Артур Конан Дойл

Архив Шерлока Холмса. Открытие Рафлза Хоу (сборник)

Вступительная статья и комментарии кандидата филологических наук, доцента А. П. Краснящих

Перевод с английского:

«The Case-Book of Sherlock Holmes. The Doings of Raffles Haw» by Arthur Conan Doyle

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2010, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2010

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Предисловие

Порой у меня возникает опасение, что Шерлок Холмс может стать похожим на одного из тех популярных певцов, которые давно уже пережили свое время, но все никак не хотят уходить со сцены, все снова и снова возвращаясь для очередного прощального поклона перед снисходительной публикой. Но рано или поздно этому неизбежно приходит конец и он должен будет прекратить свое существование, как материальное, так и воображаемое. Людям нравится думать, что есть мир, в котором живут порождения вымысла, некое странное, не существующее в действительности место, где кавалеры Филдинга{1} по-прежнему ухаживают за дамами Ричардсона{2}, где продолжают совершать подвиги отважные герои Скотта, где очаровательные лондонцы Диккенса все также вызывают смех, а карьеристы Теккерея по-прежнему строят свои честолюбивые планы. Возможно, в каком-нибудь скромном уголке подобной Валгаллы{3} и Шерлок с верным Ватсоном смогут найти место, пока какой-нибудь еще более проницательный сыщик со своим менее проницательным товарищем будут занимать оставленную ими сцену.

Карьера его оказалась долгой, хотя пока ничто не мешает ее продлить. Когда ко мне обращаются уже достаточно немолодые люди и говорят, что выросли на его приключениях, они не получают от меня тех ответов, на которые рассчитывают. Но они должны меня понять: кому хотелось бы, чтобы в его жизни копались так же грубо? Фактически дебют Холмса состоялся в «Этюде в багровых тонах» и «Знаке четырех», которые вышли небольшими книжками в 1887 и 1889 годах. В 1891-м на страницах «Стрэнд мэгэзин» появился «Скандал в Богемии», первый из длинной череды рассказов. Публике он пришелся по душе, и ей захотелось продолжения, поэтому с того времени, тридцать девять лет назад, они начали выходить отдельными сериями, в которых сейчас насчитывается ни много ни мало – пятьдесят шесть историй. Все они переизданы в виде «Приключений», «Записок», «Возвращения» и «Его прощального поклона». Кроме того, остаются еще двенадцать рассказов, напечатанных в течение последних нескольких лет, которые и собраны здесь под общим заголовком «Архив Шерлока Холмса». Он начал свои приключения в расцвете поздней викторианской эпохи, продолжил их во время недолгого правления Эдварда{4} и продолжает занимать свою маленькую нишу даже в наши беспокойные времена. Так что я не погрешу против истины, если скажу, что сейчас в тех же журналах теми же приключениями продолжают увлекаться уже дети тех, кто впервые познакомился с ними еще во времена своей юности. Это лишний раз подтверждает, насколько терпелив и предан британский читатель.

В конце «Записок» я твердо намерился навсегда попрощаться с Холмсом, поскольку чувствовал, что мне не стоит сосредоточивать свою сочинительскую энергию в одном русле. Бледное четко очерченное лицо и худощавая фигура начинали занимать слишком большую часть моего воображения. Замысел свой я воплотил в жизнь, но, к счастью, смерть моего героя не была зафиксирована официальным вердиктом коронера, поэтому после долгого перерыва мне не составило труда в ответ на лестные для меня как для писателя настойчивые требования публики найти способ вернуть его к жизни. Я никогда не жалел об этом, поскольку сочинение этих легких рассказов не мешало мне с разной степенью успеха пробовать себя во многих областях литературы, таких как история, поэзия, исторический роман, психические исследования и драма. Если бы Холмса и не существовало, я бы вряд ли успел написать больше, хотя он, возможно, в какой-то мере и помешал признанию моих более серьезных литературных произведений.

Что ж, читатель мой, настала пора навсегда попрощаться с Шерлоком Холмсом! Я благодарен тебе за верность и могу лишь надеяться, что помог тебе хотя бы на время позабыть о житейской суете и повседневных заботах и перенестись в волшебную страну под названием Романтика.

Артур Конан Дойл

Дело I. Приключения камня Мазарини{5}

{6}

Доктору Ватсону было приятно снова оказаться в небольшой неубранной комнате на втором этаже дома на Бейкер-стрит, в той самой комнате, с которой память его связывала столько замечательных приключений. Он окинул взором висящие на стене научные таблицы, прожженный во многих местах кислотой столик для химикатов, стоящий в углу футляр скрипки, угольное ведерко, в котором хранились трубки и табак. Наконец взор его натолкнулся на добродушное лицо Билли, молодого, но очень смышленого и воспитанного слуги, который помогал необщительному и замкнутому великому сыщику{7} справляться с одиночеством и оторванностью от мира.

– Здесь, похоже, все осталось по-старому. Да и вы, Билли, сами ничуть не изменились. Надеюсь, то же можно сказать и о нем?

Билли с некоторым беспокойством посмотрел на закрытую дверь спальни.

– По-моему, он сейчас спит, – произнес он.

Было всего семь часов вечера, стояла изумительная летняя погода, но доктор Ватсон слишком хорошо знал своего старого друга, с его непостоянным образом жизни, чтобы удивляться.

– Полагаю, это означает, что он сейчас занят очередным делом?

– Да, сэр, он весь в работе. И знаете, я боюсь за его здоровье. Он бледнеет и худеет с каждым часом, да к тому же и не ест ничего. Миссис Хадсон спросила у него: «Когда подать обед, мистер Холмс?», а он отвечает: «В семь тридцать, послезавтра».

Вы же знаете, каким он становится, когда работает.

– Знаю, Билли, знаю.

– Он кого-то выслеживает. Вчера вышел из дому под видом безработного бездельника, сегодня вырядился старушкой да так, что я его не узнал, хотя уж за все это время я хорошо выучил его приемы. – Билли с улыбкой указал на старый потрепанный зонтик, прислоненный к дивану. – Это из костюма старушки, – пояснил он.

– Но что он расследует, Билли?

Билли понизил голос, словно речь шла о великой государственной тайне.

– Вам я, конечно, расскажу, сэр, но больше никто этого знать не должен. Это дело о бриллианте из короны.

– Как? Неужели то самое похищение в сто тысяч фунтов?

– Да, сэр. Они очень хотят найти его. Вы не поверите, сам премьер-министр с министром внутренних дел сидели вот на этом самом диване. Мистер Холмс был с ними очень любезен. Он быстро их успокоил и пообещал сделать все, что в его силах. А еще лорд Кантлмир… – О!

– Да, сэр, вы понимаете, о чем я. Это очень жесткий человек, если можно так выразиться. Я могу иметь дело с премьером и ничего не имею против министра внутренних дел, это вообще очень воспитанный и любезный человек, но его светлость я терпеть не могу. И мистер Холмс тоже, сэр. Понимаете, он не верит, что мистер Холмс с этим справится, и был даже против того, чтобы поручить ему это дело. Кажется, он бы даже обрадовался, если бы у него ничего не вышло.

– А мистер Холмс знает об этом?

– Мистер Холмс всегда знает все, что ему нужно знать.

– Что ж, будем надеяться, что он справится, и лорд Кантлмир поймет, как был не прав. А для чего эта занавеска на окне, Билли?

– Это мистер Холмс повесил три дня назад. За ней у нас кое-что интересное.

Билли подошел к алькову эркера и отдернул перекрывающую его портьеру.

Доктор Ватсон не смог сдержать возглас изумления. Там в кресле сидела точная копия его старого друга, его домашний халат и все остальное было в точности как у Холмса, голова скульптуры, повернутая на три четверти к окну, была немного наклонена вниз, как будто он читал какую-то невидимую книгу. Билли снял и подержал в руках голову.

– Мы выставляем ее под разными углами, чтобы выглядело естественнее. Я бы не осмелился к ней прикоснуться, если бы штора не была опущена. Когда она поднята, фигуру видно в окно.

– А мы однажды использовали этот прием{8}.

– Это было еще до меня, – сказал Билли. Он заглянул за занавеску на окне. – За нами следят. Вон в том окне сидит человек. Можете сами посмотреть.

Ватсон сделал шаг к окну, когда дверь спальни открылась и из нее появилась худая высокая фигура Холмса. Лицо у него было бледное, щеки впали, но походка и движения остались энергичными, как обычно. Он подскочил к окну и быстро задернул занавеску.

– Хватит, Билли, – сказал он. – Вы только что поставили под угрозу свою жизнь, мальчик мой, а я пока что без вашей помощи не обойдусь. Рад приветствовать вас, Ватсон, в вашей старой штаб-квартире. Вы пришли в решающую минуту.

– Я так и понял.

– Можете идти, Билли. От этого мальчика масса хлопот, Ватсон. Имею ли я право подвергать его опасности?

– Какой опасности?

– Опасности быть убитым. Я ожидаю, что сегодня вечером что-то произойдет.

– Что же?

– Меня должны убить, Ватсон.

– Холмс! Не надо так шутить!

– Даже с моим ограниченным чувством юмора можно было бы придумать шутку получше. Но пока что мы можем позволить себе приятно провести время, не так ли? Спиртное вам не противопоказано? Сифон и сигары на старом месте. Садитесь в свое любимое кресло. Я надеюсь, мои трубка и скверный табак не вызовут у вас отвращения? В последние дни они заменяют мне пищу.

– Почему бы вам не поесть?

– Потому что от голода чувства обостряются. Дорогой Ватсон, вы как врач должны согласиться, что та кровь, которая идет на процесс переваривания пищи, не доходит до мозга. Я – мозг, Ватсон, а все остальное – всего лишь его придатки. Поэтому в первую очередь я должен считаться со своим мозгом.

– Ну а эта опасность, Холмс?

– Ах да! Если это произойдет, вам, возможно, стоит запомнить имя и адрес моего убийцы. Можете сообщить их в Скотленд-Ярд, заодно передадите им от меня привет и благословите их на прощание от моего имени. Его зовут Сильвиус. Граф Негретто Сильвиус. Записывайте, записывайте!

Мурсайд-гарденс, 136, N. W[1]. Записали?

От волнения губы на открытом лице Ватсона слегка подергивались. Он прекрасно знал, на какой риск способен Холмс, и что слова его стóит воспринимать скорее как преуменьшение, чем преувеличение. Ватсон всегда был человеком дела и сейчас не стал себя сдерживать.

– Можете рассчитывать на меня, Холмс. Ближайшие день-два мне нечем заняться.

– Ваши моральные принципы ни капли не улучшились, Ватсон. К остальным своим недостаткам вы добавили еще и вранье. Да с первого взгляда на вас видно, что вы занятой врач, у которого нет и часа свободного времени.

– Но мои дела далеко не так важны. А вы не можете арестовать этого человека?

– Да, Ватсон, могу, и именно это его больше всего волнует.

– Тогда почему же вы этого не делаете?

– Потому что я не знаю, где находится бриллиант.

– Ах да! Билли рассказал мне. Исчезнувший бриллиант короны!

– Да, большой желтый камень Мазарини. Я расставил сеть и уже поймал рыбу, но камень все еще не у меня. Конечно, если мы посадим их за решетку, мир от этого станет чище, но не это моя цель. Я должен найти камень.

– А этот граф Сильвиус, он что, одна из рыб в ваших сетях?

– Акула. Он кусается. Еще туда угодил Сэм Мертон, боксер. Этот Сэм в общем-то неплохой человек, но граф использовал его. Сэм не акула. Это, скорее, большой глупый пескарь, но он тоже бьется в моей сети.

– А где сейчас этот граф Сильвиус?

– Я сегодня все утро терся рядом с ним. Вам приходилось видеть меня в образе старухи, Ватсон, но в этот раз я превзошел самого себя. Один раз он даже поднял мой зонтик, когда я его случайно выпустил из рук. «С вашего позволения, мадам», – сказал он. Он ведь наполовину итальянец и, когда в настроении, может быть очень любезен, но когда не в настроении – это сущий дьявол. Жизнь полна причудливых неожиданностей, Ватсон.

– Это могло закончиться очень плохо.

– Могло. Я шел за ним до старой мастерской Штраубензе на Майнорис{9}. Штраубензе изготовил духовое ружье… Превосходный образец, насколько я понимаю, и я почти уверен, что сейчас оно в окне напротив. Вы видели куклу? Ну конечно, Билли показал ее вам. Так вот, в любую секунду она может получить пулю в свою прекрасную голову. А, Билли, в чем дело?

На этот раз мальчик появился в комнате с визитной карточкой на подносе. Когда Холмс взглянул на нее, его брови поползли вверх и на лице появилась удивленная улыбка.

– Надо же, легок на помине! Такого я не ожидал. Держите сеть покрепче, Ватсон! Это человек стальных нервов. Возможно, вы слышали, что он считается великолепным охотником на крупную дичь. Если он добавит к своим охотничьим трофеям и мою голову, это поистине будет его величайшим достижением. Как видите, он почувствовал, что я к нему уже очень близко подобрался.

– Нужно вызвать полицию.

– Возможно, это и стоило бы сделать, но не сейчас. Вы не могли бы осторожно выглянуть в окно, Ватсон? Посмотрите, на улице никого нет?

Ватсон аккуратно выглянул из-за занавески.

– Да, у двери стоит какой-то человек, довольно неприятной наружности.

– Это Сэм Мертон. Преданный, но весьма недалекий Сэм.

Где этот джентльмен, Билли?

– В приемной, сэр.

– Когда я позвоню, ведите его сюда.

– Да, сэр.

Ватсон дождался, когда за слугой закрылась дверь, и взволнованно повернулся к другу.

– Послушайте, Холмс, это же неразумно. Это отчаянный человек, который не остановится ни перед чем. А что, если он пришел убить вас?

– Не удивлюсь, если это так.

– Как хотите, а я остаюсь с вами.

– Ваше присутствие очень помешает, Ватсон.

– Ему?

– Нет, дорогой друг, мне.

– Но я не могу оставить вас одного.

– Можете, Ватсон. И оставите, потому что вы всегда играли по правилам. Я уверен, что вы и на этот раз не подведете меня. Этот человек явился сюда ради своих целей, но воспользуюсь его визитом я.

Холмс достал записную книжку и черкнул несколько строк.

– Берите кеб и езжайте в Скотленд-Ярд. Отдадите это Югелу из отдела уголовных расследований. Возвращайтесь с полицией, и этот человек будет арестован.

– Сделаю это с радостью.

– Надеюсь, пока вас не будет, мне как раз хватит времени разузнать, где находится камень, – он взялся за звонок. – Думаю, будет лучше выйти через спальню. Этот второй выход чрезвычайно полезен. Я бы предпочел встретиться с этой акулой так, чтобы она меня не увидела, и для этого у меня, как вам известно, есть свои методы.

Когда же Билли через минуту ввел графа Сильвиуса в комнату, она оказалась пуста. Знаменитый охотник, спортсмен и светский лев был рослым и крепким смуглолицым мужчиной с пышными темными усами, оттеняющими жестокий тонкогубый рот, над которым нависал длинный крючковатый нос, похожий на орлиный клюв. Одет он был элегантно, но яркий галстук, сверкающая булавка и блестящие перстни на пальцах – все это вместе производило вызывающий эффект. Когда дверь закрылась у него за спиной, он свирепо и вместе с тем настороженно обвел комнату таким взглядом, будто ожидал за каждым поворотом обнаружить ловушку. Потом, увидев у окна неподвижную голову и воротник халата, выступающие над спинкой кресла, он от неожиданности сильно вздрогнул. Поначалу лицо его не выражало ничего, кроме удивления, но потом в его темных глазах загорелся кровожадный дьявольский огонек. Он еще раз осмотрелся, чтобы убедиться, что вокруг нет свидетелей, и на цыпочках, приподняв трость, стал приближаться к застывшей фигуре. Он уже приготовился сделать последний решающий прыжок и нанести удар, когда из открытой двери спальни до него донесся спокойный насмешливый голос.

– Не стоит, граф! Будет жаль, если вы ее разобьете.

С перекошенным от изумления лицом убийца тут же метнулся назад. На миг он снова занес тяжелую трость, словно желая перенести свою ярость с куклы на оригинал, но в серых внимательных глазах и насмешливой улыбке Холмса было что-то такое, что заставило его опустить руку.

– Милая вещица, – сказал Холмс, направляясь к скульптуре. – Ее изготовил Тавернье, французский лепщик. Он такой же мастер по изготовлению восковых фигур, как ваш друг Штраубензе – по изготовлению духовых ружей.

– Духовых ружей? О чем вы, сэр?

– Кладите шляпу и трость на столик. Благодарю вас. Прошу садиться. Вас не затруднит выложить и револьвер? Нет? Прекрасно, можете продолжать сидеть на нем, если хотите. Как хорошо, что вы решили зайти ко мне, я ведь и сам хотел поговорить с вами.

Граф нахмурил тяжелые грозные брови.

– Я тоже хотел переброситься с вами парой слов, Холмс. Для этого и пришел. Не стану спорить, я действительно только что собирался напасть на вас.

Холмс присел на краешек стола.

– Я догадался, что подобная мысль пришла вам в голову, – сказал он. – Но чем я заслужил такое внимание с вашей стороны?

– Тем, что вы сделали все, чтобы вывести меня из себя.

Тем, что вы пустили за мной своих помощников.

– Помощников? Уверяю вас, вы ошибаетесь.

– Будет вам! Я видел, что за мной следят. Но мы еще посмотрим, чья возьмет, Холмс.

– Это, конечно же, мелочь, но я бы попросил вас, когда вы обращаетесь ко мне, добавлять слово «мистер». Думаю, вы понимаете, что по роду своей деятельности я слишком хорошо знаком с доброй половиной жуликов и не хочу допускать фамильярности с кем бы то ни было, дабы не вводить в соблазн других.

– Хорошо, пусть будет мистер Холмс.

– Превосходно! И все же вы ошибаетесь, полагая, что я пускал по вашему следу каких-то помощников.

Граф Сильвиус презрительно рассмеялся.

– Не вы один такой наблюдательный. Вчера это был какой-то старый бездельник. Сегодня – престарелая леди.

Они весь день с меня глаз не спускали.

– Право, сэр, вы мне льстите. Старый барон Доусон за день до того, как был повешен, сказал, что в моем случае правосудие выиграло столько же, сколько потеряла сцена.

А теперь вот и вы хвалите мои небольшие роли.

– Так это были вы? Вы сами?

Холмс пожал плечами.

– Посмотрите вон в тот угол. Видите зонтик, который вы столь любезно подали мне до того, как что-то заподозрили?

– Если бы я знал, вы бы, может, уже никогда…

– Не вернулся в этот скромный дом? Я прекрасно это знал. У всех у нас есть упущенные возможности, о которых можно сожалеть. Но случилось так, что вы не знали, и поэтому мы встречаемся здесь!

Нахмуренные брови графа еще плотнее сдвинулись над зловещими глазами.

– То, что вы говорите, только усугубляет дело. Значит, это не ваши агенты, а вы сами совали нос в мои дела. Выходит, вы признаете, что преследовали меня. Зачем?

– Граф, вы же сами охотились на львов в Алжире.

– И что?

– Скажите, зачем?

– Зачем? Азарт… возбуждение… опасность!

– Наверняка вы думали и о том, что освобождаете страну от опасных хищников.

– Верно.

– Примерно то же самое я могу сказать и о себе!

Граф вскочил, и его рука непроизвольно потянулась к заднему карману брюк.

– Сядьте, сэр, сядьте! У меня есть и другая, более конкретная причина. Мне нужен желтый бриллиант.

Граф Сильвиус сел и с ухмылкой откинулся на спинку кресла.

– Вот как! – произнес он.

– Вы знали, что я слежу за вами именно из-за этого. И на самом деле пришли ко мне, чтобы разузнать, что мне известно об этом деле, и насколько необходимо мое устранение. Я бы сказал, что с вашей точки зрения оно совершенно необходимо, поскольку мне известно абсолютно все, кроме одной подробности, о которой вы мне сейчас расскажете.

– Неужели? И что же это за подробность, позвольте полюбопытствовать?

– Место, где сейчас находится бриллиант короны.

Граф бросил на собеседника острый взгляд.

– Где находится бриллиант? Откуда, черт возьми, я могу знать, где он находится?

– Вы знаете и скажете.

– В самом деле?

– Вам не удастся обмануть меня, граф Сильвиус, – устремленные на собеседника глаза Холмса сузились и холодно блеснули, как два стальных кинжала. – Вы для меня – открытая книга. Я легко могу прочитать любую вашу мысль.

– В таком случае вам не составит труда узнать, где находится бриллиант!

Холмс весело хлопнул в ладоши и указал на собеседника пальцем.

– Значит, вам это все-таки известно. Вы только что это признали, – насмешливо воскликнул он.

– Я ничего не признавал.

– Послушайте, граф, если вы будете благоразумны, мы с вами договоримся. В противном случае вы можете пострадать. Граф Сильвиус устремил взгляд на потолок.

– И вы еще говорите об обмане! – устало произнес он.

Холмс задумчиво посмотрел на него, как шахматист, рассчитывающий ход, который приведет его к выигрышу. Потом выдвинул ящик письменного стола и достал небольшую, но пухлую записную книжку.

– Знаете, что у меня в ней хранится?

– Нет, сэр, понятия не имею!

– Вы!

– Я?

– Да, сэр, вы! Полностью… Здесь каждый ваш поступок, вся ваша гнусная и опасная жизнь.

– Дьявол! – воскликнул граф, сверкнув глазами. – Знаете, Холмс, мое терпение не безгранично!

– Здесь все, граф. Истинные обстоятельства смерти старой миссис Гаролд, оставившей вам поместье «Блимер», которое вы так быстро проиграли.

– Вы бредите!

– Здесь и история жизни мисс Минни Уоррендер.

– Э, нет! Здесь вы ничего не докажете!

– Это только начало, граф. Здесь и ограбление в поезде, следовавшем на Ривьеру 13 сентября 1892 года. Здесь и чек банка «Креди Лионне», подделанный в том же году.

– Вот тут вы ошибаетесь!

– Значит, в остальном я прав? Послушайте, граф, вы же играете в карты. Нет смысла продолжать игру, если вам известно, что у противника на руках все козыри.

– А какое отношение вся эта болтовня имеет к тому камню, о котором вы говорили?

– Погодите, граф, не спешите. Позвольте мне внятно и спокойно изложить свои мысли. Все эти факты говорят против вас. Но, что самое главное, у меня есть доказательства причастности вас и вашего цепного пса Сэма Мертона к похищению бриллианта короны.

– Вот как!

– Я нашел кебмена, который отвез вас на Уайтхолл, и кебмена, который вас оттуда увез. Я нашел швейцара, который видел вас у витрины. Я нашел Айки Сэндерса, который отказался распиливать для вас камень. Айки все рассказал, так что ваша игра проиграна.

На лбу графа проступили вены. По тому, как сжались его темные волосатые кулаки, было видно, что он еле сдерживает нахлынувшее на него волнение. Он попытался заговорить, но язык не слушался его.

– Теперь вы знаете расклад, – сказал Холмс. – Я свои карты выложил. Мне не хватает только одной – бубнового короля. Я не знаю, где камень.

– И никогда не узнаете.

– Вы так считаете? Но будьте же благоразумны, граф. Посмотрите, в каком положении вы находитесь. Ближайшие двадцать лет вы проведете в тюрьме. Как и Сэм Мертон. Какой вам прок от этого бриллианта? Никакого. Но, если вы его вернете… Я сделаю так, что дело не дойдет до суда. Вы или Сэм нам не нужны. Нам нужен камень. Отдайте его и останетесь на свободе, до тех пор, конечно, пока будете себя хорошо вести и не натворите новых дел. Ну а совершите еще одну глупость, тогда уж пеняйте на себя. Но в этот раз передо мной поставлена задача найти камень, а не вас.

– А если я откажусь?

– Ну, тогда… увы! Значит, это будете вы, а не камень.

В ответ на звонок появился Билли.

– Мне кажется, граф, будет лучше, если в этом разговоре примет участие и ваш приятель Сэм. В конце концов, это ведь и его касается. Билли, у нашей двери стоит высокий уродливый господин. Пригласите его войти.

– А если он откажется заходить, сэр?

– Никакого насилия, Билли. Не стоит вести себя с ним грубо. Если вы скажете, что его хочет видеть граф Сильвиус, он непременно согласится.

– И что вы теперь намерены делать? – спросил граф, когда Билли ушел.

– Только что у меня побывал мой друг доктор Ватсон. Я сказал ему, что в мои сети угодили акула и пескарь. Теперь я собираюсь вытащить их на берег.

Граф встал с кресла. Одна рука его была отведена за спину. Холмс опустил ладонь в карман халата, в котором явно лежало что-то увесистое.

– Своей смертью вы не умрете, Холмс.

– У меня часто возникала эта мысль. Но какое это имеет значение? Ведь в конце концов, граф, вам и самому, скорее всего, предстоит встретить конец в вертикальном положении, а не горизонтальном. Однако к чему тратить время на все эти предсказания? Давайте лучше в полной мере насладимся настоящим.

Хищные огоньки вспыхнули вдруг в темных глазах преступника. Холмс напряженно замер, отчего сделался похож на натянутую струну и стал казаться еще выше.

– Не стоит ощупывать револьвер, друг мой, – бесстрастным тихим голосом произнес он. – Вы же прекрасно знаете, что не осмелитесь воспользоваться им, даже если я дам вам время его достать. Это грубое громкое оружие не для вас, граф. Лучше уж оставайтесь верны духовым ружьям. О, я, кажется, слышу легкую поступь вашего уважаемого партнера. Здравствуйте, мистер Мертон. Не заскучали на улице?

Боксер, богатырского телосложения молодой человек с тупым упрямым продолговатым лицом, замер в дверном проеме, озадаченно осматриваясь по сторонам. Учтивость Холмса для него оказалось неожиданностью, и, хоть он и почувствовал в ней некую враждебность, ему трудно было определить, как правильно на нее реагировать, поэтому он обратился к своему более сообразительному другу за помощью.

– Это что значит, граф? Что этому парню нужно? Что вообще происходит? – сиплым голосом пробасил он.

Но граф лишь пожал плечами, и за него ответил Холмс.

– С вашего позволения, мистер Мертон, я опишу, что происходит, в двух словах: вы проиграли.

Боксер смотрел на Холмса, но обращался все еще к своему подельнику.

– Этот тип хочет пошутить или что? У меня сейчас не веселое настроение.

– Это и понятно, – сказал Холмс. – Думаю, я могу пообещать вам, что скоро оно у вас испортится еще больше.

Послушайте, граф Сильвиус, я – занятой человек и не могу позволить себе тратить время попусту. Я иду вон в ту спальню и, пока меня не будет, располагайтесь и чувствуйте себя как дома. Можете объяснить своему другу, как обстоят дела, я не стану вам мешать. Лучше сыграю пока баркаролу из «Сказок Гофмана»{10} на скрипке. Через пять минут я вернусь за вашим окончательным ответом. Вы ведь понимаете, перед каким выбором стоите? Решайте сами, что попадет нам в руки, вы или камень.

Холмс удалился, по дороге захватив стоявший в углу футляр для скрипки. Через несколько секунд из-за закрытой в спальню двери послышись негромкие жалобные звуки этой популярнейшей из мелодий.

– Так в чем дело? – с тревогой в голосе спросил Мертон, когда его товарищ повернулся к нему. – Он что-то знает о камне?

– Он слишком много знает. Черт побери, по-моему, он вообще все знает!

– Боже правый! – желтоватое лицо боксера побледнело.

– Айки Сэндерс выдал нас.

– Что? Ну я ему за это все кости переломаю!

– Это нам не поможет. Сейчас нужно решить, что делать дальше.

– Постой-ка, – произнес боксер, с подозрением посмотрев на закрытую дверь спальни. – А уж не подслушивает ли нас этот хитрый лис?

– Как он может подслушивать, если пиликает на своей скрипке?

– А, ну да. Может, кто-нибудь за занавеской прячется?

Что-то в этой комнате слишком много занавесок.

Покрутив головой, Мертон неожиданно заметил восковую скульптуру в кресле у окна. Он замер, указывая на нее пальцем, от удивления не в силах произнести ни слова.

– Это всего лишь кукла! – недовольно произнес граф.

– Что, не живая? Разрази меня гром! Такого и у мадам Тюссо{11} не увидишь. А ведь как две капли воды похож, халат и все остальное. Но надо проверить занавески, граф.

– Да к черту занавески! Мы теряем время, а у нас его не так уж много. Из-за этого камня он может упрятать нас за решетку. – Черта с два!

– Но он обещает отпустить нас, если только мы расскажем, где он.

– Что? Отдать ему камень? Отдать сто тысяч фунтов?

– Либо мы, либо камень.

Мертон почесал коротко стриженную макушку.

– Он ведь там один. Порешим его, и концы в воду. Нам тогда нечего будет бояться.

Граф покачал головой.

– Он вооружен и начеку. Если застрелим его в таком месте, как это, нам вряд ли удастся уйти. К тому же полиции, скорее всего, известны все улики. Тихо, что это?

Со стороны окна послышался какой-то смутный шум. Оба мужчины вскочили, но все вокруг было тихо. В комнате, кроме них и странной фигуры в кресле у окна, явно никого не было.

– Наверное, что-то на улице, – сказал Мертон. – Ладно, шеф, ты же у нас голова, ты придумаешь, как нам из этого дела выпутаться. Если не надо работать кулаками, тогда это твоя забота.

– Я обводил вокруг пальца людей и поумней, чем он, – сказал на это граф. – Камень со мной, он здесь у меня в потайном кармане. Я с ним не расстаюсь. Сегодня же его можно отправить за границу, и уже до воскресенья его распилят на четыре части в Амстердаме. О Ван Седдаре он не знает.

– Я думал, Ван Седдар собирался уезжать на следующей неделе.

– Собирался, но теперь ему придется плыть на первом же корабле. Кому-то из нас понадобится отправиться с камнем на Лайм-стрит и все ему рассказать.

– Но двойное дно еще не готово.

– Придется ему рискнуть и ехать так. Нельзя терять ни секунды. – Чувство опасности, которое так развито у охотников, заставило его замолчать и еще раз внимательно посмотреть на окно. Да, наверняка этот непонятный тихий звук донесся с улицы. – А что касается Холмса, – продолжил он, – его обмануть не сложно. Понимаешь, этот глупец сказал, что не арестует нас, если мы отдадим ему камень. Мы пообещаем ему камень, пустим его по ложному следу, когда же он поймет, что след ложный, камушек этот будет уже в Голландии, а мы уедем из Англии.

– Как по мне, так звучит неплохо, – криво улыбнулся Мертон.

– Ты поедешь к голландцу, скажешь, чтобы он ехал, а я тем временем поговорю с этим дураком, навру ему, что камень в Ливерпуле. Черт бы побрал эту музыку! Она действует мне на нервы… К тому времени, когда он поймет, что в Ливерпуле ему искать нечего, это уже будет не один бриллиант, а четыре, но поменьше, а мы будем в открытом море. Отойди оттуда, чтобы тебя не было видно в замочную скважину.

Камушек у меня здесь.

– И как ты не боишься носить его с собой?

– Так безопаснее всего. Если нам удалось украсть его из Уайтхолла, кто-нибудь другой наверняка сможет украсть его и из моего дома.

– Давай посмотрим.

Граф Сильвиус, слегка поморщившись, бросил на своего компаньона презрительный взгляд, словно не заметив протянутой к нему немытой руки.

– Что… Ты думаешь, я его умыкну? Послушай, я уже начинаю уставать от твоей подозрительности.

– Ну-ну, не обижайся, Сэм. Нам нельзя ссориться. Если хочешь увидеть всю красоту камня, подойди ближе к окну.

Посмотри через него на свет. Ну как? Видишь?

– Спасибо!

С кресла, на котором сидела восковая фигура, вскочил Холмс и выхватил бесценное сокровище. Теперь камень был зажат в его руке, второй он держал револьвер, нацеленный на голову графа. Оба преступника от неожиданности отступили назад. Пока они не пришли в себя, Холмс нажал кнопку электрического звонка.

– Прошу вас, джентльмены, давайте обойдемся без насилия! Поберегите мебель! Ваше положение безнадежно.

Внизу уже ждет полиция.

Удивление графа оказалось сильнее его ярости и страха.

– Но как, черт побери… – заплетающимся языком пробормотал он.

– Ваше недоумение естественно. Вам ведь неизвестно, что вторая дверь из моей спальни ведет за эту занавеску. Боюсь, вы услышали, как я убирал из кресла фигуру, но удача оказалась на моей стороне. Я получил возможность услышать ваш оживленный разговор, который был бы далеко не так содержателен, если бы вы знали о моем присутствии.

Граф покорно махнул рукой.

– Ваша взяла, Холмс. Должно быть, вы – сам дьявол.

– По крайней мере, что-то общее у нас есть, – вежливо улыбнулся Холмс.

Медленно работающий мозг Сэма Мертона не сразу осознал, что произошло. Дар речи к нему вернулся, только когда на лестнице раздались тяжелые шаги.

– Хорошо, застукали вы нас на горячем, – сказал он. – Но кто это играет? Я все еще слышу эту чертову скрипку, будь она неладна!

– Ну-ну, не горячитесь! – ответил Холмс. – Пусть играет. Эти современные граммофоны – чудесное изобретение.

В комнату ворвалась полиция, защелкнулись наручники, и преступников увели в ожидающий внизу кеб. Ватсон остался с Холмсом, чтобы поздравить его с добавлением очередного листка к его лавровому венку, но их разговор снова был прерван появлением невозмутимого Билли с визитной карточкой на подносе.

– Лорд Кантлмир, сэр, – объявил он.

– Проводите его сюда, Билли. Этот знатный пэр представляет высочайшие интересы, – сказал Холмс. – Он ответственный и по-своему хороший человек, но, я бы сказал, несколько отстал от жизни. Ну что, поднимем ему настроение? Позволим себе небольшую вольность? Насколько я понимаю, о том, что только что произошло, он еще ничего не знает.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел худой строгого вида мужчина с грубыми чертами лица и вислыми черными как смоль средневикторианскими бакенбардами, которые совершенно не сочетались с сутулой спиной и старческой походкой. Холмс любезно направился навстречу гостю и пожал вялую руку.

– Здравствуйте, лорд Кантлмир. Как поживаете? На улице довольно прохладно для этого времени года, но у нас тут тепло. Позвольте ваш плащ.

– Нет, благодарю вас. Я не буду раздеваться.

Но Холмс настойчиво положил руку на его рукав.

– Позвольте, я вам помогу. Мой друг доктор Ватсон подтвердит, что такие перепады температуры очень коварны и плохо воздействуют на организм.

Его сиятельство раздраженным жестом стряхнул руку Холмса.

– Я вполне хорошо себя чувствую, сэр. Задерживаться у вас я не собираюсь. Я заглянул лишь для того, чтобы узнать, как продвигается дело, которое вы сами на себя возложили.

– Дело оказалось трудным… Очень трудным.

– Я знал, что вы это скажете.

Во взгляде и словах старого придворного чувствовалась нескрываемая насмешка.

– Выше головы не прыгнешь, мистер Холмс. Но, по крайней мере, осознание этого прекрасно излечивает от такой человеческой слабости, как самодовольство.

– Вы правы, сэр, но загадка оказалась чрезвычайно сложной.

– Не сомневаюсь.

– Особенно меня смутило одно обстоятельство. Не поможете ли вы мне разобраться?

– Что-то поздновато вы решили просить у меня совета. Я думал, вы полностью полагаетесь на свои методы. Впрочем, я готов помочь вам.

– Видите ли, лорд Кантлмир, мы можем предъявить обвинение истинным похитителям бриллианта.

– Когда поймаете их.

– Разумеется. Однако вопрос заключается в том, как поступить с тем, у кого камень окажется в конечном итоге?

– Не слишком ли рано задумываться об этом?

– Лучше быть готовым ко всему заранее. Какие улики, по-вашему, могут указать на этого человека?

– Тот, у кого будет найден камень, и есть этот человек.

– И на основании этого вы готовы его арестовать?

– Несомненно.

Холмс почти никогда не смеялся, но его старинный друг доктор Ватсон не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь был ближе к этому, чем в ту минуту.

– В таком случае, дорогой сэр, у меня не остается другого выхода, кроме как настаивать на вашем аресте.

Лорд Кантлмир вскипел. Даже желтоватые щеки его, давным-давно утратившие живой цвет, зарделись пламенем.

– Что вы себе позволяете, мистер Холмс? За пятьдесят лет общественной деятельности я ничего подобного не слышал. Я деловой человек, сэр, я занимаюсь важными делами, и у меня нет ни времени, ни желания выслушивать ваши глупые шутки. Скажу вам откровенно, сэр, я никогда особенно не верил в ваши силы и придерживался мнения, что это дело нужно было поручить полиции. И ваше поведение подтверждает все мои выводы. Позвольте откланяться.

Холмс быстро обошел пэра сбоку и встал между ним и дверью.

– Одну минуту, сэр, – сказал он. – Пока что вы всего лишь временно владеете камнем Мазарини, но если попытаетесь с ним скрыться, это значительно усугубит вашу вину. – Сэр, это переходит всякие границы! Пропустите меня.

– Проверьте правый карман вашего плаща.

– Что вы хотите этим сказать, сэр?

– Давайте-давайте, сделайте то, что я прошу.

И в следующий миг изумленный пэр уже ошеломленно взирал на большой желтый камень, который лежал на его трясущейся раскрытой ладони.

– Что… Но… Как это понимать, мистер Холмс? – заплетающимся языком пролепетал он.

– Ай-я-яй, лорд Кантлмир, ай-я-яй! – воскликнул Холмс и с улыбкой покачал головой. – Но мой старый друг доктор Ватсон расскажет вам, как я люблю подобные мистификации и какую питаю слабость к драматическим ситуациям. Я взял на себя смелость (признаю, непозволительную смелость) сунуть камень вам в карман в начале нашего разговора.

Старый пэр с трудом заставил себя оторваться от камня и посмотреть на веселое лицо перед ним.

– Сэр, я совершенно сбит с толку. Но… Да… Это в самом деле камень Мазарини. Мы перед вами в долгу, мистер Холмс. Чувство юмора у вас, как вы сами говорите, довольно извращенное, да и время для шуток вы выбрали самое неподходящее, но я беру назад все свои слова насчет ваших профессиональных качеств. Но как…

– Дело закончено лишь наполовину, частности могут и подождать. Я не сомневаюсь, лорд Кантлмир, что то удовольствие, которое вы получите, принеся столь радостное известие в свой великосветский круг, несколько компенсирует мой розыгрыш. Билли, проводите его светлость и передайте миссис Хадсон, что я буду весьма признателен, если она побыстрее подаст нам обед на двоих.

Дело II. Загадка моста Тор

{12}

Где-то в подвалах банка «Кокс энд К°» на Чаринг-Кросс хранится старая потертая жестяная коробка, на крышке которой написано мое имя: Джон Х. Ватсон{13}, доктор медицины, бывший полковой лекарь Индийской армии{14}. Она до верху набита бумагами, и почти все они являются записями о тех интересных случаях, которыми в разное время приходилось заниматься мистеру Шерлоку Холмсу. Есть там и отчеты о неудачах моего друга. Хоть дела эти не менее захватывающи, нежели его победы, они вряд ли когда-нибудь будут выставлены на суд публики по той простой причине, что не имеют развязки. Расследование без окончательного решения может заинтересовать профессионала, но у обычного читателя вызовет лишь раздражение. Среди этих незавершенных рассказов есть история о мистере Джеймсе Филлиморе, который, выйдя из дому, вернулся за забытым зонтиком и бесследно исчез. Не менее примечательным является дело о яхте «Алишиа», которая одним весенним утром заплыла в небольшое туманное облако да так из него и не вышла, и что стало с ней и с ее экипажем по сей день остается загадкой. Третий случай, заслуживающий внимания, – это загадка Айседора Персано, известного журналиста и дуэлянта, найденного впавшим в совершенное безумие со спичечным коробком в руках, в котором находился странный червь неизвестного науке вида. Помимо этих необъяснимых дел, есть там и те, что затрагивают такие тайны кое-каких известных фамилий, которые, попади они в печать, повергли бы в ужас определенные круги высшего общества. Но нужно ли говорить, что подобное нарушение доверия совершенно немыслимо, и эти записи будут изъяты и уничтожены теперь, когда у моего друга появилось время заняться этим. Остается еще большое количество в той или иной степени и других интересных дел; я опубликовал бы их и раньше, если бы не боялся вызвать у публики пресыщение, не лучшим образом повлиявшее бы на карьеру человека, перед которым я преклоняюсь, и которого уважаю больше чем кого бы то ни было. Об одних я могу говорить как человек, видевший все своими собственными глазами. В иных я или не участвовал вовсе, или сыграл такую незначительную роль, что рассказать о них могу только от третьего лица. В событиях, о которых пойдет речь ниже, я принимал непосредственное участие.

Было ненастное октябрьское утро. Одеваясь, я наблюдал за тем, как безумный ветер обрывает и, кружа, уносит прочь последние листья одинокого платана, который украшает задний двор нашего дома. Я спустился к завтраку, готовый застать своего компаньона в дурном расположении духа, поскольку он, как и все великие художники, легко поддавался воздействию природы. Но, как оказалось, он уже почти доел завтрак, и настроение у него было самое радужное, о чем свидетельствовала несколько грубоватая веселость, неизменно охватывавшая его в минуты радости.

– Вы занялись новым делом, Холмс? – поинтересовался я.

– Умение делать выводы определенно заразительно, Ватсон, – ответил он. – Видите, как оно помогло вам раскрыть мою тайну. Да, у меня новое дело. После месяца простоя и занятий всякой чепухой колеса снова пришли в движение.

– Вы посвятите меня в него?

– Да тут и посвящать особо не во что, но мы можем обсудить его после того, как вы съедите эти два сваренных вкрутую яйца, которыми решила побаловать нас наша новая кухарка. Качество их находится в прямой зависимости от «Фэмили геральд»{15}, последний номер которой я вчера видел в прихожей на столике. Даже такое простое дело, как варка яиц, требует внимания, необходимое для того, чтобы следить за временем, и совершенно несовместимо с чтением романтических историй в этой превосходной газете.

Через четверть часа со стола было убрано, и мы остались одни. Холмс достал из кармана письмо.

– Вам знакомо имя Нейла Гибсона, золотого короля? – спросил он.

– Вы о том американском сенаторе?

– Однажды он был сенатором от одного из западных штатов, но известен как крупнейший золотопромышленник в мире.

– Да, я о нем слышал. По-моему, он какое-то время жил в Англии. Очень знакомое имя.

– Лет пять назад он купил большое поместье в Хэмпшире. Может быть, вы слышали и о том, как трагически оборвалась жизнь его жены?

– Да-да, припоминаю. Поэтому-то его имя и показалось мне знакомым. Но подробностей я не знаю.

Холмс указал на стул, на котором лежали какие-то бумаги.

– Я не подозревал, что мне придется столкнуться с этим делом, иначе подготовил бы материалы, – сказал он. – Дело в том, что вся эта загадка, хоть и наделала много шума, на самом деле очень проста. Улики настолько явные, что даже необычность подозреваемого не повлияла на решение коронерского жюри и полицейских следователей. Сейчас дело передано в Винчестер{16} на рассмотрение выездной сессии суда присяжных. Боюсь, это безнадежное дело. Я могу установить факты, Ватсон, но изменить что-либо не в моих силах. Если только не обнаружится что-то совершенно неожиданное, моему клиенту, похоже, рассчитывать не на что.

– Клиенту?

– Ах да, я же еще не рассказывал вам. Похоже, я перенимаю вашу привычку, Ватсон, начинаю рассказывать с конца. Прочитайте сперва вот это.

Он вручил мне письмо, написанное четким уверенным почерком. Вот что в нем говорилось:

«Гостиница “Клариджес”,

3 октября

Дорогой мистер Шерлок Холмс!

Я не могу наблюдать за тем, как отправляют на смерть лучшую из всех женщин, когда-либо живших в этом мире, и не попытаться сделать все возможное, чтобы спасти ее. Я ничего не могу объяснить, я знаю, что бесполезно даже пытаться что-нибудь объяснить, но только я совершенно уверен, что мисс Данбар невиновна. Вам известны факты… Кто же их не знает! Об этом говорила вся страна. И никто, ни один человек не попытался защитить ее! Эта жуткая несправедливость сводит меня с ума. Если б Вы знали, какое сердце у этой женщины! Она не то что человека, муху убить не в состоянии! Завтра в одиннадцать часов я хочу зайти к Вам узнать, не удастся ли Вам пролить свет на это дело. Вдруг я обладаю каким-нибудь ключом к разгадке, а сам не подозреваю об этом? Но в любом случае, все, что известно мне, все, что у меня есть, и я сам полностью в Вашем распоряжении, лишь бы это помогло спасти ее. Если Вы действительно обладаете хоть какими-то способностями, обратите их на это дело.

Искренне Ваш,

Дж. Нейл Гибсон».

– Ну вот, теперь вам все известно, – произнес Шерлок Холмс, выбивая остатки табака из трубки и неторопливо наполняя ее заново. – Этого джентльмена я и дожидаюсь. Что касается самого происшествия, то прочитать все, что у меня есть по этому делу, вы вряд ли успеете, поэтому я могу вкратце изложить вам события, если вы действительно намерены принять участие в расследовании. Этот человек является величайшей финансовой силой в мире и, как я слышал, отличается жутким, невероятно вспыльчивым нравом. Он был женат, его жена и стала жертвой этой трагедии. О ней мне ничего не известно кроме того, что она была уже немолода, и это стало причиной последующих осложнений, когда для воспитания двух их маленьких детей была нанята няня, весьма привлекательная особа. Вот те трое, кто замешан в этом деле. Место действия – большой старинный особняк в самом сердце исторического района Англии. Теперь о самой трагедии. Тело жены с простреленной головой было обнаружено поздно ночью в полумиле от особняка. На ней было платье для обеда, на плечах – шаль. Погибла она от револьверной пули, но никакого оружия рядом с ней найдено не было. Подозреваемых также нет. На месте оружия не нашли, Ватсон, обратите на это особое внимание! Судя по всему, преступление было совершено поздно вечером, труп примерно в одиннадцать часов обнаружил егерь. Прежде чем отнести тело в дом, оно было осмотрено полицией и врачом. Я излагаю факты слишком скомкано, или вам все понятно?

– Все предельно ясно, но почему подозрение пало на гувернантку?

– Во-первых, есть одна улика, которая указывает прямо на нее. На полу в ее гардеробе был найдет револьвер с одним пустым гнездом в барабане, калибр которого совпадает с калибром пули, – тут взгляд Холмса замер, и он повторил, произнося каждое слово по отдельности: – На… полу… в… ее… гардеробе, – после чего замолчал, и я увидел, что им овладели какие-то мысли, ход которых мне было бы в высшей степени неразумно прерывать. Неожиданно вздрогнув, он как будто опомнился. – Да-да, Ватсон, его нашли. Просто убийственная улика, вы не находите? Так решили и те судьи, которые рассматривали дело. Далее, у убитой женщины была найдена подписанная гувернанткой записка, в которой ее приглашали на то самое место, где и произошло убийство. Как вам это нравится? Наконец, у гувернантки имеется и мотив. Сенатор Гибсон – привлекательный мужчина. Если его жена погибает, кому занять ее место, как не юной красавице, которая и так уже пользуется повышенным вниманием со стороны своего хозяина? Любовь, богатство, власть, слишком многое зависело от жизни одной женщины средних лет. Скверно, Ватсон… Очень скверно!

– М-да, действительно.

– К тому же у нее нет алиби. Более того, доказано, что она находилась у моста Тор (именно там произошло убийство) в то самое время, когда было совершено преступление. Ее видел там кто-то из местных.

– Похоже, что это все доказывает.

– И все же, Ватсон, и все же… Этот мост (широкий, каменный, с балюстрадами) переброшен через самое узкое место длинного и глубокого поросшего тростником водоема, который называется пруд Тор. Труп женщины лежал у подножия моста. Таковы основные факты. Но вот, если не ошибаюсь, и наш клиент. Значительно раньше назначенного времени.

Дверь открыл Билли, но он назвал совсем не то имя, которое мы ожидали услышать. Мистер Марлоу Бейтс был не известен ни мне, ни Холмсу. Оказалось, это нервный, худенький как тростинка молодой человек с испуганными глазами и дерганными, неуверенными движениями. Я, с медицинской точки зрения, сказал бы, что этот человек находился на грани нервного срыва.

– Вы, кажется, сильно взволнованы, мистер Бейтс, – сказал Холмс. – Прошу, присаживайтесь. Боюсь, я не смогу уделить вам много времени, потому что на одиннадцать часов у меня назначена встреча.

– Я об этом знаю, – выпалил наш гость, голос его срывался, и говорил он короткими предложениями, как человек, который задыхается. – Мистер Гибсон скоро будет. Мистер Гибсон – мой хозяин. Я – управляющий его имением. Мистер Холмс, он – страшный человек, настоящее чудовище. – Это серьезные слова, мистер Бейтс.

– Простите, что я так несдержан, мистер Холмс, но у меня очень мало времени. Я меньше всего на свете хочу, чтобы он застал меня здесь. Он будет здесь с минуты на минуту, но обстоятельства сложились так, что я не мог прийти раньше.

Мистер Фергюсон, его секретарь, только сегодня утром рассказал, что он назначил вам встречу.

– А вы его управляющий?

– Я уже поставил его в известность, что собираюсь увольняться. Через пару недель это проклятое рабство закончится. Все его благовидные поступки – не более чем ширма, скрывающая грехи. Но больше всего от него страдала его жена. Он издевался над ней. Да-да, сэр, издевался! Как она погибла, мне неизвестно, но я точно знаю, что он превратил ее жизнь в сплошную муку. Родом она была из жарких краев, родилась в Бразилии, вам это наверняка известно… – Нет, я этого не знал.

– И сердце у нее было такое же жаркое. Настоящее дитя солнца и страсти. Она любила его так, как могут любить только такие знойные женщины, но когда ее красота увяла… Мне рассказывали, что когда-то она была настоящей красавицей… Его уже ничто не привлекало в ней. Мы все очень любили ее. Жалели ее и ненавидели его за то, как он с ней обращался. Но он изворотлив, хитер и умеет пустить пыль в глаза. Это главное, что я хотел вам сказать. Не дайте ему обмануть вас, не судите по его внешнему виду. А теперь я пойду. Нет-нет, не задерживайте меня, он вот-вот явится!

Бросив испуганный взгляд на часы, наш странный гость буквально выбежал из комнаты, кубарем скатился по лестнице и исчез на улице.

– М-да! – помолчав, произнес Холмс. – Ничего не скажешь, преданные слуги у мистера Гибсона. Но это предостережение может оказаться полезным. Нам остается только ждать, пока появится он сам.

Точно в назначенный час с лестницы донеслись тяжелые шаги, и в нашу комнату провели знаменитого миллионера. С первого взгляда я понял не только, почему этого человека так боялся и ненавидел его собственный управляющий, но и причину, по которой на его голову сыпались бесчисленные проклятия его конкурентов. Если бы я был скульптором и захотел бы создать портрет успешного делового человека, обладателя стальных нервов и холодного рассудка, в качестве модели я бы выбрал мистера Нейла Гибсона. Его высокая костлявая грубая фигура наводила на мысль о вечном голоде и ненасытном аппетите. Если представить себе Авраама Линкольна, нацеленного на достижение не высоких идеалов, а низменных целей, станет понятно, какое впечатление производил этот человек. Его лицо было словно высечено из гранита: грубое, решительное, беспощадное, в глубоких морщинах – шрамах, оставшихся после бесчисленных сражений на полях экономических войн. Ледяные серые глаза под ощетинившимися бровями внимательно осмотрели нас по очереди. Когда Холмс назвал мое имя, он небрежно кивнул, после чего по-хозяйски придвинул стул к моему другу и уселся напротив него, чуть ли не касаясь его своими костлявыми коленями.

– Позвольте мне сказать прямо, мистер Холмс, – начал он. – В этом деле деньги для меня не имеют значения. Можете жечь их, если посчитаете, что свет от этого огня поможет вам установить истину. Эта женщина невиновна, и все обвинения должны быть с нее сняты. Как это сделать – решать вам. Назовите сумму!

– Размеры моих гонораров точно установлены, – сухо произнес Холмс. – Я их не меняю, за исключением тех случаев, когда вовсе отказываюсь от вознаграждения.

– Что ж, если доллары для вас ничего не значат, подумайте о репутации. Если вам удастся провернуть это дело, все газеты Англии и Америки будут трубить о вас. Вы станете знаменитостью на двух континентах.

– Благодарю вас, мистер Гибсон, но у меня нет желания становиться знаменитостью. Может быть, вас это удивит, но я предпочитаю работать анонимно, меня привлекает сама задача, а не выгода, которую принесет ее решение. Но мы теряем время. Давайте обратимся к фактам.

– Думаю, все основные факты вы могли узнать из газет. Вряд ли я смогу добавить что-либо существенное. Впрочем, если вы хотите, чтобы я рассказал вам о чем-нибудь подробнее, я готов помочь вам.

– Меня интересует лишь одно.

– Что именно?

– В каких отношениях вы состоите с мисс Данбар?

Золотой король от неожиданности вздрогнул и даже привстал со стула. Но уже в следующий миг невозмутимость вернулась к нему.

– Я полагаю, вы имеете право… и причины задавать подобные вопросы, мистер Холмс.

– Вы правильно полагаете, – кивнул Холмс.

– В таком случае я отвечу, что наши отношения никогда не выходили за рамки тех, что могут быть между хозяином и его молодой работницей, с которой он никогда не разговаривал и даже не встречался, кроме тех случаев, когда она находилась рядом с его детьми.

Холмс поднялся с кресла.

– Я очень занятой человек, мистер Гибсон, – сказал он, – и у меня нет ни времени, ни желания вести пустые разговоры. Желаю вам всего доброго.

– Наш посетитель тоже встал и теперь смотрел на Холмса с высоты своего огромного роста. Под колючими бровями заблестели яростные огоньки, желтоватые щеки начали багроветь.

– Какого дьявола? Что вы хотите этим сказать, мистер Холмс? Вы отказываетесь от моего дела?

– Скажем так, мистер Гибсон, я отказываюсь иметь дело с вами. Мне кажется, я достаточно ясно выразился.

– Да уж, яснее некуда, но что это значит? Вы хотите поднять цену или просто боитесь браться за это дело? Объясните. Я имею право требовать ответа.

– Возможно, – согласился Холмс. – Я отвечу вам. Это дело и так достаточно сложное, чтобы приступать к работе над ним на основании ложной информации.

– То есть вы хотите сказать, что я лгу?

– Что ж, я попытался выразить это в деликатной форме, но, если вы настаиваете на этом слове, я не стану спорить.

Я тоже вскочил, поскольку после этих слов лицо миллионера исказилось от гнева, и он занес огромный узловатый кулак. Но Холмса, как видно, это ничуть не смутило, он лишь вяло улыбнулся и потянулся за трубкой.

– Не нужно шуметь, мистер Гибсон. Я давно заметил, что после завтрака любой, даже самый незначительный спор выводит из себя. Пожалуй, вам будет полезно пройтись по свежему утреннему воздуху и немного спокойно подумать.

Золотопромышленник с трудом усмирил свой гнев. Я поневоле восхитился им, когда увидел, как в считанные секунды одним лишь усилием воли он потушил в себе огонь ярости и сделался презрительно высокомерен.

– Что ж, как хотите, – ледяным голосом процедил он. – Не мне учить вас, как вести дела. Я не могу заставить вас взяться за это дело против вашей воли, но только вы, мистер Холмс, сегодня совершили большую глупость, а я обламывал людей и покрепче вас. Среди тех, кто со мной ссорился, еще не было ни одного, кто потом не пожалел об этом.

– Многие так говорили, а я, как видите, жив и здоров, – улыбнулся Холмс. – Всего доброго, мистер Гибсон. Вам еще многому предстоит научиться.

Наш гость вышел, громко хлопнув дверью, но Холмс еще какое-то время продолжал невозмутимо курить, устремив отстраненный взгляд в потолок.

– Есть какие-нибудь соображения, Ватсон? – наконец заговорил он.

– Знаете, Холмс, я должен признаться: когда думаю, что этот человек способен смести любую преграду на своем пути, и когда вспоминаю, что его жена, очевидно, оказалась такой преградой и вызвала его неудовольствие, как рассказал нам Бейтс, мне начинает казаться, что… – Вот именно. Мне тоже.

– Но какие у него были отношения с гувернанткой и как вы о них узнали?

– Это был блеф, Ватсон, чистой воды блеф! Сравнивая полный страсти, нерешительный и не деловой тон письма с его самоуверенным видом и манерой держать себя, я абсолютно перестаю сомневаться в том, что здесь замешано глубокое чувство, причем к обвиняемой, а не к жертве. Если мы хотим добраться до истины, нам в первую очередь необходимо понять, какие отношения связывали этих троих. Вы были свидетелем лобовой атаки, которую я провел, и видели, как хладнокровно он ее отразил. Потом я сделал вид, что мне все известно, хотя на самом деле могу лишь подозревать.

– Может, он еще вернется?

– Не сомневаюсь. Обязательно вернется, потому что от этого дела он просто так не отступится. Ха! Вы слышите? Звонок. Что я вам говорил? Это его шаги… Мистер Гибсон, а я как раз говорил доктору Ватсону, что вы почему-то задерживаетесь.

Золотой король вернулся в нашу комнату в более спокойном настроении, чем тогда, когда покинул ее. В насупленном взгляде все еще была заметна ущемленная гордость, но здравый смысл подсказал: если он хочет добиться какого-то результата, ему все же придется уступить.

– Я все обдумал, мистер Холмс, и чувствую, что поступил опрометчиво, восприняв в штыки ваши слова. Вы вправе требовать от меня фактов, какими бы они ни были, и за это я буду уважать вас еще больше. Однако поверьте, что наши отношения с мисс Данбар не имеют ничего общего с этим делом.

– Позвольте мне это решать.

– Да, конечно. Вы, как тот хирург, которому нужно знать все симптомы болезни, чтобы поставить правильный диагноз.

– Совершенно верно. Это удачное сравнение. И только пациент, желающий ввести в заблуждение своего врача, станет что-либо скрывать.

– Да, наверное, но признайте, мистер Холмс, вряд ли найдется такой мужчина, который не смутится, услышав прямой вопрос об отношениях с женщиной… если, конечно же, имеют место действительно серьезные чувства. Я думаю, что у каждого мужчины в душе есть такой уголок, куда не допускаются незваные гости. А вы так неожиданно в него вторглись. Хотя ваша цель, конечно же, извиняет вас, вы ведь хотите помочь и спасти ее. Ну что ж, теперь ставки сделаны, карты открыты, и вы можете задавать любые вопросы. Итак, что вы хотите знать?

– Правду.

Золотой король на миг задумался, словно собираясь с мыслями. Его мрачное, в глубоких морщинах лицо сделалось еще серьезнее.

– Я могу вам все рассказать в двух словах, мистер Холмс, – наконец сказал он. – Но есть такие вещи, о которых мне больно и трудно говорить, поэтому я не стану углубляться в них, если в этом нет необходимости. Со своей будущей женой я познакомился, когда искал золото в Бразилии. Мария Пинто, дочь одного сановника из Манауса, была настоящей красавицей. Тогда я был молод и горяч, но даже сейчас, став спокойнее и рассудительнее, я, оглядываясь в прошлое, понимаю, какой красивой она была, с душой такой же глубокой и прекрасной, страстной, пылкой, искренней, несдержанной, совершенно не похожей на тех американских женщин, которых я знал. Короче говоря, я полюбил ее, и мы поженились. Только после того как страсть стала угасать (а это произошло через много лет), я начал понимать, что у нас с ней нет ничего, совершенно ничего общего. Я уже не любил ее так, как прежде. Если бы и с ней произошло то же самое, ей было бы легче. Но вы же знаете, какие странные существа эти женщины! Что бы я ни делал, ничто не могло заставить ее отвернуться от меня. Да, я бывал несдержан или даже, как кое-кто говорит, жесток с ней, но только лишь потому, что казалось, если мне удастся убить ее любовь или обратить в ненависть, нам обоим от этого будет только лучше. Однако ничто не могло изменить Марию. Среди английских лесов страсть ее была такой же пылкой, как и на берегах Амазонки. Как я ни старался, она оставалась преданной мне.

А потом появилась мисс Грейс Данбар. Она пришла по объявлению и стала гувернанткой наших детей. Вероятно, вы видели ее фотографию в газетах. Весь мир признал и ее очень красивой. Я не хочу строить из себя святошу и признаюсь, что не мог жить под одной крышей с такой женщиной, видеться с ней каждый день и не почувствовать страстное влечение. Вы считаете меня виноватым, мистер Холмс?

– Вы не виноваты в том, что в вас вспыхнуло это чувство. Ваша вина в том, что вы позволили ему проявиться, ведь эта юная леди жила в некотором смысле под вашим покровительством.

– Может, и так, – согласился миллионер, хотя укор этот заставил его глаза на миг снова яростно вспыхнуть. – Я не хочу казаться лучше, чем есть на самом деле. Всю жизнь я был человеком, который добивался того, чего хотел, но больше, чем любви и страсти этой женщины, мне никогда и ничего не хотелось. Я так ей об этом и сказал.

– В самом деле?

Холмс, когда его что-то задевало, мог выглядеть очень грозно.

– Я сказал ей, что, если бы мог жениться на ней, я бы женился, но это не в моей власти. Я сказал, что деньги для меня значения не имеют, и я сделаю все возможное для того, чтобы она была счастлива и ни в чем не нуждалась.

– Это, несомненно, очень благородно с вашей стороны, – с презрительной усмешкой произнес Холмс.

– Послушайте, мистер Холмс, меня интересует ваш взгляд на суть дела, а не на вопросы морали. Я не нуждаюсь в ваших поучениях.

– Я взялся за ваше дело только потому, что меня интересует судьба этой юной леди, – строго произнес Холмс. – И я не уверен, что то, в чем ее обвиняют, страшнее того поступка, в котором вы только признались. Вы попытались погубить беззащитную девушку, которая жила под вашей крышей. Кому-то из вас, богатых людей, нужно научиться понимать, что нельзя деньгами заставить весь мир не замечать то зло, которое вы творите.

К моему удивлению, золотой король не потерял самообладания после очередного укола.

– Сейчас я сам так думаю. Слава Богу, все пошло не так, как я задумал. Она наотрез отказала мне и заявила, что хочет немедленно покинуть мой дом.

– Почему же она этого не сделала?

– Ну, во-первых, у нее были родственники, которые полностью зависели от нее, и ей было не так-то просто подвести их, отказавшись от работы. Когда я дал ей слово (я действительно это сделал), что ничего подобного она от меня больше не услышит, она согласилась остаться. Но была и другая причина. Зная, что обладает надо мной властью, и понимая, насколько эта власть сильна, она хотела воспользоваться этим. – Каким образом?

– Ей было кое-что известно о моих делах. Это очень серьезные дела, мистер Холмс… Настолько серьезные, что обычный человек просто не сможет понять их масштаба. Я могу возвеличить или погубить… Обычно происходит второе. И речь идет не об отдельных людях, а об организациях, городах, даже народах. Бизнес – жестокое занятие, слабые в нем не выживают. Сам я никогда не жаловался, и мне нет дела до жалоб других. Но она воспринимала все это по-другому. И, наверное, была права. Она считала и не скрывала этого, что богатство, превышающее потребности одного человека, не должно строиться на погубленных судьбах десятков тысяч людей, которые остаются без средств к существованию. Она это воспринимала так, и мне кажется, когда говорила это, думала не о долларах, а о чем-то более важном. Она видела, что я прислушиваюсь к ее словам, и верила, что сможет сделать этот мир лучше, если будет как-то влиять на меня и мои поступки. Поэтому и осталась… А потом случилось это.

– Расскажите подробно, что произошло.

Миллионер замолчал. Минуту или даже больше он сидел, закрыв лицо ладонями, собираясь с мыслями.

– Все против нее. Я не могу это отрицать. Женщины живут по другим правилам, понять которые нам, мужчинам, не под силу. Вначале то, что произошло, потрясло меня и выбило из колеи, и я уже был готов подумать, будто что-то заставило ее потерять голову и повести себя совершенно нехарактерным образом. Мне в голову пришло одно объяснение. Сейчас я его вам изложу, мистер Холмс. Нет никакого сомнения в том, что моя жена страшно ревновала. Ведь существует душевная ревность, которая может быть такой же безумной, как и, так сказать, ревность телесная. И, хотя у жены не было причин для последней (я думаю, она это прекрасно понимала), она чувствовала, что эта английская девушка имеет такое влияние на мои мысли и поступки, которого сама она никогда не имела. Хоть влияние было положительным, для нее это не имело никакого значения. Ненависть сводила ее с ума, и амазонская страсть заставляла кипеть кровь. Может быть, она задумала убить мисс Данбар… или, скажем, пригрозить ей пистолетом и таким образом заставить покинуть нас. Возможно, произошло какое-то столкновение, револьвер неожиданно выстрелил, и пуля попала в ту женщину, которая держала его.

– Я тоже об этом подумал, – сказал Холмс. – Это и в самом деле единственное возможное объяснение, если отказаться от версии об умышленном убийстве.

– Но она-то отрицает это.

– Ну, это еще ничего не значит, не правда ли? Можно представить себе, что женщина, оказавшись в подобном ужасном положении, потеряв голову, бросилась домой с револьвером в руках. Она могла попытаться спрятать его среди одежды, не понимая, что делает, а когда его там обнаружили, стала просто-напросто отрицать все подряд, поскольку посчитала, что любое объяснение покажется неправдоподобным. Кто может опровергнуть подобное предположение?

– Сама мисс Данбар.

– Возможно. – Холмс посмотрел на часы. – Думаю, сегодня мы еще успеем оформить необходимое разрешение на встречу с ней и добраться до Винчестера на вечернем поезде. Вполне может быть, что после встречи с этой юной леди я буду для вас более полезен, хотя не могу обещать, что мои выводы совпадут с вашими ожиданиями.

Однако при оформлении разрешения возникла задержка, поэтому вместо Винчестера мы поехали в Тор-плейс, хэмпширское поместье мистера Нейла Гибсона. Сам он нас не сопровождал, но мы выяснили адрес сержанта Ковентри из местного полицейского отделения, который первым проводил осмотр места преступления, и направились прямиком к нему. Он оказался долговязым худым человеком с лицом бледным, как у мертвеца, и осторожными повадками, которые вместе с загадочным видом наводили на мысль, что он знает или подозревает гораздо больше, чем говорит. Кроме того, у него была привычка неожиданно понижать голос, словно он собирался рассказывать о чем-то чрезвычайно важном, хотя при этом, как правило, не сообщал ничего такого, о чем не было бы известно всем. Если не считать этих особенностей, сержант показал себя толковым и искренним парнем, который не постеснялся признать, что зашел в тупик и рад чьей-либо помощи.

– В любом случае, хорошо, что приехали вы, а не ребята из Скотленд-Ярда, мистер Холмс, – сказал он. – Если этим делом займется Ярд, в случае успеха всю славу они заберут себе, а в случае неудачи вину свалят на нас, местных. А вы, как я слышал, играете честно.

– Я совершенно не хочу, чтобы о моем участии в этом деле вообще стало известно, – сказал Холмс к явному облегчению нашего нового знакомого. – Если мне удастся в нем разобраться, я не требую, чтобы мое имя упоминалось.

– Это очень любезно с вашей стороны. Я знаю, что и вашему другу доктору Ватсону тоже можно доверять. А теперь, мистер Холмс, прежде чем мы туда пойдем, я хотел бы задать один вопрос. Этого я еще не обсуждал ни с одной живой душой, – он осмотрелся по сторонам, словно колеблясь в нерешительности. – Вам не кажется, что подозрение может пасть на самого мистера Нейла Гибсона?

– Я рассматривал эту версию.

– Вы еще не встречались с мисс Данбар. Поверьте, это замечательная женщина. У мистера Гибсона вполне могло возникнуть желание убрать с дороги жену, а эти американцы больше склонны решать вопросы при помощи оружия, чем мы, англичане. Это ведь был его револьвер.

– Это точно установлено?

– Да, сэр, это один из пары одинаковых револьверов, которые принадлежат ему.

– Из пары? Где же второй?

– У этого джентльмена дома очень много разного огнестрельного оружия, так что второго револьвера мы не нашли, но коробка сделана для пары.

– Если револьверы одинаковые, вы должны были найти его близнеца.

– Мы собрали все имеющееся в доме оружие и, если хотите, можете сами его осмотреть.

– Возможно, позже. Сначала нам нужно осмотреть место преступления.

Разговор этот происходил в небольшой гостиной скромного коттеджа сержанта Ковентри, дом которого одновременно служил и местным полицейским участком. Пройдя полмили по продуваемой ветром золотисто-бронзовой от увядающих папоротников пустоши, мы вышли к боковой калитке, ведущей на территорию поместья Тор-плейс. Тропинка провела нас через фазаньи угодья, и в одном месте через прогалину мы увидели широко раскинувшееся на вершине холма деревянно-кирпичное здание, в архитектуре которого сочетались элементы как тюдоровского, так и георгианского стилей{17}. Недалеко от нас находился длинный, заросший тростником пруд, сужающийся в середине, где по каменному мосту его пересекала широкая дорога. По обеим сторонам от этого места он как бы распадался на отдельные озерца. Перед мостом наш проводник остановился и показал на землю.

– Здесь лежало тело миссис Гибсон. Я отметил это место вон тем камнем.

– Если я правильно понимаю, вы оказались здесь еще до того, как тело убрали?

– Да, они первым делом вызвали меня.

– Кто именно послал за вами?

– Сам мистер Гибсон. Как только поднялась тревога, он вместе с остальными выбежал из дома и настоял на том, чтобы здесь ничего не трогали, пока не прибудет полиция.

– Весьма разумно. Из написанного в газетах я понял, что выстрел был произведен с близкого расстояния.

– Да, сэр, с очень близкого.

– Стреляли рядом с правым виском?

– Выстрел был произведен почти в упор и чуть сзади, сэр.

– Как лежало тело?

– На спине, сэр. Ни следов борьбы, ни отпечатков ног, ни оружия, ничего этого не было. Только в ее левой руке была зажата записка от мисс Данбар.

– Зажата, говорите?

– Да, сэр, нам с трудом удалось разомкнуть ее пальцы.

– Это очень важно. Эта подробность исключает вероятность того, что кто-то сунул ей в руку записку после смерти, чтобы сбить со следа следствие. А ведь записка, если мне не изменяет память, была очень короткой: «Буду у моста Тор в девять. Г. Данбар», верно?

– Да, сэр.

– Как это объяснили?

– Защиту перенесли на судебное разбирательство, а сама она пока отказывается что-либо объяснять.

– Очень любопытное дело. А эта записка еще больше все запутывает, вы не находите?

– Простите за смелость, – сказал наш проводник, – но лично мне кажется, это единственное, что ясно во всем этом деле.

Но Холмс покачал головой.

– Если допустить, что записка не поддельная и ее действительно написала мисс Данбар, то жертва должна была получить ее за какое-то время до убийства, скажем, за час или за два. Почему же тогда эта леди все еще сжимала ее в левой руке? Что заставило ее принести записку с собой? Для разговора она не нужна. Вам это не кажется странным?

– Так, как вы говорите об этом, то, пожалуй, что да, это действительно довольно странно.

– Я, пожалуй, посижу пару минут, обдумаю все это. – Холмс присел на каменный парапет моста, и я заметил, как забегали его серые внимательные глаза, обшаривая все вокруг. Неожиданно он вскочил, на ходу доставая из кармана лупу, подбежал к противоположной стороне моста и принялся осматривать каменную кладку.

– Интересно, – пробормотал он.

– Да, сэр, мы заметили этот скол на камне, но решили, что его сделал какой-нибудь прохожий.

Камень, который рассматривал Холмс, был серым, но в одном месте на нем виднелось белое пятнышко размером с шестипенсовик. При ближайшем рассмотрении становилось понятно, что поверхность камня была сбита, будто от сильного удара.

– Чтобы это сделать, нужно было приложить большую силу, – задумчиво произнес Холмс. Он несколько раз сильно ударил камень своей тростью, но на гладкой поверхности не осталось ни малейшего следа. – Да, это был очень сильный удар. И странно, что он оказался в таком неожиданном месте.

Чтобы оставить такой след, нужно было бить не сверху, а снизу – видите, пятно находится на нижней части парапета.

– Но отсюда до того места, где лежало тело, по меньшей мере футов пятнадцать{18}.

– Да, пятнадцать футов. Может быть, это и не имеет никакого отношения к нашему делу, но заслуживает внимания. Не думаю, что мы найдем здесь еще что-нибудь. Так вы говорите, что никаких следов не было?

– Земля была твердая, как железо. Никаких отпечатков на ней просто не могло остаться.

– Что ж, тогда можно уходить. Сначала зайдем в дом и посмотрим на оружие, о котором вы говорили. После этого отправимся в Винчестер, прежде чем предпринимать какие-либо дальнейшие шаги, я бы хотел поговорить с Данбар.

Мистер Нейл Гибсон все еще не вернулся из города, но в доме мы встретили взволнованного мистера Бейтса, который заходил к нам утром. Он с подозрительным упоением стал показывать нам внушительное собрание огнестрельного оружия всевозможных форм и размеров, которое собрал его хозяин за свою полную приключений жизнь.

– У мистера Гибсона есть враги, и это не удивительно для тех, кто знаком с ним и с методами его работы, – сказал он. – Ложась спать, он кладет в ящик стола рядом с кроватью заряженный револьвер. Этот человек привык к насилию, сэр, и иногда он заставляет всех нас дрожать от страха. Я уверен, что несчастная леди натерпелась в своей жизни страха.

– Вы сами когда-нибудь видели, чтобы с ней грубо обращались?

– Нет, этого сказать я не могу. Но я слышал слова, которые наверняка были для нее еще больнее… Холодные презрительные слова. Он даже не стеснялся слуг.

– Да, в семейной жизни нашего миллионера голубком не назовешь, – заметил Холмс, когда мы шли на станцию. – Итак, Ватсон, теперь в нашем распоряжении достаточно фактов, в том числе и новых, и все же я еще не готов делать какие-либо окончательные выводы. Помимо очевидной неприязни, которую мистер Бейтс питает к своему хозяину, мне от него удалось узнать лишь то, что, когда поднялась тревога, он находился у себя в библиотеке. Ужинать закончили в восемь тридцать, и до этого времени ничего неожиданного не происходило. Тревогу в самом деле подняли поздно ночью, но не вызывает сомнения, что убийство произошло именно во время, указанное в записке. Нет никаких указаний на то, что мистер Гибсон вообще выходил из дома после своего возвращения из города в пять часов. С другой стороны, мисс Данбар, судя по всему, признает, что назначила встречу миссис Гибсон на мосту. Больше она ничего не говорит, поскольку ее адвокат посоветовал ей хранить молчание до суда. Но у нас есть несколько жизненно важных вопросов, которые необходимо задать этой юной леди, и мой мозг не успокоится, пока мы с ней не повидаемся. Должен признаться, все это дело выглядело бы совершенно безнадежным для нее, если бы не одно обстоятельство.

– Какое именно, Холмс?

– То, что пистолет был найден в ее гардеробе.

– Но позвольте, Холмс! – опешил я. – А мне казалось, что это главная улика против нее.

– Нет, Ватсон. Даже когда я только бегло просматривал отчет об этом деле в газете, мне уже тогда это показалось очень странным. Теперь же, когда я ближе познакомился с фактами, это мне кажется единственным основанием для надежды. Нам нужно искать логическую обоснованность событий; там, где ее нет, мы должны подозревать обман.

– Я с трудом вас понимаю.

– Давайте на секунду представим себе, что вы, Ватсон, оказались на месте женщины, которая собирается избавиться от соперницы. Вы все спланировали заранее и действуете хладнокровно. Написана записка. Жертва приходит в назначенное место. Оружие при вас, и вы воплощаете свой замысел в жизнь. Все проходит как по маслу в точном соответствии с планом. Неужели вы хотите сказать, что после совершения столь тщательно продуманного преступления вы простонапросто позабыли выбросить оружие в тростники, которые навсегда скрыли бы его, а вместо этого аккуратно несете домой и прячете в собственный гардероб, именно в то место, которое будут обыскивать первым? Даже ближайшие друзья, Ватсон, не назовут вас хитрецом, и я не могу себе представить, чтобы вы допустили подобную грубейшую ошибку.

– Может быть, от волнения?

– Нет-нет, Ватсон. Это невозможно. Когда преступление планируется заранее, заранее планируются и способы его сокрытия. Именно поэтому я и предполагаю, что мы имеем дело с неправильным пониманием фактов.

– Но должно же быть какое-то объяснение?

– Давайте попытаемся его найти. Как только меняется угол зрения, то, что казалось совершеннейшей загадкой, становится ключом к истине. Например, этот револьвер. Мисс Данбар заявляет, что понятия не имеет, откуда он взялся в ее комнате. Согласно нашей новой версии, она говорит правду, следовательно, оружие подбросили в гардероб. Кто мог это сделать? Кто-то, кто хотел выставить преступницей ее. Был ли это истинный убийца? Как видите, мы сразу же попали на самую плодотворную линию расследования.

Ночь нам пришлось провести в Винчестере, поскольку еще не были завершены необходимые формальности, но на следующее утро нам позволили в сопровождении мистера Джойса Каммингса, молодого адвоката обвиняемой, навестить юную леди в ее камере. После всего что мы слышали, я ожидал увидеть настоящую красавицу, но никогда не забуду то впечатление, которое произвела на меня мисс Данбар. Не удивительно, что даже своевольный миллионер увидел в ней нечто более могущественное, чем вся его власть, то, что могло подчинить и указать путь. К тому же при взгляде на решительное, открытое и в то же время нежное лицо возникало ощущение, что, если она и способна на необдуманный поступок, характер этой женщины настолько благороден, что любое ее действие может быть направлено только на пользу. Она была высокой брюнеткой с красивой фигурой и царственной осанкой, но в темных глазах таилось отчаяние беспомощного, загнанного зверя, который чувствует, что сети вокруг него сжимаются, но не видит выхода. Теперь же, когда она осознала, кто перед ней, и поняла, что мой знаменитый друг может помочь ей, на ее алебастровых щеках проступил легкий румянец, в обращенном на нас взгляде забился огонек надежды.

– Мистер Нейл Гибсон рассказал вам, что между нами произошло? – тихо спросила она с тревогой в голосе.

– Да, – ответил Холмс. – Вам не придется касаться этой горькой для вас части истории. Увидев вас, я готов принять заявление мистера Гибсона о том, какое благотворное влияние вы на него имели, и о невинности ваших отношений. Но почему вы этого не объяснили во время следствия?

– Мне казалось невероятным, что кто-то может поверить подобному обвинению. Я думала, если мы подождем, все это дело само разрешится, и нам не придется вторгаться в подробности семейной жизни. Но теперь я вижу: вместо того чтобы проясниться, дело только усложняется.

– Моя дорогая юная леди, – взволнованно воскликнул Холмс, – прошу вас, отнеситесь к этому делу очень и очень серьезно. Мистер Каммингс подтвердит, что сейчас все улики против вас, и нам придется сделать все возможное, чтобы добиться успеха. С моей стороны было бы нечестно делать вид, что вам не угрожает страшная опасность. Только ваше полное содействие может помочь установить истину.

– Я не стану ничего скрывать.

– Тогда расскажите о ваших истинных отношениях с супругой мистера Гибсона.

– Она ненавидела меня, мистер Холмс. Ненавидела так, как могут ненавидеть только люди, рожденные в жарких тропиках. Эта женщина видела только черное и белое, и мужа своего она любила так же сильно, как ненавидела меня. Скорее всего, она не понимала, какие нас связывали отношения. Не хочу сказать о ней ничего дурного, но любовь ее была настолько откровенной в физическом смысле, что вряд ли она могла понять умственную, даже духовную связь, которая существовала между ее мужем и мной, или представить себе, что меня под его крышей держало единственное желание – направить власть, сосредоточенную в его руках, в доброе русло. Теперь-то я понимаю, что была не права. Я не должна была оставаться в этом доме, если для кого-то это было источником страдания. Хотя, если бы даже я и уехала, счастья от этого у них не прибавилось бы.

– А теперь, мисс Данбар, – сказал Холмс, – расскажите нам подробно, что произошло в ту ночь.

– Я расскажу все, что известно мне, мистер Холмс, но только я нахожусь в таком положении, когда ничего не могу доказать, к тому же кое-что, наверное, самое важное, я даже не могу объяснить.

– Вы представьте факты, а объяснение, возможно, найдет кто-нибудь другой.

– В тот вечер я оказалась на мосту Тор, потому что утром получила записку от миссис Гибсон. Она лежала на столе в комнате, в которой я занимаюсь с детьми, и туда ее, скорее всего, положила сама миссис Гибсон. В записке она умоляла меня встретиться с ней на этом месте после ужина, так как ей нужно было сказать мне что-то очень важное, и просила оставить ответ на солнечных часах в саду, чтобы никто не узнал о нашей встрече. Я не видела причин для такой скрытности и все же сделала все, как она просила, и согласилась прийти на встречу. Она просила уничтожить записку, и я сожгла ее в той же комнате в камине. Понимаете, миссис Гибсон очень боялась мужа, который был с ней слишком груб, за что не раз слышал от меня упреки, и я посчитала, что вся эта таинственность нужна для того, чтобы он не узнал о нашем разговоре.

– И тем не менее ваш ответ она сохранила.

– Да. Я очень удивилась, узнав, что она держала в руке мою ответную записку, когда умерла.

– Хорошо, что произошло потом?

– Я, как и обещала, пришла в назначенное место. Она уже ждала меня у моста. До той минуты я даже не представляла себе, как сильно эта несчастная ненавидела меня. Она словно обезумела… Знаете, по-моему, у нее и в самом деле немного помутился рассудок и обострилась хитрость, как это часто бывает у сумасшедших. Как иначе объяснить, что она, встречаясь со мной каждый день, вела себя совершенно спокойно, если в душе ненавидела меня лютой ненавистью? Я не могу повторить вам ее ужасные слова. Она была, словно вулкан, изрыгающий потоки грязи и ругани. И я даже ничего не ответила ей… Просто не смогла! В ту минуту на нее было страшно смотреть. Закрыв уши руками, я бросилась бежать. Когда я покинула ее, она все еще стояла у моста и осыпала меня проклятиями.

– Там, где потом обнаружили ее труп?

– В нескольких ярдах от этого места.

– Однако, если предположить, что она была убита сразу после того, как вы покинули ее, выстрела вы все же не слышали?

– Нет, я ничего не слышала. Но, поверьте, мистер Холмс, я была так взволнована и потрясена ее жутким припадком ненависти, что бросилась стремглав домой, чтобы запереться в своей комнате, и просто не могла увидеть или услышать, что произошло потом.

– Вы говорите, что вернулись в свою комнату, а до следующего утра вы выходили из нее?

– Да, когда поднялась тревога и закричали, что эта несчастная погибла, я выбежала вместе с остальными.

– Мистера Гибсона вы видели?

– Да. Он как раз шел от моста, когда я встретила его. Он послал за врачом и полицией.

– Он был сильно взволнован?

– Мистер Гибсон сильный и уравновешенный человек. Я не думаю, что он позволил бы своим чувствам проявиться. Но я его знаю прекрасно, поэтому от меня не укрылось, что он очень волнуется.

– Мы дошли до очень важного пункта. Револьвер был найден в вашей комнате. Вы когда-нибудь раньше его видели?

– Никогда, клянусь вам!

– Когда его нашли?

– Утром, когда полиция проводила обыск.

– Он лежал среди вашей одежды?

– Да, на полу гардероба, под моими платьями.

– Вы не догадываетесь, как долго он мог там пролежать?

– Предыдущим утром его там еще не было.

– Почему вы так решили?

– Потому что я наводила там порядок и заметила бы его.

– Тогда все понятно. Кто-то проник в вашу комнату и положил туда револьвер специально, чтобы навести подозрение на вас.

– Должно быть, так.

– Когда это могло произойти?

– Разве что во время обеда или ужина, или когда я занималась с детьми в их комнате.

– Как раз когда вы нашли записку?

– Да, я пробыла с ними все утро.

– Благодарю вас, мисс Данбар. Вы ничего не хотите добавить, что могло бы помочь в расследовании?

– Как будто нет.

– На мосту на одном из камней я обнаружил скол. Свежий скол как раз напротив тела. Вы можете объяснить, как он там появился?

– Наверняка это просто случайное совпадение.

– Любопытно, мисс Данбар, весьма любопытно. Он появился именно в том месте и именно в то время, когда произошла трагедия.

– Но как он мог там появиться? Чтобы сделать скол на камне, нужна ведь большая сила, не правда ли?

Холмс не ответил. Его бледное сосредоточенное лицо вдруг приняло то отстраненное, задумчивое выражение, за которым, как я знал, неизменно следовало какое-нибудь яркое проявление его поразительного таланта. То, что в голове его закипела работа, было настолько очевидно, что никто из нас не решался заговорить, и мы – адвокат, заключенная и я – молча смотрели на него в напряженной тишине. Неожиданно он вскочил со стула.

– Идемте, Ватсон, идемте! – вскричал он, весь дрожа от нервного напряжения и охваченный потребностью действовать.

– Что такое, мистер Холмс?

– Все в порядке, дорогая леди. Мистер Каммингс, я скоро с вами свяжусь. Если богиня правосудия поможет мне, я передам в ваши руки дело, которое потрясет всю Англию. До завтра ждите новостей, мисс Данбар, а пока что я могу уверить вас, что тучи над вами начинают рассеиваться, и у меня есть все основания надеяться, что светлый луч все же пробъет их.

От Винчестера до Тор-плейс путь был недалекий, но мне, охваченному нетерпением, он показался очень долгим, а Холмсу – и вовсе бесконечным. В экипаже он то и дело пересаживался с места на место и не переставая барабанил длинными нервными пальцами по подушкам сиденья. Но вдруг, когда мы уже подъезжали к поместью, он замер напротив меня (в экипаже первого класса мы ехали одни) и, положив руки мне на колени, заглянул в мои глаза с той лукавой улыбкой, которая появлялась на его лице, когда его охватывало озорное настроение.

– Ватсон, – сказал он, – вы ведь, кажется, вооружаетесь, когда мы с вами выезжаем на дело?

Вообще-то я делал это для нас обоих, поскольку сам Холмс, когда его захватывало какое-то новое дело, совершенно забывал о собственной безопасности, и мой револьвер не раз выручал нас в трудную минуту. Я не преминул напомнить своему другу об этом.

– Да-да, Ватсон, вы правы, я в этом отношении довольно рассеян. Но сейчас ваш револьвер с вами?

Из заднего кармана брюк я достал револьвер, небольшое, удобное и очень полезное оружие. Холмс откинул защелку барабана, высыпал патроны и внимательно осмотрел его.

– Тяжелый… Очень тяжелый, – заметил он.

– Да, внушительная вещица.

Он с минуту молча рассматривал его.

– А вы знаете, Ватсон, – сказал он, – что ваш револьвер имеет самое непосредственное отношение к той загадке, над которой мы сейчас работаем?

– Дорогой Холмс, вы, очевидно, шутите.

– Напротив, Ватсон, я очень серьезен. Скоро нам предстоит кое-что проверить. Если результат окажется положительным, дело можно будет считать раскрытым. А проверка эта будет полностью зависеть от того, как поведет себя ваше небольшое оружие. Один патрон уберем, теперь вставим остальные пять обратно в барабан и вернем на место защелку. Вот! Так он станет тяжелее и больше похож на тот револьвер, который интересует нас.

Я понятия не имел, что он задумал, а сам Холмс ничего не объяснял и снова погрузился в раздумья. Мы подъехали к маленькой хэмпширской станции, там мы взяли старенький дребезжащий экипаж и через полчаса прибыли к дому нашего верного друга сержанта Ковентри.

– Нашли ключ, говорите? И что же это, мистер Холмс?

– Все зависит от револьвера доктора Ватсона, – сказал мой друг. – Вот он. Офицер, вы не могли бы найти для меня десять ярдов бечевки?

Из местного магазина был принесен моток прочного шпагата.

– Думаю, этого нам вполне хватит, – удовлетворенно произнес Холмс. – А теперь, если вы не против, давайте отправимся на место, и я надеюсь, это станет конечной остановкой нашего путешествия.

Солнце уже клонилось к закату, и безбрежные хэмпширские холмы играли всеми цветами осени. Сержант, который то и дело косился на моего друга так, словно у него возникли большие сомнения относительно здравости его рассудка, брел рядом с нами. Когда мы подошли к месту преступления, я отчетливо увидел, что Холмс, хоть и выглядел как всегда спокойным, на самом деле был необычайно взволнован.

– Да, – отозвался он на мое замечание, – вам уже приходилось видеть мои промахи, Ватсон. У меня нюх на такие вещи, и все же время от времени он подводит меня. Когда эта догадка впервые промелькнула у меня в голове в камере винчестерской тюрьмы, мне показалось, что других объяснений быть не может, однако отличительной особенностью деятельного ума является потребность всегда искать новые варианты решения, а это может вывести нас на совершенно неожиданный след. И все же, и все же… У нас не остается другого выхода, кроме как попытаться.

На ходу он крепко привязал один конец шпагата к рукоятке револьвера. Теперь, когда мы пришли на место трагедии, он очень аккуратно, под руководством полицейского, отметил точное место, где лежало тело, после чего прошелся по зарослям вереска и тростника и нашел довольно увесистый камень. Его он привязал к другому концу шпагата, который перебросил через балюстраду моста так, что камень повис над водой. Потом с моим револьвером в руках встал на то место, где лежало тело, в некотором отдалении от края моста. Бечевка, связывающая оружие и тяжелый камень, натянулась.

– Ну, с Богом! – воскликнул он.

С этими словами он поднес пистолет к голове и разжал пальцы. В ту же секунду вес камня увлек револьвер к мосту, там он громко стукнулся о парапет, перелетел через барьер и с плеском скрылся в воде. Не успел он погрузиться на дно, а Холмс уже сидел на коленях рядом с каменной кладкой моста. Его радостный возглас возвестил о том, что он увидел то, что ожидал.

