально оставленный для них проход, где в минуты были стерты заждавшимися их татарскими всадниками Тугай-бея, бравшего в плен только самых знатных шляхтичей в богатой одежде и оружии. В соответствии с договором, все взятые казаками в плен польские командиры во главе со Стефаном Чарнецким и Яцеком Шомбергом, кроме погибшего от ран Стефана Потоцкого, были переданы Хмельницким Тугай-бею для последующего дорогого выкупа из Крыма и Стамбула.

Радостный Иван Ганджа устанавливал на окованные железом возы двадцать шесть захваченных орудий, а совсем не спавший Михаил Чарнота складывал в тюки польские знамена, прапоры, штандарты, боеприпасы. По всему урочищу собирали брошенное оружие, помогали своим и чужим раненым. Гетман прекрасно понимал, что времени у него уже нет совсем, и утром 7 мая девять тысяч казаков с четырьмя тысячами татар на правом фланге быстрым маршем двинулись к Черкассам, чтобы атаковать пятнадцать тысяч жолнеров великого коронного гетмана Николая Потоцкого, среди котрых было почти две тысячи нанятых украинских драгун. Впереди было почти двести пятьдесят километров пути и Хмельницкий летел и летел впереди победившего войска на своем лихом аргамаке. Казацкая атака коронного войска должна быть молниеносной и Потоцкий узнает о ней, когда она его поразит.

Хмельницкий знал, что в Черкассы к полякам идут подкрепления из западного Бара. Ему уже доложили, что в литовском замке умирает король Речи Посполитой, а, значит, Богдан должен разнести Потоцкого как можно быстрее, несмотря на то, что войск у него намного больше. Смерть Владислава IV значительно усложняла положение восставших казаков. Вся Польская Корона прекрасно знала, что король в своем игрушечном противостоянии против нобилей и магнатов хотел опереться на Войско Запорожское, а значит, и сам мятеж-не-мятеж почти легитимен в глазах общественного мнения, в общем-то отчетливо понимавшего, что несусветные королята быстро ведут Речь Посполитую к заслуженному ею краху. Хмельницкий совершенно не хотел в длительной и кровавой полугражданской войне класть в землю лучших и совершенно незаменимых украинских героев, место которых всегда и неумолимо занимают лучшие из худших и худшие из лучших. После смерти короля грядут новые монаршие выборы и на них должно быть весомым казацкое слово, которое вдруг добьется новых справедливых законов, а значит, будет победа не в озерах невинной крови, а в привычных бумагах. Во время переговоров военные действия не желательны, поэтому Хмельницкому обязательно нужен разгром коронного войска у Черкасс. Казаки разобьют оккупантов, король умрет, и Речь Посполитая со всего своего исполинского уродзонного алчного размаха влетит в межкоролевье без монарха, регулярной армии, гетманов и полковников, в хаосе пьяного панства, управляемого никак сенатным сеймом. Так будет, и тогда посмотрим, гоноровые, как вы будете драть две шкуры с посполитого вола. Я, гетман Войска Запорожского Богдан Хмельницкий, утоплю вас в ваших любимых пустопорожних разговорах и успею создать независимую Украинскую державу. Эх, панове-панове, что же вы так – куда казацкий конь с копытом, туда и шляхетский рак с клешней! И не надо мне говорить, что на Желтых Водах мы пленных не брали. Кто сдавался, остался жив, кто пыхато хамил, отправился в пекло. Вас бы, панята, черт на глубину не нес, вы бы и не потонули. Теперь пишите на своих забрызганных кровью гербах – Когда забираешь чужую жизнь, будь готов отдать свою!

Двигались вперед к Чигирину и Черкассам уже наполовину неостановимые хмельницкие полки, проходя по тридцать километров в день, но еще быстрее от победной реки разлетались по Украине специально собранные к Желтым Водам бандуристы и кобзари, и звенели струны по хуторам и селам, поднимая народ на борьбуза бесценную национальную свободу:

«От Желтых Вод до Княжих Байраков покрылось зеленое поле не весенними цветками, а панскими телами. Лежали паны рядами, вышеривши зубы и ели их собаки и серые волки. Не по одному ляху осталась вдова и дети-сироты. Высыпался Хмель из мешка и нагнал беды ляхам. Напились они желтой водицы, да видно много положили в нее хмеля: не устояли паны на ногах, когда пустились бежать. Да будет погибель ляхам и слава Хмелю-Хмельницкому, освобождающему нашу мать Украину!»

* * *

9 мая конвойная сотня гетмана влетела в радостно-возбужденный Чигирин и Богдан Хмельницкий узнал там от своих товарищей, что Владислав IV почти умер в Литве и счет его жизни пошел на часы; что войско Николая Потоцкого, еще не узнавшего о гибели сына и его войсковой группы, вышло из Черкасс на соединение с ним и в его составе совсем не пятнадцать, а все двадцать пять тысяч жолнеров и это значит, что на одного казака Богдана будет три польских солдата. До Чигирина коронным хоругвям осталось только три перехода и Потоцкий ведет и ведет переговоры с Иеремией Вишневецким, так и не распустившим свои уже восемь тысяч частных жолнеров, о совместных атаках бунтовщиков.

Хмельницкому как воздух была необходима хотя бы неделя, чтобы привести в порядок двигавшееся за ним усталое войско и распределить по полкам новых казаков, дождавшихся его в Чигирине. Давайте, шановые, сыграем в который раз в смертельную игру стратегического обмана. Вы, панове, всегда смотрите на народ только сверху, а что увидишь, глядя сверху вниз? Только то, что покажет вам гений Богдана Хмельницкого!

15—16 мая 1648 года. Корсунь. Гоноровый шляхте нет места на земле!

Коронный и польный гетманы Речи Посполитой не спеша вели войско к Чигирину добивать остатки безоружных голодранцев. Потоцкий и Калиновский с удовольствием беседовали под настоянную на девяти травах старку, стоило бы вообще садиться на коней и вынимать сабли против этой казацкой сволочи, которую можно прогнать одними плитьми. Внезапно все изменилось – 9 мая несколько спасшихся от гибели жолнеров добежали до коронного войска и сообщили о полном уничтожении войсковой группы Стефана Потоцкого во главе с командующим. Испуганно-радостные от случившегося сохранения жизни, шляхтичи наперебой рассказывали о том, что отчаянный Хмельницкий «с силой силенной» отчайдушных рубайголов и несусветной татарской ордой идет в атаку на самого пожизненно-великого Потоцкого и вот-вот войдет в Чигирин, куда уже сбежались казаки со всей Украины. Узнав о бесславной гибели первенца, Николай Потоцкий страшно запил и в мерзком непрощаемом угаре приказал выжечь вокруг войска все украинские села, конечно, вместе с живущими там людьми, стариками, женщинами, детьми.

Узнавшие о гибели тысяч своих товарищей жолнеры так испугались, что находившийся в хоругвях современник позднее писал: «Все наше войско стало так бледно, как бледна прибитая морозом трава, когда после холодной ночи всходит солнце». Со страху и по любимой привычке государственные солдаты выполнили изуверский приказ коронного садиста и в радиусе семи километров от лагеря пьющего без умолку Николая Потоцкого стерли все живое и мертвое, имеющее отношение к Украине. Они не знали, что навстречу жолнерам-злодеям из Чигирина уже вышло казацкое войско, что созданные и полностью укомплелктованные Чигиринский, Черкасский, Корсунский, Белоцерковский, Переяславский и Каневский полки ведут Максим Кривонос, который при вести о потоцкой резне, сам выковал себе страшную саблю по своей ужасной силе, Иван Богун, «воин львиной смелости и лисьей хитрости, которого и пуля не берет и черт со страхом обходит», великолепные Данила Нечай, Михаил Чарнота, Лука Мозыря, Иван Вишняк и Михаил Кричевский.

По приказу Богдана Хмельницкого Иван Ганджа успел из захваченных пушек организовать три полновесные артиллерийские батареи, свободно передвигавшиеся на конских и воловьих упряжках, а запорожские полки вел Мартын Небаба, и эти слухи-новости, конечно, не обрадовали коронных преступников, остановивших свой чигиринский поход. Польская армия нервно читала универсал Хмельницкого Украине, отправленный им еще из Желтых Вод: «Родина! Над твоими детьми, женами, матерями нависла жесткая шляхетская сабля, сея везде плач и рыдания. Выбьем панскую саблю и отшвырнем ее до Вислы!»

* * *

Никто из казацких полковников на прошедшем быстром гетманском совете не призывал мчаться сломя голову вперед, чтобы лечь трупами перед намного сильнейшими поляками. Опытные витязи украинского народа прекрасно знали, что победа, конечно, поощряет отважных, но всегда карает безумных.

12 мая на регулярную армию Польской Короны шло отмобилизованное казацкое войско, слабое только своей вдвое меньшей от поляков численностью. Чтобы выбить количественный козырь из рук Потоцкого, почти не спавший Хмельницкий подготовил стратегический обман и осуществил его с помощью украинских героев.

Передовые сторожевые жолнерские отряды взяли нарвавшегося на них бунтовщика казака Максима Галагана, одновременно с которым в другом месте к Потоцкому перебежал от Желтых Вод значный реестровый казак Самойло Зарудный, прекрасно знавший местность. О планах Хмельницкого насмерть молчали все запытанные коронными казаки и поэтому поляки были напугано довольны, когда под пытками Галаган признался в муках и кусках собственного мяса:

– Нашим счета не знаю, потому что с каждым часом их становится все больше, а татар с Тугай-беем много тысяч и сам хан с ордой скоро будет здесь! На Галагана палачи одели страшные красные сапоги и герой признался, что у Хмельницкого сорок семь тысяч казаков, а татар с ханом будет еще пятьдесят тысяч воинов.

Понимавшие угрозу смерти как никто, коронные любители сладко-никчемной жизни собрали военный совет, начавшийся с рыданий пьяно-трезвого гетмана-убийцы Николая Потоцкого:

– О, сын мой! Зачем ты поменял булаву на могильную лопату? Я залью твою могилу хлопской кровью, оставлю им только выжженную землю, черную и обугленную! Табун быдла предательски погубил наше воинство. Я не успокоюсь, пока не накажу презренных хлопов, отомщу за их вероломство и покараю всех тех, кто напал на своих господ!

Мартын Калиновский предложил поверить изувеченному пытками Галагану, отступить на хорошую позицию, дождаться подкрепления и выяснить все о Хмельницком. Потоцкого, отдававшего несуразные приказы, но не шедшего на Чигирин, офицеры уже не слушали. На совет вызвали реестровика Самойло Зарудного, который показал на плохонькой карте прекрасную позицию в десяти километрах от Корсуни в направлении к Богуславу. Никто из панов не обратил внимания на то, что еще в десяти километрах северо-западнее от отличной позиции у Корсуни, располагался подобно Княжим Байракам, узкая и лесистая Гороховая Дубрава с Крутой Балкой. Ясновельможное панство вальяжно заявило, что у Корсуни двадцать пять тысяч поляков легко отобьются от стотысячного быдла, и герой Самойло Зарудный повел армию Потоцкого в хмельницкую засаду, которая пока еще была только совсем условной.

У Польской Короны на Украине совсем не действовала разведывательная служба как, впрочем, не действовали ни государство, ни закон. Сами поляки писали о Речи Посполитой 1648 года: «Некуда правду деть, у нас тогда была страшная безалаберщина, несмотря на то, что неприятель стоял над самой шеей. Со всех сторон без помех собиралась к Хмельницкому казацкая саранча, а хлопы чуть ли не мимо коронного панского войска провозили к восставшим съестные припасы и гласно величали своего гетмана спасителем всего народа и защитником своей религии».

То ли отступали, то ли бежали к Корсуни регулярные коронные хоругви, и казалось им, что с ближнего совсем юга ползут на них огромные клубы пыли, которую поднимали специально посланные Хмельницким казаки, дымившие один за троих. Бежали жолнеры и шляхтичи и уже хорошо слышали, как сверху и снизу, справа и слева, спереди и сзади почти громом звенели струны сотен и сотен бандур и кобз: «Воскликнул казацкий батько Хмельницкий: Эй, друзья-молодцы, братья-казаки принимайтесь варить с ляхами пиво, ляшский солод – казацкая вода, ляшские дрова – казацкие труды!» Выжигали вокруг себя все и вся гоноровые шляхтичи, а вокруг коронного войска в ответ и отместку за коронные зверства уже горели панские маентки, уже никто не давал никому пощады потому, что убитых оживить нельзя. Трясся в карете впереди своих хоругвей пропитанный алкоголем великий коронный гетман Речи Посполитой и довольно смотрел на дело своих рук, прекрасно зная, что никто не скажет ему в опухшее от старки лицо-харю:

– У тебя, ясновельможный, невинные глаза, как у всех негодяев!

В не желавшем умирать за чужие доходы коронном войске послышались разговоры: «Что из того, если мы победим Хмельницкого? Гнездо мятежа в Украине плодовито. Даже если бы мы были сторукие гиганты, то и тогда бы не совладали с этой казацкой гидрой, у которой вместо одной срубленной головы вырастают десять. Если мы погубим наше войско, то для Речи Посполитой случится великая беда. На бога, панове отступаем». Отступали шляхтичи во главе с Потоцким и жгли Украину везде, куда могли дотянуться, инстинктивно понимая, что уже никогда не вернутся на ее молочные реки и кисельные берега, слыша слова Хмельницкого, что польское войско само зажгло себе погребальные факелы.

* * *

В ночь на 14 мая польское войско у Корсуни встало на прекрасной позиции, имея между собой и догонявшими их казаками реку Рось. Это была сильная боевая позиция на возвышенности, и выбить с нее десятки тысяч хорошо вооруженных и обученных жолнеров можно было только в кровопролитном бою грудь в грудь, при условии, что атакующих втрое больше защищающихся. Поляки быстро успокоились и приободрились, жолнеры быстро возводили в прямоугольном шляхетном лагере высокие валы, выкапывали глубокие рвы и окопы, а из коронных шатров на холме под звон серебряных чарок и келехов уже раздавались гоноровые разговоры, которые не мог слушать даже заткнувший уши Вседержитель:

– Ясновельможный так все село и сжег дотла? Со всеми хлопами? Вот начадил быдлятиной сильно!

– Досконале! Не манерничать надо со скотами, а лить им сала за шкуру.

– У меня, проше пана, если хлопы чуть слово скажут, сейчас их на кол и падла их не велю хоронить, а бросать по полям.

– Отлично удобрение, ясный пане.

– Панове, остановитесь! После вас ничего не останется ни богу свечка, ни черту кочерга! До правды, чуть что – я всех на свой суд, и тут же у меня все виноваты. Конфисковал имущество, проше пана, и wszistko w porzadku.

– Остроумно и досконале, ясновельможное панство. Нет никакого украинского народа, есть только наше рабочее быдло.

Не понимали шановные и гоноровые шляхтичи, что подобного слова могут произносить только нелюди, и вот-вот заговорят долго слушавшие панские беседы казаки. Так заговорят, что враз опухнут чертовы панские уши от казацких речей.

* * *

К вечеру 14 мая у Роси встало подошедшее от Чигирина восставшее войско Богдана Хмельницкого, все успевшего и все подготовившего. Казаки быстро стали строить свой оборонный табор и тут же через недалекую речную воду с пропахшего спиртным и уже укрепленного польского лагеря донеслось:

– Эй, собаки, сколько всего быдла в вашем лагере?

Казацкий ответ был мгновенным:

– Хлопцы с собой быдла не брали, завтра возьмем в вашем лагере.

Даже опешившие от жутко-веселого ответа шляхтичи понимали, что следующим утром прогремит решающий бой только для Украины, но не для Польской Короны. Погибнут рыцари Хмельницкого и негде будет взять других опытных бойцов, а значит, конец украинскому народу. Погибнет польская армия и король объявит в Речи Посполитой всеобщее шляхетское ополчение, королята оплатят новых наемников из Германии и Швейцарии, и все начнется сначала. Чем ты думал, Хмельницкий, когда поднимал бунт? Ты здорово помог гоноровому панству, бывший чигиринский сотник. Видно, напрасно говорили в Варшаве, что сам Конде Великий называл тебя природным полководцем. Завтра мы разобъем тебя, Зиновий-Болгдан и не возьмем в плен ни одного твоего схизмата. У Украины больше не будет казаков, а значит, не будет и Украины. У тебя, казацкий атаман, стоит за Росью пятнадцать тысяч твоих лайдаков и четыре тысячи татар. А где же твои сто тысяч хлопов? Интересно, твои пушкари умеют стрелять из притащенных к Роси орудий? В нашем шляхетском войске двадцать пять тысяч опытных и хорошо вооруженных жолнеров, которых от тебя прикрывают сорок грозных пушек. Ты на кого поднял руку, Хмельницкий? Иди, висельник, мы, паны, завтра ждем тебя в смертные гости.

Вдруг прилетел из-за Роси неслышный пока гетманский ответ и тут же почему-то убавилась пыхатая спесь уродзонных: «Шляхте нет места на земле, это позор человеческого рода. Вы, панки, жирные вши на нашем богатом воротнике, состоите целиком из одного жрущего в три горла ненасытного рта. Теперь я – ваша кара, ваш судья и палач. Мы будем судить вас голосом нашей совести. Это будет сабля, вся в человеческих слезах и крови. Вы же сами этого очень хотели!»

Коронные полководцы в подзорные трубы пересчитали за Росью всех казаков. Забыли они только о том, что в десяти километрах сзади от их почти неберущейся позиции ждала уродзонных Гороховая Дубрава. Узкая и единственная дорога немыслимого для поляков отступления от Корсуни шла между двумя лесистыми грядами холмов к Гороховой Дубраве и никак нельзя было развернуть на ней фронт панцирных хоругвей. А в конце этой дороги, в самой узкой Крутой Балке, уже выстраивались шесть тысяч отчайдухов, сделавших невозможный обходной марш, и их предводитель яростный Максим Кривонос с трудом отодрал пальцы от своей всегда готовой к битве страшной сабли. Заступы вгрызлись в дорогу и полетела на нее земля, и появились быстро глубокие рвы и высокие валы поперек этого пути позора, и окопы и траншеи вдоль нее, и уже закрывали окопы непролазные засеки из поваленных деревьев, а прямо в лоб возможным полякам улыбались четыре казацкие орудия с большим запасом дробной картечи.

Богдану Хмельницкому опять был нужен полный разгром регулярных хоругвей двух коронных гетманов, ибо только их уничтожение могло дать ему время для создания армии и Украинской державы до следующего нападения нового войска богатой чужими деньгами Жечи – Речи Посполитой. По стратегическому замыслу казацкого гетмана меньшие числом воины при поддержке орды Тугай-бея должны были выманить поляков из не берущегося штурмом лагеря, проводить их с почетом до Гороховой Дубравы, загнать в засаду и уничтожить совсем. В невозможном боевом деле казацкие рыцари должны победить или умереть. Спокойно гудел успокоившийся от страха польский лагерь, знавший, что завтра он атакует и убьет никчемных хлопов. В накатившей короткой майской ночи тихо спал казацкий табор. Витязем были нужны все силы и еще силы, и неведомо еще какие силы, чтобы победить в непобедимом бою. У сильного всегда бессильный виноват. Завтра, 15 мая 1648 года, про героев Богдана Великого так не посмеет сказать никто.

Рассветный туман от Роси расползался в стороны стоявших на расстоянии полутора километрах друг от друга польского и украинского лагерей. Польская легкая и тяжелая конница медленно строилась справа от центральных таборных ворот, из которых неспешно выходила мушкетная пехота, неотвратимо заполняя пространство у речного берега. На противоположной стороне уже выстроились казацкие полки. Хмельницкий знал, что правый фланг его войска упирается в заболоченную пойму, по которой не смогут пойти в атаку ни конные, ни пешие жолнеры. Справа уже стояла орда Тугай-бея, готовая к пусть и медленному, но к широкому фланговому удару. Взятые в Желтых Водах тяжелые орудия были расставлены по казацкому фронту в трех батареях, но их ядра не долетали до польских укреплений. Пушкари были готовы начать частый огонь, чтобы закрыть черным дымом передвижения полков Хмельницкого, который понимал, что ударить в центр его позиции может только сумасшедший, решивший положить свое войско под дробовой и картечный ураган противника. Потоцкий должен атаковать его левый фланг там, где Роси почти нет. Именно там тремя линиями казацкий гетман выстроил свои лучшие пешие и конные полки, за которыми Ганджа расставил пятнадцать крепких возов-тачанок и уже на них стояли прикрытые железом легкие пушки-фальконеты. Слева же на холме находился шатер Хмельницкого и весь его штаб, за которым незаметно для вражеского берега выстроились два лучших запорожских конных полка. Хмельницкий сосредоточил на месте предполагаемой шляхетной атаки почти десять тысяч воинов, атаковать которых должны были более пятнадцати тысяч лучших польских жолнеров. Богдан уже знал, что бойцы Кривоноса готовы встретить отступавшего врага в засаде Крутой Балки и что посланный им казацкий отряд успел разбить и раскопать вторую дорогу к Богуславу, по которой могли отойти поляки. До частных хоругвей Иеремин Вишневецкого, находившихся недалеко от полтавских Лубен, было более ста километров, но особые группы запорожцев по приказу гетмана уже собрали и угнали в тайные места на Днепре все лодки от Черкасс до Кременчуга, и внезапного удара восьми тысяч солдат шляхетных полков в казацкий тыл можно было не опасаться. Богдан Великий всегда предусматривал все и вся, побеждая противника не только в кровавых битвах, но и удушая его в мягких кошачьих объятиях неожиданной смерти, от которой не было защиты, потому что нельзя защититься от того, чего не видно.

Николай Потоцкий никогда не выступал с речами перед своими жолнерами, но Богдан Хмельницкий никогда не посылал на смерть товарищей по оружию без прямого и все объясняющего казацкого слова. Богдан остановил своего коня перед суровыми рядами молчаливых полков, напряженно слушавших каждое слово своего гениального гетмана:

– Браты-казаки и все славное товарищество! В крови и кандалах наша родина мать. Ее песни стали стонами, а улыбка – предсмертной судорогой. Сегодня настал час суда, отмщения и освобождения. Панята говорят, что мы волки. Но на волках землю не пашут, их за уши не удержишь. Поднесем, братья, ляхам такого меда и хмеля, чтобы закружилась голова у всей Польской Короны. Зададим, хлопцы, кровавый банкет нашим незваным благодетелям, устроим им такую пирушку, какой не было и в пекле на свадьбе черта с ведьмой! Начинается жуткий пир, на котором наши враги запляшут до упаду. Казацкая судьба нам часто была мачехой, но еще жива сабля, наша казацкая мать!

Да исчезнут с лица земли все угнетатели и поработители тружеников! Вырвем из рук бессмысленных мучителей нашу дорогую отчизну! Поклянемся, браты-казаки, что не пожалеем ни крови, ни жизни и не отступим до тех пор, пока на нашей земле не останется ни одного поганого ляха! Смелыми Бог владеет, а доблести открыт доступ в небо. В этой битве решится судьба нашего народа. На погибель врагам!

Закончил Богдан свое гетманское слово и тут же вылетели из ножен пятнадцать тысяч казацких сабель и ударились друг о друга, образовав в чистом майском небе железный частокол и задрожал воздух и сильно плеснула волна Роси в жолнерскую сторону от единого боевого клича:

– Клянемся, клянемся страшной карой господней!

Внимательно смотрел на казацкое войско с правого фланга сосредоточенный до черноты Тугай-бей и совсем не завидовал его противнику, уже выстроившемуся для атаки справа от своего лагеря. Перекопский оглан подозвал ближних нукеров и приказал им захватить в плен после неизбежного разгрома коронного и польного гетмана и побольше разодетых знатных князей и шляхтичей для богатого выкупа. До татар почти долетали слова Хмельницкого в дыму орудийного прикрытия, отправлявшего свои железные шеренги на предназначенные им места:

– Не рубите, хлопцы, сдающихся. Нельзя обвинять пущенную стрелу за то, что она летит вдаль – виновна рука, спустившая тетиву. Стреляйте, друзи, метко, пуль не марнуйте. Будьте в атаке так же быстры, как убегающие ляхи. Половина жолнеров не воины, а шляхтичи из надворных команд, откормленные кабаны-блазни. Смотрите сколько накопали мы шанцев, как будто вся наша украинская земля вздыбилась перед ляхами. Тяжелая панцырная конница большим фронтом не развернется, а прорвавшиеся хоругви встречайте лесом пик, расступайтесь на стороны перед ними и бейте с боков.

Богдан Хмельницкий, наставлял и расставлял под дымовой завесой гремевших и гремевших пушек отчаянные полки и каждое его слово било как молот в храбрые сердца и видел казацкий гетман, что владеть такими сердцами – счастье. Гений подготовил все для победного кровавого боя, и он начался.

Великий коронный гетман Речи Посполитой отдал первый приказ в сражении, в котором участвовали почти пятьдесят тысяч воинов, и легкая польская кавалерия пошла в атаку на левый фланг и центр казацкого войска. Тысячи всадников перелетели Рось и понеслись в лоб суровым шеренгам. Рыцари дождались зарвавшихся поляков до расстояния мушкетного выстрела и ахнули залпами свинца в упор по атакующим хоругвям. Первые ряды уланов упали, а вторые и третьи смялись.

Богдан видел, что за легкими хоругвями уже готовы разгонять своих железных коней тяжелые панцирные полки и отдал свой молчаливый приказ. Принявшие на себя первую атаку реестровые полки Михаила Кричевского усилили залповый огонь до предела и на гетманском холме было хорошо видно, как шарахались и вставали на дыбы кони с всадниками, тут и там на зеленую землю падали жолнеры, ряды хоругвей мешались и сидевшие в седлах стали наскакивать друг на друга. Гетман посмотрел влево – вылетевший по его приказу ниоткуда отборный полк Ивана Богуна вовремя ударил в правый уланский бок.

Две тучи всадников влетели в страшный удар. В громовом лязге копья упали на копья и мертво скрестились еще чистые до блеска сабли, начавшие дикую рукопашную резню. В лесе вздыбившихся к ужаснувшемуся небу клинков полетели с коней пышные шляхтичи и удалые казаки. Панство и казачество отчаянно рубилось, платя друг другу смертью за смерть и умирая в безнадежном кошмаре под копытами топтавшихся на трупах боевых коней.

Все глубже и глубже вгрызался яростный клин витязей Богуна в уланские хоругви, которые шаг за шагом, крок за кроком стали медленно подаваться назад, постепенно накатываясь на стоявшую сзади тяжелую кавалерию, уже не рисковавшую двинуться с места в свою убийственную панцирную атаку. Стремительный казацкий натиск нарастал, и Хмельницкий уже был готов к ответу Потоцкого.

Раз! Сразу же с двух сторон на полк Богуна ринулись новые уланские хоругви и стали сжимать его с фронта, и с тыла, и с фланга. Богдан поднял булаву и тут же справа полк Луки Мозыри со всего разогнавшегося конского скока сквозь расступившиеся передовые линии ужасающей кровавой улицей прошел дугой сквозь польских всадников, сдвинув часть их под убийственный залп шеренг Михаила Кричевского и ослабив напор на рыцарей Ивана Богуна.

Несколько все еще плотных рядов активно отбивавшихся легких всадников медленно откатывались к панцирным хоругвям, между которыми уже были установлены готовые палить дробью и картечью десятки тяжелых орудий. Хмельницкий скомандовал и пешие полки Ивана Сулимы и Данилы Нечая быстро из фронта и через Рось двинулись вперед и чуть вправо, чтобы сжать фронт улан и не дать батареям поляков открыть убийственный огонь.

В сотне метров от польских укреплений, перед так и не получившими возможности открыть огонь и атаковать артиллерией и крылатыми гусарами начал вырастать вал трупов. Казаки Богуна слева, поддержанные залповой стрельбой полков Сулимы и Нечая с фронта, прорвались к панцирной коннице и с дикой отвагой ярости полетели на копья крылатых гусар, безуспешно стараясь проломить их стальную стену.

Над головами сцепившихся в смертном ужасе врагов, крепко державших окровавленное оружие, переливался искрящийся рой от молотивших воздух и тела сабельных ударов. Полки и хоругви противников перемешались и все рубили всех, и яростные боевые кони кусали друг друга и всадников, гроздьями падавших под их подкованные смертью копыта.

Потоцкий отдал вынужденный Хмельницким приказ, и тяжелая кавалерия непобедимая гордость Польской Короны, без необходимого обязательного разгона, несмотря ни на что, двинулась вперед, сдвигая к Роси бившийся перед нею несдвигаемый вал живых и мертвых. Тысячные лавины всадников с посеребренными крыльями за спиной, изначально мешавшими татарам набрасывать на кавалеристов арканы и вырывать их из седел, выбились за линию орудий и неотвратимо стали сдвигать к Роси полки бешено рубившихся казацких храбрецов. Сразу же за гусарами из лагеря двинулась вперед и тяжелая коронная мушкетная пехота из опытных жолнеров.

Богдан Хмельницкий все увидел и, наконец, немного перевел дух. Пятнадцать тысяч казаков сжатыми до крови зубами уже несколько часов, несмотря ни на что, держали фронт перед двадцатью пятью тысячами конных и пеших жолнеров, пока без помощи ждавших своего часа четырех тысяч татар Тугай-бея и шести тысяч хлопцев Кривоноса, готовых к засаде в Гороховой Дубраве. В линейном затяжном боестолкновении на малом участке фронта завязли все польские хоругви и у Потоцкого больше не было резервов, кроме военных слуг шляхты в опустевшем, наконец, лагере.

Под страшным напором тяжелой кавалерии, казацкие шеренги в кровавой пене медленно откатывались по всему фронту, но отступали, а не бежали завязнув в бою до невозможного предела. Под Богуном, Нечаем и Чарнотой убили лошадей, но все полковники отчаянно держали боевые линии своих геройских витязей, ни разу не разорвавшиеся в течение этих ужасающих утренних часов.

На холме с двумя запорожскими конными куренями за спиной стоял Богдан Хмельницкий и его трубный голос перекрывал неперекрываемый рев этой висевшей на волоске битвы. Он хорошо видел, что столпившиеся во множество сжатых рядов польские хоругви прорывают казацкий фронт на стыке с центром и левым флангом, почти там, где он этого ждал. За державшими линию боя казаками, сзади в низкой лощине, уже грозно стояло снятое гетманским приказом из центра, ставшего символическим, нетронутое рукопашной схваткой каре опытных реестровиков Михаила Кричевского, ожидая взмаха гетманской булавы Богдана, знавшего, что его витязи живыми не отступят ни перед кем. Хмельницкий, мертво сцепивший зубы, с лицом из камня, ждал панцирного прорыва, ждал и видел, как по всей линии ураганного ближнего боя все чаще и чаще под ударами страшных восьмикилограммовых палашей крылатых гусар падают его беззаветные рыцари.

За прорывавшейся тяжелой кавалерией уже выстроились смешавшиеся было до этого конные хоругви и их было намного больше, чем могло выдержать реестровое каре. Хмельницкий приказал, и пешие казаки усилили огонь по центру и на правом фланге, сковав боем коронную мушкетную пехоту, а справа, наконец, в тысячную атаку на левую сторону польского лагеря почти по болоту ринулись татары Тугай-бея. Стоявшие за панцирной конницей уланские хоругви снялись с места и покатились вдоль всей линии боя на перехват разгонявшейся и очень опасной в массовой атаке орды.

Хмельницкий попытался вытереть холодный пот, но не успел. Многотысячный железный клин крылатых гусар, слева и справа от которого яростно кипел ужасающий рукопашный бой, прорвал казацкий фронт. В реве почти случившейся победы, разлетевшиеся панцирные хоругви мчались в хлопский тыл, чтобы двумя крыльями ударить в его задние ряды и закончить, наконец, этот многочасовой кошмар.

Тысячи гусар с размаху влетели в приготовленный для них хмельницкий мешок. По бокам оставленного для крылатых коридора оказались валы и окопы, которые не смогли бы перескочить даже их великолепные железные кони, а справа от распластавшихся в полупобедном полете панцирных лав, почти под гетманским холмом, польские полки встречали передвижные фальконеты Ивана Ганджи.

Хмельницкий посмотрел в сторону невидимого в пороховом дыму Кричевского и на ближнего Ганджу, которые знали, что им делать. Первая шеренга каре из самых метких стрелков по неслышимой команде опустилась на колено и, как и стоявшая за ней вторая шеренга, приготовила мушкеты к залповому огню. Четыре задних ряда были готовы быстро перезаряжать ружья и передавать их вперед. Седьмая задняя шеренга с трехметровыми пиками уперла их концы в землю, чтобы в секунды прикрыть стрелков от возможного прорыва хоругвей. Копья шестой и пятой шеренги шалашами стояли сзади.

За двести метров и двадцать секунд до удара мчавшихся панцирных полков над каре загремела команда Хмельницкого, повторенная Кричевским:

– Выстрелов даром не тратить, прицел в ноги гусарских лошадей!

Прямоугольник замер и, наконец, услышал приказ открыть огонь залпами:

– Пали!

Приказ, раздавшийся от пятнадцати орудий на возах, делавших каждое по выстрелу, в три минут был выполнен мгновенно и четко..

Одновременный ужасающий и все повторяющийся удар казавшегося бесконечным свинца с фронта и фланга ахнул в прорвавшийся хоругвенный клин и обрушил его насмерть. Ад накрыл поле убийственного прорыва. Покрытые броней гусарские лошади падали рядами, взвивались на дыбы, вырывались из строя в стороны, роняя серебряных всадников, и их крылья со всего размаху втаптывались в украинский чернозем. За безумно летевшими конями волочились пышные всадники с застрявшими в стременах ногами, в предсмертных конвульсиях опрокидывались лошади и давили закованных в железо гусар, умиравших в грязи и крови, и рос перед боевыми орудийными возами и казацким каре вал из польских трупов, в который с размаху влетали все новые и новые лавы панцирных воинов. А из великолепного убийственного прямоугольника гремели и гремели команды «Пали! Пали! Пали!», и залповый свинцовый ураган накрывал и накрывал шляхетные шеренги, и без перерыва перелетали нескончаемые заряженные мушкеты из задних казацких рядов в передние, ахавшие и ахавшие по стираемой с украинской земли гордости Польской Короны, и каждые три минуты прокладывали улицы во вражеских рядах орудия с возов-тачанок яростного Ивана Ганджи. Неудержимая до этого нигде и никогда фронтальная атака панцирных хоругвей была удержана и почти опрокинута рыцарями Богдана Хмельницкого.

На левом углу каре, залитым своей и чужой кровью, отчаянная Люблинская хоругвь крылатых гусар через трупы своих товарищей прорвалась к казацким шеренгам, но тут же налетела на уже ждавшие ее неподъемные страшные пики, наклонно стоявшие грозным тройным частоколом. Первые казацкие ряды пикинеров попали под навал железных всадников и коней, с распоротыми брюхами давившими своих и чужих, и страшный лязг боевого железа о латы накрыл поле боя.

К углу каре, где залповый огонь был наполовину слабее, к мертво проламывавшимся в его центр гусарам через свинцовый дождь ринулся весь польский панцирный строй и всей своей неимоверной железной массой навалился на державшихся из последних сил казаков. Подоспевший с подмогой из задних рядов Кричевский утроил плотность прорываемых шеренг, но тяжелая кавалерия, увязшая в рукопашной, продолжала прорубаться вперед и влево к центру, стремясь разорвать вражеский строй и над крылатыми всадниками все громче и громче ревело хриплое «vivat, погибель быдлу!»

Казацкий угол падал рядами, но воины умирали там, где стояли, не двигаясь с места. В крови и пороховой гари обтесываемый с трех сторон железный жолнерский клубок неостановимо вползал в каре и казалось, что уже нет никаких человеческих возможностей сопротивляться этой ужасающей силе.

В самый нужный момент с гетманского холма взвыли трубы и ударили литавры и на угол каре с флангов прямо на воронкообразно расширяющийся и расширяющийся гусарский клин ударили конные полки Ивана Богуна и Матвея Гладкого. Залитому черным дымом небу показалось, что сами демоны войны и смерти полетели на панцирных всадников отовсюду, и не было на казацких витязях никаких железных лат, а только стальные сердца и твердые руки с саблями.

Крылатые гусары попытались развернуть фронт на новых врагов, не успели и получили страшный казацкий удар. Гудело и лязгало железо, гремели выстрелы, частокол откатывающихся пик враз остановился и начался небывалый в Речи Посполитой разгром не знавшей поражения ее великолепной тяжелой конницы. В проклятиях и стонах гусарские палаши бились о казацкие сабли и одна за другой гибли польские хоругви. Вой, выстрелы, лязг оружия слились в невообразимый рев, и железных рядов крылатых гусар не стало. Дыра недавнего прорыва в казацком фронте быстро затягивалась полками Ивана Гири и Мартына Пушкаренко, а по всей линии боя к польскому лагерю под защиту пушек отползали расхристанные группы всадников, теряя и теряя бойцов, и слоистый дым волнами клубился над залитым кровью полем небывалой битвы.

За отступавшими поляками неостановимо двигался весь казацкий фронт и никак не давал опомниться гигантскому коронному войску, превратившемуся просто в вооруженную толпу. Хмельницкий видел, что разрыв между двумя линиями отступающих и атакующих вот-вот достигнет необходимых для открытия убийственного артиллерийского огня двухсот метров, и прямо в лоб накатывающимся казацким рядам от польских укреплений угрюмо смотрят сорок тяжелых орудий, чей залп дробью и картечью может легко положить в землю целое победное войско.

– Гей, хлопцы, в атаку, в победу!

Богдан поднял своего уже знаменитого аргамака на дыбы и боевой конь, захватив под копыта все огромное поле под холмом, чудовищным скачком ахнул вперед и полетел бурей прямо на почти готовые к смертельному залпу пушки, и уже летели за своим героем полки гетманского резерва во главе с Мартыном Небабой и Филоном Джеджалием. Над содрогнувшимся полем сражения раздался завораживающий грохот тысяч копыт боевых коней и изнемогавшие в бесконечной битве казаки все до одного увидели, как прямо на почти готовые смести их с лица земли коронные батареи двумя разлетающимися крыльями вынеслись великолепные запорожские полки и во главе их ураганом мчался казавшийся огромным всадник на белом коне, в длинном малиновом плаще-кирее и в шапке с двумя высокими страусиными перьями.

Над разом взорвавшимися казацкими рядами раздался тысячеустый рев: «Гетман! Гетман ударил! Хмель летит! Боже, увидеть и умереть!»

Опытные, обученные в Германии польские пушкари не могли оторвать завороженных глаз от бешено летевшей на них гетманской смерти и, вместо убийственного для казаков залпа, уводили артиллерию за земляные укрепления и вползали в лагерь вместе с ними разгромленные польские жолнеры. Резерв Хмельницкого во главе с гетманом ужасающе влетел в клубящееся страшное побоище у двойных лагерных ворот, и в многочасовой Корсунской битве наступил мгновенный перелом. Казацкие полки окружали польских всадников в железные кольца, исчезавшие прямо на глазах пораженного небывалым зрелищем неба, и дорывал и дорывал до шнура Богдан и его герои непобедимые в совсем недалеком прошлом конные хоругви. Запертые в лагере две тысячи украинских драгун смогли, наконец, пробиться к своим товарищам по оружию.

Пушкари все-таки увезли почти все не сделавшие ни одного выстрела орудия за окопы, но прямо перед ними шла страшная польская резня и от крылатых всадников неслось в надвинувшееся на них небо: «Подмоги! Подмоги! Подмоги!» Взбесившиеся всадники на взбесившихся лошадях рвались в лагерь очертя головы, давя своих, и бил им в лоб Богдан Хмельницкий с запорожцами, а слева атаковал Иван Богун с витязями, а справа угрожающе раскатывался Тугай-бей во главе моря татарских бойцов. Поляки давили своих в воротах и казалось, что не пышное и непобедимое шляхетное войско, а скаженное звериное стадо спасается от степного майского пожара. Жолнеры с выпученными от увиденного кошмара глазами толпой накрыли кипящий морем лагерь, и везде раскатывалось только одно слово «Спасайтесь!» и шляхетные гоноровые знамена летели в позорную грязь под копыта коней, на которых, как и на их разодетых еще всадников, упал ужас.

Везде лежали груды человеческих и конских трупов и толпы очумелых лошадей с пустыми седлами носились по насквозь залитому кровью полю битвы, доводя хаос сражения до немыслимого предела. Багровый диск уходившего, наконец, за горизонт солнца скрыли черные пороховые тучи, и битва прекратилась сама собой. Обозные собирали раненых и рыли братские могилы, видя, как железные хмельницкие клещи с трех сторон зажимают полубезумный и, конечно, отрезанный уже от воды польский лагерь, оставляя ему выход только к Гороховцам.

Хмельницкий и его герои прекрасно понимали, что у почти окруженных поляков нет воды, только вино и еда, а главное, нет корма для боевых коней, а без панцирной конницы коронного войска просто не существует. Богдан скомандовал отдых и короткий совет. Было ясно, что на рассвете Потоцкий начнет отступление к предусмотрительно оставленному ему Богуславу, чтобы не погибнуть обессиленным. Над полем битвы дымился пар от пролитой за весь длинный световой день казацкой и шляхетской крови. Измученный Богдан понимал, что это еще совсем не конец. Коронное войско только сравнявшееся по количеству с казацким, деморализованное, но совсем не уничтоженное, не должно опомниться, а просто отступить к Гороховой Дубраве, в которой ползающие на коленях жолнеры, в воплях отчаяния и мольбах о пощаде, обезумевшие от страха собственной неминуемой смерти, должны превратиться в трупы, оставив Речь Посполитую без опытных солдат. Утром 17 мая Украина узнает, что коронное войско во главе с великими и польными гетманами разбито казаками дотла. Она узнает о невиданном разгроме регулярной армии Польской Короны и как один человек поднимется на борьбу за собственную свободу. Максим, витязь, ты слышишь меня?

– Слышу, батька. Слышу и жду. Не турбуйся, встретим гоноровых как следует. Пусть молятся, гады, хотя бог и не помогает негодяям.

Черным рассветом 16 мая 1648 года Потоцкий вывел пришедшие в себя хоругви из обреченного лагеря к предусмотрительно оставленному ему Богуславу. По традиции Речи Посполитой, не ценившей ничьих жизней, войско шло не только без разведки, но и без боевого охранения. Дорога впереди была пуста и безжизненна, потому что Максим Кривонос не пропускал к Роси никого, кто мог бы сообщить пышному панству о его засаде в Гороховой Дубраве.

Жолнеры шли четырехугольником в восемь рядов, с орудиями и пехотой в центре, справа вел кавалерию Потоцкий, слева – Калиновский. За хоругвями в полной видимости невооруженным глазом широкой линией двигались конные полки Хмельницкого и татары Тугай-бея. В восемь часов утра гетман и оглан начали карусельные атаки польского передвижного лагеря с тыла и флангов, не давая его начальникам сосредоточиться, увидеть и обойти смертельную ловушку-засаду, до которой оставалось всего несколько километров.

В половине одиннадцатого часа обоз спустился с широкого пологого холма и увидел впереди густой и, казалось, бесконечный лес, в который вела совсем узкая дорога-просека. Потоцкий обрадовано заявил, что теперь казаки и татары не смогут ударить с флангов и вынужденно изменил надежный походный порядок своего войска. Длинной змеящейся колонной хоругви, естественно, без передовых дозоров, стали медленно втягиваться в убийственный для них лес.

Тяжелые возы, тащившие мортиры и поставленные находившимися в твердом уме и трезвой памяти коронными гетманами почему-то впереди, с ходу разбили дорогу, еще не высохшую с дождливой весны. Обоз начал вязнуть, лошади с трудом тащили пушки в глубокой майской грязи, несколько возов опрокинулись в канаву по сторонам дороги. К двенадцати часам дня все польское войско вошло в лес и сзади уже перекапывали и заваливали единственный выход казаки. Кукушки, которые в мае так долго не кукуют, цепочкой сообщили засаде, что все двадцать тысяч поляков заперты в лесу и из смертельной ловушки теперь смогут выбраться только поодиночке. Не выберутся, мрачно улыбнулся Максим Кривонос, уже закрывший лесную дорогу тройными казацкими цепями с обеих сторон и даже, казалось, сверху.

Дорога еще сузилась и Потоцкий спросил у кажется знавших местность офицеров, когда кончится эта непроходимая чащоба, чтобы войско могло выйти на широкую опушку и развернуть хоругви на неуемное быдло, для которого, кто бы мог подумать, не хватило одних плетей-канчуков. Сейчас пройдем Крутую Балку и через два километра выйдем из Гороховецкого леса на простор, услужливо ответили нахмуренные командиры, опытной кожей уже почувствовавшие смертельную опасность, от которой не защищают ни латы, ни смелость.

Внезапно движение войска остановилось потому, что дороги впереди больше не было, а только какой-то кошмарный каменно-земляной завал с четырьмя непонятными отверстиями на расстоянии метра от земли. Что это, капризно-требовательно спросил непонятно у кого пожизненный и не участвовавший ни в одной битве великий коронный гетман Речи Посполитой Николай Потоцкий, по закону отвечавший за тысячи доверенных ему солдатских жизней. А это – ваша долгожданная засада, – ответил ему полковник возрожденного украинского Войска Запорожского Максим Кривонос, и залп четырех казацких орудий прямо в лоб остановившейся польской колонне-змее разорвал вдруг сгустившийся от ужаса воздух.

Тысячные выстрелы раздались по всему периметру лесной дороги и справа, и слева, с спереди, и сзади и, кажется снизу. Поляки бросились назад, но там им улыбнулась высокая и непроходимая стена из наваленных камней и глины, из которой залпами как всегда сменяемые били казацкие ружья. В Крутой Балке наступило польское пекло для восемнадцати тысяч гоноровых шановных панов, и ад следовал за ним.

Позднее оставшиеся в живых шляхтичи уже из пленного Крыма писали в Варшаву: «За полчаса до полудня мы отошли с лагерем за полторы мили в несчастную дубраву под Гороховом. При входе в болотистую рощу много возов завязло и перевернулось. К ним подбежали татары и казаки. Мы отстреливались из заряженных дробью пушек и мушкетов. С двух сторон враги обрушили на нас тяжелый удар. Лагерь вошел в эту дубраву как в мешок и дальше продвинуться не мог потому, что дороги были перекопаны и перегорожены. Сзади на лагерь всей тяжестью жали татары, спереди и с боков казаки наносили большой урон из устроенных шанцев. Мы мужественно сражались, но попав в западню, не могли побороть силы превосходящего врага».

Никакого превосходящего врага, конечно, не было, и силы противников были равны. Четыре ужасных часа казаки и татары стирали польское войско с земли в Крутой Балке и, казалось, по шарахавшимся жолнерам стреляли и камни, и деревья, и земля, и небо и не было карателям ниоткуда никакой защиты.

Пули насквозь прошивали спешившихся гусар вместе с конями, сзади татары топтали польских солдат лошадьми и выдергивали из рядов арканами богато одетых шляхтичей, и специально посланные Хмельницким особые отряды разрезали войсковую колонну в трех местах, утроив невозможный хаос боя. Спереди и с боков бесконечно били из ружей отчайдухи Кривоноса, уже не раз окровавившего свою страшную саблю, от которой жолнеры кидались в лес и болото, и везде казаки настигали поляков и рубили их как снопы.

В смятении, хаосе и панике только волынский князь Кароль Корецкий пробил на малый час пушечными ядрами дорогу вперед и вывел из смерти свой тысячный Полесский полк. Прорыв быстро залатали казаки и к четырем часам страшного майского дня, второго дня корсунскго сражения, Крутая Балка была устлана шляхетными телами, как пожелтевшими листьями осенью. К концу 16 мая 1648 года кровь текла по лесной дороге бесконечным ручьем, смертный страх накрыл небо и землю, а из двадцатипятитысячного совсем недавно оккупационного коронного войска в живых остались никогда не любившие умирать гетманы Николай Потоцкий, Мартин Калиновский, восемьдесят знатных шляхтичей, сто тридцать офицеров и полторы тысячи солдат, тут же длинной змеей отправленные Тугай-беем в Крым на пленный выкуп.

Хмельницкий и его войско получило еще сорок самых современных тяжелых орудий, огромное количество огнестрельного и холодного оружия и весь обоз с боеприпасами. Особенно обрадовался Богдан захвату походной гетманской канцелярии Николая Потоцкого с многочисленными секретными документами и письмами, дававшими нелестные характеристики многим сенаторам, магнатам и королятам, что позволяло Хмельницкому в контрпровокационной войне столкнуть гоноровых нобилей их бараньими лбами.

Богдан Хмельницкий проводил Николая Потоцкого в позорный плен словами:

– Те, кто шли брать нас в неволю, сами в нее попались. Ясновельможный гетман больше не хочет добывать Запорожскую Сечь и меня?

Погубивший своей военной тупостью лучшее войско Речи Посполитой, Николай Потоцкий своим ответом попытался спасти свое гоноровое лицо, забыв, что нельзя спасти то, чего нет:

– Меня победили татары, а не твоя разбойничья сволочь. Чем заплатишь, хлоп, татарам?

Ждавший этого гонорового ответа Богдан ответил садисту под хохот внимательно слушавшего разговор казацкого войска:

– Тобой и тебе подобными, называющими нас хлопами.

Шел великий коронный гетман дорогой заслуженного позора под аркан Тугай-бея и слышал острое украинское слово:

– Эх, Потоцкий, у тебя разум жиноцкий, не годишься гетманувати!

Видевший Корсунскую битву и ее конец шляхтич позднее писал: «Гетман Потоцкий, быв в преклонных летах, больше думал о келехах и бутылках, а также о смазливых паненках, чем о благе Речи Посполитой. Постоянно преданный пьянству и распутству, он погубил войско и нанес посрамление Польше, погубил опытных воинов и сынов отечества».

Шляхетство любило шулерски сваливать вину с больной головы на здоровую, но дело было не только в чванливой тупости законно избранного на высший военный пост в огромном государстве великом коронном гетмане – никчеме. Дело было и в самой Украине, после десятков лет антиаккупационных казацких восстаний обретшей своего гения Богдана Великого. Не гаючи часу и не теряя времени, Хмельницкий уже готовил универсал о том, что казаки со своим законно избранным гетманом восстали не против умершего 10 мая в Литве короля Речи Посполитой Владислава IV, а против наглых и зарвавшихся навсегда королят, и это была правда. В битвах информационно-психологического противодействия, как, впрочем, и в жизни, лгать нехорошо, но не договаривать необходимо. Казацкий гетман уже 18 мая продолжил задуривать голову самому уродзонному и гоноровому панству в мире, чтобы ему не пришло на ум быстро объединить колоссальные силы и убить еще не разгоревшееся восстание. Как там у древних: «Ах, задурить меня не трудно, я сам задуриваться рад!»

* * *

Немногочисленные умные головы в сенате поспешили заявить на всю Речь Посполитую: «Ты, Хмельницкий, орел, лев, змей и лис в одном лице. Ты хитер и умен, как бес. Когда ты захочешь обмануть, ты обманешь и сатану». От самой победной Корсуни полетел в Варшаву неслышимый до поры молчаливый ответ украинского гения: «Бредя через болото – чистыми сапог не сохранишь! Осторожней со мной, панята, я Богдан Хмельницкий, гетман славного Войска Запорожского, мститель за кривды своего народа. Я не могу быть другим. У меня много дел. Надо отвоевать и защитить свободу народа, устроить новое государство, дать ему лад и справедливость, образовать людей и для всего этого моря забот, у меня очень мало времени». Дурил панские головы казацкий гетман и готовил армию к неизбежным битвам, и улыбалась ему Украина: «Никто не ведает, не знает, о чем Хмель думает – гадает. Скачи, враже, как Хмель скаже».

Случившийся в Желтых Водах и Корсуни казацкий триумф был необыкновенный, а победа – такой еще не было в казацкой истории. Под жутко-радостное эхо двойного коронного разгрома по всей Украине поднимался пятимиллионный народ и уважительно смотрел на это пятнадцатимиллионный народ польский, без сил державший на себе океан шляхетских жрущих рыл. Отовсюду к Хмельницкому шли добровольцы, везли оружие, продовольствие. Одновременно потерявшая короля, гетманов, лучших командиров и опытнейшую армию, Речь Посполитая лежала в ступоре у казацких ног в привычном сеймовом своеволии и хамстве ожидавшая, когда же Украина запылает от Днепра до Буга.

Утром 18 мая в Корсуни состоялась военная рада. Гетман и старшина и полковники славного Войска Запорожского Богдан Хмельницкий, Иван Богун, Максим Кривонос, Данила Нечай, Иван Ганджа, Михаил Чрнота, Мартын Небаба, Федор Джеджалий, Михаил Крический, Лука Мозыря, Матвей Гладкий, Иван Гиря, Мартын Пушкаренко понимали лучше, чем кто-нибудь другой, что две победы – это одно, а отвоевать всю страну и освободить народ из оккупации – это другое. На том самом символичном Масловом Ставу, где в 1638 году поляки объявили Ординацию о казацкой гибели, прошел смотр восставшего войска и уже почти двадцать тысяч казаков в полках с развернутыми знаменами стояли как каменные стены, а у гетмана и его полковников уже было приготовлено оружие и снаряжение, и продовольствие для пятидесятитысячного войска.

22 мая Хмельницкий с войском вошел в Белую Церковь и объявил город своей ставкой и местом сбора всех добровольцев в войско:

– Всем, кому дорога родная Украина и кто умеет владеть оружием, прибывать сюда на добрых конях.

Незаметно для Польской Короны хмельницкий веер накрыл всю Украину, быстро и еще быстрее, и быстро как только возможно, и еще быстрее делая ее независимым государством. Гений Богдана Великого готовил, учил, собирал, создавал, кормил, задуривал голову оккупантам, понимая, что народу для его самореализации нужны не только справедливые, но все равно кровавые победы, слава, сытость, спокойствие и благополучие. В первую очередь народу всегда нужно будущее и не должен он воевать вечно. День и ночь гетман Богдан пока еще на кошачьих лапах строил Украинскую державу и ее грозную армию с лучшей в Европе пехотой, расписывал рождающую страну на великолепные казацкие полки, понимая, что уже в начале осени 1648 года новое государство должно стать страной-войском.

Богдан Хмельницкий с братьями по оружию контратаковал Польскую корону, и на нее ожидающе-внезапно обрушилось само небо и в зареве пожаров ад следовал за ним.

Поднималась Украина, опоясанная синей лентой Днепра, в золотистой одежде, прекрасная и величественная, и шел впереди нее Богдан Великий и вечность внимательно смотрела на него сверху. И была его душа такой же светлой, как и это безоблачное весеннее небо 1648 года, первого года Украинской революции середины XVII столетия. И нельзя его было погубить и совсем уничтожить потому, что Хмельницкий сам был – Украина.

От Корсуни к давно заслуженному Батогу/

Как шляхта сделала засаду на характерников

Жарким июньским днем Варшава почти опухла от неостановимо несшегося из сенатского сейма шляхетского лая:

– Лайдаки, шельмы! Сто сот дьяболов и мокрая ведьма всем хлопам в глотку! Какого еще беса нужно этому пекельному быдлу? Никак не присмиреете, лотры? Кишки вымотаем!

– Дикая казацкая сволочь снова подняла голову. Мы вложим казачеству мундштук в зубы перед его смертью на плахах! Ах вы псы, бестии, песья кровь, наглая хлопская грязь, схизматы проклятые! Вы, гадючье кодло, теперь попробуете не дыбу и канчуки. Бей хлопов! Бей быдло! Бей псов! Смерть схизматам! На пали быдло! На кол, на пали!

– Эти хамы все равно, как дикие псы. Разрази их гром! Наш шляхетский лозунг до смерти: месть и истребление, пали и муки! Сто дьяболов вам в глотку, лантухам, а не Украину и волю! Костьми ляжете, пшя креф! Рабы, быдло паршивое, червяки, ракалии! Мы вас растопчем! Будете свободными, когда издохнете! На пали быдло в пекло, в вечный сон собак! Свобода Жечи Посполитой незыблема! До зброи! Нех жие шляхта!»

Ругательства гонорового панства в сейме только подчеркивали то, что Польская Корона вдруг легла у ног возрожденного Войска Запорожского во главе с его гением Богданом.

Речь Посполитая, пораженная неожиданным союзом казаков с татарами, узнала о гибели ее регулярной армии у Желтых Вод и Корсуни и пленении обоих коронных гетманов. Сенат, пытаясь спасти неспасаемое лицо, объяснял этот небывалый разгром предательством четырех тысяч реестровых казаков и двух тысяч украинских драгун, перешедших во время сражений на сторону бунтовщика Хмельницкого, и это была традиционная польская ложь. Казаки перешли к своим, но в спину коронному войску не били. Стереть дотла двадцать тысяч опытных жолнеров могла только невесть откуда взявшаяся грозная и такая же опытная колоссальная сила, и это был Хмельницкий и его рыцари-герои.

Справедливо опасаясь, что пока еще локальное восстание может захлестнуть всю, как оказалось, не удавленную до конца Украину, которая вдруг оказалась в удивительном полусоюзе с Крымским ханством, шляхетная сволочь на голубом глазу говорила посполитым селянам в Галичине и Великопольше, что разбита не знаменитая регулярная армия непобедимой Жечи Посполитой, а выбиты все до одного восставшие казаки, а захваченный при разгроме его бунтовщиков негодяй Хмельницкий уже в Варшаве и ему готовят мучительную висельную смерть. О том, что это очередная магнатская ложь в огромной стране узнали, конечно, очень быстро и в сенате стали опасаться, что уже повешенный по слухам Хмельницкий может повернуть полки на временно беззащитную Варшаву. Знавшие казацкого гетмана сенаторы прекрасно понимали, что он не сделает подобной глупости, но попытались выяснить, что на уме у невесть откуда взявшегося этого бывшего чигиринского сотника.

Брацлавский, позднее киевский староста Адам Кисел, единственный из тридцати украинских нобилей в сенате для собственных нужд сохранивший православную веру, в мае 1648 года писал из Киева в Варшаву уже почти возглавившему в бескоролевье Речь Посполитую примасу Андрею Лещинскому: «Страшное превращение наступило в нашем отечестве! Непобедимое для стольких монархов, оно побеждено одним изменником-казаком. Теперь уже рабы господствуют над нами. Все украинские провинции, откуда мы черпали всякую силу отечества, взяли они у нас как свои, саблей. Так внезапно, так тяжко этот неприятель растоптал польскую славу».

Не давая гоноровому шляхетству возможности быстро объединиться против еще не разгоревшейся Украинской революции, Богдан Хмельницкий из Белой Церкви писал давно умершему Владиславу IV, задуривая голову королятам правдой-неправдой о своих неведомых никому планах, уверяя почившего месяц назад монарха в своей преданности: «Использовав все способы отстоять свои права, казаки в отчаянии взялись за оружие. Они готовы ее положить, если Ваша ясновельможность прикажет, чтобы к ним относились так, как это заслуживают верноподданные Жечи Посполитой».

Гениальный казацкий гетман постоянно выигрывал у неповоротливого даже в государственной беде польского сената, который, впрочем с помощью Хмельницкого, с трудом пытался сообразить, насколько опасен для них этот новый мятеж смешавшихся с запорожцами казаков. Забыв, что пленный Хмельницкий должен быть уже повешен в Варшаве, сенаторы от своего большого ума стали распространять слухи, что вождь восстания – уродзонный шляхтич герба Абданк, который вот-вот предаст поверивших в него посполитых и казаков, и надо его, этого пана, тут же сместить из гетманов Войска Запорожского.

Из Белой Церкви тут же последовал четкий и ясный ответ всеобщему польскому сейму, неудачно попытавшемуся в шестьсот шестьдесят шестой раз сделать умный вид: «Мой отец – шляхтич из Галичины, а мать – чигиринская казачка. По статуту Речи Посполитой 1505 года шляхтичем считается только сын матери-шляхтянки, а будущий сын шляхтича и казачки лишается шляхетских прав уже со дня их свадьбы». Через несколько дней посланцы из Варшавы передали в Белую Церковь ханжеское предложение о мире канцлера Оссолинского, присланное, само собой, без согласования с сенатом:

«Прошедшее предадим забвению. В междоусобной брани славнее для победителя влагать в ножны меч свой, нежели обнажать его на новое поражение.

Хмельницкий! Не оскорбляй величия божьего, не нарушай спокойствия общего, отошли татар в их улусы, распусти казаков, отправь послов в Варшаву с перечислением своих обид, удостоверь Жечь Посполитую в верности и впредь не изменяй ей!»

Хмельницкий, не имевший в Речи Посполитой никого равного себе в использовании политической интриги и приемов информационно-психологического противодействия, всегда говорил своим полковникам-побратимам, что «использовать силу нужно только тогда, когда бессильна хитрость». Он тут же начал переговоры с Варшавой, дающие ему бесценное время, так необходимое гетману для организации народа-войска в единое целое. Ближайший стратегический советник Хмельницкого Федор Вишняк повез канцлеру и сенату Речи Посполитой требования грозного и славного Войска Запорожского:

«Паны державцы обходятся с нами не как с казаками, а как с рабами, отнимают у нас хутора, сенокосы, луга, нивы, пруды, мельницы. Что панам понравится, то паны у казаков и отнимают, а за это сажают нас в тюрьмы, мучат и убивают. Не оставляют на местах казацких вдов, даже если у них есть сыновья на службе и грабят их без милосердия. Паны забирают у нас волов, коров, сено и хлеб, не пускают нас на Днепр и Запорожье ловить зверей и рыб, отнимают у казаков взятое ими в бою. Жалованье реестровых казаков разворовывается пять лет совсем, о чем все знают, да и раньше недодавалось. Все наши церкви притесняются. Верните привилегии!»

Хмельницкий перехватил направленного к Киселу московского гонца Григория Климова и тут же отправил его назад со своим письмом. Гетман понимал, что Варшава будет напоминать Москве о союзном договоре прошлого года против Крымского ханства, будет порочить его, вместе с татарской ордой готовящего, конечно, нашествие на московские окраины, на Путивль и Белгород и Брянск. В письме Богдан Хмельницкий подробно писал царю Алексею Михайловичу о польском разгроме у Желтых Вод и Корсуни, о том, что Владислав IV, друг казаков, был, скорее всего отравлен магнатами-королятами, о том, что казаки никогда не будут врагами России, а воюют и гибнут вставшие за православную веру: «Дай бог, чтобы всякий враг нашего Войска Запорожского так себе шею сломал, как ныне помог бы нам ляхов поломать».

