Артур Конан Дойл

Приключения Шерлока Холмса. Мой друг, убийца (сборник)

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2009, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2009

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Приключения Шерлока Холмса

Дело I. Скандал в Богемии

I

Для Шерлока Холмса она всегда была «Этой Женщиной». Я почти не слышал, чтобы он называл ее как-либо иначе. Как он считал, она превосходила всех представительниц своего пола, находилась на недосягаемой для других женщин высоте. Нет, никаких нежных чувств к Ирен Адлер, тем более любви, он не испытывал. Любые подобные чувства были чужды его холодному, точному, выверенному и идеально сбалансированному разуму. Мне сам Холмс представлялся скорее эдакой логической мыслительной машиной, лучшей из когда-либо существовавших на земле, но уж никак не пылким влюбленным. Он никогда даже не говорил о сердечных делах, а если и говорил, то только с насмешкой, подтрунивая над собеседниками. Надо сказать, что сама по себе страсть как явление для моего друга была весьма необходимым фактором для объяснения поступков того или иного человека, понимания их мотивов. Однако опытному логику допустить вторжение этого чувства в собственный разум, в свой внутренний мир означало бы вывести из строя тончайший инструмент, требующий в обращении хирургической точности, что могло бы нарушить результаты его работы. Какая-нибудь трещинка в одной из его мощных линз или песчинка в чувствительном измерительном приборе не причинили бы Холмсу столько волнений и тревоги, сколько вызвало бы сильное чувство, вдруг всколыхнувшее его душу. И все же существовала женщина, которую он считал особенной, и этой женщиной была Ирен Адлер, особа весьма сомнительной репутации.

Последнее время я редко виделся с Холмсом. Моя женитьба отдалила нас друг от друга. Счастье, в которое я окунулся с головой, да и домашние заботы, возникающие у мужчины, когда он впервые обзаводится собственной семьей, поглотили все мое внимание. Холмс же, богемный дух которого противился любым формам светского общества, остался в нашей квартире на Бейкер-стрит, закопался в старые книги и мог неделями доводить себя кокаином{1} до полусонного состояния. Это состояние чередовалось у него с бурными всплесками неимоверной энергии, присущей его жаждущей действий натуре. Его по-прежнему привлекали исследование и разгадка преступлений. Все свои огромные способности и выдающееся умение делать выводы он употреблял на то, чтобы находить и связывать оборванные нити, распутывая тайны, которые оказывались не по зубам полицейским сыщикам из Скотленд-Ярда. Время от времени до меня доходили кое-какие слухи о том, чем он занимался: о его поездке в Одессу в связи с убийством Трепова{2}, о том, как он раскрыл загадочную трагедию братьев Аткинсон из Тринкомали{3}, наконец, о том, как блестяще и деликатно справился он с поручением, полученным от королевского дома Голландии. Однако, помимо этих признаков активности, о которых я, как и остальные читатели, узнавал из ежедневных газет, я мало что слышал о своем друге и бывшем соседе.

Однажды вечером, а именно двадцатого марта 1888 года, я возвращался от пациента (я тогда снова взялся за частную практику) через Бейкер-стрит. Проходя мимо столь знакомой двери, которая всегда будет напоминать мне о том дне, когда я впервые повстречал свою будущую жену, и о мрачных обстоятельствах дела, описанного в «Этюде в багровых тонах», я вдруг ужасно захотел вновь увидеть Холмса и узнать, чем занят сейчас этот удивительный человек. В его комнате горел яркий свет, и я, пока стоял задрав голову, даже пару раз увидел его длинный узкий силуэт, промелькнувший за спущенной шторой. Он расхаживал по комнате, низко опустив голову и заложив за спину руки, и мне, человеку, досконально знающему все его привычки, сразу стало ясно: Холмс опять занят работой. Он вырвался из наркотического плена и снова взялся за какое-то загадочное дело. Я позвонил, и меня проводили наверх, в комнату, которая когда-то принадлежала и мне.

Увидев меня, он не рассыпался в приветствиях, да это вообще случалось с ним крайне редко, но все же, как мне показалось, обрадовался. После короткого приветствия он указал мне на кресло, бросил мне портсигар и кивнул на буфет с бутылками и сифон, стоящие в углу. Потом встал у горящего камина и окинул меня проницательным взглядом.

– Семейная жизнь пошла вам на пользу, Ватсон, – сказал он. – Вы набрали семь с половиной фунтов с того дня, когда я видел вас последний раз.

– Семь! – поправил его я.

– Да, действительно. Нужно было мне еще чуть-чуть подумать. Самую малость. Вы, я вижу, снова практикуете. Ватсон, а вы не говорили мне, что собираетесь снова взяться за работу…

– Тогда как вы об этом догадались?

– Увидел и сделал выводы. Вот как, по-вашему, я узнал, что недавно вы сильно промокли и что ваша служанка – очень нерасторопная и легкомысленная особа?

– Дорогой Холмс, – сказал я, – это уж слишком. Если бы вы жили несколько веков назад, вас бы точно сожгли на костре. Я, действительно, в четверг выезжал за город и вернулся домой с ног до головы в грязи, но, поскольку я сменил всю одежду, мне в самом деле непонятно, как вы могли об этом догадаться. А что касается Мэри Джейн, она просто безнадежна, и моя жена уже не раз делала ей замечания, но скажите, ради Бога, как вы-то об этом узнали?

Он, тихонько посмеиваясь, соединил перед собой кончики длинных нервных пальцев.

– Что может быть проще, – сказал он. – Я вижу на внутренней стороне вашего левого ботинка, как раз на том месте, куда падает свет от огня в камине, три параллельных царапины. Наверняка они появились в результате того, что кто-то неаккуратно счищал грязь, налипшую вокруг подошвы. Отсюда и следует двойной вывод: во-первых, вы были на улице в ненастную погоду и, во-вторых, ботинки вам чистит крайне недобросовестный представитель лондонской прислуги. Что же касается вашей практики, то, если ко мне в комнату входит человек, пропахший йодоформом, с черным пятнышком ляписа на указательном пальце правой руки и с шишкой на правой стороне цилиндра, где он прячет свой стетоскоп, я был бы настоящим тупицей, если бы не сообразил, что передо мной – врач, активно занимающийся своими прямыми обязанностями.

Я не мог не рассмеяться, слушая, с каким простодушным видом он объяснил мне ход своих мыслей.

– Знаете, когда вы рассказываете, – заметил я, – все кажется настолько простым, что я не понимаю, как я сам до этого не додумался. Увы, но и в следующий раз я точно так же ничего не буду понимать до тех пор, пока не услышу ваше объяснение. И это несмотря на то, что глаза у меня не хуже ваших.

– Это верно, – согласился он, закуривая сигарету и усаживаясь в кресло. – Дело в том, что вы смотрите, но не замечаете. Между этими понятиями огромная разница. Вот, например, вы много раз видели лестницу, ведущую из холла в эту комнату, да?

– Да.

– Сколько раз?

– Ну, наверное, несколько сот.

– Скажите, сколько там ступенек?

– Ступенек? Не знаю.

– Вот видите! Этого вы не заметили, хоть и смотрели на лестницу бессчетное количество раз. Вот к чему я веду. Ну, а я знаю, что ступеней семнадцать, потому что я и смотрел, и замечал. Кстати, раз уж вас интересуют подобные вещи настолько, что вы взяли на себя труд описать некоторые из моих небольших приключений, может быть, вам будет интересно и это дело, – указал он на сложенный лист плотной розоватой бумаги, который лежал на столе. – Это пришло с последней почтой, – добавил Холмс. – Прочитайте вслух.

На письме не стояло ни даты, ни имени, ни адреса.

«Сегодня вечером, без четверти восемь, – говорилось в нем, – вас навестит джентльмен, который хотел бы услышать ваш совет по одному чрезвычайно важному делу. Услуги, которые вы недавно оказали одной из королевских фамилий Европы, показали, что вам можно доверять дела исключительной важности. Такой отзыв о вас все источники нам дают. Ждите в своей квартире в обозначенное время и не удивляйтесь, если ваш посетитель будет в маске».

– Действительно, загадка какая-то, – заметил я, прочитав письмо. – Что, по-вашему, это значит?

– У меня пока нет данных. Делать выводы, не имея данных, – грубая и частая ошибка. Так постепенно человек приходит к тому, что начинает подгонять факты под уже существующие выводы, вместо того чтобы делать выводы из фактов. Но давайте посмотрим на само письмо. Какие выводы вы можете сделать, прочитав его?

Я внимательно всмотрелся в почерк, оценил бумагу.

– Тот, кто его написал, – сказал я, пытаясь мыслить по-холмсовски, – человек скорее всего не бедный. Пачка такой бумаги стоит не меньше полкроны. Она необычно прочная и плотная.

– Слово «необычная» больше всего подходит для этого случая, – сказал мой друг. – Эта бумага изготовлена не в Англии. Посмотрите через нее на свет.

Я сделал то, что он просил, и увидел водяные знаки в виде букв. Сначала большая «E», рядом с ней маленькая «g», далее «P» и за ней большая «G» и маленькая «t».

– Что это, по-вашему? – спросил Холмс.

– Имя изготовителя, несомненно. Вернее, его монограмма.

– Ошибаетесь. Прописная «G» со строчной «t» означают слово «Gesellschaft», «компания» по-немецки. Это стандартное сокращение наподобие нашего «K°». Далее. «P», разумеется, от слова «Papier». Теперь «Eg». Заглянем в географический справочник. – Он снял с полки увесистый том в коричневой обложке. – Так. Посмотрим, что у нас есть. Eglow[1], Eglonitz… Нашел! Egria. Это небольшая германоязычная местность в… Богемии{4}, недалеко от Карлсбада{5}. Почитаем: «Известна многочисленными расположенными на ее территории стекольными заводами, бумажными фабриками и тем, что именно здесь погиб Валленштейн»{6}. Ха-ха, замечательно. Что вы на это скажете? – Глаза Холмса вспыхнули, с торжествующим видом он выпустил из сигареты огромное сизое облако дыма.

– Бумага изготовлена в Богемии, – сказал я.

– Совершенно верно. А человек, написавший это письмо, – немец. Вы обратили внимание на необычное построение предложения «Такой отзыв о вас все источники нам дают»? Француз или русский так бы не написал. Только немцы могут так непочтительно относиться к глаголам. Нам остается лишь выяснить, чего хочет этот немец, который пишет на бумаге, изготовленной в Богемии, и предпочитает скрывать лицо под маской. А вот, если не ошибаюсь, и он, сейчас все наши сомнения развеются.

В этот миг с улицы донесся стук копыт и грохот колес на булыжной мостовой, после чего требовательно затрезвонил звонок на входной двери. Холмс присвистнул.

– Судя по звуку, пара, – сказал он. – Так и есть, – добавил он, выглянув в окно. – Отличный брум и пара отличных лошадей по полторы сотни гиней. Это дело пахнет деньгами, Ватсон.

– Наверное, мне лучше уйти, Холмс?

– Вовсе нет, доктор. Оставайтесь. Мне как-то не по себе без своего Босуэлла{7}. Дело обещает быть интересным. Жаль будет его пропустить.

– Но ваш клиент…

– О нем не переживайте. Мне может понадобиться ваша помощь, и ему, следовательно, тоже. Но я слышу, он уже поднимается. Садитесь в кресло, доктор, и внимательно слушайте.

Приближающиеся по лестнице медленные тяжелые шаги неожиданно оборвались прямо за дверью, после чего к нам громко и властно постучали.

– Входите! – крикнул Холмс.

В комнату шагнул богатырского телосложения мужчина, не меньше шести футов и шести дюймов ростом. Одет он был богато, но столь роскошный наряд у нас в Англии сочли бы дурновкусием. Рукава и воротник его двубортного плаща были оторочены каракулем, а темно-синяя накидка на плечах, подбитая ярко-красным шелком, скреплялась у шеи брошью из крупного огненного берилла. Высокие до середины икры сапоги, отделанные сверху коричневым мехом, дополняли картину варварской пышности, которую создавал весь его вид. В руке он держал широкополую шляпу, верхнюю половину лица его закрывала полумаска, которую он явно натянул только что, потому что, входя, все еще поправлял ее. Судя по нижней части лица, это был человек сильного характера: толстая выпяченная нижняя губа и длинный острый подбородок наводили на мысль о решительности, граничащей с упрямством.

– Вы получили мою записку? – спросил он низким, грубым голосом с сильным немецким акцентом. – Я заранее поставил вас в известность о своем визите. – Он переводил взгляд с меня на Холмса, очевидно не понимая, к кому обращаться.

– Прошу вас, присаживайтесь, – пригласил Холмс. – Это мой друг и коллега доктор Ватсон. Он иногда помогает мне в работе. С кем имею честь разговаривать?

– Можете называть меня графом фон Крамм, богемским дворянином. Этот джентльмен, ваш друг, думаю, человек честный и благоразумный, и я могу доверить ему тайну чрезвычайной важности. Если это не так, я бы очень хотел говорить с вами наедине.

Я поднялся, чтобы уйти, но Холмс взял меня за руку и рывком усадил обратно.

– Либо вы будете разговаривать с нами обоими, либо ни с кем, – сказал он. – При этом джентльмене вы можете говорить совершенно откровенно.

Граф пожал широкими плечами.

– Тогда я начну с того, – сказал он, – что возьму с вас слово ближайшие два года хранить в строжайшей тайне все то, что вы сейчас услышите. По истечении этого срока это уже не будет иметь значения. Но сейчас не будет преувеличением сказать, что на карту поставлено будущее всей Европы.

– Даю слово, – сказал Холмс.

– Я тоже.

– Прошу меня простить за то, что я скрываю свое лицо, – продолжил наш странный посетитель. – Августейшая особа, на которую я работаю, изъявила желание, чтобы вам не было известно, кто представляет его интересы. Могу признаться, что титул, который я назвал, на самом деле мне не принадлежит.

– Я догадался, – сухо обронил Холмс.

– Обстоятельства дела очень деликатные, необходимо сделать все возможное, чтобы не дать вспыхнуть грандиозному скандалу, который может серьезно скомпрометировать одну из царствующих фамилий Европы. Не стану скрывать, речь идет о доме Ормштейнов, наследных королей Богемии.

– Об этом я тоже догадался, – побормотал Холмс, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза.

Посетитель наш изумленно воззрился на человека, с безразличным видом откинувшегося в кресле в расслабленной позе, которого ему, несомненно, рекомендовали как самого проницательного и энергичного частного сыщика во всей Европе. Холмс медленно раскрыл глаза и выжидающе посмотрел на своего могучего клиента.

– Если Ваше Величество сосредоточится на деле, – проговорил он, – мне будет значительно проще вам помочь.

Мужчина вскочил и, охваченный сильнейшим волнением, стал ходить по комнате. Потом с жестом отчаяния сорвал с лица маску и швырнул ее на пол.

– Вы правы, – воскликнул он. – Да, я – король. Зачем это скрывать?

– Действительно, зачем? – хмыкнул Холмс. – Еще до того, как Ваше Величество произнесли первые слова, я уже знал, что имею честь принимать у себя Вильгельма Готтсрайха Сигизмунда фон Ормштайна, великого герцога Кассель-Фельштайнского, наследного короля Богемии.

– Но вы должны понимать, – сказал наш необычный посетитель, снова усаживаясь в кресло и проводя рукой по высокому бледному лбу, – должны понимать, что я не привык лично заниматься подобными делами. Однако вопрос настолько серьезен, что я не мог доверить его решение никому другому, не поставив себя под удар. Я прибыл инкогнито из Праги специально, чтобы получить вашу консультацию по этому делу.

– Так изложите мне его, – сказал Холмс, снова закрывая глаза.

– Вкратце факты таковы: около пяти лет назад, во время продолжительного визита в Варшаву, я познакомился с известной авантюристкой Ирен Адлер. Это имя вам, несомненно, должно быть знакомо.

– Доктор, будьте добры, поищите в картотеке, – не открывая глаз, произнес Холмс.

Он уже много лет собирал и упорядочивал сведения о людях и событиях, которые прямо или косвенно могли иметь отношение к его профессии, поэтому трудно было представить себе, чтобы в этих стенах было произнесено имя, на которое не оказалось бы соответствующей записи в его картотеке. Биографию Ирен Адлер я отыскал между биографиями какого-то иудейского раввина и одного капитана, написавшего монографию о глубоководных рыбах.

– Так-с, посмотрим, – сказал Холмс. – Хм! Родилась в Нью-Джерси в 1858 году. Контральто… хм! «Ла Скáла»{8}, хм! Примадонна императорской оперы в Варшаве{9}… так-так. Оставила оперную сцену… ха! Живет в Лондоне… ну разумеется! Ваше Величество, насколько я понимаю, завязали с этой молодой особой определенные отношения, написали ей несколько откровенных писем и теперь желали бы получить эти письма обратно.

– Совершенно верно. Но как…

– Вы тайно обвенчались?

– Нет.

– Никаких официальных бумаг или документов, указывающих на вашу связь, не существует?

– Нет.

– В таком случае я не совсем понимаю Ваше Величество. Если эта особа решит шантажировать вас этими письмами или использовать их для каких-то других целей, как она сможет доказать их подлинность?

– Но почерк!

– Подделка!

– Моя личная бумага!

– Украдена.

– Моя печать!

– Фальшивая.

– Моя фотография!

– Куплена.

– Но на ней мы изображены вдвоем.

– О-о… Это очень плохо. Ваше Величество действительно допустили большую оплошность.

– Я тогда сходил с ума… Обезумел.

– Вы сильно скомпрометировали себя.

– Тогда я был лишь кронпринцем{10}. Мальчишкой. Мне сейчас только тридцать.

– Фотографию нужно вернуть.

– Мы пытались, но ничего не вышло.

– Вашему Величеству нужно заплатить. Выкупить ее.

– Она ее не продает.

– Тогда ее надо выкрасть.

– Было сделано пять попыток. Дважды в ее дом вламывались нанятые мной воры. Один раз, когда она путешествовала, мы выкрали и обыскали ее багаж. Дважды на нее нападали грабители. И никаких результатов.

– Совсем никаких?

– Совершенно.

Холмс рассмеялся.

– Интересное дельце! – воскликнул он.

– Для меня это очень серьезно, – с укоризной сказал король.

– Да, очень. И зачем же ей нужна эта фотография?

– Чтобы погубить меня.

– Каким образом?

– В скором времени я собираюсь жениться.

– Я об этом слышал.

– На Клотильде Лотман фон Сакс-Менингенской, младшей дочери короля Скандинавии. Возможно, вам известно, какие строгие правила царят в этой семье. Сама Клотильда очень чувствительный человек. Даже тень сомнения относительно моего прошлого может помешать нашему браку.

– А Ирен Адлер?

– Угрожает послать им фотографию. И она это сделает! Вы ее не знаете, у нее железный характер. Природа наделила ее лицом прекраснейшей из женщин и решительностью отважного мужчины. Чтобы не дать мне жениться на другой, она не остановится ни перед чем…

– Вы уверены, что она еще не послала фотографию?

– Уверен.

– Почему?

– Потому что сказала, что пошлет ее в тот день, когда о моей помолвке будет сообщено официально. Это произойдет в следующий понедельник.

– А, так у нас еще три дня в запасе, – облегченно произнес Холмс. – Это очень хорошо, потому что у меня на сегодня намечена еще пара-тройка важных дел. Ваше Величество, разумеется, пока останется в Лондоне?

– Конечно. Я остановился в гостинице «Лэнгхэм» под именем графа фон Крамма.

– Тогда я пошлю вам записку о том, как у нас пойдут дела.

– Да, пожалуйста. Я буду ее ждать.

– Хорошо. Деньги?

– У вас карт-бланш{11}.

– Я не ограничен?

– За эту фотографию я готов отдать одну из провинций своего королевства!

– А текущие расходы?

Король достал из-под плаща увесистый замшевый мешочек и положил его на стол.

– Здесь триста фунтов золотом и семьсот ассигнациями, – сказал он.

Холмс черкнул расписку на листке из своей записной книжки и, передавая ее королю, спросил:

– По какому адресу проживает мадемуазель?

– Брайени-Лодж, Серпентайн-авеню, Сент-Джонс-Вуд{12}.

Холмс записал адрес.

– И еще один вопрос. Это фотография кабинетного формата{13}?

– Да.

– Что ж, до свидания, Ваше Величество. Надеюсь, в скором времени у вас появятся хорошие новости. Спокойной ночи и вам, Ватсон, – добавил он, когда королевский брум отъехал от дома. – Если зайдете завтра в три, я с удовольствием обсужу с вами это дельце.

II

Ровно в три часа я был на Бейкер-стрит, но Холмса дома не застал. Хозяйка сообщила мне, что он ушел еще в начале девятого. Я уселся у камина с намерением дождаться его, когда бы он ни вернулся. Меня это дело очень заинтересовало, несмотря на то что в нем не было ничего общего с теми двумя загадочными и страшными преступлениями, которые я описал раньше. Однако сама суть этой загадки и то возбужденное состояние, в котором пребывал клиент Холмса, придавали этому делу необычный характер. Да и, кроме предстоящего расследования, мастерство моего друга, его умение удивительно быстро овладевать ситуацией и на основании тщательных наблюдений и простой логики делать поразительные по своей точности выводы зачаровывали меня. Изучать систему его работы и приемы, с помощью которых он в два счета распутывал сложнейшие загадки, для меня было настоящим удовольствием. Я так привык к его постоянному успеху, что мысль о возможности неудачи даже не приходила мне в голову.

На часах было почти четыре, когда неожиданно отворилась дверь и в комнату нетрезвой походкой вошел грум, грязный, с засаленными бакенбардами, красной физиономией и в каких-то обносках. Мне, хоть я и знал об удивительной способности моего друга с помощью грима изменять свою внешность до неузнаваемости, пришлось три раза внимательно осмотреть его с ног до головы, прежде чем убедиться, что это действительно он. Кивнув мне в знак приветствия, он удалился в свою комнату, откуда вышел через пять минут чистый, аккуратно причесанный, в твидовом костюме. Усевшись в стоящее у камина кресло, он вытянул к огню ноги и весело рассмеялся.

– Ну и дела! – спустя несколько минут сказал он, после чего снова расхохотался и не мог остановиться до тех пор, пока, обессилев, в полном изнеможении не откинулся на спинку кресла.

– Что с вами, Холмс?

– Простите меня, Ватсон, просто вы ни за что не угадаете, как я провел это утро и чем мне в итоге пришлось заниматься.

– Даже представить себе не могу. Наверное, наблюдали за мисс Ирен Адлер или за ее домом.

– Верно, я с этого начал, но закончилось все очень необычно. Сейчас я вам расскажу. Утром я в начале девятого вышел из дому под видом грума, шатающегося без работы. Понимаете, все лошадники с большой симпатией и сочувствием относятся друг к другу. Если вы – один из них, вы легко раздобудете любую нужную вам информацию. Очень скоро я узнал, где находится Брайени-Лодж. Это чудесная небольшая двухэтажная вилла с садом на заднем дворе. Фасадом она выходит прямо на дорогу, на калитке чаббовский замок{14}. В правой части дома – большая гостиная, с хорошей мебелью, на огромных, почти до пола, окнах – примитивные английские замки, которые даже ребенок откроет. На втором этаже ничего примечательного, кроме того, что до окна коридора очень легко можно добраться с крыши каретного сарая. Я обошел кругом весь дом, все внимательно осмотрел, но больше не увидел ничего интересного. Потом я прошелся вниз по улице, и, как и ожидал, увидел старые конюшни, стоящие рядами вдоль одной из стен, окружающих сад. Я помог конюхам почистить лошадей, за что получил от них два пенса, стакан разбавленного виски, два щипка махорки и исчерпывающую информацию как о мисс Адлер, так и о дюжине ее соседей, которые меня совершенно не интересуют, но чьи биографии мне пришлось выслушать.

– И что же вы узнали об Ирен Адлер? – спросил я.

– О, она покорила сердца всех мужчин, живущих в том районе. На нашей планете это самое очаровательное существо из тех, которые носят платье и шляпку. Так, по крайней мере, говорят конюхи с улицы Серпентайн-авеню. Она живет тихо, выступает на концертах, каждый день в пять часов выезжает на прогулку и возвращается к ужину ровно в семь. Редко покидает дом в другое время, кроме тех случаев, когда поет. В ее дом приходит только один мужчина, но бывает у нее часто. Он темноволос, красив и элегантен, навещает мисс Адлер как минимум раз в день, а то и чаще. Это мистер Годфри Нортон из «Иннер темпла»{15}. Иметь в информаторах кучеров очень выгодно. Они много раз возили его с Серпентайн-мьюз домой и знают о нем все. Выслушав их рассказ, я с ними попрощался и снова стал прохаживаться вдоль Брайени-Лодж, обдумывая план действий.

Годфри Нортон – немаловажная фигура в этом деле. Он адвокат, что уже говорит само за себя. Что их связывает и зачем он так часто приезжает? Кто для него мисс Адлер: клиент, друг, любовница? Если первое, то скорее всего она дала фотографию ему на хранение. Если последнее, то это маловероятно. От ответа на этот вопрос зависело, нужно ли мне продолжать работать в Брайени-Лодж или стоит переключить внимание на дом этого джентльмена в Темпле. Это обстоятельство заслуживало особого внимания, поскольку расширяло поле моего расследования. Боюсь, что все эти подробности уже утомили вас, но, чтобы понять ситуацию, вам нужно знать, какие небольшие трудности мне пришлось преодолеть.

– Нет-нет, я внимательно слежу за вашим рассказом, – ответил я.

– Пока я взвешивал все за и против каждого из вариантов, к Брайени-Лодж подкатил экипаж и из него выпрыгнул молодой человек. Красивый, смуглый, с орлиным носом и с усами. Вероятно, это был тот самый джентльмен, о котором я слышал. Судя по всему, он очень спешил, потому что, приказав кучеру ждать, бросился в дом мимо открывшей дверь служанки так, будто приехал к себе домой.

Внутри он пробыл около получаса, и я несколько раз через окна гостиной видел, как он взволнованно ходит по комнате, что-то говорит и возбужденно размахивает руками. Хозяйки видно не было. Наконец он вышел, спеша, судя по всему, даже больше прежнего. Ступив на подножку экипажа, он вынул из кармана золотые часы, озабоченно посмотрел на них и крикнул кучеру: «Гони что есть духу! Сначала к «Гросс-и-Хэнке» на Риджент-стрит, потом на Эджвеар-роуд к церкви Святой Моники. Успеешь за двадцать минут – получишь полгинеи!» И они умчались. Я стоял, размышляя, стоит ли последовать за ними, когда на улице показалось небольшое изящное ландо. У кучера пальто было застегнуто наполовину, узел галстука съехал под ухо. Ремни упряжи торчали из застежек в разные стороны. Не успело ландо остановиться, как сама мисс Адлер выпорхнула из дома и нырнула в него. Я успел лишь мельком ее увидеть. Это настоящая красавица, с таким лицом, за которое мужчине и умереть не жалко. «К церкви Святой Моники, Джон, – крикнула она. – Получите полсоверена, если доедем за двадцать минут». Такой шанс нельзя было упускать, Ватсон. Я на какую-то секунду задумался, что лучше – побежать следом или незаметно прицепиться к ее ландо сзади, но тут на улицу выехал кеб. Кучер его выглядел еще неопрятнее предыдущего, но я вскочил в экипаж, прежде чем он успел что-либо возразить, и крикнул: «К церкви Святой Моники! Получите полсоверена, если доедете за двадцать минут». Было без двадцати пяти двенадцать, и, разумеется, понять, что происходит, было несложно.

Мой кебмен гнал, как ветер, не думаю, что я когда-либо ездил быстрее, но остальные все же приехали на место раньше меня. Подъехав к церкви, я увидел и экипаж, и ландо, стоящие рядом у входа, от их взмыленных лошадей валил пар. Заплатив кучеру, я бросился внутрь. Там не было ни души, за исключением тех двоих, кого я преследовал, и священника, который, судя по его удивленному виду, о чем-то с ними спорил. Они стояли тесной группкой у алтаря. Я тихо прошел в угол и сел в сторонке, как обычный прохожий, случайно зашедший в церковь, но тут, к моему великому изумлению, все трое одновременно повернули головы в мою сторону, и ко мне торопливо направился Годфри Нортон.

«Слава Богу! – воскликнул он. – Вы подойдете. Идемте! Идемте со мной!»

«В чем дело?» – спросил я.

«Да идемте же. Всего три минуты, прошу вас».

Он чуть ли не силой подтащил меня к алтарю, и я опомниться не успел, как уже мямлил какие-то клятвы, которые мне шепотом произносились на ухо, и ручался за вещи, о которых ровным счетом ничего знал, в общем, всячески помогал соединить священными узами брака Ирен Адлер и Годфри Нортона. Через какую-то минуту с одной стороны меня уже благодарил джентльмен, с другой – леди, а спереди сиял улыбкой служитель алтаря. В более нелепую ситуацию я не попадал никогда в жизни. Мысль о ней и заставила меня рассмеяться. Скорее всего, у них не были выполнены какие-то формальности, и священник отказывался соединять их браком без свидетеля, но тут, к счастью, появился я, так что им не пришлось идти на улицу, чтобы искать себе шафера. Невеста вручила мне золотой соверен, и я собираюсь носить его на цепочке часов в память об этом событии.

– Да, крайне неожиданный поворот событий, – сказал я. – А что было потом?

– Планы мои, естественно, были разрушены. Все шло к тому, что счастливая пара должна была уехать вместе, а мне требовалось быстро и решительно принять необходимые меры. Однако, выйдя из церкви, они расстались. Он отправился в Темпл, а она – к себе домой. «В пять, как обычно, я поеду в парк», – сказала она, прощаясь с ним. Больше я ничего не услышал. Они разъехались в разные стороны, а я отправился заниматься своими приготовлениями.

– И в чем они заключаются?

– Кусок холодной говядины и бокал пива, – сказал Холмс, дернув колокольчик. – Я был слишком занят, чтобы думать о еде, а вечером буду занят еще больше. Кстати, доктор, я бы хотел, чтобы вы мне помогли.

– С удовольствием.

– Вы не боитесь нарушить закон?

– Нисколько.

– А если вас арестуют?

– Согласен, если это нужно для доброго дела.

– О, дело стоящее.

– Тогда можете мною располагать.

– Я не сомневался, что смогу на вас положиться.

– Но что я должен буду делать?

– Дождемся миссис Тэнер с подносом, и я вам все объясню. Итак, – сказал он, с аппетитом поглядывая на нехитрую снедь, приготовленную хозяйкой. Мне придется есть и разговаривать одновременно, потому что у меня мало времени. Уже почти пять. Через два часа нам уже нужно быть на месте. Мисс Ирен, вернее, теперь уже мадам, с прогулки возвращается в семь. Мы должны быть в Брайени-Лодж, чтобы встретить ее.

– А потом?

– Об этом не беспокойтесь. Я уже все подготовил. Я настаиваю только на одном: что бы ни произошло, не вмешивайтесь. Поняли?

– То есть я должен оставаться в стороне?

– Просто ничего не делайте. Возможно, случится какая-нибудь неприятность, но вы не вмешивайтесь. Меня проводят в дом. Через четыре-пять минут в гостиной откроется окно. Вам надо подойти к нему поближе.

– Ясно.

– Меня будет видно в окно, поэтому вы должны за мной наблюдать.

– Хорошо.

– Когда я подниму руку – вот так, вы бросите в окно то, что я вам дам, и закричите: «Пожар!» Все понятно?

– Абсолютно.

– Ничего опасного тут нет, – сказал он, доставая из кармана длинный сигарообразный сверток. – Это обычная дымовая шашка, такие используют трубочисты, проверяя трубы каминов. Она с обоих концов снабжена самовоспламеняющимися капсюлями. Больше вам ничего делать не нужно. Ваш крик подхватят люди. После этого вы пройдете до конца улицы, где я присоединюсь к вам через десять минут. Надеюсь, все понятно?

– Мне нужно ни во что не вмешиваться, стоять рядом с окном, наблюдать за вами и по вашему сигналу забросить в дом этот предмет. Потом я должен буду поднять крик о пожаре и ждать вас в конце улицы.

– Все верно.

– Что ж, можете на меня рассчитывать. Я выполню все в точности.

– Замечательно. А мне пора уже готовиться к новой роли.

Он удалился в свою комнату, откуда через несколько минут вышел симпатичный простоватый служитель нонконформистской церкви{16}. Широкополая черная шляпа, мешковатые штаны, белый галстук, располагающая улыбка, внимательный взгляд и общее выражение искреннего благожелательного любопытства сделали бы честь самому мистеру Джону Хэйру{17}. Холмс не просто сменил костюм. Лицо, манера держать себя, даже, казалось, его внутренний мир менялся с каждой новой ролью, которую он играл. Сцена утратила великого актера, а наука – гениального мыслителя в тот день, когда он ступил на стезю борьбы с преступностью.

Мы вышли из дома на Бейкер-стрит в четверть седьмого, но на Серпентайн-авеню все же оказались за десять минут до назначенного времени. Начинало смеркаться, один за одним загорались уличные фонари, когда мы прогуливались недалеко от Брайени-Лодж в ожидании хозяйки. Здание было точно таким, каким представлялось мне по краткому описанию Шерлока Холмса, но район, в котором оно располагалось, против ожидания оказался вовсе не таким тихим. Для такой небольшой улочки здесь было на удивление оживленно. На углу стояла группка бедно одетых мужчин, которые курили и смеялись, чуть поодаль точильщик ножниц сидел за своим колесом, тут же двое гвардейцев флиртовали с молодой нянькой, и по улице прохаживались несколько щегольского вида молодых людей с сигарами в зубах.

– Видите ли, – заметил Холмс, когда мы уже в который раз проходили перед интересующим нас домом, – эта свадьба значительно упростила дело. Теперь фотография становится палкой о двух концах. Отныне для Ирен Адлер будет так же нежелательно, чтобы снимок увидел мистер Годфри Нортон, как и нашему клиенту – чтобы он оказался в руках его принцессы. Вопрос заключается в том, где искать фотографию?

– И правда, где?

– Вряд ли Ирен носит ее с собой. Фотография велика, такую не спрячешь в женском платье. К тому же ей известно, что король может подстроить нападение грабителей. Две подобные попытки уже были. То есть можно смело утверждать, что фотографию с собой она не носит.

– Так где же она?

– У ее банкира или адвоката. Возможен и тот, и другой вариант, но я их считаю маловероятными. Женщины по природе – существа скрытные и любят окружать себя маленькими тайнами. Зачем ей отдавать фотографию в чужие руки? Она может доверять своему избраннику, но ей неизвестно, какое политическое или другое воздействие может быть оказано на него как на делового человека. Кроме того, не забывайте, что она приняла решение пустить ее в ход в ближайшие дни. Нет, фотография должна всегда находиться у нее под рукой. Она хранит ее у себя дома.

– Но дом же два раза обыскивали!

– Это ни о чем не говорит. Они не умеют искать.

– А как вы собираетесь ее искать?

– Я не собираюсь ее искать.

– Тогда что же?

– Я сделаю так, что она сама покажет мне, где спрятана фотография.

– Но она не захочет!

– У нее не будет выбора. Однако я слышу стук колес. Это ее экипаж. Прошу вас, выполните в точности мои указания.

Как только он произнес эти слова, из-за угла выехало небольшое ландо изящных очертаний с горящими боковыми фонарями. Экипаж с грохотом подкатил к двери Брайени-Лодж. Когда он остановился, один из оборванцев, праздно стоящих на углу, бросился открывать дверцу, надеясь заработать монетку, но его оттолкнул другой бездельник явно с тем же намерением. Мгновенно вспыхнула перебранка, к которой сразу же подключились двое гвардейцев, вставших на сторону одного из зачинщиков, и точильщик, принявшийся с не меньшим жаром защищать второго. В мгновение ока ссора переросла в драку, и леди, вышедшая из экипажа, оказалась в гуще дерущихся. Ее со всех сторон окружили разгоряченные мужчины, лупившие друг друга кулаками и палками. Холмс бросился в толпу, чтобы защитить женщину, но, едва он успел до нее добраться, как вдруг, вскрикнув, упал с залитым кровью лицом. Гвардейцы бросились бежать в одном направлении, оборванцы – в другом, а к месту происшествия ринулись более прилично одетые люди (до этого смотревшие на потасовку со стороны), чтобы помочь леди и оказать помощь раненому. Ирен Адлер – я по-прежнему буду называть ее так – взбежала по лестнице, но остановилась у самой двери и обернулась. Красоту ее фигуры эффектно подчеркивал свет, струящийся из холла.

– Этот бедный джентльмен сильно ранен? – спросила она.

– Он умер, – зашумели в толпе.

– Нет-нет, жив еще, – послышался чей-то голос, – но до больницы не дотянет.

– Какой храбрый! – сказала одна из женщин. – Если бы не он, они бы точно у леди отняли кошелек и часы. Это банда, они специально все подстроили! Ах, смотрите, он дышит!

– Нельзя же его на улице оставлять. Можно его занести в дом, мадам?

– Конечно. Перенесите его в гостиную, там удобный диван. Сюда, пожалуйста!

Холмса бережно подняли и внесли в гостиную Брайени-Лодж, я за всем происходящим наблюдал со своего места у окна. В гостиной горел свет, но шторы не были закрыты, поэтому мне было отлично видно, что происходит внутри. Не знаю, что тогда творилось в душе Холмса, который лежал на диване с видом умирающего, но я еще никогда не испытывал более сильного угрызения совести, чем в ту минуту, когда видел эту прекрасную женщину, в заговоре против которой участвовал, и то, с каким неподдельным волнением и участием она склонилась над раненым. Но все же не выполнить указания Холмса было бы настоящим предательством по отношению к нему. Скрепя сердце я достал из-под ольстера{18} дымовую шашку. В конце концов, мы же не собираемся причинять ей вреда. Наоборот, мы хотим помешать причинить вред другому.

Холмс сел на диване и замахал руками, как человек, которому не хватает воздуха. Как только служанка бросилась открывать окно, я увидел, что он условным сигналом поднял руку. Забросив в дом шашку, я крикнул: «Пожар!» Тут же собравшаяся разношерстная толпа – люди приличного вида и оборванцы, джентльмены, конюхи, служанки – подхватила крик, тревожные возгласы «Пожар! Пожар!» уже слышались со всех сторон. Дым густыми клубами начал заполнять комнату и повалил из открытого окна. Я успел заметить, что по комнате заметались фигуры, и услышал голос Холмса, который призывал всех успокоиться, поскольку тревога была ложной.

Пробившись сквозь толпу, я направился к углу улицы. Через десять минут я облегченно вздохнул, когда ко мне подошел Холмс и мы торопливым шагом направились прочь от места заварухи. Мой друг шел молча, пока мы не свернули на какую-то тихую улочку, выходящую на Эджвеар-роуд.

– Благодарю вас, доктор, вы все выполнили точно. Все в порядке, – заговорил он.

– Фотография у вас?

– Я знаю, где она.

– Как же вы это узнали?

– Как я и говорил. Она сама показала мне.

– Простите, но я до сих пор ничего не понимаю.

– Не буду вас томить, – весело рассмеялся он. – Все очень просто. Вы, конечно, догадались, что все эти люди на улице были подставными. Я их нанял.

– Это я понял.

– Когда началась свалка, у меня в руке был зажат небольшой сосуд с красной краской. Я бросился вперед, упал, хлопнул себя рукой по голове и превратился в раненого. Это старый трюк.

– Это я тоже понял.

– Потом меня внесли в дом. Ей пришлось разрешить это сделать. Разве могла она поступить иначе? Как я и ожидал, меня отнесли в гостиную. Фотография могла быть спрятана либо в гостиной, либо в спальне, и мне предстояло выяснить, где именно. Меня положили на диван, потом я сделал вид, что мне не хватает воздуха, им пришлось открыть окно, и вы получили возможность выполнить мои указания.

– И как вам это помогло?

– О, если бы не вы, все мои старания оказались бы напрасными. Когда в доме пожар, женщина инстинктивно бросается спасать то, что для нее дороже всего. Это непреодолимый импульс, и я не раз использовал его в своих целях. Например, в Дарлингтоне{19} в скандале с подделкой или в нашумевшем деле в замке Арнсворт. Замужняя женщина мчится к ребенку, незамужняя хватает шкатулку с драгоценностями. Я понимал, что для нашей леди в доме не было ничего дороже фотографии, которую мы взялись найти. Она должна была броситься спасать именно ее. Спектакль с пожаром был разыгран идеально. Дым, крики, тут любой заволновался бы, даже человек со стальными нервами. И она повела себя так, как я и рассчитывал. Фотография находится в небольшом тайнике за сдвигающейся панелью, сразу над шнурком с колокольчиком для вызова слуг, с правой стороны камина. Я даже успел увидеть ее уголок, когда она доставала ее из тайника. Потом я крикнул, что тревога ложная, она положила фотографию на место, посмотрела на дымовую шашку и выбежала из комнаты. Больше я ее не видел. Я встал, извинился за доставленные хлопоты и ушел. Я хотел было взять фотографию сразу, но тут в комнату вошел ее кучер и так подозрительно на меня посмотрел, что я решил с этим повременить. Любые необдуманные действия могут погубить все дело.

– И что теперь? – спросил я.

– Дело почти закончено. Завтра мы с королем и с вами, если вы захотите присоединиться к нам, нанесем еще один визит в этот дом. Дожидаться леди нас посадят в гостиной, но, скорее всего, когда она выйдет, ни нас, ни фотографии там уже не будет. Его Величеству, возможно, будет приятно извлечь фотографию из тайника собственными руками.

– В какое время вы собираетесь туда прийти?

– В восемь утра. Вряд ли она встает так рано, поэтому у нас будет достаточно времени. Хотя, конечно, нельзя забывать, что эта свадьба могла полностью изменить образ ее жизни и привычки, поэтому действовать нужно быстро. Надо как можно скорее телеграфировать королю.

За разговором мы не заметили, как добрались до Бейкер-стрит. Стоя у двери, Холмс в поисках ключа начал шарить рукой по карманам, как вдруг у нас за спиной кто-то произнес:

– Добрый вечер, мистер Шерлок Холмс!

Мы разом обернулись. В ту секунду на улице было несколько человек, но слова эти, скорее всего, произнес невысокий молодой человек в ольстере, который, не оборачиваясь, торопливо пошел дальше.

– Хм, знакомый голос, – произнес Холмс, вглядываясь в тускло освещенную улицу. – Черт возьми, кто бы это мог быть?

III

Той ночью я спал на Бейкер-стрит. Утром, когда мы сидели за кофе с гренками, в комнату ворвался король Богемии. Он схватил Холмса за плечи и, пристально всматриваясь ему в глаза, воскликнул:

– Вы ее раздобыли?

– Пока нет.

– Но надежда есть?

– Да, надежда есть.

– Так идемте же! Я сгораю от нетерпения.

– Сперва нужно найти кеб.

– В нашем распоряжении мой экипаж.

– Что ж, это упрощает дело.

Мы спустились и, не теряя времени, снова направились к Брайени-Лодж.

– Ирен Адлер вышла замуж, – заметил Холмс.

– Как вышла замуж? Когда?

– Вчера.

– Но за кого?

– За английского адвоката по фамилии Нортон.

– Но она не любит его?

– Надеюсь, что все же любит.

– Почему же вы так на это надеетесь?

– Потому что это может гарантировать Вашему Величеству спокойствие в будущем. Если леди любит своего мужа, следовательно, она не может любить Ваше Величество. Если она не любит Ваше Величество, то я не вижу причин, по которым она хотела бы помешать вашим планам.

– Действительно. Но все же… Эх! Как бы мне хотелось, чтобы она была мне ровней! Какая бы из нее вышла королева! – Он замолчал и больше не проронил ни слова до тех пор, пока мы не приехали на Серпентайн-авеню.

Дверь Брайени-Лодж была открыта. На пороге стояла пожилая женщина. Пока мы выходили из экипажа, она наблюдала за нами с какой-то ехидцей в глазах.

– Надо полагать, мистер Шерлок Холмс? – спросила она.

– Да, я – мистер Холмс, – недоуменно ответил мой друг, вопросительно глядя на нее.

– Хозяйка предупредила меня, что вы можете нанести нам визит. Сегодня утром она с мужем уехала на континент. Их поезд ушел в четверть шестого с Чаринг-кросского вокзала.

– Что? – От досады и удивления мой друг даже отступил на шаг и побледнел как полотно. – Вы имеете в виду, что она покинула Англию?

– Да, и не собирается возвращаться.

– А как же бумаги? – осипшим голосом воскликнул король. – Все пропало!

– Посмотрим! – Холмс бросился мимо служанки в дом и прямиком направился в гостиную. Мы с королем последовали за ним. Мебель в комнате была вся передвинута, полки сняты со стен, ящики выдвинуты, словно леди второпях рылась в них перед тем, как покинуть дом. Холмс бросился к камину, сорвал небольшую панель со стены рядом с шнурком звонка, сунул в открывшийся тайник руку и извлек оттуда фотографию и письмо. На фотографии была запечатлена Ирен Адлер в вечернем платье. Письмо было подписано: «Шерлоку Холмсу, эсквайру». Мой друг вскрыл конверт, и мы втроем принялись читать письмо, датированное минувшей ночью, было указано и время: полночь. Вот что в нем говорилось:

«Дорогой мистер Шерлок Холмс!

Вы все проделали прекрасно. Вам удалось меня провести. Я ни о чем не догадывалась до тех пор, пока не подняли тревогу о пожаре. Но потом, поняв, что я себя выдала, я начала думать. Несколько месяцев назад меня предупредили, что мы с Вами можем встретиться, и дали Ваш адрес. Мне сказали, что, если король решит нанять частного сыщика, он непременно обратится именно к Вам. И все же Вам удалось заставить меня открыть то, что Вы хотели узнать. Даже после того, как я заподозрила неладное, мне было трудно поверить, что тем милым добрым священником были Вы. Но, знаете, я ведь сама актриса. Носить мужской костюм я привыкла. Я часто пользуюсь той свободой, которую он дает. Послав кучера Джона следить за Вами, я побежала наверх, переоделась в прогулочную одежду, как я ее называю, и спустилась как раз тогда, когда Вы вышли из дома.

Я проследовала за Вами до вашей двери и убедилась, что мною действительно заинтересовался знаменитый Шерлок Холмс. Потом я довольно неблагоразумно пожелала Вам спокойной ночи и направилась в Темпл к мужу. Вместе c ним мы решили, что, имея такого сильного противника, как Вы, нам лучше всего бежать из страны, так что завтра, наведавшись ко мне, Вы увидите, что гнездо опустело. Что касается фотографии, Ваш клиент может быть спокоен. Я люблю и любима человеком достойнее, чем он. Король может делать то, что ему заблагорассудится, не опасаясь препятствий со стороны той, кого он жестоко обманул. Фотографию я оставляю у себя с единственной целью – обеспечить собственную безопасность, это оружие защитит меня от тех действий, которые он, возможно, решит предпринять в будущем. Взамен я оставляю другую фотографию, которую он, может быть, захочет оставить себе. Я же, дорогой мистер Шерлок Холмс, остаюсь искренне Вашей.

Ирен Нортон, урожденная Адлер».

– Какая женщина! Какая женщина! – вскричал король, когда мы дочитали это послание. – Разве я не говорил вам, как она умна и решительна! Из нее вышла бы замечательная королева. Разве не жаль, что она мне не ровня?

– Судя по тому, что я успел узнать, она действительно не ровня Вашему Величеству, – холодно сказал Холмс. – Прошу прощения, что мне не удалось добиться большего успеха в деле Вашего Величества.

– Напротив, дорогой сэр! – сказал король. – Большего успеха и не надо. Я знаю, что ее слово нерушимо. Теперь можно не бояться этой фотографии, она так же безопасна, как если бы сгорела.

– Я очень рад, что Ваше Величество так считает.

– Моя благодарность не знает границ. Прошу, скажите, как я могу отблагодарить вас? Думаю, этот перстень… – Он стянул с пальца украшенный изумрудом золотой перстень и протянул его на раскрытой ладони Холмсу.

– У Вашего Величества есть вещь, которая для меня будет иметь бóльшую ценность, – сказал Холмс.

– Вам нужно только назвать ее.

– Эта фотография!

Король изумленно уставился на него.

– Фотография Ирен? – переспросил он. – Конечно, если вы так хотите, она ваша.

– Благодарю вас, Ваше Величество. Думаю, дело можно считать закрытым. На этом позвольте попрощаться и пожелать вам всего доброго. – C этими словами Холмс, не заметив протянутой королем руки, развернулся и направился к выходу. Я последовал за ним.

Такова история о том, как королевскому семейству Богемии удалось избежать ужасного скандала, и о том, как хитроумные планы мистера Шерлока Холмса были расстроены женской смекалкой. Раньше он частенько острил относительно женского ума, но после этого происшествия подобных шуток я от него не слышал. Теперь всякий раз, когда Холмс говорит об Ирен Адлер или о ее фотографии, я слышу, какого уважения преисполнен его голос, произносящий слова «Эта Женщина».

Дело II. Союз рыжих

Однажды осенью прошлого года я, зайдя к своему другу Шерлоку Холмсу, застал его за беседой с немолодым краснолицым джентльменом плотного телосложения, волосы которого были необычайно яркого рыжего цвета. Извинившись за вторжение, я хотел было уйти, но Холмс чуть ли не силой втащил меня в комнату и закрыл за мной дверь.

– Дорогой Ватсон, вы пришли как нельзя более вовремя, – радушно сказал он.

– Но я подумал, что вы заняты.

– Занят, и даже очень.

– Так я могу подождать в другой комнате.

– Ни в коем случае. Мистер Вилсон, – обратился он к своему гостю, – с этим джентльменом мы много раз работали вместе, он помогал мне во многих моих самых успешных делах. Я не сомневаюсь, что и в вашем деле его помощь также может оказаться чрезвычайно полезной.

Толстяк привстал со стула и кивнул в знак приветствия. Его маленькие, теряющиеся на заплывшем жиром лице глазки недоуменно блеснули.

– Устраивайтесь на диване, – предложил мне Холмс, сам же опять уселся в свое любимое кресло и сложил перед собой кончики пальцев, как делал всегда, когда собирался кого-то слушать. – Ватсон, я знаю, что вы, как и я, любите все необычное и выходящее за рамки повседневной рутины. Если бы это было не так, вы не проявили бы такого рвения, описывая мои скромные приключения, хотя, если честно, по-моему, вы несколько приукрашиваете мою деятельность.

– Ваш талант действительно вызывает у меня восхищение и интерес, – заметил я.

– Вы наверняка помните, как недавно, как раз перед тем, как мы взялись за оказавшееся совсем простым дело мисс Мэри Сазерленд, я говорил, что любая фантазия или игра воображения не идет ни в какое сравнение с теми удивительными и фантастическими случаями, которые встречаются в реальной жизни.

– И с этим утверждением я позволил себе не согласиться.

– Не согласились, доктор, но вам все равно придется принять мою точку зрения, поскольку в противном случае я начну перечислять столько фактов, что не закончу до тех пор, пока вы вынуждены будете признать, что я прав. Вот, например, мистер Джабез Вилсон сейчас пришел ко мне с интереснейшей историей. Я уже давно не слышал такого удивительного рассказа. Я много раз говорил, что самыми сложными и необычными чаще всего бывают не серьезные и громкие, а мелкие преступления, когда даже не совсем понятно, совершено ли вообще правонарушение. Судя по тому, что мне известно на данный момент, я не могу однозначно утверждать, является ли это дело преступлением или нет. Мистер Вилсон, я был бы вам очень признателен, если бы вы повторили свой рассказ. Дело не только в том, что мой друг доктор Ватсон не слышал начала истории, но и в том, что дело это настолько необычное, что я хотел бы лишний раз обратить внимание на все, даже мельчайшие подробности. Как правило, как только мне начинают описывать то или иное происшествие, в моей памяти тут же всплывают тысячи подобных случаев, но сейчас я вынужден признать, что ваше дело уникально.

Тучный клиент Холмса не без гордости расправил плечи и достал из внутреннего кармана пальто грязную, скомканную газету. Когда он расправил газету на коленях и низко опустил голову, вчитываясь в колонку объявлений, я получил возможность его хорошенько рассмотреть. Мне захотелось с помощью метода Холмса по одежде и внешности этого человека понять, что он из себя представляет, чем занимается, какой у него характер. Увы, внешний осмотр почти не принес результатов. Посетитель наш был самым обычным английским торговцем: тучный, напыщенный, неторопливый. На нем были свободные серые брюки в мелкую клетку, расстегнутый на груди не слишком опрятный черный сюртук и желтовато-серый жилет с тяжелой медной цепочкой, на которой болтался просверленный посередине какой-то металлический квадратик. На стуле рядом с ним лежали светло-коричневое пальто с мятым бархатным воротником и старый потертый цилиндр. В общем, как показалось мне, в этом человеке не было ровным счетом ничего примечательного, кроме его огненно-рыжих волос и выражения крайней досады и растерянности на лице.

От глаз Шерлока Холмса не укрылось мое занятие. Увидев мое замешательство, он улыбнулся и покачал головой.

– Я о нем ничего не могу сказать, кроме очевидного: когда-то этот человек занимался физическим трудом, предпочитает нюхательный табак, он масон, бывал в Китае и в последнее время много пишет.

Мистер Джабез Вилсон встрепенулся. Палец, которым он водил по газетным строчкам, замер, а взгляд устремился на Холмса.

– Святые небеса, откуда вы все это узнали? – ошеломленно спросил он. – Как, например, вы догадались, что я занимался физическим трудом? Это сущая правда, я ведь, действительно, начинал судовым плотником.

– По вашим рукам, дорогой мой сэр. Правая рука у вас крупнее левой. Именно ею вы работали, поэтому мышцы на ней развиты сильнее.

– Ну хорошо, а нюхательный табак, а масонство{20}?

– О, догадаться об этом было так легко, что тут и рассказывать нечего. Особенно если учесть, что вы, в нарушение строгих правил ордена, носите брошь с изображением арки и циркуля.

– Ах да, как я не догадался! Ну, а то, что я пишу?

– На что же еще могут указывать лоснящаяся полоса шириной пять дюймов у вас на правом рукаве и потертость у локтя на левом рукаве, в том месте, которым вы опираетесь о стол?

– Хорошо, а как вы узнали про Китай?

– Татуировка рыбы у вас на правом запястье могла быть сделана только в Китае. Я какое-то время изучал татуировки и даже кое-что написал на эту тему. То, как чешуя рыбы закрашена более светлыми чернилами, характерно для китайской школы татуировки. Ну, а когда я увидел у вас на цепочке часов китайскую монету, тут уж все стало окончательно ясно.

Мистер Джабез Вилсон громко рассмеялся.

– Надо же! – сказал он. – А мне-то поначалу показалось, что вы просто волшебник какой-то. Вот, оказывается, как все просто!

– Ватсон, – повернулся ко мне Холмс. – Я начинаю думать, что мне стоит отказаться от объяснений. Как говорится, «Omne ignotum pro magnifico»[2]. Я рискую потерять имя, если не перестану откровенничать. Вы нашли нужное объявление, мистер Вилсон?

– Ага, вот, – ткнул толстяк пухлым рыжим пальцем в середину колонки. – Как раз нашел. Вот с чего все началось. Сэр, лучше прочитайте его сами.

Я взял у него газету и прочитал:

«СОЮЗ РЫЖИХ. В соответствии с завещанием покойного Иезекии Хопкинса, проживавшего в городе Лебанон, Пенсильвания, США, открыта новая вакансия для членов союза. Должность номинальная, оклад – 4 фунта стерлингов в неделю. Приглашаются все рыжеволосые, здоровые физически и психически люди старше двадцати одного года. Обращаться к Дункану Россу в контору Союза, в понедельник, в одиннадцать часов, по адресу Флит-стрит, Попс-корт, 7».

– Что, скажите на милость, это значит? – воскликнул я, дважды перечитав объявление.

Холмс тихонько засмеялся и заерзал в кресле – верный признак того, что у него хорошее настроение.

– Несколько необычно, не так ли? – сказал он. – А теперь, мистер Вилсон, мы готовы слушать вас. Расскажите нам все о себе, о вашей семье и том, как это объявление повлияло на вашу жизнь. Но сначала вы, доктор, обратите внимание на название газеты и дату ее выхода.

– «Морнинг кроникл», 27 апреля 1890 года{21}. Прошло уже два месяца.

– Очень хорошо. Мистер Вилсон, прошу вас.

– Ну, как я уже говорил, – начал Джабез Вилсон, потирая лоб, – я держу небольшой ломбард на Кобург-сквер, рядом с Сити. Заведение небольшое и в последние годы никакого дохода не приносит. Раньше я держал двух работников, теперь оставил одного. Мне бы и с ним пришлось распрощаться, но, чтобы продолжать учиться профессии, он согласен работать за половину оклада.

– Как же зовут этого трудолюбивого молодого человека? – спросил Шерлок Холмс.

– Винсент Сполдинг. И он не так уж молод. Не берусь точно определить его возраст, но он отлично справляется со своими обязанностями. Лучшего помощника мне и не нужно, мистер Холмс. Я не сомневаюсь, что с его расторопностью он мог бы зарабатывать вдвое больше, чем плачу ему я, но, если его все устраивает, зачем мне сбивать его с толку?

– И правда, зачем? Вам, похоже, повезло заполучить хорошего работника за небольшие деньги. В наше время это случается нечасто. Хотя я, конечно, не знаю, действительно ли он так хорош, как вы его описываете.

– Ну, у него, разумеется, есть и недостатки, – сказал мистер Вилсон. – Например, его увлечение фотографией, я считаю, переходит всяческие границы. Он повсюду шныряет со своим аппаратом, а потом мчится в подвал, как заяц в нору, проявлять снимки. Мне это не нравится, но, в общем, он хороший работник. Ответственный, без гонора.

– Он, надо полагать, и сейчас у вас работает?

– Да, сэр. Он и девушка четырнадцати лет, которая готовит и прибирается в доме, вот и все мое окружение. Видите ли, я вдовец, детей у меня нет. Мы втроем живем очень тихо, сами содержим свой дом, в долги стараемся не влезать. Но тут появилось это объявление. Ровно восемь недель назад Сполдинг вошел в контору с этой самой газетой в руках и сказал:

– Мистер Вилсон, какая жалость, что я не рыжий.

– Это еще почему? – спрашиваю я.

– Да вот, – говорит, – в Союзе рыжих новая вакансия. Платят огромные деньги. Вот повезет тому, кто туда устроится! Похоже, вакансий там больше, чем людей, и хозяева просто не знают, на что тратить свои деньги. Если бы только мои волосы могли по моей воле менять цвет, уж я бы не упустил такого случая.

– Расскажите-ка, что это за история такая? – спросил я.

Видите ли, мистер Холмс, я ужасный домосед. Поскольку работа у меня такая, что никуда ходить не надо, клиенты сами приходят ко мне, я иногда по нескольку недель не высовываю носа из дому и не знаю, что творится вокруг. Поэтому мне всегда интересно услышать какие-нибудь новости.

– Вы что, никогда не слышали о Союзе рыжих? – удивился он.

– Никогда.

– Надо же! А ведь вы сами могли бы туда устроиться.

– И что, у них можно хорошо заработать? – спросил я.

– Ну, вообще-то, не так уж много, пару сотен в год, зато и делать ничего особо не надо, и никто в твои дела не сует носа.

Я думаю, вы понимаете, как я навострил уши, ведь у меня-то последние несколько лет дело не клеится и лишняя пара сотен была бы очень кстати.

– Расскажите-ка подробнее про этот Союз, – попросил его я.

– Да вот, – он сунул мне газету и показал объявление, – сами можете убедиться, у них появилось свободное место. Тут и адрес указан, так что, если хотите разузнать все подробнее, сходите туда. Мне только известно, что Союз был основан эксцентричным американским миллионером Иезекией Хопкинсом. Он сам был рыжим и очень сочувственно относился ко всем рыжим. Когда Хопкинс умер, оказалось, что он поручил своим доверенным лицам огромное состояние пустить на то, чтобы обеспечивать хорошими рабочими местами рыжеволосых. Судя по тому, что я слышал, платят им прекрасно, а делать почти ничего не надо.

– Но ведь на такое объявление наверняка откликнутся миллионы людей, – сказал я.

– Нет, – возразил он. – Работа предоставляется только лондонцам и только совершеннолетним. Этот американец начинал в Лондоне и хотел облагодетельствовать этот старый город. К тому же мне рассказывали, что на работу не принимаются ни светло-рыжие, ни темно-рыжие, только те, у кого волосы настоящего огненного ярко-рыжего цвета. Вот вы, мистер Вилсон, если бы захотели, подошли бы идеально. Но вам-то, наверное, из-за какой-то пары сотен не захочется тратить свое время.

Да, джентльмены, как видите, волосы у меня действительно очень насыщенного и яркого цвета. Я и подумал, что если бы дошло до какого-нибудь конкурса, у меня шансов было бы больше, чем у кого бы то ни было. В общем, я решился. Откладывать дело в долгий ящик я не стал, велел закрыть ставни и отправился по адресу, указанному в объявлении. Винсент Сполдинг так много знал обо всем этом, что я решил и его прихватить с собой на всякий случай. Надо сказать, неожиданный выходной его очень обрадовал. Знаете, мистер Холмс, я еще никогда не видел такой удивительной картины. Со всех сторон по объявлению стекались люди, в волосах которых был хоть какой-то намек на рыжину. Флит-стрит была просто забита рыжими, а Попс-корт стал похож на огромный прилавок торговца апельсинами. Я не думал, что во всей Англии живет столько рыжих, сколько собралось по одному этому объявлению! Там были все оттенки рыжего цвета: соломенный, лимонный, оранжевый, кирпичный, были волосы с подпалинами, как у ирландского сеттера, приехали даже шатены и русые, но, как и говорил Сполдинг, настоящих огненно-рыжих голов было не много. Когда я увидел все это море людей, я хотел развернуться и уйти, но Сполдинг меня удержал. Как это ему удалось, не знаю, но он стал пробиваться, работать локтями, протискиваться, и в конце концов мы с ним прошли через толпу и оказались прямо у лестницы, ведущей в контору. Здесь люди двигались двойным потоком: в одном люди поднимались в надежде получить заветное место, в другом – разочарованно спускались. Мы каким-то образом протиснулись вперед и через какое-то время оказались в конторе.

– Забавная история с вами приключилась, – заметил Холмс, когда его клиент ненадолго замолчал, чтобы освежить память огромной понюшкой табаку. – Прошу, продолжайте, нам крайне интересно узнать, что же дальше.

– В конторе не было ничего, кроме пары деревянных стульев и письменного стола, за которым сидел маленький человечек, еще более рыжий, чем я. Он задавал пару вопросов каждому из подходивших и непременно находил какой-нибудь предлог, чтобы отказать. Как оказалось, получить место было вовсе не так уж просто. Однако, когда очередь дошла до нас, человечек повел себя по-другому. Когда мы вошли, он закрыл за нами дверь, чтобы беседовать без посторонних.

– Это мистер Джабез Вилсон, – представил меня мой помощник. – Он хотел бы получить место в Союзе.

– И он идеально подходит нам, – ответил служащий. – Он отвечает всем нашим требованиям. Не помню, когда в последний раз видел такую красоту.

Он отошел на шаг и, склонив голову набок, стал рассматривать мои волосы так, что мне, честно говоря, даже сделалось немного неловко. Потом он неожиданно шагнул ко мне, схватил мою руку, затряс ее и горячо поздравил с успехом.

– Колебаться не имеет смысла, – сказал он. – Вы, я уверен, простите меня за то, что мне придется принять кое-какие меры предосторожности.

С этими словами он вцепился обеими руками мне в волосы и потянул, да так сильно, что я даже вскрикнул от боли.

– У вас на глазах выступили слезы, – воскликнул он, отпуская меня. – Значит, все в порядке. Понимаете, нам приходится быть начеку: нас уже дважды обманули при помощи париков и один раз – при помощи краски. Я мог бы вам такого порассказать о человеческой хитрости и лживости, что вы навсегда утратили бы уважение к людям.

Он подошел к окну и во весь голос закричал, что место уже занято. С улицы донесся разочарованный стон толпы. Люди стали расходиться, и вскоре во всей округе не осталось ни одного рыжего, кроме меня и служащего конторы.

– Меня зовут мистер Дункан Росс, – представился он. – И я сам являюсь пенсионером фонда нашего многоуважаемого благодетеля. Вы женаты, мистер Вилсон? У вас есть дети?

Я ответил, что нет.

Он тут же изменился в лице.

– Черт побери, – мрачно произнес он. – Это очень нехорошо. Как жаль. Фонд ведь и создавался в первую очередь для того, чтобы рыжих становилось все больше, с этой целью мы их и поддерживаем материально. То, что вы – холостяк, очень, очень нехорошо.

Тут, мистер Холмс, я решил, что вакансии мне, скорее всего, не видать, но, подумав какое-то время, он все-таки сказал, что все обойдется.

– Знаете, если бы на вашем месте был кто-нибудь другой, – заявил он, – это досадное обстоятельство оказалось бы решающим, но для человека с такими волосами, как у вас, мы сделаем исключение. Когда вы сможете приступить к исполнению своих новых обязанностей?

– Понимаете, мне несколько неловко, но у меня еще есть свое дело, – сказал я.

– Ничего страшного, мистер Вилсон! – заявил Винсент Сполдинг. – Я могу вас подменять.

– А в какое время нужно будет работать? – спросил я.

– С десяти до двух.

Должен вам сказать, мистер Холмс, что у нас, ростовщиков, вся основная работа приходится на вечер, особенно по четвергам и пятницам, за день до выплат, поэтому я решил, что неплохо бы мне немного подзаработать по утрам. К тому же я знал, что у меня есть расторопный помощник, который всегда меня заменит.

– Это меня вполне устраивает, – сказал я. – А как с оплатой?

– Четыре фунта в неделю.

– И что мне нужно будет делать?

– О, работа чисто номинальная.

– Что вы имеете в виду?

– Вам просто необходимо будет все время находиться в конторе или хотя бы в этом здании. Если уйдете – потеряете место. В завещании об этом особенно четко сказано. Если в рабочее время вы покинете контору, это будет означать, что вы не выполнили наших требований.

– Речь ведь идет лишь о четырех часах в день. Думаю, я справлюсь.

– Никакие уважительные причины не принимаются, – сказал мистер Дункан Росс. – Ни болезни, ни дела, ничего. Вы либо находитесь на месте, либо теряете должность.

– Так что же мне нужно будет делать?

– Переписывать «Британскую энциклопедию». Вот первый том. Вам необходимо иметь при себе чернила, перья и бумагу. Работать будете за этим столом. Завтра можете приступать?

– Конечно, – ответил я.

– Тогда всего доброго, мистер Джабез Вилсон, и позвольте еще раз поздравить вас с удачным вступлением в должность.

Мы раскланялись, и по пути домой меня охватила такая радость, что я просто не понимал, что делать, не мог даже толком ничего сказать своему помощнику. Весь день я размышлял над тем, что произошло, и под вечер настроение мое снова ухудшилось. Я убедил себя в том, что все это – какая-то гигантская афера или мистификация, хотя мне было совершенно непонятно, с какой целью кому-то нужно было ее затевать. Кроме того, мне стало казаться совершенно невероятным, чтобы кто-нибудь действительно оставил подобное завещание и что мне действительно будут платить такие деньги за такую ерундовую работу, как переписывание «Британской энциклопедии». Винсент Сполдинг изо всех сил старался приободрить меня, но, ложась спать, я уже твердо решил, что не стану впутываться в это сомнительное дело. Однако наутро я все же подумал, что стоит хотя бы раз туда сходить, осмотреться. Я купил за пенни пузырек чернил, перо, семь листов писчей бумаги и направился в Попс-корт.

И, что бы вы думали, оказалось, что меня не обманывали. Я очень удивился и обрадовался, когда увидел приготовленное для меня рабочее место и мистера Дункана Росса, который дожидался моего прихода. Он тут же выдал мне первый том и велел начинать с буквы «A», после чего ушел, но потом время от времени приходил справляться, как у меня идут дела. В два часа он похвалил меня за то, как много я успел сделать, попрощался и запер за мной дверь конторы. Так шло изо дня в день, мистер Холмс, а в субботу он выложил передо мной четыре золотых соверена за неделю работы. Так же прошла и следующая неделя, и та, которая была после нее. Каждый день я был на месте в десять и каждый день уходил в два. Постепенно мистер Дункан Росс начал навещать меня все реже, потом и вовсе перестал. Но я, конечно же, все равно не решался покидать кабинет даже на секунду, потому что мой работодатель мог нагрянуть в любой момент, а работа была такой хорошей и так меня устраивала, что мне очень не хотелось ее потерять.

Так прошло восемь недель. Я уже переписал «Аббатов», «Амуницию», «Артиллерию», «Архитектуру» и «Аттику»{22} и надеялся в скором времени приступить к следующей букве алфавита. Надо сказать, я исписал целую гору бумаги. Мои рукописи заняли почти целую полку, но тут всему пришел конец.

– Конец?

– Да, сэр. И случилось это не далее как сегодня утром. Я, как обычно, пришел на работу ровно в десять, но увидел, что дверь в контору заперта на ключ. Прямо посередине двери была прикреплена кнопкой картонка с объявлением. Вот она, можете сами прочитать.

Он протянул кусочек плотной бумаги размером с лист записной книжки, на котором было написано:

СОЮЗ РЫЖИХ

РАСПУЩЕН.

9 октября 1890 года

Мы с Холмсом уставились на это короткое объявление и скорбное лицо посетителя, но постепенно комическая сторона ситуации возобладала над всеми остальными чувствами, и мы разразились неудержимым смехом.

– Не понимаю, что тут смешного? – вспыхнул наш рыжеволосый клиент и стал подниматься. – Если вы вместо помощи собираетесь надо мной насмехаться, я могу обратиться к кому-нибудь другому.

– Нет-нет! – бросился усаживать его Холмс. – Ваше дело настолько необычно, что я ни за что на свете не отказался бы от него. Просто есть в нем нечто, если позволите так выразиться, забавное. Прошу вас, расскажите, что вы сделали после того, как увидели эту вывеску на двери?

– Я был потрясен, сэр. Я не знал, что делать. Потом мне пришла в голову мысль зайти в соседние конторы, но там никто ничего не знал. Наконец я пошел к домовладельцу (он бухгалтер, живет на первом этаже) и попросил его рассказать, что случилось с Союзом рыжих. Он сказал, что никогда не слышал о таком обществе. Тогда я спросил, кто же такой Дункан Росс. Он ответил, что это имя ему не знакомо.

– Ну как же, – сказал я, – джентльмен из четвертой квартиры.

– А, это рыжий джентльмен?

– Да.

– Так его зовут Уильям Моррис, – объяснил он. – Он адвокат, временно снимал у меня помещение, пока не будет готова его новая контора. Вчера он выехал.

– Где же его найти?

– В его новой конторе, очевидно. Он и адрес мне назвал. Да, Кинг-Эдуард-стрит, 17, рядом с собором Святого Павла.

Я тут же направился по указанному адресу, мистер Холмс, но когда я туда добрался, оказалось, что в этом доме расположена какая-то протезная мастерская и никто там и слыхом не слыхивал ни про мистера Уильяма Морриса, ни про мистера Дункана Росса.

– Что же вы предприняли после этого? – спросил Холмс.

– Ничего. Вернулся домой на Сакс-Кобург-сквер и рассказал обо всем своему помощнику. Конечно, ничем помочь он не мог, предположил только, что, наверное, меня известят по почте. Но меня это не удовлетворило. Я не хочу просто так лишаться этого места. Я слышал, что вы помогаете советом людям, которые попадают в неприятные ситуации, поэтому сразу пришел к вам.

– И поступили очень мудро, – сказал Холмс. – Ваше дело уникально, я с радостью им займусь. Из того, что вы сообщили, я делаю вывод, что все это может закончиться серьезнее, чем могло показаться вначале.

– Куда уж серьезнее! – вздохнул Джабез Вилсон. – Я лишился четырех фунтов в неделю.

– Что касается вас лично, – заметил Холмс, – мне кажется, что вам не стоит так уж расстраиваться из-за этого странного общества. Наоборот, благодаря ему, если я правильно понимаю, вы сделались богаче примерно на тридцать фунтов, не говоря уж о том, что приобрели обширнейшие знания о предметах, названия которых начинаются на букву «A». Вы ведь ничего не потеряли?

– Ничего, сэр. Но я хочу узнать, что это были за люди и зачем им понадобилось так надо мной… шутить. Если это была шутка, то очень дорогая, она обошлась им в тридцать два фунта.

– Мы попытаемся найти ответы на ваши вопросы. Но сначала я хотел бы кое-что спросить у вас, мистер Вилсон. Этот ваш помощник, который показал вам объявление в газете… Сколько он у вас проработал?

– На тот момент около месяца.

– Как он к вам попал?

– По объявлению.

– Он был единственным претендентом?

– Нет, пришло человек десять.

– Почему вы выбрали именно его?

– Он показался мне смышленым и был согласен работать за небольшое жалованье.

– На полставки?

– Да.

– Опишите этого Винсента Сполдинга.

– Невысокий, коренастый, очень подвижный, на лице – ни волосинки, хотя ему уже под тридцать. На лбу у него белое пятно от ожога кислотой.

Холмс взволнованно выпрямился.

– Я так и думал, – воскликнул он. – А вы не заметили, у него проколоты мочки ушей?

– Заметил, сэр. Он объяснил, что это сделала цыганка, когда он был еще очень юным.

– Хм! – Холмс задумчиво откинулся на спинку кресла. – Скажите, он все еще работает у вас?

– О да, сэр, он был там, когда я уходил к вам.

– А как шли дела в вашем ломбарде, пока вас не было?

– Да все как обычно. У нас ведь по утрам всегда затишье.

– Ну что же, мистер Вилсон, думаю через день-два я буду иметь удовольствие сообщить вам свои соображения по этому делу. Сегодня суббота, надеюсь, к понедельнику мы все будем знать.

– Ватсон, – сказал Холмс, когда наш посетитель ушел, – что вы обо всем этом думаете?

– Я ничего не понимаю, – откровенно признался я. – Для меня это полнейшая загадка.

– Как правило, – сказал Холмс, – чем более странным кажется дело, тем проще оно оказывается. Сложнее всего раскрывать заурядные, ничем не примечательные преступления, так же, как труднее всего распознать в толпе лицо, лишенное особых примет. Но с этим случаем нужно разобраться побыстрее.

– И что вы собираетесь делать? – спросил я.

– Курить, – ответил он. – Это задача на три трубки. Я был бы вам очень признателен, если бы вы минут пятьдесят со мной не разговаривали.

Он сел поглубже в кресло, подтянул ноги к своему орлиному носу и, закрыв глаза, замер. Его черная глиняная трубка походила на клюв какой-то невиданной птицы. Вскоре мне начало казаться, что он заснул, я и сам стал клевать носом, но тут он неожиданно ударил ладонью по подлокотнику кресла, как человек, пришедший к окончательному решению, вскочил и положил свою трубку на каминную полку.

– Сегодня в Сент-Джеймс-Холле играет Сарасате{23}, – сказал он. – Что скажете, Ватсон? Ваши пациенты отпустят вас на несколько часов?

– Сегодня я без работы. У меня не слишком большая практика.

– Тогда надевайте шляпу. Идем. Сперва мне нужно заглянуть в Сити, а по дороге где-нибудь пообедаем. В программе много немецкой музыки, а она мне больше по душе, чем итальянская или французская. Немецкая музыка заставляет думать, а это как раз то, что мне сейчас нужно. Вы готовы?

Мы доехали на подземке до станции «Олдерсгет», а оттуда дошли пешком до Сакс-Кобург-сквер, того места, где разворачивались события, о которых рассказали нам сегодня утром. Это была небольшая площадь, за внешней опрятностью которой проглядывали убогость и нищета удаленного от центра района. С четырех сторон к ней сходились ряды грязно-серых двухэтажных кирпичных зданий. Они упирались в небольшую огороженную заборчиком площадку, поросшую неухоженной травой и чахлыми лавровыми кустами, которые задыхались в удушливом, насыщенном дымом и копотью воздухе. Три позолоченных шара и коричневая вывеска с белыми буквами «Джабез Вилсон», висящая на углу, указывали, где находилось заведение нашего рыжеволосого клиента.

Шерлок Холмс остановился перед этим домом и, склонив голову набок, окинул внимательным взглядом фасад здания. Я заметил, как азартно блестели его глаза из-под полуприкрытых век. Потом он медленно прошел чуть дальше по улице, осматривая соседние дома, вернулся к углу, где два-три раза громко ударил тростью по мостовой, наконец подошел к двери ломбарда и постучал. Дверь тут же распахнулась, и чисто выбритый молодой человек с ясным взглядом пригласил его войти.

– Спасибо, – сказал Холмс. – Я только хотел спросить, как пройти до Стрэнда.

– Третий поворот направо, четвертый налево, – не задумываясь ответил юноша и захлопнул дверь.

– Удивительный малый, – заметил Холмс, когда мы зашагали по улице. – По моей оценке это четвертый умнейший человек в Лондоне, если не третий. Я и до этого случая кое-что о нем слышал.

– По-моему, очевидно, – сказал я, – что помощник мистера Вилсона тесно связан с этим загадочным Союзом рыжих. И вы наверняка проделали весь этот путь, чтобы взглянуть на него.

– Не на него.

– А на что?

– На его колени.

– И что же вы увидели?

– То, что и ожидал.

– А зачем вы ударили тростью по мостовой?

– Дорогой доктор, сейчас время наблюдать, а не разговаривать. Мы с вами – лазутчики на вражеской территории. Сакс-Кобург-сквер мы увидели, давайте теперь взглянем на то, что находится за ней.

Улица, на которую мы вышли с Сакс-Кобург-сквер, свернув за угол, так же разительно отличалась от площади, как лицевая сторона картины отличается от обратной. Здесь проходила одна из основных городских артерий, ведущая из Сити на север и запад. Дорога была сплошь забита грузовым транспортом, движущимся двумя нескончаемыми рядами в противоположных направлениях, тротуары черны от толп спешащих пешеходов. Трудно представить, что за фасадами роскошных магазинов и солидных деловых контор, которые предстали нашему взгляду, скрываются грязные и безлюдные трущобы, наподобие той площади, с которой мы только что вышли.

– Одну минутку, – сказал Холмс, остановившись на углу и глядя вдоль улицы. – Хочу запомнить, в каком порядке здесь идут дома. Изучать лондонские улицы – мое любимое занятие. Табачный магазин Мортимера, газетная лавка, кобургское отделение «Сити-и-Сабербен Бэнк», вегетарианский ресторан и каретное депо Мак-Фарлейна. Дальше следующий квартал. Ну что же, доктор, работу мы выполнили, теперь можно и отдохнуть. Сначала съедим по бутерброду, выпьем кофе, а потом нас ждет мир скрипичной музыки, где все прекрасно, утонченно, гармонично и где ни один рыжий клиент не потревожит нас своими загадками.

Мой друг был увлеченным музыкантом, причем не только превосходным исполнителем, но и несомненно талантливым сочинителем. Весь концерт он просидел со счастливым лицом, водя в воздухе длинными тонкими пальцами в такт музыке, и, глядя на эту улыбку, на полузакрытые затуманенные глаза, не верилось, что это тот самый Шерлок Холмс, безжалостный, холодный и расчетливый сыщик, которого как огня боится весь преступный мир Лондона. В этом удивительном человеке уживалось два совершенно разных характера, и его всепоглощающая страсть к точности и прозорливость, как мне часто казалось, были своего рода ответной реакцией на то вдохновенное и созерцательное состояние, которое порой охватывало его. Подобная двойственность часто бросала его из одной крайности в другую. Он мог целыми днями сидеть в своем любимом кресле, играя на скрипке или изучая старинные книги, но потом непременно наступал миг, когда моего друга охватывало жгучее желание действовать, и тогда его исключительный дар делать общие выводы на основании частностей достигал таких высот, что люди, мало знакомые с его методами, начинали смотреть на него как на существо, наделенное сверхъестественным разумом. Когда в тот день я, сидя в зале Сент-Джеймс-Холла, наблюдал за этим поглощенным музыкой человеком, я чувствовал, что тех, за кем он охотится, ждут великие беды.

– Вам уже наверняка хочется поскорее домой, доктор, – заметил он, когда мы вышли из концертного зала.

– Если честно, то да.

– А у меня еще одно дело на несколько часов. Это происшествие с нашим рыжим клиентом меня очень беспокоит.

– Почему же?

– Готовится крупное преступление. У меня есть все основания надеяться, что мы успеем предотвратить его, но то, что сегодня суббота, сильно усложняет дело. Сегодня вечером мне понадобится ваша помощь.

– В котором часу?

– Думаю, часов в десять, не раньше.