– Просто идеальное совпадение! – восторженно закричал он. – Ватсон, ваш револьвер решил эту задачу! – Он указал на второй скол, появившийся на внутренней стороне каменной балюстрады, который полностью совпадал с первым размерами и очертанием. – Сегодня мы переночуем на постоялом дворе, – вставая, сказал он и посмотрел на ошеломленного сержанта. – Я надеюсь, при помощи багра вы легко достанете со дна револьвер моего друга. Где-нибудь рядом с ним вы найдете еще один револьвер, веревку и груз, при помощи которых эта мстительная женщина пыталась скрыть собственное преступление и сделать так, чтобы в ее убийстве обвинили невинную жертву. Можете передать мистеру Гибсону, что я встречусь с ним завтра утром, когда будут приняты меры к освобождению мисс Данбар.

Поздно вечером, когда мы закурили трубки в номере деревенского постоялого двора, Холмс вкратце описал, как он представлял себе дело.

– Боюсь, Ватсон, – сказал он, – что, если вы добавите дело о загадке моста Тор в свои анналы, это не улучшит мою репутацию. Мне не хватило ни смекалки, ни того сочетания воображения и здравомыслия, которое является основой моей профессии. Должен признать, что одного скола на камне было достаточно, чтобы подсказать истинное решение, и я виню только себя за то, что не пришел к нему раньше.

Впрочем, нужно заметить, что несчастная женщина обладала острым, изворотливым умом, так что раскрыть ее план было не так уж просто. Не думаю, что в наших приключениях мы когда-либо сталкивались с более странным примером того, к чему может привести любовь в ее крайней, извращенной форме. Похоже, что для нее не имело значения, была ли мисс Данбар ее соперницей в физическом или духовном смысле. И то, и другое для нее было одинаково нестерпимо. Нет никакого сомнения, что она считала эту невинную молодую леди причиной той жестокости и грубости своего мужа, которыми он хотел остудить ее слишком навязчивую страсть. Сначала она приняла решение покончить с собой. Потом решила сделать это так, чтобы ее жертву постигла участь гораздо страшнее смерти.

Сейчас мы можем проследить все ее действия шаг за шагом, лишний раз убедившись в ее коварстве. Она довольно ловко обзавелась запиской, написанной рукой мисс Данбар, понадобившейся ей для того, чтобы сделать вид, что это она пригласила ее на встречу. В своем страстном желании пустить следствие по ложному следу она даже несколько перестаралась, когда решила, что будет сжимать эту записку до самого конца. Это только насторожило меня, хотя, признаюсь, опять же с некоторым опозданием.

Затем она взяла один из револьверов мужа (вы видели, что в доме хранится целый арсенал). Такой же пистолет она в то утро подбросила в гардероб мисс Данбар, предварительно сделав из него один выстрел где-то в лесу, чтобы не привлекать внимания. Потом она отправилась к мосту, где придумала удивительно ловкий способ избавиться от своего оружия. Когда в назначенное время появилась мисс Данбар, она использовала последние минуты жизни на то, чтобы излить на нее свою ненависть, и потом, когда ее уже никто не мог услышать, осуществила свой ужасный замысел. Все звенья цепочки встали на место. Газетчики могут задать вопрос, почему дно пруда не прочесали сразу же, но легко рассуждать задним числом, да к тому же и заросший тростником пруд слишком велик, чтобы обыскивать его дно, не зная точно, что нужно искать, и в каком месте. Итак, Ватсон, мы с вами помогли замечательной женщине и грозному мужчине. Если в будущем они соединят свои силы, что не кажется мне маловероятным, финансовый мир, возможно, увидит, что мистер Нейл Гибсон чему-то научился в той классной комнате, в которой скорбь, этот великий учитель, преподает нам свои уроки жизни.

Дело III. Приключение с человеком на четвереньках

{19}

Мистер Шерлок Холмс всегда придерживался мнения, что мне следует опубликовать поразительные факты, связанные с профессором Пресбери, чтобы раз и навсегда развеять те отвратительные слухи, которые двадцать лет назад всколыхнули университет и эхом прокатились по ученым сообществам Лондона. Однако определенные обстоятельства помешали это сделать, и истинная история этого необычного дела легла в ту жестяную коробку, в которой хранятся записи о столь многих приключениях моего друга. Лишь теперь мы получили разрешение обнародовать факты, которые составили одно из последних расследований, проведенных Холмсом до окончательного отхода от дел. Но даже сейчас, делая их достоянием публики, необходимо соблюдать определенную сдержанность и осторожность.

Как-то воскресным вечером сентября 1903 года я получил послание от Холмса, которое как всегда было немногословным: «Если можете, срочно приезжайте. Если не можете, все равно приезжайте. Ш. Х.»

Отношения, которые связывали нас в те дни, можно назвать довольно своеобразными. Он был человеком привычек, глубоких, устоявшихся привычек, и я относился к одной из них. Я для него был чем-то наподобие скрипки, любимого грубого табака, старой черной трубки, справочников на полке или других, возможно, не столь безобидных вещей, окружавших его. Когда ему предстояла активная работа и требовалось присутствие надежного товарища с крепкими нервами, моя роль была очевидной. Но мое общество требовалось ему и помимо этого. Я был чем-то вроде точильного камня для его ума. Я стимулировал его. Ему нравилось размышлять вслух в моем присутствии. Нельзя сказать, что в такие минуты произнесенные им слова были адресованы мне… Точно так же он мог обращаться, скажем, к стойке своей кровати, но, тем не менее, войдя в привычку, я сделался важным дополнением, которое, внимая его словам и время от времени вставляя замечания, помогало ему думать. Если его и раздражала определенная методичность и неторопливость моего склада ума, то от этого его собственный пламенный интеллект и интуиция вспыхивали с новой силой. Примерно так можно охарактеризовать мою скромную роль в нашем союзе.

Прибыв на Бейкер-стрит, я застал его в кресле. Он сидел с высоко поднятыми коленями и трубкой во рту. По тому, как он задумчиво морщил лоб, было видно, что его занимает какая-то сложная проблема. Следующие полчаса лишь вялый взмах руки в сторону моего старого кресла указал на то, что он заметил мое появление. Но потом он неожиданно передернул плечами, словно сбрасывая с себя пелену задумчивости, и со своей обычной хитроватой улыбкой приветствовал меня в моем бывшем доме.

– Надеюсь, вы простите меня за некоторую рассеянность, дорогой Ватсон, – сказал он. – За последние двадцать четыре часа мне сообщили довольно необычные факты, которые в свою очередь навели меня на размышления более общего порядка. Я серьезно подумываю написать монографию об использовании собак в работе детектива.

– Но, Холмс, эта тема уже и так довольно глубоко исследована, – несколько удивился я. – Собаки-ищейки и их нюх…

– Нет-нет, Ватсон, с этим, разумеется, все понятно. Однако существует и другая, далеко не столь очевидная сторона этого вопроса. Возможно, вы помните, что в том случае, который вы в свойственной вам сенсационной манере связали с «Медными буками»{20}, я, проанализировав поведение ребенка, сумел определить наличие криминальных наклонностей у его солидного и почтенного отца?

– Конечно, прекрасно помню.

– То же самое я имею в виду, говоря о собаках. Собака является отражением того, что происходит в семейной жизни ее хозяев. Кто-нибудь видел, чтобы у печальных людей жила жизнерадостная собака или у счастливых – грустная? Люди раздражительные держат раздражительных собак, а опасные заводят опасных. К тому же они передают друг другу перемены настроения.

– Ну, тут уж вы слегка перегибаете палку, Холмс, – покачал головой я.

Он в очередной раз наполнил трубку и снова уселся в свое кресло, не обратив внимания на мое замечание.

– Практическое применение того, о чем я говорю, тесно связано с делом, которое я сейчас расследую. Передо мной запутанный клубок, и я ищу свободный конец, за который можно было бы ухватиться. Возможно, я найду его, ответив на вопрос: почему волкодав профессора Пресбери укусил своего хозяина?

Я несколько разочарованно откинулся на спинку кресла. Неужели меня оторвали от работы ради подобной ерунды?

Холмс посмотрел на меня.

– Все тот же Ватсон! – сказал он. – Вы так и не научились понимать, что самые страшные тайны могут зависеть от ничтожных мелочей. Неужели вам не кажется странным, что степенного престарелого мыслителя (вы ведь наверняка слышали о Пресбери, знаменитом кэмфордском{21} физиологе?), что такого человека уже дважды покусала его собственная собака, которая всю жизнь была ему преданным другом?

Как вы это объясните?

– Собака больна.

– Да, эту возможность нельзя исключать, но ни на кого другого она не нападает да и хозяину, похоже, досаждает только в каких-то особенных случаях. Все это странно, Ватсон… Очень странно. Однако юный мистер пришел раньше времени, если это он звонит. Я рассчитывал поговорить с вами подольше.

На лестнице послышались быстрые шаги, потом в дверь громко постучали, и в следующий миг перед нами предстал новый клиент. Это был высокий красивый молодой человек лет тридцати, одетый аккуратно и элегантно, но что-то в его манере держаться скорее наводило на мысль о застенчивом студенте, чем об уверенном в себе мужчине. Поздоровавшись за руку с Холмсом, он удивленно посмотрел на меня.

– Это весьма деликатное дело, мистер Холмс, – нерешительно произнес он. – Понимаете, отношения, которые меня связывают с профессором Пресбери в личной жизни и по службе… Вряд ли я имею право разговаривать при посторонних.

– Не бойтесь, мистер Беннет. Доктор Ватсон – само воплощение благоразумия, к тому же, уверяю вас, в этом деле мне, скорее всего, понадобится помощник.

– Хорошо, мистер Холмс. Я не сомневаюсь, что вы понимаете причину моей осторожности.

– Ватсон, дело в том, что этот джентльмен, мистер Беннет, – ассистент великого ученого, живет с ним под одной крышей и помолвлен с его единственной дочерью. Мы, разумеется, должны понимать, что профессор полностью доверяет ему и рассчитывает на верность и преданность с его стороны. Я думаю, лучший способ их доказать – попытаться раскрыть эту странную тайну.

– Надеюсь, что нам это удастся, мистер Холмс. Сейчас это мое единственное желание. Доктор Ватсон в курсе дела?

– Я еще не успел ему ничего объяснить.

– В таком случае мне, наверное, стоит еще раз описать, что произошло, прежде чем рассказывать о развитии событий.

– Лучше я сам это сделаю, – сказал Холмс. – Заодно проверим, правильно ли я представляю себе последовательность событий. Этот профессор, Ватсон, – человек с европейской репутацией. Всю свою жизнь он занимался только наукой. Его имя никогда не было связано со скандалами. Он вдовец, имеет единственную дочь, Эдит. Насколько я могу судить, характер у него решительный и властный, можно даже сказать, воинственный. Так обстояло дело еще несколько месяцев назад, когда привычное течение его жизни было нарушено. Сейчас ему шестьдесят один год, но это не помешало ему сделать предложение дочери профессора Морфи, своего коллеги по кафедре сравнительной анатомии. И, насколько я понимаю, это не было следствием степенного ухаживания уже немолодого человека, это была безумная страсть, которой позавидовали бы иные юные любовники. Леди, Элис Морфи, была просто идеальной женщиной, как внешне, так и внутренне, поэтому безрассудство профессора понять можно.

Но в его семье их отношения не встретили одобрения.

– Нам это показалось слишком уж вызывающим, – вставил наш гость.

– Вот именно. Вызывающим, а также необдуманным и даже противоестественным. Профессор Пресбери богат, так что возражений со стороны отца леди не последовало. Однако дочь придерживалась других взглядов, поскольку уже имелось несколько претендентов на ее руку, которые, хоть и не были столь уж завидными женихами, по крайней мере, больше подходили ей по возрасту. Профессор, похоже, нравился девушке, несмотря на его странности, и лишь разница в годах стояла между ними.

Примерно в это время небольшое загадочное происшествие неожиданно омрачило привычную жизнь профессора. Он совершил нечто такое, чего никогда раньше не делал: ушел из дома, никому не сообщив, куда. Пропадал профессор две недели и вернулся очень усталый, словно после путешествия. О том, где был, он никому не обмолвился и словом, хотя никогда раньше не имел привычки что-либо скрывать. Однако наш клиент, мистер Беннет, получил из Праги письмо от знакомого по университету, который написал, что был рад встретить там профессора Пресбери, хотя им и не удалось поговорить. Только это письмо помогло домочадцам профессора узнать, куда он ездил.

А теперь самое интересное. С того дня с профессором начали происходить необычные перемены. Он сделался скрытным и необщительным. У окружавших его людей появилось ощущение, что это вообще не тот человек, которого они знали. Все лучшие качества его характера словно накрыло какой-то тенью. Рассудок его остался тем же, лекции, которые он читал в университете, были как всегда великолепны, но в поведении его появилось что-то новое, пугающее и неожиданное. Его дочь, очень преданная ему, много раз пыталась возобновить прежние отношения с отцом и пробиться сквозь стену, которой он, похоже, отгородился от окружающих. И вы, сэр, если я все правильно понимаю, пытались добиться того же… Однако ничто не помогало. А теперь, мистер Беннет, расскажите сами, что произошло потом.

– Вы должны понимать, доктор Ватсон, что у профессора не было от меня тайн. Если бы я был его сыном или младшим братом, я и то не мог бы рассчитывать на большее доверие. Как секретарь, я имел полный доступ к его корреспонденции, я вскрывал и разбирал все письма, приходившие на его имя. Но вскоре после его возвращения ситуация изменилась. Он сообщил мне, что из Лондона ему могут присылать письма, помеченные крестиком под маркой. Их надлежало откладывать в сторону, не вскрывая, и передавать ему лично в руки. Нужно сказать, что несколько таких писем пришло. На них стояла пометка E. C.[2], и конверты были подписаны малограмотным человеком. Если он и отвечал на них, то ответы его через мои руки не проходили и в корзину, в которую собиралась вся наша корреспонденция до отправки, не попадали. – Расскажите о шкатулке, – подсказал Холмс.

– Ах да, шкатулка. Профессор привез из своего путешествия небольшую шкатулку. Это единственное могло хоть как-то натолкнуть на мысль, что он побывал на континенте, поскольку это одна из тех деревянных, украшенных затейливой резьбой шкатулок, которые туристы часто привозят из Германии. Он поставил ее на шкаф, где хранились его инструменты. Как-то раз, разыскивая пробирку, я взял в руки эту шкатулку. К моему удивлению, профессор страшно рассердился. Он последними словами отчитал меня за любопытство. Ничего подобного никогда раньше не случалось, и, честно говоря, меня это сильно обидело. Я попытался объяснить ему, что прикоснулся к этой шкатулке случайно, но потом весь вечер ловил на себе его гневные взгляды и чувствовал, что он никак не может забыть это происшествие. – Мистер Беннет достал из кармана небольшой ежедневник. – Это случилось второго июля, – уточнил он.

– Вы прекрасный свидетель, – одобрительно кивнул Холмс. – Я думаю, мне могут понадобиться даты, которые вы зафиксировали.

– Методичности да и многому другому я научился у своего великого наставника. С той самой минуты, когда я обратил внимание на необычность его поведения, я решил, что исследовать его случай – мой долг. Так вот, у меня тут записано, что именно в тот день, второго июля, Рой бросился на профессора, когда тот вышел из своего кабинета в прихожую. Второй раз нечто подобное произошло одиннадцатого июля, а потом и еще раз, двадцатого. После этого нам пришлось переселить Роя из дома в конюшню. Он был очень добрым существом, преданным хозяину… Но я боюсь, что уже утомил вас рассказом.

Мистер Беннет произнес последние слова несколько укоризненным тоном, так как было совершенно очевидно, что Холмс его не слушает. Лицо его словно окаменело, рассеянный взгляд был устремлен в потолок. С видимым усилием он заставил себя отвлечься от своих мыслей.

– Очень необычно! – вполголоса пробормотал он. – Я этих подробностей не знал, мистер Беннет. Ну, я думаю, первоначальную картину мы уже восстановили, не так ли?

Однако вы упомянули о каких-то новых обстоятельствах.

Доброе, открытое лицо нашего посетителя снова омрачили какие-то неприятные воспоминания.

– Это произошло позапрошлой ночью, – сказал он. – Мне не спалось. Примерно в два часа, лежа в кровати, я услышал какой-то негромкий глухой шум из коридора. Я приоткрыл дверь и выглянул. Нужно пояснить, что спальня профессора находится в конце коридора… – Какого числа это было? – спросил Холмс.

Нашему клиенту явно не понравилось, что его прервали таким неуместным вопросом.

– Я же сказал, сэр, позапрошлой ночью… Четвертого сентября.

– Прошу вас, продолжайте, – с улыбкой кивнул Холмс.

– Он спит в конце коридора, поэтому, чтобы дойти до лестницы, ему нужно пройти мимо моей двери. Поверьте, мистер Холмс, на это было жутко смотреть. Думаю, у меня нервы не слабее, чем у остальных, но то, что я увидел, меня потрясло. В коридоре было темно. Слабый свет пробивался только из окна, расположенного примерно посередине прохода. Я увидел, как по коридору что-то движется, что-то темное. Какое-то крупное существо ползло по полу. А потом неожиданно оно вышло на свет, и я увидел, что это он! Он полз, мистер Холмс… Полз на четвереньках! Хотя нет, не совсем на руках и коленях, скорее, он перемещался на ступнях, упираясь руками в пол и низко опустив голову, но было видно, что для него это не сложно. Меня эта картина настолько ошеломила, что, только когда он приблизился таким образом к моей двери, я нашел в себе силы сделать шаг вперед и спросить, могу ли я чем-то помочь ему. Его реакция оказалась абсолютно неожиданной. Он вскочил, прошипел в мой адрес несколько ужасных ругательств, бросился к лестнице и побежал вниз. Я прождал около часа, но он так и не вернулся. Наверное, уже было светло, когда он снова оказался в своей комнате.

– Что скажете, Ватсон? – спросил Холмс с видом хирурга, описавшего коллеге необычный случай.

– Возможно, это люмбаго{22}. Я знаю пример, когда одному человеку из-за сильнейшего приступа приходилось перемещаться именно таким образом. Его это чуть не свело с ума.

– Хорошо, Ватсон! Вы всегда сдерживаете наше воображение. Но вряд ли мы можем принять люмбаго, поскольку ему ничего не стоило выпрямиться.

– Сейчас у него здоровье лучше, чем когда-либо, – сказал Беннет. – Я уже много лет не видел его в такой прекрасной форме. Но, понятно, мистер Холмс, с такими фактами мы не можем обратиться в полицию. Мы в крайнем недоумении и совершенно не представляем, что нам делать. Всем почему-то кажется, что скоро случится что-то страшное. Эдит… Мисс Пресбери согласна со мной, что нельзя сидеть сложа руки.

– Это действительно очень необычный случай. Тут есть над чем подумать. А какие ваши соображения, Ватсон?

– Мне как медику, – сказал я, – кажется, что это дело в первую очередь будет интересно психиатру. Любовные переживания нарушили мозговую деятельность престарелого джентльмена. За границу он ездил в надежде освободиться от поглотившей его страсти. А эти письма и шкатулка могут быть связаны с чем-то совершенно посторонним… Может, у него в той шкатулке какая-нибудь долговая расписка или акции.

– А собака, несомненно, не одобряет его последнюю сделку. Нет, Ватсон, нет. Здесь что-то другое. Я могу только предположить, что…

Что собирался предположить Шерлок Холмс, мы так и не узнали, так как в этот миг открылась в дверь и в комнату вошла молодая леди. Едва она появилась, мистер Беннет, вскрикнув, вскочил и бросился к ней с протянутыми руками. Она протянула руки ему навстречу.

– Эдит, дорогая! Я надеюсь, ничего не случилось?

– Я почувствовала, что должна пойти за тобой. О Джек, мне так страшно! Оставаться там одной было ужасно.

– Мистер Холмс, это та девушка, о которой я рассказывал. Это моя невеста.

– У нас возникло такое подозрение, правда, Ватсон? – с улыбкой на устах отозвался Холмс. – Если я не ошибаюсь, вы принесли какие-то новости и считаете, что нам необходимо о них узнать, верно?

Наша новая посетительница, яркая, красивая девушка типично английской внешности, усаживаясь рядом с мистером Беннетом, улыбнулась.

– Когда я узнала, что мистера Беннета нет в его гостиничном номере, я посчитала, что, скорее всего, найду его у вас. Он, разумеется, рассказывал, что собирается обратиться к вам. Мистер Холмс, вы поможете моему несчастному отцу?

– Я на это очень надеюсь, мисс Пресбери, но дело это слишком туманное. Может быть, то, что вы хотите нам рассказать, прольет на него новый свет.

– Это случилось ночью, мистер Холмс. Он весь день как-то странно себя вел. Я уже начинаю думать, что иногда он перестает понимать, что делает. Он живет как будто в каком-то странном сне. И вчера был именно такой день. Я видела рядом с собой не отца. То есть это его телесная оболочка, но внутри нее был не он.

– Расскажите, что произошло.

– Ночью меня разбудил страшный лай собаки. Бедный Рой, теперь он сидит на цепи у конюшни. На ночь я всегда запираю дверь в свою спальню, ведь нам всем кажется, что над домом нависла какая-то угроза. Джек… то есть мистер Беннет подтвердит вам это. Моя комната на третьем этаже. Занавески задернуты не были, на улице ярко светила луна. Я лежала, глядя на освещенный квадрат на стене и прислушиваясь к лаю собаки, как вдруг увидела лицо отца, который смотрел на меня. Мистер Холмс, честное слово, я чуть не умерла от изумления и ужаса. Оно было прижато к стеклу, и одна рука отца была поднята, будто он хотел подтолкнуть раму, чтобы открыть окно. Если бы окно открылось, я бы, наверное, сошла с ума. Уверяю вас, мистер Холмс, мне это не привиделось. Я это точно знаю. Скованная ужасом, я пролежала секунд двадцать, глядя на это лицо, а потом оно исчезло. Но я не могла… не могла заставить себя подняться и посмотреть, куда он направился. До самого утра я пролежала в кровати, трясясь от страха. За завтраком он вел себя грубо и был явно раздражен, а о том, что произошло ночью, не обмолвился и словом. Я тоже не стала ничего говорить, но придумала повод съездить в город… И вот я здесь.

Рассказ мисс Пресбери изрядно удивил Холмса.

– Дорогая леди, вы сказали, что ваша комната находится на третьем этаже. В вашем саду есть длинная лестница?

– Нет, мистер Холмс, и это самое удивительное. Добраться до моего окна с улицы невозможно… Но он был там!

– Произошло это, значит, пятого сентября, – задумчиво произнес Холмс. – Хм, это значительно осложняет дело.

На этот раз удивилась девушка.

– Мистер Холмс, вы уже второй раз интересуетесь датой, – заметил Беннет. – Это имеет какое-то значение?

– Возможно… Даже, скорее всего, имеет. Только пока у меня еще нет достаточного материала, чтобы делать окончательные выводы.

– Может быть, вы думаете о том, что приступы сумасшествия как-то связаны с фазами луны?

– Нет, уверяю вас. Я думаю совершенно о другом. Наверное, я попрошу вас оставить свой ежедневник у меня, чтобы я мог проверить даты. Что ж, Ватсон, теперь мне совершенно ясно, какими будут наши следующие шаги. Как рассказала нам эта милая юная леди – и я всецело доверяю ее интуиции, – отец забывает все или почти все, что происходит с ним в определенные дни. Мы наведаемся к нему и сделаем вид, что он сам пригласил нас на встречу в один из таких дней. Он решит, что забыл об этом. Таким образом, мы начнем расследования с того, что хорошенько изучим этого человека.

– Прекрасный план! – воскликнул мистер Беннет. – Однако я хочу предупредить вас, что профессор порой бывает крайне вспыльчивым, даже буйным.

Холмс улыбнулся.

– У меня есть причины полагать, что ехать нам нужно немедленно… Очень веские причины, если мои соображения верны. Завтра, мистер Беннет, мы встретимся с вами в Кэмфорде. Если мне не изменяет память, когда-то там в небольшой гостинице под названием «Шахматная доска» можно было выпить приличного портвейна и выспаться на чистом постельном белье. Боюсь, Ватсон, что несколько следующих дней нам предстоит провести в местах далеко не столь приятных.

Утро понедельника застало нас на пути в знаменитый университетский город… Для Холмса эта поездка была пустяковым делом, поскольку его ничто не связывало, но для меня она обернулась лихорадочным перекраиванием планов и безумной спешкой, так как к этому времени я уже имел довольно оживленную практику. Холмс заговорил о деле только после того, как мы выпустили из рук чемоданы в старинной гостинице, о которой он рассказывал.

– Мне кажется, Ватсон, профессора можно перехватить перед обедом. В одиннадцать у него лекция, и после нее он наверняка зайдет домой на перерыв.

– Как мы объясним наш визит?

Холмс заглянул в записную книжку.

– Приступ возбуждения у него был двадцать шестого августа. Мы исходим из предположения, что он не совсем ясно представляет себе свои действия в такие дни. Если мы начнем настаивать, что договорились с ним о встрече заранее, думаю, он вряд ли станет возражать. У вас хватит нахальства на такое дело?

– Попробуем – узнаем.

– Превосходно, Ватсон! Что-то среднее между детским стишком про прилежную пчелку и «Эксцельсиором» Лонгфелло{23}. Девиз фирмы: «Попробуем – узнаем!» Идемте, какой-нибудь дружественный туземец покажет нам дорогу.

И один такой нашелся. Он усадил нас в изящный экипаж и прокатил с ветерком мимо старинных колледжей. Наконец, свернув на аллею, он остановился у двери окруженного со всех сторон лужайками очаровательного дома со стенами, сплошь покрытыми пурпурной глицинией. Как видно, профессор Пресбери жил не просто комфортно, но даже в роскоши. Еще до того, как мы остановились, в одном из окон появилась седая голова. Из-под мохнатых бровей сквозь очки в массивной роговой оправе на нас устремилась пара настороженных глаз. В следующий миг мы уже вошли в его владения, и загадочный ученый, чьи эскапады вырвали нас из Лондона, предстал пред наши очи. Ничто в его поведении и внешнем виде не указывало на ненормальность, ибо мы увидели плотного мужчину с крупными чертами лица, серьезного, высокого, в сюртуке, с преисполненной достоинства лекторской осанкой. Самыми примечательными были у него глаза: проницательные, изучающие, умные, почти дьявольские.

Он взглянул на наши карточки.

– Присаживайтесь, джентльмены. Чем могу вам помочь?

Холмс обворожительно улыбнулся.

– Этот вопрос собирался задать вам я, профессор.

– Мне, сэр?

– Может быть, произошла какая-то ошибка, но мне передали, что профессору Пресбери из Кэмфорда требовались мои услуги.

– В самом деле? – мне показалось, что в серых испытующих глазах профессора вспыхнули злые огоньки. – Вам передали, говорите. А могу я узнать имя того, кто вам это передал?

– Извините, профессор, но я должен соблюдать конфиденциальность. Если я ошибся, ничего страшного. Мне остается только попросить прощения.

– Нет уж. Я бы хотел разобраться. Меня это дело заинтересовало. У вас есть какая-нибудь записка, письмо или телеграмма, хоть что-нибудь, подтверждающее ваши слова?

– Нет.

– Я надеюсь, вы не станете утверждать, будто я сам пригласил вас?

– Я бы предпочел не отвечать ни на какие вопросы, – сказал Холмс.

– Разумеется, – резко произнес профессор. – Но на этот вопрос можно легко найти ответ и без вашей помощи.

Он направился в другой конец комнаты к звонку. На вызов явился наш лондонский знакомый мистер Беннет.

– Входите, мистер Беннет. Эти джентльмены приехали из Лондона, они утверждают, что их сюда пригласили. Вы занимаетесь моей корреспонденцией. Через ваши руки проходило что-нибудь, адресованное человеку по фамилии Холмс?

– Нет, сэр, – покраснев, ответил Беннет.

– Полагаю, этого достаточно, – сказал профессор, устремив недобрый взгляд на моего друга. – А теперь, сэр… – взявшись за край стола, он немного подался вперед. – Мне кажется, что ваше положение несколько сомнительно.

– Холмс пожал плечами.

– Могу только повторить: извините за напрасное беспокойство.

– Черта с два! – вскричал вдруг старик высоким голосом, и на лице его появилась жуткая злобная гримаса. Он перегородил нам путь к двери и в бешенстве замахал сжатыми кулаками. – Просто так вы отсюда не уйдете! – Лицо его перекосилось. В приступе бессмысленной ярости он то жутко улыбался, то кричал что-то невразумительное. Думаю, нам пришлось бы пробираться к двери с боем, если бы не вмешался мистер Беннет.

– Дорогой профессор, – воскликнул он, – подумайте о своем положении! Вы же не хотите, чтобы в университете поднялся скандал! Мистер Холмс – известный человек. Не стоит обращаться с ним так грубо.

Все еще гневно раздувая ноздри, наш хозяин (если его можно так назвать) освободил путь к двери. Выйдя из дома в тишину тенистой аллеи, мы облегченно вздохнули. Холмса это происшествие, похоже, изрядно позабавило.

– Кажется, нервная система нашего ученого друга несколько расшатана, – заметил он. – Может, наше вторжение и было слишком уж бесцеремонным, но личная встреча, на которую я рассчитывал, все же состоялась. Постойте-ка, Ватсон, да он никак гонится за нами!

Со стороны дома послышался топот бегущих ног, но, к моему облегчению, из-за поворота выбежал не грозный профессор, а его помощник. Задыхаясь, он остановился рядом с нами.

– Мне так неловко, мистер Холмс. Я хочу извиниться.

– Дорогой сэр, вам нет нужды извиняться. Моя профессия подразумевает подобные недоразумения.

– Никогда еще не видел, чтобы он так злился. С каждым днем он становится все страшнее. Теперь вы понимаете, почему его дочь и я так встревожены? Самое страшное, что ум его остается совершенно ясным.

– Слишком ясным! – ответил Холмс. – В этом я просчитался. Очевидно, память у него гораздо надежнее, чем я подумал. Да, кстати, можем ли мы, прежде чем уйдем, взглянуть на окно комнаты мисс Пресбери?

Мистер Беннет провел нас через какие-то заросли, и мы увидели боковую стену дома.

– Вон оно, второе слева.

– Ого! До него просто так не доберешься. Правда, если видите, на стене под ним растет плющ, а сверху проходит труба, так что кое-какая опора все же имеется.

– Лично я бы до него не добрался, – сказал мистер Беннет.

– Да, пожалуй. Для любого нормального человека это было бы очень опасной затеей.

– Я хотел вам еще кое-что сказать, мистер Холмс. Я раздобыл адрес человека в Лондоне, которому пишет профессор. Он сегодня утром написал ему письмо, а я переписал адрес с промокашки. Конечно, это постыдный поступок для секретаря, которому доверяют, но что мне остается делать?

Холмс взглянул на бумагу и спрятал ее себе в карман.

– Дорак… Необычная фамилия. Думаю, славянская. Что ж, это важное звено в цепи. Днем мы возвращаемся в Лондон, мистер Беннет. Я не вижу смысла нам задерживаться здесь. Арестовать профессора мы не можем, потому что он не совершил никакого преступления, и поместить его под наблюдение тоже нельзя, поскольку его безумие невозможно доказать. Пока что мы бессильны.

– Так что же нам делать?

– Наберитесь терпения, мистер Беннет. Скоро все разъяснится. Если я не ошибаюсь, в ближайший вторник должен произойти кризис. Разумеется, в этот день мы снова приедем в Кэмфорд. При этом могу сказать, что дела обстоят очень и очень скверно, и, если мисс Пресбери может еще какое-то время побыть в Лондоне… – Это легко устроить.

– В таком случае, пусть остается там до тех пор, когда мы не убедимся, что опасность миновала. Вы же ничего не предпринимайте и не мешайте профессору заниматься его делами. Пока он спокоен, ничего страшного не произойдет.

– Это он! – неожиданно перешел на взволнованный шепот Беннет. Сквозь ветви мы увидели высокую прямую фигуру профессора, который вышел из дома, остановился и оглянулся вокруг. Он стоял, чуть подавшись вперед и покачивая руками прямо перед собой. Голова его вертелась из стороны в сторону. Секретарь, махнув нам на прощание рукой, выскользнул из-за деревьев и присоединился к своему хозяину. Вместе они скрылись в доме, оживленно и даже возбужденно переговариваясь.

– Скорее всего, этот почтенный джентльмен догадался, что происходит, – сказал Холмс по дороге в гостиницу. – Насколько я успел заметить, это человек исключительно ясного и логичного ума. Несдержанный, это верно, но, согласитесь, на то у него есть причины: на него направляют детективов, и он подозревает, что это дело рук его же собственных домочадцев. Боюсь, нашему другу Беннету сейчас достанется на орехи.

По пути Холмс зашел на почту и отправил телеграмму. Ответ на нее пришел вечером. Холмс, взглянув на него, передал мне.

«Зашел на Коммершл-роуд, видел Дорака. Обходительный, престарелый чех. Держит большой универсальный магазин. Мерсер».

– Мерсера я знаю так же давно, как вас, – сказал Холмс. – Он выполняет мои мелкие поручения. Мне было важно что-то узнать о человеке, с которым наш профессор ведет тайную переписку. Национальность этого Дорака согласуется с поездкой профессора в Прагу.

– Слава Богу, хоть что-то с чем-то согласуется, – заметил я. – Пока у меня такое чувство, что мы имеет дело с длинной чередой необъяснимых событий, которые, похоже, совершенно не связаны между собой. Например, какое отношение может иметь озлобленный волкодав к визиту в Богемию, или то и другое к человеку, ползающему по ночам на четвереньках по коридору? А ваше внимание к датам – вообще для меня полнейшая загадка.

Холмс улыбнулся и потер руки. Надо заметить, что в это время мы сидели в своем номере в старой гостинице за бутылкой знаменитого марочного вина, о котором говорил Холмс.

– Что ж, давайте сперва разберемся с датами, – соединив перед собой кончики пальцев, сказал он таким тоном, словно обращался к аудитории. – Ежедневник этого смышленого молодого человека говорит о том, что первый приступ профессора произошел 2 июля, с того дня повторялся каждые девять дней и, если мне не изменяет память, с единственным исключением. Таким образом, последнее происшествие, в пятницу 3 сентября, вписывается в этот график, как и предпоследнее 26 августа. Речи о случайном совпадении быть не может.

С этим мне пришлось согласиться.

– Давайте теперь в качестве рабочей версии предположим, что каждые девять дней профессор принимает какоето сильнодействующее лекарство, которое оказывает кратковременное воздействие, но имеет очень специфический побочный эффект: усиливает и без того бурный нрав профессора. Лекарство он начал принимать в Праге, а здесь его снабжает живущий в Лондоне чех-посредник. Все как будто сходится, Ватсон.

– Но собака, лицо в окне, человек на четвереньках?

– Ну-ну, по крайней мере, мы хоть что-то начали понимать. Я думаю, развития событий нам не стоит ожидать раньше вторника. Пока же остается только держать связь с нашим другом Беннетом и наслаждаться спокойствием этого очаровательного городка.

На следующий день к нам заглянул с последними новостями мистер Беннет. Как и подозревал Холмс, ему пришлось несладко. Профессор не обвинил его напрямую в том, что это он вызвал нас, но разговаривал с ним в крайне грубой, раздраженной манере и был явно очень недоволен. Однако утром он вел себя как ни в чем не бывало и как всегда прочитал прекрасную лекцию перед переполненной университетской аудиторией.

– Если бы не эти странные припадки, – заметил Беннет, – я бы сказал, что он находится просто в отменной форме. Я не помню, чтобы он когда-нибудь был таким энергичным и здоровым, как физически, так и умственно. Но это не он, это совсем не тот человек, которого мы знаем.

– Я думаю, вам нечего бояться. По меньшей мере, ближайшую неделю, – сказал на это Холмс. – У меня много дел, да и Ватсона ждут его пациенты. Давайте договоримся, что встретимся здесь же в это же время во вторник. И я очень удивлюсь, если к тому времени, когда мы с вами снова расстанемся, мы будем не в состоянии объяснить, что происходит, или даже положить конец вашим неприятностям.

А пока держите нас в курсе событий.

Несколько дней подряд я не видел своего друга, а в понедельник вечером получил от него короткое послание, в котором он просил меня на следующий день встретиться с ним в поезде. Из его рассказа по пути в Кэмфорд я понял, что никаких особых происшествий не произошло, в доме профессора царил мир, и сам он вел себя совершенно спокойно. То же самое мы услышали и от мистера Беннета, который вечером заглянул в наш номер в «Шахматной доске».

– Сегодня ему пришло письмо от его лондонского знакомого. Письмо и небольшой пакет. Оба помечены крестиком под маркой, поэтому я их не вскрывал. Больше ничего существенного.

– Этого и так достаточно, – мрачно произнес Холмс. – Итак, мистер Беннет, я думаю, сегодня ночью все решится. Если мои выводы верны, у нас появится возможность ускорить развитие дела. Для этого нам придется установить наблюдение за профессором, поэтому я хочу, чтобы вы сегодня ночью не спали и были начеку. Если услышите, что он идет мимо вашей двери, не останавливайте его, а идите за ним как можно осторожнее, так, чтобы он вас не заметил. Мы с доктором Ватсоном будем неподалеку. Между прочим, где находится ключ от той шкатулки, о которой вы рассказывали? – Он носит его у себя на цепочке для часов.

– Думаю, наше расследование может пойти в этом направлении. В крайнем случае, я не думаю, что замок там чересчур сложный. В доме еще есть крепкие мужчины?

– Конюх Макфейл.

– Где он спит?

– В комнате рядом с конюшней.

– Он может нам понадобиться. Итак, нам остается только ждать развития событий. До свидания… Я думаю, до завтра мы с вами еще увидимся.

Была почти полночь, когда мы заняли позиции в кустах прямо напротив парадной двери профессорского дома. Ночь была приятная, но прохладная, поэтому очень кстати оказались наши теплые плащи. Дул свежий ветер, по небу плыли облака, время от времени проглядывал полумесяц. Ожидание могло показаться унылым, если бы не возбуждение, охватившее нас, и не заверения моего друга, что загадочное дело, которое привлекло к себе наше внимание, близится к развязке.

– Если моя версия о девятидневных циклах верна, сегодня мы увидим профессора в полной красе, – сказал Холмс. – То, что эти странные симптомы начали проявляться после его поездки в Прагу, то, что он тайно переписывается с обосновавшимся в Лондоне чехом, который, вероятно, работает на кого-то в Праге, и то, что сегодня он получил от него пакет, все это говорит об одном и том же. Какое именно снадобье он принимает и с какой целью, нам пока неизвестно, но тот факт, что все это каким-то образом исходит из Праги, не вызывает сомнения. Он принимает его по предписанию каждые девять дней, и это было первое, на что я обратил внимание. Однако его симптомы крайне необычны. Вы заметили, какие у него суставы на пальцах?

Я вынужден был признаться, что не заметил.

– Грубые, мозолистые. Ничего подобного раньше мне видеть не приходилось. Первым делом всегда смотрите на руки, Ватсон. Потом на манжеты, брюки на коленях и обувь. Очень интересные суставы! Такие суставы могут появиться, только если передвигаться, как… – Холмс на секунду замолчал и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. – Господи, какой же я идиот, Ватсон! Это просто невероятно, но наверняка это так! Ведь все указывает именно на это! Как же я мог упустить эту связь? Суставы! Как я мог не подумать о суставах! А собака! А плющ! Нет, мне точно пора отправляться на маленькую ферму, о которой я так давно мечтаю. Но тише, Ватсон.

Это он! Может быть, нам повезет, и мы все увидим сами.

Парадная дверь дома медленно открылась, и в образовавшемся светлом прямоугольнике мы увидели долговязую фигуру профессора Пресбери. Он был в домашнем халате. Сделав шаг вперед, профессор остановился. Свет лампы, горящей у него за спиной в прихожей, позволил нам рассмотреть, что он стоял, чуть-чуть наклонившись вперед и покачивая перед собой руками, точь-в-точь, как тогда, когда мы видели его в последний раз.

Потом он вышел на аллею, ведущую к дому, и с ним произошла поразительная перемена. Он опустился, уперся руками в землю и пошел дальше на четвереньках, припрыгивая время от времени, словно от переизбытка силы и энергии. Таким образом он прошел вдоль фасада здания и завернул за угол. Как только он скрылся, из двери выскользнул Беннет и, мягко ступая, последовал за ним.

– Вперед, Ватсон! – шепнул Холмс и мы стали пробираться через кусты, стараясь производить как можно меньше шума, пока не оказались на месте, откуда была видна другая сторона дома. Профессор стоял в своей странной позе под увитой плющом стеной. Видно его было прекрасно. И вдруг с неожиданным проворством он стал подниматься по стене. Он карабкался вверх по плющу, перепрыгивая с ветки на ветку, уверенно упираясь ногами и цепляясь руками, явно наслаждаясь своей силой и не имея какой-либо определенной цели. Полы халата, хлопающие с обеих сторон, делали его похожим на гигантскую летучую мышь, висящую большим темным квадратом на залитой холодным лунным светом стене собственного дома. Потом, видно, утратив интерес к этому занятию, он так же проворно спустился и двинулся в сторону конюшен в том же странном положении. Собака, которая все это время надрывалась на цепи, при его приближении залилась еще более яростным лаем. Казалось, еще немного – и цепь не выдержит, оборвется, но профессор явно нарочно приблизился к ней вплотную и стал всевозможными способами дразнить собаку. Он сгреб с дороги пригоршню мелких камешков и швырнул их собаке в морду, стал тыкать в нее палкой, которую подобрал тут же, махать руками всего в нескольких дюймах от оскаленной пасти – в общем, делал все возможное, чтобы распалить безудержную ярость животного. Ни в одном из наших приключений мне не приходилось видеть ничего более странного, чем эта невозмутимая фигура, которая сидела, сохраняя полный достоинства вид, в лягушачьей позе перед беснующейся, рвущейся с цепи собакой, хладнокровно всеми способами доводя ее до безумия.

И тут это случилось! Нет, цепь не оборвалась. Соскочил ошейник, который был рассчитан на толстую шею ньюфаундленда. Мы услышали бряцанье упавшего металла, и в следующий миг собака и человек, сцепившись, покатились по земле. Яростное рычание соединилось со странным, полным ужаса визгом. В это мгновение жизнь профессора висела на волоске. Обезумевшее животное вцепилось ему прямо в шею, клыки глубоко впились в горло, и он уже был без сознания, когда мы подбежали и смогли разомкнуть челюсти пса. Конечно, для нас это тоже было очень опасно, но вид и голос Беннета быстро заставили огромного волкодава успокоиться. На шум из своей комнаты вышел во двор заспанный конюх, который, увидев, что происходит, остановился и покачал головой.

– Я знал, что этим закончится, – промолвил он. – Я и раньше видел, как он этим занимался. Понятно было, что рано или поздно собака до него доберется.

Собаку снова посадили на цепь, и мы перенесли профессора в его комнату, где Беннет, медик по образованию, помог мне наложить повязки на изодранное горло. Острые зубы прошли совсем рядом с сонной артерией, к тому же профессор потерял много крови, но через полчаса стало понятно, что он выживет. Я вколол ему дозу морфия, после чего он погрузился в глубокий сон. И только тогда мы наконец смогли посмотреть друг на друга и попытаться понять, что же произошло.

– Думаю, его необходимо показать хорошему хирургу, – сказал я.

– Ни в коем случае! – вскричал Беннет. – Пока об этом знаем только мы, все в порядке, но если скандал выйдет за стены этого дома, его уже не остановить. Подумайте, какое положение он занимает в университете! О чувствах его до чери! О его репутации! Об этом ведь узнает вся Европа!

– Верно, – согласился Холмс. – Я полагаю, все это нам удастся сохранить в тайне. Как и предотвратить повторное проявление симптомов, раз теперь у нас развязаны руки. Снимите ключ с его цепочки, мистер Беннет. Макфейл останется с пациентом и даст нам знать, если что-нибудь произойдет. Проверим, что хранится в загадочной шкатулке профессора.

В шкатулке вещей оказалось не много, но все они говорили сами за себя: один пустой пузырек, почти полный шприц для подкожных инъекций и несколько писем, написанных неразборчивым почерком, явно рукой иностранца. Крестики на конвертах указывали на то, что это были именно те письма, на которые секретарю надлежало обращать особое внимание. Все они отправлены с Коммершл-роуд и подписаны «А. Дорак». Это были всего лишь счета за отправленные профессору Пресбери пузырьки со снадобьем и уведомления о получении оплаты. Однако там находился и еще один конверт, подписанный более аккуратно и грамотно, с австрийской маркой, проштемпелеванной в Праге{24}.

– Вот то, что нам нужно! – воскликнул Холмс и разорвал конверт.

«Многоуважаемый коллега, – говорилось в письме. – После того как вы оказали нам честь своим визитом, я много думал о Вашем случае. Несмотря на то что в Ваших обстоятельствах имеются особые причины прибегнуть к лечению, я все же хочу обратить Ваше внимание на осторожность, которую следует соблюдать при этом, поскольку результаты моих исследований указывают на то, что оно сопряжено с определенным риском. Для данной цели лучшего всего подошла бы сыворотка из крови человекоподобной обезьяны. Я же (о чем заранее поставил Вас в известность) использовал кровь чернолицего лангура, поскольку в то время это был единственный доступный образец. Лангур, конечно же, является лазающей обезьяной, в то время как антропоиды перемещаются на двух ногах и по всем признакам ближе к человеку. Я прошу Вас сделать все возможное, чтобы избежать преждевременной гласности. У меня в Англии есть еще один клиент. Дорак обслуживает вас обоих. Буду очень благодарен за еженедельные отчеты о том, как продвигается лечение. С глубоким почтением, Ваш Г. Ловенштейн».

Ловенштейн! Эта фамилия тут же заставила меня вспомнить короткую заметку, на которую я не так давно натолкнулся в газете. В ней рассказывалось об одном ученом, который заявил, что каким-то таинственным образом раскрыл секрет омоложения и изготовил эликсир жизни. Значит, это тот самый Ловенштейн из Праги! Тот самый Ловенштейн, автор сыворотки, возвращающей силы организму, которого бойкотировали его коллеги за то, что он отказался раскрыть состав своего чудодейственного снадобья. Я в двух словах рассказал о том, что мне известно. Беннет взял с полки зоологический справочник.

– «Лангур, – прочитал он. – Крупная чернолицая обезьяна, обитающая на склонах Гималайских гор. Крупнейшая и наиболее близкая к человеку из лазающих обезьян». Дальше идет подробное описание. Ну что ж, благодаря вам, мистер Холмс, теперь совершенно ясно, что мы выяснили источник всех бед.

– Истинный источник, – сказал Холмс, – это, конечно же, тот запоздалый роман, который заставил нашего пылкого профессора подумать, что добиться предмета своей страсти он может, лишь помолодев. Тот, кто желает подняться выше ступени, отведенной ему природой, только опускается ниже. Даже умнейший из людей может превратиться в обезьяну, если сойдет с прямой дороги, предначертанной судьбой. – Какое-то время он молча рассматривал прозрачную жидкость в стеклянном пузырьке. Когда я напишу этому человеку, что он несет уголовную ответственность за распространение этой отравы, нам больше не о чем будет беспокоиться. Но это не означает, что нечто подобное не повторится снова. Най дутся другие ученые, которые придумают новые способы. Это очень опасно… Это настоящая опасность для всего человечества. Только подумайте, Ватсон, каждый барышник, распутник, бахвал захочет продлить свою никчемную жизнь, и лишь одухотворенный человек сумеет обратить свой взор к чему-то высшему. Выживать будут только те, кто этого достоин наименее всего. Представьте только, в какую выгребную яму превратится тогда наш несчастный мир! – Неожиданно задумчивый провидец исчез, и Холмс, снова превратившись в человека действия, энергично поднялся со стула. – Я думаю, теперь вам все ясно, мистер Беннет. Все, что произошло, вписывается в общую схему. Собака, конечно же, почувствовала перемену, произошедшую с ее хозяином, гораздо раньше вас. Наверняка ей подсказал это его изменившийся запах. Рой бросался на обезьяну, а не на профессора, точно так же, как не профессор, а обезьяна дразнила Роя. Лазанье по веткам доставляло этому существу удовольствие, и я думаю, что у окна юной леди он оказался совершенно случайно. Ватсон, ближайший поезд до Лондона отходит утром, но я думаю, мы еще успеем выпить чаю в «Шахматной доске».

Дело IV. Приключение суссекского вампира

{25}

Письмо, которое пришло с утренней почтой, Холмс прочитал очень внимательно. Потом с хрипловатым смешком, который означал у него крайнюю степень веселья, он бросил его мне.

– Более нелепую мешанину из средневековья и современности, обыденности и дикой фантазии, по-моему, трудно себе представить, – сказал он. – Взгляните, Ватсон. Что вы на это скажете?

Я прочитал следующее:

«Олд-Джюри, 46, 19 ноября Тема: вампиры.

Сэр!

Сегодня от нашего клиента, мистера Роберта Фергюсона из чайной компании «Фергюсон энд Мерхед» на Минсинг-лейн, был получен запрос относительно вампиров. Поскольку наша фирма занимается исключительно оценкой машинного оборудования, эта тема находится вне нашей компетенции. По этой причине мы, памятуя Ваш успех в деле «Матильды Бриггс», порекомендовали мистеру Фергюсону обратиться к Вам.

Искренне Ваши, Моррисон, Моррисон и Додд.

Отправитель: Е. Д. С.»

– Матильда Бриггс – это не имя юной леди, Ватсон, – задумчивым тоном, словно погрузившись в воспоминания, произнес Холмс. – Это судно, связанное с делом о гигантской крысе с Суматры. Мир еще не готов узнать об этой истории. Но что мы знаем о вампирах? Входят ли они в нашу компетенцию? Конечно, лучше хоть чем-то заниматься, чем страдать от безделья, но мне кажется, это уже больше похоже на одну из сказок братьев Гримм. Ватсон, протяните руку, посмотрим, что у нас есть на букву «В».

Я, не вставая с кресла, повернулся и снял с полки увесистый том справочника. Холмс уложил его на колени и любовно провел рукой по обложке, под которой были собраны отчеты о старых делах и сведения, накопленные за его долгую жизнь.

– «Жилатье или ядовитая ящерица», – стал читать он, перелистывая страницы. – О, это было удивительное дело! «Глория Скотт»{26}. Если мне не изменяет память, вы описывали эту печальную историю, хотя то, что у вас получилось, не дало мне повода поздравить вас с успехом… «Гадюки»… «Виктория, цирковая прима»… «Виктор Линч, фальшивомонетчик»… «Вигор, хаммерсмитское чудо»… «Вандербилт и медвежатник»… Ну-ка, ну-ка… О, старый добрый справочник, чего тут только нет! «Вампиризм в Венгрии» и «Вампиризм в Трансильвании»{27}. Посмотрим, – он углубился в чтение, но, пере вернув одну страницу, досадливо вздохнул, захлопнул книгу и бросил ее на стол. – Чушь, Ватсон, полная чушь! Какое отношение можем иметь мы к ходячим мертвецам, которых заставить спокойно лежать в могилах можно, только пробив им сердце колом? Все это бред сумасшедшего.

– Насколько я знаю, вампиры не обязательно должны быть мертвецами, – сказал я. – Живой человек тоже может иметь такую привычку. Например, я читал, что старики сосали молодую кровь, чтобы вернуть себе юность.

– Вы правы, Ватсон. Там упоминалось об этой легенде. Но стоит ли нам тратить время на подобные вещи? Наше маленькое агентство живет в материальном мире, в нем ему и надлежит оставаться. Мир достаточно велик для нас, чтобы задумываться о всяких призраках. Боюсь, что мистера Фергюсона не стоит воспринимать слишком серьезно. Если это письмо от него, возможно, мы узнаем, что его так обеспокоило.

Он взял второе письмо, которое оставалось лежать на столе незамеченным, пока он был занят первым. Читать его он начал со снисходительной улыбкой на лице, но постепенно она уступила место выражению живого интереса и сосредоточенности. Закончив читать, он еще какое-то время сидел, погруженный в раздумья, с письмом в руках, но потом, передернув плечами, вернулся к действительности.

– «Чизменс», Лемберли. Лемберли это где, Ватсон?

– В Суссексе, к югу от Хоршема.

– Не так уж далеко, да? А «Чизменс»?

– Я знаю эти места, Холмс. Там полно старых домов, которые называются по фамилиям тех, кто их строил несколько веков назад. «Одлис», «Харвис» и «Кэрритонс»… Представляете, этих людей давно уже забыли, а их имена продолжают жить в домах.

– Понятно, – равнодушно произнес Холмс. Одной из особенностей его гордого и замкнутого характера было то, что он с готовностью впитывал любые новые сведения, но редко когда выражал благодарность тому, кто эти сведения ему предоставлял. – Я подозреваю, что в скором времени мы будем знать намного больше о Лемберли и «Чизменс». Это письмо, как я и думал, от Роберта Фергюсона. Между прочим, он утверждает, что знаком с вами.

– Со мной?

– Лучше прочитайте сами.

Он передал мне письмо. Под уже упомянутым адресом было написано следующее:

«Дорогой мистер Холмс!

Обратиться к Вам мне посоветовал мой адвокат, но, поверьте, дело это до того деликатное, что мне очень трудно обсуждать его с кем бы то ни было. Оно связано с моим другом, от имени которого я и пишу. Этот джентльмен лет пять назад женился на перуанке, дочери перуанского торговца, с которым познакомился, когда занимался импортом нитратов. Леди была очень красива, но ее иностранное происхождение и то, что она осталась верна своей религии, часто служило поводом для непонимания и ссор между мужем и женой, поэтому спустя какое-то время любовь моего друга охладела, и он стал считать этот союз ошибкой. Он чувствовал, что в ее внутреннем мире есть такие стороны, доступ к которым для него закрыт навсегда и которые он не сможет понять как бы ни старался. Для него это было тем более мучительно, что о такой любящей жене, как она, мужчина может только мечтать… Она была ему абсолютно предана.

Теперь я перейду к тому, о чем расскажу подробнее при встрече. Вообще, я пишу это письмо только лишь для того, чтобы дать Вам общее представление о деле и узнать, заинтересовало ли оно Вас. Со временем в поведении леди начали появляться странности, не характерные для ее кроткого и спокойного нрава. Мой друг до этого был женат, и у него есть сын от первого брака. Сейчас мальчику пятнадцать, это милый и добрый молодой человек, хотя травма, которую он получил в раннем детстве, навсегда оставила его калекой.

Дважды жена моего друга нападала на несчастного ребенка, причем совершенно безо всякой причины. Однажды она сильно ударила его палкой, отчего на руке у него остался большой рубец. Но все это мелочи по сравнению с тем, что она делает со своим собственным ребенком, прелестным малышом, которому нет еще и года. Как-то раз, около месяца назад, няня ненадолго оставила ребенка одного. Вернуться ее заставил громкий крик, малыш кричал, словно от боли. Вбежав в комнату, няня увидела свою хозяйку, которая, склонившись над сыном, кусала его за шею. Из небольшой раны на шее мальчика текла кровь. Увиденное повергло няню в такой ужас, что она хотела тут же броситься за хозяином, но хозяйка упросила ее не делать этого и даже заплатила ей пять фунтов за молчание. Никаких объяснений, однако, не последовало, и о происшествии никто не узнал. Но этот случай очень насторожил няню, и с тех пор она стала внимательно следить за хозяйкой и больше почти не отходила от ребенка, которого любит всем сердцем. Ей казалось, что насколько внимательно она следит за матерью малыша, настолько же внимательно та следит за ней, и что перуанка только и ждет, когда она оставит мальчика одного, чтобы добраться до него снова. Няня проводила с ребенком дни и ночи, и все это время молчаливая и бдительная мать словно выжидала, как волк, который ждет, когда от овечьего стада отобьется ягненок. Вам все это, возможно, покажется совершенно невероятным, но я умоляю Вас отнестись к этому очень серьезно, поскольку речь идет о жизни ребенка и здравом рассудке его отца.

И вот настал тот ужасный день, когда обо всем узнал муж. В конце концов нервы няни не выдержали, и она все рассказала хозяину. Тогда ее рассказ показался ему такой же дикостью, какой, должно быть, сейчас кажется и Вам. Он свою жену знал как любящую супругу и мать (если, конечно, не принимать во внимание те нападения на пасынка). Разве стала бы она обижать собственного ребенка? Он сказал няне, что она бредит, что ее подозрения – плод нездорового воображения и что он не потерпит подобных инсинуаций в адрес хозяйки. Однако как раз тогда, когда разговор их дошел до этой точки, раздался крик. Хозяин с няней бросились в детскую комнату. Представьте себе его чувства, мистер Холмс, когда он увидел свою жену, сидящую на коленях рядом с детской кроваткой, и заметил на открытой шее ребенка и на простыне кровь. Закричав от ужаса, он повернул лицо жены к свету и увидел, что ее губы тоже в крови. Сомнений не осталось: это она, она пила кровь несчастного малыша. На этом история пока заканчивается. Сейчас она сидит взаперти в своей комнате. Объяснений не дает. Ее муж близок к помешательству. Ему, как и мне, о вампирах кроме названия почти ничего не известно. Мы думали, вампиры существуют только в преданиях каких-то далеких стран. Но чтобы здесь, в самом сердце английского Суссекса… Впрочем, все это лучше будет обсудить с Вами утром. Могу ли я надеяться на встречу с Вами? Вы поможете впавшему в отчаяние человеку? Если да, то, если Вас не затруднит, пошлите телеграмму на имя Фергюсона в «Чизменс», Лемберли, и в десять часов я буду у Вас.

Искренне Ваш,

Роберт Фергюсон.

P. S. Если я не ошибаюсь, Ваш друг Ватсон играл в регби за сборную Блэкхита, когда я был трехчетвертным в команде Ричмонда. Это единственная рекомендация, которую я могу предоставить».

– Ну конечно, я его помню, – сказал я, откладывая письмо. – Большой Боб Фергюсон, лучший трехчетвертной за всю историю Ричмонда. Он отличный парень. Так переживать из-за друга в его духе.

Холмс пытливо посмотрел на меня и покачал головой.

– Никогда не знаешь, чего от вас ожидать, Ватсон, – промолвил он. – В вас постоянно открываются все новые, и новые, и новые грани… Будьте другом, пошлите ему телеграмму: «С радостью рассмотрим ваше дело».

– «Ваше» дело?

– Нужно, чтобы он понимал, что наше агентство – не приют для умалишенных. Конечно же, это его дело. Пошлите телеграмму, а к делу приступим завтра.

На следующий день ровно в десять часов утра к нам в комнату вошел Фергюсон. Я помнил его высоким, поджарым молодым человеком со свободной походкой, который отличался способностью моментально менять скорость бега, что позволяло ему обходить даже самых опытных защитников. Но что может быть горше, чем встретить полностью утратившего форму бывшего отличного спортсмена, которого ты знал во времена его взлета! Его атлетическая фигура как будто ссохлась, грудь впала, плечи опустились, а льняные волосы значительно поредели. Боюсь, что я вызвал у него примерно такие же мысли.

– Рад вас видеть, Ватсон, – произнес он густым добродушным голосом. – А вы уже не тот парень, которого я как-то швырнул в толпу зрителей на поле Олд-дир-парка{28}. Наверное, и я немного изменился. Но это последние два дня меня так состарили. По вашей телеграмме, мистер Холмс, я понял, что мне нет смысла делать вид, будто я выступаю от имени другого лица.

– Всегда проще вести дело напрямую, – сказал Холмс.

– Конечно, конечно. Но вы должны понять, как нелегко видеть, что такое происходит с женщиной, защитником и помощником которой ты должен быть. Что мне делать? Идти с этим в полицию? Кто мне поверит? Но детей нужно защитить. Может быть, это безумие, мистер Холмс? Может, это у нее в крови? Ради всего святого, посоветуйте, что мне делать, ведь я в тупике.

– Это вполне естественно, мистер Фергюсон. Прошу вас, присядьте, возьмите себя в руки и ответьте на несколько моих вопросов. Могу вас заверить, что я никакого тупика не вижу и не сомневаюсь, что нам удастся найти решение. Во-первых, расскажите, что вы предприняли. Ваша жена все еще находится рядом с детьми?

– Произошла ужасная сцена. Она очень любящая и преданная жена, мистер Холмс. Если когда-нибудь женщина любила своего мужа всем сердцем и всей душой, то это она. Для нее было настоящим ударом, что я узнал об этой ужасной… об этой ужасной тайне. Она ничего не сказала и даже не стала отвечать на мои упреки, только смотрела на меня испуганными, полными отчаяния глазами. Потом бросилась в свою комнату и заперлась там. После той сцены она отказывается меня видеть. У нее есть горничная, которая была с ней еще до свадьбы, Долорес ее зовут… Скорее подруга, чем служанка. Она носит ей еду.

– Значит, прямой угрозы для ребенка пока нет?

– Миссис Мейсон, няня, дала слово, что не оставит его ни днем, ни ночью. Я ей полностью доверяю. Но меня больше волнует несчастный малыш Джек, потому что, я писал вам об этом, она уже два раза нападала на него.

– Но открытых ран не наносила?

– Нет, она его сильно ударила. Это тем более ужасно, что он – маленький несчастный и безобидный калека, – мрачное лицо Фергюсона просветлело, когда он заговорил о сыне. – У любого другого вид бедного парня вызвал бы только жалость. Он еще маленьким упал и повредил позвоночник. С тех пор у него кривая спина, мистер Холмс, но сердце у него очень доброе и нежное.

Холмс взял со стола вчерашнее письмо и просмотрел его.

– Кто еще живет в вашем доме, мистер Фергюсон?

– Двое слуг, они недавно у нас работают. Конюх Майкл тоже спит в доме. Жена, я, мой сын Джек, малыш, Долорес и миссис Мейсон. Это все.

– До свадьбы вы знали свою жену не очень хорошо, я правильно понимаю?

– Мы были знакомы всего несколько недель.

– А как давно состояла при ней эта Долорес?

– Несколько лет.

– Выходит, она знает вашу жену гораздо лучше вас.

– Да, можно так сказать.

Холмс сделал какую-то пометку в своей записной книжке.

– Что ж, – сказал он, – думаю, в Лемберли я принесу больше пользы, чем здесь. Это дело требует расследования на месте. Если леди продолжает оставаться в своей комнате, наше присутствие не побеспокоит ее и не доставит неудобств.

Остановимся мы, разумеется, в гостинице.

Фергюсон обрадованно всплеснул руками.

– Я так на это надеялся, мистер Холмс! Если вы решили ехать, от Виктории{29} в два часа идет очень удобный поезд.

– Конечно, мы приедем. У нас сейчас временное затишье, так что вся моя энергия в вашем распоряжении. Ватсон, само собой, тоже поедет. Но сначала я бы хотел уточнить еще кое-что. От этой несчастной, насколько я понял, пострадали оба ребенка, и ее собственный малыш, и ваш сын, верно?

– Да.

– Но пострадали они по-разному, не так ли? Вашего сына она била.

– Первый раз палкой, а второй раз руками.

– Она как-то объяснила, за что?

– Нет, сказала только, что ненавидит его. Она много раз это повторила.

– Ну, с мачехами такое порой случается. Посмертная ревность, так сказать. Леди по характеру ревнива?

– Да, очень ревнива… Она ведь родом из тропических краев, поэтому ревность ее так же страстна, как и любовь.

– Но мальчик… Ему ведь пятнадцать, и он должен быть очень развит умственно, раз его тело ограничено в движении. Сам он как-нибудь объяснял, что между ними произошло?

– Нет, он сказал, что не знает, из-за чего она на него накинулась.

– До этого они дружили?

– Нет, особой любви между ними никогда не было.

– Но вы говорите, у него любящее сердце.

– Другого такого преданного сына, как он, нет. Моя жизнь – это его жизнь. Он живет тем, что я говорю или делаю.

Холмс снова что-то записал. На какое-то время он задумался.

– Несомненно, вы были с ним очень дружны до второго брака. Проводили вместе все время, не так ли?

– Да-да, так и было.

– И мальчик с таким нежным сердцем наверняка был предан памяти матери?

– Он очень по ней скучал.

– Хм… Не сомневаюсь, что это необычный молодой человек. Еще вопрос: эти нападения на малыша и на вашего сына произошли примерно в одно и то же время?

– В первом случае да. Она словно обезумела. Ее бешенство выплеснулось сразу на обоих. Во второй раз пострадал только Джек. Миссис Мейсон не говорила, что с малышом что-то случилось.

– Это несколько усложняет дело.

– Я не совсем вас понимаю, мистер Холмс.

– Возможно. Приступая к расследованию, всегда строишь какие-то предварительные версии, которые со временем будут подтверждены или опровергнуты новыми данными. Это плохая привычка, мистер Фергюсон, но человек по природе своей слаб. Боюсь, ваш друг Ватсон несколько преувеличил степень научности моих методов. Впрочем, я могу вас обнадежить: на данном этапе ваше дело не кажется мне неразрешимым, так что в два часа ждите нас на вокзале Виктория.

Был хмурый и туманный ноябрьский вечер, когда мы, оставив сумки в гостинице «Шахматная доска» в Лемберли, двинулись в путь по длинной глинистой дороге, уходившей желтой змейкой в размытую суссекскую равнину. Наконец наш экипаж остановился у старинного уединенного фермерского дома, в котором обитал Фергюсон. Это было большое широкое здание с высокими тюдоровскими дымоходами и сплошь заросшей лишайником крутой крышей под хоршемским горбылем{30}. Центральная часть его была очень старой, но крылья имели все признаки современной постройки. Каменные ступеньки крыльца были протерты ногами многих поколений обитателей этого дома, а на древней плитке, которой оно было выложено, красовалось изображение человека и сыра. Сей ребус указывал на фамилию первого строителя этого дома[3]. Внутри провисающие потолки крепились длинными дубовыми балками, пол во многих местах сильно проваливался. Запах старости и гнили наполнял это ветхое здание.

Фергюсон провел нас в просторную гостиную, размерами больше напоминавшую зал. Там в огромном старом камине за железной решеткой, на которой был указан год 1670, уютно потрескивали дрова.

Осмотревшись, я заметил, что эта комната представляла собой удивительное смешение времен и мест. Стены, до середины обшитые панелями, скорее всего, видели еще первого хозяина, какого-нибудь зажиточного фермера семнадцатого века. Однако внизу их украшал ряд со вкусом подобранных современных акварелей, а выше, там, где заканчивался дуб и начиналась желтая штукатурка, красовалась целая коллекция южноамериканской посуды и оружия, которая, несомненно, была привезена перуанкой, запертой в комнате наверху. Холмс встал и осмотрел все эти предметы с присущим его быстрому уму любопытством. На свое место он вернулся в глубокой задумчивости.

– О! А это что такое? – неожиданно воскликнул он.

Из корзины в углу комнаты выбрался спаниель и медленно направился к своему хозяину. Шел он с трудом, задние лапы его передвигались неравномерно, хвост волочился по полу. Собака лизнула руку Фергюсона.

– Что вас так удивило, мистер Холмс?

– Собака. Что с ней?

– А, ветеринара это тоже удивило. Что-то вроде паралича. Он решил, что это спинальный менингит. Но у него это проходит. Скоро он совсем выздоровеет, правда, Карло?

Поникший хвост слегка качнулся в знак согласия. Пес посматривал на нас полными тоски глазами, он знал, что мы обсуждаем его здоровье.

– Это у него неожиданно началось?

– Да, одним утром мы проснулись и увидели его таким.

– Давно это было?

– Около четырех месяцев назад.

– Обратите на это внимание. Это очень важно.

– А что вы в этом увидели, мистер Холмс?

– Подтверждение своей версии.

– Умоляю, мистер Холмс, скажите, что вы думаете. Если для вас это всего лишь очередная головоломка, то для меня – вопрос жизни и смерти! Моя жена может стать убийцей, ребенку угрожает опасность! Прошу вас, не играйте со мной в загадки. Все слишком серьезно.

Регбист, лучший трехчетвертной команды, весь затрясся. Холмс положил ему на плечо руку и попытался успокоить.

– Я боюсь, каким бы ни оказалось решение, для вас оно будет неприятным, – сказал он. – Все, что смогу, я вам расскажу. Сейчас, к сожалению, больше я ничего не могу добавить, но надеюсь, прежде чем покину этот дом, я буду знать что-то определенное.

– Дай-то Бог, мистер Холмс! А теперь простите, джентльмены, я хочу подняться к жене, узнать, может, что изменилось.

Не было его несколько минут. Холмс тем временем продолжил осмотр редкостей на стене. Когда наш хозяин вернулся, его поникшее лицо ничего утешительного не выражало. Вместе с ним в комнату вошла высокая и стройная смуглолицая девушка.

– Чай готов, Долорес, – обратился к ней Фергюсон. – Проследите, чтобы у вашей хозяйки было все, что ей нужно.

– Она очень болеть! – выкрикнула девушка, буравя хозяина негодующим взором. – Она не просить есть. Она очень болеть. Хозяйка нужен доктор. Я бояться оставаться с ней один без доктор.

Фергюсон вопросительно посмотрел на меня.

– Я буду рад помочь.

– Хозяйка согласится, чтобы ее осмотрел доктор Ватсон? – Я взять его. Я не просить разрешения. Она нужен доктор. – Тогда я немедленно иду с вами.

Я пошел следом за девушкой, которую всю трясло от сильнейшего волнения, вверх по лестнице и дальше по старому коридору. В конце мы остановились у массивной, перетянутой железными стяжками двери. С удивлением я отметил, что, если бы Фергюсон попытался силой пробиться в комнату жены, это было бы не так-то просто сделать. Девушка достала из кармана ключ, и тяжелые дубовые створки заскрипели на старых петлях. Первым в комнату шагнул я, Долорес юркнула за мной и быстро закрыла дверь на ключ.

На кровати лежала женщина, даже со стороны было видно, что у нее жар. Она находилась в полузабытьи, но, когда я вошел, веки ее затрепетали, она приподняла голову, и на меня устремилась пара прекрасных, но испуганных глаз. Увидев незнакомца, со вздохом облегчения женщина снова опустилась на подушку. Я подошел к ней, произнес кое-какие слова утешения и стал измерять температуру и пульс. Пока я это делал, она лежала неподвижно и молча. Пульс у нее был частый, температура – высокая, но все же у меня сложилось впечатление, что ее состояние было результатом скорее нервного и умственного возбуждения, чем приступом какой-то болезни.

– Она лежать один день, два день. Я бояться, она умирать, – произнесла девушка.

Женщина повернула ко мне горящее прекрасное лицо.

– Где мой муж?

– Он внизу и очень хочет увидеться с вами.

– Я не хочу его видеть. Не хочу его видеть, – сказала она, а дальше словно начала бредить. – Дьявол! Дьявол! О, что мне делать с этим чудовищем?

– Я как-то могу вам помочь?

– Нет, мне никто не может помочь. Все кончено. Все разрушено. Что бы я ни делала, все разрушено!

Должно быть, у женщины была какая-то странная мания. Я не мог представить себе симпатягу Боба Фергюсона в образе чудовища или дьявола.

– Мадам, – сказал я, – ваш муж любит вас всем сердцем.

Он очень страдает от того, что сейчас происходит.

И снова она устремила на меня восхитительные глаза.

– Да. Он любит меня. Но разве я не люблю его? Разве я не люблю его настолько, что готова пожертвовать собой, лишь бы не разбить его сердце? Вот как сильно я его люблю.

А он… подумал, что я… Как он мог такое обо мне говорить? – Он очень страдает, но не понимает…

– Не понимает. Но ему нужно поверить.

– Может быть, вам стоит поговорить? – осторожно предложил я.

– Нет, нет, я не могу забыть тех ужасных слов и взгляда. Я не хочу его видеть. Уходите. Вы мне ничем не поможете. Скажите ему только одно. Я хочу своего ребенка. Я имею право видеть своего ребенка. Это единственное, что я хочу ему передать, – она отвернулась к стене и замолчала.

Я вернулся в комнату внизу, где Фергюсон с Холмсом все еще сидели у камина. Мой рассказ о разговоре наверху Фергюсон выслушал с мрачным видом.

– Как же я могу отправить к ней ребенка? – сказал он. – Откуда мне знать, что ее снова не охватит какой-нибудь приступ безумия? Могу ли я забыть, как она тогда стояла рядом с его кроваткой, а по ее губам текла его кровь? – Воспоминание об этом заставило его содрогнуться. – Под присмотром миссис Мейсон ребенок в безопасности, с ней он и останется.

Опрятная горничная, единственное напоминание о современности, которое мы увидели в этом доме, внесла на подносе чай. Пока она расставляла на столе чашки и блюдца, раскрылась дверь, и в комнату вошел подросток примечательной внешности. Бледное лицо, светлые волосы, живые светло-голубые глаза, которые вспыхнули от радости при виде отца. Он бросился к нему и обвил руками его шею со страстью влюбленной девушки.

– О, папа, – воскликнул мальчик, – я не знал, что ты уже вернулся. Я бы вышел встретить тебя. Я так рад тебя видеть!

Фергюсон деликатно освободился от объятий и несколько смущенно покосился на нас.

– Малыш, – сказал он и любовно потрепал мальчика по светловолосой голове, – я вернулся раньше, чем думал, потому что мои друзья, мистер Холмс и доктор Ватсон, согласились приехать со мной и провести с нами вечер.

– Это мистер Холмс, который сыщик?

– Да.

Мальчик очень внимательно и, как мне показалось, недружелюбно посмотрел на нас.

– А что ваш второй ребенок, мистер Фергюсон? – спросил Холмс. – Можем мы с ним познакомиться?

– Попроси миссис Мейсон принести малыша, – сказал Фергюсон сыну, и тот ушел странной, шаркающей походкой. Мой опытный глаз хирурга тотчас определил, что у него поврежден позвоночник. Через какое-то время он вернулся, за ним шла высокая худая женщина, и на руках она несла чудесного малыша, темноглазого и светловолосого, – удивительное смешение саксонской{31} и латиноамериканской рас. По тому, как Фергюсон бережно взял его на руки и нежно прижал к себе, было видно, что он души не чает в младшем сыне.

– Вы только представьте себе, что у кого-то не дрогнуло сердце причинить ему боль, – с чувством произнес он, посмотрев на страшное красное пятно, горевшее на его чистой ангельской шее.

В этот миг я случайно посмотрел на Холмса и увидел, что взгляд его сделался необычайно напряженным. Лицо застыло, словно окаменело, а глаза, лишь на миг задержавшись на отце и сыне, устремились куда-то в другую сторону. Проследив за его взглядом, я не увидел ничего примечательного и решил, что он смотрит в окно, за которым был виден унылый, мокрый от дождя сад. Правда, наружные ставни были наполовину закрыты и перекрывали вид, и все же именно на окне сосредоточилось внимание моего друга. Но тут он улыбнулся и снова глянул на малыша. Не говоря ни слова, он внимательнейшим образом осмотрел небольшой красный бугорок на детской шейке, после чего поймал и легонько потряс один из пухлых, в ямочках кулачков, которыми малыш махал перед собой.

– До свидания, маленький человечек. Странно началась твоя жизнь. Няня, я бы хотел поговорить с вами наедине.

Они отошли в сторону и несколько минут о чем-то оживленно разговаривали. Я расслышал лишь последние слова: «Надеюсь, в скором времени вам не о чем будет беспокоиться». Женщина, особа, судя по всему, не слишком приветливая и молчаливая, удалилась вместе с ребенком.

– Что вы можете сказать о миссис Мейсон? – спросил Холмс у нашего хозяина.

– Как вы сами только что видели, внешность у нее не очень-то располагающая, но зато сердце золотое, и она очень привязана к малышу.

– А вам она нравится, Джек? – Холмс неожиданно повернулся к мальчику. На выразительное, подвижное лицо мальчика набежала тень, и он отрицательно покачал головой.

– У Джеки очень сильны симпатии и антипатии, – сказал Фергюсон и обнял сына. – К счастью, я вхожу в число первых.

Мальчик прильнул к отцу и спрятал лицо у него на груди.

Фергюсон нежно отстранил его от себя.

– Ну, беги, малыш Джеки, – сказал он, проводив любящим взглядом сына, который направился к двери. – Итак, мистер Холмс, – сказал он, когда мальчик вышел. – Я начинаю чувствовать, что только зря отнимаю у вас время. Действительно, чем вы тут можете помочь? Разве что выразить сочувствие. С вашей точки зрения, мое дело должно казаться чрезвычайно деликатным и сложным.

– В самом деле, история довольно деликатная, – сказал Холмс, улыбнувшись, – но сложной она мне пока что не показалась. Изначально ваше дело потребовало определенных логических умозаключений, но как только эти умозаключения начали постепенно, шаг за шагом подтверждаться многочисленными и независимыми друг от друга фактами, субъективное сразу же превратилось в объективное, и теперь мы можем с уверенностью сказать, что добились поставленной перед собой цели. Вообще-то, я добился ее еще до того, как мы покинули Бейкер-стрит, все остальное было не более чем наблюдением и перепроверкой.

Фергюсон приложил свою большую руку к страдальчески сморщенному лбу.

– Ради всего святого, Холмс, – простонал он, – если вы понимаете, что происходит, не мучайте меня. Расскажите, что все это значит? Что мне делать? Мне все равно, как вы до всего додумались, если вы действительно можете все объяснить.

– Безусловно, я должен вам все объяснить, и вы услышите объяснение. Но вы позволите мне поступить так, как я сочту нужным? Ватсон, леди в состоянии поговорить с нами?

– Она нездорова, но все прекрасно понимает.

– Очень хорошо. Разобраться с этим делом мы можем только в ее присутствии. Давайте поднимемся к ней.

– Она не захочет меня видеть! – воскликнул Фергюсон.

– Уверяю вас, захочет, – сказал Холмс. Он черкнул несколько слов на листе бумаги. – Ватсон, вы, по крайней мере, имеете доступ в ее комнату. Не могли бы вы передать леди эту записку?

Я снова поднялся по лестнице, прошел по коридору и вручил записку Долорес. Она осторожно открыла дверь и тихонько вошла в комнату. Через минуту в комнате раздался крик. Крик, в котором соединились удивление и радость.

Потом дверь снова приоткрылась и выглянула Долорес.

– Она примет их. Он будет слушать, – сказала она.

На мой зов поднялись Фергюсон и Холмс. Когда мы все вместе вошли в комнату, Фергюсон двинулся было к жене, которая полулежала в кровати, но она жестом остановила его. Тогда он сел в кресло. Холмс сел рядом с ним, учтиво поклонившись леди, которая окинула его удивленным взором.

– Думаю, Долорес мы можем отпустить, – сказал Холмс. – Хорошо, мадам, если вы предпочитаете, чтобы она осталась, я не возражаю. Итак, мистер Фергюсон, я занятой человек, и у меня много дел, поэтому говорить буду кратко и по существу. Чем быстрее проводится операция, тем она менее болезненна. Если позволите, я начну с того, что больше всего тревожит вас. Ваша жена – прекрасная любящая женщина, ставшая жертвой незаслуженных подозрений.

Издав счастливый крик, Фергюсон едва сдержался, чтобы не вскочить с кресла.

– Мистер Холмс, докажите это, и я буду вашим должником до самой смерти.

– Я докажу, но это причинит вам новые страдания.

– Мне все равно, если окажется, что моя жена действительно невиновна. Все остальное для меня не имеет никакого значения!

– Тогда позвольте, я расскажу вам о том, какая логическая цепочка сложилась у меня в голове еще на Бейкер-стрит. Мысль о вампире я отверг сразу. В Англии подобные вещи в криминальной практике не встречаются. Но в то же время показания ваши были однозначными. Вы своими глазами видели, как леди отпрянула от детской кровати с окровавленными губами.

– Да.

– Вам не приходило в голову, что прикладывать губы к кровоточащей ране можно не только для того, чтобы сосать кровь? Разве из английской истории вы не знаете о королеве, которая делала подобное, чтобы высосать из раны яд?

– Яд!

– Вы живете с южноамериканцами. Чутье подсказало мне наличие в вашем доме экзотического оружия еще до того, как я попал сюда, и действительно увидел его на стене в гостиной. Это мог быть и какой-нибудь другой яд, но мне пришла в голову именно эта идея. Как только я заметил маленький пустой колчан рядом с небольшим луком для охоты на птиц, я сразу понял, что это именно то, что я ищу. Если ребенка уколоть одной из таких стрел, смазанных кураре или каким-нибудь другим дьявольским зельем, то смерть неминуема. Избежать этого можно, только высосав яд из раны.

Теперь о собаке! Если кому-то пришло в голову использовать такой яд, злоумышленник наверняка попытался бы сперва проверить, не потерял ли он свою силу. Присутствие собаки я не мог предвидеть, но, увидев, понял, что означает ее состояние, и это вписалось в мои построения.

Теперь вы понимаете? Ваша жена подозревала, что ее ребенку может угрожать опасность. Она видела, как это произошло, и спасла ему жизнь, однако не решилась рассказать вам правду, зная, как сильно вы любите своего сына, и побоялась, что это разобьет вам сердце.

– Джеки!

– Я наблюдал за ним, когда вы только что нянчили малыша. Его лицо отражалось в окне на фоне ставни. Такую ревность, такую беспощадную ненависть мне редко приходилось наблюдать на человеческом лице.

– Мой Джеки!

– Вам придется смириться с этим. Как это ни ужасно звучит, но причиной поступка вашего сына стала любовь, извращенная любовь, маниакальная, переросшая все границы любовь к вам и, возможно, к покойной матери. Его полностью поглотила ненависть к этому чудесному ребенку, он ненавидел малыша за его здоровье и красоту, которыми сам был обделен.

– Боже правый! Это невероятно!

– Я говорю правду, мадам?

Леди рыдала, уткнувшись лицом в подушку, но теперь повернулась к мужу.

– Разве могла я рассказать тебе об этом, Боб? Я же знала, каким ударом это будет для тебя. Я решила дождаться, пока ты не услышишь правду от других. Этот джентльмен, наверное, волшебник. Когда он написал мне, что ему все известно, я так обрадовалась!

– Я бы вам посоветовал отправить Джеки на море на год, – сказал Холмс, поднимаясь с кресла. – Только одно мне еще не совсем ясно, мадам. Мы понимаем причину вашего нападения на Джеки – материнское терпение небезгранично. Но как вы решились оставить ребенка на эти два дня?

– Я все рассказала миссис Мейсон. Она все знала.

– Именно так я и предполагал.

Фергюсон, задыхаясь, бросился к кровати и обнял жену трясущимися руками.

– Ватсон, я думаю, сейчас нам всем самое время удалиться, – шепнул мне Холмс. – Берите Долорес под один локоть, я возьму под второй… Ну вот, – уже в полный голос сказал он, закрыв за собой дверь. – Дальше они сами во всем разберутся.

Последняя хранящаяся у меня запись, имеющая отношение к этому делу, – это копия письма, которое Холмс отправил в ответ на ту записку, с которой начался этот рассказ.

Вот что он написал:

«Бейкер-стрит, 21 ноября Тема: вампиры.

Сэр!

Относительно Вашего письма от 19 числа, довожу до Вашего сведения, что я провел расследование по запросу Вашего клиента, мистера Роберта Фергюсона из чайной компании «Фергюсон энд Мерхед» на Минсинг-лейн, и дело успешно завершено.

С благодарностью за рекомендацию, искренне Ваш, Шерлок Холмс».

Дело V. Приключение трех Гарридебов

{32}

То, что произошло, можно назвать комедией, а можно и трагедией. Это дело стоило одному человеку здравого рассудка, ваш покорный слуга пролил кровь, а еще один человек понес уголовное наказание. И все же во всем этом бесспорно присутствует элемент комедии. Впрочем, судите сами.

Дату я запомнил очень хорошо, поскольку именно в тот месяц Холмс отказался принять рыцарство за услуги, оказанные им в деле, которое я, возможно, когда-нибудь еще опишу. Упоминаю я об этом лишь вскользь, потому что положение партнера и доверенного лица обязывает меня избегать малейшей неосторожности. Но я еще раз повторяю: это дает мне возможность установить дату, а именно: конец июня 1902{33}, вскоре после завершения второй англо-бурской войны. Холмс несколько дней провалялся в кровати, была у него такая привычка, но в то утро вышел из своей спальни с длинным письмом в руках и веселыми искорками в строгих серых глазах.

– Дружище Ватсон, у вас есть возможность неплохо подзаработать, – сказал он. – Вы когда-нибудь слышали фамилию Гарридеб?

Я признался, что никогда такой не слышал.

– Ну так вот, если вы сумеете отыскать хоть одного Гарридеба, вам за это заплатят.

– Как это?

– Это длинная история… И довольно необычная, надо сказать. Я не думаю, что за все то время, пока мы с вами исследовали странности человеческого поведения, нам приходилось сталкиваться с чем-нибудь более необычным. Этот парень с минуты на минуту явится сюда, поэтому я пока что не стану открывать карты. Удовлетворитесь пока только фамилией.

Рядом со мной на столе лежал телефонный справочник. Я полистал страницы, не особенно надеясь на успех, но, к своему удивлению, в соответствующем месте увидел ту самую фамилию, которую назвал Холмс.

– Пожалуйста, Холмс! – торжествующе вскричал я. – Вот вам один Гарридеб!

Холмс взял книгу у меня из рук.

– «Гарридеб Н., – прочитал он. – Литл-райдер стрит, 136, W»[4]. Жаль разочаровывать вас, дорогой Ватсон, но это тот самый человек, которого мы ждем. Этот адрес указан в его письме. Нам нужно найти другого Гарридеба.

Тут в комнату вошла миссис Хадсон с подносом, на котором лежала визитная карточка посетителя. Прочитав имя, я удивленно воскликнул.

– Вот вам и другой! Здесь указаны другие данные. Джон Гарридеб, адвокат, Мурвилл, Канзас, США.

Взглянув на карточку, Холмс улыбнулся. Боюсь, вам и тут не повезло, Ватсон. Этот джентльмен и так уже известен, хотя я, признаться, не ожидал увидеть его этим утром. Впрочем, думаю, от него я узнаю все, что меня интересует.

В следующий миг он уже был в нашей комнате. Мистер Джон Гарридеб, адвокат, оказался невысоким, но крепким мужчиной с круглым, свежим, гладко выбритым лицом, типичным для столь многих американских коммерсантов. В общем он производил впечатление щекастого ребенка, поэтому его можно было принять за улыбчивого очень даже молодого человека, вот только глаза у него были необычные. Яркие, живые, отражающие каждую смену мысли, редко когда мне приходилось видеть глаза, которые так же ярко передавали бы внутренний мир их обладателя. Выговор у него был американский, но разговаривал он грамотно, без характерной для его соотечественников развязности.

– Мистер Холмс? – спросил он, неуверенно переводя взгляд с меня на моего друга. – Ах да! А ваши фотографии похожи на вас, если так можно выразиться. Я полагаю, вы получили письмо от моего однофамильца мистера Натана Гарридеба?

– Прошу вас, присаживайтесь, – сказал Шерлок Холмс. – Мне кажется, нам много о чем нужно поговорить. – Он взял давешнее письмо. – Вы, разумеется, тот самый мистер Джон Гарридеб, о котором говорится в этом документе. Однако вы уже довольно давно приехали в Англию, не так ли?

– Почему вы так решили? – Неожиданное подозрение в его выразительных глазах не укрылось от моего взгляда.

– Вся ваша одежда английского производства.

Мистер Гарридеб выдавил из себя смешок.

– Я читал о ваших фокусах, мистер Холмс, но никогда не думал, что испытаю их на себе. Как вы это определили?

– Покрой плеч вашего пиджака, носки туфель… Все очевидно.

– Надо же, а я и не догадывался, что выгляжу как стопроцентный англичанин. Что ж, действительно, дела привели меня сюда некоторое время назад, и, как вы правильно заметили, теперь почти весь мой гардероб состоит из вещей, купленных в Лондоне. Но я полагаю, что ваше время дорого стоит, так что давайте не будем его тратить на обсуждение покроя моих носков. Почему бы нам не перейти к этой бумаге, которую вы держите в руках?

Холмс чем-то вызвал недовольство у нашего посетителя, и его радушное лицо приняло гораздо менее приветливое выражение.

– Терпение, мистер Гарридеб, терпение! – с успокаивающей интонацией произнес Холмс. – Доктор Ватсон подтвердит вам, что эти мои небольшие отступления от темы зачастую имеют самое непосредственное отношение к делу. Но почему мистер Натан Гарридеб не пришел с вами?

– Какого дьявола он вообще втянул вас в это дело? – с неожиданной злостью в голосе воскликнул наш посетитель. – Какое вы можете иметь отношение ко всему этому? Два джентльмена обсуждают личные дела, так нет же, одному из них, видите ли, понадобилось обращаться к сыщику! Он меня «обрадовал» этим своим решением сегодня утром, когда я зашел к нему, поэтому-то я и явился сюда. Только все равно мне это не по душе.

– Да ведь это никоим образом не бросает на вас тень, мистер Гарридеб. Он всего лишь печется о том, чтобы поскорее воплотить в жизнь вашу цель… Цель, которая, насколько я понимаю, имеет огромное значение для вас обоих. Ему известно, что я добываю сведения, и вполне естественно, что он обратился ко мне.

Рассерженное лицо нашего гостя понемногу стало разглаживаться.

– Да? Ну, это меняет дело, – сказал он. – Когда утром я зашел к нему и узнал, что он обратился к сыщику, я спросил у него ваш адрес и прямиком направился сюда. Я не хочу, чтобы полиция вмешивалась в наши личные дела. Но, если вы говорите, что всего лишь хотите помочь нам найти нужного человека, тогда ладно, вреда от этого, похоже, не будет.

– Вы совершенно правы, – спокойно согласился Холмс. – А теперь, сэр, раз уж вы здесь, думаю, будет лучше всего, если вы сами обо всем расскажете. Мой друг доктор Ватсон пока еще ничего не знает о вашем деле.

Мистер Гарридеб окинул меня не слишком дружелюбным взором.

– А ему нужно о нем знать? – спросил он.

– Обычно мы работаем вместе.

– Что ж, причин хранить это в тайне нет. Я постараюсь изложить вам факты как можно короче. Если б вы были родом из Канзаса{34}, мне не пришлось бы вам объяснять, кто такой Александр Гамильтон Гарридеб. Сначала он промышлял, торгуя недвижимостью, а потом стал зарабатывать на Чикагской пшеничной бирже. Но все деньги свои он тратил на покупку земли. Он скупил столько участков вдоль Арканзаса{35}, к западу от Форт-Доджа, что на них поместилось бы одно из ваших графств. Была у него и пастбищная земля, и пахотная, и леса на вырубку, и рудники – в общем, любой вид земли, который только может приносить доллары своему владельцу.