Богдан начинал собирать союзников вокруг будущей Украины, привлекая к себе вслед за Крымским ханством Московское царство. Он и его полковники прекрасно понимали, что Польская Корона от своей врожденной алчности, никогда не даст Украине даже автономии, а не то, что федерации. Ему был нужен этот официальный отказ навсегда пыхатого сейма о предоставлении юридических прав украинскому народу, который ничего не забывающий гетман будет активно использовать в дипломатических переговорах с врагами-союзниками Речи Посполитой.

В Белой Церкви была объявлена многотысячная общевойсковая рада, которая должна обсудить будущее Украины. Еще ничего было неясно и все совсем туманно и в этот судьбоносный июнь 1648 года коронное будущее украинского народа предъявил казачеству, посполитым, Речи Посполитой и всей Европе короленок, магнат и нобиль Иеремия Вишневецкий, мгновенно превратившийся в Бешеного Ярему.

Лубенский замок князя Иеремии из Вишневца был закрыт от восставшей атаки сотнями частной гвардии его хозяина, сменявшейся каждые четыре часа. От Лубен до Белой Церкви было совсем не так далеко, как хотелось гоноровому панству, и оно усиленно нервничало, запивая страх возможного возмездия бочками алкоголя.

В установленной великолепной мебелью гостиной спокойно-возбужденно беседовали самые знатные пышные шляхтичи из вишневецких земель и сторонники князя-хозяина из варшавского сената и его важнейших комиссий, не забывая прикладываться к никогда не пустевшим чарам с изумительным столетним литовским медом. Среди кресел красного дерева, украшенных инкрустациями и бронзой, в которых сидели гости, стояли чудесные маленькие столики, на которых на золотых и серебряных подносах горой стояли длинногорлые кувшины и сулеи с многоразличными винами, настойками, старками и ратафиями, стоявшие в окружении пузатых чарок и безумно дорогих в XVII веке хрустальных бокалов. В гигантском изразцовом камине, на котором стояли старинной немецкой работы бронзовые часы, горели бесконечной величины березовые стволы и поленья. С потолочного плафона низко опускалась хрустальная люстра с множеством свечей, бросая огненно-желтые блики на пол, весь покрытый роскошным многометровым персидским ковром. Нервный разговор шел уже более часа:

– Хмельницкий предан отчизне, как правая рука человеку, не надо было доводить его до гвалта.

– Предан ли этот хлоп отчизне? Предан, как собака. Как скаженная собака.

– Черт бы побрал всех и меня вместе с ними! Сто дьяболов хлопам рогами в печенку!

– Слова пана грубы, как свиная щетина.

– На бога, панове, разве схизматы могут быть искренними. Они празднословны и лукавы.

– Всех вздернуть. За патлы и в канчуки, лоза и кнут.

– Всех не вздернешь. Мы похоронили их привилеи, но они о них помнят. Усмирить подлое быдло одними кулаками не получится. Если свинье дать волю, она перероет весь свет, а хлоп еще хуже свиньи. Это гадюки, и нельзя допустить, чтобы они опять отрастили вырванные с корнями ядовитые зубы.

– Главное, чтобы шкура быдла никогда не заживала, а то как залечится, ее и дрючками не проймешь, не полопаешь.

– Убить, кончить, покарать тысячи и тысячи хлопов страшными муками, и они больше не поднимутся, им родное ярмо слаще всего!

Иеремия Вишневецкий, с энергичным лицом и злыми демоническими глазами, тонувший в роскошном старопольском костюме с вылетами, как всегда необузданно-возбужденно вещал окружающему его урожденному панству, и эхо его слов-эшафотов катилось по всему бездонному замку:

– На это быдло мы выйдем с псарями и хлыстами. Мы будем травить хлопов псами, растерзаем казацкую сволочь на площади в Варшаве железными медвежьими когтями, прибьем их гвоздями к облитым смолой доскам и спалим на медленном огне. Вперед, хоть по десять хлопских псов на одного шляхетного льва! На погибель всем хлопам-бунтарям и на славу пышному шляхетскому рыцарству!

Огнем и мечем! В пекло схизматов! Мы собьем их с Днепра и Запорожья, как листья с лопуха, вырвем казачеству сердце из груди. Слово гонору! На погибель быдлу! Клянемся шляхетской честью! Я не успокоюсь, пока не вымою ноги в казацкой крови!

Затянувшийся свирепо-никчемный разговор незаметно перешел в поздний ужин, на который разгоряченных собеседников пригласила хозяйка замка, сама Гризельда Вишневецкая, дочь великого коронного канцлера Замойского:

– Zapraszam szanownoe panstwo do stolu. Tu wstistko bardzo smaczne. Panstwo lubie dobrse zjesc.

На вишневецких столах казалось, стоял весь дневной рацион гонорвого панства – sniadanie, druge sniadanie, obiad, podwieczorek, kolacja. На огромных драгоценных блюдах рядами и горами лежали яства, способные накормить обедом сразу целое местечко – многоразличные shynka, boczek, kilbasy, kotlety mielone, sztuka mieso, polendwica, slonina, parowki, ozor, pieczen, nozki w galarecie, flaki, wolowina, wiepzowina, indyki, kury, kaczki, dziki, bigos, frytki, knedle и конечно бесконечная drob, еще вчера летавшая в лубенских окрестностях. Все эти блюда ежедневно и ежечасно, и всегда, и везде, и всюду желала шляхетская душа, но только в соединении с морем спиртного, навсегда окружившего ее: wino biale, czerwone, wodka, koniak, likier, szampan, piwo, sliwowica.

Мать урожденного Михаила Вишневецкого – Корибута Раина, из рода молдавских господарей Могил, была поборницей православия и перед ранней смертью успела объявить проклятие всем членам своей семьи, которые вдруг решат сменить веру. Отец Михала, бесконечно богатый и знатный нобиль, по слухам был отравлен православным священником причастием на исповеди по заказу магнатов-конкурентов. Из-за традиционной подлости королят, маленький наследник с любимой сестрой был подвергнут изгнанию-баниции по фальсифицированному делу о неуплате налогов еще его предками и это, конечно, не сошло с рук очумелой от алчности еще с XVI века Польской Короне. Михаил вырос обычным нравственным уродом, учился в том же знаменитом львовском коллегиуме ордена иезуитов, который с отличием закончил и Богдан Хмельницкий, но умственное развитие принца крови Речи Посполитой не позволило гоноровому и уродзонному нобилю пройти весь курс наук и получить незаслуженный диплом. В 1632 году только что все-таки в память матери сменившей православную веру на католическую, Михал, ставший Иеремией, вернулся в свои бесчисленные волынские, подольские, полесские, полтавские владения. Он украсил роскошью замок в Лубнах и насилиями начал выводить православие на украинских землях, разрушая или перестраивая православные храмы на костелы. Королята, магнаты и нобили хорошо знали цену своему товарищу князю: «Гордый и своенравный князь Вишневецкий мало уважал закон и чужую собственность». Иеремия мог запросто силой отобрать у короленка Казановского город Ромны, а у магната Конецпольского местечки Гадяч и Хорол, даже несмотря на то, что их жены были родными сестрами его супруги.

Сами поляки, те, которые не зависели от его воли, не любили Вишневецкого – этот позор древнего и заслуженного рода, видя как он отчаянно высокомерен, презрителен и одновременно очень завислив, и совсем не терпит даже равного себе. Украинцы заслуженно считали его отщепенцем, но никто до 1648 года не мог представить его любителем человечены.

Князь Вишневецкий, от своего большого ума и во славу горячо любимой им дорогой отчизны, специально не поддержал своими хоругвями коронное войско Николая Потоцкого, прекрасно понимая, что его восемь тысяч жолнеров могли бы остановить только еще закипавший казацкий бунт. Мысли неудачного Гедиминовича были понятны даже Польской Короне, давно не удивлявшейся ничему, что не имело отношения к роскошной и беззаботной жизни. Потоцкий с войском гибнет, Вишневецкий занимает его оккупационное место, заливает мятеж кровью и получает, наконец, пожизненную должность великого коронного гетмана, проложив дорогу к вожделенной булаве полтавским и волынским золотом, ежегодно попадавшим к нему в количестве до трех миллионов полноценных золотых Еще больше ударила зависть в голову Иеремии Вишневецкого после смерти короля Владислава IV на руках многолетней любовницы в Литве, и гоноровый князь уже видел себя на избранном троне Речи Посполитой. Будущая судьба не сулила ему корону, полученную только его сыном, но лучше бы монарший венец никогда не ложился на голову княжеского наследника, убив его в тридцать лет, само собой, с помощью других богатых и знатных завистников, которых в Речи Посполитой всегда было как грязи осенью у болота.

Ярема, конечно, ошибся в своих гоноровых расчетах. После разгрома дотла регулярной польской армии у Желтых Вод и Корсуни, который он переждал между Лубнами и Прилуками, доблестное и беззащитное вишневецкое войско мгновенно разбежалось, а не случившийся гетман и король так же доблестно едва унес ноги из намертво обложенного казаками Лубенского замка, использовав предусмотрительно вырытый подземный ход прямо на берег реки Сулы, где его золото, драгоценности и пятнадцать жолнеров приняли три лодки.

Переправившись через Днепр выше Киева, Вишневецкий собрал в Житомире трехтысячный отряд. Помимо человеческой резни, Ярема очень любил деньги. Князь во всеуслышание заявлял, что набирает и содержит войско за свой счет, а затем, само собой, по предварительной договоренности с финансово удовлетворенным сенатом, забирал потраченные на родину деньги с лихвой из чрезвычайных государственных налогов на войну, не забыв насчитать проценты на вишневецкий кредит горячо любимой отчизне.

В середине июня начался кровавый поход Бешенного Яремы с тремя тысячами частных убийц по еще, конечно, не восставшей Брацлавщине. Вишневецкий сообщал Речи Посполитой, что придушит хлопский мятеж огнем и мечом, и для подтверждения своих намерений посадил на кол в винницком Погребище людей, которые, кажется, хотели везти продовольствие повстанцам. За Погребищем Ярема неожиданной утренней атакой взял совсем не защищавшийся ни от кого Немиров. В тот же окровавленный день были люто закатованы все войты, православные священники, посажены на кол несколько сот мещан и посполитых, кажется, сочувствующих Хмельницкому. Рыночная площадь была заставлена рядами и шеренгами кольев, на которых еще долго мучились потрясенные люди. Рядом вишневецкие нелюди рубили руки, ноги, головы невинным и сами поляки-свидетели беззащитного побоища заявляли о немировской резне: «что там творили жолнеры, страшно говорить и писать», и это было абсолютной правдой.

Князь Иеремия Вишневецкий очень любил мучительно тиранить людей и всегда доброжелательно присутствовал на безопасных для него публичных убийствах-расправах, где по его приказу сотни людей живых распинали, сдирали с них кожу, распиливали пополам всегда не до конца, высверливали глаза и, конечно, сажали на колы. Сам Ярема, стараясь соответствовать своему званию нобиля Польской Короны, очень любил смотреть, как живых хлопов варят в кипятке, вешают вниз головой, заливают в рот кипящую смолу, сдирают кожу. но только до половины, вытягивают жилы, жгут по частям. Богомольный Иеремия смотрел на сотни мучительств и с наслаждением упыря приговаривал:

– Мучьте их так, чтобы они чувствовали, что умирают!

Именно после Немировской бойни по всему украинскому краю началось ужасное соревнование, кто кого быстрее и больше посадит на кол – паны хлопов или хлопы панов. Посполитые, обученные катуванью гоноровым панством, тем же отвечали своим мучителям-господам и уже не господам. По всей благодатной и обильной стране закипела кровавая борьба за свободу, жизнь и право присваивать себе результат чужого труда, и убийцы ни в коем случае не забывали издеваться над слабыми и беззащитными, обязательно мародерствуя при этом. Смертные чаши весов истории закачались в ужасе от творимого на украинской земле. Паны мордовали беззащитные села, переодевшись в казаков грабили и убивали богатых евреев, потом подходившие казаки мордовали не успевших сбежать пойманных шляхтичей и не было этому никакого конца.

* * *

Напрочь занятый формированием народной армии для осеннего отпора уязвленной Польской Короне, Богдан Хмельницкий сразу же после налета Вишневецкого на Погребище, отправил на этого вурдалака усиленный отряд очень просившего об этом черкасского полковника Максима Кривоноса. Народный герой через два дня после Яремы ворвался в Немиров и стер до шнура оставленный уродзонным князем гарнизон. Из безопасного лубенского далека Бешеный Ярема сам себе приказал «Казнить виноватого и невиновного, город спалить, а всех восставших выловить и перевешать!» После своего очередного мерзкого приказа Вишневецкий, само собой, тут же сбежал на еще безопасную Волынь, отчетливо слыша, как катится за ним грозное эхо народной ненависти: «Катюзи – по заслузи!»

Максим Кривонос, помня приказ Хмельницкого: «Бери Ярему – он твой!», 1 июля занял Винницу, дождался присланного все успевавшим и видевшим гетманом белоцерковского полка Ивана Гири и селянского отряда своего сына Кривоносенко и через неделю прижал катов Вишневецкого к местечку Махновка. 8 июля в упорном и особо безжалостном бою он с хлопцами заставил их отступить, а сам достал и едва не заколол копьем Бешеного Ярему, которого унес от яростного полковника великолепный арабский скакун. Иеремия Вишневецкий очень ценил свою мучительную жизнь и при любой, даже теоретической для него опасности, бросал товарищей по оружию и под знаменем уносился с поля боя.

Отряды Кривоноса пошли за гоноровым польским героем вдогон, с ходу взяли город-крепость Полонное с шестьюдесятью орудиями и четырьмя миллионами злотых казны, и 18 июля догнали Вишневецкого у Староконстантинова, где он традиционно заявлял, что «пустит казакам кровь и накормит их оловянными пилюлями».

Под Староконстантиновом шляхетские отряды опытных нобилей Корецкого, Заславского, Тышкевича, командира королевской гвардии Осинского составили целую армию в двенадцать тысяч солдат, но по традиционному польскому обычаю, находясь в твердом уме и трезвой памяти, поставили над собой более знатного и богатого Вишневецкого.

Несколько дней садистский князь-неудача пытался разгромить намного меньший отряд Кривоноса, не смог, и дравшиеся как львы казаки дождались как всегда вовремя посланных подкреплений от Хмельницкого. От специально подосланного казака королята узнали о мнимом приказе Хмельницкого задержать Вишневецкого боями до его скорого прихода и одеревеневший от возможной гибели военный совет быстро и мудро решил, что «Хмельницкого мы победить не сможем». Завершая очередную военную хитрость гетмана, Кривонос демонстративно послал особый отряд в тыл Вишневецкому, имитируя окружение-засаду для княжеского захвата.

20 июля почти пятнадцать тысяч лучших королевских гвардейцев и шляхтичей магнатских команд успешно сбежали от десяти тысяч казаков и пяти тысяч необученных селян Кривоноса в разные стороны защищать свою дорогую родину. Восставшие гнали гоноровых до далекого западного Бара, и нобиль Тышкевич писал в сенат, что «все жолнеры рассеяны, все пребывают пораженные страхом и теперь каждого хлопа следует считать врагом, а каждый их город и село – за вражеский отряд. Вся страна дышит злобой ко всему католическому и шляхетскому».

Огромная Речь Посполитая удивленно смотрела, как даже не Хмельницкий, а только один из его полковников гоняет гордого и страшного нобиля по Украине как кот мышь, и прекрасно понимала, что это значит. Карательный поход-бойня так хорошо бегающего Бешеного Яремы по трупам беззащитных от гонорового садизма людей, с помощью всепоглощающего огня и позорного меча, быстро и повсюду возбуждал ко всей шляхте, тупо гордившейся великолепным Иеремией, ужасающую народную месть. Даже обычно глуховатая сенатная Варшава неудачно попыталась прислушаться к умным речам, которые честные поляки говорили в нервничавшем сейме о магнате из Вишневца: «Он испепелит страну, а когда народ поголовно восстанет, то погибнет со всем панством в этом раздутом им пожаре».

Сенат не сделал ничего, чтобы унять и хотя бы морально осудить трупоеда-нобиля Речи Посполитой, и это стало началом ее конца. В июле 1648 года не такая уж и однородная до этого Украина объединилась. Обеспеченные казаки, понимавшие, что могут потерять в мятеже и добро и жизнь, перестали колебаться, а украинская поместная шляхта, монолитная до этого в неприятии восстания, раскололась пополам. Если за четыре месяца с декабря 1647 до апреля 1648 года вокруг Хмельницкого на Хортице собралось всего пять тысяч казаков и запорожцев, и это было очень мало от пятимиллионной Украины, то уже в июле украинцы, вдохновленные двумя победами Хмельницкого, поняли, что черного шляхетского кобеля никогда не отмыть до бела и жить гоноровое панство им не даст никогда и ни за что. Загремело и справа и слева от Днепра и в Чернигове, и в Киеве, и в Виннице, и в Полтаве, и в убитом Немирове и везде:

– Возмездие вам! Кровь за кровь и муки за муки! Вырвем с корнем панский бурьян, чтобы не расплодился опять на наших нивах. Око за око и зуб за зуб! Ударил для вас, панове, час судьбы!

– Что на шляхту смотреть! Со своего гонору мел едят, чтобы их дерьмо было белого, шляхетского колера, а не черного, посполитого! Протрезвитесь хоть раз, уродозонные, а то вечно панство пьяно, как затычка в винной бочке. Пируют, дьяволы, на нашей груди. Хватить звенеть в чарки, пора звонить в колокола. Ударим, а там оно и само в ушах звенеть будет. Все хотите нашего молока в кувшине? Смотрите, голова не влезет.

– Панство без ума заботится о своей золотой воле, а всех остальных без устали топчет ногами. Тех, кто за посполитых, паны готовы живьем съесть. Будет на них суд и кара! Не будем жить в этом пекле. Наша кровь – это не горилка, разбавленная водой в шинке! Дотерпели до последней капли, а теперь потешимся. Острите ножи и точите сабли. Дружно возьмемся за вилы и колья, от панов и следа не останется.

– А умирать придется, так покажем палачам в пекло дорогу. Если и заснем вечным сном, так на подушках из шляхетских тел. Если паны нас паскудят – разорвать ляшских псов на тысячу кусков! Вы больше не будете нас катувать! Нужно карать этих шляхетских выродков.

– Ежа чертового батька им против колючек в горлянку! Каты пучеглазые! Ударил час и за наши муки с вашего клятого падла сдерем шкуры на онучи, хоть и поганые, зато гоноровые! Смерть ляхам! Жизнь наша – на благо отчизны!

– Месть! Месть панам без пощады! Передавим вас всех, проклятых, в лоск и стоны на нашей земле превратятся в торжествующую песнь. Наши рушницы, панове, проделают в вас такие дыры, что и кулак просунешь. Кто в лапах у черта – убирайтесь в ад! Пройдет немного часу – все в нашей жмене будете. На погибель ляхов!

Ревели паны под надежной охраной по своим далеким от разбушевавшегося Днепра маенткам:

– Лайдаки, лотры, псы, быдло! Всех перепорем насмерть. На пали, на колья вас всех! Кто посмеет хоть слово сказать – снимем шкуры по три раза, а у остальных жилы вымотаем!»

Чем больше орали и издевались паны над посполитыми, тем больше их трусливые и каменные с рождения сердца глодал страх, ставший невыносимым после двойного разгрома коронного войска. Пышаясь друг перед другом, эти последователи князя-трупоеда Вишневецкого говорили, что от их издевательств хлопы, как хорошо отбитые свиные отбивные, делаются только мягче и податливее на зубы. Только трое из ста гоноровых шляхтичей предупреждали товарищей по дворянству: «смотрите, не подавитесь этими отбивными». Паны катували своих селян, потом боялись казацкой мести и заливали свой страх мальвазией, битьем и калечением пока еще беззащитных людей и без конца спорили между собой, можно ли назвать будущий грядущий разгром казацкого быдла победой или только расправой.

Сразу после зверских убийств активно поддержанного местной и дальней шляхтой князя Вишневецкого, на Украине началась ужасающая бойня, резня и война. Посполитые и мещане, освобожденные от страха наказания оккупационным войском, без команды встали на шляхту и их клиентелу, на арендаторов и управляющих, на всех панов и подпанков, на всех, кто попался под руку народную с дубиной, и все резали всех без разбора.

Еще раньше из-за западных и северных, и восточных, и южных границ на Украину вошли многочисленные международные группы-банды опытных разбойников и мародеров, имевших списки, с адресами и доходами всех богатых людей из всех сословий, и в начавшемся хаосе повели свою кровавую работу по выковыриванию у них золота, серебра, драгоценностей и всего того, что можно было легко продать. Многие шляхтичи переодевались в казаков и группами вели грабежи и разбои по городам и весям, не забывая для своего садистского удовольствия провоцировать посполитых, и не было никому пощады. Летом 1648 года над всей Украиной перекатывались ужасные и грозные слова «Бей быдло!» и «На погибель ляхов!» и тысячами гибли хлопы, шляхтичи и евреи, и никто не выясняя, служили ли они жадными арендаторами у панов, или зарабатывали на хлеб насущный ремеслами в городах и местечках.

Богдан Хмельницкий даже теоретически не мог остановить вызванную зверствами бесчисленных вишневецких и международных мародерских групп резню виновных и невиновных. Позднее, через века, никогда не видевшие ужасающий народный бунт будут говорить, что раз казацкий гетман не остановил убийства многих тысяч невиновных и беззащитных и не подал в отставку, не ушел из власти, тем самым открестившись от их убийств, то, значит, он виновен во всем. Хмельницкий, понимая, что происходит в стране, не оставил гетманство, приняв на себя сделанное не им черное пятно на знамени Украинской революции, и в крови и слезах продолжил бой с навсегда озверевшой шляхтой не на жизнь, а на смерть.

Издевательства гоноровых панов над посполитыми были непереносимы и в сердцах не только тех, кого называли хлопами, но и многих казаков, особенно выписчиков из реестра, кипела черной кровью и горела адским огнем рана, вызывавшая ужас у них самих, боявшихся туда заглянуть. Воины и никогда не державшие в руках оружие селяне и мещане жаждали кровавой мести, и никто бы не мог сдержать их бушующую лютость, вызванную невменяемыми преступлениями шляхты.

Сразу же после корсунской абсолютной победы Богдан Хмельницкий заявил Варшаве: «Я не палач, как ваша панская сволочь. Мне ваша садистская мстительность отвратительна. Сегодня Польская Корона лежит в грязи у казацких ног, но мы совсем не собираемся занимать ваши территории, ибо свою землю имеем».

Профессиональные казаки-рубаки, победив, не были жестокими с такими же профессиональными жолнерами, зная, что среди них много отважных солдат. Однако посполитые и мещане, измученные благородными палачами до не раз отодвинутого предела, думали совсем по другому. Везде и всюду на Днепре и вокруг него громко раздавалось: «Геть панов! Геть чужих! Дедовскую веру!»

Вооруженные косами, цепями и пиками селяне выносили панов со своей земли, и кровь на украинских землях лилась рекой. Множество международных и уродзонных авантюристов и мародеров грабили богатых во всех сословиях, до кого только могли дотянуться и разносили шляхетские поместья и местечковые усадьбы, с удовольствием убивая владельцев не их добра и всех свидетелей своих преступлений.

Безнаказанное смертоубийство, связанное с получением дохода, очень заразно, особенно в издавна склонной к этому Польской Короне. Везде и всюду в восставшей полосе стали резать евреев с семьями, пытаясь объяснить это не слушавшим никаких объяснений тем, что именно они были жадными до безумия исполнителями неисполняемой воли алчной до отвращения шляхты. Доказать гоноровым, что убивать людей нельзя нигде и никогда и не только в Речи Посполитой было невозможно не только в XVII веке.

Нашлись нелюди, которые стали приписывать всем евреям все злоупотребления, все зверства, которым были подвергнуты посполитые за последнюю половину столетия. Алчность и вымогательство пятерых и десятерых арендаторов из ста стали обвинениями для тысяч и десятков тысяч, у которых после зверских убийств, само собой, всегда разграбливалось все имущество. Посполитые вместе со шляхтичами пересчитывали свои и чужие трупы и объясняли их зверствами друг друга, а мародеры с тотальным усердием безостановочно собирали свою кровавую жатву. Было даже придумано название шедшей весь июнь и июль еврейской резне: «Брама помсты» – «Ворота мести», и эта месть была ужасающа.

За несколько летних недель на юго-восточной Украине были спалены почти все панские поместья, в прах разрушены десятки укрепленных имений и даже грозных замков во главе с Лубенским, жестоко разграблены несколько местечек и городков. Казаки совсем не хотели, чтобы разбойники и мародеры влились в их боевые шеренги и использовали их грозное и славное имя защитников народа. В Белой Церкви день и ночь шло формирование и обучение казацкой армии, жизненно нужной для осеннего отпора Речи Посполитой, начавшей собирать свои и чужие войска для абсолютного уничтожения страшного восстания, а Поднепровье, Надднепровье, Полесье, Волынь, Брацлавщину, Подолию охватила оргия резни всех против всех, обязательно сопровождаемой тотальными грабежами.

Селяне, с активным участием авантюристов и мародеров вырезали всю не успевшую убежать шляхту, их управителей и злобных слуг, католических священников и евреев, арендаторов, торговцев, шинкарей, бывших в глазах посполитых прямыми представителями невменяемого гонорового панства. Религиозный антагонизм со всех сторон активно подкидывал огромные поленья в страшный костер межнациональной розни, разгорающийся насильственными сменами веры. Тут же нашлись люди, которые стали говорить о том, что специфичный украинский антисемитизм имеет многовековую историю, и черное пятно смерти невинных и беззащитных, наляпанное с помощью гонорового шляхетства, легло на Украинскую революцию.

Пролить море посполитой крови хлопов, которую паны называли грязной схизматской водой, для шляхты никогда не было неразрешимой проблемой, но свою дворянскую жидкость они проливали опасливо и трудно, только за свой гонор и дворянские права, предпочитая для этого покупать наемников в Европе. Вместо одного спаленного панством вместе с жителями села поднималось десять, делая резню почти гражданской войны сумасшедшей. Православные батюшки говорили по чудом оставшимися не костелами сельским храмам: «Господь нас всех создал равными, а ляхи превратили нас в подъяремных волов и бьют и убивают нас хуже домашнего скота. Пришел час возмездия! Идет Хмель выбивать божий люд из-под ляшского ярма. Наш гетман даст всему краю мир, волю и лад».

Услышавшие эти слова гоноровые шляхтичи стали вопить в укрепленных замках, что надо найти изменника Богдана и кончить с ним: «Тысяча голов за голову Хмельницкого!» Казаки тут же ответили: «Придите и возьмите ее, а мы вас встретим». Шляхта, конечно, к Белой Церкви совсем не стремилась, не желая рубиться с казацким быдлом, но оттуда до всех вельможных убийц донесся очень разборчивый гетманский рык, обычно рассудительно-холодного в стратегических делах Богдана:

– Не надо искать меня, панята, я скоро сам приду к вам! Ни лживые мольбы о милосердии, ни ваши проклятия и слезы уже не могут смягчить ожесточенных долгими истязаниями многих сердец, потому что нельзя векам отнимать одним у других последний кусок, нельзя тонуть в роскоши, когда ограбленые тобой стонут в нищете, нельзя сильным мучить слабых.

Богдан прекрасно знал, что не сможет переделать панство, никогда не обагрявшее руки работой, и часто повторял, что доказывать ему что-то можно только под дулом пистоля, и только тогда гоноровые хотя бы выслушают обращенные к ним слова. Разволновавшаяся от его рыка шляхта стройными поветовыми хоругвями повалила за безопасный польский Люблин, и сильно нервничавший сенат немного успокоился. Кажется, Хмельницкий с казаками, в неизбежном окружении авантюристов и мародеров, готов ринуться на Варшаву, и тогда по мгновенной просьбе сейма, для защиты законной власти от взбунтовавшегося плебса, даже в долг войдут в Речь Посполитую регулярные войска, направленные европейскими императорами и королями, боящимися, чтобы огонь народной войны не перекинулся из Украины за их государственные границы, и сотрут казачество в порошок. Zapraszamu bardzo ясновельможного пана гетмана до Варшавы.

Богдан Хмельницкий от своих тайных агентов в королевском совете и сейме, и сенате, и в канцелярии, и у каштелянов, и у маршалков, и у подкомориев знал каждый шаг руководивших Польской Короной магнатов и нобилей. Гетман, конечно, совсем не собирался сделать варшавскую глупость. Сумрачно улыбнулся в гетманской ставке Богдан Великий: «Панята пробуют загрести жар чужими руками с помощью хитрости перед мощной силовой атакой. Prosze bardzo, уродзонные, днем и ночью шукайте по усим усюдам то, чего не иснует в природе. А я вам присвечу знаниями, полученными в коллегиуме Общества Иисуса. Пора бы вам, гоноровые, вызубрить по латыни, что в государственных делах человеческие законы не действуют. То, что годится и даже обязательно для одного – миллионам не подходит. Принцип всеобщего универсального авторитета выше принципа личной свободы, особенно тогда, когда вы от своего большого ума не можете применить их одновременно, разделив между ними жизнь человеческую».

Из Белой Церкви опять раздался Богданов голос, легко долетевший до рано обрадовавшейся Варшавы:

– Вы жжете православные церкви – и этим даете повод жечь костелы. Пожар часто случается от одной искры, которой только нужно вовремя хорошего ветра, чтобы заполыхать. На кровавых полях сражений пощаду и милосердие всегда заменяет ужас насилия человека над человеком, и раскатывается везде только картина страшной человеческой злобы. Вы, лживая и кичливая шляхта, породили эту войну своим фанатичным садизмом и презрением к людям, которых вы нагло и мерзко называете хлопами. За это перед вами – ужас, огонь и кладбище!

Слышавшая все Украина любила своего батька Богдана: «Умеет говорить наш гетман – что ни скажет, все сбывается!»

Хмельницкий, конечно, хорошо понимал, что спокойнее всего в норе, только в ней ничего не видно и сделать там ничего нельзя. Только на горе перед личностью все как на ладони и сразу видно, что и где можно сделать. Богдан сознательно, где надо на кошачьих лапах, лез на рожон, вызывал огонь на себя, чтобы дезинформировать, ловить Польскую Корону на ее многочисленных ошибках. Он знал, что для того, чтобы с закружившейся головой не свалиться, оступившись, в пропасть и не забыть о тех, кто живет в долинах, голова должна быть особой. У Богдана Великого была особая голова.

Несмотря на то, что начавшаяся с нулевыми военно-материальными возможностями Украинская революция дважды победила, ее положение было чрезвычайно неустойчивым, а перспективы туманны. Дело было не только в том, что предстояло победить и нейтрализовать намного сильнейшего экономически неумолимого врага, Речь Посполитую. Проблема была в международной легитимизации встававшей из крови новой державы, возможной только с помощью протектората более сильного государства, которое в противном случае просто брало свою добычу силой, даже не особо заботясь о соблюдении европейских приличий. Образование нового государства, особенно способом народного бунта, всегда заставляет нервничать соседние страны-конкуренты, опасающиеся смены торговых путей, а значит, финансовых потоков, а значит, огромных экономических потерь, а значит, политических изменений в давно поделенном государстве, часто совсем не нужных правящей группе во главе с монархом, государем, правителем.

Богдан Хмельницкий, обсуждая ход революции с полковниками-побратимами, не уставал повторять своим товарищам по оружию:

– Для человека не должно быть такого положения, из которого он бы не мог выйти без пользы для себя!

У казацкого гетмана была особая голова, и ей действительно не было цены.

Богдан хорошо знал, что единодушие существует только между мертвыми. Он никогда не боялся обсуждать уже принятые им решения на генеральных радах всего Войска Запорожского. 1 июня 1648 года на огромном белоцерковском поле произошло еще не виданное Украиной событие. Двадцать тысяч казаков в четких полках и пятьдесят тысяч посполитых в почти стройных колоннах собрались на общевойсковую раду слушать уже фанатично любимого гетмана, и вдруг увидели, какую колоссальную они представляют силу. В рядах говорили о только что сказанных словах Богдана:

– Мы стоим больше, чем наши владетели и мы будем вольны! Достаточно только этого захотеть.

Еще во Львове иезуиты преподали Богдану науку, как владеть своим лицом, чтобы оно никогда не выдавало его мысли. Последователи гениального Игнатия Лойолы, создавшего лучшую в истории человечества систему воспитания и образования, показали чигиринскому хлопцу, как угадывать чужие мысли и привлекать людей. Один из умных польских послов, не раз беседовавший с гетманом, писал в Варшаву: «Его неподвижное лицо, словно гладкий лед, который едва прячет бездонные омуты. Говорят, что не было такого восстания, в котором он бы не участвовал, но всегда действовал так осторожно, что его было невозможно в этом заподозрить».

У Богдана Великого от природы был особый талант держаться величественно, при этом не отталкивая от себя людей любых сословий. 1 июня 1648 года перед морем народа выступал вождь и стратег:

– Польша – это наглость и эгоизм магнатов, глубокая нужда народа, легковесность шляхты, равнодушной к славе и благополучию родины, это беспорядок и анархия, содержащее грабежом войско, никчемы – военачальники, независимый парламент, не признающий никакой верховной власти, это бестолковые дебаты и выборы, всегда проводимые в атмосфере подкупа и террора.

Сенат говорит, что народом управляет не грубая и слепая сила, а мудрость. Не надо ему называть мудростью свою ловкость. Сейм под руководством сената любое дело легко топит в потоке пустых слов и водопаде старки. Было бы болото, а черти найдутся! Почему-то в Речи Посполитой все нам доброе до неба прямует, а все лихое из болота ползет. Шляхта говорит: на чьем возу едешь – того и песню пой. Казаки отвечают: у вас, панове, все одно, кто умер – тот кается, кто живой – тот чванится. Бойся волка спереди, коня сзади, а шляхтича – со всех сторон.

Лозунг и девиз гонорового ханства известен: «Як не мыни – так и не свыни!» Шляхтичи думают, что будут издеваться над нашим народом до веку? Давайте, уродзонные, ройте сами себе могилы. У вас, панята, хвастливость давно идет об руку с трусостью. Глядите, если можете отодрать глаза от вечного праздничного стола – поднялась народная хмара, чтобы сбросить ярмо ляшского позора!

Сенат обещает вложить казачеству мундштук в зубы. Попробуйте, уродзонные, но знайте, что не дал бог свинье рогов. Будем вам, панове, добрая гулянка! Вы казните и мучаете наших товарищей, пугаете весь народ смертью. Умирать нам учиться не у кого, сами любого научим. Пока мы живы – не сломимся, если только вашей панской кровью захлебнемся. Не забудем мы никогда своей отчизны, хотя бы наши сердца пробили ножами!

Вы, ляхи, пришли к нам разбойниками, забрали вольный край, ограбили людей и истребляете их. Вы называете нас быдлом, хлопами, песьей кровью. Молчите, панята, не то заклепаем вам горлянку! Украина – наша и воля здесь наша! Возмездие вам! Да будут прокляты гонители жизни и веры и нет им снисхождения ни в одной казацкой душе!

Нет в Речи Посполитой другого права, кроме права железа и огня. Где нет закона – нет и преступления! Или мы вас, или вы нас. Вместе на одной земле мы жить не можем!

Вставай, Украина! Вперед, на погибель ляхов! Вперед, рыцари, на ваших клинках блестит казацкая слава! Вперед, и за нами летит победа! Вперед, и наша отвага и стремительность ударит по шляхетской трусости и бессилию, и счастье будет за нас!

Закончил пламенные слова Богдан Великий и казалось, взорвалась вся белоцерковская и днепровская, и украинская степь:

– Слава Богдану, хай живе! Веди нас, батько, куда знаешь, а мы, если надо, головы положим за отчизну!

Хмельницкий давно уже знал, куда вести украинский народ. Чтобы победить, он всегда показывал противнику, что будет действовать и воевать во всех направлениях сразу и враги никогда не могли понять, где и когда ударит ураганный гетман, легко менявший свои видимые планы, одновременно использовавший в борьбе классические решения, логику парадокса и особенно абсурда. В казавшемся бессмысленном хаосе его действий, которые двигали миллионами, совершенно терялось направление удара, о котором противник узнавал только тогда, когда он его поражал. Уже через день после Корсунской победы, он накинул на Польскую Корону свой хмельницкий веер дезинформации.

Из Белой Церкви выезжали и выезжали казацкие посольства в Бахчисарай, Стамбул, Яссы, Москву, Варшаву, но никто нигде пока не слышал грозный рык Богдана Великого:

– Горе тебе, тупоумный и безалаберный сейм! Я, гетман славного Войска Запорожского Украины, иду на тебя, и ты узнаешь об этом последним!

Бандуристы и кобзари пели слева и справа от казацкого Днепра:

«Ой, Богдане, батьку Хмелю,

Славный наш гетьмане!

Встала наша Украiна

На вражого пана!

З Запорiжжя, з Чигирина

Вiйсько виступас,

Попереду грiзний батько

Конем вигравае!

Знае Корсунь, знае панство,

Знають Жовтi Води,

Як водив свое казацтво

Богдан у походи!»

Посполитые тысячами перековывали серпы на сабли и шли в Белую Церковь записываться в казацкие полки. По всем селам, хуторам, местечкам, городам читали универсалы Хмельницкого: «Земля наша ждет от нас спасенья, и мы не обманем ее святых надежд! Горе тебе, Речь Посполитая! Ударил час свободы и вечной славы, час, когда ломаются все преграды и попутные молнии освещают дорогу героев. Да живет наша Украина вечно!»

Богдан Хмельницкий, как позднее и Петр Первый, подготовил и написал устав создаваемой им регулярной армии «об устройстве Войска Запорожского», использовав для этого весь хорошо знакомый ему европейский и казацкий опыт ведения войны. Основу регулярной стотысячной армии Украины составили сорок тысяч казаков в шестнадцати полках, которыми руководили лучшие витязи Богдана. К Корсунскому, Черкасскому, Переяславскому, Каневскому, Белоцерковскому, Чигиринскому добавились Киевский, Кальницкий, Винницкий, Брацлавский, Уманский, Прилуцкий, Миргородский, Полтавский, Нежинский, Стародубский и другие полки, создаваемые на освобожденных от шляхты территориях. Богдан создавал армию день и ночь, видя, как поляки собирают грозную силу, чтобы «завоевать нас огнем и мечом, жилища наши разорить, в прах и пепел обернуть, а нас выбить». Летом 1648 года на украинской и польской земле шло сумасшедшее соревнование жизни и смерти. Белая Церковь и Варшава создавали страшные по своей силе стотысячные армии, и Богдан Хмельницкий не дал Речи Посполитой ни одного шанса для победы.

По всей Украине носились селянские отряды и разбойничьи банды. Оставшиеся в живых шляхтичи, бросив все, бежали к Висле единой душой, но везде ждали их дубины и цепи разъяренных посполитых.

Кровавые гулянки шли среди пожарищ и трупов, и жизнь хлопов и панов стоила копейку. Ненависть к гоноровым зверям в человеческом обличье убивала всех, кто был в шляхетской одежде и только потом разбиралась в убитых, кто был свой, а кто чужой. Везде лежали непогребенные трупы и уже раскидывала свои неумолимые крылья над побитой землей ужасающая эпидемия чумы, совсем не собиравшаяся выбирать себе только одинокие беззащитные жертвы.

В день белоцерковской семидесятитысячной рады особое совещание сената и канцлера Речи Посполитой решило ускорить выборы короля и призвать шляхту формировать боевые хоругви для вот-вот грядущего всеобщего посполитого рушения. Великий литовский гетман Радзивилл получил в Вильно приказ из Варшавы срочно готовить войско для атаки Киева и Белой Церкви. Королята, не надеясь на разложившуюся в своих райских поместьях шляхту, вели в Германии и Швейцарии успешные переговоры о наборе наемников, во множестве искавших любую убийственную работу в Европе после только что окончившейся Тридцатилетней войны. Ближе к Висле активно вербовали в своих хоругви жолнеров и шляхтичей магнаты Вишневецкий, Конецпольский, Заславский, Корецкий, Тышкевич. По личному приказу возглавившего Речь Посполитую примаса Матвея Лубенского началась специальная операция «по разрушению союза Хмельницкого с погаными татарами с помощью тонких хитростей». Маховик веками работавшей и очень мощной экономически польской государственности неумолимо раскручивался во всю свою колоссальную силу, и смертельная атака Украины приближалась с каждым днем.

Сразу же после 1 июня 1648 года Хмельницкий для организации народной вооруженной борьбы отправил казацкие отряды Кривоноса на Подолию, где он сцепился с хоругвями Бешеного Яремы, Ганджи – на Умань, Олешко – в Киев, Небабу – в белорусские земли. Все полковники получили приказ заменить шляхетскую администрацию в своих районах на казацкое правление. Богдан Хмельницкий, спавший через два дня на третий, и постоянно получавший из Варшавы напоминания о судьбе погибших на кольях его предшественников, занимался созданием, вооружением и снабжением войска, готовил отдельный корпус для защиты от атаки Радзивилла из Литвы, организовывая политические институты новой державы, заручался поддержкой умных нобилей, ссорил соперничающие между собой магнатско-шляхетские группировки, вел поиск союзников Украины и Польской Короны.

Украина вдруг увидела, что ее любимый гетман олицетворяет дух народа. Мягкий и простой, он не закрыл к себе доступ в белоцерковском замке, чурался роскоши в еде и обстановке. Появившиеся в ставке иноземные послы докладывали об этом в Европу и пытались угадать, какую же политическую программу объявит этот отчаянный гетман Войска Запорожского, еще не понимая, что это совершенно невозможно.

Богдан совсем не собирался преждевременным объявлением независимости Украины собирать вокруг Днепра всех казацких врагов. Для создания боеспособного войска, способного противостоять регулярной армии Польской Короны, гетман выигрывал у грозного противника час за часом, день за днем и неделю за неделей, одновременно контролируя сложнейшую, как всегда, международную обстановку в Европе. Читатели газет самого лучшего континента планеты, как и их государи, как огня боявшиеся народных смут, постоянно слышали гетманский голос с дальнего-дальнего Днепра, что «Мы, казаки, не бунтовщики – гайдамаки, устроившие мятеж во время межкоролевья, а борцы за волю и веру своего народа!»

Богдан лучше многих понимал, что он не является самодержцем и монархом, который может действовать по собственному хотению. Он создавал Украинскую державу как республику и отлично знал, что это совсем не понравится ее государственным соседям. Гетман объяснял рвавшейся в бой старшине, что для того, чтобы Украина сильно ударила, ей надо крепко упереться, а земля еще совсем скользкая. Богдан Великий незаметно и мудро выводил Украину из ляшской неволи и никто, даже скаженная варшавская собака, не могла понять, как этот чигиринский казак совершает невозможное, зная решительно все, что происходит в огромном краю.

Тайные агенты доносили Хмельницкому из Варшавы, что большинство потерявших украинские доходы королят насмерть стоят за уничтожение казачества любыми способами, и Богдан приготовил им сюрприз. В начале июня 1648 года у Белой Церкви встала лагерем огромная пятидесятитысячная крымская орда Ислам Гирея, прибывшая в соответствии с союзным договором с Войском Запорожским о совместной борьбе с Речью Посполитой. Хан и гетман на виду сотни тысяч воинов встретились как равные дружественные государи и громогласное «слава-алла» сотрясло воздух до самой Варшавы, которая испугалась по-настоящему, понимая, что может, кажется, надорваться в победной борьбе с такими ужасными по своей силе союзниками.

Сенат напрягся и из Варшавы в Москву полетели скорые гонцы, везя лживые грамоты о том, что изменник Хмельницкий вместе с крымским ханом вот-вот атакует московский юг. В соответствии с военным договором Речи Посполитой и Московского царства Варшава настаивала на введении московских войск на Левобережную Украину, чтобы помочь полякам в борьбе с татарами и бунтовщиками.

В царстве началась частичная мобилизация, и узнавший об этом раньше сената Хмельницкий, понимая, что нельзя допустить проигрышный для него во всех смыслах конфликт с восточным православным соседом, направил к царю свое посольство с грамотами, в которых предложил Алексею Михайловичу начать совместную войну за трон Речи Посполитой: «Поляки попали в яму, которую копали для нас и теперь земля наша от них пуста, не хватает только православного христианского государя».

Предложив царю всея Руси военную помощь для утверждения его власти в Речи Посполитой, Богдан сделал чрезвычайно сильный ход в этой всеобщей восточноевропейской шахматной партии. Москва всегда платила военные долги врагам, а уж долг Польской Короны за Смуту 1605–1618 годов был огромный. Летом 1648 года Боярская дума во главе с самодержцем впервые стала обсуждать, не пора ли вернуть смутный долг доигравшимся и нарвавшимся полякам. Ни о каком вводе Московских войск на Левобережную Украину больше не было и речи, но Москва, традиционно боявшаяся грозную до Хмельницкого Варшаву, не хотела отвечать на обвинения Польши в несоблюдении союзного договора. Летним рассветным утром из Московского Кремля на Дон вылетели тайные боярские гонцы. Двойные стандарты – привычное дело в политике.

Когда Ислам Гирею доложили, что донские казаки в большом количестве атакуют Бахчисарай, крымская орда от Белой Церкви спешно откатилась на свой полуостров отбиваться от неожиданного нападения. Варшава сделала свой ход, угрозу от которого Хмельницкий отразил в главном, но не отбил атаку полностью.

В 1648–1654 годах донские казаки, часто до этого ходившие в совместные походы с запорожцами, постоянно угрожали Крыму, как только татарская орда уходила помогать союзной Украине. Остановить безопасные для донцев налеты не помогали многочисленные письма Богдана Хмельницкого царю и прямо на Дон, и Ислам Гирей, приходивший в заслуженную ярость, все время вынужденно решал, куда отправлять войска, чтобы не получить удара в спину – против Дна или за Хмельницкого.

Донцам, не всегда натравливаемым на Крымский полуостров боярским Кремлем, быстро понравилось безнаказанно грабить и разбойничать в беззащитном Крыму. То, что братская, кажется, Украина благодаря их мнимому геройству теряет тысячи лучших воинов, оказавшихся без поддержки татарской конницы, старшин донских казаков не волновало. Какие еще там православные товарищи по оружию, когда в глазах горит адский огонь алчной наживы. Ограбить женщин и стариков, а потом дружно спеть достойную воинов песню о том, как обвешанный оружием геройский сорокалетний донской атаман издевается над семнадцатилетней персидской девчонкой и топит ее под смех таких же геройских донских казаков, это – по-нашему, по казачьему. Гуляй, станичники, пропивай остатки потерянной совести!

* * *

Если бы донская проблема была у Богдана Великого единственной! За освободившийся трон Речи Посполитой боролись два брата умершего Владислава IV: Карл-Фердинанд, которого не без собственного гетманского умысла поддерживала могущественная группа польских магнатов во главе с Вишневецким и Конецпольским, и Ян-Казимир (1609–1672), действующий кардинал Рима и иезуит. Конечно, Хмельницкий собирался участвовать в выборах удобного Украине короля Польши. В письме возглавлявшему сенат и страну примасу гетман обвинил в разжигании казацкой войны Бешеного Ярему и тут же был поддержан сторонниками Яна-Казимира. Веер хмельницкого информационного удара в очередной раз элегантно накрыл Польскую Корону.

Гетман рассылал универсалы к посполитым, призывая их к поголовному восстанию, и одновременно отправлял десятки писем к сенаторам, магнатам, нобилям, уверяя их, что он встал совсем не против Польши, а только против Вишневецкого и Конецпольского с его неизменным Чаплинским. Магнатам Богдан сообщал, что бунт случился против нашей воли из-за того, что великий коренный гетман Николай Потоцкий напал на нас и наше имущество, изуродовал всю нашу землю, желая даже наше имя уничтожить, против воли короля и Речи Посполитой. Нобилям Хмельницкий заявлял, что именно летом 1648 года в Речи Посполитой сложились хорошие условия, чтобы создать могущественную конфедерацию, в которой Польская Корона, Великое княжество Литовское и Украина будут равноправными соратниками. Со шляхтой казацкий гетман продуманно срывался: «Цо, панята, бежите к Висле? Страшно? Казацкая секира уже лежит у корня вашего шляхетского дерева! Заплатите десятком за каждую умученную вами посполитую душу!» В анархии межкоролевья начались бесконечные переговоры, уточнения, отсрочки, которые так были нужны создававшему отчаянную и неприступную казацкую атаку и оборону Хмельницкому.

Гетман писал в универсалах народу, что победа и мир с Польской Короной могут быть добыты только саблей и каждый день видел, как растет казацкая сила. Из гетманской ставки вылетали и вылетали сотни казаков, разносившие по Украине слова хмельницкой правды: «Мы не разрушаем – мы создаем! Кто тронет селянина пальцем – того я трону саблей!» И перекатывалась народное эхо от Днепра до Днестра: «Казаки, витязи, рыцари – наши соколы!», а обученных рукопашному и огнестрельному бою соколов было двадцать тысяч против двухсот тысяч жолнеров, шляхтичей и наемников.

На советах полковников-побратимов все как один говорили, что Польша никогда не согласится по-хорошему отдать украинские молочные реки и кисельные берега с даровыми рабами, прекрасно понимая, что намного сильнее экономически и политически. Хмельницкий писал в Варшаву, что восстал не против власти и закона, а против попиравших их королят, зная, что они и есть власть и закон, готовые удавиться, если понадобится от алчности и крови. В создаваемом гетманом информационно-психологическом урагане Хмельницкий со своими возами разом поспевал на все ярмарки.

Магнаты хотели избрать великим коронным гетманом вместо сидевшего в крымском плену Николая Потоцкого Иеремию Вишневецкого, который мог сковать действия Хмельницкого быстрым, хоть и слабым нападением и гетман вовремя бросил огромные деньги противникам Бешеного Яремы, сорвав выборы.

Москва была в союзе с Речью Посполитой против Крыма, а казаки Хмельницкого были в союзе с татарами Ислам Гирея, и Варшава пыталась использовать это против Украины. Агенты Богдана скупили в Варшаве и Кракове десятки книг и памфлетов, в которых критиковались царь и Москва, и гетман отослал их Алексею Михайловичу, с детства плохо реагировавшему на правду о его государевых талантах. Боярская дума на своих заседаниях читала в десятках экземпляров, что «прямой и истинный царь Московский не тупоумный Алексей с ворами-советниками, а Владислав IV, а московитяне, которые только лишь голым именем христиан слывут, на деле хуже самих варваров». Слушал «поносные его царского величества слова» Алексей Михайлович, не понимая и не хотя понимать, что эти похабные для него книги изданы совсем не сеймом и канцлером Речи Посполитой, и в хамской привычной и любимой для московского самодержавия форме требовал у Польши их запретить и уничтожить и обязательно, обязательно казнить несколько сот их издателей, авторов и владельцев типографий, включая видных сенаторов, и смеялась над его убогим умом и действительно варварским царем вся без исключения Европа. Алексей Михайлович, легко приходивший в нравящуюся ему до безумия ярость, рвал на куски уже заготовленный недалекими боярскими помощниками-холопами государственный ответ Богдану Хмельницкому, просившему поддержки или хотя бы нейтралитета: «Помогать тебе, мятежному против короля холопу и давать тебе войско мне, царю, государю и великому князю, негоже». Царь рвал и метал, а Боярская дума, всегда мечтавшая сесть в Речь Посполитую, с трудом начинала прислушиваться к организованной врагом Польской Короны и казацким гетманом утечке его слов, сказанных на старшинском совете: «Смотри, Москва – нащо мени кожух, як зима мынула?»

В начале июня 1648 года янычары в Стамбуле задушили очередного султана Ибрагима и поставили на его место семилетнего Мухаммеда IV. Это означало, что ближайшие десять лет в турецкой политике будут преобладать алчные до денег визири, готовые одновременно брать взятки от Москвы, Варшавы, Чигирина и Луны и всем обещать все и при этом, конечно, не выполнять взяточных обязательств. Богдан понимал, что теперь крымский хан будет меньше считаться со Стамбулом и учитывал новые восточные реалии в своей украинской политике.

В Варшаве ревел конвокацинный сейм, на котором потерявшие украинские земли магнаты, в окружении с удовольствием холуйствующей им попутной шляхты, требовали от сената и канцлера и от самих себя защитить и вернуть их поместья и имения и срочно – срочно послать новое войско на бунтующие юго-восточные крессы Речи Посполитой. Сейм в очередной раз сделал традиционно-неуклюжую попытку поссорить Хмельницкого с народом, с трудом, но понимая, что без головы народ не страшен своим угнетателям, и тут же получили гетманский рык из Белой Церкви: «Я подниму народ-войско и уйду из Речи Посполитой под протекторат другого государя!»

Сейм, понимавший, что может лишиться дармовых рабов, а новое заселение Украины поляками и литвинами займет не один год, а значит, будут большие финансовые потери, ответил Хмельницкому: «Куда ты уйдешь? Вы, вольные казаки, не сможете жить с подневольными кацапами и бесправными басурманами». Богдан спокойно ответил: «Допечете – уйду!». И Варшава вдруг вздрогнула от неотвратимости этих слов.

* * *

Страстное возбуждение охватило всю Украину, с восторгом смотревшей на своего гения заплаканными от горя и радости глазами. Дни справа и слева от Днепра летели часами, а часы минутами. Иван Богун, «характерник» и вторая сабля Войска Запорожского понимая, что Богдана Хмельницкого вот-вот начнут по настоящему убивать, передал ему половину своего особого отряда характерников во главе с обоеруким сабельным воином и мастером боевого гопака Максимом Гевличем. И Хмельницкий и Богун проходили школу удивительных бойцов в Пластунском курене Запорожской Сечи и хорошо знали, что могут сделать эти незаметные казацкие богатыри.

Великолепный Богун, которого враги называли «чрезвычайно наглым и отчаянным казаком-чародеем», очень вовремя передал побратиму гетману особую личную охрану. Через два дня после того, как в ближнем боевом охранении Богдана встали четырнадцать характерников, Хмельницкий попал в великолепно организованную двойную шляхетную засаду, выйти живым из которой у него не было никаких шансов.

Жарким июльским днем маленький отряд гетмана Войска Запорожского, на несколько дней оставившего Белую Церковь, двигался к Чигирину и Субботову. Характерники Максима Гевлича охраняли Богдана Хмельницкого «казацким веером длинным основанием вперед», прикрывая его не столько от сабли, сколько от внезапного оружейного залпа снизу. Хмельницкий смотрел на каменно спокойных хлопцев-витязей и был очень благодарен Богуну, сохранившему с его помощью школу страшного украинского невидимого боя в любом положении и ситуации. Конвой еще не добрался до Богуслава, купола белоцерковских храмов белели вдали на фоне ярко-голубого неба, но гетман, уставший от бесконечных смертельных революционных проблем, уже радовался завтрашней встрече с семьей.

– Впереди засада. Тридцать бойцов, опытные, стоят с ночи, пропустили три казацкие отряда с возами, а значит ждут, скорее всего нас. Расположились в яру, в двух километрах отсюда, в деревьях вдоль дороги с двух сторон.

Максим выслушал дозорного хлопца и вопросительно повернулся к слышавшему все Хмельницкому, который тут же ответил:

– Никак до шляхты не доходит, что дурней в казаки не принимают, дурнями тыны подпирают. Их всего двое на одного. Атакуем. Только пленного возьмите, надо узнать, кто такой ловкий проложил дорогу в ставку.

Характерники недолго переговорили, и конвой рысью двинулся в засаду «казацким веером длинным основанием назад». Рыцарям было ясно, что никто не собирается брать в плен надежду Украины, поскольку обязательные казацкие погони не дадут вывезти гетмана для дикой казни на польские территории. Засадники подождут, пока в них въедет хмельницкий конвой и в тридцать ружей и шестьдесят пистолей его сотрут.

Боевой гопак в конном строю решили не танцевать. В ограниченном пространстве засады среди деревьев характерники ударят с разных сторон первыми особыми мушкетами, пробивамющими панцири сантиметровой толщины, четырьмя пистолями и двумя саблями каждый. Восемь казацких воинов двумя группами незаметно отделились от гетмана, и ушли в засаду на засаду. Когда семеро витязей с Хмельницким приблизятся к ней на пистолетный выстрел, а стрелять опытные жолнеры будут только наверняка, хлопцы откроют убийственный огонь с двух сторон и тут же вслед за мушкетами и пистолями покинут ножны знаменитые казацкие полуметровые метательные кинжалы без гарды, и полетит во врага их совсем не один десяток.

Маленький отряд неброско одетых всадников рысью подъезжал к засадному яру, и птицы рассказали Максиму и гетману, что восемь бойцов в двух группах уже готовы к шляхетским смертям. Напряжение перед мгновенной схваткой всегда с неожиданным результатом разлилось в жарком, почти остановившемся воздухе.

Как всегда внезапно ударили выстрелы, восемь и тридцать два, а семерка уже россыпью влетела в яр, и опытные жолнеры никак не могли защититься от быстрой характерной гибели. Раненых среди засадных не оказалось, а к Богдану подвели еще ошарашенного секундным разгромом пленного. Гетман спокойно сказал:

– Скажешь правду, незаметно отпущу из лагеря.

Воин поднял глаза на Хмельницкого, помолчал несколько секунд и медленно произнес:

– Опасен только ты. Они все решили тебя убить, и королевичи-братья, и сенат, и нобили. Любой ценой. Не поможет огонь и металл, будет яд, предательство, что угодно. Твоей смертью занимаются самые опытные. Наша группа – только начало.

Витязи собрали кинжалы и вместе с пленным двинулись вперед. В уже почти вечернем воздухе четко раздался дважды повторившийся волчий вой, потом еще и еще. Максим повернулся к Хмельницкому:

– Наши от Богуна сообщают, что впереди еще засада, большая, семьдесят бойцов. Дорога назад, в ставку свободна.

Богдан тоже читавший звериные голоса, мгновенно ответил:

– Не ведать нам, казакам ни отдыха, ни покоя. Если не можем дать в ухо, дадим за ухо! Вызывай, Максим, сюда всех полковников, посмотрим, как шляхта охотится на казаков.

Над яром переливисто провыло, откликнулось тут и там, и уже через час примчавшиеся рыцари-полковники, радостно поздоровавшиеся с невредимым Богданом, внимательно смотрели на лесную дорогу, по которой двумя почти ровными рядами лежали мертвые польские засадники. Прискакали все побратимы, кто был в ставке – Иван, Максим, Данила, Федор, Иосиф, еще Иван, Филон, Михаил, Лука, Мартын, Матвей, Олекса, еще Иван, и еще Михаил, Максим, Федор, Василий, и все кто успел за этот короткий час.

Хмельницкий громко сказал собравшемуся к нему цвету Запорожского Войска:

– Если берешь чужую жизнь – будь готов отдать свою. Пышное панство впереди приготовило мне и всем нам недобрую встречу. Гей, витязи-полковники, а ну тихонько приготовьте для шляхетного привета кривули, поздороваемся с гоноровыми.

– Уже, батька, не задержим.

Сорок пять рыцарей быстрой рысью пошли навстречу неизвестно кого встречавшей смерти, а характерники заходили к засаде в бок, с запретом атаковать без приказа. Витязи-полковники были готовы заманить засаду в засаду, в которой Максиму Гевличу и его хлопцам могло и не достаться боевой работы. Однако досталось, приказ не замедлил, не задержался.

* * *

– Тому в горло хвост ведьмы, кто выдумал сюда дорогу! Однако, ни одна хлопская собака на Чигирин мимо нас не проползет.

В сумерках длинного летнего дня семьдесят шляхтичей второй засады нервно-весело переговаривались между собой и уже ждавшей их землей. Впереди, от Белой Церкви, раздался предупреждающий свист, командир поднял руку, и в очередной засадной роще распустилась мертвая тишина наступавшей, наконец, чудной украинской ночи.

Гей, казаки, летите вихрем в атаку, не считая врага, а только спрашивая, где он! Нараставший перед засадой топот вдруг обвалился четырнадцатью казацкими всадниками, среди которых на белом аргамаке виднелся кто-то в шапке со страусиными перьями. Характерники с вроде бы гетманом с размаху влетели в шляхетный мешок, вмиг закружились, развернулись, дали залп, сбивший несколько польских бойцов под копыта их готовых к погоне коней, и с криком «гойда» понеслись назад.

За попавшими в беду казаками на отдохнувших лошадях тут же рванулся весь засадный отряд, и уже, кажется, догонял этих наглых хлопов с их бешеным гетманом.

Неслись витязи-казаки, вытянувшись на своих боевых конях, заманивая под полковничьи сабли опытных ляхов, и без выстрела летели за ними польские шляхтичи и продолжалось это совсем не долго. Четырнадцать отчайдухов проскочили свою засаду на опушке лесной рощи и по особому пронзительному свисту вдруг рассыпались в пыль и исчезли в никуда. Засадная хоругвь собралась купой и всадники негромко заговорили друг с другом, видя перед собой пустую ночную белоцерковскую дорогу.

Вдруг в ночном воздухе ударил задорный голос одного из полковников Иванов: – Цо, панята, темно? Так ось мы вам присветим саблями в глаза!

Спереди и сзади, и в бок по шляхетному врагу одновременно ударили дождавшиеся засады побратимы и хлопцы Максима. В мах клинки упали на клинки, и мгновенный рукопашный бой загремел и все смешалось в кровавой рубке. Казацкие сабли как серпы в жаркий летний день на хлебной жниве крушили железные латы и шлемы неудачной погони-засады, и алая гоноровая кровь сначала брызгами, а потом почти струями полетела на землю, обгоняя падавшие и падавшие с коней шляхетские тела. В минуту чуть продолговатая опушка смутно запестрела панскими трупами, похожими на диковинные ночные цветы. Холодно-мертвым светом блестели лезвия уже очищенных в жирной земле казацких сабель, и бился от последнего оставшегося в живых командира яростный крик:

– Поединок! Гетмана!

Главного жолнера подвели к Хмельницкому. Полковники узнали лучшего ученика украинского православного шляхтича из Перемышля Михаила Володыевского, еще не знавшего, что он исконный польский маленький полковник, которому суждено погибнуть не от картечного удара в грудь, а при собственном ненужном взрыве, при защите Каменец-Подольска от турецкого нашествия. Володыевский считался одним из лучших фехтовальщиков Польской Короны, плохих учеников у него не было, но побратимы не останавливали своего гетмана, первую саблю Войска Запорожского, согласившегося на обоерукий бой-дуэль.

Противники встали друг против друга в широком, пылавшем факелами круге, несколько раз махнули вверх-вниз двойной холодной сталью, резким свистом разрубив уже слежавшийся после схватки ночной воздух. Сабли упали на сабли и раздались частые удары клинков о клинки. Сверкающими кругами летала мертвая, еще без новой крови сталь, со страшным железным скрежетом рубились поединщики и гремели над рощей непрерывные удары нечеловеческой злобы.

