Ярослав Ратушный

Юдифь и олигофрен

Часть первая

Поиски головы

Вознесение с мышкой

Свет коснулся лица, побежал вверх, защекотал, перебирая ресницы, приоткрыл тяжелые веки и свернулся клубочком на глазных яблоках. По высокому небу медленно плыли облака, похожие на чинных верблюдов. Мир был чист и прозрачен, как в первый день творения, но сильно пахло блевотиной. Резкий удушливый запах исходил от клетчатого пиджака, которым я укрывался от утренней свежести, ибо скрюченный, как в материнском лоне, лежал посреди широкой дороги. Пробуждение становилось тяжелым. В трех шагах от меня стояла пегая лошадь. Вернее конь, поскольку меж толстых мохнатых ног висела увесистая залупа.

Животное мочилось. Тугая пенистая струя образовала внушительную лужу, похожую на раздувающегося осьминога. Одно щупальце приближалось угрожающе быстро. Я попробовал встать, но земля стремительно убежала вниз, откуда светилась вполнакала, словно с борта самолета. Головокружительно быстро завертелись деревянные лошадки, слоники и верблюды. Когда карусель резко остановилась, едва не выбросив меня на обочину, конь справил нужду и вежливо поздоровался:

— Доброе утро, господин следователь.

— Я не следователь, но все равно — доброе утро.

— Как вы пиджачок со спины заблевали? — ехидно поинтересовался он, оскалив крупные желтые зубы. — Через плечо что ли?

— Мы раньше встречались? — спросил я, больше потрясенный фамильярностью животного, чем его способностью разговаривать.

— А вы разве не помните, что случилось на поминках полковника?

— Какого полковника?

— Которому отрезали голову.

Я тщательно зажмурил глаза, пытаясь уйти из реальности, где лошади разговаривают, ходят на поминки, сидят среди гостей, возложив копыта на стол, пьют водку и даже произносят поминальные тосты. Я замотал головой, как испуганный конь, пытаясь стряхнуть наваждение, и тщательно зажмурил глаза. Однако отсутствие света не принесло облегчения. В струящейся тьме угрожающе приближались львы, пантеры и тигры, мягко ступая на мощных пружинистых лапах. Я, словно Адам, — на рассвете испугался солнца, а на закате подумал, что настал конец мира.

— Отсюда следует, что в раю никогда не было солнца, — сказал второй, который внутри.

— Разве есть место, где нет солнца? — устало возразил я.

— Под землей! — воодушевился он. — Где написано, что рай был на земле?

— Там же ад! — ужаснулся я.

— А вы что думали, господин хороший? — неожиданно спросил лошадиным голосом карлик, невидимый раньше из-за своей исключительной малорослости и моего лежачего положения. — Давно в аду живем, а говорим земля обитаемая.

— Обетованная, — машинально поправил я.

— Была обетованная, а стала обитаемая, — зло сказал он и потащил меня к телеге, как мешок с картошкой.

Почти квадратный карлик имел невероятно развитый торс, посаженный на короткие ноги, обутые в запыленные ортопедические ботинки. Незаурядное лицо выражало крайнюю озабоченность. Он смешно морщил нос и поднимал белесые брови над круглыми, птичьими, голубыми глазами. Неожиданно в его руках возник китайский термос с выцветшими от старости огнедышащими драконами. Карлик ловко заполнил до половины замызганный стакан черной дымящейся жидкостью. Мои ноздри затрепетали, почуяв запах кофе. Однако второй половиной был самогон, налитый из большой зеленой бутылки.

— Божья благодать, — мечтательно произнес целитель, заметив мою нерешительность, — лучшее средство от похмелья.

Я залпом выпил огненную смесь. Дракону зашевелились, и во рту возник устойчивый привкус портвейна, который я пил на пляже с другом моего детства. Уже вечерело, и прогретый яростным майским солнцем песок возбуждал расположенные в заднице нервные узлы, откуда струилось томительное, растекающееся по бедрам тепло. Мы уже были достаточно взрослыми, чтобы перейти от онанизма к более сложному способу освобождения спермы, но биологические и социальные инстинкты, как всегда, противоречили друг другу. Короче, не знали, как подступиться к этим загадочным существам — женщинам, хотя старательно изображали бывалых героев.

— Сейчас любую девку можно взять, — мечтательно сказал Тимур, — они думают, что через месяц все станут импотентами.

— Радиация лечит, — уклончиво ответил я, стремясь выдержать его подозрительный взгляд.

— Ты уже трахнул кого-то? — спросил он и запнулся на полуслове, ибо мы увидели двух одноклассниц, которые выглядели мистическими фигурами в низких лучах заходящего солнца. Одна из них была маленькой пухлой блондинкой с нежной кожей, которую я всегда при случае старался погладить; с крутыми бедрами и высокой, уже сформировавшейся грудью. Даже чуть вздернутый носик не портил ее милое, покрытое веснушками лицо. Другая была стройной брюнеткой с мальчишеской фигурой и почти плоской грудью — два холмика печали, что вьюшка намела. Впрочем, ее нервное лицо с темными бездонными, как лесные ночные озера, глазами производило большое впечатление на мое воображение.

— Пьянствуете? — спросила Дина с лукавой усмешкой.

— Лечимся, — ответил Тимур, протянув ей бутылку.

— А мы собрались купаться, — объявила Лена.

— Нужно переодеваться, — с сомнением произнес я.

— Если очень хочется, то можно! — рассмеялась Дина, отхлебнув значительную часть бутылки, и похотливо облизнулась.

Выпитый портвейн давал о себе знать. Кроме того, приятное и необязательное ожидание сменилось тревожной возможностью. Я не до конца верил, что можно взять этих красивых девушек прямо здесь, на пустынном, уже почти ночном пляже, и целовать, лапать, залезть под трусы, сжать мягкую волосатую плоть и, страшно подумать, трахнуть. И они не откажутся, иначе бы не пришли к нам, а расположились вдалеке — берег большой. От таких мыслей я возбудился и почувствовал обидную неловкость.

— Знаешь, почему ты все время облизываешь верхнюю губу? — неожиданно спросил я.

— Почему? — удивилась Дина.

— Ты хочешь увидеть мужской член, поэтому показываешь язык с тайной надеждой на взаимность.

— Дурак! — вспыхнула она. — Во всяком случае, не твой.

— Зря, — сказал я, положив руку на джинсы, — а то могу показать.

— Козел! — чуть слышно прошипел Тимур.

— Спокойно, — сказала Лена, разводя руками, как судья на ринге, — я иду купаться.

— Я уже ничего не хочу, — устало ответила Дина.

— А мне, наоборот, захотелось, — сказал я, чтобы позлить девушку.

— Иди-иди, — проворчала она, — только не забудь снять штаны.

Резко стемнело, и над морем повисла огромная, ко всему равнодушная луна. По песку побежали, настигая друг друга, причудливые тени, которые жили своей обособленной теневой жизнью. В такое время непонятно: то ли мы отбрасываем тени, то ли они отбрасывают нас.

— Давай купаться в лунной дорожке, — предложила Лена.

— Голыми? — недоверчиво спросил я и почувствовал, как внутри разливается холодная пустота.

— Хорошо, — согласилась она после некоторого раздумья, — только иди первым и не оборачивайся.

Я быстро разделся, ощутив крупный озноб, сотрясающий тело, которое стало настолько чужим и отстраненным, что передвигалось самостоятельно, а я брел за ним неуверенными слепыми шагами. Тогда я побежал, бросился с разбегу в древнее теплое море и полетел над поверхностью вод, где темнота объединяла стихии в одно подвижное и тревожное пространство.

К неуклюжему пятиконечному туловищу, оставленному с его страхами и заботами болтаться, подобно бревну на волнах, подплывала Лена. Мне стало стыдно быть таким деревянным, бесчувственным и беспомощным, поэтому я стремительно устремился навстречу. Мы сплелись, настигнув друг друга, не только руками и ногами, но и всем, что есть в человеке. Я едва не захлебнулся, глотнув соленой воды, но продолжал яростно сжимать и тискать нежную девичью кожу.

— Пожалуйста, отпусти, — попросила она и, оттолкнув меня, быстро поплыла к берегу. Я устремился за ней как за добычей. Лена уже выбегала из воды, когда я длинным чисто звериным прыжком повалил ее на песок, перевернул на спину и пробился сквозь мокрую упругую плоть. Девушка вскрикнула, а я громко застонал, почувствовав, как освобождается застоявшаяся сперма.

— Извини, — сказал я, откидываясь на спину, — у меня давно никого не было.

— Очень давно? — иронично спросила она.

— 127 лет, — неожиданно для самого себя ответил я.

— После этого на душе так сладенько, — сказала Лена, поглаживая себя по груди. Действительно, на душе было так радостно и легко, что хотелось смеяться и петь, а главное хотелось еще раз.

— Подожди, — сказал я, — давай сначала покурим.

— Я не спешу, — ответила она.

Мне захотелось показать себя опытным мужчиной, поэтому я посадил девушку на себя. К сожалению, представление закончилось почти мгновенно. Я выкурил сигарету и овладел Леной вновь, на этот раз — на боку. Наверное, я мог бы продержаться значительно дольше, но она проявила активность. И только в четвертый раз все получилось просто замечательно, а главное — достаточно долго.

— Ну, ты и мужик, — удивленно сказала одноклассница, но я уже спал, утомленный любовью.

Меня разбудило назойливое солнце. Море сверкало такими ослепительными красками, что я засмеялся от счастья. Возле берега плавали белесые хлопья какой-то дряни, но и они выглядели замечательными. Я даже увидел ветер, низко струящийся к городу со стороны моря. Мне было так хорошо, что стало страшно, поэтому я обратил внимание на себя. Первым делом я заметил свою абсолютную наготу, а вторым — относительную многолюдность пляжа.

Я покраснел и покрылся испариной, хотя не отличался особой стыдливостью. Чувство крайней неловкости едва не переросло в панику. После некоторого раздумья я лег на живот, предпочитая спрятать срам, но зато открыть зад, хотя он был густо покрыт аллергическими прыщами.

Загорелые отдыхающие, полностью поглощенные своими незатейливыми делами, увлеченно купались, загорали, играли в карты и проглатывали бутерброды. На пляже был еще один голый человек — пятилетняя девочка. Она подошла ко мне, испытывая чувство солидарности со всеми голыми людьми планеты, показав зажатую в оттопыренных пальчиках бабочку:

— Эй, дядя! Посмотри как красиво!