Только не было у него ни друзей, ни родни… По крайней мере, я о таких никогда не слышал. Надо сказать, он очень гордился тем, что у него такая редкая фамилия. Это-то и свело нас. Я работал адвокатом в Топике{36}, и вот однажды ко мне явился старик, которому до смерти хотелось познакомиться с однофамильцем. Для него это превратилось просто в навязчивую идею. Он решил во что бы то ни стало выяснить, существуют ли еще в мире другие Гарридебы. «Найдите мне еще одного!» – сказал он мне. Но я ответил ему, что я занятой человек и не собираюсь тратить жизнь на разъезды по всему миру в поисках Гарридебов. «И все-таки, – настаивал он, – это именно то, чем вы будете заниматься, если все пойдет так, как я задумал». Я тогда подумал, что он шутит, но скоро мне стало понятно, насколько серьезно он говорил.

Дело в том, что не прошло и года после нашей встречи, как он умер. Старик оставил завещание, и это было самое странное завещание, которое когда-либо видели в Канзасе. Все его состояние делилось на три части, и одна из них должна была стать моей при условии, что я отыщу еще двух Гарридебов, которые поделят между собой остаток. Каждому достанется по пять миллионов долларов, но мы не имеем права прикоснуться к этим деньгам и пальцем до тех пор, пока не соберемся втроем.

Разве можно было упускать такой шанс? Я тут же бросил свою юридическую практику и отправился колесить по свету, надеясь отыскать однофамильцев. В Штатах не нашлось ни одного. Сэр, я, можно сказать, прочесал страну вдоль и поперек, но ни одного Гарридеба так и не выловил. Тогда я отправился в Англию и наткнулся на эту фамилию в лондонском телефонном справочнике. Два дня назад я встретился с этим человеком и объяснил суть дела. Но в своем роду он единственный мужчина, как и я. У него есть несколько родственников, но все они женщины, а в завещании четко говорится о трех взрослых мужчинах. Так что, как видите, одно место еще свободно, и, если вы поможете нам его заполнить, мы с радостью оплатим ваши труды.

– Ну как, Ватсон? – улыбнулся Холмс. – Я же говорил вам, дело очень необычное. Сэр, мне кажется, что прежде всего вам стоило дать объявление в газетах в разделе о розыске родственников.

– Я так и сделал, мистер Холмс. Ни одного ответа.

– Эх, действительно, довольно любопытная задачка! Я, пожалуй, займусь ею, когда у меня будет время. Между прочим, интересное совпадение: вы приехали из Топики, а у меня был в этом городе знакомый, уже покойный, с которым я переписывался. Доктор Лизандер Старр, в 1890 он был мэром.

– Как же, старый добрый доктор Старр! – воскликнул наш гость. – Его имя до сих пор вспоминают с уважением. Ну что ж, мистер Холмс, я полагаю, нам остается только держать вас в курсе. Думаю, через день-два мы дадим о себе знать. – С этим заверением наш американец поклонился и ушел.

Холмс закурил трубку. Какое-то время он сидел молча, на лице его застыла загадочная улыбка.

– Ну? – наконец не выдержал я.

– Я думаю, Ватсон… Просто думаю.

– О чем?

Холмс вытащил трубку изо рта.

– О том, Ватсон, зачем понадобилось этому человеку го родить весь этот вздор. Я хотел спросить его об этом напрямую (иной раз грубая лобовая атака действует лучше всего), но потом решил, пусть он считает, что одурачил нас. На этом человеке английский пиджак, затертый на локтях чуть не до дыр, и брюки, которые, судя по мешкам на коленях, в нóске не меньше года, однако по этому документу и по его собственным словам, он – провинциальный американец, недавно прибывший в Лондон. В разделе о поисках пропавших родственников объявления, о котором он говорит, не было. Вы знаете, что я слежу за этой рубрикой. Это мое излюбленное укрытие, из которого я поднимаю дичь, и уж такого фазана я бы не пропустил. Ни с каким доктором Лизандером Старром из Топики я тоже знаком не был. Как видите, кругом ложь. Я думаю, этот человек действительно американец, но за годы жизни в Лондоне его акцент стерся. Но что за игру он ведет и какой смысл этих нелепых поисков Гарридебов? Нам стоит заняться этим делом, потому что этот человек – мошенник, искусный и хитрый. Теперь мы должны выяснить, не является ли второй наш корреспондент тоже обманщиком. Позвоните ему, Ватсон.

Вызвав указанный в телефонном справочнике номер, на другом конце я услышал тонкий дрожащий голос.

– Да-да, я мистер Натан Гарридеб. Это мистер Холмс?..

Я бы хотел поговорить с мистером Холмсом.

Мой друг взял трубку, и я услышал обычный «односторонний» диалог:

«Да, он приходил. Насколько я понял, вы с ним не знакомы близко… Долго?.. Всего два дня!.. Да-да, конечно, это очень заманчивое предложение. Вы сегодня вечером будете дома? Вашего однофамильца, надо полагать, у вас я не застану?.. Очень хорошо, в таком случае мы наведаемся к вам, потому что я хотел бы поговорить с вами без него… Со мной будет доктор Ватсон… По вашей записке я понял, что вы нечасто выходите из дома… Думаю, мы будем около шести.

Американскому адвокату необязательно сообщать о нашем визите… Прекрасно. До встречи!»

Был чудный весенний вечер, и даже крошечная Литлрайдер-стрит, отходящая от Эджвер-роуд совсем рядом со зловещим Тайберном, казалась залитой золотом и неимоверно красивой в косых лучах заходящего солнца. Дом, к которому мы направлялись, оказался большим старым строением в раннем георгианском стиле, с плоским кирпичным фасадом, который украшали лишь два эркера на первом этаже. На нем и жил наш клиент, а эркеры, как потом выяснилось, были окнами его огромной гостиной, в которой он проводил часы бодрствования. Когда мы подходили к дому, Холмс указал на медную табличку, на которой значилась та же самая редкая фамилия.

– Она здесь уже несколько лет, Ватсон, – заметил он, обратив мое внимание на ее потускневшую поверхность. – По крайней мере, это его настоящая фамилия. Это надо заметить.

Подъезд в доме был общий, и в холле висел большой список обитателей дома, в котором значились не только фамилии жильцов, но и названия располагавшихся здесь контор. Здесь не жили семьями, дом этот скорее был приютом для холостяков, предпочитающих свободный образ жизни. Наш клиент сам открыл нам дверь, извинившись, что его домработница уходит домой в четыре. Мистер Натан Гарридеб оказался очень высоким, тощим и сутулым господином лет шестидесяти с лишним, с абсолютно лысой головой и подвижными конечностями. Лицо у него было серовато-бледное, такой нездоровый оттенок кожи характерен для людей, совершенно не занимающихся физическими упражнениями. Большие круглые очки и небольшая козлиная бородка вместе с немного выдвинутым вперед из-за сутулости лицом придавали ему вид человека въедливо-любопытного. Впрочем, в целом он производил впечатление добродушного чудака.

Комната, в которую он провел нас, была столь же интересна, как и ее обитатель. Просторная, с рядами застеклен ных шкафов и полок вдоль стен, густо уставленных всевоз можными геологическими и анатомическими образцами, она походила на небольшой музей. По обеим сторонам от входа висели ящики с бабочками и мотыльками. Огромный стол посреди комнаты был завален книгами и бумагами, из которых торчал, поблескивая, высокий медный окуляр мощного микроскопа. Осмотревшись повнимательнее, я не мог не подивиться разнообразию интересов хозяина комнаты. В одном углу стояла витрина с древними монетами, в другом – шкафчик с кремневыми инструментами. За столом высился большой стеллаж с окаменелостями, наверху которого выстроились в ряд слепки черепов с подписями: «Неандерталец»{37}, «Гейдельбергский человек»{38}, «Кроманьонец»{39}. Было очевидно, что здесь живет ученый, занимающийся не одной, а сразу несколькими отраслями науки. Нас он встретил с кусочком замши в правой руке, которым протирал какую-то древнюю монету.

– Сиракузы…{40} Период расцвета, – пояснил он, показывая кусочек металла. – Ближе к упадку качество монет сильно ухудшилось, но в период расцвета им не было равных, хотя некоторые специалисты отдают предпочтение александрийской{41} школе. Присаживайтесь, мистер Холмс, стул вон там, кости я сейчас уберу. А вы, сэр… Ах да, доктор Ватсон… Если вас не затруднит, отодвиньте японскую вазу в сторонку. Как видите, я живу в окружении вещей, которые меня больше всего интересуют. Мой врач все распекает меня за то, что я не бываю на воздухе, но зачем мне куда-то ходить, если здесь у меня столько интересного? Могу вас уверить, составление подробного каталога содержимого одного из таких шкафов занимает не меньше трех месяцев.

Холмс с любопытством осмотрелся вокруг.

– Вы хотите сказать, что действительно никогда не выходите на улицу? – спросил он.

– Нет, время от времени я езжу на «Сотби» и «Кристис»{42}, но обычно редко покидаю свою комнату. Я не очень здоров, и мои исследования отнимают слишком много времени. Но, можете себе представить, мистер Холмс, каким потрясением… приятным, но все же потрясением стало для меня известие об этом грандиозном наследстве, которое свалилось на меня как снег на голову. Ведь всего-то и нужно что найти еще одного Гарридеба, и я не сомневаюсь, что мы такого отыщем. У меня был брат, но он умер, а женщины родственницы не считаются. Но не может быть, чтобы в мире больше не было Гарридебов. Я слышал, что вы распутывали самые странные дела, поэтому-то и решил к вам обратиться. Этот господин из Америки, конечно же, прав, мне стоило сперва посоветоваться с ним, но я ведь хотел как лучше.

– А я считаю, вы поступили очень разумно, – не согласился Холмс. – Скажите, вам в самом деле так уж не терпится заполучить земельный участок в Америке?

– Конечно же, нет, сэр. Ничто не может заставить меня бросить мою коллекцию. Но этот джентльмен заверил меня, что выкупит мой пай сразу же, как только мы вступим в право владения. Он говорил о пяти миллионах долларов. Сейчас на рынке как раз предлагают с десяток предметов, которые заполнили бы пробелы в моей коллекции и которые я не могу себе позволить купить из-за того, что мне не хватает нескольких сотен фунтов. Вы только представьте, что бы я мог сделать с пятью миллионами долларов! На основе моей коллекции можно было бы организовать национальный музей! Я стану Гансом Слоуном своего времени!{43}

Глаза за большими линзами очков засверкали. Стало ясно, мистер Гарридеб не пожалеет сил, чтобы разыскать однофамильца.

– Я зашел просто познакомиться, прерывать ваши исследования нет никакой надобности, – сказал Холмс. – Со своими клиентами я предпочитаю личное знакомство. Вопросов у меня не так уж много, поскольку вы в письме все довольно подробно изложили, а то, что мне было непонятно, я выяснил во время разговора с этим американским джентль меном. Насколько я понимаю, до начала этой недели вы не по дозревали о его существовании.

– Верно. Он зашел во вторник.

– Он рассказал вам о нашем сегодняшнем разговоре?

– Да, от вас он прямиком направился ко мне. Он был очень рассержен.

– Отчего бы это?

– По-моему, он решил, что это как-то его оскорбило. Но, вернувшись от вас, он снова повеселел.

– Он предлагал какой-нибудь план действий?

– Нет, сэр, не предлагал.

– Он получал от вас какие-нибудь деньги или, может быть, просил?

– Что вы, сэр, никогда.

– Вам не показалось, что он может преследовать какие-то особенные цели?

– Нет.

– Вы рассказали ему о нашем телефонном разговоре?

– Да, сэр, рассказал.

Холмс задумался. Я заметил, что он озадачен.

– В вашей коллекции есть предметы, имеющие большую ценность?

– Нет, сэр. Я ведь человек небогатый. Коллекция у меня хорошая, но не слишком ценная.

– Вы не опасаетесь кражи?

– Нет.

– А давно вы живете в этой квартире?

– Почти пять лет.

Этот допрос был прерван громким и настойчивым стуком в дверь. Едва наш хозяин успел отодвинуть задвижку, как дверь распахнулась под напором американского адвоката, который ворвался в комнату, размахивая газетой.

– Вот, посмотрите! – взволнованно закричал он. – Я как раз думал, что застану вас здесь. Мистер Натан Гарридеб, примите мои поздравления! Теперь вы богач, сэр! Наше дело завершилось как нельзя лучше. А что касается вас, мистер Холмс, мы можем только извиниться перед вами за напрасное беспокойство.

Он ткнул листок нашему клиенту, который впился взглядом в отмеченное на странице объявление. Мы с Холмсом, вытянув шеи, тоже заглянули в газету. Вот что мы увидели:

«Говард Гарридеб.

Конструктор сельско-хозяйственной техники.

Сноповязалки, жатки, паровые и ручные плуги, сеялки, бороны, фургоны, повозки и прочие приспособления. Произвожу расчеты по артезианским колодцам.

Обращаться в «Гроувенор-билдингс», Астон{44}».

– Превосходно! Это третий Гарридеб! – задыхаясь от волнения, воскликнул наш хозяин.

– Я направил поиски в Бирмингем{45}, – сказал американец, – и мой агент прислал мне оттуда это объявление из местной газеты. Нужно поспешить и закончить все как можно скорее. Я уже написал этому человеку, что завтра в четыре вы встречаетесь с ним в его конторе.

– Вы хотите, чтобы я поехал к нему?

– А как вы считаете, мистер Холмс? Вы не находите, что так будет разумнее? Что он подумает, если к нему явлюсь я, какой-то американец с безумной историей? Разве он поверит мне? Но вы-то англичанин, за вас есть кому поручиться, вас он, несомненно, выслушает. Да я бы поехал с вами, но завтра очень занят. Хотя, если возникнут какие-нибудь затруднения, я, конечно же, вырвусь к вам.

– Но я уже много лет никуда не езжу.

– Ничего, мистер Гарридеб, я уже просчитал, как это удобнее всего сделать. Вы уезжаете в двенадцать и на месте будете в начале третьего. Тем же вечером вы вернетесь домой. От вас требуется всего лишь повидаться с этим человеком, объяснить ему, что к чему, и привезти письменное подтверждение его существования. Да что тут говорить! – с большим чувством воскликнул он. – По сравнению с той дорогой, которую я проделал из самого сердца Америки, эти сто миль, которые вам предстоит проехать, чтобы закончить дело, – сущие пустяки.

– Конечно, – поддержал его Холмс. – Я думаю, что этот джентльмен рассуждает очень здраво.

Мистер Натан Гарридеб со страдальческим видом пожал плечами.

– Хорошо, если вы настаиваете, я поеду, – сказал он. – Мне трудно вам в чем-либо отказать, ведь вы дали мне такую надежду.

– Значит, решено, – сказал Холмс. – Мне бы очень хотелось, чтобы вы как можно скорее сообщили мне, как все прошло.

– Конечно, можете на меня рассчитывать! – заверил его американец. – Ну что ж, – добавил он, взглянув на часы. – Мне пора идти. Завтра я еще зайду к вам, мистер Натан, провожу вас на вокзал. Вам со мной не по пути, мистер Холмс? В таком случае до свидания. Завтра вечером ждите от нас хороших новостей.

Я обратил внимание, что после ухода американца лицо моего друга прояснилось, выражение задумчивого недоумения исчезло.

– Мне бы очень хотелось осмотреть вашу коллекцию, мистер Гарридеб, – сказал он. – В моей профессии могут пригодиться самые неожиданные знания, а у вас здесь, похоже, настоящий кладезь.

Наш клиент просиял, глаза вспыхнули за большими стеклами очков.

– Сэр, я много раз слышал, что вы умнейший человек, – сказал он. – Я могу прямо сейчас устроить вам небольшую экскурсию. Вы располагаете временем?

– Увы, нет. Но экспонаты ваши так прекрасно классифицированы и подписаны, что, мне кажется, ваши личные пояснения и не требуются. Если мне завтра удастся к вам выбраться, вы не будете возражать, если я осмотрю здесь все? – Разумеется, нет! Приходите в любое удобное для вас время. Квартира будет, конечно же, закрыта, но миссис Сандерс вас пустит, у нее свой ключ. До четырех часов она будет внизу.

– Прекрасно, как раз завтра днем у меня есть свободное время. Будет очень хорошо, если вы предупредите миссис Сандерс. Кстати, а какому агентству принадлежит этот дом?

Нашего клиента удивил этот неожиданный вопрос.

– «Холлоуэй энд Стил» на Эджвер-роуд. А почему вы спрашиваете?

– Видите ли, меня ведь тоже интересует старина, – рассмеялся Холмс. – Главным образом, старые здания. Я просто задумался, когда был построен этот дом, при королеве Анне или при Георгах{46}.

– Конечно же, при Георгах.

– Вы полагаете? А мне показалось, что немного раньше. Ну да это очень легко выяснить. Что ж, всего доброго, мистер Гарридеб, и удачно вам съездить в Бирмингем.

Контора агентства находилось рядом, но оказалось, что в это время она уже закрылась, поэтому мы вернулись на Бейкер-стрит. Лишь после ужина Холмс снова заговорил о деле.

– Эта небольшая история близится к концу, – сказал он. – Наверное, вы и сами уже примерно представляете, как обстоит дело.

– Признаться, я не знаю, что и думать. Для меня то, что задумал этот американец и чем это все закончится, такая же загадка, как и раньше.

– Ну, что он задумал, понятно, а чем все закончится, мы узнаем завтра. Вы не заметили ничего необычного в том объявлении?

– Заметил, что слово «сельскохозяйственной» там написано неправильно.

– Значит, заметили? Ватсон, да вы растете! Действительно, так это слово написал бы только американец. В газете текст объявления набрали в том виде, в каком он был по лучен. К тому же «фургоны» – тоже американизм, англичанин написал бы «телеги», да и артезианские колодцы куда чаще встречаются в Америке, чем у нас. Это типично американское объявление, которое хотели выдать за объявление от английской фирмы. Как вы это объясните?

– Могу только предположить, что наш знакомый американец сам дал его. Но с какой целью? Ума не приложу.

– Этому может быть несколько объяснений. Ясно одно, ему зачем-то нужно отправить это старое ископаемое в Бирмингем. Это сомнений не вызывает. Конечно, можно было напрямик сказать старику, что бесплатным сыр бывает только в мышеловке, но я подумал, лучше его отпустить, чтобы завтра нам никто не мешал. А завтра, Ватсон… Что будет завтра, узнаем завтра.

На следующее утро, хоть я и встал рано, Холмса уже не было. Вернулся он только к обеду и был мрачен.

– Это дело серьезнее, чем я ожидал, Ватсон, – сказал он. – Я не могу вам об этом не сказать, хотя знаю, что для вас это будет лишний повод пойти на риск. Я уже достаточно хорошо изучил вас, мой друг. Но это дело может оказаться опасным, и вы должны это знать.

– Что ж, это будет не первая опасность, которую мы разделим с вами, Холмс. И, надеюсь, не последняя. Что же нам угрожает на этот раз?

– Мы столкнулись с очень опасным противником. Я установил личность этого мистера Джона Гарридеба, адвоката из Топики. Это не кто иной, как Убийца Эванс, закоренелый преступник.

– Боюсь, мне это ни о чем не говорит.

– Эх, вам по профессии не приходится держать в голове «Справочник Ньюгейтской тюрьмы»[5]. Я навестил нашего друга Лестрейда в Скотленд-Ярде. У них там, возможно, порой и не хватает воображения и интуиции, зато по части скрупулезности и методичности равных им нет в мире. Мне пришло в голову, что в их архивах может сыскаться след нашего американского знакомого. Так оно и вышло, его милое улыбающееся личико я увидел среди фотографий преступников. Подписано оно было: «Джеймс Винтер, он же Моркрофт. Кличка – Убийца Эванс». – Холмс достал из кармана конверт. – Я переписал себе кое-какие факты из его досье. Возраст – сорок четыре года. Уроженец Чикаго. Он застрелил трех человек в Америке. Влиятельные знакомые помогли ему освободиться из тюрьмы. В 1893-м приехал в Лондон. В январе 1895 года в ночном клубе на Ватерлоо-роуд стрелял в человека, с которым не поделил карточный выигрыш. Этот человек умер, но во время судебного разбирательства было решено, что это он был зачинщиком стычки. Убитым оказался Роджер Прескотт, известный в Чикаго фальшивомонетчик и подделыватель документов. Убийца Эванс был выпущен на свободу в 1901 году, с тех пор находится под надзором полиции, но, насколько известно, ведет честную жизнь. Это очень опасный человек. Он не расстается с оружием и может пустить его в ход не задумываясь. Вот что это за птица, Ватсон… Нужно признать, очень непростая.

– Так что он задумал?

– Ну, это тоже постепенно начинает обрисовываться. Я побывал в агентстве по недвижимости. Наш клиент, как он и говорил, живет там пять лет. До этого квартира примерно год пустовала. Предыдущим владельцем был некий Уолдрон, человек без определенных занятий. Этого Уолдрона очень хорошо помнят в конторе агентства. Однажды он неожиданно исчез, и с тех пор о нем не было ни слуху, ни духу. Его описали как высокого бородатого мужчину с очень смуглым лицом. Прескотт, которого застрелил Убийца Эванс, был, согласно описанию из досье в Скотленд-Ярде, высоким, смуглым, бородатым мужчиной. Мне кажется, в качестве рабочей версии мы можем предположить, что Прескотт, преступник из Америки, одно время жил в той же квартире, в которой сейчас наш невинный друг устроил свой маленький музей. Как видите, наконец-то у нас появилась какая-то зацепка.

– И это все? А дальше?

– Что будет дальше, нам предстоит узнать уже очень скоро.

Он достал из ящика стола револьвер и вручил мне.

– Я тоже не с пустыми карманами пойду. Мы должны быть готовы к тому, что наш друг с Дикого Запада попытается делом подтвердить свою кличку. На сиесту я вам дам час, Ватсон, а потом нас ждет приключение на Райдер-стрит.

В необычную квартиру Натана Гарридеба мы вошли ровно в четыре часа. Миссис Сандерс, домработница, сперва не хотела уходить, но в конце концов решилась оставить нас одних, поскольку дверь комнаты закрывалась на автоматический замок и Холмс клятвенно заверил ее, что перед уходом все проверит. Вскоре хлопнула входная дверь, за эркером проплыла шляпка, и мы поняли, что остались одни на всем первом этаже. Холмс торопливо осмотрел помещение. В самом темном углу комнаты один из шкафов был немного отодвинут от стены. За ним мы и спрятались. Холмс шепотом поведал мне о своих планах.

– Он хотел спровадить нашего дружелюбного знакомого из этой квартиры… Это сомнений не вызывает. Но, поскольку коллекционер почти никогда не выходит из дому, ему пришлось поломать голову и придумать план, как этого добиться. Вся эта затея с поиском Гарридебов нужна была для этого. Надо признать, Ватсон, его расчет поистине дьявольски гениален, даже если странная фамилия жильца и подсказала ему возможность, которой он не мог ожидать. Все придумано очень хитро.

– Но чего он хочет?

– Мы здесь для того, чтобы это узнать. Насколько я понимаю ситуацию, к нашему клиенту отношения это не имеет. Это каким-то образом касается того человека, которого он убил… Человека, который, возможно, был его сообщником. С этой комнатой связана какая-то их тайна, что-то из их общего преступного прошлого. Я себе это так представляю. Сначала я подумал, что в коллекции нашего друга находится какая-то вещь, об истинной стоимости которой он не догадывается… Нечто, представляющее интерес для преступника высокого полета. Однако то обстоятельство, что покойный Роджер Прескотт жил в этой квартире, указывает на какую-то более глубинную причину. Впрочем, Ватсон, нам остается только набраться терпения и ждать.

Ждать пришлось недолго. Мы глубже забились в тень, когда услышали, как открылась и быстро захлопнулась наружная дверь. Потом замок издал резкий металлический щелчок, и в комнату вошел американец. Он мягко прикрыл за собой дверь, настороженно осмотрелся, все ли тихо, после чего снял пальто и уверенной походкой человека, точно знающего, что ему предстоит делать и как это сделать, подошел к столу в центре комнаты. Он отодвинул стол, отодрал одну сторону прибитого к полу маленького квадратного коврика, на котором тот стоял, свернул его в рулон, после чего достал из внутреннего кармана воровской ломик, опустился на колени и принялся энергично раскурочивать пол. Мы услышали, как стукнули доски, и в полу вдруг открылась небольшая квадратная ниша. Убийца Эванс чиркнул спичкой, зажег огарок свечи и исчез из нашего поля зрения.

Настало время действовать. Холмс, прикоснувшись к моему запястью, подал знак, и мы вдвоем бесшумно двинулись к открытому лазу. Хоть мы и старались ступать как можно тише, какая-то старая половица, должно быть, все-таки скрипнула у нас под ногами, потому что неожиданно из подпола высунулась голова американца, который встревожено осмотрелся. Когда он увидел нас, лицо его на миг сделалось недоуменным, но тут же исказилось от невероятной злобы, которая, впрочем, постепенно сменилась робкой улыбкой – он заметил, что на его голову нацелены два пистолета.

– Надо же! – спокойным голосом сказал он, выбравшись на поверхность. – Похоже, вы обставили меня, мистер Холмс. Наверное, догадались обо всем в самом начале и поиграли со мной как кошка с мышью. Снимаю перед вами шляпу, мистер Холмс, ваша взяла, так что…

Молниеносным движением он выхватил из кармана револьвер и сделал два выстрела. Меня тут же обожгло, как будто к бедру прижали раскаленное железо, но в ту же секунду я услышал глухой удар – это Холмс опустил рукоятку своего револьвера на голову американца. Тот повалился на пол, по застывшему лицу его потекла кровь. Холмс обыскал его карманы в поисках оружия, затем обхватил меня своими жилистыми руками и повел к креслу.

– Ватсон, вы не ранены? Черт возьми, скажите, что вы не ранены!

Это стоило того, чтобы быть раненым… Это стоило многих ран – знать, какая преданность и любовь скрывается за его холодной маской. На какой-то миг чистые пронзительные глаза словно затуманились, тонкие, крепкие губы задрожали. Это был единственный раз, когда проявился не только великий ум, но и огромное сердце моего давнего друга. Тот миг откровения стал наивысшей точкой моего многолетнего скромного, но искреннего служения ему.

– Пустяки, Холмс. Всего лишь царапина.

Он разрезал мне брюки карманным ножом.

– Действительно! – воскликнул он с огромным облегчением. – Только немного оцарапало кожу. – Лицо его сделалось непроницаемым, как камень, когда он взглянул на американца, который уже пришел в себя, сел и недоуменно осматривался вокруг. – Вам очень повезло. Если бы вы убили Ватсона, вы бы не вышли из этой комнаты живым. Итак, сэр. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Сказать ему было нечего. Он только нахмурился. Опираясь на руку Холмса, я поднялся с кресла, мы вместе подошли к отверстию в полу и заглянули в маленький подвальчик, вход в который закрывался потайным люком. Внутри все еще горела свечка, оставленная там американцем. Мы увидели какой-то старый и ржавый механизм, толстые рулоны бумаги, целую батарею бутылок и тесно уложенные на небольшом столике аккуратные маленькие пачки.

– Печатный пресс… Для печатания фальшивых купюр, – сказал Холмс.

– Да, сэр, – подал голос наш задержанный. Он медленно поднялся на ноги и сел в кресло. – Он принадлежит величайшему фальшивомонетчику, которого когда-либо знал Лондон. Это машина Прескотта, а те пачки на столике – две тысячи его ассигнаций, которые ничем не отличаются от настоящих. Они ваши, джентльмены, и будем считать, что мы договорились.

Холмс рассмеялся.

– У нас такие вещи не проходят, мистер Эванс. В этой стране вам придется отвечать за свои действия. Вы ведь застрелили этого Прескотта, верно?

– Да, сэр, и получил за это пять лет, хотя это он затеял ту ссору. Пять лет… А за это мне полагалась бы медаль размером с суповую тарелку. Ни один человек не отличит бумажки, изготовленные Прескоттом, от купюр, выпущенных Банком Англии, и, если бы я не покончил с ним, он бы наводнил ими Лондон. Я был единственным человеком в мире, который знал, где он их печатал. Неужели вас удивляет, что я захотел попасть в это место? И когда я узнал, что этот старый олух, этот сумасшедший охотник на букашек с дурацкой фамилией поселился здесь да к тому ж еще и никогда не выходит из своей комнаты, мне же нужно было его как-то выпихнуть отсюда. Это можно было решить и намного проще, да только добрый я слишком, не могу отправить на тот свет человека, который не держит в руках оружие. А вот скажите мне, мистер Холмс, в чем вы меня обвиняете? Машинкой этой я не воспользовался, старикашку пальцем не тронул. Что вы можете мне предъявить?

– Пока я вижу всего лишь покушение на убийство, – сказал Холмс. – Но это уже не наша забота. Этим займутся другие. Нам нужны были вы. Ватсон, пожалуйста, позвоните в Скотленд-Ярд. Я думаю, они будут рады вас слышать.

На этом закончилась история Убийцы Эванса и его хитроумной выдумки про Гарридебов. Позже мы узнали, что наш несчастный друг не перенес крушения надежд. Когда воздушный замок, который он успел выстроить в ожидании громадного наследства, рассыпался, он похоронил его под своими обломками. Последнее, что я о нем слышал, это место его пребывания – брикстонская частная лечебница для престарелых. Для Скотленд-Ярда день, когда был найден печатный станок Прескотта, стал настоящим праздником, поскольку, хоть они и знали о его существовании, из-за смерти самого Прескотта найти его не могли. Эванс действительно оказал неоценимую помощь полиции. Благодаря ему к некоторым большим людям из отдела уголовного розыска вновь вернулся спокойный сон, ведь подделка банковских билетов считается особой угрозой для общества. Они охотно скинулись бы на ту «медаль размером с суповую тарелку», о которой говорил американец, однако судьи оказались людьми не такими благодарными, и Убийца вернулся в тюрьму, откуда лишь недавно вышел.

Дело VI. Приключение с именитым клиентом

{47}

– Ну хорошо, теперь уже вреда от этого не будет, – ответил Шерлок Холмс, когда в десятый раз за десять лет я попросил у него разрешения обнародовать эту историю. Итак, наконец-то мне было позволено рассказать читателю об одном из высших достижений моего друга за всю его карьеру.

Нас с Холмсом объединяла одна слабость – турецкие бани. Лишь в парилке, окутанный облаком пара, в минуты приятной расслабленности мой друг сбрасывал с себя всегдашнюю сдержанность и становился похожим на обычного человека. На Нортумберленд-авеню есть баня, в которой на верхнем этаже имеется отгороженный уголок, где рядом стоят две лежака, на них мы и лежали 3 сентября 1902 года, в тот день, когда началась эта история. Когда я поинтересовался, что у него новенького, Холмс вместо ответа высунул из укутывавших его простыней длинную худую нервную руку и достал письмо из внутреннего кармана висевшего рядом пиджака.

– Это может быть ерундой, озаботившей какого-нибудь надутого бездельника, а может быть настоящим криком о помощи, – лениво произнес он, передавая мне записку. – Кроме того, что сказано в самом послании, мне ничего неизвестно.

Письмо было отправлено из клуба «Карлтон» вчера вечером. Вот что в нем говорилось:

«Сэр Джеймс Дэймри свидетельствует свое почтение мистеру Шерлоку Холмсу и нанесет ему визит завтра в половине пятого. Сэр Джеймс хотел бы особо подчеркнуть, что дело, относительно которого он хочет получить консультацию мистера Холмса, является очень деликатным и очень важным. Поэтому он надеется, что мистер Холмс найдет возможность встретиться с ним и подтвердит это, протелефонировав в клуб “Карлтон”».

– Я думаю, Ватсон, вы догадываетесь, что я позвонил, – сказал Холмс, когда я вернул ему письмо. – Вы что-нибудь знаете об этом Дэймри?

– Только то, что это одна из самых известных фигур в обществе.

– Я знаю не намного больше. Говорят, он человек, улаживающий разные щекотливые дела, которые не должны попасть в газеты. Вы, возможно, вспомните его переговоры с сэром Джорджем Льюисом по делу о завещании Хаммерфорда. Этот великосветский лев – человек бывалый и имеет врожденный дар дипломатии. Поэтому я склоняюсь к мысли, что ему действительно понадобилась наша помощь.

– Наша?

– Конечно, если вы не откажетесь, Ватсон.

– Почту за честь.

– В таком случае, время вы знаете – четыре тридцать.

А до тех пор можно пока выбросить это дело из головы.

В то время я жил в собственной квартире на Куин-Энстрит, но на Бейкер-стрит прибыл даже раньше назначенного времени. Ровно в половине пятого доложили о прибытии сэра Джеймса Дэймри. Описывать его нет нужды, поскольку многие еще помнят этого большого, грубовато-добродушного человека, его широкое открытое лицо и, главное, его приятный бархатный голос. Серые ирландские глаза полковника излучали подкупающую честность, а подвижные губы неизменно были сложены в добродушную улыбку. Его начищенный до блеска цилиндр, темный сюртук, да что там говорить, каждая деталь его туалета, от жемчужной булавки в черном атласном галстуке до сиреневых гетр над лакированными туфлями, все говорило о величайшем внимании к своему внешнему виду, чем он и славился. Когда этот богатырского телосложения аристократ величаво переступил порог нашей небольшой гостиной, в ней сразу сделалось как-то тесно.

– Ну конечно же! Я не сомневался, что увижу здесь и доктора Ватсона, – сказал он, отвешивая чинный поклон. – Его сотрудничество может оказаться весьма полезным, поскольку человек, с которым нам предстоит иметь дело, мистер Холмс, жесток, склонен к насилию и не остановится ни перед чем. Можно сказать, что во всей Европе нет человека опаснее его.

– Я знаю нескольких особ, к которым применима эта лестная характеристика, – с улыбкой произнес Холмс. – Вы не курите? Тогда, с вашего позволения, я сам закурю трубку. Если ваш господин опаснее, чем покойный профессор Мориарти или ныне здравствующий полковник Себастиан Моран{48}, то на него действительно стоит взглянуть.

Могу ли я узнать его имя?

– Имя барон Грюнер вам что-нибудь скажет?

– Вы говорите о том австрийском убийце?

Полковник Дэймри, всплеснув затянутыми в лайковые перчатки руками, рассмеялся.

– Вы просто всезнающи, мистер Холмс! Чудесно! Значит, вы его уже записали в убийцы?

– Я всегда слежу за преступлениями, которые совершаются на материке. Разве могут у того, кто знает подробности пражского происшествия, оставаться сомнения относительно виновности этого человека? Только небольшая техническая лазейка в законе и неожиданная подозрительная смерть одного из свидетелей спасли его! Я уверен, что это он убил свою жену, когда произошел этот так называемый несчастный случай на Шплюгенском{49} проходе, так, будто присутствовал при этом и видел своими глазами, как он это делал. К тому же я знал, что он приехал в Англию, и было у меня предчувствие, что рано или поздно мы с ним еще столкнемся. Итак, что с этим бароном Грюнером? Я полагаю, это не то старое дело снова всплыло?

– Нет, сейчас дело намного серьезнее. Покарать за преступление – очень важно, но предотвратить новое еще важнее. Вы не представляете, мистер Холмс, насколько ужасно наблюдать, как на твоих глазах готовится что-то страшное, какое-то жуткое злодейство, совершенно четко понимать, к чему это приведет, и не иметь никакой возможности помешать этому. Может ли выпасть на долю человека испытание более суровое?

– Пожалуй, нет.

– В таком случае, вы должны понять клиента, интересы которого я представляю.

– Я не думал, что вы являетесь всего лишь посредником.

Кто же главное действующее лицо?

– Мистер Холмс, я вынужден просить вас не задавать вопросов. Для нас очень важно, чтобы его высокое имя никоим образом не связывали с этим делом. Действует он исключительно из самых благородных и добрых побуждений, но предпочитает оставаться в тени. Разумеется, ваш гонорар будет оплачен полностью, и в издержках вы не ограничены. Да и какое значение, по большому счету, имеет для вас имя клиента?

– Прошу меня извинить, – сказал Холмс, – но я привык видеть загадку перед собой. Если у меня еще и за спиной будет загадка, это приведет к слишком большой путанице.

Боюсь, сэр Джеймс, что я вынужден отказаться.

Наш посетитель встревожился. Его крупное выразительное лицо словно потемнело от охватившего его волнения и досады.

– Мистер Холмс, похоже, вы не понимаете, какие последствия может иметь ваш отказ, – воскликнул он. – Вы ставите меня в очень неловкое положение, ибо я совершенно уверен, что вы почли бы за честь взяться за это дело, если бы я раскрыл перед вами все карты, но в то же время я связан клятвой, которая не позволяет мне этого сделать. Могу я, по крайней мере, рассказать вам, с чем пришел?

– Конечно, если только это меня ни к чему не обяжет.

– Разумеется. Во-первых, вы, конечно же, слышали о генерале де Мервилле?

– Де Мервилль, воевавший у Хайберского перевала?{50} Да, я слышал о нем.

– У него есть дочь, Виолетта де Мервилль, молодая, богатая, красивая, образованная, в общем, чудо, а не женщина. И эта милая невинная девушка может попасть в лапы негодяя.

– Барон Грюнер каким-то образом получил над ней власть?

– Величайшую власть, которую можно иметь над женщиной, власть любви. Этот мужчина, как вы, может быть, слышали, очень красив, к тому же чрезвычайно обаятелен, да еще и наделен красивым голосом и тем романтическим и загадочным шармом, который для женщин так много значит. Говорят, нет такой женщины, которая устояла бы перед его очарованием, и он это знает и пользуется этим в своих целях.

– Но как такому человеку удалось познакомиться с леди такого положения, как мисс Виолетта де Мервилль?

– Это произошло во время круиза на яхте по Средиземному морю. Путешествие предназначалось для людей высшего света, но заранее оплачивалось самими участниками. Несомненно, организаторы вовремя не догадались, что за барон захотел участвовать в прогулке, а когда поняли, было уже поздно. Этот мерзавец не отходил от леди с первой же минуты и в результате сумел совершеннейшим образом пленить ее. Даже слово любовь не в достаточной степени передает те чувства, которые она к нему испытывает. Она преклоняется перед ним, буквально помешана на нем. Для нее теперь кроме него ничего не существует на этом свете. Она не желает прислушиваться к тому, что ей о нем говорят. Было сделано все возможное, чтобы избавить ее от этого безумия, но все впустую. Короче говоря, она собирается в следующем месяце выйти за него замуж. Поскольку она совершеннолетняя и имеет несгибаемый характер, непонятно, как ей можно помешать.

– Она знает об австрийском происшествии?

– Этот хитрый дьявол рассказал ей обо всех скандалах, в которых когда-либо участвовал, но, разумеется, представил себя невинным мучеником. Она ему полностью доверяет и никого не хочет слушать.

– М-да, вот так ситуация… Но вы проговорились, назвав имя своего клиента. Вы представляете интересы генерала де Мервилля?

Наш гость беспокойно заерзал на стуле.

– Я мог бы сказать, что это так и ввести вас в заблуждение, мистер Холмс. Но это не генерал. Де Мервилль сломлен и раздавлен. Случившееся настолько потрясло старого вояку, что он полностью утратил волю, которая не отказывала ему на полях сражений, и превратился в слабого немощного старика. Он не в силах тягаться с этим умным, сильным и целеустремленным мошенником. Мой клиент – его старый и близкий друг, знакомый с генералом уже много лет. Он питает к юной леди отцовские чувства еще с тех пор, когда та носила короткое платьице. Он не может равнодушно наблюдать, как развивается эта трагедия, и оставаться в стороне. Скотленд-Ярд здесь не поможет. Он сам предложил обратиться за помощью к вам, однако при том условии, что о его вмешательстве не узнает никто. Я не сомневаюсь, мистер Холмс, что при ваших бесконечных талантах вы и сами легко смогли бы через меня вычислить его имя, но я прошу вас проявить уважение, воздержаться от этого и не нарушать его инкогнито.

Холмс многозначительно улыбнулся.

– Думаю, что легко могу вам это пообещать, – сказал он. – К тому же могу добавить, что ваше дело меня заинтересовало, и я готов взяться за него. Как мы будем поддерживать связь?

– Меня можно найти в клубе «Карлтон». Но в случае крайней необходимости вот вам мой личный телефонный номер: ХХ.31.

Холмс черкнул номер в раскрытую записную книжку на коленях.

– Нынешний адрес барона, пожалуйста, – все так же улыбаясь, сказал он.

– Вернон-лодж. Это большой дом недалеко от Кингстона{51}. Он удачно провернул какие-то сомнительные спекуляции на бирже и разбогател. Естественно, это делает его еще более сильным противником.

– Сейчас он дома?

– Да.

– Кроме всего сказанного, вы можете еще что-нибудь сообщить об этом человеке?

– Он привык жить на широкую ногу. Барон обожает лошадей. Какое-то время, недолго, он играл в поло за «Херлингем», но потом стало известно об этом пражском деле и ему пришлось уйти из клуба. Он собирает книги и картины. Вообще, он очень любит искусство и разбирается в нем. Насколько я знаю, он считается признанным авторитетом по китайскому фарфору и даже написал на эту тему книгу.

– Разносторонняя натура, – сказал Холмс. – Это отличительная черта всех великих преступников. Мой старый друг Чарли Пис виртуозно играл на скрипке. Уэйнрайт был неплохим художником. Список можно продолжить. Ну что ж, сэр Джеймс, можете сообщить своему клиенту, что я берусь за этого барона Грюнера. Больше мне пока сказать нечего. У меня имеются свои источники информации, и я надеюсь, что нам удастся добиться успеха.

Когда наш посетитель ушел, Холмс погрузился в такое длительное раздумье, что мне показалось, будто он забыл о моем присутствии. Однако через какое-то время он вновь вернулся на землю.

– Что скажете, Ватсон? Есть идеи? – неожиданно спросил он.

– Мне кажется, вам стоит повидаться с молодой леди.

– Милый Ватсон, если эту женщину не удалось переубедить ее бедному сломленному отцу, разве это под силу мне, незнакомому человеку? Хотя, если больше ничто не поможет, придется воспользоваться вашим советом. Впрочем, я считаю, что мы должны подойти к делу с другой стороны. Думаю, стоит обратиться к Шинвелу Джонсону.

До сих пор я не имел возможности упомянуть Шинвела Джонсона в своих воспоминаниях, поскольку нечасто описывал дела, которые расследовал мой друг под конец своей карьеры. В течение первых лет нового века этот человек сделался незаменимым помощником Холмса. Как ни печально, но сначала Джонсон был известен как очень опасный преступник. Он отсидел два срока в Паркхерсте{52}, однако потом раскаялся и примкнул к Холмсу, сделавшись его верным агентом в огромном преступном мире Лондона. Очень часто он добывал сведения, которые оказывались бесценными. Если бы Джонсон был обычным полицейским осведомителем, его бы давным-давно раскрыли, однако, поскольку его участие ограничивалось делами, которые никогда не попадали в суд напрямую, дружки его не догадывались, чем он занимается. Для человека, имеющего за плечами две судимости, были открыты двери каждого ночного клуба, любой ночлежки, всякого игорного притона в городе. Наметанный глаз и сообразительность сделали Джонсона идеальным агентом для сбора информации. Именно к этому человеку предложил обратиться Шерлок Холмс.

Я, занятый своими неотложными профессиональными делами, не имел возможности проследить за первыми шагами, предпринятыми Холмсом, но вечером мы с ним встретились в заранее договоренное время в ресторане «Симпсонс», где, сидя за маленьким столиком у окна и наблюдая за кипящей на Стрэнде жизнью, мой друг поведал мне, что произошло в течение дня.

– Джонсон роет землю, – сказал он. – Очень может быть, ему и удастся накопать какой-нибудь мусор в самых темных закоулках преступного мира, потому что именно там, на самом дне, нужно искать ключи к тайнам этого человека.

– Но если леди не переубедило то, что уже о нем известно, почему, вы полагаете, какая-то свежая находка сможет заставить ее отказаться от своих планов?

– Кто знает, Ватсон? Женское сердце и разум для мужчин – неразрешимая загадка. Убийство она может простить и понять, но какая-нибудь мелочь может разрушить все.

Барон Грюнер сказал мне, что… – Сказал вам?!

– Ах да, я ведь не посвятил вас в свои планы. Что ж, Ватсон, я предпочитаю близкое знакомство с противником. Я люблю встретиться с ним, присмотреться, понять, из какого теста слеплен человек. Дав указания Джонсону, я взял кеб и отправился в Кингстон. Барон был очень приветлив и любезен.

– И что, он узнал вас?

– Ну, это было не сложно, ведь я просто послал ему свою визитную карточку. Это отличный противник, спокойный и рассудительный, голос шелковый, умиротворяющий, как у консультанта по вопросам моды, и в то же время он ядовит, как кобра. В нем чувствуется порода… Это настоящий аристократ преступного мира, чаепитие в четыре часа дня для него священный ритуал, но душа у него черная, как ночь. Да, я рад, что мое внимание привлекли к барону Аделберту Грюнеру.

– Вы сказали, что он был приветлив.

– Как кот, который знает наверняка, что его мышь от него не убежит. Любезность некоторых людей может быть пострашнее ненависти иных душегубов. То, какими словами он меня встретил, говорит о многом. «Я не сомневался, что рано или поздно мы с вами встретимся, мистер Холмс, – сказал он. – Вас, конечно, нанял генерал де Мервилль, чтобы вы попытались предотвратить мой брак с его дочерью, Виолеттой. Не так ли?» Я не стал возражать. «Друг мой, вы только разрушите свою прекрасную и в высшей степени заслуженную репутацию. Поверьте, это дело вам не по зубам. Вы лишь зря потратите силы, не говоря уже о том, что навлечете на себя опасность. Я вам очень советую отказаться от этого дела как можно скорее». – «Забавно, – сказал я ему, – это как раз то, что я хотел посоветовать вам. Я уважаю ваш ум, барон, и то, что я успел о вас узнать за время нашей встречи, нисколько не изменило моего мнения. Позвольте, я скажу вам как мужчина мужчине. Никто не собирается ворошить прошлое и вытаскивать на свет ваши прежние грехи. Что было, то было, сейчас вы можете жить спокойно, но, если вы будете настаивать на этом браке, вы наживете себе очень сильных врагов, которые сделают вашу жизнь в Англии невыносимой. Подумайте, стоит ли игра свеч. Вам было бы куда благоразумнее оставить леди в покое. Ручаюсь, вам не будет приятно, если кое-какие факты вашего прошлого станут ей известны».

Тонкие вощеные пучки волос под носом барона, похожие на усы насекомого, подрагивали, когда я говорил. Наконец он не выдержал и рассмеялся. «Простите меня, мистер Холмс, – сказал он, – но довольно смешно наблюдать, как вы пытаетесь играть, не имея в руках карт. Думаю, что никто другой не сделал бы этого лучше вас, но все равно, это выглядит довольно жалко. У вас нет ни одного козыря, мистер Холмс, сплошная мелочь». – «Это вы так думаете». – «Я не думаю, я знаю. С вашего позволения, я вам кое-что объясню. У меня в руках такие сильные карты, что я могу играть в открытую. Мне посчастливилось завоевать расположение этой леди. Ее чувство не поколебалось даже после того, как я во всех подробностях рассказал ей обо всех несчастьях, которые случились в моей жизни. Кроме того, я предупредил ее, что некоторые мои коварные недоброжелатели (надеюсь, вы понимаете, что теперь и вы входите в их число) могут попытаться очернить меня в ее глазах, и научил, как нужно вести себя с ними. Я уверен, вы слышали о постгипнотическом внушении{53}, мистер Холмс. Теперь вам предоставляется шанс увидеть, как это действует на практике, поскольку человек сильной воли может использовать гипноз безо всяких там глупых пассов руками и прочей ерунды. Леди Виолетта готова к встрече с вами. Не сомневаюсь, она не откажется принять вас, поскольку слово отца для нее – закон… Во всем, кроме одного маленького пустяка».

На это мне нечего было возразить, Ватсон, поэтому я холодно поклонился и с полным достоинства видом направился к выходу, но, как только я взялся за ручку двери, он остановил меня. «К слову, мистер Холмс, – сказал он. – Вы не были знакомы с ле Бруном, агентом, работавшим во Франции?» – «Был». – «А вы знаете, что с ним случилось?» – «Я слышал, его избили какие-то апаши{54} на Монмартре{55}, после чего он на всю жизнь остался калекой». – «Совершенно верно, мистер Холмс. И странное совпадение, как раз за неделю до этого прискорбного случая он попытался сунуть нос в мои дела. Не повторяйте его ошибок, мистер Холмс. Тем, кто это делает, обычно не везет. В этом убедились уже несколько человек. Напоследок я хочу вам сказать: идите своей дорогой и не мешайте мне идти своей. Прощайте!» Вот, Ватсон. Теперь вам все известно. – Похоже, этот человек весьма опасен.

– Очень опасен. Угрозы какого-нибудь бахвала меня не пугают, но этот человек из разряда тех, кто, наоборот, высказывает далеко не все, что у него на уме.

– Неужели вам действительно необходимо вмешиваться? В самом деле, разве так уж важно, женится он на этой девушке или нет?

– Учитывая, что он убил свою предыдущую жену, я бы сказал, что это довольно-таки важно. И, кроме того, я ведь действую не сам по себе, а представляю интересы клиента! Тут нечего обсуждать. Допивайте кофе и пойдем ко мне. Как раз должен прийти с отчетом весельчак Шинвел.

Когда мы пришли на Бейкер-стрит, он уже ждал нас. Рослый, грубоватый, обрюзгший мужчина с красным лицом. Только пара живых черных глаз выдавала его необычайно хитрый ум. Судя по всему, он только что вышел из своей родной стихии, о чем свидетельствовала его спутница, сидевшая рядом с ним на кушетке, – худенькая огненно-рыжая молодая женщина с бледным, напряженным лицом, юным и истасканным одновременно. Только годы, проведенные в грехе и горе, оставляют подобные страшные знаки.

– Это мисс Китти Винтер, – сказал Шинвел Джонсон, небрежно махнув массивной рукой в сторону девушки. – Если уж она чего-то не знает… Но лучше пусть сама расскажет. Я как только указания ваши получил, мистер Холмс, прямиком к ней и направился.

– А меня долго искать не надо, – подхватила его спутница. – Адрес старый: Ад, Лондон. Пишите, приходите, милости просим. С Боровом Шинвелом мы давно там обретаемся. Мы с тобой старые друзья, Боров, но, ей-богу, если в мире существует справедливость, то еще глубже в аду должен сидеть кто-то другой! Я о том человеке, который вам нужен, мистер Холмс.

Холмс улыбнулся.

– Похоже, мы можем рассчитывать на вашу помощь, мисс Винтер.

– Если я смогу помочь отправить его туда, где ему самое место, я ваша со всеми потрохами, – горячо воскликнула наша посетительница. Ее бледное решительное лицо исказилось от злости, глаза вспыхнули таким страшным огнем, какой редко увидишь во взгляде женщины, а во взгляде мужчины – и вовсе никогда. – Не стоит копаться в моем прошлом, мистер Холмс. Все равно уже ничего не исправишь, но такой, какая я есть, меня сделал Аделберт Грюнер. О, если бы я могла его самого заставить жить такой жизнью! – Она яростно взмахнула сжатыми в кулаки руками. – О, если бы я только могла бросить его в тот ад, куда он отправил столько невинных жертв!

– Вы знаете, зачем мне нужен этот человек?

– Боров Шинвел рассказал мне. Он охотится на какую-то очередную несчастную дурочку и на этот раз собирается жениться на ней. Вы хотите его остановить. Но вы-то наверняка достаточно знаете об этом дьяволе, чтобы отговорить любую разумную девушку иметь с ним дело, если она не хочет стать такой, как я.

– Она не в себе. Она обезумела от любви. Ей о нем рассказали все, но она не верит.

– Об убийстве рассказывали?

– Да.

– Боже, неужто ей на это наплевать?

– Она считает, что на него наговаривают.

– Неужели вы не можете этой дурехе привести доказательства?

– Вы нам поможете?

– Разве сама я не доказательство? Если я встречусь с ней да расскажу о том, что он сделал со мной… – А вы готовы на это?

– Готова ли я? А что меня остановит?

– Ну что ж, можно попробовать. Хотя он уже посвятил ее почти во все свои грехи и за все получил от нее прощение, так что вряд ли она согласится снова обсуждать его прошлое. – Могу поспорить, что он не все ей рассказал, – мрачно произнесла мисс Винтер. – Я случайно узнала еще о паре убийств помимо того, которое наделало столько шума. Он как-то говорил мне своим бархатным голосом о каком-то человеке, а потом посмотрел на меня прямо и сказал: «Через месяц он умер». И это не были пустые слова. Только не задумалась я тогда, потому что любила его. Мне не было дела до его прошлой жизни, точно так же, как и этой несчастной дурехе. Меня только одно проняло. Да, черт возьми, если бы не его ядовитый, лживый язык, которым он так ловко все объясняет, я бы ушла от него в тот же вечер. Я говорю о его книге… Книге в коричневой кожаной обложке с застежкой и его фамильным гербом, нарисованным золотом. По-моему, он тогда немного напился, иначе не стал бы мне ее показывать.

– Что же это за книга?

– Говорю вам, мистер Холмс, этот негодяй коллекционирует женщин, как другие коллекционируют бабочек или жуков. И своей коллекцией он страшно гордится. Она вся у него в той книге. Фотографии, имена, подробности, все-все о каждой его жертве. Это просто дьявольская книга… Такую книгу не составил бы ни один нормальный мужчина, даже тот, кто живет в сточной канаве, и все-таки это была книга Аделберта Грюнера. «Души, которые я погубил» – вот что он мог бы написать на обложке, если бы захотел. Да только вам от этого никакого проку, потому что книга эта не поможет. А если бы и помогла, вы до нее не доберетесь.

– Где же она находится?

– Откуда мне знать, где она теперь у него находится? Я не видела его уже больше года. Я знаю, где он тогда ее держал. Хотя этот мерзавец жутко аккуратен, и вполне возможно, что она и сейчас в потайном выдвижном ящике его бюро в маленьком кабинете. Вы знаете его дом?

– Я был у него в кабинете, – сказал Холмс.

– В самом деле? А вы не теряли времени зря, если взялись за работу уже сегодня утром. Может, милый Аделберт наконец-то встретил достойного врага. Большой кабинет – это тот, в котором полно китайских ваз, там еще большой стеклянный сервант между окнами. За письменным столом находится дверь, ведущая в маленький кабинет. Это небольшая комната, в которой хранятся бумаги и его личные вещи.

– Он не боится воров?

– Аделберт – не трус. Даже злейшие его враги не назовут его таким. Он может за себя постоять. На ночь там ставится охранная сигнализация. К тому же, что ворам там брать?

Эту старую посуду?

– Точно, никому она не нужна, – голосом эксперта подтвердил Шинвел Джонсон. – Ни один перекупщик не возьмет товар, который нельзя ни переплавить, ни перепродать.

– Это верно, – сказал Холмс. – Итак, мисс Винтер, вам удобно зайти сюда завтра вечером в пять? А я тем временем выясню, не удастся ли устроить вашу личную встречу с леди. Я очень благодарен вам за помощь. Разумеется, мой клиент щедро…

– Нет, мистер Холмс! – с чувством воскликнула девушка. – Я это делаю не ради денег. Лучшей наградой для меня будет та минута, когда я увижу этого человека на помойке и смогу вытереть ноги о его проклятое лицо. Вот моя цена. Раз вы идете по его следу, я с вами и завтра, и в любой другой день. Боров расскажет вам, где меня найти.

Холмса я не видел до следующего вечера, когда мы снова встретились в нашем любимом ресторане на Стрэнде. На мой вопрос, удалось ли ему договориться о встрече, он пожал плечами и рассказал историю, которую я сейчас изложу с небольшими изменениями, поскольку его сухой, деловитый стиль требует определенной редакторской правки для удобства чтения.

– Договориться о встрече было вовсе несложно, – сказал он, – поскольку эта девушка сейчас из кожи вон лезет, показывая полное дочернее смирение и покорность воле отца, чтобы скрасить их полное отсутствие в принятии решения о браке. Генерал позвонил и сообщил, что все готово. Наша несдержанная мисс В. явилась точно в назначенное время, и в половине шестого мы с ней вышли из кеба у дома номер 104 на Баркли-сквер, где проживает старый солдат… Это один из тех ужасных серых лондонских замков, по сравнению с которыми и церковь покажется нескромно-крикливой. Лакей проводил нас в огромный зал с желтыми шторами, леди уже ждала. Спокойное, бледное, сдержанное создание, такое же недоступное и далекое, как снег на вершине горы.

Я даже не могу подобрать слов, чтобы описать ее. Может быть, пока мы занимаемся этим делом, вам самому доведется с ней встретиться, и вы пустите в ход свой писательский дар. Она красива, но красота ее трудноуловима, призрачна и возвышенна, как у человека, охваченного высокими помыслами. Такие лица я видел на картинах средневековых мастеров. Как столь неземное существо могло угодить в отвратительные когтистые лапы к такому чудовищу – не укладывается в голове. Вы, возможно, замечали, как притягиваются друг к другу полные противоположности. Духовное стремится к животному, пещерный человек тянется к ангелу. Более вопиющего примера, чем тот, с которым имеем дело мы, не сыскать.

Конечно, она знала, зачем мы пришли… Этот мерзавец успел настроить ее против нас. Мне показалось, что появление мисс Винтер несколько удивило ее, но она жестом пригласила нас сесть в кресла, с видом какой-нибудь преподобной настоятельницы монастыря, принимающей прокаженных нищих. Если вы имеете склонность к зазнайству, милый Ватсон, повидайтесь с мисс Виолеттой де Мервилль.

– Итак, сэр, – произнесла она голосом холодным, как лед айсберга, – ваше имя мне знакомо. Вы, насколько я понимаю, пришли, чтобы опорочить моего жениха, барона Грюнера. Я согласилась встретиться с вами только лишь потому, что меня попросил об этом папенька, и заранее предупреждаю вас: что бы вы ни говорили, ваши слова не окажут на меня ни малейшего воздействия.

Мне было ее жаль, Ватсон. Я на какой-то миг представил ее своей дочерью. Я редко говорю красноречиво. Больше доверяю разуму, чем сердцу. Но, поверьте, я действительно старался убедить ее, используя самые теплые слова, которые мог найти у себя в запасе. Я описывал, в какое ужасное положение попадает женщина, которая узнает истинный характер мужчины только после того, как становится его женой, женщина, которой приходится мириться с ласками запятнанных в крови рук и прикосновением распутных губ. Я не сдерживал себя, говорил о стыде, страхе, агонии, безнадежности, к которым приводит такое положение. Но ни одно мое горячее слово не было услышано. Ее мраморные щеки даже не порозовели, в холодных отстраненных глазах не отразилось никаких чувств. Я вспомнил о том, что говорил этот прохвост о постгипнотическом внушении. И действительно, можно было подумать, что она находится в состоянии транса и в мыслях парит в каких-то заоблачных высях. И в то же время ответы ее были вполне обдуманными.

– Я терпеливо выслушала вас, мистер Холмс, – сказала она. – И ваши слова произвели на меня именно то воздействие, о котором я говорила. Я знаю, что Аделберт жил бурной жизнью и не раз навлекал на себя яростную ненависть, а также становился мишенью для совершенно беспочвенных нападок клеветников. Вы уже далеко не первый, кто пытается очернить моего жениха. Возможно, вы делаете это из лучших побуждений, хотя мне стало известно, что вы – всего лишь наемный агент, который за деньги стал бы работать на барона с тем же усердием, что и против него. Как бы то ни было, я хочу, чтобы вы уяснили раз и навсегда: я люблю его, а он любит меня, и мнение всего остального мира значит для меня не больше щебетания птичек за окном. Если этот благородный человек когда-нибудь и оступался, то я специально послана судьбой, чтобы поднять его на подобающую высоту. Я не совсем понимаю, – тут она перевела взгляд на мою спутницу, – кто эта юная леди.

Я только хотел ответить, как девушку словно прорвало. Если вы когда-нибудь видели рядом огонь и лед, вам будет проще представить, как проходил разговор женщин.

– Я скажу вам, кто я, – вскричала она, вскакивая с кресла с лицом, искаженным от переполнявших ее чувств. – Я – его последняя любовница. Я одна из сотни тех, кого он соблазнил, использовал и выбросил на помойку, как он поступит и с вами. Только в вашем случае помойка окажется вашей могилой и, может быть, так оно и лучше. Вот что я скажу вам, неразумная вы женщина, если вы выйдете замуж за этого человека, вы погибнете. Может быть, все закончится разбитым сердцем, а может быть, свернутой шеей, но так или иначе он погубит вас. И я это говорю не из-за любви к вам, мне наплевать, как вы будете жить дальше и будете ли вообще жить. Я это делаю, потому что ненавижу его и хочу отомстить за то, что он сделал со мной. Но вам это безразлично, и не надо на меня так смотреть, благородная моя леди, очень скоро вы сами можете оказаться в положении еще худшем, чем мое.

– Я бы предпочла не обсуждать подобные вопросы, – бесстрастно произнесла мисс де Мервилль. – Да будет вам известно, я знаю обо всех трех случаях из жизни моего жениха, в которых он становился жертвой женских интриг, и совершенно уверена, что он искренне раскаивается в том зле, которое, может быть, неосознанно совершил.

– Трех случаях! – вскричала моя спутница. – Дура! Господи, какая же вы дура!

– Мистер Холмс, я прошу вас закончить этот разговор, – отчеканил ледяной голос. – Я выполнила просьбу отца и встретилась с вами, но я не намерена выслушивать оскорбления этой особы.

Со страшным проклятием на устах мисс Винтер бросилась вперед и наверняка вцепилась бы в волосы этой женщины, если бы я не поймал ее за руку. Я потащил ее к двери, и мне еще очень повезло, что я смог усадить ее в кеб без скандала, потому что она просто обезумела от злости. Откровенно говоря, Ватсон я и сам с трудом сдерживался: что-то неописуемо раздражающее было в какой-то непробиваемой отстраненности и холодной любезности этой женщины, которую мы хотели спасти. Итак, Ватсон, теперь вы опять в курсе дела. Совершенно очевидно, что мне придется придумать новый ход, поскольку этот гамбит{56} не сработал. Я буду держать с вами связь, Ватсон, так как более чем вероятно, что вы тоже сыграете свою роль в этой партии, хотя вполне возможно, следующий ход сделают они, а не мы.

Так и произошло. Они нанесли удар… Вернее сказать, он нанес удар, поскольку я отказываюсь верить, что леди могла знать о том, что произойдет. Думаю, я могу показать тот камень на мостовой, на котором я стоял, когда взгляд мой упал на рекламный щит у газетного ларька, и мое сердце сжалось от ужаса. Случилось это между Гранд-отелем и Чаринг-Кросс-Стейшн, где одноногий торговец продавал вечерние газеты. Листок, который привлек мое внимание, был напечатан через пару дней после нашего последнего разговора с Холмсом. Страшный заголовок черными буквами на желтой бумаге гласил: «ПОКУШЕНИЕ НА ШЕРЛОКА ХОЛМСА».

По-моему, на какое-то время я потерял способность двигаться. У меня сохранились лишь смутные воспоминания о том, как я схватил газету, и, кажется, торговец, которому я не заплатил, что-то кричал мне вслед. Страшную заметку я прочитал, стоя у двери какой-то аптеки. Вот что в ней говорилось:

«Как нам только что стало известно, знаменитый частный сыщик сегодня утром подвергся нападению убийц и сейчас находится в крайне тяжелом состоянии. Пока что подробности происшествия не сообщаются, но случилось оно, похоже, в двенадцать часов на Риджент-стрит рядом с рестораном «Кафе ройял». Нападение совершили двое вооруженных палками мужчин, которые нанесли несколько ударов по голове и телу мистера Холмса, причинив травмы, признанные врачами крайне тяжелыми. Его доставили в больницу «Чаринг-Кросс», откуда, по настоянию самого пострадавшего, перевезли в его квартиру на Бейкер-стрит. Свидетели нападения описывают совершивших его злодеев как прилично одетых мужчин. Спасаясь от преследования, нападавшие забежали в «Кафе ройял», откуда вышли с противоположной стороны и скрылись на Глассхаус-стрит.

Несомненно, они являются членами одного из тех преступных сообществ, которым талант и деятельность пострадавшего доставляли столько хлопот».

Разумеется, едва дочитав заметку, я тут же запрыгнул в кеб и помчался на Бейкер-стрит. В прихожей я столкнулся с сэром Лесли Оакшоттом, знаменитым хирургом, чей брум стоял у дверей дома.

– Непосредственной опасности нет, – сказал он. – Две рваных раны кожного покрова черепа и несколько сильных ушибов. Пришлось наложить швы и вколоть морфий, но думаю, вы можете с ним поговорить. Только не переутомляйте его.

Заручившись разрешением, я, стараясь ступать как можно тише, вошел в полутемную комнату. Мой несчастный друг не спал, хриплым голосом он произнес мое имя. Штора на окне была спущена на три четверти, но один косой солнечный луч падал на забинтованную голову раненого. На белом марлевом компрессе проступало алое пятно. Я сел рядом с ним и склонил голову.

– Ну-ну, Ватсон. Не переживайте, – пробормотал он слабым голосом. – Все не так плохо, как кажется.

– Слава Богу!

– Я кое-что понимаю в бое на палках, как вам известно. С одним противником я бы справился, но их было двое.

– Что я могу для вас сделать, Холмс? Это, несомненно, тот мерзавец подослал их. Одно ваше слово, и я пойду и вытрясу из него душу!

– Все тот же старый добрый Ватсон! Нет, мы ничего не можем сделать, разве что наши друзья из Скотленд-Ярда найдут этих людей. Но можно не сомневаться, что уже сделано все, чтобы полиция их никогда не нашла. Подождите… У меня возник план. Во-первых, нужно сильно преувеличить мои раны. У вас будут спрашивать обо мне. Наплетите им с три короба, Ватсон. Скажите, что я в бреду и вряд ли протяну еще неделю… Говорите, что хотите. В общем, жмите на педали. Чем мрачнее будут ваши прогнозы, тем лучше.

– А как же сэр Лесли Оакшотт?

– О, с ним я все улажу. Он будет меня видеть в самом худшем виде, я об этом позабочусь.

– Что-нибудь еще?

– Да. Передайте Шинвелу Джонсону, чтобы он спрятал ту девушку куда-нибудь, потому что эти громилы теперь захотят найти ее. Им, разумеется, известно, что она в этом деле связана со мной. Если они не побоялись напасть на меня, так ее уж и подавно не пропустят. Это срочно, Ватсон.

Сделайте это сегодня же.

– Я сейчас же отправлюсь к ним. Еще что-нибудь?

– Положите мою трубку на стол… и табачную туфлю. Спасибо. Приходите ко мне каждое утро, будем составлять план дальнейших действий.

Тем же вечером я попросил Джонсона отвезти мисс Винтер в тихий пригород и проследить, чтобы она пожила там, пока опасность не минует.

Шесть дней публика была уверена, что Холмс находится на пороге смерти. Отчеты о его здоровье шли один мрачнее другого, в газетах строили самые зловещие предположения. Хорошо, что я каждый день виделся с ним и знал, что состояние его на самом деле не так уж плохо. Крепкое тело и огромная сила воли моего друга просто творили чудеса. Он быстро шел на поправку. Мне иногда казалось, даже быстрее, чем хочет мне показать. Одной из особенностей его характера была скрытность, не раз становившаяся причиной различных драматических эффектов, из-за которой даже его самый близкий друг никогда не знал, какие у него планы в действительности. Он довел до крайности известный постулат о том, что береженого Бог бережет. Я был ближе к нему, чем кто бы то ни было, но даже я всегда ощущал дистанцию, которую он сохранял между нами.

На седьмой день сняли швы, но вечерние газеты сообщили о начавшемся рожистом воспалении. Те же вечерние газеты напечатали статью, которую мне в любом случае пришлось бы показать Холмсу. В ней говорилось, что в списке пассажиров принадлежащего судоходной компании «Кьюнард» парохода «Руритания», отправлявшегося в пятницу из Ливерпуля, значится барон Аделберт Грюнер, которому понадобилось уладить неотложные финансовые дела в Америке накануне свадьбы с мисс Виолеттой де Мервилль, единственной дочерью… и так далее. Холмс выслушал эту новость с холодным и хмурым выражением лица, верный признак того, что для него это стало неприятной неожиданностью.

– В пятницу! – воскликнул он. – Значит, у нас всего три дня. Думаю, этот мерзавец хочет себя обезопасить. Но у него это не выйдет, Ватсон. Клянусь Богом, не выйдет! Ватсон, я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали.

– Для этого я и прихожу сюда, Холмс.

– Хорошо, тогда посвятите следующие двадцать четыре часа изучению китайского фарфора.

Он ничего не объяснял, и я не стал задавать вопросов. Долгие годы дружбы с Холмсом научили меня тому, что он зря слов на ветер не бросает. Но, выйдя на Бейкер-стрит, я неожиданно задумался: а как мне выполнить столь странное задание? В конце концов я заглянул в Лондонскую библиотеку на Сент-Джеймс-сквер, нашел своего друга Ломакса, работавшего там помощником библиотекаря, и отправился домой с увесистым томом под мышкой.

Говорят, хороший следователь за время работы над делом набирается таких знаний, что может запросто допрашивать свидетеля-эксперта в той или иной области, но после окончания дела напрочь все забывает за неделю. Я, разумеется, не хочу сказать, что сделался крупным специалистом по керамике, но весь тот вечер и всю ночь с короткими перерывами на отдых, а потом и все утро как губка впитывал знания и запоминал имена и фамилии. Я изучил биографии и стиль великих мастеров и постиг тайну циклического обозначения годов{57}, узнал характерные особенности фарфора времен Хунъу{58} и проникся красотой стиля Юнлэ{59}, перечитал письмена Тан Инь{60} и осознал красоту ранних династий Сун и Юань{61}. Напичканный всеми этими знаниями, вечером следующего дня я снова зашел к Холмсу. Он уже вставал с постели, хотя по тому, что писали о его здоровье, об этом никто бы не догадался. Мой друг сидел в своем любимом кресле, подпирая рукой забинтованную голову.

– Холмс! – воскликнул я. – Если верить газетам, вы умираете.

– Это именно то впечатление, – сказал он, – которое я хочу создать. Ближе к делу, Ватсон. Вы выполнили мое задание?

– По крайней мере, попытался.

– Хорошо. Вы сможете поддержать разговор на эту тему? – Думаю, смогу.

– Тогда подайте мне вон ту коробочку с каминной полки.

Он снял крышку и вынул из коробки какой-то небольшой предмет, очень аккуратно завернутый в легкий восточный шелк. Когда он его развернул, я увидел изящное маленькое блюдце изумительно красивого темно-синего цвета.

– С этим предметом, Ватсон, обращаться нужно очень бережно. Это подлинный фарфор «яичная скорлупа» династии Мин{62}. Даже через Кристис не проходило ничего подобного. Полный комплект стоит огромных денег… Более того, считается, что, скорее всего, во всем мире существует только один полный комплект и находится он в императорском дворце в Пекине. От одного вида этой штуки у любого настоящего знатока должно захватить дух.

– И что мне с этим делать?

Холмс вручил мне визитную карточку, на которой было написано: «Доктор Хилл Бартон. Хаф-мун-стрит, 369».

– Сегодня вечером вас будут звать так. Вы зайдете к барону Грюнеру. Я кое-что знаю о его привычках, так что к половине девятого он, вероятно, будет свободен. О вашем визите мы сообщим ему заранее. Вы скажете, что хотите предложить ему предмет из совершенно уникального сервиза династии Мин. При этом можете оставаться врачом, поскольку эту роль вам будет нетрудно сыграть. Вы – коллекционер, и этот комплект случайно попал к вам в руки. Вы слышали об увлечении барона и не против выгодно продать это блюдечко.

– Какова его цена?

– Уместный вопрос, Ватсон. Конечно же, вам гарантирован провал, если вы не будете знать истинной стоимости своего товара. Это блюдечко раздобыл для меня сэр Джеймс, и взято оно, насколько я понимаю, из коллекции его клиента. Я думаю, можно без преувеличения сказать, что другого такого в мире нет.

– Я мог бы заметить, чтобы комплект оценивал эксперт.

– Превосходно, Ватсон! Сегодня вы просто в ударе. Предложите «Кристи» или «Сотби». Ваш такт не позволяет вам самому назначить цену.

– А если он не захочет принять меня?

– Захочет. У него ведь страсть к коллекционированию, причем в самой острой форме. Особенно его интересует эта тема, в которой он считается настоящим знатоком. Садитесь, Ватсон, я продиктую письмо, которое вы ему пошлете. Его ответ нам не нужен. Вы просто напишите, что собираетесь зайти к нему, и укажите, с какой целью.

Это был превосходный документ, краткий и вежливый, но составленный так, что просто не мог не разжечь любопытства у истинного знатока. Послали его с районным курьером, и в тот же вечер я, с бесценным блюдцем в руке и карточкой на имя доктора Хилла Бартона в кармане, отправился на задание.

Прекрасный дом с превосходным парком свидетельствовали о том, что барон Грюнер, как и говорил сэр Джеймс, очень богат. Эти владения были созданы южноамериканским золотым королем. Длинная извилистая подъездная дорожка, обсаженная с обеих сторон редкими кустами, выходила на большую квадратную покрытую гравием площадь, украшенную статуями. Это была постройка времен великого подъема. Вытянутое в стороны невысокое здание с башенками по углам, хоть и выглядело настоящим архитектурным кошмаром, впечатляло своими размерами и основательностью. Важный, как епископ, дворецкий впустил меня и передал лакею в плисовой ливрее, а тот провел меня к самому барону.

Он стоял перед огромным открытым шкафом между двумя окнами, в котором хранилась часть его китайской коллекции. Когда я вошел, он обернулся. В руках барон держал маленькую коричневую вазу.

– Прошу вас, присаживайтесь, доктор, – сказал он. – Я тут как раз просматривал собственные сокровища и думал, могу ли я позволить себе пополнить их. Возможно, эта небольшая вещица седьмого века династии Тан{63} покажется вам любопытной. Ручаюсь, вы еще не видели изделие более тонкой работы! Полюбуйтесь на эту роскошную глазурь. Блюдце Мин, о котором вы писали, у вас с собой?

Я бережно распаковал его и передал ему. Он сел с ним за стол, придвинул лампу (на улице уже начинало темнеть) и принялся его изучать. Пока он был занят осмотром, на его лицо падал желтый свет, и я получил возможность рассмотреть его повнимательнее.

Это был действительно очень красивый мужчина. Одним из первых красавцев Европы он считался не зря. Роста среднего, но превосходно сложен, в его фигуре были и изящество, и сила. Смуглое лицо, почти восточного типа, с большими карими томными глазами, которые, несомненно, с легкостью могли растопить любое женское сердце. Волосы смоляного цвета, такие же черные усы, короткие и тонкие, тщательно напомаженные, торчали вверх. Черты лица симметричные и приятные. Из общей картины выделялся только рот, прямой, с плотно сжатыми губами. Именно таким представляешь себе рот безжалостного убийцы: жестокий, непреклонный и страшный, словно тонкий разрез на лице. Напрасно усы свои он направлял вверх, потому что рот этот был сигналом об опасности, который природа подавала его жертвам. Голос у него был приятный, манеры – идеальные. Что касается возраста, то я бы дал ему чуть больше тридцати, хотя, как потом выяснилось, на самом деле ему было сорок два.

– Изумительно… Просто изумительно! – наконец заключил он. – И вы говорите, что у вас есть еще шесть из этого комплекта? Меня удивляет, что я до сих пор не знал о существовании этих прекрасных вещиц. Насколько мне известно, в Англии есть только один подобный комплект, но он точно не продается. Позвольте спросить, откуда у вас это, доктор Хилл Бартон?

– Это имеет какое-то значение? – спросил я, изо всех сил стараясь придать своему голосу безразличную интонацию. – Как видите, предмет подлинный, а что касается денег, то меня вполне устроит та цена, которую назовет эксперт.

– Хм, – на миг его темные глаза подозрительно вспыхнули. – Очень странно. Имея дело с предметами такой ценности, обычно хочешь знать все о товаре. Это не подделка – видно сразу. Насчет этого у меня нет сомнений. Но если – я должен учитывать все возможные варианты – если впоследствии окажется, что вы не имели права этого продавать?..

– Я могу дать вам гарантию, что никаких претензий подобного рода не возникнет.

– Разумеется, в таком случае возникает вопрос, чего стоит ваша гарантия.

– На это вам ответят мои банкиры.

– Да, и все же ваше предложение кажется мне очень необычным.

– Решать вам, – безразлично сказал я. – Я обратился сначала к вам, поскольку считал вас настоящим знатоком и ценителем, но уверен, что найти других покупателей будет несложно.

– А кто вам сказал, что я знаток?

– Вы же написали книгу на эту тему.

– Вы ее читали?

– Нет.

– Надо же! Очень интересно! Вы – знаток и коллекционер, в вашей коллекции имеется очень ценный экземпляр, однако, дабы узнать, что на самом деле находится в ваших руках и какова истинная стоимость этой вещи, вы даже не удосужились заглянуть в книгу, в которой об этом говорится. Как вы это объясните?

– Я очень занятой человек. Я доктор и у меня есть практика.

– Это не ответ. Если у человека есть страсть, он найдет на нее время, чем бы другим ни занимался. В вашем письме вы назвали себя настоящим знатоком.

– Так и есть.

– Вы позволите задать вам несколько вопросов, чтобы проверить это? Должен вам сказать, доктор – если вы на самом деле доктор, – все это становится все более и более подозрительным. Вот ответьте на мой вопрос, что вам известно об императоре Сему и как он связан с Сесоином возле Нары?{64} Господи, неужели этот вопрос вам кажется сложным? Расскажите что-нибудь о династии Северная Вэй и о ее месте в истории керамики{65}.

С видом крайнего возмущения я вскочил с кресла.

– Это уж слишком! – вскричал я. – Я пришел оказать вам услугу, а не сдавать экзамен, словно школьник. Мои познания в этих вопросах могут уступать разве что только вашим, но я не собираюсь продолжать беседу в таком тоне.

Его это ничуть не смутило. Но добродушие исчезло из глаз. Неожиданно они засверкали. В чуть приоткрывшемся плотоядном рту блеснули зубы.

– В игры со мной решили поиграть? Вы – шпион. Агент Холмса. Хотели меня провести? Я слышал, этот парень умирает, так он, значит, теперь подсылает своих приспешников, чтобы следить за мной. Вы явились сюда без приглашения, и, клянусь Господом, выйти отсюда вам будет труднее, чем войти.

Он вскочил, и я немного отошел назад, готовясь отразить атаку, потому что от злости барон словно обезумел. Скорее всего, он с самого начала что-то заподозрил, и этот допрос подтвердил его опасения. Продолжать хитрить не имело никакого смысла. Он запустил руку в один из выдвижных ящиков и чем-то яростно загремел. Но тут внимание его, должно быть, привлек какой-то посторонний звук, потому что он замер и внимательно прислушался.

– Ага! – закричал он. – Ага! – и бросился в комнату за его спиной.

В два шага я подскочил к открытой двери, и увиденное мной навсегда врезалось мне в память. Окно, выходящее в сад, было распахнуто настежь. Рядом с ним, напоминая какого-то страшного призрака, с окровавленными бинтами на голове и хмурым бледным как мел лицом стоял Шерлок Холмс. В следующий миг он выпрыгнул в окно, и я услышал, как он с хрустом приземлился на лавровые кусты, растущие внизу. Взревев от гнева, хозяин дома в приступе бешенства прыгнул за ним к открытому окну.

И тут… На все ушло не больше секунды, но я ясно видел, что произошло. В листве за окном мелькнула рука, женская рука. В тот же миг барон испустил ужасный крик. До конца моих дней не забыть мне этот вопль. Он прижал обе руки к лицу, стал бегать по комнате и жутко биться головой о стены. Потом он упал на ковер, начал кататься, корчиться и кричать.

– Воды! – Голос его разносился по всему дому. – Ради Бога, воды!

Я схватил кувшин, стоявший у небольшого столика у стены, и бросился к нему на помощь. В тот же миг в комнату вбежали дворецкий и несколько слуг. Помню, что один из них упал без чувств, когда я, опустившись на колени рядом с раненым, повернул его ужасное лицо к свету лампы. Серная кислота уже начала свое разрушительное действие и стекала с его ушей и подбородка. Один глаз уже побелел и сверкал, второй был совершенно красный, словно горел огнем. Черты лица, которыми я восторгался лишь несколько минут назад, теперь напоминали прекрасный портрет, по которому художник провел мокрой грязной губкой. Они смазались и потеряли цвет, отчего лицо сделалось нечеловеческим, ужасным.

В нескольких словах я объяснил, как произошло нападение. Кто-то из слуг полез через окно, кто-то выбежал на лужайку перед домом, но уже почти совсем стемнело, к тому же начался дождь, и скоро они вернулись ни с чем. Раненый бесновался и бушевал, между воплями от боли он выкрикивал имя той, которая сделала такое с ним.

– Эта чертова кошка Китти Винтер! – надрывался он. – О дьяволица! Она за это заплатит! Заплатит! О Господи, я не вынесу этой боли!

Я протер его лицо маслом, наложил на выжженную плоть марлевый компресс и приказал принести шприц с морфием. От перенесенного шока у него из головы вылетели все подозрения в мой адрес, он цеплялся за мои руки, словно надеялся, что я был в силах заставить снова видеть эти остекленевшие глаза, напоминавшие теперь глаза мертвой рыбы. Я бы не выдержал и прослезился, глядя на изуродованное прекрасное лицо, если бы не вспомнил ту порочную жизнь, которая привела к столь жуткой перемене. Было отвратительно ощущать прикосновение его горящих рук, и я почувствовал значительное облегчение, когда мне на смену явился семейный врач барона в сопровождении специалиста по ожогам. Прибыл и полицейский инспектор, которому я вручил свою настоящую карточку. Было бы бесполезно и даже глупо скрывать свое имя, потому что в Скотленд-Ярде меня знали в лицо почти так же хорошо, как самого Холмса. Наконец я покинул этот дом боли и страха. Через час я уже был на Бейкер-стрит.

Холмс сидел в своем любимом кресле и выглядел ужасно бледным и обессилевшим. И дело было не только в его ранах. Даже этого сильного человека со стальными нервами потрясли события того вечера. Он с ужасом выслушал мой рассказ о том, какие перемены произошли с бароном.

– Расплата за грехи, Ватсон… Расплата за грехи! – негромко произнес он. – Рано или поздно она всегда приходит. Бог свидетель, нагрешил он достаточно, – добавил Холмс, беря со стола коричневую книгу. – Вот книга, о которой говорила та женщина. Если она не сможет помешать браку, то и ничто другое не сможет. Но она помешает, Ватсон. Должна помешать, потому что ни одна уважающая себя женщина не смирится с этим.

– Это дневник его любовных похождений?

– Скорее, дневник его распутства. Хотя не имеет значения, как это называть. Как только женщина рассказала нам об этой записной книжке, я сразу понял, какое мощное оружие может попасть к нам в руки, если удастся заполучить ее. Тогда я не стал говорить об этом, потому что женщина могла ненароком проговориться и выдать мои планы. Однако я запомнил ее слова и стал думать, как можно использовать полученные от нее сведения. А потом это покушение на меня дало мне возможность сделать так, чтобы барон посчитал меня выбывшим из игры. Все это было к лучшему. Я бы выждал еще немного, но его поездка в Америку заставила меня поторопиться. Ясно, что он не оставил бы здесь такой компрометирующий документ. Поэтому нам пришлось действовать немедленно. Влезть к нему в дом ночью и выкрасть дневник было невозможно: он постоянно настороже. Однако оставался шанс сделать это вечером, если бы точно знать, что внимание его отвлечено. Тут на сцену вышли вы с вашим голубым блюдцем. Но мне нужно было наверняка знать, где хранится книга, потому что у меня имелось всего несколько коротких минут, так как мое время напрямую зависело от ваших познаний в китайском фарфоре. Поэтому в последний миг я и позвал с собой девушку. Как я мог догадаться, что находится в том небольшом пакете, бережно упрятанном под ее плащом? Я-то считал, что она пришла помочь мне, а у нее оказались собственные планы.

– Он догадался, что это вы меня послали.

– Я этого и боялся. Впрочем, вы достаточно долго его отвлекали, чтобы я успел найти книгу, хотя и не достаточно долго, чтобы дать мне уйти незамеченным. А, сэр Джеймс, рад вас видеть!

Еще до моего возвращения Холмс успел вызвать нашего друга аристократа. Он с глубочайшим вниманием выслушал отчет сыщика о последних событиях.

– Вы просто творите чудеса! Я восхищен! – воскликнул сэр Джеймс, дослушав до конца. – Но, если эти раны действительно так страшны, как говорит доктор Ватсон, то можно считать, что брак не состоится, и нам даже не придется использовать эту ужасную книгу.

Но Холмс покачал головой.

– Женщины такого склада, как де Мервилль, ведут себя по-другому. Если она увидит в нем изувеченного мученика, она станет любить его еще больше. Нет, нет. Нам необходимо уничтожить его моральный облик, а не физический. Но эта книга заставит ее образумиться… Я не могу себе представить, что еще могло бы помочь нам. Здесь все написано его рукой. Она не сможет оставить такое без внимания.

Сэр Джеймс ушел вместе с книгой и драгоценным блюдцем. Поскольку мне тоже было пора, я вышел на улицу следом за ним. У подъезда его ждал роскошный брум. На ходу дав указания извозчику в шляпе с кокардой, он запрыгнул внутрь, и экипаж с грохотом умчался. Хоть наш знакомый и высунул край плаща, чтобы прикрыть герб на дверце, свет лампы, пробивавшийся из полукруглого окошка над нашей дверью, все же позволил мне разглядеть его. От удивления я ахнул. Потом развернулся и взбежал по лестнице обратно к комнате Холмса.

– Я узнал, кто наш клиент! – закричал я с порога. – Холмс, вы не поверите, это…

– Это надежный друг и настоящий джентльмен, – произнес Холмс, жестом сдерживая мой пыл. – Давайте удовлетворимся этим навсегда.

Мне не известно, как использовали дневник барона Грюнера. Возможно, это сделал сэр Джеймс. Хотя более вероятно, что столь деликатная задача была доверена отцу юной леди. Во всяком случае результат полностью удовлетворил наши ожидания.

Через три дня в «Морнинг пост» появилась заметка с сообщением о том, что свадьба барона Аделберта Грюнера и мисс Виолетты де Мервилль не состоится. Та же газета опуб ликовала и протокол первого слушания по делу мисс Китти Винтер, обвиняемой в нанесении увечий посредством серной кислоты. Благодаря обстоятельствам, которые всплыли на суде, был вынесен самый мягкий приговор из предусмотренных законом за подобное преступление. Шерлоку Холмсу угрожало обвинение в квартирной краже со взломом, но, когда цель благородна, а клиент достаточно именит, даже суровый британский закон становится гуманным и гибким. На скамью подсудимых мой друг так и не попал.

Дело VII. Приключение с побелевшим солдатом

{66}

Определенная ограниченность кругозора моего друга Ватсона в полной мере компенсируется его чрезвычайным упорством. Уже очень давно он не дает мне покоя просьбами написать собственный рассказ о каком-нибудь из своих дел. Возможно, я сам спровоцировал подобное преследование, поскольку не раз указывал ему на то, насколько поверхностны его сочинения, и обвинял в стремлении угодить вкусам публики вместо того, чтобы сосредоточиться на фактах и цифрах. «Попробуйте сами, Холмс!» – часто бросал он мне в ответ, и теперь я вынужден признать, что, взявшись за перо, начинаю понимать: любую историю следует излагать в такой форме, которая будет интересна читателю. Случай, который я хочу описать, несомненно вызовет интерес, поскольку в моей коллекции это одно из самых странных дел, хотя в коллекции Ватсона его описание почему-то отсутствует. Говоря о своем старом друге и биографе, я хочу воспользоваться этой возможностью, чтобы объяснить, почему я в своих различных маленьких приключениях, если и обременяю себя спутником, то делаю это не из сентиментальных побуждений и не по прихоти, а потому что Ватсон наделен некоторыми замечательными качествами, о которых он из-за своей скромности чаще всего умалчивает, уделяя слишком много внимания моей персоне. Спутник, который предвидит твои заключения и действия, всегда опасен, но тот, кому каждый новый поворот событий неизменно кажется неожиданным и для кого будущее является тайной за семью печатями, является просто идеальным помощником.

Отметка в моей записной книжке напоминает, что в январе 1903 года, вскоре после окончания англо-бурской войны{67}, мне нанес визит мистер Джеймс М. Додд, высокий, энергичный, загорелый британец. Добрый Ватсон в то время покинул меня и жил с женой{68} (это единственный его эгоистичный поступок за все время нашего знакомства, который я могу вспомнить), поэтому я был один.

Я имею привычку садиться спиной к окну и усаживать своих посетителей напротив, чтобы свет падал на них. Мистер Джеймс М. Додд, кажется, несколько растерялся и не знал, как начать разговор. Помогать ему я не стал, поскольку затянувшееся молчание давало мне возможность получше рассмотреть его. Считая полезным с самого начала удивить клиента своими возможностями (это внушает уважение), я сразу же выложил ему кое-какие из своих наблюдений.

– Вижу, сэр, вы недавно из Южной Африки?

– Да, сэр, – слегка удивился он.

– Служили в Имперских кавалерийских частях, надо полагать?

– Совершенно верно.

– Мидлсекский корпус, несомненно.

– Да. Мистер Холмс, вы просто волшебник.

Видя изумленное выражение его лица, я улыбнулся.

– Когда в мою комнату входит джентльмен столь бравого вида с таким загаром на лице, какого наше английское солнце произвести не может, и носовой платок его находится не в кармане, а в рукаве, не так уж сложно определить, кто он. Ваша короткая бородка говорит о том, что вы не из регулярных частей. У вас выправка кавалериста. Что касается Мидлсекса, то на вашей же визитной карточке написано, что вы работаете клерком на Лондонской фондовой бирже. В какой же другой полк мог записаться такой человек?