Хмельницкий сдвоено ударил и его удар был страшен! Никто сразу не увидел, что произошло. Лязгнуло, хрустнуло, и гетман Богдан уже шел назад к побратимым, держа в руках обе окровавленные сабли, а за ним медленно распадалась надвое засадная шляхетская сволочь.

Характерники доложив гетману, что ни один из семидесяти панов-жолнеров не ушел, выстроились своим походным строем, знаменитый отряд Войска Запорожского повернул к Белой Церкви и навстречу героям вышла вся казацкая армия, уже знавшая, что могло дважды произойти этим длинным июльским днем, и еще долго гремели и перекатывались вокруг Богдана и его полковников восторженные крики:

– Слава! Слава! Слава!

* * *

Тысячи лет никто из мириад правителей не переживал, когда приходилось применять на практике закон, гласивший, что цель оправдывает средства и это было правильно. В политике, если она не направлена против целого народа, важен результат, а рассуждать о том, какова цель, и какие приемы можно использовать при ее достижении, любили только философы, лицемеры и демагоги. Внешние и внутренние враги, в которых нигде и никогда не было недостатка, определяли правила государственно-политического развития, активно подтверждая греховную природу человека. Появившихся вождей и государей, которые честно хотели добиться народного счастья, традиционно убивали в спину, и это были совсем не только чужие враги-противники, но и собственные соратники-конкуренты.

Богдан Хмельницкий отлично знал, что в болоте Речи Посполитой чистыми сапог не сохранишь. Он видел, что в сенате Польской Корны заправляет мразь, которая распоряжается миллионами людских жизней и с удовольствием топчет чужие судьбы. Вверху невменяемое всевластие правителей, внизу – кровавое царство шляхты. Богдан прекрасно понимал, что, если он даст революционную свободу всему народу, сделав его вольным на глазах бесконечных империй и монархий, держащихся только на крепостном праве, его и Украину тут же удавят скопом доброжелательные государственные соседи. Гетман хотел добиться просто независимости и государственности для своего народа. Он понимал, что против варшавских правителей-извергов можно использовать все приемы политической борьбы, ибо там, где нет закона – нет и преступления, но совсем не собирался становиться лицемерным политическим мошенником, что было просто невозможным для его геройско-гениальной натуры.

Равных Богдану Хмельницкому в искусстве политической интриги и контрпровокации в Европе середины XVII века было совсем немного. Ученик Макиавелли и Ришелье, современник фантастического мастера битвы и тайной войны Оливера Кромвеля, казацкий гетман раз за разом переигрывал польских королят, магнатов и нобилей, ума которых хватало только на то, чтобы вести государственную войну на уничтожение. Если в государстве политика и мораль живут в разных измерениях, это всегда кончается для него плачевно. Туда и дорога.

Во все века и во всех государствах ценились мастера тайной войны, хитроумные специалисты по двойным и тройным интригам с подтекстом, знатоки тайных шифров и посланий, теоретики и практики заговоров, переворотов, бунтов, мятежей и восстаний. Их всегда и везде было совсем немного, этих владельцев опасно секретных тайн, десятилетиями носивших их в себе и передававших свои уникальные знания по наследству избранным. Немногочисленных высоких исполнителей стратегических операций всегда прикрывали особые отряды воинов, великолепно владеющих всеми видами оружия и невидимой атаки.

Богдан Хмельницкий впервые в Европе создал новую тайную стражу, выдающихся мастеров владения словом и клинком, витязей тайной войны, знатоков политической интриги, контрпровокации и приемов информационно-психологического противодействия, обоеруких воинов, прекрасно владевших ужасающим искусством боя двумя саблями, высочайших профессионалов боевого гопака, удивительных стрелков из луков и мушкетов во всем окружающем подлунном мире. Лучшими из лучших среди этих невероятных бойцов были характерники.

Украинцы передавали приемы тайного боя из поколения в поколение еще со времен Киевской Руси. Среди запорожцев всегда были особые группы казаков, владевших очень сложными системами психофизической подготовки и боевых возможностей организма. В этих группах действовали «характерники» – удивительные бойцы-рыцари, которые во время своих фантастических тренировок полностью овладевали своей личностью-характером и входили в состояние «вихря», когда бешено вращавший над головой саблю казак вдруг исчезал из вида, а на его месте, казалось, появлялся мгновенно перемещающийся пламенеющий вихрь.

В характерники не назначались, а избирались советом опытных старых мастеров тайного боя лучшие умом и саблей казаки. Обучение запредельной войне велось на базах, в плавнях Большого Луга и Пластуновском курене Запорожской Сечи, известном со дня ее основания. Само слово «пласт» означало «ползти» пластом, рубить-пластать.

Учеба характерников всегда конспирировалась под охоту казацкого товарищества, на месяцы уходившего за добычей в плавни. Сама охота была важнейшей составной частью тренировок хлопцев, которые учились стрелять по внезапно появляющимся и быстро передвигавшимся в разные стороны прыжками зверям, маскировались на совершенно однообразной местности, изучали звериные и птичьи следы, привычки, голоса, атаковали страшных хищников только холодным оружием, ловили рыбу трезубцем, тренируя точность и силу удара. Очень опасная охота в плавнях в совершенно не просматривавшемся сплошном камыше выше человеческого роста развивала у избранных бойцов боевое мастерство, интуицию, значение законов природы и все это использовалось при выполнении заданий.

Тренировки характерников были простым, сложными, необычными и фантастическими.

Казаки с жердями перепрыгивали заборы, овраги, ручьи, сараи, дома, деревья, речки, а затем делали то же самое без шестов. Они кидали тяжелые камни, крестились и жонглировали ядрами, к которым приделывали ручки. Хлопцы переходили глубокий овраг по тонкому качающемуся дереву, залезали на высокий гладкий ствол, ночью без дороги проходили сквозь дремучий лес, проскакивали сквозь котящиеся с горы пылающие колеса.

Характерники боролись на руках, но не только сидя, а и лежа, боролись без помощи рук, стоя, на коленях, шеренгами, руками вгоняли острые и тупые гвозди в дерево, разминали пальцами затвердевший пчелиный воск, гнули подковы.

Бойцы, стоящие спиной к солнцу против своей тени на стене, должны были дотронуться до стены раньше своей тени, что было возможно только в состоянии «вихря», когда движения становятся незаметными для глаз. «Вихрь» вызывали разными способами, например, нападением на воина сразу со всех сторон.

Каждый характерник имел несколько сабель, определенной длины, формы и веса, мушкетов, обычных и метательных кинжалов, пистолей и коней, которых подбирал под свое тело. На тренировках они бились одной, двумя специально утяжеленными саблями, кинжалами, булавами, перекидывая их из одной руки в другую, рубили лозу, снопы камыша, падающие платки, бились один против десятерых.

Польские крылатые гусары в хоругвях были разбиты на тройки рейтар-подмастерьев, которыми командовал и обучал панцирный товарищ-мастер, давая им великолепную подготовку боя холодным оружием. Гусары, с ног до головы закованные в особые панцири, толщиной до одного сантиметра, были вооружены пятиметровыми копьями и восьмикилограммовыми метровыми палашами.

Казаки на тренировках одевали гусарские панцири на деревянные колоды и разрубали их как картонные. Для этих панцирей, которыми в частности, была закована «Золотая рота», лучший отряд польского войска, в которой под знаменем с изображением Золотого Руна служили сто пятьдесят самых знатных шляхтичей Польской Короны, у казаков были особые мушкеты, стрелявшие сорокаграммовыми пулями. Характерники владели всеми видами оружия поляков, литвинов, татар, турок, москвичей и других европейских воинов.

Характерники скакали на конях с двумя саблями в руках и кинжалом в зубах, стоя в седле на голове, подбрасывали и ловили на скаку оружие, танцевали стоя на седлах, с обеих рук стреляли с коня в разные стороны, постоянно при этом меняя направление движения. Казаки на пятьдесят метров кидали метальные кинжалы без гарды, сбивая всадника с коня и убивая сторожевую собаку, а пулей тушили фитиль свечи в окне замка.

Бойцы учились уходить от удара сабли, пики, стрелы и даже «танцевали» под пулями. В бой или налет они шли, измазав лицо сажей и глиной, которые отпугивали всегда изобильных в плавнях комаров и мошек. В схватках казаки хладнокровно управляли своими эмоциями. Они вели рукопашный бой внизу – подножками, подсечками, блоками рук в партере; на уровне плеч руками, вверху – ударами ног в прыжках. Характерники по-особому передвигались, стояли в боевых стойках, защищались, отвлекали врага ложными движениями, звуками, били стиснутыми пальцами, ладонями, их ребром, кулаком, локтями, бедром, коленом, голенью, стопой, с места, в прыжке.

Знаменитый, нигде, даже японскими ниндзями не применявшийся характерный удар, позволял присевшему, а затем подпрыгнувшему бойцу двумя ногами в шпагате одновременно поразить двух противников. Хлопцы били двумя ногами вперед, одной ногой в бок, с полного или половинного разворота, защищались отходом, отскоком, блоками, отбиванием ударов, приседали, крутились на земле паучком и волчком, не давая в себя попасть. Боевые движения ставились с помощью системы кожаных ремней, которые не давали ошибаться при нанесении удара. Характерники бились на пиршественных столах, не задевая многочисленных блюд, кувшинов, бокалов, налитых чарок.

Казаки изучали травы, готовили лекарства и отвары, знали, как они действуют на человека. Для поддержания силы и выносливости в многодневных быстрых походах они использовали любку двулистую, в сушеных шариках.

Экзамены характеринков были очень сложными. Молодые бойцы должны были выстоять в поединке против опытных воинов. Богдан Хмельницкий, как и его полковники никогда не боялся выходить на поединки даже став гетманом, о чем говорят и многие исторические источники. Бойцы должны были на лодке пройти все днепровские пороги, правда, не в полную воду, с завязанными глазами найти из семи чар с ядом и выпить одну с водой. Группой экзаменующие совершали рейд из Запорожья в Бахчисарай и Феодосию, выкрадывали мурзу, бека и успешно доставляли его назад. Бойцы нападали по-волчьи, уходили по-лисьи.

Характерники легко перевоплощались в путешественников, купцов, нищих, калек, кобзарей, поляков, турок, татар, москвичей, знали их обычаи и языки, были великолепными специалистами тайного розыска, планирования и осуществления операций, разведчиками, снайперами, саперами, минерами, фортификаторами, пушкарями, пехотинцами, кавалеристами, моряками. Они интуитивно чувствовали опасность, а некоторые великолепные мастера могли гипнотизировать целый отряд и сбивать воина с ног резким выдохом.

Хлопцы владели всеми звуками природы, голосами зверей и птиц, разговаривали волчьим воем. Они небольшим отрядом имитировали отход большого войска, являлись мастерами разведки боем, засад, проникновения в лагерь противника, дезинформации, захвата гонцов, наблюдения из невозможных положений, маскировки передвижения под водой. Характерники знали психологию разных сословий, владели системами навигации, выживания среди врагов, достижения цели, проверки и принятия решений. Они могли разработанными суставами и мускулами снимать кандалы и выбираться из завязанных мешков. Их удобная и просторная одежда была продумана до мелочей. Высокая изломанная баранья шапка защищала голову от удара, широкий длинный пояс выполнял роль кольчуги и защищал внутренние органы от ударов, широкие шаровары скрывали движения ног.

Немногочисленные зрители, собиравшиеся на торжественный выпускной экзамен характерников под их флагом с особым вышитым серебром знаком на пурпурном поле, с восхищением наблюдали, как молодые витязи правили конями разных пород ногами, рубили вязкую глину и струю воды, бились французскими шпагами, турецкими ятаганами, московскими бердышами, польскими палашами, исчезали в ровной и плоской как стол степи, перемещались под водой, бились без оружия против пешего и конного противника, подражали голосам птиц и зверей и ветру, находили дорогу по солнцу и звездам, бросали кинжалы, топоры и арканы, захватывали языков и получали от них сведения словом и огнем, путали следы, разжигали из ничего костер только днем и никогда ночью, дневали и ночевали всегда в разных местах, исчезали в никуда и появлялись ниоткуда, сжатыми руками пробивали подброшенные кверху тыквы-гарбузы, с завязанными глазами без промаха попадали саблями в раскачивающиеся перед ними на веревках кувшины, ломали руками подковы, рубили быстро летевшие в них одно за одним десятки яблок, шифровали тайные послания, планировали сложнейшие операции, на разных языках показывали искусство диалога и допроса, изменяли внешность, походку, тембр голоса, возраст. Документы говорят о многих покушениях мечом и ядом на Богдана Великого и ни одно из них не стало успешным благодаря характерникам и самому украинскому гению, создавшему группы этих ураганных бойцов в каждом из тридцати казацких полков.

* * *

Украинский гетман выигрывал битвы на полях сражений, но готовил победы в тиши тайных кабинетов. В военном уставе «Статьи об устройстве Войска запорожского» Богдан писал, что «полковники должны днем и ночью сообщать гетману, что у них происходит». Он всегда сам инструктировал и отправлял в дело лазутчиков, разведчиков, диверсантов, сам разрабатывал секретные операции и любимые им дезинформации, говоря: «Давно бы я не ходил по свету, если бы кто-нибудь знал и ведал, куда я должен пойти». В ответ в Варшаве говорили только одно: «О планах Хмельницкого ничего достоверно неизвестно».

Гетман предвидел развитие событий далеко вперед с помощью конкретных знаний. Тысячи профессиональных и добровольных агентов действовали в казацких резидентурах по городам и весям Речи Посполитой, особенно эффективно в Варшаве и Вильно, постоянно передавая в Чигирин и Белую Церковь политическую и военную информацию. Особые агенты гетмана Василий Верещака, Ярмолович, братья Сечевичи, другие тайные шляхтичи, служили в покоях, при дворе короля Яна Казимира, в сенате, в правительстве. Особые резидентуры Хмельницкого работали в Крыму, Турции, Молдавии, Валахии, Трансильвании, Чехии, Моравии, Силезии, Австрии. Сотни казацких агентов под видом пилигримов, нищих, путешественников, калек, циркачей, купцов, наемников, кобзарей, богомольцев собирали тактическую информацию в оперативном тылу армии противника.

Тайные хлопцы полковников братьев Стасенко взрывали там, где надо мосты, разрушали переправы, портили вражеские пушки, поджигали цейхгаузы, угоняли боевых коней противника. Хмельницкий всегда сеял в войсках Польской Короны хаос, неуверенность, напряжение, сменявшиеся чувством обреченности и паник5ой, и многие военные шляхтичи говорили, что деревенели только при одних слухах о его приближении.

Гетман управлял тайной службой Войска Запорожского так, что непосвященные не понимали ничего в совершающихся секретных событиях, просчитать которые было так же невозможно, как и разобраться в том, почему и по какой причине Хмельницкий в течение обычного летнего дня 1648 года мягкий, резкий в суждениях, горячий, приветливый, приятный, молчаливый, простой, радушный, лукавый, злой, мстительный, добрый, суровый, жестокий, отчаянно смелый, хладнокровный, предусмотрительный, упрямый, компромиссный, противоречивый, цельный, нетребовательный, скромный, бешеный, великий.

Никто из многочисленных врагов Хмельницкого никогда не мог определить, какой стратегический и тактический прием он использует, чтобы добиться поставленной цели. Летом 1648 года, после побед под Желтыми Водами и Корсунью, Богдан понимал, что теперь Польская Корона займется им и казаками по-настоящему, и день и ночь готовил Войско Запорожское к осенней грандиозной битве с шляхетными нелюдями, льющими людскую кровь, как воду.

Летом 1648 года умное польское меньшинство предупреждало сейм: «Не берите волка за уши, а признайте правоту посполитых. Казаки обратятся за помощью к самому аду, лишь бы избавиться от такого рабства, которое от нас терпели». Чванливое польское большинство отвечало: «Скорее Хмельницкий будет на колу, чем дождется вольностей своему казачеству!» Богдан Великий спокойно отвечал очнувшейся от алчности в войну Варшаве: «Будет так, как бог даст». В Европе умно рассуждали: «Гордая шляхта, находившаяся в тяжелом и сомнительном положении, не хотела прозревать и дать Украине справедливость, отвечала Хмельницкому и народу только оскорблениями. Видно, в вечной книге предначертаний было записано, что поляки в 1648 году не могли увидеть того, как с этого года начался несчастный распад их державы».

Богдан Хмельницкий спокойно, вежливо и рассудительно передавал варшавскому сейму: «У нас к королю набрался целый сундук просьб и предложений, да у вас никто короля не слушает. Пусть паны магнаты станут шляхтой, а король будет один над всеми. И вы, и мы будем слушать одного короля. Виновники нашего восстания – несусветная шляхта, сорвавшаяся с цепи разума, которого у нее давно нет. Если, упаси бог, еще кто на нас нападет, мы, казаки, богом клянемся, что ему достанется так, как мы никому не желаем. Вы добьетесь, что у нас останется только одно желание – навсегда избавиться от панского гнета».

В ответ назначенный хитромудрым сенатом главным переговорщиком православный нобиль-украинец с польскими замашками Адам Кисел радостно докладывал руководившему Речью Посполитой примасу:

– Хмельницкий, этот изменник, рассылает свои письма везде по городам, поднимая людей на погибель, которую они считают верхом счастья. Нужно быстрее послать на него войско, чтобы спасти спокойствие, счастье и славу Польской Короны.

Сенат в очередной раз написал в Москву, что Хмельницкий в союзе с Крымским ханством вот-вот атакует Кремль. Польские послы дали боярам из ближнего царского круга взяточные деньги и столпы государства доложили уже давно совершеннолетнему великому государю Алексею Михайловичу, что Украина очень опасна России. Беярскую сволочь беспокоило, что мятеж от Днепра может перекинуться в Россию, а та тут же восстанет, почему-то разъяренная самым лучшим в мире боярским правлением. По команде Боярской Думы царь приказал закрыть западные границы с Речью Посполитой, традиционно называя ее Литвой: «От литовского рубежа по всем дорогам и по малым стежкам, и везде учинить заставы и крепкие сторожи, и беречь накрепко, чтобы никто к нам сюда не проехал и не прошел, и не прокрался».

Пограничные царские воеводы, радостно выгадывая свой интерес у казны взамен достоверности, охранять которую были поставлены, наперебой лгали самодержавному государю о грядущей вот-вот казацкой опасности, которой не было и в помине. Путивльский воевода Никифор Плещеев, родственник второго по рангу государственного вора Московского царства Леонтия Плещеева, вдохновенно сочинял сказку то ли выросшему, то ли нет двадцатипятилетнему Алексею Михайловичу: «Опасаюсь я, холопишка твой, от тех повстанцев всякого дурна, живу в Путивле неоплошно, чтобы от тех воров, литовских людей, городу Путавлю какое дурно не учинилось».

До 1653 года Москва боялась конфликтовать с Варшавой, которой была не раз позорно бита и ограничивала свои действия разведкой очевидного и всем известного: «Тотчас послать в литовскую сторону кого пригоже и велеть разведать подлинно тайным делом, как польского Владислава короля не стало, и кого на его королевское место чают, и коль скоро. И что у них ныне делается, и в которых местах у них черкасы-казаки и татары, сложась воюют, и много ли их в собранье, и кто к черкасам пристает, и что за ссора у черкас с поляками учинилась, и как ту ссору чают унять. И кто ныне в Польше и Литве коронные гетманы, и белорусцы к черкасам не пристают ли, и есть ли в которых городах против тех черкас и татар в литовской стороне собранья. Про всякие вести, что у черкас делается, разведать всякими мерами все доподлинно».

Богдан вежливо улыбаясь, пригласил удалых московских лазутчиков в Белой Церкви к себе на завтрак, еще раз рассказал подробности войны и очень просил передать в Кремль, что «мы, казаки, не враги Московскому царству, нас не нужно бояться. Казакам с ляхами миру не будет». Гетман пригласил в шатер Адама Кисела и в его присутствии прочитал московским тайным агентам перехваченное письмо главного польско-казацкого переговорщика царю: «Казаки воюют из страсти к грабежам и беспорядкам и этот мятеж опасен для Московского царства, которому следует объединиться с Речью Посполитой и не допустить буйному народу усилиться для бедствия обеих держав». Затем Богдан спокойно спросил Кисела:

– Кажется, за вашими варшавскими обещаниями и предложениями торчат уши обмана и предательства?

За шатром грозно гудела дисциплинированная стотысячная казацкая армия, готовящаяся к битвам за свободу украинского народа, и совсем не хотевшая киселовских грабежей и беспорядков. С этого момента Кремль не принимал всерьез ни одно польское письмо и посольство, просто вежливо, но не очень дальновидно выжидая, когда поляки и казаки выдохнутся в домашней войне, чтобы сбить с трупов сливки. Дело, впрочем, житейское.

Хмельницкий раз за разом показывал государственным врагам и друзьям, что Варшава традиционно тупо и политически недальновидно игнорирует реальную ситуацию на Днепре. Всей Европе, но совсем не Польской Короне, было ясно, что Украинская революция по своему размаху сравнима с восстанием Уота Тайлера в Англии, Жакерией во Франции, Гуситскими войнами в Чехии и крестьянскими религиозными войнами в Германии. Позднее Европа будет называть Хмельницкого украинским Кромвелем, чье противостояние с необуздываемым королем Карлом I Стюартом летом 1648 года подходило к мертвому концу, давая, наконец, дорогу изменившей весь мир Великой Английской революции. Гетман Войска Запорожского понимал, что Европа Варшаве не указ и не пример, а только место, где шляхта может тратить чужие деньги. Только для того, чтобы еще и еще раз показать всем государственным соседям хамское упрямство польского сейма, с которым никак нельзя иметь дело порядочным и уважающим себя странам, Богдан послал на эту «Бурю пустых криков» посольство Войска Запорожского во главе со своим побратимом и политическим советником Федором Вишняком.

Нижняя шляхетская Посольская изба варшавского сейма, казалось, с трудом вмещалась в огромный готический зал королевского дворца, свободно переносивший присутствие пятисот шляхетских крикунов. Заседание сейма Речи Посполитой уже давно должно было начаться, но роскошный зал был почти пуст. На возвышении-подиуме стояли почетные кресла для пока не избранного короля и примаса, чуть ниже по обеим сторонам выстроились кресла для государственных деятелей Польской Короны и Великого княжества Литовского, великих, коронных, литовских гетманов, канцлеров, подскарбией. Чуть дальше возвышалось место сеймового маршала, кресла польных гетманов, епископов, воевод, каштелянов. За ними полукругом расположились места для сенаторов, а за ними стояли ряды скамей для представителей шляхты, избранных на поветовых сеймиках вместе с инструкциями, как голосовать в Варшаве. Хоры и галереи предназначались для приглашенной публики.

С традиционным часовым опозданием сеймовый зал, наконец, заполнился сиятельными королятами, ясновельможными нобилями и светлыми панами, все как один надменными, разодетыми в парчу и атлас и интересующимися только впечатлением, которое они производят на избранных в этот роскошный готический зал. Везде слышалось бряцание надетых для гонору на панские тела сабель, которыми большинство присутствующих совсем не умели владеть и поэтому обычно посылали вместо себя на смерть наемников-профессионалов, оплачивая их кровь чужим потом.

При появлении казацких послов сейм долгожданно взорвался злобными криками ненависти к этому схизматскому быдлу, заставлявшему его выслушивать небывалые еще в Польской Короне справедливые народные слова:

– Ясносвященные сенаторы и ясновельможные паны послы!

Много кривд, горя и слез претерпела и уже пролила наша бедная Украина, вместо миролюбия и единения народов окутанная темной силой деспотий, нетерпимости и злобы. Гонимые и утесняемые братья ваши узнали в Речи Посполитой не родную мать, а злую мачеху.

Наш знаменитый и древнейший украинский народ несмотря ни на что жил в единении со своими польскими собратьями и оказал множество услуг Речи Посполитой. Но снова и снова из мрачных бездн поднимались черные тучи и закрывали нам солнце. Сорвались с цепи сатанинские силы и начали сеять в шляхетских сердца злобу и ненависть. Вооружившись гвалтом, поднялись на нас и на наши святыни дерзновенные руки, растоптали все договоры и повергли всю Украину в плач и стенание. И так неласковый к нам закон совсем стал не закон, и смеются над ним паны и нарушают все наши права, приравняв украинцев к псам.

Благородные и ясновельможные владыки, князья и паны! Преклоните к нам сердца ваши, чтобы не совершилось сказанное пророком: «И слезы их обратятся в камни и стрелы, а стенания – в огонь!»

В Святом Писании сказано, что бессмысленно метать бисер перед свиньями, что в народном переводе звучит, как «посади свинью за стол, она и ноги на стол». Орущий сейм едва дослушал разумные казацкие речи и над бесконечными готическими сводами задымился и разгорелся мутным пожаром шляхетный лай:

– Не уступать схизматам, не уступать ничего! Ни пяди не уступать! Мы и так были слишком вежливы с быдлом! Огнем и мечом их! Украинская земля – наша, а значит, все что на ней – наше!

Среди хаоса истошных гоноровых воплей опять в зале раздались умные посольские слова:

– Вы стремитесь насилием обратить нас в подъяремных волов, а какой смысл волам защищать ярмо и бич угнетателя? Мы бросим ярмо и уйдем от плуга. Нам, волам, в случае опасности лучше не защищать, а убить злобного угнетателя и разделить землю.

Опомнитесь, если можете, яснейшие паны, взойдите на свои высокие замковые башни и оглянитесь вокруг Речи Посполитой. С севера на нее косятся шведы, с востока сторожит обиженная Москва, с запада не зевают немцы, с юга терзают нас татары и турки. Опомнись, шляхта! Усмири, если можешь в своем сердце злобу, разломи железо неволи и скажи, наконец: «Правда и воля всему народу Речи Посполитой и тогда не будут страшны нам никакие враги!»

И еще раз попытались казацкие послы достучаться до неприспособленных для этого шляхетских депутатов, соли Польской Короны:

– Вы хотите сделать из казаков, этих львов, которые во всех битвах бились в самом огне, своих непримиримых врагов? Это смертный приговор Речи Посполитой самой себе. Ваше своеволие и презрение к народу ляжет позорным пятном на Польскую Корону, которая не вытравит это пятно навеки.

10 июля 1648 года сейм ответил Войску Запорожскому почти единогласным ревущим воем:

– Начать решительную борьбу с взбунтовавшимися казаками. Захватить и отослать в Варшаву в цепях изменника Хмельницкого и тогда мы, возможно, убьем не всех бунтовщиков и их пособников.

Сейм объявил в государстве сбор шляхетского ополчения и набор новой армии. Во главе огромного войска, вместо находившихся в татарском плену после Корсунского позора гетманов, сенат, кажется трезвый, поставил триумвират региментарей – ленивого сандомирского воеводу Доминика Заславского, дипломата и коронного подчашего Николая Остророга и врага Хмельницкого, коронного хорунжего Александра Конецпольского. Чтобы заместителям гетманов было не так скучно тупо посылать солдат на казацкую смерть, сенат, кажется не трезвый, приставил к триумвирам тридцать два (мы не шутим!) военных комиссара с неопределенными властно-контролирующими полномочиями.

Узнав об очередном сеймовом идиотизме, Богдан Хмельницкий засмеялся, и вслед за ним хохотала и Украина, и Великое княжество Литовское, и вся Речь Посполитая: «Князь Доминик – перина, подчаший – латына, хорунжий – дытына. Эти тридцать пять командующих успешно проиграют не одно, а тридцать пять сражений. У панов бог ум отнял. Каждый хочет быть старшим, а где старших много, там войско нездорово. У шляхты в хоругвях будет больше золота и серебра, чем свинца, как будто собирается она не на смертельную битву, а на свадьбу!»

Сенат, наконец, определил, что Украина поднялась и справа и слева от Днепра, а все посполитые, все как один, повторяют «Эй, ляше – по Случь наше», потребовал у Хмельницкого, который не переставая ловил и казнил мародеров, унять «варварскую неорганизованную толпу во главе с вождем сумасшедшего плебса Кривоносом». В ответ на том самом Масловом Ставу гетман в присутствии наблюдателей из разных стран провел созданный им смотр украинской армии, на котором в тридцати полках стояли восемьдесят тысяч казаков и посполитых, с батареями из ста орудий, четырех тысячная крымская орда Карач-бея и многочисленные отдельные крестьянские и мещанские отряды. На смотру Богдан Хмельницкий торжественно вручил «вождю бешеного плебса» позолоченную и всю в драгоценных камнях саблю с рукоятью из белого рога со словами:

– За твою службу народу от всего казацкого рыцарства – путь не дрогнет твоя рука, как не дрожала до сих пор.

Сенату гетман публично ответил, что “зачем же вы так допекли людей, зная, что народ унять нельзя”, и потребовал у Варшавы унять Бешеного Ярему, который вместе со своим смертельным садистским табором, с удовольствием вешал на шеи посполитых ожерелья из отрубленных голов их детей и с наслаждением зажигал «казацкие свечи», привязывая хлопцев к столбам, обматывая их соломой, обмазывая смолой и затем устраивая живые костры.

Уже многие люди понимали, что государство, массово рождающее и не наказывающее своих нравственных выродков, вроде Иеремии Вишневецкого, было обречено. Туда и дорога, воздух в Европе будет чище, говорили по всему старому континенту от моря до океана. Казаки и посполитые понимали, что вместе с невменяемой польской шляхтой они на одной земле жить не могут. По всей Речи Посполитой гремели убийственные по своей справедливости слова Богдана Великого:

– Вы, панове-шляхта, позор Польской Короны. Вы исчадия ада и сатанинские выходцы, издевающиеся над людьми, как над собаками. Для вас нет ничего святого и дорогого, кроме своего бездонного брюха. Добре, ожидайте, доберемся мы и до вашего брюха. Вы не благородная шляхта, вы разбойники и губители отчизны, топчите закон ногами и смеетесь над ним, собирая из судебных постановлений себе бумажные кунтуши. Ну что же, посмеемся над вами и вашими мерзкими и пустыми харями – пыками и мы. Все пойдем, все встанем против вас, потому что давно горит огнем в груди наша боль. Вы жжете нас, без разбора и счета льете кровь верных слуг отчизны и вызываете на вас пароксизм нашей ярости. Ни закона, ни правды у вас нет, а только озера и реки нашей крови.

У вас нет никакой власти, которая блюла бы какой-нибудь порядок в государстве, а только везде царит разгул, своеволие и бесправие, вызывающие только одни трупы. Вы, горсть угнетателей, присвоили себе державу, а лишенных вами прав посполитых превращаете в быдло. Ну что же, значит это быдло возьмет в руки вилы. И следа вашего хищного не останется, как и ваших разбоев, зверств, распутств, безумной роскоши и вашего зла, которое влечет всех к погибели. Облопаетесь нашей казацкой крови!

Где ваша былая доблесть, шляхтичи? От риска и позора поражения вы откупаетесь чужими деньгами, проливаете свою честь в беспутстве, пирах и разбоях. Вы не витязи, гремевшие славой в Грюнвальдской битве, а только их клочья, насквозь пропитанные злобой и алчностью.

Ваши ужасные насилия над народом – позорны и преступны. Вы поджигаете райскую землю – сгорите в пожаре и сами. Ваши фанатические издевательства над людьми, ненависть и презрение к ним – порождение вашего деспотического безумия. Непримиримая злоба и ярость между нами быстро растет. Вы погрязли в пьянстве и разврате, в безумной роскоши потеряли свою доблесть и теперь на вас наша несокрушимая казацкая сталь.

Гром небесный на вас!

Ждите же заслуженных ударов судьбы!

К концу августа огромная польская армия собралась у львовских Глинян и не меньшее украинское войско – под Белой Церковью.

Десятки тысяч шляхтичей, увидев, как их много, чванливо говорили сами себе и всем, кому попало:

– Не помогай, боже, ни нам, ни казакам, а смотри, как мы разделаемся с этим мужичьем. Против такой сволочи не стоит тратить пуль, мы их разгоним одними плетьми.

По эти наглые возгласы более чем стотысячная польская армия на сотне тысяч возах обоза вышла из Глинян на Збараж в направлении Белой Церкви убивать бунтовщиков. Отдельно шло частное войско Иеремии Вишневецкого, в очередной раз обиженного тем, что ему не дали гетманскую булаву. Тридцать пять военачальников привычно пьянствовали, активно поддерживаемые пышным военным панством, еще не знавшим, что вскоре им придется обменять роскошную жизнь на сырой украинский чернозем.

Богдан Хмельницкий продуманно не удержался и послал навстречу пыхато-наглому нешановному панству два воза индюшачьих перьев и над войском Польской Короны захохотала Украина, расстроилась Речь Посполитая и удивилась Европа, чьи армии никогда заранее не хвалились, идя на битву, а только возвращаясь с победой.

Украинский гетман прекрасно понимал, что его войско не должно выходить за пределы казацких территорий, чтобы не дать сенату возможности обратиться за военной помощью к соседним монархиям во главе с Австрией, боявшихся, что народная война из Украины может перекинуться на их земли. Хмельницкий знал, что пятидесяти тысячам казаков и стольким же тысячам необстрелянных посполитых, поддерживаемым десятитысячнеой ордой калги-султана Крым Гирея и Тугай-бея угрожают пятьдесят тысяч кварцяных жолнеров, немецких наемников, шляхтичей ополчения и еще вдвое большее количество их военных слуг. Богдан, всегда берегший жизни своих боевых хлопцев, опять должен был загнать оккупационное войско на выгодную для его разгрома позицию.

Казацкие разведчики нашли хорошее место для победного сражения к юго-востоку от Староконстантинова, у местечка Пилявцы, стоявшего на берегу медленной и спокойной реки Иквы, которая текла по заканчивающейся холмами и кустарниками заболоченной равнине. Чтобы разозлить региментарей и комиссаров, полк Максима Нестеренко по приказу гетмана сумасшедшей атакой взял неприступный для кого-то сумрачный Кодак, и Хмельницкий показал полякам, что в штурме участвовало все его войско. Взятие антиказацкого Кодака было звонкой пощечиной Варшаве, и огромное польское войско сдвинулось к югу, уйдя с киевского направления, и с удовольствием накатывалось на казацкие полки, громогласно называя их уже мертвыми.

Пьяная в смерть шляхта во всеуслышание объявила свой поход на казацкую сволочь шествием к победе и славе и беспокоилась только о том, как пышнее отпраздновать неизбежную гибель ста тысяч взбунтовавшихся хлопов. Десятки тысяч шляхтичей сидели на великолепных боевых конях, украшенных позолоченной сбруей и даже седлами и махали дорогими саблями с серебряными вставками, стараясь не обрубить лошадям уши, но поминутно роняя в осеннюю грязь меховые шапки с драгоценными камнями и золотые шейные цепи. За пышным панством сто тысяч возов обоза везли золотую и серебряную посуду, дорогие вина и бочки с медом, разнообразнейшую еду, восточные сладости, богатые постели и обязательные серебряные ванны. Свобода шляхты незыблема, а быдло на пали! Костьми ляжут, пшя креф, и сто дьяболов им в хлопские глотки! Раздавим благородными сапогами взбунтовавшихся гадюк!

На Пилявицком поле казаки и посполитые окапывали валами и рвами шестирядный казацкий табор, перекапывая вокруг холмы и долины, заливали водой Иквы сенокосы, лишая шляхетских коней корма, и оставляли перед защищенным рекой фронтом холмистую равнину, на которой никак не могла широко разогнаться многотысячная панцирная кварцяная конница.

Гений Богдан Хмельницкий стратегически не повторялся никогда. Тайная служба гетмана предупредила гоноровое воинство, что к нему в тыл уже идет десятитысячный корпус Максима Кривоноса, чтобы устроить шляхте вторую Корсунь. Заславский, Остророг и Конецпольский гордо заявили, что только хлопы наступают на грабли дважды и двинулись на Староконстантинов, у которого не было удобных для тыловых засад мест, собираясь встать там неприступным лагерем. Богдан вежливо улыбнулся и тут же ударил в лоб многомудрым региментарям авангардом Данилы Нечая, который должен был ложным отступлением заманить оккупантов туда, где их ждала казацкая смерть.

Хмельницкий гений рассчитывал грядущую решающую битву как шахматную партию, заранее готовя ее исход. Он понимал, что в Пилявецком треугольнике перед ним будет стоять все Польская Корона, и не собирался давать ей ни одного шанса.

Давайте, ясновельможные, танцуйте под наши казацкие дудки, раз не можете плясать под свои трубы. Скоро в гетманской жмене станцуете тот краковяк, который сыграю вам я, гетман войска Запорожского. В вашем походе слишком много сеймовых полководцев, а значит ждет его позорный конец.

* * *

Армия Хмельницкого встала табором на правом берегу Иквы, на левом скопились селянские полки Кривоноса. Река перед казацким фронтом имела несколько бродов и неширокую плотину, но воины укрепили орудиями и шанцами с обеих сторон только плотину, чтобы не мешать возможным атакам противника по всей линии обороны. Авангард Данилы Нечая занял все переправы через ставшую пограничной реку Случь и атаковал поляков у Староконстантинова, получив задачу заманить их к Пилявцам.

Перебежчики сообщили региментарям, что все войско изменника Хмельницкого плохо обучено, вооружено косами и дубинами, а многие реестровые казаки только и мечтают перейти на шляхетскую сторону. Триумвират, конечно, обрадовался и польское войско всей массой навалилось на полки Нечая, которые яростно держали все переправы через Случь, все, кроме одной.

– А куда ведет дорога от этого слабо защищенного брода? – спросили главные «перина, латына и дытына».

– Так в Пилявцы же, – ответили казаки, имитировавшие ее защиту.

Под крики vivat польское войско день и два переправлялось через отбитую переправу не заметив, что ночью авангард Нечая спокойно отступил от реки везде. Опытные польские командиры предложили устроить лагерь у Случи под Староконстантиновом и спокойно ждать войско Хмельницкого, но развоевавшиеся региментари и комиссары радостно приказали хоругвям без остановки гнать бунтовщиков за Днепр. Боевые офицеры настаивали на остановке, но тут же новые казацкие перебежчики сообщили триумвирату ужасную новость, что через две недели к Хмельницкому подойдет стотысячная орда во главе с ханом Ислам Гиреем. Региментари и комиссары тут же умно решили, что допустить соединение татар и казаков нельзя, назвали опытных командиров трусами и отправили войско в атаку на одинокого пока казацкого гетмана, которое тут же наткнулась на его табор у Пилявиц. 7 сентября Хмельницкий, наконец, смог немного спокойно поспать, приведя польские хоругви туда, где их ждала смерть. Вы, королята, ненавидите таланты и всегда выбираете посредственности. Ну что же, ждите завтра от нас свинцовые гостинцы.

* * *

Растянутый на восемь километров в длину широкий польский лагерь стоял в четырех километрах от авангарда Кривоноса на правом берегу Случи. Правым флангом командовал Остророг, левым Конецпольский, центром Заславский и собой Вишневецкий. В тылу, чтобы не допустить казацкой засады по-корсунски, встали подольские шляхетные хоругви. На вечернем полупьяном военном совете план грядущего сражения не разрабатывался – казаки полезут, и мы их убьем, vivat!

Утром 8 сентября две стотысячные армии у Пилявиц смотрели друг на друга в упор. Хмельницкий никогда не торопился воевать, если можно было еще и еще дезинформировать противника. Гетман совсем не рвался атаковать зная, что шляхта в бездействии сильно пьет спиртное, а значит, быстро теряет твердость духа, который и так не отличался у нее стальной крепостью.

Богдан видел, что в стотысячном польском войске только двадцать тысяч немецких и кварцяных пехотинцев и шляхетная конница вдвое больше казацкой. Пехота не может победить конницу и поэтому применяет против нее методы активной обороны. Знахари сказали гетману, что через несколько дней в округе начнутся проливные дожди, сделав землю совершенно не пригодной для конных атак, и Хмельницкий начал нужные погоде и ему, но совсем не полякам переговоры.

В письме Заславскому Богдан повторил, что эта домашняя война вызвана зверствами Бешеного Яремы и казаки не очень понимают, зачем сладко живущим гоноровым шляхтичам посполитого рушения тысячами умирать в кровавом сражении из-за одного обезумевшего садиста. Шляхта с удовольствием ухватилась за идеи не погибать и тридцать пять командующих начали демократическое обсуждение письма Хмельницкого в польском лагере.

Иеремия Вишневецкий, даже подпертый своими двенадцатитысячными хоругвями, несколько разволновался и заявил, что он против любых переговоров с казацкой сволочью, у которой нет совести и, вообще, эта домашняя война должна окончиться ее гибелью, поэтому нельзя даже думать о мире, а только о сражении.

Доминик Заславский, активно поддержанный шляхетными жизнелюбами, ответил князю-душегубу:

– Победа в наших руках, этот так, но какая польза от этой победы? Если мы истребим хлопов, то кто же тогда будет работать на нашей земле. Мы землю пахать не умеем и не хотим. Для чего губить своих подданных, если можно уладить спор с ними миром?

Слушал незримо демократический шляхетный спор Богдан Хмельницкий и горестно улыбался своим самым нетерпеливым полковникам:

– Гей, завзятые молодцы, не спешите класть головы – не радуйте ляхов!

Утром 9 сентября в поединке перед двумя армиями выстрелом в спину с польской гоноровой как всегда стороны был убит победивший Иван Ганджа, открыв длинный смертный список гетманских побратимов-участников «совещания в роще».

Стоял Богдан на холме у своего гетманского знамени и стояли за ним его герои-полковники, и не было в их рядах Ивана Ганджи. А у холма правильными четырехугольниками от валов и рвов казацкого табора до самого горизонта выстроились все в орудийных батареях полки, слева и справа от которых летящими крыльями гарцевала конница. Украинские витязи обожали своего батьку гетмана, у которого давно установилась с войском незримая, но неразрывная связь, и все хлопцы улыбаясь, передавали друг другу сказанные у Пилявиц слова Богдана Великого:

– Перину под ноги, латыну – за парту, дытыну – в угол, и всем ляхам ввалим казацких галушек! Пали гармаш, пали казацкий пушкарь, пали веселей, вали наши гостинцы ляхам – вот вам с маком, вот с перцем, а вот и с хреном! Лови, пыхатая индюшачья шляхта, не промахнешься!

Через три дня беспокоящим артиллерийским огнем Хмельницкий выманил поляков в невыгодную для них атаку. 11 сентября конные хоругви атаковали укрепления у плотины, защищаемые Кривоносом. Казаки откатились к самой воде, вовремя получили подкрепления с другого берега и отбросили поляков. Решив, что первая же неудача ослабит боевой дух в огромном войске, региментари бросили на Кривоноса драгун, а затем и немецкую пехоту, но казаки стояли как каменные стены. Было только девять часов утра, а предмостные укрепления правого берега уже были завалены польскими и казацкими трупами.

Узкая плотина, ниже и выше которой были еще броды и переправы, не имела никакого стратегического значения для медленно разгоравшейся битвы, но триумвират с комиссарами, не имевший воинских талантов, почему-то решил взять ее несмотря ни на что, пренебрегая хоть и медленной, но все равно очень опасной для врага фронтальной атакой тяжелой конницы.

Конные хоругви князя Корецкого перешли реку намного выше плотины и, совершив быстрый пятнадцатикилометровый бросок по мокрой болотистой равнине, атаковали предмостные укрепления на казацком берегу. Одновременно мощным ударом были взяты предмостные укрепления на польском берегу, а полки Кривоноса левее прижаты к самой воде. По плотине ринулись конные хоругви и ее защитники, атакуемые с двух сторон, отошли к казацкому табору, находившемуся в двух километрах от Иквы.

В ночь на 12 сентября казаки в нескольких местах перекопали местность, по которой атаковали хоругви Корецкого, оставив его без возможностей маневра. Утром поляки форсировали Икву одновременно в трех местах, атаковали казацкие линии, но были остановлены залповым ружейным и артиллерийским огнем. В течение дня трижды поляки атаковали казаков, но удержаться смогли только у плотины. Шляхетская легкая конница ничего не могла сделать с уверенной казацкой пехотой и понесла чувствительные потери.

К концу второго дня Пилявицкого сражения к Хмельницкому подошла пятитысячная крымская орда Тугай-бея, и гетман тут же приказал усилить артиллерийский огонь, чтобы за дымом поляки не могли пересчитать татарские подкрепления. Ночью новые казацкие перебежчики передали региментарям, что Тугай-бей привел сорок тысяч воинов и шляхта заволновалась, поняв, что ее преимущества в коннице больше нет, а значит и до победы совсем не близко.

Наступила решающая ночь на 13 сентября и по казацким полкам командиры прочитали обращение Хмельницкого к воинам: «Панове рыцари! Здесь на нас наступает вся Польша! Победят нас утром ляхи – Украина пропала навеки. Победим мы – и получим волю. Гойда кончать ляхов!» По приказу гетмана ночью казаки подготовили несколько переправ через Икву, а Хмельницкий послал подкрепления Кривоносу, мужественно отбивавшемуся весь прошлый день на польском берегу, предупредив, что утром будет всеобщая атака.

На рассвете казаки и переодетые в татар селяне с дубинами выстроились перед плотиной в штурмующие линии. Увидев это, региментари спешно направили к Корецкому подкрепления, и конные хоругви забили узкую плотину. Ждавший этого Хмельницкий отдал уже срывавшийся с губ приказ и на плотине и ее входе и выходе начался огненный ад. С той стороны резко и мощно ударили казаки Кривоноса, с этой атаковали конные и пешие полки гетмана, поддержанные передвижными батареями на возах-тачанках. Богдан мгновенно выдвинул вперед тяжелые орудия, которые разнесли польскую оборону, и ударившие с четырех сторон казаки в пень вырубили тысячи защищавших плотину жолнеров, которые так и не получили помощь от главного польского лагеря, находившегося всего в двух километрах от Иквы. Десять захваченных на гребле польских орудий уже били по выстраивавшимся вдали шляхетным хоругвям.

Одновременно с разгромом Корецкого, казацкие штурмующие линии с татарами на правом фланге десятикилометровой нескончаемой полосой по подготовленным ночью переправам неотвратимо атаковали выстроившиеся, наконец, перед своим лагерем польские войска. Началось ужасающее сражение двухсот тысяч воинов, продолжавшееся весь совсем не короткий сентябрьский день. В сумерках казаки отрезали польский лагерь от воды и начали с трех сторон окапывать его валами и рвами. За все пять дней сражения поляки так и не смогли использовать свое двойное преимущество в тяжелой коннице, а их тяжелые мортиры не доставали ядрами до казацкого табора. Двенадцать тысяч жолнеров Вишневецкого в боях участия не принимали, привыкнув использовать свои военные таланты только против мирного беззащитного населения.

В огромном польском лагере уже собирался воцариться привычный предсмертный шляхетный хаос. Участники сражения с обеих сторон позже говорили, что от казацких укреплений вылетали почти осязаемые волны холодного мужества и гнева, и раз за разом окатывали бесконечные шляхетные возы, среди которых начали волноваться гоноровые паны, которым уже казалось, что по их надежным доспехам бежит трусливый страх и трепет и влезает в кунтуши и жупаны. Тут и там начали раздаваться визгливо-нервные крики, призывавшие к бегству, с трудом подавляемые хорунжими и ротмистрами. Ситуацию ухудшил начавшийся уже в сумерках бесконечный дождь, быстро превративший польский лагерь в болото.

На ночном военном совете региментари и комиссары решили тихо отступить к Староконстантинову. Тихо не получилось. Вместо того, чтобы отступать последними, триумвират, а тут же за ним комиссары, побежали первыми, по дороге переодеваясь в мужицкую одежду. Заметив, что регламентари уходят, за ними рванулась краковская и сандомирская хоругви.

Внимательно смотревший за поляками Хмельницкий тут же нанес по панскому лагерю страшный ночной удар конными и пешими полками, атаковавшими с трех сторон одновременно. На лагерь опустился огненный ужас, вызвавший панику и быстрое павальное бегство жолнеров и шляхты, бросивших обоз и раненых. Очевидцы вспоминали, что гоноровые паны рубились друг с другом за лошадей и дружно ломали себе шеи: «В чем кто мог и с чем, кто мог и где кто мог, убегали, бросив пушки, оружие и добро».

Хмельницкий быстро проверил, не является ли польское отступление мнимым, увидел, что это шляхетский конец и бросил свои полки в погоню. Шляхтич Самуил Твардовский писал о Пилявицком позоре: «Когда крылатые гусары днем пришли в лагерь большим отрядом, они не могли рассредоточиться в этой тесноте для встречи с врагом. В это время шанцы за греблей были взяты, пехота с орудиями полностью уничтожена, а из конных хоругвей, которые переправились на ту сторону, ни одна не вернулась целой. О, кто бы мог описать эту ночь и перенесенную беду! Рука моя не хочет двигаться дальше, описывать невиданный позор и срам моего всегда рыцарского народа. Наброшу покров на глаза свои. Не остановить движение скалы, которая оторвалась от горы и не поднять Трои, когда она ввергнута в прах! Какой шум, какой хаос господствовал там, когда множество людей не ведая даже в чем дело, выскакивали из своих пристанищ, бросали оружие на землю, а другие только от сна вскочив, хватались за что попало – кто за коня, кто за саблю, кто за узду, кто за седло. Раненых, больных, все бросили и вверяли жизнь своим ногам. Все добро и богатство, которое имели тут поляки, все отдали они во владение своим хлопам».

В первых рядах бегущих несся Бешеный Ярема, остановившийся только у Львова с криком, что «украинцы – презренный народ», а многие панята ураганом летели до Вислы. Сбежавших с поля боя догоняла казацкая погоня, и поляков было побито столько, что звери не успевали поедать их разодетые в смерть трупы.

Казаки взяли почти сто орудий, весь стотысячный возовой обоз с имуществом в десять миллионов злотых и это была колоссальная сумма. Хмельницкий сразу же разослал по Речи Посполитой и Европе свои универсалы, в которых писал, что на поле под Пилявцами поляки оставили на десять миллионов злотых добра и на тысячу миллионов позора. Варшава попыталась ответить слухом, что изменник Богдан победил колдовством, напустив на шляхту ужасный страх и гетман мгновенно ответил сенату на всю страну, с улыбкой показав на свою саблю: – вот ваш страх!

На Украине стали называть панов «пилявчиками»: – Добре паны выбрались на свадьбу, только силу силенную скарба и кошта протрынькали.

Победа Войска Запорожского над карательной польской армией потрясла Речь Посполитую, начавшую, наконец, говорить, что это кара за высокомерие. Шляхта массово побежала к балтийскому побережью, потому что «страх и великая тревога, каких нельзя ни произнести, ни описать и в которые не поверит тот, кто этого не видел, охватил всех жителей огромной республики».

Не стало шляхты в Подолии и на Волыни, а на Днепре ее уже давно не было. В Беларуси казаки вошли в открытые мещанами Пинск, Мозарь и Гомель. 14 сентября 1648 года решилась судьба миллионов людей и Украина протянула к Богдану Великому свободные от ляшских невольничьих оков руки.

Польская Корона навсегда упустила возможность подавить Украинскую революцию, которая грозно воскликнула: «Молчи, ляше – по Случь наше!» Из села в село передавали слова Богдана Хмельницкого о Пилявицком сражении:

– Молодцы ляшки-панки, вырядились на битву, как на банкет – мы им и накрыли праздничные столы. Так тикали гоноровые свет за очи, что в беспамятстве соскакивали с лошадей и бежали наперегонки, давя друг друга.

16 сентября, через два дня после победы, Богдан собрал старшинскую раду, чтобы напомнить полковникам, особенно новым, почему Войско Запорожское не может атаковать Варшаву и вообще заходить на коренные польские земли. В закрытом характерниками от подслушивания парадном зале Пилявецкого замка, цвет украинского казачества слушал четкие и продуманные слова Богдана Великого, читавшего души своих витязей, как раскрытые книги:

– Вы говорите: веди войско на Варшаву и на край света. Не надо края, ибо свою землю имеем. Но не надо нам и польскую Варшаву, потому что мы там чужие. Уже вокруг Кракова веками забиваемые рабством крестьяне заговорили так, что затряслись от страха их хозяева-желудки: «Если бы бог дал нам своего Хмельницкого, мы бы тоже показали шляхте, как издеваться над хлопами». Обратите внимание, панове-рыцари, польские селяне хотят именно своего, польского Хмельницкого, украинский им не подходит. А уж Варшава легко представит его всей Европе вдохновителем восстания подданных против господ, которое может раскатиться и по соседним странам.

Не забывайте, паны-полковники, что в стратегических государственных делах холодный бесстрастный разум всегда идет впереди удали, завзятья и пылкого сердца. Сейчас, после Желтых Вод, Корсуни и Пилявиц не мы бунтари, а королята-магнаты, ни во что не ставящие закон. За нами народная правда, и поэтому мы при соседском нейтралитете изгнали из днепровской Украины польских оккупантов, как грабителей из своей хаты.

Если мы пойдем в Польшу, то сами станем разбойниками в чужой хате и тогда Варшава поднимет на нас целый свет. «Пишов дурень с хаты чужу добуваты, а як вернулся – то и своей позбувся!» Во время Столетней войны Англии и Франции воюющие рыцари двух держав объединились, чтобы подавить народное восстание Жакерию, а потом продолжили резаться между собой. Свои войска польскому сенату для защиты законной власти от взбунтовавшейся черни и из-за боязни всеевропейского восстания крепостных даже в кредит могут дать и Швеция, и особенно Священная Римская империя со своей вечно вмешивающейся во все Веной, и Германия, в которой всегда полно наемников, и даже Москва. Не забывайте, что мы в союзе с мусульманским Крымом, против которого из-за его вечных набегов настроена вся христианская Европа.

Мы атакуем Варшаву и нас тут же объявят бунтовщиками против законной власти и как дурной пример народного восстания задушат всеобщей монархической интервенцией. Хотите, чтобы нас расскубли со всех сторон, как горох на дороге?

Мы подняли свое знамя не для мести, крови и грабежа, а за свободу и благо украинского народа. Мы, Запорожское войско – голос и вопль обездоленных и истерзанных людей и не превратимся из моисеев в самсонов! Украинские казаки перед всем миром – рыцари и витязи. Мародеры переодеваются в нашу одежду, обливают горилкой плечи заможных селян и поджигают ее, выпытывая у них, где зарыты деньги и ценности. Мы ловим и казним мародеров и нашей чести, нашему слову верят. Мы никогда, как несамовитые королята, не заслужим проклятие всего мира за бесчеловеческий садизм, а подобное проклятие европейского общества – дело очень серьезное!

Теперь у нас есть время до следующего польского нашествия, думаю, что год, за который мы должны сплотить свои силы и освободить от польской шляхты всю украинскую землю. Скоро в Киеве мы объявим о создании Казацкой державы – автономии, ищущей сильное государство-протектора, ибо без этого протектората европейские монархи никогда не признают нашу легитимность. Если мы сейчас сделаем хоть один неправильный шаu – все сделанное нами может рухнуть, и мы не можем рисковать судьбой народа.

Теперь Польша сама по себе, а Украина сама по себе, иначе довеку на нашей земле ладу не будет. Договориться с Польской Короной нельзя, даже выбив ей зубы жадности. Мы должны раз за разом показывать всему миру, что королята – это тупые монстры и поэтому с такими нелюдями Европе стыдно быть не только в дружественных отношениях, но даже в обычном союзе.

Сейчас мы активно вмешаемся в выборы короля Речи Посполитой и потребуем у него и сената автономии Украины такой же, какую имеет Великое княжество Литовское. А когда Варшава нам откажет, а она нам обязательно откажет, ну что же – коли с Польшей нельзя сладить, так отделимся от нее со всем народом навсегда!

А чтобы сенат дольше думал над нашими предложениями, давая нам усилиться, мы пойдем на Львов, и пусть зелено-желтые львовские холмы почернеют от казацкого войска.

Идем на Львов, но брать его не будем. И не потому, что в нем тридцать тысяч жителей и столько же живущих в округе, а значит в городе сильный гарнизон. И не потому, что четыреста пятьдесят каменных и тысяча пятьсот деревянных домов окружены внутренней и внешней стенами с орудиями на них, с семнадцатью башнями, рвами и валами почти трехметровой высоты, глубины и ширины. И не потому, что в городе Льва всего двое краковских и галицких ворот, и две фортки-калитки, у монастырей бернардинов и кармелитов, и с запада у него болота, а с севера Нижний Замок, а на горе Высокий Замок. Кодак посерьезнее крепость. Была. Вот, добрые люди рассказывают, что вода в львовских рвах высохла, валы сползли, а стены ядер не выдержат.

Львов – знаменитый древний украинский город и не славному Войску Запорожскому руйновать его славу! Подойдем, осадим, поговорим с Варшавой о новом короле с позиции силы, ибо другого языка она не знает. Останемся на своей земле, но будем нависать над тупоумной шляхтой, как карающий меч. Нависать и набираться государственных сил, чтобы с нами считались, ибо еще ничего не кончено.

Богдан Хмельницкий закончил свою долгими ночами продуманную речь и еще долго в парадном зале висела восторженная казацкая тишина, взорвавшаяся, наконец, единым сотенным возгласом-ревом, от которого вылетели замковые стекла:

– У нашего батьки золотое сердце и разумная голова, а к ней – ловкий язык. Ты рыцарь, Богдан, и голова, мы тебе верим. Там, где славный Хмельницкий – там и народ украинский! Слава Батьку! Хай живе!

Богдан Хмельницкий за 1648 год сделал со своими героями то, о чем Украина мечтала века и за это получил от Речи Посполитой, уже не раз лежавшей в грязи у казацких ног, название вечно пьяного казацкого тирана. Кому что нравится – тот тем и давится, и польские псевдоисторики наперебой выдумывали сказки об алкоголизме украинского гетмана, не стоившие и бумаги, на которой они были написаны. Попробуйте с пляшкой горилки и кухлем оковитой в руках десять лет громить намного сильнейшего врага и создать государство героев! Что, гоноровые, не получается? Кто бы мог подумать? Не мудрено, панята, вы ведь сами вечно пьяные или только что из любимой корчмы. Там, в корчме, среди объедков ваше место. А гениальные герои, окруженные вернsми рыцарями, стоят на недосягаемых вершинах и радуют свой народ свободой и благополучием.

Двумя мощными потоками Войско Запорожское через Броды и Збараж двинулось на Львов, заняв по дороге родовой замок Бешеного Яремы, Вишневец с пятидесятью орудиями, который никто не защищал. Казаки хохотали, узнав, что Вишневецкий прибежав из Пилявиw в город Льва, срочно собрал у горожан для их защиты умопомрачительную сумму в один миллион злотых и тут же рванул с деньгами в Варшаву. Впрочем, Бешеный Ярема, честь и совесть Польской Короны, хорошо знал, что делал. Золото помогло ему получить в сейме, очевидно за неучастие в Пилявицком и других сражениях, должность великого коронного гетмана Речи Посполитой, до возвращения из крымского плена Николая Потоцкого, чтобы получать еще и еще миллионы золотых за проигранные битвы. Само собой, Вишневецкий тут же потребовал эти миллионы на создание новой армии из тридцати тысяч кавалеристов и двадцати тысяч пехотинцев, конечно забыв рассказать, что у него уже есть львовский миллион. Сейм, вообще-то, понимал, что деньги знаменитому наоборот Гедиминовичу давать нельзя, но новый коронный гетман пообещал делиться военными подрядами с нужными варшавскими людьми и дело сладилось, поскольку ведь «escze Polska nie zginela».

Войско Запорожское простояло у Львова и Замостья до середины ноября, взяв даже неприступный Высокий Замок, испугав испугавшихся и вежливо собрав с ободранных Яремой горожан впятеро меньшую контрибуцию товарами для крымской орды.

К Хмельницкому еще в начале октября обратился брат умершего Владислава Ян Казимир, прося поддержки в борьбе за корону со своим братом Карлом Фердинандом, которого поддерживали королята и Вишневецкий. Претендент, иезуит и кардинал, обещал Хмельницкому все и гетман, ученик иезуитов, хорошо знал, что ничего из обещанного сделано не будет. Играть ведущую роль в избрании короля когда-то великой Речи Посполитой почти уничтоженному в 1638 году Войску Запорожскому было важно для предотвращения совсем не нужной ему монархической интервенции. Хмельницкий словесно и финансово заявил Варшаве о поддержке Яна Казимир, который 10 ноября 1648 года и был избран сеймом королем Речи Посполитой. Через неделю Хмельницкий начал отводить свои полки к Киеву, где вскоре должны были состояться королевско-гетманские переговоры о статусе Украины в составе Речи Посполитой.

Богдан Хмельницкий не мог закрепить за Войском Запорожским Галичину – оставление им сильных казацких гарнизонов в западных украинских городах обескровило бы его армию, у которой впереди было еще море сабельной работы, а слабые гарнизоны быстро бы вырубили сбежавшиеся ближние и дальние польские хоругви. Довольный сенат начал говорить, что тупоумного Хмельницкого бог наказал политической слепотой, совершенно не понимая того, что бессмысленно платить бесценной кровью за то, что нельзя удержать.

Хмельницкий двигался к Киеву медленно, везде устанавливая гетманское правление, и победно-грустно: в середине ноября от эпидемии чумы умер его герой-побратим Максим Кривонос, детство и юность которого осталось неизвестным потомкам, участник Тридцатилетней войны и морских походов по Средиземному морю, полковник Черкасского полка, фанатично ненавидевший шляхту, чей девиз был «Воевать, а не разговаривать» и который «ляшскую славу загнал под лаву».

Иностранные дипломаты презрительно писали из Варшавы в европейские столицы: «У поляков, в большом количестве скопившихся в Варшаве, были заячьи уши. Ими овладел такой страх, что как только услышат треск сухого дерева, так готовы без памяти бежать к Гданьску с криками «Хмельницкий идет!» После выборов короля, первых послов сенат отправил к нему и гетман, улыбаясь сказал им:

– Хорошо, что выбрали Яна Казимира, а если бы выбрали другого, так я бы пошел в Краков и дал бы корону Речи тому, кому бы захотел.

Читал Богдан Хмельницкий подготовленные тайной стражей информационные обзоры о настроениях в Варшаве и успокаивался – никто таким воякам в Европе войск не даст, только за наличный расчет наемников, а у королят к деньгам отношение особое, могут выговорить только слово «дай» и никогда «на».

Еще с дороги от Львова украинский гетман обратился к польской шляхте с универсалом:

– Вы, панове, говорите, что я поднял миллионы на резню только затем, чтобы отомстить за себя? Да разве эти миллионы пошли бы со мной из-за этого умирать? Нас, казаков, мало и без народа борьба с вами, ляхами, невозможна. Вы издеваетесь над безвинными и беззащитными людьми, оказавшимися в безвыходном положении. Теперь я и Войско Запорожское – защита и охрана нашего народа, которое идет с нами к победе.