Я вежливо улыбнулся, а девочка порвала бабочку на куски как бумагу. По белому песку бежал муравей, увлеченный неведомой целью. Возможно, он отважный разведчик, посланный трудолюбивой семьей осмотреть дорогу для переселения; или изгой, изгнанный за пренебрежение к идеалам насекомых. Этот муравей — отважный парень, ибо его дорога лежит среди движущихся гор. Впрочем, не исключено, что он смотрит только под ноги и не осознает опасности. Одна гора поднялась и раздавила беднягу неподалеку от моего носа.

Солнце припекало. Неподалеку лежало оставленное кем-то полотенце, которое я намеревался стащить, чтобы прикрыть чресла, но заметил осуждающий взгляд толстой женщины в красном купальнике. Внезапно она вскочила и побежала к морю, крича нечто нечленораздельное. Спокойное течение пляжной жизни было неотвратимо нарушено. Люди суетились, кричали, бегали, показывая на беспечное голубое небо, где едва виднелась небольшая черная тучка над горизонтом. Пляж, напоминавший растревоженный муравейник, быстро пустел.

— Что случилось? — спросил я пробегавшую мимо женщину в красном купальнике, несущую на руках истошно вопящего мальчика.

— Господи, он сумасшедший, — испуганно прошептала она и засеменила дальше на толстых слоновьих ногах.

Черная туча приобрела очертания стремительно несущейся к городу громадной стаи птеродактилей. Я остался один на опустевшем пляже, зачарованный небывалым зрелищем, и побежал, когда начал различать оскаленные зубастые пасти и перепончатые крылья чудовищ. Босые ноги быстро и ловко несли тело через пространство отделяющее пляж от города. Я понял, что необычайно узкие улицы помогали обороняться от нападения с воздуха.

Город обезлюдел, я тщетно носился от одной закрытой двери к другой. Паника заставила меня выбежать на маленькую площадь с позеленевшим от времени бронзовым фонтаном в виде писающего ангелочка. Сгрудившиеся твари пожирали человеческое тело в красном купальнике, рядом расположилась куча поменьше, которая лакомилась ребенком. Одно из чудовищ, оторвав значительный кусок мяса, повернуло голову и посмотрело на меня желтыми тупыми глазами.

Животный страх погнал меня по лабиринту пустынных улиц. Неожиданно возникла девушка в длинном коричневом платье, одиноко стоящая возле открытой двери. Я вбежал в дом и без сил повалился на холодный каменный пол. Незнакомка опустила тяжелый засов и прильнула ко мне, успокаивая и лаская. Я увидел, что она довольно красива, неожиданно и контрастно сочетались в ней черные волосы и голубые глаза. Сердце все еще хотело выскочить из груди, но опасность уже миновала, поэтому я возбудился, чтобы, едва избежав смерти, немедленно зародить жизнь. Под длинным платьем скрывалась прохладная нагота. Едва я успел прижаться к трепетному, ставшему родным телу, как раздался звон разбитого стекла, заставивший нас вскочить на ноги.

— Я забыла занавесить окно, — смертельно побледнев, прошептала она.

Я схватил висящий на стене меч и ринулся в комнату, где пыталось подняться оглушенное ударом чудовище. Я зарубил его тремя неумелыми ударами, но был сбит с ног другим птеродактилем, которому девушка снесла голову ловким движением. За окном было темно от тварей. С окровавленными мечами мы защищали наш дом. В люльке спал безмятежный ребенок. Я только теперь понял, что это моя семья. Меньше всего на свете мне хотелось оставить отважную девушку и спящего ребенка одних в мире, где из-за моря прилетают птеродактили. Я изо всех сил старался удержаться хотя бы на грани небытия, но очень сильно трясло на ухабах. Раздался надсадный старушечий кашель.

— А ну, пошла отсюда, проклятая! — заорал карлик, щелкнув кнутом. Облезлая хромая собака, взвизгнув, отбежала от подводы, на которой я спал, зарывшись лицом в душистое сено. Я посмотрел назад и увидел оставленные конем на дороге ровные кучки дерьма, привлекающие внимание рослых зеленых мух.

— Житья не стало от оборотней, — пожаловался конюх. — Всюду суют свой нос.

— Каких оборотней?

— Местных, — устало ответил он. — Слышали, как она по-человечески кашляла? За вами следила. Это точно.

— Не может быть, — не поверил я.

— Еще как может! То в собаку превратятся, то в волка, то в ворону, а то и в человека.

— Как же вы здесь живете?

— Трудно, — согласился коротышка. — Впрочем, только своих опасаемся, чужие не опасны. Вчера один парень отца топором зарубил, подумал, что оборотень.

За поворотом возникли кривые улочки предместий. Гладкая грунтовая дорога незаметно преобразилась в булыжную. Я уже окончательно проснулся и с удовольствием разглядывал побелевшие от солнца глинобитные домики, обрамленные цветущими садами. Вдали показалось бесконечное море, врезавшееся большой дугой в гористую местность. В детстве я не мог поверить, что за морем такой же берег и почти такие же люди. Стоит ли тогда плавать? Телега, заскрипев, остановилась у небольшой двухэтажной гостиницы со скромным названием «Эдем». Конюх предупредительно забежал вперед и открыл дверь.

— Спасибо, — сказал я, роясь в пустых карманах.

— Рад служить, — радостно ответил он, заметив мое замешательство. — Потом рассчитаемся.

Я вошел в небольшой холл, где за стойкой стояла пышногрудая блондинка.

— Доброе утро, господин следователь, — плотоядно улыбнулась она и протянула мне ключ, прикрепленный к большой деревянной груше, на которой была нарисована цифра «6».

— Доброе утро, — поздоровался я, а про себя подумал, поднимаясь по узкой скрипучей лестнице: «Может быть, я и в самом деле следователь».

Открыв нужную дверь, я застыл, увидев, как тоненькая девушка увлеченно раскачивается на нечеловечески большом члене. Она высоко подняла зад, обнажив почти всю невероятную величину, немного помедлила, а затем поглотила все без остатка. На полу растопырились короткие ноги в запыленных ортопедических ботинках.

«Маленькое дерево растет в сук», — подумал я, когда девушка начала тихонько мычать и быстро двигаться. Короткая черная юбка металась на ее бедрах, как пиратское знамя на рее.

— Закройте дверь! Дайте кончить! — сказал знакомый лошадиный голос.

— Обращайся ко мне на ты, — великодушно позволил я.

— Так вас же двое, — простонал карлик.

— Черт! — выругался я, закрыв дверь, и рассматривая цифру «9» на моем ключе. — Как он успел?

Мой номер оказался большим, чистым и светлым. На столе стояла начатая бутылка водки, а на кровати лежал открытый чемодан с чужими вещами. Порывшись, я нашел пачку денег и пистолет, который показался слишком тяжелым в вытянутой руке. Ощутив приятный холод металла, я щелкнул предохранителем, и поднес оружие к виску.

— Ты что рехнулся? — испугался второй.

— Не бойся — шучу, — сказал я и положил пистолет под подушку.

Захотелось принять душ, чтобы смыть дорожную грязь и засохшую блевотину. По ванне бегал маленький мышонок. Крутые края не позволяли выбраться из покрытой эмалью ловушки. Он с разбегу кидался вверх, но скатывался, чтобы вновь повторить попытку. Я решил помочь и тонким металлическим прутом попытался вытолкнуть беднягу из ванны. Однако он расценил мое вмешательство как опасность и лихорадочно заметался на тесном пространстве. Тогда я обиделся и легко, но точно ударил прутом. К сожалению, слишком сильно. Мышонок свалился набок и задрожал мелкой дрожью. Я огорчился, но ударил еще раз, чтобы прекратить агонию. Зверек затих.

Вне себя от ярости, с прутом в руке, я выбежал в коридор. На встречу шла стройная красивая горничная, одетая в белую рубаху и короткую черную юбку, украшенную кружевным передником.

— Что-то случилось? — встревоженно спросила она, разглядывая меня бесстыжими карими глазами.

— Ничего особенного, — иронично ответил я, — если не считать, что в ванной лежит дохлая мышь.

— Это невозможно, — сказала девушка. Тогда я схватил ее за руку и потащил в номер. Ванна была пуста.

— Вот видите, — торжествующе воскликнула горничная, — я же говорила, что в нашем отеле такое невозможно.

— А чистые полотенца? — поинтересовался я, обескураженный мистическим исчезновением.

Когда девушка ушла, я быстро разделся и с наслаждением встал под теплые успокаивающие струи воды. Внезапно мир погрузился во тьму, но через мгновение свет зажегся вновь. «Господи, как страшно», — подумал я и старательно намылил все части тела. Одна из них значительно увеличилась в размерах. В дверь постучали.

— Да, — машинально сказал я.

В ванную комнату вошла горничная. Она удивленно глазела на мою возбужденную плоть, которая затвердела под ее напряженным взглядом.

— А вы молодец, — одобрительно произнесла она после затянувшейся паузы.

— Давай, — сказал я, протянул руку, чтобы взять принесенное полотенце и прикрыть чресла, которые все равно предательски выпирали.

— Желаете еще что-то? — спросила девушка хриплым от волнения голосом.

Я хотел немедленно многого, но вопреки желанию сказал:

— Кофе и бутерброд через пятнадцать минут.

— Как хотите, — ответила горничная и ушла, не скрывая разочарования на покрасневшем застывшем лице.

«Странно, что после сизого члена карлика она увлеклась мной», — подумал я, польщенный вниманием столь красивой девушки, поскольку мне было тяжело конкурировать с лошадиными возможностями конюха.

После бесцельного возбуждения я почувствовал внутреннюю пустоту и усталость, все во мне опустилось, и я лег в ванну, разморенный теплым журчанием бегущей воды. Голубые кафельные стены раздвинулись, и я очутился в просторном храме, где медленно поднимался вверх, мимо витражей с библейскими сюжетами, к стеклянному куполу, который был наполнен холодным белым свечением. Разбив стекло, разлетевшееся с бесшумным треском, я стремительно полетел в небо, пока не увяз в полосе густого лилового тумана. Преодолев вязкое сопротивление, я оказался на кресте.

Я оглядел выжженную каменистую местность и обнаружил, что все пространство вплоть до чернеющей вдали кучки низкорослых деревьев залито ослепительным светом. В разогретом дрожащем воздухе медленно струились размытые фигуры людей и животных. Я видел, что люди страдали, истекали потом и делали плавные бессмысленные движения руками. Особенно туго приходилось всадникам, чьи блестящие медные шлемы настолько прогрелись, что превращали мозги в кипящее варево. Мучились даже лошади, чьи крутые зады отделяли от меня редкую толпу. Одна из них испражнялась. Все существа источали тупое безотрадное ожидание смерти. Редкая толпа резко отличалась от гротескного «Распятия» Босха. Они не радовались и не огорчались, а старательно выполняли свой долг. Эти странные люди двигались медленно и бесстрастно, как вставшие из могилы мертвецы.