– Похоже, от вас ничто не скроется.

– Вижу я не больше вашего, только приучил себя анализировать увиденное. Однако, мистер Додд, вы этим утром заглянули ко мне не для того, чтобы обсуждать искусство наблюдения. Что стряслось в Таксбери-олд-парк?

– Мистер Холмс!..

– Дорогой сэр, что вас так удивляет? На письме, которое вы мне предварительно прислали, был указан именно этот адрес, и, поскольку вы очень настаивали на срочной встрече, значит, случилось нечто неожиданное и важное.

– Да, в самом деле. Но то письмо было написано в полдень, и с тех пор произошло очень многое. Если бы полковник Эмсуорт не выставил меня… – Выставил вас?

– Ну, в общем, по-другому этого не назовешь. У полковника Эмсуорта очень непростой характер. В свое время он слыл самым отъявленным солдафоном во всей армии. К тому же тогда не было принято следить за речью. Я бы рядом с полковником и минуты не провел, если бы не Годфри.

Я закурил трубку и откинулся на спинку кресла.

– Может быть, вы все же объясните, что произошло?

Мой клиент лукаво улыбнулся.

– А я уж было решил, что вам ничего объяснять не надо, вы и сами обо всем догадываетесь, – сказал он и, посерьезнев, добавил: – Но я расскажу вам, что произошло, и всем сердцем надеюсь, что вы сможете все объяснить мне. Я всю ночь не спал, ломая себе голову над всем этим, и чем больше я думаю, тем более невероятным мне кажется случившееся.

Когда в январе 1901 года, ровно два года назад, я записался в армию, в тот же эскадрон попал и Годфри Эмсуорт. Он – единственный сын полковника Эмсуорта, в его жилах течет та же воинственная кровь, поэтому нет ничего удивительного, что он пошел добровольцем. В нашем полку не было парня лучше Годфри, и мы с ним подружились… Это была та особенная дружба, которая возникает между людьми, которые долго живут бок о бок и разделяют радости и печали друг друга. Он стал моим товарищем, а в армии это не пустой звук. Год мы воевали с ним плечо к плечу, прошли вместе огонь и воду. Потом во время операции под Даймондхилл у Претории{69} он получил пулю из крупнокалиберной винтовки и был отправлен в госпиталь. Первое письмо я получил от него из Кейптауна{70}, а второе – из Саутгемптона. С тех пор от него не было ни слова… Ни единого слова, мистер Холмс, за шесть месяцев, и это от лучшего друга!

Когда война закончилась и все мы вернулись домой, я написал его отцу и спросил его, где Годфри. Ответа не последовало. Какое-то время я подождал, потом написал снова. На этот раз я получил ответ, короткий и грубый. Годфри, мол, отправился в кругосветное путешествие и вряд ли вернется раньше, чем через год. И это все.

Я не поверил этому, мистер Холмс. Все это показалось мне уж слишком неправдоподобным. Он был славным малым и не забыл бы своего боевого товарища просто так. На него это совсем не похоже. Я знал, что он наследник большого состояния, к тому же в разговоре со мной как-то обмолвился, что с отцом своим не всегда ладит. Старик порой перегибал палку, а молодой Годфри был слишком вспыльчивым, чтобы терпеть это. Нет, мне все это очень не понравилось, поэтому я решил все же докопаться до истины и выяснить, что происходит. Но после двухлетнего отсутствия мне еще нужно было дома навести порядок в собственных делах, поэтому только на этой неделе я смог снова заняться Годфри. И теперь уж я не успокоюсь, пока не выясню, что случилось с моим другом.

Мистер Джеймс М. Додд был из тех людей, с кем лучше дружить, чем ссориться. Его голубые глаза сурово блеснули, квадратная челюсть чуть выступила вперед.

– Что же вы предприняли?

– Во-первых, я поехал к нему домой, в Таксбери-олдпарк, это рядом с Бедфордом, чтобы самому увидеть, что к чему. Я отправил письмо его матери… Его батюшки, старого ворчуна, с меня было довольно, я прямо так и написал, что Годфри – мой друг, у нас с ним много общего, я мог бы рассказать ей много чего интересного о нашей с ним жизни, я буду неподалеку, и если она не возражает, мог бы заехать, ну и так далее в том же духе. Ее ответ был вполне дружелюбным, она написала, что я мог бы заехать к ним и остаться на ночь. Поэтому в понедельник я отправился к ним.

В «Таксбери-олд-парк» очень трудно добираться, до ближайшего населенного пункта от него – пять миль. На станции экипажа не оказалось, поэтому мне пришлось идти туда пешком с чемоданом в руках, и когда я добрался до места, уже почти стемнело. Это был старый дом довольно внушительного размера, с большим парком. Мне показалось, что там были намешаны разные стили, наверняка дом достраивался и перестраивался много раз. Начался он с наполовину деревянного елизаветинского фундамента, а заканчивался викторианским портиком. Внутри обшитые панелями стены были все в гобеленах и старых выцветших картинах. Прямо настоящий дом теней и загадок. Был там дворецкий, Ральф, который выглядел почти таким же старым, как сам дом, и его жена, может быть, еще старше. Годфри вырос у нее на руках, он мне много о ней рассказывал, и больше, чем ее, он любил разве что свою мать. Так что, несмотря на невзрачную внешность, старуха мне сразу понравилась. Мать Годфри мне тоже понравилась – такая тихая белая мышка. Вообще, я не сошелся только с полковником.

Мы с ним в первую же минуту поругались, и я бы прямо тогда и ушел обратно на станцию, если бы не подумал, что именно этого он и хочет. Меня провели в его кабинет, там я полковника и увидел. Огромный сутулый мужчина с дубленой кожей и клочковатой седой бородой, он сидел за своим заваленным бумагами письменным столом. Его огромный нос в красных прожилках напоминал клюв стервятника. Из-под нависших кустистых бровей на меня глядела пара серых неприветливых глаз. Когда я его увидел, мне стало понятно, почему Годфри редко рассказывал о своем отце.

– Итак, сэр, – сказал он неприятным скрипучим голосом, – меня интересует истинная причина вашего визита. Я сказал, что все объяснил в письме его супруге.

– Да-да, вы написали, что познакомились с Годфри в Африке. Разумеется, об этом мы знаем только с ваших слов.

– У меня с собой его письма.

– Позвольте взглянуть.

Он вскользь просмотрел оба письма, которые я ему вручил, и небрежно швырнул их на стол.

– Хорошо, и что вам нужно? – спросил он.

– Мы были друзьями с вашим сыном, сэр. Мы много времени провели вместе, и нас связывает множество воспоминаний. Неужели вы находите странным, что меня обеспокоило его внезапное молчание и я захотел узнать, что с ним случилось?

– Мне кажется, сэр, я уже писал вам по этому поводу и в своем письме рассказал, что с ним случилось. Он отправился в кругосветное путешествие. После Африки здоровье его значительно ухудшилось, и мы с его матерью посчитали, что ему необходим полный отдых и смена обстановки. Если вас не затруднит, передайте это объяснение и другим его друзьям, которых этот вопрос может интересовать.

– Конечно, – ответил я. – Но, может быть, вы назовете судно, на котором он уплыл, и пароходную компанию, а также дату. Я не сомневаюсь, что смогу связаться с ним.

Эта просьба, похоже, и удивила, и разозлила хозяина. Его огромные брови опустились на глаза, он нетерпеливо забарабанил пальцами по столу. Наконец он снова посмотрел на меня, и взгляд у него был, как у шахматиста, который придумал, как отразить опасную атаку противника.

– Знаете, мистер Додд, – медленно произнес он, – многие сочли бы ваше упрямство несносным и решили бы, что подобная настойчивость граничит, черт возьми, с неуважением.

– Но она объясняется исключительно заботой о вашем сыне, сэр.

– Вот-вот. Именно поэтому я до сих пор и терплю ваше присутствие. Однако я вынужден просить вас прекратить дальнейшие поиски, потому что в каждой семье есть свои внутренние дела, которые не обязательно знать посторонним, какими бы благими ни были их побуждения. Моя жена будет рада выслушать ваш рассказ о прошлом Годфри, для чего вы, собственно, и были приглашены сюда, но я прошу вас больше не касаться настоящего и будущего. Эти поиски ни к чему не приведут, сэр, они только поставят нас в неудобное положение.

Как видите, мистер Холмс, я оказался в тупике. Мне ничего не оставалось, как только сделать вид, что я смирился с ситуацией, и пообещать себе, что не успокоюсь, пока не узнаю о судьбе моего товарища. Я проскучал весь вечер. Мы втроем поужинали в большой темной старой гостиной. За столом леди с интересом расспрашивала меня о своем сыне, но старый полковник сидел молча, с сердитым видом, казалось, поглощенный какими-то тягостными раздумьями. В конце концов я не выдержал и под благовидным предлогом удалился в свою комнату. Это было большое почти пустое помещение на первом этаже, такое же мрачное, как и остальной дом, но после года, проведенного в палатке посреди вельда, мистер Холмс, я был не слишком придирчив к обстановке. Я раскрыл шторы, закрывающие стеклянную дверь в сад, и выглянул на улицу. Помню, тогда еще удивился, до чего ярко светит луна, и подумал, что ночь выдалась на удивление тихой и спокойной. Потом я уселся с книжкой перед пылавшим камином у столика, на котором горела лампа, и попытался занять себя романом. Но вскоре чтение было прервано появлением Ральфа, старого дворецкого, который явился со свежей порцией угля для камина.

– Я подумал, вам может не хватить на ночь, сэр. На улице мороз, и в доме довольно прохладно.

В дверях он замешкался, и я, оглянувшись, увидел, что старик смотрит на меня, как будто хочет что-то сказать, но не решается.

– Извините меня, сэр, но я случайно услышал, что вы за ужином рассказывали о мастере Годфри. Знаете, сэр, моя жена нянчила его, когда он еще совсем маленьким был, так что я ему вроде как второй отец. Нам, конечно же, интересно узнать про него побольше. Так вы говорите, сэр, на войне он молодцом был?

– В нашем полку не было человека храбрее, чем он. Однажды он вытащил меня прямо из-под ружей буров{71}. Если бы не он, меня бы здесь не было.

Старый дворецкий потер тощие руки.

– Да, сэр, такой уж мастер Годфри. Он всегда был смелым. В парке нет такого дерева, на которое он бы не залазил.

Ничто не могло его остановить. Он был замечательным мальчиком, сэр… И он был замечательным мужчиной.

Я вскочил с кресла.

– Послушайте! – вскричал я. – Почему «был»? Вы говорите так, словно он умер. Что это за тайны? Что случилось с Годфри Эмсуортом?

Я схватил старика за плечо, но он отпрянул.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, сэр. Спросите хозяина о мастере Годфри. Он все знает. Я не имею права вмешиваться. Он хотел выйти, но я удержал его за руку.

– Послушайте, – сказал я. – Прежде чем уйти, вы ответите мне на один вопрос, или я не выпущу вас до утра.

Годфри мертв?

Он не мог смотреть мне в глаза. Старик был словно загипнотизирован. Я чуть ли не силой заставил его говорить.

И ответ его был неожиданным и ужасным.

– Лучше бы он умер! – воскликнул дворецкий и, вырвавшись, бросился вон из комнаты.

Вы понимаете, мистер Холмс, в каком смятении я снова опустился в кресло. Я мог придумать только одно объяснение словам старика. Мой несчастный друг совершил какое-то преступление или, по меньшей мере, ввязался в какую-то постыдную историю, которая затрагивала честь семьи. Его отец отослал сына подальше от всего мира, чтобы избежать скандала. Годфри всегда был беспечным парнем и легко поддавался влиянию со стороны. Сомнений не оставалось: он попал в дурную компанию, что и привело его к краху. Я подумал, что очень жаль, если это действительно так, и все же я должен разыскать его, хотя бы для того, чтобы попытаться чем-то помочь. Погруженный в эти мысли, я поднял глаза и увидел… Самого Годфри Эмсуорта!

Мой клиент замолчал, чтобы справиться с охватившими его чувствами.

– Прошу вас, продолжайте, – сказал я. – Ваше дело представляется мне весьма необычным.

– Он стоял за окном, прижав лицо к стеклу, мистер Холмс. Я уже говорил, что до этого выглядывал в сад. Шторы я задернул не до конца, и теперь между ними была видна вся его фигура в полный рост, но мой взгляд приковало к себе его лицо. Оно было совершенно белым… Я еще никогда не видел, чтобы человек был таким бледным. Наверное, так выглядят призраки, но наши глаза встретились, и я понял, что на меня смотрит живой человек. Увидев, что я заметил его, он отпрыгнул от стеклянной двери и исчез в темноте.

В этом человеке было что-то жуткое, мистер Холмс. И дело не только в этом белом лице, которое маячило в темноте, как головка сыра. Что-то более тонкое… Что-то скрытное и в то же время виноватое было в его виде… Что-то совсем не похожее на того веселого и открытого парня, которого я знал. Это видение наполнило меня ощущением ужаса.

Но пара лет военной службы и близкое общение с братцами-бурами научили меня сдерживать чувства и действовать молниеносно. Не успел еще Годфри скрыться в темноте, как я подскочил к двери. Правда, замок на ней оказался необычный, и я не сразу с ним справился. Но потом я выбежал на улицу и помчался в том направлении, куда, как мне показалось, мог устремиться Годфри.

Тропинка была длинная, к тому же очень плохо освещенная, но мне показалось, что я заметил какое-то движение впереди. Я прибавил шаг и окликнул его по имени, но он не отозвался. Добежав до конца тропинки, я увидел, что оттуда в разных направлениях отходят несколько дорожек, ведущих к разным садовым постройкам. Я остановился, не зная, куда идти дальше, и тут совершенно отчетливо услышал, как где-то невдалеке хлопнула дверь. Звук шел не сзади, не от дома, а откуда-то спереди, из темноты. Знаете, мистер Холмс, именно этот звук меня окончательно убедил, что все это мне не привиделось. Сомнений не осталось, Годфри убежал от меня и закрылся, хлопнув дверью, в каком-то из домиков.

Мне оставалось только вернуться обратно. Всю ночь я не спал, обдумывая это происшествие и пытаясь хоть как-то объяснить то, что произошло. На следующий день настроение полковника как будто немного улучшилось, и, когда его жена упомянула, что недалеко от их дома есть кое-какие достопримечательности, это дало мне повод спросить, не слишком ли я стесню их, если останусь еще на одну ночь. Старый полковник крайне неохотно, но все же согласился, и я получил еще один день на то, чтобы разобраться в ситуации. Я уже был совершенно уверен, что Годфри прячется где-то неподалеку, но где и почему, еще предстояло выяснить.

Дом был таким большим, в нем было столько разных комнат, что там мог бы спрятаться не то что один человек, а, наверное, целый полк. Если Годфри скрывался в нем, то разыскать его у меня практически не было шансов. Однако та хлопнувшая ночью дверь определенно находилась не в доме, значит, мне нужно исследовать сад. Это оказалось не сложно, поскольку старики занимались своими делами, и я был полностью предоставлен самому себе.

В саду стояло несколько сараев, но в самом дальнем его конце я обнаружил отдельно расположившийся домик, достаточно большой, чтобы служить резиденцией садовнику или привратнику. Может быть, оттуда донесся звук закрывающейся двери? С беззаботным видом я направился к нему, делая вид, что бесцельно прогуливаюсь по саду. Когда я приблизился, из него вышел невысокий и подвижный бородатый мужчина в черном пальто и котелке… Он был совсем не похож на садовника. К моему удивлению, он запер за собой дверь и спрятал ключ в карман. Потом этот тип посмотрел на меня, и я заметил, что он тоже слегка удивлен.

– Вы здесь гостите? – спросил он.

Я ответил, что да, и объяснил, что я – друг Годфри.

– Какая жалость, что он отправился в это путешествие, он был бы ужасно рад меня видеть, – добавил я.

– Да-да. Действительно, – произнес он. – Но ничего, приедете еще раз в более подходящее время.

С этими словами он направился своей дорогой, но я, обернувшись через какое-то время, заметил, что он стоит за кустами в дальнем конце сада и наблюдает за мной.

Проходя мимо домика, я хорошенько его осмотрел. На окнах висели плотные шторы, и, судя по всему, внутри никого не было. Если бы я проявил излишнее любопытство, я мог бы все испортить, меня могли даже попросить покинуть дом (я все еще чувствовал, что за мной следят), поэтому с безразличным видом развернулся и пошел обратно, решив прийти сюда ночью. Когда стемнело и в доме все стихло, я неслышно выскользнул через стеклянную дверь в своей комнате и, стараясь двигаться как можно тише, стал пробираться к загадочной сторожке.

Я уже говорил, что на окнах там висели плотные шторы, но теперь я обнаружил, что окна еще и закрыты ставнями. Однако из одного окна пробивался узкий лучик света, и я решил сосредоточить внимание на нем. Мне повезло, потому что на одной из ставен там оказалась трещина и неплотно задернутые шторы давали возможность рассмотреть комнату внутри. Все выглядело довольно уютно, на столе ярко горела лампа, в камине потрескивали дрова. Прямо напротив окна сидел тот невысокий человечек, которого я встретил утром.

Он курил трубку и читал газету.

– Какую именно газету? – спросил я.

Моему клиенту, похоже, не понравилось, что я прерываю его рассказ.

– Что, это имеет какое-то значение? – спросил он.

– Весьма существенное.

– Я не обратил внимания.

– Может быть, вы заметили, была ли это большая газета с широкими страницами, или меньшего размера, больше похожая на еженедельное издание?

– Да, сейчас, когда вы об этом упомянули, я начинаю вспоминать, что она была небольшой. Может, «Спектейтор». Но мне тогда было не до таких мелочей, потому что в комнате находился еще один человек. Он сидел спиной к окну и лицом к камину в грустной позе, подперев голову рукой, и я мог бы поклясться, что это Годфри. Лица его мне видно не было, но я узнал знакомое очертание плеч. Я начал думать, что же делать дальше, и тут меня довольно сильно хлопнули по плечу. У меня за спиной стоял полковник Эмсуорт.

– Идите за мной, сэр, – твердо произнес он негромким голосом и, не промолвив больше ни слова, направился к дому. Я последовал за ним, и мы вместе вошли в мою комнату. По дороге он взял со стола в прихожей расписание поездов.

– Ближайший поезд в Лондон отходит в восемь тридцать утра, – сказал он. – Экипаж будет ждать вас у двери в восемь.

Его прямо-таки трясло от злости, я же оказался в таком двусмысленном положении, что сумел только пробормотать какие-то извинения, упомянув что-то о беспокойстве относительно судьбы своего друга.

– Я не собираюсь с вами ничего обсуждать, – резко оборвал он меня. – Вы позволили себе самым бесцеремонным образом вторгнуться в наши семейные дела. Вы находились здесь на правах гостя, а повели себя, как шпион. Теперь самое мое большое желание – никогда больше не видеть вашей физиономии. Больше мне нечего вам сказать, сэр.

Тут уж и я немного завелся, мистер Холмс.

– Я видел вашего сына и уверен, что по какой-то причине вы скрываете его от мира. Понятия не имею, зачем вам это понадобилось, но не сомневаюсь, что это делается против его воли. Предупреждаю вас, полковник Эмсуорт, до тех пор, пока я не буду знать точно, что ему ничто не угрожает и что с ним все в порядке, я не прекращу попыток докопаться до сути. И уж будьте уверены, вам не удастся запугать меня!

Лицо старика жутко исказилось, если честно, я подумал, что он сейчас на меня накинется с кулаками. Как я уже говорил, это был довольно высокий и крепкий мужчина, и, хоть я и сам не слабак, мне было бы трудно выстоять, дойди дело до драки, но он лишь какое-то время сверлил меня своими серыми глазами, потом резко развернулся и вышел из комнаты. Ну а я утром сел на указанный поезд с твердым намерением направиться прямиком к вам и просить вашего совета и помощи, о чем и написал заранее.

Вот с каким делом обратился ко мне Джеймс Додд. Проницательный читатель уже, конечно, понял, что эта тайна не представляет особой сложности, поскольку лишь несколько вариантов решения могут охватить все известные факты. И все же какой бы элементарной ни была эта задача, в ней имеются довольно необычные и неожиданные обстоятельства, которые и побудили меня взяться за ее описание. Следующим моим шагом стало сокращение количества возможных вариантов решения, для чего я воспользовался своим, уже знакомым читателю методом логического анализа.

– Расскажите о слугах, – попросил я. – Сколько всего слуг в доме?

– Насколько мне известно, из слуг в доме жили только старый дворецкий с женой. Вообще мне показалось, что Эмсуорты жили очень просто.

– Значит, в сторожке слуг тоже не было?

– Нет, если только тот бородач не исполнял роль прислуги. Но для этого он держался уж слишком самоуверенно.

– Это много о чем говорит. А вы не заметили ничего, указывающего на то, что из одного дома в другой передавалась еда?

– Знаете, когда вы об этом спросили, я вспомнил, что видел как-то старого Ральфа с корзиной в руках на одной из тропинок в саду, и он направлялся в сторону сторожки. Хотя тогда я не подумал, что он мог нести еду.

– А вы ничего не пытались разузнать на месте?

– Пытался. Я разговаривал со станционным смотрителем и с хозяином постоялого двора в ближайшей деревне. Я спрашивал, не известно ли им что-нибудь о моем старом товарище Годфри Эмсуорте, и они оба с уверенностью ответили мне, что он отправился в кругосветное путешествие. По их словам, он уехал почти сразу же после того, как вернулся домой. Судя по всему, в округе никто в этом не сомневался.

– О своих подозрениях вы не обмолвились?

– Нет.

– Вы поступили очень разумно. Этим делом нужно заняться. Я еду с вами в Таксбери-олд-парк.

– Что, прямо сегодня?

В то время я как раз заканчивал работу по делу герцога Грейминстера, которое мой друг Ватсон уже описал под заголовком «Эбби-Грейдж»{72}. Кроме того, я имел срочное поручение от турецкого султана, которое нельзя было откладывать, поскольку это привело бы к очень тяжелым политическим последствиям, поэтому, если судить по записям в моем дневнике, только в начале следующей недели я смог отправиться в Бедфордшир вместе с мистером Джеймсом М. Доддом. По дороге к Юстону мы захватили с собой молчаливого сурового вида джентльмена, с которым я заранее договорился о встрече.

– Это мой старый друг, – сказал я Додду. – Может быть, его присутствие нам и не понадобится, а, может быть, наоборот окажется крайне необходимым. Давайте пока не будем обсуждать этот вопрос.

Рассказы Ватсона наверняка приучили читателя к тому, что я не имею привычки тратить слов попусту и не раскрываю свои мысли, пока работа над делом еще не закончена. Додд слегка удивился, но промолчал, и мы продолжили наше путешествие уже втроем. В поезде я задал Додду еще один вопрос, специально, чтобы его ответ услышал наш попутчик. – Вы говорите, что хорошо рассмотрели лицо своего друга через стекло. Настолько хорошо, что смогли безошибочно узнать его, верно?

– Я совершенно уверен, что это был он. Он прижимался носом к стеклу, и свет лампы падал прямо на него.

– Это не мог быть кто-нибудь, похожий на него.

– Нет-нет, это точно он.

– Но вы говорите, что он изменился.

– Только цветом кожи. Лицо у него было… Как бы это сказать… Белое, как брюхо рыбы. Он побелел!

– Он был весь бледен?

– Думаю, что нет. Я лучше всего рассмотрел его лоб, потому что он им чуть ли не прижимался к стеклу.

– Вы не обратились к нему, может быть, назвали его имя?

– В ту секунду я был слишком удивлен и испуган. Потом я погнался за ним, как я уже рассказывал, но безрезультатно.

Можно сказать, что на этом дело было практически закончено, оставалось прояснить лишь одно небольшое обстоятельство. Когда после довольно долгой поездки мы прибыли в странный старый дом, который выглядел точно так, как его описал мой клиент, дверь нам открыл Ральф, старый дворецкий. Экипаж я взял на весь день, поэтому отправлять обратно его не надо было, и я попросил своего друга пока не выходить из него, если мы его не позовем. Ральф, невысокий сморщенный старик, был в обычном для представителя его профессии костюме (черный сюртук и крапчатые шерстяные брюки), в котором присутствовала лишь одна неожиданная деталь: коричневые кожаные перчатки на руках. Увидев нас, он их тут же сдернул и, когда мы вошли в дом, положил на столик в прихожей. Возможно, мой друг Ватсон упоминал о том, что у меня необыкновенно развиты все чувства восприятия. Я сразу же уловил легкий, но характерный запах, как мне показалось, исходивший от стола в прихожей. Я повернулся, положил на него свою шляпу, неосторожным движением сбил ее на пол и наклонился, чтобы поднять. Таким образом, мой нос оказался всего в футе от перчаток. Да, несомненно, этот странный запах, напоминающий запах смолы, исходил именно от них. Когда я вошел в гостиную, дело уже было закончено. К сожалению, мне приходится раскрывать карты, поскольку я сам рассказываю о себе! А ведь именно благодаря отсутствию этих связующих звеньев Ватсон имел возможность держать читателя в напряжении до самого конца.

Полковник Эмсуорт был не у себя, но, получив от Ральфа сообщение о нашем визите, довольно скоро явился. Из коридора донеслись торопливые тяжелые шаги, дверь распахнулась, и в гостиную ворвался сам хозяин дома. Борода его была взъерошена, лицо перекосилось от злобы, старик был действительно страшен. В руках он держал наши визитные карточки. Увидев нас, он разорвал их на мелкие клочки и швырнул на пол.

– Разве я не говорил, что не желаю вас больше видеть? Что вы все крутитесь вокруг моего дома, как назойливая муха? Еще раз покажете здесь свой нос, и я буду считать себя вправе применить силу. Я вас пристрелю, сэр! Богом клянусь, я не шучу! А что касается вас, сэр, – тут он повернулся ко мне. – Вам я делаю то же самое предупреждение. Знаю я вас, ищеек. Займите-ка лучше свои знаменитые мозги чем-нибудь другим. Здесь вам нечего делать.

– Я не уйду до тех пор, – твердо сказал мой клиент, – пока не услышу от самого Годфри, что с ним все в порядке и что его никто не удерживает силой.

Наш негостеприимный хозяин позвонил в колокольчик.

– Ральф, – сказал он, – звоните в полицейский участок и попросите инспектора прислать двух констеблей. Скажите, что в дом вломились грабители.

– Минутку, – сказал я. – Мистер Додд, вы должны понимать, что полковник Эмсуорт прав и что мы не имеем права находиться в его доме без его согласия. Хотя, с другой стороны, он должен понимать, что ваши действия вызваны исключительно беспокойством о его сыне. Я надеюсь, что, если полковник Эмсуорт согласится уделить мне пять минут, я сумею убедить его переменить свой взгляд на эту ситуацию.

– Меня не так-то легко переубедить, – воскликнул старый солдат. – Ральф, сделайте то, что я велел вам. Какого дьявола вы ждете? Звоните в полицию!

– Этого не будет, – сказал я и прислонился спиной к двери. – Любое вмешательство полиции приведет к той катастрофе, которой вы так хотите избежать. – Я вырвал из записной книжки лист и написал на нем одно слово. – Это то, – сказал я, передавая его полковнику Эмсуорту, – что привело нас сюда.

Он посмотрел на запись, и с его лица исчезли все выражения, кроме одного – безмерного удивления.

– Как вы узнали? – тихо спросил он, бессильно опускаясь на стул.

– Моя работа в том и заключается, чтобы все знать.

Какое-то время он просидел в глубокой задумчивости, водя пальцами по торчащей бороде. Потом, очевидно, смирившись с неизбежным, махнул рукой.

– Что ж, если вы хотите увидеть Годфри, вы увидите его. Я не хотел этого, но вы не оставляете мне выбора. Ральф, передайте мистеру Годфри и мистеру Кенту, что через пять минут мы к ним зайдем.

Когда это время истекло, мы прошли по садовой дорожке к таинственному домику в глубине сада. У двери нас встречал невысокий бородатый человек, на лице которого было написано крайнее изумление.

– Это так неожиданно, полковник Эмсуорт, – сказал он. – Это ведь разрушит все наши планы.

– Я ничего не могу изменить, мистер Кент. Обстоятельства вынуждают нас пойти на это. Мистер Годфри готов принять нас?

– Да, он ждет.

Бородач развернулся и повел нас в большую, обставленную незатейливой мебелью гостиную. Там мы увидели стоящего у камина спиной к огню человека. При виде его мой клиент бросился вперед с распростертыми объятиями.

– Годфри, старина! Это ты!

Но человек жестом остановил его.

– Не прикасайся ко мне, Джимми. Держись на расстоянии. Да, можешь меня хорошенько рассмотреть. Я уже не похож на того бравого младшего капрала Эмсуорта из эскадрона Б, верно?

Поистине, внешность у него была необычайной. Было видно, что это действительно красивый молодой мужчина с ясными чертами лица, сильно загоревший под африканским солнцем, только вся его темная кожа была сплошь покрыта странными белыми пятнами.

– Вот почему я не принимаю посетителей, – сказал он. – Против тебя, Джимми я ничего не имею, но я не понимаю, что тут делает твой друг. Наверное, для этого есть какие-то причины, но я не скажу, что мне это приятно, Джимми.

– Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке, Годфри. Я видел тебя, когда ты смотрел на меня через окно, и, знаешь, я бы не знал покоя, пока не разобрался бы, что к чему.

– Старина Ральф сказал мне, что ты приехал, и я не удержался, решил посмотреть на тебя. Я надеялся, что ты меня не заметишь, но потом мне пришлось убегать в свою берлогу. – Но что же, черт подери, все это значит?

– Да все очень просто, – сказал он, закуривая сигарету. – Помнишь тот утренний бой на Бауффельспройте рядом с Преторией, на Восточной железнодорожной ветке? Ты слышал, что меня тогда ранило?

– Слышал, но не знал подробностей.

– Я и еще двое наших оказались отрезанными от остальных. Если помнишь, местность там холмистая. Со мной были Симпсон (тот парень, которого мы называли Лысым Симпсоном) и Андерсон. Мы бы пробились из окружения, но буры вгрызлись в землю намертво. Моих товарищей убили, а я получил в плечо пулю из крупнокалиберной винтовки. Однако я сумел взобраться на коня и проскакать несколько миль, прежде чем выпал из седла без сознания.

Когда я пришел в себя, уже настал вечер. Мне было очень плохо, я чувствовал, что у меня совсем нет сил. С удивлением я увидел невдалеке дом. Довольно большой дом с широкими ступенями и множеством окон. Было чертовски холодно. Ты ведь помнишь, какой сковывающий, убийственный холод наступает там по вечерам, совершенно не похожий на наш трескучий приятный мороз? В общем, замерз я ужасно, и единственной моей надеждой на спасение было добраться до этого дома. Я с трудом встал и побрел к дому, почти не понимая, что делаю. Смутно помню, как поднялся по этим ступеням, прошел через распахнутую настежь дверь и оказался в просторной комнате с несколькими кроватями. На одну из них я и повалился. Кровать была не застелена, но меня тогда это меньше всего волновало. Я кое-как трясущимися руками стянул с себя одежду и забылся глубоким сном.

Когда я проснулся, было уже утро, но вместо того, чтобы почувствовать облегчение, я оказался в каком-то жутком кошмаре. Африканское солнце ярко светило в большие окна без штор, и каждую мелочь в этой огромной пустой спальне с выбеленными стенами можно было рассмотреть совершенно отчетливо. Прямо передо мной стоял маленький, похожий на карлика человек с огромной головой в форме луковицы, он нес какую-то околесицу на бурском и возбужденно размахивал страшными руками, которые показались мне похожими на две коричневые губки. За ним стояла небольшая группа людей, которых, кажется, очень забавляло происходящее, но, когда я посмотрел на них, меня словно обдало морозом. Ни один из них не походил на нормального человека. Их тела были искривлены, перекручены или раздуты. Страшнее всего звучал смех этих жутких существ.

Похоже, никто из них не говорил по-английски, но нужно было что-то делать, потому что карлик с огромной головой злился все больше и больше. Вопя, как дикий зверь, он вцепился в меня своими искореженными руками и стал стаскивать с кровати, не обращая внимания на то, что из моей раны тут же хлынула кровь. Этот маленький дьявол был силен, как бык, и я не знаю, что бы он со мной сделал, если бы на шум в комнату не вошел пожилой мужчина, который явно был там главным. Он прикрикнул по-бурски на карлика, и мой мучитель тут же отошел в сторону. Потом он повернулся и стал удивленно рассматривать меня.

– Как вы сюда попали? – наконец спросил он. – Подождите. Я вижу, вы совсем без сил, да еще и ранены. Плечо нужно обработать. Я – врач и могу помочь вам. Но, Бог мой, здесь вам грозит опасность куда большая, чем на поле боя. Вы ведь находитесь в лепрозории{73} и провели ночь в постели прокаженного.

Нужно ли что-нибудь еще говорить, Джимми. Оказалось, за день до этого этих несчастных эвакуировали на время, когда возникла угроза, что линия фронта сместится к ним. Потом, когда британцы продвинулись вперед, этот врач вернул их. Он мне сказал, что хоть сам и невосприимчив к этой болезни, ни за что не решился бы на то, что сделал я. Он поместил меня в отдельную комнату, как мог лечил, и через неделю я оказался в общем госпитале в Претории.

Теперь ты знаешь, какая трагедия произошла со мной. Мне очень хотелось надеяться, что мне повезло и зараза обошла меня стороной, но, когда я вернулся домой, на моем теле начали проявляться эти ужасные симптомы. Понимаешь, в какое положение я попал? Я жил в уединенном доме. У нас всего двое слуг, которым мы можем полностью доверять. Так что переселился я в этот отдельный домик, и мистер Кент, дав слово хранить все в тайне, согласился присматривать за мной. По крайней мере, это показалось нам приемлемым. Иначе мне грозила бы страшная жизнь среди незнакомых людей, без надежды на возвращение домой. Но чтобы о моей болезни никто не узнал, нужно было держать все в строгой тайне, потому что даже в этом тихом месте, вдалеке от всех, если бы хоть один человек узнал о моей болезни, меня бы тут же вырвали из дома и упекли в лепрозорий. Даже тебе, Джимми, даже тебе нельзя было рассказывать, что со мной случилось. Почему отец решился открыть мою тайну, я не понимаю.

Полковник Эмсуорт показал на меня.

– Вот этот джентльмен заставил меня сделать это, – он развернул листок бумаги, на котором я написал слово «Проказа». – Я подумал, раз уж он знает это, будет безопаснее позволить ему узнать все, чем держать в неведении.

– И вы совершенно правы, – сказал я. – Возможно, мое вмешательство принесет пользу. Пациента наблюдает только доктор Кент, верно? Могу я узнать, сэр, являетесь ли вы специалистом по заболеваниям такого характера, которые, насколько мне известно, по природе своей относятся к тропическим?

– Я знаю все, что положено знать образованному врачу, – с гордостью произнес он.

– Сэр, я не сомневаюсь в вашей компетенции, но уверен, вы согласитесь, что в подобном случае уместно услышать мнение другого специалиста. Вы этого не сделали, опасаясь, что вашего пациента изолируют.

– Все верно, – ответил за него полковник Эмсуорт.

– Я это предвидел, – сказал я, – и привез с собой друга, на которого можно всецело положиться. Однажды я оказал ему профессиональную услугу, и он готов помочь не как специалист, а скорее, как друг. Его зовут сэр Джеймс Сондерс.

Наверное, перспектива встречи с самим лордом Робертсом не вызвала бы у какого-нибудь младшего офицера большего удивления и радости, чем те, которые отразились на лице мистера Кента, когда он услышал это имя.

– Для меня это огромная честь, – только и смог пробормотать он.

– В таком случае я приглашу сюда сэра Джеймса, который сейчас ждет в экипаже. Мы же, полковник Эмсуорт, тем временем можем перейти в ваш кабинет, чтобы я мог дать необходимые пояснения.

И вот тут-то мне начинает не хватать моего верного Ватсона, который каверзными вопросами и возгласами удивления возводит мое искусство, которое на деле является не более чем систематизированным здравым смыслом, в ранг чуда. Когда я сам веду рассказ, такой помощи мне ждать не от кого. И все же я попытаюсь последовательно изложить ход своих рассуждений, как я сделал это перед небольшой собравшейся в кабинете полковника Эмсуорта аудиторией, к которой присоединилась и мать Годфри.

– В основе моей работы, – сказал я, – лежит следующее предположение: если отбросить все, что относится к разряду невозможного, остаток, каким бы неправдоподобным он ни казался, и является истиной. Иногда случается, что остаются несколько вариантов объяснения. В таком случае приходится проверять их все до тех пор, пока какой-то один не получит достаточно убедительного подтверждения. Теперь давайте применим этот принцип к нашему случаю. Когда меня впервые ввели в курс дела, я видел три различных объяснения, почему этого молодого человека содержат или удерживают в отдельно стоящем домике в глубине отцовского сада. Он мог совершить какое-то преступление и скрываться от властей. Он мог сойти с ума, и родители не хотели, чтобы он попал в сумасшедший дом. Наконец, он мог заболеть, что тоже могло стать причиной его изоляции. Других вариантов я не видел, поэтому мне предстояло выбрать наиболее убедительное решение.

Вариант, связанный с преступлением, я отмел сразу. Сведений ни о каких нераскрытых преступлениях из этого района не поступало. Я это знал точно. Если бы речь шла о каком-то еще не обнаруженном преступлении, то в интересах семьи, несомненно, было отделаться от правонарушителя, отослав его как можно дальше, лучше всего за границу, а не скрывать его дома. Подобному поведению объяснения я не видел.

Вариант, связанный с помешательством, показался мне более правдоподобным. Присутствие в садовом домике второго человека наводило на мысль о санитаре. То обстоятельство, что он, выходя из сторожки, запирал за собой дверь, усиливало это предположение. Возможно, больного приходилось удерживать внутри силой. Хотя надзор за ним не мог быть уж слишком строгим, иначе молодой человек не смог бы выйти в сад, чтобы посмотреть на своего друга. Наверное, вы помните, мистер Додд, что я проявлял особый интерес к мелким подробностям. Например, я попросил вас вспомнить, что именно читал мистер Кент. Если бы это был «Ланцет» или «Британский медицинский журнал», это мне значительно помогло бы. Но, с другой стороны, ведь нет ничего противозаконного в том, чтобы держать душевнобольного человека дома, если он находится под присмотром специалиста и если об этом сообщено в соответствующие инстанции. К чему тогда вся эта таинственность? И в этом случае мне не удалось придумать объяснение, которое охватывало бы все известные факты.

Оставался третий вариант, самый неожиданный и маловероятный, который тем не менее объяснял все. Проказа в Южной Африке не такое уж редкое заболевание. Каким-то образом этот молодой человек мог заразиться ею. Его родители, которые, естественно, не желали отправлять сына в лепрозорий, оказались в ужасном положении. Им пришлось соблюдать строжайшую секретность, чтобы по округе не поползли слухи, ибо это неминуемо привело бы к вмешательству властей. Найти надежного врача, который за определенную плату согласился бы ухаживать за больным, не так уж сложно. Держать пациента под замком по ночам тоже нет причин. Обесцвечивание кожи – частый симптом этого заболевания. В общем, фактов, указывающих на то, что именно эта версия является истинной, собралось достаточно много. Настолько много, что я решил действовать так, словно она уже доказана. Когда, прибыв сюда, я заметил на Ральфе, который носит еду, перчатки, пахнущие дезинфицирующим средством, мои последние сомнения рассеялись. Хватило одного единственного слова, чтобы дать понять вам, сэр, что ваша тайна раскрыта. И если я не произнес его вслух, а написал, то этим я хотел показать, что вы можете мне доверять.

Я заканчивал этот небольшой анализ, когда дверь кабинета открылась, и вошел знаменитый дерматолог. Однако его вечно строгое лицо теперь не напоминало застывшего сфинкса. Он слегка улыбался, в глазах светилась теплота. Он подошел к полковнику Эмсуорту и пожал ему руку.

– Мне часто приходится приносить людям дурные известия и редко когда добрые, – сказал он. – Но сейчас именно тот редкий случай. Это не проказа.

– Что?!

– Это хорошо выраженная ложная проказа, или ихтиоз, так называемая кожа аллигатора, уродливое, тяжелое заболевание, но никоим образом не инфекционное и, возможно, излечимое. Да, мистер Холмс, совпадение действительно поразительное. Но совпадение ли это? Может быть, здесь замешаны тонкие психологические силы, о которых нам пока еще так мало известно? Может быть, именно тот страх и те сомнения, от которых этот молодой человек страдал с той самой минуты, когда понял, с кем он оказался в непосредственном общении, привели к проявлению симптомов именно той болезни, которой он боялся больше всего? Как бы то ни было, я совершенно уверен, что это не… О, я вижу, леди поражена этим счастливым известием! Мистер Кент, я думаю, вам стоит побыть с ней, пока она не придет в себя.

Дело VIII. Приключение со старым москательщиком{74}

{75}

В то утро Шерлока Холмса охватило тоскливое и задумчивое настроение. Иногда даже его деятельный характер был подвержен подобным приступам меланхолии.

– Вы его видели? – спросил он.

– Кого? Старика, который только что ушел?

– Да.

– Ну да, мы столкнулись с ним в дверях.

– Что вы о нем скажете?

– Довольно жалкое, никчемное, сломленное существо.

– Вот именно, Ватсон. Жалкое и никчемное. Но разве вся наша жизнь не является жалкой и никчемной? Разве его история – это не тот микрокосм, который является отражением общего? Мы к чему-то тянемся. Что-то хватаем. И что остается у нас в руках в конце? Тень. Или еще хуже… Страдание.

– Это один из ваших клиентов?

– Думаю, его можно так назвать. Его направили ко мне в Скотленд-Ярде. Так врачи иногда посылают неизлечимо больных пациентов ко всяким шарлатанам, говоря при этом, раз уж ничем ему помочь все равно нельзя, что бы ни случилось, хуже ему не станет.

– Что же стряслось с этим стариком?

Холмс взял со стола грязную и потертую визитную карточку.

– Джосайя Эмберли. Он говорит, что был младшим компаньоном «Брикфол энд Эмберли», они производили москательные товары. На коробках с красками часто указаны эти имена. Он нажил небольшое состояние и ушел на покой в возрасте шестидесяти одного года. Купил домик в Луишеме и стал там доживать свой век после многих лет неустанного труда. Казалось бы, его ожидает спокойная, обеспеченная старость.

– Да, в самом деле.

Холмс посмотрел на конверт, на котором что-то было написано его рукой.

– Он отошел от дел в 1896 году, Ватсон. В начале 1897 года он женится на женщине, которая младше его на двадцать лет… И красива, если фотография не приукрасила ее. Достаток, жена, отдых… Живи и радуйся! Но не проходит и двух лет, и, как вы сами могли убедиться, он превращается в жалкое сломленное существо.

– Но что произошло?

– Старая история, Ватсон. Друг-предатель и неверная жена. У Эмберли есть лишь одна страсть в жизни – шахматы. По соседству с ним в Луишеме живет молодой врач, тоже шахматист. Я записал его имя: доктор Рэй Эрнест. Эрнест стал частым гостем в его доме, и нет ничего удивительного в том, что у них с миссис Эмберли завязалась тесная дружба, ибо нужно признать, что наш несчастный клиент не слишком привлекателен внешне, какими бы многочисленными ни были его внутренние достоинства. На прошлой неделе эта пара скрылась в неизвестном направлении. Более того, вероломная супруга прихватила с собой шкатулку старика, в которой хранилась большая часть его сбережений. Сможем ли мы найти леди? Удастся ли вернуть деньги? Банальная проблема, но для Джосайи Эмберли это вопрос жизни и смерти.

– И как вы намерены поступить?

– Дело в том, дорогой Ватсон, что вопрос стоит несколько иначе: как намерены поступить вы? Если, конечно же, вы согласитесь подменить меня. Вы же знаете, что сейчас я занят делом двух коптских старцев, которое как раз сегодня должно разрешиться. У меня действительно нет времени ехать в Луишем, а поиск улик на месте в этом случае особенно важен. Старик очень хотел, чтобы именно я занялся его делом, но я объяснил ему свои трудности, так что он готов к встрече с моим представителем.

– Конечно, – воскликнул я. – Признаться, сомневаюсь, что смогу чем-то помочь старику, но готов сделать все, что в моих силах.

И вот жарким летним утром я отправился в Луишем, не догадываясь о том, что уже через неделю дело, за которое я взялся, привлечет к себе внимание всей Англии.

Вечером того же дня я вернулся на Бейкер-стрит с отчетом о своей поездке. Холмс, вытянув худые ноги, возлежал в своем любимом кресле. Из его трубки медленно вылетали завивающиеся клубы едкого табачного дыма, а веки его до того низко опустились на лениво уставившиеся в одну точку глаза, что можно было подумать, будто он спит. Но стоило мне запнуться или выразиться не совсем понятно, как эти веки приподнимались, и серые глаза, блестящие и острые, как рапиры, пронзали меня внимательным взглядом.

– Дом мистера Джосайи Эмберли называется «Тихая гавань», – рассказывал я. – Мне кажется, вас бы он заинтересовал, Холмс. Он похож на обедневшего аристократа, которому приходится ютиться среди простолюдинов. Вы знаете, как выглядят эти районы: однообразные мрачные улицы, кирпичные стены, грязные пригородные магистрали. И прямо посреди этой убогости – небольшой прекрасный островок античной культуры и уюта, старый дом, окруженный высокой растрескавшейся от солнца стеной в пятнах лишайника. Эта поросшая мхом стена…

– Хватит поэзии, Ватсон, – строго произнес Холмс. – Я понял, высокая кирпичная стена.

– Совершенно верно. Но я бы не узнал, какой из этих домов «Тихая гавань», если бы не спросил у одного бездельника, который курил на улице. Я не случайно о нем упоминаю. Это был высокий смуглый мужчина с пышными усами, по виду – бывший военный. Когда я к нему обратился, он кивнул и бросил на меня какой-то странный, немного удивленный взгляд, который вспомнился мне чуть позже.

Как только я прошел через калитку, из дома навстречу мне вышел мистер Эмберли. Утром я только мельком видел его, и то он произвел на меня впечатление довольно странного создания, но при полном свете его облик показался мне еще более необычным.

– Я, разумеется, изучил его внешний вид, но мне было бы любопытно узнать ваше впечатление о нем, – сказал Холмс.

– Мне он показался человеком, в прямом смысле согбенным невзгодами. Спина у него была так искривлена, словно он нес тяжкую ношу. Хотя он не так уж немощен, как мне показалось вначале, поскольку плечи и грудь у него богатырские. Книзу фигура его сужается, ноги тощие, как спички.

– Левая туфля помятая, правая – гладкая.

– На это я не обратил внимания.

– Разумеется. Я же заметил, что у него вместо одной ноги протез. Но продолжайте.

– Меня поразили седые волосы, которые локонами свисали из-под старой соломенной шляпы, и его лицо, озлобленное, решительное, с заострившимися чертами.

– Очень хорошо, Ватсон. Что он сказал?

– Он принялся изливать мне историю своих страданий. Вместе мы направились к дому, и я, разумеется, хорошенько все осмотрел вокруг. Никогда еще я не видел такого неухоженного сада. У меня от него осталось впечатление полнейшей запущенности, все растет как попало, так, как задумала природа, а не садовник. Как приличная женщина могла мириться с таким положением вещей, я не могу понять. Дом тоже запущен до неприличия. Несчастный старик, похоже, понимает это и пытается хоть как-то поддерживать там порядок, потому что в самой середине прихожей стояло большое ведро с зеленой краской, а когда он встретил меня, в левой руке у него была густая кисть. Он красил в доме.

Старик провел меня в свой кабинет, тоже весьма неприглядного вида, там мы и беседовали. Конечно же, он был расстроен тем, что не смогли приехать вы. «Я и не надеялся, что моя скромная персона, особенно после того, как я оказался почти без денег, может заинтересовать такого известного человека, как мистер Шерлок Холмс».

Я заверил его, что дело вовсе не в деньгах. «Конечно, не в деньгах, если он занимается этим ради искусства, – сказал он. – Но даже если в преступлении он видит только искусство, в моем деле он все равно нашел бы кое-что интересное. А в природе человека, доктор Ватсон, главное… Черная неблагодарность! Разве я отказал ей хоть в одной из ее просьб? Наверное, ни одну женщину не баловали так, как ее! А этот молодой человек… Он мне в сыновья годится. Я впустил его в свой дом, и полюбуйтесь, чем они мне отплатили! Ох, доктор Ватсон, доктор Ватсон, мы живем в ужасном мире!»

Вот такие жалобы я выслушивал целый час, а то и больше. Судя по всему, он не подозревал об отношениях своей жены с тем человеком. Жили они одни, только экономка приходила днем и уходила в шесть. В тот вечер старый Эмберли, желая доставить жене удовольствие, взял два билета в «Хеймаркет» в амфитеатр. Но в последнюю минуту она пожаловалась на головную боль и отказалась идти, поэтому в театр он отправился один. В этом можно не сомневаться, потому что он даже показал мне неиспользованный билет, который предназначался для жены.

– Любопытно… Весьма любопытно, – задумчиво произнес Холмс, которого это дело, похоже, начинало занимать все больше и больше. – Но, прошу вас, продолжайте. Ваш рассказ меня очень заинтересовал. Вы сами осматривали этот билет? А его номер, случайно, не запомнили?

– Представьте, запомнил, – не без гордости ответил я. – У меня в школьной раздевалке был такой же номер, тридцать один, поэтому он и сохранился у меня в памяти.

– Превосходно, Ватсон! Следовательно, у него место было либо тридцатое, либо тридцать второе.

– Ну да, – несколько удивившись, согласился я. – Ряд второй.

– Этого более чем достаточно. Что еще он рассказал вам?

– Он показал мне свою «крепость». Это комната, которая и в самом деле похожа на крепость или на банк. Дверь и ставни в ней железные, «ни один вор не влезет», как сказал он. Но у его жены, судя по всему, имелся дубликат ключа, и она унесла с собой около семи тысяч фунтов наличными и ценными бумагами.

– Ценными бумагами? И как же они могут обратить их в деньги?

– Он сказал, что оставил в полиции их список, и надеется, что теперь им не удастся их продать. Из театра он вернулся почти в полночь и обнаружил свою «крепость» разграбленной. Дверь и окно были открыты, заговорщики скрылись. Ни письма, ни записки они после себя не оставили, и с тех пор от них не было ни слова. В полицию он обратился сразу же.

Несколько минут Холмс сидел, задумчиво сдвинув брови.

– Вы говорите, он что-то красил. Что именно?

– Коридор, но до моего прихода он уже успел покрасить дверь и оконную раму в той комнате, о которой я говорил.

– Вам это занятие не кажется странным в подобных обстоятельствах?

– «Надо чем-то заниматься, чтобы притупить боль в сердце». Это он так сказал. Конечно, занятие довольно необычное, но он ведь вообще необычный человек. Он у меня на глазах разорвал одну из фотографий жены… Прямо-таки разодрал на клочки, задыхаясь от ярости. «Не хочу больше видеть это проклятое лицо!» – кричал он при этом.

– Что-нибудь еще, Ватсон?

– Да, еще одно обстоятельство, которое поразило меня больше всего. Я на кебе доехал до станции «Блэкхит» и, когда садился в поезд, краем глаза заметил человека, который прошмыгнул в вагон сразу за мной. Холмс, вы знаете, что у меня хорошая память на лица. Несомненно, это был тот высокий смуглый мужчина, к которому я обращался на улице. Я потом еще раз его заметил на Лондон-бридж, но он затерялся в толпе. Я уверен, что он следил за мной.

– Несомненно, Ватсон! Несомненно! – сказал Холмс. – Так вы говорите, высокий, смуглый, с пышными усами и в очках с дымчатыми стеклами?

– Холмс, вы настоящий волшебник! Я об этом не говорил, на нем действительно были очки с дымчатыми стеклами.

– А в галстуке – булавка с масонским символом.

– Холмс!

– Это совсем несложно, милый Ватсон. Но давайте вернемся к делу. Должен признать, это дело, которое поначалу показалось мне настолько простым, что не стоило моего внимания, стремительно начинает принимать иной характер. Хоть вы, съездив туда, и упустили из виду все самое важное, но даже то, что все-таки привлекло ваше внимание, наводит на серьезные размышления.

– Что же это я упустил из виду?

– Не обижайтесь, дорогой друг. Вы же знаете, насколько я беспристрастен. Никто не справился бы с этим заданием лучше вас. Кое-кто и этого бы не сумел, и все же вы не обратили внимания на некоторые очень важные частности. Что думают об Эмберли и его жене соседи? Это всегда имеет большое значение. Что представляет собой доктор Эрнест? Он действительно такой повеса Лотарио{76}, как можно ожидать? При вашей обаятельности, Ватсон, каждая женщина для вас – помощница и источник информации. Вы разговаривали с телеграфисткой или женой зеленщика? Я бы на вашем месте пошептался с какой-нибудь симпатичной дамой в «Синем якоре», достаточно пары комплиментов, чтобы получить в ответ массу полезных сведений. Ничего этого вы не сделали.

– Но ничто не мешает сделать это завтра.

– Это уже было сделано сегодня. Благодаря телефону и помощи Скотленд-Ярда я, как правило, узнаю все необходимое, не выходя из комнаты. Кстати, моя проверка подтверждает рассказ Эмберли. Соседи считают его не только сквалыгой, но еще и властным и строгим супругом. То, что он хранил в своей «крепости» значительную сумму денег, не вызывает сомнения. Достоверно известно и то, что молодой неженатый доктор Эрнест играл с Эмберли в шахматы и, скорее всего, оказывал внимание его жене. Казалось бы, все просто и понятно… И все же… И все же!

– Что вас смущает?

– Возможно, собственное воображение. Ну да Бог с ним, Ватсон. Давайте на время покинем этот суетный мир через боковую дверцу музыки. Сегодня в Альберт-Холле поет Карина, и у нас еще есть время переодеться, поужинать и получить удовольствие.

На следующее утро проснулся я рано, но крошки тоста и две пустых яичных скорлупы на обеденном столе указали на то, что мой компаньон встал еще раньше. На том же столе меня ждала записка:

«Дорогой Ватсон!

У меня возникла пара вопросов к мистеру Джосайи Эмберли. Когда я получу ответы, можно будет считать это дело законченным… Хотя не обязательно. Будьте готовы к тому, что в три часа вы можете мне понадобиться.

Ш. Х.»

Холмса я не видел весь день, но в указанное время он вернулся, хмурый, задумчивый и не в настроении. В такие минуты лучше было его не беспокоить расспросами.

– Эмберли уже приходил?

– Нет.

– Значит, скоро будет, я его жду.

Ждать пришлось недолго, старик явился сразу за ним. На его строгом лице читались крайнее удивление и волнение.

– Мистер Холмс, я получил телеграмму и, признаться, ничего не понимаю, – он передал телеграмму Холмсу, кото рый прочитал ее вслух.

«Приезжайте немедленно. Могу поделиться сведениями о вашей недавней потере. Элман. Дом священника».

– Отправлено в два часа десять минут из Литл-Пэрлингтона, – заметил Холмс. – Литл-Пэрлингтон это, по-моему, в Эссексе{77}, недалеко от Фринтона. Разумеется, вам необходимо срочно выезжать. Скорее всего, это от самого приходского священника, а он наверняка человек ответственный. Где мой «Крокфорд»?[6] Да, так и есть, «Дж. К. Элман, магистр гуманитарных наук. Объединенный приход Мусмур – Литл-Пэрлингтон». Ватсон, загляните в расписание поездов.

– Есть подходящий в пять двадцать. Отходит от «Ливерпуль-стрит».

– Прекрасно. Вам лучше отправиться с нашим клиентом, Ватсон. Ему может понадобиться помощь или совет. Дело достигло решающей точки.

Однако наш клиент, похоже, не особенно горел желанием куда-то мчаться.

– Глупость какая-то, мистер Холмс, – воскликнул он. – Откуда этот человек может что-то знать? Поездка туда будет лишь пустой тратой времени и денег.

– Если бы ему ничего не было известно, он бы не стал посылать вам телеграмму. Срочно телеграфируйте ему, что выезжаете.

– Я, пожалуй, никуда не поеду.

Лицо Холмса приняло строгое выражение.

– Мистер Эмберли, если появляется столь очевидная зацепка, а вы отказываетесь ею воспользоваться, полицию, да и меня лично это не может не навести на серьезные подозрения. Создается такое впечатление, что вы как-то легкомысленно относитесь к расследованию.

Это предположение, похоже, привело в ужас нашего клиента.

– Что вы! Конечно же, я поеду, раз вы так это воспринимаете, – испуганно произнес он. – Просто мне кажется совершенно невероятным, чтобы этому священнику было что-то известно, но, если вы действительно думаете, что…

– Думаю, – резко оборвал его Холмс, и вопрос с поездкой был решен.

Прежде чем мы вышли из комнаты, Холмс отвел меня в сторонку и дал одно указание, которое свидетельствовало о том, что он действительно придает этой поездке большое значение:

– Чем бы вы ни занимались, проследите, чтобы он действительно туда поехал. Если он от вас улизнет или решит вернуться, вы тут же идете на ближайший телефонный узел, звоните сюда и произносите одно слово: «Ушел». Я устрою так, что мне это передадут, где бы я ни был.

До Литл-Пэрлингтона добраться не так-то просто, поскольку находится он не на главной железнодорожной магистрали, а на ветке. У меня сохранились не самые приятные воспоминания о той поездке: жара, поезд плелся медленно, а мой попутчик всю дорогу сидел насупившись и почти не разговаривал, если и открывал рот, то только для того, чтобы сделать какое-нибудь язвительное замечание по поводу целесообразности нашего путешествия. После того как мы сошли на маленькой станции, чтобы добраться до дома священника, нам пришлось проехать еще две мили в экипаже. Хозяин, большой, солидный, напыщенный мужчина, принял нас в своем кабинете. На столе перед ним лежала наша телеграмма.

– Итак, джентльмены, – сказал он, – чем могу быть полезен?

– Мы не стали задерживаться и приехали сразу же, как вы и просили в телеграмме, – пояснил я.

– Я просил? Но я не давал никакой телеграммы.

– Я имею в виду вашу телеграмму мистеру Джосайи Эм берли относительно его супруги и денег.

– Если это какая-то шутка, сэр, то весьма сомнительная, – раздраженно произнес священник. – Я первый раз слышу имя джентльмена, о котором вы говорите, и никаких телеграмм никому не посылал.

Мы с Эмберли недоуменно переглянулись.

– Возможно, произошла какая-то ошибка, – сказал я. – Может быть, здесь проживают два священника? Вот сама телеграмма. Подписано «Элман», тут четко сказано: дом священника.

– Здесь есть только один дом священника, и только один священник, а ваша телеграмма – наглая подделка, которой следовало бы заняться полиции. А пока я не вижу смысла продолжать этот разговор.

Таким образом, мистер Эмберли и я очутились на обочине дороги посреди, должно быть, самой захолустной деревушки во всей Англии. Мы отправились на телеграф, но он уже закрылся. К счастью, в местной гостинице оказался телефон, и мне удалось связаться с Холмсом, который не меньше нашего удивился результату поездки.

– Крайне странно! – воскликнул далекий голос. – Просто поразительно! Боюсь, дорогой Ватсон, что сегодня вечером обратного поезда нет. Выходит, я, сам того не желая, обрек вас на ужасы деревенской гостиницы. Впрочем, у вас появилась прекрасная возможность насладиться общением с природой… И с Джосайей Эмберли, – и, прежде чем нас разъединили, на другом конце провода я услышал хрипловатый смешок.

Вскоре мне стало понятно, что спутник мой не зря слывет скрягой. Сначала он беспрестанно жаловался на лишние расходы, связанные с поездкой, настоял, чтобы мы ехали третьим классом, а теперь шумно возмущался тем, что придется оплачивать еще и гостиницу. На следующее утро, когда мы наконец вернулись в Лондон, трудно было сказать, кто из нас находился в худшем расположении духа.

– Вам стоит заехать со мной на Бейкер-стрит, – сказал я. – У мистера Холмса могут быть новые указания.

– Если они стоят не больше предыдущих, то толку от них не много, – огрызнулся Эмберли, бросив на меня сердитый взгляд.

И все же он поехал со мной. Я уже сообщил Холмсу телеграммой о часе нашего возвращения, но на Бейкер-стрит нас ждал не он, а записка, в которой мой друг сообщал, что уехал в Луишем и встретится с нами там. Это было неожиданно, но еще большей неожиданностью стало то, что в гостиной нашего клиента он был не один. Рядом с ним сидел строгого вида невозмутимый человек, смуглый мужчина в очках с дымчатыми стеклами, в галстуке которого поблескивала большая булавка с масонским символом.

– Это мой друг мистер Баркер, – представил незнакомца Холмс. – Он также занимался вашим делом, мистер Джосайя Эмберли, хотя мы и работали независимо друг от друга. И у нас с ним возник к вам один и тот же вопрос!

Мистер Эмберли тяжело опустился на стул. Он почувствовал угрозу. Я понял это по тому, каким напряженным сделался его взгляд и как задергались у него губы.

– Что вы хотите узнать, мистер Холмс?

– Только одно: что вы сделали с телами?

Старик вскочил, издал хриплый крик и взмахнул тощими руками. Рот его был раскрыт и на какой-то миг он показался мне похожим на какую-то ужасную хищную птицу. Вдруг перед нами предстал настоящий Джосайя Эмберли, отвратительный демон, душа которого была так же исковеркана, как и его тело. Повалившись на стул, он зажал себе рот, как будто хотел подавить кашель. Холмс в мгновенье ока оказался рядом с ним, вцепился ему в горло и заставил наклонить голову. Из разжавшихся челюстей старика на пол выпала белая пилюля.

– Нет уж, Джосайя Эмберли, вам так просто не отделаться. Все должно быть сделано пристойно и по закону. Что у вас, Баркер?

– У двери ждет кеб, – произнес наш молчаливый по мощник.

– До участка всего несколько сот ярдов. Поедем вместе. Ватсон, вы можете пока остаться здесь, через полчаса я вернусь.

В широких плечах и могучей грудной клетке старого москательщика скрывалась сила льва, но в руках двух опытных бойцов он оказался беспомощен. Его, вырывающегося и извивающегося всем телом, потащили в кеб, я же остался наедине со своими растрепанными мыслями в этом зловещем доме. Однако Холмс вернулся даже раньше, чем обещал. С ним прибыл молодой энергичный полицейский инспектор.

– Я оставил Баркера оформлять бумажки, – сказал мой друг. – С Баркером вы еще не встречались, Ватсон. Это мой злейший конкурент с суррейского берега. Как только вы произнесли «высокий смуглый мужчина», я сразу понял, кто это. У него за спиной несколько раскрытых дел, не так ли, инспектор?

– Да, несколько раз он оказывал нам помощь, – сдержанно ответил инспектор.

– Методы его, как и мои, не всегда отвечают букве закона, но иногда это бывает очень даже полезно. Вот вам, например, обязательно нужно предупреждать задерживаемого о том, что все, сказанное им, может быть использовано против него. Разве такое предупреждение могло подтолкнуть этого негодяя на то, что стало в сущности признанием?

– Возможно, нет, но мы все равно бы этого добились, мистер Холмс. Не думайте, что мы не составили собственного мнения об этом деле и что сами не сцапали бы преступника. Я думаю, вы понимаете, почему нам не нравится, когда вы со своими методами, которыми мы пользоваться не имеем права, вмешиваетесь и отбираете у нас заслуженную славу.

– Могу вас заверить, Маккиннон, на этот раз вся слава достанется исключительно вам. Я с этой минуты отхожу в сторону, а что касается Баркера, здесь он действовал по моим указаниям.

Инспектор просветлел.

– Это очень благородно с вашей стороны, мистер Холмс. Вам-то все равно, будут вас хвалить или ругать, но для нас, когда газетчики начинают задавать вопросы, дело обстоит совсем иначе.

– Вот именно. Можете не сомневаться, вопросы они будут задавать, так что вам было бы неплохо иметь ответы. Например, что вы скажете, если какой-нибудь вдумчивый и инициативный репортер спросит, что именно навело вас на подозрения и в конечном итоге дало определенную уверенность в том, что произошло на самом деле.

Этот вопрос, похоже, застал инспектора врасплох.

– Прямых улик у нас пока нет, мистер Холмс. Вы говорите, что задержанный в присутствии трех свидетелей, пытаясь совершить самоубийство, практически признал свою вину – то, что он убил жену и ее любовника. А что, может быть, вы располагаете какими-то уликами?

– Вы распорядились, чтобы здесь произвели обыск?

– Сейчас должны прибыть три констебля.

– В таком случае скоро вы получите самую непосредственную улику. Тела должны быть где-то рядом. Обыщите подвалы и сад. Много времени это не займет. Этот дом старше трубопровода, где-то здесь должен быть старый колодец.

Попробуйте поискать в нем.

– Но как вы обо всем узнали? И что вообще произошло?

– Сначала я покажу, что произошло, а потом дам необходимые объяснения и вам, и моему многострадальному другу Ватсону, который оказал мне неоценимую помощь в расследовании этого дела. Но сначала я хочу обратить ваше внимание на психическое состояние арестованного. Надо сказать, что это очень необычный человек… Настолько необычный, что мне кажется, ему место не на виселице, а в Бродмуре{78}. У него характер и душа средневекового итальянца, а не современного англичанина. Он был до того скуп, что своей прижимистостью превратил жену в легкую добычу для первого же авантюриста, который вскоре и подвернулся в лице этого врача-шахматиста.

Эмберли превосходно играл в шахматы… Это, Ватсон, один из признаков потенциального комбинатора. Как и все скряги, он был ревнив, и эта ревность превратилась для него в навязчивую идею, которая не давала ему покоя ни днем, ни ночью. Уж не знаю, были ли на то основания, но он заподозрил интригу. Старый москательщик решил отомстить и составил поистине дьявольски хитрый план. Идите за мной.

Холмс так уверенно пошел по коридору, будто был у себя дома. Остановился он у открытой двери «крепости».

– Господи, до чего краской воняет! – воскликнул инспектор, зажимая нос.

– Это и стало первой уликой, – сказал Холмс. – За нее нам нужно поблагодарить доктора Ватсона, хотя он и не понял значения этого факта. Меня же это навело на след. Зачем этому человеку понадобилось в такое время наполнять свой дом сильными запахами? Очевидно, чтобы скрыть какой-то другой запах, запах, который может вызвать подозрение. Потом я подумал об этой комнате с железными ставнями и дверью, которая закрывается герметически. Сопоставьте два этих факта, к чему они ведут? Получить достоверный ответ на этот вопрос можно было лишь одним способом: самому осмотреть дом. К тому времени я уже не сомневался, что вся эта история серьезнее, чем кажется, поскольку изучил записи в кассе театра «Хеймаркет» (еще одно очко в пользу доктора Ватсона) и удостоверился, что в тот вечер и тридцатое, и тридцать второе место второго ряда амфитеатра оставалось свободным. Следовательно, Эмберли в театре не был, и его алиби рассыпалось. Он допустил непростительную ошибку, позволив моему проницательному другу заметить номер места, которое предназначалось для его жены. Теперь встал вопрос: как мне осмотреть дом? Сначала я послал своего агента в самую глухую деревню, которая только пришла мне на ум, а потом отправил туда и Эмберли с тем, чтобы в тот день домой он не вернулся. Чтобы не произошло ничего непредвиденного, его сопровождал доктор Ватсон. Имя доброго священника я, разумеется, нашел в «Крокфорде». Вам понятен ход моих мыслей?

– Это потрясающе, – благоговейным голосом произнес инспектор.

– Итак, удостоверившись, что мне никто не помешает, я проник в дом. Я всегда думал, что мог бы стать квартирным вором, если бы не был сыщиком, и бесспорно был бы одним из лучших. Но посмотрите, что я обнаружил. Видите эту газовую трубу вдоль плинтуса? Прекрасно. У этой стены она поднимается вверх, а вот здесь, в углу, на ней имеется кран. Как видите, труба уходит в комнату-крепость и заканчивается на розетке прямо посреди потолка, где ее скрывает лепнина. Конец трубы открыт. В любую секунду, повернув кран снаружи, эту комнату можно наполнить газом. Если при закрытой двери и окне полностью открыть газовую трубу, то я не думаю, что человек, находящийся внутри этой небольшой камеры, останется в сознании больше двух минут. Не знаю, чем он заманил сюда этих несчастных, но, переступив порог этой комнаты, они оказались в его власти.

Инспектор с интересом осмотрел трубу.

– Один из наших инспекторов упоминал о запахе газа, – сказал он, – но тогда окно и дверь были открыты и уже сильно пахло краской. Сам он утверждает, что красить начал за день до происшествия. Ну а что дальше, мистер Холмс?

– А потом произошло нечто такое, чего я никак не мог ожидать. Рано утром, когда только начинало светать, я, закончив свои дела в доме, стал спокойно вылезать через окно буфетной, как вдруг чувствую, что меня хватают за шиворот. «Чем это вы тут занимаетесь, господин хороший?» – раздался голос за моей спиной. Сумев повернуть голову, я увидел дымчатые очки моего друга и конкурента мистера Баркера. Встреча эта оказалась неожиданной для нас, и мы оба рассмеялись. Оказалось, что к нему за помощью обратилась семья доктора Рэя Эрнеста, и его выводы совпали с моими. Несколько дней он наблюдал за домом, и доктор Ватсон, как человек, наведывавшийся сюда, угодил в число его подозреваемых. Задержать Ватсона права он не имел, но при виде человека, который лез из дома через окно буфетной, терпение Баркера не выдержало. Конечно же, я ввел его в курс дела, и дальше мы стали действовать сообща.

– Но почему с ним? Почему не обратились к нам?

– Потому что я решил устроить ему эту небольшую проверку. Мой прием сработал замечательно, но я боюсь, что вы бы на это не пошли.

Инспектор улыбнулся.

– Пожалуй, что не пошли бы. Итак, мистер Холмс, вы даете слово, что отходите в сторону и передаете все результаты своей работы нам?

– Разумеется. Я так всегда и делаю.

– Что ж, от имени официальных властей я благодарю вас. После вашего рассказа все как будто встало на свои места. Думаю, тела мы найдем.

– Я покажу вам одну зловещую улику, – сказал Холмс. – Судя по всему, сам Эмберли ее не заметил. Знаете, инспектор, иногда бывает полезно поставить себя на место другого человека и представить себе, как вы повели бы себя в его положении. Для этого надо иметь воображение, но оно того стоит. Итак, предположим, что вы оказались запертыми в этой маленькой комнате. Жить вам остается две минуты, но вы хотите поквитаться с человеком, который заманил вас в эту ловушку и, возможно, в эту самую минуту издевается над вами. Что бы вы сделали?

– Написал бы записку.

– Вот именно. Вы бы захотели поставить в известность людей. На бумаге писать бесполезно. Ее найдут и уничтожат. Если написать на стене, может быть, убийца ее не заметит, а кто-нибудь другой найдет и прочитает. А теперь взгляните сюда! Видите, прямо над плинтусом химическим красным карандашом написано короткое: «Нас от…» Что это по-вашему?

– Написано всего в футе от пола. Несчастный писал это умирая. Он потерял сознание еще до того, как успел дописать фразу. Должно быть, он хотел написать «Нас отравили».

– Я тоже так считаю. Если где-то рядом с телом вы найдете химический карандаш…

– Не сомневайтесь, поищем. Ну, а ценные бумаги? Теперь мы знаем, что их никто не крал. Но у него действительно были эти облигации. Мы проверили.

– Можете быть уверены, он припрятал их в надежном месте. Он собирался дождаться, когда история с бегством уляжется, и затем заявить, что беглецы раскаялись и вернули украденное или попросту обронили где-то по дороге.

– Похоже, вы и впрямь продумали все до мелочей, – сказал инспектор. – Мне понятно, почему он пошел к нам, но зачем он еще и к вам обратился?

– Обыкновенное бахвальство! – ответил Холмс. – Он считал себя таким умным, был настолько уверен в своем плане, что думал, будто правда никогда не всплывет. Любому подозрительному соседу он мог бы сказать: «Посмотрите, я сделал все, что мог. Обратился не только в полицию, но даже к самому Шерлоку Холмсу».

Инспектор рассмеялся.

– Я думаю, вас можно простить за это «даже к самому», мистер Холмс, – сказал он. – Такой искусной работы я не припомню.

Через пару дней Холмс показал мне последний выпуск двухнедельной «Норт Суррей обсервер». Под целой серией кричащих заголовков, первый из которых «Ужас в “Тихой гавани”», а последний – «Блестящее полицейское расследование», был опубликован первый отчет об этом деле. Последний абзац в полной мере передает стиль всей заметки.

Приведу его полностью:

«Удивительная проницательность, позволившая инспектору Маккиннону прийти к выводу, что запах краски нужен был для того, чтобы скрыть какой-то другой резкий запах (возможно, запах газа), смелое предположение, что укрепленная комната могла быть превращена в камеру смерти, и последующее расследование, закончившееся обнаружением тел в заброшенном колодце, который убийца коварно пытался скрыть, поставив на него собачью конуру, навсегда войдут в историю криминалистики как выдающийся пример высокого профессионализма наших стражей порядка».

– Что ж, Маккиннон – хороший парень, – снисходительно улыбнулся Холмс. – Можете отправлять это дело в наш архив. Когда-нибудь можно будет рассказать, как все было на самом деле.

Дело IX. Приключение в доме с тремя фронтонами

{79}

Вряд ли какое-нибудь из наших с Шерлоком Холмсом приключений имело такое неожиданное и драматическое начало, как случай, который я связываю с виллой «Три фронтона». Я уже несколько дней не видел своего друга и понятия не имел, в какую сторону могла за это время устремиться его энергия. Однако в то утро Холмс был разговорчив, но едва он успел усадить меня в старенькое низкое кресло перед камином и уютно устроиться с трубкой в зубах в соседнем, как дверь комнаты распахнулась и появился наш клиент. Впрочем, если бы я сказал, что в комнате оказался разъяренный бык, это позволило бы лучше понять, что почувствовали в тот миг мы.

Дверь с грохотом отлетела в сторону, и в нашу небольшую гостиную ворвался огромного роста негр. Его вид мог бы показаться комичным, если бы он не был столь ужасен. Одет наш гость был в кричащий серый костюм в клетку с ярким оранжево-розовым галстуком. Широкое лицо его и приплюснутый нос были вытянуты вперед, а мрачные темные глаза, в блеске которых чувствовалась готовая выплеснуться злоба, перескакивали с меня на Холмса.

– Кто из вас, джентльмены, мистер Холмс? – рявкнул он.

Холмс со скучливым выражением приподнял руку с трубкой.

– Ах, так это вы, сэр! – произнес наш посетитель, медленными, крадущимися шагами начиная обходить угол стола. – Послушайте-ка, мистер Холмс, не суйте нос в чужие дела. Люди и без вас разобраться могут. Это понятно, мистер Холмс?

– Продолжайте, – Холмс, по-видимому, ничуть не смутился. – У вас хорошо выходит.

– Ах, у меня хорошо выходит? – зарычал дикарь. – Ну так зато вам будет не так уж хорошо, если мне придется слегка подрезать вам крылышки. Я с такими, как вы, уже имел дело, и они у меня быстро понимали что к чему. Посмотритека на это, мистер Холмс!

Он сунул огромный, напоминающий кувалду узловатый кулак под нос моему другу. Холмс не без интереса осмотрел его.

– Это у вас от рождения? – поинтересовался он. – Или появилось постепенно?

Быть может, совершеннейшее спокойствие моего друга так подействовало на нашего гостя, а возможно, и тот негромкий стук, который послышался, когда я взял кочергу, но пыл его слегка поугас.

– Ну что ж, я вас предупредил, – сказал он. – У меня в Харроу есть приятель – вы знаете, о чем я, – ему очень бы хотелось никогда вас не видеть. Уяснили? Вы ведь не из полиции, верно? Так вот и я не из полиции, явитесь туда еще раз, будете иметь дело со мной. Не забывайте.

– А я ведь и сам одно время хотел с вами встретиться, – холодно сказал Холмс. – Я не предлагаю вам сесть, потому что не хочу потом ощущать здесь ваш запах, но вы ведь Стив Дикси, боксер-профессионал, не так ли?

– Да, это мое имя, мистер Холмс, и вы узнаете, чего стоит это имя, если будете водить меня за нос.

– В вашем случае это вряд ли получится, – ответил Холмс, осматривая лицо нашего посетителя. – Но я говорю об убийстве молодого Перкинса у клуба «Холборн»… Позвольте! Вы уже уходите?

Негр отскочил в сторону, и лицо его сделалось свинцовосерым.

– Я не желаю этого слышать! – воскликнул он. – К Перкинсу я никакого отношения не имею. Я был в Бирмингеме на тренировке в «Булл ринге»{80}, когда этот малец нарвался на неприятности.

– Расскажете все это на суде, Стив, – бесстрастно произнес Холмс. – Я следил за вами и за Барни Стокдейлом.

– Господь всемогущий! Мистер Холмс…

– Хватит. Убирайтесь. Если вы мне понадобитесь, я вас найду.

– Хорошо, мистер Холмс. До свидания. Надеюсь, вы не в обиде за то, что я явился к вам?

– Если скажете, кто вас послал, то нет.

– Да что тут скрывать, мистер Холмс? Тот самый джентльмен, которого вы только что помянули.

– А кто ему велел это сделать?

– Откуда ж мне знать, мистер Холмс. Он просто сказал: «Стив, ступай к мистеру Холмсу и передай, что ему опасно соваться в Харроу». Это все. Правда. – И не дожидаясь дальнейших расспросов, он бросился вон из комнаты, почти так же стремительно, как и вошел в нее. Тихо посмеиваясь, Холмс выбил пепел из трубки.

– Я рад, что вам не пришлось пробивать эту деревянную голову, Ватсон. Я заметил ваш маневр с кочергой. Но на самом деле он довольно безобидный парень. Просто очень сильный, глупый и несдержанный ребенок, к тому же его очень легко запугать, как вы могли убедиться. Он состоит в банде Спенсера Джона и недавно участвовал кое в каких темных делишках, которыми я, пожалуй, еще займусь, когда у меня будет время. Им командует Барни, это человек поумнее. Они – боевая группа, к ним обращаются, если нужно применить силу или запугать и так далее. Но меня интересует, кто сейчас за ними стоит.

– А почему они решили запугивать вас?

– Это харроу-уилдское дело. Я решил им заняться, потому что, мне кажется, там наклевывается что-то серьезное.

– Так что же там случилось?

– Я как раз собирался рассказать вам об этом, но мне помешала эта комическая интерлюдия. Вот записка от миссис Мейберли. Если составите мне компанию, пошлем ей телеграмму и сразу же отправимся на место.

«Дорогой мистер Шерлок Холмс, – прочитал я. – Я столкнулась с рядом странных происшествий, связанных с моим домом, и теперь не знаю, как мне быть. Мне бы очень хотелось услышать Ваш совет. Если Вы согласитесь увидеться со мной, завтра я весь день буду дома. Живу я рядом со станцией «Уилд». Когда-то давно вашим клиентом был мой покойный муж, Мортимер Мейберли.

Искренне Ваша,

Мэри Мейберли».

В письме был указан адрес: «Вилла “Три фронтона”, Харроу-уилд».

– Ну вот! – сказал Холмс. – Теперь, если у вас есть время, Ватсон, едем.

Короткое путешествие по железной дороге и еще более короткая поездка на экипаже привели нас к дому из кирпича и дерева, который стоял посреди заросшей дикой травой лужайки. Три небольших выступа с окнами на крыше наводили на мысль о происхождении названия виллы. Чуть поодаль за домом просматривалась унылая рощица, состоящая в основном из молодых сосен. Вообще, все это место имело вид бедный и безрадостный. Но внутри дом был обставлен с недурным вкусом, а встретившая нас хозяйка оказалась обаятельной и вежливой престарелой леди.

– Я прекрасно помню вашего мужа, мадам, – сказал Холмс. – Хотя дело у него было незначительным и встречались мы много лет назад.

– Возможно, вам лучше знакомо имя моего сына, Дугласа.

Холмс посмотрел на нее с особенным вниманием.

– Неужели?! Так вы – мать Дугласа Мейберли? Мы с ним были немного знакомы, но, разумеется, весь остальной Лондон знал его прекрасно. Это просто удивительный человек!

А где он сейчас?

– Он умер, мистер Холмс. Умер! Он работал атташе в Риме, но в прошлом месяце умер там от воспаления легких.

– Примите мои соболезнования. Трудно себе представить, что такого человека не стало. Он ведь так любил жизнь… И жизнь его была такой напряженной!

– Слишком напряженной, мистер Холмс. Это его и погубило. Вы же наверняка помните, каким он был… беззаботным, великодушным, прекрасным мальчиком. Но вы не знаете, каким угрюмым, замкнутым, молчаливым существом он стал. Сердце его было разбито. За один месяц мой ангел превратился в измученного, уставшего от жизни циника.

– Дело в женщине?

– В друге. Но я пригласила вас не для того, чтобы разговаривать о моем несчастном сыне, мистер Холмс.

– Мы с доктором Ватсоном к вашим услугам.

– Происходит что-то очень странное. Я в этом доме живу уже больше года и, поскольку решила вести уединенный образ жизни, с соседями почти не встречаюсь. Три дня назад ко мне пришел человек, который назвался агентом по продаже недвижимости. Он сказал, что этот дом приглянулся одному из его клиентов, и, если я соглашусь освободить его, он не пожалеет никаких денег. Мне это показалось очень странным, потому что тут недалеко есть несколько пустующих домов ничуть не хуже моего, но, разумеется, такое предложение не могло не заинтересовать меня. Я назвала свою цену, на пятьсот фунтов выше, чем отдала я, и он тут же согласился, но добавил, что его клиент хотел бы приобрести дом со всей мебелью и поэтому я могу еще накинуть цену. Здесь есть мебель из моего старого дома, и это, как вы сами можете видеть, очень хорошая мебель, так что накинула я немало. Но и тут он сразу же согласился. Сделка была такой выгодной, что навела меня на мысль вообще отказаться от собственного дома, а до конца своих дней жить в гостиницах и путешествовать, о чем я всегда мечтала.

Вчера этот человек прибыл с договором о продаже. К счастью, я показала его мистеру Сатро, своему адвокату, который живет в Харроу. Он сказал мне: «Это очень странный документ. Вы понимаете, что, поставив на нем свою подпись, вы лишитесь права выносить из дома что-либо, включая ваши личные вещи?» Когда этот агент снова пришел вечером, я указала ему на то, что дала согласие продать мебель, и ничего больше. «Нет-нет, вы должны продать все», – сказал он. «Что, даже свою одежду? Свои драгоценности?» – «Я уверен, на определенные уступки можно будет пойти, но ничто не должно покинуть стен этого дома без предварительного осмотра. Мой клиент – человек широких взглядов, но у каждого ведь имеются свои причуды и привычки. Он хочет либо все, либо ничего». – «В таком случае, пусть лучше будет ничего», – ответила я, и на этом мы расстались. Но все это показалось мне настолько необычным, что я решила…

Повествование леди прервалось самым неожиданным образом.

Холмс приложил палец к губам, давая знак замолчать. Потом в два огромных прыжка преодолел расстояние до двери, распахнул ее и втащил в комнату высокую и сухую, как жердь, женщину, крепко схватив ее за локоть. Женщина закричала и начала упираться, отчего сделалась похожей на огромного нескладного цыпленка, которого силой вытаскивают из курятника.

– Отпустите! Что вы делаете? – пронзительным голосом визжала она.

– Сьюзен, что вы там делали?

– Мадам, я только хотела зайти спросить, останутся ли ваши гости на обед, а этот джентльмен накинулся на меня.

– Я уже пять минут прислушивался к ней, но не хотел прерывать ваш интереснейший рассказ. Страдаете астмой, Сьюзен? У вас слишком хриплое дыхание для вашей работы.

Сьюзен тут же насупилась, но посмотрела на Холмса с удивлением.

– Да кто вы такой, и кто дал вам право так с людьми обращаться?

– Я всего лишь хочу задать один вопрос в вашем присутствии. Миссис Мейберли, вы кому-нибудь рассказывали, что хотите обратиться ко мне за консультацией?

– Нет, мистер Холмс, никому.

– Кто отправлял ваше письмо?

– Сьюзен.

– Что и следовало доказать. Итак, Сьюзен, кому вы передали или послали сообщение о том, что ваша хозяйка обратилась ко мне?

– Это ложь! Я никому ничего не сообщала.

– Ну-ну, Сьюзен. Знаете, люди с астмой долго ведь не живут. Нехорошо обманывать. Кому вы рассказали?

– Сьюзен! – закричала тут ее хозяйка. – Вы – обманщица и предательница! Я вспомнила, как вы с кем-то переговаривались у забора.

– Это мое личное дело, – угрюмо произнесла женщина.

– Я думаю, что вы разговаривали с Барни Стокдейлом, не так ли?

– Если сами все знаете, зачем спрашиваете?

– Я не был уверен, но теперь знаю это точно. Послушайте, Сьюзен, я вам готов заплатить десять фунтов, если вы мне скажете, кто стоит за Барни.

– Человек, у которого найдется тысяча фунтов на каждую вашу десятку.

– Так он настолько богат? Нет… Вы улыбнулись, значит это не он, а она. Богатая женщина. По-моему теперь, когда мы зашли так далеко, ничто не мешает вам назвать ее имя и положить себе в карман десять фунтов.

– Идите к черту!

– О Сьюзен! Что вы себе позволяете?

– Я здесь больше не останусь. С меня хватит! Как вы мне все надоели. Завтра я пришлю за своими вещами… – И с этими словами она бросилась к двери.

– Всего доброго, Сьюзен. Советую вам принять успокоительное… Итак, – продолжил он, неожиданно перейдя с веселого на серьезный тон, когда за вспыхнувшей от злости женщиной захлопнулась дверь. – Эта банда настроена серьезно. Смотрите, как быстро и решительно они действуют. Судя по штампу на конверте, ваше письмо мне было отправлено в десять вечера. Но Сьюзен передает его содержание Барни; тот успевает связаться со своим хозяином; он или она – то, как улыбнулась Сьюзен, подумав, что я ошибаюсь, заставляет меня думать, что это «она» – составляет план действий. Они обращаются к Черному Стиву, и уже в одиннадцать утра он является ко мне с предупреждением. Времени зря они не теряют.

– Но что им нужно?

– Да, в этом-то и вопрос. Кому принадлежал дом до вас?

– Отставному капитану по фамилии Фергюсон.

– О нем известно что-нибудь необычное?

– Не знаю, я ничего такого не слышала.

– Я подумал, что он мог припрятать здесь что-то ценное. Хотя, конечно же, в наши дни, если люди хотят что-то спрятать, они несут это в Почтовый банк. Но встречаются и чудаки. Эх, мир без них был бы намного скучнее. Сначала я подумал о каком-то спрятанном сокровище, но зачем в таком случае им ваша мебель? У вас случайно не завалялся подлинник Рафаэля или Первое фолио Шекспира?{81}

– Нет, не думаю, что у меня есть что-либо ценнее чайного сервиза «Краун Дерби»{82}.

– Да, из-за него вряд ли заварилась бы вся эта каша. Кроме того, почему им прямо не сказать, что им нужно? Если бы они охотились за вашим сервизом, они просто назначили бы цену и не стали бы покупать дом со всеми потрохами. Нет, безусловно, среди ваших вещей имеется что-то такое, о чем вы сами не догадываетесь, а если бы догадывались, не захотели бы с этим расстаться. Вот это их и интересует.

– Мне тоже так кажется, – вставил я.

– Видите, и доктор Ватсон со мной согласен, значит, я не ошибаюсь.

– Хорошо, мистер Холмс, но что же это может быть?

– Посмотрим, удастся ли нам что-нибудь выяснить путем логических рассуждений. Вы прожили в этом доме год. – Почти два.

– Тем лучше. И все это время никто от вас ничего не требовал. Три-четыре дня назад неожиданно вы получаете срочное предложение. Что, по-вашему, это означает?

– Мне кажется, это может означать только одно, – сказал я. – Интересующий их предмет попал в дом недавно.

– Снова в точку, – кивнул Холмс. – Итак, миссис Мейберли, какой-нибудь новый предмет попадал в ваш дом недавно? – Нет, в этом году я не покупала ничего нового.

– В самом деле? Хм, это весьма странно. Ну что ж, придется подождать развития событий. Ваш адвокат человек надежный?

– О, в высшей степени. Я доверяю мистеру Сатро как самой себе.

– У вас есть еще слуги, или милая Сьюзен, которая только что хлопнула входной дверью, работала у вас одна?

– У меня работает еще одна девушка.

– Попробуйте попросить Сатро провести одну-две ночи у вас. Вам может понадобиться защита.

– От кого?

– Кто знает? Дело очень сложное. Если мне не удастся найти то, что их так интересует, придется зайти с другой стороны и взяться за этих людей напрямую. Этот агент по продаже недвижимости не оставлял вам никакого адреса?

– Нет, он только показывал мне свою карточку. Там было указано его имя и профессия: Хайнс-Джонсон. Аукционист и оценщик.

– Не думаю, что мы найдем его в справочнике. Честные люди не скрывают адреса своего рабочего места. Если что-нибудь случится, дайте мне знать. Я взялся за ваше дело и не сомневайтесь, доведу его до конца.

Когда мы проходили по коридору, всевидящие глаза Холмса остановились на нескольких чемоданах и ящиках, сложенных в углу. На них были свежие ярлыки.

– «Милан», «Люцерн»{83}. Это из Италии.

– Это вещи моего несчастного сына.

– Вы их еще не распаковывали? Давно они у вас?

– На прошлой неделе прибыли.

– Но вы же говорили… А что, если это то самое недостающее звено! Может быть, там есть что-то ценное?

– Не думаю, мистер Холмс. Бедный Дуглас жил на зарплату и небольшую ренту. Откуда у него могло взяться что-то ценное?

Но Холмс задумался и, похоже, не слушал ее.

– Миссис Мейберли, – сказал он наконец. – Вам нужно как можно скорее поднять эти вещи наверх в вашу спальню. Там распакуйте их и внимательно осмотрите. Завтра я к вам заеду, расскажете о результатах.