Вы, панове, говорите, чтобы я побоялся бога. Почему же вы не боялись Господа, когда веками истязали мой народ, вися на его шее то ли камнем, то ли необъятным чудовищным желудком?

Вы хотите дать нам то, что сами потеряли навеки? Нашим салом да по нашим губам? Хлопская жизнь достойна вас, а не нас, не выпускающих сабли из рук. Ударит стена о стену – одна упадет, другая останется. Не бывать возврата к прошлому!

Желаю, чтобы в соответствии с приказанием Его Королевского Величества, вы не замышляли ничего дурного против нашей греческой веры и против ваших подданных, но жили с ними в мире и содержали их в милости. А если, сохрани Боже, кто-нибудь, упрямый и злой, задумает проливать христианскую кровь и мучить бедных людей, то виновный нарушитель мира и спокойствия доведет Речь Посполитую до погибели. Не забывайте, что цвет польского войска побежден! Желаем, чтобы вы оставили нас в покое!

27 декабря, в день своего рождения, пятидесятитрехлетний Богдан Хмельницкий во главе своего победного войска входил в Киев и навстречу гетману вышел под гром пушечного салюта весь стольный город, назвав его «Моисеем, спасителем украинского народа от польского рабства». Шумело над огромным войском родное малиновое знамя, отражались блики от мушкетов и сабель, гудели литавры и били барабаны, и блистала над всеми полками гетманская булава в бирюзе и рубинах. Все понимали, что за этот 1648 год Украина стала совсем другой, потому что веками нарывавшийся на боевого украинского казака зажравшийся польский шляхтич, наконец, смог это сделать и получил заслуженное. Государственная связь Украины и Польши разлетелась в прах, но в течение нескольких январских дней 1649 года Богдан Великий создал продуманную программу Казацкого государства, которое вскоре стали называть Гетманщиной, страной Войска Запорожского.

На сыпавшиеся со всех сторон предостережения от доброжелателей украинского народа о том, что он не должен получить свободу, пока не научится с ней обращаться, Богдан Хмельницкий отвечал, что тогда вообще не нужно заходить в воду, пока не научишься плавать. Гетману доказывали, что народ темен, он в цепях рабства и получив свободу, он станет жечь и уничтожать все, считая это своей свободой. Его убеждали, что сначала народ надо просветить, образовать и это дело совсем не одного года. Когда великолепному Богдану в сотый раз сказали, что свобода – это мудрость, а не разбой, гетман яростно ответил, что шляхта, наконец, пожнет то, что посеяла и за удобную для нее слепую покорность получит слепую ярость:

– Вы, панове, лисицы хитрые, хорошо везде проскальзуете, жаль только не умеете за собой следы замести. Соскучились бесы за вами, как изгнанный черт за пеклом. Не пугайтесь, вы в ад не попадете, там уже ваши сотоварищи все места заняли. Я добьюсь, что задумал: освобожу из ляшской неволи весь украинский народ!

Уже несколько раз характерники прикрывали отчаянного Богдана от отравы и кинжала; и встречавший его в Киеве иерусалимский патриарх Паисий, благословивший нового светлейшего украинского князя на борьбу с польскими оккупантами, очень просил гетмана «не пить и не есть со всякими, а то испортят». Богдан массово переводил посполитых в казаки, чтобы они стали лично свободными людьми, которым полагались земельные наделы. Он начал распределение земель Войску Запорожскому и создал государственный аппарат Гетманщины. Хмельницкий специально не захотел руководить казацкой державой из древнего Киева, чтобы не отупеть чувствами, не забронзоветь, не успокоиться на том, что уже сделал, а значит, вскоре обязательно погибнуть от собравшегося с силами могущественного врага, и командовал войском из треугольника Белая Церковь – Переяслав – Чигирин.

Вся отвоеванная от шляхты земля в Киевском, Черниговском, Брацлавском, Подольском, Волынском воеводствах и в Мозырском повете была поделена на шестнадцать полков-областей и сотни-районы. Командовавшие ими полковники, сотники и сельские атаманы вместе с военными выполняли административные и финансовые обязанности. В городах действовали магистраты, в местечках ратуши. Хмельницкий с полковниками и старшиной создал украинскую финансовую, таможенную и налоговую систему, начал чеканку украинских денег, утвердил украинскую государственную символику – знамя малинового цвета и герб с изображением казака с мушкетом на плече.

Высшим законодательным органом Гетманщины стала Генеральная Рада Войска Запорожского во главе с Радой Старшин, в которую входили генеральная старшина, полковники, высшее духовенство, заслуженные сотники и городские старшины. Рада утверждала законы, решая вопросы войны и мира, внешнеполитические, административные, военные, экономически проблемы, являлась верховным судом, избирала и снимала гетмана. Решения Генеральной Рады под угрозой смерти была обязательны для всех.

Гетман командовал администрацией, войском, дипломатами, финансовой и судебной системой, Генеральной канцелярией и генеральной старшиной. Богдан Великий, в отличие от демократической насмешки Жечи Посполитой, создал первую реальную республику в Восточной Европе, в столице которой Чигирине с 1649 года находились четырнадцать иностранных посольств и тридцать посольств гетман ежегодно отправлял в соседние государства.

Не успело Войско Запорожское вернуться в Белую Церковь, как гоноровое панство повалило в Подолию и Волынь, опять начав казни украинского населения. Великий литовский гетман Януш Радзивилл зверствовал у Мозыря, и Хмельницкий направил ему письмо, текст которого стал широко известен: «Карать и на колы сажать нам тоже было кого, потому что имели в руках до пяти тысяч панов и шляхты, однако, зная, что за виновных нельзя мстить невиновным, я приказал их всех отпустить и ни один из тех, кто попался в наши руки, не был казнен».

Радзивилл, конечно, шляхетно не унялся и Хмельницкий тут же заявил, что сам придет проводить его до Вильно со всем Войском Запорожским. Радзивилл, видя как мгновенно украинский гетман поставил полки от Чигирина до Случи, прикрывая население от садистов-шляхтичей, быстро ушел домой, не дожидаясь казацкого сопровождения.

Богдан контролировал всю международную ситуацию вокруг Украины, и эта работа занимала львиную долю его растянутого до не раз отодвинутого предела времени. Новоизбранный король Речи Посполитой и сенат, пообещав казакам Луну с неба, тут же направили посольство в Стамбул с требованием низложить хана Ислам Гирея за помощь казакам. Визири малолетнего султана, взяв богатые подарки, трогать сильного крымского хана, конечно, не стали, но властитель ханства, которому знавший все гетман подробно и доказательно рассказал о польском посольстве в Турцию, пришел в ярость и подтвердил союз с Войском Запорожским на 1649 год, что означало не удар в казацкие спины без предупреждения и особой надобности. Хмельницкий немного успокоился за южный тыл и перевел свои уставшие глаза западнее и восточнее.

За протекторат над Молдавией и Валахией давно спорили Турция и Польша и государи этих княжеств предложили Украине союз, чтобы вместе добиваться независимости. Трансильванский князь Ракоци, вместе с Яном Казимиром баллотировавшийся на польский трон, предложил Хмельницкому скинуть Яна Казимира, чтобы занять его место, взамен обещая признать Украину. Москва, не раз битая Варшавой, уклонялась от конфликта с Польской Короной, но жаждала богатого реванша, правда, как обычно, не готовая к войне.

В Варшаве дебелое панство, выпучив глаза и вывалив необъятные животы, за что называя себя польскими ястребами, традиционно орало: «От свирепых зверей Хмельницкого, шипящих как гадюки в болоте, Речи Посполитой случилось такое разорение, какого не бывало с тех пор, как существует Польша. Следует вести против мятежников войну и карать их до конца! Лучше всем нам умереть, чем уступить своим хлопам!»

Умные властные поляки, традиционно находившиеся в меньшестве, говорили, что Речь Посполитая идет ко дну, но пышное панство с залитыми кровавым золотом глазами и ушами не слушало их пророчеств, тоненькой струйкой растекавшихся по огромной стране:

– Чем шляхетство заплатило казакам за пролитую за Речь Посполитую кровь? Насилиями и утеснениями. Казаки подняли мятеж по крайней необходимости. Все это дело панской гордыни, напрасно грабившей и разорявшей наших старых древних слуг.

Несчастная Речь Посполитая! Эти слепцы-шляхтичи губят ее надежнейший оплот и готовят стране могилу. Зажравшийся до безумия панский эгоизм нарвался на казацкое чувство самосохранения и мести и вот-вот придет в ужасное столкновение. Огненная месть подпитается злобой и разгорится в слепое ожесточенное пламя, которое потеряет цель и причину, а затем кровавой рекой разольется на правых и виноватых. Потекут реки крови в багровые озера и станут казаки и шляхта уничтожать друг друга, и полетят в тартарары все труды человеческие. Заменят везде молебны панихиды и Речь Посполитая обрушится в долгое безмолвие смерти.

Бросят после этого свою родину ее гоноровые дети на произвол судьбы, и рухнет Речь Посполитая в ад, а под своими обломками погребет не только извергов рода человеческого, но и всю тупую и чванливую шляхту.

Слушали умные пророчества истерзанные посполитые и отрешенно добавляли:

– Туда и дорога этому никчемному панству. Мы проводим.

В начале февраля в Переяславе начались переговоры гетмана с королевско-сенатским посланцем – лицемером Киселом. Хмельницкий сразу понял, что посольство приехало с пустыми руками, чтобы только обманывать, выпытывать и вынюхивать.

– С чем приехали – с тем и уедут, – спокойно заявил Богдан и легко показал всей Европе, что в срыве переговоров виноваты поляки. Подробности посольских бесед с удовлетворением, восхищением и ненавистью обсуждала вся Речь Посполитая.

Уверенный казуист и неоправданный софистик Адам Кисел с удовольствием вещал спокойному, как черноморская скала, гетману:

– Ты не думаешь о будущем, потому что ослеплен настоящим. Ты видишь только свое счастье, но оно подобно хрупкому стеклу. Желание успеха мешает тебе оставить войну. Оставь гордость. Ты хочешь спасти Украину, но погубить Польшу. Если поляки, литвины и Русь будут губить друг друга, то живущие около нас народы вспомнят наши давние и свежие обиды и завоюют всех нас. Оставь гнев и надежду на брань, вовремя принеси покорность, иначе найдешь погибель со всем украинским народом и кровь невинных падет на твою душу.

Нельзя такой гоноровой шляхте издеваться над людьми даже при опасности внешней угрозы, вежливо ответил Богдан Хмельницкий:

– Нельзя удержаться от меча и до тех пор мы будем держать его обнаженным, пока хватит жизни и пока не добьемся свободы. Лучше положить голову, чем вернуться в неволю. Наша судьба – жить с обнаженной саблей, если хотим быть свободными. Фортуна переменчива, но в конце концов побеждает справедливость. Короля мы почитаем, как государя, но шляхту и панов ненавидим до смерти и друзьями им не будем никогда! Если они перестанут нам делать зло, мир заключить нетрудно. Если опять начнут хитрить и резать людей как кур, война неизбежна.

Выдайте мне Чаплинского и покарайте ката Вишневецкого, потому что именно они причина кровопролития и смуты. Виноват и Потоцкий, но он получил свое. Виноват и Конецпольский, похититель чужих имений, раздававший Украину подонкам. Если этого не сделаете, тогда или мне погибнуть со всем Войском Запорожским, или всем сенаторам, королятам и шляхте лечь в могилы. А я все равно оторву всю Украину от несусветных ляхов. Скажите это королю.

* * *

Послы хотели торжественно вручить Хмельницкому переданные королем гетманскую булаву, знамя с польским орлом и привилей о гетманстве. Когда послы узнали, что вручать клейноды будут не во дворце, а на переяславской площади перед всеми казаками и посполитыми, то заявили, что отказываются это делать, потому что не хотят даже случайно и ненадолго смешаться с украинским быдлом. Кисел, едва выйдя от Хмельницкого, тут же предложил гетманскую булаву его побратиму Михаилу Черноте, показав ему подписанный королем пустой гетманский привилей. Генеральный обозный спокойно плюнул в полномочного польского посла-недоумка и тут же рассказал обо всем Хмельницкому, который быстро решил, что это хороший повод открыть карты с Польской Короной, а заодно устроить послам публичную показательную порку.

Когда Богдану на площади, где собралось войско, послы все-таки вручили гетманские клейноды Яна Казимира, Хмельницкий громко и жестко заявил:

– Зачем вы, ляхи, принесли эти цацки? Чтобы опять нас втянуть в неволю хитростью?

Генеральный писарь читал всей толпе и, конечно, в присутствии турецкого и татарского послов, требования сената и короля к гетману Войска Запорожского: «оставить чернь, чтобы крестьяне пахали, а казаки воевали, а гетман чтобы лучше уничтожал неверных, чем христиан, а для этого пошел за границу».

Услышав польские требования, казацкая площадь расхохоталась. Богдан поднял изумрудную булаву и заговорил в наступившей мгновенной тишине:

– Доказывать ослу, что он осел, может только осел! На Украине ослы не водятся, если только ближе к Висле. Вы, ляшки-панки, будете писать мне условия пером – а я их вам подпишу саблей. Не обещайте нам принудительный рай, без возможности выйти оттуда. Наше восстание – не затмение казацкого ума, а Украинская революция. Никогда наши сабли не покроются ржавчиной, как панские, никогда куры-наседки не устроят гнезда в наших шлемах, как в шляхетских.

Вы будете воевать с нами, даже если на всю Речь Посполитую останется сто панов. Ну что же, кровавой войной будем выбиваться из шляхетской неволи!

* * *

На этих странных домашних переговорах в переяславском казацком дворце, Богдан, видя как Кисел лживо тянет кота за хвост, продуманно взорвался яростной речью и послы докладывали в сенате, что это было так страшно, что они все одеревенели от ужаса:

– Из вашего посольства ничего не выйдет, а только война через месяц! Было у вас время разговоры со мной разговаривать и теперь, и когда Потоцкий искал меня на Днепре, было и после Корсуни и после Замостья. Теперь другое время. Теперь я выбью из ляшской неволи весь наш народ, и воевать буду за нашу веру православную и помогут мне все посполитые до Люблина и Кракова. А народ мне поможет, потому что нами движет правда. А я посполитых не брошу никогда, потому что они наша правая рука – люди, которые, не вытерпев хлопства, ушли в казаки.

Соберу двести, триста тысяч своих бойцов и создам княжество на Украине по Львов, Холм и Галич. Выверну вас всех, ляхов, вверх ногами и потопчу под ноги свои, а потом турецкому султану в неволю продам! А встав на Висле, скажу вам ляхам, магнатам и шляхте – сидите и молчите ляхи, а будете брыкаться, найду и за Вислой. Ноги вашей не будет на Украине! Будете приходить к нам только с добрыми намерениями, с открытым сердцем, послушные королю.

А король Речи Посполитой должен быть королем, вольным в своих решениях. Согрешил короленок – шею ему отрезать, согрешил казак – ему то же самое! Не захочет король быть свободным – я, не монарх, но вождь украинский, буду делать то, что нужно моему народу!

Договорившись о перемирии до первой майской травы, Кисел повез в Варшаву предложения Хмельницкого об автономии Украины в составе Речи Посполитой, с границей по Случь, Горынь, Припять, Брацлав и Каменец. Гетман потребовал у Варшавы лишить Бешеного Ярему булавы великого коронного гетмана и сейм согласился на это, сделав Иеремию Вишневецкого посмешищем всей Польши. Во главе армии встал сам король, назначив себе в заместители – региментари семидесятилетнего Фирлея, пилявицкого Остророга и бесшабашного Ландскоронского.

Об остальных казацких требованиях сенаторы даже не говорили, просто выслушав вдохновенно лживую речь православного украинского сенатора-посла Кисела:

– Отечество в опасности! Казацкое войско наготове и земля украинская поднимается, а к казакам приходит иноземная помощь. Хмельницкий думает уже не о казачестве, а о независимой Украине и хочет нахлынуть внутрь Польского государства. Везде готовят оружие. Надежды нет. Нам остается готовиться к войне или склонить голову под ярмо презренных хлопов!

Королята послали в Чигирин тайных убийц. Охоту на Хмельницкого координировал оставшийся наблюдателем в гетманской ставке личный королевский секретарь, украинский православный шляхтич Петр Смяровский. Характерники проследили, как секретарь искал себе казацких помощников, сумев все же подкупить четверых старшин и писарей из администрации, доложили обо всем гетману и Смяровский со своими польскими и украинскими сообщниками был позорно казнен в Чигирине, как шпион и тайный убийца.

* * *

Богдан Хмельницкий уже знал, что сенат просил о военной помощи у первого министра Франции Джулио Мазарини, но ученик гениального Ришелье не сделал, конечно, очевидной политической глупости. Сенат и королята устраивали и устраивали антихмельницкие заговоры, уперто, не уступая Украине ни в чем, пытались натравить на нее всю Европу. Соглашались потерять половину национального достояния, но только оставить за собой украинские молочные реки и кисельные берега, потому что шляхта по праву рождения никогда и ни за что не осквернит свои руки работой, а вечно будет присваивать себе результаты чуждого труда.

С февраля 1649 года гетман блокировал все попытки Польской Короны организовать интервенцию на Украину, раз за разом, без конца и всегда показывая Европе мерзость и садизм шляхты, добавив к этим двум важнейшим человеческим порокам ее позорную трусость и подлость.

Гений Богдана Великого отчетливо видел, что польская шляхта до смертельного конца будет вешать на украинский народ прежнее ярмо. Впереди бесконечная война, в которой шляхта и казаки не смогут нанести друг другу решающее поражение, а будут после тяжелейших военных компаний подписывать мирные договоры, которые не будут выполнять, и расходиться по своим землям и готовиться к новой резне. Только территория Польской Короны не будет подвергнута военному опустошению и воевать вместо обожравшейся шляхты будут наемники. Ничего этого Украина позволить себе не может.

Маленький характерный отряд гетмана опять ехал от Белой Церкви в Чигирин и в Субботов и Богдан все думал и думал о будущем. Нельзя создать Украинскую автономию в составе Речи Посполитой. А где можно? И где лучше? Конечно, лучше независимость, чем протекторат, но ведь не дадут воли соседние монархии! Богдан повернул голову налево к сотнику личной охраны Максиму Гевличу:

– Что это, хлопцы, мы словно сметану везем?

Гей, живее вперед, гойда!

Характерники заулыбались, видя, что их герой немного успокоился и в ту же секунду частый звук шестидесяти копыт боевых коней до отказа наполнил бескрайнюю степь.

* * *

Ян Казимир в полном согласии с сенатом объявил в Речи Посполитой посполитое рушение, назначив сбор шляхетского ополчения на 12 мая 1649 года. Срочные посольства из Варшавы выехали в Турцию, Трансильванию, Францию, Ватикан и Россию за военной помощью и международной изоляцией восставших изменников – подданных законного короля Речи Посполитой.

Время пустопорожних разговоров Варшавы и Чигирина закончилось, пошло время окровавленной по рукоять сабли, у которого не видно было конца. Теперь только гений Хмельницкого и частокол казацких клинков могли дотла стереть этих бессчетных шляхетных упырей, столетиями с урчанием сосавших чужую им народную кровь. Богдан использовал все мыслимые и немыслимые возможности для такой близкой и такой далекой окончательной украинской победы.

В самого начала 1649 года скорые гонцы и посольства залетали между Чигирином и Москвой. 16 апреля в гетманскую ставку прибыло первое царское полномочное посольство Григория Унковского и Хмельницкий с непроницаемым для эмоций лицом слушал заготовленные посольские речи, хорошо зная, что Боярская Дума всегда будет выжидать, когда же Польская корона и Украина доведут друг друга до изнеможения и станут, наконец, более сговорчивыми с надменным до тошноты восточным соседом:

– Его Царскому Величеству своих государевых ратных людей на помощь Войску Запорожскому дать нельзя из-за договора о вечном мире с Речью Посполитой, так же как нельзя и Украину принять в Царского Величества сторону. Когда казаки своей силой от короля и магнатов станут свободны и захотят под Его Царского Величества руку, то тогда он изволит их принять.

А послали бы Хмельницкий и старшина от себя польским панам-раде нарочных послов, чтобы эти паны-рада Царского Величества милости поискали, выбрали бы его себе государем на Корону Польскую и Великое княжество Литовское и тем бы междоусобную войну и кровь уняли.

Степенно выговорив плоды большого боярского коллективного ума, Унковский напыщенно передал Хмельницкому и, очень сосредоточенный, чтобы случайно не улыбнуться, или не дай бог, не расхохотаться, старшине «образцовое письмо» – обязательный наказ, как полностью следует писать бесконечный царский титул Алексея Михайловича и предупредил, что любая ошибка в этом титуле на Москве считается государственным преступлением. Гетман вежливо ответил, что Польская Корона обращает внимание только на подпертые силой слова и отправил вместе с Унковским в Москву своего политического советника и побратима Федора Вишняка.

Узнав об украинском посольстве на восток, Варшава тут же прислала в Москву своих представителей, в соответствии с Поляновским миром 1634 года потребовавших прервать все контакты с изменником Хмельницким. Впрочем, сейм и сенат по своей многолетней привычке, назначил в послы невменяемых шляхтичей, которые высекли сами себя и Польскую Корону. Посланники-королята в дипломатическом грузе навезли в столицу Московского царства море контрабанды, которой стали нагло торговать прямо из отведенного им дома, да и сами вели себя в официальных гостях по-варшавски разнузданно.

Воспользовавшись тем, что «послы Речи Посполитой, будучи у великого государя, своей дуростью, развязностью, пьянством, табачной и винной торговлей вечного докончания не подкрепили», Москва не стала продлевать с Варшавой русско-польский Поляновский мирный договор. Царь и бояре понимали, что восстание Хмельницкого дает им возможность отвоевать у Польши Смоленск, а по поводу самой Украины видно будет.

Богдан побеспокоился, чтобы о поведении официального польского посольства пьяниц и контрабандистов в Москве узнали в Европе. Впрочем, государственные соседи Речи Посполитой давно знали ее очумелую цену. Увидев силу созданного Хмельницким стотысячного Войска Запорожского, монархические соседи пока решили в домашнюю войну шляхты и казаков не вмешиваться. Там видно будет. Чигирин и Варшава летом 1649 года оставались один на один, и это была очередная победа украинского гетмана.

Хмельницкий, видя, как за Львовом формируется новая польская армия вторжения, послал в Варшаву протест, на который сенат улыбчиво ответил: «Хочешь мира – готовься к войне!» Богдан тут же на всю Европу возразил: «Готовься – но не веди ее!» В ответ, нагло и спокойно сорвав Переяславское перемирие, 21 мая 1649 года регулярные хоругви Адама Фирлея рванулись на Волынь.

Огнем и мечом жолнеры и шляхта начали восстанавливать старые панские порядки на юго-восточных крессах Речи Посполитой. Казацкие полки заслона, стоявшие цепью от Случи до Чигирина, поддерживаемые селянами и мещанами, в кровавой пене пятились назад, уступая огромной польской силе. Через пять дней после 21 мая навстречу армии вторжения из Белой Церкви вышла отмобилизованное Войско Запорожское во главе с гетманом и через несколько десятилетий достоверный казацкий летописец-хронист Самовидец писал: «При Богдане Хмельницком в полках было неисчислимое войско, потому что некоторые полки имели казаков больше двадцати тысяч каждый, а иная сотня тысячу. Все, что было живым, поднялось в казачество. Иные люди, сколько их было, все шли со двора, только одного дома оставляли».

31 мая в Черном лесу войско Хмельницкого встретилось с союзной, слава богу, не враждебной крымской ордой и две огромные силы через Умань пошли на Збараж, город между Винницей и Львовом. Именно там двумя отдельными лагерями стояли армии Адама Фирлея и Иеремии Вишневецкого, совсем не ожидавших казаков, всегда двигавшихся под прикрытием боевого табора. В хоругвях читали универсал Яна Казимира о снятии изменника Хмельницкого с поста гетмана Войска Запорожского и назначения за его голову огромной награды в десять тысяч злотых.

Чтобы разъединить польские силы, Хмельницкий послал к Меджибожу войсковую группу побратима Данилы Нечая, который имитировал атаку основного казацкого войска на стратегический Каменец-Подольский. Само собой, почти столетний региментарь Фирлей купился на гетманскую уловку, ослабил регулярную армию вторжения, и послал на перехват Нечая польные хоругви своего заместителя Станислава Ландскоронского. Збаражская эпопея началась.

В светлый и безоблачный день 28 июня на огромный лагерь армии вторжения вдруг налетела черная туча и молния из нее ударила прямо в войсковое знамя, стоявшее у шатра Фирлея на возвышении. В хоругвях зашептались о недобром предзнаменовании и оно, конечно, совсем скоро оправдалось.

На рассвете следующего июньского дня, вырвавшиеся далеко вперед за казацкую пехоту конные тучи Хмельницкого и Ислам Гирея одновременно ударили по двум польским лагерям. Казаки гетмана вщент разнесли частных жолнеров Вишневецкого, который традиционно бросил своих отбивающихся солдат и влетел к Фирлею, у которого татары уже взяли в плен шесть тысяч человек. Через несколько часов лагерь армии вторжения у Збаража и реки Гнезны был уже обложен союзниками и это уже было начало неизбежного конца польского регулярного войска, которому мог помочь только король, собиравший шляхту за Замостьем.

Хмельницкий, всегда берегший невосстановимые опытные казацкие полки, решил извести поляков техническим измором и пятьдесят тысяч казаков с сорока тысячами посполитых в таборе плотно закрыли польский лагерь с пятьюдесятью тысячами жолнеров. Богдан, знавший, что к королю должно было собраться около тридцати тысяч шляхтичей с военными слугами, был очень задумчив. Две недели назад он отправил тридцатитысячный казачий корпус Михаила Кричевского на перехват такого же войска Великого княжества Литовского во главе с Янушем Радзивиллом, получившим из Варшавы приказ взять Киев и ударить мятежникам в тыл. Гетман видел, что с союзным Ислам Гиреем ему должно хватить сил разгромить короля, но он очень хорошо знал, что «то, что должно бы быть – редко бывает». Сотни тысяч воинов с обеих сторон готовились к битвам не на жизнь, а на смерть, которая никогда не любила заставлять себя ждать.

В ночь на 3 июля казаки насыпали вокруг лагеря Фирлея высокий вал, с которого на рассвете открыли непрерывный огонь семьдесят орудий. Обстрел был усилен атаками гуляй-городин, передвижных деревянных башен, минными подкопами и отчаянными штурмами, во время которых «разъяренное хлопство лезло на поляков как смола, а татарские стрелы, летавшие везде, затмевали солнечный свет».

С 29 июня по 15 августа на лагерь армии вторжения обрушилось шестнадцать штурмов. Жолнеры несколько раз отступали в новые, меньшие укрепления, заранее строившиеся внутри главного лагеря, а казаки тут же насыпали и насыпали перед шляхетными шанцами все новые и новые высокие валы. Обстрел артиллерийским и ружейным огнем противника велся днем и ночью и пули летели в лагерь Фирлея как град. Потери жолнеров были огромны, их ружья, для которых заканчивался порох, потрескались от частой стрельбы, а пушкарей у орудий в первые дни выбили казацкие снайперы. Тут и там казацкие гарматы раз за разом посылали врагу зажженные клубки шерсти и нитей, вызывая в лагере частые пожары. Польские инженеры чуть ли не по всему периметру рыли и рыли контрминные подкопы и подземная война не прекращалась никогда, заставляя плохо спать измученных осажденных.

Воды и еды не хватало даже постоянно сокращаемым жолнерам и шляхте. Польский участник Збаражской осады удрученно писал: «Мы не успевали хоронить мертвых. Летний жар, теснота, гниение трупов удушали осажденных. Наступил ужасный, губительный голод. В лагере нельзя было ничего достать ни за какие деньги. Паны питались конским мясом. Шляхтич завяливал свою лошадь и нередко дрался за нее с товарищем, но скоро и это продовольствие закончилось. Жолнеры питались падалью, собирали кошек, собак, мышей, отрывали кожу с возов и обуви и ели, разваривая ее в воде. Иные грызли зубами спекшуюся землю».

Хмельницкий не мог держать все свои полки у Збаража и на заслоне перед Замостьем, где собирался в бой Ян Казимир со шляхтой. В середине июля резко изменилась военная ситуация у Киева.

21 июля тридцатитысячное войско великого литовского гетмана Януша Радзивилла отбросило авангард полковника Голоты и в длившемся весь длинный летний световой день кровопролитном сражении конной атакой с тыла разбила казачий корпус наказного атамана Михаила Крического, потерявшего семь тысяч воинов. Израненный геройский полковник приказал оставить его умирать на поле боя, попал без сознания в плен и через сутки умер от ран, повторяя в бреду слова: «Боже, так загубить тридцать тысяч казаков!»

Кричевский не знал, что литвины потеряли в этом сражении у Лоева тоже почти десять тысяч жолнеров и Радзивилл, узнавший что перед ним быстро разворачиваются присланные Хмельницким новые казацкие полки, сам обескровленный, решил не превращать в трупы оставшиеся две трети своего войска и отступил в глубь Беларуси, переформировываться и приходить в себя. Узнавший о гибели третьего побратима, спасшего его осенью 1647 года от казни, Хмельницкий был очень грустен. Он видел, что Кричевский своей отчаянной обороной несмотря ни на что, все же защитил основное Войско Запорожское от удара Радзивилла.

28 июля Хмельницкий провел мощный штурм Збаражского лагеря, и положение оставшихся в живых пятнадцати тысяч поляков стало безнадежным. На письмо украинскому гетману о мире Богдан ответил, что отпустит жолнеров после сдачи оружия и выдачи ему Вишневецкого и Конецпольского и предупредил, что в случае продолжения войны новая украинско-польская граница пройдет по Висле.

На военном совете коронной армии Фирлей, Остророг, Конецпольский и Вишневецкий решили начать тайные переговоры с крымским ханом и согласиться на любые его условия: «Если Ислам Гирей предпочтет войне мир – Хмельницкий падет». Для отвлечения казацкого внимания Вишневецкий затеял пустую переписку с гетманом. Ночью польские эмиссары пробрались в табор крымской орды и получили спокойный и четкий ответ первого ханского визиря Сефер-кази: «Мы рискуем своей жизнью ради тех, кто нам больше заплатит». Королятам было необходимо собрать хану выкуп за свою жизнь больше, чем должна была составить победная добыча и они, конечно, жадно расстроились. Небыстрая и совсем недешевая торговля о цене выхода Крымского ханства из домашней войны Речи Посполитой началась.

Видя, что с Ислам Гиреем договориться совсем не просто, доблестные региментари в согласии с гоноровой шляхтой после штурма 28 июля, чтобы сэкономить продовольствие, выгнали из Збаражского лагеря несколько тысяч прятавшихся там местных жителей, которых тут же с удовольствием заарканили татары. Жизнь уродзонного пана дороже какого-то там гонора и в этом ни у кого не должно было оставаться никаких сомнений.

* * *

Ян Казимир с гвардией и наемниками все стоял и стоял у Замостья, собирая в свое войско никак не собиравшуюся военнообязанную шляхту. По республиканскому закону о посполитом рушении каждый шляхтич, не старый и не больной, должен был идти в военный поход на боевом коне и в полном вооружении, в сопровождении нескольких конных вооруженных слуг, с возом, запряженным двумя лошадьми, на котором вместе с панством ехали на войну запасы копченого мяса, ветчины, водки, уксуса, муки, сухарей, овса и гороха, котел, топоры, лопаты и корзины. Нешановное панство, используя накопленные столетиями всевозможные увертки, собиралось умирать в боях неохотно и король, увидев, что Радзивилл с литовским войском ему на помощь не придет, в конце июля с собравшимися хоругвями двинулся к Зборову, став лагерем в семидесяти километрах от Збаража, у Белого Камня. С дороги Ян Казимир обратился с воззванием к украинскому народу, которым было заявлено лицемерно и традиционно лживо, что коронное войско идет спасать посполитых от татарской неволи, в которую их бросил проклятый Хмельницкий. Добрый король Ян Казимир милостиво обещал не сажать на кол тех селян и мещан, которые в четыре дня уйдут от изменника и вернутся к своим панам в хлопы. Все в Речи Посполитой знали, что король лжет, и это было житейским делом. У Зборова королевские хоругви уже встречали казацкие полки и татарские чамбулы.

Гениальный полководец Богдан Хмельницкий всегда ставил свое войско так, чтобы оно могло атаковать во все стороны, умело готовил засады, не давал противнику сосредотачивать силы, и бил его на походе, в движении, всегда использовал местность, загоняя врага в никуда, пугал его, путал, обманывал, дурил голову, прикидывался тупоумным и неожиданно стремительно атаковал, и никогда не бросал на поле боя ни одного раненого. В конце июля у Зборова тридцать тысяч отборных казацких и двадцать тысяч отборных татарских воинов встречали двадцать тысяч наемников и шляхтичей Яна Казимира, у которых не было ни одного победного шанса.

С вершины огромного дуба на левом берегу полноводной реки Стрипы гетман Войска Запорожского внимательно изучал расположившуюся на противоположном берегу коронную армию. Довольный Богдан, наконец спустился с двадцатиметровой высоты и отправил в тыл Яну Казимиру глубоким обходом войсковую группу побратима и народного героя Данилы Нечая. Все понимали, что королю и его хоругвям конец, как и конец его Збаражскому лагерю. Только Богдан Хмельницкий задумчиво смотрел на стоявший на холме у шатра Ислам Гирея ханский бунчук и понимал, что еще ничего не решено. Гетман спокойно и кратко обратился к товарищам по оружию:

– Молодцы-казаки! Ваши отцы, братья, жены и дети простирают к вам руки и просят освободить их от фараонского ляшского ига. Души замученных ляхами молят о мщении за их безнаказанно пролитую кровь. В этой блистательной с виду Речи Посполитой все давно прогнило внутри. Королята совсем недружно пришли забрать жизнь и свободу других людей. Теперь пусть отдадут свою!

Ранним утром 5 августа 1649 года Ян Казимир по-королевски лицемерно и лживо обратился к выстроенным для переправы через реку Стрипу хоругвям:

– Господа! Вы идете в бой за отечество, за ваших жен и детей, за спасение целостности Речи Посполитой. Вы идете против свирепых врагов, несытых нашей кровью, поклявшихся снести с лица земли шляхетское имя. Неизбежная погибель грозит Речи Посполитой в случае нашей трусости. Если кто из вас, как при гнусном пилявском деле обратится в бегство – да преследует его имя вечное проклятье!

Разведывательные отряды еще ночью донесли королю, что «татар и казаков нет в радиусе двадцати километров», и польские войска по трем наведенным мостам начали переправляться через Стрипу. Подождав, пока хоругви сгрудятся на том и другом берегу и наполовину переправятся на казацкую сторону, Хмельницкий приказал бить в колокол зборовской церкви. Услышав приказ, засада Нечая атаковала поляков на правом берегу реки. Через секунды татары и казаки, «которых не было в радиусе двадцати километров», упали на поляков, переправившихся на берег левый. После этого характерники взорвали все три наведенных польскими саперами моста. В начавшейся резне, воды Стрипы превратились в кровь.

Хлопцы Данилы Нечая сбили оставшихся на правом берегу шляхтичей в огромную кучу-пельмень и за два часа покрыли землю пятью тысячами разноцветных панских трупов, среди которых оказалась почти сотня представителей самых знатных польских родов во главе с Оссолинскими, Чарнецкими, Четвертинскими и Тышкевичами. Нечаевцы захватили все орудия и королевский обоз с продовольствием. У пятнадцати тысяч жолнеров и шляхтичей Яна Казимира остались только оружие и боеприпасы.

Король успел переправиться на левый берег Стрипы всего за несколько минут до взрыва трех мостов. В начавшемся у остатков мостов огненном аду поляки во главе с Яном Казимиром и немецкими наемниками, насмерть отбивались от атаковавшей их в лоб орды Ислам Гирея. Справа от короля дрались хоругви канцлера Ежи Оссолинского и брата великого коронного гетмана Станислава Потоцкого, слева – жолнеры Ежи Любомирского и будущего короля Яна Собесского.

В минуту снеся авангардийный заслон Кароля Корецкого, казаки Хмельницкого стремительно атаковали правый польский фланг. Ян Казимир, видя, что Ислам Гирей напротив него не надрывается в атаках, сдвинул вправо немецкую пехоту, которая залповым огнем отбилась от хмельницкой атаки. Богдан тут же ударил по левому польскому флангу. Немецкая пехота передвинуться к новой атаке не успела, и казаки пробили линии жолнеров и шляхты.

В кровавой рукопашной рубке лоб в лоб сошлись две огромные грозовые тучи и смешавшийся с горой стрел пороховой дым стрелявших и стрелявших казацких гармат быстро превратил яркий летний день в темную ночь. С третьей атаки казаки и татары отбросили левое польское крыло и на плечах откатывающихся жолнеров стали заходить в тыл королю.

Из центра с гвардией и немцами к остаткам левого фланга бросился Ян Казимир с криком:

– Не губите, панове, короля и отечество, вспомните о славе своих предков!

Залитая невинной кровью старая слава шляхтичам никак не вспоминалась, но наемники и гвардейцы все же сумели слева выстроить новый, скошенный фланг, на который «казаки летели в атаку так, как будто кто им глаза выколол».

Только сумерки разделили союзные и польские войска, без сил упавшие на ночлег в трехстах метрах друг от друга. У короля под Зборовом оставалось всего двенадцать тысяч солдат, а у Фирлея под Збаражем уже только десять тысяч жолнеров и все участники грандиозной двойной битвы понимали, что счет жизни Речи Посполитой пошел на часы.

В ночном шатре 6 августа Ислам Гирей нервно слушал перевод только что переданного ему королевского письма, резавшего изысканный ханский слух: «Мы удивляемся, что застаем тебя подручником нашего мятежника. Предлагаем тебе нашу дружбу и желаем, чтобы она процвела обоюдно. Казаки всегда были тебе врагами и придя в силу, на вас же, своих пособников, обратят оружие, как волчата, приходя в возраст съедают кормившую их козу».

Хан обратил внимания на то, что король, именуя себя «Мы», называет брата-монарха «ты». Впрочем, Яну Казимиру пренебрежение высоким этикетом просто так с рук не сошло. Спокойно-расчетливый Ислам Гирей оценил свою новую дружбу с королем в двести тысяч червонных золотых за свободу польского войска под Зборовом, еще двести тысяч за свободу войска Фирлея под Збаражем, еще триста тысяч за невыплаченные в последние три года польские дани Крыму, и еще по сто тысяч червонных золотых в возобновление ежегодных гоноровых выплат Речи Посполитой ханству. Ян Казимир легко разрешил татарам разорять Украину и уводить ее жителей в плен.

Понимавший, что произошло в ночь на 6 августа в ханском шатре, Хмельницкий попытался закончить битву один. Отчаянной атакой казаки ворвались в Зборов и в нескольких местах по периметру польского фронта появились малиновые знамена. Поляки, знавшие, что почти спасены, отбивались насмерть, а в шатер к Хмельницкому уже рвались два ханских гвардейца-сеймена с коротким письмом Ислам Гирея: «Не добивай короля, не разоряй его до конца. Не послушаешь – ударю тебе в тыл!»

На быстром совете у гетмана побратимы решили, что казакам не выстоять против двух сильных врагов. Зборовское сражение остановилось.

В ночь на 7 августа Ислам Гирей предупредил Богдана Хмельницкого, что хан и король, рядом с которыми нет места простому казаку, подписывают перемирие и по-турецки лицемерно пообещал учесть казацкие интересы. Гетман не удержался и сквозь зубы посоветовал Яну Казимиру «держать корону на голове крепче, чем его отец и брат, в Польше, где каждый пан называет себя королем», а в утреннем универсале Запорожскому Войску объявил, что будет держаться того монарха, который будет опекать Украину. Все витязи отчетливо понимали – случилось то, что случилось. Не все государственные соседи хотели создания независимого казацкого государства на богатейших украинских землях. Понимали побратимы, что сделали все что могли, но от этого, утром 7 августа им не было легче.

Белый от сдерживаемой ярости Хмельницкий встретился с довольным Гиреем, который тут же упреждающе заявил:

– Ты, казак, не знаешь своего места, хочешь до конца разорить своего господина и все его панство. Нужно и милость показать. А если ты, Хмельницкий, с королем договариваться не будешь, я и король накажем тебя вдвоем.

Хан заявил, что теперь границы казацкой области будет не у Случи, а у Брацлава и Винницы, но он сумел добиться от короля, что гетманский войсковой реестр будет в целых сорок тысяч воинов, а если Богдану что не нравится – хан и король дружно к его услугам.

Через несколько часов Зборовский договор был подписан Ислан Гиреем и Яном Казимиром в отсутствие Богдана Хмельницкого. Через три дня, 10 августа, после обмена знатными заложниками Хмельницкий, сопровождаемый четырнадцатью характерниками, в польском лагере подписал трактат и присягнул улыбающемуся королю Речи Посполитой.

На следующий день король отправился в Варшаву, а его остатки хоругвей приходили в себя в Зборове и Збараже. Хан с ордой пошел домой в Крым, грабя и захватывая по дороге все, что шевелилось. Все понимали, что Зборовский трактат – это только тревожное временное перемирие перед новыми войнами. Компания 1649 года была закончена.

Под развернутыми знаменами шло домой по родной земле победившее несмотря ни на что, казацкое войско. Хмельницкий с тяжелым сердцем смотрел на своих каменных от боли, грозно молчавших героев. Богдан подозвал своего сотника личной охраны и что-то недолго говорил ему в ухо. Максим разулыбался, чуть-чуть отстал к походному канцелярскому возу и через четверть часа по грустно идущим боевым полкам загремел приказ Богдана Великого:

– У нас, братья, не хватило сил сломить двойного врага. Но и у Польской Короны не хватило сил придушить Украину. Не нам, казакам, думать о легком счастье, оно не для нас, тех, кого вынянчили метели и громы. Казаку не нужно бежать от опасностей, а только лететь им навстречу, но с разбором. Тогда и панское сатанинское порождение хвост подожмет. Вперед, ураганное и завзятое золотое войско! Впереди много сабельной работы! Ляхи всегда глотают больше, чем могут ковтнуть, вот-вот опять шкуры полопаются!

Над десятками тысяч конных и пеших воинов вдруг содрогнулся воздух от громыхнувшего, как весенний гром хохота, слышимого на много километров вокруг и заледенела от него кровь хорошо расслышавшей его шляхты, отчетливо понявшей, что ей все равно не обойдется.

Под барабаны и литавры шли витязи по украинской земле, гордые и спокойные. Говорили полковники в непобедимых шеренгах, что хотя ляхи и избежали ужасной военной катастрофы, но зато подписали совсем не выгодный Варшаве договор с Бахчисараем, втягивающий их в войну с ничего не забывающей сильной Москвой, потеряли колоссальные деньги на татарских контрибуциях, впервые в истории Речи Посполитой официально, на бумаге, перед всей Европой, признали существование казацкой области в Брацлавском, Киевском и Черниговском воеводствах, в которых на 200 000 квадратных километрах находилось два миллиона украинцев, защищаемых сорокатысячным казацким реестровым войском. Восточная Украина, в которую хоть и техническим, но все же официальным Зборовским трактатом был запрещен вход польской армии, перешла под власть украинского гетмана и Генеральной войсковой рады.

На походном совете побратимов и сам немного успокоившийся Хмельницкий объявил, что «Мы, несмотря на полную невозможность этого, саблями добыли себе независимое политическое существование и добились максимума того, что можно было сделать в этих ужасных условиях, оставив себе все шансы в дальнейшей борьбе за независимость Украины».

На лицах полковников появились исчезнувшие, кажется навсегда улыбки и Богдан, глядя на родные лица товарищей по оружию, среди которых уже навсегда не было Ганджи, Кривоноса и Кричевского, спокойно добавил, что не надо забывать о том, что невменяемый польский сейм все равно не утвердит и вообще отменит Зборовский договор, но это для добрых казацких героев совсем не новость, как и не новость то, что надо, наконец, решить нерешаемую проблему Крымского ханства. На слова одного из полковников, что “мы можем противопоставить этой чудовищной ляшской силе только кровавую обиду и беззаветную храбрость”, гетман Войска запорожского задумчиво ответил:

– «Tempora muantur» – «Времена меняются».

Военная компания 1649 года была закончена. Украинская революция продолжалась.

* * *

Зборовский договор для Варшавы, само собой, не значил ничего. Уже в сентябре по всей Речи Посполитой стали расходиться подметные листы и пасквили, в которых «тайный шепот предупреждал всех, что мир, который служил к унижению шляхетского сословия и достоинства? не мог быть продолжителен: это значит присыпать пеплом огонь, который со времени вспыхнет снова».

На Украине посполитые читали другие листовки: «Что значит в Польше король? Ляхи народ непостоянный, они не повинуются своим королям и живут между собой в несогласии. Каждый, сколько в польской земле ляхов, хочет свое слово поставить выше слова другого. Они пишут договоры и от них отрекаются».

В ноябре сейм, конечно, не утвердил Зборовский трактат. Шляхта в самозабвенном угаре неостановимо орала, что этим договором с казаками, то есть с хлопами и быдлом, король посрамил честь польской нации и сделал ее игрушкой схизматов и данницей неверных. Королята и нобили распространяли в поветах слухи, что король Ян Казимир хочет ввести в Речи Посполитой самодержавие и этого допустить нельзя.

Во главе оппозиции Зборовскому договору с украденным львовским миллионом выскочил Бешеный Ярема, объявивший себя «единственным защитником польской свободы»/ Вишневецкий подстрекаk пьяных в грязь панов прокричать на сейме его великие коронным гетманом, чтобы геройский князь мог отомстить этим ракалиям казакам, и заявляя в узком кругу:

– Если сейм не сделает по-моему, я сам наварю Речи Посполитой такого пива, что будет горше Хмеля.

Тайная стража казацкого гетмана аккуратно донесла эти неосторожные княжеские слова польскому королю, и Ян Казимир прилюдно поклялся, что пока он на троне – Вишневецкому великим коронным гетманом не бывать! Правильное решение, ваша ясновельможная милость.

Королята с урчанием сцепились с Яном Казимиром за власть, объявив Зборовский договор «бесчестьем Польской Короны и Великого княжества Литовского». Король громко огрызнулся: «Вы, нынешний злой народ, добрую славу наших рыцарских предков погубили и всей отчизне такое зло причинили, что и стыдно в хрониках описать – меня, монарха своего, чуть в узники неприятелю не выдали, спасаясь бегством и прячась под возы».

Король попытался загнать Хмельницкого в смертельную политическую ловушку, то ли предложив, то ли приказав вместе с Ислам Гиреем напасть на Московское царство. Богдан улыбнулся Яну Казимиру, вежливо отказал и в ловушку не попался, документально известив о ней царя Алексея Михайловича.

* * *

По приходе войска в Чигирин гетман заявил на Генеральной Раде Войска Запорожского, на которой присутствовали от каждого полка по три старшины и четыре казака:

– Радуйтесь, братья! Под Зборовом казацкая сила была поставлена на весы со шляхетской мощью и перевесила! Теперь весь мир узнает, что такое украинские казаки. Были у нас времена страшные, а теперь они минули, не будет у нас ни панов, ни ляхов, а будет на свете Украина – лучшая на свете земля!

По усим усюдам читали универсал Богдана Хмельницкого о том, что под Зборовом «был вщент потоптан гонор ляшской шляхты», и на государственном уже Днепре наступило время всеобщего восторга, которое день и ночь работавший над Украинской державностью народный вождь прерывать не торопился – слишком долго ждали свободы миллионы людей. Дождались, можно и вечерю устроить, что и гетману хоть куда! Наливай, хлопче, ковш полнее, чтобы через край лилось, как у нас на душе! Нам на здоровье – врагам на погибель! На погибель врагам – а людям на счастье!

* * *

Выпестованная и устроенная Богданом тайная стража докладывала ему все, что происходило и делалось в сенате у короля и у канцлера, уверенно проникая в тайны варшавских и виленских кабинетов, в государственные и политические замыслы Речи Посполитой. Из-за перехваченного связника-монаха погиб личный камердинер Яна Казимира, резидент гетмана Василий Верещака, расстрелянный чуть не в королевском замке. На место павших героев вставали новые отчаянные бойцы, и Хмельницкий всегда принимая только выверенные решения, основанные на надежных и многосторонних донесениях и информационных обзорах.

Уже через считанные часы он получил из польской столицы известия о том, что королята, магнаты и нобили на тайном совете решили обманывать казаков сказками о грядущих вот-вот привилеях только до тех пор, пока не будет готова новая наемная армия вторжения. Читая последнее донесение Верещаки, Хмельницкий грустно улыбался – когда на совете дошло до проблемы оплаты немецких наемников, королята, конечно, расстроились, денег не дали, но предложили ввести в государстве новый чрезвычайный налог «на разгром казаков», дело не одного месяца даже при невозможном полном согласии шляхетских поветовых депутатов. Торгуйтесь, панята, гребите чужое золото как курица лапой, а мы уж не задержим создание и укрепление новой державы.

Особые службы канцлера и сената получили приказы «изыскать все возможные средства, чтобы уничтожить Хмельницкого и в зародыше удавить рождающуюся Украину». Богдан всегда любил применять ум и хитрость, а не военную силу, болезненно принимая гибель каждого своего великолепного воина, понимая, что строить новое государство должны лучшие из лучших, а не только те, кто остается в живых после бесконечной домашней войны. В искусстве политической интриги и даже контрпровокации Варшаве до Чигирина было как до Луны, но она пыжилась и пыжилась, пытаясь сделать хотя бы вид, что разбирается в давно выработанных общеевропейских приемах информационно-психологического противодействия. Надо же – куда боевой и опытный казацкий конь с копытом, туда же и обожравшийся от лени и безнаказанности шляхетный рак с загребущей клешней.

В Киеве из Варшавы прислали номинальным воеводой и переговорщиком Адама Кисела и это посмешище Польской Короны, с удовольствием используемое Хмельницким для дезинформации сената, тут же начало лицемерно и лживо уверять Чигирин в неразрывной дружбе и вечном мире, забывая, естественно, сказать, что Речь Посполитая вовсю готовится к казачьему разгрому.

Пользуясь Зборовским затишьем, богатые шляхтичи с собственными жолнерами-наемниками от Вислы начали возвращаться на Волынь и Подолье, по гоноровой привычке сажая на кол тех, кто им не нравился, и до кого можно было дотянуться. По всей Украине тут же загремело: «Люди! Вот награда за ваше терпение! Вот образцы панской милости – наши братья на кольях! Мы опять вложили головы в то же ярмо, которое только что скинули со своей шеи. Панам наплевать на христианские заповеди. Они никогда не смотрят на то, что праведно, лишь бы была им корысть. Товарищи! Сделаемся божьими слугами на праведное мщение за муки наших братьев, еще дышащих на кольях! Оружия! Бить их всех, больших и малых панов – шляхтичей! Кара выродкам за их злодейства!

Не медливший ни минуты Хмельницкий тут же отправил на Брацлавщину и Волынь народного героя Данилу Нечая, в сопровождении десятков тысяч казаков и посполитых, обучавшихся казачеству в почти боевых условиях. Гетман заявил сенату: – Народ восстал против панов-садистов! Ведите себя достойно, шляхтичи, если можете. У вас от былой славы остались только надменность и пыхатость!

Посполитые перерезали вернувшихся панов вместе с их наемной охраной, а яростный, как и Rривонос, Данила Нечай враз стер карательный трехтысячный отряд известного князя Корецкого. Самые резвые понята успели убежать от смерти к Киселу в Киев, но киевляне тут же выперли их из древней украинской столицы в предградья.

Ян Казимир нога за ногу послал шляхте увещевание не возбуждать своими необузданными жестокостями новый яростный мятеж. Паны растопили этими предупреждениями печки и тут же стали невменяемо орать, что «этот же огонь будет и Хмелю, дайте только нам подняться!»

Богдан совсем не собирался дать панятам окрепнуть, прекрасно понимая, что нельзя всегда и везде заменять силу хитростью. Он заявил королю, что не может успокоить народ без юридического документа. Сейм напрягся сквозь зубы и 16 января 1650 года полуутвердил Зборовский трактат, копии которого гетманская канцелярия не медля разослала по всей Европе.

Богдан и Ян Казимир одновременно издали универсалы, в которых призывали, чтобы не вошедшие в сорокатысячный реестр посполитые – казаки опять подчинились своим панам, которые ненадолго притворились, что будут вести себя скромно. Хмельницкий понимал, что не бывать казаку хлопом, и передал в сенат присланные ему Нечаем, идеалом мужества, народные обращения: «Если тебе, Богдан, нравится оставаться в панской неволе, поступай, как хочешь. Мы же продолжим борьбу и выберем себе другого гетмана».

В сопроводительном письме Хмельницкий аккуратно заявил Варшаве: «Что можно сделать с возбужденными шляхетскими насилиями народом? Пока из маленького дерева вырастет большой дуб, надо ждать много лет». Легитимность и отсутствие интервенции – это необходимо Украине, но гетман совсем не собирался давать в обиду ни одного своего боевого хлопца: «Кто тронет селянина пальцем – того я трону саблей!»

Вежливыми переговорами с Польской Короной Богдан Хмельницкий, которому из соседних стран шли и шли поздравления с утверждением Зборовского тракта, выиграл для своей родины почти мирный год, за который успел сделать столько необходимых для функционирования новой государственности дел, не сколько не было сделано за целый век.

В марте 1650 года гетман собрал в Переяславе Генеральную Раду, которую сами гоноровые поляки, с трудом разлепив губы от сводивших их злобы, назвали «настоящим Национальным собранием свободного и независимого государства». Рада официально объявила, что в военный реестр вписано «пятьдесят тысяч казаков с семьями, пешими и конными военными помощниками и дворовыми работниками». Еще двадцать тысяч казаков, само собой, с семьями, военными помощниками и дворовыми работниками составили гетманский резервный корпус Тимоша Хмельницкого. Те боевые хлопцы, которые не вошли в реестр и резерв, составили личные сотни и тысячи Богдана и десятков его полковников и старшин. Все бойцы Украинской революции стали лично свободными казаками, которым полагался земельный надел, и гетман совсем не затягивал выдачу земель Войску Запорожскому. Очнувшаяся Варшава вдруг увидела, что из двухмиллионного гетманского населения Украины в сорокатысячный казачий реестр совершенно официально вошел миллион человек, который без боя и драки становился железной опорой новой державы.

Сенат несколько раз поднимал против «сотрудничавшего с ляхами Хмельницкого» авантюристов-одиночек, но казаки и селяне быстро ловили их сами и сдавали в Чигирин со словами: – нашему батьке Богдану соперников быть не может.

* * *

Москва и Чигирин активизировали дипломатические контакты только после Пилявицкого сражения. Царь Алексей Михайлович, до тридцати лет евший из боярских рук, постоянно провоцируемый Варшавой, интересовался у Богдана Хмельницкого, почему он не распускает войска и куда их готовит воевать, где хан с ордой и какие у него и казаков планы: «Не чаять ли от крымского царя вскоре какого умышления и войны на Московское государство, расположен ли гетман к великому государю, и не чаять ли от него каких шатаний и с крымскими людьми на Москву военного соединения?»

Некоторые основания для беспокойства у не имевшего внятной политической линии Кремля все же были – к лету 1650 года стрельцы очень жестоко подавили народное восстание во Пскове и его участники ушли к украинским казакам. В Речи Посполитой появился самозванец Тимофей Анкудинов, рискованно зарабатывающий на жизнь как «внук московского царя Василия Шуйского». Хмельницкий даже беседовал с ним в Чигирине, но быстро понял, что самозванец никакой, и Анкудинов поехал за деньгами в Швецию и Голштинию, чтобы в 1653 году быть казненным в Москве.

Гетман уважительно заверил царя Алексея Михайловича, что опытные и имеющие постоянную боевую работу Чигиринский, Корсунский, Черкасский, Каневский, Белоцерковский, Переяславский, Кропивянский, Уманский, Брацлавский, Кальницкий, Киевский, Миргородский, Полтавский, Прилукский, Нежинский и Черниговский полки Войска Запорожского всегда готовы защитить Москву от атак поляков и татар.

Почти два года король, сенат и гетман убеждали друг друга в дружбе и взаимопонимании. Хмельницкий писал Яну Казимиру, чтобы новое коронное войско не подходило к Брацлавщине, король отвечал, что его войско ходит, где хочет. Богдан требовал выдачи Чаплинского, король отвечал, что этот пан у него в милости. Гетман требовал передать отобранные православные храмы назад батюшкам, Ян Казимир отвечал, что он католик, а значит, обращаться к нему с подобной просьбой неприлично.

В Варшаву за хорошо оплачиваемой военной помощью против Турции прибыл посол Венецианской республики Альберто Вимини, и король, взяв аванс, попытался натравить на Стамбул Хмельницкого, но, конечно, без денег, а за ненужную никому амнистию или за какие-нибудь привилеи, которые будут выданы казачеству, например, в XVIII веке.

Хмельницкий хмыкнул, не стал говорить королю о том, что когда казаки понесут потери на Черном море, то шляхта с наемниками их с наслаждением добьет, а король с удовольствием отработает полновесные венецианские дукаты, но о заказе подробно и доказательно сообщил в Стамбул. Турция тут же начала переговоры с гетманом о ее возможном протекторате над Украиной. Богдан встретился с Альберто Вимини, который подробно доложил венецианскому дожу, что увидел в лице Хмельницкого превосходного дипломата, поразительно осведомленного в международных делах и отлично разбирающегося в множестве европейских интриг: «Роста скорее высокого, широкий в кости, величественный. Его правление показывает зрелый и тонкий ум. В поведении ласковый, простой и тем привлекает любовь воинов, которых он держит в повиновении железной дисциплиной».

Среди международных контактов Гетманщины одно из главных мест занимали отношения с Англией. Оливер Кромвель, казнив короля Карла I Стюарта в январе 1649 года, официально и очень убедительно показал монархам всего мира что их ждет, если они будут постоянно издеваться и лезть в карманы своих подданных. Мнения двух европейских гениев о том, что унимать несусветное самовластье рожденных на тронах тупоумных самодуров необходимо всеми возможными способами, совпадали и лорд-протектор Великобритании уважительно называл украинского гетмана «божьей милостью генералиссимусом греко-восточной церкви, вождем всех запорожских казаков, грозой и искоренителем польской шляхты, покорителем крепостей, истребителем римского священства и гонителем еретиков».

Ни о какой неограниченной, необузданной и своевольной власти шляхты на днепровской Украине больше не было и речи. Если паны возвращались в свои поместья одни и вели себя сдержанно, их не трогали, просто ограничивали панщину. Никак не хотевшие обагрить свои руки не чужой кровью, а работой, помещики тихонько, но лицемерно писали в собственно польские земли, что «наше перемирие с хлопами стало для нас самих рабством”. Современный казацкий автор отмечал: «Не было украинского села и дома, где бы шляхтич мог свободно даже зевнуть. Чуть какой пан погорячится, тотчас бунт, поддержанный реестровыми казаками, словно горох из мешка рассыпавшимися по всей Украине».

Непрочный мир стал пробовать на прочность выкупленный наконец из татарского плена великий коронный гетман Николай Потоцкий, начавший от Каменца налетать и грабить Подолье, измываясь над населением. Хмельницкий послал Варшаве протест, ставший известным в Европе, заявив, что королята и шляхта своим бесконечным садизмом и жадностью опять пытаются создать на Украине хаос и беззаконие, а поэтому поддерживать подобный псевдомир с алчными до чужих жизней и добра поляками становится невозможно.

Летом 1650 года крымский хан угрожающе потребовал от Хмельницкого соучастия в санкционированном сенатом походе на Москву. Богдан расхохотался и тут же в Диком Поле на многих квадратных километрах сама собой, от дикого зноя, вдребезги выгорела степь, не оставив ни травинки корма для десятков тысяч татарских коней. Поход пришлось отложить.

Хмельницкий собрал всех искалеченных Потоцким селян, у которых великий коренный гетман традиционно отрубал правую руку и левую ногу, и показал их татарским послам со словами, что когда казаки и татары уйдут на Москву, невменяемые жолнеры Потоцкого заберут их имущество и точно так же измордуют их семьи. Ужасная демонстрация коронного садизма произвела сильное впечатление на не очень нервный Крым и Ислам Гирей, ревниво следивший за казацкими контактами в Стамбуле, решил опять сблизиться с этим чересчур умным как сам шайтан и его друг иблис, Хмельницким. Мало ли что, а там видно будет.

Богдан сообщил московскому царю подробности новой королевской провокации и в ответ получил из Кремля посольство, которое с размаху заявило, что Москва примет в свой состав Украину, только если Польша отдаст ее добровольно. Хмельницкий, в сотый раз столкнувшийся с боярской тупостью не сдержался и резко заявил:

– Пойду и поломаю Москву, и тот, кто у вас на Москве сидит, от меня не отсидится!

Алексею Михайловичу передали рычание гетмана, и царь в ответ громко буркнул:

– Старый лис когда-нибудь сам себя перехитрит.

Отношения Алексея и Богдана, впрочем, оставались спокойно-прагматичными. Кремль был уверен, что украинские казаки ни при каких условиях на Москву не нападут. Все царство отлично помнило, как в 1612 году украинцы реестрового гетмана Петра Сагайдачного, как и белорусы литовского гетмана Ходкевича, стоявшие большой силой в Китай-городе и на Яузе, нарушили коронный приказ и грозно-вежливо отказались спасать поляков в Кремле, атакуемых русскими войсками Минина и Пожарского. Именно эта солидарность Украины и Беларуси, умноженная героизмом русского народа, позволила России вернуть независимость после вызванной Иваном IV Ужасной Смуты начала XVII века. Москва прекрасно понимала, что Войско Запорожское, одна из лучших и опытнейших армий Европы, решающе поможет ей получить огромные геополитические долги с Речи Посполитой, тупо и бездумно нарывавшейся на свой бесславный государственный конец. К сожалению, несамостоятельный от страха за свою власть и жизнь второй Романов расставил на ключевых государственных постах Московского царства так называемых «сильных людей», родственников своих и жены, и родственников их родственников, бездарную и наглую сволочь, заботившуюся только о грабежах казны и народа, заслуженно отвечавшего ей Соляным, Медным и морем других бунтов, спешивших влиться в грядущую крестьянскую войну душегуба Степана Разина. О какой внятной внешней политике могли говорить в Кремле, набитом боярской швалью, озабоченной только незаконным набиванием своих бесконечно-бездонных карманов! Богдану Хмельницкому предстояло добиться того, чтобы царь и великий государь Алексей Михайлович и после тридцати лет евший из боярских рук, принял-таки главное правильное внешнеполитическое решение о будущем величии России и ее сестер, и это у великого гетмана получилось.