— Почему нет боли? — удивился я и мучительно трудно повернул голову, чтобы увидеть наглую рожу благоразумного разбойника. Надо же! Всю жизнь грешил, лиходействовал, а перед смертью сказал несколько слов — и прямиком в рай.

Рядом со мной колебался пустой прогретый воздух, а еще дальше — за глубоким ущельем, поросшим пыльными пирамидальными кипарисами, беспорядочно разметалось древнее кладбище, напоминавшее издали марсианский город. Невыносимая жара выжгла все человеческие эмоции, но я понимал, что толпа ожидает именно мою смерть. Впрочем, наше равнодушие было взаимным. По телу ползали многочисленные зеленые мухи. Люди медленно зашевелились, и я почувствовал неладное, ибо никто из них не отбрасывал тень. Медленно запрокинув голову, я увидел опускающийся ослепительно белый столб света и ощутил сильный тепловой удар.

«Какое счастье, что я уже умер!» — подумал я, когда очутился в небольшой комнате, где двенадцать бородатых мужей, одетых в коричневые хитоны, оживленно спорили, сидя за столом на двух длинных скамьях. Я примостился с краю. Сидящий рядом мужчина посмотрел на меня долгим испытывающим взглядом, а затем заговорил снова, увлеченно размахивая руками. На каменном полу лежал мертвец. В комнату вбежала женщина и, увидев мертвое тело, рухнула наземь. Бородатые мужи вскочили как по команде, перекрикивая друг друга и отчаянно жестикулируя.

Внезапно погас свет, и я очутился в непроглядной космической тьме, подобной египетской, способной испугать даже мужественного фараона. Самое страшное было в том, что я не знал на каком я свете. Не было ни звуков, ни движений, ни мыслей, один ужас, воплощенный в абсолютную темноту. Со временем я начал осознавать, что лежу в ванной. Можно было протянуть руку и открыть дверь, чтобы увидеть хоть какой-то отсвет, но я подозревал, что за ней такая же непроницаемая тьма, поэтому боялся лишиться последней надежды. Нужно было двигаться, что-то делать, чтобы не сойти с ума. Я начал осторожно подниматься из воды. Когда вспыхнул свет, я, голый и мокрый как после рождения, сидел на краю ванны. Тело содрогалось от крупного озноба. Чувство опасности обострилось до крайности, поскольку я почувствовал, что за мной наблюдают.

— Господи! — взмолился я, хотя не был уверен, что источник внимания находится в небесах. — Не смотри на меня, ибо я грешный и грязный. Найди другого, кто лучше меня.

Мольба, вероятно, была услышана, поскольку пронзительный обжигающий взгляд сначала ослаб, а затем исчез вовсе, оставив после себя лишь небольшое жжение на коже и некоторую тяжесть в затылке. Я пошел в комнату, ощущая облегчение от пережитого ужаса, которое смешивалось с чувством разочарования и пустоты. Мне не хотелось надеть на чистое тело чужую одежду, поэтому я остался голым. Без стука, открыв дверь ногой, вошла горничная. Она грациозно держала поднос с чашкой кофе и бутербродом.

— Подожди, сейчас оденусь, — сказал я.

— Я же вас уже видела, — удивилась она.

— Мне теперь всю жизнь ходить голым? — спросил я, ощутив некоторую неловкость. Девушка поставила поднос на стол и села на кровать, широко расставив стройные ноги.

— Стой! А то буду стрелять! — рассмеялась она, наводя на низ моего живота найденный под подушкой пистолет.

— Никогда не целься в живых людей, — строго сказал я и, отвернувшись к окну, стал пить кофе, чтобы скрыть возбуждение.

— А в мертвых зачем целиться? — удивилась горничная.

Я обернулся и увидел, что девушка разделась и легла. По ее голой спине бегал мышонок. Я схватил прут и стал сильно и беспорядочно бить по снующему в разные стороны зверьку. К сожалению, я все время промахивался, и все удары доставались обнаженной девичьей спине, оставляя на ней продолговатые синие полосы. Мышка юркнула под ноги и скрылась. Я перевернул горничную на спину, и ее глаза открылись, как у сломанной куклы. Я приподнял длинные ноги и ощутил легкий запах открывшегося лона. Мышки нигде не было, она снова исчезла мистическим образом. Я овладел девушкой одним мощным движением бедер и тут же свалился на пол, зажимая руками кровавую рану внизу.

Когда я проснулся, внизу было так больно, что невольно пришлось удостовериться все ли на месте. Все было в порядке, но девушка исчезла, хотя в комнате стоял ее устойчивый запах. За окном было серо. Я стал мучительно вспоминать события вчерашнего дня, а может быть, сегодняшнего, ибо не мог понять: вечер на дворе или утро. Мне стало страшно от утраты чувства реальности, поэтому я налил четверть стакана водки.

— Хочешь выпить? — спросил я второго.

— Хочу, — согласился он, и мы выпили горькую обжигающую жидкость.

Я закурил и открыл окно, свежий воздух принес запах сожженной листвы, напоминающий детство. Через дорогу бежала черная кошка. Внизу, в песочнице, возились дети: строили замки, ездили на игрушечных машинах, старательно подражая возне у взрослых. Они казались очень далекими, словно смотришь в перевернутый бинокль.

— Ты убил ее! — сказал второй.

— С ума сошел? — возмутился я.

— Сначала убил, а потом изнасиловал во время агонии, как мерзкий садист.

— А где тело?

— Там, где мышка.

Зазвонил телефон, и я услышал незнакомый требовательный голос:

— Подождите! С вами будут разговаривать!

— Пошел ты в жопу! — сказал я и положил трубку.

Стемнело, на небе показались звезды — большие и неподвижные, как женские глаза вблизи. Я зажег свет и внимательно посмотрел в зеркало. Там отразился голый, неплохо сложенный брюнет с небритой смышленой физиономией. Скорее всего, это был я. Мне просто приснилось, что мышка бегала по нагой девушке. Но почему внизу было больно? Я обнюхал пахнущие гениталиями руки. Снова зазвонил телефон.

— Влад! Мать твою! — заорал Тимур. — Почему ты хамишь моим людям? Я высылаю машину. Одевайся и выходи на улицу.

— Откуда ты знаешь, что я голый? — спросил я, но он не ответил.

Я торопливо надел чужие вещи, которые были немного великоваты, засунул за пояс пистолет, почувствовав себя намного увереннее, и спустился вниз. За стойкой по-прежнему плотоядно улыбалась пышногрудая блондинка. На улице темнело, и я осознал, что проспал целый день, а может быть, не один.

Мрачной громадой шумел незнакомый лес. Странно, что я оказался за городом. На другой стороне дороги была автобусная остановка, где виднелись две человеческие фигуры. Подойдя поближе, я увидел сгорбленную старуху и юную девушку, которая нетерпеливо постукивала ножкой.

— Который час? — спросил я.

— Пошел ты на х…! — нежным ангельским голоском пропела она, вероятно, решив, что я хочу завязать знакомство. Пока я переваривал полученную информацию, старуха дернула меня за рукав, протягивая пару старинных часов:

— Сынок, эти можешь оставить себе, а вот эти, которые не идут, отнеси в мой дом.

Я машинально взял увесистые карманные часы, но мне показалось, что мое время стоит, а ее идет подозрительно быстро. Внезапно я заметил, что на асфальте лежат два окровавленных трупа.

— Что случилось? — взволнованно спросил я.

— Ослеп, приятель? — ласково поинтересовалась девушка.

Горбатая старуха упала на колени и начала тихонько причитать или молиться. Похолодало, и вместе с ознобом я почувствовал сильное раздражение. Вдали манила освещенными окнами конечная остановка.

— Что ждать? — спросил я, указывая на трупы. — Пойдем пешком и сядем в автобус. Там, по крайней мере, тепло.

— Ты что, совсем идиот? — пропела девушка.

Стало совсем холодно. К счастью, один из автобусов поехал в нашу сторону. Когда он притормозил, я увидел, что в салоне сидят голые и окровавленные трупы. Водитель также выглядел не очень привлекательно и смотрел на дорогу выкатившимися из орбит глазами.

«Наверное, ликвидаторы ликвидируют последствия очередной атомной катастрофы», — подумал я.

— Бегите в лес, детки! — неожиданно ясным голосом крикнула старуха, прервав мое оцепенение.

Мы побежали в темную чащу, где враждебные деревья норовили схватить за шиворот, отхлестать по лицу и выцарапать глаза. Некоторые из них неторопливо двигались, стараясь приблизиться. Мы выскочили на мрачную аллею, едва освещенную скупым лунным светом. Девушка вырвала руку из моей ладони, но я знал, что опасность не миновала. Ноги сами пошли бесшумно и мягко, слух обострился, а тело напряглось, готовое к нападению и бегству. И все же страх оставался, поэтому я заговорил:

— Знаешь, что собака Баскервилей испортила мне детство? Я прочитал о ней в восемь лет и так испугался, дойдя до места, где чудовище с пылающей мордой гонится за несчастным английским лордом, что выбросил книгу в окно. Ночью мне трижды приснилась собака, и я стал бояться темноты.

Девушка дышала тяжело и прерывисто. Я вдруг понял, что вскоре ее изнасилую, а затем прибежит огнедышащая собака и растерзает мне горло. У меня не было ни малейшего желания прикасаться к незнакомке, которую я не успел даже разглядеть в потемках. Гем не менее, я точно знал, что стану зверем за поворотом аллеи, а потом прибежит чудовище. Раздалось шуршание листвы.

— Это собака! — с ужасом прошептал я.

— Нет, это люди, — устало возразила девушка, — они еще хуже.

— Почему? — спросил я, но она не успела ответить, ибо из-за поворота выбежала громадного роста овчарка.

На душе стало поразительно легко и спокойно, поскольку я знал, что лес принял меня. Деревья остановились и могли служить надежным укрытием. Я упал на четвереньки и мгновенно оброс шерстью. В ноздри ударила сотня различных запахов, но самый сильный, отметающий все остальные, исходил от моего врага. Зрение, напротив, сузилось и стало горизонтальным. Уши прижались к затылку, а волосы встали дыбом, ибо я воспринимал мир не только всеми органами чувств, в том числе — кожей, но и еще чем-то другим, непонятным, похожим на интуитивное предвиденье. Способность мыслить осталась прежней, и я вспомнил, что Гегель считал нелепой привычкой хождение на двух ногах.

Мое тело, сделав несколько сильных прыжков, полетело на противника и сбило его с ног. Скорее всего, это было не мое, а собачье или даже волчье тело. Мы катались по земле, кусая друг друга и подвывая от ярости, пока мне не удалось пробиться к горлу. Рот настолько забился звериной шерстью, что стало трудно дышать, но я сжимал зубы, пока не прокусил кожу и не ощутил, как по стенкам гортани течет горячая соленая кровь. Затем я порвал в ошметки горло врага.

