Михаил Ходорковский

Тюремные люди

Руководитель проекта С. Турко

Корректоры С. Мозалёва, Е. Чудинова

Верстка и дизайн Аникст дизайн. Лондон

Фото на обложке Т. Макеева

Все эссе, за исключением «Наркоман», «Нацист», «Амнистия», были ранее опубликованы на русском языке в The New Times

© 2011, 2012, 2013 MBK IP Limited

Печатается с разрешения М. Ходорковского MBK IP Limited

© 2004 MBK IP Limited

Photograph taken by Tatiana Makeeva

© ООО «Альпина Паблишер», 2014

Все имена и фамилии героев книги являются вымышленными, любые совпадения с реальными людьми случайны.

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Как известно, тюрьма – место, где встречаются самые необычные люди. Множество типов и интереснейших человеческих судеб прошло перед глазами за эти годы.

Часто становится буквально жутко от ощущения бездарно растрачиваемых человеческих жизней. Судеб, сломанных своими руками или бездушной Системой. Я попытаюсь рассказать о некоторых людях и ситуациях, несколько изменив детали и имена, с учетом жизненных обстоятельств героев. Однако существо характеров и ситуаций оставляю в том виде, в котором услышал и воспринял сам.

От автора

или

Как я хотел написать о своем впечатлении от концерта классической музыки

Много раз в тюрьме, позже – в лагере, потом – снова в тюрьме, а потом – снова в лагере мне хотелось послушать классическую музыку вживую. Как-то не довелось до этого, какая-то сумасшедше-суматошная жизнь была. Еще очень хотелось совсем в другой обстановке читать и обсуждать прочитанное – в то время собеседника частенько заменял лист бумаги. А теперь вот совсем нет желания писать про «ту» мою внутритюремную жизнь.

Но настойчивый редактор попросила написать предисловие к книге, созданной в условиях, отличных от тех, в которых я сейчас нахожусь.

Задача не из легких, потому как, перечитывая то, что было написано за последние десять с лишним лет моей тюрьмы, невольно снова и снова переживаешь ту жизнь, которая казалась мне «навсегда».

25 октября 2003 года, в день моего ареста, мне даже и в голову не могло прийти, что запомнившиеся подробности, пусть даже и мелкого, бытового характера, кого-то еще заинтересуют. Пережил? И ладно. К тому же, будучи человеком глубоко технократичным и совсем не гуманитарного склада ума, всегда раньше относился к чтению, как к некоему обязательному набору получения необходимой информации или понуждения к мыслительному процессу. Да и сейчас, положа руку на сердце, могу честно сам себе признаться: ну какой из меня писатель?!☺

Помню ли я собственный арест в деталях? Скорее нет, чем да. Вернее, я помню, что думал о совсем другом, нежели о том, что описывается во всех замечательных книгах, которые нам дают читать в школе.

Помню, что не было злости от собственного упрямства. Да и упрямства-то не было. Растерянность и ощущение неопределенности мне вообще не свойственно.

Думал о родителях, жене, детях. Пытался понять, что и как будет с компанией. Точно думал о том, что могут быть допросы с использованием психотропных средств, как у моего коллеги Пичугина, – подсунут что-либо в пищу и проведут видеозапись. Поэтому старался первое время не есть и очень аккуратно пить, хотя страха не было, это точно…

Диковинно набирать сейчас буквы в слова на компьютере, оставив привычку писать урывками на листочках.

Часто спрашивали и продолжают спрашивать, сколько раз в день, в неделю, в месяц, в год у меня была возможность пользоваться Интернетом, компьютером и прочими благами технического прогресса. Отвечаю – за десять с лишним лет у меня такой возможности не было! Некоторые современные лидеры оппозиции даже удивлялись моей информированности в нашей переписке, не веря тому, что я в камере без компьютера и Интернета. Удивлялись ровно до той поры, пока сами не получали десять суток ареста – этого хватало сполна для понимания…☺

То, что читатель сейчас держит в руках, – это попытка показать мир, недоступный для понимания большинства обычных людей, мир прошлого, комфортного для одних и дискомфортного для других, соседствующий в моей стране с настоящим, как будто нет технического прогресса и достижений цивилизации. Но в России все, читавшие Солженицына и Шаламова, равно как и никогда не слышавшие имен этих великих писателей, генетически, на подкорке головного мозга держат пословицу, что от сумы да от тюрьмы зарекаться нельзя.

Подчиняясь внутренней дисциплине, привитой мне родителями с детства, и не думая о своем выходе в ближайшей перспективе, я загружал себя умственной работой, обширной перепиской и заочными спорами, писал тюремные рассказы о том, что видел сам, о том, что узнал и что может быть с каждым. О стране, в которой живет наш замечательный народ в бесправии и нищете, и о той России, которой можно будет гордиться без привкуса стыда и которая в конце концов пойдет дорогой европейской цивилизации. Нашей общей дорогой.

после стольких лет

в тюрьме я далек от

идеализации тех, с кем

довелось встречаться.

однако у многих

сидельцев есть принципы.

правильные с точки

зрения общества или нет?

по-разному. но это именно

принципы, за которые

люди готовы страдать.

и по-настоящему.

Коля

Как-то довелось мне провожать на свободу ничем не примечательного молодого человека Николая. Николай сидел по так называемой «народной статье» – за хранение наркотиков. Таких в тюрьмах почти половина.

Было ясно, что он вернется, поскольку за свою недолгую 23-летнюю жизнь успел пять лет провести «за колючкой». Не собирался он отказываться от такой жизни и дальше. Хотя парень откровенно неглупый, но с детства впитавший ощущение своей отверженности, ненужности и привыкший бороться с ним в коллективе таких же отверженных.

Проходит полгода, и я встречаю Колю снова, но уже с жутким шрамом на животе.

– Коля, что случилось?

– Да, опять прихватили с «химкой».

И здесь Коля мнется, но все же рассказывает историю, которую потом подтвердили те, кто был очевидцем. Прихватив многократно сидевшего человека, оперативники решили списать на него «до кучи» еще какое-нибудь дело. Разговоры такого рода происходят часто и бывают достаточно откровенными: тебе, мол, добавят только два года, мы судью попросим, но ты возьми на себя какой-нибудь грабеж – и получишь свидание или зону на выбор. Обычно речь идет о вырванном из чьих-нибудь рук мобильнике. Коля, недолго думая, согласился. Но на опознание привели пожилую пенсионерку, у которой какой-то подлец выхватил сумочку с двумя тысячами рублей. Бабка, конечно, ничего не запомнила и легко «опознала» того, на кого ей указали оперативники.

И здесь Коля вдруг уперся: «Я никогда старших не задевал, только ровесников. Отнимать последнее у старухи – нет, на это я не подписывался и не буду. Хоть убивайте!» Оперативники обалдели: «Коля, это по закону то же самое. И сумма та же, и срок. Чего ты упираешься? Мы же не можем все переигрывать из-за твоей блажи».

– Нет, – говорит Коля.

И его отправляют в камеру – «подумать», слегка избив «для порядка».

Через короткое время он стучит в дверь, а когда открывается «кормушка» – туда вылетают кишки. Коля «вскрылся», причем по-настоящему. Настоящее харакири. Шрам толщиной в палец и в полживота длиной.

Пока бежали врачи, камера пыталась затолкать выпавшие внутренности обратно…

Спасли его чудом. Теперь он – инвалид, но не жалеет: «Если бы старухину сумку на меня “повесили”, я бы так и так помер», – говорит Коля, имея в виду свое самоуважение, без которого жизни себе не мыслит.

Я смотрю на этого многократно судимого человека и с горечью думаю о многих людях на свободе, которые ценят свою честь гораздо дешевле, а отнять пару тысяч у старика или старухи вообще особым грехом не считают. Пусть грабеж и прикрыт умными словами. Им не стыдно.

И я невольно горжусь Колей.

Часто становится буквально жутко от ощущения бездарно растрачиваемых человеческих жизней. Судеб, сломанных своими руками или бездушной Системой.

«Вот они»

Тюремная судьба свела меня с 30-летним парнем, находящимся под судом по обвинению в сбыте наркотиков.

Сергей – наркоман «со стажем», хотя по нему это трудно заметить. Выглядит чуть моложе своих лет, очень подвижен, образован. Цыган по матери и русский по отцу, что создало очень интересную в культурном смысле ситуацию. Матери пришлось уйти из табора, и она работает врачом-рентгенологом в больнице.

Парень говорит по-цыгански, знает традиции, общается с диаспорой, но сам себя к ней не относит. Употребляет наркотики давно (как большинство молодежи в его поселке), но имея привитую в семье медицинскую культуру и сильную волю, тщательно следит за чистотой «продукта», не забывает правильно питаться и регулярно «перекумаривается», то есть воздерживается от приема несколько недель – снижает требуемую дозу.

Собственно, ко мне в камеру он попросился сам, чтобы очередной раз «перекумариться», поскольку остальная тюрьма этому, по его словам, «не способствует». Несколько дней ему было откровенно тяжело, потом отпустило, и он рассказал свою историю, похожую на десятки других: употреблял, покупал у одного дилера, милиция потребовала сдать поставщика, он отказался, его подставили, представив сбытчиком. Сейчас ездит в суд, дадут лет 8–12, хотя он ничего не продавал. Меченые деньги подсунули, наркотики вообще неизвестно откуда.

Таких сказок я слышал море. Вежливо покивал, и на этом разговор закончился.

Прошло несколько дней. Неожиданно Сергей приезжает из суда, явно в шоке. Оказывается, приводили свидетеля – того, кто его подставил. Свидетелю 50 лет. Его тоже арестовали по какому-то другому делу и обследовали в тюремной больничке. Обнаружили неизлечимое заболевание. Выйдя на трибуну, человек рассказал свою ситуацию. А потом заявляет – срок, мол, мой такой, что умру я в тюрьме. Умру скоро. Грехов на душе много, и еще один брать не желаю. Расскажу правду, пусть убивают, уже не боюсь. И потом 40 минут о том, как подставлял, как торговал наркотиками по поручению милиционеров, как отдавал им деньги, как убирали конкурентов и клиентов конкурентов. В зале скопилась публика из коридора. Все слушают в мертвой тишине эту жуткую исповедь. А человек показывает пальцем на сидящих там оперов и говорит – «вот они». Те встают и пытаются выйти. Судебный пристав их не пускает, «может, судья вас задержит». Судья останавливает заседание и очищает зал. Через несколько минут в камеру к Сергею заходит его адвокат и говорит: «Зовет судья».