Украинский гетман раз за разом, вежливо и не очень показывал и разъяснял пытавшейся все же иногда задумываться Боярской Думе, уставшей от своего векового безделья, что нельзя десятилетиями стоять в позе зелено-красного и клешнястого речного обывателя. Или Москве придется терпеть бесконечные притязания Польской Короны от совсем близкого Смоленска и такие же бесконечные нападения Крымского ханства с юга, усиленные страшным презрением к человеческой жизни турецкой угрозой, или же нужно слезть ей, наконец, с не такой уж теплой печи и в союзе с отлаженной боевой казацкой машиной-войском устранить великолепному в будущем государству западную и южную военную смерть, вернуть землю и славу Киевской Руси и жить долго и счастливо.

Боярская Дума напряглась, но сотый блин все еще получился у нее комом. Во главе очередного посольства в Речь Посполитую был направлен Григорий Пушкин. На русско-польской границе полномочный московский посол вдруг раздул из мухи слона и нахамил встречавшему его от имени короля и сената магнату и нобилю Тышкевичу. Уродзонный князь, получивший европейское образование, в отличие от Пушкина знал, что такое чувство собственного достоинства, все-таки не сдержался и рявкнул от хамского позора безнаказанному послу:

– За такие слова у нас бьют в рожу, жаль, что ты представляешь царскую особу!

Официальный посол великой державы попытался задуматься, у него, конечно, не получилось, и Пушкин громко, отчетливо и безнаказанно назвал князя Тышкевича «блядим сыном», то есть прилюдно и, само собой, незаслуженно объявил мать представителя одного из знатнейших польских родов шлюхой, нанеся благородному сословию Речи Посполитой страшное оскорбление.

Григорий Пушкин, поняв все же что сделал что-то не так, само собой, останавливаться не собирался и, пытаясь прикрыть свою посольскую ошибку, прицепился к несоблюдаемым им самим протокольным формальностям. Со всей посольско-боярской дури он заявил:

– Великий государь изволит гневаться на вас, поляков, за нарушение крестного целования. Было договорено, чтобы титул Царского Величества писался с большим страхом и без малейшего пропуска, а вы этого не соблюдаете. Его Царское Величество требует, чтобы восемь польских сенаторов во главе с Иеремией Вишневецким, писавшие титул без страха, за такую большую вину были казнены. Его Царское Величество требует, чтобы все бесчестные порочащие его памфлеты были собраны и сожжены в присутствии послов и чтобы их авторы, издатели, наборщики, печатники, типографы и владельцы земли, на которой стоят эти типографии, были казнены.

Варшаве было выгодно, чтобы боярская Москва в десятый раз показала всему миру свое варварство и она сделала пушкинские речи достоянием всей Европы. Польские дипломаты спокойно ответили, что подобные обвинения не стоят даже потраченных на них чернил и уж совсем не нужно из-за них проливать человеческую кровь.

Пушкин ответил, что московский царь, чей отец совсем недавно был обычным боярином, никак не может терпеть уменьшение своей чести, потому что бог так возвысил его перед всеми земными владыками и монархами, и потому что помазаннику божьему такие хамства терпеть не пристало, а затем понес и совсем неудобоваримые речи:

– Если вы не хотите казнить виновных в царском оскорблении, то взамен отдайте Смоленск и Чернигов и заплатите за бесчестье шестьдесят тысяч червонных золотых. А не дадите, мы напишем турецкому султану и крымскому хану, что вы их в своих книжках дурно описываете. Тогда они заодно с нами пойдут на вас, как и Войско Запорожское.

Устав от обилия своеобразных умственных способностей царского посла, Варшава выразила свое недоумение Москве, из которой очнувшийся царь ответил, что Смоленск он не требует, потому что готов вместе с Польшей защищать свои земли от турецко-татарской агрессии. А за частное издание антимосковских памфлетов, к которому никакого отношение не имеют, конечно, ни сенат, ни король, хорошо бы все же кого-нибудь казнить и вообще ввести в Речи Посполитой закон о смертной казни за свободу слова.

Вся Европа с хохотом и с некоторым недоверием, что подобный государственный идиотизм все еще возможен в просвещенном XVII веке, пересказывала и обсуждала удивительные подробности пушкинского посольства в Варшаву, отношения которой с Москвой резко осложнились. Многие просвещенные европейцы стали называть Московское царство варварской страной, а старшина просила своего гетмана не связываться с Кремлем, где сидит на престоле подобное боярское чудо-юдо.

Улыбающийся Хмельницкий старшину слушал, но царю писал, что «казаки не замышляют и никогда не будут замышлять на Москву никакого зла». Тайная характерная стража постоянно давала ему перехваты лживых сенатских писем в Боярскую Дума: «Король по дружбе предупреждает царя, своего любезного брата, что Хмельницкий по наущению турок, соединяется с татарами и думает ворваться в Московское царство. Он даже просил у нас войско на Москву».

Читал великий гетман царские ответы на магнатские письма, в которых Алексей Михайлович советовал Яну Казимиру самому разбираться со своими подданными и не боялся неотбиваемого даже Войском Запорожским страшного удара с востока.

Много сил и времени занимали у гетмана и переговоры с Турцией, всерьез предлагавшей Украине свой протекторат за помощь крымской орды, с которой Хмельницкий спокойно договаривался и без Стамбула. Богдан понимал, что своенравный хан не очень боится маленького султана, а с продажными визирями всегда можно поговорить золотыми монетами. С командами слабого султана действовать с украинскими казаками заодно, хан получал повод упрекнуть гетмана в недружеском давлении на Бахчисарай со всеми вытекающими от такого давления последствиями. Богдан прозорливо видел, что Турция, этот больной ребенок Европы, в недолгое историческое время потеряет всякое политическое значение и обломки былого величия насмерть завалят Украину. Хмельницкий аккуратно и нежно тянул, тянул и тянул переговоры Чигирина и Стамбула – тайная стража докладывала ему, что узнавшая о его турецких контактах Варшава испугалась их по-настоящему, и этот нервный испуг короля и сената давал и давал гетману бесценное мирное время для укрепления украинской армии и державы, спасал бесценные жизни отчаянных удалых казаков, которых несмотря на все усилия Богдана, становилось все меньше.

Дергающийся в бесконечном политическом краковяке Ян Казимир ни с того, ни с сего, а только от своего большого ума прислал Хмельницкому удивительный приказ распустить казачество и потушить днепровский мятеж. Богдан вежливо попросил короля выдать ему своего кровного врага Чаплинского, на что получил традиционный отказ. Богдан продуманно взорвался и громко рявкнул, что пошлет свои полки за этим нравственным уродом и вечным польским позором:

– Если я выступлю на Варшаву – будет вам вечная память!

Шляхта уверенно рванулась к уже привычному Гданьску, а Украина с удовольствием повторяла за своим выигрывавшим и выигрывавшим мирное время кумиром его блестящие афоризмы. Из Киева со страху сбежал даже псевдовоевода Кисел, и не сумевшие сдержаться немногочисленные варшавские сенаторы стали на всю Речь Посполитую требовать уничтожить Хмельницкого, который, тысяча дьяболов, хитрее лисицы, «иначе нас ожидают печальные последствия его коварства». Богдан с удовлетворением читал еженедельные информационные обзоры тайной стражи и посылал посольства в Швецию, Трансильванию и туда, куда можно и нельзя, и везде и всюду одерживал дипломатические победы, и с относительным спокойствием за возможный южный фронт читал любезно переданную ему из Бахчисарая копию письма ставшего совсем дружелюбным хана Ислам Гирея королю Яну Казимиру: «Кто будет пакостить казакам, тот татарам не друг и не брат и договора нашего под присягой нарушитель!»

* * *

Расстроенный потерей венецианских дукатов, так и не полученных за сорвавшийся казацкий поход в Турцию, Ян Казимир собрал в варшавском королевском дворце чрезвычайный сейм, на котором почему-то обреченно назвал Богдана Хмельницкого «заклятым и закоренелым врагом Польской Короны, который без устали ищет разнообразные способы увеличить свое могущество».

Гетман тут же во всеуслышание отозвался из Чигирина: «Вы, ляхи, все хотите побольше проглотить, хотя хорошо знаете, что можете лопнуть. Ваш гонор от тайного страха, который навсегда вошел в вашу кровь. Горлом своим ответит шляхта за издевательства над людьми».

В декабре 1650 года чрезвычайный сейм Речи Посполитой впервые разделился. Западные поветовые послы и магнаты требовали сохранить с победившими трижды казаками статус кво. Шляхтичи и нобили во главе с Вишневецким, Потоцким и Конецпольским, потерявшие украинские земли, яростно орали, что не будут игрушкой изменника Хмельницкого и его быдла и не отдадут ему Украину, которая не только обильна до невозможности, но и хорошо прикрывает Польскую Корону от почти ежегодных атак Турции и Крыма.

Все разумные слова умных поляков о том, что украинцы тоже христиане и люди, с размаху отвергались хотевшей беззаботно пить, жрать и издеваться шляхтой, ревевшей: «Как козел никогда не будет бараном, так и схизматик не будет защитником католиков, хранящим шляхетные вольности. Пусть Хмельницкий не брыкается – мы заткнем его требования ему в горло».

24 декабря сейм с возбуждением отменил Зборовский договор, объявил войну украинскому гетману, потом постановил собрать сорокатысячную польскую и пятнадцатитысячную литовскую армии вторжения, нанять как можно больше наемников из Европы, и вообще, гетманам Потоцкому и Калиновскому в течение шести недель покончить с Хмельницким.

Вся Речь Посполитая была обложена чрезвычайным сумасшедшим налогом в 28 миллионов золотых флоринов «для уничтожения заклятого врага и изменника, который поклялся в гибели нашей отчизны».

Богдан тут же прислал открытое письмо Яну Казимиру: «Не доводи нас до крайности. Соблюдайте Зборовский договор и не принуждайте, чтобы мы искали себе помощи. Вы, ляхи, хитростью и неправдой хотите с нами войны – будете ее иметь!»

Хмельницкий собрал в Чигирине Генеральную Раду, которая традиционно решила не встречать врагов в своем отечестве, убивая в себе бодрость духа, с которой была добыта свобода, а идти вперед, сея у неприятеля страх и смятение: «Идем на короля! Лучше смерть в бою, чем неволя!»

Казацкие полки собрались у Ставиц, чтобы по Бугу встретить армии вторжения. Хмельницкого очень расстроило вежливое письмо маленького турецкого султана: «Мы послали хану строгое приказание, чтобы он не обращал своих глаз и ушей к Польше и защищал вас от поляков своим войском».

Богдан понимал, что самолюбивый Ислам Гирей получил хороший повод для удобного хану политического и военного маневра.

Развязка 1651 года приближалась и звали ее Берестечко.

* * *

10 февраля 1651 года будущий герой польских Канн и пожизненный польный гетман Мартин Калиновский со своим заместителем – региментарем Ежи Ландскоронским во главе новой армии вторжения атаковали Брацлавщину. Навстречу двадцатипятитысячной армии жолнеров и наемников вышел трехтысячный Брацлавский полк Данилы Нечая, укрепившийся перед Винницей в небольшом местечке Красном. Богдан Хмельницкий, к которому вот-вот должны были подойти союзные перекопская и нагайская орды, объявил сбор полков у Белой Церкви и в помощь Нечаю отправил войсковую группу Ивана Богуна.

20 февраля, в ночь на Прощенное воскресенье перед Великим постом, в которое не воевали веками, армия вторжения от Бара атаковала Красное. Жолнеры резкой атакой перебили боевое охранение и ворвались на улицы местечка, в котором народный герой Данила Нечай почти успел организовать оборону. Брацлавцы стреляли по полякам с крыш домов и от заборов, все секли друг друга как капусту и отчаянный ночной рукопашный бой казаков, которых было почти в десять раз меньше, сильно сократил нападавших солдат. С рассветом на прямо заваленных трупами улицах Красного были установлены орудия, которые разнесли казацкую оборону. Нечай погиб, а остатки его полка, сумев отбить и вынести его тело, закрылись в небольшом укреплении на холме. Жолнеры, неся большие потери, расстреляли брацлавцев из пушек, в ожесточенной схватке побили казаков и, конечно, стерли Красное вместе с мирным населением с лица земли. По приказу польного гетмана тело народного героя Данилы Нечая вытащили из могилы, разрубили на куски и бросили в реку на корм рыбам. Калиновский и Ландскоронский на глазах всей армии дрались из-за полковничьей булавы Нечая и показывали друг другу кукиши, и смотрели на этот позор мертвыми глазами опытные жолнеры, понимая, что ждет их на Украине совсем не победа, а только смерть.

Поляки начали массовые убийства населения между Бугом и Днестром, дотла разграбили Жаргород, Ямполь и Стену, а довольный тысячами смертей женщин, стариков и детей Калиновский нагло лгал в письме Хмельницкому, что режет людей из-за бесчинств Нечая, а поляки, эти мирные люди, вообще не собираются воевать. В следующем письме польный гетман радостно сообщил сенату, что начал очистку Украины от ее населения и идет на Винницу, Белую Церковь и Киев, vivat.

В помощь винницкому полковнику Богуну, Хмельницкий направил войсковую группу уманского полковника Иосифа Глуха, усилив ее Миргородским, Полтавским, Прилуцким, Лубенским и даже своим гетманским Чигиринским полками. Богдан был почти спокоен и досконально выверял и готовил военную компанию 1651 года. Гетман знал, что герой Богун с любым количеством казаков не по зубам любому количеству шляхтичей, и уж не корсунскому позорнику Калиновскому тягаться с характерником Иваном Богуном, который на всю Украину передал Богдану Хмельницкому, что будет со своими такими же отчаянными как он бойцами держаться до прихода основного гетманского войска хоть против всей Польши. 28 февраля сокращенная Нечаем армия вторжения подошла к Виннице, перед которой оставался только Южный Буг и Кальницкий казацкий полк.

* * *

Он стоял один на берегу реки, знатный шляхтич, великолепный, прекрасно образованный, инженер-фортификатор, спокойный как сама польская смерть, и это было так страшно, что передовые колонны польской армии вторжения, вывалившееся на снежную полосу заледенелого Южного Буга, мертво остановились. Все солдаты хорошо знали, кто этот одинокий всадник в блестящих доспехах, уже давно вызывавший у них ужас и одеревенение всех членов.

«Богу-у-у-у-у-н» – эхом раскатилось по всей линии жолнеров, остановившихся, как вкопанные. Вперед вылетел Ландскоронский и стал кричать, что Богун – это просто казак из мяса и крови и он один, совсем один, и надо только перейти этот речной лед, чтобы переночевать, наконец в теплых домах, а не промороженных насквозь шатрах и шалашах. Февральский мороз был силен, жолнеры приободрились и широко-медленно двинулись вперед.

С винницкого берега раскатился орлиный клекот. Солдаты подняли голову и увидели, как одинокий всадник сделал жест булавой, и по всему длинному-длинному бугскому берегу появилась грозная и молчаливая стена казаков Кальницкого полка. На польской стороне все остановилось и затихло.

Вперед с криком выехал сам Калиновский и ротрмистры стали кричать по всему фронту его слова, что казаков только три тысячи, а солдат более двадцати, а значит, впереди только победа. Хорошо слышавшие команды польские линии не двигались с места и по команде польного гетмана вперед выехали сразу несколько самых наглых и разговорчивых панов, закричавших на ту сторону реки:

– Еще не присмирели, собаки? Мы вымотаем вам кишки, вырвем сердца и отдадим воронам!

В хоругвях одобрительно захохотали и тут же ветер донес казацкий ответ:

– Приходите, только не забудьте взять с собой вашу благородную шляхетскую кровь. И не сейте, ляшки, больше на Украине хлеба, потому что на жатву не найдется для вас ни кос, ни серпов.

Гоноровое панство очень не любило, когда им говорили об уменьшении их доходов. С польского берега злобно понеслось:

– Молчать, хамы, не рассуждать! Хлопа хоть в трех водах вари, все равно от него будет разить лайном. Нет и не будет у этих тварей шляхетства. Ползайте, выродки, у наших ног и просите милосердия. Вот мы покажем сейчас дарованные вам богом права! Рвань схизматская, сволочь, хлопы! Вы всегда останетесь быдлом. Закатуем, гадюки!

Выехал на шаг вперед из фронта своего полка Иван Богун и во враз наступившей тишине громко ответил всей коронной армии и многоголосое характерное эхо его отчетливых слов странным образом докатилось до каждого из двадцати тысяч жолнеров:

– Каты пучеглазые! Глядите, у вас от алчности уже шкуры лопаются. Горлом своим ответите сейчас за свои преступления. Дождались, глистюки, с вашими никчемными полководцами, захрипите под нашими руками, посинеете, высунете языки и с мертвым ужасом выпучите ваши жабьи глаза!

Завыла от бешенства вся армия вторжения и во весь конский мах вылетела на бугский лед многокилометровым фронтом. И показалось разгоряченным жолнерам, что словно бы пятятся испуганные казаки от катившегося на них ужаса смерти и тысячами полетели вперед с ревом и свистом, и хриплыми криками vivat солдаты, отсчитывая оставшиеся до победы триста метров ледяной казацкой реки Южный Буг.

Вдруг на самой середине еще белого льда появилась бесконечная широкая водная колея. Это сотни и сотни шляхетских коней проломили своими железными копытами такой казавшийся крепким лед. В мертво смотревшую на своих, наконец, случившихся жертв воду, во главе с Ландскоронским ушли все передовые польские линии. Бесценный арабский скакун вынес региментария из ледяной смерти, но так повезло только ему одному. По всей реке у Винницы выли сотни и сотни и сотни железных жолнеров, с ужасом навсегда уходивших в эту страшную ледяную воду, а уже слева и справа от прорубленной во льду колеи вынеслись вдруг казацкие тысячи во главе с Богуном и ударили по останавливающимся в шаге от холодной смерти хоругвям, и сотни, и сотни их навсегда упали на сделавшейся красным от увиденного кошмара лед.

Морозной ночью казаки Богуна прорубили в реке длиннейшую прорубь и перед самым рассветом, когда вода покрылась утренним ледком, набросали по всей реке соломы, скрывшей их ночные труды. Через несколько часов бесконечные польские цепи с размаху влетели в бесконечные казацкие проруби и жолнерам совсем не помогло, что было их семеро на одного. Лучшие и заслуженные воины, традиционно атаковавшие впереди, ушли под лед, а по течению реки казаки десятками вылавливали из воды польские знамена.

Калиновский с трудом собрал одеревеневшую от ужасного кошмара армию и приказал стереть Богуна и Винницу с лица земли. Несколько дней трехтысячный Винницкий полк в таборе у монастыря отчаянно отбивал непрекращающиеся штурмы уже не двадцатитысячной армии вторжения, завалив польскими трупами все валы и укрепления. Жолнеры сожгли давно пустую Винницу зажигательными бомбами, а польный гетман, неся колоссальные потери от штурмов, а еще больше от ночных вылазок Богуна, совсем завяз под городом, что и обещал герой Иван герою Богдану. Жолнеры заранее деревенели, ожидая ночной атаки всадника в блестящих доспехах и его отчайдухов, всегда бившего в разные стороны, и никак не могли пройти вглубь днепровской Украины.

* * *

Через неделю после ледового побоища на Южном Буге к Виннице в нужных местах тихонько подошли уманцы Иосифа Глуха и полтавцы Мартина Пушкаренко, стерев перед этим в пыль польские хоругви прикрытия.

Ночью Богун вывел в поле всех своих казаков и прямо в лоб полетел на польские линии. С воплями радости пятнадцать тысяч жолнеров бросились окружать сошедшего, наконец, с ума винницкого полковника, и через час окружили-таки его боевых хлопцев со всех трех сторон. Когда поляки совсем втянулись в яростную и кровавую рубку, с трех сторон ударили по ним свежие казацкие полки и армии вторжения почти не стало.

Бросив по гоноровой привычке множество раненых, оружие и обоз, жолнеры, в панике стреляя по своим, бежали в хаосе сами не зная куда, и шляхтич-участник винницкого дела писал: «Словно боязливый человек, когда видит в лесу несколько волков, то ему представляется огромная стая, хотя их число невелико. Так точно от этого бежали и мы, а нашим глазам представлялись ужасные химеры. Удалось спасти только часть артиллерии. Такое смятение произошло, что походило на пилявецкое дело».

Четыре дня гнали поляков казаки Богуна до Янушинцев и Бара, за месяц боев на Брацлавщине сократив коронную армию вторжения вдвое. Еще долго оставшимся в живых после «проклятого калиновского дела» жолнерам на всю Речь Посполитую снились ночные кошмары, в которых им, бегущим от винницких холмов, вслед кричал этот удивительный характерный герой: «Эй, пилявчики, не туда тикаете, Висла – там!»

Армия Польской Короны, все больше и больше пополняемая наемниками, стала привыкать к постоянному позору. Еще остававшиеся в живых настоящие воины стали говорить прилюдно в глаза своим никчемным гетманам и региментарям, что им приличней быть сельскими пастухами, а не коронными военачальниками. По всей Речи Посполитой поползли слухи, что на варшавском кладбище, где закапывали трупы казненных казаков, один мертвец высунул из могилы руку и погрозил королевскому замку, и это пророчит большие беды Польше. Многие мистические паны еще не верили, что слухи иногда подтверждаются и становятся кровавой правдой.

В середине апреля 1651 года из Варшавы с гвардией, наемниками, двором и дамами в атаку на Украину вышел король Речи Посполитой Ян Казимир и тут же с дороги выпустил свой очередной лживый универсал:

«По сеймовой конституции Мы, лично идем для укрощения своевольных мятежников, которые вместе с неверными покушаются искоренить не только всю шляхетскую кровь, свободу, вольности и самое имя польское, но даже и святую католическую веру. Собираем всех к 5 июня в Константинове и желаем, чтобы никто под страхом закона не уклонялся от своего долга».

Лицемерный Ян Казимир и жадный сенат Речи Посполитой не сумели из-за противодействия Хмельницкого организовать антиказацкую интервенцию из Европы и поэтому начали разыгрывать в смертельной игре на выживание народа национальную, дворянскую и религиозную карты, но было уже поздно. Вся страна понимала, что украинский гетман, принципиально ни разу не зашедший с полками на польские земли, совсем не собирается резать всю шляхту и всех ксендзов, а уж тем более всех поляков, а только защищает свой избиваемый народ.

На домашнюю войну гоноровое панство собиралось очень плохо и вовсе не из патриотических чувств, а из страха потерять поместья с землей и хлопами, и польское общество уже пыталось обсуждать, зачем нужна государству подобная армия с никакими боевыми качествами. Что касается короля и сената, рулившего сеймом, то они не очень задумываясь просто вели бесконечную войну против украинского казачества и их совсем не интересовало стратегическое планирование военных компаний. Соберем больше шляхтичей и наемников и убьем всех, кто посмел на Днепре открыть свой недовольный Польской Короной рот и везде будет полный vivat!

В польской армии начались проводиться религиозные церемонии, объявлявшие поход на Украину крестовым. Король через Кисела как всегда неуклюже попробовал обмануть Хмельницкого лживыми переговорами о мире, но гетман даже не стал разговаривать с королевским хлопом, ответив Варшаве одной фразой: «Вы маните меня послами и миром, а сами посылаете на меня войска. Сами виноваты, заварили войну, теперь расхлебывайте!»

16 февраля 1651 года гетман Войска Запорожского выехал в Белую Церковь из Чигирина. Кроме угрозы с запада от армии Польской Короны, Богдан готовился отбивать угрозу с севера от войска Великого княжества Литовского Януша Радзивилла, который должен был взять Киев, Белую Церковь, Чигирин и загнать казаков в железные клещи, которые тут же будут смертельно сжаты. Слава Богу, Хмельницкий больше не боялся угроз с востока и юга – Москва если все же и соберется воевать, то только с Варшавой, а с крымским ханом, которого, несмотря ни на что лучше иметь союзником, а не врагом, всегда можно договориться.

Богдан всегда знал все, что происходит вокруг его родной Украины, а значит и был готов ко всему.

6 мая Генеральная Рада в Белой Церкви подтвердила свое решение не защищаться, а атаковать: «Бог и война хочет, чтобы мы шли на ляхов. Или погибнем, или истребим врага!». Хмельницкий предупредил Радзивилла, что в случае входа его войска на Черниговщину, украинский гетман пришлет гетману литовскому «другого Кричевского». Прикрывать Киев и север Хмельницкий поставил особый тридцатитысячный корпус наказного атамана Мартына Небабы, в который вошли Черниговский, Переяславский и все полтавские полки. Во все соседние государства из Чигирина ушли посольства с сообщениями о том, что Польша нарушила Зборовский мир и атакует Украину.

Король Ян Казимир с войском из Люблина двигался на Сокаль, великий коронный гетман Николай Потоцкий собирал второе войско у Владимира-Волынского, польный гетман Мартин Калиновский с третьим войском приходил в себя в Каменец-Подольске после очередного позора. Хмельницкий, зная, где назначен общий коронный сбор, конечно, первым занял Староконстантинов и шляхтичи посполитого рушения видя, как на них надвигается грозная казацкая хмара-туча, жаловались друг другу, что «у них от ужаса дрожат шкуры».

* * *

Богдан Хмельницкий хотел разбить все три польских войска одно за одним, хотя и любил повторять: «то, что должно быть – редко бывает». Он прикрыл Чернигов и Киев корпусом Небабы и тут же послал войсковую группу полковника Джеджалия разгромить третье войско Калиновского в Каменце. Прибывший к нему с пятитысячной и пока союзной ордой нуреддин-султан сразу же передал гетману совет Ислам Гирея «не добивать польного гетмана до его прихода».

Богдан Хмельницкий с уже постоянной горечью терял и терял драгоценное время для решительных атакующих действий, сквозь зубы упуская возможность разбить в лоскуты деморализованное и уполовиненное после Винницы войско Калиновского, хорошо понимая, что иначе может получить еще и ожный фронт.

Тайная стража доложила гетману, что Ислам Гирей, понимавший как ослабела Турция, решил получить от Стамбула государственную независимость с помощью Речи Посполитой, и Бахчисарай уже ведет переговоры с Варшавой, под прикрытием обмена пленными. Крымско-польское дело постепенно слаживалось, но тут сенат от своего большого ума вдруг попросил Москву в соответствии с Поляновским договором напасть на Крымское ханство. Боярская Дума, само собой, от нападения воздержалась, но хан временно рассвирепел и с ордой пошел на соединение к Хмельницкому.

Богдан прекрасно понимал, что двойственную проблему Крыма невозможно решить без стратегических политических перемен. Нужно менять идеологию созданной казацкой державы и общественное мнение Генеральной Рады и всего народа. Гетман знал, что сделать это может только какое-то чрезвычайное военно-политическое событие или несколько лет обсуждений и разговоров, которых у Украины не было

На него и Днепр неотвратимо накатывалось Берестечко, и черный от усталости Богдан ничего не мог с этим поделать.

Хмельницкому сообщили, что его вторая жена Елена-Марыля изменяет ему в Субботове даже не с одним паном и ведет переписку со своим первым мужем и кровным врагом Чаплинским, обещая в письмах отравить гетмана, а из войсковой казны пропадают бочонки с золотом. Богдан приказал повесить жену прямо на воротах Субботова вместе с шестью героями ее романов и мы никогда не узнаем, как накануне генеральной битвы переживал гетман свое личное горе, впрочем не отразившееся на его стратегических решениях.

Предупрежденный об атаке Джеджалия Калиновский тут же из Каменца с третьим войском рванулся к Сокалю, опять потеряв сотни жолнеров во время быстро-безумной переправы через Буг. Подошел к Сокалю со вторым войском и Потоцкий. В середине мая все польские хоругви встали под королевское знамя и опытные офицеры не забывали предупреждать региментарей, чтобы они «не попались в очередную ловушку Хмельницкого, который опять попытается завести их в болота, леса и реки, чтобы разбить по-зборовому».

27—30 мая под Сокалем прошел трехдневный смотр объединенного коронного войска, на который собрались двадцать тысяч немецких наемников, тридцать тысяч опытных кварцяных жолнеров со ста орудиями и сто пятьдесят тысяч шляхтичей с военными слугами. Войска традиционно хаотично перемешались и участник королевского похода писал: «У нас в хоругвях господствовала страшная неурядица. Планы военных действий менялись чуть ли не каждый час, точных сведений о замыслах и движении неприятеля не было».

Ян Казимир с заместителями с трудом разделил войско на десять огромных полков, названных по именам их командиров-нобилей: Королевский, Николая Потоцкого, Калиновского, Вишневецкого, Щавинского, Станислава Потоцкого, Ландскоронского, Любомирского, Конецпольского и Сапеги.

Из Сокаля польское войско двинулось на Дубно и через две недели дошло до маленького городка Берестечко южнее Луцка. Хоругви встали на левом берегу реки Стырь и начали делать через нее несколько переправ на другую сторону, где располагалась огромная прямоугольная равнина длиной десять и шириной пять километров, ограниченная речками Пляшевкой и Ситенкой, образовывавшими небольшие островки и болотца.

Хмельницкий из Староконстантинова двинулся к Тернополю, где у Збаража встретился с Ислам Гиреем и его пятидесятитысячной ордой. Хорошо вооруженное Запорожское войско со ста орудиями без корпуса Небабы состояло из пятидесяти тысяч опытных конных казаков и пятидесяти тысяч пеших посполитых, которых можно было использовать только в обороне, но совсем не в атаке.

Гетман знал, что без ненадежных татар, у него вдвое меньше воинов, чем у Яна Казимира, но очень надеялся на своих боевых хлопцев во главе которых стояли его старые и новые полковники – чигиринский Федор Якубовский, черкасский Яков Вронченко, каневский Семен Савич, корсунский Лука Мозыря, белоцерковский Михаил Громыка, уманский Иосиф Глух, брацлавский Иван Богун, кальницкий Иван Федоренко, киевский Антон Жданович, кропивянский Филон Джеджалий, черниговский Мартын Небаба, переяславский Федор Лобода, полтавский Мартин Пушкаренко, миргородский Матвей Гладкий, прилукский Тимофей Носач и нежинский Прокоп Шумейко.

Обстановка в гетманском штабе была очень нервной. Еще 16 мая у Збаража Богдан собрал общественную раду и в присутствии нураддин-султана, брата крымского хана, откровенно сказал казакам, что совершенно неизвестно, как поведет себя Ислам Гирей, который совсем не хочет разрушения Польши, а предлагает мириться с Яном Казимиром, чтобы потом всем вместе бить Москву. На четкий вопрос гетмана, чего хочет рада, все витязи, как один, ответили:

– Ни в коем случае не мириться с королем, потому что не для этого мы сюда пришли. А если орда от нас отступит, тогда мы во главе с тобой или погибнем, или всех ляхов побьем.

Хмельницкий, впервые с XV века посадивший на коней почти восемьдесят тысяч опытных казаков, и это была колоссальная сила, обратился прямо к пятидесяти тысячам недавних селян-пехотинцев:

– Теперь, раз война с Польшей решена, не надейтесь только на ваши лопаты и ямы, которые вы себе выроете. Теперь нужно будет сильно постоять, чтобы не потерять казацкой славы и не погубить невинные души. А я или погибну с Войском Запорожским, или буду с ним на Висле!

Знавший, что королевское войско идет на Киев, Хмельницкий из Тернополя пошел ему на перехват, отправив впереди себя авангард Ивана Богуна из десяти тысяч казаков и трех тысяч татар.

* * *

Королевское войско у Берестечко ждало переправы и его боевой дух поддерживали четыреста ксендзов. Захваченные казаки и селяне даже под ужасными пытками не говорили о Хмельницком ничего, и раздосадованные поляки раздраженно писали в Варшаву: «Ежедневно рубят головы двадцати отказывающимся говорить казакам. Они сами себе яму копают, палач кидает туда замордованного, которого закапывает следующий обреченный на смерть, а последнего закапывает палач».

Шляхта Польской Короны радостно занималась любимым палаческим делом. Веселый от чужих смертей король Ян Казимир даже прилюдно предложил Ландскоронскому с передовым отрядом выдвинуться на восток и вырезать все доступное панской сабле украинское население, ведь тогда, конечно, все войско этого проклятого изменника Хмельницкого тут же разбежится от страха возможной кары. Под аплодисменты окружавших короля доблестных защитников отчизны хмурый Ландскоронский ответил человеколюбивому Яну Казимиру, что ему из этого похода не вернуться, а значит и незачем в него идти. Ответ магната монарху был хорош и вошел в королевские хроники.

Три дня 14–16 июня польская армия по четырем мостам переправлялась у Берестечко через Стырь и встала лагерем в одном километре от реки на удобной широкой равнине. Правый фланг поляков прикрывал большой лес, левый болота, а впереди по семикилометровому лагерному укрепленному фронту ровное поле позволяло массированно атаковать врага тяжелой кавалерией.

Даже в лес вошли хоругви прикрытия, чтобы не позволить Хмельницкому атаковать справа, а тыл и левый фланг надежно защищали реки и болота. Все польские офицеры знали, что украинский гетман не любит атаковать прямо в лоб и радовались, что в этот раз их командиры не оставили ему выбора. Опытные бойцы просили региментарей не расслабляться, ибо «никто не знает, какие еще хитрости и выкрутасы сделает Хмельницкий, чтобы свести все наши усилия в ноль». Они, как и все войско знали, что всего в пяти километрах от польского лагеря стоит такой же семикилометровый табор Войска Запорожского.

* * *

Хмельницкий после долгих раздумий не стал повторяться и бить готовых к его атаке поляков на переправах. На этот раз Богдан решил дать фронтальное сражение в равных для противников условиях, разгромная победа в котором могла закрыть для Украины проблему Речи Посполитой. Гетман прозорливо верил, что мужество, опыт и любовь к родине, умноженные на боевое мастерство казаков, могут переломить у Берестечко двойное польское преимущество.

Ислам Гирей заявил, что ему удобней атаковать слева, а не с традиционного правого, в этот раз болотистого фланга, и встал с ордой на левом фланге Хмельницкого, откуда было очень удобно атаковать казацкий тыл. Хмурый Богдан молча приказал генеральному обозному Михаилу Чарноте особо укрепить казацкий лагерь слева и с тыла.

По всему многокилометровому периметру колоссального прямоугольника из нескольких рядов скованных цепями возов с оглоблями и дышлами вперед, были выкопаны шанцы и ретраншементы, земля из которых пошла на валы, поднявшиеся выше телег. Еще впереди были рядами вбиты острые колья и ржавое оружие и выкопаны волчьи ямы с пиками внутри. В валах и окопах казаки сделали по несколько ворот на всех таборных сторонах, за ними на возвышениях поставили пушки, охранявшие входы от возможного прорыва. Еще сто орудий стояли батареями по всему фронту. По центральной линии табора были поставлены высокие и широкие срубы с землей, с каждого из которых в четыре стороны смотрели угрюмые пушки, готовые оказать помощь там, где она понадобится. По валам и окопам были приготовлены места для трех рядов казаков, задние из которых должны были заряжать мушкеты передним и заменять убитых и раненых. Внутри табора были места для резервов, отдыха, перевязочные, а боеприпасов и продовольствия было приготовлено на три месяца на сто тысяч человек, не считая припасов для орды. Богдан увидел сделанный за три дня табор и немного успокоился – этот лагерь любой враг мог взять только предательством или измором. Или расстрелять в упор из осадных орудий, которых в коронном войске не было.

* * *

17 июня в шатре Хмельницкого прошел совсем не получившийся союзный военный совет. Возбужденно-задумчивый Ислам Гирей сказал гетману:

– Ты убеждал меня, что поляков тридцать тысчяч, а я вижу множество воинов. Начинай сам. Если завтра ты не покончишь с поляками, пеняй на себя. Эта битва плохая, в праздник воевать нельзя и наш поединщик утром упал головой к орде.

На слова Богдана о том, что хан вчера обменялся письмами с королем, тот ответил:

– Ну и что?

Угрюмый Хмельницкий попросил Ислам Гирея, что если орда сражаться не будет, пусть хоть в казацкие спины не бьет. По плану сражения огромная масса регулярных казацких полков во главе с Богуном выстраивалась против левого польского крыла Калиновского, Хмельницкий с пехотой и артиллерией резервами расположился в центре, слева и чуть сзади, напротив короля Яна Казимира с гвардией, пушками, немецкими наемниками и панцирными гусарами, а крымская орда располагалась против правого фланга Николая Потоцкого.

Утром 18 мая особый казацкий отряд, вооруженный только саблями и запорожскими кинжалами без гарды, в предрассветной тишине напал на немецкий авангард перед польским лагерем, вырезал его в ноль и без потерь и раненых вернулся к своим. Весь день казаки и татары пытались отрезать польскую конницу от пастбищ, и первый день битвы под Берестечко прошел в ожесточенных локальных сшибках. Ислам Гирей опять вежливо предложил Хмельницкому начать уже совместные переговоры в Яном Казимиром, гетман так же вежливо отказался и попросил хана не принимать резких стратегических решений до того, как казаки разобьют поляков и крымский монарх почему-то задумался. В плотном и причудливом тумане обе стороны легли спать.

Утром 19 июня туман, окутавший всю громадную равнину у Стыри, поднялся в небо только к девяти часам и противники, выстроившиеся для битвы, увидели, что войска стоят очень близко друг к другу, прямо на расстоянии орудийного выстрела. Все видели, что количество воинов с обеих сторон приближается чуть ли не к пятистам тысячам и никто не торопился начинать это очевидно ужасное генеральное побоище, в котором крики раненых и стоны умирающих сможет заглушить даже не артиллерийский огонь, а только шум бежавших потоков крови.

Богдан Хмельницкий поднял булаву и казацкая конница Ивана Богуна справа атаковала хоругви Калиновского, который сразу же попал в уже привычное для польного гетмана критическое положение. Ян Казимир быстро направил на свой левый фланг большие отряды из корпусов-поляков обоих Потоцких, Сапеги и Любомирского, и в этот момент татары, сняв боевое прикрытие польского правого фланга, прошли устрашающим рейдом между коронным тылом и Стырью, взяв тысячи пленных. В ожесточенных боях по всему фронту погибли многие знатные шляхтичи и многие, включая яростного Яна Собесского, с трудом вырвались из татарских захватов. К вечеру на оба огромных измотанных войска накатила кровавая боевая ничья, с явным преимуществом казаков справа, которое, правда, было почти невозможно реализовать из-за прикрывавшего поляков болота.

Ближе к ночи Ислам Гирей встретился с Хмельницким и заявил ему, что силы противников примерно равны, а значит он может положить в боях свою орду. Богдан ответил, что нужно только разбить наемников и кварцяных жолнеров и тогда шляхетское ополчение разбежится само. Ночью в шатре Яна Казимира появился личный секретарь хана, который предложил договориться, «а если казаки будут против, то крымский чингизид сам отдаст гетмана в руки короля». Торговля началась. Ислам Гирей, понимавший, что слава победы в этой полумиллионной битве намного увеличит объем контрибуции, пока не горячился, а королята не хотели пока терять колоссальные деньги в крымских платежах.

20 июня в сплошном утреннем тумане Ян Казимир с саблей в руках обратился с уже традиционной для короля Речи Посполитой лицемерной ложью к выстроившимся для боя хоругвям и, конечно, к наемникам:

– Пришел час воздать справедливую месть мятежникам и спасти потоптанную честь Польской Короны. Я с вами неразлучно. Или уничтожим хлопов, или все здесь ляжем, защищая отечество. Лучше смерть, чем быть в неволе у хлопов и в посмеянии у всех народов.

Напротив казаки передавали друг другу короткие слова Богдана Хмельницкого:

– Пришел день навсегда утвердить свободу родины и веру.

Польский участник сражения у Берестечко писал, по обыкновению привирая в свою пользу:

«Словно занавес, поднялся воздушный полог тумана и лучи солнца отразились в блестящих панцирях и оружии, а утренний ветерок заиграл желтыми значками. Был вид величественный. На пространстве, сколько можно было окинуть взором, расположились несметные ряды трех враждебных народов. Каждый из них готовился к бою за то, что было для них драгоценнее: поляки за отечество, татары за славу и добычу, казаки за независимость.

Громадное польское войско блистало нарядностью. Бросались в глаза своим богатым щегольством королевские гвардейцы с леопардовыми шкурами на плечах и гусары, одетые в железные брони с золотыми насечками и с серебряными крыльями на плечах, в шишаках со страусиными перьями на голове. Их породистые кони были покрыты богатыми чепраками и седлами, с уздечками, украшенными золотыми бляхами и драгоценными камнями. Разнообразно и пестро выглядели уланы в сетчатых панцирях и с длинными копьями при седлах, пехота в разноцветных колетах и иностранные рейтары в шляпах с высокими гребнями. Посполитое ружение различалось по воеводствам, землям и поветами и делилось на ополчения, отличавшиеся друг от друга по цвету одежды и по масти лошадей. У всех были свои знамена с различными изображениями.

Нарядность польского войска представляла противоположность с простотой казацко-татарского полчища, где масса хлопов в бедных серьмягах шла в поход с дубинами вместо оружия, а татары были одеты в холстинные чекмени и бараньи шапки.

Враждебные полчища разделяло равное поле, которому было суждено упиться кровью и устлаться трупами. Враги смотрели друг на друга безмолвно и недвижно».

Тягостное молчание перед многотысячной смертью прервал Ислам Гирей, передав Хмельницкому: «Пусть идет брать мед у этих польских пчел, у которых на этом поле так много жал».

Богдан еще раз мысленно прошел по своему фронту. Правым пятнадцатитысячным конным казацким флангом командовал Богун. В центре казацкая пехота стояла против немецких наемников с королем, и сам гетман с сорока тысячами конников просто встали на своем левом фланге, напротив тридцати тысяч кварцяных жолнеров Потоцкого. Еще левее, против корпуса Ландскоронского, находилась пятидесятитысячная орда. Сто пятьдесят тысяч казаков и татар стояли совсем близко против ста пятидесяти тысяч поляков, за которым в лагере были наготове еще столько же их военных слуг. Угрюмо и с надеждой на убийство друг на друга смотрели сотни противных орудий.

Дождавшись, пока земля подсохла после ночного дождя, по королевскому приказу двадцать хоругвей Вишневецкого в два часа дня ударили прямо в казацкий центр. За Яремой тут же двинулись немецкие наемники и даже артиллерийские батареи, а с фланга за ними пошел огромный корпус Конецпольского. Польский автор писал: «Разом грянуло несколько десятков пушек и поднялась черная туча, разрываемая огненными фонтанами. Раздался ужасный крик. Ржание коней, рев испуганных волов, вопли раненых смешались с оглушающими пушечными выстрелами, и сквозь поднявшийся дым виделись потоки крови, груды трупов в панцирях, с обнаженными саблями и ружьями в уже застывших руках, и бешеные кони, волочившие по полю своих всадников, не успевших вынуть ног из стремян и кончавших жизнь под шипами подков».

Черные тучи врагов неостановимым морским прибоем залили валы и окопы и уже рвали цепи у рядов таборных возов в невыносимом и кошмарном рукопашном бою, а вокруг гремели, орали, визжали, хрипели польский vivat и украинская «слава».

Столкновение казацкой пехоты с разогнавшейся по-настоящему тяжелой панцирной конницей было ужасающим и только своевременно предусмотренный ночью в шатре Хмельницкого удар справа в польский бок пятнадцати тысяч казаков Богуна не позволил коронной коннице до конца разорвать посполитую пехоту. На помощь гетману пришел завороженный зрелищем колоссального сражения Ислам Гирей, и татарские чамбулы Тугай-бея полетели слева направо впереди и вдоль всей линии боя, теряя сотни всадников от орудийного и ружейного огня, ведшегося почти в упор.

Двойной удар десятков тысяч опытных кавалеристов с флангов потряс войсковую группу прорыва, и бой уже кипел по всему семикилометровому фронту. Двадцать хоругвей Вишневецкого как обоюдоострым кинжалом были отрезаны от масс немецкой пехоты, орудий и шляхтичей Конецпольского. Тут же на прорвавшегося в табор Бешеного Ярему слева с резервом бросился Богдан Хмельницкий и опять противники увидели, как впереди своих полков летит этот удивительный витязь в пурпурном плаще, на белом аргамаке и с булавой в руке.

Гетман ударил, и прорвавшихся поляков не стало, только геройский Вишневецкий, как всегда спасся, традиционно бросив товарищей по оружию и по привычке уронив главное полковое знамя.

По просьбе Хмельницкого, яростно рубившегося со своими полками везде, Ислам Гирей бросил свою орду во фронтальную атаку, но был остановлен резким ударом немецкой пехоты коронного центра. Кто-то из опытных польских командиров вдруг сообразил, что надо делать, и десятки орудий стали прицельно бить по холму, на котором еще трепетал ханский бунчук.

Погибло несколько Гиреев и мурз во главе с Тугай-беем, и хан бежал с поля боя. Увидев, что холм с шатром Ислам Гирея весь покрыт разрывами бомб и бунчука нет, яростно обстреливаемая орда ринулась отступать, крича тут же погнавшимися за ней жолнерам: «не бей, достанешь Хмельницка!» На освободившееся от татар место ринулись готовые к этому польские войска, и левый казацкий фланг залил блестящий ураган.

Король одновременно атаковал Хмельницкого с фронта и с фланга, а крылатые гусары по длинной дуге бросились в казацкий тыл, помня, что именно так под Киевом были разбиты корпуса Кричевского и Небабы. Богдан мгновенно приказал пехотному табору отступать, прикрыв его кавалерией, и сумел под веерными атаками сменяющихся хоругвей отвезти до речки Пляшевки в полном порядке и со всеми орудиями, где почти не понесшая больших потерь казацкая пехота тут же стала окапываться. Конные полки гетмана стояли против кавалерийских хоругвей короля как каменные стены, а посполитые быстро возводили за ними земляные укрепления. Пошел проливной дождь, но шедшие одна за одной атаки коронного войска прекратились только в накатившихся, наконец, кровавых сумерках.

Всю ночь небо пыталось смыть с земли море пролитой руками человека крови, но у него получалось плохо. Все воины с обеих сторон спали как убитые, от изнеможения упав в сон там, где стояли, на этом превратившемся в болото мертвом поле, совсем не опасаясь внезапного нападения. Дождь лил как из ведра всю ночь, а в отчаявшемся умыться небе били и били молнии.

Устроив войско и видя, что у него есть вода, возможность стойко защищаться в новом таборе и пути отхода, Богдан Хмельницкий с характерниками и Выговским бросился за ханом, чтобы вернуть орду, без которой соотношение казацких и польских войск становилось один к трем, а значит, ни о какой победе восставших не могло быть и речи. Гетман догнал хана на следующий день через сто километров у Ямполя. Богдан почти прокричал Ислам Гирею, что его бог покарает, а Войско Запорожское мстить будет, если хан не вернется на поле боя, а сам Богдан объединится с Москвой и атакует Крым. Хан непривычно тихо напомнил Хмельницкому, что поляки сосредоточили на орде огонь почти всех своих орудий и ответил:

– Вчера на всех нас напал какой-то страх. Татары не пойдут биться. Останься со мной, я попытаюсь остановить орду и пошлю воинов помогать казакам.

Три дня Ислам Гирей останавливал татарские чамбулы и мурз, отступавших форсированным маршем по трем дорогам. Три дня хан обещал гетману помощь и тянул время, обещая и тянул, тянул и обещал, но остановил только пять тысяч воинов. Только 24 июня союзники с собранными чамбулами повернули на Берестечко, но внезапно хлынул сумасшедший проливной дождь и мурзы отказались повиноваться хану и продолжать поход говоря, что такой ливень – это совсем плохая примета. Хмельницкий с характерниками попытался вернуться к своему войску, но Ислам Гирей, окруживший его тысячей гвардейцев-сейменов с луками наготове, удержал гетмана силой, вежливо говоря при этом, что надо собрать орду у Староконстантинова, а уже оттуда идти на Берестечко. Хмельницкий стал заложником Ислам Гирея и уйти от тысяч татарских луков без сменных коней даже с характерниками было невозможно.

Оставшееся без Богдана казацкое войско во главе с Джеджалием и Богуном за ночь сделало свой новый табор неприступной крепостью, окруженной валами и рвами высотой и глубиной более трех метров. С трех сторон табор без осадных орудий взять было невозможно, на четвертой были река и болото. Оружия, боеприпасов и продовольствия было довольно и военный совет решил отбиваться на месте и ждать гетмана.

Поляки окружили табор своими валами и шанцами и взяли его в осаду. Почти триста тысяч жолнеров, наемников, шляхтичей и их военных слуг плотно обложили около ста тысяч казаков и посполитых. На королевском военном совете магнаты предлагали штурмовать лагерь сразу с трех сторон, день и ночь его обстреливать из орудий, построить плотину и затопить, говорили, что «стоит ли терять благородную кровь, чтобы получить хлопские отребья; осадим их измором и хлопы наклоняться перед нами».

Военный совет постановил держать табор под непрерывным обстрелом, выяснить возможность его затопления, на всякий случай поставил за болотом с четвертой тыловой стороны полк Ландскоронского и послал во Львов за осадными орудиями, чтобы начать удобный казацкий расстрел.

Все попытки казаков прорваться в разных местах из табора были отбиты поляками в ожесточенных ночных и дневных боях. Последней ночной вылазкой Богун перебил полк немецкой пехоты, заклепал несколько пушек и разъяренные королята решили начать с ним переговоры, объявить мятежникам амнистию, выманить из валов, обезоружить и перебить все сто тысяч, после чего объявить казацкое сословие уничтоженным, а хлопов – рабочим скотом.

29 июня прибыли осадные пушки из Львова, тут же открыли непрерывный огонь и в таборе начался ад. Поляки заканчивали инженерные работы по его затоплению и довольный Ян Казимир потребовал у казацких парламентеров и от всего Запорожского Войска выдать на расправу Хмельницкого, двадцать его полковников-побратимов, всех перешедших к нему польских шляхтичей, отдать все орудия, разорвать союз с татарами, сложить оружие и ждать решения своей судьбы от короля и сейма Речи Посполитой. Войско Запорожское улыбнулось очередному польскому лицемерию и ответило, что готово подтвердить Зборовский трактат, тут же услышав яростный вопль Потоцкого:

– Забудьте о Зборове, хлопы, и повинуйтесь! На сдачу вам два часа, иначе все пропадете!

Если бы Хмельницкий погиб, прорываясь от хана к Берестечко, а переговоры у Пляшевки вел не надменный коронный дурак-алкоголик, история Украины могла бы совсем не сложиться. Богун объявил Потоцкому, что казаки пишут договоры саблей и не боятся сложить головы в бою. Поляки усилили расстрел табора со словами: «Надо прижать этих гадин, чтобы не кусались». В ответ Богун с хлопцами совершил новую удачную ночную вылазку и жолнеры заговорили: «Черт возьми! У них люди храбры и пороху много, а у нас ветер лошадьми колышет».

Видя, что плотины почти готовы, а бойцы гибнут под обстрелами, казацкий военный совет принял решение войску прорываться из табора несмотря ни на что. Ночью хлопцы Богуна быстро сделали через болото три километровые переправы, замостив трясины возами, палатками, мешками, седлами, корзинами, бочками, одеждой. Когда Ландскоронский со всем своим полком прикрытия увидел, как на него в мертвой тишине тремя колоннами с пушками впереди страшно и неумолимо движется казацкое войско, то в бой вступать не стал, быстро ушел чуть ли не до Казина, забыв или не захотев предупредить короля о казацком прорыве.

Все пятьдесят тысяч казаков еще до рассвета вырвались из таборной ловушки на оперативный простор. Богун с полком тут же вернулся назад переправлять и прикрывать отход оставшихся в лагере посполитых. Непривычные к воинской дисциплине селяне увидели, что казаков в таборе почти нет, и всей громадной многотысячной массой рванулись к переправам. Напрасно Богун кричал и останавливал бегущих говоря, что все смогут уйти из табора. В хаосе и панике бегства только на раздрызганных вконец гатях погибло пять тысяч посполитых.

Наконец, поляки проснулись, увидели, что в таборе что-то происходит, атаковали его и прорвались внутрь. Две тысячи казаков Богуна яростно бились против бесчисленных вражеских хоругвей, позволив пятнадцати тысячам посполитых вырваться из шляхетской смерти. Оставшихся в таборе тридцать тысяч селян паны резали весь длинный, летний световой день с криками «нет пощады тем, кто пил шляхетскую кровь и грабил костелы!»

Вся польская армия смотрела, как на речном острове в укреплениях из перевернутых лодок бьется последний отряд прикрытия из трехсот казаков-героев. Потоцкий предложил им сдаться за сохраненную жизнь, но в ответ с острова раздалось: «Гей, хлопцы, покажем проклятым ляхам, как надо умирать!»

Великий коронный гетман пригласил на удивительное зрелище короля и Ян Казимир внимательно смотрел, как разрезаемые атакующими колоннами казаки-спартанцы обрубают пики у панцирных всадников. На все огромное польское войско трещали пробитые латы, разлетались шлемы, брызгала кровь и валились на землю и в воду воины безмолвными трупами.

Защищавшимся за перевернутыми лодками витязям опять пообещали жизнь и в ответ услышали: «для казака дороже всего свобода». Триста героев демонстративно бросили из поясов в воду все свои деньги и ценности и отчаянно отбивались, перекрыв погоне дорогу к плотинам. Видя, что наступает последний час, казаки обнялись и бросились в атаку на всю польскую армию: «Нас тут триста, як скло, товариства легло!»

Вскоре Европа читала в книге Пьера Шевалье «Война казаков против Польши»: «Остался один казак, который три часа боролся против целого польского войска. Израсходовав весь порох, он взял свою косу, которой отбивался от всех, кто хотел его схватить. Казак, пробитый четырнадцатью пулями, встречал врагов с большим упорством, что очень удивило польское войско и даже его королевское величество, в присутствии которого заканчивался этот потрясающий воображение бой. Восхищенный храбростью этого воина, король крикнул, что дарит ему жизнь. На это казак гордо ответил, что он уже не заботится о том, чтобы жить, а хочет лишь умереть, как истинный воин».

Пятьдесят тысяч конных казаков с артиллерией и пятнадцать тысяч пеших посполитых сумели вырваться из смертельного мешка под Берестечко, и ничего еще не было кончено. Разъяренные поляки говорили сквозь зубы, что «волки выскользнули из рук» и удовлетворялись тридцатью тысячами убийств, двадцатью казацкими знаменами, семью пушками, одной бочкой пороха, гетманской походной канцелярией и казной в тридцать тысяч золотых. Толком не победив, Ян Казимир привычно солгал на всю Речь Посполитую, что «под Берестечко убиты пятьдесят тысяч мятежников и казацкой проблемы больше нет».

Король приказал Потоцкому добить тех, кого нет, взять Киев и уехал в Варшаву. Шляхтичи посполитого рушения, понимая, что по дороге к Днепру погибнут в партизанской войне с теми, кого нет, заявили, что победа достигнута, закон о всеобщем ополчении соблюден, король объявил, что проблемы казаков нет, и разошлись по домам. Николай Потоцкий во главе пятидесяти тысяч жолнеров и наемников двумя дорогами двинулся на Киев, к которому с севера рвались двадцать тысяч солдат литовского войска Януша Радзивилла.

Ислам Гирей так и не отпустил Богдана Хмельницкого, о чем характерники, конечно, сообщили Богуну. Хан предложил королю обменять гетмана на всех пленных татар и деньги. Ян Казимир согласился мгновенно и сразу же послал за Хмельницким Бешеного Ярему. Иван Богун всей пятидесятитысячной казацкой конницей тут же отрезал орде дорогу в Крым, а уманский полк Иосифа Глуха в пень стер десятитысячный ханский авангард с основной добычей, отбив множество пленных.

Полковники – побратимы послали к загрустившему от явной проблемы Ислам Гирею взятого в плен его родственника-чингизида с угрозой, что если хан не отпустит Богдана, пятьдесят тысяч конных казаков вместе с партизанами-селянами атакуют расхристанную и отрезанную от дома орду без припасов и обязательно убьют монарха Крыма.

Ислам Гирей, конечно, выбрал жизнь, 3 июля у Любартова отпустил Хмельницкого и без остановок ринулся к открывшемуся, наконец, Бахчисараю. Чтобы спасти свое лицо, хан объявил, что обменял казацкого гетмана на бочку золота по его весу, которую из Чигирина привез ему Выговский, и эту неправду быстро подхватила сенатская Варшава. В сопровождении характерников Богдан рванулся в Белую Церковь и Днепру, которым угрожал двойной польско-литовский удар.

26 июня под Репками у Чернигова войско Великого княжества Литовского разгромило казацкий корпус Мартына Небабы, который погиб в бою. Радзивилл неудачно штурмовал Чернигов и повернул на Киев, взяв его через месяц без боя. По просьбе митрополита Сильвестра Косова из древнего города ушла прикрывавшая его войсковая группа полковников Ждановича и Гаркуши, закрывшая Белую Церковь от атаки с севера. Митрополит попросил великого литовского гетмана Киев не грабить, что лишь вызвало кривую радзивилловскую усмешку.

С запада на Белую Церковь быстро накатывалась польская армия вторжения Потоцкого и Вишневецкого, пленных не бравших, казнивших селян тысячами и говоривших, что «это непокорное племя надо заменить на других рабов».

От Дубно до Староконстантинова уже не было видно ни городов, ни сел, ни людей, ни животных, а только пепелища и поля в бурьяне, над которыми высоко в небе кружили одни птицы. Новая армия еще радостно дошла до Любартова, где ее ждало письмо вернувшегося в Белую Церковь гетмана: «Вы не завоюете нас никогда, знайте это!»

* * *

По всей казацкой стране опять зазвенела сталь, затрещало ломающееся оружие, загремели удары нечеловеческой злобы, вихрем сыпались искры, клинки от ударов отлетали от эфесов, брызгала и брызгала кровь и ужасающая куча грызших друг друга зубами шляхтичей и казаков, при захвате разбивавших себе головы о камни и деревья, с ревом и воем «Бей быдло!» «На погибель ляхов!» катилась по жертвенно-кровавой украинской земле. Жолнеры писали в Варшаву: «По лесам и чащам часть наших неосторожных ловят, а других стреляют из самопалов».

Богдан Хмельницкий без потерь, но с трудом добравшийся с характерниками от хана домой, слава Богу, был жив и энергичен, как никогда: «Вы хотите казацкой гибели? Нет, панята! Если с Польшей нельзя сладить, так отделиться от нее со всем народом навсегда! Не поймают его опять ни польские ведьмы, ни литовские колдуны!»

Вся Украина читала новый универсал своего неустрашимого вождя:

«До зброи! К оружию! Поднимемся за отчизну, как штормовой вал, сольемся в одну реку и потопим врагов. Задрожит панская кривда в неправедных дворцах и замках, услышавших справедливый призыв: На погибель всем кровопийцам!

Не оставим нашу родину в беде или пусть наши души никогда не узнают радости, и пусть загрызет их тоска, и мы умрем без покаяния и креста, а волки разнесут по оврагам наши кости.

С кровью, с мясом сорвем с себя ляшское иго! Лучше умрем за волю, чем отдадим жизнь на потеху панам. Умрем, так хоть будем знать, за что. Молись, шляхетная сволочь, только Господь, слава Богу, выродкам не помогает.

Гойда, хлопцы, руби их в капусту! Да не прейдет в казацком сердце справедливое возмездие в свирепую ярость. Золотые герои, украинские рыцари! Никогда не исчезнет ваше доблестное казацкое имя. У нас где куст-крак, там казак, а где байрак – там сто казаков.

Богатая и обильная Украина стонет и плачет по свободе и счастью, которые забирают бесконечные потоцкие, конецпольские, вишневецкие. Они четвертуют наших героев, превращают людей в пепел, льют потоки невинной крови, выжигают все дотла.

Нас не сломить! Пыка черна, но душа бела. Пока на Украине есть хоть капля казацкой крови, борьба будет идти не на жизнь, а на смерть.

Гей, панове-рыцари, браты-казаки, славное и грозное товарищество! Смотрите, хлопцы, чтобы наши девчата нас не стыдились!»

Казацкие полки Правобережья собирались в Белой Церкви, Левобережья в Переяславе и Богдан Хмельницкий объяснил собравшейся на Масловом Броде общенародной черной раде, что сделал Ислам Гирей под Берестечко, добавил:

– Нема тата – шукай ласки у ката? Не дождутся панята этого от гордых казаков! Судьба непостоянна. Она обычно поднимает вверх того, кого потоптала. Теперь она покровительствует полякам, но скоро обратится к казакам. Встанем против панского войска без короля, а с напыщенным и дряхлым Потоцким, и вернем потерянное. Мы больше никогда не признаем власть шляхты, радующейся выжженной украинской земле!

Как будто бы не было Брестечко! Коронная армия шла по украинской земле, продираясь сквозь партизанскую народную войну как сквозь густые заросли терновника. Селяне закапывали зерно, уводили скот, сжигали свои мазанки, не оставляя Потоцкому ни пристанища, ни продовольствия и жолнерам все время приходилось менять направление своего восточного движения, теряя драгоценные дни и недели.

9 августа в Паволочи, где остановилась на роздых армия вторжения, за сутки умер Иеремия Вишневецкий, поев арбузов и выпив медовухи. Поляки объявили, что их жадный до чужого добра герой умер от «черной немочи», чумы, а Хмельницкий на весь Днепр сдержанно сказал, что Бешеный Ярема, хотевший обладать всей Украиной, теперь удовлетворился двумя метрами ее земли.

Как будто показывая всем, что бояться нечего, Богдан почти демонстративно венчался в Корсуни с казачкой древнего рода Анной Золотаренко, громко посоветовав недавно овдовевшему Потоцкому сделать то же самое, может тогда он перестанет резать людей как кур.

Лтовское войско Радзивилла в Киеве нависало над казаками в Белой Церкви, но в атаку не шло, справедливо опасаясь флангового удара от Переяслава и фронтального удара из гетманской ставки с последующим окружением. Хмельницкий с полками, державший и гарнизоны прикрытия во всех городах и местечках, тоже не мог выйти навстречу армии Потоцкого, потому что тогда бы Радзивилл, поставив на Днепре заслон от переяславских полков, отрезал бы его от баз снабжения и вместе с великим коронным гетманом зажал бы в смертельные клещи.

Потоцкий, пройдя с войсками через Дубно, Староконстантинов, Бердичев до Паволочи, от которой до Белой Церкви было меньше ста километров, вдруг свернул на Фастов, для соединения с войском Великого княжества Литовского. Две армии вторжения, как бы чувствуя что-то неладное, спешили объединить свои силы. Перед Потоцким оказалось небольшое местечко Трилессы.