– В десять я буду на Бейкер-стрит.

– Прекрасно. Да, и еще одно. Захватите свой армейский револьвер, дело может оказаться опасным. – Он помахал рукой, повернулся и растворился в толпе.

Я не считаю себя глупее окружающих, но, когда я имею дело с Холмсом, меня постоянно преследует ощущение собственной тупости. Казалось бы, я видел и слышал все то же, что видел и слышал он, однако очевидно, что он не только ясно представлял себе, что произошло, но и то, что должно произойти. Мне же все это дело по-прежнему представлялось неразрешимой загадкой.

По дороге домой в Кенсингтон я еще раз припомнил все известные мне обстоятельства этого дела, начиная с поразительного рассказа рыжего переписчика «Британской энциклопедии» и заканчивая нашим визитом на Сакс-Кобург-сквер и зловещими словами, сказанными на прощанье Холмсом. Что за ночная экспедиция нас ожидает и почему мне нужно прийти с оружием? Куда нам предстоит отправиться и что мы будем делать? Холмс намекнул, что этот безусый помощник ростовщика не так прост, как кажется, и способен на крупное преступление. Я долго пытался понять, какова его роль в этом деле, но у меня ничего не вышло, и я решил больше не думать об этом, а ждать ночи, которая даст ответы на все вопросы.

В четверть десятого я вышел из дому и через парк и Оксфорд-стрит попал на Бейкер-стрит. У входа стояли два хэнсома[3]. Зайдя в прихожую, я услышал наверху голоса. Холмс в своей комнате беседовал с двумя мужчинами. Одного из них я узнал – это был Питер Джонс, следователь из полиции, второй был высоким худым джентльменом с печальным лицом, в сверкающем цилиндре и вызывающе безукоризненном фраке.

– Ну, вот мы и в сборе, – сказал Холмс, застегивая теплую матросскую куртку, и снял висевший на стене тяжелый охотничий хлыст. – Ватсон, с мистером Джонсом из Скотленд-Ярда, вы, кажется, знакомы? Позвольте представить вам мистера Мерриуэзера, в сегодняшнем ночном приключении он составит нам компанию.

– Снова охотимся вместе, доктор, – с обычным многозначительным видом сказал Джонс. – Наш друг – отличный егерь. Все, что ему нужно, это старая гончая, чтобы преследовать дичь.

– Надеюсь, мы собрались не для того, чтобы поохотиться на гусей, – мрачно промолвил мистер Мерриуэзер.

– Сэр, вы можете всецело положиться на мистера Холмса, – важно сказал полицейский. – Методы его, не в обиду будет сказано, несколько умозрительны и оторваны от реальности, но у него есть все задатки хорошего сыщика. Не побоюсь сказать, что пару раз, как, например в том деле об убийстве Шолто и сокровищах Агры, он оказался проворнее даже официальных властей.

– Ну, если вы, мистер Джонс, так считаете, то все в порядке, – с уважением произнес незнакомец. – Однако, признаюсь, мне очень не хватает сегодня карт. Впервые за двадцать семь лет я проведу субботний вечер не за карточным столом.

– Не думаю, что вам когда-нибудь приходилось участвовать в игре с такими большими ставками, как сегодня, – сказал Холмс. – Могу вас уверить, что и сама игра будет намного более захватывающей. Для вас, мистер Мерриуэзер, на кону тридцать тысяч фунтов, а для вас, Джонс, – человек, за которым вы давно охотитесь.

– Джон Клей, убийца, вор, фальшивомонетчик и аферист. Он молод, мистер Мерриуэзер, но уже в совершенстве постиг все премудрости своей профессии. Ни одного другого лондонского преступника мне так не хочется упрятать за решетку, как этого мерзавца. Этот Джон Клей – необычная личность. Его дед был герцогом, состоял в родстве с королевской семьей, сам он учился в Итоне и Оксфорде{24}. Мозг у него работает так же быстро, как и пальцы. На каждом шагу мы натыкаемся на его следы, но где искать его самого, мы не знаем. Сегодня он совершает кражу со взломом в Шотландии, а на следующей неделе уже собирает деньги на строительство детского приюта в Корнуэлле{25}. Я несколько лет иду по его следу, но до сих пор ни разу его не видел.

– Надеюсь, сегодня ночью я буду иметь удовольствие вас познакомить. Я тоже пару раз сталкивался с мистером Джоном Клеем, и я с вами совершенно согласен: он действительно один из самых опасных преступников в Лондоне. Однако уже начало одиннадцатого, нам пора выходить. Вы садитесь в первый хэнсом, а мы с Ватсоном поедем во втором.

Все время поездки Шерлок Холмс был молчалив. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и тихонько напевал мелодии, услышанные сегодня днем. Мы долго блуждали по бесконечному лабиринту освещенных газовыми фонарями улочек, пока наконец не выехали на Фаррингтон-стрит.

– Мы уже почти у цели, – заговорил мой друг. – Сей господин, Мерриуэзер, – директор банка, он лично заинтересован в этом деле. А Джонс, конечно, в своем деле полный тупица, но неплохой парень, и я решил, что сегодня он может нам пригодиться. У него есть одно хорошее качество: абсолютное бесстрашие и бульдожья хватка. Если уж вцепится в кого-нибудь, ни за что не отпустит… Приехали. Они нас уже ждут.

Мы остановились на той самой оживленной улице, на которой уже побывали сегодня утром. Кебы отпустили. Мистер Мерриуэзер провел нас через какой-то коридор и вывел к боковой двери. За дверью оказался еще один небольшой коридор, заканчивающийся тяжелой железной дверью. Наш проводник открыл ее, и мы двинулись дальше по каменной винтовой лестнице вниз, пока не уперлись в очередную массивную дверь. Здесь мистер Мерриуэзер ненадолго остановился, чтобы зажечь фонарь, потом повел нас по темному, пахнущему землей проходу, в конце которого открыл еще одну дверь, и мы вошли в огромный зал или подвал, до потолка забитый какими-то ящиками и большими коробками.

– Да, сверху к вам не пробиться, – заметил Холмс и, подняв над головой фонарь, стал осматриваться вокруг.

– Снизу тоже. – Мистер Мерриуэзер постучал тростью в каменные плиты, которыми был вымощен пол. – Боже, что это? – удивленно воскликнул он. – Звук такой, словно там пустота.

– Прошу вас, как можно меньше шума! – строго посмотрел на него Холмс. – Вы только что поставили под удар успех всего дела. – Могу я попросить вас сесть на одну из этих коробок и ни во что не вмешиваться?

Важный мистер Мерриуэзер с оскорбленным видом сел на краешек ближайшего ящика, а Холмс опустился на колени, достал увеличительное стекло и, подсвечивая себе фонарем, принялся внимательно изучать зазоры между камнями. Очевидно, ему хватило нескольких секунд, потому что он почти сразу вскочил и сунул лупу в карман.

– У нас есть как минимум час времени, – объявил он. – Вряд ли они приступят к делу, пока добрый ростовщик не уляжется спать. Но потом будут действовать стремительно, потому что чем раньше они закончат, тем больше времени у них будет на то, чтобы скрыться. Ватсон, как вы уже наверняка догадались, мы находимся в подвале отделения крупного лондонского банка. Мистер Мерриуэзер – председатель совета директоров, он объяснит вам, почему этим подвалом заинтересовались одни из самых дерзких преступников Лондона.

– В этих ящиках – наше французское золото, – прошептал директор. – Из разных источников мы несколько раз получали предупреждение о том, что его могут попытаться выкрасть.

– Ваше французское золото?

– Да. Несколько месяцев назад мы приняли решение укрепить свои позиции, для чего заняли у Французского банка тридцать тысяч наполеондоров{26}. Информация о том, что деньги все еще не распакованы и до сих пор хранятся в нашем подвале, просочилась за стены банка. В ящике, на котором я сейчас сижу, лежат две тысячи золотых наполеондоров, переложенных листами свинцовой фольги. Обычно в отделениях банка не хранят такого количества золота, поэтому правление очень беспокоится.

– И правильно делает, – вставил Холмс. – А сейчас настало время привести в исполнение наш небольшой план. Думаю, что уже через час все решится, но пока, мистер Мерриуэзер, нам нужно чем-то прикрыть этот фонарь.

– И сидеть в темноте?

– Боюсь, что да. У меня в кармане колода карт, и, раз уж нас четверо, я думал, что вы сегодня все же сыграете свой роббер{27}. Однако, как я вижу, наши враги уже настолько подготовились, что мы не можем рисковать, и свет придется потушить. Но сначала нам нужно решить, кто где будет находиться. Это опасные люди, и, хоть на нашей стороне позиционное преимущество, если мы не будем осторожны, они могут причинить нам немало вреда. Я встану за этим ящиком, вы укроетесь за теми. Когда я освещу их фонарем, сразу же бросайтесь на них. Ватсон, если они начнут стрелять, без колебаний открывайте огонь.

Я положил револьвер со взведенным курком на деревянный ящик, за которым и притаился. Холмс закрыл заслонкой фонарь, и подвал погрузился во мрак. Мы оказались в полной темноте. Лишь запах горячего металла напоминал о том, что фонарь не погашен и, когда будет нужно, свет вспыхнет вновь. Этот мгновенный переход от света к тьме и холодный сырой воздух подземелья произвели на меня тягостное впечатление, тем более что нервы мои от ожидания и без того были напряжены до предела.

– Путь к отступлению у них только один, – прошептал Холмс. – Обратно через дом на Сакс-Кобург-сквер. Джонс, надеюсь, вы сделали то, что я просил?

– У двери дежурит инспектор с двумя офицерами.

– Значит, мы перекрыли все ходы. Больше ни слова. Теперь остается только ждать.

Каким томительным было ожидание! Потом, когда все закончилось и мы обменивались впечатлениями, я выяснил, что прождали мы всего лишь час с четвертью, но там, в темном подвале, мне под конец начало казаться, что наверху ночь уже закончилась и наступил рассвет. Вскоре руки и ноги у меня устали и затекли, потому что я не решался сменить положение. Нервы были натянуты как струны, а слух так обострился, что я даже стал слышать дыхание своих товарищей, причем я мог отличить тяжелые и глубокие вздохи дородного Джонса от тонких ноток дыхания директора банка. Я сидел скрючившись, глядя в пол, как вдруг уловил проблеск света.

Сначала мне показалось, что по каменной кладке пробежала слабая искра. Но потом светлое пятно стало расти и постепенно превратилось в узкую желтую полоску. В следующую секунду совершенно неожиданно и бесшумно плиты немного раздвинулись и показалась рука, белая, тонкая, будто женская. Пальцы, освещенные бьющим из-под пола сиянием, какую-то минуту ощупывали края образовавшегося отверстия, но вдруг опять исчезли так же быстро, как появились, и опять стало совершенно темно, только едва заметная искорка мелькала в том месте, где между каменными плитами был зазор.

Однако рука исчезла ненадолго. С резким скрипучим звуком одна из широких белых плит перевернулась, оставив открытой квадратную дыру, откуда прорезался свет фонаря. Над краем показалось гладко выбритое, почти мальчишеское лицо. Человек внимательно посмотрел по сторонам, потом, ухватившись за края отверстия, стал медленно подтягиваться. Сначала показались плечи, потом грудь и талия, наконец, он уперся одним коленом в пол и в следующую секунду уже стоял на обеих ногах и помогал выбраться наверх своему спутнику, такому же гибкому и невысокому, с копной огненно-рыжих волос и очень бледным лицом.

– Все чисто, – прошептал первый. – Зубило и мешки не забыл? О, черт! Прыгай, Арчи, прыгай! Я за тобой!

Шерлок Холмс метнулся из своего укрытия и схватил его за воротник. Второй нырнул в лаз, и я услышал звук рвущейся материи – это Джонс успел схватить его за куртку. В свете фонаря сверкнуло дуло револьвера, но в ту же секунду на руку злоумышленника опустился хлыст Холмса, и оружие полетело на каменный пол.

– Сопротивляться бесполезно, Джон Клей, – негромко сказал Холмс.

– Я вижу, – хладнокровно произнес преступник. – Только вот дружка моего вы упустили, хоть вам и осталась на память пола его куртки.

– Ничего, у двери его ждут три человека, – сказал Холмс.

– Да? Вы, похоже, хорошо подготовились. Примите мои комплименты.

– Вы тоже, – ответил Холмс. – Ваша идея с рыжими очень оригинальна и удачна.

– Скоро вы снова встретитесь со своим другом, – сказал Джонс. – По норам он лазает быстрее, чем я. А ну-ка, покажите мне ваши ладошки.

– Я бы попросил вас не прикасаться ко мне своими грязными руками, – бросил пленник, когда на его запястьях защелкнулись наручники. – К вашему сведению, в моих жилах течет королевская кровь. И будьте любезны, обращаясь ко мне, говорите «сэр» и «пожалуйста».

– Хорошо, – Джонс недоуменно посмотрел на него и чуть не рассмеялся. – Тогда не соблаговолите ли вы, сэр, подняться со мной наверх, где уже ждет кеб, который доставит ваше высочество в полицейский участок?

– Так-то лучше, – невозмутимо произнес Джон Клей, важно раскланялся с нами тремя и в сопровождении детектива направился к выходу.

– Мистер Холмс, – произнес мистер Мерриуэзер, когда мы двинулись следом за ними, – я уж и не знаю, как банк может отблагодарить или вознаградить вас. Вы ведь раскрыли и предотвратили одну из самых дерзких и хитрых попыток ограбления на моей памяти.

– У меня были кое-какие свои счеты с мистером Джоном Клеем, – сказал Холмс. – В связи с этим делом у меня возникли определенные затраты, я рассчитываю, что банк возместит мне их, но в остальном для меня лучшей наградой является уникальный опыт, который я приобрел, и то неповторимое впечатление, которое произвел на меня рассказ о Союзе рыжих.

– Видите ли, Ватсон, – приступил к рассказу Шерлок Холмс, когда рано утром на Бейкер-стрит мы сели выпить виски с содовой, – мне с самого начала было ясно, что единственной целью всей этой затеи с Союзом рыжих и переписыванием энциклопедии было выманить из дома в определенные часы этого простодушного ростовщика. Конечно, добились они этого весьма необычным, но единственным верным способом. В изощренном мозге Клея эта идея наверняка появилась, когда он увидел волосы своего работодателя. Четыре фунта в неделю не могли не соблазнить его, но для злоумышленников это были сущие пустяки, ведь они собирались прибрать к рукам тысячи. Итак, они дают объявление в газету, один мошенник снимает на время рабочее помещение, второй убеждает Вилсона пойти на собеседование, таким образом они добиваются того, что он по утрам стал на несколько часов уходить из дому. Как только я услышал, что помощник согласился работать на полставки, я понял, что ему во что бы то ни стало нужно было заполучить это место.

– Но как вы догадались, зачем они все это затеяли?

– Если бы в доме были женщины, я заподозрил бы обычную интрижку. Но эта версия отпадала. Дело у рыжего ростовщика небольшое, в его доме нет ничего такого, ради чего нужно было бы устраивать столь тщательно продуманную махинацию, требующую к тому же немалых расходов. Значит, они имели в виду нечто, находящееся вне дома. Что же это могло быть? Меня заинтересовало увлечение помощника фотографией, дающее ему возможность часто бывать в подвале. Подвал! Вот оно, недостающее звено. Потом я навел справки об этом загадочном помощнике и узнал, что это один из самых коварных и дерзких преступников в Лондоне. Он не просто так спускался в этот подвал. То, чем он был там занят, требовало несколько часов ежедневной работы на протяжении нескольких месяцев. Что же это могло быть? Мне в голову пришло лишь одно объяснение: он делал подкоп к какому-то другому зданию.

Это все, что мне было известно, когда мы с вами отправились на Сакс-Кобург-сквер. Помнится, вы удивились, когда я постучал по мостовой тростью. Я проверял, куда тянется подвал, в сторону фасада или заднего двора. Оказалось, не в сторону фасада. Потом я позвонил, надеясь, что дверь мне откроет помощник, так и вышло. Наши пути несколько раз пересекались, но в лицо мы друг друга не видели ни разу. Хотя на лицо его я почти и не смотрел. Меня больше интересовали его колени. Вы, наверное, и сами обратили внимание на его помятые и грязные брюки, растянутые на коленях. Их вид доказывал, что он долго возился в земле. Оставалось выяснить, куда мог вести их подкоп. Я зашел за угол, увидел отделение «Сити-и-Сабербен Бэнк», примыкающее к дому нашего знакомого, и понял, что загадка разгадана. Когда вы после концерта поехали домой, я сначала направился в Скотленд-Ярд, потом нанес визит председателю совета директоров банка. Чем это закончилось, вы видели.

– А как вы догадались, что они решат проникнуть в банк именно сегодня ночью? – спросил я.

– Они закрыли контору Союза рыжих, следовательно, надобность в каждодневных отлучках мистера Джабеза Вилсона отпала. Другими словами, подземный ход был закончен. Но им нельзя было тянуть, потому что туннель могли обнаружить, да и золото в любую минуту могли перевезти в другое место. Суббота подходила им больше, чем любой другой день, потому что двух выходных дней им бы хватило, чтобы скрыться с добычей. Поэтому-то я и решил, что они пойдут на дело именно этой ночью.

– Поразительно! – искренне восхитился я. – Такая длинная цепочка, но вы продумали каждое звено и нигде не ошиблись!

– Это дело на некоторое время развеяло мою скуку, – зевнул Холмс. – Увы, я уже снова чувствую ее приближение. Вся моя жизнь – это долгая борьба с обыденностью и рутиной. Подобные задачки помогают мне.

– Вы благодетель рода человеческого, – с чувством сказал я.

Он пожал плечами.

– Ну что ж, может быть, от моей работы и в самом деле есть какой-то прок. Как Гюстав Флобер написал Жорж Санд{28}: «L’homme c’est rien – L’oeuvre c’est tout»[4].

Дело III. Установление личности

– Дорогой Ватсон, – сказал Шерлок Холмс, когда мы уютно расположились в придвинутых к камину креслах в его квартире на Бейкер-стрит, – жизнь бесконечно причудливее, чем любое порождение человеческого разума. Мы не в состоянии постичь даже того, в результате каких хитросплетений происходят самые обычные, повседневные вещи. Если бы мы с вами могли, взявшись за руки, выпорхнуть в это окно, пролететь над нашим огромным городом, заглянуть под крыши домов и подсмотреть те удивительные вещи, которые творятся кругом, увидеть странные совпадения, понаблюдать за хитроумными планами, противоречивыми помыслами, всей чехардой событий, которая тянется из поколения в поколение и приводит к самым неожиданным результатам, то вся литература с ее предсказуемыми сюжетами и избитыми приемами показалась бы нам скучной и нестоящей.

– И все же я не согласен с вами, – ответил я. – Те происшествия, о которых пишут в газетах, как правило, достаточно тривиальны и лишены какого-либо интереса. В полицейских отчетах натурализм вообще достигает наивысшей точки, но, надо признать, что вряд ли кто-то назовет их захватывающим или высокохудожественным чтивом.

– Для создания реалистичного эффекта требуется вдумчивый отбор и известная доля сдержанности, – заметил Холмс. – Это как раз то, чего не хватает полицейским отчетам, в которых больше внимания уделяется работе следователей, чем подробностям дела, которые наблюдателя и интересуют в первую очередь. Поверьте, нет ничего более необычного, чем то, что кажется банальным.

Я улыбнулся, выразив некоторое сомнение.

– Конечно же, я понимаю, что заставляет вас так думать, – сказал я. – Ведь вы, как частный сыщик-консультант, к которому обращаются за советом и помощью люди с трех континентов, постоянно имеете дело с необычным и загадочным. Но вот… – Я поднял с пола утреннюю газету. – Давайте проведем небольшую проверку. Возьмем первый попавшийся заголовок. «Жена страдает от жестокости мужа». Здесь полколонки текста, но я могу догадаться, о чем эта статья, даже не читая ее. Наверняка это обычная история: другая женщина, выпивка, толчок, удар, кровоподтеки, сочувствующая сестра или хозяйка дома. Любой, даже самый бесталанный сочинитель придумал бы сюжет поинтереснее.

– Вообще-то, Ватсон, вы выбрали крайне неудачный пример, – сказал Холмс, взяв газету и быстро пробежав глазами статью. – Здесь говорится о разводе четы Данде, а мне как раз случилось участвовать в этом деле, меня попросили прояснить кое-какие мелочи. Муж здесь был абсолютным трезвенником, никакой другой женщины не было и в помине, а суть жалобы заключалась в том, что супруг завел привычку за столом вытаскивать изо рта вставную челюсть и швырять ею в жену. Такое, согласитесь, вряд ли пришло бы в голову обычному сочинителю. Нюхните табаку, доктор, и признайте, что на вашем примере я заработал очко.

Он протянул мне старинную золотую табакерку с огромным аметистом в середине крышки. В руках Холмса, привыкшего жить скромно, чуть ли не по-спартански, видеть столь дорогую вещь было так непривычно, что я не удержался и спросил, откуда она у него.

– Ах да, – сказал Холмс, – я и забыл, что мы с вами не виделись уже несколько недель. Эта безделушка – подарок короля Богемии в благодарность за мою помощь с письмами Ирен Адлер{29}.

– А кольцо? – поинтересовался я, заметив великолепный бриллиант, сверкающий у него на пальце.

– Это от голландской королевской семьи, но дело, в котором я им помог, настолько деликатно, что я не имею права рассказать о нем даже вам, хоть вы любезно взяли на себя труд описывать некоторые из моих приключений.

– А сейчас у вас есть какое-нибудь дело? – поинтересовался я.

– Да, я веду с десяток расследований, но ничего стоящего. Понимаете, все это важные, значительные дела, но совершенно неинтересные. Вообще-то, я давно заметил, чем зауряднее преступление, тем больший простор для работы мысли, для более скорого анализа мотивов и последствий, которые, собственно, и составляют прелесть работы сыщика. Все громкие преступления чаще всего на поверку оказываются очень простыми, потому что чем серьезнее преступление, тем очевиднее его мотивы. В тех делах, которыми я сейчас занимаюсь (кроме одного довольно любопытного случая, с которым ко мне обратились из Марселя), нет ничего, что могло бы вызвать интерес. Хотя очень может быть, что все изменится в ближайшие несколько минут, поскольку, если я не ошибаюсь, к нам направляется новый клиент.

Холмс поднялся с кресла и теперь стоял у окна между раздвинутыми шторами, всматриваясь в бесцветную лондонскую мглу. Я подошел, посмотрел через его плечо и увидел на противоположной стороне улицы статную женщину в пышном меховом боа[5] и украшенной большим закрученным красным пером широкополой шляпе, кокетливо сдвинутой набок. Из-под этой крыши она поглядывала на наши окна, нервно теребя застежки кожаных перчаток и покачиваясь, словно не решаясь шагнуть вперед. Вдруг, как пловец, отрывающийся от берега, она ринулась через улицу, и внизу раздался резкий звон колокольчика.

– Такое поведение мне уже приходилось наблюдать, – сказал Холмс, бросая в камин окурок. – Колебание посреди улицы всегда означает affaire de cœur[6]. Ей нужен совет, но она не уверена, можно ли о ее деликатном деле рассказывать посторонним. Хотя здесь можно ошибаться. Когда мужчина поступил с женщиной подло, она уже не колеблется, и об этом чаще всего свидетельствует оборванный шнурок звонка. В данном случае можно с уверенностью сказать, что ее привела сюда любовная история, но наша посетительница не столько рассержена, сколько озадачена или опечалена. Сейчас она сама разрешит наши сомнения.

Сразу после этих слов в дверь постучали, и мальчик-слуга объявил, что нас хочет видеть мисс Мэри Сазерленд, сама же леди возвышалась за его спиной, как распустившее паруса торговое судно за крошечным буксиром. Шерлок Холмс по своему обыкновению коротко, но галантно приветствовал даму, закрыл дверь, предложил ей кресло и окинул посетительницу как бы отстраненным, но очень внимательным взглядом.

– Вы не находите, – обратился он к ней, – что при вашей близорукости трудно так много печатать на машинке?

– Да, сначала было трудно, но сейчас я уже печатаю, не глядя на клавиши, – ответила она, но вдруг, поняв смысл его слов, встрепенулась и широко раскрытыми глазами воззрилась на моего друга. – Вам, наверное, обо мне кто-то рассказывал, мистер Холмс, – ее широкое добродушное лицо от удивления побледнело. – Откуда вы узнали, чем я занимаюсь?

– Пустяки, – улыбнулся Холмс. – Моя работа и заключается в том, чтобы все знать. Я приучил себя видеть то, чего не замечают другие. Ведь поэтому вы пришли за советом именно ко мне.

– Сэр, я пришла к вам, потому что о вас мне рассказала миссис Этеридж, мужа которой вы с такой легкостью нашли, когда полиция и все остальные считали, что его уже нет в живых. О, мистер Холмс, как бы я хотела, чтобы вы и мне помогли! Я не богата, но у меня имеется свой доход, сто фунтов в год, к тому же я немного зарабатываю печатаньем, и я готова все это отдать за то, чтобы узнать, что случилось с мистером Госмером Эйнджелом.

– Почему вы так спешили ко мне? – спросил Холмс, соединив перед собой кончики пальцев и глядя в потолок.

И снова простоватое лицо мисс Мэри Сазерленд удивленно вытянулось.

– Да, я действительно вылетела из дому, – сказала она, потому что рассердилась на мистера Уиндибенка… это мой отец – за то, что он так легкомысленно к этому отнесся. Он не захотел идти в полицию, отказался идти к вам, твердил только, что ничего страшного не случилось, бояться, мол, нечего, поэтому я и разозлилась. Оделась и помчалась к вам.

– Он вам не родной отец, раз у него другая фамилия? – спросил Холмс.

– Да, это отчим, но я называю его отцом, хотя это звучит смешно, потому что он старше меня всего лишь на пять лет и два месяца.

– А ваша мать жива?

– О да, она жива и здорова. Честно говоря, я совсем не обрадовалась, когда она снова вышла замуж так скоро после смерти отца, да еще и за мужчину, который младше ее почти на пятнадцать лет. Отец работал паяльщиком, у него была своя маленькая мастерская на Тотенхем-Корт-роуд. Когда он умер, мать с мистером Гарди, главным помощником отца, не стали ее закрывать, но потом появился мистер Уиндибенк и заставил ее продать мастерскую. Он ведь коммивояжер по продаже вин и не хотел связываться с таким, как он посчитал, недостойным делом. За все про все они выручили четыре тысячи семьсот фунтов. Отец, если был бы жив, заработал бы намного больше.

Я думал, что Шерлок Холмс будет раздражен этим путаным и непоследовательным рассказом, но он, напротив, слушал очень внимательно и сосредоточенно.

– И ваш небольшой доход идет с этой суммы? – спросил он.

– О нет, сэр. Он не имеет к этому никакого отношения. Мой дядя Нэд из Окленда{30} оставил мне по завещанию две с половиной тысячи фунтов. Капитал в новозеландских ценных бумагах, приносит четыре с половиной процента. Но я имею право распоряжаться только процентами.

– Ваша история меня очень заинтересовала, – сказал Холмс. – Раз вы имеете такой большой доход, целых сто фунтов в год, да еще и зарабатываете дополнительно, вы наверняка много путешествуете и вообще ни в чем себе не отказываете. Я думаю, что незамужняя леди может жить припеваючи и на шестьдесят фунтов в год.

– Мне бы вполне хватило и меньшей суммы, мистер Холмс, но вы же понимаете, до тех пор, пока я живу с ними, я не могу быть обузой, поэтому они распоряжаются моими деньгами. Разумеется, все это до поры до времени. Мистер Уиндибенк каждые три месяца снимает проценты и отдает их матери, а я прекрасно живу на то, что зарабатываю сама. За страницу я получаю два пенса, а в день могу отпечатывать страниц пятнадцать-двадцать.

– Что ж, вы очень понятно описали ситуацию, – сказал Холмс. – Это мой друг доктор Ватсон, при нем вы можете говорить так же свободно, как наедине со мной. Прошу вас, расскажите теперь о том, что вас связывает с мистером Госмером Эйнджелом.

Щеки мисс Сазерленд на мгновение вспыхнули, и она стала нервно теребить краешек жакета.

– Мы с ним встретились на балу газопроводчиков, – начала она. – Пока отец был жив, они всегда приглашали его, и потом, когда его не стало, они нас не забыли, присылали пригласительные билеты матери. Мистер Уиндибенк не хотел, чтобы мы туда шли. Он вообще никуда нас не отпускал. Он очень злился, даже когда я намеревалась посетить пикник в воскресной школе. Но на этот раз я твердо решила пойти, что бы он ни говорил. Какое он имеет право мне что-либо запрещать? Там должны были собраться все друзья отца, а он заявил, что эти люди нам, видите ли, не ровня. Потом еще стал говорить, что мне не в чем идти, хотя у меня есть фиолетовое плисовое платье{31}, которое я еще ни разу из шкафа не доставала. Никакие уговоры не помогали, он уехал по делам фирмы во Францию, а мы все равно пошли. Мать, я и мистер Гарди, который раньше работал с отцом. Там-то я и познакомилась с мистером Госмером Эйнджелом.

– Надо полагать, – спросил Холмс, – когда мистер Уиндибенк вернулся из Франции, он был очень недоволен тем, что вы все-таки пошли на бал?

– Да нет, даже наоборот. Помню, он рассмеялся, пожал плечами и сказал, что бесполезно запрещать что-либо женщинам, потому что они все равно поступят по-своему.

– Ясно. Значит, с джентльменом по имени Госмер Эйнджел вы познакомились на балу газопроводчиков.

– Да, сэр, тогда мы и познакомились. На следующий день он зашел спросить, благополучно ли мы добрались домой, а после этого мы встречались с ним… то есть я встречалась с ним еще два раза, мы вместе гуляли, но потом вернулся отец, и мистер Госмер Эйнджел больше не мог к нам приходить.

– Вот как?

– Ну, понимаете, отец не любит, когда в дом приходят посторонние. Он все время повторяет, что женщина должна быть счастлива в своем семейном кругу. Но ведь, как я говорила матери, женщина должна когда-нибудь создать свой семейный круг, а у меня такого пока нет.

– А что мистер Госмер Эйнджел? Он не искал встречи с вами?

– Через неделю отец снова должен был ехать во Францию, и Госмер прислал мне письмо, что нам будет лучше и безопаснее не встречаться до тех пор, пока он не уедет, а тем временем мы могли бы переписываться. И он писал мне каждый день. Я получала письма по утрам, и отец ничего об этом не знал.

– Вы с этим джентльменом к тому времени уже были помолвлены?

– О да, мистер Холмс. Это случилось после нашей первой прогулки. Госмер… мистер Эйнджел работает кассиром в одной конторе на Леднхолл-стрит и…

– В какой конторе?

– В том-то и дело, мистер Холмс, что я не знаю.

– А где он живет?

– Ночует на работе.

– И адреса его вы не знаете?

– Нет… Только улицу – Леднхолл-стрит.

– Куда же вы направляли свои письма?

– В почтовое отделение на Леднхолл-стрит, до востребования. Он сказал, что, если письма будут приходить в контору, остальные клерки будут над ним смеяться. Я тогда предложила печатать письма на машинке, как и он сам, но он не захотел, сказав, что, если письмо написано от руки, он чувствует, что оно от меня, а если напечатано – он представляет себе не меня, а печатную машинку. Видите, мистер Холмс, как я ему нравилась, он думал даже о таких мелочах.

– О да, – сказал Холмс. – Я уже давно решил для себя, что важнее мелочей ничего нет. Может быть, вы вспомните что-нибудь еще о мистере Госмере Эйнджеле?

– Он был очень застенчив, мистер Холмс. Даже гулять со мной ходил не днем, а вечером, не хотел, чтобы его кто-нибудь увидел. Он был такой робкий, воспитанный. И голос у него был очень мягкий. Он сказал, что в детстве болел ангиной и тонзиллитом, и с тех пор у него слабое горло и как бы неуверенный, больше похожий на шепот голос. Он всегда хорошо одевался, просто и элегантно, и у него, как и у меня, было плохо с глазами, поэтому он носил темные очки.

– И что же случилось, когда ваш отчим снова уехал во Францию?

– Мистер Госмер пришел к нам домой и сказал, что мы должны пожениться до того, как отец вернется. Он ужасно волновался, даже заставил меня поклясться на Библии, что я всегда буду верна ему, что бы ни произошло. Мама сказала, что он правильно сделал и что это верный знак того, как сильно он меня любит. Он вообще ей нравился, с самого начала, по-моему, даже больше, чем мне. Потом, когда они начали договариваться о свадьбе через неделю, я спросила: а как же отец? Они стали убеждать меня о нем не думать, сказали, что ему лучше узнать обо всем потом. Мама пообещала сама все уладить. Мне это не очень понравилось, мистер Холмс. Конечно, смешно мне просить благословения у отца, ведь он всего-то на несколько лет старше меня, но мне хотелось, чтобы все было честно, поэтому я написала ему письмо в Бордо, где находится французская контора его компании, но прямо в день свадьбы, утром, оно вернулось обратно.

– Значит, вашего письма он не получил?

– Да, сэр. Он уехал в Англию как раз перед тем, как оно пришло.

– Ха! Надо же, как не повезло. Так, значит, ваша свадьба была назначена на пятницу. Церемония должна была состояться в церкви?

– Да, сэр, но мы хотели провести все очень скромно. Сначала венчание в церкви Святого Спасителя рядом с Кингс-Кросс, потом небольшой обед в отеле «Сент-Пэнкрес». Госмер заехал за нами в хэнсоме, но, так как нас было двое, он посадил нас с мамой, а сам взял извозчичью карету, потому что других кебов на улице не было. К церкви мы приехали первые. Потом подъехала карета, и мы стали ждать, когда выйдет Госмер, но он все не выходил. Тогда извозчик спрыгнул с козел и заглянул внутрь, но там никого не оказалось! Можете себе представить, как мы удивились. Извозчик тоже ничего не понимал, потому что видел собственными глазами, как он садился в карету. Это было в прошлую пятницу, мистер Холмс, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Я не знаю, что с ним произошло.

– Боюсь, что с вами поступили очень дурно, – сказал Холмс.

– О нет, сэр! Он ведь такой хороший, добрый, он не мог меня вот так бросить. Он все утро твердил мне, что я должна быть верна ему, что бы ни случилось, даже если нас что-нибудь вдруг разлучит, я должна помнить свою клятву, а он обязательно рано или поздно вернется ко мне. Странно, конечно, что он говорил об этом в день свадьбы, но вы же видите, что случилось.

– Да. Значит, вы полагаете, что с ним произошло несчастье?

– Да, сэр. Я уверена, что он предчувствовал какую-то опасность, иначе не стал бы так об этом говорить. А потом стряслось то, чего он боялся.

– Но вы не знаете, что бы это могло быть?

– Даже представить себе не могу.

– Еще один вопрос. Как к этому отнеслась ваша мать?

– Страшно рассердилась и запретила мне говорить о том, что случилось.

– А ваш отец? Ему вы рассказали?

– Да, и он, похоже, так же, как и я, считает, что произошло несчастье и что Госмер еще даст о себе знать. Он сказал, что незачем было везти меня в церковь и скрываться. Если бы он занял у меня деньги или женился и переписал бы на себя деньги, в этом был бы смысл, но Госмер у меня никогда и шиллинга не взял, говорил, что зарабатывает достаточно. И все-таки что-то ведь произошло! Почему он даже не написал? Я просто схожу с ума, по ночам не сплю… – Она вытащила из муфты платок, закрыла лицо и расплакалась.

– Я займусь этим делом, – Холмс встал с кресла. – Уверен, что смогу прояснить ситуацию. Теперь заботы лягут на мои плечи. И мой вам совет: попытайтесь забыть о мистере Госмере Эйнджеле, пусть он исчезнет из вашей памяти так же, как исчез из вашей жизни.

– Значит, вы считаете, что я его больше не увижу?

– Боюсь, что так.

– Но что с ним случилось?

– Предоставьте решение этого вопроса мне. Теперь мне необходимо его точное описание, и я хочу увидеть его письма.

– В последней «Санди Кроникл» я дала о нем объявление, – сказала она. – Вот вырезка и вот четыре письма от него.

– Благодарю вас. А ваш адрес?

– Камберуэлл, Лайон-плэйс, дом 31.

– Адреса мистера Эйнджела вы не знаете. А в какой организации работает ваш отец?

– «Вестхауз и Марбэнк» на Фенчерч-стрит. Это крупный импортер кларета{32}.

– Спасибо. Больше вопросов у меня нет. Оставьте письма у меня и не забудьте мой совет. Переверните эту страницу своей жизни и никогда больше не возвращайтесь к ней.

– Вы очень добры, мистер Холмс, но я не смогу так. Я буду верна Госмеру и буду его ждать.

Несмотря на нелепую шляпу и простодушное лицо, наша посетительница вызвала у нас уважение. Она положила небольшую связку бумаг на стол и ушла, заверив нас, что придет по первому зову.

Шерлок Холмс несколько минут сидел молча, по-прежнему держа перед собой сложенными кончики пальцев, вытянув ноги и задумчиво глядя в потолок. Потом взял с полки старую прокопченную глиняную трубку, свою лучшую советчицу, зажег ее и, окутав себя густым сизым дымом, откинулся на спинку кресла с совершенно отстраненным лицом.

– Весьма интересная особа эта девица, – наконец проговорил он. – Намного более интересная, чем дело, с которым она к нам обратилась, кстати, весьма заурядное. В моей картотеке вы найдете как минимум два сходных случая: Андоверское{33} дело 1877 года и прошлогоднее происшествие в Гааге{34}. Сама идея стара, хотя кое-какие детали для меня неожиданны, но вот за самой девицей наблюдать крайне интересно.

– Похоже, вы разглядели в ней много такого, что осталось невидимым для меня, – заметил я.

– Не невидимым, а незамеченным, Ватсон. Вы не знали, на что смотреть, поэтому проглядели все самое важное. Я так и не научил вас понимать, какое огромное значение имеет вид рукавов и ногтей больших пальцев, вы так и не выучили, что шнурки – это настоящий кладезь информации. Вот что вы узнали об этой женщине по ее внешности? Опишите ее.

– Ну, пепельно-серая широкополая соломенная шляпа с кирпично-красным пером. Жакет у нее черный, украшенный черным бисером, по краю вышитый орнамент, тоже черный. Платье темно-коричневое, даже темнее кофейного оттенка, с небольшой пурпурной плисовой отделкой у шеи и на рукавах. Перчатки сероватые, протертые на указательном пальце правой руки. Обуви ее я не заметил. Да, у нее небольшие круглые свисающие серьги. В общем она производит впечатление простой девушки без особого вкуса, привыкшей жить небогато, но и ни в чем не нуждающейся.

Шерлок Холмс захлопал в ладоши и засмеялся.

– Браво, Ватсон. Вы просто молодец. Правда, все важные детали вы пропустили, но основы моего методы все же усвоили, к тому же у вас изумительно развито чувство цвета. Друг мой, никогда не доверяйте общему впечатлению, сосредоточьте внимание на мелочах. Я всегда в первую очередь обращаю внимание на рукава женщины. У мужчин лучше сначала смотреть на колени. Вы заметили, что у нашей посетительницы рукава отделаны плисом. Этот материал прекрасно сохраняет любые отпечатки. Двойная линия чуть выше запястья, в том месте, которым машинистки опираются на край стола, видна превосходно. Ручная швейная машина оставляет похожий след, но только на левом рукаве на наружной стороне запястья, а не прямо посередине, как было в данном случае. Глядя на ее лицо, я заметил на переносице следы от пенсне. Тогда-то я и сказал о близорукости и печатанье на машинке, чем немало удивил ее.

– Меня, признаться, тоже.

– Но это же было очевидно! Я удивился, заметив, что у нее разные ботинки. У одного носок был гладкий, у другого – с небольшим узором. Более того, один был застегнут всего на две нижние пуговицы из пяти, а другой – на первую, третью и пятую. То есть, если вполне прилично одетая девушка выходит из дому в разных, к тому же не до конца застегнутых ботинках, не нужно быть великим детективом, чтобы понять, как она спешила.

– А что еще вы заметили? – спросил я, как всегда, с огромным интересом слушая рассказ своего друга и восхищаясь его проницательностью.

– Случайно я заметил, что, уже полностью одевшись, но еще не выйдя из дому, она писала записку. Вы обратили внимание на то, что на указательном пальце правой руки ее перчатка была порвана, но не заметили, что и на перчатке, и на самом пальце были следы фиолетовых чернил. Она писала в спешке и слишком глубоко макала перо в чернильницу. Наверняка эти следы появились сегодня утром, иначе они бы успели потускнеть. Все эти наблюдения, конечно, интересны, но довольно примитивны. Ватсон, давайте вернемся к делу. Вы не могли бы прочитать мне из объявления описание внешности мистера Госмера Эйнджела?

Я поднес небольшую газетную вырезку к свету.

«Утром четырнадцатого числа, – говорилось в заметке, – пропал джентльмен по имени Госмер Эйнджел. Рост – пять футов семь дюймов, крепкого телосложения, желтоватый цвет лица; волосы черные, на макушке редкие; кустистые черные бакенбарды и усы; носит темные очки; разговаривает тихо. Одет в черный фрак на шелковой подкладке, черный камзол с золотой цепочкой, серые твидовые брюки и коричневые гетры поверх штиблет с резиновыми вставками. Известно, что работал в конторе на Леднхолл-стрит. Тому, кто предоставит…

– Достаточно, – оборвал меня Холмс. – Теперь займемся письмами. – Он стал один за другим просматривать листы. – Ничего примечательного. Никаких зацепок, кроме того, что в одном месте он цитирует Бальзака{35}. Однако кое-что должно вас удивить.

– Все они напечатаны на машинке.

– Более того, напечатана даже подпись. Видите эти аккуратные строчки внизу: «Госмер Эйнджел»? Дата стоит, но адреса нет, указана только улица – «Леднхолл-стрит», что довольно странно. Отсутствие подписи – очень важный пункт… Можно даже сказать, решающий.

– И о чем же это говорит?

– Друг мой, неужели вы действительно не понимаете, какое огромное значение это обстоятельство имеет для данного дела?

– Если честно, не очень. Может быть, он таким образом хотел обеспечить себе возможность отвертеться, если бы его обвинили в нарушении обещания?

– Нет, дело не в этом, – вздохнул Холмс. – Ну да ладно. Мне нужно написать два письма, которые решат этот вопрос: одно – в контору в Сити, другое – отчиму девушки, мистеру Уиндибенку, я попрошу его зайти к нам завтра в шесть вечера. Нужно поговорить и с мужской частью этого семейства. Что ж, доктор, до тех пор пока не придут ответы на мои письма, мы ничего не можем сделать, так что пока отложим это небольшое дело.

Я никогда не сомневался в незаурядности ума и готовности к действиям своего друга и поэтому посчитал, что у него достаточно оснований с такой легкостью и некоторым пренебрежением отнестись к этой загадке. До сих пор мне было известно лишь об одной его неудаче – это случай с королем Богемии и фотографией Ирен Адлер. Однако, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю таинственное дело о «Знаке четырех» и удивительные обстоятельства, связанные с «Этюдом в багровых тонах», то чувствую, что лишь действительно неразрешимая загадка окажется ему не по силам.

Я оставил его сосредоточенно курящим черную глиняную трубку в полной уверенности, что, когда я вернусь завтра вечером, у него в руках уже будут все необходимые нити, ведущие к установлению личности пропавшего жениха мисс Мэри Сазерленд.

Однако на следующий день мне пришлось заняться другим очень важным делом, связанным с моей профессией: я весь день просидел у постели тяжело больного пациента. Было уже почти шесть вечера, когда я наконец освободился и смог вскочить в кеб, чтобы помчаться на Бейкер-стрит, опасаясь пропустить развязку этой истории. Однако, когда я вбежал в гостиную своего друга, моим глазам предстала совсем не та картина, которую я ожидал увидеть. Холмс был один, более того, он дремал, уютно свернувшись калачиком в своем любимом кресле. Ряды разносортных склянок и пробирок на столе, распространяющие по комнате резкий запах соляной кислоты, подсказали мне, что он весь день занимался столь милыми его сердцу химическими опытами.

– Ну что, нашли ответ? – спросил я с порога.

– Да. Это был бисульфат окиси бария.

– Нет-нет, я о той загадке! – вскричал я.

– Ах, об этом! А я подумал, вы спрашиваете о соли, над которой я работал… Там никакой загадки и не было. Как я вчера говорил, интерес представляют лишь некоторые детали. Единственное, что меня смущает, это отсутствие закона, по которому можно было бы покарать этого подлеца.

– Так кто же он? И зачем ему понадобилось обманывать мисс Сазерленд?

Но когда вопрос уже слетел с моих губ, а Холмс еще не успел открыть рот, чтобы ответить, в коридоре послышались тяжелые шаги и в дверь постучали.

– Это отчим девушки, мистер Джеймс Уиндибенк, – сказал Холмс. – Он прислал мне записку, что придет к шести. Входите!

Дверь отворилась, и перед нами предстал крепкий молодой мужчина лет тридцати, среднего роста, хорошо выбритый. Лицо у него было нездорового землистого цвета, но ясные серые глаза блестели ярко и проницательно. Он вопросительно посмотрел на нас, потом положил сияющий цилиндр на буфет и с легким поклоном уселся на ближайший стул.

– Добрый вечер, мистер Джеймс Уиндибенк, – сказал Холмс. – Я полагаю, это ваше напечатанное на машинке письмо, в котором вы договаривались со мной о встрече в шесть часов?

– Да, сэр. Я, кажется, немного опоздал, но я, знаете ли, не могу свободно располагать своим временем. Прошу у вас прощения за то, что мисс Сазерленд отняла у вас время своим вчерашним визитом. Лично я считаю, что это не то белье, которое нужно перемывать на людях. Я отговаривал ее идти к вам, но, как вы сами видели, она очень возбудимая, импульсивная девушка. Ее трудно переубедить, если она решилась на что-то. Не то чтобы я ей строго запретил приходить к вам, вы же не связаны с полицией, просто мне неприятно, что о наших семейных неурядицах будут знать совершенно посторонние люди. К тому же все это пустая трата времени – где теперь искать этого Госмера Эйнджела?

– Напротив, – бесстрастно возразил Холмс. – Я не сомневаюсь, что найду мистера Госмера Эйнджела.

Мистер Уиндибенк вздрогнул, да так сильно, что даже выронил перчатки.

– Рад это слышать, – проговорил он.

– Понимаете, в чем дело, – сказал Холмс, – любая печатная машинка имеет индивидуальные особенности, точно так же, как почерк человека. Даже совершенно новые машинки чем-то да различаются. Некоторые буквы стираются сильнее остальных, другие сбиваются больше с одной стороны. Заметьте, мистер Уиндибенк, ваша печатная машинка дает небольшое пятнышко над буквой «е», а у ее «р» сбита палочка. Есть еще четырнадцать других особенностей, но эти две самые заметные.

– В нашей конторе на этой машинке печатается вся корреспонденция, так что нет ничего удивительного в том, что она немного износилась, – сказал наш посетитель, настороженно глядя на Холмса маленькими яркими глазами.

– А теперь, мистер Уиндибенк, я покажу вам нечто действительно интересное, – продолжил Холмс. – Я думаю в ближайшее время написать еще одну небольшую монографию – о печатных машинках и об их изучении в сфере криминалистики. Некоторое время я занимался изучением этого вопроса. В моем распоряжении имеются четыре письма, которые приписываются исчезнувшему. Все они напечатаны на машинке. На каждом из этих писем над буквой «е» виднеется пятнышко, а у всех «р» отсутствует хвостик, но, если вы возьмете мое увеличительное стекло, то обнаружите на них и все остальные четырнадцать характерных особенностей, на которые я ссылался раньше.

Мистер Уиндибенк вскочил со стула и схватил цилиндр.

– Я не собираюсь тратить время на подобную болтовню, мистер Холмс, – в сердцах воскликнул он. – Если вы можете поймать этого человека – ловите. Когда поймаете, сообщите мне.

– Разумеется, – сказал Холмс, шагнул к двери и повернул в замочной скважине ключ. – Сообщаю, я уже поймал его!

– Что? Как? – вскричал он, бледнея на глазах и озираясь по сторонам, как крыса в крысоловке.

– Не стоит… Право же, не стоит, – мягко проговорил Холмс. – Вам не отвертеться, мистер Уиндибенк. Все слишком очевидно. Напрасно вы говорили, что мне не удастся решить такую простую задачу… Ну вот и хорошо! Садитесь, давайте поговорим.

Наш посетитель опустился на стул, лицо его было белым как мел, на лбу блеснули капельки пота.

– Это… это неподсудное дело, – пробормотал он.

– К сожалению, это так. Но, между нами, Уиндибенк, подобной жестокости, гнусности и подлости мне еще не приходилось встречать. Теперь я расскажу вам, как все было, а вы поправите меня, если я в чем-то ошибусь.

Мужчина поник, голова его низко склонилась на грудь. С видом совершенно раздавленного человека он лишь слегка качнул головой. Холмс, не вынимая рук из карманов, уселся в кресло, водрузил ноги на угол каминной решетки и начал говорить, обращаясь скорее к самому себе, чем к нам.

– Мужчина женится на женщине намного старше себя ради денег, – сказал он. – Кроме того, пока с ними живет дочь этой женщины, он с удовольствием пользуется и ее доходами. Для людей с их положением капитал дочери представляет собой лакомый кусок, и ему бы не хотелось его лишиться. Стоило попробовать сохранить его. Дочь – девушка добрая и относится к отчиму, в общем, с симпатией, но она мила, сердце ее жаждет любви, поэтому ясно, что при ее достоинствах и деньгах она недолго останется одинокой. Понятно, что брак падчерицы означает для отчима потерю ста фунтов годового дохода. Что делает отчим? Естественно, самое очевидное: старается не выпускать ее из дома и запрещает встречаться с молодыми людьми одного с ней возраста. Но скоро ему становится понятно, что так вечно продолжаться не может. Она начинает сопротивляться, заявляет о своих правах и наконец сообщает о своем твердом решении вопреки запрету пойти на какой-то бал. А что же ее хитроумный отчим? В голову ему приходит идея, которая делает больше чести его уму, нежели сердцу. Заручившись одобрением и поддержкой жены, он гримируется, прикрывает свои ясные глаза темными очками, приклеивает фальшивые усы и густые бакенбарды, голос превращает во вкрадчивый шепот и, помня о близорукости девушки, отправляется на тот самый бал под именем Госмера Эйнджела, где и знакомится с ней, тем самым ограждая ее от других мужчин.

– Сначала это была просто шутка, – прохрипел наш посетитель. – Мы не думали, что она так увлечется.

– Весьма в этом сомневаюсь. Но, как бы то ни было, юная леди действительно очень увлеклась. Полагая, что отчим находится во Франции, она не могла заподозрить обман. Конечно, ей польстило внимание джентльмена, тем более что мать ее всячески поддерживала. Потом мистер Эйнджел начинает искать встречи с ней, поскольку ясно, что именно так в действительности повел бы себя в данной ситуации любой мужчина. Они ходят на свидания, следует помолвка, необходимая лишь для того, чтобы сердце девушки уже никогда не было бы отдано какому-нибудь другому мужчине. Но обман не может длиться вечно. Мнимые поездки во Францию доставляют массу хлопот. Становится ясно, что все это дело нужно закончить неким драматическим способом, чтобы произвести неизгладимое впечатление на девушку и заставить ее хотя бы на время не думать об ухаживаниях других молодых людей. Отсюда и клятвы на Библии, и предчувствие беды в день свадьбы. Джеймсу Уиндибенку нужно было накрепко связать мисс Сазерленд с Госмером Эйнджелом и в то же время сделать так, чтобы ей ничего не было бы известно о его судьбе. Он считал, что это как минимум лет на десять избавит ее от бракосочетания. Итак, он отправляет ее в церковь, и, поскольку дальше этого зайти не может, благополучно исчезает при помощи старого трюка: заходит в карету через одну дверь и тут же выходит через другую. Я думаю, все обстояло именно так, мистер Уиндибенк?

Пока Холмс говорил, наш посетитель успел прийти в себя, к нему вернулась самоуверенность. Он встал, на его бледном лице появилась холодная усмешка.

– Может быть, так, а может, и нет, мистер Холмс, – бросил он. – Но, если уж вы такой умник, вам должно быть известно, что сейчас вы нарушаете закон, а не я. Я не совершил никакого преступления, а вот вас за то, что вы заперли меня здесь, можно обвинить в нападении и незаконном лишении свободы.

– Вы правы, закон не может вас покарать, – сказал Холмс, отпирая и распахивая настежь дверь. – Но в этом мире еще не было человека, который заслуживал бы наказания больше, чем вы. Если бы у этой девушки был брат или друг, ему бы следовало взять хлыст и отстегать вас хорошенько. Клянусь Богом, – начал закипать он, видя ухмылку на лице наглеца, – это не входит в мои обязанности перед клиентом, но у меня под рукой как раз есть охотничья плеть, и я, пожалуй, воспользуюсь ею…

Он сделал два быстрых шага в сторону висевшего на стене кнута, но, прежде чем он успел снять его, с лестницы донеслась торопливая дробь шагов, хлопнула тяжелая дверь в прихожей, и мы увидели в окно, как мистер Джеймс Уиндибенк со всех ног несется по улице прочь от нашего дома.

– Видали храбреца? – засмеялся Холмс, снова усаживаясь в кресло. – А ведь он на этом не остановится. Постепенно этот мерзавец дойдет до настоящих преступлений и сделает что-нибудь такое, за что будет отправлен на виселицу. Да, это дело не было лишено определенного интереса.

– Если честно, я не совсем понимаю, как вы обо всем догадались, – признался я.

– Ну, с самого начала, конечно же, было понятно, что столь странное поведение мистера Госмера Эйнджела должно было иметь какое-то основание. Кроме того, очевидным было и то, что единственный человек, которому действительно выгодно его исчезновение, – отчим нашей клиентки. Тот факт, что эти двое мужчин никогда не встречались и появлялись по очереди, тоже много о чем говорил. Да и темные очки, и необычный голос вместе с пышными бакенбардами и усами наводили на мысль о гриме. Мои подозрения подтвердились, когда я увидел напечатанную на машинке подпись в письмах. Это могло означать только одно: его почерк был настолько ей знаком, что она узнала бы его даже по одному-двум словам. Как видите, все эти отдельно взятые факты вместе с множеством других наблюдений указывали в одном направлении.

– Но вам же нужно было как-то проверить свои выводы?

– Поняв, как обстоит дело, найти нужные доказательства было несложно. Я знаю, в какой организации работает этот человек. Я послал им его описание из газеты, устранив все, что могло быть частью маскировки – бакенбарды, очки, голос, – и попросил сообщить мне, работает ли у них коммивояжером такой человек. К тому времени я уже изучил особенности машинки, на которой были напечатаны письма. Я послал еще одно письмо, на этот раз самомý интересующему меня человеку по его рабочему адресу, попросив встретиться. Как я и ожидал, его ответ был тоже напечатан на машинке, причем обладающей теми же мелкими, но характерными дефектами. Вместе с его ответом пришло и письмо от «Вестхауз и Марбэнк» на Фенчерч-стрит, в котором меня извещали, что данное описание полностью соответствует одному из их работников – Джеймсу Уиндибенку. Voilà tout[7]!

– А как же мисс Сазерленд?

– Если я расскажу ей всю правду, она не поверит. Помните старинную персидскую поговорку: «Отнимать у тигрицы тигренка так же опасно, как лишать женщину ее заблуждений». У Хафиза{36} не меньше здравого смысла, чем у Горация, и столько же знания мира.

Дело IV. Тайна Боскомской долины

Однажды утром, когда мы с женой завтракали, горничная внесла телеграмму от Шерлока Холмса. Вот что в ней говорилось:

«Располагаете парой свободных дней? Только что был вызван на запад Англии в связи с трагедией в Боскомской долине. Буду рад, если составите компанию. Обещаю изумительный воздух и природу. Поезд с Паддингтона в 11:15».

– Что скажешь, дорогой? – спросила жена. – Поедешь?

– Даже не знаю. У меня сейчас очень много пациентов.

– Анструзер тебя подменит. Ты в последнее время какой-то бледный. По-моему, смена обстановки пойдет тебе на пользу, к тому же тебя всегда так интересуют дела мистера Шерлока Холмса.

– Не интересоваться его делами было бы черной неблагодарностью, если вспомнить, что я обрел благодаря одному из них, – ответил я. – Но если ехать, собираться нужно прямо сейчас, до поезда всего полчаса.

Жизнь в военном лагере в Афганистане по меньшей мере научила меня в случае надобности тратить на сборы не больше нескольких минут и в дороге обходиться только самым необходимым. Поэтому на вокзал я приехал даже раньше обозначенного времени. Холмса я увидел сразу. Он расхаживал по платформе, и его длинный серый дорожный плащ и облегающая суконная шапочка делали его высокую худую фигуру еще более худой и высокой.

– Как хорошо, что вы пришли, Ватсон! – воскликнул он. – Для меня очень важно иметь рядом человека, на которого можно положиться. От местной помощи всегда мало проку, они либо вообще не в состоянии помочь, либо делают только хуже. Подержите два угловых места в вагоне, а я пойду за билетами.

В купе мы ехали вдвоем среди огромного вороха газет, которые принес Холмс. Их чтением он и был занят до самого Рединга{37}, отвлекаясь только на то, чтобы сделать кое-какие записи или о чем-то поразмышлять. Но потом он совершенно неожиданно свернул их в гигантский шар и бросил его на полку.

– Вы что-нибудь слышали об этом деле? – спросил он меня.

– Ни слова. Я и газет не читал уже несколько дней.

– В лондонской прессе пока ничего толкового и не пишут. Я вот просматривал свежие газеты, чтобы найти подробности, и, судя по тому, что я вычитал, это происшествие – одно из тех простых дел, которые чрезвычайно трудно разгадывать.

– Звучит несколько парадоксально.

– Тем не менее это истинная правда. Необычность сама по себе является ключом к разгадке. Чем зауряднее и обычнее дело, тем сложнее доводить его до ума. В данном случае очень серьезное подозрение упало на сына убитого.

– Значит, речь идет об убийстве?

– По крайней мере, так считают, но я, пока сам все не увижу, не буду ничего решать. В нескольких словах я вам опишу положение вещей, каким оно мне представляется.

Боскомская долина – это небольшая деревенская местность недалеко от Росса в Хирфордшире. Самый крупный землевладелец в тех местах – мистер Джон Тэнер. Он какое-то время жил в Австралии, разбогател там и несколько лет назад вернулся в Англию. Одну из его ферм, а именно Хазерлей, арендовал некий мистер Чарльз Мак-Карти, тоже живший в Австралии. Эти двое познакомились еще в колониях, поэтому нет ничего удивительного в том, что, перебравшись в Англию, они держались поближе друг к другу. Тэнер был намного богаче, поэтому выходило, что Мак-Карти как бы жил при нем, тем не менее общались они на равных и их часто видели вместе. У Мак-Карти был восемнадцатилетний сын, а у Тэнера – дочь того же возраста. Оба старика были вдовцами. Они держались в стороне от соседей-англичан и вели замкнутый образ жизни, хотя оба Мак-Карти часто посещали скачки по соседству. Мак-Карти держал двух слуг, мужчину и девушку, а у Тэнера был целый штат прислуги, человек шесть. Это то, что мне известно о семьях. Теперь о самом деле.

Третьего июня, то есть в прошлый понедельник, около трех часов дня Мак-Карти вышел из Хазерлей и направился пешком к Боском-пул – небольшому озеру, образованному разлившимся ручьем, который протекал через всю Боскомскую долину. Когда утром с одним из своих слуг Мак-Карти ездил в Росс, он говорил, что ему нужно поторопиться, поскольку в три часа ему предстоит какая-то важная встреча. После этой встречи его не видели.

От фермы Хазерлей до озера четверть мили, и два человека встретили Мак-Карти, когда он направлялся на встречу. Одна – старуха, имя которой не упоминается, второй – Вильям Краудэр, егерь мистера Тэнера. Оба свидетеля показали, что Мак-Карти шел один. Егерь сообщил, что через несколько минут после встречи с мистером Мак-Карти он увидел его сына, мистера Джеймса Мак-Карти, который шел по той же дороге с ружьем в руках. Краудэр утверждает, что, когда он его увидел, старший Мак-Карти еще не скрылся из виду, поэтому сын наверняка шел следом за отцом. Больше об этой встрече он не думал, пока в вечерней газете не прочитал о трагедии.

Обоих Мак-Карти видели и после того, как их повстречал егерь Вильям Краудэр. Боском-пул находится посреди густого леса, озеро почти идеально круглое, берег его зарос невысокой травой и камышом. Недалеко от озера в лесу собирала цветы Пэшенс Морзан, четырнадцатилетняя дочь лесника. Она утверждает, что видела у озера обоих Мак-Карти рядом, они о чем-то ожесточенно спорили, и мистер Мак-Карти старший не стеснялся в выражениях в адрес своего сына. Она видела, что сын занес руку, как будто собираясь ударить отца, но их ссора так напугала девочку, что она убежала и дома рассказала матери, что двое Мак-Карти ругаются у озера и, похоже, дело дойдет до драки. Не успела она закончить свой рассказ, как к сторожке прибежал младший мистер Мак-Карти, сообщил, что нашел в лесу мертвого отца, и попросил лесника помочь ему. Он был очень возбужден, ни ружья, ни шляпы у него не было, его правая кисть и рукав были в крови. Последовав за ним, они увидели труп, лежавший на траве у самой воды. На его голове были явственно видны следы множества сильных ударов, нанесенных тяжелым тупым предметом. Это мог быть приклад ружья его сына, которое валялось в траве в нескольких шагах от тела. Это дало повод тут же задержать молодого человека. Во вторник во время дознания ему выдвинули обвинение в предумышленном убийстве, в среду он предстал перед мировым судьей Росса, который отложил дело до следующей выездной сессии суда присяжных. Вот основные факты, известные коронеру{38} и полиции.

– Но тут же все ясно как Божий день! – воскликнул я. – Ведь косвенные доказательства однозначно указывают на убийцу.

– Косвенные доказательства – штука хитрая, – задумчиво произнес Холмс. – Они могут ясно указывать на что-то одно, но, стоит лишь немного изменить собственную точку зрения, и они сразу начинают указывать на нечто совершенно другое. Однако нужно признать, что в этом случае дела молодого человека действительно плохи, и скорее всего он действительно является преступником. Однако есть и такие, кто считает его невиновным, среди них и мисс Тэнер, дочь местного землевладельца. Чтобы провести независимое расследование, она пригласила Лестрейда, вы, возможно, помните его в связи с «Этюдом в багровых тонах». Но Лестрейд ничем помочь им не смог и перенаправил дело мне, в результате чего двое джентльменов среднего возраста со скоростью пятьдесят миль в час несутся на запад страны вместо того, чтобы спокойно отдыхать после завтрака у себя дома.

– Боюсь, что в этом деле все настолько очевидно, что за него не стоило и браться, ни славы, ни денег оно вам не принесет, – заметил я.

– Нет ничего обманчивее очевидных фактов, – рассмеялся он. – К тому же, может быть, мы натолкнемся на какие-нибудь другие очевидные факты, которые не были так уж очевидны для мистера Лестрейда. Вы же слишком хорошо меня знаете и не думаете же, будто я буду заниматься каким-то делом только ради того, чтобы доказать Лестрейду, что я владею такими приемами, которые он не то что применить – даже понять не в состоянии. Вот, для примера, глядя на вас, я могу с уверенностью сказать, что в вашей спальне окно находится с правой стороны, но мистер Лестрейд не заметил бы даже такого очевидного факта.

– Но как вам удалось…

– Дорогой друг, я вас прекрасно знаю. Знаю и вашу армейскую аккуратность. Вы бреетесь каждое утро, и в это время года делаете это при свете солнца. Но, поскольку ваша левая щека выбрита хуже правой, а под левым ухом и вовсе неаккуратно, вывод о том, что свет падает на вас с правой стороны, напрашивается сам собой. Я не представляю, чтобы такой человек, как вы, удовлетворился бы подобным бритьем, если бы все лицо было освещено равномерно. Все это я говорю лишь затем, чтобы привести пример построения выводов на основании наблюдений. Это то, что у меня получается лучше, чем у других. Возможно, это мое качество пригодится в предстоящем нам расследовании. На дознании всплыли кое-какие факты, которые следует изучить повнимательнее.

– Какие именно?

– Если я правильно понимаю, младшего Мак-Карти арестовали не сразу, а только после того, как он вернулся на ферму в Хазерлей. Когда полицейский инспектор объявил ему, что его берут под стражу, он заметил, что это его не удивляет и что другого он и не заслуживает. Эти слова лишили следственную комиссию последних сомнений в его виновности.

– Но это же прямое признание! – воскликнул я.

– Нет, потому что после этого он заявил, что невиновен.

– Судя по тому, что мы знаем, я бы не стал верить подобному заявлению.

– Напротив, – возразил Холмс. – Мне эти его слова кажутся главным доводом в его пользу. Не знаю, насколько он невиновен, но он не может быть настолько глуп, чтобы не понимать, что все обстоятельства складываются против него. Вот если бы он удивился, когда его пришли арестовывать, или стал бы протестовать и возмущаться, это бы у меня вызвало подозрение, поскольку подобное поведение в данных обстоятельствах выглядело бы очень неестественно, хотя именно так повел бы себя человек, желающий себя выгородить. То, что он безоговорочно принял действительность, говорит либо о его невиновности, либо о том, что это человек со стальными нервами. Его замечание по поводу того, что он заслужил наказания, тоже можно понять, если вспомнить, что в тот день, когда был убит его отец, он настолько забыл о своем сыновнем долге, что позволил себе ругаться с ним и даже, судя по чрезвычайно важным показаниям девочки, замахнулся на него. Подобное раскаяние и самобичевание скорее говорят о наличии у этого человека совести, чем о том, что она запятнана.

Я покачал головой.

– Немало людей было отправлено на виселицу на основании куда меньшего количества улик, – заметил я.

– Это так. И многие из них были невиновны.

– А что говорит сам молодой человек?

– Боюсь, ничего такого, что могло бы вселить надежду в тех, кто считает его невиновным. Хотя в его рассказе и есть парочка зацепок. Вы можете сами об этом прочитать.

Он выудил из вороха хирфорширскую газету, открыл нужную страницу и показал мне абзац, в котором несчастный юноша сам рассказывал о том, что произошло в тот день в лесу. Я уселся в угол купе и очень внимательно прочитал статью. В ней говорилось:

«Был допрошен и мистер Джеймс Мак-Карти, единственный сын покойного, он дал следующие показания:

– Я на три дня ездил в Бристоль и вернулся только в понедельник утром, третьего числа. Когда я приехал, отца дома не было, и горничная сказала мне, что он с Джоном Коббом, нашим конюхом, уехал в Росс. Вскоре я услышал во дворе шум колес его двуколки и, выглянув в окно, увидел, как он выпрыгнул и быстро куда-то пошел, куда именно, я не знал. После этого я взял ружье и направился к озеру, собираясь поохотиться на кроликов на дальнем берегу. По пути я встретил Вильяма Краудэра, егеря, как он и рассказал следователю. Только он ошибается, думая, что я шел за отцом. Я понятия не имел, что он идет впереди меня. Ярдах в ста от озера я услышал крик «Кууии!», наш с отцом обычный сигнал, поэтому ускорил шаг и увидел его на берегу. Заметив меня, он, похоже, сильно удивился и довольно грубо спросил, что я там делаю. Я тоже вспылил, и мы начали все больше ругаться, дело чуть не дошло до рукоприкладства – у отца был очень вспыльчивый характер. Видя, что он распаляется все сильнее и сильнее, я развернулся и ушел, но не успел пройти и полторы сотни ярдов, как сзади услышал ужасный крик. Естественно, я бегом бросился обратно. Отец лежал на земле, вся голова у него была разбита. Я отбросил ружье и приподнял его, но он почти сразу умер. Несколько минут я просидел рядом с ним на коленях, потом встал и пошел к леснику мистера Тэнера, чья сторожка ближе всех к тому месту, чтобы попросить помощи. Когда я разговаривал с отцом, никого рядом не было, и что с ним случилось, я не знаю. Соседи его недолюбливали за крутой нрав и неприветливость, но, насколько мне известно, врагов у него не было. Больше мне нечего добавить.

Следователь:

– Отец перед смертью вам что-нибудь сказал?

Свидетель:

– Пробормотал несколько слов, но я ничего не понял. Разобрал только одно слово: «крыса».

Следователь:

– Что, по-вашему, он хотел сказать?

Свидетель:

– Понятия не имею, по-моему, он бредил.

Следователь:

– Что было причиной вашей ссоры с отцом?

Свидетель:

– Я бы предпочел не отвечать на этот вопрос.

Следователь:

– Боюсь, что мне придется повторить его.

Свидетель:

– Я не могу вам этого сказать. Но уверяю, это никак не относится к тому, что произошло потом.

Следователь:

– Это будет решать суд. Думаю, вы понимаете, что во время следствия отказ отвечать будет истолкован не в вашу пользу.

Свидетель:

– Я все равно отказываюсь отвечать.

Следователь:

– Насколько я понимаю, крик «Кууии» был вашим с отцом условным сигналом.

Свидетель:

– Да.

Следователь:

– Тогда как вы объясняете, что отец ваш подал этот сигнал еще до того, как увидел вас, когда еще даже не знал, что вы вернулись из Бристоля?

Свидетель (сильно смутившись):

– Не знаю.

Присяжный заседатель:

– А когда вы прибежали на крики отца и обнаружили его умирающим, вы не заметили ничего такого, что могло бы вызвать у вас подозрение?

Свидетель:

– Ничего определенного.

Следователь:

– Что вы имеете в виду?

Свидетель:

– Я был так возбужден и взволнован, когда выбежал к озеру, что не думал ни о чем, кроме отца. Но мне смутно вспоминается, что, когда я подбегал к нему, мне показалось, что слева от меня на земле что-то лежит. Что-то серое. Может быть, пальто или какой-то плед. Когда я поднялся, его уже не было.

– Вы хотите сказать, что этот предмет исчез до того, как вы отправились за помощью?

– Да, его там уже не было.

– И что это было, вы точно сказать не можете?

– Нет, я просто увидел что-то темное.

– Как далеко от тела лежал этот предмет?

– Ярдах в десяти, может, чуть больше.

– А сколько от него было до леса?

– Примерно столько же.

– Значит, этот предмет забрали, когда вы находились от него всего в десяти ярдах?

– Да, но я стоял спиной к нему.

На этом допрос свидетеля был закончен».

Дочитав колонку, я сказал:

– Похоже, следователь в конце допроса уже довольно жестко разговаривал с молодым Мак-Карти. Ведь действительно довольно странный рассказ получается: отец подал ему сигнал еще до того, как его увидел; о чем они с отцом разговаривали, он рассказывать отказывается; а эти непонятные последние слова умирающего? Все это очень подозрительно и говорит не в пользу сына.

Холмс усмехнулся и вытянулся на мягком сиденье.

– И вы, и следователь слишком много внимания уделяете поиску слабых мест в рассказе этого молодого человека. Разве вы не замечаете, что одновременно наделяете его и слишком развитым воображением, и слишком ограниченным? Ограниченным – потому, что он не сумел придумать какую-нибудь более-менее правдоподобную причину ссоры с отцом, которая могла бы хоть как-то настроить следователей в его пользу. Развитым – потому что ему в голову пришло вложить в уста умирающего совершенно неуместное упоминание крысы и придумать вдобавок какую-то исчезнувшую одежду. Нет, сэр, я склонен думать, что все сказанное этим юношей – правда. Посмотрим, к чему нас приведет эта гипотеза. А пока – у меня с собой карманное издание Петрарки{39}, и я больше не намерен обсуждать это дело до тех пор, пока мы не окажемся на месте. Обедаем мы в Суиндоне{40}, до него еще двадцать минут езды.

Было уже почти четыре часа, когда мы, проехав прекрасную Страудскую долину и широкий, сверкающий на солнце Северн{41}, оказались в небольшом уютном городке Росс. На платформе нас ждал тощий, чем-то напоминающий хорька мужчина с хитрыми глазками и цепким взглядом. Хоть он и был в песочном пыльнике и кожаных гетрах, я без труда узнал Лестрейда, инспектора Скотленд-Ярда. Вместе с ним мы отправились в отель «Хирфорд-Армз», где для нас был забронирован номер.

– Я уже заказал коляску, – сказал Лестрейд, когда мы сели выпить чаю. – Знаю я вашу непоседливость, вы же не успокоитесь, пока не увидите место преступления собственными глазами.

– Спасибо, это очень мило с вашей стороны, – кивнул Холмс. – Все зависит от давления.

Лестрейд удивленно уставился на моего друга.

– Что-то я вас не понимаю, – проговорил он.

– Что там на барометре? Двадцать девять, понятно. Ветра нет, на небе ни облачка. Я прихватил с собой сигареты и хотел бы их выкурить, к тому же диван мне кажется намного соблазнительнее жесткой и неудобной койки в каком-нибудь деревенском постоялом дворе. Не думаю, что сегодня вечером мне захочется куда-то ехать.

Лестрейд понимающе улыбнулся.

– Вы уже наверняка прочитали все, что пишут в газетах об этом происшествии, и сделали свои выводы, – сказал он. – В этом деле все ясно как день, и чем дальше, тем яснее становится. Но разве можно отказать в просьбе леди, тем более такой очаровательной. Она где-то о вас услышала, и ей непременно захотелось узнать, что вы обо всем этом думаете, хоть я и твердил ей сто раз, что вы не сможете сделать ничего такого, чего уже не сделал я сам. О, смотрите-ка! А вот и ее коляска.

Едва он успел произнести последние слова, как в комнату вбежала одна из самых очаровательных девушек, каких мне когда-либо приходилось встречать. Ее фиалковые глаза сверкали, губы были приоткрыты, щеки раскраснелись – все говорило о крайней степени волнения.

– О мистер Шерлок Холмс! – воскликнула она, переведя взгляд с меня на Холмса. Женская интуиция подсказала ей, к кому следует обращаться. – Я так рада, что вы приехали. Я специально примчалась, чтобы встретиться с вами. Я знаю, что Джеймс не делал этого. Я знаю это наверняка и хочу, чтобы и вы это знали, когда начнете расследование. Не сомневайтесь ни на секунду. Мы с ним знакомы с самого детства, и я знаю все его недостатки как никто другой. Поверьте, у него такое доброе сердце, что он и мухи не обидит. Для всех, кто его знает, подобное обвинение просто нелепо.

– Я надеюсь, что мы установим истину, мисс Тэнер, – сказал Шерлок Холмс. – Можете мне поверить, я сделаю все, что в моих силах.

– Но вы же читали отчеты. У вас сложилось какое-то мнение? Разве вы не видите, что здесь что-то не сходится, не состыковывается? Вы сами допускаете, что он невиновен?

– Я думаю, что это очень вероятно.

– Вот! – обрадовалась она и, гордо подняв голову, посмотрела на Лестрейда. – Вы слышали? Надежда еще есть.

Лестрейд пожал плечами.

– Боюсь, мой коллега несколько поспешил с выводами, – сказал он.

– Но он прав! О, я уверена, что он прав! Джеймс этого не делал. А про ссору с отцом не захотел рассказывать, потому что они поссорились из-за меня.

– Какое отношение имели к этому вы? – спросил Холмс.

– Сейчас не время что-либо скрывать. Джеймс с отцом часто из-за меня ссорились. Мистер Мак-Карти очень хотел, чтобы мы поженились, но мы с Джеймсом любили друг друга как брат и сестра. Конечно, он еще молод, мало что видел в жизни, и… и… ну, в общем, не хотел пока ничего такого. Поэтому и возникали ссоры, и тогда, я в этом уверена, они тоже поругались из-за этого.

– А ваш отец? – спросил Холмс. – Он тоже хотел, чтобы вы поженились?

– Нет, он был против. Кроме мистера Мак-Карти, никто на этом не настаивал. – Ее чистое, юное лицо на миг покрылось краской смущения, когда Шерлок Холмс бросил на нее проницательный взгляд.

– Благодарю вас за эти сведения, – сказал он. – Если я заеду к вам завтра, я смогу повидаться с вашим отцом?

– Боюсь, доктор не разрешит.

– Доктор?

– Да, а разве вы не слышали? Бедный отец уже несколько лет болеет, но эта трагедия сломила его окончательно. Он слег, и доктор Уиллоуз говорит, что его нервная система расшатана до предела. Мистер Мак-Карти был единственным человеком, которого папа знал еще по Виктории{42}.

– Ха! По Виктории! Это важно.

– Да, они познакомились на приисках.

– Вот именно, на золотых приисках, где, насколько я понимаю, мистер Тэнер и заработал свои капиталы.

– Ну да, разумеется.

– Благодарю вас, мисс Тэнер. Вы мне очень помогли.

– Прошу вас, если завтра появятся какие-нибудь новости, сообщите мне. Вы же наверняка пойдете в тюрьму, чтобы поговорить с Джеймсом, мистер Холмс, умоляю вас, передайте ему: я знаю, что он этого не делал.

– Передам, мисс Тэнер.

– Мне нужно идти, папа очень плох, он очень переживает, когда я надолго его покидаю. До свидания, и да поможет вам Бог. – Она бросилась из комнаты так же порывисто, как совсем недавно вошла в нее, и мы услышали стук колес ее коляски, которая поехала вниз по улице.

– Знаете, Холмс, мне за вас стыдно, – выждав минуту, с укором проговорил Лестрейд. – Зачем давать девушке надежду, если потом все равно придется ее разочаровывать? Я не такой уж чувствительный человек, но, по-моему, это жестоко.

– Я думаю, что мне удастся найти способ снять обвинение с Джеймса Мак-Карти, – сказал Холмс. – У вас есть разрешение на посещение его в тюрьме?

– Да, но только для вас и для меня.

– Хорошо, тогда я, пожалуй, изменю свое решение по поводу сегодняшней поездки. Мы еще успеваем на поезд в Хирфорд, чтобы повидаться с ним?

– Вполне.

– Тогда едем. Ватсон, извините, что я вас бросаю, но меня не будет всего пару часов.

Я проводил их до станции, потом погулял по улочкам этого славного городка и наконец вернулся в гостиницу, где улегся на диван и попытался занять свое внимание найденным тут же, в номере, дешевым французским романом. Сюжет его по сравнению с той глубокой тайной, в которую мы были погружены, казался настолько слабым, и мысли мои так часто возвращались из мира писательских выдумок в реальный мир фактов, что вскоре я швырнул книжку через всю комнату и погрузился в раздумья над событиями сегодняшнего дня. Предположим, рассказ этого несчастного юноши – правда, тогда какая дьявольщина, какая совершенно непредсказуемая и невообразимая беда могла случиться в тот промежуток времени, когда он отошел от отца, а потом прибежал на его крики обратно к озеру? Старшему Мак-Карти пришлось столкнуться с какой-то ужасной и беспощадной силой. Что же это могло быть? Возможно, характер полученных им травм натолкнет меня как медика на какие-либо выводы? Я дернул шнурок звонка и попросил принести мне еженедельную местную газету с подробным отчетом о проведенном дознании. В заключении медика, проводившего осмотр тела, говорилось, что задняя треть теменной кости и левая половина затылочной раздроблены сильным ударом тупого предмета. Я пощупал это место у себя на голове. Такой удар мог быть нанесен только сзади. Это говорило в пользу обвиняемого, поскольку, по свидетельским показаниям, во время спора с отцом они стояли друг к другу лицом. Хотя это ничего и не доказывает, поскольку перед ударом отец мог отвернуться. Все равно нужно будет обратить на это внимание Холмса. А непонятное упоминание о крысе? Что это значит? Наверняка это не предсмертный бред. Человек, умирающий от сокрушительного удара по голове, обычно не бредит. Нет, скорее он пытался сказать, что с ним произошло. Что же именно? Я изо всех сил напряг мозг в надежде придумать хоть какое-нибудь объяснение. А серая одежда, замеченная молодым Мак-Карти? Если он ее не придумал, то, скорее всего, это убийца уронил что-то из своей одежды, очевидно, пальто, когда бежал с места преступления, после чего не побоялся вернуться, чтобы забрать его в ту минуту, когда сын жертвы сидел, склонившись над телом отца, в каких-нибудь десяти ярдах от него. Все это дело было буквально соткано из загадок и совершенно невероятных и необъяснимых событий. Неудивительно, что Лестрейд так отнесся к нему, и все же я был настолько уверен в проницательности Шерлока Холмса, что не терял надежду, ведь каждый вновь открытый факт только усиливал его убежденность в невиновности молодого Мак-Карти.

Уже вечерело, когда вернулся Шерлок Холмс. Он был один, поскольку Лестрейд остался в Хирфорде.