– Что ты хочешь?

– Понятно что, свободу.

– Так не бывает, – говорит адвокат и выходит. Возвращается через час.

– Тебе предлагают шесть лет.

– Не пойдет.

Адвокат уходит, возвращается совсем скоро.

– Три года, больше года ты уже отсидел, уйдешь по УДО.

– Согласен.

– Ну что? – спрашиваю я у Сергея.

– Три года, приговор завтра. Может быть, надо было стоять до конца?

– Нет, Сергей, ты принял верное решение. Система по-другому не работает.

«Завтра» были три года и заявление на УДО. Через неделю мы расстались. Он уверял, что вернется на свою работу – рабочего на железной дороге – и завяжет с наркотой. Я пожелал ему удачи.

Такая Система. Такие люди. До Порога. На Пороге. Который всех нас когда-то ждет.

История Алексея

Сегодня в обществе очень сильны настроения против педофилов. И неудивительно. Явление поистине кошмарное. Результат развращенности пресыщенных людей, ощущающих свою безнаказанность.

Как обычно, политики пользуются любой ситуацией для повышения своих рейтингов. Но «палочная система» при отсутствии реальной судебной защиты порождает не менее чудовищные по последствиям злоупотребления.

Я был знаком с парнем, отбывавшим срок по «педофильской» статье, которому последовательно отказывали во всех прошениях об УДО и снижении срока.

Алексей попал в тюрьму в 19 лет. Сейчас ему 22. Молодой, симпатичный, без наколок и других «тюремных особенностей». Работяга, творит чудеса на стареньком токарном станке.

Его история проста: в подростковом возрасте получил условную судимость. За грабеж. Собственно, ничего необычного – по пьяной лавочке отобрал мобильник у знакомого, через час задержали. Дали четыре года условно.

До сих пор жутко смущается, когда я называю его «разбойником» и прошу объяснить зачем.

За тот случай ему явно стыдно. Даже рассказывать не хочет.

Прошло два года, он учился. В 18 лет познакомился на дискотеке с девушкой – несовершеннолетней. Они стали жить вместе. Дома у ее родителей. Надеялись пожениться, когда будет можно. Но началась кампания по борьбе с педофилией. Поселок небольшой, все всё знают. Участковому потребовалась «палка», и он дал делу ход. И бесполезно писали обращения родители девушки, рыдала на суде сама несостоявшаяся невеста. Судья «все понимала», но у нее тоже «палочная система» и кампания.

Итог – пять лет с учетом неотбытого условного срока.

Это – минимум того, что судья могла дать, не считая факта, что приговор несправедлив в принципе.

Два года Ира ждала Алексея. Они надеялись, что суд пересмотрит дело, что отпустят по УДО. Увы, стало очевидно – никто из бюрократов не решится пойти против «линии».

Даже свидания были невозможны. Через два года Леша написал Ире: не жди. И перестал отвечать на ее письма.

Я смотрю в его глаза. Нет, там нет влаги – там уже застарелое, глубоко скрытое отчаяние.

Сильный, добродушный парень, какими бывают именно сильные и простые люди. Его лишили не свободы – счастья. Он не ропщет, воспринимает тех, кто старше, кто «начальник», как стихию. Пришла волна и оставила на берегу – одного, без дома, без семьи.

Что тут поделаешь?

А мне горько от этой безнадеги, от безжалостности нашей системы, от воплей людей, не желающих знать правду и требующих одного: «Распять!!!»

Люди, остановитесь, оглядитесь! Не все так просто и однозначно. Таких несчастных только на моем пути встретилось немало. Некоторых ждут. Ждут долго. Они играют свадьбы. В тюрьме. В семьях появляются дети. А отцы продолжают сидеть как педофилы.

Что мы за люди, раз допускаем такое?

Охраняющие

Я пишу эти заметки, поскольку хочу передать небезразличным людям то, что ощутил сам, попав в тюрьму.

По прошествии времени, из обычной жертвы превратившись в заинтересованного наблюдателя, я обнаружил, что тюремный контингент для многих остается terra incognita. А ведь здесь – каждый сотый житель нашей страны, через тюрьму проходит каждый десятый (если уже не каждый седьмой) мужчина.

Причем тюрьма одинаково кошмарно влияет на большинство и «сидельцев», и «охраняющих». И еще неизвестно, на кого больше.

Обществу что-то надо делать с этой бедой. А для начала о ней надо знать.

Сегодняшний мой рассказ – об «охраняющих».

Сергей Сергеевич

Свободнее прочих в тюрьме ощущают себя сотрудники оперативного отдела. В просторечии – опера. Их официальная задача – предотвращать задуманные преступления и раскрывать уже совершенные. Поэтому они мало ограничены тюремными правилами. Зуботычины и многочасовые разговоры, мобильные телефоны и наркотики – вот далеко не полный список их обычного арсенала.

Опера, как правило, – люди, умеющие и любящие общаться. И говорить, и слушать. Впрочем, бывают исключения.

27-летний начальник оперативного отдела по фамилии Пельше, чье труднопроизносимое имя-отчество по общему согласию давно упростили до Сергея Сергеевича, разговаривать не любит. Упершись в лицо собеседника характерными прозрачно-льдистыми глазами, он отчаянно «буксует» в плену похмыкиваний и междометий. Пока трезв.

Собственно, трезвым он бывает редко. Горящие, как стоп-сигналы, слегка оттопыренные уши и легкий запах гарантируют хорошее настроение и гладкую речь их обладателя. Одновременно предупреждая неосторожных: «Не болтай». Профессиональная оперская память алкоголем не выключается.

Впрочем, уж совсем неразговорчивым собеседникам Сергей Сергеевич вполне может помочь своими, далеко не легкими, кулаками. Бьет он профессионально – следов минимум, а человек неделю охает и писает кровью. Большим грехом здесь такой «разговор» не считают. Общее мнение – не зверь, «вольные опера» работают гораздо жестче.

Помимо кулаков Сергей Сергеевич может и чаем с конфетами угостить, и сигарет дать, и даже позвонить по своему мобильнику позволит. Телефончик, конечно, потом перепишет себе в память.

Приезжающие комиссии Сергей Сергеевич воспринимает, как неизбежное зло. В чем не отличается от всех прочих обитателей колонии. Деньги, чтобы кормить эти многочисленные комиссии, Сергей Сергеевич, как правило, собирает с сотрудников. Но если дело близится к получке, то может послать за «поддержкой» к «сидельцам».

Арестанты к проблеме относятся с пониманием и скидываются. Впрочем, иногда вместо этого просят «продать» обратно что-либо из ранее отнятого – обычно телефон или какой-нибудь другой «запрет». Иногда «высокие договаривающиеся стороны» приходят к консенсусу, тогда происходит сделка.

Суду и комиссиям Сергей Сергеевич врет, не задумываясь.

– Сергей Сергеевич, кто написал это объяснение на двух листах? – спрашивает судья.

– Осужденный Бадаев, собственноручно, – четко отвечает Пельше. – Там написано.

– Но Бадаев неграмотный, у него это в личном деле отмечено. Два класса образования!

Молчит Сергей Сергеевич, горят стоп-сигналы… Кто-то может подумать, что ему стыдно. Но мы-то знаем причину. И думает Сергей Сергеевич в это время о своем. Суд ему – «до лампочки». Не «до лампочки» осужденному Бадаеву, но сам Бадаев тоже всем – «до лампочки».

В тяжелые годы реформ представители преступного мира (так называемые смотрящие) кормили тюрьму, предотвращали ненужные конфликты между арестантами, а кроме того, внедряли криминальную идеологию. Теперь тем же занимаются Сергей Сергеевич и его коллеги, фактически готовя будущую «пехоту» преступного мира.

«Ты – не человек, и вокруг тебя – не люди!» «Слушать надо только начальство и не думать, исполняя команду!» «Меньше думаешь – лучше живешь!»

Такие «максимы» вбиваются в головы 18–25-летних арестантов. В результате доля возвращающихся назад, в тюрьму, чудовищна. Те, кто остается в нормальной жизни, делают это не благодаря, а вопреки.

Собственно, поэтому никто особо не удивляется, когда поддавший чуть больше обычного Сергей Сергеевич на общем построении орет во всю глотку: «Кто здесь смотрящий?! Я здесь смотрящий!!!»

Действительно, он.

– Сергей Сергеевич, – говорю я, – ведь если вас и ваших коллег поменять местами с нынешними заключенными, разницы никто особо не заметит?

– Не заметит, – соглашается Сергей Сергеевич и, похоже, нимало не огорчен этим обстоятельством. Он такой же, как все.

Безмолвные

Иногда происходящее в тюрьме кажется моделью нашей обычной жизни «за забором», доведенной до гротеска. У нас сегодня и на свободе часто трудно отличить рэкетира от сотрудника официальной структуры. Да и есть ли оно, это отличие, для обычного человека?

А мы, те, кто боится отстаивать свои права, кто адаптируется, прикрываясь личиной покорности? Не становится ли наша защитная личина лицом? Не превращаемся ли мы постепенно в рабов безмолвных и безответных, но готовых на любую гнусность по команде «сверху»?

Когда я уезжал из колонии, Сергей Сергеевич сам нес мои вещи до машины.

– Не возвращайтесь, пожалуйста, в нашу колонию, – попросил он. – Без вас спокойнее.

Через четыре года колония сгорела дотла. Ее сожгли те самые безмолвные зэки.

Без вины виноватые

Ближайшие годы нам, по всей видимости, предстоит прожить в полицейско-бюрократическом государстве, где полновластным хозяином является коррумпированная бюрократия. Равнодушная и наглая. Ниже я, как обычно, поменяв имена и детали, расскажу о судьбах двух людей, попавших в ее руки.

С обычным лязгом открывается дверь камеры, и на пороге возникает невысокий, полненький человечек с неожиданно длинными, чуть вьющимися волосами.

– Всем привет, – говорит он и, сильно прихрамывая, проходит к свободной койке.

Молодой парень с нижнего яруса, глубоко вздохнув, встает, чтобы поменяться местами.

– Ничего, ничего, – говорит человечек и, помогая себе плохо гнущейся ногой, привычно забирается наверх раскладывать вещи.