Пятидесятитысячная наемно-жолнерская армия приказала крохотной крепости сдаться, но шестьсот казаков и тысяча пятьсот жителей за дубовым частоколом на валу ответили: «Уходите в Польшу, потому что это уже не ваша земля!»

Поставив против частокола батареи, жолнеры пробили его в нескольких местах, со страшными потерями ворвались внутрь, где не взяли ни одного пленного – все две тысячи защитников геройского местечка с женщинами и подростками погибли в бою. Солдаты регулярной армии польской Короны привычно разбили о стены головы оставшихся младенцев и стерли Трилессы с лица земли, еще раз показав Украине ее будущее. В огне ужасного пожара сгорели даже все деревья вокруг погибшего городка, а доблестные жолнеры носились по ближним хуторам, пили горилку, убивали все живое и другими традиционными для Польской Короны способами прославляли имя защитников отчизны.

* * *

Удовлетворившись на время трилесской бойней, армия вторжения довольного Потоцкого вошла в совершенно пустой Фастов и вдруг поняла, что отрезана от Польши и мертво окружена полками Богдана Хмельницкого.

20 августа до великого коронного и пожизненного гетмана Речи Посполитой наконец дошло, что его пятидесятитысячная армия может остаться в Фастове навсегда, расположившись на сто тысячах квадратных метров земли, вдогон за Иеремией Вишневецким. Вдруг в тылу армии вторжения, на дорогах в Житомир, Бердичев и Казатин и везде на западе, появилась казацкая войсковая группа наказного атамана-героя Ивана Богуна, и Потоцкий с ужасом понял, что назад в Польшу его никто не выпустит. На юге и востоке от Фастова, всего в нескольких десятках километров, встали молчаливые от ярости полки казацкой пехоты, и польские командиры, находившиеся почти в панике, понимали, что после Берестечко и Трилесс у них появились проблемы с возможностью попадания в плен: «Нам хлопы говорят – даже если захотите убежать, то не убежите. Мы окружены врагами со всех сторон, спереди, с боков и сзади, все мосты и переправы разрушены».

Казаки действовали с селянскими партизанскими отрядами, которые были везде, и все надежды традиционно влетевшего с войском в очередную беду Потоцкого были на Радзивилла, без которого с армией вторжения все было бы кончено. Коронные хоругви ринулись на почти киевское преградье Васильков, и в этом местечке великий гетман узнал, что полки Богдана Хмельницкого у Чернигова намертво отрезали дорогу домой и войску Радзивилла.

Вошедший 25 июля в пустивший его Киев великий литовский гетман Януш Радзивилл, конечно, мечтал ограбить великий город, и попытался создать для этого полузаконную причину. Он повел расследование – почему это безоружные киевляне без боя выпустили из города многотысячный казацкий корпус Ждановича и Гаркуши? Даже собственная, в пень ангажированная комиссия литвинов не смогла найти никакого киевского преступления, и раздосадованный Радзивилл, дело житейское, без суда посадил на кол многих горожан, объявив их мятежниками и не забыв, главное, конфисковать их имущество.

Возмущенные жители сами подожгли Киев. В пожаре сгорели две тысячи домов и отошедшего в предградье Радзивилла тут же атаковали киевский, белоцерковский и уманский полки. С большим трудом литвины отбились от меньших числом казаков, но это было все, что они могли сделать. Дорога в Литву была закрыта Хмельницким, и боявшийся высунуть нос из враждебного Киева Радзивилл почти в панике торопил и торопил марш армии Потоцкого, у которого от летучих казацких отрядов большие потери почему-то несли немецкие наемники, его основная ударная сила.

Совсем разболевшийся от возможного нового позора Потоцкий понял, что надо договариваться с Хмельницким, хотя бы о перемирии или вообще о мире, или о чем угодно, но только не о новой войне, потому что компания 1651 года оканчивалась совсем не польской победой у никакого Берестечко, а черт знает чем, например, возможной горой польских трупов. Сам Богдан, всегда предпочитавший прямой силе хитрость, совсем не собирался класть в землю своих единственных и незаменимых опытных казаков, множество из которых бы неизбежно легло во время уничтожения армии вторжения Польской Короны, которая через год прислала бы на Украину новое войско и его уже некому было бы встретить. 24 августа украинский гетман вежливо писал гетману польскому, уже знавшему, что в лагерь Хмельницкого для его поддержки прибыла пятитысячная татарская орда от хана Ислам Гирея, опять начинавшего свою двойную игру:

«Мы не хотим нового кровопролития, но ссора возобновилась с обеих сторон. Какая сторона виновнее – пусть бог рассудит. Нам было трудно наклонять голову под саблю, пришлось защищаться. Вы нападаете на нас с войском, и это ведет не к миру, а большой крови.

Кроме бога, никто вперед не может знать, кому на войне выпадет счастливый жребий. Извольте уведомить нам, чего требует король, и остановите войска. Мы можем продолжить войну, но пролито очень много христианской крови и нужно дать отдохнуть измученному народу».

* * *

Потоцкий на письмо ответил, и военные действия были остановлены на условиях Зборовского трактата. Тут же из недоброго к нему Киева в Васильков с войском ринулся Радзивилл и 3 сентября пятидесятитысячная коронная армия соединилась с двадцатитысячной армией литовской. Непонятно чему радовавшийся Потоцкий со всего своего давно подтачиваемого старкой ума заявил еще находившимся при нем казацким послам: «Вы дайте мне Хмельницкого, перебейте татар и отдайтесь на королевскую волю!»

Богдан улыбнулся, хорошо зная, что королята сильно расстраиваются, когда пытаются держать данное слово, и сходу вошел с войсками в Фастов, сжав коронную и литовскую армии под Васильковом у Германовки. Пытавшиеся сосредоточиться польские региментари в панике писали сами себе, потому что больше писать было некуда: «Мы оказались окруженными врагами со всех сторон. Хлопы захватили все дороги и пути сообщения, прервали все связи, перехватили всех гонцов и беспокоят нас постоянными нападениями. У нас уже начался голод!»

Находящийся, очевидно, в своем обычном пограничном состоянии Потоцкий вдруг во всеуслышание заявил: «Украинцев только тогда можно победить оружием, когда они все погибнут и их страна сделается безлюдной. Панам, шляхте следует понимать, что тогда границы Польской Короны будут открыты для неверных. Что касается хлопов, то сидеть в присутствии шляхты они могут только на кольях».

Понимая, что деваться некуда, семьдесят тысяч жолнеров, наемников и литвинов попытались атаковать Белую Церковь. Три дня, 13, 14 и 15 сентября, под непрекращающимся проливным дождем у Германовки шли ожесточенные бои, после которых Потоцкий, Калиновский и Радзивилл поняли, что они все еще находятся в окружении.

Силы казаков и поляков были равны, но Украина разорена и в тылу находился непонятный хан, одновременно с пятитысячной ордой в Белую Церковь пославший и чрезвычайное посольство в Варшаву. Хмельницкий заявил, что не хочет «второго Берестечко» и 18 сентября 1651 года у Белой Церкви был подписан новый польско-украинский трактат, теоретически возвращавший Украину в 1648 год, но не стоивший даже бумаги, на которой он был написан. Обе стороны хорошо понимали, что Белоцерковский договор, не вступавший в силу до его утверждения сеймом, уменьшавший Запорожское Войско до пятнадцати тысяч, никто исполнять не будет и смотрели на него, как на перемирие, которое будет прервано, когда это станет возможным.

На подписании договора в лагере Потоцкого Богдану поляки по привычке поднесли кубок с отравленным вином и тостом за здоровье короля, который нельзя было не выпить. Предупрежденный постоянно находившимися при нем характерниками об очередной шляхетской подлости, Хмельницкий демонстративно выронил кубок из сильных рук и в кольце характерной охраны тут же уехал от Потоцкого. Поляки спровоцировали в Белой Церкви волнения при чтении Белоцерковского договора, и Хмельницкий один с булавой бросился в многотысячную толпу со словами:

– Вот моя булава. Возьмите, это не трудно. Попробуйте ее удержать! Давайте, топите своего гетмана в ложке воды.

Богдан всех видел насквозь.

Три войска разошлись по домам и польская армия потеряла в Летичеве Николая Потоцкого, умершего через две недели после подписания мира-перемирия.

* * *

Украина бурлила. Началось массовое переселение казаков и посполитых в Россию, согласованное Хмельницким с царем Алексеем Михайловичем, и двадцать тысяч украинцев с семьями, пушками и оружием заселяли слободские земли от Путивля до Острожка, строя Харьков, Сумы, Ахтырку, Лебедин и Белополье, родной город авторов из древнего волынского казацкого рода. Состоявшийся в январе 1652 года в Варшаве сейм Белоцерковский договор не утвердил, Хмельницкий тут же объявил его так и не вступившим в силу и ввел в действие Зборовский трактат 1649 года.

Умные сенаторы и нобили говорили в Варшаве, что мир с казаками «поставлен на льду» и Украина уже никогда не вернется в Речь Посполитую, но сейм традиционно слушал удобного Кисела, доходчиво говорившего в своем выступлении, что «нельзя доверять Хмельницкому, который действует не только сам по себе, но и по воле своего безрассудного народа».

В посольстве к турецкому султану Хмельницкий прямо заявил, что согласился на мир с поляками только из-за двойственного поведения Ислам Гирея, вассала Оттоманской Порты, и хану пришлось активнее делиться с визирями Стамбула награбленным на севере богатством.

Сразу же после февральского сейма Хмельницкий послал в Москву посольство Ивана Искры. Понимая, что войну на уничтожение с Речью Посполитой выиграть нельзя, Богдан открыто просил у царя Московского протектората для Украины и разрешение в случае необходимости переселиться на московские и контролируемые Кремлем земли миллионам украинцев. Царь и Боярская Дума, заинтересованные пока не в конфликте с Польшей, а в новых работящих и знающих налогоплательщиках, тут же ответили: «Вы можете идти в сторону Его Царского Величества. В Московском государстве земли великие и пространные – вам есть, где поселиться. Разоряемое и уничтожаемое уже пять лет украинское население Волыни поехало на Слобожанщину.

Все понимали, что Украина не может добиться независимости от Польши только собственными силами. Москва выжидала их обоюдной слабости, Крым рассчитывал, кто больше заплатит, а слабая Турция была далеко. В Варшаве ястребы без перерыва орали в сенате и сейме, что быдлу нужен только батог.

– Не лезьте к нам, выверну вверх ногами, – пообещал Польской Короне украинский гетман Богдан Великий. – Будет тогда вам всем батог!

Батог, длиной в пятьдесят тысяч трупов

– Не лезьте к нам, выверну вверх ногами, – пообещал Польской Короне украинский гетман Богдан Великий. – Будет тогда вам всем батог!

В феврале 1652 года не утвердивший Белоцерковский мир сейм постановил вести войну с казаками до конца. Ян Казимир, очевидно после очередного дворцового пира, предложил украинскому вождю атаковать Турцию, чтобы затем добить казаков с двух сторон, но Богдан даже не ответил королю и сенаторы в Варшаве говорили: «Хмельницкий молчит, как волк в яме лежит».

Энергично и почти без сна укреплявший украинскую государственность гетман Войска Запорожского в апреле 1652 года провел в Чигирине тайную раду полковников и старшин, подтвердившую решение стоять против Польской Короны до конца. Украина читала новый универсал гетмана:

«Ляхи по-прежнему причиняют нам обиды, и уже немало войсковых молодцов безвинно замучили и погубили. Пришла удобная пора вырваться нам из неволи, потому что ляхи от своего большого ума сами не знают, что делают, а через свою безмерную наглость хотят сами себя сгубить.

Оповещаем, чтобы все были готовы к войне с запасами, но не двигались с места без моего приказа, чтобы не дать ляхам повода к нарушению мира с нашей стороны, чего они только и хотят».

В начале мая 1652 года Хмельницкий впервые в войне решил взять на себя стратегическую инициативу, не встречая, а атакуя врага почти на своих условиях. Служивший и нашим и вашим, а больше всего лично себе, а не народу молдавский правитель – господарь Василий Лупу, совсем непрочно сидевший на престоле в Яссах из-за казней своих не очень виновных бояр, само собой с конфискацией их имущества себе, надоел своим двурушничеством всем соседям. Богдан, желавший взять под контроль вредившему ему господаря, понимал, что Польская корона ни за что не захочет терять даже слабого, но все же союзника, помогавшего ей в борьбе с казачеством. Чтобы выманить в нужное ему место коронную армию Речи Посполитой, Богдан направил в Яссы казачий корпус во главе с сыном Тимошем, сватавшимся к дочери Лупу Розанде.

Тайная стража гетмана аккуратно рассказала сенату о начавшемся походе пяти тысяч казаков во главе с гетманенком на Молдавию и на их разгром из Дубно тут же двинулось большое кварцяное войско Мартина Калиновского.

Отправив впереди себя двадцать тысяч казаков с Тимошем, Хмельницкий с гвардейским Чигиринским, Черкасским, Корсунским и Переяславским полками и вызванной им для польского страха пятитысячной ногайской ордой, не подчинявшейся Бахчисараю, пошел на перехват коронной армии Речи Посполитой.

В середине мая Калиновский двинулся из Староконстантинова к молдавской границе и тут же из Умани вышел с авангардом Хмельницкий, готовый зайти в тыл великому коронному войску, по беспечной шляхетной привычке ловившему корпус гетманенка там, где его показывали. Поляки встали в Брацлаве, а казаки Тимоша с незаметным Хмельницким за спиной в Ладыжине, южнее Винницы, на расстоянии сорока километров друг от друга. Силы противников были почти равны.

Богдан, вызывая неуемный и неоправданный гонор не раз битого им Калиновского, из Ладыжина послал ему резкое письмо, в котором приказал – предложил великому коронному гетману не переходить казакам дорогу и не мешать Тимошу с хлопцами наказывать вероломного молдавского господаря, а вообще убираться со всеми жолнерами к горячо любимой ими Висле. На письме стояла дата десятидневной давности и пометка «из Чигирина».

Калиновский, естественно, со всего уродзонного гонора влетел в хмельницкую ловушку. Он тут же пришел в ярость и заявил на смотре войска, что лишит засевшего в Чигирине Хмельницкого сына, посмевшего выйти в поход на Яссы всего с пятью тысячами казаков, и отомстит за случившийся ровно четыре года назад Корсунский разгром. После этих слов человека – неудачи коронный хорунжий вместе с главным войсковым знаменем вдруг грохнулся с лошади и в суеверных хоругвях заговорили о плохой примете перед походом. Калиновский, поднимая боевой дух войск, приказал атаковать Тимоша с его жалкими и никчемными хлопскими тысячами. Гетманенок, естественно, тут же испуганно отошел. Вместе с ним тихонько двигался с полками Хмельницкий.

Коронное войско встало лагерем у Южного Буга, в урочище у горы Батог, у села Четвертиновка над Тростянцом. Опытные командиры попытались объяснить Калиновскому, постоянно и тупо отбиравшему их жизни, что выбранная им позиция почти невменяема, вокруг густой лес, болота, параллельно Бугу идет невысокая горная гряда, и у войска совсем нет никакого обзора. Гетман напыщенно заявил, что никакого боя не будет, просто поляки, которых в десять раз больше, убьют казаков Тимоша, а потом выманят на себя из Белой Церкви его отца и разобьют со всеми казацкими полками.

В польском лагере у горы Батог встали восемь тысяч наемных немецких пехотинцев, двенадцать тысяч кварцяных кавалеристов, десять тысяч шляхтичей и двадцать тысяч их военных слуг. Гоноровое панство с келехами мальвазии в руках не очень отчетливо говорило, что пятьдесят тысяч жолнеров просто сотрут пять тысяч хлопов гетманенка, вот и все, vivat. Ночью на виду всего лагеря пролетела комета в виде рапиры, острием на запад к полякам, эфесом на восток, к Чигирину. В хоругвях расстроено заговорили, что поход опять будет неудачным, хуже винницкой осады Богуна на этом же Буге. Над Батогом совсем не спешил раскатываться весенний рассвет 22 мая 1652 года. Полторы тысячи лет назад точно также задерживалось утро над небольшим римским городком Канны.

– Ну и место выбрали панята для лагеря, только с ведьмами танцевать!

Богдан слез с высокого дуба, с которого внимательно осматривал слишком растянутый польский лагерь. Уже почти сутки гетман с характерниками Максима Гевлича изучал расположение коронной армии, и план сражения почти сложился у него в голове. Бой был не только его стихией, но и ремеслом, которым он владел досконально. Не раз он говорил своим хлопцам: «если хочешь победить большого врага – зароди в нем страх и убей веру в победу». Войска под командой Калиновского не побеждали никогда, поэтому и боялись комет и падений знамен с лошадей. Ладно, панята, будет вам новый Корсунь в его годовщину, раз вы к нему готовы!

Утром 22 мая из леса ввиду польского лагеря появились пять тысяч казаков корпуса Тимоша и выманили на себя всю коронную армию, которая не видела сколько казаков ее атакует и весь длинный майский световой день простояла с оружием в руках, отгоняя наглых хлопов в чащу, в которой не могла их преследовать. На вопрос боевых офицеров, как коронный гетман на такой позиции собирается разбить даже малочисленных казаков, Калиновский, конечно, не ответил.

* * *

Вечером Хмельницкий обратился к своему пятидесятитысячному войску. Голос Богдана звенел над казацкими рядами как колокол, и стояли перед ним родные полки как стены, как молчаливые и грозные, вылитые из бронзы великаны:

– Братья-рыцари! Никогда ляхи не смогут нас ни победить, ни согнуть! Нет конца этой сатанинской панской гордыне. Даже сами себя они готовы грызть ради наживы. Ляхи забыли, что мы хозяева на своей земле. Солнце одинаково светит и добрым и злым. Посмотрим, как панам будет завтра светить наше казацкое солнце.

Сбросим это ненавистное ляшское иго и заживем вольно, смело, свободно, как живут все другие народы. Вырвем у фортуны победу и славу, ибо сейчас у Украины в строю такие удальцы, каких и не было никогда на всем белом свете!

Бросимся в пасть хоть самому дьяволу, потому что со смертью мы побратались давно, а для святого дела своими руками вырвем сердце из груди! Ударим по ляхам так, чтобы их ужас докатился до Варшавы и разбился на их прекрасных дворцах. Помните, что в наших руках защита угнетенной родины и святой веры.

Панове-рыцари, славные молодцы! Силы наши и противника равны, но помните, что каждый из вас стоит трех панов, и с этого кургана я уже вижу нашу победу.

Вперед, братья, станем хозяевами в нашей хате, очистим свой дом от никчемной шляхты! Наша победа на острие казацкой сабли!

Над всем пятидесятитысячным конным войском разом взметнулся и засверкал лес клинков. Глаза казаков горели отвагой, лица дышали удалью, а движения кипели богатырской силой и, казалось, сама земля выдохнула единой грудью ответ грозного войска:

– Жизнь наша – за благо отчизны!

В ночь на 23 мая Богдан Хмельницкий продолжил разыгрывать кровавую шахматную партию с участием ста тысяч человек. Гетман полностью окружил польский лагерь ударными колонами, готовыми одновременно атаковать врага с десяти направлений. Перебежчики тайной стражи тут же сообщили полякам, что перед ними не пять тысяч никчемных хлопов Тимоша, но к сыну подошел отец с семьюдесятью тысячами казаков и пятьюдесятью тысячами татар, а значит, завтра коронным хоругвям конец. В лагере, готовящемся к легкой битве, опешили, а потом сильно заволновались, вспоминая и о плохих приметах перед походом. Армия, уставшая за день, спала совсем плохо, а с самого рассвета Хмельницкий начал ложные атаки по фронту и в полдень твердолобый Калиновский, наконец, вывел из лагеря большую часть войск, обещая победить мятежников еще до заката.

За три часа до заката Богдан Хмельницкий поднял свою бирюзовую булаву и по характерному сигналу казацкие полки и ударные колонны всей своей огромной массой с десяти направлений разом ударили по измотанной польской армии. Заклокотало яростное ночное сражение, бушевавшее до самого рассвета этой совсем не короткой майской ночи.

Казалось, даже гору Батог затянуло пылью, и грохот десятков тысяч копыт боевых коней отдавался от враз застонавшей земли. Казаки с длинными опущенными копьями темной и страшной молчаливой лавиной разгонялись в сокрушительную атаку по дрожавшему от грозного топота полю.

Жолнеры и наемники встречали смертельную атаку с небывалым остервенением и первые смельчаки с обеих сторон трупами полетели на землю. Дважды бросались казаки на польские валы и хоругви, и много полегло удальцов, и полетели их души в низкое небо. Во главе третьей, решающей атаки, прямо в лоб раскачавшейся коронной армии, встал Богдан Хмельницкий и опять, как в Корсуни и везде, оба войска увидели, как его белый аргамак вскинулся на дыбы, захватил под свои копыта половину Украины и полетел ураганом вперед огромный всадник в горностаевом плаще и шапке с двумя длинными страусиными перьями, и летели за ним четкими рядами отборные рыцари, поднимая за собой целое облако пыли, достигшего самого неба, и опять и опять дрожала земля под стуком несметного числа копыт боевых коней казацкого войска.

Гей, дети, в атаку, в победу!

Страшный удар гетманского резерва во главе с Хмельницким в лоскуты разорвал коронный фронт. Со всех сторон ударные казацкие колонны с диким татарским визгом ворвались на валы, и увидело вдруг гоноровое панство грозных бойцов с двумя саблями в руках каждый, казавшихся выходцами из самого пекла, с оскаленными зубами и развевающимися чупринами, которые стремительно летели на ошеломленных казацким навалом врагов, сбивавшихся в кучи и отступавших в центр лагеря.

Опытные польские командиры, не ждавшие от своего коронного гетмана ничего умного, повели тяжелую конницу на прорыв к Каменец-Подольску, но Калиновский приказал немецким наемникам развернуть на своих лучших солдат пушки и открыть орудийный и ружейный огонь. Всадники вернулись, но горели уже внутри лагеря, подожженные случайно предательским огнем по своим стога сена, и в этот момент Хмельницкий удвоил напор своих неудержимых витязей.

Калиновский с немецкой пехотой в каре отбивался в центре у стрелявших и стрелявших картечью пушек. Казаки мгновенно установили на захваченных валах свои орудия, и в загоравшемся лагере начался ядерный ураган. Со всех сторон ночного поля летели стоны и проклятия, и всюду струями лилась и бежала кровь. С криками «Бей ляхов» казаки беспощадно рубились с панами. Везде и всюду гремели выстрелы, и черные клубы дыма поднимались к опять ужаснувшемуся небу, и смотрел оттуда на страшную ночную резню Всевышний и плакал, но вмешаться не мог, ибо свобода не бывает по принуждению.

Яркое племя разгоравшегося огромного пожара освещало адскую картину мучительной битвы. Целое коронное войско металось по лагерю, как пойманная в яму лисица и в этой убийственной клетке, намертво запертой казаками со всех четырех сторон, не было ему пощады.

Непрерывные залпы рушниц не могли перекрыть адские вопли гибнущей шляхты, и освещавшееся выстрелами и пожаром поле битвы невидимо затягивал удушливый пороховой дым. Польские хоругви в полном составе ложились трупами, поражаемые мушкетным и пушечным огнем и справа, и слева, и с фронта и тыла.

Очевидцы битвы-резни писали, что «густые толпы поляков, словно рабское стадо, летели в Буг». Казаки сбрасывали врагов в воду, загоняли в загоревшийся обоз, гонялись за ними в поле, в лесу, в болоте, рубили, кололи, стреляли везде и всюду. Несколько хоругвей и немецкая пехота еще бились вокруг Калиновского, который, наконец, закричал, что «не хочет жить, ему стыдно смотреть на восходящее солнце», бросился вперед и погиб вместе с сыном и наемниками.

В углу у Буга и Батога остатки немцев и крылатых гусар во главе с Марком Собесским отчаянно отбивались от казаков, которые ударными группами рубили их фронт, брали их в смертельные кольца и стирали в пень. С криками «это вам за Берестечко, это вам за Трилессы» – казаки рубили поляков, и нигде не было им спасения.

Освещенные красными отблесками, все в крови и пороховой копоти летали казаки по уже рассветному полю, настигая метавшихся жолнеров и шляхту, и везде оккупантов настигала неумолимая народная смерть. Гремел сатанинский гвалт и никто, даже если бы захотел, не мог остановить эту страшную резню. Ревело и ревело пламя, пылавшее, казалось, всюду и взлетало огненными языками от грешной земли к окровавленному небу. На валах и везде гроздьями висели и лежали трупы и обрубки человеческих тел, освещенные заревом.

Ужасную и величественную картину яростного сражения, ставшего гигантским костром, уже не принимал человеческий взор. Все пылало вокруг, в лучах восходящего солнца клубился адский черно-багровый туман и стояли низко тучи серой молчаливой стеной и бесчисленные молнии начали бороздить их везде. Не выдержавшее все же ужасной бойни небо зловеще мигало, на мгновение освещая залитое кровью поле, где уже легли трупами десятки тысяч жолнеров, наемников и шляхтичей Польской Короны.

Бушующее пламя подобралось к пороховому складу в самом центре польского лагеря, и ослепительный блеск чудовищным взрывом разорвал пополам все небо, и к самым звездам взлетел страшный грохот. Небо, на котором враз пропало все видимое и невидимое, совсем затянулось мрачным покровом и еще долго-долго катилось вокруг и везде перекатами эхо адского взрыва. Накатившееся из-за Батога жаркое весеннее солнце с ужасом увидело, что вся пятидесятитысячная польская армия превратилась в трупы.

Почти некому было рассказать королю и сенату, о гибели очередного польского войска, в котором смог уцелеть только каждый сотый солдат. Хмельницкий прислал в Варшаву полностью остриженного породистого коня с арканом на шее. Из захваченной характерниками из огня походной канцелярии великого коронного гетмана Речи Посполитой стало ясно, что именно Калиновский приказал отравить Богдана на подписании Белоцерковского мира, и поляки это молча признали. Вся Европа обсуждала самый большой разгром Польши за ее якобы республиканскую историю и говорила, что под Батогом были полякам казацкие Канны. Европейские газеты, появившиеся еще при Ришелье, цитировали заслуженно насмешливое письмо украинского гетмана польскому королю: «Мой сын был в свадебном походе, но тут Калиновский перешел ему дорогу, против человеческого закона, по которому бог дал землю и воду всем людям. Я предупреждал пана гетмана, посоветовав, чтобы он не вставал хлопцам поперек дороги. Прошу вашу светлость извинить моих казаков, этих природных сорвиголов, если они чересчур далеко зашли в своих шутках-жартах».

В Батогской битве Польша лишилась больше половины своих крылатых гусар, основной ударной силы коронного войска. Впоследствии историки многих стран писали, что в этой битве Богдан Хмельницкий блестяще продемонстрировал молниеносность Александра Македонского, точный расчет Ганнибала и умение Наполеона использовать просчеты врага, а в военных академиях всего мира изучали, как под Батогом в 1652 году украинские казаки до битвы деморализовали поляков, сначала показав, как их мало, а потом имитировав, что их много, как их гетман блестяще осуществил дальнее стратегическое, а затем ближнее тактическое заманивание равного по силам и оружию противника, маневрами выманил его из укрепленного лагеря, разделил, внезапно ударил со всех сторон и в ноль стер всю пятидесятитысячную польскую армию.

От победного Батога казацкие полки растеклись по Подолии и Волыни. Вся Украина читала универсал Богдана Хмельницкого о разгроме и уничтожении кварцяного войска во главе с великим коронным гетманом Речи Посполитой: «Я предостерегал свирепого Калиновского, но он посмеялся этим и завязал сражение, которое окончилось совершенным поражением поляков, как это обычно бывает с грабителями и разбойниками, скрытно нападающими на путников в дороге».

Посполитые провожали опять летевших к Балтийскому морю шляхтичей: «Цо, панове, никак ваше колесо фортуны сорвалось с оси? Пригласите же своих хлопов его починить, не марайте своих уродзонных ручек. Цо, нема хлопов, все ушли к Хмелю? Кто бы мог подумать? Получается, что быдло теперь вы, вот и ярмо перед вами. Туда, в ярмо, вам, ясновельможным, и дорога!»

Гетман спокойно и открыто написал королю, что когда Польская Корона опять тупо упрется и не признает право Украины на существование, то опять начнется общая беда: «Прольется много крови с обеих сторон, земля будет разрушена, а мы найдем себе другого государя и силу, которые смогут нас защитить. Дайте нам и самой Польской Короне жить спокойно!»

Богдан, конечно и вопреки многочисленным советам, опять не пошел на Варшаву, избегая международной интервенции на Украину. Он даже не мог перевести всех посполитых в казаки, поскольку за этот страшный пример на него тут же бы накинулись с армиями все европейские монархи, чтобы никому больше было неповадно отказываться бесплатно содержать царственных самодуров-бездельников, их бесконечных родственников и море их придворных холуев и прихлебателей.

Хмельницкий повторял на советах, что королята и шляхта не дадут украинцам равные с ними политические права. Он повторял и повторял, что нельзя без надежных державных союзников даже объявить о создании независимого великого Украинского казацкого княжества, потому что ждущие протектората соседи его не признают, а враги с наемниками скопом сомнут.

Король и сенат Речи Посполитой после Батогского позора повели себя как обычно. На Черниговщину с опозданием привычно попыталось зайти литовское войско во главе с Радзивиллом. Богдан с полками, помня о Кричевском и Небабе, встретил и разнес его у Стародуба, и великому литовскому гетману пришлось быстро соскребать шляхетные остатки с украинской земли и уносить гоноровые ноги в Вильно. В ответ на Стародубский разгром король 13 июля в Варшаве открыл чрезвычайный сейм, продолжавшийся почти месяц. Ян Казимир, официально находившийся в твердом уме и трезвой памяти, объявил «отечество в опасности» и попытался опять собрать посполитое рушение на этих проклятых казаков. Шляхта, понимавшая, что королята снова за деньги поставят во главе нового войска напыщенного дурака-гетмана, который нагло и бездарно поведет ее на очередную гибель, от народного ополчения отказалась, но чрезвычайные налоги на наемников ввела. Во главе новой, пока еще существующей только в теории, кварцяно-наемной армии встал следующий великий коронный гетман, конечно, из семьи Потоцких, сын неудачного отца-старколюбца.

Внимательно следивший за событиями в Варшаве Богдан писал сейму открытое письмо, которое читала вся Речь Посполитая и перепечатали европейские газеты:

«Та война справедлива, когда берут оружие в защиту себя, когда не остается никакого средства, кроме оружия! В несчастное время бесчеловечный Калиновский напал на Украину, грабил, предал страну крайнему разорению. Он покрыл кучами человеческих тел поля берестечские, наполнил трупами болота, степи, леса, запрещал хоронить мертвых, отдавая их на съедение зверям. Он требовал совершенного истребления всех казаков, самым ужасным образом тиранил простой народ, покушался на мою жизнь. Неумолимый, необузданный Калиновский не только терзал людей, но простирал святотатственные руки и на храмы Божьи, похищал все, что желал, переливал церковные колокола, созывавшие православных на молитву, на пушки. Любой умный человек, даже враг, должен сознаться, что Калиновский не имел или рассудка, затрагивая невиновных, или счастья, не одолев вооруженных».

Выслушав письмо, сейм окончательно отказался объявлять посполитое рушение, а чрезвычайный налог на смертный бой с казаками собирался плохо. Хмельницкий смог доказать молчаливо согласившейся с этим Варшаве, что магнаты и королята сами нанимали бродяг и авантюристов, которые бандами переодевались в казаков и татар и вместе с шайками международных мародеров грабили и мучили украинское, польское и еврейское население, и это произвело сильное впечатление в Европе.

В ответ пьяные шляхтичи опять стали орать в бесконечных корчмах и маентках, и Кракове, и Варшаве, и везде, что нужно стереть казаков с лица земли, но в поход на хлопов почему-то не торопились, предпочитая заливаться домашней водкой с разнообразной холодной и горячей закуской.

Умные и честные поляки в сотый раз пытались доказать орущей с удовольствием шляхте, набивавшей свои бездонные карманы результатами чужого подневольного труда, что нужно заканчивать жрать угнетенных людей в три горла, и не только из-за принятого во многих странах человеколюбия, но хотя бы и потому, что уже давно по Европе, благодаря Хмельницкому и самой шляхте, катится слава Великой Польши, как страны, в которой множество благородных по рождению людей совсем не по-христиански наслаждаются издевательствами над себе подобными:

“Мы обвиняем своих врагов, а на себя не оглянемся. Наша Польша – это ад подданных, осужденных на вечную работу владельцам. Дворяне вместо награды, платят им за труды бесчеловечным отношением, берут подати со всего: с участков земли, с сохи, с дыма, с каждой головы и, наконец, выдумывают такие поборы, какие только могут прийти на ум.

Что останется бедному человеку после панских поборов, то заберет у него жолнер. Найдет десять хоругвей в одно село, всех нужно поить, кормить, каждому дай, а если он не может, у него повернут все кверху дном, ни крохи не останется. От этого хлопы разбегаются, бунтуют, города и местечки пустеют, поля остаются незасеянными, прекращаются ремесла, останавливается торговля. Сами владельцы теряют свои доходы и в казне вечные недоимки. Жолнер, приходящий защищать жителей от неприятелей, поступает с ними хуже, чем неприятель».

* * *

На сейм пригласили казацких представителей, и сенат сквозь зубы объявил, что «забудет Батогское дело», если Хмельницкий разорвет союз с татарами и выдаст сына Тимоша заложником в Варшаву и за это лично гетману может быть когда-нибудь дадут какие-нибудь привилегии. В Чигирин с этой же чушью приехали сеймовые переговорщики. Богдан никогда не имел иллюзий по поводу умственных способностей руководителей Речи Посполитой. В присутствии всей старшины и Украины, он вытащил свою саблю и дал понюхать ее сенатским посланцам:

– Я виноват перед королем в том, что после разгрома Калиновского удержал казаков и татар от вторжения в Польшу. Это тогда, когда я мог не только вас уничтожить, но и прогнать за Рим! Не шутите со мной, я знаю, что король готовит на меня войско!

Один из варшавских переговорщиков растерялся и ответил гетману Войска Запорожского на всю расхохотавшуюся Европу:

– Посол, как осел – несет то, что на него положат. Поступай, как тебе угодно.

В Европе насмешливо заговорили, что теперь можно называть польских посланников ослами, раз они сами себя ими считают, и цитировали спокойные ответы Хмельницкого Варшаве: «С татарами я не могу разойтись, потому что ляхи ищут моей гибели. Переговоры теперь затевать нечего, когда король готовится идти на меня войной. Как ему угодно! Я готов встретить его там и тогда, где и когда он захочет. Сына я в залог не пошлю, потому что он недавно женился – нельзя же ему так скоро оставить молодую жену. Вы мне предлагаете привилегии, но тот, кого возвысила судьба, в них не нуждается. Пусть король и Речь Посполитая подпишут и утвердят Зборовский договор. Только тогда будет мир».

* * *

На тайной раде в Чигирине гетман говорил полковникам:

– Нельзя отталкивать от себя никого, пока еще не знаешь, на кого придется опереться.

Из Чигирина одно за одним уходили посольства во все стороны света и читали в Варшаве, Стамбуле и Москве хмельницкие речи: «Мы, верные слуги короля, которому на нас клевещут враги, готовы по первому его слову в поход. С райской радостью услышали мы о желании султана принять нас под свою защиту и готовы сердцем и мечом распространять его славу. Мы все, государь и великий князь, льнем к тебе душой и просим взять нас к себе под высокую руку, и за это мы обещаем воевать татар и турок».

Варшава, само собой, сама раздувала государственные проблемы с Турцией, Москвой и даже Швецией, закрывая себе будущее с юга, востока и севера. Выборный король Речи Посполитой Ян Казимир, представитель свергнутой в Скандинавии династии Ваза, от своего большого ума продолжал называть себя королем Швеции, до которой ему было как до луны, и которой это совсем не нравилось. Польше оставалось совсем немного исторического времени до того момента, как, кроме южной Турции и восточного Московского царства, сильная северная Швеция, чтобы забрать себе остатки Балтийского побережья, станет угрожать самому существованию Речи Посполитой, однако в отупевшем до уже не раз отодвинутого предела сенате почти никто уже не мог далеко подумать.

Умные поляки предлагали и предлагали и королю, и королятам договориться с Украиной и под угрозой накатывавшихся с трех сторон войн оставить, наконец, ее в покое, но Ян Казимир, вставший во главе шляхетских ястребов, обещавших ему самодержавие, дружно орал вместе с ними, что нужно обязательно, несмотря ни на что, везде и всюду и всегда отомстить Хмельницкому за Батогский позор.

Королевские послы в Чигирине потребовали у Украины в одностороннем порядке соблюдать никакой Белоцерковский договор, и этот несусветный магнатский идиотизм стал последней каплей, переполнившей чашу терпения Днепра. На тайной старшинской раде Богдан заявил, что «надо уходить от идиотов, которым уже не поумнеть никогда» и после этого просто и горестно сказал, что уже пять лет по Украине катится страшный каток войн, эпидемий и неурожаев, которым не видно конца. Народ измучен, потери населения на Волыни и Брацлавщине достигли пятидесяти процентов и люди вот-вот перестанут верить в саму возможность победы над Речью Посполитой. Или 1653 год станет годом вхождения в сильное государство, или Украины не станет вообще. Время существования казацкой державы пошло уже не на месяцы, а просто на часы, и никто из старшин возражать против очевидного не стал. Было очевидно, что далекая Швеция, в которую Кремль не пропускал послов Хмельницкого, и слабая и то же далекая Турция не смогут оказать серьезной помощи Украине в борьбе с Польшей. Оставалась только близкая православная Москва, которая совсем не торопилась вступать в союз с казачеством, и Богдан задумчиво сказал, что Кремль надо поторопить. Через несколько дней на восток из Чигирина ушло новое посольство.

Новая польская армия вторжения собиралась плохо и к осени 1652 года из тридцати тысяч жолнеров, двенадцати тысяч немецких пехотинцев и уже четырех тысяч заменивших шляхту немецких всадников-рейтар под командой Станислава Потоцкого не было и половины. Несмотря на конец лета, король приказал коронному гетману атаковать Хмельницкого, однако собираемые на оплату наемников и солдат чрезвычайные деньги радостно и дружно разворовывались в сенатной Варшаве и войско намертво встало уже в пограничном Ковеле, заявив, что без жалования дальше не пойдет. Само собой, округа была разгромлена до Люблина и Бреста, и Ян Казимир, так же как и его королята беззаветно любивший деньги, с которыми не мог расстаться, распустил итак полностью разложившееся войско под предлогом ожидавшейся морозной зимы, хотя теплых зим в Речи Посполитой не было отродясь. Вся Европа в очередной раз хохотала над Варшавой и ее геройской армией, жолнеры которой способны только воевать в корчмах со стаканами с сивухой.

Вместо холодной зимы на Польшу вдруг обрушилась эпидемия чумы. В многолюдных польских городах заполыхали пожары, «реки выходили из берегов и заливали жилища, на земле от проливных дождей погибал урожай и валялись везде человеческие трупы, как снопы по полям, и звери из дебрей легко забегали в людские дома, и плыли по Висле копны, на которых обнявшись сидели кроткие волки и бесстрашные овцы, совсем обессиленные от обрушившихся на них бед».

Даже небо, казалось, говорило очумелой шляхте: «Прекратите жрать человечину!» В ответ король Ян Казимир объявил сбор добровольцев, мародеров и грабителей на войну с этими мерзкими хлопами.

В самом начале холодного марта 1653 года рожденный для войны и убийств коронный хорунжий и нобиль Стефан Чарнецкий во главе пятнадцати тысяч добровольцев от Ковеля ринулся на Брацлавщину, призывая шляхтичей не жалеть никого и ничего. Зная, что у них всего две-три недели для грабежей, бандиты-панята в коронной форме традиционно и ни за что сожгли со всеми малыми и старыми жителями цветущие местечки Липовец, Самогородок, Борщовку, Линцы, Ягубец и Погребище. Сожгли так, что даже сами поляки с ужасом заговорили о варварстве Чарнецкого, радостно кричавшего при массовых убийствах детей, женщин и стариков, что «он не оставит украинцев и на разведение».

Юго-западнее Умани Чарнецкого встретил Богун. Четыре тысячи казаков в укрепленном Монастырище перекрыли пятнадцати тысячам польских разбойников дорогу вглубь Украины. Не награбившийся и не наубивавшийся досыта Чарнецкий приказал своим людям взять это никчемное местечко и убить Богуна, к которому Хмельницкий, конечно, уже послал подкрепление. Коронный хорунжий мечтал победить казацкого героя, даже не понимая, что уж точно не ему тягаться с винницким и уманским полковником и любимцем Украины. Великолепный организатор, талантливейший полководец, бесстрашный и хитрый воин, десятилетиями воевавший в самых опасных местах, всегда в атаке рубившийся впереди своих отчайдухов, спасший казаков и посполитых под Берестечко, руководивший с сыном гетмана Тимошем походом в Молдавию Иван Богун рассчитал военную операцию убийственно четко и, как всегда, умно.

Во время быстрого штурма и сумасшедшего боя на валах каждый из казаков Богуна убил по одному польскому бандиту, сократив армию мародеров почти на треть. В ночь перед следующим штурмом уманский полковник во главе характерников, переодетых татарами, по реке под почти ледяной водой незаметно зашел в тыл армии грабителей. Утром Чарнецкий опять бросил своих добровольцев на штурм. В яростной атаке поляки по собственным трупам прорывались сквозь валы и рвы и подожгли укрепленные стены Монастырища. В момент высшего напряжения отчаянного боя, в тылу и на флангах и везде за атакующими в крови шляхтичами и жолнерами раздались невыносимо пронзительные крики «алла», и хлопцы Богуна, которых было всего триста, ударили по жолнерам, кажется отовсюду. Тут же казацкая стрела насквозь пробила лицо Чарнецкого, пройдя и разодрав обе его щеки, и атаман убийц почти захлебнулся на этот раз собственной благородной кровью.

Только что отчаянно атаковавшие поляки так же отчаянно ринулись назад от крепости по уже устоявшейся благородной привычке бросив раненых и обоз с награбленным. Прибывший вечером с полками Богдан Хмельницкий увидел вокруг пылающего монастыря только наваленные кучами польские трупы.

Чарнецкий без сознания и обоза во главе остатков своей гоноровой шпаны летел к Случи, и казацкие летописи писали: «Насмерть перепуганное польское войско не только остановило свой штурм, но, словно ошпаренное, бросило обоз с большим количеством имущества и достатка и побежало от Монастырища назад до Ковеля, утекая из Украины с большим срамом».

За мучительства мирного населения и военный позор Чарнецкого похвалил король Ян Казимир, собравший в Брест-Литовске очередной и уже всем надоевший сейм, на котором объявил, что, во что бы то ни стало и любой ценой нужно истребить казаков и очистить украинскую землю так, чтобы в ней некому было поднимать мятежи.

На новый сейм прибыло уже совсем не много шляхетных депутатов, которые напомнили коронным ястребам о Батоге и только что случившемся Монастырище: «Нам настолько надоела беспрестанная служба отечеству, что мы не только уклонялись от битв, но даже в своих домах не хотели давать отечеству помощи и обороны.

Шляхта больше не хотела слышать ни о каком пролитии своей крови и ни о каком новом ополчении на непобедимого Хмельницкого. Сейм только ввел очередной чрезвычайный налог на сбор новой армии и наемников, которых решили собирать восточнее Львова у Глинян. Разгоревшийся от необузданных самодержавных желаний Ян Казимир заявил, что возглавит войско сам и «не положит оружия, пока совершенно не окончит этой гибельной войны».

Хмельницкий открыто и громко написал великому коронному гетману Станиславу Потоцкому, что казаки никакого повода к войне не дают и еще ни разу с 1648 года не вступали на польские земли. Потоцкий так же громко ответил, что Ян Казимир с войском идет на Украину как государь, чтобы вернуть поместья старым владельцам, которые были отняты у них взбунтовавшимся народом, а «Ты, гетман, склони голову и предайся на волю и милость короля». Богдан пожал плечами и объявил сбор казацких полков.

В начале мая Хмельницкий вывел тридцать тысяч казаков и пять тысяч буджакских татар к Бару, чтобы, как всегда, не допустить войны на своей земле. Король у Глинян расстроился и тут же послал срочное посольство в Крым договариваться о союзе с Ислам Гиреем, пока не торопившемуся объявлять, на чьей он стороне в этом году. Чтобы запутать незапутываемого Хмельницкого, Ян Казимир направил к нему уже под Каменец-Подольский пустое посольство с предложением мира. Гетман просто и спокойно ответил: «Я теперь иду со своим войском на армию его величества не затем, чтобы драться, а чтобы получить вечный мир. Клянусь, что не хочу войны, и пусть христианская кровь перестанет литься».

Король все собирал и собирал никак не собиравшуюся армию вторжения у Глинян. Хмельницкий, прикрыв Чернигов и Киев от нового войска Великого княжества Литовского, двинулся на Львов и остановил полки только в восьмидесяти километрах от Глинян. В Желтковом под Тернополем Богдан собрал очень представительную Генеральную раду, которая на вопрос «Атаковать или защищаться?», единодушно ответила: «Что учинишь, батька, то и будет. Как начал, так и кончай, а мы готовы!» Спокойный гетман напомнил войску о шестилетней резне на украинской земле, которая уже смертельно устала, еще раз подробно объяснил, что Польша не уймется никогда и договориться с ней ни о чем нельзя, а поэтому Украине уже до конца 1653 года нужен протекторат и защита могущественной державы и это может быть только Москва, которая от этого воздерживается или Турция, которая этого хочет. Многие казаки на раде плакали, отказываясь от пока невозможного суверенитета и понимая, что мудрый Хмельницкий, как всегда, выбирает для измученной Украины самый лучший вариант самозащиты.

Узнав о Генеральной раде в Тернополе, кажется трезвые Ян Казимир и Потоцкий потребовали у Хмельницкого выдать им Хмельницкого, Богуна и Выговскго и вернуть Украину в 1638 год. В Речи Посполитой в очередной раз посмеялись над своими дураками-руководителями и сбор чрезвычайного налога на войну с казаками почти остановился.

* * *

В начале июня Богдан предупредил Алексея Михайловича, что если Москва и дальше будет выжидать в польско-украинской войне, то находящаяся на пределе Украина вынужденно пойдет в вассалы к Турции. До уставшей от безделья Боярской Думы, наконец дошло, что после этого грозное и самое сильное в Восточной Европе Войско Запорожское будет вынуждено вместе с турками и татарами атаковать Москву по приказу. В Кремле заговорили о том, как Царство с помощью казаков отобьет от Речи Посполитой Смоленск, Новгород-Северский, Чернигов, Беларусь и поставит Украину буфером от Польши, Крыма и Турции. Предложенная Хмельницким альтернатива была понятна даже для бояр и уже через два дня после ультиматума гетмана к нему было направлено срочное посольство Ладыженского, с тем, что царь Алексей Михайлович согласен обговорить условия принятия Украины в состав России, что на 1 октября 1653 года назначен общероссийский Зенский собор, который, кажется, может даже объявить войну Польше: «И мы, великий государь, изволили вас принять под нашего царского величества руку».

Варшава, для которой давно не являлось секретом все, что происходило в боярском Кремле, в очередной раз сообщила Европе, что «армия Речи Посполитой идет на изменника и кривоприсяжца Хмельницкого, чтобы снести его до конца». Во Львов к королю прибыло спешное посольство из Москвы, которое странно предложило Польше посредничество в решении украинской проблемы. Сенат грубо ответил, что соседние государства не должны вмешиваться во внутренние дела друг друга, после чего царские послы заявили, что Кремль желает прекращения враждебных действий против казаков-защитников православной веры и соблюдения Зборовского договора. В ответ добрый и умный король Ян Казимир во главе собравшейся, наконец, армии на глазах послов прямо со смотра в Глинянах вышел в карательный поход против мятежного Хмельницкого.

При прощальной аудиенции у Яна Казимира царские послы объявили, что «Московское царство и Речь Посполитая больше не мирны», потому что «король и паны-рада поставили оскорбление чести государя ни во что, а наш царь за свою честь и сам постоит!»

На вопрос из Вильно Радзивилла, прекрасно понимавшего, что Москва начнет с него, как Великому княжеству Литовскому защищать Смоленск и Беларусь, Ян Казимир гордо сообщил, что он с коронным войском занят на Украине, а денег в казне нет.

Коронная армия дошла до совсем недальнего Галича, потеряла войско Хмельницкого из вида и остановилась. Только через две недели король двинулся к Каменец-Подольску, планируя разъединить полки украинского гетмана у Тернополя и корпус его сына Тимоша в Сучаве, не забыв оставить себе пути отхода в Польшу. 7 сентября поляки подошли к Каменцу и увидели, что их встречают казаки Хмельницкого, у которого для координации совместных действий против Варшавы уже находилось московское посольство боярина Родиона Стрешнева. Увидев Войско Запорожское, Ян Казимир со злостью сказал, что «Хмельницкий – человек с тысячью хитростей, чем он более тихий и покорный, тем его надо больше остерегаться». После этих слов король ни с того, ни с сего выпустил универсал, в котором тупо заявил, что украинский гетман вдруг потерял свою нравственную силу, а хлопы, все как один, мечтают повиноваться своим добрым польским панам, но проклятый изменник Хмельницкий с казаками не дает. В польском обществе заговорили, в своем ли уме наш благородный король.

В начале сентября в сражении под Сучавой случилась беда. Тимош Хмельницкий благородно отпустил из своего табора раненых поляков, которые сообщили действующим против казаков войскам, где стоит его шатер, который был тут же обстрелян незаметно подведенными на выстрел орудиями. Тимош был смертельно ранен и 7 сентября погиб. Обрадованный король, узнав о смерти талантливого наследника гетмана, объявил, что будет с войском зимовать в Киеве. Сам Богдан был потрясен, но на его профессиональных стратегических действиях в защиту Украины смерть любимого сына не отразилась.

В начале октября два войска встали друг против друга у Днестра и Жванца, между Каменец-Подольском и Хотином. Король был доволен. Переговоры в Бахчисарае шли успешно, что ставило казаков в тяжелейшие условия войны на два фронта. Кажется, эта затянувшаяся vojna domowa вот-вот закончится королевской победой, vivat!

Поляки у Жванца выбрали очень хорошую позицию. С юга огромный лагерь прикрывал Днестр, с севера – большая болотистая пойма реки Жванец, с запада – леса и овраги, с фронта – укрепленный замок. Через Днестр был построен понтонный мост, по которому для новой армии вторжения поставлялось продовольствие. Сорок тысяч опытных жолнеров, тридцать тысяч немецких наемников, десять тысяч новобранцев и десять тысяч шляхтичей с военными слугами поддерживали пятнадцать тысяч союзных трансильванских венгров Ракоци и три тысячи молдаван. Более ста тысяч поляков собирались разбить семьдесят тысяч казаков с небольшой вспомогательной ордой и закончить истребительную войну в Киеве.

Король был доволен. Что, мятежный гетман, у тебя вдвое меньше воинов и ты вынужден атаковать меня лоб в лоб, без всяких твоих казацких штучек. Попробуй победить меня в этот раз, да еще с крымской ордой за спиной. Eszche Polska nie sginela, vivat, vivat, vivat!

Хмельницкий понимал, что с двуличным ханом в тылу, хоть и подтвердившим союз с казаками, нечего и думать проводить генеральное сражение со ждущими этого поляками. Богдан отчетливо предупредил Бахчисарай, что если он атакует казаков с Польшей, то казаки атакуют Крым с Москвой, мгновенно расстроив ханско-королевские договоренности.

Два войска стояли друг против друга неделю за неделей и Хмельницкий, конечно, не атаковал сильнейшего противника в лоб, ограничиваясь ежедневными локальными стычками, в которых участвовал лично. Король все ждал и ждал генерального сражения, а гетман окружал и окружал польский лагерь непроницаемой стеной летучих казацких отрядов, перехватывавших с севера, востока и запада всех вражеских гонцов, пополнения и обозы. Богдан знал о противнике все, король ничего, не видя и не понимая, что уже полностью отрезан от Польши особой войсковой группой Хмельницкого, вставшей за его спиной по линии Калуш-Тернополь-Винница. К середине октября 1653 года польский лагерь у Жванца был напрочь отрезан от своих баз и если бы не вышедшая, наконец, из Бахчисарая пятидесятитысячная орда во главе с Ислам Гиреем, для новой армии вторжения во главе с королем все бы уже было кончено.

Только к середине ноября до Яна Казимира дошло, что Хмельницких, побеждающий его без боя и потерь, не собирается биться казацким лбом о польскую стену, что дело идет к морозной зиме, а его войско находится в западне. Уже две недели шли бесконечные проливные дожди, сильно похолодало и из живущих в землянках жолнеров и наемников уже умерло более десяти тысяч. Шляхта начала разбегаться еще в ноябре, говоря, что у нее нет зимней одежды. Жолнерам как всегда воровато не доплачивали жалованье, обоснованно надеясь, что под чутким и мудрым королевским руководством многие из них погибнут, или умрут от болезней и их деньги можно будет спокойно присвоить. Солдаты заволновались, понимая, что стояние под Жванцем закончится для них двумя метрами плодородной украинской земли, и польский свидетель писал: «Жолнеры не дорожили честью, не стыдились бесславия, самовольно убегали и попадали в руки татарам. Своевольство дошло до такой степени, что шляхтичи набирали разного рода бродяг, одевались в татарскую или казацкую одежду и бесчинствовали в селах и местечках. Такие беспорядки происходили для разбойных шляхтичей безнаказанно. Когда некоторые из них попадались в руки мещан, их оправдывал суд, потому что они были дворяне».

Жолнеры требовали от короля жалованья и роспуска на зимние квартиры, продуктов не хватало, шатры, палатки и землянки заливали дожди, сменившиеся снегом. Первыми от короля организованно ушли венгры и молдаване, а паны заявили ему на военном совета: «Мы провели весну, лето и осень в бесполезных разговорах и теперь должны сражаться зимой, когда у нас нет ни одежды, ни припасов, когда голодные и раздетые жолнеры не в силах зарядить пушки». В это время орда Ислам Гирея встала севернее Жванца, у Гусятина, заодно отрезав еще раз дорогу домой полякам, и хан стал спокойно ожидать, кто из противников больше заплатит ему за невмешательство.

Ян Казимир тут же написал Ислам Гирею, что хану приличней быть братом короля, чем побратимом хлопа и торг начался. Хан сообщил о письме короля гетману, который спокойно предложил просто разгромить поляков и тогда Ислам Гирей получит добычу даром. Правитель Крыма немного задумался, но советники подсказали ему, что поляки дадут выкуп лично хану, а при штурме все будет разграблено его воинами.

5 декабря хан и король в присутствии казацких послов подписали мир, по которому Польская Корона кроме единовременных платежей обязалась платить Крымскому ханству позорную и очень большую ежегодную дань в сто тысяч золотых. Хмельницкий собрал раду, которая единодушно решила послать короля и хана к черту, вернуться домой и действовать против них совместно с Москвой, которая пока ограничивалась только дипломатическими демаршами против Варшавы. 24 декабря Хмельницкий с полками был уже в Белой Церкви и Чигирине, дав с дороги приказ выборным казакам и посполитым собираться в начале января 1654 года в Переяславе.

* * *

Ян Казимир во главе так и не сражавшейся армии отправился в Варшаву, без боя потеряв под Жванцем двадцать тысяч жолнеров и наемников, но сэкономив их мертвое жалованье.

Уходивший домой Ислам Гирей страшно разграбил польские и украинские земли от Люблина до Припяти, и на этот раз за королевские игры с людоловами ответили не только селяне и мещане, но и пять тысяч шляхтичей с семьями, забранные с имуществом в полон, во главе с несколькими высокими коронными начальниками. Очевидцы писали: «О, какое горе! Какой плач! Какое стенание! Язык не может выразить ужаса этих дней – растление девиц, посрамление супругов, лишение имуществ, голодная смерть, стыд неволи и цепей. Зажурилась Украина и увидела, что негде ей деваться. Орда топтала конями маленьких детей, рубила старых, брала в плен молодых. Басурманы в соумышлении с поляками хотели до конца погубить украинский народ».

Скованный гибелью Украины в возможной войне на два фронта, Хмельницкий не мог атаковать Ислам Гирея, но посланный им с полками Иван Богун ударил возвращающуюся орду, стер ее десятитысячный арьергард и отбил тех пленных, кто еще оставался жив. Богдан решил заканчивать кровавую сказку про белого бычка в треугольнике Варшава-Чигирин-Бахчисарай.

Москва и Украина в Перяславе в январе 1654 года

На развалинах Брацлавщины и Волыни, ставших одной огромной могилой, выли волки. На заброшенных, невозделанных полях стояли пустые, вымерзшие хутора с выбитыми глазницами окон в совсем недавно таких нарядных хатках. Оставшиеся в живых жители прятались в лесах, уходили в Белую Церковь, на Левобережье и дальше на Слобожанщину, спасая хотя бы свои жизни. Как засохшая земля дождя, так ждала мира Украина и в упор смотрела на своего Богдана, который не мог обмануть свою умученную родину. Начинался финал Украинской революции.

Москва совсем не торопилась воевать с Польшей и Хмельницкий опять и опять давал пинка в зад этой так по-другому похожей на польский сенат Боярской думе, заставляя ее работать. Еще летом Богдан активизировал переговоры с визирями маленького турецкого султана Мухаммеда IV.

Украина не могла получить международное признание не в протекторате мощной державы, а значит, не была легитимным государственным образованием. Только протекторат Москвы, Турции или Швеции мог легализовать Гетманщину и ввести ее в состав международного сообщества. Богдан раз за разом объяснял это на войсковых радах, остужал горячие казацкие головы, мечтавшие о невозможной независимой Украине.

Москва колебалась и выжидала шестой год, но Турция второй год предлагала вассалитет Хмельницкому на его условиях. Подталкивая Кремль к принятию не только стратегического, но и судьбоносного для трех славянских народов решения, Богдан и Мухаммед даже подписали договор о протекторате Турции над Украиной. От своей несусветной жадности турецкие визири, обещавшие гетману только международное признание украинского вассалитета и неверную помощь крымского хана, которую они, конечно, не гарантировали, потребовали за подпись султана Каменец-Подольский с громадной округой, десять тысяч золотых, десять тысяч волов, десять тысяч овец, а в придачу к скотине и все Войско Запорожское, для безмолвного участия в военных авантюрах Оттоманской Порты.

Хмельницкий, само собой, предупредил Стамбул, что договор о протекторате вступит в силу только после его ратификации Генеральной радой, которая вряд ли согласится на не очень умные турецкие условия. Одновременно с этими переговорами тайная стража гетмана через руководителя казацкой канцелярии Ивана Выговского, организовала утечку в Москву турецко-украинских документов, включая даже временную передачу оригинала договора о протекторате и личного письма Богдана, в котором он писал, что «я буду держаться того государя, который будет опекать и защищать Украину реально».

Кремль и царя, наконец, проняло и Алексей Михайлович объявил о сборе ратных людей, начав частичную мобилизацию. Увидев, что союзное славянское дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки, Хмельницкий, конечно, сам заморозил отношения со Стамбулом и его недалекими визирями, легко сорвав на очередной войсковой раде ратификацию турецко-украинского договора о вассалитете.

Работавший сутками Богдан Великий договаривался о союзе с Турцией, о дружбе со Швецией, о ненападении с Крымом, создавал антипольскую коалицию в Европе и Азии и писал своим государственным контрагентам о своих контактах с Кремлем: «Что касается Москвы, с которой мы вступили в дружбу, то ляхи стягивают на нас с усих усюд наемников нам на погибель, поэтому нам лучше иметь больше друзей».

1 октября 1653 года в Москве собрался последний в истории страны Земский Собор выборных людей из всех сословий, который должен был решить проблему объединения Украины и России. Царь Алексей Михайлович, многочисленные бояре, патриарх Никон, выборные всей земли и украинское посольство Лаврина Капусты, уместившиеся с запасом в Грановитой палате, слушали дьяка Посольского приказа Алмаза Иванова, читавшего обществу доклад о польско-московских отношениях, перечислявший: «неправды Яна Казимира и магнатов, панов-рад, хуливших великого государя и русский народ, замышлявших на них злые неприятельские замыслы с нашим неприятелем Крымским ханом, сообща Московское царство воевать, и к этому Швецию привлечь. А паны на Днепре православных христиан многих невинно замучили злыми различными муками, о чем и слышать жалостно».

Доклад о состоянии русско-польских дел был традиционно косноязычен и вызывал вопросы о наличии здравого смысла у готовивших его бояр и дьяков, но такова уж была московская политика со времен самодержавного убийцы и садиста Ивана IV Ужасного, ставившего форму над содержанием и никогда не придававшего значения тому, несут ли его смертельные самодурства выгоды или беды собственному государству. Впрочем, все бояре говорили, что «надо брать Украину, а то она поддастся басурманам». Конец речи Алмаза Иванова был, на удивление, почти внятен:

«Король Ян Казимир своей присяги не сдержал, восстал на христианскую православную веру. Значит, гетман Богдан Хмельницкий и все Войско Запорожское стали теперь, после нарушения присяги королем, вольные люди. А потому, чтобы не допустить их в подданство турецкому султану или крымскому хану, нужно гетмана со всем войском и со всеми городами и землями принять под высокую государеву руку».

Термин «высокая государева рука» в XVII веке требовал точного юридического уточнения и даже после этого мог обозначать только невнятные межгосударственные связи, включая и полное бесправное слияние и протекторат одного государства над другим на правах автономии, с правом свободного выхода после погашения всех понесенных партнерами убытков. Сам царь Алексей Михайлович, любивший повторять «сегодня жив, а завтра жил», никакой стратег, вскоре опозорившийся осадой ______, евший из жадных и наглых боярских рук и смотревший на мир лживыми боярскими глазами, плохо представлял национальные интересы России, не очень хорошо понимая, какова будет ее мощь после объединения с Украиной. Царь говоря, «что хитрый Хмель когда-нибудь сам себя перехитрит», теперь, на Соборе, на своей государевой шкуре убедился, что может сделать казацкий разум с тупой порфирой, тихо и незаметно поставив ее «в два огня». Впрочем, Алексей Михайлович еще проявит свои самодержавные таланты, проиграв на раз королю и сенату Речи Посполитой почти все российские, а заодно и украинские государственные интересы и расколов державу в элементарном конфликте с патриархом Никоном.

До боярского Кремля с трудом, но дошло, что если лучшая армия Восточной Европы вместе с янычарами, татарами и не прозевавшими нужный момент поляками по приказу из Стамбула атакует Московское царство, то оно быстро превратится во Владимирскую, а то и в Архангельско-Вологодскую Русь. 1 октября 1653 года украинский гетман Богдан Великий вынудил Боярскую думу разродиться, наконец, стратегическим государственным решением, что давно уже было для нее чрезвычайно болезненным.