– Барометр все еще не падает, – заметил мой друг, усаживаясь в кресло. – Крайне важно, чтобы не пошел дождь, пока мы не осмотрим место преступления. Но с другой стороны, за такую работу нужно браться отдохнувшим и полным сил, поскольку она требует предельной концентрации внимания, так что мне после столь длительного путешествия сначала следует хорошенько отдохнуть. Я встречался с юным Мак-Карти.

– И что вы узнали?

– Ничего.

– Он не рассказал ничего нового?

– Ни слова. Поначалу мне казалось, что он знает, кто убийца, и прикрывает его или ее, но теперь я полностью уверен, что он в таком же неведении, как и все остальные. Он не так уж сообразителен, но это вполне приятный и, надо полагать, добрый молодой человек.

– Однако вкусов его я не одобряю, – заметил я, – если он действительно противится браку с такой очаровательной девушкой, как мисс Тэнер.

– О, за этим скрывается печальная история. Он отчаянно, безумно влюблен в нее, но два года назад, когда он был совсем юн, однако с ней знаком еще не был (она пять лет провела в пансионе), этот глупец, представьте себе, попался в цепкие лапы некой барменши из Бристоля и тайно на ней женился. Об этом никто не знает, но вы, наверное, догадываетесь, как для него невыносимо не делать того, за что он готов отдать полжизни, но что, как он понимает, совершенно невозможно. Безумие, порожденное безысходностью, и заставило его поднять руку во время последнего разговора с отцом, когда тот в очередной раз уговаривал его сделать предложение мисс Тэнер. Юноша не имеет собственных доходов, а отец, человек очень жесткий, если бы узнал правду, просто выгнал бы его из дому. Последние три дня он провел в Бристоле у своей жены-барменши, но отец не знал, куда он ездил. Заметьте это обстоятельство. Это важно. Но нет худа без добра: барменша, узнав из газет, в какую переделку он попал и что ему грозит виселица, тут же его бросила и сообщила в письме, что у нее уже имеется другой законный супруг на Бермудской верфи, поэтому их ничего не связывает. Думается мне, эта новость искупила все страдания юного Мак-Карти.

– Но если он невиновен, кто же это сделал?

– В самом деле, кто? Я обращу ваше внимание на два обстоятельства. Первое: убитый должен был с кем-то встретиться, и этот кто-то не его сын, поскольку сын тогда был в отъезде и когда должен был вернуться, старший Мак-Карти не знал. Второе: по свидетельским показаниям, убитый кричал «Кууии!», хотя еще не знал, что его сын вернулся. Это два самых важных обстоятельства для понимания дела. А теперь, если вы не против, давайте поговорим о Джордже Мередите{43} и оставим остальные мелочи до завтра.

Как Холмс и предвидел, дождь так и не пошел, утро выдалось ясным и безоблачным. В девять часов за нами на экипаже заехал Лестрейд, и мы направились к ферме Хазерлей и озеру Боском-пул.

– Утром до меня дошли серьезные новости, – заметил по дороге Лестрейд. – Мистеру Тэнеру стало хуже, его врач говорит, что нет надежды.

– Он, должно быть, очень стар? – спросил Холмс.

– Ему около шестидесяти, но жизнь за границей подорвала его здоровье, он давно болеет. Эта история сломила его окончательно. Он много лет дружил с Мак-Карти и, могу добавить, покровительствовал ему – я выяснил, что ферму Хазерлей он отдал ему бесплатно.

– В самом деле? Это интересно, – воскликнул Холмс.

– Да-да. Он и во многом другом ему помогал. Здесь все говорят, сколько добра он сделал Мак-Карти.

– Вот как! А вам не кажется несколько подозрительным, что этот Мак-Карти, человек, судя по всему, далеко не богатый, к тому же стольким обязанный Тэнеру, тем не менее открыто говорил о браке своего сына с его дочерью, наследницей всего состояния, причем вел себя так, словно вопрос этот уже решен и осталось только сделать официальное предложение? Это кажется тем более удивительным, что старший Тэнер был против. Об этом нам известно со слов его дочери. Это вас не наводит ни на какие логические выводы?

– Знаем мы ваши логические выводы и умозаключения, – усмехнулся Лестрейд и подмигнул мне. – Понимаете, Холмс, после всяких там теорий и фантазий трудно сосредоточивать внимание на фактах.

– Вы правы, – ничуть не смутился Холмс. – Вам это действительно трудно.

– И все же у меня есть один факт, который вы никак не можете осознать, – с некоторым раздражением сказал Лестрейд.

– А именно?

– А именно то, что Мак-Карти старший погиб от рук Мак-Карти младшего, и все остальные теории – ерунда несусветная.

– Что ж, по крайней мере несусветная ерунда лучше полного отсутствия света, – рассмеялся Холмс. – Однако, если я не ошибаюсь, слева показалась Хазерлей.

– Да, это она.

Вскоре мы уже могли хорошо рассмотреть ферму. Это было вытянутое двухэтажное строение с шиферной крышей и двумя огромными желтыми кляксами лишайника на серых стенах. Задернутые шторы, трубы, из которых не шел дым, придавали этому симпатичному дому строгий вид, словно ужас случившегося все еще довлел над ним. Мы на какое-то время задержались у двери, пока Холмс рассматривал принесенные горничной по его просьбе ботинки, в которых был ее хозяин, когда его убили, а также обувь его сына, хотя и не ту, что он надевал в тот день. Произведя семь-восемь различных замеров, Холмс попросил, чтобы его провели во двор. Оттуда мы все отправились по извилистой тропинке, ведущей к Боскомскому озеру.

Почуяв горячий след, Шерлок Холмс преобразился. Люди, знавшие моего друга как спокойного мыслителя и логика с Бейкер-стрит, сейчас не узнали бы его. Лицо его то озарялось, то на него наползали тучи. Черные брови, из-под которых сверкали холодные, как сталь, глаза, напряженно сдвинулись к переносице. Когда он пригнул голову, устремив взор вниз в поисках следов и малейших отметин, его губы плотно сжались, а на длинной жилистой шее выступили толстые, как жгуты, вены. Ноздри его раздувались, словно у хищного зверя, преследующего добычу, он был так поглощен своим занятием, что либо вообще не слышал обращенных к нему вопросов или замечаний, либо нетерпеливо бросал в ответ что-то быстрое и раздраженное. Стремительно и молчаливо он прошел по тропинке, ведущей через луга и лес, к Боскомскому озеру. Земля сырая и вязкая, как и во всем районе, была испещрена множеством следов как на тропинке, так и на поросшем невысокой травой берегу. Холмс то ускорял шаг, то вдруг останавливался, как вкопанный, один раз довольно далеко углубился в луг. Мы с Лестрейдом всюду следовали за ним, инспектор наблюдал за его работой с безразличным, даже презрительным видом, а я с огромным интересом, поскольку знал, что каждый шаг моего друга, каждое его движение было направлено на определенную цель.

Боском-пул, небольшое, шириною футов пятьдесят, заросшее камышом озеро, расположено на границе фермы Хазерлей и рощи, принадлежащей мистеру Тэнеру. Над деревьями, подходившими к противоположному от нас берегу, краснели остроконечные башенки дома богатого землевладельца. Со стороны Хазерлей лес сгущался, деревья от зарослей камыша на краю озера отделяла узкая, шагов в двадцать, полоса сочной травы. Лестрейд подвел нас к тому месту, на котором было обнаружено тело, но земля здесь была настолько пропитана влагой, что даже мне без труда удалось разглядеть углубление, оставленное падающим телом. По напряженному лицу и сузившимся глазам Холмса я понял, что на вытоптанной траве он видит и множество других отметин. Он торопливо походил вокруг, как гончая в поисках следа, после чего обратился к Лестрейду.

– Зачем вы подходили к озеру?

– Я пошарил по дну граблями. Думал, может, найду там какое-нибудь оружие или что-нибудь, относящееся к делу. Но как вам удалось…

– Стоп! У меня нет времени. Следы вашей чуть вывернутой внутрь левой ноги здесь повсюду. Только слепой их не заметил бы, и вон там они подходят к воде. Насколько все было бы проще, если бы я оказался на этом месте до того, как здесь все истоптали. Как будто стадо бизонов прошло по берегу. Вон там следы тех, кто пришел из сторожки лесника, они уничтожили все остальные отпечатки в радиусе шести-восьми футов вокруг места, где лежало тело. А это три отдельных цепочки отпечатков других ног… – Он достал увеличительное стекло из кармана плаща и улегся на траву, чтобы получше их рассмотреть, продолжая говорить, обращаясь скорее к самому себе, чем к нам. – Так, это следы младшего Мак-Карти. Два раза он шел, один раз быстро бежал – носки глубоко вдавлены, пяток почти не видно. С его показаниями это совпадает. Он побежал, когда увидел отца лежащим. Так, а вот следы его отца, он топтался на одном месте. А это что? Ясно, сын упирался прикладом ружья в землю, пока слушал отца. А это? Ха-ха! Надо же! Кто-то шел на цыпочках! На цыпочках! А носки квадратные. Очень необычные для ботинок носки. Приближаются, удаляются… и снова приближаются… Наверняка за плащом. Так, а откуда же он шел?

Он поднялся и стал ходить туда-сюда, то теряя, то вновь находя след. Мы шли за ним, пока не оказались у края леса в тени огромного бука, похоже, самого высокого дерева в округе. Холмс, не поднимая головы, приблизился к нему, обошел его, снова улегся на живот и радостно вскрикнул. Лежал он там долго, заглядывал под листья, переворачивал сухие ветки, собирал в бумажный конверт то, что мне показалось комочками пыли, и рассмотрел через увеличительное стекло не только землю, но даже и кору дерева там, куда смог дотянуться. Среди мха лежал камень с неровными краями, его он тоже внимательно осмотрел и подобрал. Потом по тропинке он углубился в лес и дошел до того места, где она выходила на большую дорогу, на которой все следы терялись.

– Это было чрезвычайно интересное занятие, – заметил он своим обычным спокойным голосом. – Вон тот серый домик справа, должно быть, сторожка лесника. Я, пожалуй, схожу туда и поговорю с Мораном. Может быть, оставлю какую-нибудь записку. После этого мы сможем вернуться в гостиницу и перекусить. Вы пока идите к кебу, я вас догоню.

Примерно через десять минут мы уже ехали в кебе обратно в Росс. Холмс держал в руках камень, подобранный в лесу.

– Это может заинтересовать вас, Лестрейд, – сказал он, протягивая его инспектору. – Это орудие убийства.

– Никаких следов не видно.

– Их там и нет.

– Откуда же вы это знаете?

– Под ним росла трава. Камень пролежал там всего несколько дней. Того места, откуда он был взят, я не нашел. Его форма соответствует нанесенным повреждениям.

– А убийца?

– Высокий мужчина, левша, хромает на правую ногу, носит охотничьи ботинки на толстой подошве и серый плащ, курит индийские сигары, пользуется мундштуком, имеет при себе тупой перочинный нож. Есть и другие приметы, но этих нам вполне хватит, чтобы его разыскать.

Лестрейд рассмеялся.

– Боюсь, что я до сих пор остаюсь скептиком, – сказал он. – Предположения, конечно, дело хорошее, но нам предстоит иметь дело с твердолобыми британскими присяжными.

– Ну что же, – невозмутимо проговорил Холмс. – Никто не запрещает вам пользоваться своими методами, я буду пользоваться своими. Сегодня днем я намереваюсь заняться делом, а вечером, скорее всего, вернусь поездом в Лондон.

– Оставив дело незаконченным?

– Нет, наоборот.

– Но как же загадка?

– Она уже разрешена.

– Так кто же преступник?

– Описанный мною джентльмен.

– Но кто это?

– Не сомневаюсь, что установить это не составит труда. Здесь живет не так много людей.

Лестрейд пожал плечами.

– Знаете, я практичный человек, – сказал он. – Я не могу ездить по всей округе и заходить в каждый дом в поисках левши с кривой ногой. Надо мной весь Скотленд-Ярд смеяться будет.

– Хорошо, – спокойно обронил Холмс. – Я предоставил вам шанс. Вот ваш дом. Всего доброго. Перед отъездом я вам черкну записку.

Высадив Лестрейда рядом с домом, в котором он снимал комнаты, мы направились дальше. В гостинице оказалось, что на столе нас уже ждет обед. Холмс молчал, он был погружен в размышления, и с лица его не сходило озабоченное выражение человека, оказавшегося на перепутье.

– Послушайте, Ватсон, – сказал он, когда со стола убрали. – Прошу вас, сядьте вот в это кресло и позвольте мне прочитать вам небольшую проповедь. Я не знаю, как поступить, и был бы вам весьма признателен за совет. Запаситесь сигарой и приготовьтесь слушать.

– С удовольствием.

– Итак, два пункта в показаниях младшего Мак-Карти показались вам необычными, хотя я истолковал их в его пользу, а вы – против него. Первое – это то, что, по его словам, его отец выкрикнул «Кууии» еще до того, как его увидел. Второе – это странное предсмертное упоминание крысы. Он пробормотал несколько слов, но сын разобрал только одно. Мы начнем наше расследование, исходя из этих пунктов и поверив, что рассказ молодого человека – истинная правда.

– Так что же с этим «Кууии»?

– Разумеется, этот условный сигнал предназначался не для сына. Старший Мак-Карти в ту минуту был уверен, что его сын все еще в Бристоле. Сын совершенно случайно оказался к нему настолько близко, что услышал этот крик. «Кууии» предназначалось тому, с кем должен был встретиться убитый. Но «Кууии!» – крик, характерный для Австралии, так перекрикиваются австралийцы, следовательно, это наводит на мысль, что тот, кого поджидал Мак-Карти у Боскомского озера, бывал в Австралии.

– А крыса?

Шерлок Холмс достал из кармана сложенный лист бумаги и развернул его на столе.

– Это карта австралийского штата Виктория, – объяснил он. – Я вчера вечером телеграфировал в Бристоль, чтобы мне ее прислали. – Он прикрыл ладонью часть карты. – Прочитайте, что вы видите.

– «ARAT»[8], – прочитал я.

– А теперь? – Он поднял руку.

– «BALLARAT».

– Вот именно, Балларат[9]. Это слово и слетело с уст умирающего, но его сын разобрал лишь два последних слога. Он пытался сообщить имя убийцы. Итак, Балларат.

– Поразительно! – воскликнул я.

– Все это очевидно. Теперь, как вы видите, я довольно значительно сузил поле поиска. Наличие серого предмета верхней одежды было третьим, решающим обстоятельством, если, конечно, юный Мак-Карти ничего не напутал. Итак, полная неизвестность исчезает и на сцену выходит некий австралиец из Балларата, который носит серый плащ или пальто.

– Это несомненно.

– Кроме того, это кто-то из местных, поскольку к озеру можно пройти либо через ферму, либо через территорию поместья; чужой вряд ли стал бы там разгуливать.

– Верно.

– Теперь что касается нашей сегодняшней экспедиции. Осмотрев почву, я обнаружил еще кое-какие улики, имеющие отношение к нашему австралийцу, которые и сообщил этому болвану Лестрейду.

– Но как вам удалось все это узнать?

– Вы же знаете мой метод. Он основывается на исследовании мелочей.

– Да-да. Его рост, я знаю, вы могли приблизительно вычислить по длине шага. Ботинки тоже можно было определить по следам.

– Да, это необычные ботинки.

– А хромота?

– На всех его следах правая нога отпечаталась слабее левой. На нее приходилось меньше веса. Почему? Потому что он прихрамывал.

– Но как вы узнали о том, что он левша?

– Вас же самого удивил характер ран, которые описал медик, производивший осмотр тела. Тот, кто нанес удар, стоял за спиной жертвы, но удар пришелся на левую сторону головы. Так ударить можно было только левой рукой, следовательно, преступник – левша. Он прятался за деревьями, пока отец с сыном разговаривали, там он даже закурил. Я нашел пепел, упавший с его сигары. Мои познания в табачном пепле дают мне возможность определить его как пепел индийской сигары. Вы же знаете, что я изучал этот вопрос и написал небольшую монографию, в которой описываю пепел ста сорока различных видов трубочного, сигарного и сигаретного табака. Обнаружив пепел, я осмотрел все вокруг и нашел окурок во мху, куда он его бросил. Это индийская сигара, того сорта, который скручивают в Роттердаме{44}.

– А мундштук?

– Кончик окурка не побывал во рту, значит, сигару курили через мундштук. Кончик отрезали, а не откусили, но срез неровный, из этого я сделал вывод о наличии тупого перочинного ножа.

– Холмс, – сказал я, – вы не только окружили преступника такой сетью, из которой ему не выбраться, но и спасли жизнь невиновного человека, практически перерезали веревку, затянутую у него на шее. Я понимаю, на что указывают все перечисленные вами улики. Несчастного Мак-Карти убил…

– Мистер Джон Тэнер, – громко объявил посыльный, распахивая дверь нашей гостиной и пропуская посетителя.

Вошедший выглядел довольно необычно. Медленная хромающая походка и низко опущенные плечи наводили на мысль о дряхлости, но грубоватые четкие черты покрытого глубокими морщинами лица и неимоверно большие конечности указывали на то, что этот человек обладает огромной физической силой и волей. Густая борода, седые волосы и тяжелые косматые брови придавали его виду еще больше достоинства, но лицо его было пепельно-белым, а губы и уголки ноздрей имели синеватый оттенок. С первого взгляда на старика я понял, что его пожирает какая-то неизлечимая хроническая болезнь.

– Прошу вас, присядьте на диван, – вежливо предложил Холмс. – Вы получили мою записку?

– Да, лесник доставил мне ее. Вы написали, что хотели бы, чтобы я пришел к вам, дабы избежать скандала.

– Думаю, если бы я сам пришел к вам в Холл, это вызвало бы лишние разговоры, сплетни…

– И зачем же вы хотели меня видеть? – Он с таким отчаянием посмотрел на моего друга, будто уже знал, что услышит в ответ.

– Да, – кивнул Холмс, отвечая скорее на взгляд, чем на вопрос. – Вы не ошиблись. Я знаю все о Мак-Карти.

Старик закрыл лицо руками и опустил голову.

– Боже, помоги мне, – простонал он. – Но я не допустил бы, чтобы с молодым человеком что-то случилось. Я могу поклясться, что признался бы во всем, если бы на суде все обернулось против него.

– Я рад это слышать, – мрачно произнес Холмс.

– Я бы уже это сделал, если бы не моя девочка. Это разобьет ей сердце… Если меня арестуют, она этого не перенесет.

– До этого может не дойти, – сказал Холмс.

– Что?

– Я лицо неофициальное. Здесь я по просьбе вашей дочери и представляю ее интересы. Однако младший Мак-Карти должен быть освобожден.

– Я умираю, – сказал старый Тэнер. – Уже несколько лет у меня диабет. Мой врач говорит, что в лучшем случае я протяну месяц, но мне хочется умереть под собственной крышей, а не в тюрьме.

Холмс встал, вооружившись пером и бумагой, сел за стол.

– Расскажите нам правду, – сказал он. – Я запишу ваш рассказ, вы поставите свою подпись, а Ватсон выступит в роли свидетеля. Потом, если нужно будет спасать молодого Мак-Карти, я предъявлю суду ваше признание. Я вам обещаю, что не воспользуюсь им, если в этом не будет крайней необходимости.

– Мне все равно, – грустно произнес старик. – До суда я, скорее всего, не доживу, поэтому для меня это мало что значит. Но я хочу избавить Элис от удара. Я сразу вас предупреждаю, рассказ мой будет краток, хотя история эта тянулась очень долго.

Вы не знаете, каким человеком был этот Мак-Карти. Это был дьявол во плоти. Поверьте моему слову. Не дай вам Бог когда-нибудь оказаться во власти такого человека. Он держал меня за горло последние двадцать лет и сделал мою жизнь невыносимой. Сначала я расскажу, как очутился в его власти.

Все началось в начале шестидесятых на приисках. Я тогда был еще молодым, горячим и беспечным. Не боялся ничего и готов был взяться за любое дело. Я связался с плохими людьми, пристрастился к выпивке. На моем участке золота не оказалось, я стал бродяжничать и в конце концов превратился в того, кого вы назвали бы разбойником с большой дороги. Нас было шестеро, мы вели свободную разгульную жизнь, грабили фермы, иногда останавливали фургоны, идущие к приискам. Черный Джек из Балларата – так меня называли дружки, а в колонии{45} до сих пор помнят «Балларатскую банду».

Как-то раз нам стало известно, что из Балларата в Мельбурн должен пойти обоз с золотом, и мы устроили на него засаду. Обоз охраняли шесть вооруженных всадников, но и нас было шестеро, так что силы были равны. Первым же залпом мы выбили из седел четверых конвоиров, но потеряли трех своих, прежде чем наконец остановили обоз. Я приставил пистолет к голове кучера, управлявшего фургоном, – это был Мак-Карти. Клянусь Богом, мне нужно было прикончить его тогда, но я его пожалел, хоть и видел, как он впился своими маленькими злобными глазками в мое лицо, словно запоминал. В общем, мы забрали золото и дали деру. Сделавшись богачами, мы вернулись в Англию, где нас никто не мог ни в чем заподозрить. Здесь я распростился со старыми дружками и решил поселиться в каком-нибудь тихом местечке и зажить спокойной, достойной жизнью. Тут-то мне подвернулось это поместье, я его приобрел и старался распоряжаться своими деньгами так, чтобы они приносили хоть какую-то пользу, потому что хотел искупить страшный грех, который взял на себя, завладев ими. Я женился. Жена умерла молодой, оставив мне мою дорогую малышку Элис. Когда она была еще совсем маленькой и я держал в своих руках ее крошечные ладошки, мне казалось, что только теперь моя жизнь становится правильной, наполняется смыслом, и такого ощущения я еще не испытывал никогда. Другими словами, я перевернул страницу своей жизни и попытался забыть о прошлом. Все было прекрасно до тех пор, пока в моей жизни не возник Мак-Карти.

Как-то раз я отправился по делам в город, хотел вложить деньги в одно предприятие и случайно встретил его на Риджент-стрит. На нем тогда был изодранный плащ и дырявые ботинки. Подходит он ко мне и говорит:

– Ну вот, Джек, мы и встретились. Теперь будем как родные. Нас, понимаешь ли, двое: я и мой сын. Думаю, у тебя хватит денег прокормить нас. Если нет… Англия – хорошая страна, здесь соблюдают законы, и полиция здесь – только крикни…

В общем, домой мы отправились вместе. Он впился в меня, как клещ, и я так и не смог от него отделаться. С тех пор они и жили у меня, бесплатно, на моей лучшей земле. А я забыл, что такое покой и отдых. Куда бы я ни направлялся, он всюду следовал за мной, куда бы я ни посмотрел, я всегда видел его хитрое ухмыляющееся лицо. Когда подросла Элис, все стало еще хуже, так как он понял, что я больше, чем любой полиции, боюсь, как бы о моем прошлом не узнала она. Любые его желания должны были исполняться, чего бы он ни хотел, я давал ему это – землю, деньги, дома, пока наконец он не стал требовать того, чего дать ему я не мог. Он потребовал Элис.

Его сын подрос, моя девочка тоже. Зная о моем плохом здоровье, он решил, что будет неплохо, если его сын станет законным наследником всего моего состояния. Но я был неумолим. Я бы ни за что не допустил, чтобы наши семьи породнились. Не то чтобы сам парнишка мне не нравился, но в нем текла его поганая кровь, и для меня этого было достаточно. Мак-Карти стал угрожать. Он злился. В конце концов мы договорились встретиться у озера между нашими домами, чтобы все это обсудить.

Придя на место встречи, я увидел, что он разговаривает с сыном, поэтому решил постоять за деревьями в лесу, дождаться, пока они распрощаются, заодно и выкурить сигару. Но когда я слушал их разговор, вся накопившаяся во мне горечь и злость вскипела. Понимаете, он убеждал сына как можно скорее жениться на моей дочери, причем ему было совершенно безразлично, что думает об этом она сама, будто она уличная шлюха. В голове у меня все помутилось от одной мысли о том, что и я сам, и все, что мне дорого, может оказаться в руках такого человека. Неужели я не в состоянии разрубить этот узел? Я же все равно скоро умру. Рассудок мой по-прежнему ясен, и силы меня не оставили, но я знаю, что дни мои сочтены. Как сохранить дочь и свое доброе имя? Оставался один выход – заставить этот ядовитый язык замолчать навсегда. И я сделал это, мистер Холмс. И сделал бы снова. Я много грешил, но мучения, которые мне довелось пережить, искупили мои грехи. Но чтобы моя девочка угодила в ту же сеть, что и я!.. Нет, такого я допустить не мог. И я раздавил эту ядовитую гадину, без капли жалости или сожаления. На крик прибежал его сын, но я успел спрятаться в лесу, хотя мне потом и пришлось вернуться, чтобы подобрать плащ, который я, убегая, выронил. Вот такая история, джентльмены. Я рассказал все как было.

– Что ж, не мне вас судить, – сказал Шерлок Холмс, пока старик подписывал бумагу. – Надеюсь, что никому из нас никогда не придется испытать то, что выпало на вашу долю.

– Не приведи Господь, сэр. Как вы теперь намерены поступить?

– Принимая во внимание ваше здоровье, никак. Вы сами знаете, что скоро вам предстоит предстать перед судом более высоким, чем суд присяжных. Ваше признание я сохраню, и если Мак-Карти будет вынесен обвинительный приговор, мне придется предъявить его суду. Если нет, ни один смертный его никогда не увидит, и ваша тайна, независимо от того, будете ли вы жить или нет, навсегда останется между нами.

– Что ж, тогда прощайте, – торжественно произнес старик. – Когда пробьет ваш последний час, вам будет легче от мысли о том, что благодаря вам я покидаю этот мир со спокойной душой. – Неверной походкой, припадая на одну ногу и дрожа всем телом, он медленно вышел из нашего номера.

– Храни нас Господь! – нарушил надолго воцарившееся молчание Холмс. – Почему судьба подвергает бедные беззащитные создания таким суровым испытаниям? Всякий раз, когда мне приходится сталкиваться с чем-то подобным, я не могу не вспомнить слова Бейкстера{46} и говорю себе: «Но благодатию Божиею есмь Шерлок Холмс».

На выездной сессии суда присяжных Джеймс Мак-Карти был оправдан на основании многочисленных доводов, собранных и предоставленных Холмсом адвокату. Старый Тэнер прожил еще семь месяцев после нашего разговора, но теперь он мертв, и, похоже, молодые люди в скором времени соединятся и заживут счастливо, не догадываясь о той черной туче, которой окутано их прошлое.

Дело V. Пять апельсиновых зернышек

Когда я просматриваю свои записи о Шерлоке Холмсе, относящиеся к 1882–1890 годам, я сталкиваюсь с таким количеством интереснейших дел, что мне крайне трудно выбрать, какие из них представить на суд читателя. О некоторых из них уже писали газеты, в других необычайному дару моего друга, проиллюстрировать который и призваны мои записки, не довелось проявиться в полной мере. Есть среди них и такие, которые не поддались его аналитическому уму, и если их пытаться изложить на бумаге, они будут выглядеть началом без конца. Встречаются и случаи, раскрытые большей частью благодаря удачной догадке или предположению, а не четко выверенным логическим построениям, которые мой друг всегда ставил превыше всего. Впрочем, среди последних есть одно дело, обстоятельства которого столь необычны, а последствия столь удивительны, что я намерен рассказать о нем, несмотря на то что многие его детали так и не были и, вероятно, никогда и не будут полностью прояснены.

1887 год принес целый ряд интересных и не очень дел, записи о которых сохранились в моем архиве. Среди них – дело Пэредола Чэмбера, члена Неофициального общества нищих, который держал роскошный клуб в подвале мебельного склада; дело об исчезновении британского барка{47} «Софи Эндерсон»; дело об удивительных приключениях Грайса Петерсонса на острове Юффа и, наконец, дело о камберуэллском отравлении. В последнем, как читатели, возможно, помнят, Шерлок Холмс, заведя часы жертвы, сумел доказать, что в предыдущий раз они заводились за два часа до этого, и, следовательно, убитый лег спать после этого времени. Это заключение сыграло решающую роль в раскрытии данного преступления. Обо всем этом я, может быть, когда-нибудь напишу, но ни одно из этих дел не идет ни в какое сравнение с теми необыкновенными, поразительными событиями, о которых я собираюсь поведать сейчас.

Сентябрь был на исходе, и равноденственные штормы бушевали с невиданной силой. Весь день завывал ветер, а бешеный дождь хлестал в окна с такой силой, что даже здесь, в сердце миллионного рукотворного Лондона, мы не могли не оторваться от насущных дел и не задуматься о присутствии могучих сил природы, от которых людской род отгородился решетками цивилизации и которые неистовствовали, как неукротимый дикий зверь, посаженный в клетку. По мере того как приближался вечер, шторм становился все яростнее и громче, ветер завывал в трубе детским плачем. Шерлок Холмс в одном из кресел у камина с угрюмым видом перебирал свои бумаги, я сидел в соседнем кресле и так погрузился в один из дивных морских рассказов Кларка Рассела, что для меня буря за окном превратилась в одно целое с текстом, а звук дождя обратился в грохот морских волн. Жена моя уехала погостить к матери, поэтому я на несколько дней перебрался в свою старую квартиру на Бейкер-стрит.{48}

– Вы слышали? – посмотрел я на Холмса. – Это был звонок. Кто бы это мог быть в такую погоду? Кто-то из ваших друзей?

– Кроме вас, у меня нет друзей, – ответил он. – Просто так ко мне никто не приходит.

– Тогда, может быть, клиент?

– Если клиент, то с очень важным делом, что-нибудь пустяковое не выгнало бы человека из дому в такой вечер. Но мне кажется, это, скорее всего, кто-то из подруг нашей экономки.

Оказалось, что Шерлок Холмс ошибся, поскольку на лестнице послышались шаги и в нашу дверь постучали. Он протянул свою длинную руку, чтобы отвернуть лампу от себя и направить ее свет на свободное кресло, куда должен был сесть неожиданный посетитель.

– Войдите! – сказал он.

Дверь открылась, и в комнату вошел молодой человек лет двадцати двух, элегантно одетый, в манерах которого чувствовалась изысканность и утонченность. Вода, текущая ручьем с его зонтика, и длинный мокрый плащ говорили о том, в какую непогоду ему пришлось добираться. Оказавшись в освещенной комнате, наш посетитель взволнованно огляделся по сторонам, и я заметил, что он очень бледен, а глаза его беспокойно бегают, как у человека, охваченного тревогой.

– Прошу меня простить, – сказал он, поднося к глазам золотое пенсне. – Надеюсь, я не оторвал вас от важных дел? Похоже, я внес в вашу уютную комнату следы дождя.

– Дайте-ка мне ваш зонтик и плащ, – сказал Холмс. – Я повешу их вот сюда на крючок. Скоро они высохнут. Вы, как я вижу, приехали с юго-запада.

– Да, из Хоршема{49}.

– Смесь глины с мелом на носках ваших ботинок весьма характерна.

– Я приехал за советом.

– Это я могу вам обещать.

– И за помощью.

– Это уже не всегда легко.

– Мистер Холмс, о вас я узнал от майора Прендергаста, он рассказал мне, как вы спасли его во время скандала в клубе «Танкервилл».

– А, ну конечно. Его несправедливо обвинили в шулерстве.

– Он говорит, что вы можете раскрыть любую тайну.

– Он мне льстит.

– Он сказал, что вас невозможно переиграть.

– Меня переигрывали четыре раза… Три раза – мужчины, один раз – женщина.

– Да, но что это по сравнению с вашими победами?

– Это верно, как правило, успех сопутствует мне.

– Я надеюсь, что так произойдет и в моем случае.

– Прошу вас, придвигайте кресло поближе к огню и изложите мне суть вашего дела.

– Это не обычное дело.

– Ко мне с другими и не обращаются. Я – последняя инстанция.

– Но все же я не думаю, что вам когда-либо приходилось сталкиваться со столь непостижимой и таинственной историей, как та, свидетелем которой стал я.

– Вы меня заинтриговали, – сказал Холмс. – Прошу вас, расскажите, что произошло, а потом я расспрошу вас о том, что мне покажется наиболее важным.

Молодой человек придвинул кресло к камину и сел, вытянув промокшие ноги к яркому огню.

– Меня зовут Джон Опеншо, – начал он, – только я, наверное, не имею отношения к этим ужасным событиям. Это наследственное дело, поэтому, чтобы вам стало все понятно, мне придется начать издалека.

У моего деда было два сына: мой дядя Элайес и мой отец Джозеф. Отец владел небольшим заводом в Ковентри{50}, который стал приносить хорошую прибыль, когда вошли в моду велосипеды. Он запустил в производство патентованные шины «Опеншо», и дело так расцвело, что он получил возможность продать его и безбедно жить на проценты от вырученных денег.

Дядя Элайес еще совсем молодым эмигрировал в Америку и стал плантатором во Флориде. До нас доходили сведения, что ему там тоже прекрасно жилось. Когда началась война{51}, он сначала служил в армии Джексона, потом у Худа{52}, где дослужился до чина полковника. Когда Ли{53} сложил оружие, дядя вернулся на плантацию, где жил года три-четыре, пока в 1869 или 1870 году не вернулся в Европу. Поселился он в Суссексе, рядом с Хоршемом. В Штатах он заработал приличное состояние, и причиной возвращения дяди стала его ненависть к неграм и неприятие политики республиканцев, которые хотели добиться для них избирательного права. Дядя был необычным человеком: жестоким, вспыльчивым и, когда злился, ужасно сквернословил. Жил он уединенно и никого не хотел видеть. Не думаю, что за все прожитые в Хоршеме годы дядя хоть раз выходил в город. Дом его был окружен садом и лугами, там он и гулял, хотя часто неделями не выходил из своей комнаты. Он очень любил бренди и ужасно много курил, но о том, чтобы показаться в обществе, не было и речи, даже с родным братом не хотел встречаться.

Единственным человеком, который его не раздражал, был я. Более того, я ему даже нравился, наверное, потому, что впервые он меня увидел, когда мне было всего лет двенадцать или около того. Это случилось в 1878 году, после того как он прожил в Англии уже восемь или девять лет. Он упросил отца разрешить мне жить с ним и по-своему относился ко мне очень хорошо. Когда он был трезв, мы играли с ним в нарды и шашки; я распоряжался слугами и торговцами; когда же мне исполнилось шестнадцать, я фактически стал управлять всем хозяйством. Все ключи хранились у меня, я мог ходить куда угодно и делать что угодно, лишь бы это не тревожило его. Но здесь было одно исключение. В доме был чулан на чердаке, всегда запертый, и он не разрешал входить туда ни мне, ни кому-либо другому. Конечно, мне было любопытно узнать, что может находиться в этом таинственном чулане, и я не раз подходил к двери и заглядывал в замочную скважину, но ничего, кроме обычных старых сундуков и узлов, там не видел.

И вот однажды – это было в марте 1883 года – во время завтрака на стол перед полковником легло письмо с иностранным штемпелем. Получать письма для него было делом необычным, поскольку все его счета оплачивались наличными, а друзей у него не было.

«Из Индии! – удивился он, беря в руки конверт. – На штемпеле указан Пондишери. Что бы это могло быть?»

Когда он распечатал конверт, прямо на его тарелку выпали пять сухих зернышек апельсина. Мне это показалось смешным, я засмеялся, но, едва взглянув на дядино лицо, тут же умолк. Губы у него безвольно отвисли, глаза вылезли из орбит, лицо побелело. Он смотрел на конверт, который все еще держал в трясущейся руке.

«К. К. К. – прошептал он и потом воскликнул: – Боже, Боже! Мои грехи меня не отпускают!»

«Что это, дядя?» – удивленно спросил я.

«Смерть», – сказал он, встал из-за стола и ушел в свою комнату.

Я, дрожа от страха, взял в руки конверт и увидел на внутренней стороне, рядом с полоской клея, написанную красными чернилами букву «К», повторенную три раза. Больше, кроме тех пяти сухих зернышек апельсина, в нем ничего не было. Что могло вызвать такой ужас? Я тоже поднялся и на лестнице встретил дядю. Он спускался со старым ржавым ключом (наверное, от того чулана) в одной руке и медной шкатулкой, похожей на коробок для мелочи, в другой.

«Они могут делать, что им вздумается, но я все равно их обставлю, – сказал он и выругался. – Передай Мэри, чтобы сегодня в моей комнате разожгли камин, и пошли в Хоршем за адвокатом Фордхэмом».

Его приказания я выполнил. Когда приехал адвокат, меня попросили зайти к ним в комнату. В камине вовсю полыхал огонь, но в нем я рассмотрел горку черного пушистого пепла от сгоревшей бумаги. Рядом с камином на полу стояла открытая пустая медная шкатулка. Посмотрев на нее, я с удивлением увидел на ее крышке три «К» – такие же, как на том утреннем конверте.

«Джон, – сказал мне дядя, – я хочу, чтобы ты стал свидетелем при составлении моего завещания. Я оставляю свое поместье со всеми его доходами и долгами своему брату, твоему отцу, который, несомненно, передаст его тебе. Если тебе в нем будет житься спокойно и хорошо, прекрасно! Но если окажется, что это невозможно, послушайся моего совета, мальчик мой, и передай его своему злейшему врагу. Я совсем не рад, что мне приходится оставлять тебе такое наследство, но я не знаю, что нас ждет впереди. Прошу тебя, подпиши эту бумагу там, где укажет мистер Фордхэм».

Я поставил свою подпись, и адвокат забрал бумагу с собой. Это необычное происшествие, как вы догадываетесь, произвело на меня очень сильное впечатление. Я долго обдумывал его, прикидывал в уме, что все это могло значить, но безрезультатно. Более того, страх, испытанный мною в тот день, так и не покинул меня, хоть и стал постепенно ослабевать по мере того, как дни шли, а ничто не нарушало нашу обычную жизнь. Однако в дяде произошла перемена. Он стал пить больше прежнего и совсем перестал показываться на людях. Большую часть времени он сидел, запершись в своей комнате, лишь изредка появлялся из нее, когда в пьяном угаре с револьвером в руке выбегал из дома и носился по саду с криками, что никого не боится и что никто не заставит его сидеть взаперти, как овцу в кошаре, ни человек, ни дьявол. Впрочем, когда эти припадки безумия заканчивались, он мчался обратно, запирался на ключ и задвижку, словно ужас, таящийся глубоко внутри него, начинал снова подчинять его себе. Когда это случалось, его лицо даже в холодные дни было совершенно мокрым от пота, словно его окунули в воду.

Чтобы больше не испытывать вашего терпения, мистер Холмс, я скажу, что во время очередного подобного припадка однажды вечером он снова выбежал из дому, да так и не вернулся. Организовав поиски, мы нашли его в заросшем тиной пруду в дальнем конце сада. Он лежал в воде лицом вниз. Никаких ран или следов насилия на нем не было, а вода была глубиной всего два фута, поэтому суд присяжных, принимая во внимание необычный образ жизни дяди, вынес вердикт – «самоубийство». Я, зная, как его страшила сама мысль о смерти, отказывался верить, что он добровольно решил расстаться с жизнью, но, тем не менее, дело закрыли, и мой отец вступил во владение имением. К нему перешли также примерно четырнадцать тысяч фунтов, которые были на счету дяди в банке.

– Одну минуту, – прервал его рассказ Холмс. – Похоже, ваша история – действительно самое удивительное из того, что мне доводилось слышать. Вы можете точно сказать, когда ваш дядя получил письмо, и назвать дату его предполагаемого самоубийства?

– Письмо пришло десятого марта 1883 года, а умер он через семь недель, в ночь на второе мая.

– Благодарю вас. Прошу, продолжайте.

– Когда отец принял на себя управление своей новой хоршемской собственностью, он по моей просьбе тщательно осмотрел помещение на чердаке, то, которое было всегда закрытым. Там мы нашли медную шкатулку, но все ее содержимое было уничтожено. На внутренней стороне крышки был бумажный ярлык с буквами «К. К. К.» и надписью «Письма, заметки, расписки и журнал» чуть ниже. Мы предположили, что это была опись документов, сожженных полковником Опеншо. Больше ничего интересного в чулане не было, одни разрозненные бумаги и записные книжки времен жизни дяди в Америке. Некоторые из них относились к периоду войны и показывали, что службу он нес исправно и заслужил репутацию отважного солдата. Другие были датированы временем реконструкции{54} южных штатов, в них говорилось большей частью о политике; дядя, судя по всему, очень активно противостоял «мешочникам»{55}, выступавшим от имени северян.

В начале 1884 года отец переехал в Хоршем, и жизнь как будто стала налаживаться. Но в январе 1885 года все изменилось. На четвертый день нового года, когда мы сидели за обеденным столом, я услышал удивленный возглас отца. Он сидел, держа в руке только что открытый конверт, и протягивал мне на вытянутой ладони пять сухих апельсиновых зернышек. Раньше он всегда поднимал меня на смех, когда я вспоминал этот, как он говорил, «вздор» о странном письме, полученном полковником, но, когда то же самое произошло с ним самим, по его лицу было видно, что он очень удивлен и напуган.

«Господи, что это значит, Джон?» – пролепетал он.

У меня похолодело сердце.

«Это К. К. К.», – ответил я.

Отец заглянул в конверт.

«Точно! – вскричал он. – Вот эти буквы! Но что это написано над ними?»

Я подошел к отцу и прочитал, заглядывая ему через плечо: «Положи бумаги на солнечные часы».

«Какие бумаги? Какие часы?» – изумленно спросил отец.

«Солнечные часы у нас есть только в саду, – сказал я. – А бумаги, наверное, те, которые он уничтожил».

«Дьявол! – воскликнул отец, стараясь не терять присутствия духа. – Мы живем в цивилизованной стране. У нас такие глупости не пройдут. Откуда это письмо?»

«Данди»[10], – прочитал я на почтовом штемпеле.

«Все это не более чем чья-то глупая шутка, – сказал отец. – Я знать ничего не знаю ни про какие солнечные часы или бумаги. Этот вздор нужно выбросить из головы».

«Нужно обратиться в полицию», – предложил я.

«Чтобы надо мной смеялась вся округа? Ни за что».

«Тогда позволь сделать это мне».

«Нет. Я запрещаю. Не хочу поднимать шум из-за подобной ерунды».

Спорить с отцом было бесполезно. Он был очень упрям. Но с той минуты меня не покидали плохие предчувствия.

Через три дня отец поехал навестить своего старого друга, майора Фрибоди, который командует одним из фортов на Портсдаун-Хилл. Я был этому рад: мне казалось, чем дальше он находится от этого дома, тем меньшая опасность ему грозит. Однако выяснилось, что я ошибался. На второй день его отсутствия я получил телеграмму от майора, в которой он просил меня приехать как можно скорее. Отец упал в один из глубоких меловых карьеров, которыми там изрыто все вокруг, и с разбитым черепом лежал без чувств. Я поспешил к нему, но он умер, не приходя в сознание. Судя по всему, он возвращался из Фэрема вечером, места эти были для него незнакомы, меловой карьер огорожен не был, так что присяжные, не долго думая, вынесли вердикт: «Смерть в результате несчастного случая». Я дотошно изучил все обстоятельства его гибели, но не нашел ничего, что могло бы указывать на убийство. Признаков насилия не было, следов я не обнаружил, ничто из его вещей не пропало, никаких чужих людей в округе никто не видел. И все же мне не нужно вам объяснять, какие сомнения меня терзали. Я был почти уверен, что отец стал чьей-то жертвой.

Вот таким печальным образом я вступил в права наследства. Вы спросите, почему я не отказался от дядиного имения? Я отвечу: потому что я считал, что наши беды каким-то образом были связаны с жизнью дяди, и дело тут не в доме, опасность угрожает мне в любом другом месте.

Несчастный отец погиб в январе 1885 года, с тех пор прошло два года и восемь месяцев. Все это время я спокойно жил в Хоршеме и начал уже надеяться, что это проклятие наконец оставило нашу семью, прекратилось на старшем поколении. Но оказалось, что успокоился я слишком рано. Вчера утром все повторилось.

Молодой человек вытащил из кармана жилета измятый конверт и, повернувшись к столу, высыпал из него пять маленьких сухих апельсиновых зерен.

– Вот этот конверт, – продолжил он. – На штемпеле указан Лондон, восточный район. Внутри – те же слова, которые были в конверте, полученном отцом: «К. К. К.», а потом: «Положи бумаги на солнечные часы».

– И что вы сделали? – спросил Холмс.

– Ничего.

– Ничего?

– Скажу вам правду, – молодой человек закрыл лицо худыми бледными руками, – я в отчаянии. Я чувствую себя, как кролик перед удавом. У меня такое чувство, будто я оказался во власти неотвратимого, неумолимого и беспощадного зла, от которого нет спасения, и невозможно предугадать, в какую минуту будет нанесен удар.

Глядя на него, Холмс покачал головой.

– Ну что ж вы так! Нельзя сидеть сложа руки. Вас могут спасти только активные действия. Сейчас не время падать духом.

– Я обращался в полицию.

– И что?

– Они выслушали меня с улыбкой. Я же вижу, инспектор считает, будто все эти послания – розыгрыш, а мои родственники, как и установил суд, погибли случайно, их смерть никак не связана с письмами.

Холмс ударил себя кулаком по колену.

– Невиданная тупость! – воскликнул он.

– Правда, они выделили одного полисмена, который будет дежурить у меня в доме.

Холмс, едва сдерживая ярость, пробормотал что-то неразборчивое.

– А почему вы пришли ко мне? – взяв себя в руки, спросил он нашего посетителя. – И почему не сделали этого сразу?

– Я не знал. С майором Прендергастом, который и посоветовал мне обратиться к вам, я разговаривал только сегодня.

– После того как вы получили письмо, прошло уже два дня. Действовать нужно было сразу. Кроме самого письма у вас, я полагаю, ничего нет? Ничего такого, что могло бы нам как-то помочь, натолкнуть на мысль?

– Есть одна вещь… – Он пошарил в кармане плаща, вытащил выцветший лист голубоватой бумаги и положил его на стол. – Я помню, что, когда дядя жег документы, среди пепла я заметил маленькие недогоревшие обрывки, и они были точно такого же цвета. Этот листок я нашел на полу его комнаты, по-моему, он из тех бумаг. Случайно выпал, поэтому и не попал в огонь. Но кроме того, что здесь упоминаются апельсиновые зерна, он вряд ли сможет помочь нам. Лично я думаю, что это страница из дневника дяди. Это его почерк.

Холмс придвинул лампу, и мы оба склонились к листку на столе. По неровному краю было видно, что он действительно вырван из записной книжки. Вверху была надпись: «Март, 1869», а ниже шли следующие загадочные заметки:

«4-е. Прибыл Гудзон. Та же схема.

7-е. Зерна посланы Мак-Коули, Парамору и Джону Свейну из Сент-Огастина{56}.

9-е. Мак-Коули – пусто.

10-е. Джон Свейн – пусто.

12-е. Наведались к Парамору. Все в порядке».

– Благодарю вас! – сказал Холмс, сложил бумагу и вернул нашему посетителю. – Теперь нельзя терять ни секунды. У нас даже нет времени, чтобы обсудить то, что вы нам рассказали. Вам нужно немедленно вернуться домой и действовать.

– Что же я должен делать?

– Только одно. И сделать это нужно сразу. Вы должны положить этот листок, который показали нам, в ту медную шкатулку, о которой нам говорили. Туда же положите записку, в которой напишете, что остальные бумаги были сожжены вашим дядей, и это – единственная уцелевшая страница. Записка должна быть написана так, чтобы они поверили, что это правда. Потом, как указано, положите шкатулку на солнечные часы. Вы все поняли?

– Да.

– Сейчас вам нельзя думать о мести или о чем-нибудь подобном. Думаю, это нам удастся сделать законными методами. Но нам еще предстоит сплести для них паутину, в то время как их уже готова. Сейчас главное – предотвратить опасность, которая вам угрожает. Потом мы распутаем весь клубок, и виновные будут наказаны.

– Я вам так признателен! – горячо сказал Джон Опеншо, поднимаясь и набрасывая плащ. – Вы дали мне надежду, буквально вдохнули в меня новую жизнь. Я сделаю все так, как вы сказали.

– Не теряйте ни минуты. И главное, будьте начеку, потому что я не сомневаюсь, что ваша жизнь действительно под угрозой. Как вы намерены возвращаться домой?

– Поездом с Ватерлоо[11].

– Еще нет девяти. На улицах пока людно, так что, думаю, туда вы доберетесь. Но все же будьте осторожны.

– Я вооружен.

– Это хорошо. Завтра я приступлю к работе над вашим делом.

– Я увижу вас в Хоршеме?

– Нет, ваша тайна – в Лондоне. Здесь я и начну поиски.

– Тогда я через день или два сам заеду к вам, расскажу, чем закончится эта история со шкатулкой и бумагами. Я все сделаю, как вы велели.

Он пожал нам на прощанье руки и ушел. На улице все еще завывал ветер, дождь по-прежнему барабанил в окно. Эта загадочная, неимоверная история как будто вторглась в нашу жизнь отголоском бушующей стихии, накрыла нас с головой морской волной, облепив склизкими водорослями, и опять отступила.

Шерлок Холмс какое-то время сидел молча и неподвижно, глядя на огонь. Потом разжег трубку, откинулся на спинку кресла и стал наблюдать, как голубые колечки дыма наперегонки поднимаются к потолку.

– Я думаю, Ватсон, – наконец заговорил он, – что из всех наших дел это самое необычное.

– Может быть, кроме «Знака четырех».

– Да, может быть, кроме него. Но мне кажется, что этому Джону Опеншо грозит даже большая опасность, чем Шолто{57}.

– Но вы уже представляете, какого рода эта опасность? – спросил я.

– Несомненно, – ответил он.

– Так что же? Кто этот К. К. К. и почему он преследует это несчастное семейство?

Шерлок Холмс закрыл глаза, оперся на подлокотники кресла и соединил перед собой кончики пальцев.

– Идеальный мыслитель-логик, – сказал он, – на основании лишь одного из этих фактов сумел бы не только вывести всю цепочку приведших к нему событий, но и предсказать их развитие. Как Кювье{58} мог дать точное описание животного, изучив единственную его кость, так и наблюдатель должен уметь, проанализировав одно звено в серии событий, четко представить себе остальные звенья, как предшествующие, так и последующие. Разум пока еще не дает нам ответа на вопрос, чем закончится эта трагическая история. Работая головой, можно раскрывать загадки, которые ставят в тупик тех, кто ищет ответ, полагаясь на свои чувства. Однако, чтобы овладеть этим искусством в полной мере, мыслитель должен иметь возможность сопоставить и принять во внимание абсолютно все известные ему факты, а это, как вы понимаете, в свою очередь требует знаний во всех областях наук, что даже в наш век бесплатного образования и энциклопедий встречается крайне редко. Хотя не так уж невозможно, чтобы человек обладал полным объемом знаний, которые могут пригодиться ему в работе. Я попытался этого достичь. Если я не ошибаюсь, вскоре после знакомства со мной вы составили список, в котором весьма подробно описали мои познания в различных областях.

– О да, – рассмеялся я. – Это был выдающийся документ. Помню, напротив философии, астрономии и политики стояла отметка «отсутствуют»{59}. Познания в ботанике были отмечены как «отрывочные», в геологии – «практические» в отношении пятен грязи из любых районов в радиусе пятидесяти миль вокруг Лондона, в химии – «своеобразные», в анатомии – «бессистемные», в уголовной литературе и криминальной хронике – «доскональные». Скрипач, боксер, фехтовальщик, юрист, отравляет себя кокаином и табаком. Вот, по-моему, основные пункты моего анализа.

Услышав последнее из перечисленного, Холмс улыбнулся.

– Что ж, – сказал он, – я говорил тогда и повторю сейчас: человек должен собирать в свой мозг-чердак только те вещи, которыми он собирается пользоваться, остальные можно засунуть в дальний шкаф библиотеки, где они всегда найдутся при надобности. Но вернемся к делу, с которым нам пришлось столкнуться сегодня вечером. Для подобного случая нам придется активизировать все наши силы. Будьте добры, подайте мне том Американской энциклопедии на букву «К», она рядом с вами на полке. Спасибо. Теперь давайте рассмотрим ситуацию и попытаемся сделать какие-нибудь выводы. Во-первых, можно начать с предположения, что полковник Опеншо имел достаточно веские причины покинуть Америку. Мужчины в его возрасте не меняют привычного уклада жизни и вряд ли добровольно променяли бы изумительный климат Флориды на уединенную жизнь в провинциальном английском городке. Его удивительная страсть к замкнутости наталкивает на мысль, что он опасался с встречи с кем-то или с чем-то. В качестве рабочей версии мы можем предположить, что это было именно то, что заставило его покинуть Америку. О том, чего он боялся, мы можем судить на основании тех странных писем, которые получил он и его родственники. Вы запомнили, какие штемпели были на них?

– Первое пришло из Пондишери, второе – из Данди, третье – из Лондона.

– Из восточного Лондона. Какие выводы вы можете из этого сделать?

– Это все морские порты. Тот, кто их писал, находился на борту судна.

– Превосходно. У нас появился ключ. Итак, есть вероятность, очень большая вероятность, что автор писем находился на борту судна. Теперь давайте посмотрим на еще один пункт. Когда письмо пришло из Пондишери, между предупреждением и исполнением прошло семь недель, в случае Данди – всего три-четыре дня. Вам это о чем-нибудь говорит?

– В первом случае нужно было преодолеть большее расстояние.

– Но письму тоже нужно было пройти большее расстояние.

– Тогда я не понимаю, к чему вы клоните.

– Можно сделать по крайней мере одно допущение – судно, на котором этот человек – или люди – передвигается, – парусник. Похоже, что они посылали свое предупреждение заранее, перед тем как двинуться в путь. Вспомните, как быстро они сработали в случае с письмом из Данди. Если бы из Пондишери они плыли пароходом, они бы прибыли сюда почти одновременно с самим письмом, а прошло семь недель. Я думаю, что эти семь недель и составляют ту разницу во времени, которая понадобилась почтовому судну, чтобы доставить письмо, и паруснику, чтобы доставить его автора.

– Возможно и так.

– Более того, это весьма вероятно. Теперь вы понимаете, почему сейчас необходимо действовать как можно быстрее и почему я просил юного Опеншо вести себя как можно осторожнее. Удар всегда следовал спустя то время, которое требовалось авторам письма, чтобы преодолеть расстояние до жертвы, не позже. Но последнее послание пришло из Лондона, поэтому мы не может рассчитывать на отсрочку.

– Господи Боже! – воскликнул я. – Но что означает эта беспощадная травля?

– Бумаги Опеншо, очевидно, имеют огромную ценность для человека, вернее, людей на паруснике. Я уверен, что здесь действует несколько человек. Одиночка просто не мог бы совершить два убийства таким образом, чтобы ввести в заблуждение следователей. Действует группа, причем эти люди, безусловно, не стеснены в средствах и четко знают, чего хотят. Бумаги, которых они добиваются, наверняка дали бы ответ на вопрос, кто они. Таким образом, «К. К. К.» – инициалы не одного человека, а условное обозначение общества.

– Что ж это за общество такое?

– Вы что, никогда не слышали… – Шерлок Холмс наклонился вперед и понизил голос. – Никогда не слышали о Ку-клукс-клане?

– Нет.

Холмс перелистал страницы книги, которую держал на коленях.

– Вот, нашел, – сказал он. – «Ку-клукс-клан. Название имитирует звук перезаряжаемого ружья. Эта тайная организация образована бывшими солдатами, воевавшими на стороне конфедератов, в южных штатах после Гражданской войны. Вскоре ее влияние распространилось и на другие части страны, особенно крупные отделения появились в Теннеси, Луизиане, в обеих Каролинах, Джорджии и Флориде. Ее сила использовалась в политических целях в основном для запугивания чернокожих избирателей, убийства и выдворения из страны людей, не согласных с ее взглядами. Действия членов организации, как правило, предварялись предупреждением, посылаемым намеченной жертве, которое могло иметь необычный, но узнаваемый вид: веточка дубового дерева, арбузные семена или зерна апельсина. Получив подобное предупреждение, жертве оставалось либо открыто отречься от своих прежних взглядов, либо бежать из страны. Если человек, получивший предупреждение, проявлял непокорность, его ждала неминуемая смерть, причем чаще всего странная и неожиданная. Общество действовало столь организованно и действия его были настолько продуманными, что практически не было случаев, чтобы кто-нибудь, осмелившийся противостоять ему, избежал кары или чтобы расследование выявило организаторов и исполнителей преступлений. Несмотря на все усилия правительства Соединенных Штатов и просвещенной части южан, несколько лет эта организация процветала. Наконец, в 1869 году деятельность организации довольно быстро прекратилась, хотя и после этого кое-где еще наблюдались отдельные проявления расовой ненависти». Как видите, – сказал Холмс, откладывая том, – организация развалилась именно в то время, когда Опеншо уехал из Америки с их бумагами. Что здесь является причиной, а что следствием, пока непонятно. Неудивительно, что и его самого, и его семью преследуют с таким упорством. Скорее всего, его журнал и дневники могут опорочить имена первейших людей американского Юга. Многие не будут спать спокойно до тех пор, пока бумаги эти не будут найдены.

– Так, значит, та страница, которую мы видели…

– Именно то, что мы думаем. В ней говорилось, если я правильно помню, что «зерна посланы А, В и С», то есть от имени организации им было послано предупреждение. Потом значилось «А и В – пусто», то есть они, скорее всего, уехали из страны. В конце было указано, что С был нанесен визит, боюсь, с самыми печальными для него последствиями. Что ж, доктор, я думаю, мы в какой-то степени сможем пролить свет на эту темную историю. Надеюсь, юный Опеншо в точности следует моим указаниям, ибо только это может спасти ему жизнь. Больше сегодня мы ничего не сможем ни решить, ни сделать, поэтому, будьте добры, подайте мне скрипку, и давайте забудем о скверной погоде и еще более скверной ситуации, в которую угодил наш новый знакомый.

К утру тучи развеялись, и солнце изо всех сил пробивалось сквозь пелену густого тумана, поднимающегося над огромным городом. Когда я спустился в гостиную, Шерлок Холмс уже завтракал.

– Простите, что не дождался вас, – сказал он. – Мне предстоит очень много работы в связи с делом юного Опеншо.

– И что вы намерены предпринять? – поинтересовался я.

– Это во многом зависит от первых результатов. Может быть, мне все же и придется съездить в Хоршем.

– То есть вы сейчас не туда едете?

– Нет, я начну с Сити. Позвоните, служанка принесет ваш кофе.

Дожидаясь кофе, я взял со стола свежую газету. На одной из страниц я наткнулся на заголовок, от которого мороз пробежал у меня по коже.

– Холмс! – вскричал я. – Вы опоздали.

– Эх! – Он поставил чашку. – Я этого боялся. Как это произошло? – говорил он спокойно, но я видел, как он взволнован.

– Я случайно заметил фамилию Опеншо. Статья называется «Трагедия у моста Ватерлоо». Я прочитал:«Прошлым вечером между девятью и десятью полицейский констебль Кук из подразделения «Эйч» во время обычного дежурства у моста Ватерлоо услышал крик о помощи и всплеск воды. К сожалению, сильный дождь и ветер помешали спасти оказавшегося в реке человека, несмотря на то что несколько случайных прохожих бросились на помощь констеблю. Однако по тревоге была приведена в действие водная полиция, и в конце концов тело нашли. Оказалось, что погиб молодой мужчина; судя по почтовому конверту, обнаруженному у него в кармане, звали его Джон Опеншо и проживал он неподалеку от Хоршема. По предварительным выводам, он спешил на вокзал Ватерлоо, чтобы успеть на последний поезд и, поскольку было очень темно, выйдя на небольшой причал, у которого стояли речные катера, в спешке оступился и упал в воду. Следов насилия на теле обнаружено не было, поэтому не вызывает сомнения, что молодой человек погиб в результате несчастного случая. Может быть, данный инцидент наконец заставит городские власти обратить внимание на состояние речных причалов в самом центре столицы».

Несколько минут мы просидели молча. Никогда еще я не видел Холмса таким подавленным и угнетенным.

– Это удар по моему самолюбию, Ватсон, – наконец промолвил он. – Я понимаю, это не главное, но моя гордость задета. Теперь это личное дело, и, если Бог даст мне сил, я покончу с этой бандой. Он ведь пришел ко мне за помощью, а я отправил его на верную смерть!..

Он вскочил с кресла и принялся взволнованно расхаживать по комнате, нервно ломая длинные худые руки. Его бледные щеки пылали.

– Они дьявольски хитры, – помолчав, сказал он. – Как им удалось его туда заманить? Если бы он шел к вокзалу напрямую, он бы не вышел на набережную. На мосту даже в такую непогоду наверняка было полно людей, и они не могли добраться до него. Ну ничего, Ватсон, мы еще посмотрим, кто победит! Я ухожу.

– Пойдете в полицию?

– Нет, я сам себе полиция. Когда я расставлю силки, они могут забрать добычу, но не раньше того.

Весь день я был занят своими пациентами, поэтому на Бейкер-стрит вернулся только поздно вечером. Шерлока Холмса еще не было. На часах было почти десять, когда наконец он появился, бледный и усталый. Переступив порог комнаты, он прямиком направился к буфету, отломил кусок хлеба и принялся жадно жевать. Проглотив его, одним глотком выпил полстакана воды.

– Проголодались? – спросил я.

– Умираю от голода. Совсем забыл о еде. С утра маковой росинки во рту не было.

– Что, совсем ничего не ели?

– Ничего. У меня не было времени об этом думать.

– А результат?

– Есть.

– Нашли какие-нибудь зацепки?

– Эти люди у меня в руках. Скоро юный Опеншо будет отомщен. Ватсон, у меня появилась прекрасная мысль! Давайте пошлем их дьявольский знак им самим.

– Что вы имеете в виду?

Вместо ответа он взял с буфета апельсин, разделил его на дольки и выдавил на стол зернышки. Взял пять штук и положил их в конверт. На внутренней стороне конверта он вывел: «Ш. Х. за Д. О.». Потом запечатал его и подписал: «Капитану Джеймсу Кэлхуну, барк «Одинокая звезда», Саванна[12], Джорджия».

– Вот что будет его ждать, когда он войдет в порт, – со смешком сказал Холмс. – Спать той ночью он точно не будет. Пусть почувствует то, что чувствовал Опеншо.

– А кто такой этот капитан Джеймс Кэлхун?

– Главарь этой банды. Я доберусь и до остальных, но он будет первым.

– Как же вы вышли на их след?

Холмс вытащил из кармана большой лист бумаги, весь исписанный датами и именами.

– Весь день я провел в Ллойдовском архиве за журналами и старыми записями, – сказал он, – прослеживая маршруты всех кораблей{60}, прибывших в Пондишери в январе и феврале 1883 года. В эти месяцы там побывало тридцать шесть кораблей крупного тоннажа. Лишь один из них – «Одинокая звезда» – сразу же привлек мое внимание, потому что, хоть местом его отправления был Лондон, название его совпадает с названием одного из американских штатов.{61}

– Техаса, я полагаю.

– Я не был уверен, какого именно, да и сейчас не уверен, но я почувствовал, что это должен быть американский корабль.

– А что потом?

– Потом я изучил записи по Данди, и, когда увидел, что барк «Одинокая звезда» побывал там в январе 1885 года, мое подозрение переросло в уверенность. После этого я навел справки о том, какие корабли сейчас находятся в лондонском порту.

– И?

– «Одинокая звезда» прибыла сюда на прошлой неделе. Я отправился в Альберт-док и выяснил, что сегодня утром с приливом она ушла вниз по реке и направилась обратно в Саванну. Тогда я телеграфировал в Грейвсенд и узнал, что она прошла через него несколько часов назад, и, поскольку сейчас дует восточный ветер, я думаю, барк уже миновал Гудуин и находится где-то неподалеку от острова Уайт{62}.

– И что вы теперь будете делать?

– О, они, можно сказать, уже у меня в руках. Я узнал, что Кэлхун и двое его помощников – единственные на корабле американцы. Остальные – финны и немцы. Кроме того, я выяснил, что вчера вечером все трое покидали судно. Об этом мне рассказал человек, который занимался погрузкой «Одинокой звезды». Еще до того, как они доберутся до Саванны, почтовое судно доставит туда мое послание, а тамошняя полиция получит телеграмму, что эту троицу очень хотят видеть здесь, в Англии, в связи с обвинением их в убийстве.

Однако, какими бы продуманными ни были планы человека, всегда найдется нечто такое, что может помешать их осуществлению. Убийцы Джона Опеншо так и не получили апельсиновых зернышек, которые должны были указать им на то, что по их следу уже идет охотник такой же хитрый и изощренный, как они сами. В том году экваториальные штормы были особенно затяжными и сильными. Мы долго ждали известий о приписанном к Саванне барке «Одинокая звезда», но так и не дождались. Лишь потом мы узнали, что где-то посреди бескрайней Атлантики был замечен обломок кормы судна с вырезанными буквами О. З., и это все, что нам известно о судьбе «Одинокой звезды».

Дело VI. Человек со шрамом

Айза Уитни, брат покойного Илайджи Уитни, доктора богословия, директора теологического колледжа в Сент-Джорджесе{63}, был законченным опиумистом. Эта страсть, очевидно, развилась у него еще в колледже, когда он, начитавшись Де Квинси{64}, решил подмешивать в табак настойку опия, чтобы испытать описанные в книге ощущения и фантазии. Вскоре он, как и многие другие, осознал, что приобрести эту привычку гораздо проще, чем от нее избавиться, но было уже поздно. Он многие годы оставался рабом наркотика, чем внушал своим друзьям и родственникам постоянное чувство жалости и страха. Сейчас, глядя на его желтое одутловатое лицо, набрякшие веки и суженные, почти неразличимые зрачки, я понимаю, что это лежащее в кресле тело уже не имеет ничего общего с тем нормальным, здоровым человеком, которым он был когда-то.

Однажды вечером, в июне 1889 года, в тот час, когда люди начинают позевывать и посматривать на часы, в моей квартире раздался звонок. Я приподнялся в кресле, а жена недовольно опустила на колени шитье.

– Пациент! – вздохнула она. – Опять тебе придется выходить на ночь глядя.

В ответ я мог лишь бессильно простонать, потому что день тогда был ужасно тяжелый и я совсем недавно вернулся домой.

Хлопнула дверь, потом кто-то произнес несколько коротких и быстрых слов, и мы услышали торопливые шаги в коридоре. В следующую секунду дверь в нашу комнату распахнулась и вошла женщина, затянутая в черное платье, с черной вуалью на лице.

– Уж извините, что так поздно, – начала она и вдруг без перехода бросилась к моей жене, повисла у нее на шее и зарыдала. – У меня такое горе! – сквозь всхлипы проговорила она. – Такое горе! Мне так нужна помощь!

– Боже мой! – удивилась жена, заглянув под вуаль. – Кэйт Уитни, ты? Ну и напугала ты меня! Я тебя сразу и не узнала.

– Я не знаю, что мне делать! Поэтому и направилась прямо к тебе.

Всегда так. Моя жена как магнитом притягивала к себе всех, у кого случались какие-либо неприятности.

– И молодец, что пришла. Выпей воды и вина, садись поудобнее и расскажи, что стряслось. Или ты хочешь, чтобы я отправила Джеймса спать?{65}

– Нет-нет, что ты! Я буду очень благодарна доктору за совет и помощь. Айза пропал. Он уже два дня не приходит домой. Я так за него переживаю!

Не в первый раз пагубная привычка мужа заставляла ее обращаться к нам, ко мне как к врачу, к моей жене как к старой подруге, с которой она была знакома еще со школы. Мы как могли постарались успокоить ее. Спросили, знает ли она, где находится ее муж, можем ли мы доставить его домой.

Оказалось, что можем. Ей было доподлинно известно, что в последнее время, когда ему требовалась очередная доза наркотика, он стал ходить в некий опиумный притон в восточном район Сити. До сих пор оргии ограничивались одним днем, и он, помятый и в сильном нервном возбуждении, обычно возвращался вечером домой. Но на этот раз пагубная страсть не отпускает его уже двое суток, и сейчас он наверняка лежит там, рядом с какими-то портовыми забулдыгами, вдыхает отраву или спит. Там его надо искать, в «Золотом баре» на Аппер-Суондам-лейн, в этом она уверена. Но что же ей делать? Разве могла она, молодая робкая женщина, идти в такое место, чтобы искать своего мужа среди подонков и хулиганов и тащить его домой?

Выход из этой ситуации был только один: может быть, мне вместе с ней съездить в это место? А потом, неожиданно: зачем вообще ехать ей? Я ведь лечащий врач Айзы Уитни, и он меня послушает. Будет даже лучше, если я поеду один. Я клятвенно пообещал ей, что, если он действительно находится там, я отправлю его домой в кебе не позднее, чем через два часа. Итак, спустя десять минут трясущийся хэнсом уже увозил меня от уютной гостиной и мягкого кресла в восточную часть города. Мне тогда казалось, что в более странную ситуацию я еще не попадал. Но лишь будущее показало, насколько я был прав.

Впрочем, с первой частью задания я справился без труда. Аппер-Суондам-лейн – это грязная улочка, затертая позади огромных верфей, которые тянутся вдоль северного берега Темзы к востоку от Лондонского моста. Между магазином дешевой готовой одежды и пивной я обнаружил крутые ступеньки, уводящие вниз к черной дыре, похожей на пещеру, – это и был вход в притон, который я искал. Велев кучеру ждать, я спустился по ступеням, сильно стертым бесконечным множеством пьяных ног. В мерцающем свете висевшей над дверью масляной лампы я нашел ручку и вошел в длинную узкую комнату, наполненную густым коричневатым опиумным дымом. Рядами деревянных лежанок она напоминала бак эмигрантского судна.

Сквозь густую мглу я с трудом мог различить тела, лежащие в причудливых и неестественных позах: поникшие плечи, согнутые ноги, запрокинутые головы и торчащие вверх подбородки. Несколько затуманенных глаз обратились в мою сторону, чтобы осмотреть новичка. В черных провалах теней поблескивали крошечные красные огоньки, то становясь ярче, то затухая в чашечках металлических трубок. Почти все лежали молча, лишь кое-где слышались нечленораздельное бормотание или глухие монотонные голоса. Странные разговоры обрывались так же неожиданно, как и начинались, и снова наступала тишина, когда каждый погружался в свои мысли, даже не пытаясь понять, о чем только что говорил собеседник. В дальнем конце стояла небольшая жаровня с горящим углем, рядом с которой на трехногой деревянной табуретке сидел высокий тощий старик. Подперев голову кулаками и уткнув локти в колени, он смотрел на огонь.

Как только я вошел, ко мне подбежал желтолицый малаец с трубкой и порцией наркотика в руках и потянул к свободной лежанке.

– Спасибо, я не буду, – сказал я. – Здесь находится мой друг, мистер Айза Уитни, я хочу поговорить с ним.

Справа от себя я ощутил какое-то движение и услышал сдавленный возглас. Присмотревшись, я увидел Уитни, бледного, изможденного, в грязной растрепанной одежде. Он внимательно смотрел на меня.

– Господи! Да это же Ватсон! – произнес он. На него невозможно было смотреть без сострадания, поскольку его всего страшно трясло. – Ватсон! Который теперь час?

– Около одиннадцати.

– А какой сегодня день?

– Пятница, девятнадцатое июня.

– Бог ты мой! А я думал, что среда… Да нет, что это вам вздумалось меня так пугать? Сейчас же среда, верно? – сказал он и, уронив голову, жалобно расплакался тоненьким голоском.

– Нет, дружище, сейчас пятница, и жена ждет вас уже два дня. Постыдились бы!

– Мне стыдно. Ужасно стыдно, но вы, Ватсон, что-то напутали, я здесь всего несколько часов. Три трубки, четыре… Не помню. Но я пойду домой с вами, не хочу пугать Кэйт… Бедняжка Кэйт. Дайте руку. Вы на кебе?

– Да, он ждет на улице.

– Хорошо, на нем и поедем. Но мне нужно расплатиться. Ватсон, узнайте сколько я должен, а то мне что-то нехорошо. На ногах еле стою.

Высматривая хозяина, я прошел между двумя рядами лежанок, задерживая дыхание, чтобы вдыхать как можно меньше мерзких, одурманивающих миазмов наркотика. Проходя мимо сидевшего у жаровни высокого старика, я почувствовал, что кто-то дернул меня за полу пиджака, и услышал тихий шепот:

– Пройдите мимо меня, потом обернитесь.

Я совершенно отчетливо услышал эти слова, говорили совсем рядом со мной. Я скосил взгляд, но рядом со мной сидел только старик, морщинистый, кривой от старости, неподвижный, с таким же, как и раньше, отрешенным лицом; на коленях у него лежала опиумная трубка, должно быть, выпавшая из ослабевших пальцев. Я сделал два шага вперед и оглянулся. Огромным усилием воли я заставил себя не вскрикнуть от изумления. Старик слегка повернулся, чтобы никто, кроме меня, не мог видеть его лица, и в эту секунду тело его словно налилось силой, морщины разгладились, в мутных глазах вспыхнул живой огонь, и передо мной предстал не кто иной, как Шерлок Холмс. Видя мое удивление, он улыбнулся, потом подал едва заметный знак приблизиться и внезапно, прежде чем снова повернуться к людям, опять превратился в дряхлого старика с отвисшими губами.

– Холмс! – прошептал я. – Что вы делаете в этой дыре?

– Говорите как можно тише, – едва слышно ответил он. – У меня прекрасный слух. Если вы найдете способ избавиться от своего вконец отупевшего друга, я с огромным удовольствием поговорю с вами.

– На улице меня ждет кеб.

– Отлично, отправьте его в нем домой. Можете за него не переживать, в его состоянии ни в какие неприятности он не ввяжется. И я попросил бы вас передать с кебменом записку жене, что вы встретили меня. Если подождете на улице, я выйду к вам через пять минут.

Отказать Шерлоку Холмсу было трудно, поскольку его просьбы своей четкостью и прямотой больше походили на указания. Да я и сам чувствовал, что, когда усажу Уитни в кеб, долг мой будет выполнен. А для меня не было большего удовольствия, чем принять участие в одном из тех удивительных приключений моего друга, которые для него были нормой жизни. Через пару минут я уже написал записку жене, оплатил счет Уитни, вывел его на улицу, усадил в кеб и проводил взглядом удаляющийся в ночь экипаж. Через некоторое время из притона появилась немощная фигура и поплелась по переулку, я зашагал следом. Две улицы Холмс шел с согнутой спиной, еле переставляя ноги, потом, быстро оглянувшись, выпрямился и весело рассмеялся.

– Ватсон, – воскликнул он, – признайтесь, вы наверняка решили, что я добавил курение опиума к инъекциям кокаина и остальным своим маленьким слабостям, по поводу которых вы не раз высказывали мне свое авторитетное мнение.

– Да уж, признаться, я сильно удивился, увидев вас здесь.

– Я, увидев вас, удивился не меньше.

– Я пришел, чтобы найти друга.

– А я – врага.

– Врага?

– Да, врага, вернее, преследовал добычу. Короче, Ватсон, я сейчас занят очень важным расследованием и надеялся узнать от этих забулдыг какую-нибудь информацию. Я не впервые бываю там, и если бы меня узнали в этой дыре, жизнь моя не стоила бы и ломаного гроша, потому что этот мерзавец ласкар{66}, хозяин притона, поклялся отомстить мне за то, что я пользуюсь его заведением в своих целях. С задней стороны этого здания, рядом с верфью Павла, есть потайная дверь, которая могла бы рассказать много страшных историй о том, что выносят через нее безлунными ночами.

– Господи, вы же не имеете в виду трупы?

– Трупы, Ватсон. Мы бы с вами стали богачами, если бы за каждого, кто в этом подвале расстался с жизнью, нам дали по тысяче фунтов. Это самое опасное место на всем берегу. Боюсь, что Невил Сент-Клер зашел туда, чтобы уже никогда не выйти. Но где-то здесь меня должна ждать двуколка.

Он сунул в рот указательные пальцы и пронзительно свистнул. Откуда-то со стороны послышался такой же свист, вслед за которым раздался грохот колес и цокот подков.

– Ну что, Ватсон, – сказал Холмс, когда из темноты к нам подкатил двухколесный экипаж с фонарями, бросавшими на дорогу длинные желтые полосы света. – Поедете со мной?

– Если я буду полезен…

– О, всегда полезно иметь рядом проверенного товарища. А биографа – тем более. В моей комнате в «Кедрах» стоят две кровати.

– В «Кедрах»?

– Да, так называется вилла мистера Сент-Клера. Я живу там, пока веду расследование.

– А где это?

– Недалеко от Ли, в Кенте. Нам предстоит проехать семь миль.

– Но я же ничего не знаю об этом деле!

– Ну разумеется, вы ничего не знаете. Я вам все расскажу по дороге. Садитесь. Все в порядке, Джон, вы нам не понадобитесь. Вот полкроны. Ждите меня завтра около одиннадцати. Отпускайте лошадь. До встречи.

Он хлестнул лошадь, и мы поехали по нескончаемому лабиринту мрачных пустых улиц. Постепенно они становились все шире, пока мы наконец не выехали на широкий мост с балюстрадой{67}, под которым вяло текла темная вода. Впереди виднелись такие же кирпичные джунгли, тишина которых нарушалась только тяжелыми, мерными шагами полицейского или песнями и криками какой-нибудь компании запоздалых гуляк. Хмурые тучи медленно заволакивали темное небо, лишь несколько звезд холодно поблескивали то тут, то там. Холмс управлял двуколкой молча, низко опустив голову, полностью погруженный в раздумья. Хоть мне и не терпелось поскорее узнать, что за новое дело занимает моего друга, я не решался прервать ход его мысли. Мы проехали несколько миль, городские трущобы уже сменились пригородными виллами, и только тогда Холмс выпрямился, передернул плечами и зажег трубку с видом человека, уверенного в правильности своих действий.

– Ватсон, вы наделены прекрасным даром – умением молчать, – сказал он. – Это делает вас незаменимым помощником. Но сейчас мне необходимо с кем-нибудь поговорить, чтобы разогнать неприятные мысли. Я думаю, что мне сейчас сказать той милой женщине, которая так ждет моего возвращения.

– Вы забыли, что я до сих пор ничего не знаю.

– До Ли у меня еще есть время все вам рассказать. Все кажется до смешного простым, но в то же время я чувствую некоторую растерянность. Я вижу перед собой все нити, но не нахожу кончика, за который можно было бы ухватиться. Коротко, но не упуская существенных подробностей, я расскажу вам, как обстоят дела, и, может быть, вы увидите проблеск там, где я блуждаю в потемках.

– Я слушаю вас.

– Несколько лет назад, если точно, то в мае 1884 года, в Ли прибыл некий джентльмен по имени Невил Сент-Клер. Он был богат. Снял большую виллу, привел в порядок землю, в общем вел вполне достойную жизнь. Постепенно стал обзаводиться друзьями среди соседей и в 1887 году женился на дочери местного пивовара, которая родила ему двоих детей. Сам он не работал, но его деньги были вложены в несколько компаний, поэтому он каждый день ездил в город. Как правило, уезжал утром, а возвращался поездом, который отходит в семнадцать четырнадцать. Сейчас ему тридцать семь, он умерен в своих привычках, хороший муж, прекрасный отец, и все, кто его знают, отзываются о нем только положительно. Могу добавить, что на сегодняшний день, насколько нам известно, долгов у него восемьдесят восемь фунтов десять шиллингов, а на счету в банке – 220 фунтов стерлингов, так что вряд ли его тревожили денежные проблемы.

В прошлый понедельник мистер Невил Сент-Клер отправился в город несколько раньше обычного, сказав перед выходом, что у него есть два важных дела, и пообещав привезти сынишке набор деревянных кубиков. По случайному совпадению в тот же понедельник, сразу после отъезда мужа, его жена получила телеграмму о том, что небольшой, но ценный пакет, который она давно ждала, наконец прибыл и дожидается ее в конторе абердинской судоходной компании{68}. Если вы хорошо знаете Лондон, вам должно быть известно, что эта контора расположена на Фресно-стрит, которая отходит от Аппер-Суондам-лейн, где вы меня сегодня нашли. Миссис Сент-Клер пообедала и выехала в Сити. Походив по магазинам, она направилась в контору. Там получила свой пакет и ровно в шестнадцать тридцать пять вышла на Суондам-лейн, намереваясь отправиться на вокзал. У вас пока нет никаких вопросов?

– Нет. Все вполне понятно.