Володя

После нескольких минут, по традиции предоставляемых новичку, чтобы слегка оглядеться, начинаются осторожные расспросы, продолжаемые уже за чаем. Выясняется, что человечек, назовем его Володей, по тюрьмам уже несколько лет, и статьи у него – самые обычные.

Володя оказался парнем легким в общении, из тех, кто, работая в бизнесе, специализируется на налаживании контактов. Бизнес-посредник. Собственно, этим он и занимался до тюрьмы.

Четыре года назад, «воспользовавшись знанием специфики банковских операций» (так в его деле), снял со счета одного сотрудника силовой структуры полмиллиона долларов, полагая, что тот не будет судиться, так как деньги явно «левые».

И здесь Володя просчитался – банк отдал клиенту все до копейки, а сам подал заявление. Володя сел.

Собственно, эта часть истории его не очень огорчала. Да, воспользовался случаем, да, просчитался, да, осудили без доказательств, но за дело. Дали многовато (8 лет), но что уж тут поделаешь.

Получив приговор и уехав в колонию, он начал строить планы на будущее. Прошло еще два года, и с учетом тюремного срока подошло время УДО. И здесь, рассказывает Володя, приходит распоряжение этапировать его в Москву.

– Я голову себе сломал и в конце концов решил, что собираются на меня повесить «до кучи» еще чье-нибудь банковское мошенничество.

Действительность оказалась сильнее самых смелых предположений. Следователь заявил, что он, Володя, два года назад в тюрьме забил насмерть другого арестанта.

Мы с соседями по камере посмотрели друг на друга и на маленького, хромого Володю с неким недоумением. Тогда он, уже привычный к подобному недоверию, достал свое дело. Несмотря на свой собственный идущий процесс, я не удержался и прочитал его целиком. Там речь шла еще об одной человеческой трагедии. Настолько же страшной, как дело Магнитского, и столь же обычной для российской тюрьмы.

Цена жизни

В деле рассказывалось о мужчине 45 лет, который попал в тюрьму из-за бутылки вина. Обычный человек – выпил, не хватило, денег нет, зашел в супермаркет и по пьяной дури схватил бутылку с полки. Как на грех, это оказалось дорогое вино, случайно попавшее на открытую полку. Мужчину остановили на кассе, вызвали тогда еще милицию и, поскольку цена бутылки была больше 2,5 тыс. рублей, отправили в СИЗО. В тюрьме его прихватила застарелая язва, его перевели в тюремный медпункт, где он и пролежал пару недель. После чего перевели в другое СИЗО, тоже в тюремную больницу. Там через неделю и обнаружили, что у него сломано 19 ребер. А еще через неделю он умер от повреждения селезенки.

В результате ценой чертовой бутылки оказалась человеческая жизнь.

Без вины виноватый

При чем здесь Володя?

Он находился в той же больничке, что и погибший мужчина. Но в первой тюрьме!

Тюремная больница (для тех, кто, к счастью, этого не знает) – та же тюрьма, те же камеры, и если ты находишься в одной камере, то о соседях из другой будешь знать только по тюремной переписке.

Тот мужчина и наш новый сосед никогда не встречались – здесь все врачи и надзиратели едины. Но гораздо хуже другое. В деле написано, что Володя сломал мужчине 19 ребер двумя ударами кулака. Любой, занимавшийся боксом или карате, скажет – это невозможно. Зато возможно сломать ребра, потоптавшись тяжелыми спецназовскими берцами по беспомощно лежащему на полу больному арестанту, который чем-то возмутился.

Невозможно перевести человека с такими побоями из одного СИЗО в другое, да еще из больницы в больницу, чтобы никто ничего не заметил. Зато, как оказалось, очень даже возможно записать происшествие за другим СИЗО и тем самым совсем запутать концы.

Дело «висело» почти два года, и тут сошлось – просьба не выпускать конкретного человека и старый «висяк».

Дальше – техника: берутся два матерых уголовника, один – сидевший вместе с убитым, другой – из соседней камеры, им легко объясняют варианты (либо они «грузят» кого им скажут, либо…).

И вот уже один «видел», а другой «слышал». Все, достаточно. В суд!

Судья «не доверяет» показаниям врачей, инспекторов, записям журналов перевода из камеры в камеру. Не доверяет записям и показаниям врачей, что человек был переведен в другой СИЗО без таких диких побоев. Но доверяет тому, кто «видел», и тому, кто «слышал». Их специально доставили из колонии. Все, приговор.

Дело совести

В последние дни у Володи было очень тяжелое состояние. Следаки убеждали – признай вину, добавим немного. Не признаешь – дадим по полной.

Он советовался со мной. Я подтвердил: то, что они говорят, – реально. Дальше – дело твоей совести. И Володя отказался признавать вину. Мне сказал: не смогу потом смотреть в глаза друзьям, семье.

Мой процесс закончился, и об окончании его дела я узнал уже в Карелии. Оно было предсказуемо.

* * *

Вы полагаете, что с вами ничего подобного не может случиться? Вы ведь не воруете в супермаркете и не уводите деньги со счетов милицейских чинов? В истории нашей страны так многие думали, а потом оказывалось, что у них просто очень хорошая квартира, которая нравится соседу-осведомителю.

Когда людей можно забивать ногами, когда суд готов покрывать преступления и осуждать невиновных, благопристойное поведение – не слишком убедительная защита.

Свидетель

Часто мысленно возвращаюсь к вопросу: что такое совесть? Как мы определяем, что такое «хорошо», и чего стыдимся всю жизнь? Когда совесть побеждает страх, а когда страх – совесть? В истории, которую я расскажу, как обычно, изменены имя человека и некоторые детали событий.

Леша Бадаев – обычный бурятский паренек из далекого села. Широкое, круглое лицо, черные, будто постоянно прищуренные глаза. Родителей не помнит, жил с теткой. В школу ходил два класса, потом работал пастухом общественного стада.

В несчастливый день сцепился с вором, пытавшимся украсть барана, – кинул в него камнем и попал в голову. Но вор оказался мужиком крепким и быстро очухался. Подбежавший Леша испугался, запаниковал и совершил непоправимое – ударил камнем еще раз. Потом – еще раз.

Поняв, что произошло, – бросил стадо и удрал.

Поймали его случайно, спустя несколько месяцев, за тысячу километров от дома, когда он пытался украсть еду.

Суд, приговор за убийство – 6,5 лет. Справедливый, с учетом всех обстоятельств. Колония для несовершеннолетних, и вот – «взрослая» тюрьма.

Немая сцена

Я встретился с Лешей на швейном производстве, где он нашел себе пристанище. Работящий парень, молчаливый, незаметный.

Спустя некоторое время мне объявили взыскание, и я подал на администрацию в суд. Неожиданно узнаю, что Лешу вызывают свидетелем. Сомнений у меня нет – скажет то, что от него потребуют. В лагере много способов «убеждения».

И вот – суд. Собрались все «главные люди»: начальник лагеря, начальник оперативного отдела, замы. Заседание ведет председатель городского суда.

Вызывают Лешу. Он явно растерян и испуган, говорит запинаясь, но правду! Мы переглядываемся с адвокатом, ничего не понимая. Напротив нас также переглядываются наши оппоненты.

Судья отпускает Лешу, он выходит за дверь и тут же возвращается.

– Он, – Леша показывает на начальника оперотдела, – дал мне две пачки сигарет и сказал, чтобы я врал.

Смотрю на сидящих напротив. Опер внешне спокоен, начальник медленно багровеет.

– Но я врать не стал, сказал правду. А сигареты – вот они.

И отдает судье пачку LM, признаваясь:

– А вторую я скурил. У меня таких сигарет никогда не было.

Как говорится, «немая сцена».

– Ну я пойду или еще что-то надо?

– Иди, иди, ты уже все сказал, – раздается голос начальника.

Леша выходит, «немая сцена» продолжается. Наконец председатель суда произносит:

– Все в протоколе. Если с этим парнем что-то случится – дам ход протоколу.

После суда подхожу к Леше.

– Зачем ты так поступил? Знаешь же, будут проблемы.

Он поднимает свои прищуренные глаза:

– Вы мне ничего плохого не сделали. Я так не могу.

И уходит.

С кем торгуемся?

Потом были лагерная жизнь и неизбежная расплата. Иногда, выходя из карцера, я узнавал, что там же – Леша. С производства его сняли. Но при случайных встречах Леша улыбался: «Все нормально!»

Конечно, произошедшее стало в подробностях известно всему лагерю. И когда я попросил сообщить мне немедленно, если все-таки Лешу попытается кто-то бить (такие методы достаточно обычны), ответом мне было удивленное: «А кто решится? Администрация боится, зэки теперь уважают…»

Через полгода меня увезли в другую тюрьму. Лешин срок давно закончился. Что с ним стало? Не знаю и не хочу выяснять, чтобы не создать проблем человеку. Но очень надеюсь, что он идет по жизни без страха и с достоинством.

Сделка с совестью – соврать, смолчать, «не заметить» ради своего спокойствия, прикрываясь интересами своей семьи. Успокоить себя, что «такое время», что «все такие».

С кем мы торгуемся на самом деле? Как узнаем, что «та сторона» – наша совесть – от сделки отказалась? Когда сами окажемся один на один с бедой?

Или потом, на краю, подводя окончательный итог своей жизни, мучительно осознавая, что «бег между струйками» окончен и остается только память? Но уже ничего не изменишь?

Следователь

Один из самых важных людей в жизни каждого заключенного – следователь. Человек, от которого с учетом реалий нашего судопроизводства зависит твоя судьба. «Усмотреть» или «не усмотреть» признаки преступления, назначить обвиняемым или свидетелем, арестовать или оставить под подпиской о невыезде и даже позволить ли встречу с родными – все это и еще многое другое в руках, как правило, весьма молодого (до 30 лет) вчерашнего выпускника юридического института.

По закону следователь независим. Почти как судья. На самом деле он лишь винтик «правоохранительной вертикали». Мелкий бюрократ, часто лишенный права голоса по существенным вопросам своей работы.

Четыре года, с небольшим перерывом, я общался с этими людьми. Собственно, от них никто не требовал делать вид, что они что-то расследуют, но процедура обязывала нас к пребыванию в одном кабинете на протяжении многих сотен и тысяч часов. Совсем избегать всякого общения не получалось, да и цели такой не было. Среди следователей встречались разные люди – безразличные и тяготящиеся своей ролью, стремящиеся что-то понять и просто «отбывающие номер».