Вспомнился нелепый сон. Мне снилось, что я превратился в мохнатое обезьяноподобное существо, которое скрывалось в деревьях тропического леса. По узкой тропе шла зеленая девушка. Обезьяна прыгнула на нее сверху и прижала тяжелым телом к земле. Я напрягся, предвкушая эротическое сновидение. Однако монстр легко порвал руками девичью шею, словно початок кукурузы почистил, обнажив белесую ткань. Обезьяна откусила маленький кусок девичьего горла, напоминавшего на вкус банан, выплюнула его и, покачивая большой косматой головой, скрылась в зарослях.

Повинуясь нелепой привычке, я встал на задние ноги. Медленно взяв свою спутницу за ледяную руку, я почувствовал, что между ней и чудовищем существует тесная связь. Я обернулся к мертвой собаке спиной и пошел назад, а вернее вперед. Снова раздалось угрожающее шуршание листвы.

— Только не оборачивайся, — прошептал я.

Когда мы отошли достаточно далеко и опасность вроде бы миновала, девушка больно ущипнула меня за задницу и громко залаяла. Я взвился на три метра, а она истерически захохотала. Обернувшись, я увидел веселящуюся старуху и побежал, вспомнив уловку с часами, сквозь темную чащу. Деревья снова задвигались, норовя схватить меня своими костистыми длинными сучьями. Земля уплыла из-под ног, и я упал на что-то твердое и холодное. Пошарив руками, я понял, что лежу на сплошной массе трупов. Некоторые из них шевелились. Я закричал и стал карабкаться вверх по скользкому склону. Вскоре я попал в объятия атлетически сложенного парня.

— Здравствуйте, — сказал он недовольным, чуть сиплым голосом. — Насилу вас нашел. Почему вы так далеко отошли от отеля?

— Ходил пописать, — объяснил я.

Запретная мечеть

— Вражеская пуля? — спросил я, заметив, что ветровое стекло машины отмечено разбегающейся паутиной трещин.

— Хуже, — ответил парень, — это ястреб залетел прямо в лоб. Счастье, что ехал на маленькой скорости, иначе лежал бы в кювете.

— В этом городе даже птицы с ума сошли, — заметил я.

Дорога была недолгой, и вскоре мы подъехали к большому особняку, который сторожили мраморные львы. Дверь открыли два молодца с кобурами под мышкой. Охрана улыбалась, что производило жутковатое впечатление. В большом зале пьянствовали мои друзья. Мы обнялись. Тимур профессионально ловко обыскал меня, похлопывая по разным частям тела. Его рука застыла, нащупав пистолет.

— Ты трахался? — спросил он, принюхиваясь тонкими ноздрями. — От тебя бабой пахнет.

С Марком мы обнялись менее сердечно, но зато без похлопываний, поскольку он чуть не придушил меня в юности. Однажды я объявил, что не боюсь смерти, а он потребовал доказательств. После долгих препирательств мы договорились, что Марк будет душить меня до тех пор, пока я не остановлю его жестом руки. Он крепко обмотал мою шею колючим шерстяным шарфом, продел под него металлический прут и стал крутить. Вначале я почувствовал сильное давление, затем перехватило дыхание, и резкая боль заставила инстинктивно вскинуть вверх руки. Я опустил их усилием воли и потерял сознание.

Я оказался в темнице, чьи толстые каменные стены поросли зеленым мхом. Высоко вверху через небольшое зарешеченное ржавой решеткой оконце пробивался мощный сноп света. В нем стояла девушка в длинном коричневом платье. Она висела в двух метрах от пола и была вполне достижима. Я сидел, прислонившись к холодной стене, и начал подниматься, чтобы коснуться лучистых ласковых рук.

К сожалению, возникло другое окно, а за ним двор с постиранным женским бельем, которое сушилось на длинной веревке. Надо мной нависло улыбающееся лицо Марка, его глаза были очень гнусными. Спустя лет пять я трахался в ванной комнате с одной девкой и, взглянув на себя в зеркало, увидел такой же напряженный похотливый взгляд. Тогда я понял, что он получал удовольствие от удушения и сделал еще один полный поворот прута после того, как мое тело обмякло. Марк решительно отказался сесть на мое место и испытать себя. Я ударил его шарфом по испуганному взмокшему от переживания лицу и ушел, наполненный небывалыми ощущениями.

Наши отношения потеряли с тех пор доверительность. Возможно, это событие оказало на него большое влияние, и он стал психиатром, чтобы понять, почему удушение друга заставляет почувствовать удовольствие, может быть, даже эрекцию и оргазм. Не скажу, что я испытывал теплые чувства, глядя на этого элегантного высокого брюнета, пользовавшегося большим успехом у женщин, который нервно сжимал длинные артистичные пальцы.

Тимур был невысоким блондином, он отличался хорошим, почти атлетическим сложением. Если один из друзей едва не отнял мою жизнь, то другой ее спас. Однажды во время драки на пирсе меня сильным ударом сшибли в воду. Я увидел мягкий зеленый свет преломленного в море солнца, и мне стало так хорошо и интересно, что я не собирался двигаться или дышать. Вероятно, я пролежал на дне достаточно долго и мог утонуть на мелком месте, но Тимур прервал подводную идиллию и вытащил меня на берег. Он стал офицером КГБ, что вначале вызвало у меня зависть, поскольку я испытывал склонность к такого рода работе.

На столе стояла отпитая на треть бутылка коньяка. Выпив за встречу и закусив куском шоколада, я стал рассматривать фотографии, лежащие веером среди апельсиновой кожуры. Голое тело без головы в разных ракурсах, большая темная лужа крови на песке, пустая бутылка вина, несколько окурков. На обезглавленном теле странно выглядел одетый в презерватив член. Я перебирал фотографии, стремясь увидеть подобие отрезанной головы Иоанна Крестителя с полузакрытыми веками и синими выпяченными губами. Однако не было ни самой головы, ни ее подобия.

— Где голова? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Тимур, улыбнувшись краешками губ. — Может быть, ее пришлют по почте или зафаршируют с яблоками и съедят.

— Почему меня называют следователем?

— А ты разве не следователь? — удивился Марк.

— Нет, я журналист.

— Все журналисты — следователи, — твердо сказал Тимур и посмотрел на меня серыми холодными глазами убийцы. Этот взгляд я приметил на столичном вокзале, когда возвратившиеся с афганской войны солдаты, украшенные медалями и вымпелами, стояли группами в вестибюле и равнодушно смотрели на снующих людей как на мишени. У героев было одинаково убийственное выражение глаз.

— Наверное, маньяк, — робко предположил я и отломал дольку очищенного апельсина. Пальцы мгновенно облипли соком, и я вытер их об чужие джинсы.

— Видишь, что творят твои друзья — сатанисты, — улыбнулся Тимур, и его глаза потеплели от спиртного или нахлынувших дружеских чувств. — Держись подальше от этого дела. Убили полковника армейской контрразведки. Ты знаком с горничной?

— Почему ты интересуешься? — насторожился я.

— Полковник жил в гостинице.

— И перед смертью трахался, — добавил Марк, когда мы выпили еще раз, опустошив бутылку. — Женщины убивают, когда кончают, а мужчины, чтобы кончить. Обычно это происходит во время дождя. Когда небо соединяется с землей, они хотят исторгнуть сперму из своих хилых членов.

— Может, он был гомосексуалистом, — предположил я.

— Не валяй дурака! — отрезал Тимур и дал мне визитную карточку, где стояло «вице-адмирал А.А. Корн». — Ты трахался с ней, а теперь не можешь найти. Если хочешь, поговори с ее матерью.

— Дочь адмирала работает горничной? — удивился я, озадаченный таким поворотом дела. На стене висела копия «Девятого вала» Айвазовского в большой золоченой раме.

— Сомневаюсь, что она его дочь, — ехидно сказал Тимур.

Все еще недоумевая, я набрал написанный на визитке номер:

— Здравствуйте, я хочу поговорить о вашей дочери.

— Когда? — спросила женщина.

— Сейчас, — ответил я, полагая, что речь идет о разговоре по телефону.

— Хорошо, — сказала она и положила трубку. Наверное, у меня было очень глупое выражение лица, поскольку мои друзья расхохотались.

— Возьми машину, — предложил Тимур и бросил на стол ключи.

Настроение заметно улучшилось, ибо я снова почувствовал под ногами твердую почву. Вероятно, меня хотят использовать, чтобы получить необходимую информацию. Год назад я написал о процессе сатанистов, что люди, подобно животным, дискриминируют не тех, кто плохи, а тех, кто отличается. Я сравнил несправедливый смертный приговор со средневековыми наветами о ритуальных убийствах и утверждал, что настоящий убийца остался на свободе. Наверное, КГБ хочет использовать невольную симпатию сатанистов к журналисту, который пытался их защитить.

Кстати, мои галлюцинации можно объяснить психотропными веществами. Возможно, меня хотят сделать невменяемым. Скорее всего, я был отравлен еще в поезде, когда выпил предложенный проводником чай. Наркотик могла подсыпать некрасивая женщина, ехавшая со мной в одном купе. Она сказала, что работает адвокатом и знает все законы, поэтому не стоит ее насиловать. Эта уродина разыгрывала маньячку. Я вспомнил о нахальной девчонке, извивавшейся на лошадином члене, и ощутил в душе неприятный осадок. Куда она, черт возьми, делась! Я довольно быстро нашел высотный дом на набережной. Дверь открыла Лена.

— Ты?! — удивился я. Мы не виделись больше восемнадцати лет. За это время она заметно располнела, округлилась и стала очень женственной. Я был поражен размером ее груди.

— Ты мало изменился, — сказала Лена, рассматривая меня долгим изучающим взглядом.

— А ты изменилась в лучшую сторону.

— Такой же хитрец как раньше, — улыбнулась она. — Давай поцелуемся.

— Где твой адмирал? — спросил я, ощущая мягкую податливую плоть и легкий запах духов.

— Как всегда в море, — сказала Лена, и мы поцеловались всерьез.

— Какой ты темпераментный, — сказала она, почувствовав, что я возбудился.

— Как ты живешь? — поинтересовался я.

— Как бизоны.

— А как они живут?

— Жрут и спят.

— Бизоны не только это делают.

— Только не как бизон, — сказала она, и мы начали торопливо раздевать друг друга.

«Хоть бы кофе предложила», — успел подумать я. Забытый мной пистолет соскользнул вниз вместе с джинсами. Я начал тереться о груди, которые разметались в разные стороны, и уже не казались сверхъестественно большими.