– Если помните, в понедельник было очень жарко, поэтому миссис Сент-Клер шла медленно, часто озиралась по сторонам, надеясь остановить кеб, поскольку район, в котором она оказалась, ей очень не понравился. И вот так она шла по улице, пока вдруг не услышала крик. Ее удивлению не было предела, когда, подняв глаза, она увидела в окне второго этажа своего мужа, который как будто звал ее. Окно было открыто, и она совершенно отчетливо разглядела его лицо: муж был бледен и ужасно взволнован. Он, как сумасшедший, размахивал руками, но потом вдруг исчез так внезапно, будто какая-то непреодолимая сила рывком втянула его в комнату. От ее внимательных женских глаз не ускользнул тот удивительный факт, что, хоть он и был в темном пиджаке, в котором вышел из дома, на нем нет ни воротничка, ни галстука.

Убежденная, что с мужем случилась беда, она бросилась к двери дома (а это был тот самый притон, в котором мы с вами сегодня встретились) и попыталась подняться по лестнице. Однако дорогу ей преградил этот негодяй ласкар, о котором я уже упоминал, и с помощью Дейна, своего подручного, вытолкал женщину на улицу. Не помня себя от тревоги и самых страшных подозрений, она выбежала на Фресно-стрит, где благодаря счастливой случайности наткнулась на целый отряд констеблей, которые во главе с инспектором направлялись на свой участок. Инспектор взял с собой двух констеблей, они вернулись вместе с миссис Сент-Клер к тому дому и, несмотря на возражения хозяина, поднялись в комнату, в окне которой она только что видела мистера Сент-Клера. Там его не оказалось. Вообще-то на всем втором этаже не было никого, кроме какого-то жуткого калеки-оборванца, который, похоже, поселился там уже давно. И он, и ласкар в один голос утверждали, что весь день в комнате, окно которой выходило на улицу, никого не было. Говорили они так убедительно, что инспектор им почти поверил и уже начал думать, что миссис Сент-Клер стала жертвой какого-то странного недоразумения, как вдруг она с криком кинулась к маленькому деревянному ящичку, стоявшему на столе, и сорвала с него крышку. Из ящичка вывалились детские деревянные кубики. Это была именно та игрушка, которую ее муж обещал привезти сыну.

Это открытие и явное замешательство калеки заставили инспектора насторожиться. Комнаты были тщательно осмотрены, и результат обыска однозначно указал на то, что здесь было совершено гнусное преступление. Передняя комната с окнами на улицу была обставлена на манер гостиной, дверь из нее вела в небольшую спальню, окно которой выходит на задворки верфи. Дом от верфи отделяет небольшое пространство, которое во время прилива наполняется водой как минимум на четыре с половиной фута. Окно в спальне широкое и открывается снизу. При осмотре на подоконнике обнаружены следы крови: несколько капель были найдены также на деревянном полу. В гостиной за шторой была спрятана вся одежда мистера Невила Сент-Клера, кроме пиджака. Туфли, носки, шляпа, часы – все оказалось там. Крови или следов борьбы на них не имелось, как и других следов пребывания мистера Невила Сент-Клера. Получалось, что покинуть эти комнаты он мог только через окно спальни, а зловещие пятна крови на подоконнике указывали на то, что, несмотря на прилив, ему вряд ли удалось спастись вплавь.

Теперь что касается негодяев, которые сразу же попали под подозрение. Ласкар – человек с темным прошлым, но из рассказа миссис Сент-Клер известно, что она встретилась с ним внизу через несколько мгновений после того, как увидела в окне мужа, – так что он мог быть разве что соучастником преступления. Сам он полностью отрицает свою причастность к этому делу, заявляет, что не знает, чем занимается Хью Бун, его постоялец, и понятия не имеет, каким образом одежда исчезнувшего джентльмена оказалась в его доме.

На этом с ласкаром закончим и обратимся к таинственному калеке, который обитает на втором этаже опиумного притона и, вне всякого сомнения, последним видел Невила Сент-Клера. Зовут его Хью Бун, и отвратительное лицо его знакомо всякому, кто часто бывает в Сити. Он профессиональный нищий, но, чтобы избежать преследования полиции, для отвода глаз торгует на улице восковыми спичками. На левой стороне Треднидл-стрит в стене одного из домов имеется небольшая ниша, возможно, и вы обращали на нее внимание. В ней и сидит это существо весь день напролет, разложив на коленях свой нехитрый товар. Это такое жалкое зрелище, что его лежащая рядом на тротуаре замызганная кожаная шапка никогда не пустует. Я много раз видел этого человека еще до того, как мне пришлось столкнуться с ним по работе, и, признаться, был удивлен, когда узнал, какой урожай он собирает с сердобольных прохожих. Понимаете, дело в том, что внешность его настолько необычна, что никто, проходя мимо, не может не обратить на него внимания. Всклокоченная копна ярко-рыжих волос, бледное лицо, обезображенное ужасным шрамом, который как бы выворачивает наизнанку край его верхней губы, бульдожий подбородок и проницательные неожиданно темные глаза – все это выделяет его из толпы обычных уличных попрошаек. К тому же он достаточно умен: мгновенно находит ответ на любые шутки в свой адрес, которые иногда слышит от прохожих. Вот что представляет собой обитатель опиумного притона, который последним видел разыскиваемого нами джентльмена.

– Но он же калека! – сказал я. – Разве мог он одолеть мужчину в расцвете сил?

– Он калека лишь потому, что хромает, в остальном это сильный и здоровый человек. Ватсон, вы из своей медицинской практики должны знать, что недоразвитость какой-то одной конечности часто компенсируется исключительной силой других.

– Да-да. А что же было дальше?

– При виде крови на подоконнике миссис Сент-Клер лишилась чувств. Полицейские увезли ее домой на кебе, потому что ее присутствие на месте преступления никак не могло помочь расследованию. Инспектор Бартон, который взялся за это дело, тщательно осмотрел все здание, но не нашел ничего, что внесло бы хоть какую-то ясность. К сожалению, была совершена одна серьезная ошибка: Буна не арестовали сразу, и он мог в эти несколько минут переговорить с ласкаром. Потом, правда, его схватили и обыскали, но ничего подозрительного не нашли. Были, правда, на правом рукаве следы крови, но он показал свой безымянный палец, на котором рядом с ногтем имелся порез, и объяснил, что кровь попала на рукав оттуда. Потом добавил, что недавно подходил к окну, и следы крови на подоконнике могли иметь то же происхождение. Он упорно отрицал, что когда-либо видел мистера Невила Сент-Клера, а присутствие его одежды в этой комнате для него такая же загадка, как и для полиции. Когда его спросили, как он объясняет тот факт, что миссис Сент-Клер видела в окне своего мужа, он сказал, что она либо сошла с ума, либо ей привиделось. Несмотря на шумные протесты, его отправили в полицейский участок. Инспектор же остался в доме дожидаться спада воды, поскольку надеялся, что с отливом могут обнаружиться какие-нибудь свежие улики. Действительно, на обнажившейся, покрытой илом территории они нашли, правда, не совсем то, что ожидали. Это был пиджак Невила Сент-Клера, а не он сам. И что, как вы думаете, было в его карманах?

– Даже не представляю.

– И не пытайтесь догадаться. Все его карманы были набиты мелкими монетами, однопенсовиками и полупенсовиками – четыреста двадцать одно пенни и двести семьдесят полпенни. Неудивительно, что вода не унесла пиджак с отливом. Но человеческое тело – дело другое. Между домом и верфью при отливе вода движется очень стремительно, так что вполне вероятно, что тяжелый пиджак опустился на дно, а обнаженное тело унесло в реку.

– Но, насколько я помню, вся остальная одежда была найдена в комнате. Неужели пиджак был на трупе и каким-то образом соскользнул с него?

– Нет, но это объяснимо. Предположим, что Бун выбросил тело Невила Сент-Клера через окно. Видеть этого не мог никто. Что бы он стал делать дальше? Он не мог не подумать о том, что теперь нужно избавиться от такой важной улики, как одежда жертвы. Он взял пиджак, собираясь отправить его вслед за трупом, но тут ему, должно быть, пришло в голову, что пиджак не пойдет на дно, а останется плавать на поверхности. Времени у него не было, поскольку в эту минуту жена Сент-Клера уже пыталась пробиться наверх, и он это слышал, или его сообщник ласкар сказал ему, что к дому приближается полиция. Нельзя терять ни секунды. Тогда он бросается к какому-нибудь тайнику, где хранятся плоды его попрошайничанья, набивает монетами карманы пиджака, чтобы его утяжелить, и выбрасывает в окно. То же самое он сделал бы и с остальными вещами, если бы не услышал на лестнице шум. Поэтому он успевает только закрыть окно, после чего в комнату врывается полиция.

– Довольно правдоподобно.

– За неимением лучшей примем эту версию за рабочую. Я уже говорил вам, что Буна арестовали и отправили в участок. Но у них на него ничего нет. Раньше он не привлекался. Да, он много лет занимается попрошайничеством, но преступлений не совершал, жил очень тихо и вообще никому не мешал. Вот что мы имеем на сегодняшний день. Так что сейчас главное – выяснить, что Невил Сент-Клер делал в опиумном притоне, что с ним там случилось, где он находится в данный момент, какое отношение к его исчезновению имеет Хью Бун. Пока ни на один из этих вопросов ответа нет. Должен признаться: в моей практике еще не было случая, когда дело, на первый взгляд кажущееся столь простым, представляло бы столько трудностей.

Пока Шерлок Холмс описывал подробности этого удивительного происшествия, мы, миновав запутанные улочки лондонского пригорода, выехали на открытое пространство. Дорога, по которой теперь поскрипывали колеса нашей двуколки, была обсажена невысокими кустами. Но к тому моменту, когда он закончил свой рассказ, мы уже проезжали между двумя небольшими деревеньками. В некоторых домах еще горел свет.

– Подъезжаем к Ли, – сказал мой попутчик. – Кстати, за время нашего короткого путешествия мы побывали в трех графствах: выехали из Мидлсекса, проехали по углу Суррея и въехали в Кент{69}. Видите между деревьев свет? Это «Кедры»; возле лампы сидит женщина, настороженный слух которой, я уверен, уже уловил стук копыт нашей лошади.

– Скажите, а почему вы ведете дело не с Бейкер-стрит, а переселились сюда? – поинтересовался я.

– Потому что есть много вопросов, которые нужно решать здесь. Милейшая миссис Сент-Клер предоставила в мое распоряжение две комнаты, так что вы сможете спокойно отдохнуть, я думаю, она будет только рада принять у себя моего коллегу и друга. Знаете, Ватсон, мне очень не хочется с ней разговаривать, пока у меня нет новостей о ее муже. Ну вот, приехали. Тпру!

Мы остановились перед большой виллой, стоящей чуть в глубине участка. К нам выбежал паренек, вероятно, помощник конюха, и принял лошадь. Выпрыгнув из двуколки, я пошел следом за Холмсом по извилистой посыпанной гравием дорожке, которая вела к дому. Но не успели мы подойти, как дверь распахнулась и на порог стремительно вышла миниатюрная женщина со светлыми волосами, одетая во что-то легкое, муслиновое, с пышной розовой шифоновой отделкой у шеи и на рукавах. Поток света из открытой двери четко обрисовывал ее фигуру, одна ее рука замерла на ручке, вторая застыла в воздухе. Женщина стояла на пороге, слегка наклонившись вперед, вытянув шею и взволнованно всматриваясь в мглу, слегка приоткрыв губы, – живое воплощение трепетного ожидания.

– Ну что? – вскрикнула она. – Что? – и тут, увидев, что к дому приближаются две фигуры, издала радостный крик, который перерос в горестный стон, когда рассмотрела, что Холмс покачал головой и пожал плечами.

– Хороших новостей нет?

– Никаких.

– А плохих?

– Тоже.

– И то слава Богу. Но входите, вы, наверное, устали. Ведь целый день на ногах.

– Это мой друг доктор Ватсон. Во многих моих делах он был незаменимым помощником. Мне посчастливилось его встретить, и он согласился помочь мне.

– Рада познакомиться. – Она тепло пожала мне руку. – Я думаю, вы нас извините за то, что мы не сможем принять вас как полагается. Вы же понимаете, это такой удар… И все так неожиданно…

– Сударыня, – успокоил ее я, – я человек бывалый и к комфорту не приучен. Вам незачем извиняться. Если я чем-то могу помочь вам или своему другу, я буду только счастлив.

– Мистер Шерлок Холмс, – сказала женщина, когда мы вошли в ярко освещенную столовую, где на столе стоял остывший ужин, – я хочу задать вам пару простых вопросов, на которые очень надеюсь получить простые ответы.

– Разумеется, сударыня.

– Не нужно щадить моих чувств. К истерии я не склонна и в обморок не упаду. Я просто хочу знать всю правду. Скажите, что вы думаете?

– О чем именно?

– Умоляю, будьте откровенны, как вы думаете, Невил жив? – Вопрос, похоже, смутил Холмса. – Только честно, прошу вас! – повторила она, не сводя глаз с моего друга, который опустился в плетеное кресло.

– Если честно, мадам, то нет.

– Вы полагаете, он мертв?

– Да.

– Его убили?

– Утверждать этого я не могу. Возможно.

– И когда это произошло?

– В понедельник.

– Тогда, мистер Холмс, может быть, вы мне объясните, каким образом сегодня я получила от него письмо?

Шерлок Холмс вскочил с кресла.

– Что? – вскричал он.

– Да-да, сегодня, – женщина, улыбаясь, подняла руку с конвертом.

– Могу я взглянуть?

– Конечно.

Он буквально выхватил у нее письмо, положил на стол, придвинул лампу и впился глазами в белый прямоугольник. Я тоже встал с кресла и подошел к столу. На дешевом конверте стоял штемпель Грейвсенда и сегодняшнее число. Вернее, вчерашнее, поскольку уже давно перевалило за полночь.

– Почерк грубый, – пробормотал Холмс. – Мадам, это писал не ваш муж.

– Да, но само письмо написано им.

– Тот, кто подписывал конверт, не знал вашего адреса. Он сначала написал ваше имя, а адрес дописал позже.

– Откуда вы знаете?

– Видите ли, чернила, которыми написано имя, совсем черные, то есть они высохли на бумаге сами по себе. Остальные надписи имеют более светлый оттенок, это значит, что по ним прошлись промокательной бумагой. Если бы и имя, и адрес были написаны одновременно и потом просушены промокашкой, они все были бы одинаково серые. Некто сначала написал на конверте ваше имя, а адрес добавил спустя какое-то время, это означает лишь одно: он его не знал. Это, конечно же, мелочи, но нет ничего важнее мелочей. Теперь посмотрим на само письмо. Ха! В конверт было еще что-то вложено.

– Да, кольцо. Его кольцо с печаткой.

– И вы уверены, что это почерк вашего мужа?

– Один из его почерков.

– Один из?..

– Таким почерком он пишет, когда спешит. Обычно у него совершенно другой почерк, но все же это его рука, я уверена.

– «Любимая, не переживай. Все будет хорошо. Произошла ужасная ошибка; чтобы ее исправить, может понадобиться какое-то время. Жди. НЕВИЛ». Написано карандашом на форзаце книги формата в восьмую долю листа. Бумага без водяных знаков. Хм! Отправлено сегодня из Грейвсенда человеком с грязным большим пальцем. Ха! Могу поспорить, что конверт заклеивал любитель жевательного табака. Стало быть, у вас, мадам, нет никаких сомнений, что это почерк вашего мужа?

– Ни малейших. Это письмо написал Невил.

– И послано оно было сегодня из Грейвсенда. Что ж, миссис Сент-Клер, тучи рассеиваются, хотя еще рано говорить, что опасность миновала.

– Но он жив, мистер Холмс!

– Если только это не искусный подлог, имеющий целью направить нас по ложному следу. Кольцо тоже ничего не доказывает. Его могли с него снять.

– Но это же его кольцо!

– Хорошо, хорошо! Но возможно, письмо было написано в понедельник, а отправили его только сейчас.

– Да, это возможно.

– Если это так, то много чего могло произойти за это время.

– О мистер Холмс, не отнимайте у меня надежды. Я уверена, с ним все в порядке. Мы с Невилом так близки, что я бы почувствовала, если бы с ним стряслась беда. В тот день, когда я видела его в последний раз, он порезался в спальне наверху, а я это почувствовала, хотя сама была в столовой. Я тут же бросилась к нему, он даже удивился. Неужели вы думаете, что мое сердце дрогнуло при такой мелочи, но не откликнулось на его смерть?

– Я слишком много видел в этой жизни и знаю, что порой женское чутье может быть важнее любых логических умозаключений. К тому же это письмо всецело подтверждает вашу правоту. Однако, если ваш супруг жив и в состоянии писать письма, почему же он не возвращается к вам?

– Этого я не знаю. Для меня это полнейшая загадка.

– А в понедельник, перед тем как расстаться, он вам ничего не говорил?

– Нет.

– И на Суондам-лейн вы его не ожидали увидеть?

– Совершенно не ожидала.

– Окно было открыто?

– Да.

– То есть он мог позвать вас?

– Мог.

– Он же, если я правильно понимаю, просто вскрикнул.

– Да.

– И вам показалось, что это был крик о помощи?

– Да, он махал руками.

– Но ведь он мог вскрикнуть от удивления. И руками мог всплеснуть от неожиданности, увидев вас.

– Это тоже возможно.

– Вам показалось, что его оттащили от окна?

– Он исчез так быстро.

– Может быть, он просто отскочил от окна. Рядом с ним вы никого не заметили?

– Нет, но этот ужасный калека признался, что был там, и ласкар находился внизу, у лестницы.

– Верно. Ваш муж был в своей обычной одежде?

– Без воротничка и галстука. Я точно помню, что увидела его голую шею.

– Он когда-нибудь раньше в разговорах упоминал Суондам-лейн?

– Никогда.

– А каких-нибудь признаков того, что он принимает опиум, вы не замечали?

– Нет.

– Благодарю вас, миссис Сент-Клер. Это те пункты, в которых я бы хотел быть абсолютно уверенным. Теперь мы поужинаем и отправимся спать, завтра нас ждет напряженный день.

Нам была отведена просторная, удобная комната с двумя кроватями. Беспокойный вечер меня порядком вымотал, поэтому я сразу лег. Но Шерлок Холмс мог несколько дней подряд обходиться без отдыха, если его ум занимала какая-то загадка. Он обдумывал и сопоставлял факты, рассматривал дело с разных точек зрения, выдвигал и отбрасывал различные версии, пока наконец не нащупывал ниточки, ведущие к решению головоломки, или не приходил к выводу, что имеющихся сведений недостаточно. Вскоре я понял, что мой друг собирается бодрствовать всю ночь. Он снял пиджак и жилетку, надел свободный синий халат и обошел всю комнату, собирая подушки с кровати, дивана и кресла. Их он разбросал по полу на восточный манер, уселся сверху, скрестив ноги, и выложил перед собой унцию трубочного табаку и коробок спичек. Я какое-то время смотрел на эту застывшую фигуру со старой бриаровой трубкой в зубах, окутанную клубами медленно поднимающегося к потолку голубого дыма. Он сидел молча и неподвижно, устремив отсутствующий взгляд куда-то вверх, и его бледное орлиное лицо озарялось робким светом лампы. Таким я видел его перед тем, как уснул, таким же застал его, когда он, неожиданно вскрикнув, разбудил меня на следующее утро, когда раннее летнее солнце уже наполнило ярким светом комнату. Трубка все так же торчала у него во рту, дым все так же поднимался к потолку, комната была полна плотного табачного тумана, исчезла только пачка табака, которая лежала перед ним вечером.

– Проснулись, Ватсон? – спросил он.

– Да.

– Готовы с утра прокатиться?

– Конечно.

– Тогда одевайтесь. Все еще спят, но я знаю, где ночует конюх, так что наша двуколка будет скоро готова.

Глаза его блестели, он улыбался и вообще ни капли не походил на того мрачного мыслителя, которым был вчера. Одеваясь, я взглянул на часы. Неудивительно, что все еще спали: было двадцать пять минут пятого. Как только я застегнул последнюю пуговицу, вернулся Холмс и сообщил, что конюх уже впрягает лошадь.

– Хочу проверить одну свою теорию, – сказал он, натягивая ботинки. – Мне кажется, что вы, Ватсон, сейчас находитесь в обществе одного из величайших глупцов Европы. Мне бы следовало дать такого пинка, чтобы я летел отсюда до самого Чаринг-Кросса{70}. Но, по-моему, я нашел ключ, с помощью которого можно будет открыть тайны этого дела.

– И где же вы его нашли? – улыбнулся я.

– В ванной, – ответил он. – Да-да, в ванной, я не шучу, – добавил он, видя недоверие на моем лице. – Я только что оттуда. Ключик этот лежит у меня вот в этом саквояже. Едем, дружище, посмотрим, подойдет ли он к замку.

Стараясь ступать как можно тише, мы спустились по лестнице и вышли на залитый солнцем двор. На дороге нас уже дожидалась двуколка, заспанный конюх держал под уздцы лошадь. Мы вскочили в экипаж и быстро покатили по лондонской дороге. Мы обогнали несколько телег, везущих свежие овощи в столицу, но ряды вилл по обеим сторонам дороги были безжизненны и молчаливы, словно в каком-то городе-призраке.

– Некоторые особенности делают это дело поистине уникальным, – сказал Холмс, подстегивая лошадь. – Должен признаться, я был слеп, как крот, но все же лучше поумнеть поздно, чем никогда.

В окнах только начали появляться первые заспанные лица, когда мы въехали в Лондон с суррейской стороны. По Ватерлоо-бридж-роуд мы пересекли Темзу, потом по Веллингтон-стрит резво выехали на Бау-стрит. В полицейском участке Холмса прекрасно знали. Двое констеблей у двери отдали ему честь, затем один из них взял под уздцы лошадь, а второй провел нас внутрь.

– Кто сегодня дежурит? – спросил Холмс.

– Инспектор Бродстрит, сэр.

– А, Бродстрит, здравствуйте! – По облицованному каменными плитами коридору нам навстречу шел высокий крепкий мужчина в фуражке и мундире. – Бродстрит, мне нужно с вами поговорить.

– Конечно, мистер Холмс. Пройдите в мой кабинет.

Это была небольшая комнатка, напоминающая контору: на столе – огромная книга для записей, на стене – телефонный аппарат{71}. Инспектор сел за стол.

– Чем могу помочь, мистер Холмс?

– Меня интересует тот попрошайка, Бун… Который проходит по делу об исчезновении мистера Невила Сент-Клера из Ли.

– Мы решили оставить его у себя до окончания следствия.

– Да, я слышал. Он здесь или его куда-нибудь перевели?

– Здесь, сидит в камере.

– И как он себя ведет? Не шумит?

– Нет, затаился, как мышь. Но какой этот мерзавец грязный!

– Грязный?

– Не то слово! Мы еле заставили его руки помыть, но морда у него черная, как у трубочиста. Ну ничего, у нас заведено мыть заключенных, когда заканчивается следствие. Если бы вы его увидели, то согласились бы, что ему это просто необходимо.

– Мне бы очень хотелось на него взглянуть.

– В самом деле? Нет ничего проще. Прошу за мной. Чемоданчик можете оставить в кабинете.

– Нет, я возьму его с собой.

– Ну, как хотите. Прошу за мной. – Он провел нас по длинному проходу, открыл зарешеченную дверь в конце, спустился по винтовой лестнице, и мы оказались в коридоре с выбеленными стенами и рядами дверей по обеим сторонам.

– Он в третьей справа, – сообщил инспектор, направляясь к нужной камере. Он тихо открыл смотровое окошко и заглянул внутрь. – Вот он. Спит голубчик. Можете посмотреть.

Мы приникли к маленькой решетке. Заключенного было прекрасно видно, он крепко спал лицом к двери и дышал медленно и глубоко. Это был мужчина средней комплекции, одетый в подобающее его профессии тряпье, сквозь многочисленные дыры в куртке была видна яркая рубашка. Инспектор оказался прав: при взгляде на этого оборванца создавалось впечатление, что этот человек не мылся никогда в жизни, но даже въевшаяся в лицо грязь не могла скрыть его уродства. Широкий рубец шел от глаза до подбородка и приподнимал, выворачивая, одну сторону верхней губы, из-под которой хищно торчали три зуба. Лоб до самых глаз прикрывал клок огненно-рыжих волос.

– Красавец, не правда ли? – усмехнулся инспектор.

– Да, помыть его стоит, – заметил Холмс. – Кстати, я подумал об этом, когда собирался к вам, поэтому захватил с собой все, что нужно.

Он раскрыл саквояж и, к нашему удивлению, извлек из него огромную губку.

– Хе-хе, ну вы и шутник, – усмехнулся инспектор.

– А теперь, если вы тихонько откроете дверь, мы очень скоро придадим этому господину более благообразный вид.

– Что ж, почему бы и нет? – пожал плечами инспектор. – Своим видом он совсем не украшает камеру нашего управления, не так ли?

Он осторожно вставил ключ в замочную скважину, и мы бесшумно вошли. Заключенный пошевелился, но крепкий сон не отпустил его. Холмс наклонился к бадье с водой, смочил губку и резким движением дважды крест-накрест прошелся ею по лицу спящего.

– Позвольте представить! – громко воскликнул он. – Мистер Невил Сент-Клер из Ли.

Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Лицо под мокрой губкой словно отклеилось от головы мужчины, как кора от ствола дерева. Исчезла коричневая корка грязи! Исчез безобразный шрам, разделяющий пополам лицо, и вывернутая губа, которая придавала ему столь жуткий вид! Рывком были сдернуты спутанные рыжие волосы, и перед нами предстал бледный, благообразного вида мужчина с грустным лицом, черными волосами и гладкой кожей, который, приподняв голову, протер глаза и, ничего не понимая спросонья, стал оглядываться по сторонам. В следующую секунду он понял, что произошло, и, вскрикнув, уткнул лицо в подушку.

– Силы небесные! – поразился инспектор. – Это и вправду пропавший Сент-Клер! Я видел его фотографию.

Заключенный оторвался от подушки и повернулся к нам.

– Что ж, ладно, – промолвил он с видом человека, покорившегося судьбе. – Скажите, в чем меня обвиняют?

– В убийстве мистера Невила Сент… Э-э-э, да в этом вас обвинить нельзя. Разве что оформить как попытку самоубийства, – заулыбался инспектор. – Ну, скажу я вам, уже двадцать семь лет служу в полиции, но такого еще не видел!

– Если я мистер Невил Сент-Клер, то очевидно, никакого преступления не было и, следовательно, задерживать меня у вас никаких оснований нет.

– Было совершено не преступление, а допущена большая ошибка, – сказал Холмс. – Вам бы следовало доверять жене.

– Дело не в жене! Дело в детях! – застонал бывший нищий. – Господи! Я не мог допустить, чтобы они стыдились своего отца. Боже, какой позор! Что теперь делать?

Холмс сел рядом с ним на койку и похлопал по плечу.

– Если дело дойдет до суда, конечно же, избежать огласки не удастся, – сказал он. – Но, с другой стороны, если вы сможете убедить полицию, что обвинить вас, собственно, не в чем, не думаю, что подробности попадут в газеты. Инспектор Бродстрит, я уверен, запишет все, что вы можете рассказать, и предоставит материалы в соответствующую инстанцию. Дело будет закрыто.

– Господи, благослови вас! – с чувством воскликнул заключенный. – Я бы вытерпел заключение – да что там заключение, на казнь бы пошел, лишь бы не запятнать позором своих детей. Вы должны меня понять. Сейчас я все расскажу.

Вы первыми услышите эту мою историю. Мой отец был школьным учителем в Честерфилде{72}, там же я получил прекрасное образование. В молодости я много путешествовал, выступал в театре, пока наконец не стал репортером одной вечерней лондонской газеты. Как-то раз моему редактору пришло в голову сделать серию репортажей о столичных бедняках, и я вызвался на это дело. С того самого дня и начались мои злоключения. Единственным способом добыть какие-то факты для статей было самому на время переодеться нищим и выйти на улицу. Еще в театре я в совершенстве научился гримироваться – коллеги-актеры мне даже завидовали, и я решил воспользоваться старыми навыками. Я раскрасил лицо, вдобавок, чтобы выглядеть совсем уж жалким, изобразил на нем страшный шрам и вывернул губу, прилепив ее маленьким кусочком пластыря телесного цвета. Потом я нацепил рыжий парик и, вырядившись в соответствующую одежду, вышел на улицу. Я подыскал себе место в деловом районе, для прикрытия торговал спичками, но на самом деле просто стоял и ждал подачек. В первый день я провел на улице семь часов и, когда вечером вернулся домой и подсчитал свой заработок, страшно удивился. Оказалось, что я насобирал ни много ни мало двадцать шесть шиллингов и четыре пенса.

Потом, написав свои статьи, я выбросил все это из головы. Но однажды ко мне за помощью обратился друг, я заверил один из его векселей, и в результате у меня образовался долг в двадцать пять фунтов. Я долго ломал голову над тем, где взять деньги, и внезапно мне в голову пришла одна мысль. Я выпросил у кредитора отсрочку на две недели, взял отпуск и провел все это время в Сити в образе попрошайки. Уже через десять дней я насобирал достаточную сумму и выплатил долг. Вы, я думаю, сами понимаете, насколько тяжело мне было возвращаться на работу, где я получал два фунта в неделю, при этом не имея свободной минуты, если я знал, что те же деньги можно заработать на улице за день, достаточно лишь нанести грим, положить перед собой шапку и просто сидеть на одном месте. Гордость и жажда денег долго боролись во мне, и деньги наконец перевесили. Я бросил работу и пошел на улицу, стал каждый день выходить на тот же угол, где сидел в первый раз, вызывая у прохожих жалость своим жутким лицом и набивая карманы медяками. Лишь один человек знал мою тайну – это владелец грязного притона на Суондам-лейн, где я снимал комнату, чтобы по утрам превращаться в грязного попрошайку, а вечерами снова становиться вполне приличным человеком. Этому человеку, ласкару, я платил очень неплохо, поэтому был уверен, что он никому обо мне не проболтается.

Вскоре я обнаружил, что зарабатываю намного больше, чем трачу. Я, конечно, не хочу сказать, что любой нищий на улицах Лондона может собрать по 700 фунтов в год – хотя я обычно получал еще больше, – но у меня-то было преимущество, я умел пользоваться гримом, да и язык у меня подвешен, в общем, скоро я стал довольно популярной фигурой в Сити. Каждый день ручеек медяков наполнял мои карманы. Иногда перепадали и серебряные монетки. День, когда я зарабатывал меньше двух фунтов, я считал неудачным.

Чем богаче я становился, тем больше росли мои потребности. Я снял хороший дом за городом, женился. Никто и не догадывался, чем я занимаюсь. Моя дорогая жена знала, что у меня какие-то дела в Сити, но абсолютно не подозревала, какого рода.

В прошлый понедельник, отстояв день на углу, я вернулся в свою комнату над опиумным притоном. Переодеваясь, я выглянул в окно и, к своему ужасу и удивлению, увидел собственную жену, которая стояла на улице и смотрела прямо на меня. Я от неожиданности вскрикнул, прикрыл руками лицо и, бросившись вниз к ласкару, стал просить его, чтобы он никого не пускал ко мне. Потом я слышал голос жены на лестнице, знал, что наверх ее не пропустят, но все же поспешно сбросил с себя одежду, натянул костюм попрошайки, парик и выкрасил лицо. Теперь даже жена не узнала бы меня под этой маской. Потом до меня дошло, что, если комнату обыщут, мою одежду найдут и все откроется. Поэтому я распахнул окно, причем толкнул раму с такой силой, что у меня снова пошла кровь из пальца (в то утро я порезался в спальне), схватил пиджак, тяжелый от медяков, которые я только что пересыпал в карманы из своего кожаного мешка с дневной выручкой, и швырнул его за окно, в Темзу. Остальная одежда тоже полетела бы в воду, но я услышал топот констеблей на лестнице, и уже через несколько минут был, признаюсь, к своему огромному облегчению, не опознан как мистер Невил Сент-Клер, а арестован как его убийца.

Не знаю, что еще можно к этому добавить. Я собирался оставаться в гриме как можно дольше, из-за этого и не мылся. Конечно, я понимал, что жена моя будет очень волноваться, поэтому, улучив момент, когда никто из констеблей не смотрел в мою сторону, потихоньку снял с пальца кольцо и передал его ласкару с коротенькой, написанной заранее запиской, в которой просил ее не волноваться.

– Она получила ее только вчера, – сказал Холмс.

– Боже мой! Представляю, какую неделю она пережила!

– За ласкаром было установлено наблюдение, – вставил инспектор Бродстрит, – так что понятно, почему он не смог сразу отправить записку. Вероятно, он передал ее кому-то из своих клиентов, который на несколько дней забыл о ней.

– Верно, – подтвердил Холмс. – Я тоже так думаю. Но неужели вас никогда не задерживали за нищенство?

– Задерживали, и не раз, но что для меня штраф!

– Однако теперь с этим придется покончить, – строго сказал Бродстрит. – Если вы хотите, чтобы полиция закрыла глаза на ваши делишки, Хью Бун должен исчезнуть навсегда.

– Клянусь всем святым, что есть в этом мире.

– Что ж, в таком случае, думаю, дело можно закрывать. Но если вас еще раз поймают, можете не сомневаться, все наверняка всплывет наружу. Мистер Холмс, мы вам очень благодарны за то, что вы нам опять помогли. Хотелось бы мне знать, как это у вас получается добиваться таких результатов.

Мой друг улыбнулся.

– На этот раз я провел ночь на пяти подушках и выкурил унцию табаку. Ватсон, по-моему, если мы сейчас поедем на Бейкер-стрит, мы как раз поспеем к завтраку.

Дело VII. Приключения голубого карбункула{73}

Утром 27 декабря я заехал к своему другу Шерлоку Холмсу, чтобы поздравить его с Рождеством. Он в фиолетовом домашнем халате удобно устроился на диване, между стеллажом для трубок, придвинутым вплотную к дивану, чтобы до них было легче дотягиваться, и ворохом утренних газет, явно только что просмотренных. Рядом с диваном стоял деревянный стул, на спинке которого висела грязная потрепанная шляпа с дырами в нескольких местах. Лупа и хирургические щипцы на сиденье стула указывали на то, что сей головной убор был очень внимательно осмотрен.

– О, вы заняты, – воскликнул я. – Наверное, я вам помешал.

– Ничуть. Наоборот, я рад, что мне есть с кем обсудить результаты своих исследований. Дело, правда, простейшее, – ткнул он большим пальцем в сторону старой шляпы, – но оно не лишено некоторых интересных особенностей, достойных того, чтобы о них рассказать.

Я уселся в кресло и протянул руки к потрескивающему камину. Утро было морозным, и окна украшали ледяные кружева.

– Надо полагать, – заметил я, – хоть этот предмет и кажется вполне безобидным, с ним связана какая-нибудь жуткая история… Наверное, это ключ к разгадке страшной тайны, с его помощью вы собираетесь раскрыть очередное преступление и изобличить злодея.

– Нет-нет! Никакого преступления, – рассмеялся Холмс. – Всего лишь одно из тех небольших, но причудливых происшествий, которые случаются сплошь и рядом, когда четыре миллиона человеческих существ собираются вместе на территории в несколько квадратных миль. Любые действия или противодействия каждой капли этого людского моря могут сложиться в самые непредсказуемые и необъяснимые комбинации. Иногда происходят поразительные, невообразимые события, впрочем, ничего криминального. Мы с вами уже с этим сталкивались.

– Еще бы, – заметил я. – Из шести последних дел, которыми я пополнил свой архив, в трех не было ничего преступного.

– Вот именно. Вы имеете в виду мою попытку разыскать бумаги Ирен Адлер, интересное дело мисс Мэри Сазерленд и приключение человека со шрамом. Что ж, я не сомневаюсь, что и это небольшое происшествие попадет в ту же категорию. Вы знакомы с Питерсоном, посыльным?

– Да.

– Этот предмет принадлежит ему.

– Это его шляпа?

– Нет, он нашел ее. Владелец шляпы неизвестен. Прошу вас, взгляните на нее не как на старый котелок, который давно пора выбросить, а как на интеллектуальную задачу. Начнем с того, как она ко мне попала. Она прибыла сюда рождественским утром вместе с большим жирным гусем, который наверняка сейчас жарится на вертеле дома у Питерсона. Теперь я изложу факты: примерно в четыре часа утра двадцать пятого декабря, то есть в Рождество, Питерсон – как вам известно, очень добросовестный и честный малый – возвращался с какой-то пирушки. Он направлялся домой по Тотенхем-Корт-роуд и в свете газового фонаря заприметил впереди себя довольно высокого мужчину, который, пошатываясь, нес на плече белого гуся. Когда незнакомец вышел на угол Гудж-стрит, к нему подошла группка хулиганов. Один из них сбил у него с головы шляпу, в ответ на это мужчина замахнулся на него тростью и попал в витрину магазина у себя за спиной. Питерсон бросился на помощь незнакомцу, но тот, испугавшись звона стекла, при виде бегущего к нему человека в форме, выронил гуся и пустился наутек. Вскоре он скрылся в лабиринте улочек, расположенных за Тотенхем-Корт-роуд. Хулиганы при появлении Питерсона тоже разбежались, так что на месте этой маленькой баталии он остался один. Ему и достались трофеи в виде вот этой жалкой шляпы и чудесного рождественского гуся.

– Которого он, несомненно, вернул хозяину.

– Дорогой друг, в этом-то и трудность. Да, действительно, к левой лапе птицы была привязана маленькая карточка с надписью «Для миссис Генри Бейкер», и действительно, на подкладке шляпы еще кое-как можно различить инициалы «Г. Б.». Но, поскольку в нашем городе проживают тысячи Бейкеров, из которых несколько сотен Генри Бейкеров, вернуть потерянную собственность нужным Бейкерам не так уж легко.

– Тогда как же поступил Питерсон?

– Принес их ко мне, потому что знает, как меня интересуют даже самые незначительные загадки. Гуся мы хранили до сегодняшнего утра, когда стало ясно, что, несмотря на холод, его нужно как можно скорее съесть. Так что нашедший его Питерсон забрал гуся с собой, чтобы определить по назначению, а у меня осталась шляпа неизвестного господина, который лишился своего рождественского обеда.

– А объявления он не давал?

– Нет.

– Хорошо, тогда что может помочь вам установить его личность?

– Только анализ имеющихся данных.

– То есть этой шляпы.

– Именно.

– Вы наверняка шутите. Что можно определить по этому старому куску фетра?

– Вот лупа. Мои методы вам известны. Что вы можете сказать о человеке, который носил эту шляпу?

Я с некоторой брезгливостью взял котелок и повертел его в руках. Это была самая обыкновенная шляпа, обычной круглой формы, плотная и сильно поношенная. Подкладка шелковая, кое-где еще сохранился ее изначальный красный цвет. Имени изготовителя указано не было, но, как ранее заметил Холмс, внутри сбоку стояли инициалы «Г. Б.». На полях были дырочки для ремешка, но сам ремешок отсутствовал. Тулья была в трещинах и очень грязная, в нескольких местах красовались пятна, хотя, похоже, их когда-то пытались замазать чернилами.

– Не вижу ничего примечательного, – честно признался я и вернул шляпу другу.

– Наоборот, Ватсон, вы видите все, только не делаете из увиденного выводов. Вам нужно перестать бояться анализировать.

– Ну, тогда вы поделитесь своими выводами.

Он поднес шляпу к глазам и окинул ее своим обычным проницательным взглядом.

– Что ж, сказать можно не так много, – заметил он. – Тем не менее есть несколько твердых зацепок и несколько очень вероятных. Передняя сторона шляпы однозначно говорит, что ее хозяин очень умен и как минимум последних три года жизнь его была вполне обеспеченной, тяжелые времена для него настали не так давно. Раньше он был человеком предусмотрительным, но постепенно почти лишился этого качества вследствие морального упадка, связанного с влиянием на его жизнь какого-то отрицательного фактора, например, алкоголя. Возможно, из-за этого его разлюбила жена…

– Ну, знаете, Холмс!..

– Но он сохранил некоторую долю самоуважения, – продолжил он, пропустив мимо ушей мой укоризненный возглас. – Этот человек ведет малоподвижный образ жизни, редко выходит из дому, спортом не занимается. Он не стар, у него русые волосы с проседью, которые он мажет кремом. Недавно он побывал у парикмахера. Вот наиболее очевидные из тех сведений, которые может дать нам эта шляпа. Кстати, очень вероятно, что в его дом не проведен газ.

– Ну, это вы уже точно шутите, Холмс!

– Ни в коей мере. Вероятно, даже сейчас, когда я изложил вам свои выводы, вы не понимаете, как я к ним пришел, верно?

– Да-да, я знаю, я круглый дурак, но мне в самом деле непонятно, как вы могли до всего этого додуматься. Вот, скажем, как вы поняли, что он умен?

Вместо ответа Холмс водрузил шляпу себе на голову. Она сразу же съехала ему на лоб и остановилась на переносице.

– Все дело в объеме, – сказал он. – Такой большой мозг человеку не зря дается.

– Хорошо, а то, что он раньше был богаче, а сейчас обеднел?

– Этому котелку три года. Именно в то время стали носить такие плоские поля с закрученными краями. Сама шляпа отличного качества. Взгляните на рубчатую шелковую ленточку и превосходную подкладку. Если этот человек три года назад мог позволить себе купить такую дорогую шляпу и с тех пор не обзавелся новой, нет никаких сомнений, что дела его пошатнулись.

– М-да, действительно. А как насчет предусмотрительности и морального упадка?

Шерлок Холмс рассмеялся.

– Вот вам предусмотрительность, – сказал он и указал на металлический кружок с одной стороны и петельку для ремешка с другой. – Готовых шляп с такими застежками не продают. Если этот человек дополнительно заказал их, чтобы из-за неожиданного порыва ветра не лишиться головного убора, это говорит о том, что он был наделен некоторой предусмотрительностью. Но мы видим, что, когда ремешок порвался, он не стал вставлять новый, следовательно, сейчас ему это безразлично. Правда, он попытался при помощи чернил скрыть некоторые из пятен на фетре, значит, не совсем потерял чувство собственного достоинства.

– Звучит очень правдоподобно.

– То, что он еще не стар, что волосы у него с проседью, что он недавно стригся и что пользуется кремом – все это становится понятным после внимательного изучения нижней части подкладки. При помощи лупы я разглядел большое количество крошечных обрезков волос, аккуратно срезанных ножницами парикмахера. Все они липкие, к тому же внутренняя сторона шляпы испускает отчетливый запах крема. Эта пыль, посмотрите, не уличная серая пыль, а пушистая коричневая домашняя пыль, и это указывает на то, что шляпа больше времени проводит на крючке в доме у хозяина, чем на его голове. А вот эти следы говорят о том, что обладатель этого котелка сильно потеет, следовательно находится не в лучшей спортивной форме.

– А его жена… Вы сказали, что она его разлюбила?

– К этой шляпе щетка не прикасалась неделями. Если я когда-нибудь увижу вас, дорогой Ватсон, в головном уборе, покрытом недельным слоем пыли, я решу, что, раз жена выпустила вас из дому в таком виде, вам не посчастливилось и вы утратили ее расположение.

– А если он холостяк?

– Нет, он нес домой гуся в качестве рождественского подарка для жены. Вспомните карточку на лапе птицы.

– На все у вас готов ответ! Но каким чудом вы догадались, что у него в доме нет газа?

– Одно жирное пятно или даже два могли попасть сюда случайно, но когда я вижу пять пятен, мне становится ясно, что сей господин часто имеет дело с сальной свечой. Может быть, идет вечером наверх с зажженной свечой в одной руке и котелком в другой. В любом случае от газового рожка жирных пятен не бывает. Удовлетворены?

– Ловко это у вас получается, – смеясь, сказал я. – Но, поскольку вы сами только что сказали, что никакого преступления совершено не было, никто не пострадал, все это лишь пустая трата времени.

Шерлок Холмс уже открыл было рот, чтобы что-то ответить, но в этот миг дверь распахнулась и в комнату влетел Питерсон, посыльный. Щеки у него горели, а глаза были широко распахнуты, как у человека, находящегося в крайней степени возбуждения.

– Гусь, мистер Холмс! Гусь! – заголосил он.

– Что? Что с ним? Неужто ожил и вылетел в окно кухни? – Холмс даже приподнялся и развернулся на диване, чтобы увидеть задыхающегося от волнения посыльного.

– Посмотрите, сэр! Посмотрите, что моя жена нашла у него в зобу!

Он протянул руку, и на его темной ладони заискрился изумительной красоты светло-синий камень размером поменьше фасолины, но такой чистый и яркий, что его сияние походило на электрический разряд.

Шерлок Холмс, присвистнув, встал с дивана.

– Вот это да, Питерсон! – воскликнул он. – Это же настоящее сокровище. Я полагаю, вы понимаете, что это?

– Алмаз, сэр? Драгоценный камень, который режет стекло, как нож масло!

– Это больше, чем просто драгоценный камень. Это драгоценный камень с именем.

– Неужели это голубой карбункул графини Моркар? – не веря своим глазам, произнес я.

– Совершенно верно. Я знаю его вес и форму, потому что каждый день вижу объявления о нем в «Таймс». Это совершенно уникальный камень, он не имеет цены, его стоимость может быть определена только условно, но награда в тысячу фунтов тому, кто его найдет, однозначно раз в двадцать меньше его стоимости.

– Тысяча фунтов! Боже милосердный! – охнул посыльный и опустился в кресло, переводя ошалелый взгляд с Холмса на меня.

– Да, такова награда, но мне известно, что по причинам частного характера графиня может лишиться половины своего состояния, если камень к ней не вернется.

– Он исчез, если я не ошибаюсь, в отеле «Космополитен», – вставил я.

– Совершенно верно, двадцать второго декабря, всего пять дней назад. Паяльщика Джона Хорнера обвиняют в том, что он украл его из шкатулки, в которой графиня хранит драгоценности. Полиция располагает такими вескими уликами, что дело уже даже передали в суд. Сейчас, у меня где-то здесь есть полный отчет.

Холмс стал рыться в газетах, глядя на даты, пока наконец не нашел нужную. Он выудил ее из общего вороха, разгладил, потом сложил пополам и прочитал вслух следующее:

«КРАЖА ДРАГОЦЕННОСТЕЙ В ОТЕЛЕ “КОСМОПОЛИТЕН”

Сегодня состоялся суд над Джоном Хорнером, 26 лет, паяльщиком, обвиняемым в том, что 22-го числа сего месяца он похитил из шкатулки графини Моркар драгоценный камень, известный как Голубой карбункул. На слушанье дела Джеймс Райдер, рассыльный, обслуживающий верхний этаж гостиницы, показал, что в день кражи он провел Хорнера в туалетную комнату графини Моркар с тем, чтобы тот припаял расшатавшийся второй прут каминной решетки. Какое-то время он оставался с Хорнером, но потом отлучился по вызову. Вернувшись, паяльщика он не застал, зато увидел взломанное бюро и стоящую на туалетном столике открытую шкатулку марокканской работы, в которой, как позже выяснилось, графиня имела обыкновение хранить драгоценный камень. Райдер сразу поднял тревогу, и в тот же вечер Хорнер был арестован, однако камня при нем не нашли, и тщательный обыск его квартиры также не дал результатов. Кэтрин Кьюсек, горничная графини, под присягой показала, что, услышав крики обнаружившего кражу Райдера, бросилась в апартаменты графини и увидела, что все там обстояло именно так, как описывал предыдущий свидетель. Инспектор Бродстрит из подразделения «Б» рассказал суду, что во время ареста Хорнер отчаянно сопротивлялся и кричал, что невиновен. Узнав, что подсудимый и раньше привлекался к ответственности за кражу, судья-магистрат{74} отказался вести дело в порядке упрощенного производства и передал его суду присяжных. Хорнер, который во время слушанья вел себя крайне эмоционально, под конец заседания лишился чувств и был вынесен из зала суда».

– Гм! – задумчиво протянул Холмс, откладывая газету. – Вот тебе и полицейский суд. Теперь перед нами встает задача восстановить последовательность событий от кражи со взломом в гостиничных апартаментах графини до разделывания гуся на Тотенхем-Корт-роуд. Как видите, Ватсон, наши с вами упражнения в дедукции неожиданно приобрели намного более важный и серьезный характер. Итак, мы имеем камень, камень найден в гусе, гусь принадлежал мистеру Генри Бейкеру, джентльмену со старой шляпой, обладающему всеми теми качествами, о которых я вам так долго рассказывал. Следовательно, теперь нам необходимо со всей серьезностью взяться за поиски этого господина и выяснить, какую роль он сыграл в этом таинственном происшествии. Для этого мы, естественно, в первую очередь пойдем самой простой дорогой – дадим объявление во всех вечерних газетах. Если это не принесет результатов, мне придется воспользоваться другими методами.

– Что же вы напишете в объявлении?

– Дайте карандаш и вон тот листок бумаги. Значит, так: «На углу Гудж-стрит найдены белый гусь и черная фетровая шляпа. Мистер Генри Бейкер может забрать их, обратившись сегодня вечером в 18.30 по адресу: Бейкер-стрит, 221-Б». Коротко и ясно.

– Да уж. Но увидит ли он объявление?

– Я думаю, он просматривает объявления, потому что для такого бедного человека это довольно значительная потеря. Этот Бейкер, разбив витрину магазина, так испугался, что при виде приближающегося Питерсона забыл обо всем и пустился наутек, хотя после наверняка пожалел, что бросил птицу на улице. Кроме того, мы упомянули его фамилию, и это нам тоже поможет, потому что все его знакомые, безусловно, скажут ему об этом. Держите, Питерсон, сбегайте в рекламное агентство и дайте объявление в вечерних газетах.

– В каких?

– В «Глоб», «Стар», «Пэлл-Мэлл»{75}, «Сент-Джеймс», «Ивнинг-ньюс-стандард», «Эхо» и во все остальные, какие вспомните.

– Хорошо, сэр. А что делать с камнем?

– Ах да, камень. Будет лучше, если он пока останется у меня. Спасибо. Да, кстати, Питерсон, на обратном пути купите гуся и принесите его мне, чтобы мы могли отдать его хозяину вместо того, которого сейчас уже наверняка уплетает ваша семья.

Когда посыльный ушел, Шерлок Холмс поднял камень и посмотрел сквозь него на свет.

– Какая красивая вещь! – произнес он. – Только посмотрите, как он искрится и сверкает. Ничего удивительного, что этот камень стал причиной и объектом преступления. Это судьба всех хороших камней. С их помощью дьявол искушает людей. Каждая грань любого действительно крупного и старого драгоценного камня могла бы рассказать не одну кровавую историю. Этому камню еще нет и двадцати лет. Он был найден в южном Китае, на берегу реки Амой, и замечателен тем, что обладает всеми свойствами карбункула, но при этом имеет не ярко-красный, а голубой цвет. Несмотря на столь юный возраст, он уже стал причиной нескольких преступлений. Из-за этих сорока гран[13] кристаллического углерода было совершено два убийства, несколько ограблений, один человек покончил с собой, еще одного облили серной кислотой. Кто бы мог подумать, что такая красивая вещица способна отправлять людей на виселицу и в тюрьму! Спрячу-ка я его пока в свой сейф, нужно сообщить графине, что камень найден.

– Как вы думаете, этот Хорнер виновен?

– Не могу сказать.

– А Генри Бейкер, по-вашему, может иметь какое-нибудь отношение к краже?

– А вот Генри Бейкер, скорее всего, совершенно не виновен и даже не имеет представления о том, что потерянная им птица на самом деле стоила намного больше, чем если бы была из чистого золота. Впрочем, это будет очень легко проверить, когда мы получим ответ на наше объявление.

– А до тех пор вы ничего не собираетесь предпринимать?

– Ничего.

– В таком случае я пока займусь своими больными, но вечером приду к тому времени, которое вы указали в объявлении. Мне крайне любопытно узнать, чем закончится такая запутанная история.

– Буду рад вас видеть. Ужинаю я в семь. Будет вальдшнеп, и в свете последних событий, пожалуй, нужно будет попросить миссис Хадсон проверить его зоб.

Однако дела заняли у меня несколько больше времени, чем я рассчитывал, поэтому на Бейкер-стрит я вернулся чуть позже половины седьмого. Подходя к дому, я увидел, что в ярком полукруге света, льющегося из окошка над дверью, стоит высокий мужчина в шотландской шапочке с кисточкой и сюртуке, наглухо застегнутом по самый подбородок. Как только я приблизился к нему, дверь открылась, и нас вместе провели наверх в комнату Холмса.

– Надо полагать, мистер Генри Бейкер, – приветствовал он гостя, поднимаясь с кресла с тем радушным видом, который умел с легкостью на себя напускать. – Прошу вас, мистер Бейкер, садитесь вот в это кресло у камина. Вечер сегодня холодный, а, насколько я могу судить, ваша кровеносная система лучше приспособлена к лету, чем к зиме. А, Ватсон, вы как раз вовремя. Это ваша шляпа, мистер Бейкер?

– Да, сэр, моя, чья ж еще.

Наш посетитель был крупный сутулый мужчина с большой головой и широким умным лицом, окаймленным острой русой бородкой с проседью. Красноватый оттенок носа и щек и слегка дрожащие пальцы подтверждали сделанные Шерлоком Холмсом выводы о его образе жизни. Его выцветший черный сюртук с поднятым воротником был застегнут на все пуговицы, из рукавов торчали худые голые кисти рук, ни манжет, ни рубашки видно не было. Разговаривал он медленно, короткими предложениями, подбирая слова, и в целом производил впечатление образованного и грамотного человека, от которого отвернулась судьба.

– Мы так долго хранили у себя эти вещи, ожидая, что вы сами дадите объявление со своим адресом. Честно говоря, я теряюсь в догадках, почему вы этого не сделали.

Посетитель смущенно хихикнул.

– Честно говоря, сейчас я немного на мели, – сказал он, – к тому же я был уверен, что те хулиганы, которые на меня напали, забрали и шляпу, и птицу, поэтому не хотел заведомо впустую тратить деньги.

– Вполне разумно. Кстати, о птице: нам пришлось ее съесть.

– Как съесть?! – взволновался наш посетитель и даже привстал с кресла.

– Да-да, но если бы мы этого не сделали, ее бы пришлось просто выкинуть. Однако, я полагаю, вон тот гусь, который лежит на буфете, примерно такого же веса и совершенно свежий, вполне вам его заменит.

– О, разумеется! – с облегчением воскликнул мистер Бейкер.

– Но перья, лапки, зоб и все остальное от вашей птицы еще у нас, и, если вы хотите…

Мужчина весело рассмеялся.

– Разве что забрать их на память о том ночном приключении, – сказал он. – Не знаю, зачем еще мне могут понадобиться disjecta membra[14] моего старого знакомого. Нет, сэр, если позволите, я лучше обращу внимание вон на ту замечательную пташку на буфете.

Шерлок Холмс бросил на меня многозначительный взгляд и слегка пожал плечами.

– Что ж, вот ваша шляпа, вот птица, – сказал он. – Кстати, не расскажете, как к вам попал ваш гусь? Видите ли, я сам большой любитель мяса птицы, и такого роскошного гуся мне еще видеть не приходилось.

– Конечно, сэр, – сказал Бейкер, который уже держал под мышкой свое вновь обретенное богатство. – Мы собираемся в трактире «Альфа», рядом с Британским музеем… Днем-то мы в музее бываем, понимаете, а после музея заходим в трактир. И вот в этом году старина Уиндигейт, хозяин трактира, организовал «гусиный клуб». Все участники, которые вносили по нескольку пенсов в неделю, получили к Рождеству по гусю. Среди них был и я. Остальное вам известно. Знаете, сэр, я вам очень обязан, эта шотландская шапочка мне совершенно не подходит.

С комичной важностью он торжественно раскланялся и удалился.

– Ну, вот мы и познакомились с мистером Генри Бейкером. Вполне очевидно, что о деле он ни сном ни духом, – констатировал Холмс, когда за нашим гостем закрылась дверь. – Ватсон, вы голодны?

– Нет, не очень.

– Тогда предлагаю совместить обед с ужином и проверить наметившийся след, пока он не остыл.

– Я с вами.

Вечер был морозным, поэтому мы надели ольстеры и завязали шеи шарфами. На улице в безоблачном промерзшем небе холодно светили звезды, дыхание прохожих превращалось в пар, похожий на дым от многочисленных пистолетных выстрелов. Наши шаги гулко отражались от стен домов, когда мы шли через квартал, в котором живут все преуспевающие врачи Лондона: сначала по Уимпол-стрит, потом по Харли-стрит, оттуда через Уигмор-стрит на Оксфорд-стрит. Через четверть часа мы уже были в Блумсбери у трактира «Альфа», который оказался небольшой пивной на углу одной из ведущих к Холборну[15] улиц. Холмс толкнул дверь паба и заказал у краснолицего, в белом фартуке хозяина заведения два пива.

– Надеюсь, пиво у вас такое же хорошее, как ваши гуси, – сказал он.

– Мои гуси? – Мужчина, похоже, удивился.

– Да, я всего полчаса назад разговаривал с мистером Генри Бейкером, членом вашего «гусиного клуба».

– А, понятно. Только, видите ли, сэр, гуси-то эти не мои.

– Вот те раз! А чьи же?

– Я купил их две дюжины в Ковент-Гарден{76}.

– В самом деле? Я знаком с некоторыми торговцами, которые там работают. У кого именно вы их купили?

– Брекинридж его фамилия.

– Нет, такого я не знаю. Ну да ладно. За ваше здоровье… Успехов вам. До свидания… Теперь – к Брекинриджу, – продолжил он, застегивая пальто, когда мы вышли из пивной. – Но не забывайте, Ватсон, что, хоть мы и имеем на одном конце этой цепи такое безобидное существо, как гусь, на другом ее конце находится человек, которому не избежать семи лет каторжных работ, если мы не сумеем доказать его невиновность. Конечно, возможно, наше расследование, наоборот, подтвердит его вину, но в любом случае нам в руки неожиданно попала нить, которая ускользнула от полиции. Давайте же распутаем ее до конца. Итак, держим курс на юг, полный вперед!

Мы пересекли Холборн, прошли по Энделл-стрит и сквозь лабиринт трущоб вышли к рынку Ковент-Гарден. На одной из самых больших торговых палаток красовалось имя «Брекинридж». Сам хозяин, мужчина с лошадиным лицом и коротко стриженными бакенбардами, помогал мальчику закрывать ставни.

– Добрый вечер! Холодно сегодня.

Торговец кивнул и бросил на моего друга вопросительный взгляд.

– Вижу, гусей уже не осталось, – Холмс кивнул на пустой мраморный прилавок.

– Приходите завтра утром, купите хоть пятьсот штук.

– Как жаль.

– Тогда идите вон к тому прилавку с газовым рожком, там еще что-то осталось.

– Но мне рекомендовали обратиться к вам.

– Кто?

– Владелец «Альфы».

– А, да, я послал ему пару дюжин.

– И это были отличные птицы. Не скажете, где вы таких раздобыли?

К моему удивлению, этот безобидный вопрос разозлил продавца.

– Послушайте-ка, мистер, – воскликнул, он, поднимая голову и подбочениваясь. – К чему вы клоните? Говорите прямо, что вам нужно?

– По-моему, это и так понятно. Я хочу узнать, кто продал вам гусей, которых вы поставили в «Альфу».

– А я вам не скажу. Что дальше?

– Пожалуйста, не говорите, только я не понимаю, почему вы так кипятитесь из-за подобной мелочи, – с безразличным видом пожал плечами Холмс.

– Кипятитесь? Посмотрел бы я на вас, как бы вы кипятились, если бы вас так донимали расспросами, как меня. Купил хороший товар, расплатился как следует. Что еще надо? Так нет же, начинается: «где гуси?», «кому продал гусей?», «у кого купил гусей?». Что же эти гуси всех так интересуют? Свет на них, что ли, клином сошелся?

– Я не имею никакого отношения к тем людям, которые расспрашивали вас, – спокойно сказал Холмс. – Не скажете – пари не состоится, вот и все. Только я все равно останусь при своем мнении: та птица, которую съел я, была выращена в деревне. Жаль только, что не выиграю пять фунтов.

– Ничего бы вы не выиграли, потому что эти гуси выращены в городе, – раздраженно буркнул торговец.

– Этого не может быть, уж я-то в домашней птице разбираюсь.

– Говорю вам, они выращены в городе.

– Не верю.

– Вы что, считаете, что разбираетесь в гусях лучше меня? Я имею дело с птицей с пеленок. Все те гуси, которых я продал в «Альфу», выращены в городе.

– Вам ни за что не заставить меня поверить в это!

– Хотите пари?

– Не стоит, вы просто лишитесь своих денег. Я же знаю, что я прав. Хотя я готов поставить соверен, но только для того, чтобы проучить вас за упрямство.

Торговец ухмыльнулся.

– Билл, принеси мои записи, – обратился он к стоявшему в сторонке мальчику.

Мальчишка на секунду исчез в палатке и вернулся с двумя записными книжками. Одна была небольшая, но толстая, вторая потоньше, в очень грязной обложке. Брекинридж положил их на прилавок под висящей лампой.

– Ну что, мистер Спорщик, – сказал торговец. – Я думал, что в моей лавке сегодня гуси закончились, но сейчас мы увидим, что один все-таки еще остался. Видите эту книжечку?

– Ну и что?

– А то, что это список людей, у которых я покупаю птицу. Видите? Так вот, на этой странице – список живущих по деревням, напротив имен стоят номера страниц в большей книге, в которой выписаны все их счета. Идем дальше! Видите эту страницу, исписанную красными чернилами? Это список моих городских поставщиков. А теперь взгляните на третье имя. Прочитайте-ка вслух.

– «Миссис Окшотт, Брикстон-роуд, 117… 249», – прочитал Холмс.

– Вот именно. А теперь загляните на двести сорок девятую страницу в большей книге.

Холмс послушно открыл гроссбух на указанной странице.

– Пожалуйста. «Миссис Окшотт, Брикстон-роуд – продавец яиц и птицы».

– Так, какая там последняя запись?

– «22 декабря. Двадцать четыре гуся по семь шиллингов шесть пенсов».

– Вот именно. А что ниже написано?

– «Продано мистеру Уиндигейту, «Альфа», по двенадцать шиллингов».

– Что теперь скажете?

Шерлок Холмс побледнел. Он достал из кармана соверен, бросил его на прилавок и молча развернулся с видом человека, испытывающего такое сильное чувство отвращения, что выразить его словами просто невозможно. Отойдя на несколько ярдов, он остановился возле фонарного столба и рассмеялся своим беззвучным, веселым смехом.

– Когда видишь человека с такими бакенбардами и торчащей из кармана «Розовой»{77}, предложи ему пари и узнаешь все, что тебе нужно. Думаю, если бы я заплатил ему сто фунтов, мы бы и то не узнали всей той информации, которую он с радостью выложил, заключив пари. Ну что же, Ватсон, похоже, мы приближаемся к развязке, единственное, что теперь нужно решить, нанести ли визит миссис Окшотт сегодня или отложить это до завтра. Судя по тому, что рассказал нам этот самоуверенный парень, не мы одни интересуемся этим делом, я был бы…

Его замечание было прервано внезапным криком, который донесся со стороны палатки, которую мы только что покинули. Обернувшись, мы увидели, что в кругу света под раскачивающейся лампой стоит невысокого роста краснолицый мужчина, сам же торговец размахивал перед ним кулаками и кричал:

– Хватит с меня и вас, и ваших гусей! Провалитесь вы все к черту! Если не прекратите донимать меня своими идиотскими расспросами, я спущу собаку! Приведите сюда миссис Окшоттт, с ней я буду разговаривать, но вам-то какое до этого дело? У вас я, что ли, гусей покупал?

– Нет, но один из них принадлежал мне, – жалобно пролепетал человечек.

– Тогда идите к миссис Окшотт и спрашивайте ее.

– Она отослала меня к вам.

– Да хоть к самому прусскому королю! С меня хватит. Убирайтесь прочь подобру-поздорову! – Он ринулся вперед, но его собеседник шарахнулся в сторону и бросился наутек.

– Ха! Похоже, на Брикстон-роуд идти не придется, – шепнул Холмс. – Пойдемте-ка, поглядим, чем нас порадует этот парень. – Мой друг ловко ввинтился в толпу прохаживающихся между неровно освещенными рядами прилавков и в два счета нагнал беглеца. Когда Холмс прикоснулся к его плечу, тот отскочил в сторону и испуганно обернулся. Света газовых фонарей хватило, чтобы увидеть, каким бледным сделалось его лицо.

– Вы кто? Что вам нужно? – воскликнул он дрожащим голосом.

– Прошу прощения, – мягко сказал Холмс, – но я случайно услышал, о чем вы только что спрашивали торговца. Мне кажется, я могу вам помочь.

– Но вы не можете ничего знать об этом деле!

– Меня зовут Шерлок Холмс, и моя работа в том и заключается, чтобы знать то, чего не знают другие.

– Только не в моем случае.

– Прошу прощения, но мне известно все. Вы ищете определенных гусей, проданных миссис Окшотт с Брикстон-роуд торговцу по имени Брекинридж, который перепродал их мистеру Уиндигейту, владельцу трактира «Альфа», а тот роздал их членам своего клуба, в котором состоит Генри Бейкер.

– О сэр, мне вас сам Бог послал! – воскликнул человечек и взмахнул дрожащими руками, от радости чуть ли не бросившись моему другу на шею. – Мне даже трудно вам описать, как сильно меня интересует это дело.

Шерлок Холмс окликнул проезжающий мимо кеб.

– В таком случае предлагаю обсудить его в теплой комнате, а не на этой продуваемой ветром базарной площади, – сказал он. – Но, прежде чем мы поедем, скажите, кому мне выпала честь помогать?

Мужчина в нерешительности помедлил.

– Меня зовут Джон Робинсон, – произнес он, смерив Холмса косым взглядом.

– Нет-нет, меня интересует ваше настоящее имя, – вкрадчиво произнес мой друг. – Как-то неудобно иметь дело с человеком, зная лишь его вымышленное имя.

Бледные щеки незнакомца тут же вспыхнули.

– Хорошо, – сказал он. – Мое настоящее имя – Джеймс Райдер.

– Я так и думал. Главный рассыльный гостиницы «Космополитен». Прошу в кеб, в скором времени я смогу рассказать вам все, что вы захотите узнать.

Человечек стоял, растерянно переводя полный одновременно надежды и испуга взгляд с меня на Холмса, словно не зная, что его ждет впереди, то ли негаданное счастье, то ли катастрофа. Поколебавшись какое-то время, он сел в кеб, и уже через полчаса мы снова оказались в гостиной нашей квартиры на Бейкер-стрит. За время поездки не было произнесено ни слова, но по тому, как наш новый знакомый сжимал и разжимал руки, было видно, что нервы его напряжены до предела.

– Наконец-то! – бодро воскликнул Холмс, когда мы шумно вошли в комнату. – Хорошо, что у нас натоплено, похоже, вы замерзли, мистер Райдер. Прошу вас, устраивайтесь вон в том плетеном кресле. Прежде чем мы приступим к вашему делу, позвольте, я сниму ботинки и надену тапочки… Вот так! Значит, вы хотите узнать судьбу этих гусей?

– Да, сэр.

– Наверное, лучше было бы сказать того гуся, не так ли? Вас ведь, насколько я понимаю, интересует только одна птица, белая с черной отметиной на хвосте.

Райдера от волнения затрясло.

– О сэр! – воскликнул он. – Вы можете сказать, где она?

– Могу. Сначала она побывала здесь.

– Здесь?

– Да, и, признаться, такой необыкновенной птицы я еще не встречал. Неудивительно, что вас она так интересует. После своей смерти она снесла яйцо… Самое прекрасное, самое дорогое голубое яйцо, которое когда-либо видели глаза человека. Оно хранится у меня, в моем домашнем музее.

Наш гость вскочил и схватился правой рукой за каминную решетку. Холмс открыл сейф и вынул голубой карбункул, который засиял, заискрился в его руке, как маленькая звезда, наполняя комнату бесчисленными отблесками. Райдер молча смотрел немигающими глазами на камень, словно не зная, как поступить: то ли заявить на него свои права, то ли сделать вид, что в первый раз его видит.

– Игра закончена, Райдер, – тихо сказал Холмс. – Держитесь за решетку, а то в огонь упадете. Ватсон, помогите ему сесть в кресло. У него даже не хватает духу отвечать за свои проступки. Дайте ему глоток бренди. Так-то лучше. Какой слизняк, в самом деле!

Какое-то время Райдер еле стоял на ногах, даже покачнулся, как будто готов был упасть, но потом бренди сделало свое дело, кровь снова прилила к его щекам, и он поднял полные ужаса глаза на обвинителя.

– У меня в руках – почти все нити и необходимые доказательства, так что ничего нового услышать от вас я не ожидаю. Хотя, чтобы считать дело закрытым, кое-что уточнить нужно. До совершения кражи вы, Райдер, знали о существовании этого камня?

– Мне о нем рассказала Кэтрин Кьюсек, – хриплым голосом ответил он.

– Ясно… горничная графини Моркар. Итак, вы, как и другие люди до вас, не устояли против искушения разбогатеть столь легким способом. И в средствах вы были неразборчивы. Знаете, Райдер, мне кажется, что в душе вы законченный негодяй. Вам было известно, что Хорнер, паяльщик, раньше уже обвинялся в подобном преступлении и подозрение сразу же падет на него. И что же вы сделали? Провели вместе со своей сообщницей Кьюсек небольшую подготовку в комнате миледи и устроили так, чтобы чинить каминную решетку вызвали именно Хорнера. Потом, когда он ушел, вы выкрали камень, подняли тревогу и пустили полицию по ложному следу, в результате чего был арестован ни в чем не повинный паяльщик. После этого вы…

Совершенно неожиданно Райдер бросился на пол и приник к коленям моего друга.

– Бога ради, пощадите! – взмолился он. – Подумайте о моем отце! О матери! Они этого не переживут. Я не знаю, что на меня тогда нашло. Я никогда раньше ничего подобного не делал и никогда больше не сделаю, клянусь! Хотите, на Библии поклянусь. О, не доводите дело до суда! Умоляю, не доводите!

– Вернитесь на свое место, – чеканным голосом приказал Холмс. – То, что вы раскаиваетесь сейчас, хорошо, но вы подумали о бедном Хорнере, который сидит за решеткой за преступление, которого не совершал?

– Я уеду, мистер Холмс. Я убегу из страны, сэр. Обвинение против него будет снято.

– Хм, это мы еще обсудим. Пока давайте-ка поговорим о том, что было потом. Каким образом камень попал в гуся и почему гусь оказался у рыночного торговца? Говорите правду, это ваша единственная надежда на спасение.

Райдер облизал пересохшие губы.

– Я расскажу все, как было, сэр, – сказал он. – Когда Хорнера арестовали, я подумал, что мне нужно как можно скорее исчезнуть вместе с камнем: что, если полиции придет в голову обыскать меня и мою комнату в гостинице? В самой гостинице не было надежного места, где можно было бы его спрятать, поэтому я сказал, что мне нужно отлучиться по делу, а сам направился к сестре. Она живет на Брикстон-роуд с мужем, его фамилия Окшотт, и занимается разведением птицы на продажу. По дороге к ней каждый встречный казался мне либо полицейским, либо сыщиком, и, несмотря на то что ночь была холодная, пот с меня катился градом, когда я добрался до Брикстон-роуд. Сестра спросила, что случилось и почему я такой бледный, но я ей сказал, что очень волнуюсь из-за кражи в гостинице. Потом я пошел на задний двор, чтобы выкурить трубку и решить, что делать дальше.

Когда-то я дружил с одним человеком по имени Модсли, который связался с дурной компанией и только недавно вышел из Пентонвилла[16]. Мы как-то раз с ним встретились и разговорились о том, как совершаются кражи и как воры прячут свою добычу. Я знал, что могу довериться ему, не опасаясь, что он меня выдаст, потому что мне известны кое-какие его делишки. Я решил ехать к нему в Килберн[17] и просить у него помощи. Он бы помог мне превратить камень в деньги. Но как добраться к нему, избежав опасности? Я вспомнил, чего мне стоило выйти из гостиницы, а тут нужно ехать в другой район города. Меня ведь в любую минуту могли задержать и обыскать, а у меня в кармане камень. Думая об этом, я стоял, прислонившись к стене, и смотрел на гусей, которые крутились у меня под ногами. И тут мне в голову пришла идея, как обвести вокруг пальца любого сыщика.

Несколько недель назад сестра говорила, что я могу выбрать любого из ее гусей в качестве рождественского подарка, а она от своих слов никогда не отказывается. Я возьму гуся и в нем привезу камень в Килберн. Во дворе был небольшой сарайчик, за него я загнал одну из птиц (большой жирный гусь с черной отметиной на хвосте), раскрыл ему клюв и засунул камень в глотку. Птица глотнула, и я почувствовал, как камень прошел по ее горлу в зоб. Только при этом птица начала отчаянно гоготать и бить крыльями. На шум вышла сестра, и, когда я повернулся, чтобы объяснить ей, в чем дело, гусь вырвался из моих рук и выбежал во двор, где паслись остальные птицы.

Сестра меня спрашивает:

– Джем, что ты делал с этой птицей?

– Ну, – говорю я, – ты же разрешила мне взять одного гуся на Рождество, вот я и проверяю, какой из них самый жирный.

– Да мы сами уже тебе выбрали птицу, – говорит она. – Вон тот большой жирный гусь, видишь? Мы его так и назвали – «Птица Джема». Их всего тут двадцать шесть. Из них один тебе, один мне, остальные две дюжины на продажу.

– Спасибо, Мэгги, – говорю я, – но, если можно, я бы хотел взять того, которого только что держал.

– Но твой гусь на целых три фунта тяжелее, – говорит, – мы его специально для тебя откармливали.

– Ничего. Я возьму того, что сам выбрал. И хочу забрать его прямо сейчас.

– Как хочешь, – даже немного обиделась она. – Так какого ты выбрал?

– Вон тот, большой белый с черной отметиной на хвосте, в самой середине стада.

– Хорошо. Режь и забирай.

Я так и сделал, мистер Холмс, и отправился вместе с этим гусем в Килберн. Я обо всем рассказал своему приятелю. Он так смеялся, что чуть бока не надсадил. Потом мы взяли нож и распотрошили птицу. И тут сердце мое словно остановилось. Внутри камня не оказалось, я понял, что произошла какая-то ужасная ошибка. Бросив у него гуся, я поспешил обратно на задний двор сестры. Но он был пуст. Я кинулся к сестре.

– Где гуси, Мэгги?

– Отправила торговцу, Джем.

– Какому торговцу?

– Брекинриджу в Ковент-Гарден.

– А среди них был такой же, как тот, которого я выбрал, с отметиной на хвосте?

– Да, Джем. Их два таких было, и я вечно их путала.

Конечно же, я все понял. Не теряя ни минуты, я бросился к этому Брекинриджу. Однако оказалось, что он уже продал всю партию до единого, но кому, говорить отказался. Вы сами слышали, как он разговаривал со мной, когда я еще раз к нему обратился. Сестра думает, что я сошел с ума. Порой мне самому это кажется. И теперь… теперь я превратился в вора, хотя и прикоснуться не успел к богатству, за которое продал душу. Господи, помоги мне! Господи, помоги!

Он закрыл лицо руками и зарыдал, судорожно дергая плечами.

Наступило долгое молчание. Было слышно лишь тяжелое дыхание неудавшегося вора, да Шерлок Холмс мерно постукивал пальцами по краю стола. Потом мой друг встал и распахнул дверь.

– Убирайтесь! – сказал он.

– Что? О, благослови вас Господь, сэр!

– Замолчите и убирайтесь!

Повторять не пришлось. Райдер бросился к двери, кубарем слетел по лестнице, потом хлопнула входная дверь, и с улицы донеслась торопливая дробь шагов.

– В конце концов, Ватсон, – сказал Холмс, протягивая руку к глиняной трубке, – я не обязан исправлять недостатки работы полиции. Если бы паяльщику грозил срок, это было бы другое дело, но этот парень на предстоящем суде показаний против Хорнера не даст, поэтому Хорнера должны будут отпустить. Наверное, я сам совершил преступление, но меня утешает только то, что мне, возможно, удалось спасти чью-то душу. Этот несчастный до того напуган, что больше никогда и думать не посмеет о том, чтобы нарушить закон. Но, если его сейчас отправить в тюрьму, оттуда он выйдет законченным преступником. И кроме того, сейчас ведь праздник. Судьба подкинула нам необычную задачку, и само ее решение – для меня лучшая награда. Но, доктор, нас с вами ожидает еще одно дело, напрямую связанное с птицей! Будьте добры, попросите экономку подать ужин.

Дело VIII. Приключение с пестрой лентой

Просматривая свои записи о тех делах (а их у меня было более семидесяти на протяжении восьми последних лет), участвуя в которых, я имел возможность изучать методы работы своего друга Шерлока Холмса, я вижу среди них много трагических, несколько курьезных и большое количество просто необычных случаев, но ни одного заурядного. Работая в первую очередь ради любви к своему искусству, а не с целью наживы, он отказывался браться за расследование, если оно не предвещало чего-либо необычного, порой даже невероятного. Однако в этом калейдоскопе дел я не припомню загадку более своеобразную, чем та, которая связана с известной в Суррее семьей Ройлоттов из Сток-Морона. События, о которых идет речь, произошли в то время, когда мы только познакомились с Холмсом и жили в нашей холостяцкой квартире на Бейкер-стрит. Я бы уже давно опубликовал рассказ о них, если бы не обещание сохранить все в тайне, от которого меня освободила лишь недавняя скоропостижная смерть той, кому я дал слово. Кроме того, я решил именно сейчас рассказать о том, что произошло тогда, потому что мне стало известно о слухах, которыми начала обрастать смерть доктора Гримсби Ройлотта. Чтобы дело это не казалось публике еще более ужасным, чем оно было в действительности, я и берусь за перо.

Проснувшись однажды утром, в начале апреля 1883 года, я увидел Шерлока Холмса, который полностью одетый стоял у моей кровати. Обычно он вставал поздно, поэтому, бросив взгляд на часы на каминной полке (была четверть восьмого), я удивился и, надо сказать, несколько рассердился, поскольку сам не любил изменять своим привычкам.

– Прошу простить, что мне пришлось вас разбудить, Ватсон, – сказал он. – Но такое уж сегодня утро, никто не избежал этой участи. Сначала разбудили миссис Хадсон, она отыгралась на мне, а я – на вас.

– А что случилось? Мы горим?

– Нет. Клиент. Молодая женщина в крайне возбужденном состоянии настаивает на встрече со мной. Сейчас она дожидается в гостиной. А когда молодая женщина в такую рань носится по городу и вытаскивает заспанных людей из постели, напрашивается вывод, что ей необходимо поделиться чем-то совершенно безотлагательным. Я подумал, что, если дело это действительно окажется интересным, вы захотите наблюдать за ним с самого начала, поэтому и разбудил вас.

– Конечно, спасибо. Очень бы не хотелось пропустить что-нибудь важное.

Для меня не было большего удовольствия, чем наблюдать за работой Холмса, восхищаться тем, как молниеносно он делает выводы, со стороны кажущиеся не более чем счастливыми догадками, но на самом деле имеющие железное логическое объяснение, которые помогали ему распутывать самые сложные задачи. Я быстро набросил на себя одежду и через пару минут был готов спуститься со своим другом в гостиную. Когда мы вышли, со стула у окна поднялась молодая женщина в черном с густой вуалью на лице.

– Доброе утро, сударыня, – жизнерадостным голосом приветствовал ее Холмс. – Меня зовут Шерлок Холмс. Это мой близкий друг и помощник доктор Ватсон, при нем вы можете говорить совершенно откровенно. О! Милейшая миссис Хадсон затопила камин! Это весьма кстати. Прошу вас, пересаживайтесь поближе к огню, я попрошу принести вам горячего кофе, я вижу, вы дрожите.

– Я дрожу не от холода, – тихо сказала женщина, подойдя к камину.

– Отчего же?

– От страха, мистер Холмс. Ужас заставляет меня дрожать, – сказала наша посетительница, подняв вуаль, и мы увидели, что она действительно чем-то невероятно напугана. Ее расширившиеся глаза беспокойно метались из стороны в сторону, как у загнанного животного, в изможденном лице не было ни кровинки. Судя по фигуре и лицу, ей было около тридцати, но в волосах ее уже виднелась седина. Шерлок Холмс окинул ее быстрым проницательным взглядом.

– Не нужно бояться, – мягко сказал он, чуть наклонился и похлопал ее по руке. – Я не сомневаюсь, скоро мы все уладим. Вижу, вы только что с поезда?

– Откуда вы знаете?

– У вас в левой перчатке обратный билет. Должно быть, вы выехали очень рано и вам пришлось долго трястись в двуколке по плохой дороге, чтобы добраться до станции.

Женщина вздрогнула и ошеломленно воззрилась на моего друга.