В течение дву дней все сословия Московского государства по боярской указке высказались за то, чтобы великий государь, царь Алексей Михайлович объявил войну Речи Посполитой за оскорбление своей чести и заодно в защиту православной веры и утвердили корявое постановление Земского Собора;

«За честь великого государя, царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси стоять и против польского короля войну вести. А о гетмане Богдане Хмельницком и Войске Запорожском бояре, и думные дьяки, и стольники, и дворяне, и дети боярские, и головы стрелецкие, и гости, и стрельцы, и тяглые люди приговорили, чтобы великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович всея Руси изволил их с городами и землями принять под свою государеву высокую руку».

На московской Покровке для Украины спешно приготовили два посольских двора, Гетманский и Малороссийский, построив новую улицу Малороссийскую, Маросейку. 4 октября Алексей Михайлович на торжественном приеме в Кремле объявил украинскому послу Лаврину Капусте о решении Земского Собора. 9 октября, сразу же за выехавшими в Чигирин казаками, к Богдану Хмельницкому отправилось великое посольство во главе с боярином Василием Бутурлиным и стрелецким головой Артамоном Матвеевым. Боясь, что Чигирин окончательно выберет Стамбул, а не Москву, посольство спешно ушло даже без еще не готовых царских наказов-инструкций, которые догнали полномочных боярина и стрельца только 7 ноября в Путивле.

23 октября 1653 года в кремлевском Успенском соборе царь Алексей Михайлович объявил всем иноземным послам и толпе подданных о объявлении войны польскому королю: «Мы, великий государь, положа упование на бога, посоветовавшись с отцом своим, с великим государем, святейшим патриархом Никоном, со всем святейшим собором и с боярами, с окольничими и думными людьми, приговорили идти на недруга своего, короля польского».

Замороченная, казалось неопасными турецкими переговорами Хмельницкого, Польская Корона, быстро узнавшая о том, что Москва объявила ей войну, была потрясена, понимая, какая огромная армия вместе с Войском Запорожский может ударить на Литву, а за ней и на Варшаву. Застрявшее под Жванцем коронное войско во главе с королем, в очередной раз спасенное от смерти крымским ханом, услышало, как на всю Речь Посполитую и Европу громыхнул Богдан Великий ее жадной, тупоголовой и звериной шляхте:

«Теперь, господа поляки, мы разлучаемся навек! Вы уже не наши, а мы не ваши, и этой потери вы себе уже никогда не сможете вознаградить. Это не наша вина, а ваша, а потому жалуйтесь на самих себя за то, что вы по вашему тупоумию и легкомыслию потеряли».

На раде после приезда Лаврина Капусты Богдан еще раз заявил, что еще год войны один на один с Польшей и ханством Украина не выдержит и погибнет. Никогда не нарушавший уже заключенные международные договоры первым, гетман на весь Днепр объяснил, что «кроме царской Москвы, мы не найдем другого пристанища».

Хмельницкий, конечно знал, что вскоре с истошными воплями «Вперед, за свободу Украины», никакое, но очень большое боярское войско ринется на Смоленск и Беларусь, а совсем не на Украину, в очередной раз позорно получит от поляков в лоб и спасать его будут украинские казаки во главе с Богданом, всегда хорошо видевшим за необъятными боярскими харями, простых русских людей. Хмельницкий чувствовал, что ждет несмотря ни на что состоявшуюся Украину после его смерти в составе России, которая никогда не была оккупантом, а брала только то, что ей предлагали, или возвращала отнятое. Он стремился успеть сделать так, чтобы казацкое рыцарство нравственно победило боярское холопство, и эта победа стала необратимой. Пусть оставшаяся в живых почти без его погибших побратимов старшина и измученный народ сами решают, как им жить в Московском протекторате, куда Богдан ведет Украину, как автономию с правом выхода. Иного способа спасти родину от уничтожения нет, поэтому Богдан Великий его увидел и реализовал.

К 20 декабря посольство Бутурлина прибыло в Чигирин и со вскоре вернувшимся от Жванца Хмельницким стало готовить Переяславскую Раду. Боярин и гетман до хрипоты спорили между собой о том, какой быть Украине в составе России. Лоб в лоб столкнулись римская и византийская политические системы, одна для человека, личности, другая для государства, бюрократии. На слова Хмельницкого «государство – это все», Бутурлин тут же отвечал «государство – это всё», кому подобное не нравится, тот может продолжать на издыхании рубиться с поляками, татарами, турками и наемниками со всего мира. Вечером 27 декабря, в день своего пятидесятидевятилетия, Богдан собрал в Субботове всех своих еще живых побратимов, которым высказал наболевшее:

– Московское царство, абсолютная и самодержавная монархия, из-за нас, Смоленска и Беларуси столкнулась с Речью Посполитой, олигархической псевдореспубликой с выборным бесправным королем и это единственное наше спасение.

Вхождение Украины под протекторат России, при котором обе стороны одна перед другой, берут определенные обязательства, мы и бояре понимаем по-разному. Обязательное нарушение этих обязательств, а оно произойдет и не один раз и с обеих сторон, лишает наш договор юридической силы, создает правовой хаос, дающий всем возможность для политических маневров.

Все зависит не только от государственной политической системы, монархии, олигархии или республики, других нет. Многое решает король, царь, правитель, умный или дурак, решительный или пассивный, настоящий или никакой, любящий свой народ или презирающий его. Чигирин и Москва, гетман и царь, старшина и бояре, мы все прекрасно понимаем, что можем союзничать друг с другом настолько, насколько это позволит наша добрая воля, обязательно подкрепленная государственной мощью. К сожалению, в наше неустойчивое время, когда жизнь человека ничего не стоит, договоры о союзах и войнах подписываются, ратифицируются и исполняются в зависимости от внутренней и внешней обстановки в странах-участниках. Дело житейское. Рыба ищет где глубже, а государство, как и человек, где лучше. Все зависит от того, какое государство, правитель и его окружение.

Москва со времен Ивана Ужасного действует только во имя интересов боярства и дьяков, поднимающаяся Украина – во имя интересов всего народа. Только от нас самих, всех, зависит, станет ли военный союз Украины и Москвы главным, а не просто одним из наших антипольских союзов, подтверждающихся при каждой смене монарха или гетмана. Мы должны сделать так, чтобы рыцарский дух победил, возобладал в обеих наших странах, а мужественный герой победил наглого хама. Мы не должны стать задворками нарождающейся грандиозной Российской империи, хотя бы потому, что именно благодаря союзу с Украиной Москва, наконец, входит, врывается в настоящую европейскую политику, имея все шансы быть в ней на главных ролях.

Конечно, боярский Кремль не потерпит рядом с собой свободного казацкого народа и во главе со сволочными дьяками попрет на украинские вольности, по вековой рабской привычке стараясь заменить свободу деспотизмом, который позволяет многим придворным сословиям не работать вообще, а только безнаказанно присваивать результаты чужого труда. Мы все знаем, что московские боярские хари – нравственные уроды, но мы своей кровью помним, что польские шляхтичи во главе с бешеными яремами – садисты и убийцы. Что же делать? Нет покоя Украине, а только целое море мучений! В Москве все рабы? Да! Но нас в рабы царь не обращает, если только мы сами не захотим! Не забывайте, что идея объединения не навязана нам Кремлем, а является чисто украинской. Шесть лет войны с Польшей не дали нам стратегической победы. Мы не смогли справиться с королятами и их бесконечными наемниками. Чтобы выжить народу, нам оставалось только обратиться к посторонней помощи. Турция помогла лишь никчемными обещаниями, хан раз за разом ровнял с землей наши победы, Швеция далеко и будет использовать Украину в борьбе с Польшей только за контроль над Балтийским морем, католические европейские страны против Варшавы не пойдут. Остается Москва, да, с боярским царем, но с русскими людьми, православной верой и потомками князей Киевской Руси в городах и весях.

Москва столько получает с Украиной, что царь признает за нами больше прав, чем несусветный сенат и король Польши! Москва – самая лучшая и безопасная для Украины страна-покровитель. Если мы захотим, то сможем под ее крылом перерасти свой протекторат и стать независимым государством. Весь Днепр измучен пятилетней бойней и люди, казаки, мещане, посполитые десятками тысяч сами уходят на Слобожанщину, под номинальную пока высокую руку московского царя. Люди, что волны – куда гонит их ветер, туда и бегут. Народ настолько изнурен и истощен войной, что начал проваливаться в апатию, а значит, в небытие.

А с польскими королятами и невменяемой шляхтой ладу не будет вовеки! Украина истекает кровью, теряет силы и уже нет надежды добиться независимости самим. Да, мы мечтали собрать под свою булаву все украинские земли, и это ни для кого уже не является секретом. Сегодня тайная стража принесла мне копию донесения польского разведчика из Чигирина в Варшаву: «Замысел Хмельницкого – править абсолютно и независимо, не подчиняясь никакому монарху и владеть всей землей, которая начинается от Днестра и идет до Днепра и далее до московской границы».

Никто нам объединить Украину не позволит! Нет у нас верных союзников, только урывают все для себя! Ну что же! Когда-нибудь мы или наши дети добьемся победы. А славы казацкой у нас уже никто и никогда не отнимет, потому что давно блестит она на весь свет!

Богдан Хмельницкий решил проводить объединительную раду не в стольном Киеве, а в маленьком полковом Переяславе, оставляя для себя возможность политического маневра в объявлении ее Генеральной и общевойсковой. В древнее местечко на левом берегу Днепра, где уже находилось московское посольство Бутурлина, гетман прибыл 6 января 1654 года. С ним были войсковой писарь Иван Выговский, войсковой обозный Федор Коробка, войсковые судьи Самойло Зарудный и Федор Лобода, войсковой есаул Михаил Лученко, полковники Чигиринского, Белоцерковского, Киевского, Каневского, Корсунского, Миргородского, Нежинского, Полтавского, Прилукского, Черкасского, Черниговского, Переяславского и Стародубского полков Карп Труженко, Семен Половец, Федор Стародуб, Евтихий Пишко, Иван Гуляницкий, Григорий Лисницкий, Иван Золотаренко, Иван Федорченко, Мартын Пушкарь, Яков Воронченко, Яков Пархоменко, Степан Подобайло, Павел Тетеря и по десять выборных казаков от каждого полка и делегация Киева. Полковники Иван Богун и Михаил Зеленский, запорожец Иван Сирко с хлопцами держали западную и южную границы от поляков и татар, войсковой есаул Демко Лисовец находился в Молдавии, а полковник Михаил Суличич – в Трансильвании.

На предварительном совете старшин и послов уже все главное было обговорено, детали союза должны были обсуждаться позднее, в Москве и Чигирине. Иван Сирко от всего товарищества Запорожской Сечи в письме писал, чтобы «когда будете писать текст, то чтобы не было в нем чего лишнего и отчизне нашей вредного, а нашим правам и вольностям от предков противного и неполезного».

Хмельницкий перечитал еще раз запорожское письмо и попробовал вспомнить, что еще он не предусмотрел, о чем не договорился с Бутурлиным. Богдан был спокоен, потому что предусмотрел все – целостность Правобережной и Левобережной Украины, свое гетманское управление без боярских морд, свое законодательство и суд, свое избирательное право, свое международное и городское право, неприкосновенность личных прав сословий, шляхетского, казацкого, мещанского, посполитого, духовенства, их имущества, реестр в шестьдесят тысяч казаков и личную гвардию свою и полковников, с собственным украинским жалованьем. Москва устанавливала приличный единый налог, собираемый без вмешательства дьяческих харь. Царь Алексей Михайлович обязывался защищать Украину от притязаний Польши, Турции и Крыма, а Гетманщина обязывалась помогать Москве войсками в войнах.

Это были великолепные условия автономии только что родившейся Украины в составе Московского царства и изменить их мог только сам народ и его представители. 8 января 1654 года в солнечный зимний день гетман Богдан Хмельницкий выступил с речью перед выборными и народом на площади древнего Переяслава:

– Господа полковники, старшины, воины Войска Запорожского и все православные христиане! Шесть лет живем мы в нашей земле в бесконечной войне и кровопролитии с нашими врагами и гонителями. Вы все понимаете, что мы больше не можем жить без покровителя. Я собрал всех вас тут, чтобы определить, к кому склониться из наших соседей, одного из четырех, которых вам назову.

Первый султан, но он мусульманин, а вы знаете, на какие беды обречены христиане в его стране. Другой – это крымский хан, тот же басурман. Из необходимости мы согласились на его дружбу и не раз в этом сами каялись. Третий – король польский, но, думаю, не нужно вам напоминать все то, что мы получили под властью этих панов, которые псов уважали лучше, чем наших православных людей.

И, наконец, последний – это царь восточный, который вместе с нами исповедует православную веру. Этот великий князь согласился на наши просьбы, принял нас своим царевым сердцем. Кто волит – идет за царя восточного, а кто не хочет этого – тому вольная дорога!

Споров не было, хотя Богдан ни разу в своей речи не упомянул слово «Москва», справедливо опасаясь ненужных разговоров о боярской слабости Алексея Михайловича. Рада высказалась идти под восточного царя, чтобы два народа вовеки едины были. Само собой, тут же подтвердились недавние слова Хмельницкого о том, что союз Москвы и Украины бояре и казаки понимали по-разному.

В церкви Богдан и старшина, присягавшие на верность самодержавному монарху Московского царства, потребовали, чтобы его послы от царского имени присягнули в том, что царь не выдаст Украину Польше и будет защищать ее от врагов и соблюдать украинские права и вольности. Именно так всегда присягали польские короли при избрании на pacta conventa. Послы без раздумий заявили в ответ, что царь-самодержец, правит по своей воле и никогда не присягает своим подданным.

Хмельницкий прервал Переяславскую Раду. После двухчасовых переговоров с Бутурлиным, посол от имени Алексея Михайловича во всеуслышание заявил, что «московский государь будет держать всех в своем государском милостивом жалованье и в призренье, и от недругов их оборонять и защищать, и вольностей у них не отнимает, и велит ими владеть всем по-прежнему». После того, как Бутурлин умно сказал, что «польские короли неверные и самодержцы, а если и присягают, то потом присяги не соблюдают, а государеево царское слово твердо и несменяемо», Переяславская Рада во главе с Богданом Хмельницким присягнула Алексею Михайловичу.

Собрание в Переяславле не было, конечно, рядовым событием в истории России и Украины, но и совсем не судьбоносным моментом во взаимоотношениях двух братских народов. 8 января 1654 года в древнем местечке только начиналась торжественная процедура долговременной ратификации и легитимизации союзных договоренностей о протекторате и взаимной военной помощи двух государств. Еще только предстояло подробно обговорить и затем подписать в Чигирине и Москве союзный договор о том, что «кто был шляхтич, или казак, или мещанин и кто в каком чине перед этим был, и какое имущество имел – и всему тому быть по-прежнему; чтобы было не так, как мы были за польским королем: пока казак жив – до тех пор за ним имение, а погиб – паны поместья отбирали себе, а казацких жен и детей гнали».

Задержкой в присяге Москве Богдан Хмельницкий специально подчеркнул серьезное нарушение юридической процедуры утверждения союза царскими представителями, откровенно не посчитавшимися с действующим на Украине законодательством. Это позволяло в случае дальнейших нарушений признать Переяславскую Раду 8 января 1654 года нелигитимной.

Казаки и православные христиане устно, без какого-то либо документа, присягнули царю Алексею Михайловичу, с учетом дальнейшего обсуждения и подписания двустороннего союзного договора. Как знак покровительства Москвы Хмельницкий получил для Войска Запорожского гетманские клейноды, и переяславское дело было закончено торжественным обедом. Еще только предстояло сделать 8 января 1654 года историческим событием, соответствующим национальным интересам украинского народа. Только народ был главным для Богдана Великого и не имело никакого значения, будет ли переяславский договор личным или государственным союзом, инкорпорацией, протекторатом, вассальной зависимостью или «меньшим злом» для всех или кого-нибудь одного. Спорьте, панове, является ли вхождение одного государства в состав другого на договорных условиях соединением частей чего-то единого и целого, объединением или воссоединением, и являются ли наши народы разными или этнически близкими. Спорьте, панове, забалтывайте в очередной раз даже стратегическое дело, а я, Богдан, просто буду бороться за счастье всех украинцев до своего последнего вздоха.

10 января Хмельницкий передал Бутурлину полный реестр украинских населенных пунктов, закрепленных за полками Войска Запорожского. Через два дня гетман уехал в Чигирин, а посольство Бутурлина в Москву. Люди на Днепре смеялись над откровенной польской чушью о том, что Москва вот-вот запретит всем мужчинам и женщинам носить сапоги и черевички и обует украинский народ в лапти, и во всех семнадцати полках, с небольшими исключениями на Брацлавщине, давали присягу царю Алексею Михайловичу с радостью и надеждой, что бесконечная и кровопролитная война наконец закончится. Отказалось присягать Москве только православное украинское духовенство во главе с митрополитом Сильвестром Косовым. Через пятьдесят лет, после мятежа Ивана Мазепы, православная митрополия все же признала свое двойное подчинение константинопольскому и московскому патриарху.

Еще до отъезда московского посольства из Переяслава несколько старшин из новых прибежали к Бутурлину предать своего гетмана и даже привыкший к лицемерию посол взорвался и сказал, что предупредит обо всем Хмельницкого, который, впрочем, все знал. 17 января Украина читала новый универсал своего Богдана: «С королем ляшским я мира не подписал и если они нападут – вы наших неприятелей ляхов бейте. Царь московский, сражаясь за веру, будет нам помогать».

В середине февраля в Киев прибыли московские воеводы Федор Куракин, Федор Волконский и полковник Юрий Голицын с двумя тысячами солдат, пятьюстами стрельцов, ста конными дворянами и пятью пушками. Русские вспомогательные гарнизоны встали в стратегических украинских городах и вместе с горожанами дружно строили укрепления, выполняя царский приказ: «жителям шкоды не чинить, оборонять и в разоренье их не вводить».

Всю зиму Москва и Чигирин вырабатывали конкретные условия украинской автономии. 15 марта в присутствии гетманского посольства Самойло Зарудного царь на Девичьем Поле начал пятидневный смотр московского войска, собиравшегося на польско-литовскую войну. 27 марта и 12 апреля специально запутанный дьяками союзный русско-украинский договор в составе «Статей», «Договорных пунктов» и «Жалованной грамоты» был подписан Алексеем Михайловичем и под общим названием «О правах и вольностях Войска Запорожского, православной шляхты и народа Малороссийской Украины» отправлен Богдану Хмельницкому:

«Мы, великий государь, нашего гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское пожаловали: быть им под нашей царского величества высокой рукой по их прежним правам и привилегиям и по всем писанным и подписанным нами статьям. А буде судом Божьим случится гетману смерть, то Войску Запорожскому выбирать гетмана по прежним их обычаям самим меж себя. А новому гетману на подданство и верность нам, великому государю, присягу учинить.

Казацких имений и земель, которые они имеют, отнимать у них, их вдов и у детей не велели, а быть им за ними по-прежнему.

Войску Запорожскому нам, великому государю, и наследникам нашим служить, на наших государских неприятелей по нашему повелению ходить и с ними биться и во всем быть в нашей государской воле».

Узнав с опозданием о Переяславской Раде, король Ян Казимир, кроме сказок о лаптях и черевичках, попытался разослать по Украине свой универсал, которому никто не верил, но все над ним смеялись: «Злостный изменник наш, Хмельницкий, не удоволясь в столь лютые времена междоусобной брани вашей кровью христианской, из-за своей корысти проливаемой, предал вас в вечное мучительство московскому царю. Отступитесь от него и получите от меня награду».

В Варшаве, само собой, собрался очередной сейм, подтвердивший в очередной раз слабость короля и своеволие шляхты. Паны вдосталь поорали, побряцали невынимаемыми в битвах саблями, выпили, конечно, всю варшавскую вудку и без принятых решений разошлись по домам и маенткам догуливать, заставив своих умных соплеменников в очередной раз воскликнуть: «О, несчастное отечество, если бы можно было укоротить твою свободу!» Сенат, впрочем, послал посольства в Бахчисарай и Стамбул с денежной просьбой атаки неуемного Хмеля.

* * *

Весной 1654 года Украина слушала двадцать три «Статьи Богдана Хмельницкого» с царем Алексеем Михайловичем, которые читались народу по городам, местечкам и селам. Зиновий-Богдан Хмельницкий, «гетман славного Войска Запорожского Его Царского Величества и всея Украины Малороссийской», утвердил в Мосееве все, что хотел.

В составе Московского царства с его колоссальной самодержавной властью появилась казацкая республика с выборным, а не назначаемым гетманом, с административной и судебной системой, в которую не мог вмешиваться ни воевода, ни боярин, ни стольник». Социально-экономическая структура республики, ее внутренняя жизнь была прерогативой гетмана. Ему же подчинялась армия, почти вся дипломатия, за исключением польских и турецких переговоров. Фактически это была не автономия и не протекторат, а конфедерация царской Москвы и казацкой Украины, половина земель которой было избавлена от ужасного национально-религиозного угнетения Польши.

На казацкой Украине с правом самоуправления даже посполитые стали вольными земледельцами, потому что крепостничество de facto было ликвидировано вместе с большими имениями королят, магнатов и шляхты. Украина Войска Запорожского была для Москвы отдельным государством. Богдан в переписке с Кремлем вообще не использовал термин «Украина», но только «Войско Запорожское», оставляя себе и своим таким же мудрым, как он, преемникам возможность политического маневра при будущем объявлении независимости совсем, оказывается другой, не протекторатной страной.

Царь Алексей Михайлович официально не вмешивался во внутренние дела днепровской республики, но бояр и дьяков, пытавшихся, как всегда, набить свои бездонные карманы за казацкий счет, конечно, не унимал. Богдан презрительно отшвыривал загребущие руки из Москвы, но его волновало, что при смене гетмана или царя «Статьи Богдана Хмельницкого» должны были переутверждаться. Он понимал, что его преемник доложен был быть таким же умным и талантливым как он сам, иначе в другом случае Украину ждет гибель совсем не многочисленного казацкого войска, лучших украинцев и Руина. То, что ничего подобного Хмельницкий при своей жизни не допустит, а за то, что будет делать старшина после его смерти, он ответственности не несет, Богдана Великого не устраивало. Гетман старался сделать результаты Украинской революции необратимыми, иначе самодержавные идиоты сотрут завоеванную реками крови республиканскую свободу, и место ослабевшего народа быстро займут более хитрые и сильные. Дело, впрочем, житейское, привычное за три последние тысячи лет. Богдан попробует объединить все украинские земли, что позволит ему создать, обучить и содержать стопятидесятитысячную казацкую армию – единственную гарантию украинской государственности. Если же не успеет… Тогда Хмельницкий со своими рыцарями должен стать национальным завещанием для будущих поколений украинцев.

Богдан вспомнил львовский коллегиум и уроки утонченно-чеканной латыни. «Exoriare aligius nostris et ossis ulter» – «Пусть из наших костей родится грядущий мститель». Однако, причин для мести в будущем быть не должно!

1654–1657 годы «Не ломитесь на нашу благословенную землю – потопчу и выверну вверх ногами. Да живет наша Украина вечно!»

Богдан вспомнил львовский коллегиум и уроки утонченно-чеканной латыни. «Exoriare aligius nostris et ossis ulter» – «Пусть из наших костей родится грядущий мститель». Однако, причин для мести в будущем быть не должно!

Принятие Украины в состав Московского царства было совсем не частным делом двух государств. Уже в апреле из Кремля выехали срочные посольства в императорскую Австрию, кардинальскую Францию, республиканскую Англию, королевскую Швецию, Данию, Голландию, Курляндию, Бранденбург, Молдавию, Валахию, Трансильванию, Турцию и Крым с объяснениями причин московского протектората над Украиной. Ждать дольше было нельзя.

Отношение европейских стран к Украинской революции и вмешательства в нее Москвы было различным. Австрия отнеслась к Переяславской Раде враждебно-прагматически, Дания настороженно, Англия спокойно, на Днестре и Дунае привычно лавировали. Швеция и Голландия с удовольствием начали поставки в Москву десятков тысяч мушкетов, пудов пороха и свинца. Реакция Европы устраивала союзников – если не помощь, то нейтралитет многих европейских государств был гарантирован, потому что уже многие и многие страны благодаря Богдану Хмельницкому хорошо знали цену несусветной и ненадежной Речи Посполитой.

На новом сейме делегаты привычно разрешили королю готовить новую армию вторжения на Украину, но о Москве почему-то забыли. Великий коронный гетман Станислав Потоцкий с кварцяным войском получил приказ атаковать Киев с запада, великий литовский гетман Януш Радзивилл с литовским войском – с севера. Жолнеры, наемники и добровольцы собирались в лагерь Яна Казимира.

Станислав Потоцкий предложил не присягавшему Москве брацлавскому герою-полковнику Богуну перейти на польскую сторону в качестве нового гетмана Войска Запорожского. Иван дураку отвечать не стал, сообщил обо всем побратиму в Чигирин и стал готовиться бить вщент очередное коронное войско. Компания 1654 года началась.

Добровольцы и наемники собирались в лагерь к Яну Казимиру в Полоном, далеко к северо-западу от полупограничной Винницы. 10 марта 1654 года пятнадцатитысячное кварцяное войско Станислава Потоцкого от Шаргорода ворвалось на Брацлавщину, привычно уничтожая все живое и мертвое. Иван Богун с двумя полками закрыл полякам у Умани дорогу вглубь Украины. Жолнеры обложили город-крепость, но казаки отбивались мужественно и уже 25 марта Потоцкий осаду снял, понимая, что вот-вот будет окружен.

Кварцяное войско рассыпалось по Брацлавщине и стало вырезать украинское население поголовно. 10 апреля Богун с подкреплениями Хмельницкого разбил жолнеров, которые стремглав бежали до Каменца-Подольского, где Потоцкий, достойный сын отца-нелюдя, получил от сената Речи Посполитой награду и почести за уничтожение двадцати украинских местечек и сел с их десятитысячным населением.

Оставшиеся в живых жолнеры Потоцкого перебрались в Полонное к королю, который никак не мог собрать новую армию вторжения. Деньги на оплату войска разворовывались и солдаты не торопились умирать в долг, а шляхта, понимая, что воевать придется не в корчмах, а по-настоящему, в поход не спешила.

О Москве и обьявленной ей войне Варшава, казалось забыла. Сенат и король, впрочем, понимали, что царское войско не спеша атакует Смоленск и Великое княжество Литовское, завязнет там в боях с Радзивиллом, оба войска ослабнут и Польская Корона, окончательно подомнет под себя Литву и добьет царские рати. О Богдане Хмельницком почему-то никто не думал. Считалось, что угроза кварцяного войска и крымской орды не дадут ему отправить под Смоленск ни одного полка. Гетман знал все, но думал по-другому.

26 апреля из Москвы на Брянск вышла первая рать воеводы Алексея Трубецкого. 15 мая из Кремля во главе с царем Алексеем Михайловичем двинулось все московское шестидесятитысячное войско. Само собой, царские родственники, которых на Москве называли «сильные люди», жаловаться на которых было некому, легко добились от своего слабого государя, чтобы во главе ратей были поставлены воеводы-никчемы. Яков Черкасский и Семен Прозоровский, совершенно не знавшие военное дело. Боевые князья попали в привычный авангард. Петр Шереметев возглавил разведывательный, Михаил Темкин и Василий Стрешнев – сторожевой, Никита Одоевский и Федор Хворостинин – передовой полки.

Сам интендант-любитель Алексей Михайлович с благословением патриарха Никона «в украинских делах» не спеша двигался в середине Дворцового полка с главными любителями бюджетных денег царства Иваном Милославским и Борисом Морозовым, в сопровождении дьяков любимого Приказа тайных дел Юрия Никифорова, Томилы Перфильева, Кирилла Демидова и Василия Ботвиньева. Рати не торопились и только 1 июня добрели до пограничной Вязьмы. До Смоленска оставался еще месяц пути, и ни о какой внезапности в атаке Великого княжества Литовского, конечно, не могло быть и речи.

* * *

На очередном июньском сейме Речи Посполитой опять было объявлено посполитое рушение, но сенат, понимая, что шляхта и в этот раз умирать не пойдет, впервые в польской истории принял беспрецедентное решение продавать шляхетство за деньги и участие в войне. Армия быстро и значительно пополнилась новыми дворянами-выходцами из купеческих и городских семей, детьми богатых и разбогатевшими авантюристами. Под Смоленск, конечно, новое коронное войско не торопилось, занимаясь комплектованием хоругвей и обучением новобранцев в Полонном.

Расчеты сената и Яна Казимира на стотысячную крымскую орду, которая должна была ударить в тыл Хмельницкому и раз и навсегда решить казацкую проблему, а затем вместе с войсками короля и Радзивилла разбить царя у Смоленска, вдруг не оправдались.

Неожиданно, 30 июня, перед самым выходом из Бахчисарая в поход, хан Ислам Гирей был отравлен в своем дворце на прощальном пиру ядом такой силы, что чуть не взорвался. Хан умер почти сразу в мучениях, разбирательство, кажется, установило, что монарха отравила кухонная украинская рабыня? и орда на антиказацкую войну не пошла, увязнув до конца походного лета в выборах и утверждении в Стамбуле нового хана.

Ленивые московские бояре привычно саботировали поход на войну, боясь случайной смерти от стрелы, ядра или эпидемии. Сам царь, забывая, что вместе с отцом создал непотребную вертикаль власти? писал, что многие бояре идут «с нами отнюдь не единодушно, но с двоедушием – вот злохитренные обычаи московские!» Кричавшие «Москва, вперед» хозяева Кремля были очень недовольны начавшейся войной, опасаясь убытков, мятежа и очередного военного позора. Сыщики Приказа тайных дел доносили, что в городских посадах постоянно идут разговоры о том, что «казаки панов перебили и нам бы неплохо своих повывесть, а корень боярский вообще вывести!» Шведский посол сообщал в Стокгольм: «Здесь беспрерывно боятся внутреннего восстания и беспорядка». Крикунов забирали в Разбойный приказ и в войска, но их было слишком много.

Дело, однако, усилиями Богдана Хмельницкого, было сделано. Царь Алексей Михайлович и патриарх Никон во всеуслышание объявили, что все земли Киевской Руси в составе Речи Посполитой принадлежат Московскому царству по исконному праву предков, а значит, впереди победа и слава.

Богдан Хмельницкий отлично знал все боярские группировки в Кремле, вел переписку с некоторыми главными боярами, всегда подкрепляя свои письма финансово. Он понимал, что Алексей Михайлович верит только в то, чего бы ему хотелось и всегда отбрасывает то, что ему не нравится. Богдан видел, что царь давно болеет «манией недоверия» и отталкивает от себя тех немногих людей, которые служили ему честно.

Хмельницкий зная, что Москва и Украина говорят и еще долго будут говорить на разных политических и социальных языках, очень боялся, что недоумения между двумя странами могут перерасти в смоченные кровью обиды, в результате которых украинские республиканские взгляды надолго, на века подчинятся московским самодержавным догмам. Другого выбора в спасении народа у Богдана Великого не было. Он уже добился того, что Украина вошла в состав России со всей своей национальной государственностью, а казаки, с их наследственными правами на землю получили даже больше, чем имели московские дворяне, получавшие поместья только в обмен за военную службу. Крепостного права для посполитых на Украине уже не было с 1649 года.

Гетман чувствовал, что в Европе после союза Украины и Москвы изменился баланс сил и политические весы качнулись на восток. Богдана Хмельницкого называли в Европе «русский Кромвель» и Москва, хоть и сквозь свои самодержавные зубы, была вынуждена с этим считаться. Богдан надеялся, что сможет достучаться до царя, убедить его действовать на благо России и Украины, а не на обогащение своего окружения, но понимал, что это будет совсем не просто.

Предложения украинского гетмана нанести быстрый двойной удар по полякам на всех украинских землях и освободить их все, на боярский Кремль впечатления не произвели. Бояр и царя интересовали только захват Смоленска и Беларуси, потом видно будет. Дьяки вовсю подсовывали недалекому царю всея Руси дурацкие приказы для Хмельницкого, который тут же предупредил никакого самодержца, что никогда не будет марионеткой в руках его нетямущих дело холуев-советников, знающих только как безнаказанно и дружно набивать свои бездонные карманы чужим добром. Богдан даже продуманно взорвался и в письме царю порекомендовал его дьякам-холопам хотя бы для смеха поинтересоваться военной ситуацией на Украине, а не пихать на исполнение государю лишенные смысла указания, направленные не на благо государства, а только на зарабатывание денег царскими приближенными и их бесконечным окружением.

Дьяки и бояре заявили Алексею Михайловичу, что Хмельницкий нагло и нечестно показывает всей Европе, что он умнее и талантливее самого великого государя и подсунули ему на подпись написанную корявым языком грамоту, которую предложили разослать по Беларуси и Украине: «Вооружились мы со многими ратными людьми на досадителей и разорителей святой восточной церкви греческого закона, на поляков, дабы через нас господь месть сотворил. И вы бы, православные христиане, прежде нашего царского пришествия разделение со злыми поляками сотворили и верны нам учинились, и тогда будут сохранены от воинского разорения дома и достояния ваши!» Некоторые белорусские местечки послушались царского «прелестного письма» и подняли мятежи, но помощь от Москвы, конечно, не получили и тут же были вырезаны хоругвями Радзивилла, по шляхетной традиции каравшего виновных и невиновных.

В начале июня далеким кружным путем к Хмельницкому прибыло посольство из Швеции, в которой свою сестру Христину на троне сменил воинственный Карл Х Густав, который с маху заявивший, что его утомили претензии на корону никчемного Яна Казимира Вазу, которые поддерживает сенат Речи Посполитой. Гетман и послы обговорили план совместных действий рождающейся антипольской коалиции и уже в августе шведский экспедиционный корпус начал перебрасываться в Лифляндию и Эстляндию, готовя удар по Польше с севера, само собой, с захватом Балтийского побережья.

Огромное московское войско, прибывшее в Смоленску 1 июля, уже месяц неудачно осаждало город, очевидно дожидаясь, когда литвины Радзивилла ударят по нему с фланга и тыла, отрежут от Москвы и разобьют. Чтобы не допустить подобного, по приказу Хмельницкого двадцатитысячный казачий корпус Ивана Золотаренко быстрым маршем от Чернигова вошел в Великое княжество Литовского и принял на себя войско Радзивилла, оставив царя и его рати один на один со Смоленском.

12 августа под Шкловом казаки вместе с отрядом Трубецкого разнесли хоругви литвинов, и Радзивилл, потерявший пушки и знамена, привычно унес ноги к Вильно. 13 августа казацкие полки вошли в открытые ворота Гомеля и в течение последнего летнего месяца заняли Могилев и даже Полоцк, а затем вместе с московскими полками ворвались в хорошо укрепленную Оршу. К началу сентября Смоленск был полностью отрезан корпусом Золотаренко от Великого княжества Литовского.

После переговоров с осаждавшим город царем, польский и литовский гарнизон Смоленска с оружием оставил замок, и 23 сентября 1654 года Алексей Михайлович торжественно въехал в древний русский город, тут же с удовольствием объявив в указе, что теперь он не только великий государь, но и «Великие и Малые и Белые Руси самодержец». Две недели московское войско пило за произошедшую вдруг победу.

Хмельницкий, отчетливо понимая, что не в коня корм, опять предложил Алексею Михайловичу двойным ударом из Беларуси и Украины разбить Польшу, закончив войну сразу в 1654 году. В ответ за уставшего царя дьяки ответили, что военная компания первого года войны закончена. 7 октября опохмелившееся московское войско, оставив гарнизон в Смоленске, спокойно ушло домой.

Богдан не удержался, понимая, что все опять возвращается на круги своя, и громко заявил, что сильным людям в Кремле реальное положение дел на Украине до лампады, им нужны только длительные заказы на военные поставки, а что касается московского войска, то «кулак не тем дорог, что машет, а тем, что бьет!» Царю доложили о дерзости его гетмана, но уставший от похода Алексей Михайлович привычно ответил: «Хмельницкий, старый лис, до того исхитрился, что когда-нибудь своей хитростью сам себя посадит на цепь».

В Чигирин для присяги Хмельницкому приехали четыреста белорусских шляхтичей и мещан, желая быть со своими городами в составе державы Войска Запорожского, а уж через нее в составе России. Тут же разгорелся и первый скандал меду царем и гетманом, быстро, впрочем, отложенный на время.

* * *

Московские рати благополучно ушли на зимние квартиры, но для Украины военная компания 1654 года совсем не закончилась. С августа Хмельницкий с полками стоял напротив королевского лагеря в Полонном, у Бердичева, прикрывая Украину от новой армии вторжения с запада и опасаясь нападения татар с юга.

В Крыму, наконец, появился новый хан Мухаммед Гирей и новый польско-татарский союзный договор был утвержден в Стамбуле подкупленным Варшавой главным визирем турецкого султана, приказавшему ханству повернуть оружие против казаков. Хан вышел из Перекопа с пятидесятитысячной ордой, оставив сына собирать неуспевавшие в поход чамбулы, и с похода послал письмо Хмельницкому, которому предлагал разорвать союз с царем: «Какая тебе от Москвы корысть? Они в лаптях ходят, а вы с ними дружите. Ты, Хмельницкий, слушай только хана, а больше не слушай никого. Я твой добрый брат, только отступи от Москвы. Или мы с королем сегодня пойдем на вас, а завтра на Москву».

Гетман, видя, что король с армией двинулся на юг к Тернополю поближе к орде, направляющейся к Умани, отступил к Белой Церкви, избегая страшного двойного удара с фланга и тыла. Богдан спокойно ответил новому хану: «Хватит писать неправду! Пусть вас бог судит. Мы будет защищать Украину от вас и поляков вместе с Москвой».

17 октября тридцатитысячная армия вторжения во главе с великим коронным гетманом Потоцким, польным гетманом Ландскоронским и коронным обозным Чарнецким без предусмотрительно вернувшегося в Варшаву короля от Бара и молдавской границы вошла на многострадальную Брацлавщину. Жолнеры и наемники с удовольствием писали в Варшаву, что отправились «на истребительную прогулку по Украине и от рубки украинцев у них уже и руки устали, потому что как только мы входим в местечко или село, то истребляем в них все хлопство, остальное довершает огонь». Завалив Брацлавщину трупами, убийцы в польской военной форме, устав рубить ни в чем не повинных людей, начали просто сжигать их и душить угарным газом.

В ноябре армия вторжения встала у небольшой крепости Буши-Яруги под Могилев-Подольском, где при штурме встретила отчаянный отпор шести тысяч казаков и десяти тысяч жителей, погибших все до одного и успевших взорвать пороховой погреб, взрыв которого похоронил под обломками многих оккупантов. К концу 1654 года Брацлавщины не стало, в двухсот семидесяти городах, местечках и селах погибли более двухсот тысяч жителей, почти столько же были уведены на арканах в Крым и это был свирепый, безжалостный и безусловный геноцид украинцев Польской Короной, освобождавшей богатые черноземы пятнадцатиметровой глубины для новых, покорных переселенцев. Оставшееся в живых население уходило к Хмельницкому и на Слобожанщину, а Станислав Потоцкий универсалом объявлял Украине, что если она не покорится, то коронное войско сделает ее сплошной Бушей. Гоноровые шляхтичи с удовольствием рассказывали товарищам, как они топили женщин и детей, спрятавшихся в пещерах вокруг Буши, и не слышали за панским гоготом, как раскатывается от Днепра грозный казацкий рык: «Горе тебе, Польская Корона, ибо ты получишь все, что тебе причитается».

Богдан Хмельницкий уже не мог прикрыть все украинские земли от безжалостного нападения с запада и юга. Двадцатитысячный корпус Ивана Золотаренко держал Беларусь и готовился действовать совместно с московскими и шведскими войсками. Десять тысяч казаков во главе с Иваном Богуном дрались в Брацлаве, мешая польскому прорыву к Киеву и Днепру. Тридцать тысяч казаков самого Богдана от Канева и Черкасс готовились перехватывать пятидесятитысячную крымскую орду, готовую ворваться на Украину от Днестра до Буга и устроить в ней мгновенный погром. От пули польского снайпера, пущенной с колокольни, погиб геройский и талантливый Иван Золотаренко и у Хмельницкого почти не оставалось полковников-побратимов, «участников знаменитого «совещания в роще». Шестьдесят тысяч старых и новых казаков – это было все, что мог противопоставить гетман уже пятидесятитысячной польской армии и стотысячной орде Мухаммед Гирея, к которому сын привел огромные подкрепления.

Довольный Потоцкий объявил, что союзные польско-татарские войска идут на Киев и Хмельницкому конец. 8 декабря коронное войско атаковало корпус Богуна в Брацлаве, было с большими потерями отброшено и начало окружать город. Богун тут же отступил через Буг, сжег за собой мост и встал у Умани. Поляки, рвавшиеся на Украину с татарами с юга-запада, остановились в Ладыжине и Тростянце и тут же вырезали в яростно защищавшемся местечке Демовке четырнадцать тысяч казаков и мирных жителей вместе с семьями.

10 января 1655 года польское войско с запада подступило к Умани, ставшей центром обороны Украины. С юга от города уже стояла крымская орда Мухаммед Гирея. Сто пятьдесят тысяч солдат и татарских всадников не спеша готовились враз стереть десять тысяч казаков Богуна и затем взять Киев. Они, конечно, не знали, что дождавшийся в Корсуни десятитысячный московский корпус Шереметева Богдан Хмельницкий с тридцатью тысячами своих витязей уже тихо и незаметно стоит к северу от Умани, у Жашкова, готовя разгром втрое большей армии оккупантов и слушая, как дрожит у небольшого городка Охматова ожидающая ужасную битву украинская земля.

В свою новую армию вторжения Польша смогла собрать только десять тысяч немецких наемников. Еще осенью Богдан обнародовал скопированную тайной стражей переписку Варшавы и Бахчисарая, и европейские газеты перепечатывали неофициальный ответ хана на предложение сената за деньги и пленных атаковать Украину: «Пока мы дружили с казаками, мы наполняли Крым невольниками. А теперь мы что возьмем, воюя за поляков против казаков? Когда казаки бились за свободу, нам доставался ясырь. Когда будем биться за поляков, нам не будет такой выгоды. Да и гордые шляхтичи никогда не будут биться для нашей пользы».

Вся христианская Европа говорила о том, что Речь Посполитая платит деньги мусульманскому Крымскому ханству за разбой и разрешает уводить население в плен. Во многих странах общество было возмущено тем, что Польша специально стравливает между собой христианские народы и наводит на них неверных. В Речь Посполитую сразу же сократился поток наемников, потому что в польской армии стало позорно служить даже за деньги. Богдан Хмельницкий громко заявил, что алчная Варшава лезет за человеческими жизнями, как жаба на сыпучую кучу, а иностранные послы из Чигирина писали в докладах начальству, что когда поляки униженно просили у союзных теперь татар вернуть им без выкупа из Крыма своих пленных, то получили из Бахчисарая презрительный ответ: «Бессмысленно и говорить о том, что взято саблей».

По приказу Хмельницкого запорожцы разнесли турецкий Измаил с округой, и главный визирь заявил на Диване в Стамбуле, что «лучше ладить с этим воинственным народом». Послы Богдана передали Мухаммед Гирею письмо: «Уже много лет Черное море не видело казацких чаек. Будет ли вам хорошо, если вы разорвете наш союз? Вы ели хлеб-соль с нами и были в покое. Мы на поляков не нападаем, мы на своей земле стоим твердо. Это они любыми способами хотят нас искоренить. Бог им не поможет!»

Получив под Уманью грозный окрик из Стамбула и угрозу разгрома Крыма от Хмельницкого, Мухаммед Гирей надолго задумался. Пусть поляки и казаки в этот страшный мороз сами режут друг друга. А орда… Там видно будет. Как бы не оказаться изгнанником на султанском Родосе или не взорваться от яда, или казацкой сабли. Хан еще немного подумал и передал Потоцкому, что орда пойдет в атаку на Умань сзади жолнеров и наемников, и великий коронный гетман со скрипом согласился не желая, как до этого Хмельницкий, получить удар в спину. Тут же узнавший обо всем Богдан громко заявил на весь Днепр: «Бачили польские очи, что куповали». Коронное войско в двадцатиградусный мороз ринулось на Украину почти без татарской конницы. Там видно будет.

Богун укрепил Умань кроме крепостных стен еще двумя линиями рвов и валов и обильно полил их водой, превратив их в неприступные ледяные горы. Потоцкий приказал обстреливать город разрывными гранатами, чтобы вызвать пожар, но казаки и горожане закрыли крыши многих домов мокрыми шкурами и холстами, и в помощь витязям пошел бесконечный снег. Поляки разбили пушками первый вал и ворвались в передовой ров, где тут же были убиты подготовленной резкой атакой с двух сторон. Первый день штурма закончился ничем, а вечером поляки узнали, что к северо-востоку от Умани встало небольшое войско Хмельницкого, обозначившего себя в надежде, что великий коронный гетман сделает глупость и пойдет на второе слабейшее его армии казацкое войско, оставив у себя в тылу в блокированной Умани корпус Богуна, который, конечно знал, что надо делать в подобных случаях.

Потоцкий сын своего отца, разумеется, глупость сделал. 17 января польская армия вторжения, оставив у Умани заслоны, через знаменитое Монастырище пошла к Охматову, небольшому местечку в нескольких километрах от Жашкова, прикрытого Полтавским полком. Восточнее городка, у села Багва их встретил укрепленный табор Хмельницкого, планировавшего уничтожить армию вторжения в затяжных оборонительных боях и партизанской войне, нейтрализовав Мухаммед Гирея золотом и страхом казацкой мести. Хан, впрочем, не возражал. Результат похода – это добыча, остальное, как получится.

* * *

В ночь на 18 января в небывалый тридцатиградусный мороз на большой равнине началась ожесточенная трехдневная Охматовская битва. Хмельницкий, не имевший преимущества в воинах, привез под Умань очень много пушек, почти все из которых были установлены на обитые железом возы. Три дня от непрекращающихся выстрелов содрогалась украинская земля, дав смертной равнине имя Дрожиполья.

На снегу, в мороз, в темноте при вспышках ружейных и орудийных залпов, шла колоссальная рукопашная битва-резня на возах. Противники, бросив оружие, рвали друг друга зубами, яростные стрельцы Шереметева, с похода попавшие в небывалую еще для них бойню, умело отбивались оглоблями. Богдан выстроил полукругом у одной из сторон табора пятьдесят передвижных пушек, позволил польским тысячам прорваться внутрь табора и в минуты положил их там всех, мгновенно закрыв прорыв подготовленными возами, из-за которых сразу же в лоб жолнерам ударили десятки фальконетов.

К рассвету бой затих. Потоцкий попросил Мухаммед Гирея окружить казацкий табор с трех сторон, чтобы взять его измором и штурмом. Хан казаков окружил, но на штурм не пошел, глядя, как два дня 19 и 20 января, Хмельницкий умело сокращал бросавшуюся на него с южной стороны табора польскую армию, поставив ряды скованных рядами возов даже друг на друга и выложив перед ними высокий вал обледенелых трупов жолнеров и наемников, погибавших уже тысячами.

На третью ночь боя из Умани вдруг вырвался десятитысячный корпус Ивана Богуна, с тыла ударил по польской армии, разрезав ее в минуты, как острый нож режет заиндевевшее коровье масло, перебил еще несколько тысяч оккупантов и прорвался к Хмельницкому. Богдан пропустил в табор за геройским Иваном и его отчайдухами рвавшихся за ними жолнеров и опять перебил их большое количество, возглавив контратаку вместе со своим побратимом.

Если бы не стотысячная, хоть и пассивная орда Мухаммед Гирея, с новой польской армией было бы закончено 21 января 1655 года. Вынужденный защищать табор со всех четырех сторон, Богдан поставил свою конницу внутрь возов и прямо в передвижной крепости атаковал пораженного Потоцкого, загоняя его под удар свежего Полтавского полка Мартына Пушкаря из Охматова, находившегося в нескольких километрах от Багвы.

Два дня, 21 и 22 января, пришедшие в бешеную ярость польские хоругви контратаковали неумолимо надвигающихся на них казацкие возы, теряя и теряя солдат под залпами сотен хмельницких орудий. В ночь на пятый день битвы у села Буки в тыл и фланг армии вторжения из Охматова ударил Полтавский полк, тут же поддержанный конной атакой Хмельницкого. Утром 23 января до великого коронного гетмана Речи Посполитой, наконец, дошло, что еще через пять дней такого сражения у него кончатся жолнеры и наемники.

Потоцкий, Ландскоронский и Чарнецкий поняв, что из пятидесятитысячной армии они положили в долгожданный чернозем уже больше ее половины, включая почти всю наемную немецкую пехоту, невиданное жалованье которой, разумеется, не пропало даром, рванулись с полузамерзшими хоругвями назад, ко Львову. Грабившая всех и вся орда двинулась к Перекопу, но была нагнана и разбита усиленной войсковой группой Ивана Богуна, отбившего захваченных украинцев и взявшего в плен более трех тысяч татарских воинов. Мухаммед Гирей все же сумел влететь на Крымский полуостров впереди своих чамбулов.

Сумасшедшая битва на Поле Дрожи под Ахматовым закончилась и ошарашенный увиденным воевода стрелецкого вспомогательного корпуса боярин Шереметев все никак не мог изложить увиденный ужас и геройство в донесении царю Алексею Михайловичу. Впоследствии участвовавшие в сражениях вместе с казаками стрельцы стали самой боеспособной и отважноя частью очень рыхлого и плохо управляемого московского войска.

К началу февраля 1655 года на Украине закончилась военная компания 1654, переяславского года. Через месяц, в марте, началась новая война на Днепре.

Татарские чамбулы разбойничали между Каменец-Подольским и Могилевом-Днестровским, злобные польские хоругви от Шаргорода вырезали и вырезали все еще оставшееся живое и грабили мертвое, с удовольствием слушая истерические вопли из Варшавы о том, что «лучше пусть все на Украине обратится в прах, нежели отчизна будет в постоянном страхе от этих мятежников.

Как львы, измученные непрерывными боями казаки били и били и били прорывавшихся и прорывавшихся и прорывавшихся на Украину оккупантов и их наемников и польские очевидцы писали в Варшаву, что «особенно страдала пехота – одни замерзли, другие побиты, третьи умерли, четвертые убежали, а оставшиеся терпели нужду». Весной 1655 года Польской Короне, переставшей опасаться мороза, предстояло новое заслуженное испытание. На нее надвигался Потоп.

В мае 1655 года в Белую Церковь из Москвы подошел новый корпус воевод Бутурлина и Ромодановского, сменивший стрельцов Шереметева. Сам Алексей Михайлович с главным войском двинулся в Беларусь, действуя на линии Смоленск – Гродно. В июле московские рати взяли оставшиеся, наконец, без войска Вильно и вошедший в столицу Великого княжества Литовского счастливый Алексей Михайлович, «самодержец Великие и Малые и Белые Руси», тут же добавил в свой бесконечный титул «великий князь Литовский».

Хмельницкий, однако, продолжавший держать в Беларуси двадцатитысячный корпус Ивана Нечая, и вставший в мае с полками на линию Белая Церковь – Брацлав – Каменец, уже больше не оставался с поляками и татарами один на один. В апреле 1655 года Польскую Корону атаковала Швеция.

В ответ на страшный шведский удар с севера Ян Казимир обратился к Украине с универсалом, в котором обещал ее, может быть, простить, если она изменит Хмельницкому. В польско-литовском обществе вполне обоснованно стали считать своего короля идиотом, отчетливо сознавая, что Речь Посполитая, уничтожая все на своем пути, уничтожает и себя. Туда и дорога.

К середине XVII столетия Балтийское море уже можно было бы называть Шведским озером, если бы не польское побережье у Гданьска-Данцига и устья Вислы. Участвовавшая в Тридцатилетней войне шведская армия была великолепно вооружена, снаряжена, опытна и имела талантливых полководцев. Объявив войну Речи Посполитой, шведский король Карл Х Густав во главе пятидесятитысячной регулярной армии в начале лета 1655 года ворвался из Померании в Польшу, взял ее балтийское побережье и за три месяца почти полностью занял Речь Посполитую, без боя войдя 8 сентября в сдавшуюся гоноровую Варшаву и 1 октября в Краков.

Вместо того, чтобы отбиваться от шведов, коронное войско Станислава Потоцкого по приказу короля и сената отупело стояло у Львова, очевидно ожидая, когда же его разобьют казаки Богдана Хмельницкого. На рассвете 18 сентября 1655 года в урочище Каменный Брод при Слонегородке хлопцы Запорожского Войска неожиданной атакой по сделанному за ночь мосту через озеро выманили на себя всю польскую армию и стерли ее ударами с флангов, взяв почти все коронные знамена. Пройдя за месяц через Замостье и Хелм, 15 октября украинский гетман вошел в открывший ему ворота польский Люблин, впервые в Украинской революции перейдя польскую границу. Богдан освобождал и собирал под свою булаву все украинские земли, устанавливая казацкое управление на Подолии и Волыни. Под Бучачем он загнал в Серет тридцать польских хоругвей, города сами открывали перед ним ворота, а гарнизоны переходили на его сторону, даже выдав Хмельницкому брата великого коронного гетмана Павла Потоцкого, отосланного гетманом в Москву в подарок Алексею Михайловичу.

Универсал Богдана Хмельницкого читала вся Речь Посполитая и Европа: «Нет больше надежды полякам, у которых нет никакого войска, и Речь Посполитая это заслужила, потоптав права божеские и человеческие. Украина теперь там, где есть казацкие сабли!»

Беда пришла откуда не ждали. Тут же после объявления универсала Карл Х Густав легко нарушил договор с Хмельницким не трогать и не претендовать на украинские земли. Срочное шведское посольство из Кракова в Люблин предъявило гетману королевские права на Галичину и Волынь, угрожая войной в случае неповиновения. Сцепив зубы, угрюмый, как и весь последний год, Богдан развернул свое всегда победоносное войско домой. Как лев, великий стратег и воин дрался и боролся за всю любимую Украину с Польшей, Крымом, Москвой и Швецией и рвал, рвал, рвал свое золотое сердце.

Грустно ехал Богдан во главе отряда характерников и семитысячного отборного отряда, отдельно от главного тридцатитысячного казацкого войска и корпуса Шереметева. Он, конечно, знал, что от Каменец-Подольска ему наперехват быстро двигается пятидесятитысячная орда Мухаммед Гирея. Гетман нашел прекрасную позицию между Зборовом и Тернополем у местечка Озерная и попросил тайную стражу аккуратно сообщить хану, что он двигается отдельно от всего войска. Только что гетман получил письмо Мухаммед Гирея, требовавшего оставить ему весь московский корпус на расправу, за что хан пропустит его домой. Богдан прочитал письмо ехавшему с ним боярину, предупредил, что на рассвете гетмана, штаб Шереметева с семитысячным казацким прикрытием и тысячей стрельцов атакует вся крымская орда и приказал готовить круговую оборону, зная, что по его приказу характерники уже тихо заводят в тыл Мухаммед Гирею все главное казацкое войско. Казаки молча готовились к очередной несусветной битве.

Утром 9 ноября маленький табор гетмана окружила и атаковала довольная орда. Не сумев прорвать фантастическую круговую оборону Богдана на холме за весь осенний день, татары легли спать. Через несколько часов двойным ударом уставшее войско Мухаммед Гирея было разнесено в щепки огромной казацкой засадой, отчаянно и яростно рубившимися плечом к плечу казаками и стрельцами, усеявшими урочище у реки Гнилая Липа горами ордынских трупов.

Потрясенный проигранной победой Мухаммед Гирей не рванулся к Перекопу, но потребовал личной встречи с Хмельницким. Хан с гвардейцами-сейменами и гетман с характерниками встретились на виду остатков орды и казачьих полков.

На вопрос возбужденного хана:

– Зачем ты объединился с москалями, а не с нами? – Богдан мудро и громко ответил на всю Украину и Крымский полуостров:

– Вспомните, сколько вы получили от нас выгод и сколько вы увели пленников, за которых получили выкуп. Вы теперь свободно плаваете по Черному морю, не страшась казаков. Вы, ходившие в овчинных тулупах, теперь ходите в златотканых одеждах по милости казаков. Чем вы за это нам заплатили? Дня не хватит перечислять все ваши коварства и оскорбления, но я припомню их тебе, чтобы ты увидел, что я тебя не боюсь.

Под Брестечко хан постыдно бежал с поля сражения и задержал меня – и я погубил войско и в один день уничтожил мои прежние победы! Такова ваша татарская дружба! Из-за хана мы допустили ляхов на Украину, на нашу погибель.

Вспомни Жванец. Казаки принудили бы поляков признать свое отечество свободным и был бы конец войне, и остались бы целы города, села и люди. Это вы, понимая, что если мы с поляками помиримся, то вам нельзя будет вольно ходить в Речь и пленить христиан, как скотов бессловесных, помешали нашему союзу, предлагая полякам отдать нас на поругание и погибель. Вы всегда мешали нам примириться для того, чтобы самим терзать Польшу и Украину!

Растерявшийся от гетманской правды недобитый Мухаммед Гирей почти сорвался:

– Ты дерзок с монархом. Не забывай, я могу захватить тебя! – и мгновенно получил ответ Хмельницкого:

– Я, Богдан, равный тебе народный вождь. Захватывай, и мои воины тут же разорвут тебя на куски!

– Ты обезумел, на кого пошел? Или у тебя войска больше, чем было у всех русских князей, которое хан Бату истребил и потом веками владел Киевом?

– Твой ум омрачила гордыня. Ты хочешь меня устрашить, как малолетнего хлопца? Интересно, помогут ли тебе бывшие сильными Сибирское, Казанское, Астраханское ханства? Где они? Почему не помогают? Потому что они давно под властью Москвы. Ты хвалишься Батыем? Война надобна обоюдоострому мечу: полученное Батыем – потеряно Мамаем!

Впервые возвращавшаяся в Крым побитая орда не вела с собой на арканах ни одного пленного.

Положение Речи Посполитой было катастрофическим. Потерявший Варшаву, Краков и Вильно Ян Казимир унес ноги к королевской родне в Силезию, а королята и шляхта во главе с Потоцким и Радзивиллом дружно присягали шведскому Карлу Х Густаву, усаживая его на польский трон на условиях сохранения религиозных и гражданских прав населения. Независимым в огромной стране оставался только Ченстоховский монастырь, в котором сидел Стефан Чарнецкий, охранявший святыню польского народа. Из Силезии Ян Казимир прислал к Хмельницкому магната Любомирского, предлагая Украине автономию, а казакам – шляхетство и поместья за военные подвиги во славу Польской Короны. Богдан молча дал почитать послу копию его королевской инструкции, где Ян Казимир приказывал Любомирскому после Чигирина тут же ехать в Бахчисарай и натравливать хана на Украину. Ответ мудрого Богдана Хмельницкого позорному Яну Казимиру стал широко известен в Европе:

«Цена польскому королю и его обещаниям грош! Вы, шляхта и нобили, не держите слова, данного хлопским схизматам. Где королевское исполнение его обещаний? Шляхта издевалась над нами и презирала вынужденное бессилие посполитых, вызвав всеобщую ненависть украинцев, людей, более всего склонных к спокойствию.

Обманув нас столько раз, король хочет мириться? Поздно! Было время, когда в огромном здании Речи Посполитой мы вместе наслаждались счастьем и радовались нашим общим успехам. Казаки отклоняли от королевства грозящие опасности и принимали на себя удары варваров. Тогда страна процветала и сияла счастьем в глазах всех народов, которые ей завидовали. Никто не брал добычи с Польского Королевства, но куда только польские войска шли вместе с казацкой силой, то везде торжествовали и пели победные песни. Затем нобили, называющие себя королятами, начали нарушать нашу свободу и стали бить нас по голове. Мы, когда нам сделалось больно, начали кусаться. Тогда и случилось, что и нас большая часть посечена, и королевских сынов немало пропало. С этих пор, как только придут нашим народам на память страшные бедствия, нанесенные друг другу, тотчас возникнет такое негодование, что все будут готовы размозжить друг другу головы. Если и начнем мириться, то от любой малейшей причины не доведем дело до конца.

Между нами – смерть сотен тысяч наших братьев и этот гнев не унять! Самым разумным будет, если Польша откажется от украинской земли, которая по-прежнему в силу географического положения будет защищать ее от басурман. Но я хорошо знаю, что даже если в Польше останется только сто шляхтичей, они никогда не откажутся от своих притязаний к чужому добру. И я также хорошо знаю, что пока казаки держат в руках оружие, они никогда не откажутся от свободы и не отдадут свою землю никому. А потому – прощай, Польша! Живи в своем доме, как тебе угодно, а мы будем в своем.

Я ухожу домой и оставляю Люблинское и Белзское воеводства. Пусть король возвращается и ведет переговоры с Москвой и Стокгольмом. Казаки не пойдут против Польши, если она признает независимость Украины, как только что Испания признала независимость Голландии. Но я знаю, что это исключено. Ни король, ни этот пыхатый сейм подобного никогда не сделает”.

Увидев, что шведский король ничем не отличается от своих польского и московского монарших собратьев, Хмельницкий отчетливо понимал, что еще ничего не кончилось. Гетман всеми силами пытался спасти всю соборную Украину в этом несусветном международном кубле и видя, что вот-вот науськанная Варшавой Москва сцепится со Швецией из-за Балтийского побережья, и он никогда не сможет объяснить Кремлю, что выход России на Балтику легко может обеспечить создаваемая славянская сверхдержава почти сразу же после своего становления. Богдан все же немного успокоился. Он искал и не находил способа, которым умиравшая Речь Посполитая сможет заставить Москву плясать польский краковяк в международных делах себе во вред. Дай бог, пронесет очередную беду мимо нашей хаты.

Не пронесло.

Швеция предложила Москве разделить Речь Посполитую, предлагая ей намного более выгодные условия, чем те, которые Москва получила через двенадцать лет кровавой войны по Андрусовскому миру 1667 года с Польшей. Стокгольм сразу же признал за Кремлем права на Украину и Беларусь, за что предлагал Москве признать и его захват всего Балтийского побережья, включая устье Вислы. Уже весной 1655 года Россия могла взять под свой протекторат все украинские и белорусские земли, объединив их в национальных автономиях и создать невиданную по территории и мощи Славянскую конфедерацию во главе с Кремлем.