— Почему ты смеешься? — спросила она.

— От удовольствия, — ответил я, качаясь на большой адмиральской кровати.

— Как ты смеешь смеяться, когда я кончаю?! — возмутилась Лена.

— А как ты смеешь кончать, когда я смеюсь!

— Подожди, я возьму полотенце.

— Отстань, — сказал я, продолжая сосредоточенно долбить ее влажную плоть.

— Я тебя умоляю! Дай мне вытереться! — вскрикнула она, но я не слушал, поскольку по бедрам поднималась теплая волна.

— Ты такая роскошная, — польстил я расстроенной женщине. — Как он тебя одну оставляет?

— Служба, — вздохнула она, перебирая волосы на моем животе, — к тому же его буфетчицы так разбаловали, что он сам ничего не хочет делать. А ты как относишься к оральному сексу?

— Я читал в романах, как одновременно спят с мамой и дочкой, но только теперь понял, что это возможно, — неожиданно для самого себя сказал я.

— Ты спал с ней, подлец? Говори! Спал с ней? — надо мной медленно нависло искаженное лицо Лены.

— Нет, — смутился я, — она только вошла в ванную, когда я был голый. Это все.

— Можно я тебя ударю два раза? — спросила Лена очень спокойным голосом.

— Конечно, — сказал я и был почти оглушен сильными ударами справа и слева. Она немного помедлила, а затем, ударив еще раз наотмашь, выбежала в другую комнату. У нее оказалась очень тяжелая рука, голова слабо гудела, а на глазах выступили слезы. Через некоторое время Лена вернулась и робко присела на край кровати.

— Я разрешил два раза, а ты ударила три, — медленно произнес я.

— Прости, — сказала она, протягивая руки, но я не дал ей договорить, отвесив сдержанную, но довольно увесистую оплеуху.

— Теперь мы квиты.

— Меня никогда не били, — задумчиво произнесла Лена, застыв от удивления, а затем резко поднялась и выбежала из комнаты. Она вернулась с пистолетом, который наводила на меня двумя дрожащими руками. — Молись, мерзавец!

— Куда ты денешь труп? — спросил я, стараясь говорить деловым и сдержанным голосом, поскольку трудно стрелять в своего собеседника. — Хочешь познакомиться с тюремными лесбиянками?

Я поднялся с адмиральской кровати. Ситуация становилась абсурдной. Это черт знает что! В течение одного дня мать и дочь целятся в меня из моего же пистолета. Я не верил, что она выстрелит, и чувствовал себя довольно спокойно под дулом наведенного пистолета.

— Пошел вон, — сказала Лена, швырнув пистолет под ноги, — но учти, что я отомщу.

Я вышел на берег, где небо сливается с морем в одно темное пространство, отличаемое только количеством звезд, за которые можно принять редкие огоньки плывущих вдали кораблей. Странно, что чувство пережитой опасности придает столько свежести, как легкий вечерний ветер после знойного дня. Самое удивительное в звездах — это то, что они не давят. Возможно, в высокой темноте сидят вечно улыбающиеся боги, которые ради забавы манипулируют нами, дергая за невидимые ниточки.

Мои друзья продолжали пьянствовать, их движения замедлились, а глаза покрылись блестящей маслянистой пленкой и выглядели похотливыми. Я налил оставшийся коньяк в стакан, Тимур мгновенно достал новую бутылку.

— Как дела? — спросил он.

— Плохо, — ответил я и выпил залпом почти полстакана, — она не захотела говорить о дочери, поэтому мы поссорились.

— Лена не права, — гаденько улыбнулся Тимур и разлил коньяк по стаканам.

Внезапно я понял, что они могли прослушивать квартиру адмирала. Густо покраснев, я выпил еще полстакана и почувствовал, что опьянел: тело отяжелело и вышло из повиновения, а голова стала пустой и легкой.

— Как ты думаешь, — задумчиво спросил Тимур, — кто лучше: мама или дочка?

— Заткнись, мразь, — тихо прошипел я и сбил рукой начатую бутылку на стол.

— Иначе ты застрелишь меня из своего пистолета? — угрожающе спросил он, ловко спасая брюки от коньячной струи. — Пошел вон, пьяная рожа!

Я поднялся и с ужасом заметил, что ноги отказываются держать тело, а шея — голову, которая, получив редкую свободу, начала медленно раскачиваться из стороны в сторону. Но я отчетливо воспринимал действительность, сузившуюся, впрочем, до полосы ненависти к бывшему другу. Еще я заметил угрожающе поднявшихся охранников, которые, наконец, перестали улыбаться, а также Марка, идущего ко мне с протянутыми руками. Нужно было сделать несколько быстрых и сложных движений, чтобы вынуть пистолет, снять с предохранителя, прицелиться и выстрелить. Гораздо привлекательнее выглядела лежащая на столе бутылка, которую можно было разбить о стол и вонзить острые края в гладко выбритое казенное горло.

— Влад! Мать твою! Смотри на меня! — закричал Марк, и мое восприятие расширилось до размеров комнаты. Он участливо отвел меня в туалет, думая, что я буду блевать. Однако блевал Марк, а я стоял, вцепившись руками в раковину, чтобы удержать раскачивающееся тело, и слушал доносящиеся из кабинки трубные звуки утробы.

— Полегчало? — спросил он повеселевшим голосом. — Пойдем, подышим воздухом.

Меня вырвало прямо перед дверью на красную ковровую дорожку. К тому же я мстительно плюнул на этот казенный символ государственной власти. На воздухе действительно стало немного легче. Вернее, опьянение перешло в новое качество: головокружение, тошнота и раскачивание головы прекратились, но зато начались внутренняя дрожь и изменения внешней среды. От моей переносицы побежала переливчатая волна и уткнулась в темную громаду деревьев, которые вышли из ночи, словно освещенные изнутри, удивляя четкими контурами стволов и листьев. Мраморные львы хищно скалились и выпускали когти, но все еще оставались на месте. Небо приблизилось настолько, что стало трудно дышать, а звезды заглядывали в глаз холодным пронзительным взглядом.

— Уведи меня отсюда, — попросил я.

— Пойдем, — согласился Марк, — мне и самому пора.

Мы сошли по ступеням и пошли по дорожке к воротам.

Затылок покалывал от нестерпимо враждебного взгляда, поэтому мне показалось, что львы сорвались с места и хотят напасть сзади. Я выхватил пистолет и резко обернулся.

— Спокойно, — сказал собутыльник, — нас не преследуют.

Улица качнулась, отступила назад и значительно уменьшилась в размерах. Дома стали совсем маленькими, они хлынули под ноги и растворились. На их месте возник совсем другой, может быть, средневековый город.

— Я хочу к морю, — пробормотал я, ибо оно было единственно постоянным в силу своей древности.

— Ты идешь не в ту сторону, — сказал Марк, заметив, что я выбрал неверное направление.

— Не может быть, — удивился я, поскольку невероятно сложно заблудиться в родном городе. Впрочем, это был совсем другой город.

— Люди, смотрите! Я мочусь! — завопил мой друг, поливая улицу тугой струей мочи.

Я почувствовал неловкость и отошел в сторону. Земля качнулась и убежала далеко вниз, а Марк исчез. Подступил страх одиночества, словно я снова находился в космической пустоте. Ноги проваливались в бездну, а голова возносились к небу. С каждым шагом к горлу подступал комок тошноты. Я знал, что единственно близкий человек находится где-то поблизости, поэтому старался ходить кругами. На каком-то витке наши орбиты пересеклись, и мы истерически громко захохотали, увидев друг друга. Я сел на возникшую из пустоты скамейку. Вдали раздались равномерные звуки. С трудом повернув тяжелую, как на шарнирах, голову, я заметил двух женщин, стучащих каблуками по мостовой.

Неожиданно начал падать крупный снег. В свете одинокого уличного фонаря отчетливо проступала стройная звездная структура снежинок. Округа быстро побелела. По снегу шла длинная вереница людей, которые поднимались по темному горному хребту в звездное небо. Другой конец терялся на завьюженной равнине.

Я подошел поближе и увидел, что люди выглядят, как замерзшие статуи. Они шли настолько плотно, что было трудно просунуть руку между ними. Я успел ощутить холод камня прежде, чем был отброшен наземь силой, равной набирающему ход поезду. Вверху плыли холодные равнодушные огни. Я долго сидел на снегу, пока не увидел, что бесконечная с виду колонна иссякла. Тогда я побежал за последним человеком, но вовремя остановился, заметив, что у него нет головы. Снова раздался ритмичный стук, и возникли две женщины, прошедшие десять шагов за время, равное моей жизни.

— Какие симпатичные! — восхищенно воскликнул я, когда они медленно, поглядывая на нас, прошли мимо.

— Старые шлюхи, — отрезал Марк. — Пошли отсюда.

— Мне и здесь хорошо.

— Тогда я пойду один, — сказал он и сделал вид, что поднимается на ноги.

Мне стало очень страшно остаться в одиночестве, ибо я не знал, куда нужно идти. Мучительно остро захотелось упасть на колени и умолять не оставлять в одиночестве.

— Иди, — тихо произнес я, собрав все свое мужество.

— Послушай, — терпеливо сказал Марк, — если ты пойдешь со мной на работу, то я дам тебе возможность поговорить с Кривым.

— Разве он жив? — удивился я.

Средневековый город выглядел пустынным, хотя наверняка в нем водились ведьмы, бесы и прочие неприятные существа. Немного тошнило, но в целом я чувствовал себя бодро, осторожно ступая по плохо освещенной булыжной мостовой. Вдалеке подстерегала опасность, поэтому я нащупал рукоять пистолета. Из глухого зачарованного темнотой переулка мы вышли к мечети, служившей в наше время краеведческим музеем.

Само здание сохранилось полностью, но ограда была разрушена так основательно, что от нее остался только идущий по периметру фундамент и арочные ворота. Пространство вблизи мечети загадочно мерцало на черном фоне ночного моря. Я насторожился, увидев чисто русский пейзаж: небольшие, покрытые зеленью холмы, стадо худосочных коров и редкие березы на заднем плане. По лугу шла голая девушка с протянутыми руками. Видение излучало чистоту и покой, но я кожей чувствовал ловушку.

Если бы там бегали янычары с кривыми турецкими саблями, плясали баядерки или даже носились по воздуху огнедышащие ифриты, то я бы рискнул остаться отважным. Но здесь был явно другой случай. Мечеть служила фасадом, за которым скрывались гораздо более древние и темные силы, способные заманивать людей иллюзией безопасности. Я был уверен, что невинная девушка превратится в грозную колдунью, коровы — в рогатых чудовищ, а цветущая долина — в извергающиеся вулканы, как только ловушка захлопнется. Марк также остановился, зачарованный магией местности.