То, что дом миссис Мейберли находился под пристальным наблюдением, не вызывало сомнения, потому что, выйдя из-за высоких густых кустов в конце дорожки, мы увидели негра-боксера, который стоял недалеко в тени. Наскочили мы на него довольно неожиданно, и, надо сказать, встреча с этой зловещей фигурой в таком уединенном месте не сулила ничего хорошего. Холмс приложил руку к карману.

– Ищете пистолет, мистер Холмс?

– Нет, пузырек с нюхательной солью.

– А вы смешной, мистер Холмс.

– Если я займусь вами, Стив, вам будет не до смеха. Утром я вас об этом уже предупреждал.

– Мистер Холмс, я тут обмозговал, что вы говорили, и подумал, не хочу я больше разговоров о том деле… Ну, про мистера Перкинса я говорю. В общем, я готов помочь вам, мистер Холмс.

– Хорошо. Так на кого вы сейчас работаете?

– Господом нашим Создателем клянусь, мистер Холмс, я вам правду говорил. Я не знаю. Мне указания дает Барни, а с кем он знается, я понятия не имею.

– Ладно, только учтите, Стив, что леди, которая живет в этом доме, и все, что находится за этими стенами, – под моей защитой. Запомните это хорошенько.

– Да, мистер Холмс. Конечно, запомню.

– Больше всего он боится за свою шкуру, Ватсон, – заметил Холмс, когда мы продолжили путь. – Не думаю, что он стал бы скрывать имя хозяина, если бы знал его. Хорошо, что я кое-что знаю о банде Спенсера Джона и что Стив как раз в ней состоит. Думаю, это дело как раз по части Лангдейла Пайка, так что отправлюсь-ка я прямо к нему. Надеюсь, встреча с ним прояснит ситуацию.

В тот день я больше не видел Холмса, но четко представлял, чем он мог заниматься, поскольку Лангдейл Пайк был его живым справочником, к которому мой друг обращался, если ему требовалось узнать подробности какого-нибудь светского скандала. Это странное вялое существо проводило все свое время в эркере одного из клубов на Сент-Джеймс-стрит и служило своеобразным приемником и одновременно передатчиком всех столичных слухов. Говорили, он имеет доход, исчисляющийся четырехзначными цифрами, еженедельно снабжая статейками на соответствующие темы бульварную прессу. Если где-нибудь в мутных глубинах лондонского света случалось какое-то завихрение или волнение, это тут же с автоматической точностью регистрировалось на поверхности сим живым прибором. Холмс часто снабжал его свежими сведениями, за что при необходимости получал от него помощь.

Когда на следующий день рано утром я встретился с моим другом, по его приподнятому настроению понял, что все хорошо, однако нас ожидал очень неприятный сюрприз. Пришел он в форме следующей телеграммы:

«Пожалуйста, приезжайте немедленно. Ночью ограблен дом клиентки. Полиция уже на месте. Сатро».

Холмс удивленно присвистнул.

– Похоже, наступает развязка, и быстрее, чем я предполагал. Тут чувствуется мощная движущая сила, Ватсон, и после того, что я узнал, меня это не удивляет. Сатро – это ее адвокат, разумеется, но, боюсь, я допустил ошибку, не оставив вас дежурить у нее. Этот парень оказался не таким уж надежным. Что ж, нам больше ничего не остается, как снова отправиться в Харроу-уилд.

Вилла «Три фронтона» теперь была совсем не похожа на тот старый тихий дом, каким она предстала перед нами вчера. У садовой калитки собралась небольшая группа зевак, несколько констеблей изучали окна и клумбы с геранью. Внутри мы встретили седовласого господина в летах, представившегося адвокатом, и суетливого инспектора со здоровым румянцем во все щеки, который приветствовал Холмса как старого знакомого.

– Боюсь, мистер Холмс, вас это дело не заинтересует. Самая обычная квартирная кража, с этим даже полиция вполне справится. Вмешательство крупных специалистов тут не требуется.

– Не сомневаюсь, дело находится в надежных руках, – благосклонным тоном произнес Холмс. – Стало быть, обычная квартирная кража?

– Да, мы даже уже знаем, кто это сделал и где их искать. Это шайка Барни Стокдейла поработала. Та, с чернокожим здоровяком… Соседи видели, как они вокруг дома ошивались.

– Превосходно! Что же они взяли?

– Ну, похоже, не много. Сначала они усыпили миссис Мейберли хлороформом, а потом… Да вот и сама леди.

В комнату вошла наша вчерашняя знакомая. Она была очень бледна, имела нездоровый вид и шла, опираясь на плечо девочки-горничной.

– Вы дали мне очень хороший совет, мистер Холмс, – сказала она, печально улыбаясь, – но увы, я им не воспользовалась. Не захотела беспокоить мистера Сатро, вот и осталась без защиты.

– Я об этом услышал только сегодня утром, – пояснил адвокат.

– Мистер Холмс посоветовал мне пригласить кого-то из друзей в дом, а я не послушалась его. Вот и поплатилась.

– У вас очень болезненный вид, – сказал Холмс. – Похоже, вы даже не сможете толком рассказать, что прои зошло.

– У меня уже все записано, – сказал инспектор и постучал пальцем по пухлой записной книжке.

– Это хорошо, но все же, если леди чувствует в себе силы…

– Да тут почти нечего рассказывать. Я не сомневаюсь, что это подлая Сьюзен рассказала им, как проникнуть в дом. Они вели себя так, будто знали мой дом как свои пять пальцев. Я почувствовала, как мне к лицу прижали тряпку с хлороформом, а потом… Даже не представляю, сколько я пробыла без сознания. Когда очнулась, один мужчина сидел рядом с кроватью, а второй вытаскивал какой-то сверток из вещей моего сына. Чемоданы и ящики были открыты и разбросаны на полу. Я вскочила и схватила его.

– Вы поступили весьма опрометчиво. Это было очень опасно, – сказал инспектор.

– Я вцепилась ему в руку, но он стряхнул меня, а второй, должно быть, меня ударил, и что было дальше, я не помню. Мэри, горничная, услышала шум и стала в окно звать на помощь. Ее крик услышали полицейские, но, когда они прибежали, этих бандитов уже не было.

– Что они унесли?

– Я не думаю, что пропало что-то ценное. В вещах моего сына не могло быть ничего такого.

– Эти люди оставили какие-то следы?

– Кажется, я выбила из руки того негодяя листок. Скомканная бумажка валялась на полу. Там что-то написано рукой моего сына.

– И это означает, что нам она вряд ли пригодится, – сказал инспектор. – Вот если бы мы заполучили почерк преступника…

– Да, действительно, – кивнул Холмс. – А еще лучше, самого преступника… Но я все же хотел бы увидеть листок.

Инспектор извлек из записной книжки сложенный лист бумаги.

– Я никогда ничего не оставляю без внимания. Даже мелочь, – значительным голосом произнес он. – Это вам мой совет, мистер Холмс. Двадцать лет службы меня кое-чему научили. Всегда есть шанс обнаружить какой-нибудь отпечаток пальца или что-то в этом роде. Холмс тщательно изучил листок.

– Что это, по-вашему, инспектор?

– Похоже на окончание какого-то странного романа.

– Да, это в самом деле может оказаться окончанием необычной истории, – сказал Холмс. – Вы обратили внимание на цифру вверху страницы? Двести сорок пять. Где же остальные двести сорок четыре страницы?

– Я полагаю, их забрал грабитель. Что и говорить, ценное приобретение!

– Вам не кажется довольно странным, что ради этих бумаг они пошли даже на незаконное проникновение в дом? Вам это о чем-нибудь говорит, инспектор?

– Говорит, сэр. Они схватили первое, что попалось под руку. Как говорится, на здоровье.

– Но почему они решили рыться в вещах сына? – спросила миссис Мейберли.

– Очевидно, внизу ничего ценного они не нашли, поэтому решили попытать счастья наверху. Я себе это так представляю. А вы, мистер Холмс?

– Мне нужно все это обдумать, инспектор. Ватсон, пойдемте к окну.

Когда мы подошли к окну, он прочитал отрывок текста, записанного на странице, который начинался с середины предложения. Вот что там было написано:

«… лицо заливала кровь из порезов и ссадин, но только он не замечал этого, потому что сердце его облилось кровью в тот миг, когда он увидел эти прекрасные глаза, глаза, ради которых он готов был отдать жизнь, глаза, которые теперь взирали на его унижение и муки. Она улыбнулась… О да, сомнений быть не могло, она улыбнулась, как бессердечный демон, когда он посмотрел на нее. И это был тот миг, когда любовь умерла, и родилась ненависть. У мужчины должна быть в жизни цель. Если это не будут ваши объятия, миледи, пусть же моей целью станут месть и ваша погибель».

– Странная грамматика! – усмехнулся Холмс, возвращая бумагу инспектору. – Вы заметили, как «он» неожиданно превратился в «моей»? Автора так увлекло его же собственное повествование, что в самый напряженный момент он представил себя на месте персонажа.

– Да и вообще написано так себе, – заметил инспектор, пряча лист обратно в записную книжку. – Вы что, уже уходите, мистер Холмс?

– Раз дело находится в таких опытных руках, я думаю, мне здесь больше делать нечего. Да, миссис Мейберли, вы, кажется, говорили, что хотели бы повидать свет?

– Я всю жизнь об этом мечтаю, мистер Холмс.

– И куда бы вы хотели отправиться? В Каир, на Мадейру{84}, на Ривьеру?

– О, если бы у меня были деньги, я бы объездила весь мир.

– Понятно. Весь мир. Ну что ж, всего доброго, вечером я, возможно, еще свяжусь с вами.

Когда мы проходили мимо окна, я краем глаза заметил, как инспектор, улыбаясь, покачал головой. «И почему все умные люди немного сумасшедшие?» – было написано у него на лице.

– Итак, Ватсон, наше небольшое приключение подходит к концу, – сказал Холмс, когда мы снова оказались в самом сердце вечно шумного Лондона. – Я думаю, нам не стоит откладывать дело в долгий ящик. Покончим с этим как можно скорее, и было бы хорошо, если бы вы отправились вместе со мной, поскольку встречаться с такой леди, как Айседора Кляйн, безопаснее в присутствии свидетелей.

Мы взяли кеб, Холмс назвал какой-то адрес на Гроувенорсквер и почти всю дорогу сидел, погрузившись в раздумья.

Но неожиданно он очнулся.

– Да, кстати, Ватсон, я полагаю, вам уже все ясно?

– Честно говоря, нет. Я только могу догадываться, что мы направляемся к леди, которая стоит за всем этим.

– Совершенно верно. Но неужели имя Айседоры Кляйн вам ничего не говорит? Она ведь в свое время была первейшей красавицей. С ней не могла сравниться ни одна женщина. Она чистокровная испанка, ее род ведет свое начало от грозных конкистадоров{85}, и предки ее несколько веков были правителями Пернамбуку. Она вышла замуж за старого немца, сахарного короля Кляйна, и вскоре стала богатейшей и красивейшей вдовой в мире. Потом какое-то время она посвятила удовлетворению своих прихотей. Сменила нескольких любовников, и Дуглас Мейберли, один из самых ярких мужчин Лондона, оказался в их числе. Только он воспринимал их отношения намного серьезнее. Он ведь не был пустым светским красавцем. Это был сильный и гордый мужчина, который отдался своему чувству полностью и ожидал того же в ответ. Но, увы, эта женщина – настоящая «belle dame sans merci»[7], о которых так любят писать в романах. Удовлетворив каприз, она выбрасывает мужчину, как старую ненужную вещь, и, если ему недостаточно ее слов, она знает, как объяснить это ему доходчивее.

– Так значит, то был рассказ о нем самом…

– Ну вот, наконец-то вы начинаете понимать что к чему. Я слышал, она собирается выйти замуж за молодого герцога Ломондского, который чуть ли не в сыновья ей годится. Мамаша его светлости и рада бы не заметить такой разницы в возрасте, но назревает большой скандал, а это совсем другое дело, поэтому в категорической форме… Но мы уже на месте.

Это был один из красивейших домов Вест-Энда. Лакей, бесстрастный, словно некий механизм, принял наши карточки и вернулся с сообщением о том, что леди нет дома.

– О, в таком случае мы подождем, пока она вернется, – жизнерадостно отозвался Холмс.

Работа отлаженного механизма, очевидно, дала сбой. Лакей покосился на нас.

– Нет дома означает, что ее нет дома для вас, – пояснил он.

– Хорошо! – еще больше обрадовался Холмс. – Значит, нам и ждать не придется. Будьте добры, передайте эту записку вашей хозяйке.

Он написал несколько слов в своей записной книжке, вырвал листок, сложил его и передал лакею.

– Что вы там написали, Холмс? – спросил я, когда лакей важно удалился.

– «Предпочитаете иметь дело с полицией?» Думаю, это сработает.

И сработало, причем на удивление скоро. Уже через минуту мы оказались в роскошной гостиной, напоминающей дворец из сказок «Тысячи и одной ночи». Полумрак, царивший в этой огромной комнате, рассеивался лишь несколькими розовыми электрическими светильниками. Я почувствовал, что леди подошла к тому периоду жизни, когда даже для совершенной красоты неяркий свет становится более приятен. Когда мы вошли, она встала с дивана. Высокая, царственная, идеально сложенная фигура, прекрасное, но какое-то неживое, будто маска, лицо, необыкновенно красивые испанские глаза, которые, казалось, готовы испепелить нас.

– Что означает это вторжение… и эта оскорбительная записка? – спросила она, поднимая руку с запиской Холмса.

– Стоит ли объяснять, мадам? Я придерживаюсь слишком высокого мнения о вашем уме, чтобы считать это необходимым… Хотя, признаюсь, не так давно вы меня удивили.

– О чем вы говорите, сэр?

– Например, о том, что вы посчитали, будто нанятые вами громилы могут меня запугать и заставить отказаться от работы. Вы должны понимать, что ни один человек не стал бы заниматься моей профессией, если бы его не привлекала опасность. Таким образом, именно благодаря вам я вышел на дело молодого Мейберли.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите. Какое я имею отношение к нанятым громилам?

Холмс, устало вздохнув, повернулся.

– Да, я недооценил ваш ум. Что ж, всего доброго.

– Стойте! Куда же вы?

– В Скотленд-Ярд.

Мы не прошли и половины пути до двери, когда она нагнала нас и схватила моего друга за руку. В один миг стальная твердость сменилась бархатной мягкостью.

– Джентльмены, прошу вас, присядьте. Давайте все обговорим. Я вижу, что могу быть откровенной с вами, мистер Холмс. Вы похожи на джентльмена. Женщины ведь это всегда чувствуют. Я буду разговаривать с вами как с другом.

– Не могу вам обещать того же, мадам. Я не имею отношения к официальным властям, но, насколько это в моих силах, представляю правосудие. Я готов вас выслушать, после чего скажу, как поступлю.

– Конечно же, с моей стороны было очень глупо пытаться запугать такого храброго человека, как вы.

– Самая большая ваша глупость, мадам – это то, что вы позволили себе попасть в руки шайки негодяев, которые могут либо выдать вас, либо начать шантажировать.

– Нет. Нет! Я не настолько простодушна. Раз уж я пообещала быть откровенной, я могу сказать, что никто, кроме Барни Стокдейла и Сьюзен, его жены, не имеет представления о том, на кого они работают. А что касается их… Мы давно знаем друг друга – она невинно улыбнулась и очаровательно пожала плечами.

– Понятно, вы их уже проверяли в деле.

– Они словно хорошие гончие, которые бегут, не издавая ни звука.

– Такие гончие имеют привычку рано или поздно кусать руку, которая их кормит. За проникновение в дом миссис Мейберли их арестуют. Полиция их уже ищет.

– Пускай. Они к этому готовы, ведь им за это и платят.

Мое имя не будет упомянуто.

– Если только я его не назову.

– Нет-нет, вы не сделаете этого. Вы же джентльмен. Это женская тайна.

– Во-первых, вы должны вернуть рукопись.

Она звонко рассмеялась и подошла к камину. Взяла кочергу и разворошила серую горку пепла.

– Мне вернуть это? – спросила она. Стоя у камина с насмешливой улыбкой, она выглядела такой коварной и одновременно изысканно прекрасной, что я подумал: из всех преступников, с которыми Холмсу до сих пор приходилось иметь дело, с ней ему придется тяжелее всего. Однако он не поддался чувствам.

– Это решает вашу судьбу, – холодно произнес он. – Мадам, вы умны и действуете быстро и точно, но на этот раз вы переусердствовали.

Она отшвырнула кочергу, и та упала на пол с громким лязгом.

– Какой же вы бессердечный! – воскликнула Айседора Кляйн. – Я могу рассказать вам все.

– Я думаю, что и сам могу рассказать все.

– Но поставьте себя на мое место, мистер Холмс. Взгляните на это с точки зрения женщины, которая понимает, что ее жизнь вот-вот рухнет. Неужели эту женщину можно упрекнуть за то, что она попыталась защитить себя?

– Первой согрешили вы, мадам.

– Да, да! Я признаю это. Дуглас был таким милым мальчиком, но он нарушал мои планы. Он хотел жениться… Жениться, мистер Холмс! Только представьте себе брак с простолюдином без гроша в кармане! На меньшее он не был согласен. Потом он начал настаивать, решив, что, если я подарила ему частичку себя, то обязана теперь отдать себя всю, и только ему. Это сделалось невыносимо, и в конце концов мне пришлось заставить его понять это.

– Наняв бандитов, которые избили его прямо под вашими окнами.

– Похоже, вы и впрямь все знаете. Да, это правда. Барни и мальчики спровадили его подальше от моего дома и, признаюсь, обошлись с ним довольно грубо. Но вам известно, что он сделал после этого? Я и представить себе не могла, что джентльмен может так поступить. Он написал книгу, в которой рассказал о наших отношениях. Разумеется, меня он представил волком, а себя – невинной овечкой. Он действительно описал все так, как было на самом деле. Под другими именами, конечно, но хоть один человек в Лондоне не понял бы, о ком идет речь? Что вы на это скажете, мистер Холмс?

– Что ж, он имел на это право.

– Должно быть, воздух Италии на него так подействовал, вдохнул в него жестокий итальянский нрав. Он написал мне и прислал копию своей книги, чтобы я знала, чего ожидать, и от этого страдала еще больше. В письме он сказал, что есть две копии рукописи, одна – для меня, вторая – для его издателя.

– Как вам стало известно, что его копия еще не попала к издателю?

– Я знала имя его издателя. Он ведь и до этого писал. Я выяснила, что из Италии ему ничего не приходило. А потом Дуглас неожиданно умер. Понимаете, пока его копия рукописи существовала, я не могла чувствовать себя в безопасности. Конечно же, она должна была находиться где-то среди вещей, которые вернулись к его матери. Мне пришлось снова обратиться к услугам своих людей. Одна из них устроилась служанкой в дом. Я хотела, чтобы все было сделано честно. Поверьте, я правда сделала все, что смогла. Я была готова купить этот дом и все, что находилось в нем. Она могла назвать любую цену, и я согласилась бы на нее. Обратиться к иным средствам я решилась только после того, как у меня не осталось выбора. Мистер Холмс, да, я поступила с Дугласом несколько жестоко (и видит Бог, раскаиваюсь в этом!), но что мне оставалось делать, если на кон было поставлено мое будущее?

Шерлок Холмс пожал плечами.

– Что ж, – сказал он. – Пожалуй, мне снова придется взять на себя роль адвоката и объявить о замене судебного преследования материальным вознаграждением. Во сколько может обойтись кругосветное путешествие первым классом? – От удивления брови леди поползли вверх. – Как вы думаете, пяти тысяч фунтов хватит?

– Думаю, что вполне.

– Очень хорошо. Тогда я попрошу вас выписать чек на эту сумму, а я передам его миссис Мейберли. По вашей воле она достаточно натерпелась, и я думаю, что небольшая смена климата восстановит ее силы. А что касается вас, леди, – он наставительно покачал в воздухе указательным пальцем, – будьте осторожны! Если играете с острыми предметами, рано или поздно обязательно порежете свои прелестные ручки.

Дело Х. Приключение с львиной гривой

{86}

Просто удивительно, что одно из самых сложных и необычных дел, которыми мне приходилось заниматься на протяжении своей долгой профессиональной карьеры, попало ко мне в руки после того, как я ушел на покой, и, что называется, свалилось мне как снег на голову. Это произошло, когда я удалился в свой небольшой дом в Суссексе и полностью отдался спокойной жизни на лоне благодатной природы, о которой много лет мечтал, живя в сером и мрачном Лондоне. В этот период жизни наши с Ватсоном пути почти окончательно разошлись. Он лишь изредка наведывался ко мне на выходных, так что мне самому приходится писать о себе. Ах, если бы мой верный Ватсон был рядом, каким чудесным материалом стало бы для него столь необычное происшествие… Ну, и то, как я блестяще преодолел все трудности, разумеется. Но, увы, мне самому придется рассказывать все своими словами, по-простому, как умею, описывая каждый шаг, сделанный мною по той нелегкой дороге, которая открылась мне, когда я взялся разгадать загадку львиной гривы.

Моя вилла стоит на южном склоне прибрежных холмов, и из нее открывается великолепный широкий вид на Английский канал. В этом месте береговая линия почти вся покрыта меловыми утесами, и спуститься с них можно только по единственной длинной и извилистой тропинке, к тому же очень крутой, и на ней ничего не стоит поскользнуться. Тропинка эта выводит к берегу. Это сто ярдов гальки и голышей, которые не заливает даже самый сильный прилив. Но здесь имеется множество крохотных заливчиков и вымоин, которые после каждого прилива превращаются в чудесные бассейны. Этот восхитительный берег раскинулся на несколько миль в обе стороны, и лишь в одном месте его обрывает небольшая бухта, вдоль берега которой расположилась деревенька под названием Фулворт.

В моем владении, которое находится на отшибе, хозяйничаем только я со старой экономкой и мои пчелы. Однако примерно в полумиле от нас находится известная школа Гарольда Стэкхерста «Гэйблз». Это довольно большое заведение, в котором с десяток преподавателей вкладывают в головы молодых людей различные профессиональные знания. Сам Стэкхерст в свое время, кроме того что занимался греблей и являлся одним из лучших гребцов в оксфордской сборной, прославился еще и как прекрасный разносторонний ученый. Мы с ним стали добрыми друзьями в тот же день, когда я приехал на побережье, и это был единственный человек в округе, который мог зайти ко мне в гости без приглашения.

Ближе к концу июля 1907 года на побережье налетел сильный шторм. Ветер дул со стороны моря, принося с собой волны, которые разбивались о подножия утесов и оставляли после себя лагуны. В то утро, когда началась эта история, ветер стих, и все вокруг казалось свежим и чистым. В такой прекрасный день даже мысли о работе казались кощунством, и я вышел из дому, чтобы насладиться кристально чистым воздухом, намереваясь вернуться к обеду. Я шел по тропинке, ведущей к крутому спуску к пляжу, когда меня окликнули. Обернувшись, я увидел Гарольда Стэкхерста, который, улыбаясь, махал мне рукой.

– Какое прекрасное утро, мистер Холмс! Я знал, что застану вас на улице.

– Решили искупаться?

– А, это все ваши старые штучки, – рассмеялся он и похлопал по своему набитому карману. – Да, Макферсон вышел еще раньше, думаю найти его на пляже.

Фицрой Макферсон преподавал в школе естественные науки. К сожалению, у этого красивого и крепкого молодого человека было больное сердце (последствие перенесенного ревматизма), но это не мешало ему оставаться прекрасным атлетом и заниматься всеми видами спорта, не требовавшими слишком большого напряжения. Купался он летом и зимой, и, поскольку я и сам люблю поплавать, мы часто встречались с ним на берегу.

Как только Стэкхерст произнес эти слова, мы увидели самого Макферсона. Его голова показалась над краем утеса, там, где заканчивается тропинка. Потом он поднялся на него и выпрямился во весь рост, пошатываясь, как пьяный, и в следующий миг, вскинув руки, издал ужасный крик и повалился лицом вниз. Мы с Стэкхерстом бросились к нему (до него было ярдов пятьдесят) и, подбежав, перевернули молодого человека на спину. Он умирал. Ввалившиеся стекленеющие глаза и страшные побелевшие щеки не могли означать ничего другого. На одно короткое мгновенье жизнь вернулась в это тело, он чуть подался вперед и из последних сил прошептал несколько коротких слов, как будто хотел предупредить нас о чем-то. Голос его был слаб, он уже почти не мог шевелить губами, и все же мне показалось, что в конце он произнес: «Львиная грива». Это было странно и бессмысленно, и все же я не мог придать этим словам никакого иного значения. Потом он приподнялся, взмахнул руками и упал на бок. Макферсон умер.

Мой спутник от ужаса словно окаменел, у меня же, как нетрудно догадаться, наоборот, все чувства обострились. И не зря, так как очень скоро стало понятно, что мы столкнулись с крайне необычным делом. На молодом человеке был лишь плащ из непромокаемой ткани, накинутый на голое тело, брюки и не зашнурованные парусиновые туфли. Когда его перевернули, плащ соскользнул с плеч, и мы застыли от изумления. Спину его покрывали темно-красные линии, как будто его жестоко исхлестали тонкой плетью. Орудие, которым нанесены эти чудовищные раны, явно было не твердым, страшные рубцы заходили ему на плечи и опоясывали ребра. По его подбородку текла кровь, потому что несчастный в припадке боли прокусил себе нижнюю губу. Белое как мел искаженное лицо указывало на то, какой адской была эта боль.

Я опустился на колени, а Стэкхерст стоял рядом с трупом, когда на нас упала тень. Обернувшись, мы увидели Яна Мэрдока. Мэрдок преподавал математику в «Гэйблз». Этот высокий худой брюнет, слишком замкнутый и неразговорчивый, совершенно не имел друзей. Казалось, он обитал в каком-то своем абстрактном мире иррациональных чисел{87} и конических сечений{88}, и с обычной жизнью его не связывало почти ничего. Ученики считали его чудаком, и наверняка он стал бы предметом их насмешек, если бы в жилах его не текла чужеземная кровь, что проявлялось не только в угольной черноте его глаз и смуглости кожи, но и в периодических вспышках гнева, которые иначе как жуткими не назовешь. Один раз, когда к нему прицепилась собака Макферсона, он изловил несчастное существо и швырнул в окно, разбив зеркальное стекло. Стэкхерст за такое, безусловно, уволил бы его, если бы он не считался очень ценным преподавателем. И этот странный сложный человек оказался рядом с нами. То, что он увидел, похоже, поразило его, хотя инцидент с собакой свидетельствовал о том, что с умершим они не питали друг к другу теплых чувств.

– Бедняга! Бедняга! Что я могу сделать? Я могу как-то помочь?

– Вы были с ним? Можете рассказать, что случилось?

– Нет, нет! Я сегодня позже вышел. Я еще и на пляже не был. Я из школы иду. Я могу помочь?

– Можете. Идите в полицейский участок в Фулворте и скажите, что случилось. И поспешите.

Не сказав более ни слова, он со всех ног побежал в деревню, я же, не теряя времени, приступил к осмотру места происшествия, пока Стэкхерст, по-прежнему не в силах справиться с потрясением, остался у тела. Ясно, что первым делом нужно было выяснить, кто находится на пляже. С утеса весь пляж виден как на ладони, но он был совершенно пуст, только вдалеке две-три темные фигуры направлялись в сторону деревни. Взяв это на заметку, я стал медленно спускаться по дорожке.

Под ногами у меня была глина и мягкая земля вперемешку с песком, на которых виднелись следы Макферсона, ведущие как вниз, так и вверх. Никто, кроме него, в это утро не спускался к пляжу по этой дорожке. В одном месте я наткнулся на отпечаток растопыренной ладони с пальцами, направленными вверх. Это могло означать лишь одно: здесь несчастный учитель упал, когда шел наверх. Кроме того, я увидел и круглые отпечатки – свидетельство того, что по дороге он несколько раз падал на колени. В конце дорожки была большая лагуна, которую оставила отходящая вода. Рядом с ней Макферсон разделся – на камне лежало его полотенце, сухое и аккуратно сложенное, – следовательно, в воду он, скорее всего, так и не вошел. Осматривая берег, я в нескольких местах заметил посреди гальки небольшие пятачки песка с отпечатками подошв его парусиновых туфель или босых ступней. Последнее указывало на то, что он уже был готов искупаться, хотя, судя по полотенцу, так этого и не сделал.

Итак, задача, которую мне предстояло решить, оформилась… И с более странной задачей я еще не сталкивался. Макферсон пробыл на пляже самое большее четверть часа. Стэкхерст шел за ним из школы, так что в этом сомнения не было. Собираясь искупаться, он разделся: сохранились отпечатки босых ног. Потом поспешно оделся (одежда на нем сидела неаккуратно и не была застегнута) и стал возвращаться, так и не зайдя в воду или, по крайней мере, не вытершись. И причиной, заставившей его изменить планы, стало то, что он подвергся неимоверно жестокой, бесчеловечной пытке, его исхлестали с такой силой, что от боли он прокусил себе губу. После этого у него хватило сил лишь на то, чтобы отползти на вершину утеса, где он и умер. Кто мог поступить с ним столь жестоко? Внизу утес был испещрен маленькими пещерами и гротами, но низкое солнце светило прямо в них, поэтому спрятаться там было невозможно. Были еще фигуры, видневшиеся вдали, но слишком далеко, чтобы иметь какоето отношение к преступлению, к тому же их от Макферсона отделяла широкая лагуна, в которой он и собирался искупаться, и вода в ней подходила к самому подножию утеса. В море недалеко от берега плавали две или три рыбачьи лодки. Этих рыбаков, возможно, тоже придется опросить в свое время. Итак, расследованием можно было заняться по нескольким направлениям, но ни одно из них не сулило верного успеха.

Когда я наконец вернулся к телу, вокруг него уже собралась небольшая группа людей из тех, кто проходил мимо. Стэкхерст, конечно же, был еще там, вернулся и Ян Мэрдок с Андерсоном, деревенским констеблем, большим, рыжеусым мужчиной, неторопливость и взвешенное спокойствие которого выдавали в нем коренного суссекца. За тяжеловесной внешностью и немногословностью таких людей обычно скрывается очень острый ум. Констебль всех выслушал, записал все, что мы сообщили, после чего отвел меня в сторону.

– Мистер Холмс, я буду очень рад, если вы мне что-нибудь посоветуете. Для меня это серьезное дело, и Льюис задаст мне жару, если я сделаю что-то не так.

Я посоветовал ему срочно вызвать на место его начальника и врача, пронаблюдать, чтобы до их приезда никто ничего не трогал, и попросить людей оставлять как можно меньше следов. Пока он выполнял мои указания, я проверил карманы убитого. В них оказались носовой платок, большой нож и маленький складывающийся кошелек для визитных карточек, из которого торчал уголок бумажки. Я ее вытащил, развернул и передал констеблю. На ней торопливым женским почерком было написано: «Не сомневайся, я буду там. Моди».

Это смахивало на любовную записку, ответ на приглашение на свидание, хотя место и время встречи указано не было. Констебль вложил бумажку обратно в кошелек и вернул его вместе с остальными вещами в карман непромокаемого плаща. Потом, поскольку больше улик не обнаружилось, я отправился домой обедать, предварительно посоветовав констеблю тщательно обыскать пляж.

Часа через полтора пришел Стэкхерст и рассказал, что тело отправили в «Гэйблз», где и будет проводиться дознание. С собой он принес несколько важных новостей. Как я и ожидал, в маленьких пещерках внизу утеса ничего не нашли, но он осмотрел бумаги на письменном столе Макферсона и среди них – несколько документов, подтверждающих, что он вел переписку частного характера с некой мисс Мод Беллами из Фулворта. Другими словами, нам стал известен автор той записки из его кошелька.

– Письма забрала полиция, – объяснил он. – Поэтому я не смог принести их. Но нет никакого сомнения, что у них был настоящий роман. Хотя я вообще-то не вижу, каким образом это может быть связано с его жуткой смертью. Разве что женщина вызвала его на свидание.

– Вряд ли бы она стала назначать свидание на пляже, куда ходят все, – заметил я.

– Макферсон должен был пойти туда не один, – сказал он. – С ним на пляж собирались идти несколько его учеников, но случайно они задержались в школе.

– Так ли уж случайно?

Стэкхерст задумчиво нахмурил брови.

– Их задержал Ян Мэрдок. Он собирался до обеда разобрать с ними какие-то примеры по алгебре, и они остались по его настоянию. Бедняга, он так подавлен! На него просто жалко смотреть.

– Хотя, насколько я понимаю, друзьями с убитым они не были.

– В последнее время не были, но до этого год или даже больше Мэрдок так близко сошелся с Макферсоном, как никогда еще ни с кем не сходился. Он по природе не оченьто общителен.

– Об этом несложно догадаться. Припоминаю ваш рассказ о том, как они поссорились из-за собаки.

– После этого они помирились.

– Но затаенное недовольство могло остаться.

– Нет-нет, я уверен, они были настоящими друзьями.

– Что ж, тогда давайте лучше разберемся с девушкой. Вы ее знаете?

– Ее все знают. Это местная красавица… Она действительно очень красива, Холмс, на нее обратили бы внимание в любом обществе. Я знал, что она нравилась Макферсону, но не подозревал, что отношения их зашли так далеко, как можно судить по этой переписке.

– Расскажите мне о ней.

– Она – дочь старого Тома Беллами, владельца всех лодок и купален в Фулворте. Начинал он простым рыбаком, но сейчас имеет неплохое состояние. Он ведет дело со своим сыном Вильямом.

– Мы можем сходить в Фулворт и встретиться с ними?

– Зачем? У вас есть для этого какие-то основания?

– О, основания всегда найдутся. В конце концов этот несчастный не мог сам себя так исхлестать. Чья-то рука должна была сжимать ручку того бича (если это был бич, конечно), которым нанесены эти раны. В таком уединенном месте круг его знакомых не может быть очень большим. Нужно проверить их все, и мы, безусловно, натолкнемся на мотив, который, в свою очередь, приведет нас к самому преступнику.

Это была бы приятная прогулка через напоенные запахом тимьяна холмы, если бы мысли наши не были заняты ужасной трагедией, свидетелями которой мы стали. Деревушка Фулворт расположена в небольшой низине, полукругом опоясывающей залив. Ближе к берегу ютятся старые дома, но за ними, на возвышении, построены несколько современных зданий. К одному из них и привел меня Стэкхерст.

– Это «Гавань», как Беллами ее называет. Вон тот дом, с башенкой на углу и шиферной крышей. Не правда ли, неплохо для человека, который начинал… О, смотрите-ка!

Садовая калитка «Гавани» отворилась, и из нее вышел человек. В этой высокой угловатой и нескладной фигуре нельзя было не узнать Яна Мэрдока. В следующий миг мы столкнулись с ним на дороге.

– Здравствуйте! – сказал Стэкхерст. Математик кивнул, покосился на нас своими странными черными глазами и прошел бы мимо, если бы мой спутник не схватил его за рукав. – Что вы там делали? – спросил директор школы.

Лицо Мэрдока тут же злобно исказилось.

– Сэр, я являюсь вашим подчиненным в вашем заведении и уверен, что о своих личных делах отчитываться не обязан.

Но у Стэкхерста после всего случившегося нервы тоже были напряжены до предела. В другое время он бы, конечно, отступил, но сейчас не сдержался.

– В данных обстоятельствах, мистер Мэрдок, ваш ответ – откровенная дерзость.

– Ваш вопрос можно расценить так же.

– Мне уже не в первый раз приходится сталкиваться с вашей грубостью. Но я больше не намерен этого терпеть. Будьте добры, подыщите себе другое место работы как можно скорее.

– Я и сам собирался сделать это. Сегодня я потерял единственного человека, ради которого стоило бы оставаться в «Гэйблз».

И широкими шагами он пошел дальше.

– Просто невозможный, невыносимый человек! – воскликнул Стэкхерст, провожая его пылающим взором.

Больше всего меня заинтересовало то, что мистер Ян Мэрдок воспользовался первой же возможностью покинуть поскорее место преступления. Подозрение, еще туманное и неопределенное, начало вырисовываться у меня в голове. А что если встреча с отцом и сыном Беллами прольет дополнительный свет на дело? Стэкхерст более-менее успокоился, и мы направились к дому.

Старший мистер Беллами оказался среднего возраста мужчиной с огненно-рыжей бородой. Кажется, он пребывал в прескверном настроении, и вскоре лицо его приобрело почти такой же цвет, как и его волосы.

– Нет, сэр, я не хочу знать подробностей! И мой сын, – он указал на могучего сложения молодого человека, который с мрачным видом стоял в углу гостиной, – полностью со мной согласен, что знаки внимания, которые этот Макферсон оказывал Мод, были оскорбительны. Да сэр, ни о какой свадьбе речи не шло, но в то же время были и переписка, и встречи, и еще много чего такого, что никто из нас не одобрял. Матери у нее нет, поэтому мы единственные, кто может указать ей верный путь. Мы намерены…

Однако договорить ему не позволило появление самой леди. Спору нет, такая красавица действительно могла бы украсить собой любое общество. Кто бы мог подумать, что такой прекрасный цветок может произрасти из такого корня и в такой обстановке. Женщины нечасто привлекали меня, поскольку сердце мое всегда находилось под управлением мозга, но я не мог, глядя на ее совершенное, ясное лицо, мягкая нежность которого, казалось, вобрала в себя всю свежесть здешних благодатных мест, не понимать, что ни один молодой человек, встретив ее, не смог бы остаться равнодушным. Такой была девушка, которая, распахнув двери, влетела в комнату и остановилась перед Гарольдом Стэкхерстом, взволнованно глядя ему прямо в глаза.

– Я уже знаю, что Фицрой умер, – сказала она. – Не нужно меня щадить, расскажите подробно, как это произошло.

– Это тот ваш другой джентльмен сообщил нам, что случилось, – пояснил ее отец.

– Сестру незачем втягивать в это дело, – низким грудным голосом вставил младший из Беллами.

Его сестра обожгла молодого человека гневным взглядом.

– Это мое дело, Вильям, и, будь добр, позволь, я сама буду решать, что мне делать. Ясно, что совершено преступление, и помочь найти преступника – это меньшее, что я могу сделать для того, кого уже нет.

Короткий рассказ моего компаньона она выслушала очень внимательно, с сосредоточенным лицом, и это навело меня на мысль, что эта девушка не только необычайно красива, но еще и обладает сильным характером. В моей памяти Мод Беллами навсегда останется самой удивительной и совершенной из знакомых мне женщин. Должно быть, она знала, кто я, поскольку в конце повернулась ко мне:

– Найдите тех, кто это сделал, мистер Холмс. Кто бы это ни был, вы можете рассчитывать на мою помощь.

Мне показалось, что произнося эти слова, она вызывающе посмотрела на отца и брата.

– Благодарю вас, – сказал я. – В таких вопросах женское чутье бывает очень важным орудием. Вы сказали «их». Вам кажется, что в деле замешаны несколько человек?

– Я достаточно хорошо знала мистера Макферсона. Он был храбрым и сильным человеком. Никто в одиночку не смог бы сделать с ним такое.

– Мы не могли бы поговорить с глазу на глаз?

– Мод, я запрещаю тебе вмешиваться в это дело! – зло прикрикнул ее отец.

Она беспомощно посмотрела на меня.

– Как мне быть?

– Что ж, подробности и так уже всем известны, и никакой беды не случится, если мы обсудим их прямо здесь, – сказал я. – Я бы предпочел поговорить без посторонних, но, раз ваш отец против, он может и сам принять участие в разговоре. – И я рассказал о записке, найденной в кармане убитого. – На дознании этот факт все равно всплывет. Могу я просить вас объяснить значение этой записки?

– У меня нет причин что-либо скрывать, – ответила она. – Мы собирались пожениться и держали это втайне только из-за дяди Фицроя. Он очень стар и, говорят, умирает, но, если бы он узнал, что Фицрой женился против его воли, он бы лишил его наследства. Других причин не было. – Могли бы и нам рассказать, – недовольно проворчал мистер Беллами.

– Я бы рассказала, отец, если бы хоть раз почувствовала с вашей стороны доброжелательное отношение.

– Я возражаю лишь против того, чтобы моя дочь связывалась с мужчинами не из своего круга.

– Вы всегда были настроены против него, поэтому мы и не рассказывали ничего вам. А что касается той записки… – она порылась в кармане платья и достала скомканную бумажку. – Это был мой ответ на вот это послание.

«Любимая, – гласила записка. – На старом месте на пляже. Во вторник сразу после захода солнца. Это единственное время, когда я могу вырваться. Ф. М.»

– Вторник сегодня, и вечером я собиралась с ним встретиться.

Я вернул ей записку.

– Эту записку вы получили не по почте. Как она к вам попала?

– Я бы не хотела отвечать на этот вопрос. Это не имеет никакого отношения к делу, которое вы расследуете. Но я готова ответить на любые вопросы, которые с ним связаны.

И я имел возможность убедиться в том, что ее слова не расходятся с делом. Однако она мало что смогла добавить, и дальнейший разговор с ней ничем не помог расследованию. У мисс Беллами не было причин подозревать, что у жениха имелись какие-то тайные враги, но она признала, что у нее было еще несколько горячих поклонников.

– Могу я узнать, входил ли мистер Ян Мэрдок в их число? Она покраснела и, кажется, смешалась.

– Когда-то мне казалось, что да. Но все изменилось после того, как он понял, какие отношения меня связывали с Фицроем.

Тень, окутывающая этого странного человека, начинала приобретать все более определенный характер. Нужно было изучить его биографию и тайно обыскать его комнату. Стэк херст, разумеется, окажет этому всяческое содействие, поскольку у него самого уже начали возникать подозрения. Из «Гавани» мы вернулись с надеждой, что по крайней мере один конец этого запутанного клубка находится у нас в руках.

Прошла неделя. Полицейское расследование ничего не дало и было отложено до появления новых улик. Стэкхерст узнал все о прошлом своего подчиненного, комната его была тщательнейшим образом осмотрена, но это не принесло никаких результатов. Я не выпускал это дело из головы и несколько раз наведывался на место преступления, но никаких новых выводов сделать так и не смог. Среди всех рассказов обо мне читатель не найдет дела, перед которым я был бы так же бессилен, как перед этой загадкой. Даже воображение не подсказывало мне приемлемого решения.

Но потом произошел случай с собакой.

Об этом первой услышала моя старая экономка, очевидно, воспользовавшись тем чудесным способом узнавать новости, который заменяет в деревнях телеграф.

– Как жаль собачку мистера Макферсона, сэр, – однажды вечером сказала она.

Обычно я не приветствую подобных разговоров, но на этот раз ее слова насторожили меня.

– А что случилось с собакой мистера Макферсона?

– Померла, сэр. От тоски по своему хозяину.

– Кто вам об этом рассказал?

– Так об этом все знают. Она так по нему тосковала! Ничего, бедная, не ела целую неделю. А сегодня двое мальчишек из «Гэйблза» нашли ее мертвую… На пляже, сэр, на том самом месте, где ее хозяин погиб.

«На том самом месте». Эти слова запомнились мне. Какоето неясное подозрение, что это может оказаться важным, забрезжило у меня в голове. В том, что собака умерла от тоски по хозяину, ничего странного не было – с этими прекрасными преданными животными такое иногда случается. Но «на том самом месте»! Почему именно этот уединенный пляж стал для нее местом смерти? Может ли быть такое, что она стала жертвой какого-то ритуала мести? Может ли… Да, смутные догадки начали складываться у меня в голове в некое подобие версии. Через несколько минут я уже шел к «Гэйблз». Стэкхерста я нашел в его кабинете. По моей просьбе он вызвал Сэдбери и Бланта, учеников, которые нашли собаку.

– Ну да, она лежала на самом краю лагуны, – сказал один из них. – Наверное, пришла туда по следу своего хозяина.

Я осмотрел это преданное маленькое существо. Это был эрдельтерьер, он лежал на коврике в холле. Тело его окоченело, глаза выпучились, лапы были поджаты. Весь его вид говорил о том, что животное умирало в мучениях.

Из «Гэйблз» я направился на пляж к лагуне. Солнце к этому времени уже почти зашло, и теперь тень огромного утеса накрывала воду, которая матово поблескивала, как лист свинца. Здесь никого не было, и место это казалось совершенно безжизненным, лишь две морские птицы кружились и кричали над ним. В последних лучах света я рассмотрел собачьи следы на песке вокруг того самого камня, на котором лежало полотенце несчастного. Я долго простоял там в задумчивости, пока вокруг меня сгущались сумерки. В те минуты мысли вихрем проносились у меня в голове. Вам, очевидно, знакомо ощущение, которое иногда возникает в кошмарном сне, когда видишь перед собой что-то важное, такое, от чего зависит твоя жизнь, но, как ни стараешься, не можешь до него дотянуться. Примерно то же чувствовал я, стоя в тот вечер на пустынном берегу, ставшем местом смерти. Потом я медленно отправился домой.

Я достиг вершины утеса, когда меня вдруг осенило. Это было как вспышка молнии. Я вдруг понял, к чему так отчаянно и безуспешно тянулся. Хочу сказать (хотя, может быть, Ватсон уже упоминал об этом когда-нибудь), что в голове моей хранятся самые разнообразные знания, никоим образом не систематизированные, но весьма полезные для моей работы. Мозг мой – своего рода чулан, в котором со брано неимоверное множество различных пакетов и свертков, и их там слишком много: уж я и сам порой не знаю, что можно среди них отыскать. Но я вдруг осознал, что там есть нечто такое, что может пролить свет на эту загадку. Определенности все еще не было, но, по крайней мере, я понял, что нужно делать. Это было невероятно, чудовищно, но эту возможность нельзя сбрасывать со счетов. Все нужно было проверить самым тщательным образом.

На моей маленькой вилле есть огромный чердак, набитый книгами. В них-то я и зарылся, вернувшись домой. Через час я спустился, держа в руках небольшой томик в обложке шоколадного цвета с серебряным обрезом. Лихорадочно полистав страницы, я нашел ту главу, смутные воспоминания о которой пришли мне на ум. Да, это в самом деле было совершенно невероятное и притянутое за волосы предположение, но все же я бы не успокоился до тех пор, пока не проверил бы его. Спать я лег, охваченный предвкушением завтрашней работы.

Однако сразу же взяться за нее мне помешала досадная заминка. Как только рано утром я, проглотив чашку чая, собрался идти на пляж, ко мне явился инспектор Бардл из суссекского управления полиции, степенный и важный мужчина с задумчивым взглядом воловьих глаз, в которых я заметил тревогу и растерянность.

– Я знаю, какой опыт у вас за плечами, сэр, – сказал он. – Это, конечно же, не официальный разговор, и хорошо бы, чтобы о нем никто не узнал, но меня очень беспокоит дело Макферсона. Как мне быть, арестовывать или нет?

– Вы имеете в виду мистера Яна Мэрдока?

– Совершенно верно, сэр. Больше ведь, кажется, некого. В этом прелесть такой оторванности от мира, в которой мы живем. У нас тут подозреваемых много не бывает. Если не он это сделал, то кто?

– Что у вас есть против него?

Оказалось, он шел тем же путем, что и я. Причиной подозрений стали характер Мэрдока и окружавший его ореол таинственности. Сыграли свою роль и приступы бешенства (особенно случай с собакой), и тот факт, что в прошлом он ссорился с коллегой, и предположение о том, что он мог не простить Макферсону его отношений с мисс Беллами. Инспектор изложил все те же пункты, которые были на примете у меня самого, но не сообщил ничего нового, кроме того что Мэрдок, похоже, собирается уезжать.

– В каком я окажусь положении, если дам улизнуть человеку, против которого столько улик? – флегматичный толстяк был явно растерян.

– Подумайте о пробелах в вашей версии, – сказал я. – На то утро, когда было совершено преступление, у него есть алиби. Он был с учениками, а за несколько минут до появления Макферсона догнал нас. Учтите и то, что совершенно невероятно в одиночку так изувечить человека, который ничуть не слабее его самого. И, наконец, еще один вопрос: орудие, которым нанесены раны.

– Ну, это могла быть какая-нибудь плеть, гибкий хлыст или что-то в этом роде.

– Вы осматривали раны? – спросил я.

– Да, я видел их. И врач их осматривал.

– А я их изучил очень внимательно, через увеличительное стекло. У них есть одна особенность.

– Что же это, мистер Холмс?

Я подошел к своему бюро и достал из ящика увеличенный фотоснимок.

– Вот как я работаю в подобных случаях, – пояснил я.

– Да, вы, я вижу, серьезно подходите к делу, мистер Холмс.

– Я бы не стал тем, кто я есть, если бы поступал иначе. Итак, давайте посмотрим на вот этот рубец, который идет по правому плечу. Вы не замечаете ничего необычного?

– Как будто нет.

– Но ведь очевидно, что сила, его оставившая, распреде лилась неравномерно. Вот в этом месте виден кровоподтек, еще один – здесь. На другом рубце есть такие же отметины.

Что это означает?

– Понятия не имею. А вы знаете?

– Возможно, да, а возможно, и нет. Вероятно, в скором времени я смогу сказать больше. Выяснение того, что оставило такие следы, значительно приблизит нас к преступнику.

– Это, конечно же, глупо, – рассуждал полицейский, – но, если бы к его спине прижали раскаленную проволочную сеть, такие кровоподтеки могли бы образоваться на тех местах, где проволоки перекрещиваются.

– Весьма подходящее сравнение. А что, если подумать о плети-кошке с маленькими узелками на веревках?

– Ей-богу, мистер Холмс, точно! Это она и была!

– Или что-нибудь совершенно другое, мистер Бардл. Но ваши улики слишком слабы для ареста. К тому же мы не должны забывать о последних словах убитого: «Львиная грива».

– А что, если это он так имя Ян…

– Да, я тоже подумал об этом. Если бы второе слово звучало хоть как-то похоже на «Мэрдок»… Но нет. Он очень четко его произнес. Я совершенно уверен, что это была «грива».

– Других версий у вас нет, мистер Холмс?

– Может быть, и есть, но я не хотел бы обсуждать их, пока у меня нет достаточно веских улик.

– Когда же они появятся?

– Через час. Возможно, и раньше.

Инспектор потер пальцами подбородок и с сомнением посмотрел на меня.

– Хотел бы я знать, что у вас на уме, мистер Холмс. Рыбачьи лодки?

– Нет, они были слишком далеко.

– Хорошо-хорошо! Может быть, Беллами и его сынокатлет? Они мистера Макферсона не очень-то жаловали.

Могли они такое с ним сотворить?

– Нет, нет и не старайтесь! – с улыбкой произнес я. – Вам не удастся из меня ничего вытянуть, пока я не буду готов. Послушайте, инспектор, я думаю, что и вам, и мне есть чем заняться. Если мы встретимся с вами еще раз, скажем, в полдень…

Но на этом наш разговор прервался самым неожиданным образом, и это стало началом конца дела о смерти Фицроя Макферсона.

Моя входная дверь с грохотом распахнулась, в коридоре послышались неровные шаги, и в комнату, пошатываясь, ввалился Ян Мэрдок. Бледный как мел, растрепанный, одежда в полном беспорядке, костлявыми руками он цеплялся за мебель, чтобы не упасть.

– Бренди… Бренди! – из последних сил выдохнул он и со стоном повалился на диван.

Он был не один. За ним вошел Стэкхерст, без головного убора, пошатываясь и задыхаясь почти так же, как его спутник.

– Да, да, дайте бренди! Скорее! – через силу выкрикнул он. – Он при последнем издыхании. Я едва смог сюда его довести. По дороге он два раза терял сознание.

Полбокала неразбавленного спиртного произвели нужное воздействие. Мэрдок приподнялся на одной руке и сбросил с плеч пиджак.

– Бога ради, масла, опиума, морфия! – закричал он. – Хоть чего-нибудь, я не вынесу этой адской боли!

То, что мы с инспектором увидели, заставило нас вскрикнуть от изумления и ужаса. На голых плечах учителя математики горела та же странная смертельная метка из перекрещивающихся красных воспаленных рубцов, которую мы видели на теле Фицроя Макферсона.

Боль была действительно невыносимой и, судя по всему, не сосредоточивалась на спине, поскольку дыхание несчастного страдальца время от времени останавливалось, лицо начинало чернеть, он хватался за сердце, и на его лбу выступали капли пота. В любой миг он мог умереть. Я продол жал вливать ему в горло бренди, и каждая новая порция возвращала его к жизни. Ватой, смоченной в растительном масле, мы протерли эти странные раны, и это, кажется, смягчило боль. Наконец голова его бессильно упала на подушку, он забылся. Измученное тело нашло убежище в этом последнем очаге жизненных сил. Это был полусон и полуобморок, но, по крайней мере, он перестал страдать.

Что-либо узнать от него самого было совершенно невозможно, но, когда мы удостоверились, что он не умрет, ко мне повернулся Стэкхерст.

– Боже мой! Боже мой! – дрожащим голосом воскликнул он. – Что это, мистер Холмс? Что это?

– Где вы нашли его?

– На пляже. Точно на том же месте, где умер бедный Макферсон. Если бы у него сердце было такое же слабое, как у Макферсона, он бы сюда не дошел. Я, когда его вел, несколько раз опасался, что он умрет у меня на руках. До вас намного ближе, чем до школы, поэтому мы сюда и добрались.

– Вы видели, чем он занимался на пляже?

– Я шел по утесу, когда услышал крик. Он стоял у самой воды и качался, как пьяный. Я сбежал вниз, накинул на него кое-какую одежду и повел наверх. Умоляю вас, мистер Холмс, сделайте что-нибудь! Снимите проклятие с этого места! Жизнь здесь становится невыносимой! Неужели даже вы, известный на весь мир человек, не сможете помочь нам?

– Думаю, что смогу, Стэкхерст. Идемте со мной! И вы тоже, инспектор. Посмотрим, можем ли мы найти убийцу.

Поручив лежащего без сознания Мэрдока заботам экономки, мы втроем отправились к смертельной лагуне. На гальке лежал небольшой ворох одежды и полотенец, оставленный пострадавшим. Я медленно подошел к кромке воды. Мои спутники гуськом следовали за мной. Большая часть озерца была мелкой, но под утесом, там, где берег чуть уходил вниз, глубина его составляла футов пять-шесть. Разумеется, тот, кто хотел здесь искупаться, шел именно к этому месту, тем более что вода в этом естественном зеленом бассейне была кристально чистой. Над этим местом из основания утеса торчали несколько камней, образуя своего рода карниз, по нему я и пошел, внимательно всматриваясь в воду внизу. Когда я оказался точно над самым глубоким и спокойным местом лагуны, мои глаза заметили то, что искали, и я восторженно вскричал:

– Вот она! Цианея! Львиная грива!

Странный объект, на который я указал, в самом деле был похож на спутанную гриву льва. Он лежал под водой на плоском камне, примерно на глубине трех футов, колышущееся, подрагивающее, волосистое существо с серебряными прожилками в желтых прядях. Оно медленно пульсировало, то расширяясь, то сокращаясь.

– Она уже натворила достаточно зла. Она не должна больше жить! – воскликнул я. – Помогите, Стэкхерст! Покончим с убийцей навсегда.

Прямо над каменным карнизом нависал большой валун. Мы стали его раскачивать и подталкивать, пока глыба не обрушилась в воду с оглушительным всплеском. Когда волны разгладились, мы увидели, что она попала прямо на плоский камень под водой, и виднеющийся из-под нее покачивающийся краешек желтой пряди указывал на то, что наша жертва оказалась под ним. Густое, маслянистое, похожее на пену вещество распространялось вокруг этого места и медленно поднималось на поверхность.

– Какая гадость! – поморщился инспектор. – Что это, мистер Холмс? Я родился и вырос в этих местах, но ничего подобного не видел. В Суссексе таких штук не водится.

– К счастью для Суссекса, – заметил я. – Может быть, ее сюда занесло со штормом, когда ветер дул с юго-запада. Давайте вернемся ко мне, и я прочитаю вам воспоминания человека, которому пришлось пережить встречу с этой грозой морей.

Вернувшись в мой кабинет, мы увидели, что Мэрдоку стало намного лучше. Он уже мог сидеть, но еще плохо соображал и время от времени корчился от приступов боли. Как ему с трудом удалось объяснить, он не понимает, что с ним случилось, помнит только, что, когда купался, внезапно почувствовал страшную пронизывающую все тело боль, и ему потребовалось собрать в кулак всю силу духа, чтобы выйти на берег.

– Вот книга, – сказал я, беря в руки томик, найденный на чердаке, – которая помогла понять то, что могло навсегда остаться под покровом тайны. Это «Встречи на суше и на море» знаменитого натуралиста Джона Джорджа Вуда. Сам Вуд чуть не погиб после знакомства с этим мерзким существом, так что он хорошо знал, о чем писал. Полное научное название этого злодея Cyanea capillata, и его нападение может быть так же опасно для жизни и намного болезненнее, чем укус кобры. Позвольте, я быстро прочитаю следующий отрывок: «Если купальщик заметит рядом с собой бесформенную округлую массу темно-желтых нитей и перепонок, по виду напоминающую очень большой клок, вырванный из львиной гривы и перемешанный с лентами папиросной бумаги, ему следует вести себя очень внимательно, поскольку это страшное жалящее существо Cyanea capillata». Как видите, описание полностью совпадает с нашим новым жутким знакомым. Далее он описывает, как сам столкнулся с этой тварью, когда плавал недалеко от побережья Кента. Он обнаружил, что существо это окружает себя почти невидимыми нитями длиной до пятидесяти футов, и любой, кто попадает внутрь этой окружности, подвергается смертельной опасности. Вуд находился на расстоянии от существа, и то чуть не погиб. «Многочисленные нити оставили алые полосы на коже, которые при внимательном изучении оказались крошечными пятнышками или воспаленными бугорками, и каждый из них болел так, словно в этом месте раскаленная игла проходила через нерв». И местная боль, добавляет он, была наименьшей частью мучений, которые ему пришлось пережить. «Грудь пронзала такая невыносимая острая боль, что я падал, словно пронзенный пулей. Пульс пропадал, после чего я ощущал шесть или семь ударов сердца, таких мощных, словно оно хотело вырваться из грудной клетки». Эта встреча чуть не стоила ему жизни, хоть и произошла посреди открытого неспокойного океана, а не в маленьком бассейне с тихой прохладной водой. Он говорит, что потом не мог себя узнать в зеркале, так побелело, сморщилось и высохло его лицо. Он залпом выпил бутылку бренди, и, похоже, именно это спасло ему жизнь. Вот книга, инспектор, я отдаю ее вам. Она содержит полное описание трагедии, которая случилась с несчастным Макферсоном.

– И снимает подозрения с меня, – слабо улыбнулся Ян Мэрдок. – Я не в обиде на вас, инспектор, и на вас, мистер Холмс. Ваши подозрения были вполне обоснованы. Надо полагать, мой арест уже готовился, когда я сумел доказать свою невиновность, едва не разделив участь своего бедного друга.

– Нет, мистер Мэрдок. Я уже напал на след, и, если бы вышел из дома чуть раньше, как и намеревался, вам бы не пришлось пройти через такое ужасное испытание.

– Но как вы об этом узнали, мистер Холмс?

– Я – всеядный читатель с удивительно цепкой к мелочам памятью. Это выражение «львиная грива» не выходило у меня их головы. Я точно знал, что встречал его когда-то в неожиданном контексте. Вы сами видели, что оно достаточно точно описывает внешний вид этого существа. Несомненно, оно плавало на поверхности воды, когда Макферсон увидел его, и на пороге смерти он не нашел других слов, чтобы предупредить нас о твари, которая убила его.

– В таком случае, – сказал Мэрдок, с трудом поднимаясь с дивана, – я могу считать себя полностью оправданным. Мне, пожалуй, надо тоже кое что вам объяснить, ведь я знаю, в какую сторону двигалось ваше расследование. Я действительно любил эту леди, но с того дня, когда она предпочла мне моего друга Макферсона, у меня осталось лишь одно желание: помочь ей стать счастливой. У меня хватило силы воли отойти в сторону и стать их посредником и помощником. Я часто передавал им записки и именно потому, что я знал их тайну, и потому, что мисс Беллами была так дорога мне, я поспешил рассказать ей о смерти своего друга, чтобы никто не опередил меня и не сделал этого в какой-нибудь грубой форме, что доставило бы ей огромное страдание. Она не стала рассказывать вам, сэр, о наших отношениях, боясь, что вы не одобрите их и что я мог от этого пострадать. Теперь, с вашего разрешения, я попытаюсь дойти да «Гэйблз», потому что, думаю, мне нужно хорошенько отлежаться.

Стэкхерст протянул ему руку.

– У нас у всех нервы были на пределе, – сказал он. – Простите меня за тот разговор, Мэрдок. В будущем, я надеюсь, мы будем лучше понимать друг друга.

Они вышли вместе, держась рядом, как настоящие друзья. Инспектор остался и какое-то время молча смотрел на меня своими большими воловьими глазами.

– Надо же! – наконец воскликнул он. – Вы все-таки распутали это дело. Я читал о вас, но не верил, будто все, что про вас пишут, – правда. Это поразительно!

Мне пришлось покачать головой. Согласиться с такой похвалой означало упасть в собственных глазах.

– Вначале я проявил непростительную медлительность. Если бы тело нашли в воде, я бы сразу уловил связь. Меня ввело в заблуждение сухое полотенце. Бедолага не успел вытереться, а я решил, что он так и не вошел в воду. Право же, разве могла мне прийти в голову мысль о нападении какого-то морского существа? Вот где я сбился с пути. Ну что ж, инспектор, я, бывало, подшучивал над вашим братомполицейским, но Cyanea capillata чуть было не поквиталась со мной за весь Скотленд-Ярд.

Дело XI. Приключение таинственной постоялицы

{89}

Неудивительно, что у меня собрано такое огромное количество материала о Шерлоке Холмсе, если вспомнить, что он занимался активной практикой двадцать три года, и из них семнадцать лет я имел честь работать вместе с ним и вести записи о его деяниях. Самой большой трудностью для меня всегда был не поиск, а выбор. У меня накопилась целая полка дневников, рассортированных по годам, и несколько портфелей документов. Квартира моя превратилась в настоящую сокровищницу не только для тех, кто изучает историю криминалистики, но и для тех, кому интересны светские и официальные скандалы поздней викторианской эпохи. Что касается последних, могу сказать, что тем людям, которые присылают мне полные отчаяния письма с просьбами не касаться чести их уважаемых семей или репутации их знаменитых родителей, нечего бояться. Деликатность и четкое следование профессиональной этике, которые всегда отличали моего друга, в той же степени соблюдаются и мною при выборе тем для составления этих воспоминаний, так что никто из доверивших нам свои тайны не будет скомпрометирован. Однако я хочу заявить, что выражаю открытый протест против тех попыток изъять и уничтожить эти бумаги, которые имели место не так давно. Мне известно, кто за этим стоит, и, если подобные попытки повторятся, я незамедлительно опубликую историю, в которой фигурирует один политик, маяк и дрессированный баклан, поскольку уже имею на то согласие самого Шерлока Холмса. По меньшей мере, один читатель наверняка понимает, о чем я.

Не стоит думать, что в каждом из этих дел Холмс имел возможность проявить свой знаменитый талант наблюдать и делать выводы из увиденного, о котором я так часто упоминал в своих рассказах. Иногда ему стоило невероятных усилий найти истину, иногда отгадка сама шла к нему в руки, но, надо сказать, что самые страшные человеческие трагедии реже всего давали ему такую возможность. Об одном из таких случаев я сейчас и хочу рассказать. Я слегка изменил имена и место, но в остальном факты соответствуют действительности.

Однажды утром, дело было в конце 1896-го, я получил записку от Холмса с просьбой приехать к нему как можно скорее. Прибыв на место, я застал его в заполненной табачным дымом гостиной в обществе пожилой леди, по виду напоминавшей добродушную располневшую хозяйку какого-нибудь пансиона. Они сидели в креслах друг напротив друга.

– Это миссис Меррилоу из Южного Брикстона, – сказал Холмс, указав на свою посетительницу. – Миссис Меррилоу не против табака, Ватсон, так что, если хотите побаловать себя вредной привычкой – курите. Миссис Меррилоу обратилась ко мне с интересным делом, в котором ваше участие может оказаться полезным.

– Все, что в мои силах…

– Миссис Меррилоу, вы же понимаете, что, если я решу наведаться к миссис Рондер, это будет лучше сделать в присутствии свидетеля. Вы можете предупредить ее об этом заранее.

– Господь благослови вас, мистер Холмс, – сказала посетительница. – Она так ждет встречи с вами, что вы можете привести с собой хоть весь приход!

– Значит, ждите нас где-то после полудня. Для начала давайте еще раз удостоверимся, что правильно представляем факты. Заодно доктор Ватсон войдет в курс дела. Вы говорите, что миссис Рондер снимает у вас комнату уже семь лет и за все это время вы лишь раз видели ее лицо.

– И лучше бы я его вообще никогда не видела! – воскликнула миссис Меррилоу.

– Оно страшно изувечено.

– Мистер Холмс, то, что я видела, вообще вряд ли можно назвать лицом. Наш молочник однажды случайно увидел ее, когда она выглянула в окошко. Так он выронил свой бидон, и молоко растеклось у меня по всему саду. Можете себе представить, что это за лицо. Когда я увидела его (я как-то случайно застала ее неготовой), она быстро прикрылась и сказала: «Ну вот, миссис Меррилоу, вы наконец и узнали, почему я никогда не поднимаю вуаль».

– А вам известно, что с ней произошло?

– Нет.

– Она, когда снимала у вас жилье, ничего о себе не рассказывала? Может быть, у нее были какие-нибудь рекомендательные письма?

– Нет, сэр, у нее были наличные, и немало. Она заплатила за квартал вперед и безо всякого торга. Разве может в наше-то время бедная женщина, как я, отказаться от такого клиента?

– Почему она выбрала именно вас?

– Мой дом стоит в глубине, далеко от дороги, да и обстановка у меня домашняя, не то что у других. И опять же я беру только одного жильца, и своей семьи у меня нет. Думаю, она перепробовала несколько домов, но мой подошел ей больше всего. Ее интересует уединение, и она готова платить за него.

– Так вы говорите, с первого дня до последнего она лишь раз позволила вам увидеть ее лицо, и то случайно. Что ж, это действительно очень необычная история. Неудивительно, что вы хотите во всем разобраться.

– Я не хочу, мистер Холмс. Меня все устраивает, пока мне исправно платят. Более тихого постояльца и представить невозможно. Я с ней горя не знаю.

– Тогда что же привело вас ко мне?

– Ее здоровье, мистер Холмс. Она словно тает на глазах. К тому же в голове у нее что-то страшное творится. «Убийство! – кричит она. – Убийство!» А однажды я услышала: «Бессердечное чудовище! Тварь!» И это посреди ночи, на весь дом! У меня по коже аж мурашки пошли. Ну, утром-то, понятное дело, я наведалась к ней. «Миссис Рондер, – говорю, – если что-то тревожит вашу душу, есть же церковь, есть полиция. Кто-нибудь обязательно поможет вам». А она мне: «Нет, только не полиция! Но и церковь не изменит того, что в прошлом. И все же, – говорит, – мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь выслушал меня и узнал правду, прежде чем я умру». Ну я тогда ей: «Хорошо, не хотите к властям обращаться, не обращайтесь, но есть же еще этот частный сыщик, о котором мы читали»… Прошу прощения, мистер Холмс. А она как подпрыгнет, как закричит: «Ну конечно, он-то мне и нужен! Как же я раньше-то о нем не подумала? Приведите его, миссис Меррилоу, а если он не захочет, скажите ему, что я – жена Рондера, который в цирке представление с дикими животными показывал. Так и скажите и еще передайте такое название: Аббас Парва». Она тут вот записала даже… Да, так и есть, Аббас Парва. «И тогда, – говорит, – если он такой человек, как я думаю, он непременно придет».

– И она права, – заметил Холмс. – Ну что ж, хорошо, миссис Меррилоу. Теперь я хотел бы немного побеседовать с доктором Ватсоном. Думаю, это займет у нас время до обеда. Около трех часов ждите нас у себя в Брикстоне.

Как только посетительница наша уточкой проковыляла за дверь (иначе манеру передвижения миссис Меррилоу и не назовешь), Шерлок Холмс бросился к куче альбомов с вырезками из газет, которая занимала почти весь угол. Несколько минут я слышал лишь шуршание страниц, но потом раздался удовлетворенный вздох. Мой друг нашел то, что искал, и это привело его в восторг: он даже не встал, а уселся на пол прямо там же, посреди разложенных альбомов, скрестив ноги, как какой-нибудь Будда. Один раскрытый альбом лежал у него на коленях.

– Это дело заинтересовало меня в свое время. Вот и мои пометки на полях. Честно признаться, я тогда так и не смог ничего выяснить и все же не сомневался, что официальное следствие пришло к неправильным выводам. А вы не помните трагедию в Аббас Парва?

– Нет, Холмс.

– А ведь мы тогда уже были с вами знакомы. Правда, у меня у самого впечатление сложилось очень поверхностное – не хватало фактов, и ни одна из сторон не обращалась ко мне. Не хотите почитать?

– Может, лучше своими словами расскажете?

– Запросто. Возможно, вы и вспомните, о чем речь. Тогда фамилию Рондер слышал каждый. Это был один из величайших дрессировщиков своего времени, соперничал с Вумбеллом и Сэнджером. Однако он пристрастился к выпивке, и, когда произошла эта страшная история, дела у него и у его аттракциона шли уже совсем плохо. Его караван остановился на ночь в Аббас Парва – это небольшая деревня в Беркшире там-то и случилась эта трагедия. Они направлялись в Уимблдон{90} и просто остановились лагерем у дороги, не собираясь давать там представление – деревушка эта настолько мала, что рассчитывать на прибыль не приходилось.

Кроме прочих зверей, был у них и прекрасный североафриканский лев по кличке Король Сахары. Во время выступлений и сам Рондер, и его жена заходили к нему в клетку. Вот фотография их выступления. Как видите, Рондер был огромным, похожим на раскормленную свинью мужчиной, а жена его была настоящей красавицей. Во время следствия выяснилось, что в тот день лев вел себя беспокойно, но, как обычно, привычка породила беспечность, и на это никто не обратил внимания.

Рондеры, как правило, кормили льва по ночам. Иногда это делал кто-то один из них, иногда в клетку входили оба, но никому другому заниматься этим они не разрешали, думая, что до тех пор, пока лев получает пищу от них, он будет считать их благодетелями и не причинит вреда. В ту ночь, семь лет назад, в клетку вошли оба супруга, после чего произошло нечто ужасное. Все подробности этого происшествия так и не удалось восстановить.

Около полуночи весь лагерь был разбужен ревом животного и женскими криками. Циркачи тут же высыпали из палаток с фонарями в руках, и их глазам предстала поистине жуткая картина. Рондер лежал ярдах в десяти от открытой клетки с проломленным затылком и глубокими следами от когтей по всей голове. Рядом с дверцей клетки на спине лежала миссис Рондер, а над ней, держа ее голову в лапах, сидел и грозно рычал лев. Он сорвал ей лицо, да так, что никто и не думал, что она осталась жива. Леонардо, силач, с Григгсом, клоуном, и еще несколькими артистами шестами отогнали зверя от тела. Он запрыгнул в клетку, которую тут же заперли. Как ему удалось вырваться, непонятно. Посчитали, что пара пришла его кормить и, когда дверь открыли, лев бросился на них. Больше в свидетельских показаниях ничего интересного не было. Единственное, что заслуживает внимания, это то, что несчастная женщина, когда ее несли в их фургон, в агонии выкрикивала одно слово: «Трус! Трус!» Прошло полгода, прежде чем она смогла дать показания, но к тому времени расследование уже прекратили на основании очевидного вердикта: смерть в результате несчастного случая.

– А что же еще это может быть? – вставил я.

– Верно, но все же кое-что не давало покоя Эдмундсу, молодому инспектору из Беркширского управления полиции. Это толковый парень, его потом послали в Аллахабад{91}. От него я, собственно, и узнал подробности – как-то он заглянул ко мне обсудить это дело и задержался на пару трубок.

– Это такой худощавый, с песочными волосами?

– Вот-вот. Я не сомневался, что вы в конце концов вспо мните.

– Но что же его смущало?

– Вообще-то это нас обоих смущало. Оказалось чертовски трудно восстановить ход событий. Посмотрите на это с точки зрения льва. Он вырывается из клетки. Как он поступает? Сначала делает с полдюжины прыжков вперед и оказывается рядом с Рондером. Рондер разворачивается, чтобы убежать (следы от когтей у него на затылке указывают на это), но лев сбивает его с ног. Затем вместо того, чтобы бежать дальше на свободу, зверь разворачивается и возвращается к женщине, которая находится рядом с клеткой, валит ее на землю и вгрызается ей в лицо. Опять же, ее крики указывают на то, что ее муж каким-то образом подвел ее. Но чем мог несчастный ей помочь? Видите, в чем сложность?

– Разумеется.

– И еще. Я об этом только сейчас подумал, когда начал вспоминать. Кто-то из свидетелей показал, что одновременно с женскими криками и львиным рычанием закричал и мужчина.

– Это был Рондер, разумеется.

– Человек с проломленным черепом вряд ли мог кричать. По меньшей мере, двое свидетелей упомянули, что слышали одновременно и женские, и мужские крики.

– Наверное, к тому времени кричал уже весь лагерь. А что касается остального, я думаю, могу объяснить, что там произошло.

– С радостью выслушаю вашу версию.

– Они оба находились рядом в десяти ярдах от клетки, когда лев вырвался на свободу. Мужчина повернулся и был сбит ударом лапы. Женщине пришло в голову, что она может спастись, закрывшись в клетке. Это было единственное безопасное место. К ней она и побежала, но у самой двери зверь настиг ее и повалил на землю. На мужа она злилась, потому что он, повернувшись, разбудил ярость хищника. Если бы они оба стояли к нему лицом, им бы, возможно, удалось усмирить его. Отсюда ее крики: «Трус!»

– Блестяще, Ватсон! Только в вашем бриллианте есть один недостаток.

– Какой недостаток, Холмс?

– Если они оба были в десяти шагах от клетки, как зверь вырвался на свободу?

– Может быть, у них был какой-то враг, который открыл клетку.

– А что заставило его напасть на них, если он привык с ними играть и выполнять трюки, не покидая клетки?

– Может быть, тот же враг как-то разозлил его.

Холмс ненадолго задумался.

– Вот что я могу сказать о вашей версии, Ватсон. У Рондера было много врагов. Эдмундс рассказывал, что в подпитии он превращался в настоящее чудовище. Эдакий огромный разъяренный бык, он совершенно выходил из себя, ругался на чем свет стоит и набрасывался с кулаками на каждого, кто попадался ему на пути. Думаю, те крики о чудовище, про которые рассказывала наша гостья, были ночными воспоминаниями о покойном благоверном. Однако наши предположения ничего не стоят, пока мы не располагаем всеми фактами. Ватсон, на буфете холодная куропатка и бутылка «Монтраше». Давайте восстановим силы перед поездкой.

Когда нас доставили к дому миссис Меррилоу, первое, что бросилось нам в глаза, – это сама хозяйка, которая своей крупной фигурой перегородила дверь скромного, но уединенного жилища. Было очевидно, что больше всего ее беспокоило, как бы не потерять выгодную постоялицу, и прежде чем впустить нас в дом, она принялась умолять не говорить и не делать ничего, что могло бы привести к такому нежеланному концу. Добившись соответствующего обещания, хозяйка пансиона повела нас наверх по грубой, со сбитой ковровой дорожкой лестнице и впустила в комнату загадочной квартирантки.

Это было небольшое помещение, с тяжелым, спертым воздухом, что и неудивительно, поскольку обитательница почти никогда не покидала этих стен. Судьба как будто покарала эту женщину за то, что раньше она держала в неволе животных, превратив ее саму в зверя в клетке. Она сидела в темном углу в покосившемся кресле. Долгие годы бездействия огрубили ее фигуру, но было видно, что когда-то она действительно была прекрасна и до сих пор сохранила соблазнительную роскошь форм. Густая темная вуаль закрывала ее лицо, но не все, только до верхней губы, оставляя открытым идеально очерченный рот и мягко округленный подбородок. Я легко мог представить себе, что когда-то она и впрямь была удивительно красива. Голос ее звучал мелодично и приятно.

– Значит, мое имя вам знакомо, мистер Холмс, – сказала она. – Я так и думала, что оно приведет вас сюда.

– Вы правы, мадам, хотя я не знаю, как вам стало известно, что я интересовался вашим делом.

– Когда мое здоровье улучшилось, меня допрашивал мистер Эдмундс, местный следователь, он мне и рассказал об этом. Боюсь, что я солгала ему. Наверное, было бы лучше, если бы я тогда все же сказала правду.

– Всегда лучше говорить правду. Но почему вы солгали?

– Потому что от этого зависела судьба другого человека. Я знала, что он был совершенно недостоин того, но не хотела, чтобы его гибель была на моей совести. А ведь мы были с ним так близки… Так близки!

– Но сейчас эта преграда исчезла?

– Да, сэр. Человек, о котором я говорю, умер.

– Тогда почему теперь вы не расскажете все, что вам известно, полиции?

– Потому что мне приходится считаться еще с одним человеком. С собой. Я не вынесу огласки и той шумихи, которая поднимется, если за дело снова возьмется полиция. Мне осталось недолго жить, и я хочу умереть спокойно. Но все же мне нужно было найти кого-то, кому я могла бы поведать свою ужасную историю. Я хочу, чтобы, когда меня не станет, люди узнали правду.

– Вы мне льстите мадам. Но прошу вас учесть, что я – ответственный человек и не могу обещать вам, что после вашего рассказа не посчитаю своим долгом передать дело полиции.

– Думаю, этого не будет, мистер Холмс. Я слишком хорошо знаю ваш характер и ваши методы, так как несколько лет следила за вашей деятельностью. Чтение – единственное удовольствие, которое оставила мне судьба, и я внимательно слежу за тем, что происходит в мире. Как бы то ни было, я не хотела бы упустить случай, может быть, вы как-то воспользуетесь моим рассказом о трагедии, которая случилась со мной. Мне станет легче, если я выговорюсь.

– Мы с доктором Ватсоном готовы вас выслушать.

Женщина поднялась и достала из ящика стола фотографию мужчины. Изображенный несомненно был профессиональным циркачом. Богатырская фигура, могучие руки сложены на мощной груди, из-под пышных усов проглядывает улыбка… Самодовольная улыбка мужчины, знающего вкус победы.

– Это Леонардо, – сказала она.

– Леонардо, силач, который давал показания?

– Он самый. А это… Это мой муж.

Лицо на второй фотографии было ужасным… Настоящий боров, даже лучше сказать, дикий кабан – такими грубыми, звериными были его черты. Легко можно было представить себе этот отвратительный рот чавкающим или испускающим пену в приступе ярости, и эти маленькие свирепые глазки, пронзающие бешеной злостью все, на что падал их взгляд. Дебошир, задира, животное… Все это было написано на грузном лице с тяжелым подбородком.

– Эти две фотографии, джентльмены, помогут вам понять мою историю. В цирк меня привели бедной маленькой девочкой, мне еще не было десяти, а я уже прыгала через обруч перед публикой. Когда я повзрослела, этот человек полюбил меня (если этим словом можно назвать его похоть), и я стала его женой… Будь проклят тот день! С тех пор жизнь моя превратилась в ад, а он – в дьявола, мучившего меня. В цирке не было никого, кто не знал бы, как он ко мне относился. Он уходил к другим женщинам. Если я жаловалась, он связывал меня и избивал хлыстом. Все жалели меня и презирали его, но кто мог что-либо сделать? Его боялись все до одного, потому что человек этот был страшен в обычной жизни, а когда напивался, и вовсе превращался в настоящее чудовище. Снова и снова его задерживали за драки и жестокое обращение с животными, но он был необыкновенно богат, и штрафы для него ничего не значили. Со временем все лучшие артисты покинули нашу труппу, и дела у нас стали идти все хуже и хуже. Только Леонардо и я еще привлекали зрителя… Да еще малыш Джимми Григгс, клоун. Бедолага, разве до веселья ему было? Но он старался как мог, чтобы хоть как-то продержаться на плаву.

А потом в мою жизнь все больше и больше стал входить Леонардо. Видите, каким он был? Сейчас-то я знаю, какая хилая душонка таилась в этом прекрасном теле. Но, по сравнению с моим мужем, он был просто архангелом Гавриилом. Он жалел меня, помогал, пока в один прекрасный день дружба наша не превратилась в любовь… Настоящую, глубокую, страстную любовь, такую любовь, о которой я мечтала, но никогда не надеялась испытать. Муж начал подозревать, но я думаю, что этот задира в душе был трусом и боялся Леонардо. В отместку он стал еще больше истязать меня. Однажды ночью я так кричала, что Леонардо примчался к нашему фургончику. В ту ночь чуть не произошла трагедия, и вскоре я и мой любовник поняли, что рано или поздно это должно случиться. Мой муж был недостоин того, чтобы жить. Мы решили, что он должен умереть.

Леонардо был умен и хитер, это он все придумал. Я это говорю не для того, чтобы свалить всю вину на него, ведь я сама помогала ему и готова была пройти с ним весь путь до конца. Просто одна я до такого никогда бы не додумалась. Мы изготовили специальную палицу… Леонардо сделал ее. К свинцовому наконечнику он приделал пять длинных стальных гвоздей, острыми концами наружу, так, чтобы это напоминало львиную лапу. Эта палица предназначалась для того, чтобы убить моего мужа, но выглядеть все должно было так, будто это сделал лев, которого мы собирались выпустить из клетки.

Когда мы с мужем как обычно отправились кормить зверя, ночь была темная, безлунная. В цинковом ведре мы несли с собой сырое мясо. Леонардо ждал за углом большого фургона, мимо которого мы должны были пройти по дороге к клетке. Но он почему-то замешкался, и мы прошли, прежде чем он успел нанести удар. Тогда Леонардо пошел за нами, и через какое-то время я услышала удар, он все-таки раскроил череп мужу. От этого звука сердце мое радостно забилось, я бросилась к клетке со львом и откинула щеколду.

И тут случилось что-то страшное. Может, вам приходилось слышать о том, что эти животные мгновенно улавливают запах человеческой крови, который их сильно возбуждает. Какое-то звериное чутье подсказало хищнику, что только что убит человек. Как только я открыла дверь, он прыгнул и подмял меня под себя. Леонардо мог спасти меня. Если бы он подбежал к зверю и ударил своей палицей, то смог бы усмирить его, но у него сдали нервы. Я услышала его полный ужаса вопль и увидела, как он развернулся и бросился бежать сломя голову. И в этот миг зубы льва впились мне в лицо. Я уже задыхалась от его горячего и зловонного дыхания, поэтому почти не почувствовала боли. Ладонями я попыталась оттолкнуть от себя огромные пышущие паром окровавленные челюсти и закричала. Когда в лагере поднялась тревога, я еще оставалась в сознании. Смутно помню, как несколько мужчин, Леонардо, Григгс и другие, вытаскивали меня из лап льва, и это мое последнее воспоминание, мистер Холмс, на несколько долгих мучительных месяцев. Когда наконец ко мне вернулось сознание и я впервые посмотрела в зеркало, я прокляла этого льва… О, как же я проклинала его! Не за то, что он лишил меня красоты, а за то, что не лишил меня жизни. У меня было только одно желание, мистер Холмс, и достаточно денег, чтобы воплотить его в жизнь. Я хотела исчезнуть из этого мира, закрыть свое бедное лицо, чтобы его никто не видел, и поселиться там, где меня не нашел бы ни один человек из тех, кто знал меня раньше. Выбора у меня не было… Так я и поступила. Несчастный раненый зверь заполз в эту нору, чтобы умереть… Таков конец Юджинии Рондер.

Когда горемычная женщина закончила свой рассказ, в комнате на какое-то время повисла тишина. Потом Холмс протянул длинную руку и с выражением такого искреннего сострадания, которое я почти никогда не замечал у него на лице, мягко похлопал ее по руке.

– Бедная девочка! – произнес он. – Бедная девочка. Действительно, пути провидения трудно понять. Если на том свете нас не ждет воздаяние, то весь наш мир – не более чем чья-то жестокая шутка. Но что было дальше с этим Леонардо?

– Я больше его не видела и ни разу не слышала о нем. Может быть, я и ошибалась, так плохо думая о нем. Любить то, что оставил лев, все равно что любить одного из тех уродцев, которых мы возили с собой по стране. Но женскую любовь так просто не отбросишь. Он оставил меня в когтях зверя, не пришел на помощь, когда мне это было так нужно, а я до сих пор не могла решиться отправить его на виселицу. Во что превратилась я сама, мне безразлично. Разве можно вообразить что-нибудь ужаснее, чем моя нынешняя жизнь? Но судьба Леонардо все это время находилась в моих руках.

– Вы сказали, что он умер.

– В прошлом месяце он утонул в Маргейте, когда купался в море. Я прочитала об этом в газете.

– А что он сделал с этой палицей? В вашей истории это самая любопытная и необычная часть.

– Этого я не могу вам сказать, мистер Холмс. Рядом с лагерем был меловой карьер с глубоким стоячим озером. Может быть, на дне этого озера…

– Да сейчас это уже и не важно. Дело ведь закрыто.

– Да, – произнесла миссис Рондер, и вуаль ее медленно качнулась. – Дело закрыто.

Мы поднялись, чтобы уйти, но что-то в голосе женщины заставило Холмса задержаться еще на секунду. Он быстро повернулся.

– Ваша жизнь не принадлежит вам, – сказал он. – Вы не вправе решать, жить вам или умереть.

– Кому нужна эта жизнь?

– Кто знает? Пример терпеливого страдания – это ценнейший урок для мира, в котором почти не осталось места терпению.

Ответ женщины заставил нас содрогнуться.

– Интересно, а вы бы смогли с таким жить? – сказала она, подняла вуаль и вышла на свет.

Это было жутко. Никакими словами нельзя описать лицо, когда лица попросту нет. Два живых карих глаза, печально глядевших на нас с кошмарных останков, делали это зрелище еще ужаснее. Холмс одновременно протестующе и с жалостью вскинул руку, и вместе мы вышли из комнаты.

Два дня спустя, когда я заглянул к своему другу, он не без гордости указал на маленькую голубую бутылочку, которая стояла у него на каминной полке. Я взял ее в руку и увидел красный значок, указывающий на то, что внутри находится яд. Открыв пузырек, я почувствовал приятный миндальный запах.

– Синильная кислота?{92} – спросил я.

– Да. Пришло с почтой. «Я отсылаю вам свое искушение. Решила последовать вашему совету» – эта записка прилагалась к ней, и я думаю, Ватсон, мы с вами знаем имя мужественной женщины, которая послала ее.

Дело XII. Приключение в поместье «Шоском-олд-плейс»

{93}

Шерлок Холмс долго сидел над микроскопом, приложив глаз к окуляру. Наконец выпрямился и с торжествующим видом повернулся ко мне.

– Это клей, Ватсон, – сказал он. – Однозначно клей.

Взгляните сами на эти мелкие частички.

Я приложился к трубке и навел резкость.

– Эти шерстинки и ниточки с твидового пальто. Бесформенные серые комки – пыль. Слева эпителиальные чешуйки, а эти коричневые капельки посередине, несомненно, клей.

– Ну что ж, – рассмеялся я. – Готов поверить вам на слово. От этого что-то зависит?

– Это очень важная улика, – ответил он. – Помните, что рядом с убитым полицейским, которого нашли у «Сент-Панкраса», лежало кепи? Обвиняемый отрицает, что оно принадлежит ему, но он занимается изготовлением рам для картин и постоянно имеет дело с клеем.

– Вы занимаетесь этим делом?

– Нет. Меривейл, мой друг из Скотленд-Ярда попросил помочь ему с ним. С тех пор, когда я доказал виновность того фальшивомонетчика по частичкам цинка и меди в шве на его манжете, они начали осознавать важность микроскопа. – Он нетерпеливо посмотрел на часы. – Ко мне сегодня должен зайти новый клиент, но он что-то задерживается. К слову, Ватсон, вы разбираетесь в скачках?

– Приходится. Я ведь на это трачу половину пенсии по ранению.

– Хорошо, тогда вы будете моим «Популярным справочником по скачкам». Что вы скажете о сэре Роберте Норбертоне. Вам это имя ничего не говорит?

– Отчего же, говорит. Он живет в поместье «Шоскомолд-плейс». Я это точно знаю, потому что как-то провел лето в тех местах. Этот Норбертон, кстати, один раз чуть не угодил в сферу ваших интересов.

– Каким образом?

– На Ньюмаркет-хит{94} он однажды избил хлыстом Сэма Брюэра, известного ростовщика с Керзон-стрит. Бедняга чуть не отдал Богу душу.

– Хм, это интересно! И часто он так развлекается?

– Вообще, поговаривают, что он опасный человек. Во всей Англии это, наверное, самый отчаянный наездник. Несколько лет назад он занял второе место на «Гранд нэшнл»[8]. Это, что называется, человек, который родился не в свое время. Ему бы быть придворным повесой времен Регентства… Этакий боксер, охотник, игрок на тотализаторе, донжуан, и, что самое главное, на такой мели, что, наверное, никогда уж с нее не снимется.

– Браво, Ватсон! Коротко и ясно. Я уже как будто знакóм с ним лично. А теперь не могли бы вы в двух словах описать «Шоском-олд-плейс»?

– Я знаю только, что стои́т оно в самой середине Шоскомпарка, там находятся знаменитые Шоскомские конюшни и тренировочный ипподром.

– И главный тренер там – Джон Мейсон, – добавил Холмс. – Не удивляйтесь, Ватсон, просто это письмо от него. Но давайте лучше вспомним, что нам еще известно о Шос коме. Кажется, я напал на богатую жилу.

– Есть шоскомские спаниели, – сказал я. – Они участвуют во всех выставках собак. Самая редкая порода в Англии.

Это предмет особой гордости хозяйки «Шоском-олд-плейс». – Жены Роберта Норбертона, надо полагать?

– Сэр Роберт никогда не был женат. И, думаю, пока не собирается. Он живет со своей овдовевшей сестрой, леди Беатрис Фэлдер.

– Вы хотели сказать, она живет с ним?

– Нет-нет, дом принадлежал ее покойному мужу, сэру Джеймсу. Норбертон не имеет на него прав. Сейчас поместье принадлежит брату ее мужа, но ренту с него получает она.

– А тратит эту ренту, очевидно, ее братец Роберт?

– Где-то так. Этот парень – сущий дьявол, и, наверное, доставляет ей массу хлопот, хотя я слышал, что она очень предана ему. Но что там случилось, в Шоскоме?