– Ничего сверхъестественного, сударыня, – с улыбкой сказал он. – На левом рукаве вашего жакета как минимум семь пятен грязи. Все они свежие. Только двуколка в момент движения так разбрызгивает грязь, к тому же вы, видимо, сидели слева от кучера.

– Вы совершенно правы, – удивленно произнесла она. – Я выехала из дому, когда еще не было шести. До Летерхеда{78} добралась в двадцать минут седьмого и первым же поездом приехала на вокзал Ватерлоо… Сэр, я больше этого не вынесу, если это не прекратится, я сойду с ума. Мне не к кому обратиться… Не к кому, кроме одного человека, который обо мне заботится, но только он, бедный, не сможет мне помочь. Я узнала о вас, мистер Холмс, узнала от миссис Фаринтош, которой вы так помогли в ее беде. Она дала мне ваш адрес. О сэр, может быть, вы и мне сможете помочь? Прольете хотя бы лучик света на ту темноту, которая меня окружает? Сейчас я не могу вознаградить вас за услуги, но через месяц я выйду замуж, стану сама распоряжаться своими деньгами и, поверьте, у вас не будет причин считать меня неблагодарной.

Холмс повернулся к бюро, открыл ключом отделение с ящиками и достал небольшую записную книжку.

– Фаринтош, – задумчиво проговорил он, листая страницы. – Ах да, вспомнил. Дело об опаловой тиаре{79}. Это было еще до вас, Ватсон. Мадам, могу только пообещать, что к вашему делу я отнесусь так же серьезно, как к делу вашей знакомой. Что же касается вознаграждения, моя работа для меня сама является наградой, но вы вольны возместить затраты, которые могут возникнуть в ходе работы, в любое удобное для вас время. Теперь, прошу, изложите все, что позволит нам составить представление о деле.

– Увы! – ответила наша посетительница. – Ужас ситуации в том и заключается, что подозрения мои основываются на таких мелочах, которые другому показались бы просто не заслуживающими внимания, а страхи мои столь неопределенны, что даже тот единственный человек, к которому я имею право обратиться за помощью, считает все, что я ему рассказываю, фантазиями нервной женщины. Вслух он этого не говорит, но я это чувствую по тому, как он меня успокаивает и как отводит взгляд. Однако я слышала, что вы, мистер Холмс, можете заглянуть в самые глубины человеческого сердца. Вы ведь поможете мне избежать опасностей, окружающих меня со всех сторон?

– Я весь внимание, мадам.

– Меня зовут Элен Стоунер, я живу с отчимом. Он последний представитель одного из старейших саксонских родов Англии Ройлоттов из Сток-Морона на западной границе Суррея.

Холмс кивнул.

– Эта фамилия мне знакома, – сказал он.

Когда-то этот род был среди самых богатых в Англии, северная часть их имения находилась в Беркшире, западная – в Хемпшире. Однако в прошлом веке четыре поколения наследников вели беспутный и расточительный образ жизни, семья постепенно беднела, пока очередной, пятый, наследник, страстный любитель азартных игр, живший уже в период Регентства{80}, не довел род до окончательного разорения. У них не осталось ничего, кроме нескольких акров земли и двухсотлетнего дома, который тоже заложен. В нем и влачил жалкое существование последний сквайр из этого рода, ведя убогую жизнь обедневшего аристократа. Но его единственный сын, мой отчим, понимал, что нужно приспосабливаться к новым условиям. Заняв денег у кого-то из родственников, он выучился на медика, получил диплом и уехал в Калькутту, где благодаря знаниям и напористости сумел обзавестись большой практикой. Однажды в приступе гнева, вызванном постоянными кражами у него в доме, он забил насмерть своего дворецкого-индуса и чудом избежал смертного приговора. Он долго сидел в тюрьме и, когда освободился, вернулся в Англию замкнутым и хмурым человеком.

Еще в Индии доктор Ройлотт женился на моей матери, миссис Стоунер, молодой вдове генерал-майора Бенгальской артиллерии Стоунера. Мы с Джулией, моей сестрой, были близнецами, нам исполнилось всего по два года, когда мама снова вышла замуж. У матери было большое состояние, которое приносило ей в год не меньше тысячи фунтов, и все эти деньги она завещала доктору Ройлотту. Он получил право распоряжаться ими до тех пор, пока мы будем жить с ним, с тем чтобы, если мы выйдем замуж, нам бы ежегодно выплачивалась определенная сумма. Вскоре после нашего возвращения в Англию мамы не стало… Восемь лет назад она погибла в железнодорожной катастрофе у Кру{81}. После этого доктор Ройлотт оставил попытки устроить практику в Лондоне и забрал нас с собой в старое родовое гнездо в Сток-Морон. Денег матери хватало на все, что нужно, и нам казалось, что ничто не может помешать нашему благополучию.

Но примерно в это же время с отчимом произошла ужасная перемена. Вместо того, чтобы познакомиться и сдружиться с новыми соседями, которые сначала были рады, что кто-то из Ройлоттов вернулся в родные земли, он сделался затворником и почти не выходил из дома, а если и выходил, непременно ругался со всеми, кто встречался ему на пути. Необузданная жестокость в их роду была наследственной, передавалась по мужской линии и в случае с отчимом, похоже, усилилась тем, что он долго жил в тропиках. Произошло несколько безобразных скандалов, два из которых закончились судебным разбирательством, и в конце концов его стало бояться все селение. Когда он выходил на улицу, люди просто разбегались по домам, потому что отчим – человек необычайно сильный и совершенно не владеющий собой в гневе.

На прошлой неделе он сбросил с моста в реку местного кузнеца, и мне пришлось отдать все свои деньги, чтобы замять дело. Друзей у него нет, кроме цыган-кочевников, которым он разрешает устраивать лагерь на тех нескольких акрах заросшей ежевикой земли, которые еще принадлежат поместью. Он часто ходит к ним в шатры и иногда даже странствует вместе с ними, тогда его не бывает дома неделями. К тому же он очень любит индийских животных, их ему присылает кто-то из его знакомых. Сейчас у него есть гепард и павиан. Они свободно гуляют по его земле, и местные крестьяне боятся их не меньше, чем его самого.

Наверное, вы уже поняли, что нам с моей бедной сестрой Джулией жилось в этом доме несладко. Слуги у нас не приживались, и долгое время мы сами выполняли всю работу по дому. Ей было всего тридцать, когда она умерла, но волосы у нее уже начали седеть так же, как у меня.

– Значит, ваша сестра умерла?

– Да, два года назад, и именно о ее смерти я хочу с вами поговорить. Вы догадываетесь, что при такой жизни, которую я вам описала, мы не имели возможности встречаться с людьми нашего возраста и круга. Но у нас есть тетя, незамужняя сестра матери, мисс Гонория Уэстфайл. Она живет недалеко от Харроу[18], и иногда нам разрешали навещать ее. Два года назад на Рождество Джулия поехала к ней и познакомилась там с мужчиной, отставным майором морской пехоты. Они обручились. Отчим узнал об этом, когда сестра вернулась, и против свадьбы возражать не стал. Но за две недели до свадьбы случилось ужасное событие, которое лишило меня сестры, моей единственной подруги.

Шерлок Холмс, слушавший рассказ с закрытыми глазами, положив голову на спинку кресла, приоткрыл веки и посмотрел на посетительницу.

– Прошу вас рассказывать все как можно более подробно.

– Для меня это не сложно, поскольку все, что произошло тогда, навсегда врезалось в мою память. Особняк, как я уже говорила, очень старый, у него только одно крыло жилое, остальные пустуют. Спальни у нас расположены на первом этаже, а гостиные – в центральной части здания. Наши спальни находятся рядом, сначала спальня доктора Ройлотта, потом спальня сестры, а потом моя. Они не сообщаются между собой, но выходят в один и тот же коридор. Я понятно рассказываю?

– Вполне понятно.

– Окна всех трех спален смотрят на газон. В ту роковую ночь доктор Ройлотт ушел к себе раньше обычного, хотя мы знали, что спать он не лег, – сестре не давал уснуть запах его любимых крепких индийских сигар. Она даже ушла из своей спальни ко мне. Какое-то время мы посидели, поговорили о ее предстоящей свадьбе. В одиннадцать часов она собралась уходить, но у двери вдруг остановилась, повернулась ко мне и спросила:

– Скажи, Элен, ты никогда не слышала ночью свист?

– Нет, никогда.

– И во сне сама ты, наверное, тоже не свистишь?

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что уже несколько ночей подряд около трех часов утра я слышу тихий, отчетливый свист. Сплю я чутко, поэтому он меня будит. Правда, откуда он слышится, я не могу понять, может быть, из соседней комнаты, а может, с улицы. Я подумала спросить тебя, не слышала ли ты его.

– Ничего такого я не слышала. Наверное, это цыгане.

– Наверное, хотя странно, что ты его не слышала.

– Но ты же знаешь, я сплю намного крепче, чем ты.

– Ну ладно, все равно это ерунда, – сказала она, улыбнулась и ушла. Через несколько секунд я услышала, как она закрылась на ключ.

– Скажите, – вставил Холмс, – вы все время по вечерам запирали свои спальни на ключ?

– Да.

– А почему?

– Я, кажется, говорила, что доктор держит дома гепарда и павиана. Нам было страшно оставлять двери открытыми.

– Понятно. Прошу, продолжайте.

– Той ночью я не могла заснуть. Меня не покидало предчувствие какой-то страшной беды. Мы же с сестрой были близнецами, а вы знаете, какие тонкие нити связывают души, столь близкие друг другу. Ночь была жуткая. На улице завывал ветер, в окна бил дождь. Внезапно посреди этого шторма раздался дикий женский крик. Я не могла не узнать голос сестры. Вскочив с постели, я накинула на себя шаль и выскочила в коридор. Когда я открыла дверь, мне показалось, что я слышу тихий свист, точно как описывала сестра, а через секунду послышался какой-то лязг, словно упало что-то тяжелое, металлическое. Я бросилась по коридору, но вдруг услышала, как в двери спальни сестры щелкнул замок, и она начала медленно открываться. Я в ужасе замерла на месте, не зная, что сейчас покажется из-за нее. И тут в темноте дверного проема я рассмотрела Джулию. Сестра была бледна как сама смерть, на лице ее был написан неимоверный ужас, она тянула ко мне руки, будто моля о помощи, и раскачивалась из стороны в сторону, как пьяная. Я бросилась к ней, обняла, но в эту секунду у нее подкосились ноги, и она повалилась на пол. Она скорчилась, словно от невыносимой боли, руки и ноги ее свело ужасной судорогой. Сначала мне показалось, что сестра не узнает меня, но, когда я склонилась над ней, она вдруг закричала, и этот страшный крик я не забуду до конца своей жизни:

«О Боже, Элен! Лента! Пестрая лента!»

Она подняла руку, указала в сторону двери отчима и хотела еще что-то сказать, но новый приступ боли скрутил ее, и слова застряли у нее в горле. Я с криком бросилась к спальне отчима, он выскочил из своей комнаты в халате, и когда мы вместе подбежали к сестре, она уже была без сознания. Хоть он влил ей в горло бренди и послал в деревню за врачом, все было напрасно, она так и не пришла в сознание и скоро умерла. Так я лишилась любимой сестры.

– Минутку, – сказал Холмс. – Скажите, вы точно слышали свист и металлический лязг? Может быть, вам показалось?

– Коронер тоже задал мне этот вопрос, когда проводил следствие. Я почти уверена, что слышала эти звуки, хотя тогда ведь была страшная буря, и мне, конечно, могло послышаться.

– Ваша сестра была одета?

– Нет, она была в ночной сорочке. Потом мы увидели, что в правой руке она сжимала огарок спички, а в левой – спичечную коробку.

– Следовательно, тревога поднялась, когда она зажгла свет и осмотрелась. Это важно. А к каким выводам пришел коронер?

– Он провел очень тщательное расследование, в деревне ведь все знали, какой характер у доктора Ройлотта, но так и не смог установить причину смерти. Я сама видела, что дверь в ее спальню была заперта изнутри, на окнах у нее – ставни, старинные, массивные, с широкими железными прутьями, которые всегда закрывались на ночь. В ее комнате даже простучали все стены и проверили пол, но никаких ходов найдено не было. Дымоход достаточно широк, но он закрыт четырьмя большими скобами. Все это подтверждает то, что сестра перед смертью была в комнате совершенно одна. Да и никаких следов насилия на ее теле найдено не было.

– А если это было отравление?

– Врачи проверили, но яда в организме не обнаружили.

– Отчего же, по-вашему, умерла ваша несчастная сестра?

– Я думаю, что она умерла от ужаса и нервного потрясения, хотя что ее так напугало, я даже не могу представить.

– А цыгане были в то время на территории поместья?

– Да, они живут у нас почти все время.

– А как вы думаете, что означало упоминание о ленте?.. О пестрой ленте?

– Иногда мне кажется, что это был предсмертный бред, иногда – что она хотела кого-то описать, может быть, имела в виду как раз цыган. Не знаю, может, яркие платки, которые носят многие цыгане, заставили ее употребить именно это прилагательное.

Холмс покачал головой, словно подобное объяснение его совершенно не удовлетворило.

– Нет, здесь все далеко не так просто, – сказал он. – Но прошу вас, продолжайте.

– С тех пор прошло два года. До недавнего времени мне жилось ужасно одиноко. Но месяц назад мой близкий друг, которого я знаю уже много лет, сделал мне предложение. Его зовут Армитедж, Пэрси Армитедж, второй сын мистера Армитеджа. Они живут в поместье Крейнуотер, недалеко от Рединга. Отчим не возражает против нашего союза, и весной мы должны обвенчаться. Два дня назад у нас в западном крыле начался ремонт. В моей комнате пробивают в стене отверстие, поэтому мне пришлось переселиться в спальню, в которой умерла сестра. Теперь я сплю в той самой кровати, в которой спала она. И представьте себе тот ужас, который охватил меня, когда этой ночью, лежа без сна и думая о ее ужасной судьбе, я вдруг услышала тот самый тихий свист, который был предвестником ее смерти. Я вскочила и зажгла лампу, но ничего подозрительного в комнате не увидела. Я была слишком потрясена, чтобы снова ложиться, поэтому оделась и, как только рассвело, вышла из дому, взяла двуколку в «Короне» (это постоялый двор напротив нас) и поехала в Летерхед, откуда направилась сюда с единственной целью – повидаться с вами и спросить у вас совета.

– Вы поступили мудро, – сказал мой друг. – Но, мисс Стоунер, все ли вы мне рассказали?

– Да, все.

– Нет, не все. Почему вы выгораживаете своего отчима?

– Что вы хотите этим сказать?

Вместо ответа Холмс быстрым движением откинул черную кружевную оборку, ниспадавшую на предплечье руки, которую наша посетительница держала на коленях. На бледной коже были четко видны пять багровых пятен, следы от пальцев.

– С вами жестоко обошлись, – сказал Холмс.

Девушка густо покраснела и прикрыла кровоподтеки.

– Он несдержанный человек, – сказала она. – И может быть, сам не замечает, сколько у него силы.

Наступило долгое молчание. Холмс, подперев руками подбородок, смотрел на потрескивающий в камине огонь.

– Это очень непростое дело, – наконец заговорил он. – Прежде чем решить, как действовать, мне бы хотелось выяснить еще тысячу подробностей. Но нам нельзя терять ни секунды. Если мы сегодня наведаемся к вам в Сток-Морон, у нас будет возможность осмотреть эти комнаты так, чтобы об этом не узнал ваш отчим?

– Он говорил, что как раз сегодня ему нужно съездить в город по каким-то крайне важным делам. Скорее всего, его не будет дома весь день, так что, думаю, вам ничто не помешает. Мы сейчас взяли экономку, но она старая и очень недалекая, и я легко ее спроважу.

– Прекрасно. Ватсон, вы не против прокатиться?

– Никоим образом.

– Значит, мы приедем вдвоем. Что вы сами собираетесь делать?

– Раз уж я попала в город, я бы хотела кое-чем тут заняться, но двенадцатичасовым поездом я вернусь домой, чтобы быть готовой к вашему приезду.

– У меня тоже есть еще кое-какие дела, но долго нас ждать вам не придется. Не хотите немного задержаться и позавтракать с нами?

– Нет, я должна идти. Мне стало немного легче, когда я поделилась с вами своей бедой.

Она опустила на лицо черную вуаль и скрылась за дверью.

– А что вы об этом думаете, Ватсон? – спросил Холмс, откидываясь на спинку кресла.

– Есть в этом деле что-то зловещее и непостижимое.

– Достаточно зловещее и достаточно непостижимое.

– Однако если наша гостья права и в комнату невозможно было проникнуть ни через дверь, ни через окно, ни через дымоход, следовательно, ее сестра действительно была одна, когда эта загадочная смерть настигла ее.

– А как вы объясните этот ночной свист и странное упоминание пестрой ленты?

– Не знаю, что и думать.

– Если вы соедините свист по ночам; присутствие цыган, с которыми близко знаком старый доктор; факт его заинтересованности в том, чтобы его падчерица не вышла замуж; слова умирающей о ленте и, наконец, то, что мисс Элен Стоунер слышала металлический лязг, который, опускаясь, мог произвести один из железных затворов, крепящих ставни, то, мне кажется, есть все основания полагать, что загадка окажется не такой уж сложной.

– Если это дело рук цыган, как им это удалось?

– Понятия не имею.

– У меня есть множество возражений против подобной версии.

– У меня тоже. Именно поэтому сегодня мы едем в Сток-Морон. Я хочу проверить, разрушат эти возражения мою версию, или их можно отбросить… Но в чем дело, черт побери?

Этот возглас моего друга был вызван тем, что наша дверь с грохотом распахнулась и в комнату ввалился огромного роста мужчина. Его костюм представлял собой причудливую смесь городского и сельского стилей: он был в черном цилиндре и длинном сюртуке, на ногах красовались высокие гетры, он поигрывал охотничьим кнутом. Мужчина был таким высоким, что его головной убор коснулся верхней перекладины двери, а плечи его столь широки, что, казалось, с трудом прошли через дверной проем. Крупное свирепое лицо его, изрезанное тысячей морщин и смуглое от глубоко въевшегося загара, медленно поворачивалось то ко мне, то к Холмсу. Глубоко посаженные желчные глаза и длинный тонкий нос делали его похожим на старую кровожадную хищную птицу.

– Кто из вас Холмс? – спросило это чудище.

– Холмс – это я, сэр. Но с кем имею честь? – спокойно произнес мой друг.

– Я доктор Гримсби Ройлотт из Сток-Морона.

– Прошу вас, доктор, присаживайтесь, – вежливо предложил Холмс.

– Бросьте вы! Здесь только что была моя падчерица. Я за ней следил. Что она вам наговорила?

– Для этого времени года стоит довольно прохладная погода, – как ни в чем не бывало промолвил Холмс.

– Что она вам наговорила? – дико взревел мужчина.

– Но я слышал, шафран все равно будет отлично цвести, – совершенно спокойно продолжил мой приятель.

– Так. Значит, не хотите разговаривать? – процедил наш посетитель и шагнул к Холмсу, подняв руку с кнутом. – Я вас, негодяя, хорошо знаю. Слышали! Вы – тот самый Шерлок Холмс, любитель совать нос в чужие дела.

Мой друг улыбнулся.

– …Назойливая муха!

Улыбка Холмса сделалась еще шире.

– …Полицейский прихвостень!

Холмс беззаботно рассмеялся.

– Слушать вас – одно удовольствие, – сказал он. – Будете уходить, закройте дверь – здесь ужасно сквозит.

– Я уйду тогда, когда скажу то, что собирался. Не вздумайте совать нос в мои дела. Я точно знаю, что мисс Стоунер была здесь, потому что следил за ней! Со мной шутки плохи! – С этими словами он сделал шаг в сторону, взял кочергу и своими огромными смуглыми ручищами согнул ее пополам. – Лучше не попадайтесь мне в руки! – прорычал он, швырнул скрученную кочергу в камин и, делая большие шаги, вышел.

– Какой любезный человек, – хмыкнул Холмс. – Я, конечно, не такой великан, но, если бы он задержался, мне бы, возможно, пришлось ему показать, что руки у меня не намного слабее. – Он поднял стальную кочергу и одним движением распрямил ее. – Интересно посмотреть, как этот наглец поведет себя, когда я явлюсь к нему с полицией! Впрочем, его визит разогрел мой интерес к этому делу. Меня только беспокоит, чтобы наша новая знакомая не пострадала еще больше от своей беспечности, позволившей этому животному проследить за ней. Теперь, Ватсон, давайте наконец позавтракаем. Потом я схожу в архив регистраций, надеюсь, наведу там какие-нибудь справки, которые помогут в расследовании.

Когда Холмс вернулся, был уже почти час. В руке он держал листок бумаги, весь покрытый записями и цифрами.

– Я держал в руках завещание покойной жены Ройлотта, – сказал он. – Чтобы разобраться с суммами, мне пришлось узнать, как сейчас обстоят дела с инвестициями, которые в нем фигурируют. Общий доход капиталовложений на момент смерти жены был без малого тысяча сто фунтов. Сейчас, в связи с падением цен на сельскохозяйственные продукты, он не превышает семисот пятидесяти фунтов. Каждая из дочерей в случае замужества имела право на доход в двести пятьдесят фунтов. Таким образом, становится ясно, что, если бы обе девушки вышли замуж, наш красавец лишился бы львиной доли своего состояния. Более того, замужество даже одной из них ударило бы по его карману очень сильно. Утро я потратил не зря. Теперь мне доподлинно известно, что у него имелся мотив не допустить этого. Теперь, Ватсон, мешкать нельзя, тем более что он знает, как мы интересуемся его делами, так что, если вы готовы, берем кеб и едем на вокзал. И я был бы вам весьма признателен, если бы вы захватили с собой ваш револьвер. «Элей» № 2{82} – прекрасный довод в споре с человеком, который в состоянии скрутить в узел стальную кочергу. Думаю, осталось захватить зубную щетку, и можно выходить.

На вокзале Ватерлоо нам повезло сразу сесть на поезд. В Летерхеде мы на станции взяли двуколку и проехали с полдесятка миль по живописным суррейским долинам. День выдался ясный, ярко светило солнце, на небе висело несколько пушистых облаков. На деревьях и кустах, растущих вдоль дороги, только-только начали распускаться первые зеленые почки, в воздухе витал восхитительный аромат сырой земли. Однако мне эти прелести природы казались странными и неуместными, потому что я не мог думать ни о чем другом, кроме как о той зловещей тайне, которая привела нас сюда. Холмс сидел впереди, сложа руки и опустив голову на грудь, и был погружен в раздумья. Шляпа почти полностью закрывала его глаза. Но неожиданно он встрепенулся и хлопнул меня по плечу:

– Смотрите, – сказал он.

Показался небольшой холм, покрытый парком, который ближе к вершине густел и превращался в рощицу. На самом верху над зарослями дыбился серый фронтон и крыша старинного здания.

– Сток-Морон? – спросил Холмс.

– Да, сэр, это дом доктора Гримсби Ройлотта, – ответил извозчик.

– Похоже, там идет какое-то строительство, – сказал мой попутчик. – Значит, нам туда.

– Деревня там, – извозчик указал на кучку зданий чуть левее, – но, если вам нужно попасть в тот дом, ближе будет перелезть через кусты здесь и пройти через поле по тропинке. По ней как раз идет женщина.

– Похоже, это мисс Стоунер, – сказал Холмс, прикрывая ладонью глаза от солнца. – Да, я думаю, мы так и сделаем.

Мы высадились, расплатились, и двуколка покатила обратно в Летерхед.

– Я подумал, будет лучше, – сказал Холмс, когда мы перебирались через кусты, – чтобы извозчик думал, что мы архитекторы или как-то связаны со строительством. Может, меньше болтать будет. Добрый день, мисс Стоунер. Как видите, мы держим слово.

Наша утренняя посетительница с радостью поспешила нам навстречу.

– Я вас так ждала, – воскликнула она, горячо пожимая нам руки. – Все идет как нельзя лучше. Доктор Ройлотт уехал в город и до вечера, скорее всего, не вернется.

– Мы имели удовольствие познакомиться с доктором, – сказал Холмс и вкратце описал, как это произошло. Мисс Стоунер, выслушав его, побледнела как полотно.

– Боже мой! – воскликнула она. – Выходит, он за мной следил.

– Видимо, да.

– Он такой хитрый, что я никогда не чувствую себя в безопасности. Что он скажет, когда вернется?

– Ему нужно вести себя осторожнее, потому что теперь он знает, что по его следу идет кто-то еще более хитрый. Сегодня вечером вам придется закрыться в своей комнате и не впускать его. Если он будет буянить, мы отвезем вас к вашей тете в Харроу. Но не будем больше терять драгоценное время. Ведите нас в дом, покажите ваши комнаты.

Серые каменные стены родового гнезда Ройлоттов были покрыты лишайником. Дом состоял из массивного центрального блока и двух полукруглых крыльев, расходящихся в разные стороны, как клешни краба. Одно крыло, с заколоченными досками пустыми проемами окон и местами провалившейся крышей, явно было давно заброшено. Центральная часть носила следы ремонта, но правое крыло имело вполне жилой вид – занавески на окнах и поднимающийся из труб голубой дым указывали на то, что семья обитает именно здесь. Торцевая стена была в строительных лесах, каменная кладка в одном месте разобрана, однако рабочих мы не увидели. Холмс прошелся по неухоженному газону и тщательно осмотрел окна.

– Это, очевидно, окно вашей бывшей спальни, среднее – окно комнаты вашей сестры, а ближайшее к главному зданию – окно комнаты самого доктора Ройлотта.

– Да, но я сейчас сплю в средней комнате.

– На время реконструкции, надо полагать. Кстати, непохоже, чтобы торцевой стене требовался какой-то срочный ремонт.

– Совершенно верно. Мне кажется, он специально его затеял, чтобы выселить меня из моей комнаты.

– Да, это о многом говорит. С другой стороны этого узкого крыла, если я правильно понимаю, тянется коридор, в который выходят двери ваших комнат. В нем ведь тоже наверняка есть окна?

– Да, но очень маленькие. Человек в них не пролезет.

– Если вы с сестрой запирали на ночь двери, с той стороны попасть к вам было невозможно. Не могли бы вы теперь зайти в дом и закрыть ставни на окне изнутри?

Когда мисс Стоунер это сделала, Холмс через открытое окно самым внимательным образом осмотрел ставни и попытался их открыть снаружи. Он испробовал разные способы, но безуспешно. В ставнях не было щели, через которую могло бы пройти лезвие ножа, чтобы откинуть затвор. Потом он изучил через лупу железные петли, но они были прочно вделаны в каменную кладку.

– Хм, – в некоторой растерянности протянул Холмс и потер себе подбородок. – Моя теория рушится на глазах. Если эти ставни действительно были закрыты, никто не смог бы проникнуть внутрь. Давайте узнаем, что нам даст осмотр внутренней части.

Небольшая боковая дверь вела в коридор с выбеленными стенами, куда выходили двери все трех спален. Холмс не захотел осматривать третью комнату, и мы сразу направились во вторую, где теперь спала мисс Стоунер и в которой умерла ее сестра. Это была уютная небольшая комната, общим видом и обстановкой напоминающая старый деревенский дом: низкий потолок, широкий камин, коричневый комод в одном углу, узкая, застеленная стеганым белым одеялом кровать – в другом, слева от окна – туалетный столик. Кроме этих нехитрых предметов да двух плетеных стульев, мебели в комнате не было. На полу лежал дорогой квадратный ковер. Стены были обшиты коричневыми, источенными червями дубовыми панелями, такими старыми и выцветшими, что, похоже, они сохранились здесь со времен постройки дома. Холмс переставил один из стульев в угол, сел и стал молча осматривать спальню мисс Стоунер. Цепкий взгляд его скользил по стенам, поднимался на потолок, опускался на пол, потом снова поднимался, замечая каждую мелочь.

– Куда ведет этот звонок? – через какое-то время спросил он, показывая на толстый шнур, свисающий над кроватью так низко, что его кисточка буквально лежала на подушке.

– В комнату экономки.

– Судя по виду, он здесь недавно.

– Да, его провели здесь всего пару лет назад.

– Ваша сестра попросила его повесить?

– Нет, она им никогда не пользовалась. Мы всегда сами приносили себе все, что нужно.

– Странно, зачем было вешать сюда такой замечательный звонок и не пользоваться им? Если позволите, я осмотрю пол.

Он стал с лупой в руках ползать по полу комнаты, дотошно осматривая все трещинки и щели в половицах. Потом проделал то же самое с дубовой обшивкой комнаты. Наконец подошел к кровати и какое-то время рассматривал ее и стенку до самого потолка. После этого взял в руку шнурок звонка и коротко дернул.

– Не работает, – удивился он.

– Что, он не звонит?

– Нет, шнурок даже не прикреплен к проволоке. Крайне интересно. Он привязан к крючку в стене над маленьким вентиляционным отверстием.

– Странно, я этого раньше не замечала.

– Очень странно! – пробормотал Холмс и подергал за шнурок. – Кое-что в этой комнате меня настораживает. Например, каким глупцом должен быть строитель, чтобы сделать отдушину, ведущую не на улицу, а в соседнюю комнату!

– Она тут тоже недавно появилась, – сказала молодая женщина.

– Примерно в то же время, что и шнурок? – спросил Холмс.

– Да, как раз в то время здесь произвели кое-какие изменения.

– И, надо сказать, весьма своеобразные: фальшивый звонок, вентиляционное отверстие, которое не вентилирует. С вашего разрешения, мисс Стоунер, мы теперь перейдем в следующую комнату.

Комната доктора Гримсби Ройлотта была больше спальни его падчерицы, но обстановка здесь была такая же нехитрая. Складная кровать, небольшая деревянная полка, заставленная книгами в основном технического содержания, рядом с кроватью – кресло, простой деревянный стул у стены, круглый стол и большой железный сейф – вот все, что бросалось в глаза при первом осмотре. Холмс медленно прошел по комнате, сосредоточенно рассматривая каждый из этих предметов по очереди.

– Что внутри? – спросил он, похлопав по железному боку сейфа.

– Деловые бумаги отчима.

– О, значит, вы имели возможность заглянуть внутрь?

– Всего один раз, несколько лет назад. Я помню, что он был весь забит бумагами.

– А в нем не было кошки, например?

– Нет. Что за странная мысль!

– А вы посмотрите на это! – Он приподнял блюдце с молоком, стоявшее на сейфе.

– Нет, кошки мы не держим. Но у нас живут гепард и павиан.

– Ах да, конечно же, гепард ведь тоже кошка, только большая, но все же я не думаю, что его можно накормить блюдцем молока. Теперь я бы хотел кое-что выяснить. – Он присел на корточки и старательно осмотрел сиденье деревянного стула. – Прекрасно, – удовлетворенно сказал он, поднимаясь и пряча в карман лупу. – О, а вот это уже интересно!

Предметом, который привлек его внимание, был тонкий хлыст, висевший на углу кровати. Он был завязан в петлю.

– Что вы на это скажете, Ватсон?

– Обычный хлыст. Только зачем его нужно было так завязывать?

– Не такой уж обычный, – сказал Холмс и вздохнул. – Эх, в каком страшном мире мы живем! И хуже всего, когда преступление задумывает умный человек. Что ж, я увидел все, что хотел, мисс Стоунер, теперь, если позволите, мы выйдем на улицу.

Никогда еще я не видел, чтобы лицо моего друга было таким хмурым, а взгляд таким мрачным, как тогда, когда мы вышли из комнаты доктора Ройлотта и направились по узкому коридору к двери. Несколько раз мы прошлись по газону перед домом. Ни я, ни мисс Стоунер не решались тревожить вопросами погруженного в раздумья Холмса.

– Мисс Стоунер, – наконец заговорил он серьезным тоном. – Крайне важно, чтобы вы в точности выполнили мои указания.

– Конечно же, я все сделаю.

– От этого зависит ваша жизнь. Дело слишком серьезное, чтобы колебаться.

– Можете полностью располагать мною.

– Во-первых, я и мой друг должны будем провести эту ночь в вашей спальне.

Мы с мисс Стоунер изумленно уставились на него.

– Поверьте, это необходимо. Позвольте, я объясню. Вон там виднеется, если я не ошибаюсь, деревенский постоялый двор?

– Да, это «Корона».

– Прекрасно. Оттуда видны ваши окна?

– Конечно.

– Когда вернется ваш отчим, вы притворитесь, что у вас болит голова и уйдете в свою комнату. Потом, когда услышите, что он пошел спать, вы должны будете раскрыть ставни, открыть шпингалет на окне и оставить на подоконнике зажженную лампу – это будет сигнал для нас. После этого вы возьмете с собой все, что может вам понадобиться, и тихо перейдете в комнату, которую занимали раньше. Думаю, даже несмотря на ремонт, одну ночь вы там сможете провести.

– О да, легко.

– Остальное предоставьте нам.

– Но что вы собираетесь делать?

– Проведем ночь в вашей комнате и выясним причину звуков, которые вас беспокоят.

– Мистер Холмс, мне кажется, вы уже поняли, что происходит в нашем доме, – мисс Стоунер дотронулась до рукава моего друга.

– Приблизительно.

– Тогда умоляю, скажите, отчего умерла сестра.

– Прежде чем что-то утверждать, я бы хотел получить доказательства.

– Тогда хотя бы скажите, права ли я, действительно она умерла от внезапного ужаса?

– Нет, я так не думаю. Я считаю, что причиной смерти было что-то более осязаемое. А теперь, мисс Стоунер, мы вынуждены вас покинуть, потому что, если вернется доктор Ройлотт и увидит нас, наша поездка сюда окажется напрасной. До свидания и будьте мужественны. Если вы исполните мои указания, можете быть уверены, что скоро мы избавим вас от угрожающей вам опасности.

В «Короне» проблем с номером не возникло. Мы с Шерлоком Холмсом сняли на верхнем этаже номер, откуда отлично просматривались ворота у аллеи, ведущей к дому, и окна обитаемого крыла Сток-Морона. На закате мы увидели доктора Гримсби Ройлотта: он проехал прямо под нашим окном. Его огромная фигура возвышалась над маленьким, щуплым парнишкой, который управлял экипажем. Парень немного замешкался, открывая тяжелые железные ворота, и мы услышали грозный рев доктора, который потрясал кулаками. Двуколка проехала, и через несколько минут мы увидели огонек, который неожиданно появился среди веток, – это зажегся свет в одной из гостиных.

– Ватсон, – промолвил Холмс, не отрывая взгляда от погруженного в сумерки здания, – я даже не знаю, брать ли вас с собой. Понимаете, это действительно может быть опасным.

– Но я могу помочь вам?

– Ваша помощь может оказаться неоценимой.

– В таком случае я иду с вами.

– Это очень любезно с вашей стороны.

– А эта опасность… Вы, похоже, увидели в этих комнатах нечто такое, чего не разглядел я.

– Не думаю. Скорее, я пошел несколько дальше в выводах. Видели вы все то же самое, что и я.

– Но, по-моему, ничего такого там не было. Разве что фальшивый звонок. Хотя, должен признаться, я не могу понять, зачем это могло понадобиться.

– Отдушину вы видели?

– Видел, только, если честно, небольшое отверстие, соединяющее две комнаты, мне не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Оно такое маленькое, что через него и крыса не пролезет.

– Я знал, что мы найдем там подобное отверстие, еще до того, как приехали в Сток-Морон.

– Холмс!

– Да-да. Знал. Помните, наша клиентка в рассказе упомянула, что ее сестра чувствовала запах сигар доктора Ройлотта? Разумеется, это означает, что обе комнаты как-то соединены. И отверстие должно быть небольшим, иначе на него обязательно обратили бы внимание во время следствия. Я и решил, что в той комнате имеется отдушник.

– Ну, а что тут страшного?

– По крайней мере, мы знаем о подозрительном совпадении. В одно и то же время проделывается отверстие в стене, вешается шнурок и погибает девушка. Вам это не кажется странным?

– Я по-прежнему не вижу связи между всем этим.

– Скажите, а кровать в той комнате вам не показалась необычной?

– Нет, а что?

– Она привинчена к полу. Вы такое когда-нибудь раньше видели?

– Честно говоря, нет.

– Хозяйка комнаты не может ее переставить. Кровать всегда должна находиться на своем месте рядом с вентиляционным отверстием и веревкой… Назовем ее так, потому что никакого отношения к звонку она на самом деле не имеет и не имела.

– Холмс! – воскликнул я. – Кажется, я начинаю понимать, что вы имеете в виду. Как хорошо, что мы прибыли как раз вовремя, чтобы не дать свершиться этому жестокому и коварному злодеянию!

– Удивительно жестокому и коварному. Из врачей выходят самые изощренные преступники. Такие люди хладнокровны и обладают необходимыми знаниями. Палмер и Причард{83}, например, были прекрасными врачами. Этот человек еще опаснее, но я думаю, Ватсон, мы все-таки с ним совладаем. И все же ночь нам предстоит страшная. У нас еще есть пара часов, давайте же пока выкурим по трубке и займем наши головы мыслями о чем-нибудь более приятном.

Около девяти часов свет, поблескивавший между деревьями, погас, и Сток-Морон растворился в темноте. После двух часов томительного ожидания, как раз тогда, когда часы пробили одиннадцать, прямо перед нами неожиданно вспыхнул яркий огонек.

– Это сигнал. Из средней комнаты, – воскликнул Холмс, вскакивая с кресла.

Внизу мы столкнулись с хозяином постоялого двора. Холмс в двух словах объяснил ему, что мы идем в гости к знакомым и, возможно, останемся там на ночь. В следующий миг мы уже были на темной дороге. Холодный ветер дул нам в лицо. Мы молча устремились к желтому огоньку, одиноко мерцающему во мраке.

Попасть на территорию усадьбы было нетрудно. В ветхой стене, окружающей старый парк, было полно брешей и проломов. Пробравшись между деревьями, мы вышли к газону, пересекли его и уже хотели влезть в окно, как вдруг из лавровых кустов, растущих у стены, на газон метнулось какое-то существо, похожее на страшного уродливого ребенка. Помогая себе неестественно длинными руками, оно быстро пробежало по траве и скрылось в темноте.

– О Боже! – прошептал я. – Вы это видели?

В первую секунду Холмс был поражен не меньше моего. От волнения он крепко, будто тисками, сжал мое запястье. Но потом тихо рассмеялся и приблизил губы к моему уху.

– Это его свита, – шепнул он. – Павиан.

Я и забыл, каких странных животных держит у себя доктор. Где-то тут был еще гепард. И он в любой миг мог наброситься на нас. Признаюсь, я почувствовал себя гораздо лучше, когда, последовав примеру Холмса, предварительно разулся и влез через окно в спальню. Мой спутник бесшумно закрыл ставни, переставил лампу на стол и окинул взглядом комнату. Все выглядело точно так же, как днем. Потом он подкрался ко мне, сложил трубочкой руку и прошептал мне в ухо так тихо, что я с трудом различил слова:

– Малейший шум все погубит.

Кивком головы я дал знать, что понял.

– Свет нужно потушить. Он увидит его через отверстие в стене.

Я снова кивнул.

– Не засните. От этого может зависеть ваша жизнь. Приготовьте револьвер, он может понадобиться. Я сяду на кровать, вы – на тот стул.

Я вытащил револьвер и положил его на угол стола.

У Холмса была с собой длинная, тонкая трость. Ее он положил на кровать так, чтобы до нее удобно было дотянуться рукой. Рядом он поместил коробку спичек и огарок свечи. После этого он потушил лампу, и комната погрузилась во тьму.

Смогу ли я когда-нибудь забыть те ужасные минуты напряженного ожидания? Я не слышал ни единого звука, даже дыхания, хотя точно знал, что мой друг сидит всего лишь в нескольких футах от меня с открытыми глазами и нервы его напряжены не меньше, чем у меня. Ставни на окнах не пропускали ни единого луча света, нас окружала полная, абсолютная темнота.

Иногда снаружи доносился крик какой-нибудь ночной птицы, один раз под окном раздалось протяжное, скрипучее кошачье мяуканье – выходит, гепард действительно свободно разгуливал по двору. Где-то уж совсем вдалеке часы на сельской церкви отбивали каждую четверть часа. Какими долгими казались эти четверти! Пробило двенадцать, потом час, два, три, а мы все сидели и вслушивались в тишину, не зная, что нас ждет.

И тут наверху, в районе вентиляционного отверстия, на какую-то долю секунды блеснул свет, и мы почувствовали сильный запах горелого масла и раскаленного металла. Кто-то в соседней комнате зажег потайной фонарь. Потом я услышал какое-то шуршание, и все снова смолкло, только запах становился все сильнее. Около получаса я просидел, тщетно пытаясь уловить хоть звук. Потом неожиданно стал слышен другой, едва заметный шум, очень тихое, ровное шипение, словно струйка пара выбивалась из носика кипящего чайника. В ту же секунду Холмс вскочил с кровати, зажег спичку и стал бешено колотить тростью по шнурку фальшивого звонка.

– Вы ее видите, Ватсон? – закричал он. – Видите?

Но я ничего не видел. Как только Холмс зажег свет, до моих ушей донесся тихий отчетливый свист, однако неожиданная вспышка ослепила мои привыкшие к темноте глаза, и я просто не мог различить тот предмет на шнурке, по которому так яростно бил палкой мой друг. Я увидел, что его лицо было мертвенно-бледным от ужаса и отвращения. Он перестал орудовать тростью и стал всматриваться в отдушину, как вдруг наступившую тишину прорезал самый жуткий крик из тех, которые мне когда-либо доводилось слышать. Крик становился все громче и громче; боль, страх и ярость слились в один отчаянный вопль. Потом мне рассказывали, что этот крик поднял с постелей не только обитателей близлежащей деревни, но даже был слышен в отдаленном доме приходского священника. Похолодев от страха, мы с Холмсом смотрели друг на друга, не в силах пошевелиться, пока последний его отголосок не растворился в тишине, которая породила его.

– Что это? – задыхаясь промолвил я.

– Это значит, что все кончено, – ответил Холмс. – Наверное, это даже к лучшему. Берите револьвер, мы идем в комнату доктора Гримсби Ройлотта.

С мрачным лицом он зажег лампу, и мы прошли по коридору к комнате доктора. Дважды Холмс постучал в дверь, но ответа не последовало. Тогда он повернул ручку и вошел, я последовал за ним, держа наготове оружие.

Нашим глазам представилось поразительное зрелище. На столе стоял потайной фонарь с наполовину закрытой задвижкой, яркий свет которого был направлен на сейф. Дверь железного ящика была приоткрыта. Рядом с ним на деревянном стуле сидел доктор Гримсби Ройлотт в длинном сером халате, из-под которого торчали голые лодыжки. На ногах у него были красные турецкие туфли без задников, на коленях лежал тонкий хлыст, который привлек наше внимание днем. Голова его была запрокинута, подбородок торчал вверх, а страшные остекленевшие желтые глаза смотрели куда-то в угол потолка. На лбу у него лежала странная желтая лента с коричневатыми пятнами. Казалось, она была туго завязана вокруг его головы. Когда мы вошли, он не пошевелился и не издал ни звука.

– Лента! Пестрая лента! – тихо произнес Холмс.

Я сделал шаг вперед, и в тот же миг это странное украшение пришло в движение, и из волос доктора с шипением медленно выползла маленькая граненая головка и раздувшаяся шея мерзкой змеи.

– Это болотная гадюка! – воскликнул Холмс. – Самая ядовитая индийская змея. Он умер через сорок секунд после укуса. Что ж, зло покарало зло. Преступник упал в яму, которую вырыл другому{84}. Давайте теперь вернем это существо в его логово и отведем мисс Стоунер в более безопасное место. Потом сообщим полиции о том, что произошло.

С этими словами он быстрым движением взял с колен трупа хлыст и набросил петлю на шею гадюки, после чего снял рептилию с ее жуткого ложа и, держа на вытянутой руке, забросил в железный сейф, который тут же захлопнул.

Таковы истинные обстоятельства смерти доктора Гримсби Ройлотта из Сток-Морона. Нет надобности отягчать и без того затянувшееся повествование описанием того, как мы рассказали о случившемся еле живой от страха девушке, как утром посадили ее на поезд и отправили к тете в Харроу, или того, как официальные власти после продолжительного расследования пришли к заключению, что доктор погиб в результате неосторожного обращения с опасным домашним питомцем. Все, что еще оставалось для меня непонятным, Холмс объяснил мне, когда мы на следующий день возвращались в Лондон.

– Я пришел к совершенно неправильным выводам, которые показывают, дорогой Ватсон, как опасно строить какие-либо заключения, не имея достаточно данных, – сказал он. – Присутствия цыган и слова «лента», которым бедная девушка наверняка хотела описать то, что она успела заметить, когда зажгла спичку, оказалось достаточно, чтобы направить меня на ложный след. Меня оправдывает только то, что я сразу понял свою ошибку, когда увидел, что, какая бы опасность ни угрожала хозяйке комнаты, она не могла исходить со стороны двери или окна. Мое внимание, как я уже говорил, сразу привлекла отдушина и шнурок звонка над кроватью. Когда я обнаружил, что шнурок фальшивый, а кровать привинчена к полу, у меня тут же возникло подозрение, что веревка была приспособлением, по которому нечто, попавшее в комнату через вентиляционное отверстие, могло спуститься к кровати. Я сразу подумал о змее{85}, а вспомнив о любви доктора к экзотическим индийским животным, понял, что иду верной дорогой. Мысль об отравлении ядом, который не обнаружит ни один химический анализ, вполне могла прийти в голову умному и безжалостному человеку, долго прожившему на востоке. Скорость, с которой действует яд, тоже, с его точки зрения, являлась преимуществом. Заметить два крошечных прокола в том месте, где в кожу вонзились ядовитые зубы, смог бы только очень глазастый инспектор. Потом я начал думать о свисте. Конечно же, ему нужно было как-то приманивать змею обратно до того, как настанет утро и жертва сможет ее увидеть. Возможно, давая ей молоко, он приучал ее возвращаться по свисту. Доктор в определенное время запускал гадюку в вентиляционное отверстие, наверняка зная, что она проползет по шнурку и угодит прямо на кровать. Она могла и не укусить того, кто на ней лежал, может быть, пришлось бы проделывать все это несколько ночей подряд, но рано или поздно змея сделала бы свое дело.

К этим выводам я пришел еще до того, как в первый раз вошел в его комнату. Осмотр стула показал, что он часто на него становился ногами, естественно, это было нужно, чтобы дотянуться до отдушины. Если у меня еще оставались какие-то сомнения, сейф, блюдце с молоком и завязанный в петлю хлыст развеяли их окончательно. Металлический лязг, который услышала мисс Стоунер, наверняка был стуком дверцы сейфа, в котором ее отчим запирал своего страшного питомца. Уже полностью представляя всю картину, я предпринял известные вам шаги, дабы удостовериться, что не ошибся. Услышав шипение змеи, которое наверняка и вы слышали, я тут же зажег свет и стал колотить ее тростью.

– В результате чего она заползла обратно в вентиляционное отверстие.

– И в конечном итоге вернулась в комнату своего хозяина. Очевидно, некоторые из моих ударов достигли цели и разозлили змею настолько, что она накинулась на первого, кто попался ей на пути. Таким образом, именно я косвенным образом виновен в смерти доктора Гримсби Ройлотта. И знаете что? Вряд ли я буду сильно страдать от раскаяния.

Дело IX. Приключение с пальцем инженера

Из всех тех дел, которые прошли через руки моего друга Шерлока Холмса за годы нашего с ним знакомства, только два попали к нему благодаря мне: это дело о пальце мистера Хэдерли и дело о сумасшествии полковника Уарбэртона. Последнее представляло большее поле для работы проницательного и самобытного наблюдателя, в то время как первое имело столь невероятное начало и столь драматическое развитие, что больше заслуживает изложения на бумаге, хотя и не дало возможности моему другу изменить свои дедуктивные методы, благодаря которым он достигал столь замечательных результатов. Об этой истории не раз писали газеты, но, как обычно в подобных случаях, сухой газетный текст производит куда меньшее впечатление, чем события, разворачивающиеся у тебя на глазах, тайна, раскрывающаяся постепенно, по мере того как каждое новое открытие приближает тебя к истине. Когда случилась эта история, она произвела на меня глубочайшее впечатление, и даже теперь, спустя два года, я вспоминаю о ней с не меньшим волнением.

Произошло это летом 1889 года, вскоре после моей свадьбы. Я вновь взялся за врачебную практику и окончательно оставил Холмса в его квартире на Бейкер-стрит, хотя и продолжал частенько наведываться к нему и иногда уговаривал его забыть о своих богемных привычках и приехать к нам в гости. Постепенно практика моя росла, и, поскольку я жил в районе вокзала Паддингтон, среди моих пациентов было немало государственных служащих. Один из них (я лечил его от сопровождающегося острыми болями хронического недуга) взял привычку расхваливать направо и налево мои медицинские таланты и рекомендовать меня всем своим знакомым, готовым последовать его совету.

Однажды утром, когда стрелки часов приближались к семи, стуком в дверь меня разбудила горничная, сообщившая, что ко мне пришли два джентльмена с Паддингтона и ждут меня в приемной. По опыту я знал, что с железной дороги чаще всего приходят с серьезными случаями, поэтому быстро оделся и поспешил вниз. Когда я спустился, из приемной вышел мой старый пациент, кондуктор. Он плотно прикрыл за собой дверь и зашептал, тыча большим пальцем за спину:

– Все в порядке. Он там.

– Кто? – тоже шепотом спросил я, поскольку вид у него был такой, словно он изловил и запер у меня в кабинете какое-нибудь необычное существо.

– Новый пациент, – все так же тихо сказал он. – Я подумал, лучше будет, если я сам приведу его к вам, чтобы он не улизнул. Но все в порядке, он сидит там, голубчик. Извините, доктор, мне нужно идти, у меня ведь и своя работа имеется.

И мой добровольный агент ушел, даже не дав мне времени поблагодарить его.

Я вошел в приемную и увидел сидящего у стола джентльмена. Он был одет в недорогой костюм из пестротканого твида, мягкая матерчатая кепка лежала рядом на моих тетрадях. Одна из его ладоней была замотана носовым платком в пятнах крови. Молодому человеку, надо сказать, было не больше двадцати пяти, но лицо у него было мужественное, волевое, хоть и чрезвычайно бледное. У меня создалось впечатление, что он очень взволнован и держать себя в руках ему стоит огромных усилий.

– Прошу прощения, что разбудил вас так рано, доктор, – сказал он, – но ночью со мной произошел серьезный несчастный случай. Мой поезд приехал рано утром, и когда я на Паддингтоне стал искать врача, этот добрый господин любезно проводил меня к вам. Я дал служанке свою визитную карточку, но, вижу, она оставила ее на столике.

Я взял карточку: «Мистер Виктор Хэдерли, инженер-гидравлик{86}. Виктория-стрит, 16А. (4-й этаж)». Таковы были имя, профессия и адрес моего утреннего клиента.

– Извините, что заставил вас ждать, – сказал я, усаживаясь за стол на свое рабочее место. – Вы ведь, насколько я понимаю, провели ночь в дороге, а это само по себе довольно скучное занятие.

– Мою ночь скучной не назовешь! – засмеялся он в ответ. Однако смех этот был таким веселым и сопровождался столь высокими и звонкими нотами, что я насторожился. Когда я увидел, как он в порыве веселья откинулся на спинку стула и задергал плечами, тут уж моя душа медика не выдержала.

– Прекратите! – прикрикнул я. – Возьмите себя в руки!

Я налил ему воды из графина, но и это не помогло. Молодой человек был явно охвачен одним из тех приступов истерии, которые случаются у сильных характером людей, перенесших какое-то страшное потрясение. Когда приступ наконец закончился, лицо инженера сделалось еще бледнее прежнего.

– Я вел себя глупо, – переводя дыхание, сказал он.

– Вовсе нет. Выпейте это, – я плеснул в стакан с водой бренди, и постепенно его щеки снова порозовели.

– Мне уже лучше, – сказал он. – А теперь, доктор, не могли бы вы заняться моим пальцем? Вернее, тем местом, где он когда-то был.

Он размотал платок и протянул руку. Нервы у меня, надо сказать, крепкие, но от того, что я увидел, мне стало не по себе. На меня уставились четыре пальца и ужасное кровавое развороченное месиво на месте большого пальца. Он был оторван или отрублен у самого основания.

– О Боже! – вырвалось у меня. – Какая ужасная рана! Вы наверняка потеряли много крови.

– Да, кровь текла сильно. Когда это случилось, – он кивнул на руку, – я потерял сознание и, думаю, довольно долго лежал без чувств. Когда я пришел в себя, кровь еще шла. Тогда я крепко перемотал запястье платком и затянул повязку щепкой.

– Правильно! Так бы поступил любой хирург.

– Понимаете, это ведь тоже своего рода гидравлика, а мне эта область знакома.

– Это сделано очень тяжелым и острым инструментом, – сказал я, осматривая рану.

– Таким, как тесак, например, – добавил он.

– Да, я понимаю, несчастный случай…

– Вовсе нет.

– Как! Неужели на вас напали?

– Меня хотели убить.

– Вы меня пугаете.

Я губкой убрал с раны остатки крови, протер ее, потом наложил ватный тампон и перевязал пропитанной фенолом{87} повязкой. Мой пациент во время этой процедуры сидел молча, хотя время от времени закусывал губы.

– Ну как? – спросил я, закончив.

– Превосходно! Бренди и новая повязка буквально вернули мне силы. Я был очень слаб – мне столько пришлось пережить.

– Пожалуй, сейчас не стоит вспоминать. Вам лучше не волноваться.

– О нет, я и не собирался. О том, что случилось, я буду говорить в полиции, но, честно говоря, если бы не моя рука, я бы очень удивился, если бы они моему рассказу поверили, потому что со мной произошло нечто действительно невообразимое, а доказать мне это нечем. Да и если они мне поверят, вряд ли удастся разобраться в этом деле, я и сам не знаю, с чего начинать разматывать этот клубок.

– Ха! – воскликнул я. – Если вы хотите распутать какую-то загадку, я бы вам настоятельно рекомендовал перед тем, как идти в полицию, обратиться к моему другу Шерлоку Холмсу.

– О, я о нем слышал, – заметил мой посетитель. – Я был бы очень рад, если бы он взялся за мое дело, хотя, конечно, в полицию все-таки тоже нужно обратиться. Не могли бы вы как-нибудь меня с ним познакомить?

– Я сделаю лучше. Я прямо сейчас отвезу вас к нему.

– Я был бы вам бесконечно признателен.

– Закажем кеб. Как раз успеем позавтракать у него. У вас хватит сил на поездку?

– Да. Мне станет легче, если я кому-нибудь расскажу, что со мной произошло.

– Что ж, тогда сейчас служанка вызовет кеб, а я присоединюсь к вам через минуту.

Я сбегал наверх, вкратце рассказал жене, что случилось, и уже через пять минут ехал в хэнсоме рядом со своим новым знакомым на Бейкер-стрит.

Шерлок Холмс, как я и ожидал, лежал в халате на диване в гостиной и просматривал колонку криминальных новостей в «Таймс», покуривая свою обычную утреннюю трубку, которую заправлял остатками всех табаков. Эти остатки он тщательно собирал и сушил на каминной полке. Встретил он нас приветливо, но сдержанно. Заказал яичницу с ветчиной, которую съел с не меньшим аппетитом, чем мы. Когда с завтраком было покончено, он посадил нашего нового знакомого на диван, себе под голову подложил подушку и поставил рядом с собой стакан бренди с водой.

– Сразу видно, что ваш случай необычен, мистер Хэдерли, – сказал он. – Прошу, располагайтесь поудобнее, чувствуйте себя как дома. Расскажите, что случилось. Когда устанете, отдохните, выпейте что-нибудь.

– Спасибо, – поблагодарил мой пациент. – Но доктор мне уже здорово помог, а завтрак с вами окончательно излечил меня. Я постараюсь занять как можно меньше вашего драгоценного времени, так что лучше сразу приступлю к рассказу о том, что со мной стряслось.

Холмс сидел в своем большом кресле с отстраненным видом и полузакрытыми глазами. Такое выражение всегда появлялось у него на лице, когда ему было интересно и он был готов внимательно выслушать рассказ. Я сел напротив него, и молодой инженер приступил к своему поистине удивительному повествованию.

– Вы должны знать, – сказал он, – что я сирота. Семьей не обзавелся, поэтому живу один здесь, в Лондоне. По профессии я инженер-гидравлик. Семь лет стажировки в «Веннер-и-Мейсон» (это известная фирма в Гринвиче) позволили мне приобрести неплохой опыт. Два года назад мой испытательный срок закончился, тогда же умер мой несчастный отец, оставив мне в наследство энную сумму денег. Я решил начать собственное дело и открыл контору на Виктория-стрит.

Наверное, для всех первый опыт самостоятельной работы – самый страшный. В моем случае это было вообще что-то ужасное. Три консультации и один небольшой заказ – вот и все, что у меня было за два года. Мое дело принесло мне в общей сложности двадцать семь фунтов десять шиллингов. Каждый день с девяти утра до четырех вечера я сидел в своей комнатенке, дожидаясь клиентов, пока меня, наконец, охватило отчаяние и я начал подумывать, что вообще напрасно все это затеял.

Но вчера, когда я собирался уходить, ко мне в кабинет вошел мой клерк и сказал, что меня хочет видеть по делу какой-то джентльмен. Он вручил мне и его визитную карточку: «Полковник Лизандер Старк». Как только клерк вышел, в кабинет вошел сам полковник, очень высокий, но необычайно худой человек. Я в первый раз увидел такого худого человека. От лица у него остались лишь нос да подбородок, на щеки не было даже намека, кожа плотно обтягивала выступающие скулы. Но подобная худоба была, похоже, его естественным состоянием, а не следствием какой-то болезни, потому что глаза у него горели ярко, походка была твердая, двигался он быстро и вообще держался очень уверенно. Одет он был просто, но аккуратно. Лет ему было, пожалуй, под сорок.

– Мистер Хэдерли? – спросил он с легким немецким акцентом. – Мне вас рекомендовали не только как прекрасного специалиста, но и как рассудительного, способного хранить тайну человека.

Я слегка поклонился. Разумеется, такое обращение мне польстило, как польстило бы любому человеку моего возраста.

– Могу я узнать, кому обязан таким хорошим отзывом?

– Пожалуй, будет лучше, если пока я вам этого не скажу. Но из того же источника мне стало известно, что вы сирота, холостяк и в Лондоне живете один.

– Совершенно верно, – несколько удивился я. – Но, простите, я не думаю, что это как-то влияет на мою профессиональную деятельность. Вы ведь, насколько я понимаю, пришли ко мне по делу?

– Разумеется. Вы скоро поймете, что все, о чем я говорю, имеет значение. У меня к вам сугубо деловое предложение, требующее, однако, соблюдения совершенной секретности. Вполне естественно, что нам больше подходит человек одинокий, чем живущий в кругу семьи.

– Если я пообещаю хранить тайну, – сказал я, – вы можете быть совершенно уверены, что я своего слова не нарушу.

Он посмотрел на меня очень внимательно. Если честно, я еще никогда не видел такого подозрительного и недоверчивого взгляда.

– Так вы обещаете? – выждав минуту, спросил он.

– Обещаю.

– Даете слово хранить тайну до, во время и после работы? Ни в письменной, ни в устной форме никому ничего не сообщать?

– Я уже пообещал.

– Прекрасно, – произнес он и вдруг вскочил, молнией метнулся через весь кабинет и распахнул дверь. В коридоре никого не было. – Все в порядке, – сказал он, возвращаясь на место. – Знаете, клерки иногда очень любят совать нос в дела начальника. Теперь можем поговорить спокойно.

Он вплотную придвинул ко мне стул и снова уставился на меня все тем же подозрительным и недоверчивым взглядом.

Странное поведение этого ходячего скелета уже начинало вызывать у меня нечто вроде отвращения и страха. Мне, конечно же, очень не хотелось упускать клиента, но я уже не мог сдерживать нетерпения.

– Прошу вас, сэр, давайте же поговорим о деле, – сказал я. – Я не привык терять время попусту.

Прости меня, Господи, за эти слова, но они как-то сами собой сорвались у меня с языка.

– Что вы скажете, если я предложу вам заработать пятьдесят гиней за одну ночь? – спросил он.

– Предложение очень заманчивое.

– Я сказал – за одну ночь, но правильнее сказать – за один час. Я просто хотел бы услышать ваше мнение по поводу гидравлического пресса{88}, который вышел из строя. Вы нам скажете, что там поломалось, а починим его мы сами. Как вам такая работа?

– Что ж, работа несложная, а оплата щедрая.

– Вот именно. Мы хотим, чтобы вы сегодня вечером приехали к нам последним поездом.

– Куда?

– В Айфорд. Это небольшая деревушка, на границе Беркшира и Оксфордшира, милях в семи от Рединга. От Паддингтона есть поезд, на котором туда можно добраться где-то в четверть двенадцатого.

– Я согласен.

– Я буду встречать вас в экипаже.

– Значит, оттуда еще придется ехать?

– Да, наше заведеньице находится за городом, милях в семи от айфордской станции.

– То есть мы попадем туда не раньше полуночи. Вряд ли в такое время я успею на обратный поезд. Мне придется провести у вас ночь.

– Конечно. Мы найдем, где вас приютить.

– Но это не слишком удобно. Может быть, я мог бы приехать к вам в какое-нибудь другое время?

– Мы посчитали, что вам лучше всего приехать именно ночью. За неудобства мы заплатим вам, молодому, никому не известному человеку деньги, за которые можно получить заключение самых лучших специалистов в вашей области. Но, конечно же, если вы хотите отказаться, у вас достаточно времени, чтобы это сделать.

Я подумал о том, как мне нужны сейчас пятьдесят гиней, и решил, что нужно соглашаться.

– Я не отказываюсь и принимаю все ваши условия, – сказал я. – Но мне хотелось бы лучше знать, что от меня требуется.

– Понимаю. Конечно, вся эта секретность не могла не вызвать у вас любопытства. Да мне бы и самому не хотелось, чтобы вы ехали к нам, не имея четкого представления о том, что вам предстоит делать. Я полагаю, нас никто не подслушивает?

– Можете быть в этом совершенно уверены.

– Дело обстоит следующим образом. Вы, наверное, знаете, что отбеливающая глина{89} – весьма дорогой продукт и в Англии ее добывают лишь в нескольких местах?

– Да, я об этом слышал.

– Несколько лет назад я купил небольшой участок – очень небольшой участок – в десяти милях от Рединга. И мне повезло, на одном из полей я обнаружил пласт отбеливающей глины. Однако, проведя исследования, я выяснил, что пласт этот очень мал и на самом деле является лишь перемычкой между двумя более крупными пластами справа и слева, которые расположены на участках моих соседей. Эти добрые люди даже не представляли, что их земля хранит в себе нечто не менее дорогое, чем золотоносная жила. Конечно же, я был заинтересован в том, чтобы выкупить у них их участки до того, как они узнают их истинную стоимость, но, к сожалению, у меня просто не хватило денег, чтобы это сделать. Тогда я посвятил в свою тайну нескольких друзей, и вместе мы решили, что нужно незаметно, так, чтобы никто ничего не узнал, начать разработку на нашем маленьком участке. Таким образом мы заработаем деньги и сможем выкупить соседние участки. Так мы и сделали. Для облегчения работы мы установили у себя гидравлический пресс. Вот этот пресс, как я уже вам говорил, и вышел из строя. Поэтому я и обращаюсь к вам. Но нам бы очень не хотелось, чтобы наш секрет узнал кто-нибудь посторонний, потому что, если станет известно, что к нам зачем-то приезжал гидравлик, тут же поползут слухи, рано или поздно соседи догадаются, что к чему, и тогда можно будет распрощаться с нашими планами. Вот почему я взял с вас слово не рассказывать ни единой живой душе о том, что сегодня ночью вы едете в Айфорд. Надеюсь, я все понятно рассказал?

– Все понятно, – ответил я. – Единственное, что мне не совсем ясно, зачем для добычи отбеливающей глины вам понадобился гидравлический пресс. Ее ведь добывают примерно так же, как гравий, из карьера.

– У нас свой метод, – небрежно отмахнулся он. – Землю же надо вывозить. Мы прессуем ее в брикеты, чтобы никто не догадался, что это. Но вы об этом не думайте. Я рассказал вам все, мистер Хэдерли. Как видите, я вам полностью доверяю. – Он встал. – Жду вас в Айфорде в одиннадцать пятнадцать.

– Не сомневайтесь, я приеду.

– И никому ни слова, – бросил он на меня последний подозрительный взгляд, потом пожал руку (ладонь его оказалась холодной и влажной) и торопливо вышел из кабинета.

Позже, обдумав все на свежую голову, я, как вы понимаете, уже по-другому взглянул на это неожиданное и странное предложение. С одной стороны, я, конечно же, был рад, потому что предложенный мне гонорар в десять раз превышал тот, который назначил бы я сам, если бы меня спросили, сколько я хочу получить за такую работу. К тому же за этим заказом могли последовать и другие. Но, с другой стороны, лицо и поведение моего заказчика мне ужасно не понравились, да и вся эта история с отбеливающей глиной, ради которой я должен был приехать к ним в полночь и соблюдать строжайшую тайну, вовсе не вызывала доверия. Но, как бы то ни было, я отбросил страхи, плотно поужинал, поехал на Паддингтон и сел на поезд. Я в точности исполнил свое обещание и никому не сказал ни слова о том, куда еду и с какой целью.

Оказалось, что в Рединге мне нужно было сделать пересадку, причем поезд до Айфорда отходил с другого вокзала. Я на него не опоздал и был на месте в начале двенадцатого. Из пассажиров я был единственный, кто сошел в Айфорде. На маленькой, почти не освещенной платформе не было никого, кроме заспанного носильщика с фонарем. Выйдя через турникет, я увидел своего утреннего посетителя. Он дожидался меня в тени на другой стороне дороги. Не сказав ни слова, он схватил меня за руку и усадил в экипаж, который стоял с открытой дверцей. Потом закрыл окна с обеих сторон, постучал кучеру, и лошадь рванулась вперед.

– Лошадь была одна? – вклинился в рассказ инженера Холмс.

– Да, одна.

– А масть ее вы не рассмотрели?

– Да, на экипаже горел фонарь, и я, когда садился, успел заметить. Гнедая.

– Свежая или усталая?

– О, свежая и чистая, с блестящими боками.

– Благодарю вас. Извините, что перебил. Прошу, продолжайте свое очень интересное повествование.

– Ехали мы как минимум час. Полковник Лизандер Старк говорил про семь миль, но, судя по скорости и тому времени, что ушло у нас на дорогу, проехали мы не меньше двенадцати. Он сидел рядом со мной и все время молчал. Я пару раз покосился в его сторону, и мне показалось, что он напряженно всматривается в меня. Сельские дороги в тех местах хорошими не назовешь, нас постоянно то подбрасывало, то ужасно раскачивало из стороны в сторону. Я пробовал посмотреть в окно, чтобы понять, где мы находимся, но сквозь матовое стекло ничего не мог рассмотреть, кроме проплывающих изредка размытых пятен света. Несколько раз я попытался завести разговор, чтобы было не так скучно ехать, но полковник отвечал односложно, и беседа так и не завязалась. Наконец, езда по ухабам сменилась шуршанием по гравию, и скоро экипаж остановился. Полковник открыл дверцу, выпрыгнул и, когда я последовал за ним, тут же втащил меня на темное крыльцо, прямо напротив которого мы остановились. Получилось, что из экипажа мы попали буквально прямиком в коридор, и я даже не успел рассмотреть фасад здания. Как только я перешагнул порог, за нашими спинами тяжело захлопнулась дверь и загрохотал колесами отъезжающий экипаж.

В доме было совершенно темно. Полковник что-то забормотал себе под нос и начал шарить по карманам в поисках спичек, но тут в конце коридора приоткрылась дверь, и темноту прорезал длинный желтый луч света. Потом дверь открылась шире, и появилась женщина с лампой в руке, она держала ее над головой и пыталась рассмотреть нас. Она была красивая, в темном платье, судя по блеску, из дорогой ткани. Женщина бросила пару слов на иностранном языке (по интонации я понял, что она что-то спрашивает) и, услышав короткий и резкий ответ моего спутника, вздрогнула, да так сильно, что чуть не выронила лампу. Полковник Старк подошел к ней, прошептал что-то на ухо, потом спровадил ее обратно в ту комнату, откуда она появилась, и уже с лампой в руке вернулся ко мне.

– Подождите, пожалуйста, несколько минут в этой комнате, – сказал он и распахнул другую дверь.

Комната оказалась маленькой, просто обставленной, с круглым столом посередине, на котором в беспорядке лежало несколько немецких книг. Полковник Старк поставил лампу на фисгармонию у двери.

– Простите, я на секунду, – сказал он и ушел в темноту.

Я посмотрел книги на столе и, хотя немецкого не знаю, понял, что две из них – научные трактаты, остальные – сборники стихотворений. Потом я подошел к окну, надеясь рассмотреть окрестности, но оказалось, что снаружи оно закрыто тяжелыми дубовыми ставнями. Вообще в доме было удивительно тихо. Где-то в коридоре тикали старые часы, но больше не было слышно ни звука. У меня стало неспокойно на душе. Что это за немцы, чем они занимаются в этом странном, оторванном от всего мира доме? И где этот дом находится? Мне ведь было известно, что от Айфорда до него приблизительно десять миль езды. Но куда? На север? На юг? На восток или, может быть, на запад? Хотя в этом радиусе вокруг Айфорда расположен и Рединг, и другие крупные города, так что, возможно, место это не такое уж уединенное. Но все же полная тишина вокруг не оставляла сомнения, что мы находимся в сельской местности. Я походил по комнате, напевая что-то себе под нос, чтобы поднять настроение, ведь, в конце концов, я должен был заработать за эту ночь пятьдесят гиней.

И тут неожиданно, совершенно бесшумно дверь в комнату начала медленно открываться. За ней стояла та самая женщина. Желтый свет моей лампы озарил ее красивое и взволнованное лицо на фоне темного коридора. Однако, встретившись с ней глазами, я понял, что она не просто взволнована, а чем-то очень сильно напугана, и от этого меня самого обдало холодом. Она приложила дрожащий палец к губам – дала мне знак, чтобы я молчал – и тихонько произнесла несколько слов с заметным акцентом, косясь в темноту, как испуганная лошадь.

– Уходите, – прошептала она, как мне показалось, изо всех сил стараясь говорить спокойно. – Уходите. Нельзя здесь оставаться. Вам здесь нечего делать.

– Но, сударыня, – ответил я, – я еще не выполнил работы, ради которой приехал. Я не могу уйти, не осмотрев машину.

– Нельзя ждать, – не унималась она. – Идите через коридор, там никто не помешает.

Потом, видя, что я улыбаюсь и качаю головой, она отбросила сдержанность и шагнула в комнату, молитвенно сложив руки.

– Ради Бога! – зашептала она. – Бегите, пока не поздно!

Но я, по природе довольно упрямый, становлюсь еще упрямее, когда на пути к цели возникают какие-то преграды. Я подумал о пятидесяти гинеях, об утомительной поездке и о предстоящей ночной работе. Нет, я не мог просто так все бросить и сбежать, не выполнив заказа и не получив положенный гонорар. Может быть, эта женщина вообще не в себе. В общем, я решительно покачал головой, хоть, признаюсь честно, ее вид произвел на меня сильное впечатление, и твердо заявил, что намерен остаться. Она хотела еще что-то сказать, но в этот миг где-то наверху хлопнула дверь и послышались шаги – кто-то спускался по лестнице. На секунду женщина замерла, прислушиваясь, потом в отчаянии всплеснула руками и исчезла в темном коридоре так же внезапно и бесшумно, как появилась.

Через какое-то время в комнату вошли двое: полковник Лизандер Старк и толстый коротышка с пушистой седой бородой на двойном подбородке, который был представлен мне как мистер Фергюсон.

– Это мой секретарь и управляющий, – добавил полковник. – Кстати, уходя из этой комнаты, я, кажется, закрывал за собой дверь. Наверное, сквозняком приоткрыло.

– Нет-нет, это я ее приоткрыл, – сказал я. – Мне показалось, что в комнате душновато.

Полковник недоверчиво посмотрел на меня.

– Что ж, тогда давайте приступим к делу, – сказал он. – Мы с мистером Фергюсоном проведем вас к машине.

– Тогда мне, пожалуй, стоит надеть шляпу.

– О нет, машина в доме.

– Как?! Вы занимаетесь добычей отбеливающей глины в доме?

– Нет-нет! Мы ее здесь только спрессовываем. Но вы об этом не беспокойтесь. Нам нужно, чтобы вы просто осмотрели машину и сказали, что в ней сломалось.

Мы вместе стали подниматься. Первым шел полковник с лампой в руках, я и толстяк управляющий – за ним. Оказалось, что мы находимся в старинном доме с настоящим лабиринтом коридоров, проходов, узких винтовых лесенок и небольших низких дверей, пороги которых были стерты многими поколениями людей, живших здесь ранее. Наверху не было ни мебели, ни ковров. Со стен осыпалась штукатурка, кое-где из зеленых, гнойного вида пятен сочилась влага. Я изо всех сил пытался напустить на себя беззаботный вид, но из головы у меня не шло предупреждение женщины. Хоть я и пренебрег им, все же я внимательно следил за обоими спутниками. Фергюсон мне показался угрюмым и не склонным к разговору человеком, хотя по тем нескольким словам, которые он произнес, я, по крайней мере, понял, что он, как и я, англичанин.

Наконец полковник Лизандер Старк остановился у низкой двери и открыл ее ключом. За дверью оказалась квадратная комнатка, такая маленькая, что мы втроем вряд ли бы поместились в ней. Фергюсон остался снаружи, а мы с полковником вошли.

– Мы находимся внутри гидравлического пресса, – сказал полковник. – О том, что будет с нами, если его кто-нибудь сейчас включит, лучше не думать. Потолок в этой камере представляет собой рабочую плоскость, которая опускается и давит на металлический пол с силой, равной нескольким тоннам. За стенками расположены небольшие цилиндры, в которые под давлением поступает вода, передавая энергию и усиливая мощность. Впрочем, вам все это знакомо. Машина действует, но как-то неровно и как будто не в полную силу. Не могли бы вы осмотреть здесь все и показать нам, как это исправить?

Я взял у него из рук лампу и стал внимательно осматривать механизм. Действительно, машина была очень большая, просто гигантская, и могла создавать огромное давление. Когда я вышел из камеры и нажал на рычаги управления, по свистящему звуку я сразу понял, что где-то в боковых цилиндрах происходит небольшая утечка воды. Дальнейший осмотр показал, что одна из резиновых прокладок на головке бокового поршня дала усадку, из-за чего перестала плотно прилегать к трубке, по которой перемещалась. Это и было причиной падения мощности, о чем я и сказал своим заказчикам, которые внимательно меня выслушали и задали несколько вопросов технического характера о том, как эту неисправность устранить. После того как я им все объяснил, я вернулся в главную камеру, чтобы внимательнее осмотреть ее и удовлетворить свое любопытство. Я сразу понял, что история с отбеливающей глиной – выдумка. Бессмысленно было устанавливать здесь такую мощную машину для подобных целей. Стены камеры были деревянные, но пол представлял собой большую железную емкость. Повнимательнее присмотревшись, я увидел, что все ее стенки покрыты металлической накипью. Я наклонился и попытался соскоблить немного этой накипи, чтобы понять, что это такое, как вдруг услышал за спиной негромкое восклицание на немецком, обернулся и увидел мертвенно бледное лицо полковника. Он смотрел на меня.

– Что вы здесь делаете? – спросил он.

Признаться, я разозлился, когда понял, что этот человек своими россказнями провел меня, как мальчишку, поэтому довольно несдержанно сказал:

– Любовался вашей отбеливающей глиной. Если бы я знал истинное предназначение вашей машины, мне, возможно, было бы проще сделать правильное заключение.

Как только слова эти слетели с моих уст, я пожалел о своей несдержанности. Лицо полковника напряглось, в серых глазах вспыхнули недобрые огоньки.

– Что ж, хорошо, – произнес он, – вы это узнаете.

Он сделал шаг назад, с грохотом захлопнул маленькую дверь и повернул в замке ключ. Я бросился к двери, стал дергать ручку, но, как ни старался, как ни колотил в дверь руками и ногами, она даже не шелохнулась.

– Эй! – крикнул я. – Эй, полковник! Выпустите меня!

И тут в полной тишине я услышал звук, от которого душа у меня ушла в пятки. Лязгнули рычаги и засвистел протекающий цилиндр. Он запустил машину. Лампа все еще стояла на полу, там, где я ее поставил. В ее свете я увидел, что черный потолок начал опускаться вниз. Медленно, рывками, но, и я знал это как никто другой, с силой, которая через минуту расплющит меня в бесформенную массу. Я стал биться в дверь, пытался ногтями влезть в замочную скважину, умолял полковника выпустить меня, но неумолимый лязг рычагов заглушал мои крики. Потолок был уже в футе над моей головой, я поднял руку и ощутил гладкость многотонной металлической поверхности. Потом у меня в голове пронеслась мысль, что мучения, которыми будет сопровождаться моя смерть, зависят от того положения, в котором меня сожмет пресс. Если я лягу лицом вниз, вес придется на спину. Меня всего затрясло, когда я представил себе треск костей. А если лечь навзничь, хватит ли у меня духу смотреть на надвигающуюся черную тень? Когда в полный рост стоять я уже не мог, я увидел нечто такое, от чего в моем сердце затеплилась надежда.

Я уже упоминал, что пол и потолок в этой камере были железные, но стены сделаны из дерева. Бросив последний отчаянный взгляд вокруг, я заметил узкую полоску желтого света между двумя деревянными панелями, которая постепенно расширялась по мере того, как опускался потолок. Сначала я не мог поверить, что в стене есть выход, который спасет меня от неминуемой смерти, но потом бросился к этой щели и через миг уже лежал, чуть дыша, по другую сторону стены. Через несколько мгновений панели снова сомкнулись, и хруст лампы и гулкий звук соединившихся металлических плоскостей дали мне понять, насколько близкой была моя гибель.

Я пришел в себя оттого, что кто-то сильно дергал меня за руку. Открыв глаза, я увидел, что лежу на каменном полу в темном узком коридоре, а надо мной стоит, согнувшись, женщина и куда-то тащит меня левой рукой. В правой она держала свечу. Эта была та самая добрая женщина, от совета которой я, как последний дурак, отказался.

– Идем! Ну же! – шептала она. – Они сейчас будут здесь. Они увидят, что вас там нет. Нельзя терять ни секунды! Вставайте же!

На этот раз я внял ее словам. Поднялся и побежал следом за ней по коридору, потом вниз по винтовой лестнице, которая вывела нас в другой, более широкий проход. Как только мы спустились, я услышал крики и топот ног. Один голос доносился с того же этажа, на котором находились мы, второй шел снизу. Они перекликались. Моя провожатая остановилась и стала растерянно осматриваться по сторонам. Потом рванула одну из дверей, за которой оказалась спальня, где в окно ярко светила луна.

– Для вас это последний шанс, – воскликнула она. – Окно высоко, но, может быть, вам удастся спрыгнуть.

Как только она это произнесла, в дальнем конце коридора показался свет, и я увидел тощую фигуру полковника. Он бросился к нам с лампой в одной руке и чем-то вроде тесака или ножа мясника в другой. Я кинулся в спальню, распахнул окно и выглянул на улицу. Каким спокойным, красивым, безопасным показался мне залитый лунным светом сад внизу! До земли было не более тридцати футов. Я взобрался на подоконник, но решил не прыгать, пока не услышу, что произойдет между моей спасительницей и этим головорезом, который преследовал меня. Если он что-то с ней сделает, я, чего бы это мне ни стоило, влезу обратно, подумал я. Не успела эта мысль мелькнуть у меня в голове, как полковник уже был у двери. Не обращая внимания на женщину, он бросился к окну, но она схватила его обеими руками и попыталась остановить.

– Фриц! Фриц! – быстро заговорила она по-английски. – Вспомни, ты же в прошлый раз обещал! Обещал, что это не повторится! Он никому не расскажет! Он никому не расскажет!

– Ты сошла с ума, Элиза! – вскричал он, пытаясь вырваться из ее рук. – Ты нас погубишь. Он слишком много видел. Отпусти!

Оттолкнув ее, он подскочил к окну и замахнулся тесаком. Я к тому времени уже перевалился через стену и висел, уцепившись за подоконник пальцами. Почувствовав тупую боль в руке, я разжал пальцы и полетел вниз.

Падение было тяжелым, но, слава Богу, я себе ничего не сломал, поэтому тут же вскочил и что было духу помчался между кустами и деревьями. Я-то понимал, что опасность еще далеко не миновала. Но вдруг я почувствовал, что на меня накатывает приступ ужасной тошноты и слабости. Я посмотрел на руку, в которой чувствовалась сильная пульсирующая боль, и вот тут в первый раз увидел, что лишился пальца, а из того места, где он был раньше, хлещет кровь. Я попытался перевязать рану платком, но тут в голове у меня зашумело, и я упал без сознания между розовыми кустами.