Алексей Михайлович, самодержец с совсем короткой памятью, никогда не был крупным политическим деятелем, а уже о его боярском и дьяческом окружении говорить было просто стыдно. Тусклое государственное небо Москвы еще со времен Ивана IV Ужасного почти не озаряли талантливые звезды не только стратегического, но даже и тактического масштаба. На уступавший в отрицательном профессионализме своему собрату Яну Казимиру, царь даже не мог элементарно оценить колоссальные выгоды создания грандиозного славянского государства, а уж окружавшие его родственные «сильные люди», в основном нравственные уроды, беспокоились только об увеличении личной прибыли и влияния, для получения еще большей личной прибыли, но совсем не государственным благом.

Всегда действовавший быстро, энергично и решительно, Богдан в холодной ярости тонул в вязких и бездельных московских берлогах, отправляя и отправляя умные посольства к неделящему свою власть ни с кем кремлевскому самодержцу, но всегда в сопровождении особых гонцов с подарками к царским «сильным людям» для того, чтобы они не то, чтобы помогали, но просто не мешали его украинским планам. Украино-российское союзное колесо скрипело и проворачивалось вокруг своей оси, потому что государственным боярам и дьякам всегда было мало.

Удар из Москвы пришел неожиданно-ожидающе и кремлевская тупость в союзе со шведской глупостью помогла псевдореспублике на Висле возродиться из небытия.

Вместо того, чтобы вежливо укрепляться на польском троне с помощью лояльного отношения к своим новым многомиллионным подданным, Карл Х Густав очень быстро ухитрился восстановить их против себя. Шведский король во всеуслышание заявил полякам, что «только его сабля будет писать законы побежденным», и в помощь своему монарху шведские солдаты начали оскорблять костелы.

Пытаясь погасить последнюю независимую часть Польши и ее религиозную святыню, шведы напали на Ченстохов и воззвания Стефана Чарнецкого из монастыря с чудотворной иконой Богородицы подняли народ. Католики-поляки атаковали протестантов-шведов и вынесли их короля вместе с армией из столичной Варшавы в Пруссию уже весной 1656 года, вытерпев северных захватчиков только девять месяцев.

К маю 1656 года Стокгольм прислал в Чигирин несколько посольств с предложениями о совместных действиях против всех, при этом отказываясь наотрез признавать Украину независимым государством, но только юго-восточной частью Речи Посполитой, которая вот-вот опять будет принадлежать шведскому королю. Внешне невозмутимый, как скала, Богдан Хмельницкий совсем не забыл, как Карл Х Густав не дал ему объединить всю Украину под гетманской булавой, но со шведскими послами был безукоризненно вежлив, не желая ссорится с каким-никаким варшавским недругом.

Гетман направил посольство в Стамбул, которым еще раз объяснил турецким визирям, что объединился с Москвой потому, что не мог выдержать двойную атаку Польши и Крыма. Богатое казацкое посольство встретили на Босфоре очень доброжелательно и Богдан активно использовал турецкие и шведские переговоры, как противовес польским и московским делам, хорошо понимая, что реальной помощи Украинской революции не окажет никто. На очередное предложение о дружбе и войне с Москвой от вернувшегося из Силезии в Варшаву Яна Казимира, Богдан прогремел на всю Речь Посполитую:

– Каково же безумие короля и сенаторов! Вы, грозившие в прошлом году истребить нас одним ударом, хотите использовать для своей защиты нашу кровь! Довольно считать нас глупцами, смотрите, наконец, не на восток, а в зеркало. Пусть знает вся Польша, что мы не войдем с ней в переговоры, пока она не откажется от Украины. Пусть поляки официально объявят нас свободными, и тогда мы будем жить с ними, как друзья и соседи, а не как подданные и рабы, и напишем наш договор на вечных скрижалях. Я знаю – пока в Польше будут властвовать королята и их шляхта – не быть миру между украинцами и поляками!

Самодержавному царю Великие и Малые и Белые Руси и великому князю Литовскому хор придворных бояр и дьяков час за часом, день за днем и неделю за неделей дружно пел в уши, что Алексей Михайлович вот-вот без особых усилий станет монархом огромного вселенского государства, равным Александру Македонскому, Юлию Цезарю и Тамерлану. Сенат, понимая, что вскружить и задурить голову не стратегическому царю не трудно, начал быструю и очень короткую интригу с Кремлем, в котором давно полюбили совершать политические глупости.

В декабре 1655 года союзное Польше посольство Австрии привезло в Москву совсем неконкретные предложения царю Алексею Михайловичу стать кандидатом в претенденты на трон Речи Посполитой, который не собирался освобождаться еще десятки лет, до совсем не скорой смерти короля Яна Казимира. Шестым участником избирательной компании можно было стать в случае объявления войны Швеции и охлаждения к Украине. Даже рассматривать подобную несусветную чушь было верхом политической тупости, но недалекому Кремлю сказка о невозможном почему-то понравилась.

Невероятно, но вместо создания великолепной и могущественной до невозможного Славянской конфедерации во главе с Россией, царь и Боярская Дума, находясь в твердом уме и трезвой памяти, легко на весенних 1656 года переговорах в Вене согласились с несоглашаемым, в очередной раз подтвердив в Европе свою репутацию необразованных и недалеких варваров, не имеющих чувства реального.

После того, как Москва за иллюзию польского трона согласилась воевать со Швецией, австрийские посредники вдруг заявили, что Кремлю хватит Смоленска и того, что он сможет отвоевать на Балтийском море, а Украину и Беларусь придется почему-то вернуть Польше. Царю и великому государю беспокоится не надо – ведь когда-нибудь он встанет во главе Речи Посполитой и все будет в его самодержавной державе.

Никакие московские дипломаты не поняли, что на переговорах было произнесено главное и не обратили на эти слова о славянских соседях внимания. Главное – иллюзия достижения невозможного и политическая реальность здесь ни при чем!

Заключив перемирие с Речью Посполитой и не получив от Австрии и Польши никаких гарантий насчет варшавского трона, 17 мая 1656 года рыхлая Москва гордо объявила войну Швеции. Через неделю уже готовые рати во главе с царем двинулись к Риге. Кремль в очередной раз хотел откусить больше, чем мог проглотить, потому что давно уже потерял чувство меры.

Алексей Михайлович еще в Москве заявил, что идет спасать свою будущую отчизну Речь Посполитую от посягающей на нее Швеции. Самодержцу сказали, что в войне ему помогут Дания и Курляндия и царь с удовольствием принял желаемое за действительное. Ему, правда, не сказали, что Дания нападет на Швецию почему-то только через год, когда все уже будет кончено, будет быстро разгромлена и потеряет часть своих земель, а помощь Курляндии окажется символической. Но так называемый Тишайший не мог анализировать ситуацию даже на два шага вперед.

Московское войско шло на Ригу все лето и тут же по приходу завязло в осаде почти навсегда. Простояв под городом до середины октября и потеряв от болезней двадцать тысяч воинов из ста, Алексей Михайлович, больше никогда не ходивший в военные походы, снял позорную осаду и во главе разбегавшихся кто куда ратей вернулся в Москву, само собой, потеряв все достигнутое в Прибалтике и Великом княжестве Литовском за две последних военных компании. Современники писали, что еще пять лет на дороге от Риги к Полоцку «лежали кости не похороненных русских в ямах, полных трупов, почти не прикрытых землей». Европа смеялась, слушая шведских дипломатов, говоривших, что «самодержавный стукнулся головой о Ригу». Дело для Московского царства привычное.

* * *

Война Москвы и Швеции спасла Речь Посполитую от потери государственности. С августа 1656 года в Вильно шли русско-польские переговоры, на которых после рижского позора поляки стали намного неуступчивее. С середины октября польские послы отказались признавать за Москвой земли на Украине и в Беларуси. На вопрос царского посла Никиты Одоевского, а как же насчет польского трона для нашего великого государя, сенаторы насмешливо ответили, что в Речи Посполитой короля избирают на конкурсной основе и Алексей Михайлович, конечно, может зарегистрироваться кандидатом в короли. Правда, для этого ему нужно перейти из православия в католичество, вернуть Варшаве Смоленск и все русско-польские спорные земли, начиная с XI века. На предложения Кремля заключить хотя бы антишведский союз, Речь Посполитая ответила отказом.

24 октября 1656 года Польша и Москва заключили перемирие на условиях Варшавы, и над самодержавным Алексеем Михайловичем и его Боярской Думой долго хохотала вся Европа. Имея в 1654 году все политические преимущества перед Польшей, через два года царь потерял их все.

Война со Швецией Москве была, конечно, не по зубам. В ноябре 1658 года под Нарвой Стокгольм и Кремль подписали трехлетнее перемирие с сохранением status qvo противниками, и Алексей Михайлович с трудом ушел о того, чтобы не подписать мир на позорных условиях Столбовского договора смутного 1617 года и надолго забыл мечты об ижорском побережье Финского залива Балтийского моря.

До рождения гения Петра Великого оставалось еще пятнадцать лет и половину столетия Московское царство заслуженно служило в Европе мальчиком для битья. Разгром Московского великого княжества Иваном IV Ужасным в середине XVI века даже через столетия продолжал отбрасывать Россию в европейской политике в никуда.

Перемирие и противоестественный союз Москвы и Варшавы разрушил мечты Богдана Хмельницкого о единой независимой Украине. Понимая, что не в коня корм, он писал царю, что «поляки, после того, как управятся со шведами, атакуют Ваше царское величество». В ответ на письмо послов гетмана не пустили на переговоры в Вильно, заявив казакам, что они царские подданные, а значит, не имеют право голоса.

По взбудораженной Украине пошли разговоры, что Москва отдает Украину Польше и Хмельницкий просил царя не договариваться с Речью Посполитой за счет украинских земель, хорошо зная, что грубая Москва не будет обращать внимание на его призывы и традиционно сделает фатальную ошибку в европейской политике.

Москва и Польша делили украинские земли так, как будто там никто не жил. Сначала царские послы заявили польским сенаторам: «Малая Русь, Подолия и Волынь, замки и поветы, где теперь стоят царского величества Войска Запорожского люди, принадлежат Московскому государству по реку Буг навечно». В ответ польские сенаторы заявили, что снимают требования к будущему кандидату в короли Речи Посполитой перейти из православия в католизм, правда, забыв добавить, что роль простого статиста на выборах, которые состоятся через пять или пятьдесят лет, Алексею Михайловичу оставляется. Москва тут же сломалась и осенью 1656 года на русско-польских переговорах в Вильно впервые в международный оборот были введены термины «Правобережная и Левобережная Украина» и деление казацкой страны по Днепру. Для рассматривания кандидатуры царя Алексея Михайловича для участия в теоретических выборах короля Речи Посполитой сенат и магнаты даже не стали собирать сейм.

Узнав о результатах переговоров в Вильно, Богдан Хмельницкий был потрясен. Варшава легко нашла ключик к Москве и спасла свою жизнь таким способом, который не мог даже прийти в голову гениального гетмана. Он горько писал царю, что с Варшавой договариваться о чем-нибудь бесполезно, обманет ровно через пять минут после подписания договора:

«Мы вам в прошлых грамота объявляли о тех ляшских хитростях, что они с вами поступят хитро и не по правде и тот Виленский договор не исполнят. Они и не мыслили, чтобы Ваше царское величество короновать короной Польши и Великого княжества Литовского. Поляки, мало отдохнув, договорясь с султаном, татарами и другими – на Москву пойдут снова.

Мне, гетману в диво, что бояре Царского величества ничего ему хорошего посоветовать не могут!

Еще не получил царь польскую корону, а уже начата война со Швецией! Не будь я в дружбе со Швецией, Семиградьем, Молдавией, Валахией и Крымом, поляки бы в союзе с ними предали бы Украину огню и мечу, пока войска московские к нам бы неторопливо поспевали!»

Теперь, после Вильно, в котором Москва и Варшава заявили о существовании Правобережной и Левобережной Украины, решения Переяславской Рады не стоили ничего.

Хмельницкий имел полное право разорвать союз с Москвой, но делать этого, конечно, не стал. Опять один на один с Варшавой, гетман блокировал ее враждебные действия созданием антипольской коалиции. 26 сентября 1656 года он подписал договор со Швецией, Трансильванией и Бранденбургом об очередной атаке Польши. В марте 1657 года сорокатысячное войско Ракоци и двенадцатитысячный казацкий корпус взяли Краков и пошли на Варшаву, на которую от Брест-Литовска опять накатывалась шведская армия Карла Х Густава. Тут же Кремль забился в истерике, требуя от гетмана Войска Запорожского не трогать будущую вотчину Алексея Михайловича, королем которой он должен стать чуть ли не со дня на день.

Богдан опять не стал ссорится с тупоумным великим государем понимая, что выхода нет, но воевать не прекратил, дважды, на днепровских порогах и у Каменца-Подольского отбросив летевшую на помощь Варшаве крымскую орду Мухаммед Гирея, не дав ей соединиться с коронным войском Яна Казимира.

4 апреля войска Ракоци и Карла Х Густава соединились и двинулись на Варшаву, из которой король Речи Посполитой успел сбежать в Ченстохов. Польское население, убиваемое и мучимое, впервые оказалось в положении разоряемых десятилетиями украинцев, ведя в огромной зоне боевых действий не человеческую, а звериную жизнь, в которой местечки и села превращались в кучи пепла, а жители истреблялись без разбора.

На Швецию, наконец, напала подталкиваемая Австрией Дания и армия Карла Х Густава ушла домой отбиваться. Семиградский государь получил грозное посольство из Москвы с требованием уняться и не трогать будущие владения царя Алексея Михайловича, иначе будет война. Ракоци на всю Европу умно и насмешливо ответил кремлевскому самодержцу, что одновременно с ним поляки предлагали участвовать в борьбе за польскую корону и ему, но в Польше это ничего не значит, но без прямой поддержки шведских и казацких войск из Речи Посполитой ушел.

Богдан прислал в Кремль перехваченные тайной стражей подлинники писем польского короля, крымского хана и турецкого султана друг другу, в которых они откровенно и очень грубо смеялись над глупым царем и его «избранием в короли», и получил в ответ выговор Алексея Михайловича за поддержку Ракоци.

К весне 1657 года Польша с активной помощью Австрии пришла в себя. Кремль мечтал о несбыточном троне Речи Посполитой, Швеция требовала от Украины атаковать Москву, дунайские и днестровские княжества привычно лавировали, крымский хан требовал подарков и даней ото всех, турецкие визири с малолетним султаном одновременно продавались многим, и этому межгосударственному хаосу не было конца.

Богдан понимал, что его жизнь заканчивается, что Украинская революция завершается совсем не так, как мечталось ему и всем украинцам, но и совсем не так, как хотела гоноровая Польская Корона. Украина восстала из пепла, и теперь она существует, и сдаваться не собирается. Гетман хотел успеть сделать результаты народной победы необратимыми, несмотря ни на что. Он успел.

В апреле 1657 года в Чигирине состоялась Генеральная рада, на которой Богдан Великий прощался с народом, и речь его дошла до нашего времени:

– Мы скинули позорное ляшское ярмо мужеством всего народа, но вы сами знаете, сколько это стоило нам крови. Целых десять лет я служил родине, не жалея ни здоровья, ни жизни. Недуг и старость свалили меня и недолго уже мне быть с вами. Схожу в могилу и оставляю вас, мои братья, вашей судьбе.

Благодарю вас всех, мои возлюбленные и знаменитые витязи за ту честь, которую оказали мне, выбрав своим гетманом, за вашу верность и послушание, за храбрость и мужество в тридцати четырех моих битвах с поляками, венграми, волохами и татарами, за согласие и единодушие. А еще благодарю вас за помощь и поддержку в трудные дни.

Возвращаю вам булаву, бунчук, знамя и печать. Выберите себе другого гетмана, а меня, братья, простите по христиански, если по человеческой слабости кого обидел.

Слушала своего любимого батьку рада и рыдала вся, от парубков до старых воинов, как один человек. Увидев это, шестидесятидвухлетний Богдан разрыдался сам, но успокоился и продолжил:

– Жалею, братья, что не смог завершить все войны, как хотел. Я тешил себя надеждой, что навеки обеспечу вам свободу и независимость, освобожу всю нашу землю. Господь распорядился иначе. Я не смог до конца окончить своего дела, исполнить все задуманное и умираю в беспокойстве за наше будущее.

Не знаю, что случится после моей смерти, но прошу, умоляю вас, пока еще жив, выберите при мне вольными голосами нового гетмана и с вашим выбором я умру спокойно.

Тысячеголосым голосом ответила рада украинскому герою:

– За твои знаменитые заслуги, за добрую службу Войску Запорожскому, за твою пролитую кровь, за твой разум и мужество, которые освободили нас от ляшского ярма и прославили на целый свет, сделав нас свободным народом – честь твоему дому! Хотим славить тебя и после твоей смерти. Не хотим другого гетмана, кроме твоего сына Юрия!

Ответил своим рыцарям Богдан, спокойно и мудро:

– Мой сын – шестнадцатилетнее дитя. Как он сможет быть вашим гетманом в это тревожное время? Вам нужен опытный человек.

Опять выдохнула рада единым духом:

– Твой сын молод, но мы окружим его опытными наставниками и мудрыми советниками. Хотим иметь над собой Хмельницкого, а тебя благословляем, милый наш батька. Будем добывать рыцарскую славу!

Богдан вызвал на помост сына Юрия и уже прерывающимся от перенапряжения голосом произнес:

– Юрий, братья, вам в опеку и анафема тому, кто совратит его с истинного пути! Анафема и сыну моему, если удалится от чести и Украины! Служить ему отечеству усердно и верно, блюсти Украину как зеницу ока, а если нужно – пролить за нее всю свою кровь. Прошу вас, старшина и войско, укреплять его благими советами.

Сын мой! Не гордись временным господством. Не давай подчиненным трудов выше их сил. Будь приветлив с товарищами, не заносись, не презирай бедных, не прилепляйся к богатым, имей одинаковую любовь ко всем.

Имей в сердце страх божий и так же, как и я, не нарушай присяги. Если ты нарушишь присягу, сделаешь людям зло и лихо, беда упадет на твою голову!

Живите, друзья, как братья! Меня похороните в Субботове в том месте, где разгорелось пламя, освободившее Украину.

Богдан договорил и тут же потерял сознание.

* * *

27 апреля 1657 года в полдень Богдан Великий умер в Субботове от кровоизлияния в мозг и через месяц был похоронен в церкви святого Ильи, рядом с сыном Тимошем. Украина рыдала вся, понимая, что гетман стал главным героем ее истории навсегда.

Хмельницкий переутомился и надорвался так же, как Александр Невский, Иван Калита, Петр Великий и многие другие идеальные правители до него и после него. Этот совершенный казак, отважный, хитроумный и завзятый с врожденным талантом гениального полководца, всегда возвышенно соблюдал интересы Украины. Сила его непререкаемой абсолютной власти заключалась в такой же абсолютной уверенности народа в его бесконечной преданности его интересам. Даже гетманская несдержанность, настоящая или вызванная специально, не вредила ему в глазах казаков и посполитых.

Десять лет в невероятно сложных условиях непрекращающейся войны-резни Богдан Великий удерживал только что родившуюся независимость Украины, устроив заслужившей этого как никто шляхте День гнева. Богдан стал единственным политическим гением, который сумел объединить весь украинский народ, все его сословия и группы в единое целое в борьбе за независимость собственной державы. Гетман и его витязи создали Украинскую казацкую демократическую республику и бились как львы за то, чтобы в нее вошли все этнические украинские земли и только средневековый межгосударственный хаос XVII столетия не позволил ему это сделать.

8 января 1654 года на Переяславской Раде Богдан выбрал для Украины оптимальный вариант спасения, что позволило сохранить на века для будущих поколений идеалы и достижения Украинской революции. За десять лет борьбы Хмельницкий ликвидировал на Днепре магнатское и шляхетское землевладение, а значит, и крепостное право и это был колоссальный социально-экономический переворот! Посполитые получили личную свободу, наследственное право владения землей и возможность при желании перейти в казацкое сословие. Его великолепная идея разделить Украину на земли-полки, а не на воеводства-области, позволила всем, кто хотел, становиться казаками.

Гений Богдана Хмельницкого виден издалека. Прирожденный полководец создал одну из лучших армий в Европе, дополнив великолепную казацкую пехоту мощной артиллерией и многочисленной конницей. Он не проиграл ни одного из десятков больших сражений и нанес Польской Короне самый страшный разгром за всю ее историю. Поразительный стратег и тактик, действовавший решительно и молниеносно, великолепный мастер маневра, знаток военных хитростей, никогда не повторяющийся Богдан Хмельницкий вошел в историю военного искусства в одном ряду со своими выдающимися современниками Оливером Кромвелем, Густавом II Адольфом и Евгением Савойским.

Богдан, талантливейший дипломат и знаток международных дел, парализовал усилия польского сената и короля по созданию антиукраинских союзов, и только умственная ограниченность московского царя и его руководящего окружения, убивших идею создания великого Славянского государства-конфедерации, не позволила гетману добиться всего, чего он мечтал дать Украине. Хмельницкий невозможно маневрировал, шел на нелюбимые, но необходимые компромиссы и сражался как великан за освобождение родной земли из алчных и кровавых лап Польской Короны до своего последнего вздоха.

Вся Европа уважительно и восхищенно говорила об украинском Кромвеле, его умении добиваться многого, имея так мало. Хмельницкий воссоздал и радикально обновил украинскую государственность, потерянную, казалось, навсегда несколько веков назад. Он объединил украинский народ, возродив в нем чувства гордости и решимости в борьбе за интересы своей нации. Все украинцы теперь знали, что они не бесправные хлопы Речи Посполитой, ее скот и быдло, а рыцари Украины. Богдану не хватило сил и жизни, чтобы вобрать в Гетманщину Волынь, Галичину, Закарпатье, но все люди знали, что эти земли – Украина и воссоединение всех украинских земель в единое целое стало делом времени и желания народа. Хмельницкий в крови, ранах и с потерей собственного рода, включая двух маленьких внуков-близнецов, построил несломный фундамент Украинской Державы, без которого обретение ей независимости в конце ХХ века было бы делом невозможным. Заветы Богдана Великого держали в своих сердцах тысячи и сотни тысяч пылких украинцев и все громче и громче звучала в веках знаменитая казацкая «Слава!», отбрасывая противников соборной Украины по всему фронту. И гремели раз за разом и год за годом с Софийской площади изумительного Киева каменные слова гениального гетмана, не позволяя поколениям украинцев забыть свою честь и гордость и интересы отчизны:

«Гей, браты-рыцари, помните: тому булава – у кого голова! Будет без Москвы нам от султана – галеры, от хана – погибель, а от короля – вечное ярмо.

Помните, хлопцы и девчата, что новые поколения украинцев уже не родятся рабами и никогда не забудут нас, давших им свободу.

Прощай, родное товарищество, и пусть не споткнутся ваши боевые кони в далекой и опасной дороге!»

О подвигах вождя и героев Украинской революции всегда помнили на родной земле люди и славили их словами великого Григория Сковороды:

«Будь славен во веки, о муже избранне,

Вольности отче, герою Богдане!»

Закат часто можно спутать с рассветом

«Будь славен во веки, о муже избранне,

Вольности отче, герою Богдане!»

В гетмановском кабинете Чигиринского замка молча смотрели друг на друга два героя Украинской революции. Богдан Хмельницкий только что перечитал старый отчет Ивана Богуна о поездке в Москву в составе казацкого посольства и хорошо понимал, что впереди тяжелый и нервный разговор. Строки документа сами собой вспыхивали и гасли в тренированной памяти гетмана.

«Казалось, что с приближением к Москве даже вольного воздуха становилось все меньше и меньше, а встречные люди выглядели все молчаливее и смирнее. Это был уже совсем другой, не отчаянный пограничный люд, почти полностью умятый воеводами, наместниками, приказчиками, боярами, дьяками и прочей государевой сволочью.

Вот и он, этот холмистый город, при слиянии Москвы-реки и Неглинyой, разбегающийся от Кремля волнами Китая, Белого и Земляного посадов. Рубленые из не высушенного дерева избы были покрыты дерном, берестой, соломой, побогаче – тесом. По залитым грязью кривым улицам полз вечный смрадный туман и многие москвичи, чтобы не уделаться в прах отбросами, нанимали специальных людей, чтобы те перенесли их на другую сторону убитого переулка или площади.

По всей Москве и по всем царским городам и весям гудели бесчисленные кабаки, забитые пропившимися до нательного креста пьяницами, во все горло оравшими от заплеванного ими земляного пола:

«Эх, пей в доску,

Поминай Москву,

Как там вино —

По три денежки ведро!»

Со времен Ивана IV Ужасного городской московский воздух был залит едким запахом сивухи, пота, грязных лохмотьев и чавкающей грязи. Везде шумели толпы бородатых людей в кафтанах, сермягах, косоворотках и даже овчинных полушубках, совсем не удобных в весеннюю погоду. В вони и грязи бегали пирожники, сбитенщики, капустники, хлебники, лапшевники, предлагая миски с варевом прохожим, и давая вылизывать для чистоты пустую посуду носившимся вокруг вшивым собакам и опять пуская ее в дело. Ужасно несло начинавшей тухнуть соленой рыбой. Толпа вопила, ругалась, божилась, смеялась, орала, бродила по площадям, улицам, переулкам, исчезая и появляясь вновь. В Гостином дворе у Кремля, в три ряда стояли английские, голландские и русские торговые лавки, охраняемые от воров-шишиг стрельцами при бердышах и саблях.

Вдруг раздались резкие и частые удары барабана-тулумбаса. По площади, которую пересекало казацкое посольство, бежали полицейские ярыги с плетьми, мерзко вопившие «Дорогу воеводе!» Люди опрометью побежали во все стороны, купцы спешно убирали и прятали товары с прилавков, хорошо зная несусветную алчность боярских харь и их многочисленных холуев.

На красивом и статном коне на площадь выехало боярское рыло, в соболиной шапке, сафьяновых сапогах и саблей на боку, раскорячившееся в седле по-медвежьи и вывалив бесконечное брюхо из посеребренного кафтана. Рыло, как очумелое, долбило в привязанный у седла барабан.

Не успевшие убежать люди сбрасывали шапки и кланялись в самую грязь, выгибая пополам спины и с трудом выдирая из расквашенной грязи лапти. Среди умолкнувшей толпы ехала одутловатая харя, само олицетворение московской власти, грубой, наглой и не знающей ни в чем удержу. По всей площади в грязи, лужах и клубах пыли страшно разило вчерашним, невыветривающимся хмелем. Чудилось, что воздух, навечно пропитанный унижением, угрюмо шелестел: «Твое воеводское дело – приказывать, а наше холопье – исполнять!»

Казаки посольства вспомнили доклады иностранных послов о московских нравах, цитировавшиеся в Европе: «Царь на польскую войну сверх обычных налогов еще установил со всех подданных десятину от всего имущества. Московиты подсматривают друг за другом и, если что увидят неугодное, ссылают в Сибирь, страну мрака и отчаяния. Кто слишком внимательно смотрит на кремлевские стены и пушки, тех сажают в тюрьму как шпионов».

Казаки ехали уже по набитому полицейскими ярыгаии Кремлю, когда у Красного крыльца Теремного дворца с яркой медной крышей, что рядом с каменно-деревянными Грановитой, Золотой и Оружейной палатами, прямо в руки Богуну сунули ворох подметных писем, тысячами порхавших по Московскому царству:

«Все воеводы на один лад. Едут править в город на три года, а жиру хотят запасти себе на всю жизнь. От медведя – кулаком, от черта – крестом, а от боярина и дьяка ничем не отобьешься. Руки у них привешены навыворот – все к себе тащат, что можно и нельзя, в государеву казну – копейку, а себе в карман три. Со всей земли везут возами и несут горами на Государев Верх, в Кремль челобитные на воров-воевод, которые навсегда оседают на столах дьяческой сволочи, от всего свою мзду имеющей.

А мы, государь, обнищали в городах от твоих воевод, от их насильства, и бьем челом, чтобы воевод не было, а всеми земскими делами, как при старых государях, ведали бы мирские губные старосты. А то мы на земле строим, пашем, перебиваемся, а бояре на нашем горбу жиреют, людей всякого звания теснят гораздо и в застенках держат, да блудом промышляют.

Смотри, государь, коли весь крестьянский мир из-за твоих сильных людей с ума сойдет – его на цепь не посадишь!

А государь Алексей Михайлович глуп, глядит и ест из боярских глаз и ртов. Черт у царя ум отнял!»

В забивших Кремль и всю низкую деревянную Москву многих десятках приказов сидели дьяки и подьячие. Писцы, с лисьими мордами, с косыми исподлобья волчьими взглядами, с гусиными перьями за ушами, заслуженно названные народом крапивным семенем, как ненормальные строчили бесконечные свитки и столбцы. Дьяческая шваль и ее прихлебатели умело заковывала огромную страну в броню бесконечных бумаг, против которых были бессильны даже грамотные, культурные и обеспеченные люди, а почти весь неграмотный народ веками с ненавистью давал и давал, и давал бесконечные посулы и кормы этим хищным, безжалостным и жадным до рвоты, лживым бумагомаракам, копя долгий, а потому мутно-кровавый гнев в своих душах.

И везде и всюду, и навсегда торчали бесконечные кабаки с целовальниками у дверей, окруженные бочонками с водкой и пивом, но без еды и вообще любой еды и закуски для того, чтобы посетители быстрей упились, вошли в раж и быстрее потратили на сивушную отраву все свои деньги и одежду.

И везде и всюду, и всегда били в свои барабаны спесивые и обнаглевшие от безнаказанности бояре и дьяки, со всех сторон окруженные лизоблюдами, которые смотрели на родину как на свою собственность, где согнутые в дугу бесправные крепостные крестьяне корчевали пни, пахали, сеяли, жали, курили смолу и деготь, заготавливали поташ и пеньку, били соболей и куниц, пропадали на мельницах, кожевенных и кирпичных мануфактурах, курили вино, строили избы, хоромы и крепости.

Увидели казаки со своего посольского подворья на Маросейке и другую, небоярскую Москву, в которой всегда стоял дым коромыслом, где кузницы ковали, богомазы писали, ткачи ткали, сапожники точали, оружейники сверлили и слесарили, пушкари лили, плотники рубили, портные шили, скорняки собирали, каменщики строили, стряпни варили. И ночами, когда столичный город насмерть закрывался решетками от разбоя, тут и там раздавалась удалая песня:

«У тебя ль, моя Настасья,

У тебя ли пир горой

Воевода под лавой?

До полуночной поры,

Гей, точите топоры,

Воеводу примем в гости,

Воронью оставим кости!»

И гудело из конца в конец необъятного государства: «Обманула Москва народ после Смуты, уничтожив запись царя на Земском Соборе 1613 года: Не рушить старых вольностей! Обманули нас бояре и дьяки, мы ими и тряхнем! Засолим всех воевод в бочках!»

Рассказывал Ивану Богуну один дружеский подьячий из Посольского приказа:

«Наш народ сплошь неграмотен, а приказные всю свою грамотность себе в карман оборачивают. Наш народ умен, да языком коряв. Ему нужны свои грамотеи, которые от него бы говорили, за землю и волю. Народ бунтует, но всегда по-детски и очень кроваво, терпеливо потом идя на страшную казнь. Царь указ за указом шлет из Коломенского: «Сыск чинить крепко, мятежников и всех людей бунташных казнить смертью и вешать по всем дорогам от Москвы». Вся Россия покрыта пытошными избами со стенами, на два метра забрызганными людской кровью, с дыбами, с намазанными дегтем ремнями, клещами, пытошными зажимами для пальцев на руках и ногах, молотами и топорами, кнутами и плетьми из тягучих воловьих жил, с грудами клинышков, забиваемых под ногти пытаемым, железными полами для пытки огнем, с люками, в которые сбрасывали замученных.

Напротив Теремного дворца ежедневно порят людей, прямо у царских окон, на Ивановской площади. Алексею Михайловичу, видно, нравятся человеческие вопли на всю Ивановскую, сам придумал и говорит: «Москва слезам не верит», и ежедень ядреный мат часами слушает.

Эх, хороша власть – кому она всласть! Наш народ во всю зол на бояр. Надо этих супостатов вывести, а с ними и дьяков! Они нелюди, царские бесы звериные, дьяволы царевы. Ужо им конец придет. Намедни один с саблей на торгу кричал: «Московский народ! Кнут убивает твою душу! Кто за тебя бьется, того же ты сам сдаешь ярыгам! Неужто нет тебе родни ближе, чем боярские хари и приказные рыла? Когда скинешь ты со своих плеч боярскую сволочь? Москва царская ваши души мучит, освободите их!»

Иван как будто почувствовал, что видит разумом своим Богдан, и не удержался:

– Я Польшу ненавижу, а Москву боюсь. С Речью война до смерти, там все понятно и просто, а Кремль и без войны наши души хамством и рабством убьет. Оденут бояре на всех украинцев удавки!

Хмельницкий благодарно посмотрел на Богуна, начавшего трудный разговор. Побратимы заговорили, заспорили то тихо, так, что было слышно как шелестят за окнами деревья в саду, то громко и стекла в гетманском зале дрожали от гетманского и полковничьего рыка:

– Ты посмотри, Богдан, какое у них в Кремле и перед ним несусветное количество холуев и подонков! Только боярских родов семьдесят, а еще лес окольничих, стольников, дьяков, стряпчих, подьячих, жильцов, кравчих, постельничих, ловчих. Никто ничего не умеет и делать не хочет, только волю главного дурака выполняют! Через этот ненасытный частокол честному и умному человеку не пробиться никогда, выборов помазанник не допустит от своей злобы и тупости, вдруг кто умнее его покажется, что не удивительно!

Ближнее окружение совсем недалекого Алексея Михайловича составляют только его родственники и их хлопы, воры и хамье законченное, проб негде ставить. Спорить с ними и доказывать что-то бесполезно, жаловаться некому. Ты лучше меня знаешь, если во главе государства стоит шваль – ему скоро кровавый конец!

Чем эти московские князья отличаются от польских королят? Мы меняем шило на мыло. Польша хочет убить нас быстро, Москва – медленно. Ты же их сам хорошо знаешь, читаешь донесения иностранных послов из Кремля, их вся Европа читает!

Хмельницкий посмотрел на высокие шкафы с глухими дверцами, стоявшие у всех стен большого зала и хранившие материалы по международным делам. Запоминающихся бумаг о политике Московского царства действительно было много.

“ Русские грубы. Они, даже их полномочные послы, постоянно в разговорах пользуются бесстыдными выражениями, легко называют мать своего врага сукой и непотребной женщиной, своих врагов – выблядками, и грозят им тем, что позорным образом похабно, исковеркают им уши, глаза, нос и все лицо и изнасилуют их мать.

Рабами и крепостными являются все русские, высокого и низкого звания. Они проявляют свое ничтожество перед царем даже тем, что в документах должны подписываться уменьшительными именами. Даже князь-рюрикович пишет: «Ивашка, Федька, твой холоп».

У простых людей все отбирают и поэтому jни не ценят свободы и не умеют ею пользоваться. Если меры царского и боярского рабства оказывается превзойденной, то русские способны на мятеж, опасный не против царя, главного виновника их страданий, а против низших властей.

Царское управление – тираническое. Вельможи без всякого стыда называют себя рабами и переносят от царя рабское обращение. Они его боятся даже больше, чем Бога. Никто из русских, под страхом смерти не смеет даже самовольно выехать из своей страны. При царском дворе порок всегда побеждает добродетель. Те, кто имеют близкий доступ к государю, гораздо своекорыстнее и грубее других. Чтобы привлечь их на свою сторону, им нужно делать подарки, причем не для того, чтобы они что-то хорошее сделали, но чтобы они не напакостили за то, что им не дали хабара. С хабаром при московском дворе можно всего добиться.

Террор, который устраивает царь и его вельможи, подрывает их власть и готовит кризис внутри Московского государства.

Русские бояре, дьяки и купцы легко выдумывают всякие хитрости и лукавства, чтобы обмануть даже своего ближнего и подкрепляют обманы ложной божбой. Эти люди шаткой честности лишены всяких хороших правил и говорят, что обман служит доказательством большого ума. Обнаруженной лжи и обмана они не стыдятся вовсе.

Глядя на их дела, кажется, что добродетель чужда Москве, поскольку порок славится в ней как достоинство. Русские вельможи считают верность слову нипочем, если из-за его нарушения могут выиграть обманом прибыль. Бояре и их холопы хитры и алчны, как волки, и постоянно усовершенствуются в коварстве и лжи. Так как они не имеют возможности везде присутствовать лично, то назначают своими надсмотрщиками в других городах холопов, ради частной выгоды препятствуя развитию государства.

Народ относится к боярам и царским слугам враждебно за их чванство, взяточничество, корыстолюбие и притеснения, чинимые им более слабым. Когда в Московии произойдет большой бунт – им всем свернут шею.

По виду боярские дома в два этажа с надстройкой наверху напоминают царские покои. Их убранство примитивно. Водка и мед – любимые боярские напитки, не всегда употребляющиеся в меру. За столом они рыгают и ни в чем другом стыдном не стесняются. В гостях многие из них так напиваются, что их уносят домой без сознания. Только в некоторых домах просвещенных бояр нет гомерического пьянства, брани и циничных выходок. Культура еще не проникла в московское общество.

У самого царя нет умных и понимающих что-нибудь советников, Алексей Михайлович, хотя ему уже за тридцать лет, смотрит в рот Милославским и Морозовым. Царя любое неповиновение раздражает настолько, что у него не остается никакого терпения. Народ говорит, что всем его бедам Москва корень”.

По началу спокойный спор двух героев о будущем Украины быстро перешел в настоящий и резкий и даже весь Субботов замер в напряженном ожидании, понимая, что решается судьба Украинской революции:

– Да пойми ты, Иван, что Украина больше не выдержит войны, ляжет под Корону и умрет. Навечно! В Польше Украине точно быстрый конец, а с Москвой – видно будет! Польская шляхта сотрет украинцев сразу, итак убивает их сотнями тысяч! Скоро нашего следа не останется. Войско ополовинено и неоткуда новое взять, и обучать хлопцев по-настоящему не успеваем, ибо лезут с запада наемники и жолнеры без перерыва. Скоро нам, мертвым, будет все равно, что в этой лжереспублике исполнится, наконец, неизменный закон государственного существования – «Деспотия одного правителя еще может временно устраивать страну, но деспотия одного сословия над всеми другими всегда ведет страну к неминуемой гибели”.

– Ты великий, Богдан, потому что умеешь сдерживаться там, где сдержаться невозможно. Я сдерживаться не хочу!

Ты посмотри, до чего терпеливы москвичи, терпят, даже когда их убивают! Хочешь, чтобы и все мы, украинцы, такими стали?

– Москва, Иван, берет только то, что плохо лежит. Захотите отдать автономию Украины – она возьмет, не захотите – подавится. Покоряются только слабые натуры. Сильные вызывают на неравный бой всесильную судьбу.

Мало называться всем казаками – надо ими быть! Пусть все идет естественным путем истории – фундамент и прецедент Украинской государственности создан и его никуда не спрячешь.

– Ненависть и злоба господствуют в Кремле, и это свидетельствует о скором упадке Московского царства. Вспомни, Богдан, как легко, не глядя, не понимая ничего, за химеры, царь и бояре отказались создать великую Славянскую конфедерацию, легко решившую бы все проблемы трех наших народов и совсем не в ущерб другим европейским странам.

И это происходит уже во второй раз! Ты говоришь, что будущее за большими государствами, которые могут выделять деньги на культуру и образование. Бояре все затопчут! Вспомни давний отчет великого литовского канцлера Льва Сапеги о поведении Кремля при создании первой славянской коалиции:

«Царь прислал на переговоры как всегда безмозглых бояр-послов. Во время бесед с польским и литовским рыцарским кругом эти послы не раз, не два и не три показали свою полную тупость и инфантильность, своими бестолковыми и бессмысленными действиями оттолкнули от Москвы многих европейских сторонников кандидатуры царя на объединенный трон Речи Посполитой.

Боярские послы, приученные слепо, по лакейски выполнять самодержавно-самодурную волю своего великого государя, самонадеянно не соглашались ни с одним из элементарных, не стратегических условий, на которых настаивало польское и литовское рыцарство.

Царь не соглашался короноваться ни на Вавеле в Кракове, ни в Варшаве, ни в Вильно, а только в Москве. Царь отказывался писать в своем титуле сначала «король Речи Посполитой» а потом «царь Московский». Царь, как объединенный король, отказывался из общих налогов финансировать оборону конфедерации от Турции. Царь отказывался, после своего избрания королем, даже в случае военной необходимости покинуть Москву и выехать на театр военных действий, и его великие послы с отталкивающей фанаберией и надменностью не раз заявляли, что их великий государь делает только то, что пожелает.

Царь хотел править в польской Короне и Великом княжестве Литовском только самодержавно, то есть тиранически, чем оттолкнул от себя всех европейских сторонников, впервые увидевших суть его системы правления.

Москва, опасаясь потери влияния в сравнении, отказалась разрешить службу польских, литовских, украинских, белорусских, русских дворян в любой из объединившихся стран, кто где пожелает, получать везде земли за заслуги, жениться. Кремль не захотел обмениваться студентами, строить православные храмы и костелы везде, не захотел снять таможенные барьеры и разрешить свободную торговлю на всех объединенных территориях, отказался признать экстрадицию преступников.

Царь и его представители не сделали ни одной уступки на переговорах, и уникальная возможность создания всесильной Славянской конфедерации из польских, литовских, украинских, белорусских и русских земель, организуемой для противодействия наступавшей Турецкой империи, была потеряна навсегда из-за осточертевшей всем тупости Кремля».

Куда ты, Богдан, отдаешь четырнадцать городов, сто двадцать местечек, две тысячи сел и миллион украинцев?

– Москва, Иван, она разная, не только боярская и самодержавная, но и простонародная. Наш пример, наша геройская казацкая слава, покажут русскому народу, как можно жить свободными. Пусть не сейчас, а когда-нибудь, она поднимет всех, не только украинцев в борьбе за волю. Запомни, Иван, только слава – вечна!

– А кто самой Украине пример показывать будет? Я твоих новых старшин вчера спросил: «Не боитесь, паны полковники, сгореть на огне власти?» Они засмеялись и ответили: «Нет, если что, и пепел за дорого продадим». Ты кого возвышаешь гетман, героев или торгашей?

– Наши герои, наши дорогие побратимы лежат в земле рядами и я уже давно выплакал все слезы над телами погибших братьев. Я говорю с ними, как с живыми и они указывают мне верный путь для Украины. Они все в моем сердце и я сделаю все, чтобы они там, наверху знали, что геройски погибли во имя создания нашей державы. А те, кто их заменил… Это лучшие из тех, кто остались в живых.

Маленький человек, столкнувшись с великим, принимает его по своему уму. Нельзя одним махом смести с земли все зло, но нельзя и спокойно жить вместе со всеми, если все сами не думают меняться. Природа человека требует внутренней независимости и свободы. Если это условие не соблюдается – демон зла рвет цепи разума. А политика и разум редко идут одной дорогой – именно это определяет драмы и трагедии истории. Я делаю все, что могу с тем, что имею.

Сегодня Москва показывает Европе деспотию, бесправие и неравенство, то, как нельзя власти вести себя со своим народом. Но так будет не всегда. Русский человек проявляет свои лучшие качества там, где нет царя, его безумных холуев, давящих людей веками. Русский человек создан для свободы и счастья и мы, казаки, покажем ему туда дорогу.

Польша – страна поддельная, Россия – настоящая. То, что в Кремле со времен Ужасного сидят необразованные самодуры, это не новость. Придет на царский трон гений и даст доброго пинка боярам и все изменится в России, а Украине не надо будет опасаться за свое будущее, а только за продажность своих вождей, не терять казацкого духа и собирать людей и все земли до купы под могучим, хоть и своенравным Кремлем.

В Речь Посполитую гений на трон не придет никогда. Шляхта удавит свою родину и этого даже не заметит. Не надо, Иван, называть Москву «меньшим злом». Она щит, а мы меч и вместе мы непобедимы! А если меч затупился – спрячься за щит и наточи его!

– А если за гением придет упырь и все разрушит? Вспомни московских царей после Ивана III Великого? Гражданскую войну устроили четь ли не до последнего полка, потому и Польша над Москвой поднялась и упырь Иван IV на трон уселся, ломая народный характер. А ну как он его доломал вщент?

– То, что совершает гениальный правитель, держится веками. Разбитое яйцо в скорлупу не вернешь, только обделаешься. Мы не должны терять времени на второстепенное, но укреплять свою государственность до ее непобедимости.

– Москва всегда будет одинаковой – впереди живот и кулак, а голова в жопе! Мы все станем лапотными холопами боярских рыл, и не будет Украины!

– Никогда, слышишь, полковник, никогда Украина не поменяет свои чудные, хрустальные черевички на несусветные рабские лапти. Никогда!

Возьми мою булаву, Иван, некому больше…

– Нет.

Еще несколько лет Иван Богун, полковник и наказной атаман, характерник и человек с несколькими жизнями, сторонник невозможного полного суверенитета Украины, несмотря ни на что, дрался за нее с Польшей и Москвой. Он участвовал во взятии Бреста, Кракова, Варшавы, в сентябре 1658 года вместе с Иваном Сирком отказался в Гадяче поддержать пытавшегося узурпировать гетманскую власть Ивана Выговского и сверг его с казацкого олимпа, дав родине состояться, был арестован Яном Казимиром и год просидел в тюрьме Мальборка. Богуна освободили для командования походом на московскую Левобережную Украину, обвинили в официально разрешенных переговорах с московским гетманом Иваном Брюховецким и арестовали опять.

В феврале 1664 года по официальным польским сообщениям Иван Богун был расстрелян жолнерами у крепостной стенки Новгород-Северского Замка, а по полуофициальным – убит при аресте. По неофициальным данным герой Украинской революции вместе со своими витязями выполнял стратегические планы Богдана Великого, касавшиеся будущего Украины в других странах Европы и Америки.

С 1664 года среди казацкой старшины Гетманщины больше не оставалось побратимов Хмельницкого, участников знаменитого «совещания в Роще 1647 года».

Падали и падали герои Хмельницкого на бесконечном кровавом пиру и не было им замены. Легли отчаянные и умные побратимы Великого в ужасных сечах, получив мир и великую славу, оставшуюся на века потомкам. Погибли витязи, зная и не зная, ударят ли когда и зазвенят грустные бандуры, запоют ли певучие кобзы, поднимая их свершения выше неба над такой дорогой им родной землей…

* * *

Богдан прекрасно понимал, что после его смерти оригинал русско-украинского договора марта 1654 года не пролежит в войсковом хранилище Киево-Печерской лавры и недели, сгорит при загадочных обстоятельствах.

Чертого батька вам в горлянку! Никто из своих или чужих умельцев, исполняя приказ или щедро финансируемую просьбу Москвы, Варшавы или Стамбула, теперь не сможет заменить, подделать и даже дотянуться до этого бесценного документа, подтверждавшего легитимность состоявшейся Украинской державы, этого национального завета будущим поколениям свободного народа. Кто из недругов захочет – пусть добывает копию, а мы посмотрим, окажем этим ляшкам услугу, даруем им вечный покой.

Четырнадцать характерников личного конвоя гетмана во главе с сотником Максимом Гевличем тайно проделают опасный путь в Англию, где и будут хранить «Статьи Богдана Хмельницкого» от жадных и продажных рук. Богдан решил, что его лучшая группа тайной стражи пройдет, пронесется, проскачет через Миргород, Нежин, Чернигов, Гомель и Гродно до Датского города, Таллина, где их будет ждать корабль английского военного флота, присланный старым товарищем, гением и лордом-протектором Оливером Кромвелем, предупрежденным обо всем Хмельницким.

Воины Тайной стражи Войска Запорожского не раз побывали на Острове, выполняя сложные и опасные поручения любимого гетмана. Витязи осваивали английские порядки и обменивались боевым мастерством с «железнобокими» гвардейцами лорда-протектора. Они отлично ладили между собой, с удовольствием перенимали друг у друга приемы тайной войны и информационно-психологического противодействия, имевшие в обеих странах тысячелетнюю историю. На тайных базах у Йорка и Портсмута боевые хлопцы и джентльмены успешно обменивались страшным смертельным опытом.

Никто из этих расчетливых и хладнокровных витязей уже давно не позволял себе безрассудной удали, хорошо понимая, что тот, кто предупрежден, тот не побежден, а геройская смерть, не вынужденная чрезвычайными обстоятельствами, красит только рака.

На совместных занятиях владевшие не только украинским, но и польским, литовским, русским, татарским и турецким языками, характерники учили им своих английских товарищей, дававшим казакам уроки английского, немецкого и французского. Протестанты-англичане узнали, что и католики, и православные и мусульмане, почти все без исключения боялись смерти без погребения, и угроза бросить убитое тело в степи или лесу на поживу птиц и зверей часто дает более быстрый информационный результат, чем строгий допрос словом и огнем. Гвардейские пуритане рассказывали казацким хлопцам, что если на европейском рынке, русском торгу, азиатском базаре вдруг дорожает или пропадает какой-то стратегический товар, это значит, что усилились банды на торговых путях и границах, где-то начался бунт и мятеж, вводится государственная монополия на отдельные виды продукции, то есть идет подготовка к войне и по видам исчезнувших товаров можно определить, кто и на кого собирается нападать.

Украинские парни передавали английским товарищам умение лечить травами болезни и раны людей и животных, с помощью еще и горилки, пороха и золы. Все гвардейцы и тайные стражи хорошо знали, что когда спрашивает пытка – отвечает боль, что разум всегда должен оставаться холодным и тогда осторожность, терпение и подчинение всех чувств избранной цели дадут нужный результат. Опытные бойцы знали, что огромный караван верблюдов зависит от одного идущего впереди осла главного погонщика, и если твоя судьба в пасти льва – разорви ему пасть или получи достойную воина смерть. Тайные стражи всегда выполняли четкие и продуманные приказы гетмана и лорда-протектора и всегда сами обдумывали способы их исполнения, отыскивая лучший путь для выполнения почти всегда невыполнимого задания.

Дружба характерников и железнобоких взаимно обогащала особых гвардейцев, и прощаясь, украинцы совсем по пуритански говорили англичанам на чеканной латыни, что «Potius mori quam foedari – Лучше гибель, чем позорное соглашение» и получали от них ответ на почти правильном певучем украинском языке: «А что, панове, не выпить ли нам на дорогу по келеху оковитой, да не смазать ли губ куском сала?»

На английском военном корабле в Таллине характерников должны были встречать товарищи по оружию из тайной службы Оливера Кромвеля, чтобы всем вместе благополучно доставить секретный груз и людей до Лондона. Сотник личной охраны гетмана Максим Гевлич обсудил с товарищами, как лучше и безопаснее доставить на Остров «Статьи Богдана Хмельницкого». План командира понравился всем четырнадцати хлопцам и тут же начал приводиться в исполнение.

Через месяц маленький характерный отряд на тридцати лошадях устало вошел в ворота небольшого хутора перед Черниговом. Трехтысячекилометровый двойной маршрут до ставки драгоценной свинцовой трубы с трактатом проходил строго по графику и четырнадцать хлопцев, пролетавшие ежедневно на двух сменяемых конях около ста километров, радовались долгожданной ночевке под крышей, бане и вкусной вечере. Маленькая боевая группа шла по казацкой Гетманщине, опасной только хитрой засадой и берегла себя тайной своей миссии и быстротой передвижения. На хуторе не было видно ни одного человека, но в разгар рабочего дня в этом не было ничего необычного.

Осторожный сотник с прикрывавшим ему спину хлопцем вошел в ближнюю хату и вдруг споткнулся о чужой взгляд. На казака из глубины горницы в упор смотрели внимательные глаза московского боярина, знакомого по долгому посольству в царскую столицу. Боярин, князь младшей ветви Рюрикова дома, встал из-за стола и медленно и спокойно произнес:

– Не расстраивайтся, Максим Александрович, мы ждали тебя везде, не минул бы. Здесь у меня сотня опытных стрельцов и еще триста по этому литовскому рубежу».

Через открытые окна и дверь хаты было хорошо видно, как хуторской двор быстро заполнялся выходившими, казалось, отовсюду московскими стрельцами, в зелено-серых, под цвет природы, кафтанах, внешне вежливо благожелательных, но от этого не менее опасных. Максим тоже вежливо улыбнулся москвичу и не разжимая губ прошелестел привычную характерную команду:

– Хлопцы, трио!

Показалось, что над хутором вдруг сгустился воздух. Никто из прошедших огонь и воду московских солдат ничего не увидел, пока в их сотенной гуще через секунды в четырех местах не появились витязи личной хмельницкой охраны. Рыцари стояли спина к спине боевыми казацкими треугольниками и у ближних к ним стрельцов вдруг непроизвольно заурчало в животах, потому что опытные рубаки вдруг увидели, что короткие и сильно изогнутые сабли, по две на поясах каждого характерника, лежат в особых ножнах лезвиями вверх, что позволяло хлопцам наносить убийственные удары без замаха. Замечавший все боярин спокойно сказал стоящему перед ним Максиму:

– Впечатляет, но для тебя не выход. Моих положишь, но все же их семеро на одного, а значит и сами ляжете и дела не сделаете. Успокойся, парень, посидим, поужинаем хлебосольно. Не забывай, мы же союзники. К Балтийскому морю, никак скачете? С договором? Я так и думал, куда же еще великий гетман пошлет свою лучшую тайную стражу с таким-то поручением, как не за северный кордон. Не к туркам же вам лезть?

Максим улыбнулся неожиданному царскому начальнику:

– Может и поляжем, дело воинское, но не все, а твои и ты сам Москву не увидите точно. Посидим, повечеряем, выпьем, ты подсыплешь нам сонного зелья, мы заснем и ты подменишь договор на его лживую копию и радостно вернешься с бесценной хартией к своему великому государю. Главное, ведь это получить очередные человеческие души, хоть и раком. А судьбы миллионов людей, своих и союзных, тебе Рюрикович, словно для задницы дверцы.

Вся Европа давно говорит, что Москва груба. Кто бы сомневался. Как собираешься объяснить бойню на хуторе? Неожиданный татарский чамбул прорвался аж за Чернигов? Небось и халаты на трупы приготовил? Я упрошу тебе задачу, князь Рюрикова дома!

Сотник личной охраны гетмана Войска Запорожского с напарником за спиной не спеша сел за стол против боярина, достал из наплечной сумки бесценную свинцовую трубу и вежливо поставил перед москвичом. Заволновавшийся враз боярин взял ее и долго открывал вожделенный свинец. Наконец, князь раздвинул ее и онемел. Труба была почти пуста, только белел внутри небольшой листок, но не пергаментный, а из обычной немецкой бумаги. Рюрикович резко развернул листок – на нем во всей своей высокохудожественной красе расположилась известная всем комбинация из трех пальцев, та самая «юбилейная троячка», она же казацкая дуля.

Не давая боярину опомниться, Максим тяжело и разборчиво произнес:

– Хартии у нас с собой нет, а обыскивать себя дорогой союзник, мы не дадим. Ты же знаешь, я никогда не лгу, только недоговариваю. Проводи нас к воротам, да предупреди своих, чтоб не хватались за сабли. Мои, видишь, тоже не спокойны. Завалим хутор трупами, а зачем? Нет же никакой причины для вооруженного конфликта. И дружеские гостинцы нам на дорогу не предлагай, мы уже выспались.

Расстроившийся боярин понапрасну рисковать жизнью не стал, сразу и безусловно поверив, что договора у характерниов нет, и это было очень правильно. Через молчащий стрелецкий двор уже на конях казаки двинулись к воротам. Москвич и сам севший на коня, провожал союзного сотника до выхода из хутора. Без шума они спокойно доехали до крепкого еще забора, и тут еще не решивший ничего для себя Рюрикович остолбенел. Вокруг хутора железным кольцом молча стоял всем известный Чигиринский полк, а прямо напротив ворот на белом аргамаке высился богатырь в кармазиновом плаще и шапке с двумя высокими страусиными перьями. Гвардейцы украинского гетмана отрешенно смотрели сквозь зелено-серых незваных стрелецких гостей, четко увидевших во вдруг застывшем, но прозрачном как слеза черниговском воздухе свои очень возможные трупы.

Богдан Хмельницкий сумрачно взглянул на москвича и боярский конь под князем от ужаса обвалился на круп. Боярин произнес ставшими непослужными губами:

– Здравствуй, ясновельможный гетман, мы в твоей воле.

Богдан хмуро и резко ответил:

– И ты здрвствуй, если с миром пришел. Что, рюрикович, у царя, государя и великого князя любая служба почетна, хоть холопом, хоть холуем, хоть жополизом? У тебя, князь, какая лучше получается? Правильно не отвечаешь, а то что-то ты у меня в глазах совсем раздвоился.

А ты, Максим, никак вилкой боярских щей похлебал? Смотрю не доехал, загостевался без приглашения. Кони, что ли пристали? Не ожидал от тебя, хлопец. Пришлось самому привести вам сменных лошадей, правда с рыцарями в седлах.

Максим и давно стоявшие за ним боевым серпом характерники враз заулыбались:

– Я батька, уже на возврате с дальней дороги попал в нечаянные гости, потому и решил не отказываться от усиленного боярского зова. А кони, конечно, пристали, это ты верно заметил.

У Рюриковича от этих все объяснивших слов на лоб вылезли глаза, ближние стрельцы уронили сабли, с лязгом брякнувшие на землю. Гетман спокойно произнес:

– Прощай, боярин и вы, стрельцы, прощайте. Поляки говорят: «kto jest blisko cara, ten jest blisko smerci. Nie rusz gowna, bo smierdzi”. Сами переведете. И осторожней с такими-то поручениями на украинской земле, а то старики у нас говорят: «От волка ушел, а на медведя набрел”.

Через минуту под нестройными криками стрельцов «Слава гетману и век долгий!» казацкая колонна во главе со своим героем четким походным строем по четыре витязя уходила от остолбеневшего хутора и быстро исчезала из стрелецких глаз, светившихся ужасом и восторгом.

И казалось стрельцам, этим бывалым рубакам, что вот-вот вернутся удивительные характерные хлопцы со смелыми, гордыми взглядами и обветренными, загорелыми лицами, от которых била неукротимая жизненная сила, и брызнут с их двойных неостановимых сабель голубые искры, и заполнит воздух лязг и скрежет закаленного железа, и загудит под ногами невозможных бойцов ждущая крови земля.

Исчезли украинские казаки с глаз московских стрельцов, развеялся завораживающий морок, и вернулось к засаде на хутор, хоть и с трудом, привычное казенное состояние, в котором со времен Ивана IV Ужасного не было места чувству собственного достоинства.

Богдан Хмельницкий скакал домой в привычном окружении характерников и Чигиринского полка. Гетман знал, что уже две недели оригинал русско-украинского договора 1654 года находится в лондонском Тауэре, под надежной охраной двух пар обоеруких и мастеров боевого гопака, хлопцев Ивана Богуна, отправленный туда бойцами Максима тихим залпово-ступенчатым способом, и никто в Англии не собирается его подменять и уродовать.

Характерники, смертельно вымотавшиеся в этот ураганный месяц, опять были в ближнем боевом охранении своего любимого героя. Летели кони железных витязей по родной украинской земле и летели откинувшиеся в особых походных седлах великолепные рыцари, как всегда достойно исполнившие главный приказ своего Богдана, выехавшего, несмотря ни на что из Чигирина прикрыть свой лучший тайный отряд от очень возможной московской ярости из-за срыва задания царя и его неуемных холопов.

И не знал сотник Максим и его группа, что уже полтора месяца из гетманской ставки почти ежедневно выезжали и выезжали какие-то гонцы с очень важными документами и усиленной охраной на запад, север, восток и юг и, кажется, на луну и внимательные взгляды со всех сторон пытались определить, что за документы везут эти казаки и неслись на них со всех сторон охотники за судьбоносными манускриптами, мечтая перехватить неперехватываемое.

И не знал сотник Максим и его отчайдухи, что все видящий взор Богдана Великого охранял их на всем опасном и бесконечном пути, что по всему их маршруту и вдоль, и поперек, и снизу, и сверху, характерников сопровождали лучшие казацкие отряды, имевшие убийственный гетманский приказ стирать в коридоре Чигирин – Таллин все находившиеся там диверсионные группы, и что уже навсегда уткнулись в жирный украинский чернозем две польских, шведская, турецкая, молдавская и еще пять банд профессиональных международных шантажистов, боем и обманом захватывавших важнейшие государственные и частные документы и за большие деньги возвращавшие их хозяевам или тем, кто больше заплатит. Одна за одной подставлялись банды под казацкие группы прикрытия и уделывали хлопцы в пень выманенных на себя чужеземных диверсантов.

И не знал удалой сотник и его группа, что по просьбе их украинского Богдана английский Оливер в нужный момент закрыл на сутки все Балтийское море, приняв корабль с пергаментом на английский берег без приключений, и по всей дороге от Портсмута до Лондона везде и всюду несли охрану характерного маршрута сдвоенные патрули великолепных «железнобоких» кромвелевских гвардейцев.

И стояли через несколько месяцев характерники тайной гетманской стражи на палубе еще одного английского корабля, везшего их на Остров охранять Переяславский договор, и глотали хлопцы сухими губами соленые слезы и за тысячи километров летели к витязям последние слова умиравшего в Чигирине Богдана Великого:

«Да живет наша Украина вечно».

Александр и Максим Андреевы

14 октября 2012 года

Киев, Чигирин, Субботов, Запорожье, Крым, Черное море, Варшава, Краков, Гданьск, Желтые Воды, Корсунь, Белая Церковь, Пилявцы, Збараж, Зборов, Берестечко, Батог, Жванец, Дрожиполе, Днепр, Переяслав-Хмельницкий, Львов, Старый Угринов,

Content

Александр и Максим Андреевы
Богдан Хмельницкий в поисках Переяславской Рады

Предисловие

Чигирин, Субботов, победный год Богдана Великого

Казацкая игра в дудки 1648–1654 годов

1595–1620 годы: «Украина никогда не будет польским захолустьем»

1620–1622 годы: «Привет тебе, Черное море, да не с того конца»

1622–1638 годы: «Стереть казаков до десятого колена»

1638–1645 годы: «Гей, браты-мушкетеры, приймайте гостинец Парижу из Чигирина»

1645–1647 годы – Обвини его в чем-нибудь сын и сживи со свету Королевская провокация или как можно устроить многолетнюю резню в Речи Посполитой

1648–1654 годы: «Вы же сами очень хотели получить собственные Канны!” Высыпался Хмель из мешка и наделал беды ляхам»

15—16 мая 1648 года. Корсунь. Гоноровый шляхте нет места на земле!

Москва и Украина в Перяславе в январе 1654 года

1654–1657 годы «Не ломитесь на нашу благословенную землю – потопчу и выверну вверх ногами. Да живет наша Украина вечно!»

Закат часто можно спутать с рассветом