Никому из них я не желаю зла, поэтому моя история – по мотивам рассказов тех из них, кто уже покинул систему.

Юрий Иванович – редкий персонаж в «моей» следственной группе, подобранной в основном из «национальных кадров». С такими, как он, всегда проблемы у начальства – независим, насколько это возможно в рамках системы. Чувство собственного достоинства поддерживается осознанием профессиональной и бытовой самодостаточности. Хорошее образование, квартира, доставшаяся от родителей, живой ум позволяют иногда иметь свое мнение о «мероприятиях», в которых он задействуется параллельно с «моим» делом.

Этим самым мнением он со мной и делится время от времени.

Сегодня Юрий Иванович еле сдерживает эмоции: «Представляете, Михаил Борисович, вчера был рейд против браконьерской вырубки леса».

Проблему я действительно представляю. Лес рубят варварски, поближе к городам и дорогам, валят лучшие деревья абы как и, конечно, без всяких разрешений, за которые надо платить в бюджет. «Нарубленное» – далее контрабандой за границу. Так «живет» почти вся местная «элита».

«Нас вызвали на инструктаж, – продолжает он, – на карте показали, куда “не лезть”, где участки милицейского и прочего начальства, распределили зоны ответственности, и мы поехали. Приезжаем – пилят, даже внимания на нас не обращают, лицензий нет, валят лес как попало. Задерживаем, опечатываем технику. Бригадир только посмеивается – “я, мол, уже позвонил кому надо”. Через полчаса звонок нам: людей отпустить, печати снять, протоколы порвать. Браконьеры смеются, мы уезжаем, как оплеванные. Оказывается, это “надел” губернатора, а он даже на карте инструктажа его не указал. Да еще по приезде нам скандал устроили, обещали премии лишить. Как так можно? Кедрач ведь, его же и так мало осталось…»

В голосе следователя – искренняя обида и возмущение. Что меня радует – похоже, переживает он не из-за риска остаться без премии. Перенесенное унижение, искренние переживания жителя тех мест за природу своего края сломали броню привычки к коррупционному беспределу.

Мы обсуждаем причины происходящего, возможные варианты действий. Вижу – он это все уже продумывал не раз, сейчас просто выплеснулось наружу. Не исключаю – ждет, что я найду какое-то неожиданное решение.

К сожалению, таких решений у меня нет. Либо смириться и пользоваться благами, ощущая себя дерьмом, либо бороться, понимая, что дерьмом с головы до ног обольют тебя.

Таковы правила жизни системы.

Есть третий выход. Юрий Иванович им и воспользовался – подал заявление об увольнении. Только выход ли это? Важно и другое: так идет «отрицательный отбор». В системе постепенно остаются худшие: кому-то не хватает ума понять, кому-то не хватает совести – поняв, хотя бы отказаться от соучастия.

Дураки или подлецы – хорошенький материал для строительства государственной машины.

А ведь это – наше государство.

Стукач

Аркадий Бондарь – высокий молодой парень с широкой улыбкой на симпатичном лице. Подойдет к каждому новичку, потерянно сидящему на своей койке в адаптационном отряде. Затеет разговор о жизни, о деле, приведшем в зону… Только очень наивный человек поддержит беседу. Но поговорить хочется, и наивных – много.

Находящиеся в бараке арестанты неодобрительно посматривают на происходящее, но не вмешиваются.

Аркадий – «официальный» стукач, работает дневальным в оперативном отделе. То есть формально отвечает за чистоту и порядок в помещении. Однако на самом деле он занимается совсем другим. Он – «раскрутчик», то есть пытается выведать у вновь прибывших сведения о каких-либо преступлениях или сообщниках, которые сиделец утаил во время следствия.

Впрочем, и это совсем не основное. Главный «бизнес» – «запреты». Денежная купюра, игральные карты, свитер, утаенные во время обыска, превратятся для доверчивого обладателя в 15 суток карцера, а для Аркадия – в блок сигарет или разрешение носить запрещенный плеер.

Мешать ему рискованно: во время следующего планового обыска можешь неожиданно обнаружить те самые карты уже в своем бауле.

Поэтому все молчат, бросая весьма выразительные взгляды. Опытный арестант – поймет. Неопытный… Ну что же, такая у него судьба. Позже, уже познакомившись, поняв, кто есть кто, – обсудят, покажут еще трех стукачей, несколько более «тайных»…

Но пока Бондарь сыто отваливается от жертвы. Есть! Что-то ухватил, пиявец. Сейчас побежит стучать. Так и есть, побежал…

Впрочем, за небольшую мзду Аркадий вынесет что попросишь из комнаты свиданий или даже выкупит у оперов отобранное.

Меня стукач обычно избегает. Но вот – вижу, о чем-то шепчется с соседом. Сосед подходит ко мне.

– Борисыч, как пишется слово «дискредитирует»?

– Зачем тебе?

– Бондарь спрашивает.

– Бондарь, подойди.

Подходит. Прячет глаза. Откровенно побаивается. Ему скоро на УДО и ссориться со мной «не с руки».

– Зачем?

– Опера попросили.

– Что попросили?

– Написать, что вы дискредитируете администрацию. А я слова не знаю.

– Уйди с глаз.

Вечером захожу к операм.

– Вы хоть бы думали, кому и что поручаете.

– Ну вы же знаете, Михаил Борисович, что за контингент, – ничуть не смущаются они. – Работать не с кем.

Расходимся с шуточками. Этот раунд – за мной. Впрочем, они не спешат.

Стукачество для русского человека – дело предельно аморальное. Мы не немцы и не американцы, у которых «сообщить властям» – святое. У нас стукачи загубили миллионы невинных жизней. Почти в каждой семье – свой репрессированный. Ненависть к доносчикам – застарелая и не всегда осознаваемая. Как угли, чуть подернутые пеплом, подуй – и полыхнет…

В зонах же такое поведение пытаются сделать нормой. Где-то получается лучше, где-то хуже. Для администрации подобные люди полезны. Но как им жить на свободе? С внутренними ценностями, неприемлемыми для общества…

Мы все понимаем: иногда сообщить об увиденном нужно для нашей общей безопасности, иногда – для того, чтобы восторжествовала справедливость.

Но донести ради подачки – хуже, чем украсть. Брезгливое презрение окружающих – вот награда стукачу в России.

И знаете, я очень рад, что моя страна пока такая.

А Бондарь? О Бондаре я еще раз услышал через два года, в Чите. За это время он вышел на свободу и уже опять сел. Его привезли за 650 км из лагеря для участия в суде – давать показания против меня. Удивительно, но в зале суда он так и не появился.

Бомж

Его привели и втолкнули в камеру, страшноватого своим землистым цветом лица, черными, несмотря на санобработку, руками и как-то равномерно стоящими по всему лицу и голове зарослями волос. Глаз разглядеть было невозможно – они заплыли то ли от побоев, то ли от побоев и похмелья. На первый взгляд новому соседу было лет 60–65. Он, шаркая и озираясь, проплелся к койке, куда ему ткнул один из нас.

Дед развернул матрац, упал на него и затих практически на двое суток, вставая лишь на проверку и в туалет. Его не беспокоили. На третьи сутки наконец встал и – за баландой. Здесь мы попытались разговорить, но из невнятных ответов ничего не поняли, кроме статьи – хулиганка. Все обычно.

Традиционно наплевав на человеконенавистнический запрет ФСИНа делиться, нашли спортивные штаны, куртку, белье, бритву, подбросили к тюремной баланде еды из передач и забыли о старике. У всех свои дела – камера большая.

Прошла еще неделя. Вернувшись со встречи с адвокатами, вижу новичка – явно битого жизнью, но вполне крепкого мужика моих лет, который возится с нашим телевизором, сняв с него заднюю панель. Мне стало нехорошо: телевизор в этой камере практически ничего не показывал, но новости можно было слушать, а новости для меня – жизнь.

– Кто это? – проскрипел я.

– Знакомьтесь, это Валентин Иванович, – подсказали коллеги. – Старика помнишь? Это он. Он радиотехник. Обещает починить.

Валентин Иванович, не оборачиваясь, покивал головой, продолжая орудовать заточенной ложкой и скрепками.

Спустя несколько дней мы разговорились. История обычная: сын погиб, жена умерла, сильно запил, ушлые соседи выкинули из квартиры, бомжевал почти год, подрался – забрали. Позже я посмотрел дело – то же самое, но канцелярским языком.

Он оказался приятным в общении, хотя у нас было совсем немного времени: судебные дела, необходимость читать огромное количество документов не оставляли больших «окон». Он тоже все время что-то делал, поправлял, обустраивал. Камера явно заменила ему потерянный дом. А когда во время моей голодовки администрация попыталась заставить его подписать лживую бумажку, будто никакой голодовки не было, – он, как и остальные сокамерники, отказался, несмотря на немалое давление.

Однако той воли, той готовности к борьбе за свою судьбу, которая необходима, чтобы «выплыть» в нашем нынешнем жестоком мире, у него явно не было. Будущая судьба легко читалась: тюрьма – улица – тюрьма – смерть под забором от холода или сердечного приступа.

Как много за прошедшие годы я видел таких лиц, как часто слышал про тех, кто уже ушел…

Люди, может, нам стоит сделать наш мир чуть менее жестоким? Ведь этим людям надо совсем немного помочь…

Вскоре меня вызвал начальник тюрьмы «поговорить», а когда я вернулся – в камере никого. Мне дали 15 минут, чтобы собраться на этап.

Я уезжал не попрощавшись, но посмотрев последние новости РЕН ТВ по неплохо работавшему телевизору.

Обиженный

В тюрьме их еще зовут «неформалами», «опущенными» и кучей других, менее пристойно звучащих наименований. Они – тюремная «каста неприкасаемых», с кем нельзя сидеть за одним столом, есть из одной посуды, пользоваться одними вещами и т. д. Их слово не имеет веса при «разборках» внутри тюремного коллектива, то есть на защиту им рассчитывать не приходится.

Сегодня, к счастью, эти «понятия» постепенно размываются, но многое остается по-прежнему. Тюрьма очень консервативна.

На свободе считают, что в таком положении оказываются только гомосексуалисты и люди, совершившие самые отвратительные преступления типа изнасилований, нападений на детей и т. п.