Сколько я там пролежал, не могу сказать. Наверное, очень долго, потому что, когда я пришел в себя, луна уже зашла и начиналось утро. Вся одежда у меня пропиталась влагой, а рукав куртки был весь в крови. Как только я увидел это, мне тут же вспомнилось все, что случилось со мной ночью. Я вскочил на ноги, понимая, что опасность еще не миновала, но, оглянувшись назад, к своему крайнему удивлению, не увидел ни дома, ни сада. Оказывается я лежал под кустом у шоссе, невдалеке виднелось невысокое длинное здание, которое, как выяснилось потом, когда я к нему подошел, было той самой станцией, на которую я прибыл вчера ночью. Если бы не ужасная рана на руке, я бы мог подумать, что все случившееся со мной за эти часы было лишь дурным сном.

В голове у меня все плыло, но я все же кое-как дошел до станции и спросил, куда идет ближайший поезд. Оказалось, до Рединга, но до него оставалось еще около часа. Я увидел того самого носильщика, который дежурил на платформе, когда я ночью выходил из поезда. Я подошел к нему и спросил, знакомо ли ему имя полковника Лизандера Старка. Он о таком никогда не слыхал. Видел ли он экипаж, дожидавшийся меня ночью? Нет, не видел. Есть ли где-нибудь недалеко полицейский участок? Да, примерно в трех милях.

Но я был слишком слаб, чтобы пройти такое расстояние, поэтому решил, что лучше дождусь поезда и обращусь в полицию уже в Лондоне. В город я приехал в начале седьмого и первым делом обратился за медицинской помощью. А доктор уже привез меня сюда. Я отдаю это дело в ваши руки и готов выполнить все, что вы скажете.

Выслушав поразительный рассказ инженера, мы какое-то время сидели молча. Затем Шерлок Холмс снял с полки один из своих увесистых альбомов, в которых хранил разнообразные вырезки из газет.

– Вот объявление, которое может вас заинтересовать, – сказал он. – Оно выходило во всех газетах примерно год назад. Послушайте: «Разыскивается мистер Джереми Хейлинг, инженер-гидравлик, который вышел из дому в десять часов вечера девятого числа сего месяца и не вернулся. Возраст – двадцать шесть лет. Был одет в…» и так далее. Наверное, именно тогда машине полковника последний раз требовался ремонт.

– О Боже! – воскликнул мой пациент. – Так вот что имела в виду женщина!

– Несомненно. Совершенно ясно, что полковник – хладнокровный и отчаянный человек, готовый устранить все, что представляет хоть малейшую угрозу его делу, как те пираты, которые не оставляли живых на захваченных судах. Что ж, сейчас на счету каждая минута. Если вы в состоянии, мы немедленно едем в Скотленд-Ярд, а оттуда прямиком в Айфорд.

Через каких-нибудь три часа мы сидели в поезде, направляющемся из Рединга в маленькую беркширскую деревушку. В купе находились Шерлок Холмс, инженер-гидравлик, инспектор Бродстрит из Скотленд-Ярда, одетый в штатское полицейский и я. Бродстрит расстелил на скамейке военную карту графства и старательно вычерчивал циркулем окружность вокруг Айфорда.

– Ну вот, – сказал он. – Этот круг обозначает территорию радиусом в десять миль вокруг деревни. Место, которое нас интересует, находится где-то на его границе. Вы же сказали десять миль, сэр?

– Мы ехали больше часа.

– И вы полагаете, что они отвезли вас обратно, когда вы были без сознания?

– Наверное. Мне смутно помнится, что меня поднимали и куда-то несли.

– Я что-то не понимаю, – сказал я. – Почему они пощадили вас, когда нашли в саду без сознания? Может быть, женщина уговорила этих бандитов?

– Вряд ли. Я еще никогда не видел такой зверской физиономии.

– Мы скоро все это узнаем, – промолвил Бродстрит. – Круг-то я уже нарисовал, осталось выяснить, в какой именно точке их искать.

– Думаю, в этом я могу вам помочь, – тихо обронил Холмс.

– В самом деле? – воскликнул инспектор. – Так у вас уже есть версия? Давайте проверим, что думают остальные. Я считаю, что нужно будет ехать на юг, там места более глухие.

– А я думаю – на восток, – сказал мой пациент.

– А мне кажется – на запад, – возразил переодетый полицейский. – В этом направлении есть несколько тихих маленьких деревушек.

– Я за север, – не согласился я. – Там нет холмов, а наш друг говорит, что он не заметил, чтобы экипаж хоть раз поднимался в гору.

– Ну и ну! – рассмеялся инспектор. – Вот так разделение мнений. Мы, похоже, разобрали все направления. Так кого вы поддержите, мистер Холмс?

– Никого. Вы все ошибаетесь.

– Но это же невозможно.

– Возможно. Я считаю, что искать нужно здесь, – он указал в середину круга.

– Но мы же проехали двенадцать миль, – растерялся Хэдерли.

– Шесть миль туда, шесть миль обратно. Что может быть проще. Вы сами сказали, что, когда садились в экипаж, лошадь была свежая и чистая. Разве могла она остаться такой, если бы до этого уже прошла двенадцать миль по ухабистой дороге?

– Хм, действительно, ловко придумано, – задумчиво протянул Бродстрит. – Чем занимаются эти молодчики, конечно, понятно.

– Разумеется, – кивнул Холмс. – Это фальшивомонетчики крупного масштаба. Пресс им нужен для изготовления амальгамы[19], которую они используют вместо серебра.

– О существовании этой банды нам уже давно известно, – сказал инспектор. – Они штампуют фальшивые полукроны тысячами. Мы даже отследили их до Рединга, но дальше продвинуться не смогли. Эти умельцы так ловко заметают следы, что не приходится сомневаться – это опытные жулики. Но сейчас, благодаря счастливой случайности, я думаю, мы их схватим.

Однако инспектор ошибся: преступникам не суждено было попасть в руки правосудия. Когда поезд остановился в Айфорде, мы увидели гигантский столб дыма, поднимавшийся из-за раскинувшейся неподалеку рощицы, который нависал над всей округой, как огромное страусово перо.

– Что, пожар? – спросил станционного смотрителя Бродстрит, когда поезд, обдав платформу паром, двинулся дальше.

– Да, сэр!

– Давно начался?

– Я слышал, ночью, сэр, но огонь не утихает. Уже горит весь дом.

– А чей это дом?

– Доктора Бичера.

– Скажите, – вмешался в разговор инженер, – доктор Бичер – это такой тощий высокий немец с длинным острым носом?

Смотритель рассмеялся.

– Нет, сэр. Доктор Бичер – самый что ни на есть англичанин, и никто во всем приходе не носит лучшего жилета{90}. Но с ним живет один джентльмен, пациент, насколько я понимаю, так вот тот – иностранец и выглядит так, что немного нашей доброй беркширской говядины ему явно не повредит.

Не успел станционный смотритель договорить, как мы уже были на пути к горящему дому. Дорога привела к невысокому холму, на вершине которого стоял большой дом с выбеленными стенами, полностью охваченный огнем. Из каждого окна, из каждой щели вырывались языки пламени. В саду перед домом стояли три пожарные машины и тщетно пытались укротить огонь.

– Это то место! – взволнованно воскликнул Хэдерли. – Вот гравийная дорожка. А вот розовый куст, где я лежал. Из вон того, второго, окна я прыгал.

– По крайней мере, вы им отомстили, – сказал Холмс. – Скорее всего, пожар начался из-за вашей лампы, которую раздавил пресс. Огонь перекинулся на деревянные стенки, а эти люди были слишком заняты погоней за вами, чтобы вовремя это заметить. Внимательно смотрите на толпу, ваши вчерашние знакомые могут быть где-то здесь. Хотя я думаю, что они уже милях в ста отсюда.

И опасения Холмса оказались не напрасными, поскольку с того дня и до сих пор ни о красивой женщине, ни об ужасном немце или мрачном англичанине не было слышно ни слова. В то утро один из крестьян видел на дороге повозку с людьми, набитую огромными ящиками, которая быстро ехала по направлению к Редингу, но на этом все следы беглецов обрывались, и даже самомý хитроумному Шерлоку Холмсу не удалось установить, куда они двинулись дальше.

Пожарные были сильно озадачены странным устройством, которое увидели внутри дома, еще больше их удивил свежеотрубленный человеческий палец на подоконнике одного из окон третьего этажа. Их попытки укротить огонь увенчались успехом только под вечер, и то лишь после того, как провалилась крыша и все здание почти полностью разрушилось. От машины, знакомство с которой так дорого обошлось несчастному инженеру, не осталось ничего, кроме помятых цилиндров и нескольких перекрученных железных труб. В сарае во дворе дома были обнаружены большие запасы никеля и олова, но ни одной фальшивой монеты найдено не было: возможно, их увезли в уже упоминавшихся ящиках на телеге фальшивомонетчиков.

Как наш гидравлик попал из сада в то место, где он пришел в себя, могло бы навсегда остаться загадкой, если бы не мягкая, пропитанная влагой земля, которая поведала нам очень простую историю. Его отнесли туда два человека, у одного из которых следы ног были очень маленькие, у другого – необычайно крупные. Скорее всего, это молчаливый англичанин, оказавшийся более трусливым или не таким жестокосердным, как его подельник, помог женщине оттащить бесчувственного мужчину в безопасное место.

– Что ж, – невесело вздохнул незадачливый инженер, когда мы заняли места в обратном поезде до Лондона, – эта история будет мне хорошим уроком. Я лишился большого пальца на руке, обещанных пятидесяти гиней так и не увидел, а что получил взамен?

– Опыт, – рассмеялся Холмс. – Бесценный опыт. Теперь вам нужно лишь обратить его в слова, и до конца своих дней вы будете считаться прекрасным рассказчиком.

Дело X. Приключение знатного холостяка

Свадьба и неожиданный развод лорда Сент-Саймона уже давно перестали быть темой для обсуждения в тех высоких кругах, в которых общается неудачливый жених. Более свежие скандалы затмили это происшествие, их еще более пикантные подробности породили новые слухи, и публика постепенно забыла об этой драме, происшедшей четыре года назад. Однако у меня есть основания полагать, что на страницах газет были изложены не все подробности, и поскольку дело прояснилось во многом благодаря моему другу Шерлоку Холмсу, я считаю, что мои воспоминания о нем были бы неполными, обойди я вниманием этот примечательный случай.

Это случилось за несколько недель до моей собственной свадьбы, в те дни, когда я еще жил с Холмсом в квартире на Бейкер-стрит. Как-то раз он вернулся домой после вечерней прогулки и обнаружил на столе адресованное ему письмо. Я весь день провел дома, поскольку еще утром поднялся сильный осенний ветер, небо неожиданно заволокло сулившими дождь тучами, и пуля, которую я привез в ноге на память о своих афганских приключениях, напоминала о себе постоянной тупой болью. Сидя в одном кресле и положив ноги на второе, я взялся за гору газет с твердым намерением прочитать их все. Но через какое-то время от новостей у меня пошла кругом голова, и я раздраженно отбросил их в сторону, а сам стал разглядывать огромный герб и монограмму на конверте, расслабленно гадая, кем может оказаться знатный корреспондент моего друга.

– Непростой конвертик, – сказал я, когда вошел Холмс. – Утром вы получили письма от торговца рыбой и, если не ошибаюсь, портового таможенника.

– Да, к счастью, моя корреспонденция довольно разнообразна, – весело ответил он. – Кстати, обычно чем скромнее конверт, тем интереснее письмо. Это, пожалуй, одно из тех приглашений на какой-нибудь великосветский раут, которые ставят человека перед выбором: либо принять его и потом весь вечер скучать, либо солгать, чтобы не пойти.

Он взломал печать и пробежал глазами письмо.

– Оказывается, нет. Это может быть интересно.

– Так это не приглашение?

– Нет, скорее деловое письмо.

– От какого-нибудь знатного клиента?

– Одного из самых знатных в Англии.

– Что ж, дорогой друг, поздравляю.

– Уверяю вас, Ватсон, и поверьте, я вовсе не рисуюсь, статус моих клиентов интересен мне куда меньше сути дел, с которыми они ко мне обращаются. Хотя, надо сказать, этот случай довольно любопытен. Вы ведь в последнее время усердно читаете газеты, не так ли?

– Как видите, – с унылым видом я кивнул на ворох в углу. – Мне просто больше нечем заняться.

– Это очень хорошо, потому что вы, возможно, сможете ввести меня в курс дел. Сам-то я не читаю ничего, кроме уголовной хроники и объявлений о пропавших родственниках. Кстати, весьма поучительное чтиво. Но если уж вы так внимательно следили за последними новостями, вы, вероятно, читали о лорде Сент-Саймоне и его женитьбе?

– О да, и с большим интересом.

– Прекрасно. Письмо, которое я держу в руках, от лорда Сент-Саймона. Я его вам прочитаю, а за это вы разыщите для меня в этих газетах все, что может иметь отношение к делу. Договорились? Тогда слушайте:

«Дорогой мистер Шерлок Холмс!

От лорда Бэкуотера мне известно, что Ваша прозорливость и Ваши суждения заслуживают наивысшего доверия. Поэтому я и решил обратиться за советом именно к Вам. Дело касается одного крайне неприятного события, связанного с моей женитьбой. Мистер Лестрейд из Скотленд-Ярда уже занимается решением этого вопроса, но заверяет меня, что совершенно не возражает против Вашего участия в этом деле и даже считает, что оно может оказаться в некоторой степени полезным. Я буду у Вас сегодня в четыре часа дня и, надеюсь, если Вы на это время запланировали какие-либо иные встречи, Вы их отложите, поскольку дело, с которым обращаюсь к Вам я, исключительной важности.

Искренне Ваш, Сент-Саймон».

Письмо отправлено из гостиницы «Гровнер», написано пером, и лорд имел неосторожность испачкать чернилами мизинец правой руки с наружной стороны, – заметил Холмс, складывая письмо.

– Он написал – в четыре. Сейчас три. Лорд будет здесь через час.

– Значит, у меня есть время с вашей помощью узнать, что к чему. Просмотрите газеты, все, что найдете по этому делу, разложите по датам, а я пока узнаю, что за птица наш клиент.

Из ряда справочников на книжной полке у камина он вытащил увесистый том в красной обложке, сел и водрузил его себе на колени.

– Вот он, – сказал Холмс, пролистав несколько страниц. – Лорд Роберт Уолсингэм де Вир Сент-Саймон, второй сын герцога Балморалского. Хм! Герб: голубое поле, три головки чертополоха над черной лентой. Родился в 1846 году. Значит, ему сорок один год, достаточно зрелый возраст для женитьбы. В прежнем составе Кабинета был заместителем министра колоний. Герцог, его отец, одно время был министром иностранных дел. Они являются прямыми потомками Плантагенетов{91} и родственниками Тюдоров{92} по женской линии. Ха! Нам это мало что дает. Наверное, у вас, Ватсон, уже есть что-нибудь более существенное.

– Найти то, что мне нужно, было не так уж сложно, – сказал я. – Это ведь произошло совсем недавно и показалось мне достаточно интересным делом. Я побоялся обратить на него ваше внимание лишь потому, что вы тогда были заняты, а я знаю, как вы не любите, когда вас отвлекают во время расследования.

– Вы имеете в виду фургон для перевозки мебели, пропавший с Гровнер-сквер? Это дело уже раскрыто, да и, честно говоря, там было все понятно с самого начала. Прошу вас, покажите, что вы нашли в газетах.

– Вот первое упоминание о случившемся. Это колонка личных объявлений в «Морнинг пост»{93}. Газета вышла, как видите, несколько недель назад. «Если верить слухам, в скором времени состоится свадьба лорда Роберта Сент-Саймона, второго сына герцога Балморалского, и мисс Хетти Доран, единственной дочери Алоизиеса Дорана, эсквайра, живущего в Сан-Франциско, Калифорния, США». Это все.

– Коротко и ясно, – заметил Холмс, протягивая длинные худые ноги к камину.

– В какой-то газетенке, вышедшей на той же неделе, была заметка подлиннее. А, вот она. «Судя по тому, чем оборачивается для рынка невест действующий ныне принцип свободной торговли, очевидно, в скором времени потребуется издание отдельного закона о защите отечественного продукта. Одно за другим ведение дел в самых знатных домах Великобритании переходит в руки наших милых кузин, живущих по другую сторону Атлантики. На прошлой неделе стало известно об очередном трофее этих прелестных захватчиц. Лорд Сент-Саймон, который более двадцати лет умело избегал стрел Амура, объявил о скором браке с мисс Хетти Доран, очаровательной дочерью калифорнийского миллионера. Мисс Доран, божественной фигурой и обворожительным лицом привлекшая к себе всеобщее внимание во время приема в Вэстбери-Хаус, – единственный ребенок в семье, и ее приданое будет исчисляться шестизначным числом, которое, как ожидается, в будущем значительно увеличится. Ни для кого не секрет, что в последние годы герцогу Балморалскому пришлось распродавать свою коллекцию картин, и, поскольку у лорда Сент-Саймона, кроме небольшого поместья Берчмур, личной собственности нет, вполне очевидно, что не только калифорнийской наследнице будет выгоден этот союз, который позволит ей превратиться из леди-республиканки в английскую пэрессу[20]».

– Есть еще что-нибудь? – зевнул Холмс.

– О да. Сколько угодно. Еще одна заметка в «Морнинг пост» о том, что свадьба пройдет в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер, будет очень скромной, приглашено всего шесть самых близких друзей, а после церемонии вся компания отправится в меблированный особняк на Ланкастер-гейт, который снял для этой цели мистер Алоизиес Доран. Через два дня, в прошлую среду, появилось краткое сообщение о том, что венчание состоялось и медовый месяц будет проведен в доме лорда Бэкуотера, рядом с Питерсфилдом{94}. Это все, что было в газетах до исчезновения невесты.

– До чего? – встрепенулся Холмс.

– До того, как исчезла леди.

– Когда же она исчезла?

– Во время праздничного обеда.

– Надо же! Похоже, дело интереснее, чем казалось вначале, и весьма драматичное, вы не находите?

– Да, мне тоже это происшествие показалось несколько необычным.

– Невесты часто исчезают до свадьбы, случается – во время медового месяца, но чтобы во время свадьбы, такого я не припомню. Прошу вас, прочитайте подробности.

– Предупреждаю, тут изложена далеко не полная картина.

– Возможно, мы сумеем ее дополнить.

– Все, что известно, подытожено вот в этой статье во вчерашней утренней газете. Я вам ее прочту. Она озаглавлена «Удивительное происшествие на великосветской свадьбе».

«Семья лорда Роберта Сент-Саймона была повергнута в ужас удивительным и неприятным происшествием, связанным с его свадьбой. Церемония бракосочетания, как и сообщалось в газетах, прошла вчера утром в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер, однако только сейчас стало возможным подтвердить странные слухи, которые сразу же возникли вокруг этого события. Несмотря на попытки друзей новобрачных скрыть правду, интерес общественности к происшедшему вырос уже настолько, что теперь совершенно бессмысленно отрицать то, что уже сделалось предметом обсуждений всего города.

Свадьба прошла очень тихо, на бракосочетании присутствовали только отец невесты мистер Алоизиес Доран, герцогиня Балморалская, лорд Бэкуотер, лорд Юсташ и леди Клара Сент-Саймон (младшие брат и сестра жениха), а также леди Алисия Уитингтон. После венчания все общество отправилось на Ланкастер-гейт, в дом мистера Алоизиеса Дорана, где их ждал праздничный обед. Спокойствие было нарушено некой женщиной (ее имя выяснить пока не удалось), которая вслед за прибывшими пыталась ворваться в дом, заявляя, что имеет какие-то права на лорда Сент-Саймона. Дворецкому и лакею удалось ее выдворить лишь после продолжительной и некрасивой сцены. Невеста, которая, к счастью, прибыла в дом несколько ранее неприятного инцидента, вместе с гостями села за праздничный стол, но почти сразу, сославшись на легкое недомогание, удалилась в свою комнату. Ее продолжительное отсутствие взволновало гостей, ее отец направился за ней, но узнал от горничной, что она зашла в свою комнату лишь на секунду, взяла ольстер и шляпку и торопливо вышла. Один из лакеев подтвердил, что видел, как из дому выходила женщина в такой одежде, однако был уверен, что его хозяйка в ту минуту находилась с гостями, поэтому к ней не присматривался и в результате не смог с уверенностью сказать, была ли это невеста или какая-либо другая леди. Убедившись, что его дочь исчезла, мистер Алоизиес Доран вместе с женихом тут же связался с полицией, и начались, а в данный момент ведутся активные поиски пропавшей, которые, вероятно, уже скоро прольют свет на это удивительное происшествие. Увы, до вчерашнего вечера так и не удалось выяснить, где находится исчезнувшая леди. Ходят слухи, что наследница миллионера стала жертвой преступления, что полиция намеревается арестовать женщину, пытавшуюся в то утро проникнуть в дом для встречи с женихом, полагая, что из ревности или по какой-либо другой причине она могла быть причастна к странному исчезновению невесты».

– Это все?

– В другой утренней газете есть еще одна заметка. Она, хоть и короткая, может нам кое-что дать…

– А именно?

– Там пишут, что мисс Флора Миллар, женщина, которая устроила сцену в доме, на самом деле уже арестована. Похоже, они выяснили, что это бывшая танцовщица из «Аллегро» и что она знакома с женихом уже несколько лет. Больше пока ничего не известно… По крайней мере, в газетах. Теперь дело в ваших руках.

– Очень интересный случай. Знаете, Ватсон, я рад, что он не прошел мимо меня. Но, кажется, в дверь позвонили! На часах начало пятого, я не сомневаюсь, что это наш знатный клиент. И не вздумайте уходить, Ватсон, для этой встречи мне нужен свидетель. Хотя бы для того, чтобы не полагаться только на свою память.

– Лорд Роберт Сент-Саймон, – объявил наш мальчик-слуга, распахивая дверь.

В комнату вошел джентльмен приятного, интеллигентного вида с вздернутым носом, бледный, с несколько капризным изгибом губ и спокойными, широко раскрытыми глазами человека, которому от самого рождения даровано право повелевать и требовать исполнения своих приказов. Движения лорда были порывисты, однако он казался старше своих лет, поскольку был сутул, а при ходьбе сгибал ноги в коленях. Это впечатление усилилось, когда он сдернул шляпу с сильно загнутыми полями. Оказалось, волосы у него уже начали седеть, к тому же сильно поредели на макушке. Одет он был безупречно, почти франтовато: высокий воротничок, черный сюртук, белоснежный жилет, желтые перчатки, лакированные кожаные туфли и светлые гетры. Он неторопливо вошел в нашу гостиную, поглядывая направо и налево и покручивая в правой руке золотой лорнет на шнурке.

– Добрый день, лорд Сент-Саймон, – Холмс встал и учтиво поклонился. – Прошу, присаживайтесь в это плетеное кресло. Это мой друг и коллега доктор Ватсон. Подвигайтесь к огню, давайте обсудим дело.

– Вы наверняка понимаете, как нелегко мне об этом говорить, мистер Холмс. Дело настолько личное… Вам, конечно же, не раз приходилось распутывать загадки подобного деликатного характера, но вряд ли они касались людей такого высокого положения.

– Нет, для меня это ступенька вниз.

– Что, простите?

– Последний из клиентов, обратившихся ко мне с подобным делом, был королем.

– В самом деле? Я не знал. Кто именно из королей?

– Король Скандинавии.

– Как?! У него тоже пропала жена?

– Вы, конечно же, понимаете, – учтиво сказал Холмс, – что в отношении дел своих клиентов я соблюдаю ту же конфиденциальность, на которую можете рассчитывать и вы.

– Разумеется! Разумеется! Прошу меня извинить. Что же до моего дела, я готов предоставить любые сведения, которые могут вам помочь.

– Благодарю вас. Мне известно все, что писалось в газетах, но не более того. Я полагаю, что могу верить, например, вот этой заметке, в которой говорится об исчезновении невесты?

Лорд Сент-Саймон просмотрел статью.

– Да, в общем здесь все верно изложено.

– Однако, чтобы прийти к какому-то заключению, этой информации недостаточно. Я думаю, что будет лучше всего, если я получу интересующие меня сведения непосредственно от вас.

– Конечно же, задавайте любые вопросы.

– Когда вы впервые встретились с мисс Хетти Доран?

– Год назад в Сан-Франциско.

– Вы путешествовали по Соединенным Штатам?

– Да.

– Вы тогда же с ней и обручились?

– Нет.

– У вас завязались дружеские отношения?

– Мне нравилось быть в ее обществе, и она это видела.

– Ее отец очень богат?

– Говорят, он самый богатый человек на всем Тихоокеанском побережье.

– А как он разбогател?

– На приисках. Еще несколько лет назад у него не было ничего. Потом он наткнулся на золотоносную жилу, инвестировал капитал, и дела у него стремительно пошли вверх.

– Хорошо, теперь опишите своими словами девушку… Вашу супругу.

Лорнет закачался в руке аристократа чуть быстрее.

– Видите ли, мистер Холмс, – сказал он, – отец моей жены разбогател, когда ей уже было двадцать. До этого она, можно сказать, росла в лагере старателей. Детство ее прошло среди лесов и гор, так что воспитывала ее скорее сама природа, чем школьные учителя. Таких, как она, у нас в Англии зовут «девчонка-сорванец». Это девушка с сильным характером, необузданная, свободная, не приемлющая никаких традиций и условностей. Она страстная… Я хотел сказать, у нее взрывной характер. Она принимает решения быстро и осуществляет их не задумываясь. Но, с другой стороны, я бы не передал ей имя, которое имею честь носить… – тут он негромко, но с достоинством кашлянул, – если бы не был уверен, что в глубине души она благородный человек. Я уверен, что она способна пожертвовать собой ради другого и что любое проявление бесчестья ей отвратительно.

– У вас есть ее фотография?

– У меня есть вот что. – Он раскрыл медальон и показал нам портрет очень красивой женщины. Это была не фотография, а миниатюра на слоновой кости. Лицо было изображено анфас, и художнику удалось мастерски передать роскошные черные волосы, огромные темные глаза и совершенную линию губ. Холмс долго и внимательно смотрел на изображение, потом закрыл медальон и вернул его лорду Сент-Саймону.

– Итак, юная леди приехала в Лондон, и вы возобновили знакомство.

– Да, отец привез ее в Лондон на последний сезон. Мы с ней несколько раз встретились, потом обручились, а теперь поженились.

– За ней дали большое приданое, насколько я понимаю?

– Обычное. Не более, чем принято в моей семье.

– И оно, конечно, останется у вас, поскольку свадьба состоялась.

– Право же, я еще не интересовался этим вопросом.

– Это вполне естественно. Вы встречались с мисс Доран за день до свадьбы?

– Да.

– У нее было хорошее настроение?

– Отличное. Она без умолку говорила о том, как мы будем жить вместе.

– Да? Очень интересно. А утром в день свадьбы?

– Она была счастлива… По крайней мере до конца церемонии.

– Вы заметили в ней какие-то перемены?

– Сказать по правде, мне тогда впервые показалось, что характер у нее довольно жесткий. Впрочем, это настолько незначительный эпизод, что даже не имеет смысла его обсуждать. К делу это не имеет отношения.

– Все же расскажите.

– Я думаю, это обычные девичьи причуды. Когда мы с ней шли от алтаря, она уронила букет. Хетти проходила мимо первого ряда скамей, и он просто выпал у нее из рук. Возникла секундная заминка, но какой-то джентльмен, сидевший там, поднял цветы и отдал ей. Казалось бы, ничего такого, но, когда я заговорил с ней об этом, она ответила несколько грубо, а потом, когда мы ехали в карете домой, мне показалось, что этот пустяк не дает ей покоя.

– Любопытно. Вы говорите, какой-то джентльмен. Значит, на церемонии все же присутствовали посторонние?

– О да. Этого невозможно избежать, когда церковь открыта.

– Может быть, этот джентльмен был одним из знакомых вашей супруги?

– Нет-нет! Я назвал его джентльменом из вежливости. По виду это был человек не нашего круга. Я даже его лица не увидел. Но мне кажется, мы отходим от темы.

– Значит, леди Сент-Саймон вернулась из церкви не в таком приподнятом настроении, в каком была до нее? Что она делала, когда вошла в дом отца?

– Я видел, что она разговаривала со своей горничной.

– А кто у нее горничная?

– Зовут ее Элис. Жена привезла ее с собой из Калифорнии.

– Она, видимо, пользуется доверием хозяйки?

– Я бы сказал, даже слишком большим. Мне кажется, хозяйка ей слишком многое позволяет. Но у них, в Америке, другие взгляды на эти вещи.

– Как долго она разговаривала с Элис?

– Пару минут. Я тогда, видимо, отвлекся.

– Вы случайно не слышали, о чем они говорили?

– Леди Сент-Саймон произнесла что-то вроде «прыгать через голову». Она часто пользовалась такими жаргонными словечками. Понятия не имею, что она имела в виду.

– Американские жаргонные выражения иногда бывают очень выразительными. А после разговора с горничной ваша супруга чем занялась?

– Пошла в банкетный зал.

– Под руку с вами?

– Нет, одна. Она очень независима в таких мелочах. За столом она посидела минут десять, после чего торопливо поднялась, пробормотала какие-то извинения и вышла из зала. Обратно она так и не вернулась.

– Но эта горничная, Элис, показала, что ее хозяйка зашла в свою комнату, накинула прямо на свадебное платье длинный ольстер, надела шляпку и ушла.

– Да. Ее видели и после этого. Она шла по направлению к Гайд-парку с Флорой Миллар – женщиной, которая сейчас задержана, это она в то утро устроила скандал у дома мистера Дорана.

– Ах да, мне бы хотелось более подробно узнать о ней и о ваших отношениях.

Лорд Сент-Саймон пожал плечами и вскинул брови.

– Мы были в дружеских отношениях несколько лет… Я бы даже сказал, были очень близки. Она выступала в «Аллегро». Зла я ей не причинил, и обвинять меня ей не в чем, но вы же знаете женщин, мистер Холмс. Флора – очаровательная, но слишком импульсивная девушка, к тому же сильно привязалась ко мне. Узнав, что я собираюсь жениться, она стала писать мне письма с угрозами. Если уж говорить всю правду, я не захотел устраивать громкую свадьбу потому, что побоялся скандала в церкви. Она явилась к дому мистера Дорана вскоре после нас и попыталась пробиться внутрь, выкрикивая оскорбления и даже угрозы в адрес моей жены, но я нечто подобное предвидел и поставил на входе двух полицейских в штатском, которые выпроводили ее. Поняв, что обратить на себя внимание не удастся, она успокоилась.

– А ваша жена слышала это?

– Нет, к счастью, она ничего не слышала.

– Но после ее видели с этой женщиной?

– Да. И именно это мистер Лестрейд из Скотленд-Ярда считает очень важным обстоятельством. Он полагает, что Флора каким-то образом выманила мою жену из дому и устроила ей какую-нибудь ужасную ловушку.

– Что ж, нельзя исключать и такую вероятность.

– Значит, и вы так думаете?

– Я этого не сказал. Но сами вы не разделяете эту точку зрения?

– Нет. Флора и мухи не обидит.

– Однако ревность порой очень сильно меняет характер человека. Может быть, вы изложите нам свою версию того, что произошло?

– Знаете, я пришел сюда, чтобы выслушивать версии, а не предлагать. Я уже изложил вам все факты. Но, раз уж вы спрашиваете, мне кажется вполне вероятным, что волнение, вызванное столь важным событием, и осознание того, какой гигантский шаг вверх по социальной лестнице она совершила, оказали на мою жену такое сильное воздействие, что нервы ее просто не выдержали и дали небольшой сбой.

– Иными словами, вы предполагаете внезапное психическое расстройство?

– Понимаете, когда я думаю о том, что она отказалась – я не скажу от меня, но от всего того, к чему многие безуспешно стремятся всю жизнь, – другое объяснение мне не приходит в голову.

– Конечно, такая гипотеза тоже допустима, – едва заметно улыбнулся Холмс. – Итак, лорд Сент-Саймон, я узнал почти все, что меня интересовало. Позвольте спросить, во время праздничного обеда с ваших мест просматривалась улица за окном?

– Были видны противоположная сторона улицы и парк.

– Понятно. Что ж, думаю, мне больше не нужно отнимать у вас время. Я с вами свяжусь.

– Если вам удастся решить эту загадку, обращайтесь ко мне в любое время.

– Я ее уже решил.

– И где же моя жена?

– Это я узнаю очень скоро.

Лорд Сент-Саймон покачал головой.

– Боюсь, чтобы это выяснить, понадобятся головы более мудрые, чем ваша или моя, – заметил он и, чинно поклонившись, удалился.

– Лорд Сент-Саймон оказал мне большую честь тем, что поставил мою голову на один уровень со своей, – рассмеялся Холмс, когда мы остались одни. – Пожалуй, виски с содовой и сигара не будут лишними после такого допроса. Я пришел к выводу по этому делу еще до того, как наш клиент вошел к нам.

– Вы, конечно, шутите, Холмс?

– В моем архиве есть записи о нескольких сходных случаях, хотя, как я уже говорил, ни в одном из них исчезновение не было столь скорым. Выяснившиеся подробности обратили мои предположения в уверенность. Косвенные доказательства порой бывают так же убедительны, как форель в молоке, если вспомнить Торо[21].

– Но ведь я слышал все то же, что слышали вы.

– Но вы не знаете прежних аналогичных случаев, а это очень помогает. Несколько лет назад в Абердине произошло нечто подобное; можно провести параллели с мюнхенским делом, случившимся через годы после Франко-прусской войны{95}. Одно из этих происшествий… О, да это же Лестрейд! Здравствуйте, Лестрейд! Берите на буфете стакан, сигары в коробке.

Представитель официальных властей был одет в непромокаемую морскую куртку, а шея его была обмотана шарфом, что делало его чрезвычайно похожим на моряка, только что сошедшего на берег. В руках он держал черную парусиновую сумку. Коротко поприветствовав нас, он уселся в кресло и закурил предложенную сигару.

– Какие новости? – лукаво блеснул глазами Холмс. – Вы, кажется, чем-то расстроены?

– Расстроен. Все эта свадьба Сент-Саймона, будь она неладна! Никак не могу разобраться.

– Неужели? Вы меня удивляете.

– Такого запутанного дела еще свет не видывал! Улики просто растворяются в воздухе. Я весь день убил на это дело.

– И в результате порядком промокли, – заметил Холмс, дотронувшись до рукава его куртки.

– Да, я обшаривал дно Серпантайна[22].

– Господи! Это еще зачем?

– Искал тело леди Сент-Саймон.

Шерлок Холмс откинулся на спинку кресла и расхохотался.

– А дно фонтана на Трафальгарской площади вы не обшаривали? – спросил он.

– Зачем? Что вы этим хотите сказать?

– Да то, что искать ее в озере так же бессмысленно, как и в фонтане.

Лестрейд бросил на моего друга гневный взгляд.

– А вам, стало быть, уже известно, где она? – ядовито поинтересовался он.

– Я только что узнал подробности дела, но уже составил свое мнение о случившемся.

– Что вы говорите?! И вы, значит, считаете, что Серпантайн никакого отношения к делу не имеет?

– Думаю, ни малейшего.

– Тогда, может быть, вы объясните, как туда попало вот это?

Он раскрыл свою сумку и выбросил на пол муаровое свадебное платье, пару белых атласных туфель, фату и венок невесты, все мокрое и грязное.

– И еще кое-что, – инспектор положил сверху на кучу новенькое обручальное кольцо. – Попробуйте-ка раскусить такой орешек, господин всезнайка.

– М-да, – Холмс выпустил пару голубых колец дыма. – Вы подняли все это со дна Серпантайна?

– Нет. Они плавали у берега, их нашел смотритель сада. Мы выяснили, что это ее вещи, и я подумал, что, если ее одежда там, тело должно быть где-то поблизости.

– По вашей блестящей логике выходит, что тело каждого человека обязательно будет найдено где-нибудь рядом с его одеждой. Но скажите, чего вы хотите этим добиться?

– Найти какое-нибудь доказательство причастности Флоры Миллар к исчезновению.

– Боюсь, что с этим у вас возникнут трудности.

– В самом деле? Боитесь? – начал закипать Лестрейд. – Знаете, Холмс, а я боюсь, что вся ваша дедукция и умозаключения плохо применимы на практике. За эти несколько минут вы уже дважды попали впросак. Платье это все-таки указывает на мисс Флору Миллар.

– Каким же образом?

– На платье имеется кармашек. В кармашке этом лежит коробочка для визитных карточек. А в коробочке той – записочка. Вот она, пожалуйста. – Он хлопком припечатал к столу небольшой клочок бумаги. – Послушайте: «Увидимся, когда все будет готово. Не теряйте ни минуты. Ф. Х. М.» Моя теория такова: Флора Миллар выманила леди Сент-Саймон из дома, и именно она виновна в ее исчезновении, хотя наверняка не обошлось без сообщников. Эта та самая, подписанная ее инициалами записка, которую она незаметно сунула в руку леди Сент-Саймон у двери дома, чтобы завлечь ее в свою ловушку.

– Просто замечательно, Лестрейд, – рассмеялся Холмс. – Вы неповторимы! Позвольте взглянуть.

Но, как только он небрежно взял записку, взгляд его из насмешливого сделался сосредоточенным.

– Это действительно очень важный документ, – удовлетворенно проговорил он.

– Убедились?

– Чрезвычайно важный. Искренне вас поздравляю.

Лестрейд с гордым видом поднялся с кресла и скосил глаза на записку в руках моего друга.

– Позвольте! – растерянно воскликнул он. – Вы же смотрите не на ту сторону!

– Напротив, как раз сюда и надо смотреть.

– Сюда? С ума вы сошли, что ли? Буквы-то написаны карандашом с другой стороны.

– А с этой стороны находится обрывок счета за гостиничные услуги, и меня это крайне интересует.

– Да что там может заинтересовать? Я его тоже видел, – все удивлялся Лестрейд. – «4-е окт. Проживание – 8 шил. Завтрак – 2 шил. 6 пенс. Коктейль – 1 шил. Ленч – 2 шил. 6 пенс. Стакан хереса – 8 пенс.» Я в этом ничего важного не нахожу.

– Не сомневаюсь. Тем не менее это крайне важно. Кстати, записка тоже важна, по крайней мере, инициалы. Так что поздравляю вас еще раз.

– Хватит. Я уже и так потратил слишком много времени, – строго сказал Лестрейд. – Я считаю, что от упорной работы пользы куда больше, чем от пустой болтовни и придумывания разнообразных теорий дома у камина. Всего доброго, мистер Холмс. Посмотрим, кто распутает это дело быстрее.

Он поднял с пола вещи, сунул их обратно в сумку и направился к двери.

– В качестве подсказки, Лестрейд, – врастяжку произнес Холмс, прежде чем его противник успел выйти. – Я вам дам готовое решение этой задачи. Леди Сент-Саймон – миф. Такой особы нет и никогда не существовало.

Лестрейд с сожалением посмотрел на моего друга, потом перевел взгляд на меня, красноречиво трижды постучал себя пальцем по лбу, горько вздохнул и торопливо вышел.

Не успела за ним закрыться дверь, как Холмс поднялся с кресла.

– В его словах о работе есть доля правды, – заметил он, набрасывая на себя пальто. – Поэтому, Ватсон, я на какое-то время оставлю вас наедине с вашими газетами.

Холмс ушел в начале шестого, но долго скучать в одиночестве мне не пришлось, поскольку где-то через час явился посыльный из кулинарного магазина с большой плоской коробкой в руках. С ним был мальчик-помощник, вдвоем они распаковали коробку, и, к моему величайшему изумлению, на наш скромный стол из красного дерева, который можно найти в любой холостяцкой квартире, был явлен воистину эпикурейский холодный ужин{96}. Один за одним передо мной возникли две связки холодных вальдшнепов, фазан, пирог с паштетом из гусиной печенки и небольшая батарея соблазнительно древнего вида покрытых паутиной бутылок. Выложив из коробки всю эту роскошь, оба гостя растворились в воздухе, как джинны из сказок «Тысячи и одной ночи», вместо объяснений сказав лишь, что все оплачено и заказ оформлен на этот адрес.

Без нескольких минут девять в комнату бодрым шагом вошел Шерлок Холмс. Несмотря на хмуро сведенные брови и плотно сжатые губы, по блеску в глазах я понял, что он не был разочарован потраченным временем.

– А, ужин уже принесли! – сказал он, потирая руки.

– Вы ждете гостей? Стол накрыли на пятерых.

– Да, думаю, к нам кое-кто заглянет, – кивнул он. – Странно, что лорда Сент-Саймона еще нет. Ага! Похоже, это он поднимается по лестнице.

И действительно, это был наш дневной посетитель. Аристократическое лицо его было бледно от волнения, лорнет на шнурке крутился как никогда быстро.

– Значит, вы получили мою записку? – спросил его Холмс.

– Да и, признаюсь, ее содержание меня безмерно удивило. У вас есть доказательства?

– Самые веские.

Лорд Сент-Саймон и провел рукой по лбу.

– Что скажет герцог, – пробормотал он, – когда узнает, что кто-то из семьи подвергся такому унижению?

– Это случайное стечение обстоятельств. Ничего унизительного здесь нет.

– Ах, вы смотрите на эти вещи с другой точки зрения.

– По-моему, винить здесь некого. Я не представляю себе, как иначе могла поступить леди, хотя, конечно, можно сожалеть о том, что она повела себя так несдержанно. Но у нее нет матери, и ей не к кому было обратиться за советом в критический момент.

– Это просто неуважение, сэр, причем проявленное на людях, – сказал лорд Сент-Саймон, нервно барабаня пальцами по столу.

– Но примите во внимание ситуацию, в которой оказалась эта несчастная девушка.

– Я отказываюсь принимать что-либо во внимание. Я рассержен. Со мной обошлись чрезвычайно некрасиво.

– Кажется, в дверь позвонили, – сказал Холмс. – Да, я слышу шаги. Что ж, лорд Сент-Саймон, мне не удалось уговорить вас быть более снисходительным, но я специально пригласил адвоката, которому это, возможно, удастся сделать. – Он открыл дверь и пропустил в комнату леди и джентльмена.

– Лорд Сент-Саймон, – сказал он, – позвольте представить вам мистера и миссис Фрэнсис Хей Маултон. С леди, я полагаю, вы уже знакомы.

При виде вновь прибывших лорд вскочил, заложил руку за отворот фрака и замер, вытянув шею и опустив глаза, всем своим видом выражая уязвленную гордость. Леди сделала шаг к нему, протянула руку, но он не поднял глаз. Если бы он это сделал, решительности у него, возможно, поубавилось бы, поскольку противиться умоляющему взгляду девушки было просто невозможно.

– Ты злишься, Роберт, – сказала она. – Что ж, у тебя есть на то причины.

– Прошу тебя, не оправдывайся, – ледяным голосом произнес лорд Сент-Саймон.

– О, поверь, я знаю, что поступила некрасиво, я должна была поговорить с тобой, перед тем как уйти, но я была сама не своя, понимаешь? С того мгновения, как я увидела Фрэнка, я не понимала, что говорю и что делаю. Просто чудо, что я не упала в обморок прямо перед алтарем.

– Миссис Маултон, может быть, вы хотите, чтобы я и мой друг вышли из комнаты, пока вы объяснитесь?

– Если мне будет позволено высказать свое мнение, – заговорил странный джентльмен, – то я считаю, вокруг этого дела и так уже слишком много тайн. Лично я был бы только рад, чтобы правду узнали и вся Америка, и вся Европа.

Мужчина был невысокого роста, жилистый и смуглый от загара, с чисто выбритым треугольным лицом, держался он настороженно.

– Тогда я все про нас расскажу прямо сейчас. Мы с Фрэнком познакомились в 1884 году в лагере Мак-Квайра у Скалистых гор{97}, там у папы был рудник. Мы с ним обручились, но потом отцу повезло, он нашел золото и разбогател. А рудник бедного Фрэнка, наоборот, начал истощаться, и чем больше богател отец, тем беднее становился Фрэнк. Наконец в один прекрасный день отец заявил, что слышать не хочет о том, чтобы мы поженились, и увез меня в Сан-Франциско. Но Фрэнк не сдавался, он поехал за мной, и мы стали встречаться втайне от папы. Если бы отец узнал, он бы ужасно рассердился, поэтому мы все решили сами. Фрэнк сказал, что поедет на свой рудник и вернется за мной, когда станет таким же богатым, как отец. А я пообещала ждать его вечно и дала слово не выходить замуж за другого, пока он жив. «Давай поженимся прямо сейчас, – сказал он мне тогда. – Так я буду в тебе уверен. А объявим об этом потом, когда я вернусь». Мы все обсудили, и так и сделали. Фрэнк все так замечательно устроил, со священником… А потом он уехал искать счастья, а я вернулась к папе.

В следующий раз я услышала о Фрэнке, когда он перебрался в Монтану. Затем он уехал искать золото в Аризону, оттуда – в Нью-Мексико. А потом на глаза мне попалась большая статья в газете о том, как на лагерь старателей напали апачи, и в списке убитых значилось имя моего Фрэнка. Это сообщение сразило меня, несколько месяцев после этого я не вставала с кровати. Папа очень испугался, он вообще думал, что я не выживу, и у нас перебывала половина врачей Сан-Франциско. Около года о Фрэнке не было никаких вестей, я даже перестала надеяться на чудо и смирилась с тем, что он действительно погиб. Потом в Сан-Франциско приехал лорд Сент-Саймон, и мы отправились в Лондон, назначили свадьбу, папа был счастлив. Только я все время знала, что ни один мужчина не займет в моем сердце место несчастного Фрэнка.

Да, я вышла замуж за лорда Сент-Саймона, но ведь слова своего я не нарушила. Наши чувства нам неподвластны, но как поступать, мы решаем сами. Конечно же, я шла к алтарю с твердым намерением стать хорошей женой. Но представьте себе, что я почувствовала, когда, подходя к алтарной ограде, случайно оглянулась и увидела в первом ряду Фрэнка, который стоял и смотрел на меня. Сначала я подумала, что это призрак, но, когда повернулась снова, он все еще был там и продолжал смотреть на меня. И глаза у него были такие выразительные, будто он хотел спросить, рада ли я его видеть. До сих пор не могу понять, как мне удалось тогда не лишиться чувств. Перед глазами у меня все поплыло, слова священника слились в непонятный гул. Я растерялась. Что мне было делать? Остановить службу и устроить сцену прямо в церкви? Я снова посмотрела на него, и мне показалось, Фрэнк понял, о чем я думаю, потому что он прижал палец к губам, давая знак молчать. Потом я увидела, что он что-то написал на клочке бумаги, и догадалась, что это записка мне. Проходя мимо его ряда, я прямо ему под ноги уронила букет, и он, когда отдавал цветы, незаметно сунул мне в руку записку. В записке была всего одна строчка, он просил меня выйти к нему, когда он подаст знак. Конечно же, я ни на секунду не сомневалась, что, несмотря ни на что, теперь я снова принадлежу Фрэнку, и была готова сделать все, что он скажет.

Вернувшись домой, я все рассказала своей горничной, которая знала Фрэнка еще в Сан-Франциско, они даже были друзьями. Я велела ей никому ничего не говорить, собрать вещи и приготовить мое пальто. Я понимала, что должна была поговорить с лордом Сент-Саймоном, но нельзя же было это делать прямо на глазах у его матери и всех тех важных людей, которые собрались в банкетном зале. Поэтому я и решила, что лучше всего будет убежать и объясниться потом. Я просидела за столом не больше десяти минут, когда увидела в окне на противоположной стороне улицы Фрэнка. Он кивнул мне и пошел в сторону парка. Тогда я вышла из зала, взяла свои вещи и пошла за ним. На улице ко мне пристала какая-то женщина, она начала что-то говорить о лорде Сент-Саймоне… Я ее не слушала, но, по-моему, она говорила, что у него до нашей свадьбы тоже была какая-то тайна. Мне удалось от нее отделаться, и скоро я догнала Фрэнка. Мы сели в кеб и отправились на Гордон-сквер, где он снимал квартиру. И это была моя истинная свадьба после стольких лет ожидания. Индейцы не убили его, он какое-то время пробыл у них в плену, потом сбежал. Приехав в Сан-Франциско, он выяснил, что я, потеряв надежду с ним встретиться, уехала в Англию. Он последовал за мной, искал и нашел меня как раз в день свадьбы.

– О свадьбе я узнал из газет, – счел нужным пояснить американец. – Там сообщалось название церкви и имена новобрачных, но адреса леди указано не было.

– Мы поговорили о том, что нам теперь делать. Фрэнк настаивал на том, чтобы открыться, но мне было так стыдно! Больше всего мне хотелось исчезнуть и больше никогда ни с кем из этих людей не встречаться… Разве что послать записку папе, чтобы он знал, что я жива. У меня мороз по коже шел, когда я представляла себе всех этих лордов и леди, которые сидят за праздничным столом и дожидаются моего возвращения. И тогда Фрэнк собрал мою свадебную одежду, свернул ее в узел и, чтобы меня никто не выследил, выбросил его в укромном месте. Мы уже решили, что завтра отправимся в Париж, но сегодня вечером к нам пришел этот добрый джентльмен, мистер Холмс (хотя как он узнал, где мы находимся, я не могу понять), и убедил нас, что я неправа, лучше сделать так, как говорит Фрэнк, и что мы навредим себе, если не раскроем нашей тайны. Потом он сказал, что может устроить так, чтобы мы встретились с лордом Сент-Саймоном без посторонних, и мы тут же направились сюда.

Роберт, теперь ты знаешь все, и мне правда очень жаль, что я причинила тебе такую боль. Надеюсь, ты не думаешь обо мне слишком плохо.

Лорд Сент-Саймон слушал этот длинный рассказ все с тем же каменным лицом. Брови его по-прежнему были нахмурены, губы сжаты.

– Прошу прощения, – сказал он, – но я не имею привычки обсуждать личные дела в присутствии посторонних.

– Так ты меня не простишь? Мы не пожмем друг другу руки, перед тем как расстанемся?

– Отчего же, если это тебе доставит удовольствие. – Он холодно пожал протянутую руку.

– Я надеялся, – сказал Холмс, – что вы присоединитесь к нам за дружеским ужином.

– Думаю, вы просите слишком многого, – ответил его светлость. – С обстоятельствами я вынужден смириться, но это отнюдь не значит, что я испытываю по этому поводу радость. Теперь позвольте пожелать вам всем всего самого наилучшего. – С общим поклоном он развернулся и вышел из комнаты.

– Что ж, может быть, хоть вы окажете мне честь? – спросил Холмс. – Для меня большое удовольствие познакомиться с американцем, мистер Маултон, поскольку я отношу себя к тем людям, которые считают, что стародавние просчеты одного премьер-министра и недальновидность одного монарха{98} не помешают нашим потомкам стать гражданами единой мировой державы, на флаге которой наш «Юнион Джек»[23] будет соседствовать с американскими звездами и полосами.

– Дело было довольно интересным, – заметил Холмс, когда наши гости ушли. – Оно очень четко показало, каким простым может оказаться решение, казалось бы, самой невероятной головоломки. Что может быть банальнее, чем история, рассказанная этой юной леди, но какие неожиданные выводы легко приходят в голову кому-нибудь вроде мистера Лестрейда из Скотленд-Ярда.

– А вы, значит, взяли нужный след сразу же?

– С самого начала для меня были очевидны два факта: леди совершенно не противилась свадьбе – это раз; уже через несколько минут после возвращения домой она о ней горько жалела – это два. Понятно, что в течение утра произошло нечто такое, что заставило ее изменить свое мнение. Что же это? С кем-нибудь посторонним поговорить она не могла, поскольку все время находилась рядом с женихом. Может быть, она кого-то встретила? Если так, это должен был быть кто-то из Америки, так как в этой стране она пробыла слишком мало и вряд ли успела попасть под чье-нибудь влияние настолько, чтобы один вид этого человека мог заставить ее изменить столь кардинально свои планы. Как видите, методом исключения мы уже выяснили, что она повстречала американца. Далее, что же это за американец и почему он имеет такую власть над ней? Это мог быть любовник или муж. Я знал, что юность ее прошла в необычных и даже суровых условиях. Следующий шаг мне помог сделать рассказ лорда Сент-Саймона. Когда он поведал о мужчине в церкви, о внезапной перемене настроения невесты, о столь примитивном способе передачи записки, как оброненный букет, о перешептывании с горничной и, что очень важно, об упоминании «прыжка через голову» (что в среде старателей обозначает завладеть чем-то, на что уже имеет право другой человек), мне все стало совершенно ясно. Она сбежала к другому мужчине, любовнику или бывшему мужу. Я больше склонялся ко второму варианту.

– А как вам все-таки удалось их найти?

– С этим могли возникнуть трудности, но, к счастью, Лестрейд снабдил меня информацией, ценности которой сам так и не понял. Да, то, что на записке стояли инициалы, разумеется, было очень важно. Но еще более важным было то, что нам стало известно, что этот человек не более семи дней назад оплатил счет в одной из самых фешенебельных гостиниц Лондона.

– А как вы узнали, что это была фешенебельная гостиница?

– По ценам. Брать восемь шиллингов за номер и восемь пенсов за бокал хереса могут только в очень дорогих гостиницах. В Лондоне таких не так уж много. Во второй гостинице, в которую я зашел, на Нортумберленд-авеню, пролистав книгу записей, я узнал, что некий Фрэнсис Х. Маултон, американец, только вчера выехал из своего номера. А сверив записи, стоящие напротив его имени, я удостоверился, что они полностью совпадают с пунктами, которые я видел на копии счета, обнаруженного в кармане свадебного платья. В гостинице он оставил указания пересылать пришедшие на его имя письма на адрес Гордон-сквер, 226. Туда я и направился, и мне повезло застать обоих влюбленных дома. Я взял на себя смелость выступить в роли советчика и сумел убедить их, что для их же блага им лучше перестать прятаться и в первую очередь рассказать обо всем лорду Сент-Саймону. Я предложил им встретиться с ним здесь, потом пригласил и самого лорда.

– Хотя из их встречи ничего хорошего не вышло, – заметил я. – Вообще он был не очень-то любезен.

– Ах, Ватсон, – улыбнулся Холмс, – возможно, вы бы и сами забыли о любезности, если бы после бесконечных хлопот, связанных с ухаживанием и свадьбой, лишились вдруг и жены, и состояния. Я думаю, что нам нельзя судить лорда Сент-Саймона слишком строго. Хорошо, что мы с вами вряд ли когда-либо попадем в подобную переделку. Придвигайте кресло ближе и подайте мою скрипку, потому что теперь нам осталось решить лишь одну задачу – чем занять эти долгие холодные осенние вечера.

Дело XI. Приключение берилловой диадемы{99}

– Холмс, – сказал я однажды, глядя на улицу в окно нашей комнаты, – смотрите, там какой-то сумасшедший несется. Не понимаю, как могут родственники выпускать его одного из дому!

Мой друг лениво поднялся из кресла, сунул руки в карманы халата, подошел ко мне и посмотрел на улицу через мое плечо. Было яркое, морозное февральское утро, и вчерашний снег все еще укрывал землю толстой шапкой, ярко искрящейся под зимним солнцем. Правда, движение транспорта уже превратило середину Бейкер-стрит в коричневую грязную борозду, но ближе к краям дороги и в сугробах на обочинах снег был так чист и свеж, словно выпал какую-нибудь минуту назад. Тротуары уже очистили, но на них было еще довольно скользко, вероятно поэтому пешеходов было меньше, чем обычно. Можно даже сказать, что со стороны станции метро вообще не шел ни один человек, кроме этого странного субъекта, который привлек мое внимание своим странным поведением.

Это был представительный мужчина лет пятидесяти, высокий, тучный и благообразный с крупным, словно вырезанным из камня лицом. Одет он был не броско, но дорого: черный фрак, сверкающий цилиндр, обтягивающие коричневые гетры и идеально сидящие светло-серые брюки. Однако поведение этого господина совершенно не соответствовало ни его костюму, ни благопристойному виду. Он бежал со всех ног, но поскольку занятие это давалось ему явно тяжело, иногда чуть-чуть подпрыгивал, как это делают люди, которые не привыкли подвергать себя физической нагрузке. К тому же он размахивал руками, вертел головой и корчил невообразимые гримасы.

– Что это с ним происходит? – спросил я. – Глядите, он смотрит на номера домов.

– Думаю, он направляется к нам, – сказал Холмс, потирая руки.

– К нам?

– Да, и, скорее всего, ему нужна моя профессиональная консультация. Мне такие симптомы знакомы. Ха! Что я вам говорил!

Безумец, натужно дыша, бросился через улицу к нашей двери и стал изо всех сил трезвонить в звонок. Через несколько секунд он вбежал в нашу комнату, все так же тяжело дыша и бессмысленно жестикулируя, но только теперь мы увидели, сколько безграничной печали и отчаяния было у него в глазах, и улыбки на наших лицах тут же уступили место волнению и жалости. Какое-то время он не мог вымолвить ни слова, раскачивался из стороны в сторону и хватался за волосы, как человек, доведенный до безумия. Потом вдруг повернулся и с такой силой ударился головой о стену, что мы тут же бросились к нему и чуть ли не силком оттащили его на середину комнаты. Шерлок Холмс усадил незнакомца в кресло, сам опустился рядом на подлокотник, похлопал по руке и заговорил мягким, успокаивающим голосом, которым умел пользоваться в совершенстве.

– Вы пришли рассказать мне, что у вас стряслось? Отдохните немного, отдышитесь, вы ведь устали, а потом я с готовностью выслушаю все, что вы хотите мне поведать.

Мужчина минуту сидел, тяжело дыша, пытаясь справиться с волнением. Потом вытер носовым платком лоб, сжал губы и решительно повернулся к нам.

– Наверняка вы приняли меня за сумасшедшего? – спросил он.

– Я не сомневаюсь, что у вас стряслась большая беда, – сказал Холмс.

– Беда, беда… – простонал наш посетитель. – Этот ужас обрушился так неожиданно, что на моем месте любой бы сошел с ума. Я мог бы вынести позор, хотя ни разу в жизни ничем не запятнал свою честь, личное несчастье случается в жизни каждого человека… Но, когда это случилось одновременно и в такой жуткой форме, мои нервы не выдержали. К тому же это касается не только меня. Один из самых знатных людей в этой стране может пострадать, если не найти выхода из этого кошмара.

– Сэр, прошу вас, возьмите себя в руки, – сказал Холмс, – и расскажите четко и внятно, кто вы и какая беда привела вас ко мне.

– Мое имя может быть вам знакомо, – сказал мужчина. – Я Александр Холдер, из банковской фирмы «Холдер и Стивенсон» на Треднидл-стрит.

В самом деле, это имя было нам прекрасно знакомо, поскольку так звали главного из совладельцев второго по величине частного банковского концерна в лондонском Сити. Что же должно было случиться, чтобы довести одного из первых лиц города до такого жалкого состояния? Чувствуя неподдельный интерес, мы молча дождались, пока он, в очередной раз собравшись с силами, приступил к рассказу.

– Я чувствую, что сейчас нельзя терять ни секунды, – начал он. – Именно поэтому, когда полицейский инспектор посоветовал обратиться к вам, я немедленно бросился сюда. До Бейкер-стрит я доехал на метро, а от станции бежал, потому что кебы по такому снегу едут ужасно медленно. Из-за этого я так задыхаюсь – я ведь редко хожу пешком. Но сейчас мне уже лучше, я постараюсь коротко, но ясно обрисовать ситуацию.

Вам, конечно, прекрасно известно, что для любого успешного банка выгодное инвестирование фондов не менее важно, чем увеличение количества клиентов и вкладчиков. Одним из самых прибыльных видов инвестиций для нас является выдача ссуд надежным клиентам. Последние несколько лет мы очень активно развиваем именно это направление нашей деятельности, многим знатным семействам мы выдавали значительные денежные суммы под залог картин, библиотек или драгоценностей.

Вчера утром я сидел в своем кабинете в банке, когда ко мне зашел мой секретарь с визитной карточкой посетителя. Прочитав имя, я остолбенел, потому что это был не кто иной, как… Впрочем, наверное, даже вам я скажу лишь, что вряд ли на всей земле найдется человек, который не слышал бы этого имени. Это один из самых знатных, благородных и достойнейших людей Англии. Я был просто ошеломлен такой честью и хотел, когда он вошел, сказать об этом, но он сразу же приступил к делу, не желая тратить время на то, что ему не особенно нравится.

– Мистер Холдер, – сказал он, – меня проинформировали, что вы предоставляете ссуды.

– Фирма дает ссуды, если имеет надежные гарантии, – ответил я.

– Мне крайне необходимо, – сказал он, – немедленно получить пятьдесят тысяч фунтов. Разумеется, столь незначительную сумму я легко мог бы занять у друзей, но в подобных делах я предпочитаю деловой подход, и этот вопрос я хотел бы решить сам. Вы же понимаете, что мое положение не дает мне права оказаться в роли должника.

– Могу ли я узнать, на какой срок вы хотите взять ссуду?

– В следующий понедельник я должен получить крупную сумму денег и погашу ссуду вместе с теми процентами, которые вы посчитаете нужным назначить. Однако для меня крайне важно получить деньги немедленно.

– Я был бы рад сию же секунду без дальнейших переговоров выдать вам эти деньги из своего собственного кошелька, – сказал я, – если бы сумма не была столь велика. Поскольку мне придется действовать от имени фирмы, то я, имея обязательства перед партнером, вынужден даже в вашем случае соблюсти все меры деловой предосторожности.

– Я вас прекрасно понимаю. – Он взял черный квадратный футляр марокканской работы, который поставил рядом с креслом, когда садился. – Вы, несомненно, слышали о берилловой[24] диадеме?

– О, это же одно из самых ценных национальных достояний империи! – воскликнул я.

– Именно. – Он раскрыл коробку, и я увидел, что внутри на мягком алом бархате лежит названное им бесценное украшение. – Здесь тридцать девять крупных бериллов, – сказал он. – Стоимость золотой оправы, в которую они вставлены, не поддается исчислению. Это изделие по самым скромным подсчетам стоит вдвое больше суммы, которую я прошу. Я готов оставить ее у вас в качестве залога.

Я взял протянутую мне диадему и в некоторой растерянности посмотрел на своего блистательного клиента.

– Вы сомневаетесь в ее стоимости? – спросил он.

– Что вы, нет. Меня только беспокоит…

– Имею ли я, так сказать, моральное право оставлять такую вещь у вас? Об этом можете не думать. Подобная мысль мне бы не пришла в голову, если бы я не был полностью уверен, что через четыре дня смогу забрать ее. Это ведь всего лишь формальность. Охрана у вас надежная?

– Абсолютно.

– Вы видите всю глубину моего доверия к вам, мистер Холдер. Разумеется, оно не беспочвенно и основывается на том, что я о вас слышал. Я рассчитываю не только на то, что вы не допустите возникновения каких-либо слухов вокруг этого дела, но, в первую очередь, на то, что сумеете обеспечить полнейшую безопасность и сохранность диадемы, потому что мне не нужно вам говорить, какой разразится скандал, если с ней что-нибудь случится. Любое ее повреждение может быть приравнено к пропаже самой диадемы, так как других таких бериллов во всем мире просто нет, и, следовательно, заменить их невозможно. Впрочем, я оставляю ее вам с полной уверенностью, что с ней ничего не случится. В понедельник утром я лично заеду за ней.

Видя, что мой посетитель уже хочет уходить, я без лишних слов вызвал кассира и дал указание выплатить клиенту пятьдесят тысяч фунтов банкнотами по тысяче фунтов. Когда я остался в своем кабинете один на один с драгоценным футляром, стоящим передо мной на столе, я с ужасом подумал, какая ответственность теперь ляжет на мои плечи. Можно не сомневаться, что, поскольку я имею дело с национальным достоянием, если хоть что-нибудь произойдет с этой вещью, тут же поднимется ужасный скандал. Я, признаться, даже пожалел, что вообще взял на себя эту ответственность. Но что-либо изменить было уже невозможно, и, заперев диадему в своем личном сейфе, я вернулся к работе.

Вечером мне в голову пришла мысль, что не годится оставлять столь дорогую вещь у себя в кабинете. Банковские сейфы уже не раз взламывали, поэтому полностью рассчитывать на то, что эта беда обойдет стороной меня, было опрометчиво. В каком ужасном положении окажусь я, если это произойдет! И тогда я решил, что буду до понедельника постоянно держать ее при себе, чтобы можно было в любую секунду проверить, все ли благополучно. Я вызвал кеб и, прихватив драгоценность с собой, поехал домой в Стритем[25]. Спокойно вздохнул я лишь тогда, когда отнес футляр наверх и запер у себя в бюро в туалетной комнате.

Теперь, мистер Холмс, несколько слов о моих домашних. Я хочу, чтобы вы четко представляли положение вещей. Начну со слуг. Конюх и слуга-подросток спят не в доме, поэтому их можно сразу исключить. Три горничные работают в моем доме уже много лет, и их абсолютная надежность вне подозрений. Четвертая – Люси Парр, работает у меня всего несколько месяцев, она добра, трудолюбива, и я всегда был ею доволен. Люси – очень привлекательная девушка, поэтому вокруг дома иногда крутятся ее поклонники, но это – единственная неприятность, которая возникла за все время ее работы у нас. В остальном мы считаем ее вполне положительной девушкой.

Теперь о семье. Семья у меня так невелика, что мне не придется о ней долго говорить. Я вдовец и имею единственного сына. Артур всегда приносил мне одни лишь огорчения. Я уверен, что мне в этом винить, кроме себя самого, некого. Мне говорят, что я разбаловал его. Так, скорее всего, и есть. Когда умерла моя дорогая жена, я подумал, что, кроме него, мне теперь некого любить. У меня сердце обливалось кровью, когда улыбка хотя бы на секунду сходила с его лица. Я выполнял любые его желания. Наверное, для нас обоих было бы лучше, если бы я относился к нему строже, но ведь я хотел как лучше.

Естественно, я мечтал, чтобы он стал продолжателем моего дела, да только не было в нем ни деловой хватки, ни желания идти по моим стопам. Он очень своенравен, совершенно необуздан, и, если честно, я боялся доверить ему распоряжаться большими суммами денег. Еще в юности он вступил в один аристократический клуб. Он был обаятельным юношей, поэтому вскоре близко сошелся со многими членами клуба, привыкшими не считать денег и жить на широкую ногу. У них он научился играть в карты на большие суммы и просаживать деньги на скачках. Сколько раз он являлся ко мне и умолял дать денег, чтобы рассчитаться с очередным долгом чести! Неоднократно он пытался вырваться из этой порочной компании, но всякий раз влияние его друга, сэра Джорджа Бэрнвелла, оказывалось сильнее, и он возвращался.

Знаете, я и не удивляюсь, что мой сын попал под влияние такого человека, как сэр Джордж Бэрнвелл. Дело в том, что Артур часто приводил его в мой дом, и после этих встреч я ловил себя на мысли, что сам не могу противиться его обаянию. Он старше Артура, намного опытнее, что видно сразу, объездил, кажется, весь свет и все повидал. К тому же он исключительный рассказчик и человек огромной внутренней энергии. Хотя, когда он уходил и я начинал думать о нем спокойно, освободившись от его чар, я вспоминал тон его разговора, его циничные высказывания и понимал, что этому человеку нельзя доверять. Это не только мое мнение, так же думает моя маленькая Мэри, которая, как любая женщина, прекрасно разбирается в людях.

Она – единственная, о ком осталось рассказать. Мэри – моя племянница, но, когда пять лет назад погиб мой брат и она осталась совсем одна, я удочерил ее и с тех пор относился к ней как к дочери. Она – лучик солнца в моем доме. Милая, добрая, изумительно красивая, к тому же прекрасная домохозяйка, а еще она нежная, тихая и чуткая. Она и в моих делах главная помощница, можно сказать, моя правая рука. Не знаю, что бы я без нее делал. Только в одном она воспротивилась моей воле. Мой мальчик любит ее всем сердцем и уже дважды сватался к ней, но оба раза она ему отказала. По-моему, если кто-то и может вернуть его на путь истинный, то только она, и этот брак изменил бы всю его жизнь. Но увы! Теперь уже об этом думать поздно… Слишком поздно!

Итак, мистер Холмс, теперь вы знаете всех, кто живет в моем доме, и я продолжу свой горький рассказ.

Когда вечером мы пили кофе в гостиной, я рассказал Артуру и Мэри о том, что со мной произошло в тот день и какое сокровище теперь находилось в нашем доме, я только не назвал имени своего клиента. Люси Парр, подававшая нам кофе, во время этого разговора в комнате уже не присутствовала, я в этом уверен, правда, не могу сказать точно, была ли закрыта дверь в гостиную. И Артур, и Мэри очень заинтересовались моим рассказом, им страшно захотелось посмотреть на знаменитую диадему, но я решил, что лучше этого не делать.

– И куда ты ее спрятал? – спросил у меня Артур.

– В свое бюро.

– Надеюсь, сегодня ночью к нам не влезут грабители, – сказал он.

– Но бюро заперто, – возразил я.

– Да его можно открыть любым старым ключом. Помню, в детстве я сам открывал его ключом от буфета, который стоит у нас в чулане.

Артур любит нести всякую чепуху и придумывать истории, поэтому я не придал значения его словам. В тот вечер, однако, он явился ко мне в комнату с очень серьезным лицом.

– Послушай, папа, – сказал он, глядя в пол, – ты не можешь дать мне двести фунтов?

– Нет, не могу! – резко ответил я. – Ты никогда не пробовал подсчитать, сколько я тебе дал всего денег?

– Да-да, конечно, – сказал он. – Но мне очень нужны эти деньги, иначе я больше не смогу ходить в клуб.

– И очень хорошо! – воскликнул я.

– Но ты же не допустишь моего позора, – продолжал он. – Я не перенесу бесчестья. Я должен где-то достать деньги. Если ты мне не поможешь, мне придется искать их в другом месте.

За этот месяц он уже в третий раз обращался ко мне за деньгами, и я не выдержал. Сорвался на крик:

– От меня ты не получишь ни фартинга{100}!

В ответ он поклонился и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.

После этого я открыл бюро, убедился, что сокровище на месте, и снова его запер. Потом я прошел по всему дому, чтобы проверить, надежно ли закрыты все окна и двери. Обычно это делает Мэри, но в тот вечер я решил это сделать сам. Спускаясь по лестнице, я увидел Мэри, которая стояла у окна в холле. Когда я подошел, она закрыла его.

– Скажите, папа, – спросила она, как мне показалось, с некоторой тревогой в голосе, – вы сегодня отпускали Люси из дому?

– Нет, конечно.

– Она только что вошла в дом через заднюю дверь. Я думаю, она бегала к дальней калитке на свидание, но все-таки это небезопасно. По-моему, это нужно прекратить.

– Тебе нужно будет утром поговорить с ней. Или, если хочешь, я сам с ней поговорю. Ты проверила, все ли закрыто?

– Да, папа.

– Тогда спокойной ночи. – Я поцеловал ее, поднялся к себе в спальню и вскоре уснул.

Мистер Холмс, я собираюсь рассказать все, что, по-моему, может иметь хоть какое-то отношение к делу, но, если вам что-то будет непонятно, вы можете задавать любые вопросы.

– Напротив, вы все излагаете четко и понятно.

– Я дошел до того места, где это особенно важно. Надо сказать, что я никогда не сплю крепко, а в ту ночь, волнуясь по понятным причинам, я вообще почти не мог сомкнуть глаз. Однако в два часа ночи меня все же разбудил какой-то шум. Правда, еще до того, как я раскрыл глаза, он прекратился, но мне показалось, что это где-то в доме аккуратно закрылось окно. Я лежал, вслушиваясь в тишину, и тут, к моему ужасу, из соседней комнаты совершенно отчетливо донеслись шаги. Я встал с кровати, холодея от страха, подкрался к своей туалетной и заглянул за дверь.

– Артур! – закричал я. – Негодяй! Вор! Как ты смеешь прикасаться к диадеме?

Огонь в газовой лампе еле теплился, как я и оставил его на ночь. Мой бедный мальчик в одной сорочке и брюках стоял возле нее с диадемой в руках. Он явно изо всех сил пытался то ли растянуть, то ли согнуть ее. От моего крика он вздрогнул, выронил диадему и побледнел как полотно. Я схватил украшение и поднес к глазам. На диадеме не хватало одного золотого уголка с тремя бериллами.

– Мерзавец! – взревел я, не помня себя от ярости. – Ты же ее уничтожил! Ты же меня опозорил до конца моих дней! Где то, что ты украл?

– Украл? – воскликнул он.

– Да, украл! – Я схватил его за плечо и затряс.

– Я ничего не крал. Все же на месте! – Он сделал вид, что удивился.

– Не хватает трех камней. Говори, куда ты их спрятал? Или ты хочешь, чтобы я считал тебя не только вором, но и лжецом? Я же видел, как ты хотел отломать еще один кусок!

– Хватит меня оскорблять, – сказал он. – Я больше не намерен этого терпеть. Раз ты решил так разговаривать со мной, я тебе больше не скажу ни слова. Утром я уеду из твоего дома и начну собственную жизнь.

– Из этого дома тебя увезет полиция! – в гневе кричал я. – Я этого так не оставлю! Я разберусь, что здесь произошло!

– От меня ты ничего не узнаешь! – Он произнес это с таким чувством, что я даже удивился. – Хочешь вызывать полицию – вызывай. Пусть ищут.

К этому времени мои крики уже разбудили весь дом. Первой в комнату прибежала Мэри. Увидев диадему у меня в руках и мертвенно-бледное лицо Артура, она поняла все. От потрясения бедняжка вскрикнула и упала на пол без чувств. Я послал горничную за полицией, чтобы они могли провести расследование по горячим следам. Когда мы услышали, что в дом вошли инспектор с констеблем, Артур, который до этого стоял молча, скрестив на груди руки, спросил меня, намерен ли я объявить его вором. Я сказал, что, поскольку обезображенная диадема – достояние всей нации, дело это не может оставаться семейным. Я был твердо намерен сразу же вверить дело в руки полиции.

– По крайней мере, могу я рассчитывать, что ты не дашь им надеть на меня наручники сразу? – спросил он. – И тебе, и мне будет лучше, если я на пять минут выйду из дому.

– Чтобы ты мог сбежать или спрятать то, что украл? – ответил я. И, вдруг осознав весь ужас положения, я стал просить его вспомнить, что на карту поставлена не только моя честь, но и честь того, кто несравненно выше меня, и что из-за него теперь может разразиться скандал, от которого содрогнется вся страна. Я сказал, что он может предотвратить это, если скажет, что сделал с тремя исчезнувшими камнями.

– Сам посуди, – попробовал я зайти с другой стороны, – тебя ведь поймали на горячем, если ты будешь отпираться, ты только усугубишь свою вину. Ты еще можешь помочь себе. Скажи, где бериллы, и все будет забыто и прощено.

– Побереги свое прощение для тех, кто его попросит, – презрительно бросил он и отвернулся от меня.

Я понял, что теперь никакие мои слова ничего не дадут. Оставался один выход. Я пригласил в комнату инспектора и передал сына в руки полиции. Первым делом Артура обыскали, потом осмотрели его комнату и все места в доме, где он мог бы спрятать драгоценные камни, но не нашли ничего. Сам мальчишка, как мы его ни упрашивали, как ни пугали, отказывался говорить. Сегодня утром его отправили в камеру, а я после всех формальностей в полиции поспешил к вам за помощью. В полиции мне открыто признались, что сейчас они ничего не могут сделать. Вы можете идти на любые расходы. Я уже предложил награду в тысячу фунтов. Господи, что же мне делать? Я за одну ночь потерял честь, камни и сына. О, что же мне делать?!

Он схватился за голову и стал раскачиваться из стороны в сторону, подвывая, как ребенок, которому не хватает слов, чтобы выразить свое горе.

Шерлок Холмс молчал несколько минут. Его брови были напряженно сдвинуты, а взгляд устремлен на огонь в камине.

– У вас в доме бывают посторонние? – наконец спросил он.

– Нет, ко мне приходит только мой компаньон с семьей. Иногда бывали друзья Артура. В последнее время несколько раз заходил сэр Джордж Бэрнвелл. По-моему, больше никого не было.

– Вы ходите на светские приемы, в клубы?

– Артур ходил. Мы с Мэри сидим дома, и мне, и ей это неинтересно.

– Для молодой девушки это необычно.

– Она не очень общительна. К тому же не так уж и молода. Ей двадцать четыре года.

– То, что случилось, по вашим словам, стало настоящим потрясением и для нее.

– Не то слово! Даже большим, чем для меня.

– Ни вы, ни она не сомневаетесь в виновности вашего сына?

– Как же можно сомневаться, если я своими собственными глазами видел диадему у него в руках?!

– Я не считаю это доказательством. Помимо отломанного куска, диадема имела какие-нибудь повреждения?

– Да, она была перекручена.

– А вы не допускаете мысли, что он пытался ее выпрямить?

– Спасибо вам, конечно. Вы хотите помочь и мне, и ему, но это бесполезно. Что он вообще там делал ночью? Если он невиновен, почему не сказал об этом?

– Вот именно. А если виновен, почему не попытался что-нибудь придумать, чтобы выгородить себя? Его молчание – вот что самое странное. Есть в этом деле несколько необычных деталей. Что говорит полиция по поводу шума, который разбудил вас ночью?

– Они считают, что, возможно, это скрипнула дверь спальни Артура, когда он выходил из нее.

– Ну и ну! Можно подумать, что человек, идущий на преступление, стал бы хлопать дверью, да так, чтобы было слышно во всем доме. А как они объясняют исчезновение камней?

– Они до сих пор простукивают стены и осматривают всю мебель, надеясь найти какой-нибудь тайник.

– А вне дома они искать не пытались?

– О да. Они уже перерыли весь сад.

– Дорогой мой сэр, – сказал Холмс. – Неужели вы не видите, что вся эта история в действительности намного глубже, чем с самого начала показалось и вам, и полиции? Вам это дело кажется очень простым, но мне оно представляется необычайно сложным. Подумайте сами. Вы полагаете, что ваш сын встал посреди ночи, несмотря на огромный риск, пробрался в вашу комнату, вскрыл бюро, взял диадему, отломал от нее кусок (что, кстати, не так уж просто сделать), потом куда-то ушел, спрятал три камня из тридцати девяти, причем так умело, что никто до сих пор их не может найти, после чего вернулся с остальными тридцатью шестью камнями сюда, хотя его в любую секунду могли услышать. Вы считаете такую версию правдоподобной?

– Но другой-то нет! – в отчаянии вскинул руки банкир. – Если он невиновен, почему он не скажет об этом прямо?

– Это нам и предстоит выяснить, – ответил Холмс. – Теперь, мистер Холдер, давайте-ка съездим в Стритем. Потратим час времени на более внимательное изучение обстоятельств.

Мой друг настоял, чтобы я сопровождал их, хотя мне и самому, признаться, этого ужасно хотелось: услышанный рассказ меня сильно заинтересовал и взволновал. Честно говоря, для меня вина сына банкира была столь же очевидной, как и для его несчастного отца, но я так доверял чутью Холмса, что чувствовал: пока он не согласится с предложенной версией, надежда еще есть. Всю дорогу к южной окраине Лондона он молчал, пребывая в глубочайшей задумчивости, низко опустив голову и надвинув на глаза шляпу. Наш клиент, казалось, слегка воспрянул духом, почувствовав, что надежда еще не умерла, и даже пару раз заводил со мной разговор о своих банковских делах. После недолгой поездки на пригородном поезде мы немного прошлись пешком и оказались у Фэрбенка, дома нашего великого финансиста.

Фэрбенк – большое квадратное здание из белого камня, стоящее чуть поодаль шоссе, с которым его соединяла только дорога для экипажей. Эта дорога через заснеженный газон вела к двум большим железным воротам. С правой стороны раскинулся небольшой парк, через который вела узкая, обсаженная с обеих сторон кустами тропинка от шоссе до двери в кухню, очевидно, это был служебный вход. Налево уходила еще одна дорожка, к конюшне, но она находилась даже не на территории поместья, было видно, что ею почти не пользуются. Холмс, оставив нас у двери, стал медленно обходить дом. Сначала вдоль фасада, потом по тропинке к служебному входу прошел в сад, чтобы выйти с другой стороны из-за конюшни. Его не было так долго, что мы с мистером Холдером вошли в гостиную и стали дожидаться его у камина. Мы молча сидели, глядя на огонь, когда дверь раскрылась и в комнату вошла молодая женщина. Она была высока, стройна и очень бледна, отчего темные волосы и глаза ее казались еще темнее. Вряд ли мне раньше доводилось видеть такую мертвенную бледность. В губах тоже не осталось ни кровинки, только глаза у нее были красными от слез. Выражение глубочайшей скорби в ее глазах произвело на меня даже большее впечатление, чем утренние неистовства ее приемного отца, тем более что с первого взгляда было видно, что она человек сильного характера и безграничной выдержки. Не обратив на меня внимания, она направилась прямиком к своему дяде и по-женски заботливо провела рукой по его голове.