— Ты видел что там? — сдавленным шепотом спросил я.

— Да, — тихо ответил он, — нужно рассмотреть поближе.

— Ни в коем случае! Это очень опасно!

— Я все же пойду, — сказал Марк, решительно отодвигая меня в сторону, ибо я перегородил дорогу к арочным воротам, за которыми виднелись покрытые васильками поля. Он ступил на призрачные цветы и исчез. А я опустился на мостовую и тихо засмеялся, поскольку в глубине души хотел, чтобы мой друг попал в хитро расставленную западню. Во-первых, мне было интересно, чем это закончится, а во-вторых, за все нужно платить. Один мудрец, увидев плывущий по реке череп, сказал: «Тебя утопили за то, что ты утопил. Но и утопивший тебя будет утоплен».

Вскоре я пожалел, что не вошел в клубящееся пространство запрещенной мечети, ибо меня неудержимо влекло к обнаженной девушке. Возможно, не к ней, а к опасности, которую она излучала. Кроме того, я снова остался один в незнакомом городе и чувствовал смертную тоску одиночества. Оставалось только сидеть на холодной булыге и ждать, раскачиваясь верхней частью туловища, как старые евреи на молитве. Туман за аркой немного рассеялся, обнажив берег моря. Девушка зашла по пояс в воду и невинно играла мячом с волнами. В воротах возник поправляющий брюки Марк.

— Там такое! — мечтательно воскликнул он, закатывая глаза.

— Расскажи, — кинулся к нему я.

— Это невозможно объяснить словами.

— А ты попробуй.

— Нет, не получается, — произнес он после некоторого раздумья. — Видишь, ничего страшного не случилось.

— Это еще неизвестно, — мрачно сказал я, вспомнив, что руки девушки были окровавленными.

Безумный психиатр

Несмотря на позднее время, на набережной было людно, из ночных баров и дискотек доносилась модная музыка. Мы взяли такси и поехали за город — в дом для умалишенных.

— Слушай, Марк, у меня блокауты, — пожаловался я, когда машина начала петлять по темной горной дороге.

— Давно? — профессиональным тоном спросил он.

— Несколько дней.

— Не говори об этот Тимуру.

— Почему? — удивился я.

— Человек с амнезией всегда под подозрением, — объяснил Марк. — Если хочешь, можно попробовать гипноз.

— Отвали, — сказал я, вспомнив, что его чуть из института не выгнали за эстрадный номер «пловчихи». Он ставил четырех девушек на стулья и внушал, что они должны подготовиться к заплыву в бассейне. Девушки нагибались, комично поправляли несуществующие шапочки и разводили руками. Публика была в восторге, но однажды Марк не удержался и дал старт. Две пловчихи довольно сильно расшиблись, поскольку думали, что идут на рекордный заплыв.

— Можно ли под гипнозом убить? — спросил я, чувствуя тошноту на крутых поворотах.

— Только теоретически. Очень сложно заставить человека делать то, что он действительно не хочет. Попробуй внушить стыдливой девушке, чтобы она публично разделась. Впрочем, она разденется, если будет думать, что находится в своей ванной.

— Точно так же можно заставить дать яд под видом лекарства или выстрелить из настоящего пистолета, внушив, что это игрушечный.

— У тебя извращенное воображение.

— Почему ты не сказал про внутренний голос? — вмешался в разговор второй.

— Не твое дело.

— Боишься самому себе сознаться, что у тебя раздвоение личности?

— Заткнись! — мысленно крикнул я, и он замолчал.

Мы подъехали к расположенной в предгорье больнице.

Почти во всех окнах горел свет. Кабинет Марка был обставлен современной белой мебелью. На столе стоял мощный компьютер.

— У меня есть интересное дельце, — весело сказал он. — Парень зарубил топором отца.

— Очень интересно, — фыркнул я.

— Нет, ты послушай. Отец воспитывал его с младенчества, а мать он никогда не видел. Я стал ее разыскивать и выяснил, что она родила близнецов. Одного оставила мужу, а с другим уехала в Караганду. И что ты думаешь?

— Он ее убил, — догадался я.

— Тяжело ранил, — радостно сообщил Марк, — но тоже топором. Представляешь, братья не знают о существовании друг друга, а через семнадцать лет в один и тот же день заболевают острой шизофренией и бьют своих родителей по голове. В Германии можно было бы написать докторскую диссертацию, а у нас рассматривают только типичные случаи.

— Да, — задумчиво произнес я, — это, пожалуй, интересней, чем у Достоевского.

— Хочешь познакомиться с Раскольниковым? — спросил он и нажал кнопку селектора.

Вскоре дюжий санитар привел бледного долговязого парня. Его рябое лицо было неподвижным, а взгляд таким отрешенным, что казался отраженным во внутрь глаз, где терялся в темноте бессознания. Отцеубийца был явно погружен во внутренние переживания. Я мысленно его ощупал — топора не было.

— Где твоя мать? — спросил Марк, оседлав заваленный бумагами стол.

— Дома, — ответил шизофреник глухим безжизненным голосом.

— Когда ты видел ее в последний раз?

— Неделю назад. Она сказала, чтобы я вымыл руки.

— У тебя были грязные руки?

— Они и сейчас грязные, — сказал парень и стал рассматривать свои пальцы.

— А отец?

— Мама сказала, что он умер еще до моего рождения.

— Ты знаешь, что у тебя есть брат?

— У меня был брат, но я его убил за то, что он хотел изнасиловать мать.

— Как это случилось? — спросил Марк, закуривая и протягивая пациенту пачку сигарет.

— Спасибо, я не курю, — сказал он. — Я все отлично помню и понимаю. Зачем вы привели следователя? Я не убийца, я только хотел спасти мать.

— Почему ты решил, что я следователь? — заинтересовался я.

— Вы только посмотрите на него, — сердито буркнул шизофреник, не поворачивая головы.

— Расскажи о брате, — попросил Марк, переглянувшись со мной.

— В чужом городе ходили злобные люди. Они могли схватить меня в любой момент, поскольку я не такой, как все. Мне стало страшно, хотя враги были слишком заняты своими делами, чтобы обращать на меня внимание. Я немного успокоился, пока не увидел на большом щите портрет мамы. Она была полуголой. Тогда я понял, что ее уже поймали, и побежал домой.

— Откуда ты знал, где твой дом, если был в чужом городе? — спросил Марк звонким голосом. Его глаза заблестели от удовольствия.

— Я шел по запаху, — не задумываясь, ответил шизофреник, — а в комнате сидел отец.

— Он же умер?!

— Вот именно! Я сразу понял, что это брат, который принял вид отца, чтобы отнять у меня мать. Теперь вы понимаете?

— Да, теперь я понимаю, — задумчиво произнес Марк и кивнул стоящему в стороне санитару.

— Спасибо, — сказал парень и победоносно посмотрел на меня ожившими глазами.

— Ты знаешь, что в древности рождение близнецов считалось признаком величайших несчастий? — спросил я, когда сумасшедшего увели. — Многие народы убивали одного или обоих братьев, а иногда и мать.

— Меня интересует психиатрия, а не мифология.

— У тебя очень вредная работа. Ты не думаешь, что постоянное общение с сумасшедшими отравляет психику?

— Еще как отравляет, — согласился он, укладываясь на диван, — но дело даже не в этом. Главное, что психиатры ненормальные изначально, поэтому выбирают такую профессию, чтобы, прежде всего, разобраться в собственных проблемах. Ладно, пора спать.

«Какой странный парень», — подумал я, лег и сразу заснул после такого интересного дела. Я брал интервью у двух известных психиатров, и оба производили очень тяжелое впечатление. Один из них каждые пять минут сильно дергал меня за рукав и, приблизив лицо, спрашивал: «Ты понял?». Другой утверждал, что слышит специфический шизофренический запах, который издают его пациенты. А Марк чуть не придушил меня в юности.

Я взял лежащую на столе связку ключей и тихо вышел из комнаты, ибо почти протрезвел и чувствовал себя довольно уверенно, хотя события плохо вязались друг с другом. Почему Марк потащил меня ночью на работу и показал сумасшедшего убийцу? Вряд ли это было причудой пьяного психиатра. Еще будучи студентом, он рассказывал, что шизофреники видят в родителях враждебных существ, которые приняли любимый образ.

Я представил, как долговязый парень бежит по чужому городу, чтобы прижаться к последней надежде — предавшей его матери, но застает вместо нее оборотня, принявшего отцовский образ. Впрочем, версия о близнеце могла быть инспирирована Марком. Сомнительно, что подсознательная обида на отца, лишившего ребенка матери, могла спровоцировать убийство. Истинная причина гораздо темнее и глубже. Душевнобольные могут чувствовать нечто такое, что остается скрытым для нормальных людей.

Судя по всему, я находился в административном корпусе. Открыв дверь первым попавшимся ключом, я пошел по длинному застекленному переходу. За следующей дверью находилось лечебное отделение. Прогулка превращалась в опасную авантюру. Я вспомнил про пистолет. Не хватало, чтобы меня поймали в дурдоме с оружием, но возвращаться не хотелось, поэтому я пошел дальше через большой пустынный холл. Желание курить заставило остановиться возле туалета. Дверь загородил мерзко улыбающийся псих.

— Занято, — сказал он, искривив губы. — Ты новенький?

— Я хочу курить, — объяснил я.

— А хочешь, я тебе стихи прочитаю? Называются «Письма из больницы».

— Много у тебя писем? — спросил я с глубоким сомнением.

— Пока восемь, но я прочитаю только первое, — быстро произнес он и начал декламировать, чуть подвывая окончания.

«Перепончатые звонкие тарелки

полетели, превращаясь в уток

И холодный сгорбленный желудок

требовал стакана или грелки

А вдали — за окнами и в марте,

в самом гиблом непотребном месте,

городок нахохлился без чести,

не имея прозвища на карте.

Маша, забери меня отсюда,

очи жжет постылая остуда,

здесь такая липкая посуда,

что главврач созрел для самосуда.

Опустились, опустели нравы, —

лечат нас за рубль, а это жутко.

В дебрях одичавшего желудка

копошатся жабы и удавы.

Санитар мне рассказал, как другу,

что его жена идет по кругу

познавать любовную науку,

а ему все сны ложатся в руку

Пропадать за грош кому охота,

и в палатах стало очень тихо.

Молодая рыжая врачиха

будет нас лечить для хозрасчета.

Ну а хуже, что в теченье суток,

в центре площади, на ветхом пьедестале,

Медный всадник давит на педали

и стреляет самых светлых уток».

— Молодец, не ожидал, что так сильно написано, — похвалил я.