Это давно не так. Судам уже никто не верит, и любой человек может объяснить свой приговор чьим-то обычным коммерческим интересом. Проверить удается не всегда, а доля действительно «коммерческих» решений велика.

Реальных гомосексуалистов в тюрьме немного, так что в категории «обиженных», как правило, оказываются те, кто не способен за себя постоять, проявил слабость. Их и заставляют выполнять разную неприятную работу. Но бывает иначе.

Остап – один из десятка «обиженных», живших в нашем бараке. Барак – одно большое общее помещение, так что все и всё на виду. Этот паренек ничем особым не отличался. Небольшого роста, спокойный, он, как и все остальные члены его «касты», занимался уборкой, выносил мусор, стирал чужие вещи. Впрочем, сегодня за такие услуги положено платить чаем, сигаретами и другими мелочами.

Как кто угодил в подобное положение – интересоваться не принято.

Уважающие себя арестанты стараются с «обиженными» общаться ровно, без хамства, но вот люди ущемленные, амбициозные часто стремятся самоутвердиться за счет этой беззащитной категории.

Остап возился под койкой, когда проходивший мимо хулиганистый парень демонстративно похлопал его ниже пояса, сопроводив крайне оскорбительное действие не менее оскорбительным комментарием. Ситуация обычная, и, как правило, «обиженные» терпят. Вот и Остап, не разгибаясь и что-то тихонько бормоча, медленно двинулся в ближайший угол.

Стоявшие поодаль шавки захихикали. Ведь только находясь совсем близко, можно было расслышать, что именно бормочет Остап. А бормотал он одно слово – убью.

Когда через полминуты Остап распрямился, в его руке оказалась вынутая откуда-то чудовищная «заточка» – 30-сантиметровый кусок остро, как кинжал, заточенного напильника.

Я буквально отскочил в сторону. Никакого желания получить в бок такой кусок каленой стали у меня не было.

А Остап уже шел к своему обидчику. Тот кинулся к двери, но единственная дверь оказалась заблокированной рванувшим на выход народом, тоже совершенно не стремившимся попасть под горячую руку. Прочие оцепенели.

Остап шел не быстро, но целеустремленно, и его оппонент начал выть. По-другому нельзя назвать этот протяжный жуткий крик человека, которому осталось жить несколько секунд.

Тут мы очнулись. Кто-то тоже закричал, кто-то, более хладнокровный, сдвинул кровати, отделяя Остапа от «цели». Подскочили его друзья, схватили за руки, оттащили…

Неслучившаяся жертва наконец вырвалась из барака. Назад он не вернулся – «отказ от отряда для обеспечения безопасности». Позорная для лагеря формулировка…

На следующий день Остап опять убирал барак, но на него посматривали уже иначе. А когда в зону с проверкой заехал областной прокурор и пригласил желающих на личный прием (а это чревато последствиями), никто не удивился, что единственным посетителем, промаршировавшим по будто вымершему лагерю, оказался Остап.

«Наш Остап», как теперь с оттенком гордости называли его в отряде.

Нацист

Все-таки тюрьма – место неожиданных знакомств. Так получилось, что на моем рабочем участке большинство – приезжие из Таджикистана и Киргизии. По-русски они говорят, но предпочитают, конечно, родной язык. Поэтому, чтобы не мешать людям (в моем присутствии, из вежливости, они стараются на свой не переходить), присаживаюсь рядом с высоким парнем, тоже, как и большинство, – чернявым, но явно предпочитающим русский, который для его, очевидно, родной.

Парень оказался полулитовцем из Новосибирска. И самым настоящим нацистом, то есть членом одной из многочисленных в России национал-социалистических группировок. Как рассказал Александр (так звали парня), у нас в зоне «всего» 12 человек нацистов. Все осуждены за преступления, совершенные по малолетке, поэтому попали на общий режим. Сам он изготавливал бомбы, на чем «сгорел», но было и другое – разное, поэтому срок большой – 7 лет. «Сидит» с 17, сейчас уже 19.

Александр – парень неглупый, окончил двенадцатилетку (уже в тюрьме), интересуется философией, политикой, собирается учиться дальше. Не курит, и говорит, что не пил.

Работа у нас нудная, разговаривать не мешает, а мне интересно. Никогда не мог понять, как в стране, где столько народа погибло на войне с нацизмом, мог появиться нацизм. Задаю вопросы. Александр с удовольствием отвечает, в меру своего понимания и информированности.

Попал в ячейку национал-социалистов в 13 лет: увидел объявление на стене подъезда – позвонил. Уважает Гитлера, как борца за господство белой расы. Не считает черных и желтых (про краснокожих не задумывался) полноценными людьми. Туда же почему-то относит выходцев из Средней Азии и с Северного Кавказа.

Не верит в Холокост, концлагеря. Читал соответствующую литературу. К евреям относится без вражды, но насмешливо (мол, навыдумывали себе страшилок). С удовольствием рассказывает о маршах эсэсовцев в Прибалтике, демонстрирует татуированную свастику.

Его девушка тоже нацистка. Познакомились на одном из сайтов соответствующего толка, во время короткого пребывания «на подписке». Собираются пожениться.

Особый сюр всему этому разговору придает обстановка. То и дело кто-то из коллег по цеху с акцентом кричит: «Саша – коробку». Александр передает аккуратно упакованную коробку и сам просит: «Бумагу». Наши разговоры соседи несомненно слышат, и изредка добродушно комментируют.

«Саша, – спрашиваю я, – а с иммигрантами что будете делать?» – «Депортируем». – «А с экономикой?» – «Национализируем». – «Кто работать-то будет?» – «Русские». – «А руководить предприятиями?» – «Идейные национал-социалисты». – «Где же вы столько наберете хороших специалистов с национал-социалистическими идеями?» – «Воспитаем».

Впрочем, экономика у Саши – не сильная сторона, и через 2–3 часа неспешной беседы тупиковость идеи национал-социалистического хозяйства становится для него очевидной. Я успокаиваю собеседника тем, что либералы приветствуют любые эксперименты с укладами, привожу в пример израильские кибуцы и рекомендую тоже попробовать их экономические идеи на малых добровольных общинах.

Переходим к более острой теме – национальной. Точнее – расовой. На «бытовом уровне» понимания не нахожу.

«Саша, а если твоя внучка будет черненькой, ты ее что, любить не будешь?» – «Не будет у меня черненькой внучки!» – «Саша, а вдруг будет? Кто знает, кем была бабушка избранницы твоего будущего сына?» – «Не будет у меня черненькой внучки!» Все. Тупик.

Саша, вообще-то, человек не упертый, но здесь явно эмоции застилают логику. Ничего. Вернемся позднее. Захожу «с другого бока». Пытаюсь выяснить, как видится существование государства «белых» в «цветном» окружении. Достаточно быстро выясняется, что никак. После чего идут ссылки на успех Гитлера по захвату Европы.

Надо заметить: Гитлер – очевидный кумир как человек. СС и гестапо – как организации. Напоминаю о дружбе Гитлера с японцами – «желтыми» (в терминах наци). Саша задумывается, потом выдает: «Ну, они не совсем желтые».

Я соглашаюсь, что такой подход может быть успешным: японцы и китайцы – не совсем желтые; африканцы и афроамериканцы – не совсем черные, и т. д. Дружно смеемся.

Переходим к Холокосту. «Холокоста не было», – Саша непоколебим. Он читал книжку про концлагеря, там написано, что мощность крематориев не позволяла пропустить столько тел. И газовые камеры тоже. И вообще, в концлагерях все было «не так».

«Саша, – говорю, – я лично знал несколько узников концлагерей. С первым познакомился в 1978-м – мне было 15, ему 50, так что никакого маразма. Он в школу приходил, рассказывал. А последний из моих знакомых концлагерников – Том Лантос – умер недавно, и все говорят одно: было!»

В тюрьме слова очевидцев ставить под сомнение не принято. Это тяжелое оскорбление. Саша молчит. Ему трудно. Я его понимаю.

Сообщество национал-социалистов дало пацану ощущение команды, защищенности, нужности, причастности к большому делу. Вместе «качались», вместе ходили на футбольные матчи, вместе противостояли другим молодежным бандам (часто этническим). Там же, среди «своих», познакомился с девушкой, которая вот-вот станет его женой. Да и в тюрьму пишут из разных городов «соратники». Не забывают.

А Гитлер? Что Гитлер? Он для нашего поколения, поколения его родителей, – враг рода человеческого. Для многих нынешних 16–20-летних – просто исторический персонаж, как Чингисхан. И это проблема последних лет, ведь нацистов старше 25 исчезающе мало.

Государство, задавив общество, сделав ставку на обыдление народа, решило часть своих текущих политических проблем. Конкуренция за власть ослабла. Бюрократия получила возможность воспользоваться плодами всеобщей апатии, политической бесконтрольности. Только «Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят черные». И они пришли. Заляпав наших детей мерзкой навозной жижей.

А за Сашу еще можно побороться. Мы ведь не хуже нынешних немцев. Они ведь у себя в основном справились…

Самоубийца

Высокий, тощий, сутулый – он сразу смотрелся как-то уныло. Невыносимо унылым был и его рассказ о в общем-то обычных для тюрьмы неурядицах.

Работал инженером-строителем. Пригласили во вновь создаваемую структуру, на хорошую должность с приличным окладом – контроль поставок и качества строительных работ. Восемь месяцев, пока шел «нулевой цикл», все было отлично. Потом начальник ушел в отпуск, его зам – заболел.

Артема (так звали нового сокамерника) попросили подменить начальство на пару недель. Здесь он и понял, что материалы для строительства не заказаны. Всполошился, стал звонить начальнику – его нет. Заму – тоже недоступен. Обратился в милицию – «послали».

Через некоторое время начались звонки обеспокоенных инвесторов: бесследно исчезло не только руководство фирмы, но и $8 млн.