– Папа, вы уже приказали освободить Артура? – спросила она.

– Нет, девочка моя, нет. Дело нужно довести до конца.

– Но я совершенно уверена, что он ни в чем не виноват. Поверьте женскому чутью, папа. Я знаю, он ничего плохого не сделал, и потом вы пожалеете, что поступили с ним так жестоко.

– Так почему же он молчит, если ни в чем не виноват?

– Кто знает? Может быть, он очень обиделся, когда вы заподозрили его.

– А разве я мог его не заподозрить, если собственными глазами видел его с диадемой в руках?

– А что, если он просто взял ее, чтобы посмотреть? О, я очень-очень вас прошу, поверьте, он невиновен. Прекратите расследование. Как ужасно думать, что бедный Артур сидит сейчас в тюрьме!

– Я прекращу расследование, только когда камни будут найдены… Не раньше! Мэри, твоя любовь к Артуру ослепляет тебя, ты просто не видишь, какие страшные последствия это дело будет иметь для меня. Я не собираюсь ничего замалчивать и специально привез из Лондона джентльмена, который, возможно, сумеет нам помочь.

– Этого джентльмена? – спросила она, поворачиваясь ко мне.

– Нет, это его друг. Тот джентльмен попросил нас пока оставить его одного. Сейчас он осматривает дорожку к конюшне.

– Дорожку к конюшне? – ее темные брови взметнулись вверх. – Что он надеется там найти? Ах, вот, наверное, и он сам. Сэр, я надеюсь, вы сумеете доказать, что мой кузен Артур невиновен? Понимаете, я это чувствую.

– Я разделяю ваше мнение и уверен, что мы сумеем это доказать. – Холмс на секунду задержался в дверях, чтобы сбить с обуви снег. – Я полагаю, что имею честь разговаривать с мисс Мэри Холдер? Могу я задать вам пару вопросов?

– Разумеется, сэр, задавайте любые вопросы, если это поможет делу.

– Вчера ночью вы сами слышали что-нибудь?

– До того, как раздались крики отца, – ничего. Я спустилась только после того, как их услышала.

– Вечером вы закрывали окна и двери. Скажите, вы заперли все окна?

– Да, все.

– А утром все окна оставались запертыми?

– Да.

– У одной из ваших горничных есть жених. Вечером вы сказали своему дяде, что видели, как она выходила из дома, чтобы встретиться с ним, верно?

– Да, и она могла слышать, как дядя рассказывал о диадеме, потому что в ту минуту была в соседней комнате.

– Понятно. Вы думаете, что она могла поделиться новостью со своим женихом и они решили вместе спланировать и совершить кражу.

– К чему все эти теории, – нетерпеливо вскричал банкир, – если я вам уже сказал, что видел Артура с диадемой в руках!

– Одну минуту, мистер Холдер. Нам нужно разобраться с этой горничной. Мисс Холдер, вы видели, что она вернулась в дом через кухню, я ничего не путаю?

– Да. Когда я пошла проверить на ночь дверь, я увидела, как она шмыгнула внутрь. Я и мужчину в темноте видела.

– Вы его знаете?

– Да. Это зеленщик. Он привозит нам овощи. Его зовут Фрэнсис Проспер.

– Он стоял слева от двери, – уточнил Холмс, – то есть немного дальше от дома на тропинке и до двери достать не мог?

– Да, все верно.

– И вместо одной ноги у него деревянный протез?

В выразительных черных глазах девушки мелькнуло некое подобие страха.

– Вы прямо волшебник, – проговорила она и улыбнулась. – Как вы узнали?

Но худое сосредоточенное лицо Холмса осталось непроницаемым.

– Я бы хотел теперь подняться наверх, – сказал он. – Потом, возможно, еще раз осмотрю дом снаружи. Но сначала, пожалуй, я осмотрю окна внизу.

Он довольно быстро обошел все окна, задержался только у большого окна в холле, из которого была видна дорожка к конюшне. Он его раскрыл и очень внимательно осмотрел подоконник через мощную лупу.

– Теперь пройдемте наверх, – наконец сказал он.

Туалетная банкира не отличалась пышностью обстановки. В этом небольшом помещении находилась лишь самая необходимая мебель, на полу был расстелен серый ковер, в углу стояло большое бюро, на стене висело длинное и узкое зеркало. Холмс первым делом подошел к бюро и дотошно осмотрел замок.

– Каким ключом его отпирали? – спросил он.

– Тем, о котором говорил мой сын, ключом от буфета в чулане.

– Ключ здесь?

– Да, вот он, на туалетном столике.

Шерлок Холмс взял ключ и отпер бюро.

– Это бесшумный замок, – сказал он. – Неудивительно, что вы его не услышали. В этом футляре, насколько я понимаю, и находится диадема. Нам придется на нее взглянуть.

Мой друг открыл коробку, достал украшение и положил его на стол. Берилловая диадема представляла собой изумительный образец ювелирного искусства. Камней подобной красоты я еще не видел. С одной стороны диадемы виднелась щербина, на этом месте когда-то находился оторванный уголок с тремя камнями.

– Мистер Холдер, – обратился к нашему клиенту Холмс, – вот этот уголок в точности соответствует исчезнувшему. Могу я попросить вас отломать его?

– Вы что?! – ужаснулся банкир. – Я и думать о таком не посмею.

– Тогда попробую я. – Холмс неожиданно изо всех сил налег на уголок, но тот не поддался. – По-моему, чуть-чуть согнулся, – констатировал он. – Хоть у меня очень сильные пальцы, мне бы понадобилось немало времени, чтобы отломать его. Обычный человек вообще не смог бы этого сделать. Мистер Холдер, а если бы мне все же удалось отломать его, что бы произошло, как вы думаете? Раздался бы громкий щелчок, как от пистолетного выстрела. И вы хотите сказать, что это случилось в нескольких ярдах от вашей кровати, а вы ничего не услышали?

– Я не знаю, что и думать! Загадка какая-то.

– Возможно, скоро все прояснится. А как вы думаете, мисс Холдер?

– Признаться, я озадачена не меньше дяди.

– У вашего сына были на ногах ботинки или туфли, когда вы его увидели?

– На нем были только сорочка и брюки.

– Благодарю вас. Знаете, нам необычайно повезло с обстоятельствами расследования, теперь нужно будет винить самих себя, если мы не раскроем это дело. А я, если позволите, мистер Холдер, продолжу осмотр снаружи.

Он ушел один, попросив нас не выходить из дому, мол, лишние следы усложнят ему работу. На улице он пробыл чуть больше часа, и, когда вернулся, ноги у него были в снегу, а лицо оставалось таким же непроницаемым, как раньше.

– Думаю, я осмотрел уже все, мистер Холдер, – сказал он. – Можно возвращаться в Лондон.

– Но как же камни, мистер Холмс! Где они?

– Этого я сказать не могу.

Банкир в отчаянии всплеснул руками.

– Я их уже никогда не увижу! – простонал он. – А мой сын? Вы дадите мне надежду?

– Мое мнение не изменилось ни на йоту.

– Тогда, ради всего святого, объясните, что произошло в моем доме вчера ночью?

– Если завтра вы найдете время заехать ко мне на Бейкер-стрит между девятью и десятью, думаю, я смогу ответить на этот вопрос. Насколько я понимаю, вы дали мне полную свободу действий при условии, что я найду камни, и я смогу получить любую сумму, верно?

– Да я отдам вообще все деньги, которые у меня есть, лишь бы вернуть их.

– Очень хорошо. Я подумаю над вашим делом на досуге. Всего доброго. Возможно, я к вам сегодня еще наведаюсь.

У меня не вызывало сомнений, что мой друг уже составил для себя полную картину случившегося, но о том, каковы были его выводы, я даже не мог догадываться. По дороге домой я несколько раз пытался втянуть его в разговор о происшествии в доме банкира, но он неизменно переводил беседу в другое русло, и наконец, отчаявшись, я прекратил свои попытки. Еще не было трех, когда мы снова оказались в нашей квартире на Бейкер-стрит. Холмс сразу же направился в свою комнату, откуда через пару минут появился в образе уличного бродяги. Поднятый воротник потрепанной куртки в лоснящихся пятнах, красный шарф и растоптанные башмаки делали его образцовым представителем сего многочисленного сословия.

– Пожалуй, сойдет, – сказал он, осматривая себя в зеркало над камином. – Мне бы очень хотелось, чтобы вы пошли со мной, Ватсон, но нельзя. Я либо выйду на след и разберусь с этим делом окончательно, либо, наоборот, окажется, что мое время было потрачено впустую. Впрочем, скоро я это выясню. Надеюсь вернуться через несколько часов.

Он отрезал большой ломоть от куска говядины, лежащего на буфете, засунул его между двумя квадратиками хлеба и, запихнув это грубое произведение кулинарного искусства в карман, ушел.

Я как раз допивал чай, когда он возвратился в прекрасном настроении. С собой он принес старый ботинок с прорезиненными боками. Бросив его в угол, Холмс подсел за стол и налил себе чашку чаю.

– Я заглянул по пути, – сказал он. – Сейчас опять ухожу.

– Куда?

– На другой конец Вест-Энда. Вернусь, может быть, не скоро. Если я задержусь, меня не ждите.

– А как ваши дела?

– Более-менее благополучно. Я уже побывал в Стритеме, но в дом не заходил. Это очень любопытное дельце, и я рад, что оно не прошло мимо меня. Но хватит сидеть и языком трепать, мне нужно снять это тряпье и снова превратиться в почтенного человека – самого себя.

По тому, как Холмс держался, я понял, что он добился бóльших успехов, чем можно было судить по его словам. В его глазах горели живые огоньки, а на бледных щеках даже появился легкий румянец. Он торопливо допил чай и ушел наверх. Через несколько минут я, услышав, как хлопнула входная дверь, понял, что он продолжил «охоту».

Я прождал его до полуночи. Холмс все не возвращался, и я решил идти спать. Мой друг имел обыкновение, занимаясь расследованием, по нескольку дней кряду не возвращаться домой, поэтому его отсутствие не вызвало у меня беспокойства. Не знаю, во сколько он вернулся, но, когда утром я вышел из своей спальни, он уже сидел за столом с чашкой кофе в одной руке и газетой в другой, свежий и аккуратный, как всегда.

– Простите, что я сел завтракать без вас, Ватсон, – сказал он, – но, помните, у меня на сегодняшнее утро назначена встреча с клиентом.

– Да, уже начало десятого, – сказал я. – Не удивлюсь, если это он. По-моему, звонят.

Это и в самом деле был наш знакомый финансист. Однако меня поразила перемена, происшедшая с ним. Его крупное лицо заострилось, щеки ввалились, в волосах добавилось седины. С отсутствующим взглядом он медленно вошел в комнату и безвольно опустился в кресло, которое я придвинул ему. Его вялость показалась мне еще страшнее, чем вчерашнее неистовство.

– Не знаю, чем я заслужил это страшное испытание, – слабым голосом произнес он. – Еще два дня назад я был счастливым процветающим человеком, не знающим забот. Теперь я обречен на одинокую старость. Беды сыплются на меня одна за другой. Мэри, моя племянница, бросила меня.

– Бросила?

– Да. Сегодня утром я увидел, что кровать ее с вечера осталась нетронутой, комната пуста, а на столе в холле лежит записка. Я вчера вечером, не со зла, от отчаяния, сказал ей, что, может быть, если бы она вышла замуж за моего мальчика, с ним бы не случилось этой беды. Наверное, мне не надо было этого говорить. На эти мои слова она ссылается в своей записке. Вот послушайте:

«Дорогой дядя!

Я чувствую, что стала причиной Ваших несчастий. Если бы я поступила иначе, эта ужасная беда, возможно, обошла бы нас стороной. Понимая это, я уже никогда не смогу быть счастливой под Вашей крышей и чувствую, что должна покинуть Вас навсегда. О моем будущем не беспокойтесь и, самое главное, не ищите меня, потому что все равно не найдете, только сделаете хуже мне.

В жизни и в смерти вечно любящая Вас,

Мэри».

– Скажите, что означает эта записка, мистер Холмс? Вы думаете, она говорит о… самоубийстве?

– Нет, вовсе нет. Возможно, это самое лучшее решение всех проблем. Мистер Холдер, я уверен, что ваши несчастья близятся к концу.

– Правда? Вы так считаете? Мистер Холмс, вы что-то узнали. Скажите, где камни?

– Тысяча фунтов за каждый камень не покажется вам слишком большой ценой?

– Я заплачу десять тысяч.

– Не нужно. Трех тысяч будет вполне достаточно. Ну и небольшое вознаграждение. У вас чековая книжка с собой? Вот перо. Лучше выпишите четыре тысячи одним чеком.

Банкир с некоторым удивлением на лице выписал требуемый чек. Холмс подошел к своему столу, достал из ящика треугольный кусочек золота с тремя камнями и бросил его на стол перед нашим клиентом.

Радостно вскрикнув, он схватил свое сокровище.

– Вы их нашли! – задохнулся от волнения он. – Я спасен! Спасен!

Неподдельное счастье было столь же ярким, как и недавняя скорбь. Он прижал к груди металлический обломок.

– Мистер Холдер, за вами еще один долг, – довольно сухо произнес Шерлок Холмс.

– Долг? – схватился за перо банкир. – Назовите любую сумму, я заплачу.

– Это не относится ко мне. Вы должны извиниться перед достойным уважения молодым человеком, вашим сыном. Будь у меня сын, я был бы счастлив, если бы он был способен на такой благородный поступок в подобной ситуации.

– Так это не Артур взял их?

– Я говорил вам вчера и повторю сегодня: нет.

– Коль вы так уверены, давайте сейчас же поедем к нему и скажем, что узнали правду.

– Об этом он уже знает. Я, когда все выяснил, встречался с ним. Убедившись, что он не намерен ничего рассказывать, я сам изложил ему, как все происходило. Вашему сыну осталось только признать, что я прав, и прояснить кое-какие подробности, которые мне были еще не совсем понятны. Впрочем, новость, которую вы принесли сегодня утром, может заставить его заговорить.

– Тогда, умоляю вас, раскройте мне эту загадку! Расскажите, что на самом деле произошло.

– Я расскажу. Более того, я опишу, как мне удалось это выяснить. Но вначале о том, что мне будет больнее всего сказать, а вам услышать. Существовал сговор между сэром Джорджем Бэрнвеллом и вашей племянницей Мэри. Они сбежали вместе.

– Моя Мэри? Но это невозможно!

– К сожалению, это даже больше, чем возможно, это факт. Ни вы, ни ваш сын не догадывались об истинном характере этого человека, когда принимали его в своем семейном кругу. Это один из самых опасных людей в Англии. Разорившийся игрок, законченный негодяй, человек без сердца и совести. Ваша племянница и не догадывалась, что такие мужчины существуют. Когда он признавался ей в любви, как признавался сотням женщин до нее, она думала, что только ей удалось тронуть его сердце. О том, как он сумел подчинить ее своей воле, знает лишь сам дьявол, но они стали встречаться почти каждый вечер, и она превратилась в слепое орудие в его руках.

– Я не могу, отказываюсь в это верить! – вскричал банкир. Лицо его сделалось пепельно-серым.

– Теперь я расскажу, что случилось в вашем доме прошлой ночью. Ваша племянница, когда вы, как она считала, ушли в свою спальню, спустилась вниз, чтобы поговорить со своим любовником через окно, которое выходит на дорожку к конюшне. Он так долго ее там ждал, что следы его прекрасно сохранились на снегу. Она рассказала ему о диадеме. Когда он узнал, какое сокровище хранится в вашем доме, жажда наживы овладела им. Ему удалось навязать свою волю вашей приемной дочери. Я не сомневаюсь, что она любила вас, но бывают такие женщины, которых любовь к мужчине заставляет забыть обо всех остальных чувствах, и я думаю, что она относится именно к этой категории. Она как раз слушала его указания, когда увидела, как вы спускаетесь по лестнице, поэтому поспешно закрыла окно и стала рассказывать вам о служанке, которая бегала на свидание к своему одноногому кавалеру, что, кстати сказать, истинная правда.

Ваш сын после разговора с вами отправился спать, но заснуть ему не давали мысли о клубе и долгах. Посреди ночи он услышал у себя за дверью тихие шаги. Он встал, выглянул в коридор и, к своему удивлению, увидел двоюродную сестру, которая, крадучись, направлялась к вашей туалетной. В крайнем изумлении он набросил на себя кое-какую одежду и стал ждать, чем закончится это странное происшествие. Наконец она вышла из комнаты, и в свете лампы, которая висит в коридоре на стене, Артур увидел в ее руках драгоценную диадему. Мэри скользнула вниз по лестнице, а он, дрожа от страха, прошел чуть дальше по коридору и спрятался рядом с вашей дверью за портьерой, откуда видно, что происходит в холле. И он увидел, как Мэри, стараясь не шуметь, открыла окно, передала кому-то диадему, потом опять закрыла окно и поспешила обратно в свою комнату, пройдя совсем близко от того места, где, оставаясь незамеченным, он скрывался за портьерой.

Наблюдая за кузиной, Артур не мог ничего сделать, потому что любые его действия неминуемо поставили бы под удар любимую девушку. Но, как только за ней закрылась дверь, он вдруг осознал, какой страшной бедой грозит вам пропажа диадемы и как важно все исправить. Он бросился вниз в одной рубашке, босой, распахнул окно, выскочил на улицу и, увидев озаренную лунным светом удаляющуюся темную фигуру, бросился по заснеженной дороге в погоню. Сэр Джордж Бэрнвелл пытался убежать, но Артур догнал его. Завязалась драка. Ваш парень тянул диадему в одну сторону, а его противник – в другую. Ваш сын ударил сэра Джорджа и рассек ему бровь. Потом вдруг что-то щелкнуло, и Артур, видя, что диадема оказалась у него в руках, бросился обратно к дому. Он закрыл за собой окно и поднялся в вашу туалетную комнату. Только там он заметил, что во время борьбы диадема погнулась. Он попытался ее выпрямить, когда в комнате появились вы.

– Боже мой, неужели это возможно! – прошептал потрясенный банкир.

– Вы очень обидели и оскорбили его, когда накинулись с упреками в тот миг, когда он рассчитывал на самую горячую похвалу и благодарность. Он не мог объяснить, что произошло, не раскрыв тайны той, которая на самом деле не заслуживает подобного отношения. Однако Артур повел себя по-рыцарски и не выдал ее.

– Так вот почему она вскрикнула и лишилась чувств, когда увидела диадему, – воскликнул мистер Холдер. – Господи Боже! Каким же я был дураком! Слепым дураком! А ведь он просил разрешения выйти на пять минут. Бедный мальчик хотел поискать недостающие камни на месте драки. Как же несправедливо и жестоко я с ним обошелся!

– Прибыв на место происшествия, – продолжил Холмс, – я первым делом обошел со всех сторон дом, чтобы проверить, не осталось ли на снегу каких-либо следов, которые могли бы мне помочь. Я знал, что с прошлого вечера снега не было, к тому же ночью ударил мороз и все следы должны были прекрасно сохраниться. Я прошел по тропинке к служебному входу, но там все было утоптано и различить что-либо было невозможно. Однако недалеко от кухонной двери интересные следы все же обнаружились. На этом месте стояли и разговаривали мужчина и женщина, причем круглые отпечатки указывали на то, что у мужчины вместо одной ноги – протез. Я даже сумел определить, что их что-то вспугнуло и женщина быстро убежала в кухню, на что указали глубокие отпечатки носков и поверхностные отпечатки пяток на ее следах, а мужчина остался и какое-то время ждал ее на том же месте. Я тогда подумал, что это были ваша служанка со своим женихом, о которых вы уже говорили раньше, и, как оказалось, я не ошибся. Потом я прошел по саду, где увидел лишь кое-какие разрозненные следы, скорее всего оставленные полицейскими, но, когда я вышел к дорожке, ведущей к конюшне, моим глазам предстала длинная и сложная история, написанная на затвердевшем за ночь снегу.

Я увидел две парные цепочки следов. Одна была оставлена обутым человеком, а вторая принадлежала мужчине, бежавшему босиком. Помня ваш рассказ, я, к своей радости, сразу же сообразил, что босым по снегу шел ваш сын. Обутый шел обычным шагом и туда, и обратно, но босой бежал, причем бежал очень быстро, и, поскольку следы босых ног шли поверх отпечатков обуви, я сделал вывод, что он шел следом за первым. Я пошел по следам и выяснил, что они ведут к окну в холле. Там обутый простоял какое-то время (снег под окном был весь вытоптан), после чего направился обратно по дорожке и прошел ярдов сто. Я увидел место, где он обернулся, увидел, где, судя по взрыхленному снегу, завязалась драка, увидел, куда упали несколько капель крови. Все это лишь подтверждало мои догадки. После потасовки обутый побежал дальше по дорожке, и капли крови на снегу рядом с его следами указали на то, что рану получил именно он. Его следы вывели меня к шоссе, но там снег уже был счищен и ниточка обрывалась.

Однако, как вы помните, зайдя в дом и вооружившись лупой, я стал изучать подоконник и раму окна в холле и сразу же увидел, что через него кто-то проник в дом. На подоконнике я обнаружил фрагмент отпечатка мокрой голой стопы. Вот тогда я окончательно понял, что произошло в ту ночь в вашем доме. Некий мужчина ждал у окна; кто-то принес и передал ему диадему; это увидел ваш сын; он пустился в погоню за вором; вступил с ним в схватку; каждый тянул диадему к себе, и их общих усилий хватило, чтобы повредить украшение, чего ни один из них не смог бы сделать в одиночку. Со своим трофеем он вернулся домой, оставив фрагмент с тремя камнями в руках вора. Теперь мне оставалось выяснить, кем был мужчина, оставивший следы под окном, и кто передал ему сокровище.

Я давно придерживаюсь одного правила: следует исключить все невозможное. Тогда то, что остается, и есть истина, какой бы невероятной она ни казалась. Итак, я знал, что вы отдать диадему вору не могли, значит, под подозрением оставались только ваша племянница и горничные. Если бы это была какая-то из служанок, разве стал бы ваш сын брать на себя ее вину? Оснований верить в это у меня не было. Однако я уже знал, что он влюблен в вашу племянницу, и разве это не объясняет его странного нежелания рассказывать, что произошло на самом деле? Тем более что ее поступок был позорным. Когда я вспомнил, как вы рассказывали, что застали ее у окна, и как она поразилась, вновь увидев диадему, мое подозрение превратилось в уверенность.

Но кто же ее сообщник? Это мог быть только любовник, потому что вряд ли кто-нибудь другой смог бы затмить любовь и чувство благодарности, которые она испытывала к вам. Я знал, что вы не часто выходили из дому и друзей у вас совсем не много. Но среди них был сэр Джордж Бэрнвелл. Мне это имя знакомо давно. О нем ходит слава легкомысленного соблазнителя. Наверняка это его отпечатки остались на снегу, и, следовательно, пропавшие камни должны быть у него. Он знал, что о его участии в краже известно Артуру, но считал, что находится в полной безопасности, поскольку бедный парень не мог сказать полиции ни слова правды, не скомпрометировав свою семью.

Что ж, вы и сами можете догадаться, каковы были мои последующие шаги. Я, переодевшись в уличного бродягу, направился к дому сэра Джорджа Бэрнвелла. Свел знакомство с его лакеем, от которого узнал, что его хозяин вчера вечером где-то порезал себе лоб, и наконец, потратив шесть шиллингов, обзавелся тем, что должно было окончательно доказать правильность моих выводов, – парой старых ботинок сэра Джорджа. Затем я вернулся в Стритем и проверил, совпали ли с ними следы на снегу.

– Я вчера вечером видел какого-то оборванца у своего дома, – сказал Холдер.

– Совершенно верно, это был я. Убедившись, что следы действительно совпали, я поехал домой и переоделся. Однако теперь предстояло решить один деликатный вопрос. Я понимал, что предотвратить скандал возможно только избежав официального предъявления обвинения. Кроме того, я знал, что такой прожженный злодей сделает все, чтобы руки у нас были связаны. Я отправился к нему. Поначалу он, конечно, все отрицал. Но, когда я в подробностях описал ход событий, он схватил висевшую на стене тяжелую трость и попытался вышибить мне мозги, но я-то знал, с кем имею дело. Прежде чем он успел ударить, я приставил к его голове револьвер. Это его немного успокоило. Мое предложение заплатить по тысяче фунтов за каждый камень, который находится у него, вызвало первые признаки огорчения. «Вот дьявол! – сказал он. – Я сдал их все три за шестьсот!» Вскоре в обмен на обещание не доводить дело до суда мне удалось выяснить адрес скупщика. К нему я и отправился. После долгого торга я выкупил эти камни по тысяче фунтов за каждый. Затем я наведался к вашему сыну, рассказал ему, что все закончилось благополучно, и, наконец, в два часа ночи после тяжелого трудового дня лег спать.

– Этот день спас Англию от величайшего скандала, – сказал банкир, поднимаясь с кресла. – Сэр, я не нахожу слов, чтобы в полной мере выразить всю степень моей признательности, но, поверьте, у вас не будет оснований считать меня неблагодарным. Ваши способности превосходят все, что я о них слышал. Теперь же я должен поспешить к моему мальчику и просить у него прощения за свою несправедливость. А то, что вы рассказали о Мэри… Для меня это удар в самое сердце. Думаю, даже вы не можете сказать, где она сейчас находится.

– Напротив, можно быть уверенным, что она находится там же, где и сэр Джордж Бэрнвелл, – возразил Холмс. – И я не сомневаюсь, что, какими бы ни были ее грехи, скоро она понесет за них более чем достойное наказание.

Дело XII. «Медные буки»

– Человек, который любит искусство бескорыстно и от всей души, – заметил однажды Шерлок Холмс, отбрасывая в сторону страницу с объявлениями из «Дейли телеграф», – часто находит истинное наслаждение в его самых незначительных и скромных проявлениях. Мне доставляет удовольствие видеть, что вы, Ватсон, постигли сию истину и в своих небольших рассказах о наших делах – которые, должен сказать, порой несколько приукрашивают действительность – отдаете предпочтение не тем многочисленным громким и нашумевшим судебным процессам, к которым я имел непосредственное отношение, а тем случаям, которые на первый взгляд кажутся банальными и неинтересными, но дают обширное поле для применения тех дедуктивных методов мышления и навыков логического синтеза, которые я с удовольствием использую.

– И все же, – улыбнулся я, – мне то и дело приходится слышать в свой адрес обвинения в стремлении к сенсационности.

– Возможно, ваша ошибка в том… – заметил он, вытаскивая щипцами из камина тлеющую головешку и раскуривая от нее длинную вишневую трубку, которой имел обыкновение заменять старую глиняную, когда сосредоточенное настроение сменялось у него желанием поспорить: – Возможно, ваша ошибка в том, что вы стараетесь вдохнуть жизнь и цвет в свои рассказы вместо того, чтобы сосредоточиться на подробном описании мыслительного процесса, от предпосылок до выводов, ведь это единственное, что может представлять интерес.

– А мне казалось, что я всегда отдаю вам должное, – сказал я несколько более прохладно, поскольку мне всегда претило самомнение, которое я так часто замечал в характере моего друга.

– Нет, это не самомнение или тщеславие, – по своему обыкновению он отвечал скорее на мои мысли, чем на слова. – Я ведь прошу воздать должное своему искусству, а не мне лично. Это вне меня. Преступников много. Людей, умеющих мыслить логически, мало. Следовательно, внимание нужно уделять логике, а не преступлениям. То, что должно быть представлено в виде курса лекций, вы низвели до уровня сборника рассказов.

Было обычное для ранней весны холодное утро. Позавтракав, мы уселись перед весело полыхающим огнем в нашей старой квартире на Бейкер-стрит. На улице между рядами серых домов сгущался туман, и окна на другой стороне казались размытыми темными пятнами, едва различимыми в темно-желтой мгле. У нас горела газовая лампа, ее отсветы падали на белую скатерть и поблескивали на фарфоре и металле столовых приборов – со стола еще не было убрано. Шерлок Холмс все утро отмалчивался, изучая колонки объявлений в газетах, пока, очевидно, отказавшись от поисков, наконец не взялся обсуждать мои литературные занятия.

– И в то же время, – заметил он после того, как несколько минут молча глядел на огонь, попыхивая длинной трубкой, – вряд ли вас можно обвинить в стремлении к сенсационности. Ведь добрая часть тех дел, на которые вы обратили свое внимание, вообще не связана с преступлениями как таковыми. Моя помощь королю Богемии, необычное дело мисс Мэри Сазерленд, загадка человека со шрамом и случай со знатным холостяком – все это не выходит за рамки закона. Хотя, боюсь, что, стремясь избежать сенсационности, вы слишком близко подошли к тривиальности.

– Результат, может быть, и оказался, как вы говорите, тривиальным, – сказал я, – но методы, о которых пишу я, оригинальны и интересны.

Холмс презрительно фыркнул.

– Да какое дело публике, великой невнимательной публике, которая не может отличить ткача по его зубам или композитора по большому пальцу левой руки, до тонкостей анализа или премудростей дедукции! Впрочем, судить вас за тривиальность я не имею права – дни великих преступлений в прошлом. Человек или, по крайней мере, преступник утратил находчивость, самобытность. Моя небольшая практика уже превратилась в агентство по розыску пропавших карандашей и наставлению юных леди из пансионов благородных девиц. Мне кажется, что опускаться ниже просто некуда. Думаю, вот это письмо, полученное сегодня утром, ставит жирную точку. Почитайте!

Он бросил мне скомканный листок.

Письмо было отправлено из Монтегю-плейс вчера вечером. Вот что в нем говорилось:

«Дорогой мистер Холмс!

Я бы очень хотела посоветоваться с Вами о том, стоит ли мне соглашаться на место гувернантки или лучше отклонить это предложение. Завтра, если для Вас это будет удобно, я зайду к Вам в половине одиннадцатого.

Искренне Ваша,

Вайолет Хантер».

– Вы знакомы с этой девушкой? – спросил я.

– Нет.

– Сейчас как раз половина одиннадцатого.

– Да, и я не сомневаюсь, что это она звонит.

– Все может оказаться интереснее, чем вы думаете. Вспомните случай с голубым карбункулом, который начался с ерунды, а закончился серьезным расследованием. Может быть, и сейчас произойдет нечто подобное.

– Что ж, будем надеяться. И сейчас наши сомнения будут развеяны, поскольку, если я не ошибаюсь, вот и сама юная леди.

Как только он произнес эти слова, дверь нашей гостиной раскрылась, и в комнату вошла девушка. Одета она была скромно, но со вкусом. Открытое и энергичное, все в веснушках лицо и порывистые движения указывали на то, что она относится к той категории женщин, которые сами всего добиваются в жизни.

– Простите, что побеспокоила вас, – сказала она, когда мой друг поднялся с кресла, чтобы приветствовать ее, – но со мной произошла странная история, а у меня нет ни родителей, ни родственников, с которыми можно было бы посоветоваться. Вот я и подумала, что, может быть, вы скажете, как мне поступить.

– Прошу, садитесь, мисс Хантер. Я буду чрезвычайно рад помочь вам.

Я заметил, что Холмс был приятно удивлен манерами и речью новой клиентки. Он окинул ее пытливым взглядом, после чего замер в кресле, полузакрыв глаза и соединив перед собой кончики пальцев, – приготовился выслушать ее рассказ.

– Я пять лет проработала гувернанткой в семье полковника Спенса Манроу, – начала она. – Но два месяца назад полковник получил новое назначение, его перевели в Галифакс в Новой Шотландии[26]. Детей своих он увез в Америку, поэтому я осталась без места. Я обращалась по объявлениям, сама давала объявления, но все безуспешно. Потом мои последние сбережения стали подходить к концу, и я уже была на грани отчаяния.

В Вест-Энде есть знаменитое агентство по найму гувернанток, оно называется «Вестэуэй». Я ходила туда каждую неделю справляться, не появилось ли подходящего для меня места. Вестэуэй – это фамилия основателя агентства, но сейчас им управляет мисс Стопер. Она сидит в своем небольшом кабинете, а женщины, которые ищут работу, ждут в приемной, потом заходят к ней по одной. Там она смотрит свои записи и сообщает, есть ли для них что-нибудь.

И вот, когда я пришла туда на прошлой неделе и, как обычно, зашла к ней в кабинет, я увидела, что мисс Стопер не одна. Рядом с ней сидел неимоверно толстый мужчина с добродушным лицом и огромными складками жира под подбородком, которые прямо слоями ниспадали на грудь. Мужчина этот был в очках, он, улыбаясь, рассматривал входящих женщин. Когда в кабинет вошла я, он радостно подскочил на стуле и быстро повернулся к мисс Стопер.

– На этом можно остановиться, – сказал он. – Лучшего мне и не надо. Чудесно! Чудесно!

Выглядел он очень довольным, энергично потирал руки и весело смотрел на меня. Он казался таким добродушным, что на него было приятно смотреть.

– Вы ищете место, мисс? – спросил он.

– Да, сэр.

– Место гувернантки?

– Да, сэр.

– И сколько вы хотите получать?

– На своем предыдущем месте у полковника Спенса Манроу я получала четыре фунта в месяц.

– Ай-я-яй! – воскликнул он и негодующе всплеснул полными руками. – Как же можно было платить такую мизерную сумму такой прелестной и достойнейшей девушке!

– Сэр, мои достоинства могут быть не такими уж выдающимися, как вам кажется, – сказала я. – Немного французского, немного немецкого, музыка и рисование…

– Что вы, что вы! – прервал он меня. – Не это главное. Вопрос в том, обладаете ли вы манерами и внешностью настоящей леди. Вкратце дело вот в чем. Если вы ими не обладаете, вам нельзя даже приближаться к ребенку, который однажды может сыграть огромную роль в истории страны. Ну, а если обладаете, разве может джентльмен предложить вам что-либо меньше трехзначной суммы? У меня, мадам, вы для начала будете получать сто фунтов в год.

Можете себе представить, мистер Холмс, что для меня, в моем нынешнем положении, это предложение показалось просто сказочной удачей. Тот джентльмен, должно быть, увидев сомнение на моем лице, раскрыл свою записную книжку и достал из нее банкноту.

– К тому же, – сказал он, улыбаясь так радостно, что глаза его превратились в две маленькие блестящие щелочки между белыми складками кожи на лице, – я имею привычку выплачивать своим леди половину жалования авансом. Чтобы покрыть мелкие расходы на поездку и обновление гардероба.

Мне тогда показалось, что я еще никогда не встречала такого милого и заботливого человека. Знаете, у меня уже были долги, поэтому получить аванс было бы очень кстати, но все же что-то в этой сделке меня насторожило. Мне захотелось побольше узнать о предстоящей работе, прежде чем окончательно согласиться.

– Сэр, а могу я узнать, где вы живете? – спросила я.

– В Хемпшире. В чудесном загородном районе. Поместье называется «Медные буки», это в пяти милях к югу от Винчестера. Природа там очаровательная, моя юная леди, а сама старая усадьба просто прелесть.

– А мои обязанности, сэр? Мне бы хотелось знать, чем мне предстоит заниматься.

– Один ребенок! Один милый сорванец всего шести лет от роду. О, если бы вы видели, как он убивает тараканов туфлей! Хлоп! Хлоп! Хлоп! Глазом моргнуть не успеешь, а от трех тараканов только мокрое место осталось. – Он запрокинул голову и рассмеялся, от этого его глаза снова превратились в щелки.

Меня, признаться, несколько удивили подобные забавы ребенка, хотя смех родителя мог означать, что это была шутка.

– Значит, в мои обязанности будет входить присматривать за одним ребенком?

– Нет, нет, нет! Не только, моя дорогая юная леди, – воскликнул он. – Конечно, вам придется выполнять поручения моей жены. Обычные мелкие поручения, несложные для любой женщины. Как видите, не слишком много, правда?

– Я с радостью сделаю все необходимое.

– Чудесно! Например, что касается одежды. Мы – люди чудаковатые… Чудаковатые, но добрые. Если мы попросим вас надеть какое-то определенное платье, вы ведь не откажете нам в этой маленькой прихоти?

– Нет, – сказала я, хотя очень удивилась.

– Либо если мы попросим вас сесть там-то или там-то, это не покажется вам обидным?

– Да нет.

– Или обрезать волосы, прежде чем ехать к нам?

Я не поверила своим ушам. Мистер Холмс, вы же видите, волосы у меня довольно красивые и к тому же необычного каштанового оттенка. Я всегда считала их своим главным украшением, поэтому не могла просто так с легкостью пожертвовать ими.

– Боюсь, это невозможно, – сказала я. Он внимательно наблюдал за мной своими маленькими глазками, и я заметила, что при моих словах по его лицу пробежала тень.

– Но это необходимо, – сказал он. – Это прихоть моей жены, а женские прихоти, вы же знаете, сударыня, женские прихоти нужно исполнять. Значит, вы отказываетесь обрезать волосы?

– Сэр, я, действительно, не могу на это пойти, – ответила я.

– Что ж, хорошо. Очень жаль, потому что в остальном вы нам полностью подходите. Мисс Стопер, я в таком случае, пожалуй, взгляну еще на нескольких ваших девушек.

Заведующая во время нашего разговора была занята какими-то своими бумагами и не произнесла ни слова, но теперь так глянула на меня, что я подумала: своим отказом я лишила ее приличного вознаграждения.

– Вы хотите остаться в списках? – спросила она меня.

– Да, пожалуйста, мисс Стопер.

– По-моему, в этом нет смысла, раз вы отказываетесь от самого лучшего предложения, – холодно произнесла она. – Я не думаю, что нам когда-либо удастся подыскать вам место с лучшими условиями. До свидания, мисс Хантер.

Она ударила в маленький гонг на столе, и меня проводили из кабинета.

Вернувшись домой, я открыла буфет, увидела, что там почти пусто, да еще обнаружила на столе несколько новых счетов, и задала себе вопрос: а не поступила ли я опрометчиво? Ведь в конце концов, мистер Холмс, если у этих людей есть свои странности, они, по крайней мере, готовы хорошо платить за то, чтобы я мирилась с их эксцентричностью. Очень немногие гувернантки в Англии зарабатывают сто фунтов в год. И кроме того, какой мне прок с этих волос? Многим девушкам даже идут короткие стрижки. Может быть, и мне пойдет? На следующий день я уже начала думать, что совершила ошибку, а еще через день была в этом совершенно уверена. Я уже почти переборола свою гордость и решила пойти еще раз в агентство, чтобы узнать, свободно ли еще это место, когда получила письмо от того самого господина. Я взяла письмо с собой и сейчас прочту его.

«Медные буки», близ Винчестера.

Дорогая мисс Хантер!

Мисс Стопер любезно сообщила мне Ваш адрес, и я пишу, чтобы узнать, не изменили ли Вы своего решения. Моей жене очень хочется видеть в своем доме именно Вас, поскольку мой рассказ о встрече с Вами произвел на нее большое впечатление. Мы согласны платить тридцать фунтов в квартал, то есть сто двадцать фунтов в год, в качестве компенсации за те неудобства, которые могут доставить Вам наши маленькие причуды. В конце концов, они ведь не так уж обременительны. Моей супруге просто очень нравится определенный оттенок серо-голубого цвета, и ей бы хотелось, чтобы Вы по утрам надевали платье именно такого цвета. Однако Вам не придется тратиться на покупку, поскольку такое платье у нас уже есть, оно принадлежало моей дорогой дочери Элис (сейчас она живет в Филадельфии), и мне кажется, оно отлично подойдет и Вам. Просьба сесть в определенном месте или заняться каким-то определенным занятием вообще не может вызвать каких бы то ни было неудобств. Что же касается волос, то, к большому сожалению (тем более что я во время нашего недолгого разговора не мог не заметить их изумительную красоту), я все же вынужден настаивать на соблюдении нашего условия. Мне остается только надеяться, что увеличение оклада поможет Вам смириться с утратой. Ваши обязанности в отношении ребенка весьма несложны. Постарайтесь все же приехать, я Вас встречу в Винчестере на двуколке. Сообщите, каким поездом приезжаете.

Искренне Ваш,

Джефро Рукасл».

Вот такое письмо я только что получила, мистер Холмс. Я намерена принять предложение, но, прежде чем сделать последний шаг, мне все же хочется услышать ваше мнение.

– Что ж, мисс Хантер, если вы уже решились, то тут и говорить не о чем, – с улыбкой на устах произнес Холмс.

– Значит, вы не считаете, что мне лучше отказаться?

– Честно говоря, если бы у меня была сестра, я бы не хотел, чтобы она приняла подобное предложение.

– Что вы хотите этим сказать, мистер Холмс?

– Видите ли, у меня нет фактов. Я ничего не могу сказать определенного. Может быть, у вас самой сложилось какое-либо мнение?

– Ну, мне кажется, тут есть только один выход. Сам мистер Рукасл производит впечатление доброго, приятного в общении человека. Может быть, у него сумасшедшая жена, а он не хочет, чтобы ее забрали в сумасшедший дом? Может, он потакает ее странным прихотям, чтобы избежать какого-нибудь очередного припадка?

– Это одно из возможных объяснений… Более того, судя по тому, как обстоит дело, такое объяснение кажется наиболее вероятным. Но, в любом случае, мне кажется, что это неподходящее место работы для юной леди.

– Но деньги, мистер Холмс! Деньги!

– Да, конечно, платят они хорошо… Слишком хорошо. Это-то меня и тревожит. Зачем им платить вам сто двадцать фунтов в год, если легко можно подыскать работницу за сорок? Наверняка для этого есть серьезные причины.

– Мне казалось, что, если я поделюсь с вами, то потом, если мне понадобится помощь, вы как-то поймете это. Я бы чувствовала себя намного увереннее, если бы знала, что могу рассчитывать на вашу помощь.

– О, можете быть в этом уверены. Уверяю вас, ваше дело – одно из самых интересных среди тех, с которыми мне пришлось столкнуться за последние несколько месяцев. В нем есть несколько очень необычных особенностей. В случае каких-либо сомнений или опасности…

– Опасность? О какой опасности вы говорите?

– Если бы мы могли ее предвидеть, она перестала бы быть опасностью, – покачал головой Холмс. – Но я готов вас заверить, что в любое время дня и ночи приду вам на помощь, только пошлите мне телеграмму.

– Этого вполне достаточно. – Взволнованное выражение исчезло с ее лица, она встала. – Теперь я могу с легким сердцем ехать в Хемпшир. Сегодня напишу мистеру Рукаслу, что решилась пожертвовать волосами, а завтра отправляюсь в Винчестер.

Коротко поблагодарив Холмса, она раскланялась с нами и поспешила по своим делам.

– По крайней мере, – сказал я, когда на лестнице послышались ее быстрые, уверенные шаги, – она производит впечатление девушки, которая может прекрасно сама о себе позаботиться.

– И ей предстоит это доказать, – серьезно добавил Холмс. – Думаю, я не ошибусь, если скажу, что через несколько дней мы получим от нее весточку.

Исполнения предсказания долго ждать не пришлось. Прошло две недели, в течение которых я часто ловил себя на мысли о том, с какими странностями человеческого поведения пришлось столкнуться этой одинокой женщине. На удивление высокий оклад, непонятные условия, несложные обязанности – все это указывало на то, что она вовлечена в какую-то необычную историю. Но было ли это прихотью чудаков или злым умыслом, кем окажется этот мужчина, благотворителем или преступником, – это было выше моего понимания. Что касается Холмса, я частенько заставал его сидящим в задумчивости с насупленными бровями и отсутствующим взглядом. Он мог так сидеть по полчаса, но, когда я пытался вывести его на разговор об этом деле, он решительным жестом давал понять, что не собирается его обсуждать.

– Факты! Факты! Мне нужны факты! – нетерпеливо воскликнул он. – Нельзя делать кирпичи, не имея глины.

И все же после этого тихо добавлял, что своей сестре он не позволил бы ввязаться в такую историю.

Телеграмма пришла поздно вечером, когда я собирался ложиться спать, а Холмс взялся за один из тех химических опытов, которые обычно затягивались на всю ночь, когда с вечера я оставлял его уткнувшим нос в реторты и пробирки, а утром, спускаясь к завтраку, заставал на том же месте точно в такой же позе. Он вскрыл желтый конверт и, взглянув на послание, бросил его мне.

– Узнайте расписание поездов в «Брэдшо»{101}, – сказал он и снова обратился к химическим исследованиям.

Послание было кратким и тревожным.

«Пожалуйста, будьте завтра днем в Винчестере{102} в гостинице “Черный лебедь”, – говорилось в нем. – Умоляю, приезжайте! Я не знаю, что мне делать. Хантер».

– Вы поедете со мной? – поднял на меня глаза Холмс.

– Конечно.

– Тогда загляните в расписание.

– Есть поезд в половине десятого, – сказал я, пролистав справочник. – В Винчестер он прибывает в одиннадцать тридцать.

– Подойдет. Анализ ацетона, пожалуй, придется отложить. Утром нам могут понадобиться силы.

На следующий день в одиннадцать часов мы уже были на пути к древней столице Англии. Холмс еще на лондонском вокзале обложился утренними газетами и всю дорогу был занят их изучением, но, когда мы въехали в Хемпшир, отшвырнул их в сторону и стал смотреть в окно. Этот весенний день выдался на удивление приятным. По прозрачному голубому небу с запада на восток медленно плыли маленькие пушистые облака. Солнце светило вовсю, но в воздухе чувствовалась бодрящая прохлада. Вокруг, до самых холмов Олдершота[27], разбросала краски только-только начавшая появляться первозданно-зеленая листва, среди которой мелькали красные и серые крыши фермерских домиков.

– Не правда ли, чудесная картина! – воскликнул я с чувством, простительным для человека, только что дышавшего ядовитым лондонским туманом. Но в ответ Холмс мрачно покачал головой.

– Знаете, Ватсон, – сказал он, – человек с таким складом ума, как у меня, не может смотреть на все вокруг иначе как с мыслью о деле. Вы видите эти разрозненные дома и замечаете их красоту. Когда я смотрю на них, я думаю лишь о том, насколько они изолированы и как безнаказанно можно совершать в них любые преступления.

– Господи! – изумился я. – Да кому придет в голову связывать преступления с этими милыми старыми домами?

– Они всегда внушали мне определенный страх. Я убежден, Ватсон, и убеждение это основано на опыте, что самые мрачные и отвратительные трущобы Лондона видели на своем веку намного меньше зла, чем эта милая взору сельская местность.

– Вы меня пугаете!

– Но этому есть очень простое объяснение. В городе общественное мнение делает то, чего не в состоянии обеспечить полиция. Нет такой улицы, на которой крик истязаемого ребенка или звук побоев не привлек бы к себе внимания и не вызвал бы шума. К тому же вся машина правосудия находится так близко, что любая жалоба может привести ее в действие, и от преступления до тюрьмы путь очень короткий. Но посмотрите на эти одинокие дома, каждый из которых окружен полем. Здесь живут бедные, забитые люди, которые почти не знают законов. Представьте только, какая дьявольская жестокость, какая неимоверная порочность может процветать в подобных местах годами и оставаться безнаказанной. Если бы эта обратившаяся к нам за помощью девушка уезжала в Винчестер, я бы за нее совершенно не беспокоился. Опасность представляют те пять миль, которые отделяют ее от города. Хотя лично ей опасность, очевидно, не грозит.

– Да, раз она может приехать в Винчестер на встречу с нами, значит, может в любое время сбежать.

– Совершенно верно. Она свободна в своих действиях.

– Тогда что же могло случиться? Вы можете как-нибудь это объяснить?

– Я продумал уже семь различных версий, каждая из которых основана на известных нам фактах. Но какая из них верна, можно будет понять только после того, как появится свежая информация, которая, не сомневаюсь, нас уже ждет. Я уже вижу башни собора, скоро мы узнаем, что же хочет рассказать нам мисс Хантер.

«Черный лебедь» оказался вполне приличной гостиницей на главной улице города, совсем недалеко от вокзала. Там мы и встретились с юной леди. Она ждала нас в гостиной, на столе уже стоял легкий обед.

– Я так рада, что вы приехали! – горячо воскликнула она. – Хорошо, что вы вдвоем откликнулись на мою просьбу. Поверьте, я действительно не знаю, как быть. Ваш совет мне сейчас просто необходим.

– Прошу, расскажите, что с вами произошло.

– Сейчас, только мне нужно торопиться, потому что я пообещала мистеру Рукаслу вернуться не позже трех. Я сегодня утром отпросилась у него съездить в город, но он даже не догадывается, с какой целью.

– Изложите все по порядку. – Холмс вытянул к огню длинные худые ноги и приготовился внимательно слушать.

– Во-первых, о том, как мистер и миссис Рукасл ко мне относятся, я ничего плохого сказать не могу. Даже наоборот. Но я их не понимаю, и что-то меня тревожит.

– Чего же вы не можете понять?

– Причину их поведения. Но лучше я расскажу все по порядку. Когда я приехала, мистер Рукасл встретил меня здесь и отвез на своей двуколке в «Медные буки». Как он и говорил, поместье это находится в очень красивом месте, только сама усадьба вовсе не так красива. Это старый квадратный дом с выбеленными стенами, которые из-за плохой погоды и дождей давно отсырели, покрылись пятнами и потрескались. С трех сторон вокруг – леса, с четвертой – поле, которое тянется до дороги на Саутгемптон. Дорога эта огибает усадьбу, и от дверей дома до нее примерно ярдов сто. Земля между ними относится к поместью, но леса вокруг принадлежат лорду Саутэртону. Небольшая рощица буков прямо перед фасадом дала название всему поместью.

Мой работодатель сам отвез меня домой. Он был очень любезен и в тот же вечер познакомил со своей женой и ребенком. Предположение, которое мы посчитали возможным у вас на Бейкер-стрит, мистер Холмс, оказалось неверным. Миссис Рукасл не сумасшедшая. Это молчаливая женщина с бледным лицом, намного младше своего мужа, вряд ли ей больше тридцати. Ему же, по-моему, никак не меньше сорока пяти. Из их разговоров я поняла, что женаты они около семи лет, он был вдовцом, и его единственный ребенок от первой жены – это та дочь, которая уехала в Филадельфию. Мистер Рукасл как-то, когда рядом не было жены, объяснил мне, что уехала она потому, что по какой-то непонятной причине невзлюбила свою мачеху. Но я могу себе представить, как дочери, которой никак не могло быть меньше двадцати, неловко было жить рядом с молодой женой отца.

Миссис Рукасл показалась мне какой-то бесцветной и внешне, и по складу характера. Она не произвела на меня ни плохого, ни хорошего впечатления – пустое место. Заметно, что она души не чает в своем муже и сыне. Ее светло-серые глаза перебегают с одного на другого в надежде предугадать их желания и по возможности предупредить. Он к ней очень хорошо относится, разговаривает с ней в своей грубовато-добродушной манере, и, по большому счету, их можно назвать счастливой парой. Но у этой женщины есть какая-то тайна. Она часто как бы уходит в себя, глубоко задумывается, и тогда на лице ее возникает скорбное выражение. Много раз я заставала ее в слезах. Поначалу мне казалось, что ей не дает покоя поведение ее сына, потому что никогда еще я не видела такого злобного, испорченного ребенка. Для своего возраста он маленький, только голова у него непропорционально велика. Вся его жизнь состоит из каких-то яростных припадков веселья, прерываемых жалобным нытьем. Похоже, этот мальчик не знает других развлечений, кроме как причинять боль существам более слабым, чем он сам. Он так искусно ловит мышей, маленьких птиц и насекомых, что диву даешься. Но о нем я говорить не буду, мистер Холмс, потому что он к моей истории не имеет отношения.

– Я бы хотел знать все подробности, – заметил мой друг, – независимо от того, кажутся они вам значимыми или нет.

– Постараюсь не пропустить ничего важного. В доме меня сразу же неприятно удивила одна вещь: внешний вид и поведение слуг. Их всего двое, это супружеская пара. Толлер, так зовут мужчину, – откровенно грубый и невоспитанный человек. У него седоватые волосы и бакенбарды, и от него постоянно несет спиртным. С тех пор как я живу в их доме, я уже дважды видела его пьяным, но мистер Рукасл, похоже, этого вовсе не замечает. Жена Толлера, очень высокая и сильная женщина с печальным лицом, так же неразговорчива, как миссис Рукасл, только гораздо менее приветлива. В общем, крайне неприятная пара. К счастью, я большую часть времени провожу в детской и у себя в комнате, они расположены рядом.

Мои первые два дня в «Медных буках» прошли тихо и спокойно. На третий день миссис Рукасл спустилась после обеда в гостиную и что-то шепнула мужу на ухо.

– О да, – сказал он, поворачиваясь ко мне, – мы очень обязаны вам, миссис Хантер, за то, что вы не отказали нам в нашей просьбе и все же остригли волосы. Уверяю, это ничуть не испортило вашу внешность. Давайте теперь посмотрим, как вам идет серо-голубое платье. Оно ждет вас на кровати в вашей комнате, и, если вы не откажетесь его надеть, мы с женой будем вам очень признательны.

Платье, которое я обнаружила у себя в комнате, действительно было необычного голубого оттенка. Сшито оно из прекрасной шерстяной ткани, но явно уже ношенное. Мне оно подошло идеально, как будто на меня шилось. И мистер, и миссис Рукасл, когда меня увидели, пришли в неописуемый восторг. Они дожидались меня в гостиной, это очень большая комната, настоящий зал, который занимает почти всю переднюю сторону дома, с тремя высокими окнами до пола. Рядом с центральным окном стоял стул, спинкой к стене. Мне предложили на него сесть, сам мистер Рукасл, расхаживая вдоль противоположной стены, принялся рассказывать всякие смешные истории. Вы представить себе не можете, каким комичным он был, я так смеялась, что мне чуть не сделалось дурно. Но миссис Рукасл, которая, очевидно, напрочь лишена чувства юмора, ни разу не улыбнулась, просто сидела с печальным, несколько взволнованным видом и сложенными на коленях руками. Примерно через час мистер Рукасл вдруг сказал, что пора заняться делами и я могу снять платье и пойти в детскую к Эдуарду.

Через два дня это представление в точности повторилось. Снова я надела то же платье, снова была посажена у окна и снова от души насмеялась, слушая веселые истории своего хозяина. Их у него в запасе, похоже, несметное количество, и рассказывает он их бесподобно. Потом он дал мне в руки какой-то дешевый роман, передвинул чуть в сторону мой стул, чтобы моя тень не падала на страницы, и попросил почитать ему вслух. Я минут десять почитала, начав прямо с середины главы, потом он неожиданно прервал меня на полуслове и велел переодеваться.

Вы легко можете представить себе, мистер Холмс, как мне хотелось понять смысл этих странных представлений. Я заметила, что они очень старались сделать так, чтобы я ни в коем случае не оборачивалась и не смотрела в окно, но это только разожгло во мне желание узнать, что творится у меня за спиной. Поначалу это казалось мне невозможным, но потом я придумала способ. У меня случайно разбилось зеркальце, и я решила спрятать один осколок в своем носовом платке. В следующий раз, хохоча над рассказами мистера Рукасла, я поднесла к глазам платок и таким образом смогла увидеть то, что было за моей спиной. Но оказалась разочарована. Там ничего не было. По крайней мере, так мне показалось сначала. Однако, повторив попытку, я все же заметила, что на Саутгемптской дороге стоит невысокий бородатый мужчина в сером костюме. Мне показалось, что он смотрит в нашу сторону. По этой дороге обычно ходит много людей, но этот стоял, опершись на ограду, и не сводил глаз с дома. Я опустила платок и, посмотрев на миссис Рукасл, увидела, что она наблюдает за мной, очень пристально и подозрительно. Она ничего не сказала, но, мне кажется, догадалась, что у меня спрятано зеркальце и что я увидела кого-то у себя за спиной. Она тут же встала и сказала:

– Джефро, какой-то тип стоит на дороге и смотрит на мисс Хантер.

– Это ваш друг, мисс Хантер? – спросил он меня.

– Нет, я никого здесь не знаю.

– Какой наглец! Тогда, будьте добры, повернитесь и помашите ему, чтобы он ушел.

– По-моему, лучше просто не обращать на него внимания.

– Нет-нет! Так он явится сюда снова, а потом будет тут постоянно ошиваться. Пожалуйста, повернитесь и помашите ему вот так.

Я помахала так, как мне показали, после чего миссис Рукасл тут же опустила штору. Это случилось неделю назад, и с того времени меня больше ни разу не сажали к окну, не просили надеть голубое платье, и того мужчину на дороге я тоже не видела.

– Прошу вас, продолжайте, – сказал Холмс. – Ваша история чрезвычайно интересна.

– Но я боюсь, что вам она покажется довольно бессвязной. Эти отдельные случаи, о которых я говорю, может быть, вообще не имеют ничего общего. В первый же день, когда я приехала в «Медные буки», мистер Рукасл отвел меня к небольшому сарайчику во дворе рядом с дверью на кухню. Когда мы туда подходили, я услышала громкое бряцанье цепи и поняла, что внутри находится какое-то животное.

– Загляните сюда, – показал мистер Рукасл на небольшую щель между досками. – Красавец, правда?

Я посмотрела в сарай и в темноте различила два горящих глаза и очертания крупного зверя.

– Не бойтесь, – рассмеялся мой хозяин, видя, как я вздрогнула от неожиданности. – Это всего лишь Карло, мой мастиф. Я говорю «мой», но на самом деле только Толлер может справиться с ним. Мы его кормим раз в день, да и то не слишком много даем, поэтому он всегда такой неспокойный. Толлер выпускает его на ночь, и горе тому, кто попадет ему на зуб. Я вас прошу, ни при каких условиях не выходите ночью из дому. Если, конечно, вам дорога ваша жизнь.

И предупреждение это не было пустыми словами. Через два дня я как-то выглянула из окна своей спальни в два часа ночи. Ночь была тихая, лунная, газон перед домом казался серебряным, и было светло почти как днем. Я стояла, любуясь этой умиротворенной красотой, пока краем глаза не заметила какую-то движущуюся тень рядом с буковой рощицей. Потом тень эта переместилась на освещенный газон, и я поняла, что это огромная собака величиной с теленка, рыжевато-коричневая, с черной мордой и выступающими мощными ребрами. Она медленно прошла по газону и скрылась в тени на другой стороне. Этот кошмарный сторожевой пес внушил мне больший ужас, чем любой грабитель.

А сейчас, мистер Холмс, я расскажу вам еще об одном очень странном случае. Вы, конечно, помните, что еще в Лондоне я обрезала волосы. Я сплела их в косу и положила в чемодан на самое дно. И вот однажды вечером, уложив мальчика и не зная, чем заняться, я решила осмотреть мебель у себя в комнате и переложить свои вещички. В моей спальне стоит старый комод. Два его верхних ящика были открыты, и в них ничего не было, но нижний оказался запертым. Первых два я заполнила своим бельем, но у меня еще осталось много не разложенных вещей, и мне, естественно, не понравилось, что я не могу воспользоваться третьим ящиком. Я тогда подумала, что его, должно быть, случайно забыли открыть, поэтому взяла свою связку ключей и попробовала отпереть замок. Первый же ключ подошел идеально. Внутри ящика оказалась лишь одна вещь. Я думаю, вы ни за что не догадаетесь, что это было. Моя коса!

Я взяла ее, рассмотрела. Ошибки быть не могло – тот же оттенок, та же плотность. И тут я осознала абсурдность ситуации. Этого просто не могло быть! Как могли мои волосы очутиться здесь, в запертом ящике комода? Дрожащими руками я открыла чемодан, перерыла его содержимое и нашла на дне свои собственные волосы. Я положила две косы рядом, и, уверяю вас, они были совершенно одинаковыми! Разве это не поразительно? Я так удивилась, что не смогла придумать никакого объяснения этой загадки. Я положила странную косу обратно в ящик и снова закрыла его на ключ. О своей находке Рукаслам я ничего не сказала, почувствовав, что поступила неправильно, открыв запертый ящик.

Вы, мистер Холмс, наверное, уже заметили, что я очень наблюдательна. Скоро я уже прекрасно изучила и запомнила план всего дома. Правда, в нем есть одно, похоже, нежилое крыло, но дверь, которая ведет в него, всегда закрыта. Она, кстати, находится прямо напротив двери в покои Толлеров. И вот однажды, поднимаясь по лестнице, я вдруг увидела, как из этой двери выходит мистер Рукасл со связкой ключей в руках. Но его было не узнать. Это был вовсе не тот жизнерадостный толстяк, каким я привыкла его видеть. Щеки у него горели, брови были гневно сдвинуты, на висках от сильного душевного волнения выступили вены. Он запер за собой дверь и молча быстро прошел мимо меня, не взглянув в мою сторону.

Это, конечно же, возбудило мое любопытство, поэтому, выйдя в очередной раз на прогулку с ребенком, я прошлась чуть дальше по газону, откуда видны окна той части дома. Окон было четыре, первые три просто грязные, а четвертое еще и закрыто ставнями. Судя по их виду, в той части дома действительно никто не жил. И вот, пока я прохаживалась вдоль того крыла, время от времени посматривая на эти окна, из дома вышел мистер Рукасл и подошел ко мне. Он снова был бодр и весел, как обычно.

– Надеюсь, милая леди, – сказал он, – вы не обиделись на меня за то, что я не поздоровался с вами? Я просто был очень озабочен своими делами.

Я заверила его, что вовсе не обиделась.

– Кстати, – сказала я, – в том крыле у вас, кажется, несколько свободных комнат, а одно из окон закрыто ставнями.

Он удивленно посмотрел на меня и, как мне показалось, немного вздрогнул.

– Я увлекаюсь фотографией, – сказал он. – В той комнате я устроил себе фотолабораторию. Но посмотрите только, какая наблюдательная девушка нам попалась! Кто бы мог подумать!

Он говорил это якобы в шутку, только взгляд у него при этом был совсем не веселый. Подозрительный, раздраженный, но не веселый.

И вот, мистер Холмс, в тот миг, когда я поняла, что в тех комнатах было закрыто нечто такое, чего мне знать не положено, я загорелась желанием во что бы то ни стало в них проникнуть. И дело не в простом любопытстве, хотя оно тоже подстегивало меня. Скорее, это было чувство долга… Ощущение того, что, если я проникну в то крыло, случится что-то доброе, правильное. Говорят ведь, что у женщин сильно развита интуиция. Может быть, это интуиция внушила мне такое чувство, не знаю, но что-то тянуло меня в те комнаты, и я начала искать способ проникнуть за запретную дверь.

Однако возможность сделать это представилась мне только вчера. Кстати, кроме мистера Рукасла, в ту часть дома наведывались и Толлер с женой. Один раз я видела, как он проносил через ту дверь большой черный мешок. В последнее время Толлер много пьет, и вчера напился особенно сильно. Поднимаясь по лестнице, я увидела, что в вечно запертой двери торчит ключ. У меня не возникло сомнений, что это он забыл его там. Мистер и миссис Рукасл в ту минуту находились внизу, мальчик был с ними, так что это был очень удобный случай. Я аккуратно повернула ключ, открыла дверь и скользнула внутрь.

Я увидела небольшой коридор с голыми стенами, без ковра на полу. В конце он под прямым углом поворачивал направо. В коридоре было три двери. Первая и третья – открыты, обе вели в пустые комнаты, заброшенные и грязные. В первой комнате было одно окно, в другой – два. Окна покрывал такой толстый слой пыли и грязи, что вечерний свет через них почти не пробивался. Средняя дверь была закрыта, и поперек нее висела широкая перекладина от железной кровати, с одной стороны она соединялась висячим замком с кольцом, вделанным в стену, с другой стороны была прикручена крепкой веревкой. Сама дверь была заперта на ключ, но ключа нигде не было видно. Я поняла, что эта дверь ведет в ту самую комнату, окно которой закрыто ставнями, однако снизу из щели под дверью шла узкая полоса света, значит, в комнате имелось потолочное окно. Я стояла в коридоре перед загадочной дверью, пытаясь понять, какая тайна может скрываться за ней, как вдруг внутри комнаты послышались шаги. Тусклый лучик света, пробивающийся снизу, несколько раз перекрылся тенью. Поначалу безумный страх сковал меня, мистер Холмс, но потом мои и без того напряженные до предела нервы не выдержали, и я бросилась бежать. Я бежала так, словно какая-то ужасная рука норовила схватить меня сзади за юбку. Промчавшись по коридору, я вылетела за дверь и угодила прямиком на мистера Рукасла, который поджидал снаружи.

– Значит, это все-таки вы, – улыбнулся он. – Я так и подумал, когда увидел, что дверь приоткрыта.

– Боже, я так испугалась! – задыхаясь, пролепетала я.

– Что вы, девочка моя! Ну что вы! – Вы себе представить не можете, каким ласковым тоном он со мной разговаривал. – Что же вас так напугало, милая девочка?

Но голос его выдал, он говорил уж слишком вкрадчиво, поэтому я насторожилась.

– Зачем только я вошла в это пустое крыло?! – сказала я. – Там так темно и жутко, что я испугалась и сразу же выбежала обратно. Как же там страшно!

– Это все, что вас напугало? – спросил он, буравя меня глазами.

– Да. А что еще? – ответила я.

– Почему, по-вашему, я держу эту дверь запертой?

– Не знаю.

– Не хочу, чтобы туда совали нос люди, которым там делать совершенно нечего. Понимаете? – При этом он продолжал улыбаться и говорить самым любезным тоном.

– Поверьте, если бы я знала…

– Теперь знаете. Если еще раз вы переступите этот порог, – тут его улыбка превратилась в безумный оскал, лицо – в демоническую харю, – я брошу вас моему псу.

Я до того испугалась, что совершенно не помню, что со мной после этого было. Наверное, я бросилась в свою комнату. Пришла в себя только там. Меня трясло, как в лихорадке. И тут я подумала о вас, мистер Холмс. Я больше не могла там находиться, не получив совета. Я боялась этого дома, боялась этого мужчины, этой женщины, слуг, даже ребенка. Они вызывали у меня ужас. Если бы я смогла поговорить с вами, мне бы стало намного легче. Конечно, можно было просто сбежать оттуда, но любопытство терзало меня почти так же сильно, как страх. И вскоре я решилась. Я пошлю вам телеграмму, подумала я. Я встала, надела шляпку и пальто, вышла из дому и направилась в почтовое отделение, которое находится примерно в полумиле от дома. По дороге оттуда я почувствовала себя значительно лучше. И тут меня снова охватил страх. Что, если сейчас по двору разгуливает собака? Хорошо, что я вспомнила, что Толлер в тот вечер напился до беспамятства, а кроме него никто не подходил к этому свирепому существу и, значит, не мог его выпустить. Я благополучно проскользнула в дом и до полуночи не сомкнула глаз, радуясь тому, что скоро увижу вас. Отпроситься сегодня утром в Винчестер было несложно, но мне нужно до трех часов быть дома, потому что мистер и миссис Рукасл сегодня едут в гости, вернутся поздно вечером, и мне нужно присматривать за ребенком. Вот я и рассказала вам все свои приключения, мистер Холмс. Я буду очень признательна, если вы сможете мне что-нибудь объяснить или, еще лучше, посоветовать, как мне быть дальше.

Мы с Холмсом слушали этот удивительный рассказ, как завороженные. Теперь же мой друг встал и принялся ходить взад и вперед по комнате, засунув руки в карманы. Лицо его было очень серьезным.

– Толлер все еще пьян? – спросил он.

– Да. Я слышала, как его жена жаловалась миссис Рукасл, что ничего не может с ним поделать.

– Это хорошо. А Рукаслы, значит, сегодня уезжают?

– Да.

– В доме есть подвал с надежным замком?

– Да, винный погреб.

– Мне кажется, вы вели себя как удивительно храбрая и здравомыслящая девушка, мисс Хантер. Хватит ли у вас мужества пройти еще через одно испытание? Я бы не стал просить вас об этом, если бы не был уверен, что вы действительно незаурядная женщина.

– Я попробую. Что мне нужно будет сделать?

– Сегодня в семь часов мы будем в «Медных буках», мой друг и я. К тому времени Рукаслы уже уедут, Толлер, я надеюсь, еще не проспится. Тревогу поднять сможет только миссис Толлер. Если бы вы смогли под каким-то предлогом заманить ее в погреб и запереть там, это значительно упростило бы нам задачу.

– Я сделаю это.

– Прекрасно! После этого мы приступим к делу. Нет сомнений, что всему этому есть только одно объяснение: вас сюда привезли с единственной целью – выдать за другую. Эта другая, безусловно, содержится в закрытой комнате. Что касается личности узницы, я уверен, что это дочь, если мне не изменяет память, мисс Элис Рукасл, которая якобы уехала в Америку. Несомненно, вас выбрали, потому что вы очень напоминаете ее ростом, фигурой и цветом волос. Ее волосы были обрезаны, возможно, вследствие какой-то болезни, поэтому, естественно, то же самое пришлось сделать и вам. Косу ее вы нашли лишь благодаря случайности. Мужчина на дороге – очевидно, ее друг или жених. Наверняка наряжать вас в серо-голубое платье и веселить смешными рассказами понадобилось для того, чтобы он, приняв вас за нее, посчитал, что мисс Рукасл совершенно счастлива, а ваш жест должен был навести его на мысль, что в его обществе она более не нуждается. Пса по ночам спускают с цепи для того, чтобы предотвратить их личное общение. Во всем этом деле самое существенное – поведение ребенка.

– Да какое же отношение к этому может иметь ребенок? – воскликнул я.

– Дорогой Ватсон, вы как медик наверняка определяете склонность к болезням у ребенка на основании наблюдений за его родителями. Неужели вы не понимаете, что обратное сравнение так же эффективно? Лично я не раз получал первую достоверную информацию о родителях, наблюдая за ребенком. Поведение этого ребенка отличается крайней жестокостью, необоснованной, беспричинной жестокостью. От кого из родителей передалась ему эта черта – от улыбчивого отца, как я подозреваю, или от матери – мне неизвестно, но ничего, кроме зла, находящейся в их власти девушке это не сулит.

– Я уверена, что вы правы, мистер Холмс, – воскликнула наша клиентка. – Теперь мне вспоминаются тысячи мелочей, которые подтверждают вашу версию. О, давайте не будем терять ни секунды, нужно помочь этой несчастной!

– Спешка здесь неуместна, поскольку мы имеем дело с очень коварным противником. До семи часов нам остается только ждать. В семь мы с вами встретимся и вскоре разгадаем эту загадку.

Мы были точны. Ровно в семь, оставив свою двуколку у придорожного трактира, мы подошли к «Медным букам». Если бы мисс Хантер не встречала нас с улыбкой на пороге, мы бы все равно с легкостью определили нужный дом по группке деревьев с кронами, сияющими в лучах заходящего солнца, как полированный металл.

– Удалось? – с ходу спросил Холмс.

Откуда-то снизу послышались глухие удары.

– Это мисс Толлер в погребе, – ответила девушка. – Ее муж храпит в кухне на полу. Вот ключи, они такие же, как у самого мистера Рукасла.

– Вы просто молодец! – прочувствованно воскликнул Холмс. – Теперь ведите нас. Скоро мы разберемся в этом темном деле.

Мы поднялись по лестнице, открыли дверь, прошли по темному коридору и оказались у запертой комнаты, о которой рассказывала мисс Хантер. Холмс перерезал веревку и снял железную поперечину. Потом по очереди перепробовал все ключи, но ни один из них к замку не подошел. За все это время из комнаты не донеслось ни звука. Прислушиваясь к тишине, Холмс все сильнее хмурился.

– Я надеюсь, что мы не опоздали, – сказал он. – Мисс Хантер, будет лучше, если мы войдем в комнату без вас. Ватсон, давайте вместе наляжем на дверь, посмотрим, удастся ли нам ее вышибить.

Дверь была старая, расшатанная, поэтому поддалась нашим объединенным усилиям сразу. Как только она с грохотом вылетела, мы с Холмсом ринулись внутрь. В комнате было пусто. Из мебели здесь была лишь убогая кровать, небольшой стол и корзина для белья. Потолочное окно было приоткрыто, узница исчезла.

– Здесь что-то произошло, – сказал Холмс. – Этот мерзавец догадался о намерениях мисс Хантер и увел свою жертву.

– Но как?

– Через потолочное окно. Сейчас узнаем, как он это проделал. – Он подпрыгнул, ухватился руками за край окна, легко подтянулся и выглянул на крышу. – Так и есть, – раздался его голос сверху. – К карнизу прислонена высокая приставная лестница. Вот как он смог это сделать.

– Но это невозможно, – сказала мисс Хантер, которая вошла в комнату. – Когда Рукаслы уехали, никакой лестницы там не было.

– Он для этого вернулся. Я же вам говорил, это умный и опасный человек. Я не удивлюсь, если это его шаги я слышу на лестнице. Ватсон, я думаю, вам лучше приготовить револьвер.

Не успел он это произнести, как в двери возник человек, очень толстый и высокий. В руке он держал тяжелую палку. Мисс Хантер при его появлении вскрикнула и прижалась к стене, но Шерлок Холмс прыгнул вперед и встал между ними.

– Негодяй! – воскликнул он. – Где ваша дочь?

Толстяк обвел глазами комнату и остановил взгляд на открытом окне в потолке.

– Это вы скажите мне! – вскричал он. – Воры! Шпионы и воры! Но я вас поймал! Теперь вы у меня в руках. Ну, сейчас я вам покажу! – Он развернулся и, как мог быстро, выбежал из коридора, потом на лестнице загромыхали тяжелые шаги.

– Он пошел за собакой! – ужаснулась мисс Хантер.

– У меня есть револьвер, – успокоил я ее.

– Лучше все же закрыть парадную дверь! – сказал Холмс, и мы втроем бросились вниз по лестнице.

Но едва мы спустились в холл, как с улицы раздался собачий лай и вслед за ним – ужасный, полный отчаяния вопль, от которого у меня чуть не остановилось сердце. Откуда-то сбоку в холл, покачиваясь, шагнул немолодой мужчина с красным лицом и дрожащими руками.

– Господи! – воскликнул он. – Кто-то спустил собаку. Ее же не кормили два дня. Скорее! Скорее! Иначе будет слишком поздно.

Мы с Холмсом выскочили на улицу и побежали за угол дома, за спиной я слышал торопливые шаги Толлера. Нашим глазам предстала жуткая картина: Рукасл, хрипя и извиваясь, лежал на земле, а над ним, хищно вцепившись ему в глотку, стояло огромное чудище с черной мордой. Я подбежал к ним и выстрелил собаке в голову. Она повалилась на землю и замерла, но большие белые зубы продолжали сжимать окровавленные складки жира на шее жертвы. С большим трудом мы разжали челюсти собаки и отнесли изувеченного, но живого толстяка в дом. Мы положили его на диван в гостиной. Отправив протрезвевшего Толлера сообщить новость хозяйке, я чем мог попытался облегчить боль Рукасла. Мы стояли над ним, когда дверь комнаты распахнулась и вошла высокая сурового вида женщина.

– Миссис Толлер! – удивилась мисс Хантер.

– Да, мисс. Мистер Рукасл, когда вернулся, выпустил меня, перед тем как пошел наверх к вам. Ах, мисс, как плохо, что вы не сказали мне, что собираетесь делать, ведь я могла предупредить вас, что вы только зря потеряете время.

– Хм! – произнес Холмс, внимательно глядя на нее. – Похоже, миссис Толлер знает об этом деле больше, чем кто бы то ни было.

– Да, сэр, это верно. И я готова все рассказать.

– В таком случае, прошу вас, садитесь и расскажите нам все. Некоторые подробности мне, признаться, до сих пор неясны.

– Сейчас, сейчас вы все узнаете, – сказала она. – Я бы и раньше все рассказала, если бы смогла выбраться из погреба. Если дело дойдет до суда, надеюсь, вы не забудете, что я помогала вам и для мисс Элис была другом.

С тех пор как ее отец снова женился, мисс Элис забыла, что такое счастье. С ней никто не считался, она не имела права ни во что вмешиваться. Но все стало еще хуже, после того как она у кого-то из друзей познакомилась с мистером Фаулером. Насколько мне известно, мисс Элис по наследству имела право распоряжаться частью семейного капитала, но она была такая скромница, такая тихоня, что никогда об этом не говорила и все отдала в руки мистера Рукасла. Он не сомневался, что с ней ему бояться нечего, но, когда на горизонте возник жених, а в будущем, возможно, и муж, который потребует все, что будет принадлежать ему по закону, то понял, что этому нужно положить конец. Отец мисс Элис хотел, чтобы она подписала бумагу о том, что, независимо от того, выйдет она замуж или нет, он имеет право распоряжаться всеми ее деньгами. Но она отказалась, и тогда он стал просто изводить ее. Довел бедняжку до того, что у нее случилось воспаление мозга и шесть недель она находилась между жизнью и смертью. Когда наконец ей сделалось лучше, она уже не была похожа на себя, превратилась в тень, ей пришлось обрезать свои чудесные волосы, только для ее молодого человека это ничего не значило. Он не отвернулся от нее, повел себя, как и полагается настоящему мужчине.

– Все ясно, – сказал Холмс. – Думаю, ваш рассказ расставил все точки над «i». Остальное я могу домыслить и сам. После этого мистер Рукасл, очевидно, и заключил дочь в той комнате?

– Да, сэр.

– И привез мисс Хантер из Лондона, чтобы отделаться от мистера Фаулера, настойчиво добивавшегося встречи с мисс Элис.

– Так и было, сэр.

– Но мистер Фаулер, будучи человеком упрямым, как и полагается моряку, взял дом в осаду и, поговорив с вами, сумел как-то (уж не знаю, замешаны ли тут деньги) убедить вас, что ваши интересы совпадают.

– Мистер Фаулер – очень щедрый и настойчивый джентльмен, – без тени смущения произнесла миссис Толлер.

– Таким образом, ему удалось устроить так, чтобы ваш супруг не знал недостатка в спиртном, и, когда вашим хозяевам нужно было уехать из дома, в нужном месте появилась приставная лестница.

– Совершенно верно, сэр.

– Что ж, мы должны перед вами извиниться, миссис Толлер, – сказал Холмс, – поскольку ваш рассказ действительно очень помог нам во всем разобраться. А вот, если не ошибаюсь, и миссис Рукасл с врачом. Ватсон, нам теперь, пожалуй, лучше вместе с мисс Хантер вернуться в Винчестер, поскольку наше locus standi[28] представляется мне весьма сомнительным.

Вот так и была раскрыта загадка зловещего дома с рощицей медных буков перед фасадом. Мистер Рукасл выжил, но навсегда остался калекой, и на этом свете его держит исключительно забота преданной жены. Они до сих пор живут вместе со старыми слугами, которым, очевидно, известно столь много о прошлом Рукасла, что ему трудно с ними расстаться. Мистер Фаулер и мисс Рукасл, заручившись специальной лицензией[29], поженились в Саутгемптоне на следующий день после бегства из «Медных буков». Сейчас мистер Фаулер работает правительственным чиновником на острове Маврикий{103}. Что же до мисс Вайолет Хантер, то, к моему великому сожалению, мой друг Холмс утратил к ней интерес сразу после того, как она перестала являться главным действующим лицом одного из его расследований. Сейчас она возглавляет частную школу в Уолсоле и, думаю, весьма преуспела на этом поприще.

Мой друг, убийца

– Доктор, четыреста восемьдесят первому номеру лучше не становится, – укоризненно произнес старший надзиратель, заглянув в приоткрытую дверь моего кабинета.

– Ну и черт с ним, – ответил я, не отрывая глаз от газеты.

– А шестьдесят первый жалуется, что у него болит горло. Может, поможете?

– В этом шестьдесят первом уже столько лекарств, что по нему фармакопею{104} изучать можно, – сказал я. – Он сам как ходячая аптека. А горло у него здоровее вашего.

– Так, а седьмой и сто восьмой? Это хроники, – продолжил надзиратель, бросив взгляд на синий листок бумаги. – И двадцать восьмой вчера на работу не вышел, сказал, что, когда поднимает тяжести, у него в боку колет. Я бы хотел, чтобы вы его осмотрели, доктор, если можно. А у восемьдесят первого – это тот, который Джона Адамсона на бриге «Коринфянин» убил – ночью какой-то приступ был. Он до утра орал, как сумасшедший.

– Ну хорошо, хорошо, осмотрю его попозже. – Небрежно отбросив газету, я потянулся за кофейником. – Надеюсь, это все?

Надзиратель просунул голову чуть дальше.