– Это я и хочу узнать. А вот, кажется, и человек, который может обо всем нам рассказать.

Дверь открылась, и наш мальчик-слуга пропустил в комнату высокого чисто выбритого мужчину с уверенным и строгим выражением лица, которое встречается только у тех, кому приходится усмирять лошадей или мальчишек. Мистер Джон Мейсон имел дело как с первыми, так и со вторыми и, похоже, прекрасно с этим справлялся. Он коротко и сдержанно поклонился и сел на стул, указанный Холмсом.

– Вы получили мою записку, мистер Холмс?

– Да, но она ничего не объясняет.

– Для меня это слишком щекотливое дело, чтобы доверять его бумаге. И слишком запутанное. Подробности я бы хотел рассказать вам лично.

– Ну что ж, мы в вашем распоряжении.

– Во-первых, мистер Холмс, я думаю, что человек, на которого я работаю, сэр Роберт, сошел с ума.

Холмс удивленно поднял брови.

– Это Бейкер-стрит, а не Харли-стрит, – сказал он. – Но что заставляет вас так думать?

– Понимаете, сэр, когда человек допускает одну странную выходку, это можно понять, когда две – тоже, но, если все, что он делает, ни в какие ворота не лезет, тут уж начинаешь задумываться. По-моему, рассудок его помутился из-за дерби и Принца Шоскома.

– Это ваш молодой жеребец?

– Да, лучший в Англии, мистер Холмс, уж кому это знать, как не мне. Скажу вам откровенно, джентльмены, ведь я знаю, что вы люди чести, и наш разговор не выйдет за стены этой комнаты, сэр Роберт в этом году должен взять первый приз на дерби. Он по горло в долгах, и это его последняя надежда. Все, что он сумел наскрести или одолжить, поставлено на него. И ставки, надо сказать, прекрасные! Сейчас идет около сорока к одному, правда, когда он только его заявил, было почти сто к одному.

– Но почему ставки настолько упали, если лошадь действительно так хороша?

– Публика не знает, насколько она хороша. Сэр Роберт перехитрил всех шпионов, которые поставляют сведения о лошадях. На тренировку он вместо Принца выводил его брата. Они похожи как две капли воды, да только галопом Принц обходит его на два корпуса за фарлонг. Сейчас он не думает ни о чем, кроме лошади и скачек. Только этим и живет. Евреев своих он уговорил подождать до дня скачек. Если Принц подведет его, ему конец.

– Да, рискованную игру он затеял, но откуда ваши мысли о безумии?

– Во-первых, если бы вы его увидели, вы бы не спрашивали. Мне иногда кажется, что он вообще не спит. В любое время дня и ночи его можно застать на конюшне. Глаза у него какие-то дикие. Нет, нервы у него явно не выдержали. Да еще отношения с леди Беатрис… – А что у них не так?

– Они ведь всегда жили душа в душу. Вкусы-то у них совершенно одинаковые, и она любила лошадей не меньше, чем он. Каждый день в одно и то же время она заезжала посмотреть на них… И больше всех ей нравился Принц. А он, бывало, только заслышит шуршание колес по гравию, тут же уши насторожит, бежит к ее коляске за кусочком сахара… Да только все это в прошлом.

– Почему?

– Ну, она, похоже, утратила всякий интерес к лошадям. Уже целую неделю проезжает мимо конюшен и даже доброго утра не пожелает!

– Вы думаете, они поссорились?

– Я думаю, они серьезно поругались. Зачем бы ему понадобилось еще и избавляться от ее спаниеля, которого она любила как дитя родное? Несколько дней назад он отдал его старому Барнсу, хозяину «Зеленого Дракона», это в трех милях от нас, в Крендалле.

– Действительно, весьма странно.

– Конечно, при ее-то слабом сердце и водянке никто и не ждал, что она будет проводить с ним все время, но раньше он каждый вечер засиживался в ее комнате на два часа, не меньше. Он мог заниматься, чем его душе было угодно, потому что она бы для него все сделала, да только и этому теперь конец. Сейчас он и думать о сестре забыл, а ей это как нож в сердце. Ходит мрачная, угрюмая и пьет, мистер Холмс… Пьет как сапожник.

– А до ссоры с братом она пила?

– Выпьет, бывало, бокал, но сейчас за вечер бутылку может осушить. Это Стивенс, дворецкий, мне рассказал. Все поменялось, мистер Холмс, и мне это совсем не нравится. И потом, что это хозяин делает по ночам у старого церковного склепа? И с кем это он там встречается?

Холмс довольно потер руки.

– Продолжайте, мистер Мейсон. Дело становится все интереснее и интереснее.

– Дворецкий видел, как он ходил туда. В двенадцать часов ночи, и это под проливным дождем. На следующий день я остался ночевать в доме, и точно, хозяин снова куда-то ушел. Мы со Стивенсом двинулись за ним. Правда, идти пришлось очень осторожно. Если бы он нас заметил, такое бы устроил! Он же чуть что с кулаками бросается и не смотрит, кто перед ним. Так что держались мы от него как можно дальше, но из виду не упускали. Шел он к старому склепу, и там его поджидал человек.

– Что это за старый склеп?

– В парке стоит старая развалившаяся часовня. Никто не знает, сколько ей лет. А под ней имеется склеп, о котором рассказывают всякое. Там и днем-то темно, сыро и неприятно, но мало в этом графстве найдется смельчаков, которые отважились бы пойти туда ночью. А хозяин не боится. Он вообще никогда ничего не боялся. Только, что ему там делать среди ночи?

– Подождите, – сказал Холмс. – Вы говорите, его там ждал другой человек? Наверное, это один из ваших конюхов или кто-то из дома. Вам просто нужно выяснить, кто это, и спросить у него.

– Нет, это был чужой.

– Как вы это определили?

– Очень просто, мистер Холмс, я видел его лицо. Это было на вторую ночь. Сэр Роберт развернулся и прошел мимо нас… меня и Стивенса, мы там в кустах прятались, как два кролика, потому что ночь выдалась светлая. А потом мы услышали, что и тот, второй, стал уходить. Ну, его-то мы не боялись, поэтому встали и пошли к нему, как будто просто так, при луне прогуливаемся. И догнали его, разумеется, сделав вид, что случайно. «Привет, приятель, – говорю. – Кто будешь?» Должно быть, он не слышал наших шагов, потому что обернулся и посмотрел на нас так, будто самого черта увидел. Он вскрикнул и дал деру во все лопатки. Ей-богу, никогда еще я не видел, чтобы человек так быстро бегал! Через минуту его уже было не видно и не слышно, и кто это был, мы так и не узнали.

– И вы в свете луны смогли его хорошо рассмотреть?

– Да, я эту желтую рожу хорошо рассмотрел. Я бы сказал, на бандюгу смахивает. И какие дела у него могут быть с сэром Робертом?

Холмс призадумался.

– С кем проводит время леди Беатрис Фэлдер? – наконец спросил он.

– У нее есть горничная, Кэрри Эванс. Она при ней уж пять лет.

– И, разумеется, преданна хозяйке.

Мистер Мейсон беспокойно заерзал на стуле.

– Преданна, – неуверенно ответил он. – Только не скажу кому.

– Вот как?

– Не хочу я чужие тайны обсуждать.

– Я прекрасно понимаю вас, мистер Мейсон. Разумеется, и так все понятно. Судя по описанию, которое дал доктор Ватсон, рядом с сэром Робертом ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности. Вам не кажется, что именно это могло стать причиной ссоры между братом и сестрой?

– Ну, шума было много, это точно.

– А что, если раньше она этого не замечала? Предположим, леди обо всем узнает случайно. Она хочет избавиться от горничной, но брат не разрешает ей этого сделать. Беспомощная больная женщина со слабым сердцем, не имеющая возможности передвигаться самостоятельно, никак не может настоять на своем решении. Горничная, которую она ненавидит, по-прежнему остается все время при ней. Тогда леди отказывается разговаривать, впадает в хандру и даже начинает пить. Сэр Роберт в порыве злости отнимает у нее любимого спаниеля. По-моему, все складывается.

– Ну, в общем, похоже на правду…

– Вот именно, всего лишь похоже! Какое к этому могут иметь отношение ночные прогулки к старому склепу? Это в нашу версию не вписывается.

– Да, сэр, еще в нее не вписывается, зачем сэру Роберту понадобилось выкапывать мертвое тело. – Холмс заинтересованно подался вперед. – Мы об этом только вчера узнали… Уже после того, как вам написал. Вчера сэр Роберт уехал в Лондон, поэтому мы со Стивенсом решили сходить в тот склеп. Ничего такого там не было, сэр, кроме того что в углу лежали человеческие останки.

– Надеюсь, вы сообщили в полицию?

Наш посетитель неопределенно улыбнулся.

– Понимаете ли, сэр, я не думаю, что это их заинтересует. Там была всего лишь голова и несколько костей какой-то мумии. Им, может, уже тысяча лет. Только раньше их там не было, я готов поклясться в этом, и Стивенс тоже. Это добро лежало в уголочке и было прикрыто досками, но раньше в том углу никогда ничего не лежало.

– Как вы с ними поступили?

– Никак, просто оставили на месте.

– Это мудрое решение. Вы сказали, сэр Роберт вчера уезжал. Он уже вернулся?

– Нет, мы ждем его сегодня.

– А когда сэр Роберт избавился от спаниеля сестры?

– Ровно неделю назад. Бедный пес все утро выл у старого сарая с колодцем, а сэр Роберт в тот день был, понимаете ли, не в духе. Он его схватил, и я подумал: сейчас убьет, но он отдал его Санди Бейну, это жокей, и велел отвезти собаку старому Барнсу в «Зеленый дракон». «Потому что, – говорит, – не хочу его больше видеть».

Холмс на какое-то время погрузился в раздумье. Потом раскурил самую старую и зловонную из своих трубок.

– Я не совсем понимаю, зачем вы обратились ко мне, мистер Мейсон, – наконец произнес он. – Не могли бы вы пояснить?

– Думаю, сейчас вам станет понятно, мистер Холмс, – сказал наш посетитель, достал из кармана небольшой бумажный пакетик и аккуратно его развернул. Внутри оказался обугленный обломок кости.

– Откуда это у вас? – спросил Холмс, внимательно рассмотрев этот необычный предмет.

– В подвале под комнатой леди Беатрис находится печь центрального отопления. Ею давно никто не пользовался, но сэр Роберт как-то пожаловался, что мерзнет, и ее снова разожгли. Истопником при ней Харви, это один из моих ребят. Сегодня утром он и принес мне эту штуку, сказал, что нашел ее в печи среди головешек. Ему она показалась подозрительной.

– Мне тоже, – сказал Холмс. – Что вы скажете, Ватсон?

Это был обугливший обломок, но анатомическая принадлежность кости не вызывала сомнений.

– Это верхняя часть человеческой бедренной кости, – сказал я.

– Вот именно! – Холмс сделался очень серьезен. – Ко гда ваш парень бывает у печи?

– По вечерам. Приходит, делает все, что надо, и уходит.

– Значит, ночью туда может зайти кто угодно?

– Да, сэр?

– В этот подвал можно попасть со двора?

– Да, есть одна дверь. Вторая ведет на лестницу к проходу, в котором находится комната леди Беатрис.

– Это очень серьезное дело, мистер Мейсон. Серьезное и недоброе. Так вы говорите, сэр Роберт вчера не ночевал дома? – Да, сэр.

– Значит, кто бы ни сжигал кости в печи, это был не он.

– Должно быть, так, сэр.

– Как, говорите, называется этот трактир, который вы упоминали?

– «Зеленый дракон».

– А как в вашей части Беркшира с рыбалкой? – Судя по выражению, появившемуся на лице честного тренера, он решил, что судьба за что-то свела его еще с одним помешанным.

– Я слышал, в ручье у мельницы водится форель, сэр.

В Холл-лейк ловили щуку.

– Этого достаточно. Мы с Ватсоном – известные рыбаки. Не так ли, Ватсон? Если будете писать нам, шлите письма в «Зеленый дракон». Сегодня вечером мы уже будем там. Надеюсь, мистер Мейсон, вы понимаете, что видеться с нами вы не должны, но можете писать в любое время. Разумеется, если вы мне понадобитесь, я вас найду. Как только станет известно что-то более определенное, я вас об этом тут же извещу.

Таким образом, этот чудесный майский вечер мы с Холмсом провели в вагоне первого класса, направляясь к маленькой – «остановка по требованию» – станции Шоском. На верхней полке в угрожающем беспорядке громоздились всевозможные удочки, мотки лески и корзины. Выйдя на нужной остановке, мы наняли экипаж и вскоре были у конечного пункта нашего маршрута, старой таверны, где нас встретил радушный хозяин Джосайя Барнс (сам, видимо, заядлый рыбак), который с готовностью взялся помочь нам составить план истребления рыбы в местных водоемах.

– А что Холл-лейк? Щука там, случаем, не водится? – поинтересовался Холмс.

Лицо трактирщика омрачилось.

– Не выйдет, сэр. Вы сами можете в том озере оказаться, прежде чем что-то оттуда достанете.

– Это еще почему?

– Сэр Роберт, сэр. Он жутко боится шпионов, которые про лошадей информацию добывают. Если он увидит двух незнакомых людей рядом со своим тренировочным ипподромом, вам несдобровать, это уж как пить дать. Лучше с сэром Робертом не связываться.

– Я слышал, он на дерби лошадь выставляет?

– Да, прекрасного молодого жеребца. Он все наши деньги на него поставил, да и свои тоже. А вы, часом, – он присмотрелся к нам повнимательнее, – сами на скачках не играете?

– Нет, что вы. Мы просто два усталых лондонца, которым захотелось подышать чистым беркширским воздухом.

– Ну что ж, тогда вы выбрали правильное место. У нас тут не местá, а сказка. Только не забудьте, что я вам сказал про сэра Роберта. Он из тех людей, которые сначала бьют, а потом задают вопросы. Держитесь подальше от парка.

– Конечно, мистер Барнс! Не забудем. Кстати, у вас чудесный спаниель. Он скулил в холле, когда мы вошли.

– Еще бы! Это ведь чистокровный шоскомец. Во всей Англии лучше нет.

– Знаете, я и сам немного увлекаюсь собаками, – доверительно понизил голос Холмс. – Позвольте поинтересоваться, сколько может стоить такая собака?

– У меня бы на такую денег не хватило. Мне ее сам сэр Роберт отдал. Поэтому-то я и держу ее на привязи. Она бы мигом обратно удрала, если б я ее отпустил.

– Итак, Ватсон, теперь у нас в руках имеются кое-какие карты, – сказал Холмс, когда хозяин трактира оставил нас. – Играть с ними непросто, но через денек-другой, я думаю, мы поймем, как нам действовать. Между прочим, я слышал, сэр Роберт все еще в Лондоне, так что сегодня ночью, полагаю, мы сможем вторгнуться в его священные владения, не опасаясь физического насилия. Мне нужно уточнить кое-что на месте. – У вас уже есть версия, Холмс?

– Пока, Ватсон, я знаю только то, что неделю назад произошло нечто такое, что круто изменило жизнь в поместье «Шоском-олд-плейс». Что же это за «нечто»? Мы можем только строить догадки, основываясь на последствиях этого события. И, надо сказать, последствия эти имеют на редкость запутанный характер. Но нам это на руку. Чем более бесцветным и непримечательным является дело, тем оно безнадежнее. Давайте еще раз вспомним, что нам известно. Брат перестает навещать любимую сестру-инвалида. Он избавляется от ее любимой собаки. Ее собаки, Ватсон! Вам это ни о чем не говорит?

– Разве что о том… Это очень злой человек.

– Возможно. А с другой стороны… Есть и другое объяснение. Но продолжим обзор событий, произошедших со времени начала ссоры, если таковая имела место. Леди старается не покидать своей комнаты, меняет привычки, на людях показывается только, когда выезжает из дому с горничной, перестает останавливаться у конюшен, чтобы покормить любимую лошадь, и даже начинает пить. Вот, похоже, и все, что нам известно.

– Вы забыли о склепе.

– Это отдельная тема для размышлений. Всего их две, и я прошу вас их не смешивать. Тема «А», связанная с леди Беатрис, имеет некоторый зловещий оттенок, вам не кажется?

– Для меня это полная загадка.

– Давайте рассмотрим тему «Б», которая связана с сэром Робертом. Единственное, что его сейчас интересует, – победа на дерби. Он полностью зависит от воли евреев-ростовщиков, готовых в любую минуту потребовать деньги, и тогда ему придется расстаться со своей конюшней, которая перейдет в руки кредиторов. Он – человек бесстрашный и отчаянный. Деньги к нему приходят от сестры. Горничная сестры – послушный инструмент в его руках. Пока что мы находимся на твердой почве, не так ли?

– Но склеп?

– Ах да, склеп! Давайте предположим, Ватсон, – это не более чем рабочая версия, так, дикое предположение, – что он избавился от своей сестры.

– Да вы что, Холмс! Это совершенно исключено!

– Возможно, Ватсон. Сэр Роберт – потомок благородного рода. Но, может быть, он – та самая паршивая овца в добром стаде. Давайте попробуем рассмотреть это предположение. Бежать за границу он не может, пока не получит деньги. А деньги он может получить только одним путем – сорвать куш на дерби, выставив своего Принца Шоскома. Следовательно, он должен продолжать жить как обычно, а для этого ему нужно, во-первых, избавиться от трупа, а вовторых, найти человека, который согласился бы выдавать себя за нее. Если горничная его сестры состоит с ним в сговоре, это не так уж невозможно. Тело жертвы он мог спрятать в склепе, где почти никто не бывает, или сжечь ночью в подвале в печи, оставив улику, которую мы с вами видели утром. Что вы на это скажете, Ватсон?

– Это, конечно же, возможно, если согласиться с вашим изначальным чудовищным предположением.

– Завтра можно будет попробовать провести один небольшой эксперимент, Ватсон, который поможет нам разобраться. Пока же, для поддержания образа, я предлагаю пригласить нашего хозяина на бокал его же вина и поболтать об угрях и плотве. По-моему, так проще всего добиться его расположения. Заодно, может быть, узнаем какие-нибудь полезные местные слухи.

Утром Холмс обнаружил, что мы забыли дома блесну для ловли щуки, поэтому в тот день порыбачить не удалось. Около одиннадцати мы вышли на прогулку и он испросил разрешения взять с собой черного спаниеля.

– Мы на месте, – сказал он, когда мы подошли к воротам парка, над которыми возвышались два геральдических грифона. – Мистер Барнс говорил, что старая леди выезжает из дому около полудня, и ее карета должна здесь притормозить, пока будут открываться ворота. После того как она проедет через ворота, но до того, как снова наберет скорость, я хочу, чтобы вы, Ватсон, остановили кучера каким-нибудь вопросом. Обо мне не думайте, я останусь за этим кустом и буду наблюдать за происходящим.

Долго ждать не пришлось. Через четверть часа на длинной садовой аллее показалось большое открытое желтое ландо, запряженное парой прекрасных серых лошадей, которые скакали, высоко вскидывая ноги. Холмс вместе с собакой притаился за кустами, я же остался стоять на дороге, с беспечным видом поигрывая тростью. Откуда-то выбежал привратник, ворота распахнулись.

Карета замедлила ход, и я получил возможность рассмотреть ее пассажиров. Слева сидела яркая молодая женщина с соломенно-желтыми волосами и дерзким взглядом. Справа от нее находилась сгорбленная пожилая особа, целый ворох платков и шалей у нее на голове и плечах свидетельствовали о том, что это калека. Когда лошади вышли на основную дорогу, я с важным и уверенным видом поднял руку и, после того как возница остановил карету, официальным голосом осведомился, застану ли я в «Шоском-олд-плейс» сэра Роберта.

В ту же секунду из своего укрытия вышел Холмс и спустил с поводка спаниеля. С радостным лаем пес устремился к карете и запрыгнул на ступеньку, но в следующий миг его радость сменилась яростной злостью, и он вцепился в подол черной юбки старшей из пассажирок.

– Трогай! Трогай! – вдруг раздался неожиданно грубый голос. Кучер стегнул лошадей, карета умчалась, быстро набирая скорость, а мы остались на дороге у старинных ворот.

– Ну вот, Ватсон, все и встало на свои места, – сказал Холмс, пристегивая возбужденного спаниеля к поводку. – Он подумал, что это его хозяйка, но потом почуял чужака.

Собаки не ошибаются.

– Это же был мужской голос! – воскликнул я.

– Вот именно! У нас в руках оказался еще один козырь, но все равно, Ватсон, играть нужно очень внимательно.

Больше на этот день планов у моего компаньона не было, так что мы все же пустили в дело наши рыболовные снасти, проведя несколько часов на ручье у мельницы, благодаря чему на ужин получили блюдо форели. Лишь после вечернего приема пищи Холмс снова занялся делом. Мы опять вышли на ту же дорогу, что и утром, и направились к воротам парка. Там нас дожидалась высокая темная фигура, как оказалось, наш лондонский знакомый мистер Джон Мейсон, тренер.

– Добрый вечер, джентльмены, – поздоровался он. – Я получил вашу записку, мистер Холмс. Сэр Роберт все еще не вернулся, но я слышал, его ждут сегодня вечером.

– Как далеко от дома до склепа? – спросил Холмс.

– Где-то четверть мили.

– Тогда он нам не помешает.

– Нет, мистер Холмс. Он, как только приедет, сразу же вызовет меня, чтобы я рассказал, как дела у Принца.

– Понятно. Значит, нам придется работать без вас, мистер Мейсон. Покажете нам, где склеп, и уйдете.

Ночь была безлунная, не было видно ни зги, но Мейсон уверенно вел нас через луг, пока перед нами не выросла темная громадина, оказавшаяся старинной часовней. Мы прошли через большой провал в стене, который когда-то был крыльцом, и наш проводник, с трудом пробираясь через горы древних камней, вывалившихся из стен и потолка, направился в угол здания, где находилась крутая лестница, ведущая в склеп. Чиркнув спичкой, он осветил это невеселое место – мрачное, затхлое, с древними, крошащимися стенами из грубо отесанного камня, одна из которых была вся заставлена свинцовыми и каменными гробами: они высились до самой арочной крыши с крестовым сводом, терявшейся в тени у нас над головами. Холмс зажег фонарь и обвел тонким ярким желтым лучом этот приют скорби и печали. Свет отражался от крышек гробов, в большинстве украшенных изображением грифона и короны, фамильным гербом этого старинного рода, который не расставался со знаками своего величия и благородства даже у врат Смерти.

– Мистер Мейсон, вы рассказывали, что видели кости. Не могли бы вы показать их нам, прежде чем уйдете?

– Здесь они, вот в этом углу, – тренер прошел в дальний угол и, когда Холмс направил туда луч фонаря, застыл от удивления. – Они исчезли! – воскликнул он.

– Как я и ожидал, – хмыкнул Холмс. – Думаю, оставшийся от них пепел еще можно найти в печи, в которой была сожжена предыдущая их часть.

– Но кому и зачем могло прийти в голову сжигать кости человека, который умер тысячу лет назад? – спросил Мейсон.

– Чтобы это узнать, мы и пришли сюда, – ответил Холмс. – Поиски могут затянуться, и ваше присутствие нам не требуется. Надеюсь найти решение до утра.

Как только мистер Джон Мейсон нас покинул, Холмс приступил к осмотру гробов. Сперва изучил самые древние, кажется, еще саксонских времен (они стояли в центре), потом длинные ряды норманнов Хьюго и Одосов и наконец добрался до сэра Вильяма и сэра Дениса Фэлдеров, живших в восемнадцатом веке. Примерно после часа работы Холмс дошел до свинцового гроба, стоявшего в самом конце рядом со входом в склеп. По его негромкому удовлетворенному возгласу и торопливым, но четким движениям я понял, что он нашел то, что искал. Сначала он через лупу изучил края тяжелой крышки, потом достал из кармана короткий ломик для открывания ящиков, вставил его конец в щель и налег на него, как на рычаг. Но едва крышка, которая крепилась всего парой скоб, с резким скрежетом медленно поползла вверх, едва начало проступать содержимое гроба, произошло непредвиденное.

Сверху раздался шум шагов. Кто-то шел по часовне. Это были быстрые, уверенные шаги человека, который пришел с определенной целью и прекрасно знал дорогу. На лестницу упал свет, и в следующий миг в своде готической арки показалась зловещая фигура. Это был мужчина, но выглядел он поистине устрашающе: огромный рост, свирепая наружность. Большой фонарь, который он нес перед собой, высвечивал его грубое лицо с пышными усами и злыми глазами, которые, поблескивая, обшарили весь склеп и остановились на нас.

– Вы кто такие? – рявкнул он. – И какого дьявола вам нужно в моих владениях? – Холмс ничего не ответил, тогда он спустился на две ступеньки и поднял руку с тяжелой тростью. – Вы что, не слышите? – вскричал он еще громче. – Вы кто? Что вы тут делаете? – Его палка угрожающе качнулась в воздухе.

Однако вместо того, чтобы смутиться, Холмс сам пошел в атаку.

– Я тоже хочу задать вам один вопрос, сэр Роберт, – произнес он с самой строгой интонацией, на какую был способен. – Кто это? И что это делает здесь?

Он повернулся и сбросил крышку с гроба у себя за спиной. В сиянии фонаря я увидел тело, с ног до головы замотанное в белую материю, оставалось открытым только жуткое ведьмовское лицо, совершенно белое и высохшее, с длинным крючковатым носом и выступающим острым подбородком.

Баронет, вскрикнув, отступил и схватился рукой за каменный саркофаг.

– Как вы узнали? – хрипло промолвил он, а потом, сглотнув, добавил прежним грубым голосом: – И какое вам до этого дело? Вас это не касается.

– Меня зовут Шерлок Холмс, – сказал мой компаньон. – Возможно, вы обо мне слышали. Но, в любом случае, меня это касается в той же мере, что и любого добропорядочного гражданина, и я считаю своим делом следить за тем, чтобы законы в этой стране соблюдались. Похоже, что отвечать вам придется за многое.

Глаза сэра Роберта налились яростью, но холодный тон и спокойный голос Холмса возымели свое действие.

– Что вы, мистер Холмс! – воскликнул он. – Обстоятельства говорят против меня, признаю, но я просто не мог поступить иначе.

– Я буду счастлив, если то, что вы говорите, окажется правдой, только объяснения вы будете давать полиции.

Сэр Роберт пожал широкими плечами.

– Что ж, полиции так полиции, только давайте пойдем ко мне в дом, и вы сами сможете рассудить, как обстоят дела.

Через четверть часа мы уже сидели в комнате, которая, судя по рядам начищенных ружей под стеклянными крышками, служила оружейной старого поместья. Комната была заполнена удобной мебелью, мы с Холмсом сели в кресла, но сэр Роберт на минуту вышел и вернулся с двумя спутниками, той же яркой девушкой, которую мы видели в карете, и невысокого роста мужчиной с крысиным лицом и неприятными скрытными манерами. На лицах обоих пришедших было написано неподдельное удивление, свидетельствующее о том, что баронет еще не успел рассказать им, какой оборот приняли события.

– Познакомьтесь, – сказал баронет, махнув на них рукой. – Это мистер и миссис Норлетт. Миссис Норлетт, ее девичья фамилия Эванс, несколько лет была личной горничной мой сестры. Я привел их, потому что считаю, что в моем положении разумнее всего говорить правду, и эти двое – единственные люди на всем белом свете, которые могут подтвердить мои слова.

– Сэр Роберт, может быть, не стоит? Вы подумали, что делаете? – воскликнула женщина.

– Я со своей стороны отказываюсь от всякой ответственности, – сказал ее муж.

Сэр Роберт бросил на него взгляд, полный презрения.

– Всю ответственность я возьму на себя, – сказал он. – Теперь, мистер Холмс, я изложу вам факты. Наверняка вам уже многое известно, иначе я не встретил бы вас там, где встретил. Следовательно, вам известно и о том, что я задумал выставить темную лошадку на дерби и что от моего успеха зависит вся моя жизнь. Победа – и все будет замечательно. Проигрыш… Что будет, если я не выиграю, мне даже страшно думать.

– Мне понятно ваше положение, – сказал Холмс.

– Я полностью завишу от своей сестры, леди Беатрис. Полностью, во всем! Но все знают, что поместье ей не принадлежит, и рента с него поступает нам, только пока она жива. Сам я не имею ни пенса и полностью завишу от этих евреев-ростовщиков. Я давно знаю, что, если сестра моя умрет, кредиторы слетятся на поместье, как стая стервятников. У меня отнимут все: и конюшню, и лошадей… Все! Мистер Холмс, неделю назад сестра умерла.

– И вы сохранили это в тайне!

– А что мне оставалось делать? Мне угрожал полный крах. Если бы мне удалось продержаться три недели, все было бы хорошо. Муж ее горничной, вот этот джентльмен, актер. Нам пришло в голову… Мне пришло в голову, что на это короткое время он мог бы стать моей сестрой. Всего и делов-то было, показаться раз в день в карете. Все равно в комнату сестры никто не заходил, кроме горничной. Устроить все это было совсем не сложно. Сестра умерла от водянки, которой страдала долгое время.

– Это определит коронер.

– Ее врач подтвердит, что последние несколько месяцев ее симптомы указывали на такой конец.

– Хорошо, продолжайте.

– Тело нельзя было оставлять здесь. В первую ночь мы с Норлеттом отнесли его в старый сарай с колодцем, которым уже давно никто не пользуется. За нами, правда, увязался ее любимый спаниель. Он всю ночь тявкал под дверью сарая, поэтому я решил, что нужно подыскать какое-то более безопасное место. От спаниеля я избавился, и мы перенесли тело в церковный склеп. Я не думаю, что это является осквернением останков или неуважением к усопшей, мистер Холмс.

– Ваше поведение я считаю безнравственным, сэр Роберт.

Баронет нетерпеливо тряхнул головой.

– Вам легко читать морали, – сказал он. – Вы на моем месте, может быть, и повели бы себя по-другому, но я не хочу мириться с тем, что в последнюю секунду все мои планы и надежды идут прахом, и не попытаться как-то спасти их. Мне показалось, что не будет ничего предосудительного, если мы на какое-то время положим ее в гроб кого-то из предков ее мужа. Как-никак, это ведь все еще церковный склеп. Мы вскрыли гроб, и вместо костей, которые были внутри, положили туда ее. Старые останки мы не могли оставить просто так на полу, мы их вынули, и ночью Норлетт спустился в подвал и сжег их в печи. Вот и вся история, мистер Холмс. Хотя, как вы так все провернули, что мне пришлось признаться, я, честно говоря, не понимаю.

Холмс какое-то время молча думал.

– В вашем рассказе есть одно слабое место, сэр Роберт, – наконец произнес он. – Ваши ставки на скачках, а следовательно, и надежды на будущее не были бы затронуты, даже если бы имущество ваше перешло в руки кредиторов.

– Лошадь считается частью имущества. Какое им дело до моих ставок? Я уверен, что они бы даже не отправили Принца на скачки. Главный мой кредитор, к сожалению, – мой злейший враг. Это мерзавец Сэм Брюэр, которого я как-то отходил хлыстом на Ньюмарет-хит. Вы что, думаете, он пожалел бы меня?

– Что ж, сэр Роберт, – сказал Холмс, вставая, – делом этим, несомненно, должна заниматься полиция. Я свой долг выполнил – выяснил факты, и на этом мои обязанности заканчиваются. Что касается моральной и нравственной стороны вашего поведения, не мне вас судить. Ватсон, уже почти полночь, я думаю, нам пора возвращаться в нашу скромную обитель.

Сейчас уже известно, что эти необычные события закончились на более мажорной ноте, чем того заслуживали действия сэра Роберта. Принц Шоскома победил на дерби, чем принес своему азартному владельцу восемьдесят тысяч фунтов. Кредиторы не стали торопить события, дождались скачек и полностью вернули свои деньги. Расплатившись с ними, баронет смог снова занять прочное положение в жизни. И полиция, и коронер снисходительно отнеслись к этой истории, и счастливый обладатель лошади-чемпиона отделался лишь порицанием за несвоевременную регистрацию смерти сестры, никак не повлиявшим на его будущую карьеру. Сейчас тени прошлого забыты, и сэра Роберта, вероятно, ожидает почтенная и обеспеченная старость.

Открытие Рафлза Хоу

{95}

Глава I. Двойная загадка

– Боюсь, он не придет, – вздохнула Лора Макинтайр.

– Почему?

– По такой-то погоде? Жуть.

Как будто в подтверждение ее слов на уютно занавешенное красными шторками окно с тихим колючим треском налетел снежный вихрь, ветер завыл и засвистел в облепленных снегом ветвях больших вязов, растущих по краю сада.

Роберт Макинтайр оторвался от эскиза, над которым работал, взял лампу и всмотрелся в темноту. Высокие скелеты голых деревьев покачивались и трясли ветками, едва различимые за порывами метели. Его сестра, сидевшая у камина с вышивкой, опустила руки и посмотрела на брата, профиль которого четко обрисовался на фоне яркого желтого света. Лицо было красивым: молодое и ясное, четкий обвод скул, волнистые каштановые волосы, зачесанные назад и ниспадающие вниз локонами, чуть завивающимися наружу на концах, – таким обычно и представляешь себе художника. Едва заметные складки у глаз, легкое пенсне в изящной золотой оправе и черный вельветиновый пиджак, по плечу которого разлился теплый свет, свидетельствовали также об определенной утонченности. Только в контуре губ его было что-то такое… какой-то неопределенный намек на грубость, некая возможность слабинки, портившие, как считали некоторые, в том числе и его сестра, красоту и изящество его лика. Но ведь, как он сам не раз повторял, в каждом смертном собраны нравственные пороки и телесные недостатки всех его неисчислимых предков, так что лишь редкий счастливчик может сказать, что на этом облике природа не запечатлела ни одного из старых долгов его семейства.

Надо сказать, что этот безжалостный кредитор не пожалел и леди, хотя безупречная красота верхней части ее лица и оттеняла возможное несовершенство нижней. Волосы у нее были темнее, чем у брата, настолько темные, что эти тяжелые букли казались совершенно черными, если только свет не падал на них наискось. Изящный чуть-чуть капризный контур лица, четкие брови и умные и одновременно веселые глаза по отдельности были безупречны, но вместе не производили такого впечатления. То ли в самом лице, то ли в выражении чувствовался какой-то недостаток, который, если хорошенько всмотреться, заключался в излишней закругленности и отвислости нижней губы. Этот изъян был почти незаметен, но из-за него лицо, которое могло бы считаться прекрасным, было всего лишь симпатичным. Очень расстроенной и слегка раздраженной казалась она, когда откинулась на спинку кресла и, оставив на коленях мотки разноцветного шелка и серокоричневое суровое полотно, свела за головой белоснежные руки с розовыми локотками.

– Я знаю, он не придет, – повторила она.

– Глупости, Лора! Конечно же, он придет. Чтобы моряк испугался непогоды!

– Ах! – она подняла палец, внимательно прислушиваясь, и лицо ее озарила радостная улыбка, которой в следующий миг суждено было смениться выражением горького разочарования. – Это всего лишь папа, – пробормотала она.

В передней послышались шаркающие шаги, и в комнату нетвердой походкой вошел невысокий тощий мужчина в стоптанных домашних тапочках. Мистер Макинтайр-старший вид имел бледный и хмурый, на изможденном невеселом лице торчала жидкая рыжая бороденка с седоватыми прядями. Удары судьбы и плохое здоровье оставили свои следы на его облике. Десять лет назад он был одним из самых крупных и богатых производителей ружей во всем Бирмингеме, но долгая череда финансовых неудач сильно истощила его состояние и в конечном итоге довела до суда по делам о банкротстве. Смерть жены, случившаяся в тот самый день, когда было объявлено о его несостоятельности, переполнила чашу печали оружейника, и с тех пор его мертвенно-бледное лицо с заострившимися скулами не покидало удивленно-отстраненное выражение, свидетельствующее о нездоровом сознании. Упадок его был таким полным, что семье пришлось бы прозябать в полной нищете, если бы оба ребенка не получали двести фунтов в год собственного дохода, который обеспечивала им последняя воля одного из дядюшек по материнской линии, сколотившего неплохое состояние в Австралии. Лишь эти деньги и переезд в тихий деревенский район Тэмфилд за четырнадцать миль от большого и шумного города позволяли им хоть как-то сводить концы с концами. Однако перемена эта была горька и мучительна для всех: для Роберта, потому что заставила его забыть о роскоши, столь дорогой его артистичной натуре, и начать ломать голову над тем, как превратить то, что раньше было не более чем праздным увлечением, в средство заработка; и в еще большей степени для Лоры, которая содрогалась от одной мысли о жалости старых друзей, и после бурлящего жизнью Эджбастона{96} находила тихие проселки и сонные поля Тэмфилда невыносимо скучными. Горечь детей усугубляло поведение отца, жизнь которого теперь превратилась в одну сплошную жалобу на судьбу. Хоть на какое-то время забыть о постигших его несчастьях старшему Макинтайру помогали то молитвенник, то бутылка.

Впрочем, кое-что в Тэмфилде все же вызвало интерес у Лоры, но и этого она в скором времени могла лишиться. Семья решила перебраться именно в эту тихую деревушку лишь потому, что их старый друг, преподобный Джон Сперлинг, был назначен сюда приходским священником. Гектор Сперлинг, его старший сын, несколько лет был помолвлен с Лорой, которая младше его на два месяца; дело уже даже шло к свадьбе, но грянувшее банкротство нарушило их планы. Гектор, младший лейтенант королевского военно-морского флота, сейчас находился в увольнении, и не проходило вечера, чтобы он не проделывал путь от дома священника до поместья «Элмдин», в котором жили Макинтайры. Но сегодня им прислали записку, в которой сообщалось, что его неожиданно вызывают на службу и что завтра вечером ему надлежит вернуться на корабль, стоящий в Портсмуте. Молодой офицер обещал заглянуть хотя бы на полчаса, чтобы попрощаться.

– А где же Гектор? – спросил мистер Макинтайр, посмотрев по сторонам.

– Не пришел, папа. Ты же видишь, какая погода. На поле снегу, наверное, фута два намело.

– Не пришел, говоришь? – проворчал старик, опускаясь на диван. – Так-так, осталось только им с его отцом от нас отвернуться, и можно ставить точку.

– Как ты можешь даже думать о таком, отец? – возмутилась Лора. – Они всегда были нашими самыми верными друзьями. Что бы они подумали, если бы услышали тебя?

– Знаешь, Роберт, – сказал он, не обращая внимания на возражение дочери, – я думаю, мне сейчас не помешает капелька бренди. Чуть-чуть. Полглоточка будет в самый раз.

По-моему, я сегодня из-за этой вьюги простудился.

Роберт с серьезным видом продолжал что-то рисовать в альбоме, но Лора оторвалась от работы и посмотрела на отца.

– Боюсь, у нас ничего нет, отец, – сказала она.

– Лора, Лора! – скорее с сожалением, чем со злостью покачал он головой. – Ты же уже не девочка. Лора, ты – взрослая женщина, хозяйка дома. Мы тебе доверяем. Мы на тебя надеемся, а ты оставляешь своего бедного брата без капли бренди, я уж не говорю о себе. Господи, Лора, что бы сказала твоя мать! А если несчастный случай? А если он заболеет? А вдруг апоплексический удар? Лора, это с твоей стороны очень безот… безответс… Нельзя так, Лора. Ты совсем не думаешь о нашем здоровье.

– Я к бренди почти не прикасаюсь, – бросил Роберт. – Для меня Лора его может не запасать.

– Как лекарственное средство оно незаменимо, Роберт. Главное, употреблять, а не злоупотреблять… Но я, пожалуй, схожу в «Трех голубей» на полчасика.

– Отец, дорогой, – воскликнул молодой человек, – ты же не собираешься выходить куда-то в такую ночь! Если тебе так уж нужно бренди, я могу послать Сару. Давай я пошлю Сару, или сам схожу, или…

Бум! На раскрытый альбом перед ним упал маленький бумажный шарик, прилетевший со стороны сестры. Он его развернул и поднес к свету.

«Ради всего святого, пусть идет!» – было написано на бумажке.

– В любом случае, одевайся потеплее, – продолжил он. Маневр был проделан с таким мужским простодушием и так неумело, что это повергло в ужас его сестру. – Да там, похоже, и не так холодно, как кажется. По крайней мере, не заблудишься, и уже хорошо. Тут и идти-то всего сотню ярдов{97}.

Продолжая вполголоса корить дочь за нерадивость, старый Макинтайр с трудом натянул на себя теплое пальто и замотал длинную тощую шею шарфом. Резкий порыв холодного ветра, ворвавшийся в дом, когда он открыл входную дверь, заставил задрожать свет ламп. Брат и сестра прислушались к медленно удаляющемуся по садовой дорожке поскрипыванию шагов родителя.

– Старик совсем плох… Он становится невыносим, – наконец произнес Роберт. – Не нужно было его отпускать. Выставит себя посмешищем.

– Но сегодня же последняя ночь, когда Гектор дома, – стала оправдываться Лора. – Было бы ужасно, если бы они встретились и Гектор что-то заметил. Я только поэтому и хотела спровадить его.

– И ты сделала это как раз вовремя, – заметил ее брат, – потому что я услышал, калитка скрипнула, и… Ну вот, видишь!

С улицы донесся веселый возглас, за которым последовал жизнерадостный стук в окно. Роберт вышел из комнаты и впустил в дом высокого молодого человека. Его черная бобриковая куртка была вся усыпана блестящими кристалликами снега. Громко рассмеявшись, гость встряхнулся, как большой ньюфаундленд, потопал ногами, оббивая налипший снег, и вошел в маленькую комнату.

О профессии Гектора Сперлинга говорила каждая черточка его лица. Гладко выбритая верхняя губа и подбородок, небольшие бачки, прямой решительный рот и дубленые щеки, привыкшие к непогоде, – все указывало на военно-морские силы Великобритании. Каждый день пятьдесят таких лиц можно увидеть за общим обеденным столом в столовой Портсмутского военно-морского училища. Лица эти похожи друг на друга больше, чем бывают похожи родные братья. Все они отлиты по одному образцу, все являются продуктом системы, которая с младых ногтей учит уверенности в себе, закаляет волю, воспитывает мужественность. В общем-то, это вполне достойные представители сильной половины человечества. Возможно, они чуть менее воспитанны и не так начитанны, как их сухопутные собратья, но это честные, энергичные и отважные люди. Фигура у вновь прибывшего была прямая, высокая и ладно скроенная. Глаза – внимательные, серые. Быстрые, точные движения выдавали в нем человека, привыкшего как командовать, так и подчиняться приказам.

– Получила мою записку? – спросил он, войдя в комнату. – Опять приходится уезжать раньше срока, Лора. Как мне это надоело! У старика Смитерса не хватает людей, и он срочно требует меня обратно. – Гектор сел рядом с девушкой и положил коричневую руку на ее белоснежную ручку. – На этот раз задание не будет долгим, – продолжил он. – Нас отправляют с летучей эскадрой… Мадейра, Гибралтар, Лиссабон и домой. Я думаю, вернемся уже в марте.

– А мне кажется, ты как будто только вчера вернулся, – сказала девушка.

– Бедная моя! Но это ненадолго. Время быстро пролетит. Роберт, смотри, заботься о ней, пока меня не будет. Это последний раз, Лора, обещаю! К черту деньги. Другим людям и меньшего хватает. Дом нам покупать не нужно. Зачем нам свой дом? В Саутси{98} можно снимать прекрасные комнаты за два фунта в неделю. Макдугэлл, наш казначей, только что женился, так он вообще за жилье платит всего тридцать шиллингов. Ну что, не испугаешься такого, Лора?

– Конечно, нет!

– Мой почтенный старик вечно так осторожничает. От него только и слышишь, что «Жди! Жди! Жди!». Я ему както сказал: тебе хорошо бы артиллерийским расчетом командовать. Но сегодня я с ним серьезно поговорю. И думаю, смогу убедить. Вот увидишь! А ты должна со своим стариком поговорить. Роберт тебя поддержит. Вот, погляди, это список портов, в которые мы будем заходить, здесь указаны даты. И смотри, чтобы в каждом из них меня ждало письмо от тебя.

Он достал из кармана кителя листок бумаги, но вместо того, чтобы отдать девушке, уставился на него с выражением безграничного удивления на лице.

– Что за черт! – воскликнул он. – Посмотри, Роберт.

Как думаешь, что это?

– Поднеси ближе к свету… Хм, как будто банкнота в пятьдесят фунтов. Не вижу ничего необычного.

– Наоборот! Ничего более необычного со мной еще не происходило! Ничего не понимаю…

– А знаешь, Гектор, – воскликнула тут мисс Макинтайр, заглянув ему в глаза, – со мной сегодня тоже произошло кое-что очень странное. Могу поставить пару перчаток, что мое приключение намного удивительнее твоего, хотя, к сожалению, оно не закончилось так же приятно, как твое.

– Хорошо, принимаю пари. Роберт, будешь нашим судьей.

– Изложите свои дела, – молодой художник захлопнул альбом и, подперев голову руками, принял комично-важный вид. – Уступаем дорогу леди! Начинай, Лора, хотя, по-моему, я догадываюсь, о чем ты хочешь рассказать.

– Это случилось сегодня утром, – сказала она. – Да, кстати, Гектор, забыла предупредить: тебе это точно не понравится. Но не волнуйся, этот бедняга наверняка сумасшедший.

– Так что же с тобой случилось? – спросил молодой офицер, отрываясь от банкноты и переводя взгляд на невесту.

– Нет, ничего такого, но все же нужно признать, что это было очень-очень странно. Я вышла погулять, но, когда пошел снег, спряталась под навесом, который оставили рабочие у ограды того большого Нового Дома. Строители уже уехали, а хозяин должен появиться только завтра, но навес стоит до сих пор. Так вот, я сидела там на каком-то ящике, и тут на дороге показался человек. Он подошел и зашел под тот же навес, что и я. Это был спокойный мужчина с бледным лицом, очень высокий и худой, вряд ли старше тридцати. Одет он был скромно, но держался как джентльмен. Он что-то спросил меня о деревне и людях, которые тут живут. Я, конечно же, ответила, постепенно мы разговорились и стали болтать на самые разные темы. Время пролетело так быстро, и разговор был таким приятным, что я совсем забыла о снеге, пока этот человек не обратил мое внимание на то, что он прекратился. И только я собралась идти, что бы вы думали, он сделал? Встал прямо передо мной, печально и задумчиво заглянул мне в глаза и сказал: «Интересно, а стали бы вы со мной разговаривать, если бы у меня не было ни пенни?» Не правда ли, странно? Я так испугалась, что, прежде чем он успел добавить хоть слово, юркнула мимо него и чуть ли не пустилась бегом по дорожке. Гектор, не хмурься, когда я сейчас вспоминаю, как он держался и разговаривал, я понимаю, что он не имел в виду ничего дурного, просто думал вслух и вовсе не хотел меня обидеть. Я совершенно уверена, что этот бедолага – сумасшедший.

– Хм! Что-то мне кажется, что в его сумасшествии просматривается определенная методичность{99}, – заметил ее брат.

– Определенная методичность просматривалась бы в том, как я отделал бы этого мерзавца, если бы он мне встретился, – кровожадно произнес лейтенант. – В жизни не слыхивал о подобной наглости!

– Ну, я же предупреждала, что тебе это не понравится! – Она положила ладонь на рукав его грубой ворсистой куртки. – Не бери в голову! Я же никогда в жизни больше не увижу этого несчастного. По нему было видно, что он не из здешних мест. Но ты узнал о моем маленьком приключении, теперь мы послушаем твой рассказ.

Молодой человек похрустел банкнотой, провел другой рукой по волосам, как человек, которому стоит больших трудов собраться с мыслями.

– Это просто глупая ошибка, – сказал он. – Нужно разобраться и все уладить. Хотя как уладить? Ума не приложу. Я шел в деревню, когда стемнело, и увидел коляску, застрявшую в канаве. В ней сидел какой-то парень. Наверное, он не заметил канавы, потому что она была засыпана снегом. Одно колесо до половины ушло в грязь, и вся его посудина дала такой крен на правый борт, что второе колесо зависло в воздухе, а сам он еле держался на своем сиденье. Конечно же, я помог ему, и скоро он выбрался на дорогу. Было темно, поэтому он, должно быть, решил, что я какой-нибудь бродяга, потому как и пары слов мне не сказал. Прежде чем укатить, он сунул мне в руку вот это. Я даже не взглянул на бумажку и совершенно случайно не выбросил ее там же, решив, что это какой-нибудь рекламный листок или что-то в этом роде. К счастью, я все же не выбросил ее, а сунул в карман. И увидел, что это, только сейчас, когда хотел достать список. Ну вот, теперь вам известно столько же, сколько и мне.

Брат с сестрой удивленно посмотрели на черно-белую помятую банкноту.

– Да, этот твой путешественник, наверное, Монте Кристо какой-нибудь, или, по меньшей мере, Ротшильд! – сказал Роберт. – Боюсь, Лора, ты проиграла пари.

– О, я этому даже рада. Никогда еще не слышала, чтобы кому-то так повезло. Какой удивительный человек, вот было бы здорово с таким познакомиться.

– Но я не могу принять эти деньги, – не без сожаления произнес Гектор Сперлинг. – Конечно, кто же откажется от благодарности, но надо же и честь знать. Да и вообще, наверное, он просто ошибся… Хотя все равно собирался мне что-то крупное дать, не мог же он перепутать монету с бумажкой.

Наверное, я найду этого парня и верну ему деньги.

– Жаль, – заметил Роберт. – Должен признаться, я несколько иначе воспринимаю эту историю.

– А мне кажется, ты просто ведешь себя, как Дон Кихот, – сказала Лора Макинтайр. – Почему бы тебе не посмотреть на все это с его точки зрения? Ты оказал помощь незнакомому человеку… Может быть, даже большую, чем думаешь. Вот он и захотел, чтобы твой добрый поступок тебе надолго запомнился. Я не вижу причин, почему ты не можешь оставить деньги себе.

– Ладно, ладно! – смущенно засмеялся моряк. – Это ведь не такая история, чтобы… В кают-компании о таком не станешь рассказывать.

– В любом случае, тебе завтра утром уезжать, – напомнил Роберт. – Ты все равно не успеешь найти своего загадочного Креза{100}, так что придется тебе самому решать, как распорядиться этими деньгами.

– Знаешь, Лора, – воскликнул Гектор, – спрячь-ка их в свою корзинку с шитьем. – Будешь моим банкиром. Если объявится их законный владелец, я направлю его к тебе. Если нет, будем считать это вознаграждением за спасенное имущество, хотя, если честно, не по душе мне это. – Он встал и бросил банкноту в коричневую корзинку с разноцветными мотками пряжи. – Ну все, Лора, я должен сниматься с якоря, обещал старику быть дома не позже девяти. На этот раз вернусь я скоро. И навсегда. До свидания, Роберт! Удачи!

– До свидания, Гектор! Bon voyage![9]

Молодой художник остался рядом со столом, а сестра его вышла проводить любимого до двери. В полумраке прихожей ему были видны их фигуры и слышен их шепот.

– Значит, когда я вернусь, любимая?

– Да, Гектор.

– И ничто не разлучит нас?

– Ничто.

– Ничто на всем белом свете?

– Ничто.

Роберт осторожно прикрыл дверь. Через миг скрипнули петли, и раздались быстрые удаляющиеся шаги, приглушенные снегом. Гость ушел.

Глава II. Обитатель Нового Дома

Снег вскоре закончился, но еще неделю сильный мороз держал деревенскую округу в его стальных оковах. Замерзшие дороги звенели под лошадиными копытами, каждая канава и каждый ручей превратились в ледяную улицу. Белое единообразие бескрайней холмистой равнины приятно нарушали краснокирпичные домики и струйки серого дыма, которые ровно поднимались вверх в безветренное бледно-голубое небо. Утреннее солнце, пробивающееся через далекий туман, клубящийся над Бирмингемом, заставляло светиться матовым светом широкие заснеженные поля. Художник нашел бы такую картину прекрасной.

И Роберт Макинтайр действительно в то утро созерцал вид, открывавшийся с вершины невысокого, но широкого Тэмфилдского холма. Он стоял, прислонившись к ограде, шотландский берет его был надвинут по самые брови, во рту торчала короткая бриаровая трубка. Он неторопливо обводил взглядом округу с задумчивым видом человека, наслаждающегося единением с природой. Под ним с северной стороны, как на ладони, была видна деревенька Тэмфилд. Красные стены, серые крыши, беспорядочно разбросанные темные пятна деревьев, его собственное гнездышко «Элмдин» в стороне от широкой белой петляющей дороги на Бирмингем. Медленно повернув голову в другую сторону, он увидел только что достроенное каменное здание, белое с высокими ровными стенами. Огромная башня возвышалась над одним из углов, и сотни окон красновато поблескивали в свете восходящего солнца. Чуть поодаль находилась еще одна квадратная постройка размером поменьше. Прямо из середины ее крыши торчала высокая труба, из которой в морозный воздух поднимался длинный столб дыма. Оба дома окружала массивная стена, вся огороженная территория была утыкана молоденькими елочками, которые со временем обещали превратиться в настоящую рощу. Рядом с воротами громоздился строительный мусор, стояли длинные ряды навесов для рабочих, высились штабеля разобранных строительных лесов. Было совершенно очевидно, что строительство закончено совсем недавно.

Роберт Макинтайр с интересом принялся разглядывать широкое здание. Оно давно уже стало главной загадкой и источником слухов в деревне. Еще не прошло и года с тех пор, как в Тэмфилде заговорили о том, что какой-то миллионер купил участок земли и собирается построить для себя загородную резиденцию. С тех пор работа здесь не прекращалась ни днем, ни ночью, пока наконец несколько дней назад не была закончена до мельчайшей детали, причем в сроки, за которые впору возвести разве что шестикомнатный коттедж. Каждое утро два длинных специальных состава привозили из Бирмингема целую армию рабочих, которых вечером сменяли новые бригады, работавшие под лучами двенадцати гигантских электрических прожекторов. Количество работников, казалось, ограничивалось только размерами места, где их нужно было разместить. Огромные караваны телег везли белый портлендский камень со склада рядом с железнодорожной станцией. Сотни каменщиков, не покладая рук, придавали им нужную форму и передавали строителям, которые при помощи паровых кранов поднимали их на стремительно растущие стены, где другие рабочие тут же укладывали эти блоки на место и намертво закрепляли строительным раствором.

С каждым днем дом рос все выше и выше, колонны, лепные карнизы и резная работа, словно по волшебству, проступали из стен. И работа не ограничивалась лишь главным зданием. Одновременно рядом с ним строилось еще одно большое сооружение, и вскоре из Лондона начали прибывать целые бригады каких-то людей с бледными лицами, которые привозили с собой непонятного вида и предназначения механизмы, какие-то огромные цилиндры, колеса и мотки проводов. Все это они заносили в меньшее здание. Высокая труба, выросшая из середины его крыши, и все это оборудование, похоже, означали, что здесь появится какой-то завод или фабрика, ибо ходили слухи, что этому миллионеру служит забавой то, что для бедного человека является необходимостью, и что он больше всего любит проводить время в химической лаборатории или стоять у горна. Второй этаж едва начинал расти, а в первом уже вовсю трудились столяры, водопроводчики и мебельщики, воплощая в жизнь тысячи причудливых и дорогостоящих задумок, для того чтобы сделать жизнь владельца дома удобнее и приятнее. По всей деревне и в округе, да и в самом Бирмингеме рассказывали самые невероятные истории о невиданной роскоши внутреннего убранства дома. Денег здесь не жалели, огромные суммы тратились даже на мелочи, которые избавили бы хозяина от тех или иных досадных неудобств. Вереницы телег везли самую дорогую мебель по улицам деревни. Сельчане, выстраиваясь вдоль дорог, удивленно провожали взглядами эту невидаль. Ценные шкуры, роскошные ковры, великолепные ковровые дорожки, черное дерево{101}, слоновая кость, золото и серебро; каждый новый взгляд на эти сокровища порождал новую волну слухов. Наконец, когда все было готово, прибыл штат из сорока слуг, что предвозвестило скорое появление самого хозяина, мистера Рафлза Хоу.

Поэтому неудивительно, что Роберт Макинтайр с большим любопытством рассматривал с высоты холма огромное здание, отмечая дым, идущий из труб, занавески, появившиеся на окнах, и другие признаки того, что в дом прибыл его основной жилец. С дальней стороны блестели, напоминая озеро, стеклянные крыши оранжерей, за ними шли ряды конюшен и хозяйственных построек. На прошлой неделе через Тэмфилд провели полсотни лошадей, следовательно, все эти грандиозные приготовления были оправданными. Кто же этот человек, который тратит деньги столь щедрой рукой? И чем он занимается? Имя его никому ни о чем не говорило. В Бирмингеме об источнике его богатства знали не больше, чем в Тэмфилде. Этот вопрос и обдумывал Роберт Макинтайр, лениво прислонившись к изгороди и пуская голубые клубы «птичьего глаза» в неподвижный морозный воздух.

Внезапно внимание его привлекла темная фигура, появившаяся из ворот загадочного дома и двинувшаяся по извилистой дороге. Через несколько минут человек подошел достаточно близко, чтобы между крахмальным воротничком и мягкой черной шляпой английского служителя церкви можно было различить знакомое лицо.

– Доброе утро, мистер Сперлинг.

– А, доброе утро, Роберт. Как поживаете? Нам по пути?

До чего скользкие дороги!

Его круглое приветливое лицо сияло, он шел, слегка подпрыгивая, как будто едва сдерживался, чтобы не пуститься в пляс от радости.

– Есть новости от Гектора?

– О да. В прошлую среду он благополучно покинул Спитхед, теперь будем ждать его письма с Мадейры. Но вы в «Элмдине» обычно новости узнаете раньше меня.

– Не знаю, по-моему, Лора еще об этом не слышала. Вы встречались с нашим новым соседом?

– Да, я только что от него.

– А что, этот… мистер Рафлз Хоу женат?

– Нет, холостяк. Насколько я понял, у него даже родственников нет. Он живет один в окружении многочисленных слуг в этом удивительном доме. Никогда ничего подобного не видел! Мне все это напомнило сказочный дворец из «Тысячи и одной ночи».

– А сам хозяин? Что он за человек?

– Это ангел… Да-да, настоящий ангел. Никогда в жизни не думал, что встречаются люди с таким сердцем. Благодаря ему я почувствовал себя счастливым человеком.

От охвативших его чувств глаза священника заблестели, он громко высморкался в большой красный платок.

– Я рад это слышать, – немало удивился Роберт Макинтайр. – А могу я узнать, что же он сделал?

– Я заранее отправил ему записку с просьбой о встрече и сегодня утром пришел в назначенное время. Я рассказал ему все о приходе, о наших нуждах, о том, как давно бьюсь за восстановление южной стены церкви, и о том, как мы стараемся помочь моим беднейшим прихожанам в такую суровую погоду. Пока я говорил, он не произнес ни слова, сидел с отсутствующим лицом, как будто вовсе и не слушал меня. Когда я закончил, он взял перо. «Сколько нужно на восстановление церкви?» – спросил он. «Тысяча фунтов, – ответил я. – Но у нас уже собрано триста. Сквайр пожертвовал целых пятьдесят фунтов». – «Хорошо, – отозвался он. – А бедняки? Сколько в приходе неимущих семей?» – «Около трех сотен», – сказал я. «Уголь, я думаю, где-то около фунта за тонну, – произнес он. – Трех тонн должно хватить им до конца зимы. Пару неплохих одеял можно купить за два фунта. Выходит, по пять фунтов на семью и семьсот на церковь». Он обмакнул перо в чернила и, вы не поверите, Роберт, выписал мне чек на две тысячи двести фунтов! Не помню, что я после этого говорил. Я почувствовал себя как дурак. Я даже не смог подыскать нужных слов, чтобы поблагодарить его. Все мои проблемы решились в один миг, и, честное слово, Роберт, я до сих пор не могу прийти в себя.

– Должно быть, очень щедрый человек.

– Не то слово! А какой скромный! Можно подумать, что не я, а он пришел ко мне с просьбой, и я оказываю услугу. Я вспомнил те строки, в которых говорится, как сердце вдовы запело от счастья, так вот, благодаря ему мое сердце сейчас поет. Клянусь вам! Вы не хотите ко мне зайти?

– Нет, спасибо, мистер Сперлинг. Я пойду домой, нужно над новой картиной поработать. Это будет пятифутовое полотно… «Прибытие римлян в Кент»{102}. Хочу еще раз попробовать на выставку Академии пробиться. До свидания.

Он приподнял берет и пошел дальше по дороге, а священник свернул на тропинку, ведущую к его дому.

Большую комнату на верхнем этаже «Элмдина» в свое время Роберт Макинтайр превратил в студию. Туда он и направился после обеда. Молодой художник был рад, что у него имеется собственный уголок, потому что отец только и вспоминал о долгах да счетах, а Лора, после того как оборвалась последняя нить, связывающая ее с Тэмфилдом, сделалась раздражительной и сварливой. В большой студии, без обоев на стенах, без ковра на полу, почти не было мебели, но в камине горел яркий огонь, а два больших окна давали достаточно света. Посреди комнаты стоял мольберт с укрепленным на нем холстом на подрамнике. У стен разместились две предыдущие работы: «Убийство Фомы Кентерберийского»{103} и «Подписание Великой хартии вольностей». Роберт питал слабость к монументальным сюжетам и любил размах. Если даже амбиции молодого живописца и превосходили его талант, он искренне любил свое ремесло и был наделен трудолюбием, которое не могли подорвать неудачи, а это именно те качества, которые необходимы художнику для успеха. Дважды его полотна отправлялись в город и дважды возвращались обратно, пока следы этих путешествий не начали проявляться на их красивых золоченых рамах, расходы на которые в свое время нанесли серьезный удар по его кошельку. И все же, несмотря на их гнетущее присутствие, Роберт взялся за новую работу со всем воодушевлением, которое может внушить вера в успех.

Однако в тот день ему не работалось.

Напрасно он набрасывал фон и прорисовывал длинные плавные контуры римских галер. Что бы он ни делал, мысли его отвлекались от работы и возвращались к давешнему разговору с приходским священником. Воображение Роберта захватил тот странный человек, который живет один в окружении толпы слуг, но наделен такой силой, которая позволила ему лишь росчерком пера превратить печаль в радость и изменить состояние целого прихода. Ему вспомнилось происшествие с пятидесятифунтовой купюрой. Наверняка именно Рафлза Хоу повстречал Гектор Сперлинг. В одном приходе просто не могло оказаться двух людей, которые посчитали бы столь крупную сумму настолько незначительной, что ее запросто можно отдать первому встречному за оказание пустяковой помощи. Ну конечно, это он! И деньги хранятся у его сестры с указанием вернуть их владельцу, если таковой сыщется. Он отбросил палитру и, спустившись в гостиную, поведал Лоре и отцу об утреннем разговоре со священником и о своей уверенности в том, что именно этого человека разыс кивает Гектор.

– Что же это, Лора! – удивился старший Макинтайр. – Почему я ничего об этом не знаю? Что женщины смыслят в деньгах или делах? Отдай банкноту мне, и я освобожу тебя от ответственности. Я все возьму на себя.

– Не могу, папа, – решительно сказала Лора. – Я ее не отдам никому.

– Куда катится этот мир? – воскликнул старик, воздев тощие руки. – Ты с каждым днем становишься все непочтительнее, Лора. Эти деньги могут принести пользу… Понимаешь ты, пользу! Они могут стать той основой, на которой возродится мое дело. Я могу пустить их в оборот, Лора, и заплатить тебе за услугу… скажем, четыре или даже четыре с половиной фунта. К тому же потом ты сможешь получить их обратно в любой день. Если тебе нужны гарантии, пожалуйста! Я могу… Ну, хотя бы… Могу дать тебе слово чести. – Это совершенно невозможно, папа, – ровным голосом ответила дочь. – Эти деньги не мои. Гектор попросил меня стать его банкиром. Он так и сказал. Я не имею права одалживать их кому бы то ни было. Что касается твоего рассказа, Роберт, я не знаю, прав ты или ошибаешься, но в любом случае ни мистеру Рафлзу, ни кому-либо другому я не могу отдать деньги без указания самого Гектора.

– Правильно, не стоит их отдавать мистеру Рафлзу Хоу, – воскликнул старший Макинтайр, часто кивая в знак одобрения. – Они должны оставаться в семье. Я вам сказал, а как поступать, решайте сами.

Роберт взял свой берет и направился к выходу, чтобы не слушать препирательства отца и сестры, угрожавших вылиться в очередную ссору. Его возвышенная художественная натура восставала против этих жалких, мелочных споров, поэтому он решил выйти на свежий воздух и широкий простор, чтобы успокоить потревоженные чувства. Сребролюбие не входило в число его недостатков, поэтому вечное брюзжание отца о деньгах давно наполнило его отвращением и ненавистью к этой теме.

Роберт неспешным шагом поднимался на холм по любимой тропинке, его мысли занимали то римское вторжение, то загадочный миллионер, когда взгляд неожиданно упал на высокого худого мужчину, который стоял впереди на дороге с трубкой в зубах и пытался одной рукой зажечь спичку, второй прикрывая ее своим кепи. Братство, существующее между курильщиками, стирает все социальные границы и условности, поэтому Роберт остановился и протянул незнакомцу коробок не гаснущих на ветру спичек.

– Огоньку? – сказал я.

– Спасибо. – Мужчина взял спичку, чиркнул и наклонился, чтобы раскурить трубку. У него было бледное худое лицо, короткая клочковатая борода, очень тонкий крючковатый нос и густые волевые брови, которые почти срастались над переносицей. Должно быть, какой-то прораб, возможно, один из тех, кто работал над новым домом. Это был шанс получить из первых рук информацию о том, что его интересовало. Роберт подождал, пока мужчина раскурит трубку, и дальше они пошли рядом.

– Вы к Новому Дому направляетесь? – спросил он.

– Да.

Голос мужчины был неприветлив, держался он замкнуто.

– Наверное, работали на стройке?

– Да, приложил руку.

– Я слышал, внутри это просто чудесное место. В деревне только об этом и разговоров. Что, там действительно так красиво, как говорят?

– Не знаю. Я не слышал, что говорят.

Ответы его явно не располагали к дружественной беседе, Роберту даже показалось, что он пару раз подозрительно покосился на него своими внимательными серыми глазами. Впрочем, если этот человек так осторожен и скрытен, это тем более говорит о том, что от него можно узнать что-то интересное. Нужно только найти способ это выведать.

– Вот он! – заметил Роберт, когда они вышли на вершину холма, и снова окинул взглядом уже знакомую картину. – Великолепное здание, хотя я все равно предпочел бы жить в своей маленькой коробке в деревне.

Рабочий хмуро пыхнул трубкой.

– Стало быть, деньги вы не очень жалуете? – спросил он.

– Не очень. Я за богатством не гонюсь, мне хватает и того, что я имею. Конечно, я бы хотел, чтобы мои картины продавались. Жить-то за что-то надо! Но о большем я не прошу. Я думаю, что мне, бедному художнику, да и вам, простому человеку, которому приходится самому зарабатывать себе на хлеб, жизнь доставляет намного больше счастья, чем владельцу этого роскошного дворца.

– Это вы точно заметили, – примирительно произнес незнакомый мужчина.

Затронутая тема оживила Роберта.

– Искусство само по себе является наградой. Разве могут сравниться низменные удовольствия, которые можно купить за деньги, с тем всепоглощающим ощущением удовлетворения, которое чувствуешь, когда создаешь нечто новое, нечто прекрасное, когда ты своей рукой переносишь на холст свет солнца, который видишь вокруг. Искусство приносит мне счастье, и богатство мне не нужно. Без искусства я бы оказался в полной пустоте, которую не заполнили бы никакие деньги. Не знаю, зачем я вам все это рассказываю…

Рабочий остановился, повернул к Роберту закопченное лицо и теперь смотрел на него очень внимательно.

– Я очень рад это слышать, – сказал он. – Приятно осознавать, что поклонение золоту не охватило еще весь мир и что остались еще люди, которые выше этого. Позвольте пожать вашу руку!

Просьба была довольно необычной, но Роберт весьма гордился тем, что всегда был чужд условностей и умел сходиться с людьми любых сортов и категорий. Он с готовностью обменялся сердечным рукопожатием со случайным знакомым.

– Вас, кажется, заинтересовал дом? Я довольно неплохо знаю его внутреннее устройство и могу показать парутройку вещиц, которые могли бы заинтересовать вас. Вот ворота, не хотите зайти со мной?

Это был шанс. Роберт с готовностью согласился, и мужчины пошли по извилистой дорожке между молодых елей к дому. Но, когда его грубоватый проводник, выйдя на большую посыпанную гравием площадку перед фасадом дома, уверенными шагами подошел к парадному входу, он несколько смешался.

– Куда вы? Не через главный же вход, – зашептал он, поймав своего спутника за рукав. – Мистеру Рафлзу Хоу это может не понравиться.

– Не думаю, – усмехнулся незнакомец. – Рафлз Хоу – это я.

Глава III. Дом, полный чудес

Должно быть, на лице Роберта Макинтайра достаточно красноречиво обозначилось изумление, охватившее его при этом в высшей степени неожиданном заявлении. Сперва он даже подумал, что его новый знакомый шутит, но спокойствие и уверенность, с которыми тот неторопливо взошел по ступеням лестницы, и почтение, с которым слуга в роскошной ливрее распахнул перед ним двери, доказывали, что это не так, и ни о какой шутке не может быть и речи. Рафлз Хоу обернулся и, увидев крайнее замешательство на лице молодого художника, улыбнулся.

– Вы ведь простите меня за то, что я не открылся вам сразу? – сказал он, по-приятельски беря его под локоть. – Если бы вы знали, кто я, говорили бы не так свободно, и я не получил бы возможность узнать, чего вы на самом деле стóите. Например, вряд ли вы смогли бы так откровенно рассуждать о богатстве, зная, что разговариваете с хозяином этого дома.

– Никогда в жизни я еще не был так поражен, – только и сумел пролепетать Роберт.

– Это вполне естественно. Не удивительно, что вы приняли меня за рабочего. Я и есть рабочий. Я увлекаюсь химией и каждый день несколько часов провожу в своей лаборатории. Просто я приступил к работе, надышался не очень приятными газами, вот и решил немного погулять на свежем воздухе и покурить. Так мы с вами и встретились. Боюсь, мой рабочий костюм слишком уж соответствовал моей покрытой копотью физиономии. Но, мне кажется, я могу догадаться, кто вы. Вас зовут Роберт Макинтайр, не так ли?

– Да, но откуда вам это известно?

– О, я, разумеется, поинтересовался своими соседями. Я слышал, что здесь живет художник с таким именем, и не думаю, что в Тэмфилде художники так уж многочисленны. Но вам нравится обстановка? Надеюсь, она не коробит ваш тонкий вкус?

– Что вы, напротив! Чудесно… Восхитительно! Вы, наверное, и сами прекрасно разбираетесь в искусстве.

– Нет, я вкуса лишен напрочь. Просто совершенно. Я не различаю, что красиво, а что уродливо. Вкусы у меня совершенно обывательские. Но я нанял лучшего специалиста в Лондоне и пригласил еще одного из Вены. Они сами тут все оформляли.

Они прошли через двустворчатые двери в вестибюль и остановились на огромной бизоньей шкуре, расстеленной на полу. Перед ними находился огромный квадратный двор, вымощенный разноцветной мраморной плиткой, уложенной в замысловатый орнамент. Прямо посередине высокий нефритовый фонтан испускал пять тонких струек. Четыре из них били в направлении углов, мелкими брызгами опускаясь в широкие мраморные сосуды, а пятая взлетала прямо вверх на огромную высоту и с мелодичным звоном опадала в центральный резервуар. По обе стороны от фонтана у стен зала грациозные пальмы тянули ввысь тонкие стволы, футах в пятидесяти над полом увенчанные пышными коронами из вислых зеленых листьев. Повсюду были ряды резных мавританских арок из нефрита и змеевика. Тяжелые шторы насыщенного фиолетового цвета скрывали расположенные между ними двери. Впереди, справа и слева, широкие мраморные лестницы, покрытые густыми мягкими коврами смирнской работы, вели на верхние этажи, расположенные вокруг внутреннего двора. Здесь было тепло, но чувствовалась свежесть, таким в Англии воздух бывает в мае.

– За образец взяли в Альгамбру{104}, – сказал Рафлз Хоу. – Прекрасные пальмы! Они уходят под пол и растут прямо из земли, их корни окружены трубами с теплой водой. Похоже, они прекрасно прижились.

– Какая тонкая работа. Эти медные решетки изумительны! – произнес Роберт, обводя восхищенным взглядом изящнейшие металлические экраны, закрывающие пространство между мавританскими арками.

– Да, неплохо смотрится. Только это не медь. Медь – не достаточно плотный металл, чтобы его можно было так филигранно обработать. Это золото. Но пройдемте дальше. Вы подождете, пока я смою с себя эту копоть?

Он направился к двери с левой стороны двора, которая, к удивлению Роберта, сама собой медленно отворилась при их приближении.

– Это мое небольшое изобретение, – объяснил хозяин дома. – Когда кто-то подходит к двери, вес человека придавливает половицы и освобождает пружину, которая заставляет вращаться петли. Входите, это моя личная комната. Ее я обставил по своему вкусу.

Если Роберт ожидал увидеть еще один образчик роскоши и богатства, то он был горько разочарован, ибо оказался в просторной, но пустоватой комнате с низенькой железной кроватью на колесиках в углу, несколькими беспорядочно расставленными деревянными стульями, тусклым ковром на полу и огромным столом, заваленным книгами, бутылками, газетами и прочим débris[10], который обычно собирается вокруг занятого и не очень аккуратного мужчины. Жестом предложив гостю сесть, Рафлз Хоу снял куртку и, закатав рукава грубой фланелевой рубашки, принялся мыть руки в теплой воде, которая текла из крана на стене.

– Как видите, мои вкусы достаточно скромны, – сказал он, вытирая полотенцем мокрое лицо и волосы. – В этом огромном доме это единственная комната, где я себя чувствую в своей тарелке. Я ведь привык к такой обстановке. Здесь я могу спокойно почитать, покурить трубку. Вся эта роскошь вызывает во мне отвращение.

– В самом деле? Вот уж не подумал бы, – заметил Роберт.

– Уверяю вас, это так. Видите ли, даже при ваших взглядах на бессмысленность личного обогащения, взглядах, которые, я в этом не сомневаюсь, весьма разумны и делают вам честь, вы должны признать, что, если человек становится обладателем огромных… скажем так, значительных сумм денег, он обязан пускать их в оборот, чтобы общество получало от них пользу. В этом смысл всей этой мишуры. Мне приходится использовать всю свою изобретательность, чтобы тратить заработанное мной, не выходя за рамки разрешенного законом. Вот, к примеру, можно было бы просто раздать деньги, и я, несомненно, мог бы таким образом избавиться от излишков или от части излишков, но я не хочу никого превращать в попрошаек или причинить какой-либо другой вред беспорядочной благотворительностью. Мне придется следить за тем, чтобы тот денежный запас, от которого я избавлюсь, приносил соответствующую пользу. Вам понятно, что я хочу сказать?

– Вполне, хотя, признаться, довольно необычно слышать, чтобы человек жаловался на то, что не знает, как потратить деньги.

– Уверяю вас, для меня это настоящая трудность. Но я кое-что придумал… Кое-что очень и очень интересное. Не хотите помыть руки? Хорошо, тогда вам, наверное, будет интересно осмотреть дом. Пожалуйста, пройдите в тот угол, садитесь в это кресло. Так, а я сяду в это. Теперь все готово. Можно начинать.

Угол комнаты, в котором они теперь находились, футов на шесть в обе стороны был выкрашен в шоколадно-коричневый цвет, на стенах укреплены два красных плюшевых сиденья. Это место разительно отличалось от простоты, царившей в остальной части помещения.

– Это лифт, – пояснил Рафлз Хоу. – Хотя стенки его так точно подогнаны ко всем стенам комнаты, что, если бы не отличие в цвете, определить его границы вам было бы очень затруднительно. Передвигается он как вертикально, так и горизонтально. Вот эта линия кнопок соответствует разным комнатам. Посмотрите, что на них написано: «Столовая», «Курительная», «Бильярдная», «Библиотека» и так далее. Я продемонстрирую подъем вверх. Смотрите, нажимаю «Кухня».

Почувствовалось движение, не более чем легкий толчок, и на глазах удивленного Роберта, который даже не пошевелился, комната исчезла, и ее место заняла большая дубовая арочная дверь.

– Это дверь на кухню, – сказал Рафлз Хоу. – У меня кухня находится на самом верху дома: я не выношу запахов стряпни. За считанные секунды мы с вами поднялись на восемьдесят футов. Нажимаю кнопку еще раз, и мы возвращаемся в мою комнату.

Роберт ошеломленно огляделся.

– Воистину, чудеса науки превосходят любое волшебство, – заметил он.

– Да, механизм здесь довольно интересный. Теперь посмотрим на горизонтальное движение. Нажимаю кнопку, на которой написано «Столовая», и вот, как видите, мы на месте. Сделайте шаг к двери, и она перед вами раскроется.

Роберт послушно шагнул вперед и очутился вместе со своим спутником в просторном зале с высоким потолком. Лифт же, как только освободился от их веса, тотчас вернулся на прежнее место. Ноги Роберта утопали в мягком и густом ворсе ковра, словно он стоял по щиколотку во мху. Он окинул взглядом прекрасные картины, висящие на стенах.

– Не может быть! Это же Рафаэль! – воскликнул он, указывая на одну из них.

– Да, это Рафаэль, и я думаю, одна из лучших его работ. На аукционе мне пришлось соперничать с французским правительством. Это было чрезвычайно увлекательно. Они хотели приобрести ее для Лувра{105}, но на аукционе всегда побеждает тот, у кого больше кошелек.

– А этот «Арест Катилины»{106} наверняка кисти Рубенса. Его величественных мужчин и бесстыдных женщин невозможно не узнать.

– Да, это Рубенс. Остальные две: Веласкес{107} и Тенирс{108}. Прекрасные образцы испанской и фламандской школ. Здесь у меня только старые мастера, современники – в бильярдной. Кстати, мебель здесь тоже довольно интересная. Я бы даже сказал, уникальная. Она вся сделана из черного дерева и рóга нарвала. Видите, ножки везде, и у столов, и у стульев, выглядят, как завернутая в спираль слоновая кость. Мебельщику стоило немалых усилий изготовить этот гарнитур: поставки подобных вещей строго ограничены. Любопытно, что китайский император в это же время заказал большую партию рогов нарвала для реставрации внутренней ограды какой-то старинной пагоды, но я предложил большую цену, и его поднебесному высочеству пришлось подождать. В углу есть лифт, но он нам не понадобится. Прошу вас, проходите в эту дверь. Это бильярдная, – продолжил Рафлз Хоу, когда они вошли в соседнюю комнату. – Здесь у меня несколько заслуживающих внимания современных картин. Вот Коро, эти две – Месонье{109}, вот это – Бугро, там Милле{110}, Орчардсон{111} и два Альма-Тадема{112}. Эти стены с резным дубом мне было жалко завешивать картинами. Вы только взгляните на птичек, поющих и снующих между веток! Не правда ли, как живые! Так и кажется, что сейчас они зашевелятся, защебечут.

– Они идеальны. Первый раз вижу такую изысканную резьбу. Но почему вы называете эту комнату бильярдной, мистер Хоу? Здесь же нет столов.

– О, стол – это такой неудобный и громоздкий предмет мебели! Он вечно мешает, если только не используешь его по назначению. У меня стол накрыт прямоугольным листом полированного клена. Присмотритесь, сейчас он утоплен в пол. Но стоит мне поставить ногу на этот моторчик… Прошу! – Как только он надавил на педаль, гладкая кленовая доска взлетела вверх, и из пола выехал великолепный инкрустированный черепахой бильярдный стол. Хозяин чудесного дома надавил еще на одну пружину, и точно таким же манером появился стол для игры в багатель{113}. – Управляя рычагами, можно выдвигать карточные столы или то, что вам требуется, – сказал он. – Но все это мелочи. Возможно, в музее вы найдете что-то более интересное для себя.

Он провел не перестающего удивляться гостя в другой зал, обставленный в античном стиле. На стенах здесь висели редчайшие гобелены, на выложенном цветной мраморной мозаикой полу беспорядочно разбросаны дорогие шкуры. Мебели было немного, только вдоль стен стояли многочисленные шкафчики в стиле Людовика XIV, инкрустированные черным деревом и серебром, с изящными расписными медальонами.

– Может быть, музей – это слишком громко сказано, – заметил Рафлз Хоу. – Здесь просто собраны несколько приятных глазу безделушек, которые я покупал в разное время и в разных местах. Самое интересное – драгоценные камни. Думаю, тут уж я выдержу сравнение с любым коллекционером в мире. Я храню их под замком: понимаете, даже лучшие слуги подвержены искушению.

Он снял с часовой цепочки серебряный ключ и начал открывать и выдвигать ящички. Возглас удивления и восхищения вырвался у Роберта, когда перед ним стали появляться многочисленные коробки с прекраснейшими самоцветами. Кровавый огонь рубинов, чистая искрящаяся зелень изумрудов, холодное сверкание алмазов, бесконечное разноцветие бериллов, аметистов, ониксов, кошачьих глаз, опалов, агатов, сердоликов как будто наполнило весь зал призрачным мерцанием и радужным сиянием. В больших плоских коробках лежали прекрасные лазуриты, великолепные кровавики, образцы розового, красного и белого коралла, длинные нити матово поблескивающего жемчуга, и все это хозяин небрежно перебирал, как какой-нибудь школьник, играющий с кусочками стекла.

– Вот неплохой экземпляр, – сказал он, поднимая большую, размером с его голову желтую глыбу. – Это довольно недурной янтарь. Мне прислал его мой агент из Балтики. Весит двадцать восемь фунтов{114}. Насколько мне известно, это единственный подобный образец в мире. Крупных алмазов у меня нет, на рынке их просто не встречается, но те, что есть, тоже довольно неплохие. Чудесные игрушки, правда? – Он опустил руки в один из ящиков, зачерпнул полную пригоршню изумрудов и медленно высыпал их сквозь пальцы обратно.

– Святые небеса! – воскликнул Роберт, переводя взгляд с ящика на ящик. – Да здесь же громадное состояние. Наверное, и ста тысяч фунтов не хватит, чтобы купить такую великолепную коллекцию.

– Да, эксперта по оценке камней из вас бы не вышло, – рассмеялся Рафлз Хоу. – Названной вами суммы не хватит даже на то, чтобы купить содержимое одного этого ящичка с алмазами. Вот здесь у меня записано, чем должна пополниться моя коллекция в ближайшее время, правда, у меня есть и агенты, которые, вполне вероятно, сделают значительные дополнения в течение ближайших нескольких недель. Всего же я потратил… Посмотрим… Жемчуг – сто сорок тысяч, изумруды – семьсот пятьдесят, рубины – восемьсот сорок, бриллианты – девятьсот двадцать, ониксы (у меня несколько уникальных экземпляров) – двести тридцать. Остальные камни, карбункулы, агаты… Гм! Да, всего получается больше, чем четыре миллиона семьсот сорок тысяч. Я думаю, можно округлить до пяти, поскольку я не учитывал сопутствующие расходы.

– О Боже! – Молодой художник охнул и уставился на богача немигающими глазами.

– Я ощущаю определенную ответственность в этом деле. Понимаете, огранка, полировка и продажа камней – это одна из тех отраслей индустрии, которые целиком зависят от богатых людей. Если перестать ее поддерживать, она зачахнет, а это означает нищету и беды для огромного количества людей. Это относится и к ювелирной обработке золота, образцы которой вы заметили во внутреннем дворе. Богатство накладывает на тебя определенную ответственность, в том числе и заботу о поддержке подобных ремесел. Смотрите, какой рубин. Он родом из Бирмы и является пятым в мире по величине. Думаю, если бы не огранка, он был бы вторым, но огранка, разумеется, значительно уменьшает объем. – Он взял большим и указательным пальцами сияющий красный камень размером с грецкий орех, подержал перед собой и небрежно бросил обратно в ящик. – Пойдемте в курительную, – сказал он. – Вам нужно освежиться. Не зря говорят, что осмотр достопримечательностей – самое утомительное занятие в мире.

Глава IV. Из джунглей в пустыню

Комната, в которой теперь оказался растерянный Роберт, хоть и не содержала такого количества ценных вещей, но была обставлена роскошнее всех предыдущих. По пушистому восточному ковру в строго продуманном беспорядке были расставлены низкие диванчики, обтянутые бордовым плюшем. Глубокие кресла, софы с наклонными мягкими спинками, американские кресла-качалки – здесь было из чего выбрать. Один край комнаты был отгорожен стеклом и как будто выходил на оранжерею с буйной растительностью. С другой стороны стоял ряд золоченых стендов, забитых последними журналами и газетами. На полках по обеим сторонам мозаичного камина лежали длинные ряды курительных трубок из самых разных стран и уголков мира: английские вишневые, французские бриаровые, немецкие фарфоровые, резные пенковые, трубки из ароматной кедровой древесины и австралийской акации, тут же были и восточные наргиле{115}, турецкие чубуки и два огромных золотых кальяна. Направо и налево вдоль всей стены тройным рядом тянулись шкафчики с табличками из слоновой кости, где были начертаны различные сорта табака. Над ними в несколько ярусов висели полки из полированного дуба, на которых лежали сигары и сигареты.

– Присаживайтесь! Рекомендую вот этот дамасский диван, – предложил хозяин дома, усаживаясь в кресло-качалку. – Его изготовил личный мебельщик турецкого султана. На востоке знают толк в удобстве. Я сам заядлый курильщик, мистер Макинтайр, так что работу своего архитектора в этой части дома я мог оценить лучше, чем в любой другой. Вот, скажем, в картинах я ничего не смыслю, очень скоро вы в этом убедитесь. Но, что касается табака, тут я могу сказать свое слово. Вот это… – он взял с полки несколько длинных прекрасно скрученных сигар дынного цвета. – Это кое-что действительно редкое. Попробуйте.

Роберт зажег предложенную сигару, откинулся на роскошные мягкие подушки и стал сквозь голубые ароматные клубы табачного дыма рассматривать удивительного человека в грязном пиджаке, который говорил о миллионах так, как другой говорил бы о соверенах. Бледное лицо, грустный безразличный взгляд, поникшие плечи – его словно клонила к земле тяжесть собственного богатства. Затаенное чувство вины, даже некое отвращение чувствовалось в его манере держаться и разговаривать, что никак не сочеталось с той немыслимой властью, которой он обладал. Роберта все происходящее одновременно захватило и удивило. Возвышенная душа молодого художника расцвела среди этого безбрежного богатства и немыслимой роскоши. Его охватило такое ощущение покоя и совершенного чувственного упоения, какого он не испытывал никогда ранее.

– Хотите кофе, рейнвейн, токайское? Или предпочитаете что-либо покрепче? – спросил Рафлз Хоу, протягивая руку к торчавшей из стены панели, похожей на клавиатуру фортепиано. – Я бы порекомендовал токайское. У меня тот же поставщик, что и у австрийского императора, хотя думаю, что все самое лучшее достается мне.

Он дважды нажал одну из клавиш и стал покачиваться на кресле в ожидании. Ровно через десять секунд раздался резкий щелчок, дверца на стене скользнула в сторону, и выехал небольшой поднос, на котором стояли два высоких конусообразных бокала из венецианского стекла, наполненные вином.

– Работает как часы, – сказал Рафлз Хоу. – Насколько мне известно, подобного устройства нет еще ни у кого в мире. Видите, на каждой клавише написано название вин и других напитков. Нажимая клавишу, я замыкаю электрическую цепь, которая заставляет кран в подвале оставаться открытым достаточно долго, чтобы наполнить находящийся под ним бокал. После этого увеличившийся вес бокалов приводит в движение другой механизм, который поднимает их вверх по пневматической трубке. Довольно интересная конструкция. Однако, мне кажется, я уже порядком утомил вас рассказами обо всех этих устройствах. Я, видите ли, люблю, чтобы у меня было все механизировано.

– Напротив, мне ужасно интересно. До сих пор не могу перестать удивляться, – горячо произнес Роберт. – Меня словно вырвали из старой тоскливой Англии и перенесли в какой-то волшебный дворец, в какое-то обиталище джиннов. Я даже представить себе не мог, что на земле может существовать подобное воплощение грез, такое чудесное место, где собрано все, что только может избавить жизнь от мелочных забот.

– У меня есть еще что вам показать, – сказал Рафлз Хоу. – Но давайте на пару минут задержимся здесь, поскольку я хочу с вами поговорить. Как вам сигара?

– Превосходно!

– Она была скручена в Луизиане{116} еще до отмены рабства. Сейчас таких уже не делают. Человек, у которого они куплены, даже не догадывался об их настоящей стоимости, он отдавал их всего по несколько шиллингов за штуку. А теперь, мистер Макинтайр, я хочу попросить вас оказать мне услугу.

– С удовольствием.

– Теперь вы более-менее представляете, как я живу. В этих краях я совершенно чужой. С состоятельными людьми я не имею ничего общего, и выход в свет меня не интересует. Я не хочу принимать визитеров или наносить визиты. Я всего лишь ученый, человек умеренных вкусов, и у меня нет желания становиться светским львом. Вы меня понимаете?

– Полностью.

– С другой стороны, по своему опыту я знаю, что свести дружбу с человеком бедным почти невозможно… Я имею в виду такого, который больше всего думает о том, как увеличить свой доход. Для таких людей важнее не ты сам, а твое состояние. Понимаете, я испытал это на себе, поэтому знаю, о чем говорю. – Он ненадолго замолчал и пригладил пальцами жидкую бороду. Роберт Макинтайр кивнул в знак того, что понимает и одобряет его позицию. – Видите ли, – продолжил Рафлз Хоу, – если я буду отрезан от людей богатых из-за своих вкусов и от людей не богатых из-за своего недоверия к их мотивам, получается, что мне придется жить в полной оторванности от мира. Не то чтобы я возражал против уединения, я к нему привык, но это ограничивает для меня возможность приносить пользу. У меня нет достоверных источников, из которых я мог бы узнавать, где и когда я могу быть наиболее полезен. К счастью, сегодня утром я уже встретил одного из здешних, вашего приходского священника, который производит впечатление человека бескорыстного и заслуживающего доверия. Он станет для меня каналом связи с внешним миром. Могу ли я рассчитывать на то, что вы согласитесь занять подобное положение?