Тот же опер, который отказался заниматься его заявлением, теперь потребовал миллион, иначе пообещал «сделать крайним». Обещание, как видно, исполнил. Дали Артему восемь лет. Машину, домашнюю технику забрали «в погашение иска». Жена на свидание пришла один раз. Разговор не получился…

Жалко человека, но здесь у каждого второго такая же история. Слушать еще и про чужие беды – сил нет, да и времени. Каждый день – судебные заседания, кипа бумаг, которые надо прочесть… Ну не до него! А он как будто не понимает. Ходит и нудит, нудит свое беспросветное, что судье все равно, виноват или нет, что детям стыдно в глаза смотреть: папа – жулик, людей ограбил, что правда никому не нужна, если нет денег на взятку…

Да знаем мы все это, и еще больше! Открыл Америку, называется… Понятно, что своя беда больше, но мы-то при чем?! По «быту» в камере помогут, а душевные страдания – ты уж извини, сам как-нибудь…

Меня тюрьма приучила спать чутко, и горловое бульканье в туалете разбудило сразу. Вскочил, бросился к двери, рванул, распахнулась – беда!

В туалете настенная лампа защищена мощной решеткой. Все это сооружение находится в 2,5–3 метрах над полом. На нем – вижу – закреплена веревка из разорванной простыни, и в ней – Артем. Видимо, взобрался на унитаз и прыгнул, но веревка слегка растянулась, и его ноги, самые кончики пальцев, чуть касались земли, когда веревка пружинила.

Он хрипит, явно уже ничего не соображая. Я рванулся к нему, обхватил, одной рукой поднимая, а другой пытаясь скинуть веревку. Не хватает сил. Вроде не такой уж он тяжелый, а обвис мертво – и не поднять.

Взялся с двух рук, чуть поднял вверх, давая дышать, кричу вполголоса (чтобы не прибежала охрана): «Ребята, на помощь!»

Эта минута в обнимку с полутрупом показалась одной из самых долгих в жизни…

Наконец проснулись остальные, подскочили, вместе вынули из петли. Положили, даванули на грудь – задышал, закашлял, вырвало – всё, жив.

Утром дали шарф замотать шею, но надзиратели, конечно, заметили круговой синяк, и вскоре Артема вызвали «с вещами».

Администрация самоубийц не жалует. Они портят статистику. За неудавшуюся попытку – карцер, знак «суицидник» на груди, отказ в УДО.

А мы остались, пряча глаза друг от друга, – стыдно. Могли ведь понять, что человек на грани, но проморгали. Безразличие – грех большой. От него один шаг до профессионально-рыбьих глаз бессовестного судьи, считающего благополучие собственной семьи достаточным оправданием за таких «артемов».

Способны ли мы спокойно жить, делая вид, что чужая судьба нас не касается? Сколько просуществует страна, где безразличие – норма?

Время ответов всегда наступает.

История Ромы

Половина уголовников, освобожденных по УДО из мест заключения, возвращается в привычный мир зоны.

Каждое утро нашего барака начинается громким звуком зуммера и диким криком.

Если вы думаете, что крик мощностью под 100 дБ не может быть содержательным, то глубоко заблуждаетесь.

Вопит Рома – ночной дневальный. Его задача – объявить подъем. Он это делает с огромной выдумкой. Мелодия, высвистываемая обычным звонком под его управлением, и сопровождающий ее текст практически не повторяются. Иногда репризы настолько удачны, что встать трудно уже от хохота.

Рома и выглядит фантастически: крепыш небольшого роста с выразительными, постоянно смеющимися глазами и улыбающимся ртом с одним-единственным зубом посередине.

Попал Рома в тюрьму по пьяни. То ли просто драка, то ли грабеж в ходе драки – объяснить он не может. «Не помню» – вот и весь ответ.

Рома активно «исправляется» и хочет выйти по УДО. Работа дневального этому способствует.

Я время от времени его «подкалываю»: «Зачем тебе на свободу? Здесь хорошо – кормят, охраняют, пить не дают…»

Рома мгновенно становится серьезным и мечтательно рассказывает, как он выйдет, вставит зубы, устроится работать на местный комбинат. Его ждут…

Затем серьезность слетает, и он вприпрыжку бежит заниматься на турник, где тоже творит чудеса…

И вот суд. Положительное решение. Остается десять дней до свободы. Рома не находит себе места. Время от времени подходит ко мне, подробно, по дням рассказывает, что и как будет делать «за забором». Внимательно слушаю – человеку очень надо выговориться, но статистика мне известна: 50 % «заезжает» назад.

Рома ощущает мой скепсис и горячо убеждает: «Я больше сюда не вернусь, никогда!»

Подшучиваю: «Рома, ты хотя бы зубы успей вставить». И тут же наказываюсь повторным подробным рассказом.

День освобождения. Рома где-то достает спортивный костюм, кроссовки и гордо идет вдоль «локалок», откуда ему несутся пожелания и прощания.

Проходит месяц и еще один. От Ромы нет вестей. Часть ребят сильно переживает – они передали ему деньги и ждут заказанной передачки.

Однако вскоре информация приходит. Из местной тюрьмы, с новым этапом. Увы, Рома уже там. Напился. Подрался. Отнял телефон. Поселок маленький – его, конечно, узнали и задержали.

Зачем он это натворил? Кто знает. Скорее всего, не нашел себя и подсознательно захотел вернуться в привычный мир зоны.

Иногда создается ощущение, что милиция, суды играют в какую-то странную игру, выпуская досрочно именно тех, кого вскоре обязательно опять посадят. Не делая за воротами тюрьмы ровно ничего, чтобы это случалось пореже или хотя бы не так сразу.

Впрочем, объяснение простое: собственно человек для нашего государства меньше, чем ничего, – средство формирования отчетности.

Зубы Рома вставить не успел…

Следствие разберется

В нынешней правоохранительной системе совестливые не выживают. Ложь – суду, гражданам, самим себе – закон.

Когда читаю статьи, письма, блоги, меня часто удивляет искренняя уверенность взрослых людей в добропорядочности правоохранителей и судей. То, что они сообщают в своих заявлениях и интервью, воспринимается как достаточно надежный источник информации.

На самом деле допускаю, что многие представители этих профессий «в быту» вполне приличные граждане, и врут, как и мы все, изредка, по необходимости, испытывая от того неудобство.

Однако на работе, находясь «в системе», они лгут практически всегда, говоря правду, как правило, только чтобы вызвать доверие, и затем – удачнее солгать. Лгут гражданам, суду, друг другу. Таковы правила Системы, которую нужно сломать уже хотя бы только по этой причине. Совестливые в ней не выживают.

В тюрьме мне довелось познакомиться с интересным человеком. Мошенником, входившим в одну из «правоохранительных» банд. Во главе банды стоял прокурорский полковник, входили в нее десятки оперов, таможенник и еще какие-то чины, гражданский посредник (мой сосед) и некий коммерсант.

«Бизнес» был обычным: таможенник узнавал, кому на склад пришел товар, прокурор (тогда еще прокурор) возбуждал уголовное дело, опера «арестовывали» имущество и отдавали его на реализацию коммерсанту за символическую цену, которую потом и передавали «в возмещение ущерба».

Собственников, пока суть да дело, гноили в тюрьме, а потом либо выпускали, либо «закатывали по полной», в зависимости от проявленной «понятливости».

Так и шло, пока в один «замечательный» день группировка не нарвалась на обладателей более высокой крыши.

Прокурор уехал в Армению, опера пошли «под подписку», а «гражданские» – в СИЗО. Как известно, «ворон ворону глаз не выклюет».

Несмотря на произошедшее, мой сосед сохранил искреннюю веру в «правоохранительные органы». «Следствие разберется» – его комментарий к любому вопиющему событию, о котором мы вместе слышали от сокамерников или видели по телевизору.

Сначала это сильно всех бесило. Наивных, доверяющих «следствию», в тюрьме среди взрослых людей нет. Но потом я нашел полезное применение образу мыслей соседа. Показывают, например, роскошный, стоимостью десяток миллионов долларов, особняк милицейского генерала, золоченые унитазы, кучи драгоценностей, – тут же спрашиваю:

– Неужели никто не знал? Неужели начальству не отстегивал? Что скажет следствие?

– Следствие разберется, – начинал сосед. – На дом заработали дети генерала, честно получающие доход в госкомпании, опорочить генерала заказали криминальные элементы, которым он прищемил хвосты, а виноват он максимум в служебном проступке.

Услышав такое в первый раз, я решил, что сосед шутит. Но он был серьезен, а через пару недель его версию подтвердил официальный пресс-секретарь «уважаемого» ведомства.

Так и пошло: показывают ли очередного привластного бандита, читаем ли мы про совершение чудовищного события типа наезда пьяного «следака» на женщину с ребенком, – сосед сообщает, что «следствие разберется», и выдает совершенно бредовую версию событий (типа «они сами бросились под колеса, а он уже давно был уволен»). А вскоре эту версию подтверждают официальные лица. Не ошибся он ни разу.

Но все кончается. Пришло время и ему выслушать приговор. Никто из нас не удивился, когда опера получили условные сроки, коммерсант – десять, а мой сосед – 14 лет.

Следствие разобралось…

Но говорить так соседу было бы негуманно. В камере воцарилась тишина…

Через пару дней сосед очнулся и сел писать кассационную жалобу, приговаривая:

– Ничего, следствие разберется…

Вскоре его перевели, но, как сообщила тюремная почта, кассация приговор не изменила.

Когда в следующий раз вы услышите по телевизору – «возбуждено уголовное дело» и «следствие установило…», прежде чем хотя бы на секунду поверить сказанному, задумайтесь: не коллега ли моего соседа-мошенника автор читаемого текста?

Мне, во всяком случае, в регулярных заявлениях пресс-секретаря Следственного комитета его голос слышится отчетливо.

Наркоман

Он весь был какой-то унылый. Высокий, под два метра роста, тощий, сутуловатый, с сильно переломанным носом, небольшими глазами и сразу обращающими на себя внимание здоровущими, распухшими кистями длинных рук, Олег постоянно стоял на втором этаже барака.

Собственно, так его все и называли – «второй».

– «Второй», где Абдулаев? Его ищут!

– «Второй», инспектор идет. Объяви!

– «Второй», позови завхоза…

И так – целый день. Помощник дневального, живая рация…

Впрочем, раньше все было несколько иначе. На этом месте стоял профессиональный стукач, не гнушавшийся подложить в тумбочку чем-то неугодного человека «запрет» (т. е. вещь, запрещенную к хранению в лагере, типа заточки), а затем – подсказать инспектору, что надо «внимательно поискать».

Он ощущал себя кем-то вроде «начальника этажа», покрикивая и пиная безответных зэков. Ума заметить тонкую грань не хватило. Жесткая, короткая драка, ШИЗО, перевод в другой отряд.