– Прошу прощения, доктор, – перешел на доверительный тон офицер, – но мне показалось, что у восемьдесят второго что-то вроде простуды намечается, так что у вас есть хороший повод заглянуть к нему и переброситься парой словечек.

Моя рука с чашкой кофе замерла в воздухе на полдороге ко рту. Я изумленно воззрился на серьезное лицо надзирателя.

– Повод? – произнес я. – У меня есть хороший повод? Что вы несете, Мак-Ферсон? Я, когда не смотрю за заключенными, весь день, как проклятый, бегаю по больным, вечером возвращаюсь уставший, как собака, а вы подыскиваете мне лишний повод работать еще больше?

– Вам это понравится, доктор, – уже показалось из-за стены плечо надзирателя Мак-Ферсона. – Этого человека стоит послушать, если, конечно, вам удастся его разговорить. Вообще-то он парень не болтливый. Или вы не знаете, кто такой восемьдесят второй?

– Нет, не знаю. И знать не хочу! – отрезал я, полагая, что мне в качестве знаменитости подсовывают какого-нибудь местного бандита.

– Это Мэлони, – многозначительно произнес надсмотрщик. – Тот самый, который сдал своих сообщников после убийств в Блюменсдайке.

– Не может быть! – воскликнул я, в изумлении опуская чашку. Я слышал об этой серии ужасных убийств и читал о них в одном из лондонских журналов задолго до того, как попал в Австралию. Мне тут же вспомнилось, что эти зверские преступления своей жестокостью затмили даже злодеяния Берка и Хейя[30] и что самый безжалостный член банды спасся от виселицы только тем, что согласился свидетельствовать против своих сообщников на суде. – Вы уверены, что это он? – спросил я.

– О, можете не сомневаться. Просто раскачайте его немного, и он уж вас удивит, будьте уверены. С таким человеком, как этот Мэлони, стоит познакомиться поближе. До определенной степени, конечно, – лицо надсмотрщика расплылось в довольной улыбке, он коротко кивнул и скрылся за дверью, оставив меня заканчивать завтрак и размышлять над услышанным.

Должность медика при австралийской тюрьме завидной не назовешь. Возможно, где-нибудь в Мельбурне или Сиднее такая работа еще может показаться сносной, но такому небольшому городу, как Перт, завлечь почти нечем, да и те немногие прелести уже давно исчерпались и обрыдли. Климат здесь был отвратительный, общество – и того хуже. Жизнь местных обитателей была неразрывно связана с животноводством; так что все разговоры здесь сводились к обсуждению цен, болезней и разведения овец и коров. Я, как человек пришлый, ни тех, ни других не держал, и новые средства избавления от паразитов, лечение парши и другие подобные темы меня совершенно не интересовали, поэтому я оказался в некоторой интеллектуальной изоляции и был страшно рад чему угодно, что могло хоть как-то развеять однообразие моего существования. Убийца Мэлони по крайней мере был личностью неординарной, выделялся на общем фоне и мог стать для меня глотком свежего воздуха в рутине повседневности. Я решил, что воспользуюсь советом надсмотрщика и познакомлюсь с ним. Итак, во время обычного утреннего обхода я остановился у двери с соответствующим номером, повернул в замке ключ и вошел в камеру.

Заключенный лежал на нарах в расслабленной позе, но при моем появлении тут же поднялся, спустил на пол длинные ноги и устремил на меня дерзкий, но настороженный взгляд, не предвещавший легкой беседы. С бледным скуластым лицом, рыжеватыми волосами и серо-голубыми кошачьими глазами, мускулистый и высокий, он, тем не менее, производил впечатление человека, обладающего каким-то физическим недостатком из-за слишком низко опущенных плеч. Какой-нибудь прохожий, встретив Мэлони на улице, принял бы его за обычного респектабельного мужчину довольно привлекательной наружности. Даже в уродливой арестантской робе этой гнилой тюрьмы он держался с определенным достоинством, что отличало его от остального сброда соседних камер.

– На здоровье я не жаловался, – вместо приветствия грубо произнес он. Этот хрипловатый резкий голос живо напомнил мне, что передо мной сидит гроза Лена-вэлли и Блюменсдайка, самый безжалостный головорез из тех, которые когда-либо грабили фермы или перерезали глотки их обитателям.

– Я знаю, – ответил я. – Но надзиратель Мак-Ферсон сказал, что у вас простуда, вот я и решил к вам зайти.

– А не пошли бы вы к черту вместе со своим Мак-Ферсоном! – закричал вдруг заключенный в неожиданном приступе ярости. – Ах да, – добавил он уже чуть спокойнее, – теперь давайте, бегите строчить доклад коменданту. Ну? Добавьте мне еще полгода или сколько там полагается… Вперед!

– Я не собираюсь писать на вас доклад, – миролюбиво возразил я.

– Восемь квадратных футов… – Он, похоже, пропустил мимо ушей мои слова и снова начал впадать в ярость: – Восемь квадратных футов, и даже тут я не могу жить спокойно! Обязательно найдется какая-нибудь гнида, которой, видишь ли, хочется поговорить, поглазеть… Да чтоб вас всех разорвало! – Он поднял над головой руки и затряс сжатыми кулаками, сопровождая свой жест потоком отборных ругательств.

– Странное у вас представление о гостеприимстве, – изо всех сил стараясь оставаться спокойным, произнес я первое, что мне пришло в голову.

К моему удивлению, он тут же замолчал и уставился на меня широко раскрытыми глазами. В том, что он так яростно отстаивал, а именно в его праве относиться к этой камере как к собственному жилью, я вроде бы не усомнился и это, похоже, стало для него совершенной неожиданностью.

– Прошу меня извинить, – смущенно произнес он. – Я немного погорячился. Присаживайтесь, – указал он на грубую скамью, которая служила ему продолжением ложа.

В сильном недоумении от столь внезапной перемены я сел. Не уверен, что Мэлони в подобном спокойном состоянии располагал к себе больше. Кровожадный убийца на какое-то время исчез, но теперь неожиданно мягкий голос и подобострастная манера указывали на доносчика, который ради того, чтобы спасти свою шкуру, с легким сердцем отправил на виселицу тех, с кем совершал свои страшные преступления.

– В груди боли есть? – спросил я, напуская на себя деловой вид.

– Да бросьте вы, доктор… Бросьте! – улыбнулся он, обнажая два ряда белых зубов, и уселся на край лежака. – Вас же сюда привела вовсе не забота о моем драгоценном здоровье. Можете не прикидываться. Вы пришли посмотреть на Вулфа Тона Мэлони, фальшивомонетчика, убийцу, грабителя и стукача. Вы ведь так меня себе представляете, да? Ну вот он я, во всей красе. Как видите, не такой уж и страшный.

Он помолчал, как будто ожидая от меня какого-то ответа, но, поскольку я молчал, повторил еще пару раз:

– Не такой уж я страшный… А что мне оставалось делать? – вдруг возмутился он, его сатанинское нутро снова дало о себе знать. – Все равно нас всех должны были вздернуть. Всех до одного. От того, что я их сдал и этим спас себя, они лучше не стали. В этом мире каждый сам за себя, а уж дьявол выберет, кому повезет больше. У вас табаку жевательного не найдется, доктор?

Он набросился на кусок «барретта», который я ему протянул, как голодный дикий зверь. Табак, похоже, несколько успокоил его нервы, поскольку он уселся поудобнее и снова заговорил извиняющимся голосом.

– Представьте себя на моем месте, доктор, – сказал он. – Любой бы тут немного тронулся. Меня на этот раз на шесть месяцев упекли за драку, и знаете что? Когда этот срок выйдет, я буду очень жалеть. Здесь мне спокойно, живу себе тихо-мирно, но как представлю, что меня ждет на воле… С одной стороны власти, с другой – Расписной Том из Хоуксбери. Какое там спокойствие!

– А кто это? – поинтересовался я.

– Брат Джона Гримторпа, одного из тех, кого после моих показаний приговорили. О, это был отъявленный мерзавец, дьявольское отродье, и братец его не лучше! Этот, с татуировками, – бандюга, каких поискать. Он после суда поклялся мне отомстить. Прошло уже семь лет, а он все еще преследует меня. Я это точно знаю, хоть сейчас его не видно и не слышно. В семьдесят пятом он меня выследил в Балларате, вот, видите, у меня на тыльной стороне ладони шрам – это от его пули. В семьдесят шестом в Порт-Филлипе[31] мы с ним снова встретились, но мне тогда повезло больше, я его подстрелил, правда, он выжил. В семьдесят девятом он порезал меня в баре в Аделаиде{105}, так что после этого мы были, можно сказать, квиты. Но сейчас он опять где-то здесь ошивается, выискивает способ отправить меня на тот свет. И он это сделает, если только… Если только не случится чудо и кто-нибудь не сделает этого с ним самим раньше, – и Мэлони криво улыбнулся.

– Но, если честно, я на него не в обиде, – продолжил он. – Для него-то ведь это дело кровное, просто так его не бросишь. Власти наши – вот что выводит меня из себя. Когда я думаю о том, что я сделал для этой страны и что получил взамен, у меня все внутренности начинают переворачиваться… Я просто сатанею. У нас уже никто не помнит, что такое благодарность или обычные правила приличия, доктор!

На несколько минут он призадумался, должно быть, над жизненными тяготами, которые выпали на его долю, после чего приступил к их подробному изложению.

– Представьте. Девять отъявленных мерзавцев, – сказал он. – Три года они промышляют убийствами и грабежом. Не проходит и недели, чтобы они не отняли чью-то жизнь. И вот их ловят, полиция пытается доказать их вину, но ничего не получается. Почему? Да потому, что эти девятеро знали свое дело и всем свидетелям, кто хоть что-то мог рассказать, перерезали горло. Что же происходит потом? Возникает некий гражданин по имени Вулф Тон Мэлони и говорит: «Я нужен стране, и я готов послужить ей». После чего дает показания против остальных. Судьям этого вполне достаточно, чтобы отправить негодяев на виселицу. И что же тут плохого, спрошу я вас. Разве я сделал что-то предосудительное? И что же я получаю в благодарность от этой страны: меня преследуют, сэр, за мной шпионят, не сводят с меня глаз ни днем, ни ночью. Человек, который столько трудился для ее блага, подвергается самому настоящему гонению. Кто может такое вынести? Конечно, я не жду, что мне дадут орден или сделают министром колоний, но я-то, черт побери, рассчитывал, что меня после суда оставят в покое!

– Но вы же не думаете, – возразил я, – что помощь, которую вы оказали, даст вам пожизненную амнистию.

– Я говорю не о нынешнем заключении, сэр. – Голос Мэлони преисполнился достоинства. – То, во что превратилась моя жизнь после того проклятого суда, вот что выматывает мне душу. Я вам сейчас все расскажу. Выслушайте меня до конца и скажите, справедливо со мной обошлись власти или нет.

Далее я изложу рассказ заключенного его собственными словами настолько точно, насколько я их запомнил, сохранив его довольно извращенное понимание добра и зла. Я могу поручиться за точность изложенных им фактов, но сделанные на их основании выводы пусть останутся на его совести. Через несколько месяцев после нашего разговора я встретился с инспектором Г. У. Хэнном, бывшим комендантом данидинской[32] тюрьмы, он показал мне свой журнал, записи в котором полностью подтверждают каждый факт из рассказа Мэлони, который поведал он мне в то утро глухим невыразительным голосом, с низко склоненной головой и зажатыми между коленями руками. Лишь блеск змеиных глаз указывал на волнение, охватившее его при воспоминании о тех событиях.

* * *

Вы наверняка читали о Блюменсдайке (не без гордости начал он). О, это название было у всех на устах, когда мы там хозяйничали. Потом-то нашлась одна умная ищейка по фамилии Бракстон, который со своим напарником, проклятым янки, выследил нас и сцапал всю нашу честнýю компанию. Ну, вы, разумеется, знаете, что это было в Новой Зеландии, так вот, нас отправили в Данидин, там же вынесли приговор, и всех моих дружков повесили. Когда мы сидели на скамье подсудимых, они все как один подняли руки и наградили меня такими проклятиями, что, если бы вы их услышали, кровь бы застыла у вас в жилах… Довольно подло с их стороны, потому что мы ведь как-никак были друзьями. Но ладно уж, все равно они были отъявленными мерзавцами, и каждый думал только о себе. Хорошо, что их всех повесили.

После этого меня отправили обратно в данидинскую тюрьму и посадили в нашу старую камеру. Вся разница заключалась в том, что теперь мне не нужно было работать и кормить меня стали получше. Я это терпел недели две, пока однажды с обходом к нам не пожаловал комендант. Ну, я, само собой, и выложил ему свои претензии.

– Что происходит? – спросил его я. – Мне обещали, что меня отпустят, а вы держите меня здесь. Вы же нарушаете закон.

Он как-то непонятно улыбнулся.

– Тебе так хочется отсюда выйти?

– Да! Причем так сильно, что, если сейчас же вы не откроете дверь, я вас сам засужу за незаконное лишение свободы.

Моя решительность его, похоже, немного удивила.

– Что-то тебе уж сильно не терпится попасть на тот свет, – сказал он.

– Что это вы имеете в виду? – удивился я.

– Пойдем со мной, сейчас ты увидишь, что я имею в виду, – сказал он и повел меня в дальний конец коридора к окну, из которого было видно ворота тюрьмы. – Смотри! – произнес он.

Я выглянул. На улице перед воротами стояло с десяток сурового вида парней. Одни курили, другие играли в карты прямо на тротуаре. Увидев меня, они словно с цепи сорвались и с дикими криками, размахивая кулаками, ринулись к воротам.

– Они ждут тебя. Наблюдают за всеми выходами из тюрьмы, – сказал комендант. – Все они – представители «комитета бдительности»[33]. Впрочем, если ты так решительно намерен уйти, задерживать тебя я, конечно же, не имею права.

– И вы называете эту страну цивилизованной? – закричал тогда я. – Вы что, допустите, чтобы человека убили посреди бела дня прямо на улице?

После этих слов и комендант, и надзиратели, и вообще все, кто меня слышал, заулыбались, словно я сказал что-то чрезвычайно остроумное.

– Закон на твоей стороне, – говорит комендант, – так что мы более тебя не задерживаем. Надзиратель, выведите его за ворота.

И этот паршивый ублюдок таки вывел бы меня, если бы я не начал упираться и умолять его. Я даже пообещал заплатить за питание и проживание в их поганой тюрьме, чего раньше, я уверен, не делал ни один заключенный. На этих условиях мне разрешили остаться, и я проторчал там три месяца, пока вся городская шваль дежурила у ворот. Хорошенькое обращение с человеком, который всего-то исполнил свой гражданский долг!

Наконец, в один прекрасный день ко мне снова заглянул комендант.

– Ну что, Мэлони, – сказал он, – долго еще мы будем иметь удовольствие принимать тебя здесь?

Мне тогда захотелось засадить этому гаду перо под ребро, и я бы это обязательно сделал, если бы мы были с ним одни где-нибудь в буше[34], но мне приходилось улыбаться, умасливать его, лишь бы он не выдворил меня за ворота.

– Ты, конечно, шаромыжник тот еще, – представляете, он так и сказал! Мне, человеку, которому он был стольким обязан! – Но я не хочу, чтобы кто-нибудь у меня тут самосуд учинил. Поэтому я нашел способ спровадить тебя из Данидина.

– Вовек вас не забуду, комендант, – сказал на это я. – Честное слово, вовек!

– Не нужны мне твои благодарности или признательность, – ответил он. – Я это сделаю не ради тебя. Просто хочу сохранить спокойствие в городе. Завтра утром с западного причала отходит пароход в Мельбурн, посадим тебя на него. Будь готов к пяти утра.

Собрал я свои вещи, которых у меня было не так уж много, и на самом рассвете меня потихоньку вытолкали через заднюю дверь. Ну, я помчался к пристани, купил билет на имя Айзека Смита и благополучно поднялся на борт мельбурнского парохода. Помню, когда отдали швартовы, я стоял на палубе и услышал, как гребной винт стал опускаться в воду. Я повернулся, облокотился о борт, окинул последним взглядом огни Данидина и подумал: какое счастье, что я никогда больше их не увижу! Мне казалось, что весь мир теперь открыт передо мной и что все мои невзгоды наконец-то остались позади. Потом я спустился вниз, выпил кофе и опять поднялся на палубу. С того самого дня, когда я проснулся и увидел над собой этого проклятого ирландца с шестизарядной пушкой в руке, у меня еще не было такого прекрасного настроения.

К тому времени уже совсем рассвело, мы плыли на всех парах вдоль берега, Данидина уж давно видно не было. Пару часов я прогуливался по палубе, а когда солнце уже высоко поднялось, стали выползать и остальные пассажиры. Один, такой невысокий, нагловатый тип, долго смотрел на меня, потом подошел и говорит:

– Что, небось старатель?

– Да, – отвечаю.

– Ну и как, заработал чего-нибудь? – спрашивает.

– Да так, – говорю. – Есть немного.

– Я и сам старателем был, – не отставал он. – Три месяца корячился на полях у Нельсона[35]. Все, что заработал, пустил на покупку участка, но он оказался «засоленным», так что золотишко там иссякло на следующий день. Но я не стал сидеть сложа руки, опять пошел работать, разбогател. Правда, когда обоз с золотом шел в город, на него напали грабители, чтоб им пропасть! Ты представляешь, цента медного не оставили, забрали все!

– Да, не повезло, – говорю я.

– Я остался ни с чем! Я разорен, и как теперь жить, не знаю. Но ничего, меня утешает то, что я своими глазами видел, как этих бандюг вздернули на виселице за их «подвиги». Один только остался… Тот, который всех своих дружков и заложил. Эх, как бы мне хотелось с ним встретиться! Уж я бы тогда…

– Что? – спокойно так интересуюсь я.

– Сначала узнал бы, где деньги… Спустить-то их они не могли, просто не успели бы, так что наверняка они спрятаны где-то в горах. А потом… свернул бы шею этому подонку, чтобы он в аду повстречался с теми, кого предал.

Я тогда подумал: а ведь мне кое-что известно об этих денежках, и рассмеялся, но этот тип все смотрел на меня, и взгляд у него был каким-то уж слишком жестким, мстительным. В общем, заводить с ним дружбу мне не хотелось, поэтому я сказал:

– Ну ладно. Пойду-ка я на мостик.

Но он вцепился в меня, как клещ.

– Ты что, – говорит, – мы же оба старатели! Будем вместе держаться до конца поездки. Пошли в буфет. На пару стаканов денег у меня еще хватит.

Как от него отделаться, я не придумал, поэтому пришлось идти с ним. С этого и начались мои неприятности. Разве я сделал что-то плохое кому-нибудь на том корабле? Все, что мне было нужно, – доплыть себе спокойно куда мне надо, никого не трогая, и чтобы меня никто не трогал. Неужели я не имею на это права? Но теперь послушайте, чем все закончилось.

По пути в бар мы проходили мимо дамской комнаты, когда оттуда появилась служанка… дьяволица конопатая… с ребеночком на руках. Идем мы мимо нее, и тут она как завизжит, ну прямо как паровозный свисток, чуть ребенка не выронила. Когда я этот крик услышал, у меня самого чуть сердце не остановилось. Ну, я подумал, что, наверное, на ногу ей наступил, повернулся к ней и начал извиняться, но, когда увидел, как она побледнела, прижалась к двери и стала тыкать в меня пальцем, понял, в чем дело.

– Это он! Он! Я его на суде видела, – заголосила она, а потом мне кричит: – Не приближайся к ребенку!

– Кто, кто это? – сразу стали спрашивать стюард и еще с полдюжины тех, кто был рядом.

– Он это… Мэлони! Убийца Мэлони! Заберите его! Заберите!

Что потом происходило, я точно не помню. Вдруг я увидел прямо перед собой пол и чьи-то ноги, услышал крики, ругань, меня начали колотить, осыпать проклятиями, кто-то закричал про свое золото. В общем, началась свалка. Когда я чуть очнулся, у меня во рту была чья-то рука. Потом-то я понял, что, наверное, это была рука моего нового знакомого, того самого, со злобным взглядом. Он-то руку все-таки смог выдернуть, но только потому, что остальные меня душили. Конечно, легко им было всей гурьбой на одного лежачего… Но я думаю, этот гад будет меня помнить до самой смерти, а то и дольше.

Вытащили они меня на корму и устроили самый настоящий суд. Представляете? Надо мной! Мной! Человеком, который для их же блага корешей своих продал! Ну, стали они решать, что со мной делать. Кто-то говорил одно, кто-то другое, в конце концов капитан решил высадить меня на берег. Пароход остановили, спустили шлюпку, меня швырнули в нее, а вся эта банда стояла у борта и улюлюкала мне вслед. Там был и тот парень, с которым я разговаривал, он перевязывал себе руку, и я тогда почувствовал, что еще легко отделался, все могло закончиться для меня намного хуже.

Но еще до того, как мы доплыли до берега, я изменил свое мнение. Я ведь надеялся, что меня высадят и дальше я смогу пойти, куда мне нужно, но корабль-то от города еще не успел далеко уплыть. На берегу стали собираться люди, из тех, которые без дела болтаются по пляжам, и им подобные. Очень уж им любопытно было узнать, почему это с парохода к берегу лодку направили. Когда мы подплыли к берегу, рулевой поприветствовал их, потом доложил, кто я такой, и меня швырнули в воду. А там до дна футов десять, да и не ожидал я такого… К тому же там акул здоровенных что попугаев в кустах, поэтому я изо всех сил стал грести к берегу, а эти сволочи еще начали смеяться.

Скоро я понял, что дела мои совсем плохи. Когда я кое-как, весь в водорослях, вылез на берег, меня схватил здоровый как бык парень в вельветовой куртке, а еще несколько человек нас окружили. С виду это были обычные людишки, так что я их не особенно испугался, но там был один в шляпе из листьев капустного дерева, рожа которого мне очень не понравилась. К тому же этот здоровяк, похоже, был его дружком.

Меня вытащили на середину пляжа, бросили на песок и обступили со всех сторон.

– Привет, приятель, – говорит этот в шляпе. – Мы давно хотели с тобой встретиться.

– Я очень рад, – отвечаю.

– Заткни пасть, – это он мне. – Ну что, ребята, давайте решать, что делать… Повесим или утопим? А может, просто пристрелить его? Что скажете?

Причем говорил он спокойно так, деловито.

– Ничего вы со мной не сделаете! – сказал я. – Я нахожусь под защитой государства. Так что отвечать будете как за убийство.

– Вот именно, убийство, – радостно кивнул тот, в вельветовой куртке, и аж расплылся от удовольствия.

– Вы собираетесь казнить меня за мои прошлые преступления?

– Преступления, преступления, – пробубнил этот громила. – Мы тебя повесим за то, что ты донес на своих товарищей, и хватит нам зубы заговаривать!

Накинули они мне на шею веревку и потащили к бушу. Там росло несколько больших казуарин[36] и эвкалиптов. Выбрали они дерево для своего поганого дела, перекинули веревку через ветку, связали мне руки и велели молиться. Я уж думал, песенка моя спета, но провидению было угодно меня спасти. Сейчас-то мне об этом легко говорить, сэр, но представьте, что я чувствовал тогда, когда передо мной был только длинный берег с белой полосой прибоя, пароход вдали и толпа жаждущих крови негодяев.

Никогда не думал я, что чем-то буду обязан полиции, но в тот раз она спасла мне жизнь. Оказывается, как раз в ту минуту мимо скакал их отряд из Хоукс-поинт-стейшн в Данидин. Услышав шум, они направились к сборищу. Я пару раз в жизни слышал, как играет оркестр, доктор, но музыки более сладостной, чем бряцанье их шпор и сбруи, когда они выскочили из буша, мне слышать не приходилось. Те гады, правда, все равно хотели довести свое дело до конца, но полицейские оказались быстрее. Тот, что в шляпе, даже получил по голове плоской стороной сабли. Меня закинули на спину лошади, и уже до вечера я снова оказался в своей старой камере в городской тюрьме.

Не скажу, что комендант был рад моему возвращению. Он все равно жаждал отделаться от меня, да и мне не хотелось лишний раз любоваться на него, поэтому подождал он недельку, пока шум уляжется, и тайком переправил меня на трехмачтовую шхуну, которая должна была доставить в Сидней партию жира и кож.

Когда мы отплыли далеко в море, я уж начал подумывать, что на этот раз все будет хорошо. По крайней мере, я был уверен, что в тюрьму больше не вернусь. Правда, экипаж шхуны примерно представлял, кто я такой, поэтому, случись какая непогода, меня бы мигом швырнули за борт, потому что матросы там были людьми грубыми и необразованными, и им казалось, что я принесу неудачу их судну. Но, к счастью, погода стояла хорошая, и меня в целости и сохранности высадили в Сиднее.

Но вы только послушайте, что произошло потом. Я, честно говоря, решил, что всем уже надоело за мной гоняться, сколько можно-то?! Но, как оказалось (вы только представьте!), тот паршивый пароход отплыл из Данидина в тот же день, что и мы, и прибыл в Сидней раньше нас, чтобы всем растрезвонить о моем приезде. И там прямо в порту собрался самый настоящий митинг. Можете вы себе такое вообразить? Митинг, чтобы решить, как поступить со мной. И вот я, сойдя на берег, угодил прямехонько в эту толпу. Меня тут же взяли под белы рученьки, и мне пришлось выслушивать все их речи и постановления. Если бы я был каким-нибудь принцем, и то шуму было бы меньше. В итоге они сошлись на том, что нельзя позволять Новой Зеландии сбагривать своих преступников соседям и меня нужно отправить обратно первым же судном. Они так и сделали, запихнули меня на какую-то посудину, как будто я не живой человек, а чемодан какой, и после очередного путешествия в восемьсот миль я в третий раз оказался в том самом месте, откуда начал свой путь.

Тогда я стал подумывать о том, что мне до конца дней своих предстоит болтаться между разными портами. Похоже, все вокруг настроены против меня, нигде мне не было покоя. Все это мне уже настолько осточертело, что я готов был вернуться в буш и зажить прежней жизнью, если бы мне представилась такая возможность. Но меня почти сразу опять посадили под замок. Правда, я успел-таки наведаться к нашему тайнику, о котором я упоминал, и спрятал золотишко себе в пояс. В тюрьме я проторчал еще месяц, после чего меня посадили на судно, идущее в Англию.

На этот раз никто в команде не догадывался, кто я такой. Потом, правда, выяснилось, что капитану все было прекрасно известно, но он до конца плавания этого не показывал. Хотя я все равно сразу смекнул, что капитан этот – сволочь, каких поискать. Плавание выдалось удачным, пару раз в районе мыса Доброй Надежды{106} налетал шторм, но все обошлось, и вот, когда впереди показалась голубая дымка над английским берегом и нас встретил юркий лоцманский катерок из Фалмута[37], я наконец почувствовал себя свободным человеком. Мы прошли через Английский канал[38], и еще до Грейвсенда[39] я договорился с лоцманом, что он возьмет меня с собой, когда поплывет к берегу. Тогда-то капитан и показал свое истинное лицо: я не ошибся, когда посчитал его коварным типом себе на уме. Я сложил свои вещички и, пока они с лоцманом о чем-то разговаривали, пошел пообедать, но, когда вернулся на палубу, оказалось, что мы уже порядочно углубились в устье Темзы, а катер, на котором я должен был добраться до берега, уплыл. Шкипер сказал, что лоцман просто забыл обо мне, но я ему не поверил. Мне стало жутко, когда я подумал, что мои напасти еще не закончились.

И вскоре мои подозрения подтвердились. От берега к нам подлетел катер, и на палубу взобрался долговязый тип с длинной черной бородой. Я услышал, как он стал спрашивать помощника капитана, не нужен ли им речной лоцман, но мне показалось, что парень этот в наручниках разбирается намного лучше, чем в рулевом управлении, поэтому решил на всякий случай держаться от него подальше. Но он вышел на палубу и даже о чем-то со мной заговорил, при этом пристально меня разглядывая. Мне слишком любопытные люди вообще не нравятся, а уж те, у кого борода явно приклеенная, и подавно (особенно в том положении, в котором я тогда был), поэтому я решил, что пора мне делать ноги.

И вскоре мне представился такой случай, и я, само собой, его не упустил. Прямо у нас перед носом прошел большой углевоз, и пароход пришлось остановить. А в это время позади как раз проплывала баржа. Ну, я по веревке и спустился на нее потихоньку, когда меня никто не видел. Багаж свой, естественно, пришлось бросить на пароходе, но на мне-то был пояс с золотом, да и возможность отделаться от полиции стоила пары чемоданов. К тому времени я уже был полностью уверен, что и капитан, и тот лоцман оказались предателями и сообщили обо мне полиции. Мне и сейчас иногда очень хочется встретиться с этими гадами где-нибудь в темном переулке.

Я весь день слонялся по барже, пока она плыла по реке. На ней, кроме меня, находился только шкипер, но он занимался своим делом. Эта грязная посудина была такой большой, что времени смотреть по сторонам у него не было. Ближе к вечеру, когда начало смеркаться, я прыгнул в воду, поплыл к берегу и оказался посреди какого-то болота в нескольких милях восточнее Лондона. Промокший до нитки и голодный, как собака, я кое-как пешком добрался до города, там прикупил себе новую одежонку в какой-то дешевой лавке, поужинал и снял себе самую тихую комнату, какую только смог найти.

Проснулся я очень рано (эта привычка у меня еще со времен буша осталась), и как раз кстати, так как первым, кого я увидел в щелку между оконными ставнями, был полицейский, рассматривавший окна. У него не было эполетов или сабли, как у наших полицейских, но морда такая же наглая. Не знаю, то ли они с самого начала за мной следили, то ли женщине, которая сдавала мне комнату, я чем-то не понравился, мне этого уже никогда не узнать. Полицейский записал в свою книжечку номер дома, и я уж начал думать, что мне делать, если он сейчас захочет зайти, но, очевидно, ему было приказано просто наблюдать за мной, так как, еще раз окинув взглядом окна, он пошел себе дальше по улице.

Тут я решил, что нельзя терять ни минуты, оделся, тихонько открыл окно и, убедившись, что рядом никого нет, выпрыгнул на улицу и пустился бежать со всех ног. Мили через две-три дыхание у меня стало сдавать. Я увидел огромное здание и толпы людей, которые входили и выходили из него. Я тоже вошел и понял, что это вокзал. Там как раз отходил поезд на Дувр, где можно было пересесть на паром до Франции{107}, так что я купил на него билет и шмыгнул в купе третьего класса.

Там уже сидели два совершенно безобидных с виду молодых парня, явно небогатых, которые болтали о том о сем. Я сидел себе тихо в углу и помалкивал. Потом разговор у них зашел о том, как живется в Англии и других странах. Поверьте, доктор, все было именно так, как я рассказываю. Один из них принялся нахваливать английское правосудие. «У нас все делается честно и открыто, – говорит. – Никакой тебе тайной полиции, шпионов, как в других странах». Ну и дальше в том же духе. Представьте, каково мне было слушать этого сосунка, если за мной по пятам шли ищейки!

Как бы то ни было, я добрался до Парижа. Там продал часть своего золота и какое-то время думал, что отделался от слежки. Я решил, что наконец смогу немного отдохнуть, и видит Бог, отдых мне был очень нужен, потому что к тому времени я был больше похож на привидение, чем на человека. Вам, наверное, никогда не приходилось скрываться от полиции? Нет-нет, не обижайтесь, я вовсе не хочу вас обидеть. Просто, если бы вы через это хоть раз прошли, вы бы знали, как это изматывает.

Однажды вечером я пошел в оперу и снял целую ложу, деньги-то у меня были. Захотелось мне пожить на широкую ногу! В антракте я вышел из зрительного зала и там обратил внимание на одного человека, который вроде бы бесцельно прогуливался в фойе. Рассмотрев его на свету, я узнал того самого речного лоцмана, который поднялся к нам на борт на Темзе. На этот раз он был без бороды, но я узнал его сразу, ведь память на лица у меня – дай Бог.

Правду скажу, доктор, сначала я пришел в отчаяние. Если бы мы были одни, я там же и порешил бы его, но он, видать, слишком хорошо меня знал, чтобы предоставить мне такую возможность. Больше этого выносить я не мог, поэтому просто-напросто подошел к нему, оттащил за угол, где нас никто не видел, и спросил напрямую:

– Сколько вы еще будете меня преследовать?

Поначалу он, кажется, немного смутился, но потом понял, что отпираться бессмысленно, и юлить не стал.

– Пока ты не вернешься в Австралию, – ответил он.

– Вы что, не знаете, – спросил я, – что своей помощью полиции я заслужил помилование?

На его поганой морде расплылась улыбочка.

– Мы о тебе, Мэлони, все знаем, – сказал он. – Хочешь спокойно жить, возвращайся туда, откуда прибыл. Если останешься здесь, глаз мы с тебя не спустим. Оступишься хоть раз – пожизненная каторга тебе обеспечена, и это как минимум. Свободная торговля – дело, конечно, хорошее, но на нашем рынке своего отребья хватает, так что такой импорт нам ни к чему.

И показалось мне тогда, что в словах его что-то есть, хоть он и высказал все это довольно грубо. За несколько дней до того меня такая тоска по дому взяла! В Париже ведь люди живут совсем не так, как привык я. На улицах прохожие на меня оглядывались; если я заходил в бар, остальные посетители тут же замолкали и отсаживались подальше, будто я дикий зверь. За глоток старого доброго эвкалиптового пива я бы отдал ведро любого их вина, от которого с души воротит. Какой прок от денег, если ты не можешь ни одеться, как хочешь, ни напиться всласть?! Там никто не понимает, что человеку, когда совсем невмоготу, иногда нужно расслабиться немного, отвести душу, так сказать. Из-за какого-нибудь разбитого окна шуму там поднимается больше, чем у нас в Нельсоне из-за убийства. Не по мне все это было. Надоела мне такая жизнь до чертиков.

– Так вы хотите, чтобы я вернулся? – спросил я у него.

– Мне приказано, пока ты здесь, не отходить от тебя ни на шаг, – ответил он.

– Что ж, – сказал я. – Почему бы и нет? Только при одном условии: обо мне никому ничего не рассказывать, чтобы я мог начать новую жизнь, когда вернусь.

Он согласился, и прямо на следующий день мы отправились в Саутгемптон[40], где он посадил меня на пароход. Я решил плыть в Аделаиду, подумав, что там, должно быть, обо мне никто и слыхом не слыхивал. Там я и осел. Снял квартирку прямо у полицейского участка и с тех пор жил там себе тихо-мирно. Все было бы ничего, если бы не последняя встреча с этим дьяволом Расписным Томом из Хоуксбери, из-за которой я сейчас здесь и нахожусь.

Не знаю, почему я вам все это рассказываю. Наверное, когда долго живешь в одиночестве, начинает тянуть на разговоры, когда выпадает такая возможность. Послушайте моего совета, доктор, никогда ничего не делайте для своей страны, потому что взамен от нее ничего хорошего вы не дождетесь. Пусть все сами решают свои проблемы. Если у них возникнут какие-нибудь трудности с тем, чтобы вздернуть пару-тройку негодяев, не вмешивайтесь, пусть они сами с этим разбираются. Может, когда я умру, они вспомнят, как обошлись со мной, и пожалеют, что так обидели человека, который столько для них сделал. Когда вы ко мне вошли, я немного грубовато повел себя, но вы не обижайтесь, просто такой я человек. Вы теперь, наверное, понимаете, что о прошлом мне вспоминать не так уж легко… Вы что, уже уходите? Ну что ж, надо, значит, надо. Надеюсь, вы как-нибудь еще ко мне заглянете, когда очередной обход будете делать. Постойте-ка, вы ж свою плитку табака забыли где-то здесь… А, она у вас в кармане… Ну, тогда ладно. Спасибо, доктор, хороший вы человек. Я такого приятного собеседника еще не встречал.

Через пару месяцев после того разговора со мной срок Вулфа Тона Мэлони истек, и его освободили. Долгое время я о нем ничего не слышал и почти позабыл о нашей встрече, пока неожиданный и трагический инцидент не напомнил мне о нем. Как-то раз мне понадобилось навестить одного пациента, который жил далеко от города. Обратно мне пришлось возвращаться поздно вечером. С трудом различая дорогу, я ехал на уставшей лошади между валунов и камней и неожиданно оказался у небольшого придорожного трактира. Я направил лошадь к двери, намереваясь спросить о дальнейшей дороге, но по шуму, доносящемуся изнутри, понял, что там происходит какая-то заваруха.

Слышались яростные крики двух спорщиков и целый хор голосов, призывавших к порядку и явно пытавшихся успокоить буянов. Я остановился и стал прислушиваться, но тут на какую-то секунду все стихло, после чего почти одновременно громыхнули два пистолетных выстрела. В тот же миг дверь трактира распахнулась, и на лунный свет вывалились две темные фигуры. Какое-то время они простояли, вцепившись друг в друга, потом, продолжая бороться, повалились на землю и стали кататься в пыли между камней. Я спрыгнул с лошади и вместе с десятком парней, высыпавших из трактира, стал разнимать их. Растащить их удалось с большим трудом.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что один из них уже умирал. Это был дородный коренастый парень с упрямым взглядом. Из глубокой раны на горле у него хлестала кровь. Явно была перебита одна из важных артерий. Ничем помочь ему я уже не мог, поэтому обратил свое внимание на его врага, который лежал поодаль. У того оказалось прострелено легкое, но, когда я подошел, он все-таки приподнялся на руке и стал внимательно всматриваться в мое лицо. К своему удивлению, в этом худощавом мужчине с соломенными волосами я узнал своего случайного знакомого, Мэлони.

– А, доктор, это вы, – произнес он. – Как он? Выживет?

В его голосе мне послышалось такое искреннее беспокойство, что я решил, будто в последние минуты жизни его сердце вдруг смягчилось и ему стало страшно покидать этот мир, отяготив свою совесть еще одним убийством. Но, не желая скрывать правду, я скорбно покачал головой и сказал, что рана оказалась смертельной.

Мэлони из последних сил издал торжествующий крик, отчего изо рта у него хлынула кровь.

– Эй, парни, – задыхаясь, обратился он к окружившей его группке людей, – у меня во внутреннем кармане деньги. Плевать на расходы, угощаю всех… Не такой уж я плохой… Я бы и сам с вами выпил, да уж, видно, не смогу… Налейте за меня доку, хороший он человек…

С этими словами голова его с глухим звуком запрокинулась, глаза последний раз блеснули, и душа Вулфа Тона Мэлони, фальшивомонетчика, бывшего заключенного, грабителя, убийцы и стукача, отлетела в Великое Неизведанное.

Не могу закончить, не приведя заметку об этом происшествии, которая появилась на страницах «Уэст-острелиэн сентинел». Те, кому это интересно, могут отыскать ее в номере за 4 октября 1881.

«РОКОВАЯ ССОРА

При весьма трагических обстоятельствах погиб В. Т. Мэлони, известный житель Нью-Монтроуса, владелец игорного салона «Желтолицый мальчик». Мистер Мэлони прожил бурную жизнь. Некоторые наши читатели, возможно, вспомнят дело о серии убийств в Лена-вэлли, в которых он играл ключевую роль. За семь месяцев, в течение которых он владел в тех местах баром, предположительно от двадцати до тридцати путешественников стали его жертвами. Несчастных сначала одурманивали наркотиком, а потом грабили или убивали. Однако преступнику каким-то образом удалось ускользнуть от полиции и скрыться на территории буша неподалеку от Блюменсдайка, где он примкнул к банде беглых каторжников, героический арест и последующая казнь которых уже давно стали историей. Мэлони удалось избежать виселицы только тем, что он согласился выступить на суде со свидетельскими показаниями против своих сообщников. Впоследствии он уехал в Европу, но пробыл там недолго и скоро вернулся в Западную Австралию, где долгое время жил как добропорядочный гражданин и принимал активное участие в делах местной общины. В пятницу вечером он повстречал Томаса Гримторпа, больше известного как Расписной Том из Хоуксбери, с которым у него были давние счеты.

Прогремели выстрелы, и оба заклятых врага получили смертельные раны. Мистера Мэлони запомнят не только как самого кровавого убийцу в истории, но и как человека, чьи свидетельские показания своей четкостью, обстоятельностью и подробностями удивили даже видавших виды юристов. Ни один европейский преступник не может похвастать подобным «достижением». Sic transit gloria mundi!{108}»

Комментарии

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ШЕРЛОКА ХОЛМСА (THE ADVENTURES OF SHERLOCK HOLMES)

«Приключения Шерлока Холмса» – первый из пяти сборников рассказов о лондонском детективе и его друге докторе Ватсоне. Тематически ему предшествовали две повести: «Этюд в багровых тонах» (1887) и «Знак четырех» (1890).

Замысел этого сборника рассказов А. Конан Дойл раскрывает в мемуарной книге «Воспоминания и приключения»: «В то время выходило много ежемесячных журналов, особенно выделялся среди них “Стрэнд”. Как и теперь, редактором его был Гринхоу Смит. Размышляя об этих журналах, печатавших рассказы, никак не связанные между собой, я вдруг подумал, что один персонаж, проходящий через всю серию рассказов, если только он завладеет вниманием читателя, привяжет его к этому журналу. Кроме того, мне давно казалось, что от обычного сериала будет не много пользы, он скорее станет для журнала обузой, поскольку рано или поздно человек пропустит один номер и, значит, потеряет ко всему повествованию интерес. Ясно, что идеальным компромиссом тут был бы персонаж, переходящий из рассказа в рассказ, хотя каждая отдельная история должна носить вполне законченный характер, так, чтобы покупатель всегда мог быть уверен, что сполна получит удовольствие от напечатанного в данном номере журнала. Я считаю, мне первому пришла в голову эта идея, а журнал “Стрэнд” первым ее осуществил. Подыскивая себе главного героя, я почувствовал, что Шерлок Холмс, которого я уже вывел в двух маленьких книжках, весьма подходит для такой серии рассказов. Я начал писать их, долгими часами сидя в ожидании пациентов в своем кабинете для консультаций» (Конан Дойл А. Воспоминания и приключения: Пер. с англ. // Конан Дойл А. Мир, полный приключений. – М.: Вагриус, 2003. – С. 100–101).

Американский биограф А. Конан Дойла, тоже писатель, автор детективных романов Дэниел Сташауэр добавляет: «Незадолго до этого, дабы избавиться от “отвратительной необходимости заключать сделки”, Конан Дойл нанял в качестве своего представителя А. П. Уотта, которому, как говорят, мы обязаны термином “литературный агент” и который оказался весьма опытным и ловким посредником. В апреле 1891-го он получил от Конан Дойла первые рассказы холмсовской серии. Тот предложил два из них – возможно, “Скандал в Богемии” и “Союз рыжих”, – Гринхофу Смиту в “Стрэнд”. Спустя годы Смит часто вспоминал о дне, когда у него на столе оказались эти истории. “Какая божественная находка для редактора, вынужденного продираться, как ошалелый, сквозь кипы самых невозможных сочинений! Изобретательный сюжет, прозрачная ясность стиля, совершенное искусство рассказчика! А что за почерк – твердый, свидетельствующий о характере автора, четкий, как печать”. Впоследствии Конан Дойл часто упоминал “многих добрых друзей”, которые постоянно требовали новых приключений Шерлока Холмса. Самым настойчивым был, конечно же, Гринхоф Смит. Почувствовав, что Конан Дойл устал от сыщика, Смит начал “вытягивать” из упирающегося писателя новые рассказы, повышая гонорары, прибегая к уговорам, комплиментам. Конан Дойл же на всю жизнь сохранил благодарность Смиту, часто отказывался от более высокой оплаты в других журналах, предпочитая отдавать рукописи в “Стрэнд”. В карьере Гринхофа Смита было немало удач, но начало сотрудничества с Конан Дойлом он считал самым значительным событием в жизни: “Я сразу же понял, что имею дело с величайшим рассказчиком со времен Эдгара Аллана По. И сейчас помню, как влетел в кабинет мистера Ньюнеса и положил перед ним эти новеллы”. Издатель вполне разделил энтузиазм своего редактора и тотчас заказал еще четыре рассказа о Шерлоке Холмсе с тем, чтобы всего их было шесть и можно было печатать по одному в номере с июля по декабрь. И Конан Дойл написал для “Стрэнда” “Человека с рассеченной губой”, “Установление личности”, “Тайну Боскомской долины” и “Пять апельсиновых зернышек”, получая по тридцать пять фунтов за публикацию» (Сташауэр Д. Рассказчик: Жизнь Артура Конан Дойла: Пер. с англ. // Иностранная литература. – 2008. – № 1. – С. 33).

Другой биограф, английский писатель, автор книг о Бернарде Шоу, Диккенсе, Вальтере Скотте и Оскаре Уайльде, Хескет Пирсон, изучив дневники А. Конан Дойла, рассказывает о том, как быстро он работал над рассказами «Приключений»: «В пятницу 10 апреля, через неделю после того, как в “Стрэнд” был отправлен “Скандал в Богемии”, он записал: “Закончил ‘Установление личности’”. В понедельник 20-го он отправил “Союз рыжих”. 27-го: “Отправил ‘Тайну Боскомской долины’”. После этого он написал “Пять зернышек апельсина”, но отправил лишь в понедельник, 18 мая, потому что 4 мая слег с гриппом. <…> Над каждым “Приключением” он работал с такой же сосредоточенностью, с какой (за пять лет до этого – А. К.) подбирал имя главного героя, сначала продумывал загадку и ее решение, затем набрасывал в общих словах план, а уж затем писал рассказ» (Пирсон Х. Артур Конан Дойл. Его жизнь и творчество (главы из книги): Пер. с англ. // Карр Дж. Д.; Пирсон Х. Артур Конан Дойл. – М.: Книга, 1989. – С. 285–286).

Наконец, третий биограф, американский писатель, мастер детективного жанра Джон Диксон Карр, дополняет общую картину того, как создавался первый сборник холмсовских рассказов: «Принято считать, что он намеревался написать 12 рассказов – ту самую дюжину, которая и составила “Приключения Шерлока Холмса”. Но такого далеко идущего плана у него и в мыслях не было. С начала апреля и по начало августа 1891 года создано шесть рассказов. Эти шесть рассказов – все, что он собирался написать» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла: Пер. с англ. // Карр Дж. Д.; Пирсон Х. Артур Конан Дойл. – М.: Книга, 1989. – С. 69).

Однако у «Стрэнда» были свои планы на Шерлока Холмса: выходившие в журнале рассказы о нем из номера в номер завоевывали все больше читателей, мода на Холмса росла, он становился кумиром широкой публики, причем всех без исключения слоев населения – от лодочников до королевской семьи, от завсегдатаев клубов до горничных и их хозяек. Чтобы удержать читательский интерес к журналу и в следующем году, «Стрэнду» необходимо было загодя позаботиться о продолжении цикла о Шерлоке Холмсе, и Гринхоф Смит обратился к Конан Дойлу с предложением написать еще шесть рассказов.

Поначалу писатель отказал: этот персонаж в литературном отношении его уже не интересовал, все, что он хотел с его помощью сделать в литературе, он уже сделал в первых шести рассказах и теперь был увлечен новым замыслом – историческим романом «Изгнанники». Но Гринхоф Смит не отступился: «“Стрэнд”, – писал Конан Дойл матушке 14 октября 1891 года, – просто умоляет меня продолжить Холмса. Вкладываю в конверт их последнее письмо. <…> с этой же почтой я напишу им, что, если они дадут мне 50 фунтов стерлингов за каждый, независимо от длины, я готов пересмотреть свой ответ. Ну как, кажется, достаточно круто?» (цит. по: Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла… – С. 70).

Гринхоф Смит сразу же соглашается, но с одним условием: новые рассказы должны появиться как можно скорее, и уже в конце того же месяца Конан Дойл пишет матери: «За эту неделю я написал два новых шерлок-холмсовских рассказа – “Голубой карбункул” и “Пестрая лента”. Последний – триллер. Сейчас я на девятом рассказе, так что с остальными будет немного хлопот» (цит. по: Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла… – С. 70). «11 ноября он уже мог сообщить матушке, что завершил “Знатного холостяка”, “Палец инженера” и “Берилловую диадему” – то есть все обещанные рассказы без одного» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла… – С. 71).

Рассказы «Приключений Шерлока Холмса» печатались в каждом выпуске «Стрэнд мэгэзин» с июля 1891 по июнь 1892 года, а по завершении публикации 14 октября 1892 года вышли отдельной книгой тиражом 10 тысяч экземпляров в издательстве Джорджа Ньюнеса, владельца «Стрэнда».

Скандал в Богемии (A Scandal in Bohemia)

«<…> “Скандал в Богемии”, возможно, самый удачный из всех рассказов о Шерлоке Холмсе. Хотя сюжет напоминает “Похищенное письмо” Эдгара По, история привлекает живостью стиля, занимательностью сюжета и легким юмором, свойственным Конан Дойлу. <…> Холмс распутывает дело, проявляя невероятную изощренность ума, однако главное тут не столько перипетии сюжета, сколько замечательное описание мисс Адлер – “известной авантюристки”, которой в конце концов удается перехитрить Холмса. <…> Может показаться странным, что Конан Дойл начал серию рассказов подобным образом, да еще и позволил женщине одержать верх над знаменитым сыщиком. В своих произведениях (хотя и не всегда в реальности) Конан Дойл восхищался сильными, независимыми женскими натурами. Следует отметить, что подобные героини были малотипичны для поздней викторианской прозы. Хотя Холмс и не сделал Ирен Адлер предложения, поражение от рук женщины во многом добавило пикантности рассказу и сделало более человечным его образ, который до тех пор был “самой современной мыслящей и наблюдающей машиной”. В отличие от Дюпена, у Шерлока Холмса появился внутренний мир. Конан Дойл простодушно ввел в рассказ ряд щекотливых подробностей, наводивших на подозрение, что в основе лежат подлинные скандалы. Сочтя, что сюжет – слегка замаскированный намек на реальные события, многие стали искать прототипы таинственной Ирен Адлер и ее незадачливого обожателя. Одной из претенденток стала певица Людмила Хубель, чьи отношения с эрцгерцогом Тосканским Иоанном-Сальватором, племянником императора Франца-Иосифа, давали повод для многочисленных сплетен. Другие склонялись к кандидатуре Лолы Монтес, бывшей любовницы Людвига I Баварского. Третьи сочли, что источник событий нужно искать поближе, и усмотрели параллель в связи принца Уэльского с актрисой Лили Лэнгтри, вызывавшей всеобщее любопытство. Что бы ни вдохновило Конан Дойла, публикация этого рассказа <…> стала настоящей сенсацией …» (Сташауэр Д. Рассказчик… – С. 33–34).

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», июль 1891 года.

Союз рыжих (The Red-headed League)

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», август 1891 года.

Установление личности (A Case of Identity)

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», сентябрь 1891 года.

Тайна Боскомской долины (The Boscombe Valley Mystery)

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», октябрь 1891 года.

Пять апельсиновых зернышек (The Five Orange Pips)

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», ноябрь 1891 года.

Человек со шрамом (The Man with the Twisted Lip)

«Было мнение (бытующее и в наше время), что это лучший из рассказов о Шерлоке Холмсе <…>» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла… – С. 68).

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», декабрь 1891 года.

Приключения голубого карбункула (The Adventure of the Blue Carbuncle)

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», январь 1892 года.

Приключение с пестрой лентой (The Adventure of the Speckled Band)

В интервью, относящемся к 1900 году (т. е. к периоду, когда уже были написаны два из пяти сборников рассказов о Шерлоке Холмсе), Конан Дойл на вопрос, какой из холмсовских рассказов ему больше всего нравится, назвал «Приключение с пестрой лентой».

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», февраль 1892 года.

Приключение с пальцем инженера (The Adventure of the Engineer’s Thumb)

Критика неоднократно обращала внимание, что сюжет рассказа – та его часть, где герой попадает в ловушку гидравлического пресса, угрожающего расплющить пленника – заимствован А. Конан Дойлом у Э. По и является вторичным не только по отношению к его новелле «Колодец и маятник» (1842), но и по отношению к рассказу У. Коллинза «Ужасающее ложе» (из раннего сборника «После наступления темноты» (1856)), который, в свою очередь, тоже подражал Э. По.

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», март 1892 года.

Приключение знатного холостяка (Noble Bachelor)

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», апрель 1892 года.

Приключение берилловой диадемы (The Adventure of the Beryl Coronet)

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», май 1892 года.

«Медные буки» (The Adventure of the Copper Beeches)

«<…> у него (Конан Дойла – А. К.) не было более преданного поклонника, чем матушка. Ей он посылал все корректуры романов и рассказов с момента, как стал писать; ее критику он ценил высоко и искренне. Матушка же – верный союзник – теперь подала ему идею холмсовского рассказа. Там должна была фигурировать некая девушка с великолепными золотыми волосами; ее похищают, стригут наголо с тем, чтобы в преступных целях представить ее вместо некоторой другой персоны. “Я не знаю, как справиться с этим златоволосым эпизодом, – сознавался он. – Но если у Вас возникнут какие-нибудь новые соображения, обязательно расскажите мне”. <…> “Подумываю, – заметил он между прочим, – убить Холмса наконец и завязать с этим. Он отвлекает мои мысли от лучших вещей”. Намерение расправиться с Холмсом <…> ужаснуло матушку. “Ты не сделаешь этого! – негодовала она. – Ты не должен! Не смеешь!” В нерешительности и волнении он спрашивал, что же ему делать. И она отвечала – строго, как десятилетнему мальчишке, что он должен использовать сюжет с золотоволосой девушкой. Так золотистые волосы матушкиного изобретения превратились в менее впечатляющие каштановые мисс Вайолет Хантер; зловеще улыбается на пороге своего уродливого, побеленного известкой дома Джефро Рукасл, а Конан Дойл “Медными буками” завершает серию. Жизнь Шерлоку Холмсу спасла матушка» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла… – С. 71).

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», июнь 1892 года.

МОЙ ДРУГ, УБИЙЦА (MY FRIEND THE MURDERER)

«В то время я отослал несколько рассказов в “Лондон сосайети” – журнал, ныне не существующий, но в те годы процветавший под руководством главного редактора м-ра Хогга. В апрельском номере за 1882 год появился мой рассказ, теперь, к счастью, уже забытый, который назывался “Кости”, а в предыдущем, рождественском, номере вышел другой – “Блуменсдайкский овраг”. Оба они были жалким подражанием Брету Гарту (Фрэнсис Брет Гарт (1836–1902) – американский писатель-неоромантик, автор приключенческих романов и рассказов о калифорнийских золотоискателях – А. К.). Они вместе с уже упоминавшимися рассказами исчерпывали все, что я написал за тот период. Я объяснил м-ру Хоггу обстоятельства, в которых находился, и написал для него новый рассказ в рождественский номер под названием “Мой друг – убийца”. Хогг отреагировал очень любезно и прислал мне десять фунтов, которые я отложил для своей первой квартальной платы за дом. Но мне не доставило удовольствия, когда много лет спустя он заявил, что все права на эти незрелые рассказы принадлежат ему, и опубликовал их в книге, где стояло мое имя» (Конан Дойл А. Воспоминания и приключения… – С. 71).

Речь идет о сборнике «“Мой друг, убийца” и другие рассказы», вышедшем в 1889 г. и содержавшем, кроме заглавного, еще одиннадцать рассказов, написанных А. Конан Дойлом в период с 1879 по 1885 г.

А. Краснящих

Примечания

1

Eglow – Еглов – маленький остров на Онежском озере рядом с островом Кижи в Карелии (Россия). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Все неизвестное представляется величественным – фраза из книги «Жизнь и нравы Юлия Агриполлы», римского историка Тацита (ок. 58 – ок. 117).

3

Двухколесный наемный экипаж с крышей, в котором место для кучера находится сзади.

4

«Человек – ничто, дело – все» (фр.).

5

Женский шарф из меха или перьев, например страусовых.

6

Сердечное дело (фр.).

7

Вот и все! (фр.)

8

«A rat» – по-английски «крыса».

9

Балларат – город в Австралии, ранее был центром золотоносного региона.

10

Город в Шотландии.

11

Один из лондонских вокзалов.

12

Крупный американский порт в штате Джорджия.

13

Гран – ювелирная мера веса, в системе английских мер равная 0,0648 грамма.

14

Здесь: отдельные фрагменты, остатки (лат.).

15

Блумзбери и Холборн – районы в центральной части Лондона.

16

Большая тюрьма в Лондоне.

17

Район в северной части Большого Лондона.

18

Административный район Большого Лондона.

19

Амальгама – сплав ртути с другим металлом.

20

Пэресса – супруга пэра.

21

Цитата взята из дневников американского писателя Генри Дэвида Торо (1817–1862).

22

Узкое искусственное озеро в Гайд-парке.

23

Название государственного флага Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.

24

Берилл – минерал, чистый, прозрачный берилл – драгоценный камень (изумруд, аквамарин, гелиодор и др.)

25

Стритем – пригород на юге Лондона.

26

Галифакс – портовый город в Канаде, столица провинции Новая Шотландия.

27

Город в Англии, примерно на полпути между Лондоном и Винчестером.

28

Право быть выслушанным на суде (лат.).

29

Разрешение на венчание без оглашения имен вступающих в брак, а также в неустановленное время и в неустановленном месте.

30

Уильям Берк и Уильям Хей в 1827–1828 гг. в Эдинбурге, Великобритания, убили 16 человек с целью продать их тела для анатомирования.

31

Пригород Мельбурна.

32

Данидин – город на юге Новой Зеландии.

33

Организация линчевателей.

34

В Австралии бушем называют дикие пустынные равнины, поросшие редким кустарником.

35

Нельсон – город и порт в Новой Зеландии.

36

Казуарина – австралийское дерево.

37

Портовый город на юге Великобритании.

38

Английское название пролива Ла-Манш.

39

Порт на Темзе.

40

Город и порт на юге Великобритании.

Комментарии

1

…доводить себя кокаином… – См. т. 3 наст. изд., комментарий на с. 427.

2

…в связи с убийством Трепова… – Федор Федорович Трепов (старший) (1812–1889) – российский генерал-адъютант, с 1866 по 1873 год обер-полицмейстер, с 1873 по 1878 год градоначальник Петербурга. Имя Трепова стало всемирно известным в 1878 году после покушения на него революционерки-народницы Веры Засулич в ответ на его приказ подвергнуть порке политзаключенного Боголюбова. Трепов после покушения выжил.

3

…Тринкомали… – Порт в Шри-Ланке, в котором до 1951 г. находилась британская военно-морская база.

4

…Богемии… – Богемия (лат. Bohemia, от Boiohaemum – страна бойев) – первоначальное название территории, на которой образовалось государство Чехия; а также название в 1526–1918 гг. Чехии (без Моравии) в составе Габсбургской империи.

5

…недалеко от Карлсбада… – Карлсбад – немецкое название чешского города Карлови-Вари.

6

…здесь погиб Валленштейн… – Альбрехт фон Валленштейн (1583–1634) – полководец, с 1625 г. имперский главнокомандующий в Тридцатилетней войне (1618–1648).

7

…без своего Босуэлла… – Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель, биограф английского писателя, критика и лексикографа Сэмюэла Джонсона (1709–1784). В Англии имя Босуэлла стало нарицательным для обозначения биографа, регистрирующего каждую подробность в жизни своего героя.

8

…«Ла Скала»… – Оперный театр в Милане, один из центров мировой музыкальной культуры. Открыт в 1778 г.

9

Примадонна императорской оперы в Варшаве… – То есть царской оперы в Варшаве, так как в то время и до 1918 г. Польское королевство входило в состав Российской империи.

10

…кронпринцем. – Кронпринц – титул престолонаследника в Германии и Австро-Венгрии.

11

…карт-бланш. – Карт-бланш – неограниченные полномочия, полная свобода действий.

12

…Сент-Джонс-Вуд. – Сент-Джонс-Вуд – район в Лондоне, недалеко от Бейкер-стрит.

13

Это фотография кабинетного формата? – «<…> этот формат появился в 1867 году и постепенно вытеснил меньший формат, “визитку”, став на несколько последующих десятилетий самым ходовым размером. Альбомные снимки в пять с половиной на четыре дюйма (примерно четырнадцать на десять сантиметров – А. К.), которые обычно наклеивались на картон несколько большего размера, вначале стали популярны среди знаменитостей, которые позировали для “кабинетных портретов” в роскошных студийных декорациях и затем раздавали их в качестве памятных подарков друзьям и поклонникам. Поскольку такие фотографии были не слишком дороги и их легко было пустить в массовое производство, театральные артисты вскоре стали использовать кабинетные карточки в рекламных целях или для продажи в качестве сувениров – для дополнительного заработка. Наконец, мужчины и женщины среднего класса также стали заказывать свои портреты в этом формате. Позируя, они намеренно подражали платьям и стилю более богатых и знаменитых сограждан, благодаря которым кабинетная фотография и стала столь популярной и престижной» (Томас Р. Р. «Негативные» образы в рассказе «Скандал в Богемии»: Пер. с англ. // Иностранная литература. – 2008. – № 1. – С. 291–292).

14

…чаббовский замок… – Изобретенный лондонским слесарем Чаббом замок особой, защищенной от взлома конструкции.

15

…«Иннер темпла»… – Иннер темпл – самый старый и известный из четырех «Судебных иннов» – английских школ по подготовке юристов.

16

…служитель нонконформистской церкви. – Нонконформистские (англ. nonconformists, буквально – несогласные) церкви – английские церковные организации, не признающие учения и обрядов государственной англиканской церкви: пресвитериане, конгрегационалисты, методисты и др.

17

…мистеру Джону Хэйру… – Сэр Джон Хэйр (1844–1921) – известный в то время английский театральный актер.

18

…из-под ольстера… – Ольстер – длинное просторное дорожное пальто из грубошерстного сукна, часто с поясом и капюшоном. Получило название от одноименной исторической области на севере Ирландии.

19

…в Дарлингтоне… – Дарлингтон – город в английском графстве Дарем.

20

…масонство. <…> в нарушение строгих правил ордена, носите брошь с изображением арки и циркуля. – См. комм. в т. 1 наст. изд. на с. 392.

21

«Морнинг Кроникл», 27 апреля 1890 года. – Ляпсус автора. Выходившая с 1769 года одна из наиболее влиятельных лондонских газет «Morning Chronicle» («Утренняя хроника») обанкротилась и прекратила существование еще в 1862 году.

22

…«Аттику»… – Аттика – в древности область на юго-востоке Средней Греции, центр культуры и цивилизации.

23

…Сарасате… – Пабло де Сарасате (1844–1908) – испанский композитор и скрипач. Славился как виртуоз. Выступал во многих странах мира.

24

…учился в Итоне и Оксфорде. – Итон – одно из самых привилегированных средних учебных заведений в Англии, основанное в 1440 году; Оксфордский университет – древнейший в Западной Европе, основан во второй половине XII века (по другим данным – в начале XIII).

25

…в Корнуэлле… – Корнуэлл – полуостров на юго-западе Великобритании.

26

…тридцать тысяч наполеондоров. – Наполеондор (фр. Napoleon d’or, буквально – золотой Наполеон) – французская золотая монета достоинством в двадцать франков, содержащая 5,8 г чистого золота; чеканится с 1803 года, с 50-х годов ХХ века выпускается только для продажи частным тезавраторам (накопителям сокровищ в виде золотых монет и слитков); название монеты дано в связи с изображением на ней Наполеона I и Наполеона III.

27

…роббер… – в карточных играх (вист, винт, бридж) – круг игры, состоящий из трех отдельных партий.

28

…Гюстав Флобер… – Гюстав Флобер (1821–1880) – французский писатель. …Жорж Санд… – Жорж Санд (1804–1876) – французская писательница.

29

Он протянул мне старинную золотую табакерку с огромным аметистом в середине крышки. <…> Эта безделушка – подарок короля Богемии в благодарность за мою помощь с письмами Ирен Адлер. – А. Конан Дойла, как это уже не раз случалось в цикле о Шерлоке Холмсе, подводит память. Рассказ «Скандал в Богемии» заканчивается тем, что лондонский сыщик с презрением отклоняет попытку короля Богемии отблагодарить его за услуги и просит за них лишь фотографию Ирен Адлер.

30

…из Окленда… – В данном случае речь идет о городе-порте Окленд в Новой Зеландии.

31

…плисовое платье… – Плис (швед. plys от лат. pilus – волос) – хлопчатобумажная ткань, с лицевой стороны похожая на бархат.

32

…кларета… – Кларет – легкое сухое вино. В Англии кларетом называют красное вино из французского города Бордо – центра виноделия и виноторговли – или любое другое вино, соответствующее ему по цвету и консистенции. Англ. claret от ст. – фр. claret – прозрачный, чистый.

33

…Андоверское… – Андовер – есть два города с таким названием: один в Англии, в графстве Хэмпшир, другой – в США, в штате Массачусетс. Какой из них имеется в виду, из контекста понять невозможно.

34

…в Гааге… – Гаага – город в Нидерландах.

35

…цитирует Бальзака. – Оноре де Бальзак (1799–1850) – французский писатель-реалист.

36

…Хафиз… – Ширази Хафиз (1325–1389/90) – персидский поэт. Однако цитата принадлежит не ему – а скорее всего, самому автору.

37

…до самого Рединга… – Рединг – столица и самый крупный город графства Беркшир.

38

…коронеру… – Коронер – см. т. 1 наст. изд., комментарий на с. 379.

39

…карманное издание Петрарки… – Франческо Петрарка (1304–1374) – итальянский поэт, родоначальник гуманистической культуры Возрождения.

40

…в Суиндоне… – Суиндон – город на юге Англии, между Лондоном и Бристолем; транспортный узел.

41

…Северн… – одна из крупнейших рек Великобритании.

42

…знал еще по Виктории… – Виктория – штат в Австралии.

43

…о Джордже Мередите… – Джордж Мередит (1828–1909) – английский писатель.

44

…в Роттердаме. – Роттердам – город в Нидерландах, один из крупнейших портов мира.

45

…в колонии… – Имеется в виду Австралия, в XIX в. бывшая колонией Великобритании.

46

…Бейкстера… – Ричард Бейкстер (1615–1691) – английский пуританский проповедник и богослов, основатель нового направления в кальвинизме – т. н. бейкстерианизма. Холмс перефразирует цитату из Библии: «Но благодатию Божиею есмь то, что есмь» (1 Кор. 15:10).

47

…барка… – Барк (голл. bark) – небольшое морское парусное судно, у которого на задней мачте косые паруса, а на остальных – прямые.

48

Жена моя уехала погостить к матери, поэтому я на несколько дней перебрался в свою старую квартиру на Бейкер-стрит. – Еще один из ляпсусов Конан Дойла. Выше говорится, что шел 1887 год, заканчивался сентябрь; однако с Мэри Морстен – своей будущей женой – доктор Ватсон познакомится лишь в июле 1888-го (о чем есть указание в «Знаке четырех»). Именно на основании подобных промахов Конан Дойла в датах современный исследователь делает ироническое замечание, «что доктор Ватсон не ограничился одним супружеством, а сочетался браком шесть раз. Иначе не объяснить, каким образом он неизменно оказывался на Бейкер-стрит в нужный момент» (Сташауэр Д. Рассказчик… – С. 39).

49

…из Хоршема… – Хоршем – город в английском графстве Вест-Суссекс.

50

…Ковентри… – Город в центральной части Англии.

51

Когда началась война… – Имеется в виду Гражданская война между американским Севером и Югом 1861–1865 гг.

52

…сначала служил в армии Джексона, потом у Худа… – Томас Джонатан Джексон (1824–1863), Джон Белл Худ (1831–1879) – генералы армии Юга во время Гражданской войны в США.

53

…Ли сложил оружие… – Ли Роберт Эдуард (1807–1870) – американский генерал, в Гражданскую войну в США главнокомандующий армией южан. Одержал ряд побед, но был разбит при Геттисберге в 1865 г., капитулировал.

54

…временем реконструкции… – Термин относится к периоду восстановления нормальной экономической и политической жизни после Гражданской войны в США.

55

…«мешочникам»… – «Мешочники» («саквояжники») – презрительное прозвище, которое давали мятежники-южане приезжим северянам, представителям федеральных властей в годы Гражданской войны.

56

…из Сент-Огастина… – Сент-Огастин – город в США, на атлантическом побережье, в штате Флорида.

57

…Шолто… – Братья Шолто – персонажи повести «Знак четырех».

58

…Кювье… – Жорж Кювье (1769–1832) – французский зоолог, один из первых палеонтологов. Установил принцип «корреляции органов», на основе которого реконструировал многих вымерших животных.

59

…отметка «отсутствуют»… – Здесь Ватсона (или снова Конан Дойла) слегка подводит память, поскольку в повести «Этюд в багровых тонах», где описывается сей документ, познания Холмса в политике были отмечены как «незначительные».

60

Весь день я провел в Ллойдовском архиве за журналами и старыми записями … прослеживая маршруты всех кораблей… – «Ллойд» – «<…> ассоциация коммерсантов, судовладельцев, страховых компаний, а также корабельных и страховых маклеров, расположенная в здании Королевской Биржи Лондона. Свое название получила от небольшого кафе, принадлежавшего некому Эдварду Ллойду (Edward Lloyd, 1700 г.), где обычно собирались и толковали о делах торговцы. Постепенно это заведение выросло в одну из самых крупных мировых организаций, связанных с коммерцией. Согласно инкорпоративному акту 1871 г. главной сферой деятельности организации является страховка морских перевозок, защита интересов членов ассоциации, а также сбор, публикация и распространение информации, касающейся морских перевозок. Ежегодно издаваемый “Lloyd’s Register of British and Foreign Shipping (Ллойдовский регистр британских и зарубежных морских перевозок)” содержит названия кораблей членов ассоциации, подразделяя их по типу, сроку службы и состоянию. Регистрационный отдел ассоциации находится в здании на Фончерн-стрит» (Приключения Bеликого Детектива Шерлока Холмса / Сост. А. Е. Шабуров. – Екатеринбург: Клип, 1992. – Т. 2 – С. 465–466).

61

…«Одинокая звезда» <…> совпадает с названием одного из американских штатов. – Кроме собственно названия, у каждого американского штата имеется еще и прозвище – описательное название, используемое как дополнение к основному. Оно официально утверждается законодательным собранием штата, как правило, отражает какую-либо особенность истории или географии штата и часто носит рекламный характер. Штат Одинокой Звезды (Lone Star State) – официальное прозвище Техаса.

62

…неподалеку от острова Уайт… – Уайт – остров в Великобритании, в проливе Ла-Манш.

63

…в Сент-Джорджесе… – Сент-Джорджес – столица и главный порт Гренады.

64

…де Квинси… – Томас де Квинси (1785–1859) – английский писатель, автор романа «Исповедь англичанина, употребляющего опиум» (1821).

65

Или ты хочешь, чтобы я отправила Джеймса спать? – Еще один из ляпсусов Конан Дойла, наделавший много шума в холмсоведении. «Самая знаменитая загадка в текстах доктора Ватсона – обмолвка его жены, миссис Мэри Морстен Ватсон, назвавшей мужа в рассказе “Человек с рассеченной губой” не Джоном, а Джеймсом. Правдоподобное объяснение этому нашла в 1944 году Дороти Сейерс: дескать, James – англизированный вариант шотландского имени Hamish, обозначенного в полном имени доктора инициалом H. Однако не тут-то было! Блесс Остин тут же возразил, что гэльский аналог имени Джеймс – Шеймас (Seamus), где буква H отсутствует» (Шабуров А. Живее всех живых. Заметки о Шерлоке Холмсе // Иностранная литература. – 2008. – № 1. – С. 304).

66

…ласкар… – Матрос-индиец на европейских кораблях.

67

…широкий мост с балюстрадой… – Балюстрада (фр. balustrade из balustre – балясина) – ограждение из ряда столбиков (балясин), соединенных сверху плитой, балкой или перилами.

68

…абердинской судоходной компании… – Абердин – город-порт в Шотландии.

69

…мы, миновав запутанные улочки лондонского пригорода… <…> за время нашего короткого путешествия мы побывали в трех графствах: выехали из Мидлсекса, проехали по углу Суррея и въехали в Кент. – Дело в том, что Лондон, являясь самостоятельным графством (оно было образовано в 1888 году), своими пригородами простирается на графства Суррей и Кент на юге и на Мидлсекс и Эссекс на севере.

70

…до самого Чаринг-Кросса… – Чаринг-Кросс – перекресток между Трафальгарской площадью и улицей Уайт-холл, принятый за центр Лондона при отсчете расстояний.

71

…на стене – телефонный аппарат. – «В данном случае имела место неосведомленность Конана Дойла о состоянии телефонизации в Столичной полиции. Долгое время полицейские отдавали предпочтение собственной внутренней телеграфной системе, и единственным полицейским телефонным аппаратом был тот, что стоял в кабинете главного комиссара и связывал его с Министерством внутренних дел. <…> Лишь приблизительно в 1903 г. телефоны для внешней связи были установлены в Новом Скотланд-Ярде и только в 1906 г. участки в пределах юрисдикции Столичной полиции стали оснащаться телефонами» (Чернов С. Бейкер-стрит и окрестности (мир Шерлока Холмса. Краткий путеводитель для авторов и читателей). – М.: Форум, 2007. – С. 232).

72

…в Честерфилде… – Честерфилд – город в английском графстве Дерби.

73

…карбункула… – Карбункул (лат. carbunculus, буквально – уголек) – устаревшее название густо-красных драгоценных камней: граната, рубина, пиропа, альмандина.

74

…судья-магистрат… – Судья существовавшего в Великобритании полицейского суда, рассматривавший мелкие преступления в упрощенном (суммарном) порядке.

75

…«Пэлл-Мэлл»… – газета, отражавшая взгляды консервативной партии, основана в 1865 г.; в 1925 г. слилась с газетой «Ивнинг стандарт».

76

…Ковент-Гарден… – Главный лондонский оптовый сельскохозяйственный рынок, существовал с 1661 по 1974 год.

77

…торчащей из кармана «Розовой»… – «Розовая» – разговорное название ежедневной газеты «Спортинг лайф», которая печатает новости и последние сообщения о скачках. Ранее издавалась на розовой бумаге.

78

До Летерхеда… – Летерхед – город на юго-востоке Англии, в графстве Суррей.

79

…об опаловой тиаре… – Опал (лат. opalus) – минерал молочно-голубоватых цветов, иногда с красивой радужной игрой в сине-зеленой или красной цветовой гамме.

80

…в период Регентства… – см. т. 1 наст. изд., комментарий на с. 378–379.

81

…Кру… – Город в Англии в графстве Чешир.

82

…«Элей» № 2… – Поскольку фирма «Элей» специализировалась на выпуске амуниции, а не оружия, Холмс, очевидно, имеет в виду револьвер «Веблей» № 2 с патронами марки «Элей» – самый маленький из пригодных к использованию револьверов своего времени.

83

…Палмер и Причард… – Вильям Палмер – английский врач, отравивший стрихнином своего приятеля; казнен в 1856 г. Эдуард Вильям Причард – английский врач, отравивший своих жену и тещу; казнен в 1865 г.

84

…в яму, которую вырыл другому… – Возможно, Холмс цитирует библейскую книгу Екклезиаста: «Кто копает яму, тот упадет в нее, и кто разрушает ограду, того ужалит змея» (Еккл. 10:8) или Книгу Притчей Соломоновых: «Кто роет яму, упадет в нее, и кто покатит вверх камень, к тому он воротится» (Прит. 26:27).

85

…веревка была приспособлением, по которому нечто, попавшее в комнату через вентиляционное отверстие, могло спуститься к кровати. Я сразу подумал о змее… – Еще один ляпсус Конан Дойла: «Змея в “Пестрой ленте” (по утверждению серпентологов) не способна спускаться и подниматься по свободно висящему шнуру» (Шабуров А. Живее всех живых… – С. 304).

86

…инженер-гидравлик… – Гидравлика (от греч. hýdōr – вода – и aulós – трубка) – наука, изучающая законы движения и равновесия жидкостей и способы приложения этих законов к решению инженерных задач.

87

…фенолом… – Фенол (карболовая кислота) – бесцветные, розовеющие на воздухе кристаллы; применяется в том числе и для дезинфекции.

88

…гидравлического пресса… – Гидравлический пресс – промышленная машина, которая при помощи высокого давления уплотняет вещества, выжимает жидкости, изменяет форму изделий или поднимает и перемещает тяжести.

89

…отбеливающая глина… – глинистая горная порода, применяющаяся в основном для очистки жидкостей.

90

…лучшего жилета… – В данном контексте хорошо скроенный жилет следует воспринимать как атрибут стопроцентного англичанина, примерно как килт для шотландца.

91

…прямыми потомками Плантагенетов… – Плантагенеты – королевская династия в Англии в 1154–1399 гг. Любопытно, что по материнской линии и сам Конан Дойл был потомком Плантагенетов.

92

…родственниками Тюдоров… – Тюдоры – королевская династия в Англии в 1485–1603 гг.

93

…«Морнинг пост»… – Ежедневная консервативная газета, основана в 1772 г., в 1937 г. слилась с газетой «Дейли телеграф».

94

…рядом с Питерсфилдом… – Питерсфилд – город на юге Англии, в графстве Хемпшир.

95

…Франко-прусской войны. – Франко-прусская война 1870–1871 гг. – между Францией, стремившейся сохранить свое главенствующее положение в Европе и препятствовавшей объединению Германии, и Пруссией, выступавшей совместно с рядом других германских государств. В ходе войны пала Вторая империя во Франции и завершилось объединение Германии под руководством Пруссии.

96

…эпикурейский холодный ужин… – Эпикурейский – здесь: роскошный, пиршественный. Эпикурейство – склонность к жизненным удовольствиям и комфорту; от имени древнегреческого философа Эпикура (341–270 до н. э.), признававшего высшей целью человеческой жизни стремление к счастью.

97

…у Скалистых гор… – Скалистые горы – крупнейшая горная система североамериканских Кордильер, простирающаяся на территории США и Канады.

98

…просчеты одного премьер-министра и недальновидность одного монарха… – Холмс ведет речь об английском короле Георге III (1738–1820) и премьер-министре Фредерике Норте (1732–1792), политика которых привела к войне Великобритании с колониями в Америке.

99

…диадемы… – Диадема (гр. diadēma – головная повязка) – как и тиара, женское головное драгоценное украшение в виде небольшой открытой короны. Тиара от диадемы отличается тем, что на ней имеются три полукруглых завитка, напоминающие корону Папы Римского.

100

…ни фартинга! – Фартинг – самая мелкая британская бронзовая монета, достоинством в 1/4 пенни.

101

…«Брэдшо»… – Справочник расписания движения поездов на всех железных дорогах Великобритании. Назван по фамилии первого издателя Джорджа Брэдшо и издавался с 1839 по 1961 г.

102

…в Винчестере… – В IX в. король Альфред Великий объявил Винчестер столицей королевства Уэссекс.

103

…на острове Маврикий… – Маврикий – островное государство в Индийском океане, в 1810–1968 гг. являвшееся колонией Великобритании.

104

…фармакопею… – Фармакопея (гр. pharmakopoiia от pharmakon – лекарство, и poieō – делаю) – официальное руководство для фармацевтов, содержащее описание свойств, способов приготовления, хранения и проверки лекарств, указание максимальных доз, а также перечень лекарственных веществ, которые должны иметься в аптеке.

105

…в Аделаиде… – Аделаида – город-порт в Австралии, административный центр штата Южная Австралия.

106

…мыса Доброй Надежды… – Мыс Доброй Надежды – один из самых южных мысов Африки, в ЮАР.

107

…отходил поезд на Дувр, где можно было пересесть на паром до Франции… – Дувр – город-порт на юго-востоке Англии, у пролива Па-де-Кале; связан паромом с французским городом Дюнкерком.

108

Siс transit gloria mundi! – Фраза, с которой обращаются к будущему Папе Римскому во время возведения его в этот сан, сжигая при этом перед ним кусок ткани в знак призрачности земного могущества. Выражение заимствовано из богословского трактата «О подражании Христу» (ок. 1418) нидерландского религиозного писателя Фомы Кемпийского (ок. 1380 – ок. 1471): «O quam cito transit gloria mundi!» («О, как скоро проходит земная слава!»)

Content

Артур Конан Дойл
Приключения Шерлока Холмса. Мой друг, убийца (сборник)

Приключения Шерлока Холмса

Дело I. Скандал в Богемии

I

II

III

Дело II. Союз рыжих

Дело III. Установление личности

Дело IV. Тайна Боскомской долины

Дело V. Пять апельсиновых зернышек

Дело VI. Человек со шрамом

Дело VII. Приключения голубого карбункула

Дело VIII. Приключение с пестрой лентой

Дело IX. Приключение с пальцем инженера

Дело X. Приключение знатного холостяка

Дело XI. Приключение берилловой диадемы

Дело XII. «Медные буки»

Мой друг, убийца

Комментарии

Примечания