– С огромным удовольствием! – с жаром воскликнул Роберт.

Это предложение наполнило его сердце радостью, поскольку почти официально связывало его с этим земным воплощением рая. О большем он бы и мечтать не смел.

– За время разговора с вами мне посчастливилось выяснить, насколько вы бескорыстны и насколько высоки ваши помыслы. Возможно, вас могло задеть то, с каким подозрением я отнесся к вам в начале нашего знакомства. Может быть, вам могло даже показаться, что я груб, но дело в том, что у меня есть основания настороженно относиться ко всем случайным знакомствам. Слишком часто они оказывались заранее подстроенными для достижения тех или иных неблаговидных целей. О, я вам мог бы такое рассказать! Бык, преследующий девушку… Я рисковал жизнью, чтобы спасти ее, а позже выяснил, что это все было организовано ее матерью, которая таким образом хотела свести со мной свою дочь. Быка этого, к слову, взяли напрокат с почасовой оплатой. Но я не хочу поколебать вашу веру в человека. Я и сам несколько раз становился причиной скандалов. Возможно, я излишне предвзято отношусь к тем людям, которые приближаются ко мне. Но тем более важно, чтобы рядом со мной находился человек, советам которого я мог бы доверять.

– Если только вы подскажете, в какой области мое мнение может оказаться вам полезным, я буду искренне рад помочь, – сказал Роберт. – Моя семья переехала сюда из Бирмингема, но я знакóм здесь почти со всеми и знаю, кто чем занимается.

– Это как раз то, что мне нужно. Деньги могут принести огромную пользу, но могут стать и причиной многих бед. Если у меня в чем-то возникнут сомнения, я к вам обращусь. Между прочим, я уже и сейчас хочу вас кое о чем спросить. Вы не знаете молодую леди с очень темными волосами, серыми глазами и миловидным лицом? Когда я ее видел, на ней было синее платье с каракулевым воротником и манжетами.

Роберт улыбнулся.

– Мне прекрасно знакомо это платье, – сказал он. – Вы описываете мою сестру Лору.

– Это ваша сестра? В самом деле? А действительно, теперь, когда вы об этом сказали, я вижу, что вы похожи. На днях я повстречал ее, и мне стало интересно, кто она. Она, разумеется, живет с вами?

– Да. Я, отец и она живем в «Элмдине».

– Надеюсь, я буду иметь удовольствие познакомиться там с ней. Вы докурили? Возьмите еще одну или попробуйте трубку. Настоящий курильщик знает, что только трубка полностью раскрывает прелесть курения, все остальное – не более чем забава. У меня здесь собраны почти все существующие сорта табака. Ящики наполняются в понедельник, в субботу их содержимое отдается старикам в приюты, так что у меня всегда свежие запасы. Что ж, если вы больше ничего не хотите, позвольте теперь показать вам еще парочку моих изобретений. С этой стороны – оружейная комната, за ней – библиотека. Книг у меня не очень много, всего лишь чуть больше пятидесяти тысяч томов, но моя библиотека примечательна, так сказать, своим качеством. У меня есть вестготская Библия пятого века{117} (я подозреваю, что это единственный сохранившийся экземпляр), «Biblia Pauperum»{118} 1430 года, манускрипт Книги Бытия на тутовых листьях, вероятнее всего, второго века, есть еще «Тристан и Изольда» восьмого века{119} и несколько сотен старопечатных книг, в том числе пять томов Шеффера и Фуста{120} в прекрасном состоянии. Но вы сможете их полистать в любой дождливый день, когда вам нечем будет заняться. Я же хочу показать вам небольшое устройство, связанное с этой курительной комнатой, мне кажется, оно должно вам понравиться. Возьмите еще одну сигару и давайте сядем на вон тот диван в глубине комнаты.

Обозначенный предмет мебели стоял внутри большого куба из совершенно прозрачного хрусталя, в котором отсутствовала задняя стенка. Когда они заняли места, хозяин дома потянул за шнурок, и стенка за их спинами закрылась, так что они оказались со всех сторон окруженными стеклом до того чистым и гладким, что о нем очень легко можно было забыть. Внутри с потолка этой прозрачной коробки свисало множество золотых шнуров с хрустальными ручками, которые, по-видимому, соединялись с длинной блестящей полосой снаружи.

– Итак, где бы вы хотели выкурить эту сигару? – спросил Рафлз Хоу, и в его строгих глазах промелькнули озорные искорки. – Отправимся в Индию? Или в Египет? А может быть, в Китай или…

– В Южную Америку, – сказал Роберт.

Что-то блеснуло, зажужжало, диван едва заметно покачнулся. Молодой художник в полнейшем изумлении посмотрел по сторонам. Вокруг он увидел огромные, похожие на деревья папоротники, пальмы, увитые длинными вислыми лианами, под ними сияли цветущие орхидеи. Курительная комната, дом, Англия – все исчезло, он сидел на диване посреди девственных джунглей Амазонки. Это не была оптическая иллюзия или какой-то фокус. Роберт видел горячий пар, поднимающийся над тропическим подлеском, тяжелые капли влаги, скатывающиеся с огромных зеленых листьев, мог различить каждую неровность и трещинку на грубой коре стволов. Он даже заметил зеленую в пятнышках змею, бесшумно скользнувшую по ветке у него над головой. Неожиданно откуда-то из листвы с шумом вылетел разноцветный длиннохвостый попугай и скрылся за стволами деревьев. Потеряв от изумления дар речи, Роберт крутил головой, пока не повернул к хозяину лицо, на котором странным образом сочетались любопытство и оттенок страха.

– Раньше людей и не за такое на костры отправляли, верно? – от души рассмеялся Рафлз Хоу. – Ну что, хватит с вас Амазонки? А как вам чарующий Египет?

Снова жужжание, смазанная картинка проносящихся мимо предметов, и уже через миг со всех сторон их окружила бескрайняя пустыня. Поодаль были видны пять пальм, вокруг которых в изобилии росли какие-то похожие на кактусы растения. С другой стороны высился грубый, весь в трещинах и сколах серый монолит, на нижней части которого было высечено огромное изображение скарабея. Несколько ящериц играли на поверхности этого древнего камня. За ним желтый песок уходил вдаль, где над горизонтом поднимался призрачный мираж.

– Мистер Хоу, я не понимаю! – Роберт вцепился в бархатный край дивана и дико осматривался по сторонам.

– Производит довольно сильное впечатление, не так ли? Больше всего люблю египетскую пустыню, когда сам занимаюсь созерцательным курением. Странно, что табак попал к нам с трудолюбивого, суетливого Запада. Он намного больше подходит по духу спокойному, расслабленному Востоку. Может быть, вы для разнообразия желаете побывать в Китае?

– Не сегодня, – сказал Роберт, вытирая со лба пот. – Все эти чудеса меня окончательно сбили с толку, знаете, мне что-то не по себе. Да и пора мне уже возвращаться в свой прозаический «Элмдин», если я, конечно, выберусь из этого дикого края, куда вы меня забросили. Но, прошу вас, мистер Хоу, успокойте меня, расскажите, как эта штуковина работает.

– Это не более чем игрушка… Сложный механизм, предназначенный исключительно для забавы. Позвольте объяснить. В доме есть ряд очень больших оранжерей, которые начинаются за курительной комнатой. В них постоянно поддерживаются определенная температура и уровень влажности, в точном соответствии с климатом Египта, Китая и остальных мест. Видите ли, наша хрустальная камера является чем-то вроде вагона, перемещающегося с минимальным трением по стальному брусу. Потянув за тот или иной шнур, я регулирую, на какое расстояние она переместится, и перемещается она, вы это видели, с удивительной скоростью. Впечатление, которое производят мои оранжереи, усиливается тем, что потолок их скрывает небо, которое на самом деле является лишь хорошим рисунком. Ну, а птицы и другие животные настоящие, они так же хорошо чувствуют себя в искусственной жаре, как и в естественной. Вот вам и весь секрет Южной Америки.

– А как же Египет?

– Да, тут немного хитрее. Лучший декоратор Франции изготовил для меня круговое изображение фона. Понимаете, пальмы, кактусы, обелиск и все остальное – настоящие, так же как и песок ярдов на пятьдесят вокруг, но даже самый наблюдательный человек в Англии не определит, в каком месте начинается обман. Это самый обычный, всем знакомый эффект круговой панорамы, только доведенный до совершенства.

Еще что-то хотите спросить?

– А хрустальная кабина? Для чего нужна она?

– Чтобы оградить моих гостей от воздействия перепада температур. Было бы не слишком любезно с моей стороны привозить их обратно в курительную вымокшими до нитки или промерзшими до костей. Сама кабина должна всегда быть теплой, иначе она будет запотевать, и вид испортится. Но вам действительно пора уходить? Значит, возвращаемся в курительную. Надеюсь, я еще не раз буду иметь удовольствие принимать вас у себя.

Когда Роберт Макинтайр из наполненного пьянящими чистыми запахами огромного дома снова вышел на морозный, сырой, колючий воздух английского зимнего вечера, ему показалось, что он возвратился из какого-то долгого заморского путешествия. Время измеряется силой впечатлений, и его ощущения были настолько яркими и необычными, словно после того разговора с неприветливым чумазым курильщиком на дороге могли пройти многие недели. Голова у него шла крýгом, разум его был отравлен мыслью о невообразимом богатстве и безграничной власти, сосредоточенной в руках этого удивительного незнакомца. Каким же маленьким, убогим и неприятным казался Роберту «Элмдин», когда он подходил к нему по сельской дороге. Переступая порог, он чувствовал мучительное недовольство и собой, и своим окружением.

Глава V. Просьба Лоры

Вечером после ужина Роберт Макинтайр рассказал отцу и сестре обо всем, что увидел. Впечатления бурлили в нем с такой силой, что, поделившись ими с другими, он испытал настоящее облегчение. Не ради того, чтобы поразить своих слушателей, а ради собственного успокоения описывал молодой человек все подробности увиденных чудес: сказочное богатство; собрание драгоценных камней, достойное королевского двора; золото; серебро; мрамор; удивительные механизмы; совершеннейшая роскошь и полнейшее пренебрежение к деньгам, которые кричали в каждой мелочи. Целый час живописал он явленные ему дива и закончил, с некоторой гордостью рассказав о предложении мистера Рафлза Хоу и о том, какое полное доверие он сумел у него вызвать.

Однако на его слушателей рассказ произвел несколько иное впечатление. Старший Макинтайр слушал, откинувшись на спинку стула с горькой улыбкой на устах, худое лицо его покрылось тысячью глубоких морщин и словно усохло еще сильнее, маленькие глаза горели завистью и жадностью. Узкая желтая рука, лежащая на столе, сжалась так сильно, что суставы побелели и заблестели в тусклом свете лампы. Лора, наоборот, вся подалась вперед, губы ее чуть-чуть приоткрылись, она впитывала каждое слово, и щеки ее горели от волнения. Глядя на них, Роберт подумал, что еще никогда не видел отца таким страшным, а сестру столь прекрасной.

– Так кто он вообще такой? – после долгого молчания спросил старик. – Надеюсь, он честно заработал все это. Драгоценных камней на пять миллионов, говоришь? Господи Боже! И он хочет все это раздать, но не хочет никого пустить по миру? Можешь сказать ему, Роберт, что знаешь одного человека, который в этом очень нуждается и совсем не против того, чтобы его пустили по миру.

– Но кто же он, Роберт? – воскликнула Лора. – Не может быть, чтобы его действительно звали Рафлз Хоу. Это, наверное, какой-нибудь принц, скрывающий свое имя, или король в изгнании. О, как бы мне хотелось увидеть все эти алмазы и изумруды! Мне всегда казалось, что брюнеткам больше идут изумруды. Роберт, ты должен еще раз рассказать мне все-все об этом музее.

– Я не думаю, что он не тот, за кого себя выдает, – ответил ее брат. – У него спокойные, сдержанные манеры обычного англичанина среднего класса. Никакого лоска в нем я не заметил. Он немного разбирается в книгах и живописи, но только в той степени, чтобы понимать их ценность, не более того. Нет, я думаю, он человек примерно одного с нами уровня, которому досталось какое-то большое наследство. Мне, конечно, трудно судить, но по тому, что я пока видел – дом, картины, драгоценности, книги и так далее, – на все это должно было уйти миллионов двадцать, да и это я еще приуменьшил.

– Я знаю только одного Хоу, – сказал старший Макинтайр, барабаня пальцами по столу, – он был у меня старшим рабочим в патронно-капсюльном цеху, уже немолодой одинокий мужчина. Что ж, надеюсь, этот Хоу получил свои богатства честным путем.

– И он хочет прийти к нам в гости! – воскликнула Лора и захлопала в ладоши. – Как думаешь, Роберт, когда он придет? Пожалуйста, предупреди меня заранее, хорошо? А может, уже завтра?

– Я, правда, не знаю.

– Мне бы так хотелось посмотреть на него! Честное слово, никогда еще не испытывала такого любопытства.

– А я вижу, тебе письмо пришло, – заметил Роберт. – Судя по иностранной марке, от Гектора. Как он?

– Оно только сейчас вечером пришло, я еще не вскрывала. Честно говоря, я так увлеклась твоим рассказом, что совершенно забыла о нем. Бедный Гектор! Это с Мадейры. – Она быстро просмотрела четыре страницы, исписанные неровным, но старательным школьным почерком молодого моряка. – У него все хорошо, – сказала она. – Когда отплывали, налетел шторм и всякое такое, но сейчас все хорошо. Думает вернуться к марту. Может быть, твой друг и вправду завтра придет? Твой рыцарь заколдованного замка.

– Нет, вряд ли так скоро.

– Если он будет думать, куда вложить деньги, Роберт, – добавил отец, – не забудь подсказать ему, что продажа оружия сейчас очень перспективное дело. При моем-то опыте, да если меня поддержать парой тысчонок, я мог бы легко обещать ему процентов тридцать дохода регулярно, как в банке. В конце-то концов, ему же нужно во что-то вкладывать деньги. Не все же книги и драгоценные камни скупать.

Я могу предоставить ему лучшие рекомендации.

– Он может прийти очень не скоро, отец, – холодно заметил Роберт. – А когда придет, не думаю, что я смогу использовать его дружбу в твоих коммерческих интересах.

– Мы такие же люди, как он, отец, – с чувством воскликнула Лора. – Ты хочешь выставить нас бедняками? Он же подумает, что нас интересуют только его деньги. Как такая мысль вообще пришла тебе в голову?

– Если бы подобные мысли не приходили мне в голову, вы бы остались без образования, мисс! – сердито возразил старик, и Роберт тихо удалился в свою комнату. Но и в окружении картин он все еще слышал, как хриплый и звонкий голоса продолжают бесконечную семейную перебранку. Все большее отвращение испытывал он к своему окружению, и все более желанным казался ему покой, который может дать богатство.

На следующее утро, едва был закончен завтрак и Роберт собрался уходить наверх, чтобы заняться работой, раздался робкий стук в дверь. Выглянув в окно, он увидел Рафлза Хоу, который стоял на коврике перед дверью. Роберт тут же бросился открывать и сердечно приветствовал гостя.

– Боюсь, я ранняя пташка, – извиняющимся тоном произнес Рафлз Хоу. – Но я часто после завтрака выхожу погулять. – Сегодня на нем не было следов работы, выглядел он свежо, был аккуратен и тщательно причесан. Элегантный темный костюм безупречно сидел на нем. – Вчера вы рассказывали о своей работе. Хоть я и явился так рано, может быть, вы окажете мне честь, позволите осмотреть вашу студию?

– Прошу вас, входите, мистер Хоу, – воскликнул Роберт, сердце которого тут же растаяло оттого, что ему оказал внимание столь щедрый покровитель искусств. – Я буду счастлив показать вам те небольшие работы, которые сейчас находятся здесь, хотя, признаюсь, мне даже страшновато это делать, зная, как близко вы знакомы с настоящими шедеврами. Позвольте представить вас отцу и моей сестре Лоре.

Старший Макинтайр отвесил низкий поклон и потер худые руки, но юная леди удивленно воскликнула и уставилась на миллионера широко раскрытыми глазами. Однако Хоу подошел к ней и спокойно пожал ей руку.

– Я так и думал, что это окажетесь вы, – сказал он. – Я уже встречался с вашей сестрой, мистер Макинтайр. В первый день, когда сюда приехал. Мы вместе прятались от снега под навесом и очень приятно побеседовали.

– Я не знала, что разговаривала с хозяином Нового Дома, – в некотором смущении произнесла Лора. – Вот уж не знаешь, чего от жизни ждать!

– Я часто думал, с кем разговаривал, но узнал только вчера. Какой милый и уютный у вас дом. Летом здесь, должно быть, очаровательно. А ведь, если бы не этот холм, мои окна выходили бы прямо на ваши.

– Да, и нам были бы видны ваши удивительные посадки, – сказала Лора, тоже подходя к окну. – Я только вчера думала, вот было бы здорово, если бы этого холма здесь не было.

– В самом деле? Если вам этого хочется, я могу убрать его.

– Господи! – изумилась Лора. – Но как… Куда вы его переставите?

– Его можно просто срыть, а землю рассыпать в любом месте. Не такой уж он большой. Несколько тысяч рабочих с необходимым оборудованием, подвести к его основанию рельсы, и за каких-нибудь пару месяцев его не станет.

– А как же дом несчастного священника? – рассмеялась Лора.

– Я думаю, с этим затруднений не возникнет. Можно построить точно такой дом на другом месте, который, возможно, покажется ему еще удобнее. Ваш брат подтвердит, что я неплохо разбираюсь в оформлении домов. Но, серьезно, если вы действительно считаете, будто без этого холма лучше, я подумаю, что можно сделать.

– Ни за что на свете, мистер Хоу! Я превращусь во врага всей деревни, если нечто подобное произойдет из-за меня. Этот холм – единственное, что придает Тэмфилду хоть какое-то своеобразие. Было бы верхом эгоизма жертвовать им ради улучшения вида из «Элмдина».

– У нас тут тесновато, мистер Хоу, – произнес старший Макинтайр. – Вам, должно быть, здесь не очень-то уютно после вашего огромного дома, о котором сын рассказывал мне всякие чудеса. Но мы не всегда жили так скромно, мистер Хоу. Может, по мне этого и не скажешь, но были времена, и не так давно, когда я мог написать на чеке не меньшую цифру, чем любой другой оружейник в Бирмингеме. Это было…

– Папа у нас всегда немножко чем-то недоволен, – воскликнула Лора, ласково обняв его за плечи. Старик вскрикнул и поморщился от боли, что попытался скрыть, совершенно неумело изобразив приступ кашля.

– Может быть, поднимемся наверх? – поспешил предложить Роберт, желая отвлечь внимание гостя от неприятного семейного столкновения. – Мою студию можно даже назвать настоящим atelier[11] – она располагается под самой крышей. Если позволите, я проведу вас.

Оставив Лору и мистера Макинтайра, они вместе поднялись в мастерскую. Мистер Хоу долго стоял перед «Подписанием Великой хартии вольностей» и «Убийством Фомы Кентерберийского», сощурив глаза и нервно подергивая жидкую бородку. Роберт замер за его спиной в напряженном ожидании.

– И сколько вы за это хотите? – наконец спросил Рафлз Хоу.

– Когда я посылал их в Лондон, я оценил их по сто фунтов.

– Что ж, большее, что я могу пожелать вам, это чтобы настал тот день, когда вы будете готовы с радостью заплатить в десять раз больше, чтобы вернуть их себе. Я уверен, в вас заложены большие способности, и вижу, что в смелости общего композиционного решения и в расположении групп персонажей вы уже достигли немалого. Но ваш рисунок, как бы это сказать, не совсем совершенен. Возможно, чуть-чуть не хватает насыщенности цвета. Мистер Макинтайр, я могу предложить вам сделку. Я знаю, как мало интересуют вас деньги, но все же, как вы заметили в начале нашего знакомства, жить за что-то надо. Я куплю два этих полотна за ту цену, которую вы назвали, но при условии, что за вами сохраняется право выкупить их обратно за ту же сумму.

– Вы так добры. – Роберт не мог решить, нужно ли ему радоваться, что удалось продать картины, или же стоит посчитать себя обиженным откровенной критикой покупателя. – Поверьте, я вам очень признателен, мистер Хоу, – сказал молодой художник, пряча чек в бумажник. Складывая его, он бросил беглый взгляд на цифры, в смутной надежде, что этот эксцентричный богач, возможно, оценил его картины дороже той стоимости, которую он назвал. Но нет, сумма была указана точно. В голове Роберта забрезжило смутное подозрение, что не только преимущества, но и определенные недостатки имелись в репутации презирающего деньги человека, случайно обронившего несколько слов, вызванных даже не его личными убеждениями, а, скорее, неприятием убеждений отца.

– Я надеюсь, мисс Макинтайр, – сказал Рафлз Хоу, когда они снова спустились в гостиную, – вы окажете мне честь и не откажетесь взглянуть на те любопытные безделушки, которые я собрал у себя дома. Ручаюсь, ваш брат составит вам компанию. Или, возможно, мистер Макинтайр захочет сопроводить вас?

– С огромным удовольствием, мистер Хоу, – просияв, воскликнула Лора и одарила гостя очаровательной улыбкой. – У меня сейчас много времени уходит на заботу о бедняках, для которых с приходом холодов настали тяжелые времена. – Тут Роберт удивленно поднял брови, поскольку впервые услышал о том, что его сестра занимается благотворительностью, но мистер Рафлз Хоу кивнул в знак одобрения. – Роберт рассказывал нам о ваших замечательных оранжереях. Наверное, здорово было бы привести всех бедняков прихода в одну из них и хорошенько их там согреть.

– Нет ничего проще, но я боюсь, что, выйдя оттуда, они вновь почувствуют себя неуютно. У меня есть одна оранжерея, которую только недавно закончили. Ваш брат ее еще не видел. В ней у меня воссозданы индийские джунгли, вот там действительно жарко.

– О, как бы мне хотелось на нее взглянуть! – воскликнула Лора, хлопая в ладоши. – Я всю жизнь мечтала побывать в Индии. Я столько о ней читала! Дворцы, леса, огромные реки и тигры. Вы, наверное, не поверите, но я никогда в жизни не видела живого тигра. Только на картинках.

– Это можно легко исправить, – со спокойной улыбкой произнес Рафлз Хоу. – Хотите увидеть тигра?

– Ужасно хочу!

– Я закажу одного. Так, сейчас почти двенадцать. Телеграмма придет в Ливерпуль к часу. Там есть один человек, который этим занимается. Думаю, завтра утром он уже будет здесь. Что ж, надеюсь, мы с вами скоро снова увидимся. Кажется, я несколько засиделся. Видите ли, я привык придерживаться определенного распорядка и неизменно провожу по нескольку часов в своей лаборатории. – Он сердечно пожал всем руки и, раскурив на пороге трубку, ушел.

– Ну, что вы теперь о нем думаете? – спросил Роберт, когда они, стоя у окна, провожали взглядами его темную фигуру, удаляющуюся на фоне белого снега.

– Я думаю, что деньгами он распоряжается, как несмышленый ребенок, – убежденно произнес старик. – Перемещение холмов, покупка тигра, остальная чепуха – что за вздор! Тут честные люди страдают от того, что им не хватает немного денег, чтобы развернуться и заняться настоящим делом, а он!.. Не по-христиански это, вот что я скажу!

– По-моему, он просто очарователен, Роберт, – сказала Лора. – Помнишь, ты обещал сводить нас к нему? Он, кажется, и сам хочет, чтобы мы пришли. Как думаешь, а прямо сегодня можно?

– Нет, не думаю. Доверь это мне, Лора, я все устрою. Ну все, пока еще светло, мне нужно браться за работу, зимой и так слишком короткие дни.

Вечером, когда Роберт уютно устроился в кровати под теплым одеялом и уже начал засыпать, на его плечо легла рука. Вздрогнув, он проснулся и увидел сестру, стоявшую рядом с ним в лунном свете, в какой-то светлой хламиде и накинутой на плечи шали.

– Роберт, милый, – зашептала она, склонившись над ним, – я хотела тебя кое о чем попросить, но мне все время мешал папа. Ты же сделаешь кое-что ради меня, правда?

– Ну конечно, Лора! Что?

– Понимаешь, я так не люблю, когда обсуждают мои дела. Если мистер Рафлз Хоу заговорит с тобой обо мне или что-нибудь спросит, не говори ему ничего про Гектора, хорошо?

Умоляю, ради своей сестрички! Не скажешь?

– Нет. Только если ты сама об этом попросишь.

– Ты чудесный брат! – она наклонилась еще ниже и нежно поцеловала его.

Для Лоры было крайне необычным проявление чувств, и ее брат сквозь дремоту какое-то время думал об этом, пока прерванный сон не сморил его окончательно.

Глава VI. Необычный гость

На следующее после знакомства с Рафлзом Хоу утро семейство Макинтайров сидело за завтраком и внезапно, к своему удивлению, они услышали шум и гомон множества голосов, доносящихся с деревенской улицы. Возбужденные крики постепенно приближались, и совершенно неожиданно у садовой калитки поднялись на дыбы две обезумевшие от страха лошади. Они гарцевали и порывались броситься вскачь, кося кудато назад полные ужаса глаза и прижимая уши, но на их уздечках повисли с криками двое мужчин, а третий припустил по садовой дорожке к двери дома. Прежде чем Макинтайры поняли, что происходит, в гостиную ворвалась их служанка Сара. Ее круглое веснушчатое лицо побелело от страха.

– Прошу прощения, мисс, – закричала она, – прибыл ваш тигр.

– О Боже! – прошептал Роберт и бросился к двери с чашкой чая в руке. – Ну, знаете!.. Там телега с клеткой на прицепе, а в клетке здоровенный тигр, и вокруг вся деревня с открытыми ртами.

– Совсем чокнутый! – взвизгнул старик. – Я это видел по его глазам. Он на этого зверя потратил больше, чем мне нужно, чтобы начать дело! Нет, ну это ж надо! Скажите, пусть везут это в полицейский участок.

– Ну уж нет, папа, – твердо произнесла Лора, встала и жестом, преисполненным чувства собственного достоинства, накинула на плечи шаль. Глаза ее сияли, щеки раскраснелись, она стала похожа на королеву в минуту триумфа.

Роберт, все еще с чашкой в руке, оторвал взгляд от необычного гостя и посмотрел на прекрасную сестру.

– Мистер Рафлз Хоу сделал это ради меня, – сказала она и устремилась к двери. – Я считаю это большой честью и не могу пренебречь подобным вниманием. Я выйду и посмотрю. – Простите, сэр, – в дверях снова появился кучер, – но мы уже не можем сдерживать лошадей.

– Тогда выйдем все вместе, – предложил Роберт.

Они прошли через сад и выглянули через забор на улицу. Вся деревня, от маленьких детей до седых стариков из богадельни, собралась у их дома. Все эти люди стояли молча и смотрели на клетку. Тигр, длинное, гибкое, хищное, демонического вида существо со светящимися зелеными глазами, кружил по маленькой клетке, хлеща себя по бокам хвостом и водя мордой по прутьям решетки.

– Какие вам дали указания? – спросил Роберт у кучера.

– Его привезли спецрейсом из Ливерпуля, сэр, и поезд сейчас ждет на запасной ветке, если вы решите отправить его обратно. Ежели б это было какое-нибудь королевское величество, на станции и то не вели бы себя с таким почтением. Нам приказано отвезти его назад, как только вы этого пожелаете. Только мы уж и не рады этой работе, сэр, руки все в кровь посбивали, пока лошадей удерживаем.

– Какое милое создание, – воскликнула Лора. – Такое грациозное! А как шерсть блестит! Не понимаю, как люди могут бояться такого прекрасного животного.

– Прошу прощения, мадам, – сказал кучер и коснулся козырька кожаного картуза, – да только, когда мы стояли на станции на платформе, он просунул лапу промеж прутьев, и ежели б я Билла, приятеля своего, не оттащил, ему б уже с того света тигрой этой любоваться. Задавил бы его, как куренка, уж поверьте.

– Никогда ничего красивее не видела, – продолжала Лора, высокомерно не обратив внимания на замечание кучера. – Я ужасно рада, что увидела его, и надеюсь, ты это передашь мистеру Хоу при встрече, Роберт.

– Лошади очень волнуются, – сказал ее брат. – Лора, может быть, если ты уже достаточно налюбовалась, отпустим их?

Она кивнула с тем царственным достоинством, которое столь неожиданно появилось у нее. Роберт отдал приказание, кучер занял свое место, его товарищи отпустили лоша дей, и телега с прицепом загрохотала по сельской дороге. Половина тэмфилдцев устремились за ней беспорядочной толпой.

– Удивительно, что могут деньги, правда? – заметила Лора, когда они отряхивали с ног снег в прихожей. – Кажется, что нет такого желания, которого мистер Хоу не смог тотчас исполнить.

– Твоего желания, ты хочешь сказать, – вставил ее отец. – Конечно, для старика, который всю жизнь проработал ради своих детей, он так стараться не стал бы. Все ясно как божий день, влюбился он в тебя с первого взгляда.

– Что за вздор, папа! – оскорбилась Лора, но глаза ее вспыхнули, губы чуть дрогнули, словно замечание это для нее было не совсем лишено приятности.

– Прошу тебя, Лора, не натвори беды! – воскликнул Роберт. – Раньше я этого не замечал, но ведь, действительно, похоже, что так оно и есть. Вспомни про Гектора. Рафлз Хоу – не тот человек, с которым можно так играть.

– Малыш, – Лора положила руку ему на плечо, – что ты знаешь о таких вещах? Просто продолжай писать свои картины и не забывай о том обещании, которое дал мне вчера вечером.

– Что еще за обещание? – насторожился старший Макинтайр.

– Тебя это не касается, папа. Но если ты его нарушишь, я этого не прощу тебе до конца жизни.

Глава VII. Сила богатства

Можно не сомневаться, что очень быстро имя и слава загадочного владельца Нового Дома разнеслись по всем окрестным деревням, и вскоре слухи о нем дошли до самых отдаленных уголков Варвикшира и Стаффордшира{121}. В Бирмингеме, с одной стороны, и в Ковентри и Лемингтоне{122} – с другой, шептались о его несказанном богатстве, о странных причудах и той удивительной жизни, которую он вел за стенами своего роскошного дома. Имя его было у всех на устах, делались тысячи попыток выяснить, кто этот человек и чем он занимается. Но, несмотря на все старания, даже самые пронырливые собиратели сплетен так и не смогли вспомнить, чтобы когда-нибудь слышали это имя, никто не мог даже предположить, что скрывается за тайной его богатств.

Не удивительно, что дело обрастало все новыми и новыми догадками, поскольку не проходило и дня, чтобы не становилось известно о каком-нибудь новом примере безграничности его власти и бездонности его сердца. С помощью приходского священника, Роберта и других Рафлз Хоу многое узнал о жизни прихода, и не раз случалось какому-нибудь несчастному бедняку, потерявшему веру в жизнь и припертому к стенке, утром находить рядом с собой послание с вложением, которое заставляло его забыть обо всех невзгодах. Однажды в богадельню привезли целый воз плотных шерстяных двубортных курток и крепких ботинок и раздали каждому старику по паре. В другой раз мисс Суайр, разорившейся ревматической дворянке, которой, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, приходилось день и ночь заниматься шитьем, привезли новейшую механическую швейную машину взамен ее старой с ножным приводом, вызывавшей у нее страшные боли в больных суставах. Бледный как полотно школьный учитель, который вот уже несколько лет без передышки пытался пересилить неразумие подрастающего поколения тэмфилдцев, получил по почте билет на двухмесячный круиз по южной Европе с оплатой гостиниц и питания. Фермер Джон Хэкетт мужественно выстоял пять лет неурожая, но в конце концов был сломлен шестым. И вот, когда к нему уже явились судебные приставы, чтобы описывать имущество, в дом ворвался священник, размахивающий над головой письмом, из которого следовало, что все долги фер мера возмещены и что на его счет переведена такая сумма, которая позволит ему закупить новую усовершенствованную технику и в дальнейшем крепко стоять на ногах. Почти суеверное чувство охватывало обитателей деревни при виде великолепного дворца, когда солнце ослепительно сверкало на его огромных оранжереях, а когда по ночам из его бесчисленных рядов окон бил холодный электрический свет, чувство это становилось еще сильнее. Им казалось, что в этом роскошном дворце поселилось некое доброе провидение, невидимое, но всевидящее, безгранично могущественное, всегда готовое прийти на помощь и поддержать. В то же время во всех добрых делах сам Рафлз Хоу неизменно оставался в тени, приятная обязанность приносить радостные вести страждущим и нуждающимся была возложена на плечи приходского священника и Роберта.

Лишь однажды он сам появился на людях, и это произошло во время того памятного случая, когда он спас известный бирмингемский банк братьев Гэрревег. Братья Луис и Руперт, честные труженики и щедрые филантропы, организовали свое дело так, что охватили три графства, и в каждой, даже самой отдаленной деревушке появилось отделение их банка. Крах их лондонских агентов стал для них неожиданным и ощутимым ударом. Слухов избежать не удалось, и в результате над банком нависла угроза банкротства. Из всех сорока филиалов посыпались срочные телеграммы с просьбами оказать финансовую поддержку, головную контору осаждали взволнованные клиенты, потрясающие своими чековыми книжками и требующие вернуть их деньги. Сами братья встали за начищенную до блеска стойку рядом со своими служащими и, мужественно улыбаясь, пытались успокоить толпу, в то время как срочные курьеры и телеграммы-молнии уже разлетались во все стороны, чтобы собрать воедино все доступные ресурсы банка. Весь день не прекращался поток клиентов, и, когда в четыре часа двери конторы наконец закрылись, уличное движение перед зданием банка было все еще парализовано толпой дожидавшихся своей очереди, хотя в подвалах в это время золотых слитков оставалось не больше чем на тысячу фунтов.

– Мы только оттягиваем неизбежное, Луис, – сказал брат Руперт, когда последний из служащих покинул контору, и они смогли наконец перестать изображать улыбку и расслабить измученные лица.

– Никогда уже эти ставни не откроются снова, – воскликнул Луис, и братья со слезами на глазах обнялись. Но не жалость к себе заставила их плакать, а мысли о том, какие беды принесут они тем, кто им доверился.

Но кто осмелится сказать, что надежда умерла, если о его бедах известно людям? В тот же вечер миссис Сперлинг получила письмо от своей старой школьной подруги миссис Гэрревег, жены Луиса, в котором та рассказывала об этой печальной истории и изливала все свои страхи и надежды. Из дома священника тут же была отправлена записка в Новый Дом, и на следующий день рано утром мистер Рафлз Хоу с большой черной дорожной сумкой в руке сумел убедить кассира местного отделения Английского банка оторваться от завтрака и открыть двери значительно раньше обычного времени. В половине десятого у заведения Гэрревегов уже начала собираться толпа, когда худой, бледный неизвестный мужчина с набитой дорожной сумкой по его настоятельной просьбе был пропущен в вестибюль банка.

– Простите, сэр, но мы не сможем вам помочь, – сказал старший из братьев, стараясь сохранять мужественный вид перед лицом неизбежной беды. – Это уже не в наших силах. У нас почти ничего не осталось, и было бы нечестно по отношению к остальным нашим клиентам выплатить вам деньги сейчас. Мы можем лишь надеяться, что, после того как будет распродано наше имущество, свои деньги получат все и в проигрыше останемся только мы с братом.

– Я пришел не для того, чтобы взять, а для того, чтобы дать, – ответил Рафлз Хоу своим обычным извиняющимся тоном. – У меня в сумке пять тысяч ассигнаций в сто фун тов каждая. Если вы согласитесь принять их на мой кредитный счет, я буду вам чрезвычайно обязан.

– Боже мой, сэр! – пролепетал Руперт Гэрревег. – Вы разве ничего не слышали? Не видели, что творится? Мы не можем позволить вам допустить такую ошибку, правда, Луис?

– Конечно же, нет. Сэр, мы не советуем вам пользоваться услугами нашего банка в настоящее время: сейчас мы находимся в крайне затруднительном положении и не знаем, чем это может закончиться.

– Ну-ну! – покачал головой Рафлз Хоу. – Если ваше положение не улучшится, вы просто пошлете мне телеграмму, и я немного пополню свой счет. Кассовый чек пришлете по почте. Всего доброго, джентльмены.

Он с поклоном удалился, прежде чем изумленные братья успели понять, что произошло, и оторвать взгляд от огромной черной сумки и визитной карточки, которая осталась на столе. В тот день в Бирмингеме великого краха не произошло, и банк Гэрревегов до сих пор успешно работает.

Благодаря таким поступкам Рафлз Хоу и стал известен по всей центральной Англии. И все же, несмотря на безграничную щедрость, он не был человеком, которого можно обвести вокруг пальца. Напрасно попрошайки сходились к его воротам, напрасно ловкие сочинители слали ему слезные послания, полные описаний невзгод, якобы выпавших на их долю. Роберта, когда он приходил с рассказом о беде, поражало, как быстро богач-затворник распознавал ложь, как безошибочно он указывал на подозрительные несоответствия или замечал ошибки. Человек, который был в состоянии помочь себе сам или вел такой образ жизни, что помощь все равно ничего не изменила бы, ничего не получал от хозяина Нового Дома. Старший Макинтайр тоже напрасно то и дело как бы случайно попадался на пути миллионера и пытался тысячью намеков и недомолвок привлечь его внимание к тому, как жестоко обошлась с ним судьба и как легко можно восстановить его былое величие. Рафлз Хоу вежливо его выслушивал, кивал, улыбался, но ни разу не выказал ни малейшего намерения восстановить старого вечно ноющего оружейника на его пьедестале.

Впрочем, если богатство анахорета{123} привлекало разномастных побирушек, как лампа манит к себе мотыльков, оно также служило приманкой и для другой, намного более опасной категории людей. На деревенских улочках стали появляться неприятные угрюмые лица, по ночам среди молодых елей шастали темные фигуры. От городской полиции и из центрального управления графства стали приходить тревожные сообщения о том, что в Тэмфилд съезжаются опасные гости. Но если, как полагал Рафлз Хоу, большое состояние давало почти безграничную власть, оно давало и возможность обеспечить собственную безопасность, в чем пара-тройка человек убедились на своей шкуре.

– Не хотите зайти в гости? – спросил однажды утром Рафлз Хоу, заглянув в гостиную «Элмдина». – Я могу показать вам кое-что интересное.

К этому времени он уже довольно близко сошелся с Макинтайрами, и редкими были те дни, когда они не встречались хотя бы раз.

Все трое Макинтайров с радостью согласились, поскольку такие приглашения, как правило, заканчивались чем-то приятным и совершенно неожиданным.

– Я уже показывал вам тигра, – сказал он Лоре, когда они вошли в обеденный зал. – Сейчас я хочу показать вам существо столь же опасное, но несравненно менее привлекательное. – В дальнем конце зала стояла конструкция из нескольких зеркал, над ними под острым углом висело еще одно, круглое. – Посмотрите в верхнее зеркало, – сказал Рафлз Хоу.

– Брр! До чего жуткие типы! – воскликнула Лора. – Их там двое, и я даже не знаю, кто из них страшнее.

– А что они там делают? – спросил Роберт. – Как будто сидят на полу в каком-то подвале.

– Очень подозрительные личности, – сказал старший Ма кинтайр. – Очень советую вам побыстрее вызвать полицию.

– Я это уже сделал. Но сажать их в тюрьму мне кажется излишним, поскольку они и так уже находятся в надежном заключении. Впрочем, пусть власть разбирается с ними.

– Но кто это? Как они попали сюда? Прошу вас, расскажите, мистер Хоу.

Лора Макинтайр умоляюще сложила руки, что при ее царственной манере держать себя выглядело очаровательно.

– Я знаю не больше вас. Вчера вечером их не было, сегодня утром они оказались там. Думаю, мы не ошибемся, если сделаем вывод, что они пробрались туда ночью, тем более что мои слуги, спустившись, обнаружили раскрытое окно. Ну, а что касается их характера и намерений, мне кажется, об этом можно судить по их лицам. Милашки, не правда ли?

– Но что-то я не возьму в толк, а где они находятся? – спросил Роберт, всматриваясь в зеркало. – Смотрите, один, кажется, начал биться головой о стену. Нет-нет, он всего лишь хочет, чтобы второй встал ему на плечи… Поднялись… На его лицо падает солнечный свет. Какая удивленная и одновременно отвратительная физиономия! Интересно было бы набросать ее. Пригодилось бы для новой картины, которую я задумал. «Царство ужаса».

– Эта ловушка на воров – мое изобретение, – сказал Хоу. – Они – мой первый улов, но я не сомневаюсь, что не последний. Я покажу вам, как это работает. Такого вы еще не видели. Сейчас пол вполне прочный, но каждую ночь я его разъединяю. Это делается одновременно во всех помещениях на первом этаже. Когда пол разъединен, и от двери, и от окон можно сделать лишь три-четыре шага, после чего весь этот сегмент пола поворачивается на петлях, и человек проваливается в оббитую мягким материалом запертую комнату внизу, где ему остается лишь дожидаться, пока его оттуда не выпустят. Посередине каждой комнаты остается устойчивый островок, на который на ночь сдвигается мебель. Освободившись от веса нарушителя, поворотная панель снова возвращается на свое место. Я же всегда могу увидеть, что творится внизу, при помощи этой несложной оптической системы. Я подумал, вам будет любопытно взглянуть на моих узников, прежде чем я передам их старшему констеблю, который, как я вижу, уже приближается по аллее к дому.

– Бедные воры! – с сочувствием в голосе произнесла Лора. – Понятно, почему они кажутся такими удивленными: они же, наверное, не понимают, ни где находятся, ни как попали туда. Но я рада, что вы так хорошо защитили себя, мистер Хоу. Мне, признаться, очень часто становилось не по себе, когда я думала, что вам угрожает опасность.

– Правда? – он широко улыбнулся. – Я полагаю, мой дом надежно защищен от воров. У меня есть лишь одно окно, через которое можно проникнуть внутрь или выбраться, – среднее из трех окон лаборатории. Я специально его таким сделал, поскольку, по правде говоря, я и сам большой любитель ночных прогулок, и когда мне хочется побродить под звездами, я предпочитаю выходить и возвращаться незаметно, без церемоний. Но вор должен обладать удивительным везением, чтобы среди сотен выбрать единственный безопасный ход, да и даже там его ожидают кое-какие ловушки. Вот и констебль, но вам не обязательно уходить. Я бы хотел, чтобы мисс Макинтайр взглянула еще кое на что. Проходите в бильярдную, я присоединюсь к вам через пару минут.

Глава VIII. Планы миллиардера

То утро, как и многие другие до и после него, Лора провела в Новом Доме, исследуя сокровища музея, играя с тысячью драгоценных безделушек, собранных Рафлзом Хоу, или путешествуя в хрустальном кубе по казавшимся бесконечными роскошным оранжереям. Пока она, как бабочка между цветками, порхала от одной диковинки к другой, Хоу обычно скромно держался где-то рядом, украдкой наблюдая за ней и радуясь ее счастью. Единственное удовольствие, которое давали ему его сокровища, заключалось в возможности делать приятное другим.

К этому времени его внимание к Лоре Макинтайр сделалось таким очевидным, что трудно было его не заметить или неверно истолковать. В ее присутствии он заметно оживлялся и не уставал придумывать все новые и новые способы удивить и порадовать ее. В начале каждого дня, как только Макинтайры просыпались, посыльный из Нового Дома приносил им великолепный букет из необычных и восхитительно красивых цветов, чтобы украсить их утреннее застолье. Малейшие ее желания, даже самые фантастические, исполнялись тотчас, если этого можно было добиться деньгами или изобретательностью. Пока стоял мороз, одна из рек была перегорожена и перенаправлена так, чтобы затопить два луга исключительно для того, чтобы ей было где покататься на коньках. Когда потеплело, днем к «Элмдину» слуга приводил прекрасную, с лоснящейся шерстью лошадь на тот случай, если мисс Макинтайр захочется поездить верхом. Все указывало на то, что она завоевала сердце нелюдимого хозяина Нового Дома.

Надо сказать, что и Лора справлялась со своей ролью превосходно. Она с женской непосредственностью очень быстро подстроилась под его взгляды и теперь смотрела на жизнь его глазами. Ее любимыми темами для разговоров стали приюты для инвалидов и бесплатные библиотеки, благотворительность и преобразования. К любому его замыслу она добавляла что-то свое, отчего тот принимал более завершенную форму и приносил еще больше результатов. Хоу казалось, что ему наконец посчастливилось повстречать родственную душу, которая способна не только идти следом, но и вести его по той дороге, которую он для себя избрал.

И Роберт, и ее отец не могли не понимать, что за этим может последовать, но для старика не было ничего желаннее, чем семейные узы, которые могли бы связать его, хоть и опосредованно, с обладателем огромного состояния. Блеск золота не оставил равнодушным и Роберта, и никаких увещаний от него Лора не слышала. Управление таким колоссальным богатством, пусть даже всего лишь в качестве агента, он находил приятным. Зачем говорить или делать что-то такое, что может поколебать нынешние прекрасные отношения? Это было дело его сестры, а не его. А что касается Гектора Сперлинга, пусть он сам о себе заботится. Очевидно, что в этом вопросе лучше всего было не делать движений ни в одну, ни в другую сторону.

Однако самого Роберта его работа и быт удовлетворяли все меньше и меньше. После знакомства с Рафлзом Хоу он уже не находил прежнего удовольствия в искусстве. Лезть из кожи вон и пресмыкаться ради ничтожных заработков казалось крайне неблагодарным занятием, если деньги можно просто попросить. Да, он еще ни разу ничего не попросил, но через его руки проходили достаточно большие суммы, предназначенные нуждающимся, и, если бы он сам нуждался, несомненно, его друг не отказал бы ему в помощи. И римские галеры по-прежнему оставались в виде наброска на огромном холсте, а Роберт либо проводил дни в библиотеке, либо гулял по улицам деревни, собирая рассказы о всевозможных бедах и несчастьях, после чего возвращался к несчастным, как одетый в твидовый костюм добрый ангел, с помощью от Рафлза Хоу. Конечно, это не та жизнь, о которой можно мечтать, но он не любил суеты и предпочитал спокойствие и расслабленность, поэтому подобное занятие очень подходило для его характера.

Роберт заметил, что миллионера часто стали охватывать приступы уныния, ему не раз приходило в голову, что те огромные суммы, которые он тратил, возможно, в значительной степени истощили капиталы филантропа, и теперь его беспокоит будущее. Рассеянность, нахмуренные брови, склоненная голова – его душа явно была отягощена какими-то заботами, и лишь в присутствии Лоры он сбрасывал бремя невысказанных тревог. Каждый день он на четыре часа закрывался в своей лаборатории и предавался любимому делу. По его странной прихоти никто, ни слуги, ни даже Лора или Роберт, не имели права переступать порог этого здания. День изо дня он заходил туда, чтобы выйти через несколько часов бледным и обессилевшим. Приглушенное гудение машин и дым, валивший из высокой трубы, свидетельствовали о том, какую значительную работу он выполнял собственноручно.

– Могу ли я хоть как-то помочь вам? – поинтересовался однажды Роберт, когда они после обеда зашли в курительную комнату. – Я уверен, что вы слишком утомляете себя. Так ведь можно подорвать силы. Я бы с удовольствием помогал вам, да и в химии я немного смыслю.

– В самом деле? – удивился Рафлз Хоу. – Я этого не знал. Очень редко бывает, чтобы в одном человеке сочетались художественные и научные способности.

– Не стану утверждать, что хоть одна из них у меня как-то особенно развита, но я прослушал курс лекций и два года проработал в лаборатории института сэра Джосайи Мейсона.

– О, я очень рад это слышать! – заинтересовался Хоу. – Для нас это может иметь большое значение. Вполне возможно, даже почти наверняка, я воспользуюсь вашим предложением. Обучу вас своим химическим методам, которые, к слову сказать, сильно отличаются от общепринятых. Однако для этого сейчас не самое подходящее время. Что у вас, Джоунс?

– Письмо, сэр.

– Дворецкий подал на серебряном подносе конверт, Хоу взломал печать и быстро пробежал глазами короткую записку.

– Это от леди Морсли. Лорд-наместник устраивает бал, и я приглашен. Не пойду я никуда. С их стороны это, конечно, очень мило, но у меня нет ни малейшего желания с ними связываться. Спасибо, Джоунс, я пошлю ответ. Знаете, Роберт, мне часто бывает очень грустно.

Он нередко обращался к молодому художнику по имени, особенно в минуты откровенности.

– Иной раз я это замечаю, и, признаться, меня это очень волнует, – с сочувствием в голосе ответил его друг. – Но как странно, вы молоды, здоровы, вам бы жить и радоваться. Вы – миллионер!

– Эх, Роберт, – воскликнул Хоу, откидываясь на спинку кресла и пуская густые сизые клубы дыма из трубки. – Вы затронули мое больное место. Если бы я был миллионером, возможно, я был бы счастлив, но, увы, я не миллионер!

– Боже! – вырвалось у Роберта.

Холодная рука как будто сжала его сердце, когда в голове у него пронеслась мысль, что за этими словами последует признание о приближающемся банкротстве, что вся эта райская жизнь, весь восторг, цвет, перемены, все вдруг закончится.

– Не миллионер… – пролепетал он.

– Нет, Роберт. Я – миллиардер. Возможно, единственный в мире. Вот что меня беспокоит, и вот почему я иногда грущу. Я понимаю, что должен тратить эти деньги… Что они не должны лежать мертвым грузом… Но как же это тяжело! Как тяжело это делать так, чтобы приносить лишь добро, чтобы поступки мои ни для кого не обернулись злом. Я чувствую огромную ответственность. Она давит на меня. Имею ли я право на эту спокойную жизнь, если в мире есть миллионы людей, которых я мог бы спасти или как-то помочь, просто сделав их немного богаче?

Роберт облегченно вздохнул.

– По-моему, вы уж слишком серьезно относитесь к этой ответственности, – сказал он. – Все знают, что добро, которое вы делаете, просто безгранично. Что вам еще нужно? Хотите еще больше помогать людям – есть множество благотворительных обществ, которые будут счастливы, если вы станете оказывать им помощь.

– У меня есть названия двухсот семидесяти таких обществ, – ответил Хоу. – Вам как-нибудь стоит просмотреть их, может быть, найдете какие-нибудь не вошедшие в список. В каждое из них я ежегодно вношу свою скромную долю. В этом направлении роста я не вижу.

– Право же, все, что могли, вы сделали, и даже больше, чем могли. Я бы на вашем месте перестал терзаться и стал спокойно жить дальше, больше не думая об этом.

– Не могу! – с чувством произнес Хоу. – Судьба не для того наделила меня такой властью, чтобы я жил спокойно, не задумываясь. Ничто не сможет убедить меня в этом. Попробуйте включить воображение, Роберт, и придумать, как человек с… скажем так, безграничным богатством может принести пользу человечеству, не лишив никого независимости и не причинив никому вреда.

– Гм, действительно, если подумать, это и в самом деле не такая уж простая задача, – сказал Роберт.

– Давайте я предложу вам несколько вариантов, а вы выскажете свое мнение. Допустим, такой человек решит купить здесь в Стаффордшире десять квадратных миль земли и выстроить на них идеальный город, состоящий исключительно из чистых, удобных, скромных четырехкомнатных домов, без всякого блеска, с магазинами и всем остальным, но без общественных мест. Допустим также, что он предложит всем бездомным, бродягам, разорившимся и безработным Великобритании бесплатно занять эти дома. Затем, собрав их вместе, он займет их, под должным надзором, какой-то работой громадного объема, на выполнение которой требуется много лет и которая, возможно, будет иметь непреходящее значение для всего человечества. Дать всем хорошую зарплату, предоставить удобные часы работы, обеспечить условия отдыха. Удастся ли таким образом одним махом облагодетельствовать и их, и человечество?

– Но какой работой можно занять такое количество людей на такое большое время и при этом не вступить в конкуренцию с какой-нибудь из уже существующих отраслей промышленности? Иначе вы просто-напросто перекладываете тяготы одного класса на другой.

– Вот именно. Нельзя никому мешать. Я подумал о скважине через кору земли для быстрого сообщения с антиподами. Когда опускаешься вниз на определенное расстояние (интересно будет подсчитать, на какое именно), центр гравитации оказывается прямо под тобой, если, конечно, не бурить скважину прямиком к центру, а там можно проложить рельсы и дальше прокладывать туннель, как на поверхности.

И тут в голове Роберта Макинтайра впервые мелькнула мысль, что случайно оброненные его отцом слова были правдой: этот человек – не в себе. Огромное богатство повредило его рассудок, превратило в маньяка.

Он снисходительно покивал, как будто перед ребенком, с которым не хочется спорить.

– Да, хорошая идея, – сказал он. – Только я слышал, центр земли раскален, так что вашим рабочим придется на время превратиться в саламандр{124}.

– Последние научные данные не подтверждают, что в центре Земли настолько горячо, – возразил Рафлз Хоу. – Достоверно известно, что в угольных шахтах повышение температуры связано с барометрическим давлением. На глубине могут быть раскаленные газы и горючие вещества (вспомните вулканы), но если что-нибудь подобное встретится в нашей скважине, можно будет спустить туда пару речек, и дело с концом.

– Не очень хорошо получится, если конец вашей шахты выйдет на дно Тихого океана, – сказал Роберт и рассмеялся удачной шутке.

– Я обратился к лучшим инженерам Франции, Англии и Америки и попросил произвести необходимые расчеты. Точку выхода шахты на поверхность можно рассчитать с точностью до ярда. Вон в том портфеле в углу целый ворох чертежей, планов и диаграмм. Мои агенты уже подыскивают участок, если все будет нормально, к работе можно приступить осенью.

Это один вариант. Другой – заняться сооружением каналов. – Здесь вы помешаете железнодорожникам.

– Вы не совсем поняли. Я говорю о прокладывании водных дорог через сушу там, где это будет способствовать развитию коммерции. Такой план, если ввести пошлинные сборы, мне кажется вполне разумным способом принести выгоду всему человечеству.

– И где же вы собрались пробивать каналы? – спросил Роберт.

– У меня есть карта мира, – сказал Хоу, встал и подошел к одному из стендов. – Видите, где обведено синим карандашом? Это те места, где я предлагаю установить связь. Разумеется, прежде чем начинать работу, мне придется довести до конца эту панамскую затею{125}.

– Ну да, само собой. – Безумство миллиардера становилось все более и более очевидным. И все же держался он так спокойно и уверенно, что Роберт поневоле и сам начинал всерьез задумываться о его планах.

– Я подумываю и о Коринфском перешейке{126}. Правда, с финансовой или инженерной точки зрения, это сущие пустяки. Меня больше интересует другая задача. Я предлагаю проложить канал здесь, через Киль, это соединит Немецкое море с Балтийским морем. Как видите, судам больше не нужно будет плыть вокруг Дании. Представьте, как от этого выиграет наша торговля с Германией и Россией. Разумеется, нужно будет соединить Форт с Клайдом{127}, это даст доступ Литу к ирландским и американским линиям. Видите синюю полоску?

– Конечно.

– Здесь мы тоже поработаем. Проведем канал от Уалеборга до Кеми{128} и соединим Белое море с Ботническим заливом. Нельзя же думать только о своей стране, не так ли? Наша небольшая благотворительная деятельность должна охватить весь земной шар, верно? Дадим добрым людям Архангельска новые рынки сбыта мехов и жира.

– Но ведь этот канал замерзнет.

– На полгода. Но какая-то польза от него все равно будет. Затем нам нужно что-то сделать и для Востока. О Востоке никогда нельзя забывать.

– Да, это было бы большим упущением, – подхватил Роберт, едва сдерживая смех: до того нелепым казался ему весь этот разговор. Но Рафлз Хоу с серьезным лицом рассматривал карту и рисовал на ней все новые полосочки своим синим карандашом.

– Вот здесь мы тоже можем немного помочь. Если начнем от Батума и дойдем до реки Кура, мы оживим торговлю на Каспии и откроем доступ ко всем рекам, которые в него впадают. Обратите внимание, какую значительную территорию они охватывают. Опять же, можно будет провести небольшой канал от Бейрута, то есть с берега Средиземного моря, до верховьев Евфрата, что приведет нас к Персидскому заливу. Это лишь некоторые, самые очевидные изменения, которые помогут сплотить человечество.

– Планы у вас грандиозные, – сказал Роберт, не зная, то ли смеяться, то ли проникнуться благоговением. – Перекраивая, моделируя и улучшая Землю, вы перестанете быть простым человеком и превратитесь в одну из сил природы.

– Именно так я о себе и думаю, именно поэтому и чувствую ответственность так остро.

– Но, когда все это будет сделано, вы наконец сможете уйти на покой. Разве можно желать чего-то большего?

– Нет-нет. Я – патриот и хочу сделать что-нибудь такое, чтобы мое имя осталось в анналах Британии. Однако я бы предпочел сделать это после смерти: больше всего мне противны слава и почитание. Поэтому я положил восемьсот миллионов в место, о котором будет сказано в моем завещании, и предлагаю потратить их на погашение национального долга. Я не вижу вреда, который может принести его устранение.

Столь дерзкие слова этого странного человека лишили Роберта дара речи. Он сидел и молча смотрел на сосредоточенное лицо Рафлза Хоу.

– Кроме того, можно еще подумать о подогреве почвы. Тут тоже есть место для улучшений. Вы, безусловно, читали, как благоприятно повлияла прокладка труб с горячей водой на Джерси{129} и в других местах. Урожайность земель увеличилась в три-четыре раза. Я хочу предложить увеличить масштабы этого эксперимента. Можно будет отвести остров Мэн под насосные и тепловые станции. Главные трубы пойдут в Англию, Ирландию и Шотландию. Там они будут разветвляться, и таким образом территория всей страны покроется сетью труб, находящихся в земле на глубине два фута. Я думаю, если трубы проложить с частотой в ярд, этого будет достаточно для любых целей.

– Боюсь, – заметил Роберт, – что горячая вода с острова Мэн успеет остыть, пока доберется, скажем, до Кейтнесса{130}.

– С этим мы легко справимся. Можно расставить на каждые несколько миль печи, которые будут поддерживать температуру. Это лишь некоторые из моих планов на будущее, Роберт, и, чтобы воплотить их в жизнь, мне понадобится помощь таких же бескорыстных людей, как вы. Но смотрите, как сегодня светит солнце, какой прекрасной кажется природа! Наш мир очень красив, и я хотел бы, чтобы после меня он стал хоть немного счастливее. Давайте прогуляемся, Роберт. Расскажете, кому я еще могу помочь.

Глава IX. Новый поворот

Сколько добра ни приносило миру богатство Рафлза Хоу, нет никакого сомнения, что в некоторых случаях оно причиняло и вред. Одних только мыслей о нем оказалось достаточно, чтобы произвести пагубное воздействие на многих, и больше всех пострадал старый оружейник. Если раньше он был просто ворчливым крохобором, то теперь превратился в грубого, алчного, замкнутого в себе и даже опасного человека. С каждой неделей, наблюдая, как через его собственный дом протекают реки денег и не имея возможности отвести для своих нужд хотя бы скромный ручеек, он становился все угрюмее, все завистливее и жаднее. Теперь он меньше жаловался на судьбу, но стал часто выходить на Тэмфилдский холм, где мог часами стоять и смотреть на огромный дворец внизу, как умирающий посреди пустыни от жажды путешественник смотрит на мираж.

Но он не сидел без дела. Старик вынюхивал, подсматривал, выведывал, и в конце концов о Рафлзе Хоу ему стало известно даже больше, чем его сыну или дочери.

– Ты, верно, не догадываешься, откуда у твоего дружка все эти деньги? – сказал он однажды утром Роберту, когда они вместе шли по деревенской улице.

– Нет, отец. Я только знаю, что он очень хорошо их тратит.

– Хорошо тратит? – прорычал старик. – Да уж, куда лучше! Он уже облагодетельствовал каждого бродягу, каждую шлюху, каждого бездельника в этой деревне, но у него не нашлось ни фунта, даже под самое лучшее обеспечение, чтобы помочь уважаемому трудящемуся человеку справиться с бедой.

– Дорогой отец, я не хочу с тобой об этом спорить, – сказал Роберт. – Я уже тысячу раз говорил, что я об этом думаю. Цель мистера Хоу – поддержать беспомощных. Нас же он воспринимает как людей равных себе. Ему и в голову не приходит покровительствовать нам или относиться к нам так, будто мы сами не можем о себе позаботиться. Для нас было бы унизительно принимать от него деньги.

– Тьфу ты! Да речь идет о ссуде! Ссуды – самое обычное дело для деловых людей. Как только такая чушь приходит тебе в голову, Роберт?

Хоть было еще очень рано, по возбужденному, агрессивному поведению отца Роберт понял, что старик пил. В последнее время к рюмке он прикладывался все чаще и совершенно трезвым почти не бывал.

– Мистер Рафлз Хоу сам себе судья, – холодно сказал Роберт. – Заработанные деньги он имеет право тратить так, как считает нужным.

– А как он их зарабатывает, ты знаешь, Роберт? Откуда тебе известно, что ты не становишься соучастником преступления, когда помогаешь ему тратить его миллионы? Ты когда-нибудь слышал, чтобы такие большие деньги доставались честным путем? Вот что я тебе скажу: такого не бывает. И еще я тебе скажу, для него все эти горы золота значат не больше, чем глыбы угля для шахтера в шахте. Он мог бы из него весь свой дом выстроить, и это бы ему ничего не стоило.

– Я знаю, что он очень богат, отец. Да, порой он говорит странные вещи и позволяет своему воображению уводить себя куда-то в сторону. Он рассказывал мне о таких своих планах, которые даже самый богатый человек на земле не осилил бы.

– Смотри, не наделай ошибок, сынок. Твой бедный старый отец не такой уж и дурак, хоть он всего-то и есть что честный разорившийся торговец, – он покосился на сына, криво улыбнулся и подмигнул. – Уж я-то чую, где пахнет деньгами, а тут пахнет очень большими деньгами. Я так думаю: богаче его в мире никого нету, хотя откуда у него такое богатство, пока не знаю. Я же еще не ослеп, Роберт. Ты видел телегу, которая к нему каждую неделю приезжает?

– Нет. Какую телегу?

– А, Роберт, видишь, и я могу тебе кое-что новенькое рассказать. Она как раз сегодня должна быть. Каждую субботу по утрам ему привозят телегу. О, да вот она, чтоб мне пусто было! Смотри, вон из-за холма выезжает.

Роберт обернулся и увидел большую крытую телегу, которую два сильных тяжеловоза тянули по дороге к Новому Дому. По тому, как тужились животные и как медленно катилась телега, было понятно, что груз очень тяжел.

– Стой! – воскликнул старший Макинтайр, вцепившись в рукав сына худой костлявой рукой. – Давай подождем, пока она проедет мимо нас. А там поглядим.

Они сошли на обочину и дождались, пока телега поравнялась с ними. Спереди и по бокам она была накрыта просмоленной парусиной, но сзади оставалась небольшая щелочка, через которую можно было рассмотреть то, что находилось внутри. Насколько мог судить Роберт, внутри лежали пакеты одинакового размера, каждый примерно два фута в длину и шесть дюймов в высоту. Они были аккуратно уложены друг на друга, каждый пакет завернут в грубую мешковину.

– Ну, что скажешь? – торжествующе воскликнул старший Макинтайр, когда телега с грохотом проехала мимо них.

– Что-то я не понимаю, отец. А что тут такого?

– Я за этой телегой слежу, Роберт… Каждую субботу. И мне удалось заглянуть внутрь. Помнишь, когда ветром повалило вяз и он упал прямо на дорогу? Пока его не распилили, по ней никто проехать не мог. Это случилось как раз в субботу. Телеге этой пришлось дожидаться, пока ей не расчистили путь. Я в это время был там, Роберт, и смекнул, что нужно делать. Я подкрался к телеге сзади и взялся за один из этих пакетов. С виду не такие уж они и большие, правда? Да только, чтобы поднять такой пакетик, силу надо иметь будь здоров. Он был тяжелый, Роберт, очень тяжелый и твердый. Вот что я тебе скажу, мой мальчик, эта телега нагружена золотом.

– Золотом?

– Золотыми слитками, Роберт. Но давай пойдем в посадку, посмотрим, что с ней дальше будет.

Они прошли вслед за телегой через ворота и углубились в еловую рощицу, где нашли место, откуда все было хорошо видно. Телега остановилась не у большого дома, а у дома с трубой. Там уже поджидали конюхи и лакеи. Они принялись быстро разгружать телегу и заносить пакеты в здание. В первый раз Роберт увидел, как кто-то, кроме самого хозяина, переступал порог лаборатории. Однако Рафлза Хоу нигде видно не было, и через полчаса освободившаяся от груза телега живо покатила в обратном направлении.

– Что-то я не понимаю, отец, – неуверенно произнес Роберт, когда они снова вышли на дорогу и продолжили путь. – Допустим, прав ты, кто в таком случае шлет ему столько золота и откуда оно вообще берется?

– Ха! Вот и старик твой, оказывается, нужен для чего-то! – довольно хмыкнул его спутник. – Я эти игры насквозь вижу. Их двое, понимаешь? Второй где-то достает золото. Где, не знаю, но, будем надеяться, делается это честным путем. Можно, к примеру, предположить, что они нашли какое-нибудь чудесное месторождение, где его можно грести лопатой, что песок в карьере. Так вот, тот, второй, посылает его этому, и этот в печах своих и всякой химией очищает его и доводит до нужного состояния, чтобы продавать. Вот мое объяснение, Роберт. Ну что, прав все-таки старик, а?

– Но, отец, если это действительно так, золото должно уходить обратно.

– А оно и уходит, только немного погодя. Ха-ха! От меня разве что скроешь? Каждый вечер его вывозят и отправляют в Лондон поездом в семь сорок. Только на этот раз не в слитках, а в оббитых железом ящиках. Я их видел собственными глазами, мальчик мой, и прикасался к ним вот этими самыми руками.

– Ну что ж, – задумчиво произнес молодой человек, – может, ты и прав. В принципе, такое возможно.

Пока отец и сын копались в тайнах Рафлза Хоу, сам он зашел в «Элмдин», где застал Лору сидящей у камина с последним номером «Квин»{131} в руках.

– О, простите, – воскликнула она, отбрасывая газету и вскакивая на ноги, – все ушли, так что я дома совсем одна. Но они скоро будут. Роберт должен вернуться с минуты на минуту.

– То, что никого нет, даже хорошо, потому что я хочу поговорить с вами, – тихим голосом произнес Рафлз Хоу. – Мне кажется, будет лучше, если мы поговорим без посторонних. Прошу вас, садитесь.

Лора снова опустилась в кресло. Щеки ее порозовели, дыхание участилось. Она отвернула от гостя лицо и устремила взгляд на огонь, но блеск в ее глазах не был отражением языков пламени, пляшущих в камине.

– Мисс Макинтайр, вы помните нашу первую встречу? – спросил он, стоя рядом с ней на коврике и всматриваясь в ее темные волосы и изумительно женственный изгиб белоснежной шеи.

– Как будто это было вчера, – произнесла она нежным бархатным голоском.

– Тогда вы должны помнить и те дикие слова, которые я произнес, когда мы расставались. Я тогда повел себя очень глупо. Поверьте, мне очень жаль, если я тогда как-то испугал или побеспокоил вас, но я так давно живу один, что обзавелся дурной привычкой думать вслух. Ваш голос, ваше лицо, ваши движения настолько совпали с моим идеалом женщины, любящей, преданной, понимающей, что я не смог не подумать: если бы я был небогат, мог бы я надеяться завоевать сердце такой, как вы?

– Мне необычайно приятно слышать ваши добрые слова, мистер Рафлз Хоу, – сказала Лора. – Уверяю вас, я тогда вовсе не испугалась, и незачем извиняться за то, что на самом деле является комплиментом.

– За это время я понял, – продолжил он, – все, что я тогда прочитал на вашем лице, – правда. Вы действительно настоящая женщина, наделенная всеми благороднейшими и милыми качествами, какими природа только может одарить женщину. Вы знаете, что я богат, но я хочу, чтобы сейчас вы забыли об этом. Зная мой характер, какой я человек, если бы вы были моей женой, вы были бы счастливы, Лора?

Она ничего не ответила и продолжала смотреть сверкающими глазами на огонь. Одна маленькая ножка, едва заметная из-под юбки, нервно постукивала о коврик.

– Правильно, прежде чем принять решение, вы должны меня узнать получше. Но, право же, узнавать тут почти нечего. Я сирота и, насколько мне известно, родственников у меня нет вовсе. Отец мой был уважаемым человеком, работал деревенским врачом в Уэльсе. Он хотел, чтобы я пошел по его стопам, но, прежде чем я сдал экзамены, он умер и оставил мне небольшое наследство, которое выплачивалось ежегодно частями. Я увлекся химией и электричеством и вместо того, чтобы продолжать изучать медицину, с головой ушел в эти науки. В конце концов построил собственную лабораторию, где мог заниматься своими исследованиями. Примерно в это время я стал обладателем очень большой суммы денег, настолько большой, что почувствовал, какой огромной ответственностью ляжет на мои плечи то, как я распоряжусь этими деньгами. После некоторых размышлений я решил, что построю большой дом в каком-нибудь тихом уголке страны не очень далеко от большого города. Так я смогу поддерживать связь с миром, и в то же время ничто мне не будет мешать спокойно обдумывать свои планы. Совершенно случайно я выбрал Тэмфилд. Мне теперь остается лишь воплотить в жизнь все, что я задумал, и сделать наш мир хоть немного светлее, избавив его от некоторых бед и несправедливости. И теперь я снова спрашиваю вас, Лора, согласны вы разделить со мной мою участь и посвятить жизнь работе, которая мне предстоит?

Лора повернулась к нему, окинула взглядом его худое тело, бледное лицо, внимательные, но добрые глаза. И тут ей вдруг показалось, что рядом с ним сгустилась тень Гектора Сперлинга, вспомнились его мужественный лик, четкая и упрямая линия губ, по-мальчишески бесшабашное поведение. И в тот самый миг, миг ее триумфа, в памяти Лоры всплыло, как в час краха он не бросил их в беде, как он продолжал любить ее, нищую девушку без пенни за душой, так, словно она была наследницей состояния. Вспомнила она и те нежные объятия у двери перед расставанием и почувствовала на своих устах теплое прикосновение его губ.

– Вы оказываете мне великую честь, мистер Хоу, – произнесла она с запинкой. – Но это так неожиданно. У меня совсем не было времени подумать. Я не знаю, что вам ответить.

– О, я вас вовсе не тороплю! – горячо воскликнул он. – Наоборот, я прошу вас очень хорошо все обдумать. Я приду за ответом позже. Когда мне прийти? Вечером?

– Да, приходите сегодня вечером.

– Хорошо, тогда adieu[12]. Поверьте, ваши сомнения заставляют меня ценить вас еще больше. Я буду жить надеждой.

Он припал к ее руке и оставил наедине с мыслями.

Однако сомнения ее не были долгими. Призрачное лицо далекого моряка становилось все прозрачнее, все заманчивее казались огромный дворец, сказочное богатство, бриллиантовые россыпи, золото, будущая беззаботная жизнь. Все это было совсем рядом, оставалось лишь протянуть руку. И как она могла засомневаться, даже на секунду? Лора встала, подошла к письменному столу, взяла лист бумаги и конверт. На конверте она написала: «Лейтенанту Сперлингу, английский военный корабль “Активный”, Гибралтар»{132}.

Само письмо вызвало некоторые трудности, но все же ей удалось привести текст в соответствие со своими мыслями.

Лора написала:

«Дорогой Гектор!

Я знаю, твой отец никогда полностью не одобрял наши отношения, иначе не стал бы чинить препятствия нашему браку. К тому же я знаю: после беды, случившейся с моим отцом, лишь честь и чувство долга заставили тебя остаться верным мне, и что тебе жилось бы намного легче и лучше, если бы мы с тобой вовсе никогда не встречались. Я не могу допустить, Гектор, чтобы из-за меня ты ломал свою жизнь и ставил под угрозу свое будущее, поэтому после долгих раздумий я решила освободить тебя от наших детских обязательств, данных друг другу. Ты можешь считать себя полностью свободным человеком. Ты можешь подумать, что я поступаю некрасиво, сообщая тебе об этом сейчас, но я совершенно уверена, дорогой Гектор, что когда ты станешь адмиралом, по-настоящему большим человеком, ты вспомнишь это письмо и поймешь, каким добрым другом была я и почему не позволила тебе совершить неверный шаг, который мог бы оборвать твою только начинающуюся карьеру. Что касается меня, я, независимо от того, выйду ли когда-нибудь замуж или нет, твердо намерена посвятить свою жизнь служению добру и попытаться сделать этот мир хоть немного счастливее. У твоего отца все хорошо, в прошлое воскресенье он прочитал прекрасную проповедь. В конверт я вкладываю банкноту, которую ты просил сохранить. Прощай навсегда, дорогой Гектор, и поверь, что бы ни случилось, я всегда останусь твоим преданным другом.

Лора С. Макинтайр».

Едва успела она запечатать конверт, как вернулись отец и Роберт. Когда они вошли в комнату, Лора прикрыла за ними дверь, вышла на середину комнаты и присела в неглубоком реверансе.

– Я жду поздравлений от семьи, – произнесла она, гордо подняв голову. – Приходил мистер Рафлз Хоу, он сделал мне предложение.

– Наконец-то, черт побери! – воскликнул старик. – И что ты ему ответила?

– Я сказала, что хочу подумать.

– И что ты ответишь?

– Что принимаю его предложение.

– Ты всегда была умницей, Лора, – сказал старший из Макинтайров, приподнимаясь на носки, чтобы поцеловать ее.

– Лора, Лора! – с мягким укором произнес Роберт. – А как же Гектор?

– О, я написала ему письмо, – беспечно ответила сестра. – Ты не мог бы его отправить?

Глава X. Великая тайна

Итак, помолвка Лоры Макинтайр и Рафлза Хоу состоялась. Взгляд старшего Макинтайра, приблизившегося еще на шаг к заветному источнику обогащения, стал еще более алчным, а Роберт меньше чем когда-либо, думал о работе и почти не вспоминал о тех огромных полотнах, которые пылились в его мастерской. В честь помолвки Хоу преподнес Лоре золотое кольцо с огромным сверкающим бриллиантом. Но о предстоящей свадьбе почти не говорили, поскольку Хоу не хотел привлекать к этому событию большого внимания, чтобы все прошло как можно тише. Почти каждый вечер проводил он в «Элмдине» в обществе Лоры. Их грандиозным планам переустройства мира и улучшения жизни на земле не было предела. Разложив на столе карту, молодые люди переносились из страны в страну, с материка на материк, делали пометки, продумывали, совершенствовали.

– Ну и девчонка! – сказал как-то старый Макинтайр сыну. – Она ведет себя так, словно всю жизнь купалась в миллионах. Хотя после свадьбы она уж, наверное, не станет вот так запросто выбрасывать свои денежки на мужнины безумства.

– Лора сильно изменилась, – не смог не согласиться Роберт. – Стала намного серьезнее.

– Ничего-ничего! – хмыкнул отец. – Лора – девочка умная, она знает, что делает. Она не даст своему старому папаше остаться без пенса, если у нее все выгорит… Вообще, интересно получается, – помолчав, с горечью в голосе добавил он. – Моя дочь собирается замуж за человека, для которого золото значит не больше, чем в свое время для меня оружейный металл, сын мой носится по всему Стаффордширу с огромными деньжищами и выискивает, кому бы их отдать, а отцу, который всю жизнь любил их, заботился, иногда не хватает даже на бутылку бренди. Что бы об этом сказала ваша бедная мать?

– Все, что тебе нужно, это просто попросить.

– Да, будто я ребенок пятилетний. Но знай, Роберт, у меня тоже есть права, и так или иначе я добьюсь своего. Нет, со мной не будут обращаться, как с пустым местом. Вот что я тебе скажу: если этот человек хочет видеть меня своим тестем, сперва ему придется рассказать мне кое-что о себе самом и о своих денежках. Может, мы люди и не богатые, но честные. Я иду к нему. Буду говорить серьезно.

Он взял шляпу, трость и направился к двери.

– Нет, отец, нет! – воскликнул Роберт, схватив его за рукав. – Не надо вмешиваться. Мистер Хоу – человек очень чувствительный, ему не понравится, если его начнут расспрашивать о таких вещах. Это может закончиться большой ссорой. Прошу тебя, не ходи.

– Хватит меня останавливать, – прорычал старик, он как всегда был сильно пьян. – Как я решил, так и будет.

Он потянул руку, чтобы освободиться.

– Предупреди хотя бы Лору. Сейчас я ее позову, послушаем, что она скажет.

– Не хочу я сцен, – мрачно произнес Макинтайр и ослабил руку. Своей дочери он побаивался, и в самые напряженные минуты упоминание ее имени всегда действовало на него успокаивающе.

– Кроме того, – сказал Роберт, – я не сомневаюсь, что Рафлз Хоу и сам знает, что должен все-таки нам что-то объяснить, прежде чем сделать следующий шаг. Не может же он не понимать, что теперь мы имеем право все знать.

Едва он произнес эти слова, раздался стук в дверь, и в комнату вошел тот, о ком они говорили.

– Доброе утро, мистер Макинтайр, – сказал он. – Роберт, вы не могли бы сейчас зайти ко мне? Мне нужно поговорить с вами о деле.

Выглядел он серьезно, как человек, заранее все продумавший и взвесивший.

В Новый Дом они шли рядом, почти не разговаривая. Рафлз Хоу был погружен в раздумья. Роберт терялся в догадках и немного нервничал, потому что почувствовал: разговор предстоит серьезный. Зима почти сдала свои права, и, невзирая на ветра и дожди английского марта, из земли уже робко пробивались первые ростки зелени. Снег сошел, но от этого сельский пейзаж казался еще мрачнее и неприветливее. Все вокруг было застелено белесым туманом, поднимающимся с сырых, пропитанных влагой лугов.

– Между прочим, Роберт, – неожиданно произнес Рафлз Хоу, когда они уже подходили к дому. – Вы уже отправили ту свою большую картину с римлянами в Лондон?

– Я ее еще не закончил.

– Но вы работаете быстро, я знаю. Наверняка работа уже близится к концу?

– Нет, боюсь, она не далеко продвинулась с того дня, когда вы ее видели. Во-первых, не было подходящего света.

Рафлз Хоу ничего не сказал, лишь на миг его лицо исказилось, словно от боли. Дома, проходя через музей, Роберт заметил два больших металлических ящика на полу.

– Это небольшое дополнение к моей коллекции драгоценных камней, – на ходу пояснил хозяин. – Их только вчера вечером привезли, я их еще не открывал, но по прилагавшемуся письму и счету можно понять, что там есть и несколько интересных экземпляров. Сегодня днем мы сможем разобрать их, если вы найдете время помочь мне.

Идемте в курительную.

Он опустился на диван и жестом предложил Роберту сесть в кресло напротив.

– Берите сигару, – сказал он. – Если хотите что-нибудь выпить, жмите на клавиши. Теперь, дорогой Роберт, признайтесь, что вы часто считали меня сумасшедшим.

Обвинение было до того простым и верным, что молодой художник растерялся, не зная, что ответить.

– Друг мой, я вас вовсе не виню. Это вполне естественно. Я и сам бы посчитал сумасшедшим того, кто разговаривал бы со мной так, как я разговаривал с вами. И все же, Роберт, вы ошибались, ни разу в наших разговорах я не предлагал такого плана, которого не мог бы осуществить без особого труда. Я говорю вам честно и откровенно: размер моих доходов ограничен исключительно моим желанием, и все банкиры и финансисты вместе взятые, не насобирают таких сумм, которые могу легко предоставлять я.

– Я уже имел возможность убедиться, насколько огромно ваше богатство, – сказал Роберт.

– И вам, разумеется, интересно узнать источник этого богатства. Что ж, могу сказать одно: мои деньги совершенно чистые. Я никого не ограбил, никого не обманул, не крал и не убивал ради них. Я вижу, как на меня смотрит ваш отец, Роберт, и понимаю, что он несправедливо в чем-то подозревает меня. Что поделать, возможно, его нельзя за это судить. Если бы я оказался на его месте, то, наверное, тоже стал думать нехорошее. Именно поэтому я и хочу объяснить все вам, Роберт, а не ему. Вы, по крайней мере, доверяете мне и имеете право, прежде чем я стану членом вашей семьи, узнать кое-что обо мне. Лора тоже доверяет мне, но знаю, что она будет доверять мне, и не требуя доказательств.

– Я бы ни за что не стал вторгаться в ваши тайны, мистер Хоу, – сказал Роберт, – но, не скрою, я буду очень рад и польщен, если вы решите доверить их мне.

– Доверю. Но не все. Вряд ли я, пока живу, кому-либо доверю все свои тайны. Но после своей смерти я оставлю все необходимые указания, чтобы вы могли продолжить мою незавершенную работу. В свое время я укажу вам, где эти указания нужно будет искать, ну а пока вам придется довольствоваться тем, что вы узнаете результаты, но не будете знать средств их достижения.

Роберт устроился в кресле и приготовился внимать, Хоу же подался вперед со значительным лицом человека, который понимает важность своих слов.

– Вам уже известно, – заметил он, – что я много сил и времени посвятил изучению химии.

– Да, вы мне об этом рассказывали.

– Первым моим наставником был один крупный английский химик, продолжил обучение я под руководством лучшего специалиста во Франции, а закончил в самой уважаемой лаборатории Германии. Я не был богат, но отцовское наследство позволяло мне не испытывать нужды, и, живя экономно, я имел достаточно средств, чтобы полностью отдаться изучению любимой науки. Вернувшись в Англию, я построил свою лабораторию в спокойном месте за городом, где меня никто не отвлекал, и я мог работать в тишине и спокойствии. Там я начал серию исследований, которые вскоре привели меня в такую область химии, в которую не проникал ни один из трех моих знаменитых наставников.

Вы говорили, Роберт, что кое-что смыслите в химии, так что вам будет проще понимать, о чем я говорю. Химию в достаточно большой степени можно считать наукой эмпирической, и какой-нибудь случайный опыт может привести к результатам куда более значимым, чем самое глубокое изучение или тщательнейший анализ на основании уже известных данных. Все самые важные химические открытия, от производства стекла до отбеливания и очистки сахара, были случайными, какой-нибудь простой любитель имеет не меньше шансов совершить их, чем опытный ученый.

Так вот, именно благодаря такому шансу я и совершил свое открытие… Возможно величайшее открытие, из всех когда-либо совершенных в мире, хотя могу сказать, что именно я был автором тех предварительных заключений, которые привели к нему в конечном итоге. Меня всегда занимал вопрос о влиянии сильных потоков электричества на те виды материи, через которые они проходят, при продолжительном воздействии. Я говорю не о том слабом токе, который проходит через телеграфные провода, я имею в виду мощнейшие разряды. В общем, я провел несколько экспериментов и обнаружил, что в жидкостях и соединениях электрическая сила производит дезинтеграционный эффект. Очевидно, вы слышали об экспериментах по электролизу{133} воды. Однако в случае с элементарными твердыми телами результат оказался неожиданным. Проводник медленно терял вес, не меняя при этом свою структуру. Надеюсь, я понятно излагаю?

– Да-да, я внимательно слушаю, – сказал увлеченный рассказом Роберт.

– Я повторил опыт с несколькими веществами, и результат всегда был один и тот же. В каждом случае пропускаемый в течение часа сильный разряд приводил к тому, что вес проводника уменьшался. На данном этапе работы я пришел к выводу, что электрический поток приводит к распаду молекул и определенная их часть отделяется от основной массы, как, скажем, пыль от куска земли или камня, отчего они, естественно, становятся легче. Я принял полностью эту теорию, но одно неожиданное событие заставило меня полностью изменить свою точку зрения.

Как-то раз, в субботу, я поместил в зажим брусок висмута и присоединил к нему электрические провода, чтобы проверить, как повлияет электричество на этот металл. Эксперименты с металлами я проводил по очереди, каждый подвергался воздействию в течение одного-двух часов. Только я привел все в готовность и настроил аппаратуру, как мне принесли телеграмму, в которой сообщалось, что Джон Стиллингфлит, старый лондонский химик и мой близкий друг, серьезно болен и хочет повидаться со мной. До последнего поезда на Лондон оставалось двадцать минут, а от меня до станции была миля пути. Тогда я побросал кое-какие вещи в сумку, запер лабораторию и побежал со всех ног на станцию, чтобы успеть на поезд.

Лишь в Лондоне я неожиданно вспомнил, что, уходя, забыл отключить электричество, и оно будет идти через брусок висмута, пока хватит батарей. Тогда этот факт показалось мне маловажным, я не стал задумываться и выбросил это из головы. В Лондоне я задержался до вечера вторника и вернулся на работу лишь в среду утром. Когда я открывал дверь лаборатории, мысли мои вернулись к незаконченному эксперименту, и я решил, что, скорее всего, мой кусок висмута полностью распался на простейшие молекулы. К тому, что случилось на самом деле, я был совершенно не готов.

Подойдя к столу, я, разумеется, увидел, что металлический брусок исчез и зажим стоял пустой. Зафиксировав этот факт, я уже собирался заняться чем-то другим, когда обратил внимание на то, что стол, на котором стоял зажим, был усеян капельками какого-то серебристого вещества. Кое-где они собрались в маленькие лужицы. Я очень хорошо помнил, что перед началом эксперимента тщательно очистил стол, стало быть, это вещество появилось здесь после того, как я уехал в Лондон. Крайне заинтересовавшись этим, я аккуратно собрал их в сосуд и самым внимательным образом изучил. Сомнений не было: в моем сосуде находилась чистейшая ртуть. Никакие проверки не выявили ни малейших признаков висмута.

Я понял сразу: случай позволил мне совершить открытие огромной важности. При определенных условиях висмут, помещенный на долгое время в поле воздействия электричества, начинает терять вес и в конечном итоге превращается в ртуть. Я сломал ту стену, которая разделяет два этих элемента.

Но процесс этот должен быть постоянным. Я решил, что это общий закон, а не отдельный факт. Если висмут превратился в ртуть, во что превратится ртуть? Пока на этот вопрос не был получен ответ, я не знал покоя. Я заменил истощившиеся батареи и пропустил ток через сосуд с ртутью. Шестнадцать часов я провел в лаборатории, наблюдая, как металл постепенно сгущался, становился плотнее, терял серебряный блеск и приобретал тусклый желтоватый оттенок. Наконец, взяв его щипцами и бросив на стол, я убедился, что он утратил все признаки ртути и явно превратился в какой-то другой металл. Несколько простых проверок показали, что этот другой металл – платина.

Для химика последовательность этих превращений имеет очень большое значение. Может быть, вы, Роберт, и сами понимаете, какие между ними отношения?

– Нет, не могу сказать.

Роберт внимал этому необычному рассказу с широко распахнутыми глазами и чуть приоткрытым ртом.

– Я вам расскажу. Говоря химическим языком, висмут – самый тяжелый из металлов, его атомный вес двести десять. Следующим по весу идет свинец, двести семь, за ним – ртуть, двести. Возможно, то длительное воздействие, которому подвергался в мое отсутствие висмут, превратило его в свинец, который в свою очередь превратился в ртуть. Вес платины сто девяносто семь с половиной, и именно этот металл появился в результате непрекращающегося воздействия. Теперь понимаете?

– Теперь все ясно.

– Когда я это вдруг понял, сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди, а голова пошла кругом. Следующим в этой цепочке идет золото. Его атомный вес сто девяносто семь. Тогда я впервые понял, почему именно свинец и ртуть алхимики использовали в своих экспериментах. Дрожащими от волнения пальцами я снова подключил провода и почти через час (длительность процесса пропорциональна разнице между металлами) передо мной лежал скомканный кусочек красноватого металла, который отвечал всем реакциям на золото.

Ну вот, Роберт, это длинная история, но, я думаю, вы согласитесь, что ее важность стоила того, чтобы рассказ был подробным. Убедившись, что действительно мною создано зо лото, я разрезал кусочек пополам. Одну половину я послал ювелиру, специалисту по драгоценным металлам, которого немного знал, с просьбой оценить качество металла, а со второй продолжил эксперимент и постепенно, шаг за шагом, превратил его во все последующие металлы: серебро, цинк, марганец, пока наконец не дошел до самого легкого – лития.

– Во что же превратился он? – спросил Роберт.

– А потом произошло то, что для химика является самой интересной частью моего открытия. Он превратился в мельчайший сероватый порошок, который, сколько я ни пропускал через него электричество, дальнейших результатов не принес. Этот порошок – первооснова всех элементов, прародитель всего. Короче говоря, это то вещество, существование которого недавно предположил один известный химик и которое получило от него название «протил»{134}. Я открыл великий закон электрического преобразования металлов, я – первый, кто получил протил, поэтому, мне кажется, Роберт, если ни одно из моих начинаний и не закончится успехом, имя мое, по крайней, мере, останется жить в анналах химической науки.

Рассказ мой почти подошел к концу. Ювелир вернул мне тот кусочек золота и подтвердил мой взгляд на его природу и качество. Вскоре я обнаружил несколько способов, позволяющих упростить этот процесс, самый важный из которых – изменение обычного электрического тока, отчего его воздействие становится намного более эффективным. Получив определенное количество золота, я продал его за сумму, позволившую мне закупить лучшее оборудование и более мощные батареи. Таким образом я стал увеличивать объемы работы, что в конце концов закончилось постройкой этого дома и лаборатории, в которой я могу продолжать работу в еще бóльших масштабах. И, как я уже говорил, совершенно не кривя душой, могу заявить, что доходы мои ограничиваются исключительно моим желанием.

– Просто поразительно! – выдохнул Роберт. – Похоже на сказку. Но, наверное, вам ужасно хотелось поделиться своим открытием с другими.

– Я много об этом думал. Я взвесил все за и против и пришел к выводу, что, если о моем открытии узнают, первое, к чему это приведет, будет полный обвал цен на все драгоценные металлы. Место золота заняли бы какие-нибудь другие материалы (скажем, янтарь или слоновая кость), а само золото стало бы дешевле меди, поскольку оно тяжелее, но в то же время не такое мягкое. Никто не заинтересован в подобном исходе, поэтому, если я сохраню тайну и буду пользоваться своим открытием с умом, я смогу превратиться в величайшего благодетеля человечества, который когда-либо жил на земле. Именно эти мысли – и я думаю, что их нельзя назвать бесчестными – и заставили меня хранить молчание, которое я сегодня нарушил впервые.