И вот… Олег. Тихий, исполнительный, но категорически отказывающийся кем-то помыкать или кому-то что-то доносить. В один из дней вместе убираем снег. Разговорились.

Ему – тридцать. Наркоман «со стажем». СПИД уже несколько лет, но пока иммунитет еще держится, хотя на ногах постоянно выступают мокнущие язвы. До тюрьмы работал рубщиком мяса. Работа нравилась, зарабатывал прилично. Мог позволить себе покупать наркотики.

Доза выросла. Пришлось перейти на худшее качество. Когда «взяли» – из-за количества сразу вменили «хранение». Сильно били. Продавца не сдал. Срок.

У гражданской жены – тоже СПИД. Она сирота. У него – одна мама. Зарабатывала неплохо. Хватало. Сейчас мама приболела. С деньгами стало плоховато. Живут вместе с его женой. Жена весит 45 кг при росте 170 см. Страшно боится, что не дождется.

На вопрос, почему не принимает лекарства, Олег усмехается беззубым ртом:

– Лекарства, если начинаешь, то надо принимать постоянно. Иначе только хуже будет. А бесплатные – полгода есть, полгода – нет. Купить мои себе позволить не могут, очень дорого. Вот выйду…

И совсем тихо:

– Если она доживет…

– Как же так, Олег, зачем ты себе жизнь спалил? Почему не бросил наркоту?

– Бросал, и не раз, а потом приходили приятели, и все начиналось снова… Сил уже нет. Выйду – надо уезжать. А куда? Как? Мама, жена…

Вздыхая, продолжает кидать снег, который идет беспрерывной пеленой. Долговязая, печальная фигура на фоне белой круговерти…

Вор

О тех, для кого что тюрьма, что воля – все одно.

Он отзывается на имя Рустам, хотя в его карточке написано иначе. Однако и это вранье, он в тюрьме по поддельным документам, чего не скрывает.

Говорит, когда сказал «следаку», что зовут его иначе и что уже отбывал срок в России, тот замахал руками: «Заткнись. Не вздумай сказать судье. Мне вернут твое дело и не пустят в отпуск…»

– А мне чего? – пожимает плечами Рустам. – Ему не надо, и мне не надо. Осудили как «первохода», поэтому сюда и попал. Знал бы – никогда бы не согласился.

– Что, на «строгом» лучше?

– А то, – жмурится от приятных воспоминаний он. – Сидел в Краснодаре, все было, выходить не хотел. Начальник так и сказал: «Зачем тебе УДО, чего тебе не хватает? Сиди!» Я и сидел…

Рустам по национальности таджик, по профессии – вор. «Профессию» свою любит, и чувствуется, ни на что не променяет. Ему уже под сорок, но попался только во второй раз. Дали четыре года. Он считает произошедшее приемлемым «профессиональным риском».

– Вообще-то «прихватывают» частенько, – признается он. – Мы ведь обычно рынки грабим, склады, берем помногу. Пэпээсники знают, где нас ждать. Но обычно договариваемся. А здесь – сам дурак, денег с собой не взял. Вот откупиться и не получилось. Новички. Были бы кто знакомые – я бы им потом завез… Не повезло…

Рустам вообще любит рассказывать истории. Мы в цеху работаем рядом. Скучно. Слушаю с интересом.

– Вот было раз. Дали нам «наводку» на склад, сказали, там в сейфе деньги. Мы наняли «Газель», водиле пообещали расплатиться после дела. Открыли склад, видим – восемь сейфов. Загрузили все. Заодно покидали ящики с маслом, медом, повидлом – то, что было на складе. Ну ведь не гнать же полупустую машину.

Рустам ищет в моих глазах понимание. Невольно усмехаюсь. Рассказчик удовлетворен.

– Доехали до места, выгрузили сейфы, водила ждет на улице. Мы сейфы вскрываем – денег нет. Вообще нет. Бумажки, печати – ерунда. Думаем, как сказать водиле, ведь не поверит. Делать нечего, выхожу к нему. Говорю, так, мол, и так, сейфы пустые, ты уж не сердись, забирай продукты. Водила кивает, смотрит на меня с жалостью, говорит: «Вы ведь всю ночь мучились, возьми», – и протягивает несколько купюр из своего кошелька. Беру. Иду к своим. Эта пара тысяч оказалась очень кстати.

Посмеиваемся вместе.

– Чем будешь заниматься после?

Рустам не скрывает:

– Съезжу домой, поменяю паспорт, а затем либо опять в Москву, либо через Турцию – во Францию. Там много знакомых. Помогут.

– По прежней «специальности»?

– А что я еще умею?

Спустя месяц мы прощаемся. Рустама выпускают по УДО, он обещает писать. И вскоре получаю коротенькое письмо с фотографией: довольный жизнью, слегка уже округлившийся Рустам на фоне чистеньких домиков.

На заднем плане – море.

Обратного адреса нет, но ребятам пишет регулярно, передает приветы.

Крыса

Так именуют в лагере тех, кто крадет у своих.

Небольшого росточка, лысоватый, с темными, почти черными глазами, весьма подвижный, но всегда какой-то будто испуганный, NN нашел себе постоянное место на отрядной кухне, официально называемой «комната приема пищи».

Здесь, вернувшись после работы, можно попить чаю и согреть в микроволновке немудрящий бутерброд, когда находится из чего. Впрочем, принесенный из столовой и чуть подогретый хлеб сам по себе тоже неплох.

Есть и те, кто устраивается получше: регулярные посылки, возможность отовариваться в магазине сверх минимально разрешенной суммы – все доступно, если имеешь специальность, работаешь, если тебя не забывают родные.

Конечно, несмотря на официальный запрет, «ресурсы» перераспределяются. Делятся между собой приятели, соседи по столу, по месту в бараке, оплачиваются мелкие услуги типа стирки вещей, ремонта.

Работа на кухне не слишком уважаемая, но хлебная. Протер стол, подал кипяток, помыл посуду, порезал колбасу. Мало ли еще дел, которые после тяжелого дня делать неохота. А за это всегда пригласят почаевничать, отсыплют конфет или сахара, отрежут кусок колбасы, пришедшей из дома.

Впрочем, бóльшая часть продуктов хранится тут же, под контролем NN, который должен помнить, где чье и кто с кем вместе хранит, чтобы ненароком никто не схватил чужое. Поэтому когда меня угощают моим собственным, хорошо знакомым мне по вкусу кофе, я слегка удивляюсь.

– Откуда?

– NN дал, точнее, сменял на сигареты. А что?

– Кофе-то мой, и я им ни с кем еще не делился…

– Крыса завелась…

Обвинение в краже у своих, по тюремной традиции, – одно из самых тяжелых. Крыса – незавидное прозвище и положение. Причина понятна: замкнутый мужской коллектив, немалая накопленная агрессия. Взаимные подозрения легко становятся поводом для жесткого конфликта, следствие проходит быстро и исчерпывающе.

Вскрывается шкафчик подозреваемого. Найденная тара тщательно сравнивается с той, что я достаю из своей сумки. Сомнений нет. Проверяются все личные вещи. Там – груда, буквально груда продуктов. Они выкладываются на обозрение в поисках настоящих хозяев, которых быстро устанавливают.

Много коротких реплик.

– А я-то думал, где?

– Вот, смотри, зря на меня наезжали…

Ненайденными остались весьма заметные «московские» конфеты, переданные кому-то женой и теперь, при «ревизии», не обнаруженные им в своем бауле. Еще одна крыса?!

Через пару часов NN требуют «с вещами». Переводят в другой отряд. У администрации свои информаторы и свое понимание рисков оставления крысы среди разозленного «общества». Достаточно точное понимание.

Перед переводом – еще один обыск. А вот и конфеты. Зашиты в рукав куртки!

Когда успел?! Мы только молчим и переглядываемся.

Вечером разгорается дискуссия – зачем ему это все? Съесть – невозможно. То, что раскроют, – неизбежно. И ведь совсем не голодный, все и всегда делились. Просил – не отказывали. Клептоман? Вроде не похож. Загадка…

Впрочем, интересуясь нынешней жизнью нашей страны, такие загадки встречаешь регулярно. Тащат и тащат. Покупают острова, гигантские неуютные виллы, строят десятки дворцов, флотилии, набивают гаражи роскошными машинами, на которых негде ездить, а сундуки – драгоценностями, которые, должно быть, стыдно носить. Как будто собираются жить вечно. Как будто не понимают, что все это не спрятать и не объяснить никакой зарплатой.

Клептомания?

Обманчивое ощущение собственной «стабильности» от объемов накопленного?

Неужели просто дураки? Но еще дурнее выглядит убеждение: «Эти наворовали, лучше уж не менять!»

Вряд ли такое сказали бы в лагерном бараке. Здесь точно известно: крыса сама не успокоится, ее придется успокоить, с большим или меньшим гуманизмом.

Совсем странно ожидать позитива от «стабильности», когда весь политический режим постепенно становится сворой жадных, злых крыс…

Две стороны беззакония

О том, чем отличаются и что общего в зонах «красных» и «черных».

Беззаконие в российских зонах принято делить на «красное» и «черное». И то и другое основывается на тесном взаимодействии администрации и бандитов, преследующие собственные, чаще всего сугубо корыстные интересы. Таковыми в «черных зонах», как правило, являются доходы от торговли наркотиками, а в «красных» – от вымогательства. Впрочем, исключений тоже хватает.

Методы воздействия разнообразием не блещут – избиения разной степени интенсивности и тяжести. Бьют чаще всего сами заключенные, негласно поощряемые администрацией. Впрочем, сотрудники тоже любят «поразмяться».

За УДО и там и там надо платить.

Прежние представления о том, что в «черной зоне» всем заправляют криминальные авторитеты, противостоящие администрации, – давно не соответствуют действительности. Отличия в основном сугубо «эстетические»: в «красных» зонах побольше внешней дисциплины, в «черных» – негласных «правил» и «идеологии». В «красных» администрация – на виду, в «черных» – действует из-за спины криминала.

Последние несколько лет ситуация постепенно меняется: «красное» и «черное» беззаконие уступают место обычному для всей страны беззаконию «бюрократическому». Все меньше физического насилия, все больше бумажек, регламентов, избирательного правоприменения. То есть закон по-прежнему «не догма», но хотя бы меньше калечат.