— Тебе правда понравилось? — спросил поэт, зардевшись от удовольствия.

Я кивнул головой и стал ждать, поглядывая на освещенную спальню, похожую на огромную казарму, где на поставленных ровными рядами кроватях спали больные. Во всех комнатах горел яркий свет. Через некоторое время из туалета вышли двое парней. Один из них, который постарше, выглядел настоящим уголовником, другой был робким юношей с невинным слегка припухшим лицом. Их довольные улыбающиеся физиономии выглядели очень похабно.

«Трахались они что ли?» — подумал я и закурил сигарету, морщась от резкого дезинфекционного запаха. Вскоре в туалет вернулся робкий юноша.

— Извините, — сказал он. — Вы произвели на меня большое впечатление своим красивым и спокойным лицом. Можно закурить?

— Сейчас дам, — сказал я и полез в карман за пачкой.

— Не бейте меня! — заорал юноша, отшатываясь и закрывая лицо руками.

— Я не буду тебя бить, — как можно спокойней произнес я, — а хочу дать тебе сигарету. Возьми.

— Спасибо, — сказал он, всхлипывая.

— Можно я прочитаю второе письмо? — попросил поэт.

— Валяй, — позволил я, — но учти, что я не переношу поэзию в больших дозах.

— Только это — и все, — обрадовался он и начал читать с большим воодушевлением.

«Маша, ты помнишь, на рваном рассвете

меня увозили в машине с крестом

Не смея проснуться, плакали дети,

и ты задыхалась искусанным ртом.

А я хотел к вам прижаться теснее,

чтоб слезку лизнуть на родимых глазах.

Но санитары мне дали по шее,

а я бледнолицему вылущил пах.

Как он согнулся, сложился паскуда,

и к уху пополз улыбавшийся рот.

Самый гуманный апостол — Иуда,

запомни, любимая, — Искариот.

Предал, конечно, но сколько их было —

карих, зеленых, стальных, голубых глаз,

а меня конопатый верзила ударил

костлявым коленом под дых.

Как навалились, в дороге смиряли

и еле живого, но все ж довезли.

А Медный всадник давил на педали,

и тени слоились в багровой пыли.

И к мутным оконцам нахлынули лица,

и ветер понес неприкаянный прах.

А 37-й все длится и длится,

ибо в генах запекся обугленный страх».

Я наградил поэта сигаретой, подождал пока он жадно затянулся, похлопал по плечу и пошел по широкому коридору. С обеих сторон спали больные, один из них лежал с открытыми глазами и производил жуткое впечатление. В самом конце отделения находилась комната для персонала, где широкоплечий дежурный читал маленькую книгу. Я прошмыгнул мимо и попытался бесшумно открыть дверь. Ключ, как назло, не подошел. Наконец врата ада отворилась, и я услышал дикий крик, заставивший меня быстро войти, захлопнуть дверь и оглядеться.

Вопил очень большой и сильный мужчина, привязанный к кровати зелеными ремнями. Он пытался выгнуть свое могучее тело, и время от времени издавал невероятно громкий пронзительный вопль, на который никто не обращал внимания. Обстановка отличалась разительно. Если в первом отделении почти все спали, то здесь пациенты, наверняка перепутав время суток, бодрствовали, словно днем. Они сновали в узких проходах между беспорядочно расставленными кроватями, занимались своими делами, разговаривали друг с другом, сидели или лежали, погруженные в свои мысли. Ко мне резко направился парень с еврейской внешностью.

— Ты грузин! — угрожающе сказал он, приблизив немного выпуклые глаза и занося кулак. — У моей мамы был один такой, поэтому я не люблю грузин.

Никто бы не удивился, если бы я вынул пистолет и всадил парню пулю в лоб. Это действие вполне соответствовало обстановке. Удивлялись бы доктора и санитары. Я нырнул под руку буйного сумасшедшего и, легко избежав удара, вышел на свободное пространство. На беднягу налетел похожий на него родственник или одноплеменник. Ловко скрутив полотенце в жгут, он погнал антигрузина, сменившего агрессивность на полную покорность, сильными ударами по спине в глубь помещения. В отделении было много совсем молодых ребят. Ко мне подошел человек средних лет.

— Кто вы по профессии? — спросил он, наморщив непомерно высокий лоб философа.

— Журналист, а что?

— Хорошо хоть не писатель. Вы знаете, что земля — это вселенская помойка, куда со всего космоса сбрасывают духовные отбросы.

— Какое отношение к этому имеют писатели? — осторожно спросил я.

— Они более тонкие, чем другие люди, — объяснил доморощенный философ, — поэтому сами отравляются космической грязью, а потом отравляют своими книгами других. Вы точно не писатель?

— Нет, — сказал я как можно тверже.

Привязанный мужчина заорал снова. Когда крик утих, я лихорадочно открыл дверь и вернулся назад, где столкнулся с дежурным, который держал в руке «Цветы зла».

— Не спится? — ласково спросил любитель Бодлера. — Может, дать таблетку?

— Спасибо, — отказался я, — лучше попробую сам заснуть.

— Правильно, — похвалил он и пошел читать яркие тягуче стихи, а я вспомнил фотографию поэта с грустными все понимающими глазами и скорбными складками возле рта. Я почувствовал острую жалость к этому человеку, который страдал так сильно, что обвинял в своих бедах не только Бога и государство, но и собственную мать. Возле туалета стоял сочинитель больничных писем.

— Читай последнее письмо, — обреченно сказал я, почувствовав неизбежность судьбы.

— Оно очень грустное, — предупредил поэт. — Может быть, лучше прочитать предпоследнее?

— Давай, — согласился я, и он начал декларировать громким подвывающим голосом.

«Как нам хорошо живется, Маша,

на обед картошка и компот,

а на ужин гречневая каша

плюс уколы в зад или в перед

Помогает лихо терапия,

зазубрил дословно назубок,

Что я не бунтарь и не мессия,

а помог электро-тро-тро-шок

А врачи у нас такие, что не худо

называть их честью города.

Стала чище, праздничней посуда,

появилась теплая вода.

Пустяки, а все ж приятно глазу,

все в заботах — непомерный труд

Пусть у нас не все свершится сразу, —

мы поймем, и нас тогда поймут

А вчера сказали — на поправку

дело движется, и скоро я домой

попаду, как только справят справку,

с обновленной чистой головой.

Но в пылу восторгов и полемик

я забыл про грозный пьедестал:

Медный всадник — местный академик —

дядя Павлов, — я о нем писал».

— Ну, ты даешь, — удивился я, — с такими мыслями, действительно, нужно выписываться.

— У меня последнее письмо грустное, — начал оправдываться поэт, но замолчал, заметив вошедшего в туалет уголовника.

— Где ты был? — спросил он. — Я тебя искал по всему отделению. Какие у тебя проблемы?

— Провалы в памяти. А у тебя?

— У меня только одна проблема: надоело сидеть в тюрьме.

— Скорее всего, ты ошибся, — сказал я, — они могут держать тебя сколько захотят.

— Я могу уйти, когда захочу, — сказал он, улыбаясь.

— Врешь, — не поверил я.

— Пойдем, покажу, — кивнул головой уголовник и, подойдя к двери, легко открыл ее металлической расческой.

— Спасибо, — сказал я, — пойду погуляю.

— Ты серьезно? — удивился он. — Если они тебя поймают, то будут до смерти колоть сульфой! Только не говори, что я открыл.

Я вернулся в административный корпус, где долгое время блуждал в поисках кабинета Марка. Устав от бесплодных скитаний, я прилег на стоящий в коридоре диванчик и уснул, несмотря на электрический свет. Мне приснился Кривой, чье лицо едва просматривалось под невероятно длинными, немытыми, покрытыми перхотью патлами и густой бородой, заканчивающейся чуть ли не под глазами.

Когда мы сидели и разговаривали о французских сюрреалистах, в камеру вошли два дюжих санитара. Один из них выбил ногой единственный стул, на котором я сидел. Другой схватил Кривого и привязал его зелеными ремнями к стулу. Они достали электрические машинки, издававшие громкое жужжание, и стали его стричь. Бедняга издавал громкие вопли, ибо палачи в белых халатах вырывали целые клоки волос, быстро и ловко делая свою работу. Когда стрижка закончилась, то оказалось, что под плотным волосяным покровом скрывался не Кривой, а мой близнец. Он встал и беспрепятственно вышел из камеры, а я остался, отчетливо осознавая, что на мне висит пожизненный срок за убийство. Меня разбудил Марк, вид у него был весьма недовольный.

— Куда ты ходил ночью? — строго спросил он.

— Гулять, — ответил я спросонок.

— А ключи зачем брал?

— Отвали! — разозлился я, почувствовав головную боль.

— Дай хоть в туалет сходить.

— Ладно, — неожиданно легко согласился он, — пошли завтракать.

— Почему Кривой сидит у тебя? — поинтересовался я, когда мы выпили кофе с коньяком, съели несколько галет и с удовольствием затянулись первой сигаретой.

— Он загрыз напарника по камере.

— Не понял?!

— Набросился на одного парня и загрыз насмерть.

— Разве это возможно? — потерянно спросил я.

— Сейчас все возможно, — усмехнулся Марк. — Пойдем, поговорим с твоим невинно осужденным.

Мы вышли во двор и пошли к стоящему особняком двухэтажному корпусу. Солнце еще не успело прогреть свежий утренний воздух, и он с шумом и присвистом врывался в прокуренные легкие, заставляя дышать глубоко и увлеченно. Птицы, освоившие местные деревья, переговаривались звонкими пронзительными голосами. Я почувствовал некоторый заряд бодрости, который вскоре улетучился, как только мы вошли в здание, где душная атмосфера сразу напомнила о похмелье.

Корпус, судя по внешнему виду, был новым, но внутри пахло затхлостью. На втором этаже находились лаборатории, процедурные комнаты и кабинеты врачей. На первом этаже — многочисленная охрана, а в подвале — особо опасные преступники, проходящие психиатрическую экспертизу.

— В хорошее место ты меня привел, — сказал я приятелю, услышав его объяснения.

— Ты же сам хотел поговорить с Кривым.

— Разве? — удивился я.

— Опять амнезия? — улыбнулся Марк. — Хочешь еще кофе?

— Давай, — согласился я, обдумывая события последних суток, пробегающих в памяти смутной вереницей образов.

— Здорово мы вчера погуляли?

— Нормально, — сказал он. — Сколько раз зарекался не пить в будние дни, не помогает.

— Ты что, спиваешься?