– О, можете не сомневаться, я не раскрою вашу тайну никому, – с чувством вскричал Роберт. – Уста мои будут запечатаны до тех пор, пока вы сами не разрешите мне говорить.

– Если бы я сомневался в вас, я бы не доверил вам этой тайны. А теперь, дорогой мой Роберт, перейдем от слов к делу. Практика всегда намного интереснее теории. Я и так слишком долго говорил, и если вы не против пройти со мной в лабораторию, я покажу вам практическую сторону своих слов.

Глава XI. Химическая демонстрация

Рафлз Хоу вышел через парадную дверь и, перейдя через посыпанную гравием площадку, направился к входу в лабораторию, тому самому, через который проносили пакеты, привезенные на телеге. Но, войдя внутрь, Роберт понял, что это была еще не сама лаборатория, а большая пустая прихожая, вдоль стен которой были уложены штабелями те самые предметы, которые в свое время вызвали любопыт ство у него и разные предположения у его отца. Однако сейчас они не представляли никакой загадки, поскольку некоторые из них теперь были развернуты – как оказалось, это были большие свинцовые болванки.

– Это заготовки, – сказал Рафлз Хоу, небрежно кивнув на кучу. – Каждую субботу мне привозят телегу. Этого количества хватает на неделю, но, когда мы с Лорой поженимся, нужно будет увеличить объем вдвое. Разумеется, мне нужно очень внимательно следить за качеством свинца, ведь любая примесь отразится и на золоте.

Во внутреннее помещение вела тяжелая железная дверь. Хоу открыл ее ключом, и оказалось, что за ней, примерно в пяти футах, находится еще одна дверь.

– На ночь пол здесь отсоединяется, – заметил он. – Я не сомневаюсь, что среди моих слуг ходят разные слухи про эту запечатанную комнату, так что приходится защищаться от какого-нибудь слишком любопытного конюха или пытливого дворецкого.

Внутренняя дверь провела их в лабораторию, высокое помещение со стеклянной крышей и голыми выбеленными стенами. У стены находились печь и паровой котел, железное жерло его было закрыто, но сквозь щели заслонки пробивался горячий красный свет, и по всему зданию разносилось мощное приглушенное гудение. С обеих сторон стояли ряды огромных лейденских банок. Бесчисленные сосуды были расположены в несколько ярусов. Над ними высились колонны гальванических элементов. Осмотревшись по сторонам, Роберт увидел гигантские колеса, огромные пучки переплетенных проводов, штативы, пробирки, разноцветные стеклянные сосуды, колбы с делениями, бунзеновские горелки, фарфоровые изоляторы, в общем, все то, чему полагается быть в химической или электрической лаборатории.

– Проходите, – сказал Рафлз Хоу, пробираясь между груд металла, кокса, упаковочных ящиков и оплетенных баллонов для кислоты. – Кроме меня, вы первый человек, чья нога ступает по этому полу с тех пор, как отсюда вышли строители. Слуги заносят свинец в переднюю комнату, но дальше не заходят. Печь можно чистить и загружать снаружи. Для этого я держу специального человека. А теперь давайте заглянем сюда.

Он открыл дверь в дальнем конце помещения и взмахом руки пригласил молодого художника войти. Но, переступив одной ногой через порог, Роберт остановился, пораженный тем, что открылось его взору. Стены и пол комнаты, площадью примерно в тридцать квадратных футов, были золотыми. Точнее, большие прямоугольные бруски золота тесными рядами покрывали весь пол, а стены до самого потолка были скрыты за огромными батареями аккуратно уложенных друг на друга слитков. Свет одинокой электрической лампы, освещавшей эту лишенную окон камеру, отражался тусклым холодным желтоватым мерцанием на поверхности бесчисленных кирпичей драгоценного металла и красновато поблескивал на золотом полу.

– Это моя сокровищница, – заметил хозяин. – Как видите, сейчас она почти заполнена. В последнее время мой импорт, так сказать, превосходил мой экспорт. Вы знаете, что сейчас у меня есть и другие дела, поважнее производства золота. Здесь я храню свой товар, пока он еще не продан. Обычно я каждую ночь отправляю в Лондон один ящик. Я держу семнадцать специальных маклеров, которые продают для меня золото. Каждый из них думает, что он единственный мой партнер, и всем им до смерти интересно узнать, где я беру такое количество самородного золота. Они говорят, что мой металл на рынке чистейший. Сейчас самая популярная версия, что я – посредник, представляющий какой-то новый южноафриканский прииск, и не хочу раскрывать его точного местонахождения. Во сколько бы вы оценили все золото в этой комнате? Тут плоды почти недельной работы, кое-что это должно стоить.

– Без сомнения, это какая-то баснословная сумма, – от ветил Роберт, обводя взглядом желтые нагромождения. – Не знаю… Может, тысяч сто пятьдесят фунтов?

– Что вы! – рассмеялся Рафлз Хоу. – Уверяю вас, намного больше. Давайте подсчитаем. Если брать, предположим, по три десять за унцию, хотя это почти на десять шиллингов меньше обычной цены, выходит примерно пятьдесят шесть фунтов за фунт веса. Каждый из этих слитков весит тридцать шесть фунтов, то есть стоит две с лишним тысячи. У каждой из трех стен комнаты сложено по пятьсот слитков, у четвертой из-за двери – только триста, но на полу лежит еще не меньше двух сотен, что вместе составляет приблизительно две тысячи слитков. Как видите, друг мой, маклер, который выложит за содержимое этой комнаты четыре миллиона фунтов, будет думать, что удачно вложил деньги.

– И это за неделю работы! – изумился Роберт. – Голова идет крýгом.

– Теперь-то вы понимаете, почему я говорю, что ни один из моих великих планов, которые я предполагаю начать одновременно, не будет страдать от недостатка средств. А теперь идите за мной в лабораторию, я покажу вам, как это делается.

Посреди комнаты стоял аппарат, похожий на гигантские тиски, с двумя большими пластинами бронзового цвета и большим винтом для их соединения. К пластинам было прикреплено множество проводов, с другой стороны присоединенных к рядам динамомашин. Тиски стояли на стеклянной подставке, разделенной посередине на несколько секций.

– Скоро вам все станет ясно, – энергично сказал Рафлз Хоу, сбрасывая пальто и натягивая грязную, в пятнах парусиновую куртку. – Для начала нужно немного усилить огонь. – Он надавил всем весом на ручки больших мехов, и из печи послышался мощный гул. – Думаю, этого хватит. Чем сильнее огонь, тем больше будет электрическая сила, и тем скорее мы добьемся результата. Теперь за свинцом!

Помогите перенести слитки.

Дюжину свинцовых заготовок они подняли с пола на стеклянную подставку и уложили между бронзовыми пластинами. Вращая рукоятку, Хоу прочно закрепил их в необходимом положении.

– Когда я только начинал, это был довольно долгий процесс, – заметил он, – но теперь, имея в своем распоряжении лучшее оборудование, я довел его до считанных минут. Чтобы начать, мне остается замкнуть цепь.

Он взялся за длинный стеклянный рычаг, торчавший из проводов, и опустил его. Послышался резкий щелчок, за которым последовал громкий потрескивающий звук. Из двух электродов вылетели огромные языки пламени, и свинец окружил ореол золотых искр, которые шипели и хлопали, как пистолетные выстрелы. Воздух наполнился сильным едким запахом озона.

– Энергия здесь гигантская, – сказал Рафлз Хоу, наблюдая за процессом с часами в руке. – Органическое вещество она преобразовала бы в протил мгновенно. Нужно очень хорошо понимать механизм происходящего, потому что для оператора любая ошибка может закончиться трагически. Мы имеем дело с мощнейшими силами. Но обратите внимание, свинец уже начал превращение.

И действительно, серебристые капли, похожие на росу, стали появляться на серой поверхности свинца и опадать со звоном в стеклянные секции. Постепенно свинец таял, как сосулька на солнце, а электроды сходились все ближе и ближе, пока наконец не соединились над самой серединой. От свинцовых брусков осталось несколько луж ртути. К ним были подключены электроды меньшего размера, и через какое-то время жидкий металл загустел, снова принял твердую форму и приобрел желтоватый с красным оттенком цвет.

– То, что сейчас лежит в формах, – это платина, – пояснил Рафлз Хоу. – Нужно достать ее оттуда и снова поместить между большими электродами… Есть! Теперь опять включа ем электричество. Видите, материал начинает темнеть и цвет его становится более насыщенным. Все! Пожалуй, готово.

Он поднял рычаг и раздвинул электроды. На стеклянной подставке красновато поблескивали двенадцать брусков золота.

– Итак, согласно расчетам, наша утренняя работа стоит двадцать четыре тысячи фунтов, и на все у нас ушло не больше двадцати минут, – заметил алхимик, снимая со стола свежеиспеченные золотые слитки и укладывая их к остальным. – Одним из них мы пожертвуем ради продолжения эксперимента, – сказал он, оставляя один из слитков на стеклянном изоляторе. – Для всего остального мира это было бы весьма дорогим экспериментом (две тысячи фунтов), но у нас, видите ли, свои стандарты. Сейчас мы с вами пройдем через весь спектр металлов.

Роберт, единственный из людей, кроме самого первооткрывателя этого чудесного процесса, увидел, как золотой брусок, когда к нему снова присоединили электроды, быстро и успешно превратился в барий, потом в олово, серебро, медь и железо. На его глазах длинные белые электрические искры меняли цвет: над стронцием они сделались малиновыми, над калием – пурпурными, над марганцем – желтыми. Наконец после сотни превращений брусок вдруг рассыпался и опал на стеклянный стол горкой сероватого порошка.

– А это протил, – сказал Рафлз Хоу и запустил в него пальцы. – В будущем химики, возможно, сумеют разложить его на составные части, но для меня это пока ultima Thule[13]. Итак, Роберт, – продолжил он, немного помолчав, – я уже достаточно показал, чтобы вы поняли мою систему. Это большая тайна. Эта тайна дает человеку, который ее знает, такую безграничную власть, которой еще никто не обладал со времен сотворения мира. И мое самое большое желание – использовать эту тайну во имя добра. Клянусь вам, Роберт Макинтайр, если бы я не был уверен, что мое открытие будет приносить только добро, я бы никогда им не воспользовался, и ни одна живая душа не узнала бы о нем от меня. Я клянусь Богом и клянусь честью!

Когда он произносил эти слова, глаза его засверкали, голос взволнованно задрожал. Что-то величественное было в этом бледном худом человеке, стоявшем в окружении реторт и электродов, в человеке, который, несмотря на невероятное, просто сказочное везение, сумел сохранить чистоту помыслов, выдержал блеск собственного золота. До сих пор слабохарактерный Роберт не осознавал, какая сила скрывается за этими тонкими крепкими губами и искренними глазами.

– Конечно, пока эта тайна остается в ваших руках, мистер Хоу, она будет приносить только добро, – сказал он.

– Я на это надеюсь… Я хочу этого больше всего на свете… Я об этом молюсь. Для вас, Роберт, я сделал то, чего не сделал бы и для родного брата, если бы он у меня был, и сделал я это, поскольку верю, что вы не используете эту силу, если унаследуете ее, в корыстных целях. Но даже сейчас я не рассказал вам всего. Я скрыл от вас одно звено, и, пока я жив, вы его не узнаете. Но взгляните на этот ящик, Роберт.

Он подвел его к большому окованному железом деревянному ящику в углу, и, открыв крышку, достал шкатулку из резной слоновой кости.

– Внутри, – пояснил он, – хранится бумага, на которой записано все то, что осталось от вас скрыто. Если что-нибудь случится со мной, вы унаследуете мою власть и сможете продолжить работу, согласно указаниям, которые здесь содержатся. Ну что ж, – продолжил он, бросив шкатулку обратно в ящик, – я буду часто обращаться к вам за помощью, но сегодня она мне не понадобится. Я и так отнял у вас уже слишком много времени. Если вы возвращаетесь в «Элмдин», передайте, пожалуйста, Лоре, что я к ней зайду днем.

Глава XII. Семейная размолвка

Итак, великая тайна была раскрыта. Роберт мчался домой, не разбирая дороги, в висках его пульсировала кровь. Выходя утром из «Элмдина», он поеживался от сырого пронизывающего ветра и вида серого тумана, нависшего над деревней, но сейчас всего этого он не замечал. Мысли, бурлившие в его голове, наполнили все вокруг солнечным светом. Шлепая по лужам грязи на раскисшей дороге, он готов был петь и танцевать. Удивительной была судьба Рафлза Хоу, но, похоже, не менее важная роль уготована и ему самому. Теперь и он овладел тайной алхимика, стал наследником богатства, которое не снились и королям, оставаясь при этом совершенно свободным человеком. Судьба избрала именно его! Тысяча картинок будущего проплывали перед глазами молодого художника, ослепляя его золотым блеском. Он уже видел себя на вершине мира в окружении тысяч павших ниц, умоляющих о помощи и возносящих хвалу за благоволение.

Каким мерзким показался ему запущенный сад с голыми кустами и мрачными вязами! Каким жалким выглядел кирпичный фасад дома с зеленым деревянным крыльцом! Они всегда претили его утонченной художественной натуре, но сейчас их уродство бросилось ему в глаза с новой силой. И эта комната с американскими кожаными креслами, и блеклый ковер на полу, и лоскутный половичок – все вызывало у него чувство отвращения. Лишь одно было красиво в этой комнате – его сестра. На нее и устремил взгляд Роберт. Она сидела у камина, откинувшись на спинку кресла, контур ее прекрасного чистого лица четко вырисовывался на темном фоне.

– Знаешь, Роберт, – сказала она, взглянув на него из-под длинных черных ресниц, – папа становится невыносим. Мне пришлось поговорить с ним начистоту и дать ему понять, что я выхожу замуж не ради его выгоды, а ради своей.

– А где он?

– Не знаю. Наверное, пошел в «Три голубя». Теперь он почти все время проводит там. Он был просто невменяем, когда уходил. Нес всякую чушь насчет брачного контракта, кричал, что запретит мне выходить замуж и так далее. Похоже, он считает, что брачный контракт составляется для отца невесты. Я считаю, ему нужно просто сидеть молча и ждать, пока о нем позаботятся.

– Мне кажется, Лора, мы не должны судить его слишком строго, – убежденно произнес Роберт. – Я заметил, что в последнее время он сильно изменился. Знаешь, по-моему, он не в себе. Нужно будет поговорить с врачом. Но утром я был в Новом Доме.

– Да? А Рафлза видел? Он ничего не просил передать?

– Сказал, что зайдет к нам, когда закончит работу.

Женское чутье заставило Лору насторожиться.

– Что-то случилось, Роберт? – воскликнула она. – Ты весь горишь, и глаза блестят. Прямо светишься весь. Рафлз тебе что-то сказал? Что? О, я знаю! Он рассказал, откуда у него деньги, верно?

– Ну… Да. Он поведал мне часть своих тайн. Поздравляю тебя, Лора. Ты станешь очень богатой женщиной.

– Как странно, что такой богатый человек вошел в нашу нищенскую жизнь. И все это благодаря тебе, милый Роберт. Если бы он не встретил тебя и ты бы не понравился ему, он бы никогда не пришел в «Элмдин» и не встретил бы кого-то еще.

– Вовсе нет, – Роберт сел рядом с сестрой и нежно погладил ее руку. – Это была самая настоящая любовь с первого взгляда. Он полюбил тебя еще до того, как узнал твое имя. Он ведь расспрашивал меня о тебе во время нашей первой встречи.

– Но расскажи о его деньгах, Боб, – попросила сестра. – Мне он еще ничего не говорил, а это так интересно. Как он их заработал? Это не наследство от отца – он сам мне так сказал.

Отец у него был сельским врачом. Откуда у него деньги?

– Я связан обещанием хранить тайну. Он сам тебе расскажет.

– Скажи хотя бы, правильно ли я угадала. Наследство оставил ему дядя, да? Ну, хорошо, тогда друг? Может, он что-то изобрел и запатентовал? Нашел золотую жилу? Нефть? Скажи, Роберт, умоляю!

– Правда, не могу! – рассмеялся ее брат. – И вообще, я не должен больше с тобой разговаривать. Ты чересчур любопытна, а дело это слишком серьезное. К тому же мне пора идти работать.

– Плохой ты, – надула губки Лора. – Но мне пора одеваться, поезд в Бирмингем отходит в час двадцать.

– Ты едешь в Бирмингем?

– Мне нужно заказать тысячу вещей. Вы, мужчины, вечно забываете обо всяких мелочах. До свадьбы всего-то чуть больше двух недель, а еще ничего не куплено. Рафлз, конечно, хочет, чтобы все прошло тихо, но все равно же что-то понадобится.

– Значит, так скоро? – не спросил, а скорее подумал вслух Роберт. – Что ж, может быть, так оно и лучше.

– Намного лучше, Роберт. Я боюсь, как бы Гектор не вернулся до этого и не устроил сцену. Представляешь, как это было бы ужасно? Когда я выйду замуж, мне уже будет все равно. Чего бы мне волноваться, в самом деле? Но Рафлз-то о нем ничего не знает, и если они встретятся… Жуть!

– Этого нужно избежать любой ценой.

– Мне даже думать об этом страшно. Бедный Гектор! Но скажи, Роберт, что я могла поделать? Ты же знаешь, у нас с ним все было по-детски. А разве могла я устоять перед таким предложением? Я была обязана принять его хотя бы ради семьи, так ведь?

– Да, ты оказалась в очень трудном положении… Очень трудном, – согласился брат. – Но все будет хорошо, я не сомневаюсь, Гектор поймет тебя. А мистер Сперлинг знает о твоей помолвке?

– Нет. Вчера он заходил, мы разговаривали о Гекторе, но я, честное слово, не знала, как сказать ему об этом. Церемония пройдет в Бирмингеме, мы поженимся по специальной лицензии, так что ему вовсе не обязательно об этом знать.

Все, мне нужно торопиться, иначе опоздаю на поезд.

Когда сестра ушла, Роберт поднялся в свою студию. Растерев несколько красок на палитре и подойдя с кистью и муштабелем{135} в руке к огромному пустому холсту, он задумался. Какой же бессмысленной и мелочной казалась теперь ему его работа! Зачем он этим занимается? Ради денег? Деньги можно попросить. По правде говоря, их можно получить, и не спрашивая разрешения. Может быть, цель его работы – творить прекрасное? Но как художник он слабоват, об этом сказал сам Рафлз Хоу, и Роберт знал, что это правда. Если он даже приложит все силы, его творение вряд ли доставит кому-то радость, а с деньгами он может в любое время покупать картины, которые приносят удовольствие, и это будут настоящие произведения искусства. Так есть ли вообще смысл в его работе? Роберт его не видел. Он отбросил в сторону кисть и, раскурив трубку, снова пошел вниз.

Перед камином стоял отец. Красное лицо и прищуренные глаза говорили о том, что настроение у старика отвратительное.

– Что, Роберт, – начал он, – опять, наверное, все утро козни строил против отца своего?

– О чем ты?

– Я знаю, о чем я. Когда вы трое – ты, она и этот Рафлз Хоу – шепчетесь постоянно, встречаетесь втихомолку, а мне и словом не обмолвитесь, что ж еще это может быть, как не козни, а? Разве мне хоть что-нибудь о ваших планах известно?

– Отец, это не мои тайны, и я не могу тебе их раскрыть.

– Но я, в конце концов, тоже имею голос! Ничего, тайны, не тайны, вы еще вспомните, что у Лоры есть отец, и он не тот человек, который позволит об себя ноги вытирать. В торговле были у меня и взлеты и падения, только я еще не опустился так низко, чтобы в моей собственной семье меня считали пустым местом. Мне-то что даст эта ваша свадьба распрекрасная?

– Что тебе даст свадьба? Неужели счастья Лоры и благоденствия тебе недостаточно?

– Если бы этот человек действительно любил Лору, он бы и об отце ее подумал. Только вчера я попросил его дать мне взаймы… Дойти до такого!.. И это я, человек, который чуть не стал мэром Бирмингема! А он отказал мне наотрез.

– О отец, как же ты мог так унизиться?

– Отказал наотрез! – не унимался старик. – Это, видите ли, противоречит его принципам! Но ничего, я с ним за это еще поквитаюсь… Вот увидите… Мне кое-что известно о нем… Как там его в «Трех голубях» называют… А, вспомнил, «фальшивомонетчик». Знаем мы, для чего ему эти болванки возят. И дым у него из трубы весь день валит отчего, спрашивается?

– Отец, оставь его в покое, – попытался образумить его Роберт. – Ты уже вообще ни о чем не думаешь, кроме его денег. Если бы у него за душой и пенни не было, он все равно был бы добрым и приятным человеком.

Старший Макинтайр разразился хриплым смехом.

– Да ты, оказывается, проповедник! – сказал он. – Это ж надо, без пенни за душой! Ты думаешь, что стал бы за ним ушиваться, если бы он был бедняком? И Лора посмотрела бы в его сторону? Тебе известно не хуже моего, что она выходит замуж за него только из-за денег.

Тут Роберт в смятении вскрикнул. В двери стоял алхимик, бледный и молчаливый, и смотрел на них испытующим взглядом.

– Прошу прощения, – холодно произнес он. – Я не собирался слушать ваш разговор. Это произошло случайно. Но я услышал ваши слова, мистер Макинтайр, и я полагаю, в вас говорит ваше недоброе сердце. Но я не позволю ему повлиять на свои решения. Роберт для меня настоящий друг. А Лора любит меня, а не мои деньги. Вам не удастся подорвать мою веру в них. Но с вами, мистер Макинтайр, у нас нет ничего общего, и, пожалуй, будет лучше, если мы оба поймем это.

Он поклонился и ушел, прежде чем Макинтайры успели сказать хоть слово.

– Видишь, что ты натворил! – наконец заговорил Роберт. – Теперь уже ничего не исправишь!

– Ну я ему покажу! – в приступе бешенства вскричал старик, бросился к окну и замахал кулаком вслед медленно удаляющейся темной фигуре. – Я еще поквитаюсь с ним! Роберт, ты увидишь, что твой старик – не тот человек, с которым можно играть в игры.

Глава XIII. Ночное происшествие

Когда Лора вернулась, о том, что произошло, ей не сказали ни слова. Она была в прекрасном настроении и беззаботно щебетала о покупках, приготовлениях к свадьбе и время от времени интересовалась, когда придет Рафлз Хоу. Однако вечером, когда потемнело, она начала беспокоиться.

– Что же он не приходит? – с волнением в голосе спросила она. – Первый раз после помолвки я не видела его весь день.

Роберт выглянул в окно.

– Смотри, какой ветер. Да и льет как из ведра, – сказал он. – Не думаю, что он придет.

– А бедный Гектор приходил хоть в дождь, хоть в снег. Хотя он же моряк, для него это пустяки. Надеюсь, Рафлз не заболел.

– Когда я с ним встречался утром, он был совершенно здоров, – ответил брат, и они замолчали. Стало тихо, лишь частой дробью бил в окна дождь, да ветер завывал в ветках вязов в саду.

Старший Макинтайр просидел весь день в углу, покусывая ногти и сердито глядя на огонь в камине. Брови его задумчиво и недобро сложились над переносицей, отчего морщинистый лоб прорезали две вертикальных складки. Вопреки привычке он не пошел в деревенский трактир, а пораньше отправился в свою спальню, не сказав детям ни слова. Лора и Роберт, оставшись одни, сели у камина и какое-то время болтали. Сестра все больше говорила о тысяче и одном чуде, которые нужно будет сделать, когда она станет хозяйкой Нового Дома. Когда ее будущего мужа не было рядом, вопросы филантропии занимали ее намного меньше. Роберт не мог не заметить, что теперь о каретах, платьях, пышных приемах и путешествиях она говорила с не меньшим увлечением, чем раньше рассуждала о приютах для бедных и работных домах.

– Мне все-таки кажется, серые лошади самые красивые, – сказала она. – Гнедые тоже ничего, но серые выглядят эффект нее. Я думаю, брума и ландо нам хватит. Может быть, купим еще высокий шарабан для Рафлза. У него и сейчас полные конюшни, но он совсем не пользуется лошадьми. Скоро все его пятьдесят скакунов, наверное, умрут без движения, или у них печень ожиреет, как у страсбургских гусей{136}, если они и дальше будут ждать, пока он решит покататься.

– Жить вы будете здесь? – спросил брат.

– Нужно будет и в Лондоне дом купить, будем выезжать туда в сезон. Пока я, конечно, не хочу с ним это обсуждать, но потом все изменится. Я уверена, что Рафлз сделает это, если я его попрошу. Разумеется, хоть он и говорит, что ему не нужны почести и благодарности, – это хорошо, но зачем тогда вообще заниматься общественной благотворительностью, если тебе самому это ничего не дает, хотелось бы мне знать. Если он выполнит хотя бы половину из того, о чем говорит, его наверняка сделают пэром… Лордом Тэмфилдским… Ну, а я тогда, разумеется, стану леди Тэмфилд, как тебе такое, Боб? – Она величаво присела и с достоинством подняла голову, словно всю жизнь носила корону. – Папе нужно будет выделить пенсию, – добавила она. – Станем ежегодно выделять ему деньги, при условии, что он будет жить отдельно. А тебе, Боб… Я даже не знаю, что мы можем для тебя сделать. Сделаем тебя президентом Королевской академии художеств{137}, если это можно устроить за деньги.

Было уже поздно, когда они закончили строить воздушные замки и наконец разошлись по своим комнатам. Однако Роберту не спалось. События того дня могли выбить из колеи и более крепкого человека. Утреннее откровение, странные опыты в лаборатории, доверенная ему великая тайна. Потом разговор с отцом, их размолвка и неожиданное вмешательство Рафлза Хоу. Наконец этот разговор с сестрой, который разбередил воображение и прогнал сон. Напрасно он крутился и переворачивался в постели с боку на бок, напрасно вставал и мерил шагами спальню. Он не просто не мог заснуть, он был необычайно возбужден. Нервы его были натянуты, словно струны, все чувства обострились. Что же сделать, чтобы хоть немного поспать? Тут Роберт вспомнил о бренди, оставшемся внизу в графине, и решил, что бокал-другой в качестве успокоительного ему должен помочь.

Открыв дверь комнаты, он неожиданно уловил звук шагов. Кто-то медленно и осторожно спускался по лестнице. Лампа в его комнате не горела, он заметил движущийся слабый подрагивающий огонек внизу и длинную черную тень, ползущую по стене. Роберт замер и вслушался. Шаги уже доносились из прихожей. Негромко щелкнул дверной замок, и в дом ворвался порыв холодного ночного ветра. Потом огонек исчез, хлопнула дверь – ее закрыли снаружи.

Роберт был поражен. Кто этот ночной странник? Отец? Что же могло заставить его куда-то отправиться в три часа ночи? Да еще в такую погоду! Ветер швырял в окна струи дождя с такой силой, что, казалось, дрожащие в рамах стекла вот-вот не выдержат и лопнут. Дерево за окном скрипело и стонало, размахивая голыми ветками под напором бури. Что могло выгнать человека в такую ночь из дому?

Роберт торопливо нашел спички и зажег лампу. Спальня отца находилась прямо напротив него, и дверь в нее была открыта. Он толкнул ее и заглянул внутрь. Комната оказалась пустой. Кровать даже не была расстелена. Единственный стул стоял у окна, видимо, старик сидел на нем с тех пор, когда покинул их в гостиной. Однако нигде не было видно ни книги, ни газеты, ничего, чем он мог бы занять себя, лишь кожаный ремень для правки бритв лежал на подоконнике.

Предчувствие надвигающейся беды обожгло холодом сердце Роберта. В этом ночном путешествии отца ощущалось что-то зловещее. Он вспомнил, с каким мрачным видом старик просидел весь вечер, вспомнил его хмурый взгляд, брошенные в порыве ярости угрозы. Да, за этим скрывается что-то очень и очень нехорошее. Но, может быть, еще не поздно предотвратить беду! Звать Лору бесполезно – в таком деле она ничем не поможет. Он торопливо оделся, набросил пальто и, прихватив шляпу и трость, отправился вслед за отцом.

Ветер продувал деревенскую улицу с такой силой, что Роберту пришлось повернуться боком и продвигаться, выставив вперед плечо. Когда он свернул в переулок, идти стало легче: по крайней мере, с одной стороны его защищала высокая насыпь и кусты на обочине. Дорога превратилась в жидкую грязную кашу, дождь и не думал стихать, вокруг не было ни души, но Роберту и не нужно было искать случайных прохожих и спрашивать, не видел ли кто отца. Он и так знал, куда тот направился.

Калитка на аллею, ведущую к дому Рафлза Хоу, была приоткрыта. Поколебавшись, Роберт двинулся вперед по посыпанной гравием дороге между мокрых елей. Что у отца было на уме? Зачем он пришел сюда? Просто шпионить или же хотел вызвать хозяина Нового Дома на разговор и выразить свою обиду? А, может быть, за его странным поведением скрывались более темные и зловещие замыслы? Вдруг Роберт вспомнил о точильном ремне на подоконнике в отцовской спальне, и ужас охватил его. Что мог с ним делать старик в такое время? Роберт пошел быстрее, потом побежал, пока не остановился у двери.

Слава Богу! Как будто все тихо. Роберт приблизил ухо к большой двери и прислушался. Кроме шуршания дождя и шелеста ветра ничего слышно не было. Где же тогда отец? Если бы он хотел попасть в дом, он бы не стал лезть через окно, потому что присутствовал при том разговоре, когда Рафлз Хоу показывал свою защитную систему. И тут Роберта осенило. Одно незащищенное окно все же имеется. Хоу сам опрометчиво упомянул об этом. Это среднее окно в лаборатории. Если ему это так хорошо запомнилось, то и отец не мог этого забыть.

Едва зайдя за угол здания, он понял, что догадка его верна. В лаборатории горела электрическая лампа, и три больших серебряных прямоугольника ярко и ровно светились в ночной мгле. Среднее окно было распахнуто, и, как раз когда Роберт посмотрел на него, какая-то темная фигура по-обезьяньи вскарабкалась на подоконник и скрылась внутри. Яркий свет всего лишь на миг осветил ее, но этого хватило Роберту, чтобы узнать отца. На цыпочках он пересек отделявшее его от дома пространство и аккуратно заглянул в открытое окно. Взгляду его предстало удивительное зрелище.

На стеклянном столе лежало с полдюжины изготовленных вчера вечером больших золотых слитков, которые по какойто причине не были перенесены в сокровищницу. На них и накинулся старик, как человек, который наконец увидел то, что давно принадлежит ему по праву. Он лег на стол, обвел руками золотые бруски и прижался к ним щекой, бормоча что-то вполголоса. В ровном электрическом свете, в окружении гигантских колес и странных аппаратов маленькая темная фигурка, прижимающаяся на стеклянном столе к слиткам металла, выглядела одновременно пугающе и жалко.

Пять минут, а то и больше стоял Роберт в темноте под проливным дождем, глядя на эту странную фигуру, отец же почти не двигался, лишь крепче сжимал в объятиях золото да иногда нежно поглаживал его худыми руками. Роберт все еще думал, как ему поступить, когда взгляд его случайно наткнулся на такое, что заставило его негромко вскрикнуть от удивления, но завывание ветра заглушило этот возглас.

В углу комнаты стоял Рафлз Хоу. Откуда он вышел, Роберт не мог сказать, но он был уверен, что, когда только заглянул в комнату, его там не было. Химик в каком-то длинном темном халате стоял молча, скрестив руки на груди, на его бледном лице блуждала горькая улыбка. Старший Макинтайр, похоже, заметил его в ту же секунду, потому что вдруг громко выругался и еще крепче прижался к своему сокровищу, косо глядя на хозяина дома ненавидящими глазами.

– Значит, вот к чему все свелось! – наконец заговорил Хоу, сделав шаг вперед. – Вы так низко пали, мистер Макинтайр, что решили пробраться в мой дом ночью, как обычный вор. Вам было известно, что это окно не защищено. Я помню, что сам рассказал об этом. Но я умолчал о том, что здесь есть другие приспособления, которые дают мне знать, что в дом забрались жулики. Мог ли я предположить, что застану здесь вас! Вас!

Старый оружейник и не пытался оправдываться, но и золото не выпускал из рук, лишь хриплым голосом пробормотал какие-то проклятия.

– Я люблю вашу дочь, – сказал Рафлз Хоу, – и ради нее не сдам вас полиции, что очень легко могу сделать, разбудив слуг. Ваша отвратительная и постыдная тайна не будет раскрыта, никто не узнает, что произошло этой ночью. Но вы должны немедленно покинуть мой дом. Мне вам больше нечего сказать. Уходите тем же способом, каким проникли сюда.

Он сделал шаг вперед и протянул руку, будто хотел оторвать несчастного оружейника от золотых брусков. Но тут старик запустил руку во внутренний карман пальто и с бешеным криком бросился на хозяина. Таким неожиданным и стремительным было его движение, что Хоу не успел защититься. Костлявая рука впилась ему в горло, в воздухе сверкнуло лезвие бритвы. К счастью, при ударе оружие зацепило один из множества проводов, которые опутывали помещение, оно выскользнуло из руки старика и со звоном упало на каменный пол. Однако, даже обезоруженный, он был все еще опасен. Молча, с жуткой силой безумца он стал напирать на Хоу, толкать его все дальше и дальше, пока наконец они не наткнулись на скамейку и не повалились вместе на пол. Старший Макинтайр остался сверху. Одной рукой он продолжал сжимать горло своей жертвы и наверняка задушил бы Хоу, если бы Роберт, вскочивший в комнату через окно, не оттащил отца. Вдвоем они сумели прижать обезумевшего старика к полу и связать ему руки длинным шарфом. Смотреть на него было страшно: лицо его свела судорога, глаза вылезали из орбит, на губах проступила пена.

Наконец Хоу обессилено прислонился к стеклянному столу, держась рукой за сердце и натужно дыша.

– Вы здесь, Роберт? – с трудом проговорил он. – Какой ужас! Как вы сюда попали?

– Я шел за ним. Услышал, как он вышел из дома.

– Он хотел ограбить меня. И убить. Но он сошел с ума… Полностью, совершенно!

И это было очевидно. Старый Макинтайр сел и неожиданно разразился хриплым хохотом. Поглядывая на них маленькими блестящими глазками, он раскачивался взад и вперед и продолжал смеяться. Обоим молодым людям стало понятно, что разум его, истощенный бесконечными мыслями на одну тему, не выдержал. Старик превратился в маньяка. Его затянувшееся веселье показалось им даже страшнее его ярости.

– Что нам с ним делать? – спросил Хоу. – Обратно в «Элмдин» ему нельзя. Для Лоры это будет ужасное потрясение.

– Утром надо будет вызвать врачей, чтобы поставить точный диагноз. Его до утра можно здесь оставить? Если поведем его обратно, кто-нибудь может увидеть нас, и такое начнется!

– Знаю. Посадим его в одну из камер с мягкими стенами, там он и с собой ничего не сделает и никому не навредит.

Я и сам еще не пришел в себя. Но ничего, мне уже лучше.

Берите его за одну руку, я возьму за вторую.

Взяв старого оружейника под руки, они увели его из этого ставшего для него роковым места. Иногда ноги его подкашивались, и им приходилось тащить его. В конце концов им все же удалось посадить старика под замок в безопасную комнату. В пять утра Роберт отправился в двуколке за медицинской помощью. В ожидании его возвращения Рафлз Хоу расхаживал по своему роскошному дому с волнением на лице и горечью в сердце.

Глава XIV. Зло растет

Для Лоры известие о том, что она теперь не будет видеть отца каждый день, похоже, не стало сокрушительным ударом. Каким образом старик попал в руки врачей, ей ничего не сказали. Роберт за завтраком лишь сообщил сестре, что принял решение на какое-то время отправить отца в надежное место, где он будет находиться под присмотром медиков. Она и сама часто замечала, что поведение отца становится все более и более странным, и это сообщение не особенно ее удивило. По крайней мере, аппетит ее не пострадал: она съела обычную порцию омлета и как всегда выпила чашечку кофе. Разговоров о близящейся свадьбе также не убавилось.

Но с Рафлзом Хоу все обстояло иначе. Случившееся потрясло его, поразило до глубины души. Его всегда мучили подозрения, что его колоссальные деньги являются непрямым источником зла, но сейчас прямо на его глазах под их влиянием было совершено преступление и человек лишился рассудка. Напрасно он старался побороть охватившие его чувства, напрасно убеждал себя, что нападение старого Макинтайра произошло независимо от него… Не было связано ни с ним самим, ни с его богатством. Он вспомнил, каким встретил старика в первый раз. Это был болтливый и простоватый человек, но в нем не чувствовалось зла. Он вспомнил, какие перемены стали происходить с ним, вспомнил его жадные глаза, вороватые движения, все его намеки и недомолвки, которые прекратились только вчера, когда он напрямую попросил денег. Сомнений быть не могло: существовала цепочка событий, которая неизбежно вела к ужасному происшествию в лаборатории. Его деньги стали источником зла там, где он надеялся посеять лишь добро.

Вскоре после завтрака явился мистер Сперлинг, приходской священник, до которого дошли нехорошие слухи. Разговор с ним принес Хоу некоторое облегчение, поскольку легкое и спокойное расположение духа старого священника стало тем противовесом его подавленному и хмурому настроению, который сейчас был так необходим.

– Мда! – покачал головой он. – Очень неприятная история. Очень! Совсем, говорите, помешался? И, похоже, навсегда? Надо же! Я еще несколько недель назад заметил, что он как-то меняется. У него постоянно был такой вид, словно его гложет что-то изнутри. А как мистер Роберт Макинтайр?

– С ним все в порядке. Он был рядом, когда его отец напал на меня.

– Ха! Этот молодой человек тоже уже не тот, что раньше. Я и за ним наблюдаю. Вы меня простите, мистер Рафлз Хоу, но я хочу вам дать парочку советов. Кроме своих духовных обязанностей, я ведь достаточно стар, чтобы годиться вам в отцы. Вы – очень богатый человек и благородно распоряжаетесь своим богатством. Да-да, сэр, благородно. Я не думаю, что среди тысячи сыщется еще один такой, кто сумел бы на вашем месте вести себя так же. Но вам никогда не приходит в голову, что оно может оказывать опасное воздействие на тех, кто вас окружает?

– Иногда я этого очень боюсь.

– О старом мистере Макинтайре говорить мы не будем, вряд ли уместно упоминать его в этой связи. Но есть Роберт.

Он когда-то был так увлечен своей профессией. Так любил рисовать! Когда мы встречались, первым делом он рассказывал о своих замыслах, о том, как продвигается работа над последней картиной. Он был уверенным в себе, трудолюбивым и целеустремленным. А сейчас он ничего не делает. Мне доподлинно известно, что прошло уже два месяца с того дня, когда он прикасался кистью к холсту. Из прилежного работника он превратился в бездельника и, что еще хуже, боюсь, в нахлебника. Вы уж простите меня за откровенность.

Рафлз Хоу ничего не сказал, лишь поморщился, словно от боли.

– И о деревенских наших тоже есть что рассказать, – продолжил священник. – Ваша помощь для них оказалась, скажем, слишком щедрой. Они уже не так отзывчивы, как раньше, и больше надеются на вас, чем на себя. Ну вот, например, старик Блэкстон. У него на днях ветром сорвало крышу с коровника. Он всегда был трудолюбивым, активным человеком. Три месяца назад он взял бы лестницу, сам полез бы наверх и за два дня починил бы крышу. А сейчас он только то и делает, что жалуется, ломает руки и строчит куда-то письма, потому что уверен: слух об этом рано или поздно дойдет до вас, и вы все сделаете. А старый Эллари! Ну он-то всегда в бедняках ходил, но, по крайней мере, хоть чем-то занимался и ни в какие истории не попадал. А сейчас он вовсе пальцем не шевельнет, только и делает, что трубку курит да сплетни разводит дни напролет. И, что самое плохое, ваша помощь сбивает с толку не только тех, кто ее получил, но и тех, кто ее не получил. Эти обижаются, что кому-то помогают, а им нет, хотя имеют на это такое же право. Дело становится слишком серьезным, и я решил, что мой долг поговорить с вами об этом. Для меня самого все это в новинку. Я часто упрекал своих прихожан за то, что они недостаточно щедры, но, как ни странно, оказывается, можно быть и чересчур щедрым. Это благородная ошибка.

– Я очень вам благодарен за то, что вы рассказали мне об этом, – Рафлз Хоу пожал руку старому священнику. – Конечно же, я пересмотрю свое отношение ко всему этому.

Пока гость не ушел, лицо его оставалось непроницаемым, но, как только за ним закрылась дверь, он вернулся в свою комнату, упал на кровать, уткнулся лицом в подушку и зарыдал. В тот день молодой миллиардер был самым несчастным человеком во всей Англии. Как же использовать ту огромную власть, которой он владеет? Каждая попытка сотворить добро заканчивается проклятием. Намерения его так добры, но результаты поистине ужасны. Как будто разум его заражен проказой, которая перекидывалась на каждого, кто попадал под его влияние. Его помощь, столь осторожная, столь продуманная, отравила всю деревню. Но если даже столь незначительные начинания привели к таким прискорбным последствиям, может быть, задуманные им великие свершения принесут не менее великое зло? Если он не может оплатить долг какого-нибудь простого крестьянина, чтобы не нарушить при этом великого закона причинноследственного равновесия, лежащего в основе всего, чего ему ожидать, когда дело дойдет до помощи целым государствам, до вмешательства в сложнейшие законы торговли или до обеспечения всем необходимым больших людских масс? Ужас охватил его, когда ему представились те огромные беды, которые он может натворить и которые даже его богатство не в силах исправить. Провидение должно идти прямой дорогой, а он, жалкое полуслепое существо, вздумал указывать ему путь и вести за собой. Можно ли его назвать благодетелем? Или, напротив, он – величайший злодей, которого когда-либо видел мир?

Однако вскоре тревога его несколько улеглась, он встал, умыл раскрасневшееся лицо. В конце концов, есть же такая область, на которую можно пустить деньги, и все согласятся, что это благое дело. Он может вмешаться не в законы природы, а в деяния человека. Не по божественному провидению люди живут впроголодь и ютятся в грязных трущобах. Это – результат искусственно созданных условий, и, следовательно, это поправимо с помощью искусственных методов. Разве могут все его планы быть обречены на провал, вдруг мир всетаки станет лучше благодаря его изобретению! Опять же, не всем общение с ним приносит зло. Есть же Лора, которая узнает его все лучше и лучше, но остается доброй, милой и преданной. Хоть она ничего не потеряла после знакомства с ним. Нужно пойти к ней, увидеть ее. Ее мягкий голос успокоит, добрые слова помогут пережить этот час метаний.

Буря закончилась, дул легкий ветер, наполняя воздух волнительным ароматом близкой весны. Направляясь по аллее к воротам, он вдыхал полной грудью бодрящий запах мокрых елей. Дальше перед ним предстал идущий чуть под уклон широкий сельский пейзаж с россыпью ферм и маленьких красных коттеджей, на серых крышах и в блестящих окнах которых отражались косые лучи утреннего солнца. Его сердце разрывалось от жалости к живущим здесь людям с их извечными трудностями, с их мелкими, убогими неприятностями, с их жалкими устремлениями, надеждами и мелочными обывательскими заботами. Как пробиться к ним? Каким образом снять с их плеч этот груз и в то же время не сбить с пути? Все больше и больше убеждался он в том, что очищение души должно прийти через муки, а жизнь, в которой нет места очищению души, – это жизнь без цели.

Роберт ушел заниматься обустройством отца, и Лора в гостиной «Элмдина» была одна. Когда вошел ее жених, она вскочила с кресла и бросилась ему навстречу, по-девичьи мило взмахнув руками.

– О Рафлз! – воскликнула она. – Я знала, что ты придешь. Правда, ужасно, что стряслось с папой?

– Не волнуйся, родная моя, – нежно успокоил ее он. – Может, все и обойдется.

– Когда все это случилось, я еще спала. Я узнала только в обед. Они к тебе, наверное, совсем рано пришли.

– Да, очень рано.

– Что с тобой, Рафлз? – спросила Лора, заглядывая ему в глаза. – На тебе лица нет.

– У меня плохое настроение. Дело в том, что утром я долго разговаривал с мистером Сперлингом.

Девушка сильно вздрогнула и побледнела. Долгий разговор с мистером Сперлингом! Означает ли это, что он узнал ее тайну?

– И что? – с дрожью в голосе спросила она.

– Он говорит, что моя благотворительность приносит больше вреда, чем добра, и что я пагубно влияю на всех, с кем сближаюсь. Он выражался более деликатными словами, но именно это имел в виду.

– И только? – Лора облегченно вздохнула. – Не обращай внимания на то, что говорит мистер Сперлинг. Да и вообще это глупо! Все же знают, что десятки людей в стране разорились бы и остались без крова, если бы не ты. Чем же знакомство с тобой им навредило? И как только мистер Сперлинг додумался до такого?

– Как продвигается картина Роберта?

– Ах, на него сейчас напала лень. Он уже давно к ней не прикасался. А почему ты спрашиваешь? Ну вот, ты снова хмуришься. Сэр, немедленно перестаньте!

Она нежно провела маленькой белокожей ручкой по его лбу.

– Ладно, все равно я не думаю, что действительно все вокруг меня страдают, – сказал он, с улыбкой глядя ей в глаза. – Есть, по крайней мере, одна добрая, чистая, верная, та, которая любила бы меня, даже если бы я был простым приказчиком, работающим с утра до ночи, чтобы заработать на хлеб. Любила бы, Лора?

– Глупенький! Ну конечно.

– Но как же это странно. Что ты, единственная женщина, которую я в своей жизни любил, оказалась той единственной, в ком я смог вызвать чувства, где нет места зависти или жадности. Наверное, ты мне послана судьбой для того, что бы я не утратил веру в мир. Каким же пустым был бы он, если бы не женская любовь! Когда сегодня утром мне стало очень плохо и все вокруг словно погрузилось в беспросветную мглу, клянусь, Лора, я думал о тебе и твоей любви как о том единственном, на что я могу положиться. Все остальное казалось мне таким шатким, непостоянным, от чего-то зависящим. Тебе, только тебе я могу доверять.

Ее лицо озарилось, она, протянув руки, шагнула к нему с глазами, светящимися от любви, но в следующий миг Рафлз увидел, как румянец исчез с ее лица, а взгляд наполнился ужасом. Побелевшее, застывшее лицо ее было устремлено к открытой двери, но он стоял за дверью и поэтому не мог видеть, что ее так поразило.

– Гектор! – прошептала она пересохшими губами.

Несколько быстрых шагов в коридоре, и в комнату влетел подтянутый молодой человек с обветренным лицом. Он схватил Лору и поднял в воздух, словно пушинку.

– Дорогая моя! – радостно вскричал он. – Я знал, что ты удивишься! Я прямо из Плимута, ночным поездом! Мне дали долгий отпуск, так что у нас полно времени, чтобы пожениться! Правда, здорово? Лора, милая!

Преисполненный счастья, он закружился по комнате, не выпуская ее из рук. Однако после нескольких пируэтов взгляд его упал на бледного незнакомца, молча стоявшего за дверью. Гектор тут же вспыхнул, поставил Лору и по-моряцки неумело поклонился. Одной рукой он все еще держал холодную и вялую ладошку Лоры.

– Извините, сэр… Я вас не заметил, – сказал он. – Вы простите, что я ворвался сюда, как сумасшедший, но, если бы вы служили, вы бы знали, каково это забыть про палубный этикет и почувствовать себя свободным. Мисс Макинтайр подтвердит, что мы с ней знаем друг друга с детства и, поскольку где-то через месяц собираемся пожениться, можем позволить себе некоторые вольности.

Рафлз Хоу продолжал молча стоять. Увиденное и услышанное ввергло его в оцепенение. Лора отошла от Гектора и попыталась освободить руку.

– Ты разве не получил мое письмо в Гибралтаре? – спросила она.

– Мы в Гибралтар так и не зашли. Получили приказ с Мадейры возвращаться прямо домой. Эти ребята в адмиралтействе каждую минуту планы меняют. Да что нам вспоминать о письмах, Лора, если мы можем видеться и разговаривать друг с другом? Но ты не представила меня своему другу.

– Один вопрос, сэр! – надтреснутым голосом воскликнул Рафлз Хоу. – Я правильно вас понял? Просто хочу убедиться, что не произошла ошибка. Вы с мисс Макинтайр помолвлены и собираетесь пожениться?

– Ну конечно! Я был в плаванье четыре месяца, только что вернулся и собираюсь жениться, прежде чем снова снимусь с якоря.

– Четыре месяца, – выдохнул Хоу. – А я ведь как раз четыре месяца назад сюда приехал. И последний вопрос, сэр. Роберт Макинтайр знает о вашей помолвке?

– Знает ли Боб? Да, конечно, знает! Я ж ему поручил заботиться о Лоре, когда уезжал. Но к чему эти вопросы? Что с тобой, Лора? Почему ты такая бледная и молчишь? И… Эй-эй! Сэр, держитесь! Он теряет сознание!

– Нет-нет, все в порядке, – тихо произнес Хоу, ухватившись за дверь.

Лицо его сделалось бледным как мел, он схватился за грудь, словно сердце его пронзила внезапная боль. Какое-то время он стоял, пошатываясь, а потом, вскрикнув, повернулся и бросился вон из комнаты.

– Бедняга! – сказал Гектор, удивленно глядя ему вслед. – Похоже, его это действительно поразило. Что все это значит, Лора?

Моряк повернулся к девушке. Лицо его потемнело, губы сжались.

Она стояла молча, словно в оцепенении, глаза на окаме невшем лице были неподвижно устремлены прямо вперед. Теперь она вырвала руку, бросилась на диван и, уткнувшись лицом в подушку, горько зарыдала.

– Это значит, что ты погубил меня! – сквозь слезы воскликнула она. – Погубил… Погубил… Погубил! Не мог ты оставить нас в покое? Почему явился в последнюю секунду? Еще несколько дней, и мы были бы спасены… Да ты и письма моего не получал…

– И что же было в этом письме? – глухим голосом спросил он, скрестив на груди руки и глядя на нее сверху вниз.

– Я написала, что освобождаю тебя. Я люблю Рафлза Хоу и должна была стать его женой. Но теперь все пропало. О Гектор, я ненавижу тебя и буду ненавидеть до самой смерти, потому что единственный раз в жизни мне повезло, а ты встал между мной и моим счастьем. Уходи! Надеюсь, ты больше никогда не переступишь порога этого дома.

– Это твое последнее слово, Лора?

– Последнее. Я не хочу больше с тобой разговаривать!

– Что ж, прощай. Я повидаюсь с отцом и поеду обратно в Плимут.

Он подождал секунду, надеясь услышать ответ, потом медленно вышел из комнаты.

Глава XV. Последняя тайна

Поздно вечером в дверь «Элмдина» неожиданно громко постучали. Лора весь день не выходила из своей комнаты, Роберт мрачно курил трубку в кресле у камина, когда этот резкий требовательный звук нарушил ход его мыслей. На пороге стоял Джоунс, дородный главный дворецкий из Нового Дома. Он был без шляпы, бледен и испуган, на лысой гладкой голове поблескивали капельки дождя.

– Простите, мистер Макинтайр. Сэр, вы не могли бы зайти к нам?! – вскричал он. – Мы все очень переживаем, сэр, о хозяине.

Роберт схватил шляпу и бросился на улицу. Испуганный дворецкий грузно шлепал по лужам рядом с ним. Это был день забот и катастроф. У юного художника было тяжело на сердце, и мысль о какой-то страшной развязке словно тенью накрыла его душу.

– Что с вашим хозяином? – спросил он, переходя на шаг.

– Мы не знаем, сэр. Но он в лаборатории, и сколько мы ни стучим, не отвечает. Он точно там, потому что дверь заперта изнутри. Мы все жутко напуганы, сэр… Да еще его поведение днем!..

– Днем?

– Да, сэр. Он утром пришел и был словно не в себе: разговаривал сам с собой, а глаза у бедного хозяина были такие, что на него и смотреть страшно было. Он долго ходил по коридорам, на обед даже не взглянул, потом пошел в музей, собрал все драгоценности, камни и все остальное и отнес их в лабораторию. Чем он занимается с тех пор, мы не знаем, сэр, только печь его ревет, а дым из трубы валит, как от целого бирмингемского завода. Когда потемнело, мы видели его в окнах, он работал и бегал там, как сумасшедший. Он не поужинал, только работает, работает, работает. Но сейчас все стихло, печь стоит холодная, и дыма нет, но он не отвечает, сэр. Поэтому нам очень страшно, Миллер побежал за полицией, а я – к вам.

Когда дворецкий закончил рассказ, они уже достигли Дома. Рядом с лабораторией стояла небольшая группа лакеев и конюхов. Только что прибывший полицейский возился у замочной скважины с линзой и пытался заглянуть внутрь.

– Ключ повернут наполовину, – сказал он. – Ничего не видно, только свет.

– А вот и мистер Макинтайр, – закричало полдюжины голосов, когда подошел Роберт.

– Придется вышибить дверь, сэр, – сказал полицей ский. – Ответа изнутри добиться мы не можем, а там явно что-то неладно.

Трижды бросались они на дверь плечо к плечу, наконец замок с резким треском поломался, и они ввалились в узкий коридор. Внутренняя дверь была открыта, и их взорам предстала лаборатория.

Прямо посередине высилась огромная куча пушистого серого пепла высотой с половину комнаты. Рядом с ней еще одна куча, намного меньше, состояла из какого-то искрящегося порошка, которые ярко блестел в лучах электрического света. Все вокруг было завалено разбитыми сосудами, осколками колб, обломками каких-то механизмов и спутанных обрывков проводов. В лаборатории не осталось ни одного целого предмета. И на одиноком стуле посреди этого вселенского хаоса, откинувшись на спинку и положив на колени руки, с видом человека, отдыхающего после тяжелой изматывающей работы, сидел Рафлз Хоу, хозяин дома и богатейший человек в мире. Лицо его было восково-бледным. Но сидел он в такой расслабленной и естественной позе, с таким безмятежным видом, что, только лишь подняв его, прикоснувшись к холодным застывшим рукам, они поняли, что он мертв.

Слуги, любившие хозяина, торжественно, молча понесли тело в его комнату. Лишь Роберт с полицейским остались в лаборатории. Словно во сне художник бродил среди обломков, рассматривая руины. На полу он увидел большой широкий молоток, очевидно, именно им Хоу разрушил лабораторию, предварительно превратив с помощью электрических машин все свои золотые запасы в протил. Сокровищница, которая в свое время так изумила Роберта, теперь оказалась совершенно пуста, а поблескивающий порошок на полу свидетельствовал об участи, постигшей удивительную коллекцию драгоценных камней, которая сама по себе стоила огромных денег. Ни один из приборов и механизмов не уцелел. Даже стеклянная подставка была разбита на три части. Во всей работе, проделанной Рафлзом Хоу в тот день, чувствовалась непоколебимая решительность.

Неожиданно Роберт вспомнил о таинственной шкатулке, хранящейся в окованном железом ящике в углу. В ней заключалось последнее звено, которое он должен был узнать, чтобы до конца понять процесс превращения. Может быть, документ все еще на месте? Весь дрожа, он открыл большой ящик и вытащил шкатулку из слоновой кости. Она была закрыта, но в замке торчал ключ. Повернув ключ, Роберт откинул крышку. Внутри лежал сложенный листок бумаги с его именем. Трясущимися руками он развернул бумагу. Кто он, наследник сокровищ Эльдорадо{138}, или же судьба отвела ему роль жалкого полунищего художника? Письмо было помечено сегодняшним числом, и вот что в нем говорилось:

«Дорогой Роберт!

Моим изобретением никто больше не воспользуется. Я не могу выразить словами, как рад, что не открылся вам полностью, поскольку тогда с моим уходом жизнь ваша и жизни остальных наполнились бы несчастьями и страданием. Что касается меня, после открытия я не был счастлив ни дня. Я мог бы с этим смириться, если бы чувствовал, что приношу людям добро, но увы! Все мои попытки привели лишь к тому, что работящие люди превращались в лентяев, люди, довольные судьбой, – в жадных тунеядцев, и, что самое страшное, верные и честные женщины становились обманщицами и лицемерками. Если таковы результаты моего вмешательства в малом, то надеяться, что великие планы, которые мы с вами так часто обсуждали, принесут лучшие плоды, я не могу. Все мои чаяния обернулись прахом. Меня вы больше не увидите. Я вернусь к тому, с чего начал: вновь стану ученым. В этом качестве, я, если и не принесу пользы, по крайней мере, никому не наврежу. Я хочу, чтобы ценности, которые остались в моем доме, были проданы, а вырученные деньги распределены между всеми благотво рительными обществами Бирмингема. Вечером я уеду, если мне станет лучше, – сегодня весь день меня мучает резкая боль в груди. Похоже, богатство так же вредно для здоровья, как и для спокойствия духа. Прощайте, Роберт, и не дай вам Бог пережить ту душевную боль, какую пережил сегодня я. Искренне ваш, Рафлз Хоу».

– Самоубийство? Он покончил с собой, сэр? – спросил полицейский, когда Роберт положил письмо себе в карман.

– Нет, – ответил он. – Думаю, у него не выдержало сердце.

И вот чудеса Нового Дома были разобраны. Резные панели и золото, книги и картины – все было продано, и многие несчастные мужчины и женщины, которые никогда не слышали имени Рафлза Хоу при его жизни, вознесли ему хвалу после его смерти. Сам дом был куплен крупной фирмой, которая превратила его в водолечебницу, и среди тех людей, которые приезжают туда в надежде укрепить здоровье или отдохнуть душой, лишь немногие знают удивительную историю, связанную с этим местом.

Пагубное воздействие, которое богатство Хоу производило на окружающих, не закончилось и с его смертью. Старый Макинтайр до сих пор мечется по палате в доме для умалишенных и собирает все попадающиеся под руку щепки и металлические предметы, полагая, что это слитки золота. Роберт Макинтайр стал хмурым, раздражительным человеком, преследующим цель, которая неизменно ускользает от него. Об искусстве он позабыл и весь скромный доход тратит на покупку химического и электрического оборудования, при помощи которого напрасно пытается восстановить то самое последнее звено. Ухаживает за ним его сестра, немногословная, задумчивая женщина. Она все еще прекрасна, осанка ее все так же царственна, вот только с лица ее не сходит выражение грусти и тоски. Теперь она почти все свободное время стала посвящать благотворительности, и помощь, которую она оказывает новому викарию мистера Сперлинга, столь велика, что поговаривают, скоро он не захочет с ней расставаться никогда. Слухи об этом уже поползли по Тэмфилду, а в таких маленьких деревнях молва редко ошибается. Гектор все еще служит во флоте и, кажется, собирается последовать мудрому совету отца не думать о женитьбе до тех пор, пока не станет капитаном. Возможно, это единственный человек из всех, кто, так или иначе попав под влияние Рафлза Хоу, имеет повод быть ему благодарным.

Сноски

1

В системе лондонских почтовых индексов N. W. (North West) означает северо-западный район города. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

В системе лондонских почтовых индексов E. C. (East Central) означает восточноцентральный район города.

3

Поанглийски сыр – cheese, а человек – man. Вместе получается Cheeseman. Чизмен, фамилия, зафиксированная в названии поместья «Чизменс».

4

В системе лондонских почтовых индексов W (West) означает западный район города.

5

Печатный список преступников с перечнем их преступлений, впервые вышедший в 1773 г.

6

Ежегодный церковный справочник с перечислением всех священнослужителей англиканской церкви.

7

Безжалостная красавица, роковая женщина (фр.).

8

Крупнейшие скачки с препятствиями, с 1839 г. проводящиеся ежегодно на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля.

9

Счастливого пути (фр.).

10

Мусор (фр.).

11

Мастерская, ателье (фр.).

12

До свидания (фр.).

13

Предел, граница (лат.).

Комментарии

1

…Филдинга… – Генри Филдинг (1707–1754) – английский писатель, классик литературы Просвещения.

2

…Ричардсона… – Сэмюэл Ричардсон (1682–1761) – английский писатель-сентименталист.

3

…Валгаллы… – Валгалла (др. – сканд. Val-hоll – чертог мертвых) – в скандинавской мифологии дворец верховного бога Одина, куда попадают павшие в битве воины и где они продолжают прежнюю героическую жизнь.

4

…во время недолгого правления Эдварда… – Английский король Эдвард VII (1841–1910) правил страной с 1901 по 1910 г.

5

…Мазарини — Джулио Мазарини (итал. Mazarini, фр. Mazarin; 1602–1661) – кардинал с 1641 г., первый министр Франции с 1643 г.

6

Этот рассказ был написан первым из нового цикла – в 1921 г. Его сюжет «<…> основывался на одноактной пьесе “Бриллиантовая корона”, написанной Дойлом полугодом ранее <…>. Премьер-министр Ллойд Джордж сказал, что “Камень Мазарини” <…> – самый лучший рассказ о Холмсе; его слова были приведены на страницах “Стрэнда”. Наверное, Ллойд Джордж просто, как и все кругом, радовался новому появлению Холмса: оба рассказа (с последовавшим за ним “Загадкой моста Тор” – А. К.) вряд ли можно отнести к шедеврам, хотя таковые среди поздних рассказов холмсианы еще найдутся. В общем и целом они никак не выбиваются из прежней канвы» (Чертанов М. Конан Дойл… – С. 487).

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», октябрь 1921 г., затем в «Хэрстс интэрнэшнл мэгэзин», ноябрь 1921 г.

7

…Билли, молодого, но очень смышленого и воспитанного слуги, который помогал необщительному и замкнутому великому сыщику… – Имя этому персонажу придумал не А. Конан Дойл, а взявшийся в 1899 г. поставить на сцене конан-дойловскую пьесу «Шерлок Холмс» очень известный в то время американский актер Вильям Джиллет (1855–1937). Действие пьесы было основано на рассказах «Скандал в Богемии» и «Последнее дело Холмса», В. Джиллет ее существенно переработал и даже ввел в нее любовную линию; в итоге получившийся спектакль значительно отличался от первоначальной пьесы А. Конан Дойла, но многие сценические находки В. Джиллета (в том числе и знаменитая фраза «Элементарно, Ватсон», которой нет ни в одном тексте А. Конан Дойла) навсегда вошли в образ Шерлока Холмса и закрепились за ним в качестве характерных черт. Что же касается имени слуги Билли, то после имевшей оглушительный успех постановки В. Джиллета этот безымянный слуга Шерлока Холмса получил имя и в текстах А. Конан Дойла.

8

А мы однажды использовали этот прием. – См. рассказ «Пустой дом».

9

…Майнорис. – Улица в восточной части Лондона; была заселена старьевщиками, мелкими биржевыми маклерами и т. п.

10

…баркаролу из «Сказок Гофмана»… – Баркарола (ит. barcarola от barca – лодка) – вокальное или инструментальное музыкальное произведение в стиле песни венецианских гондольеров – с лирической мелодией, мерным сопровождением, нередко подражающим плеску волн. «Сказки Гофмана» (1881) – оперетта французского композитора Жака Оффенбаха (1819–1880).

11

…у мадам Тюссо… – Музей мадам Тюссо – музей восковых фигур знаменитых личностей; основан в Лондоне в 1835 г. французским скульптором Марией Тюссо (1761–1850); до 1884 г. находился на Бейкер-стрит. Ныне имеет филиалы по всему миру.

12

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин» и в «Хэрстс интэрнэшнл мэгэзин», февраль – март 1922 г.

13

…Джон Х. Ватсон… – Второе имя доктора Ватсона – Хэмиш.

14

…Индийской армии. – С 1858 по 1947 г. Индия входила в состав Британской империи.

15

…«Фэмили геральд»… – Английская еженедельная газета для семейного чтения; публиковала рассказы, новости, семейную хронику; выходила в 1843–1940 гг.

16

…Винчестер… – Город на юге Англии, в графстве Хэмпшир.

17

…георгианского стилей. – Георгианский архитектурный стиль – стиль английской архитектуры XVIII в. (период правления королей Георга I, Георга II и Георга III): кирпичные дома с минимальным декором, четкие геометрические линии, симметричная планировка здания и т. д.

18

…футов пятнадцать. – Чуть больше четырех с половиной метров (1 фут – 0,3048 м).

19

Рассказ написан осенью 1922 г. «<…> великолепный, яркий холмсовский рассказ <…>» (Чертанов М. Конан Дойл… – С. 500).

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин» и «Хэрстс интэрнэшнл мэгэзин», март 1923 г.

20

…«Медными буками»… – «Медные буки» – рассказ из сборника «Приключения Шерлока Холмса».

21

…кэмфордском… – Кэмфордского университета не существует, его название придумано английским писателем В. Теккереем в романе «Пенденнис» (1850) на основе сложения частей названий Кэмбриджа и Оксфорда.

22

…люмбаго. – Прострел, боли в поясничной области. Лат. lumbago от lumbus – поясница – и agree – вонзать.

23

…«Эксцельсиором» Лонгфелло. – «Эксцельсиор» – одно из самых известных стихотворений Г. Лонгфелло – о безграничном стремлении к недосягаемому идеалу. Лат и англ. excelsior – превосходный, недосягаемый.

24

…австрийской маркой, проштемпелеванной в Праге. – С 1526 по 1918 г. Чехия входила в состав Австрии.

25

Рассказ написан в 1923 г. «Ребенок с ангельским личиком оказывается преступником – ход довольно необычный для литературы того времени, если не считать “Поворота винта” (вышедшая в 1898 г. повесть англо-американского писателя Генри Джеймса (1843–1916)), которым Дойл восхищался» (Чертанов М. Конан Дойл… – С. 512).

Первая публикации – в «Стрэнд мэгэзин» и «Хэрстс интэрнэшнл мэгэзин», январь 1924 г.

26

…«Глория Скотт». – Рассказ из сборника «Записки о Шерлоке Холмсе».

27

…в Трансильвании… – Трансильвания – историческая область на севере Румынии.

28

…на поле Олд-дир-парка. – Олд-дир-парк («Старый Олений Парк») – спортивный клуб в Ричмонде.

29

…от Виктории… – Виктория – один из лондонских железнодорожных вокзалов; открылся в 1862 г.; назван в честь королевы Виктории; с этого вокзала отходят поезда в графства Кент, Суррей и Суссекс.

30

…горбылем. – Горбыль – пиломатериал, полученный из боковой части бревна.

31

…саксонской… – Саксы – группа германских племен, в V–VI вв. вместе с англами завоевали Британию, вытеснив кельтов на север острова.

32

Рассказ написан в 1924 г. Первая публикация – в «Кольерс уикли», октябрь 1924 г., затем в «Стрэнд мэгэзин», январь 1925 г.

33

…в тот месяц Холмс отказался принять рыцарство <…> конец июня 1902… — В 1902 г. А. Конан Дойл узнал, что король Эдвард VII намеревается пожаловать ему рыцарское звание – за книги об англо-бурской войне и за работу в фронтовом госпитале. «<…> Конан Дойл не желал принимать рыцарский титул и собирался отказаться от посвящения. Это решение шло вовсе не от демократических принципов, а, наоборот, было проявлением его мрачной родовой спеси. Если у него были заслуги перед Англией, то только потому, что он ненавидел ее врагов. И ему не по душе были всякое покровительство или подачки с барского стола. “Вы, конечно, не думаете, – писал он матушке, – что мне следует принимать рыцарский титул: значок провинциального мэра? Молчаливо признается, что великие люди – вне дипломатической или военной службы, где это род профессионального отличия – не снисходят до таких вещей. Не то чтобы я был великим человеком, но что-то во мне восстает против этой затеи. <…> Вся моя работа для страны покажется мне оскверненной, если я приму так называемую “награду”. Может быть, это гордыня, может быть, глупость, но я не могу пойти на это. Звание, которым я более всего дорожу, – это звание доктора, достигаемое самопожертвованием и целеустремленностью. Я не снизойду до иного звания”. Матушка, искренне полагавшая, что символы рыцарства означают сегодня то же, что они значили пять веков назад, просто не могла поверить своим ушам. У нее это в голове не укладывалось. Ей казалось, что сын ее спятил. <…> “Я никогда не ценил титулов, – отвечает он ей, – и никогда не скрывал этого. Я могу представить себе человека, который под конец долгой и плодотворной жизни принимает рыцарский титул как знак признания проделанного им труда, как это было с Теннисоном; но когда еще не старый человек нацепляет на себя рыцарские достоинства, утративший всякое значение титул (вот что ему претило), – повторяю, об этом нечего и думать. Давайте покончим с этим”. Покончить с этим, однако, было не так просто. <…> Матушка, решив добиться своего, если вообще в жизни ей суждено чего-нибудь добиться, сменила гнев на ледяное спокойствие. Ей ли не знать своего сына. Ей ли не знать, как он воспитан. “Не приходило ли тебе в голову, – вопрошала она, – что отказ от посвящения может оскорбить короля?” Да, это было попадание в самое уязвимое место. Здравый смысл подсказывал ему, что как он и пытался ей внушить, король, помимо утверждения списков, не имеет к этому никакого отношения. Матушка же не проронила больше ни слова. Она лишь загадочно улыбалась и смотрела куда-то вдаль, предоставив волноваться сыну. И чем более он волновался, тем более терял уверенность. Одно дело полная независимость, другое дело – неучтивость. “Я говорил Вам, матушка, что не могу на это пойти! Это дело принципа!” – “Если ты желаешь демонстрировать свои принципы, нанося оскорбления королю, то ты, несомненно, прав”. Так его имя попало в почетный список. Много позже он напишет рассказ “Три Гарридеба”, в котором заставит Шерлока Холмса отказаться от титула <…>» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла… – С. 144–145).

34

…из Канзаса… – Кáнзас – штат на севере США.

35

…Арканзаса… – Аркáнзас – штат на юге США.

36

…в Топике… – Топи́ка – город в штате Канзас.

37

…«Неандерталец»… – Неандертальцы (от названия долины Неандерталь в Германии) – ископаемые древние люди, населявшие Европу, Азию и Африку 200—35 тыс. лет назад.

38

…«Гейдельбергский человек»… – Гейдельбергский (от названия города Гейдельберг в Германии) человек – ископаемый вид людей, непосредственный предшественник неандертальца; обитал в Европе (от Испании и Британии до Беларуси) 800–345 тыс. лет назад.

39

…«Кроманьонец». – Кроманьонцы (от названия грота Кро-Маньон во Франции) – ископаемый вид людей, ранние представители современного человека в Европе и отчасти за ее пределами, жившие 40–10 тыс. лет назад.

40

Сиракузы… – Древнегреческий полис на юго-востоке Сицилии, центр морской торговли; основан около 734 г. до н. э.; в V–IV вв. до н. э. подчинил себе почти всю Сицилию; в 211 г. до н. э. завоеван римлянами; сейчас на месте Сиракуз современный итальянский город Сиракуза.

41

…александрийской… – Александрия – город в Египте, порт на Средиземном море; основан в 332–331 гг. до н. э. Александром Македонским; в 305—30 гг. до н. э. столица Египта и центр эллинистической культуры; один из главных центров раннего христианства; в V в. перешла под власть арабов.

42

…«Сотби» и «Кристи»… – Старейшие и крупнейшие в мире лондонские аукционы, занимают около 90 % мирового рынка аукционных продаж антиквариата, предметов искусств и т. п. Сотби основан в 1744 г. книготорговцем с. Байкером, Кристи – в 1766 г. антикваром Дж. Кристи.

43

…Гансом Слоуном своего времени! – Ганс Слоун (1660–1753) – английский врач, натуралист и коллекционер; собранные им рукописи, картины, книги и пр. легли в основу Британского музея.

44

…Астон… – Район Бирмингема.

45

…Бирмингем… – Индустриальный город в центре Англии, в графстве Западный Мидлендс.

46

…при королеве Анне или при Георгах… – Английская королева Анна Стюарт (1665–1714) правила страной в 1702–1714 гг. После ее смерти началась георгианская эпоха (до 1811 г.).

47

Первая публикация – в «Кольерс уикли», ноябрь 1924 г., затем – в «Стрэнд мэгэзин», февраль – март 1925 г.

48

…Ныне здравствующий полковник Себастиан Моран… – А. Конан Дойлу, уже привычно для нас в рассказах о Шерлоке Холмсе, снова изменяет память. Время действия данного рассказа указано как 3 сентября 1902 г., однако из рассказа «Пустой дом» (сборник «Возвращение Шерлока Холмса») мы знаем, что полковника Морана должны были казнить за убийство еще в 1894 г.

49

…на Шплюгенском… – Шплюген – местность на юге Швейцарии.

50

…воевавший у Хайберского перевала? – Хайберский перевал – проход в горном хребте Сафедкох, рядом с границей Афганистана и Пакистана; издревле использовался как важный торговый путь между Южной и Центральной Азией. Имел стратегическое значение во время англо-афганских войн, в том числе и второй, о которой идет речь.

51

…от Кингстона. – Кингстон-апон-Темс (Кингстон-на-Темзе) – город в английском графстве Суррей, одно из западных предместий Лондона.

52

…в Паркхерсте… – Паркхёрст – тюрьма строгого режима для осужденных на длительные сроки; находится на острове Уайт.

53

…о постгипнотическом внушении… – Постгипнотическое внушение – поведение, когда заданная находящемуся в состоянии гипноза человеку задача затем беспрекословно исполняется им в нормальном состоянии, причем сам факт наличия такой задачи им не осознается.

54

…апаши… – Апаш (фр. apache, по названию индейского племени апачи) – хулиган, вор.

55

…на Монмартре… – Монмартр – район Парижа, бывший пригород; с конца XIX в. приобрел известность как место обитания артистической богемы.

56

…гамбит… – Начало шахматной партии, когда ради получения активной позиции жертвуется фигура. Фр. gambit от ит. dare il gambetto – дать подножку.

57

…тайну циклического обозначения годов… – В древнем Китае, а также в Японии, Корее, Монголии и Тибете, в бытовой жизни применялась циклическая календарная система, где годы объединялись в циклы, каждый из которых охватывал 60 лет и состоял из пяти двойных столбцов, соответствующих пяти стихиям, или «небесным ветвям»: дереву, огню, земле, металлу и воде. Каждая стихия была представлена в двух состояниях: мужском (нечетные столбцы) и женском (четные). Цикл делился на двенадцать периодов, которым также соответствовали «земные ветви», получившие названия животных: мыши, коровы, тигра и т. д.

58

…времен Хунъу… – Хунъу – девиз правления Чжу Юаньчжана (1328–1398) – императора династии Мин в Китае в 1368–1398 гг.

59

…Юнлэ… – Девиз правления Чжу Ди (1360–1424) – императора династии Мин в Китае в 1403–1424 гг.

60

…письмена Тан Инь… – Тан Инь (1470–1524) – китайский художник, каллиграф и поэт династии Мин.

61

…ранних династий Сун и Юань. – Империя Сун – государство в Китае, существовавшее в 960—1279 гг.; правящая династия – Чжао. Династия Юань – императорская династия в Монголии и Китае (1271–1368, в Китае – с 1280 г.)

62

…династии Мин. – Династия Мин правила в Китае после династии Юань, в 1368–1644 гг.

63

…династии Тан… – Династия Тан правила в Китае в 618–907 гг.

64

…об императоре Сему и как он связан с Сесоином возле Нары? – Город Нара был столицей Японии в 710–784 гг. Император Сему, правивший Японией в 724–749 гг., сделал буддизм государственной религией, построил множество буддистских монастырей и храмов по всей стране, в т. ч. храм Тодай-дзи в Наре, в сокровищнице которого Сесоин хранились императорские драгоценности.

65

…о династии Северная Вэй и о ее месте в истории керамики. – Династия Северная Вэй правила Северным Китаем в 386–534 гг.; широко финансировала развитие искусств, многие произведения этого периода сохранились до нашего времени.

66

Рассказ написан в 1926 г. Первая публикация – в «Либерти», октябрь 1926 г., затем в «Стрэнд мэгэзин», ноябрь 1926 г.

67

…вскоре после окончания англо-бурской войны… – Англобурская война закончилась 31 мая 1902 г.

68

Добрый Ватсон в то время покинул меня и жил с женой… – На основании таких вот оговорок исследователи делают вывод, что доктор Ватсон был женат не один раз, ведь его знакомство с Мэри Морстон, ставшей его женой, произошло еще в 1888 г., о чем говорится в «Знаке четырех».

69

…у Претории… – Претория – столица бурской республики Трансвааль.

70

…из Кейптауна… – Город на юге Африки, на территории современной ЮАР.

71

…буров. – Буры – народ в Южной Африке, потомки голландских, а также французских и немецких колонистов.

72

…«Эбби-Грейндж». – Рассказ из сборника «Возвращение Шерлока Холмса».

73

…в лепрозории… – Лепрозорий (от лат. leprosus – прокаженный) – учреждение для изоляции и лечения больных проказой (лепрой).

74

…москательщиком – Москательщик – торговец химическими веществами: краской, клеем и т. п.

75

Первая публикация – в «Либерти», декабрь 1926 г., затем в «Стрэнд мэгэзин», январь 1927 г.

76

…Лотарио… – Персонаж пьесы английского драматурга Николаса Роу (1674–1718) «Прекрасная грешница» (1703) – волокита, повеса и дамский угодник, считающий своим долгом покорить каждую женщину, встречающуюся на его пути. Имя Лотарио стало в английском языке таким же нарицательным, как Дон Жуан, Казанова или Ловелас.

77

…в Эссексе… – Эссекс – графство на востоке Англии.

78

…в Бродмуре. – Бродмур – психиатрическая больница для преступников в графстве Беркшир.

79

Первая публикация – в «Либерти», сентябрь 1926 г., затем – в «Стрэнд мэгэзин», октябрь 1926 г.

80

…в «Булл ринге»… – «Булл ринг» (дословно – «Арена для быков») – старый крытый рынок в Бирмингеме.

81

…Первое фолио Шекспира? – Первое собрание пьес В. Шекспира; вышло в 1623 г., через семь лет после его смерти.

82

…«Краун Дерби». – Фарфор, производившийся в XVIII в. в г. Дерби, с королевской короной над буквой «D» в надписи (англ. crown – корона).

83

…«Люцерн». – Город в Швейцарии.

84

…на Мадейру… – Мадейра – группа островов в Атлантическом океане, у северо-западных берегов Африки; климатический курорт, туристический центр.

85

…конкистадоров… – Конкистадоры (исп. conquistador – завоеватель) – испанские завоеватели Америки.

86

Первая публикация – в «Либерти», ноябрь 1926 г., затем в «Стрэнд мэгэзин», декабрь 1926 г.

87

…иррациональных чисел… – Иррациональное число – число, которое не может быть точно выражено дробью m/n, где m и n – целые числа.

88

…конических сечений… – Конические сечения – линии пересечения круглого конуса с плоскостями, не проходящими через его вершину.

89

Первая публикация – в «Либерти», январь 1927 г., затем в «Стрэнд мэгэзин», февраль 1927 г.

90

…Уимблдон… – Район на юго-западе Лондона.

91

…Аллахабад… – Город в Индии.

92

…Синильная кислота? – Бесцветная легколетучая жидкость с запахом горького миндаля, яд.

93

Первая публикация – в «Либерти», март 1927 г., затем в «Стрэнд мэгэзин», апрель 1927 г.

94

…Ньюмаркет-хит… – Большой ипподром, центр англий ского чистокровного конезаводства; расположен поблизости Ньюмаркета – рыночного города в графстве Суффолк, в 105 км к северу от Лондона.

95

Повесть (или маленький роман) «Открытие Рафлза Хоу» была написана в декабре 1890 г. в Вене, куда А. Конан Дойл, приняв решение стать окулистом, приехал вместе с женой на четыре месяца слушать курс лекций по глазным болезням. Сам писатель впоследствии не слишком высоко отзывался об этой повести; «<…> а еще написал короткую книжку “Деяния Раффлза Хоу”, не слишком значительную вещь, но давшую мне возможность оплатить текущие расходы, не покушаясь на те несколько сотен фунтов, в которых заключалось все мое земное состояние» (Конан Дойл А. Воспоминания и приключения: Пер. с англ. // Конан Дойл А. Жизнь, полная приключений. – М.: Вагриус, 2003. – С. 99).

Российский биограф А. Конан Дойла говорит, что «<…> это был его первый опыт в жанре “чистой фантастики” <…>» (Чертанов М. Конан Дойл… – С. 176), и, наоборот, ставит ее довольно высоко: «“Открытие Раффлза Хоу” (так в данном переводе – А. К.) вовсе не плохой роман. Он гораздо интереснее и психологически убедительнее, чем какая-нибудь “Тайна Клумбер-холла” (мистическая повесть А. Конан Дойла; вышла в 1889 г. – А. К.); он продолжает тенденцию “Гердлстонов” (“Торговый дом Гердлстон”, роман А. Конан Дойла, вышел в 1890 г. – А. К.) – попытка найти романтику в неромантичном. Но Дойл эту линию отверг. То ли ему казалось, что романтики в его тексте слишком мало, то ли отсутствие перестрелок и драк, по его мнению, делало книгу скучной, то ли он уже понимал ясно, что его самая сильная сторона – создание обаятельных, ярких и симпатичных героев, – а в “Раффлзе Хоу” их не было <…>». В “Корнхилл” ее не взяли, удалось пристроить в журнал “Полезные советы Альфреда Хармсуорта <…>” (там же, С. 177).

Первая публикация – в лондонском издательстве «Cassell and Company, Ltd.» в 1891 г., а также в журнале «Alfred Harmsworth’s Penny Paper Answers», в трех номерах с декабря 1891 по февраль 1892 г.

96

…Эджбастона… – Эджбастон – пригород Бирмингема.

97

…всего сотню ярдов. – Чуть больше девяноста метров (1 ярд – 0,9144 м).

98

…Саутси… – Пригород Порстмута. В Саутси А. Конан Дойл жил и работал врачом в 1882–1890 гг.

99

…в его сумасшествии просматривается определенная методичность… – Цитата из «Гамлета» В. Шекспира: «Хотя это и безумие, но в нем есть метод», – говорит Полоний о Гамлете.

100

…Креза… – Крёз (595–546 до н. э.) – последний царь Лидии, богатство которого вошло в поговорку.

101

…черное дерево… – Ценная черная древесина тропических деревьев, из которой изготавливают мебель, духовые инструменты и т. д.

102

…«Прибытие римлян в Кент». – Римские войска под командованием Юлия Цезаря высадились в Британии, в Кенте, в 54 г. до н. э.

103

…«Убийство Фомы Кентерберийского»… – Томас (Фома) Бекет (1118–1170) – архиепископ Кентерберийский в 1162–1170 гг.; вступил в конфликт с королем Генрихом II из-за прав и привилегий церкви и был убит сторонниками короля прямо в Кентерберийском соборе во время службы. Причислен к лику святых как англи канской, так и католической церковью; весьма почитаем в Англии, место его гибели является предметом паломничества.

104

…в Альгамбру… – Альгамбра – дворец-замок середины XIII – конца XIV в. близ Гренады в Испании, яркий образец мавританской архитектуры, с богато декорированными залами и пр.

105

…для Лувра… – Лувр – в Париже, первоначально королевский дворец, с 1791 г. художественный музей, богатейшее собрание древнеегипетского, античного и западноевропейского искусства.

106

…«Арест Катилины»… – Луций Сергий Катилина (ок. 108—62 до н. э.) – римский претор (одно из высших должностных лиц); в 66–63 гг. пытался захватить власть; заговор был раскрыт, Катилина бежал в Этрурию, где объявил себя консулом; пал в битве с правительственными войсками.

107

…Веласкес… – Диего Родригес де Сильва Веласкес (1599–1660) – испанский живописец.

108

…Тенирс. – Давид Тенирс (1610–1690) – фламандский живописец.

109

… Месонье… – Эрнест Месонье (1815–1891) – французский живописец.

110

…Милле… – Жан Франсуа Милле (1814–1875) – французский живописец и график.

111

…Орчардсон… – Вильям Квилдер Орчардсон (1832–1910) – шотландский живописец.

112

…Альма-Тадема. – Лоуренс Альма-Тадема (1836–1912) – британский живописец.

113

…багатель. – Игра, напоминающая бильярд. Фр. bagatelle – безделица.

114

Весит двадцать восемь фунтов. – Около тринадцати килограммов (1 фунт – 453,6 г).

115

…наргиле… – Восточный курительный прибор, сходный с кальяном, но имеющий, в отличие от него, длинный рукав вместо трубки.

116

…в Луизиане… – Луизиана – штат на юге США.

117

…вестготская Библия пятого века… – Вестготы – германское племя; в начале V в. вторглись в Италию, в 410 г. разграбили Рим, в 418 г. основали в Южной Галлии Тулузское королевство; в V в. захватили большую часть Пиренейского полуострова; их государство завоевано арабами в начале VIII в. В IV в. вестготский епископ Ульфила, приспособив латинский алфавит к готскому языку, перевел на него Библию; этот перевод дошел до нашего времени в остготских рукописях V в.

118

…Biblia Pauperum… – «Библия бедных» (лат.) – рукописные и печатные антологии библейских текстов, как правило иллюстрированные; часто представляли собой серию рисунков, сопровождаемых подписями; древнейшие образцы относятся к первой половине XIII в.

119

…«Тристан и Изольда» восьмого века… – «Тристан и Изольда» – французский рыцарский роман, известен с XII в.

120

…Шеффера и Фуста… – Петр Шеффер (?-1502) – один из первых типографов, помощник Гутенберга. Иоганн Фуст (? – 1466 или 1467) – один из первых книгопечатников, в 1450–1455 гг. – компаньон Гутенберга, потом – П. Шеффера, который стал его зятем.

121

…Варвикшира и Стаффордшира… – Варвикшир и Стаффордшир – графства в центральной части Англии.

122

Лемингтон – город в графстве Варвикшир.

123

…анахорета… – Анахорет (гр. anachōrētēs – уход) – отшельник.

124

…центр земли раскален, так что вашим рабочим придется на время превратиться в саламандр. – Саламандра, как и другие земноводные, – холоднокровное животное. В средневековой магии и алхимии считалось, что это качество позволяет ей находиться в огне, не сгорая, и даже тушить любое пламя.

125

…мне придется довести до конца эту панамскую затею. – Имеется в виду строительство Панамского канала – один из самых крупных и сложных строительных проектов в истории человечества. Первоначальный замысел строительства канала, соединяющего два океана – Тихий и Атлантический, – относится еще к XVI в., но первая попытка его осуществления была предпринята лишь в 1879 г.: во Франции была создана «Всеобщая компания межокеанского канала», акции которой приобрело более 800 тыс. человек; к 1888 г. на строительство канала было потрачено 300 млн долларов (в два раза больше, чем предполагалось), а работа выполнена только на треть, причиной чего были неправильный проект, эпидемии малярии и желтой лихорадки среди рабочих, а также массовая коррупция среди должностных лиц (слово «панама» даже стало синонимом аферы, мошенничества). Строительство канала было на время заморожено; его завершили США в 1904–1914 гг., а официальное открытие канала состоялось в 1920 г.

126

…о Коринфском перешейке. – Коринфский перешеек сое диняет полуостров Пелопоннес с материковой частью Греции. В 1881–1893 гг. в наиболее узком месте перешейка был построен канал длиной около 6,4 км.

127

…соединить Форт с Клайдом… – Форт и Клайд – реки на юге Шотландии.

128

…от Уалеборга до Кеми… – Уалеборг (Оулу) – город на северо-западе Финляндии, при впадении реки Оулуйоки в Ботнический залив Балтийского моря. Кемь – город в России, в Карелии, при впадении реки Кемь в Белое море.

129

…на Джерси… – Остров на юге Англии, в проливе Ла-Манш.

130

…до Кейтнесса. – Кейтнесс – историческая область на крайнем севере Шотландии.

131

…«Квин»… – Журнал английской великосветской хроники; выходил (с разной периодичностью) в 1862–1968 гг.

132

…Гибралтар… – Владение Великобритании на юге Пиренейского полуострова; отделено от Испании нейтральной зоной; британская военно-морская база.

133

…по электролизу… – Электролиз (от гр. ēlektron – янтарь – и lýsis – разложение, растворение, распад) – разложение веществ (в т. ч. воды) при прохождении через них постоянного электрического тока; в промышленности – метод получения многих металлов.

134

…«протил». – От гр. prōtos – первый.

135

…муштабелем… – Муштабель (польск. musztabel – поддержка) – легкая деревянная палочка с шариком на конце; при выполнении мелких деталей картины служит художнику опорой для руки, держащей кисть.

136

…у них печень ожиреет, как у страсбургских гусей… – Страсбургский гусь – специальная порода гусей, ценимых из-за печени, которая иногда весит более килограмма и используется в кулинарии для приготовления паштета. Этих гусей, чтобы они разжирели и печень у них разрослась, кормят кашицей из особо питательного зерна.

137

…Королевской академии художеств… – Королевская академия художеств – наиболее влиятельная и авторитетная ассоциация художников Великобритании; основана в 1768 г.

138

…Эльдорадо… – Мифическая страна, богатая золотым и драгоценными камнями, которую искали на территории Латинской Америки испанские завоеватели. В переносном смысле – страна богатств, сказочных чудес.

Content

Артур Конан Дойл
Архив Шерлока Холмса. Открытие Рафлза Хоу (сборник)

Предисловие

Дело I. Приключения камня Мазарини

Дело II. Загадка моста Тор

Дело III. Приключение с человеком на четвереньках

Дело IV. Приключение суссекского вампира

Дело V. Приключение трех Гарридебов

Дело VI. Приключение с именитым клиентом

Дело VII. Приключение с побелевшим солдатом

Дело VIII. Приключение со старым москательщиком

Дело IX. Приключение в доме с тремя фронтонами

Дело Х. Приключение с львиной гривой

Дело XI. Приключение таинственной постоялицы

Дело XII. Приключение в поместье «Шоском-олд-плейс»

Открытие Рафлза Хоу

Глава I. Двойная загадка

Глава II. Обитатель Нового Дома

Глава III. Дом, полный чудес

Глава IV. Из джунглей в пустыню

Глава V. Просьба Лоры

Глава VI. Необычный гость

Глава VII. Сила богатства

Глава VIII. Планы миллиардера

Глава IX. Новый поворот

Глава X. Великая тайна

Глава XI. Химическая демонстрация

Глава XII. Семейная размолвка

Глава XIII. Ночное происшествие

Глава XIV. Зло растет

Глава XV. Последняя тайна

Сноски