Вячеслав – ярко-рыжий крепыш лет 35–40. Сидит давно – с 2002 года. Был членом местной жестокой банды, но участие в убийствах не доказали и, выбив большую часть зубов, дали срок за вымогательство. В тюрьме Вячеслав стал сотрудничать с администрацией, и как лицу доверенному ему поручили мою «адаптацию». Стандартная процедура постановки на место вновь прибывшего ожидаемо не сработала – бить нельзя, законы я знаю лучше, УДО мне не светит… В общем, через пару дней мы перешли к разговорам по душам.

Собственный текст для таких случаев у меня давно отработан, а вот послушать типичного «красного» было интересно. В его словах звучала неприкрытая, откровенная ненависть к людям, сломавшим ему жизнь. И к бандитам, и к власти.

Про свое лагерное прошлое рассказывал неохотно, но в целом правдиво.

– Бил?

– Сейчас, сами видите, все на «будьте любезны», а раньше… Бил… Как откажешься? Вызывают, говорят: «Надо прожарить». Не станешь – самого «растянут» в ШИЗО.

– Нравилось бить?

– Конечно, нет. Я и без битья могу построить, но ведь не понимают, говорят – «вата». Хотя многим бить нравится. Власть…

– А как же проблемы на воле? Ведь могут встретить.

– Могут. И встречают. Не всех, конечно. Их из лагеря на хлебовозке вывозят. Прямо к поезду. Но потом все равно находят. Только здесь об этом думать начинают за пару месяцев до освобождения. Тупоголовые…

Вячеслав тяжело вздыхает, сжимая и разжимая кулаки с набитыми костяшками. Разговор явно не доставляет ему радости. Через год – самому на свободу.

А я невольно думаю о тысячах похожих на моего собеседника, хотя внешне весьма благопристойных служителей нынешнего режима, которым максимум через десять лет предстоит так же скрипеть зубами в ночи, понимая: их время вышло, а у беззакония – две стороны…

Отец

Он работал старшиной «карантина». Карантин – отдельный барак, куда помещают всех вновь прибывших на одну-две недели для выявления инфекционных больных и выяснения «человеческой сущности». Затем происходит распределение по отрядам с учетом этих обстоятельств. Да и жизнь в отряде может сложиться так или иначе по результатам карантинных «смотрин». Так что старшин сюда ставят серьезных. Впрочем, бывает еще «красный карантин», но это – тема отдельного разговора и, видимо, лучше сразу со следственной бригадой. К счастью, меня такой опыт миновал.

Константин – как он мне представился – «возрастной», по местным меркам, мужик, сильно за сорок, плотный, со спокойным взглядом почти черных глаз. Пожали руки. В карантине скучновато. Привозят в основном молодежь. Постепенно разговорились.

Константин – шофер, но всю жизнь занимался овцами. Работал при отарах местного совхоза. Отары государственные – 9000 голов. Продавал приплод на сторону. Когда «застукали» – все признал. Насчитали миллион рублей ущерба. Предложили вернуть – отказался. Дали девять лет. Отсидел уже шесть и вскоре собирался на УДО.

– Сказали, отпустят.

– Оно стоило того? – спрашиваю я.

– Конечно, – ни секунды не сомневается он. – Теперь дочка учится в Питере. Отличница. А иначе куда ей? На уран? На обогатительную фабрику? Ну уж нет! Мы с женой за нее счастливы.

– Что будешь делать?

– Опять шофером возьмут, обещали. Они знают: чужого не трону, теперь частное все, хозяева есть – наши, местные. У своих красть – последнее дело.

– А в Питер, к дочери?

– Куда нам с женой? Таких денег нет, а и поздно…

Сидим, пьем чай. Два уже не очень молодых мужика, по своей воле пошедшие в тюрьму. Нас ждут дома, а мы здесь, и это – наше решение. Правильное или нет – кто его знает? Я уж точно ему не судья…

Предательство

На зоне, как, впрочем, и по другую сторону «колючки», читающая публика – обычно люди постарше. В лагере молодежь предпочитает телевизор – музыкальные клипы.

Поэтому совсем молодой паренек, не расстающийся с книгой, невольно привлекал внимание уже этим, а еще его добродушная, задорная улыбка.

В остальном он выглядел обычно. Здесь хватает таких – с достаточно живым взглядом и парой татуировок – привет из колонии для несовершеннолетних; во «взрослых» тюрьмах теперь «разрисовываться» непопулярно.

Однажды он подошел ко мне, попросил книжку. Выяснилось, что Леша (так звали паренька) любит фэнтези, окончил школу, сидит по 158-й статье – воровство. С приятелями лазили по пустым дачам, попались. Потом – опять. Колония для «малолеток». Там и исполнилось 18. Сюда привезли «досиживать». Уже два года как здесь. Скоро УДО.

Как-то заметил, что Леша вместо привычного чтения нервно бродит вдоль барака и временами обреченно машет рукой, будто ведет с кем-то безнадежный диалог.

Подошел.

– Что случилось?

– С УДО проблемы.

– Какие еще проблемы?

В лагерях проблемы с УДО обычно двух типов (если забыть о коррупции, которая и проблема, и решение). Во-первых, освободиться досрочно сложно тому, кто ссорится с администрацией. Во-вторых, «профучет», то есть такая незаконная практика, когда ФСИН выступает в роли суда, устанавливая дополнительные ограничения на досрочное освобождение в зависимости от статьи сидельца.

Но здесь явно не тот случай: и статья, и человек – обычные.

– Так какие еще проблемы? – спрашиваю.

Здесь Лешу вдруг «пробивает», он начинает рассказывать.

Отец пил. Недавно умер. Мать пила. Лишили родительских прав. Его с двумя сестрами отправили в приют. Потом маме сделали онкологическую операцию. Она бросила пить. Забрала девочек из приюта, а ему пришлось ехать в детдом. Рубец по всему сердцу. Из детдома – в колонию. Сестры подросли, им уже 18. Мама жива. Все в порядке. Полгода назад обещали приехать на свидание. Он неделю бегал по колонии. Правдами и неправдами упросил другого человека отдать ему ранее зарезервированное свидание (в колонии с комнатами не очень просто). Ждал. Ждал. Здесь люди в день свидания с утра сами не свои. Сравнимо лишь с преддверием освобождения. Не приехали. По телефону через неделю сказали: мол, не получилось.

Опять рубец на сердце.

А теперь – УДО. Чтобы отпустили, в нашем бюрократическо-полицейском государстве ты, сидя в колонии, должен достать справки (пусть самые фиктивные), что у тебя есть жилье и работа.

Он попросил маму и сестер. Они сказали: нет времени.

– Некуда мне идти – и незачем, – подвел черту Леша.

Понимаю, не в справках дело. Слепить их недолго – бывшие сокамерники помогут. Якорь потерян. Ни девушки, ни тем более жены. Когда? Тюрьма с 16 или 17 лет. Отца потерял, а здесь, получается, мать и сестры отказались.

Сказать нечего, кроме обычного: «Держись, парень».

И стыдно признаться, ощутил радость в душе от того, что самому не пришлось столкнуться с подобным предательством. Что самого ждут и любят.

Подумайте, сколько таких брошенных парней по российским тюрьмам! Сколько их там из-за отчаянной попытки вернуть себе внимание, ощутить свою нужность в мире, где оказались чужими для самых близких.

Он бродил еще день. Потом по пустяку сцепился с другим арестантом. Неделю за это отрабатывал «дополнительную трудовую повинность». Взял себя в руки и написал письмо приятелям, чтобы прислали справки.

Внешне все вернулось в свою колею.

Только Леша больше почти не улыбается.

Амнистия

В тюрьме, лагере амнистия – тема постоянных, нескончаемых обсуждений, слухов, ожиданий. Даже когда ее ничто не предвещает.

А уж если «на воле» произносится это заветное слово, – возникает атмосфера всеобщей надежды. Каждый ловит и передает любое слово, услышанное от родственников или по радио. Хотя бы на месяц-другой поближе к свободе!

Ведь условно-досрочное освобождение «светит» далеко не каждому: иски, которые невозможно оплатить, пристрастное отношение администрации, как правило, не терпящей, например, «слишком умных», неформальная «просьба» оперативников или следователя, которые вели дело, или даже элементарная взятка от кого-то, кто не заинтересован в освобождении арестанта, – вариантов много. И все, сиди «до звонка».

Амнистия сродни надежде на чудо!

И вот оно! В руки попадает проект. Жадно ищутся «свои статьи». Нашел – счастье. Надежда, обретающая «плоть и кровь». Звонки родным, их общая напряженная радость. Ожидание.

Лишь старые зэки, в чьей жизни не осталось места иллюзиям, скептически улыбаются в ответ на вопросы. Их обходят с опаской. Скептицизм пугает, даже злит: как можно не верить в чудо? Вот же оно: сказали же – «широкая амнистия», 150 000 человек, хоть немножко коснется каждого…

И вот этот день. Все замерли, слушают радио.

Нет! Этого не может быть! Как никого?! Только 2000 из лагерей?! Это ведь женщины, малолетки, инвалиды, и то немногие… А как же мы?! Неужели ничего? Ни дня? Такого не может быть…

Глаза старых сидельцев печальны. Они не рады своей правоте. Все как всегда. И как всегда, жалко тех, кто еще не обрел мудрости «не верить».

А еще тяжело звонить домой. Матерям, женам. Они уже знают и все понимают. Но ты как будто опять виноват, что надежды снова нет и впереди еще годы разлуки.

Жестокость, порождающая жестокость. Общество, где доброта и сострадание – синонимы юродивости. Страна, где уже не рубят головы и, как правило, не казнят, сажая на кол, но еще не готовы бороться за каждую жизнь и судьбу.

Люди, сограждане, нас ведь и так уже мало, и с каждым годом все меньше.

Мы ведь уходим, люди…

Давайте жалеть друг друга, пока еще есть кого.

И еще.

Позвоните своим родителям.

Content

Михаил Ходорковский
Тюремные люди

От автора или Как я хотел написать о своем впечатлении от концерта классической музыки

Коля

«Вот они»

История Алексея

Охраняющие

Без вины виноватые

Свидетель

Следователь

Стукач

Бомж

Обиженный

Нацист

Самоубийца

История Ромы

Следствие разберется

Наркоман

Вор

Крыса

Две стороны беззакония

Отец

Предательство

Амнистия