— Проблема не в этом, — заговорщицки тихо произнес Марк. — Я тебе расскажу одну вещь, только обещай, что это останется между нами. В этом городе происходят очень странные вещи. Вот ты, например, рассказываешь про блокауты, а помнишь, как Тимура хотел пристрелить? Ты же не настолько агрессивный, чтобы убить своего друга, да еще в присутствии охраны. Я с тобой не первый раз пью.

— Ты что телепат? — насторожился я. — Я не собирался в него стрелять.

— У тебя рука пошла назад.

— Откуда ты знаешь про пистолет?

— Подумаешь, тайна, — фыркнул Марк и достал из стола бутылку коньяка, — мне Тимур рассказал. Ты имеешь дело с профессионалом. Конечно, мне кажется, что тебя подослали ко мне, но я понимаю, что это не так.

— Послушай, — очень серьезно сказал я. — Во-первых, меня никто не подсылал. Во-вторых, я надеялся на твою помощь. Со мной происходит что-то странное в последнее время. Я думаю, мне подсыпают наркотики.

— С какой целью?

— Может быть, они хотят, чтобы я что-то забыл или, наоборот, вспомнил.

— Типичный параноик, — сказал Марк, — но я в этом не виноват. Ты ничего не понимаешь, когда поймешь, будет поздно. Смотри, я тебя предупредил, хотя это бесполезно.

— Я тебя тоже предупреждал не приближаться к мечети, — неожиданно брякнул я.

— У тебя очень хорошая память, — задумчиво произнес Марк. — Что ты знаешь о мечети?

— Я просто почувствовал, что там опасно и попробовал тебя остановить.

— Что мне там угрожало?

— Это было всего лишь ощущение. Кроме того, я видел девушку с окровавленными руками.

— Не знаю, на кого ты работаешь, — сказал Марк, — но мне кажется, что тебе вскоре придется раскаиваться.

— Ты сам собираешься сегодня работать? — спросил я, заметив, что он вновь намеривается выпить.

— Да-да, — спохватился Марк, — пойдем, покажу тебе Кривого. Только не подходи близко к решетке, а то он и тебя загрызет. Кстати, ты обращал внимание, какие глаза у тигров в зоопарке.

— Иногда мне хочется выпустить их на волю, — сказал я.

Ангел смерти

Я вышел на балкон и огляделся. Все же наша земля чертовски красива. Если смотреть с моря, то видишь подпирающие небо горы, нависшие над городом черной изрезанной зубцами стеной. А если смотреть со стороны гор, то видишь бесконечное синие море, которое загадочно сливается с горизонтом. Издалека все кажется привлекательным, особенно панорама бухты и старого города. Однако вблизи картина меняется. С таким же успехом можно рассматривать в лупу лицо «мисс вселенной» и видеть лунообразную, покрытую оспинами поверхность. Впрочем, девушки у нас действительно красивы. Большее количество сногсшибательных красоток на одной улице можно увидеть только на Приморском бульваре в Одессе.

Бешеное солнце и морская вода оказывают влияние даже на импотентов, замечающих приятное шевеление в штанах. В их глазах появлялся давно утраченный блеск при виде толпы снующих по городу свободных женщин, чьи лица отмечены печатью обреченной измены. Даже плешивые и пузатые главы семейств, а также почтенные матери, иногда даже бабушки, испуганные приближением климакса, превращаются в похотливых павианов.

Когда начинает темнеть и благословенная прохлада опускается на город, люди чуют приятную тяжесть в низу живота, заставляющую женщин вилять бедрами, а мужчин непристойно раскачивать зад. Конечно, можно говорить о магии местности и о колдовской силе природы. В диком лесу дышится вольнее, чем в парке, а купаться в открытом море намного приятней, чем в ванной. Разве можно сравнить привычный секс в супружеской кровати, с любовью на природе или, скажем прямо, на земле, которая не только дает дополнительную силу своим детям, но и расцвечивает ощущения сотней различных нюансов.

В нашем дворе жил Кривой, прозванный так, поскольку его ноги были разной длины, и он ходил странной порхающей походкой. Родители мальчика также отличались от прочего населения. Мать — броской, несколько вульгарной красотой, а также дерзостью, с которой она крутила роман с путейским обходчиком Васей. Отец — необыкновенными голубыми глазами, излучавшими доброту и всепрощение. Кривой был изгоем, но ему завидовали, ибо в его квартире на стене, покрытой зеленым ковром с оленями, висело большое двуствольное ружье.

Вася был крупным самцом, который сочился мужской силой еще не ослабленной от постоянного пьянства. Он любил ходить по двору голым по пояс, чтобы все видели на его мускулистой груди татуированный женский профиль, а на левом предплечье — меч, обвитый змеей. Вася гордился романтической памятью о зоне, где он отсидел два года за поножовщину. Нравы были легкими, но следовало соблюдать условности. Открытая связь вызвала резкое осуждение соседей.

Естественно, к нам доходили отрывочные сведения. Говорили, что отец Кривого импотент, отсюда его вселенская доброта и отчаянное распутство жены. Когда она забеременела и ходила, поглядывая на всех гордым и счастливым взглядом, общественное мнение было на редкость единым: ублюдок от Васи. Боюсь, что я приложил руку к смерти обходчика. Мы во всем подражали взрослым, поэтому я решил обсудить с приятелями щекотливую тему.

— Видели, какой у матери Кривого живот вырос? — спросил я, и все захихикали, показывая руками явно преувеличенную величину.

Я оглянулся и заметил, что бедняга стоит в окне и видит, как мы смеемся над его матерью. Вскоре мне стало скучно, и я пошел домой читать увлекательные греческие мифы. Меня поразило, что боги похожи на наших соседей, такие же мелкие, похотливые, вечно пьяные, мстительные, завидующие не только друг другу, но и людям.

Жестокие и несправедливые боги не терпели соперничества даже в игре на музыкальных инструментах, искусстве ткать и в рождении детей. Олимпийцам было мало вечного праздника с нестареющими богинями, поэтому они хищно высматривали с облачной высоты самых красивых женщин и порождали от них толпы героев, таких же ненормальных, как они сами. Мне стало смешно, что Эдип, которому было суждено убить отца и жениться на матери, разгадал пустяковую задачку Сфинкса, построенную на том, что человек будет думать о чем угодно, кроме самого себя.

На улице прозвучали два глухих хлопка. Я не реагировал, поглощенный человеконенавистнической мифологией, однако вскоре раздались крики, как при землетрясении, и топот бегущих по лестнице ног. Когда я увлеченный общей тревогой выбежал на улицу, Васю уже выносили из туалета. На его залитой кровью груди темнели два пятна с неровными краями, откуда булькала и сочилась уходящая из него жизнь. Васины глаза были закрыты, а на шее мелко дрожала тонкая синяя жилка. Стоящего в стороне Кривого никто не трогал, хотя ружье сразу же отобрали.

Собралась довольно большая толпа. Нас, малолетних, пытались отогнать, но мы возвращались и долгим пытливым взглядом смотрели на умирающего обходчика. Наконец, прибежала с работы мать Кривого. «Сыночек, что ты наделал?» — спросила она, схватив его за плечи. Он, конечно, молчал. Тогда она пробилась сквозь толпу к любовнику и, упав прямо на него, громко завыла при всем народе. Говорили потом, что Кривой предупреждал мать, что убьет Васю, но она не поверила. По малолетству его не судили. Ходили слухи, что парень год пролежал в специальной клинике для придурков.

Трудно сказать, почему власти обрушились на малочисленную и совсем не влиятельную секту сатанистов, которую возглавил Кривой, вернувшийся в город после многолетнего отсутствия. Он проявил неплохие организаторские и дискуссионные способности, без особого труда соблазнив несколько десятков молодых людей экзотической мишурой обрядов, сексуальными оргиями и поверхностными парадоксами. Сатанисты существовали всего пять месяцев, пока не были обвинены в убийстве девушки, найденной с разрезанной грудью и вырванным сердцем. Жертва была известна как наркоманка и активная сатанистка.

Экспертиза установила наличие спермы во влагалище и в анальном отверстии. Следствие было шито белыми нитками и могло развалиться в любую минуту. Однако у обвинения был свидетель, член секты, как я подозреваю, засланный в нее заранее соответствующими органами. Он показал, что сатанисты долгое время планировали совершить человеческое жертвоприношение, чтобы ускорить приход антихриста на землю. К тому же нашлись люди, видевшее девушку накануне смерти вместе с Кривым, который не имел убедительного алиби. Этого оказалось достаточным, чтобы обвинить его в убийстве.

Власти, несомненно, приложили руку к обвинению. За два дня до вынесения приговора по телевидению показали передачу о религиозных сектах, где были леденящие душу кадры. Обнаженные сатанисты танцевали вокруг лежащего на столе тела, окруженного свечами. Магистр, чье лицо было покрыто капюшоном, огромным ножом вскрыл грудь жертвы и, засунув руку во внутренности, вырвал сердце. Он откусил от него кусок и передал последователям, которые рвали зубами красный кусок мяса.

Танцующие женщины изображали экстаз и, погрузив руки в открытую рану, мазали свои тела кровью. Сцена явно была взята из малоизвестного фильма. Тем не менее, общественное мнение было настолько шокировано, что местами возникали стихийные демонстрации. Кривой был приговорен к расстрелу, а два его ближайших помощника к длительным срокам заключения. Он избежал наказания за смерть Васи, но удивительным образом ответил за преступление, которое не совершал.

Реальный Кривой мало чем отличался от приснившегося — те же нечесаные падающие до плеч волосы и густая крестьянская борода, из-под которой скалистыми островками выглядывали части лица. Вылитый Распутин, вот только ростом не вышел, хотя широкоплеч и вероятно силен. Он сидел на единственном стуле в неестественной позе, искривив ногу каким-то особым способом. У стены стояла узкая металлическая кровать, другой мебели в камере не было.

Темные напряженные глаза смотрели на меня, как на пустое место. Я даже оглянулся, но увидел каменную стену, наспех покрытую неряшливой белой известкой. Я почувствовал ноющую боль внизу живота, где стыд нашел свое материальное воплощение. Нелепое детское желание сплетничать могло послужить последней каплей, из-за которой Кривой убил человека, что решительно изменило его жизнь и, в конце концов, привело в эту камеру. С другой стороны, мне не было еще тринадцати лет, и я не мог предвидеть последствия невинного с виду поступка.

— Это чисто славянская привычка — брать на себя все грехи мира, — сказал второй.

— Может быть, еврейская? — спросил я.

Узник неожиданно поднялся, опять же удивив ненормальностью столь стремительных движений, что я не успевал разглядеть детали. Похоже, что он встал, не изменив согнутого положения ноги, и пошел знакомой с детства порхающей воробьиной походкой к большой решетке, отделяющей камеру от коридора.

— Привет, Кривой, — поздоровался я, когда он подошел так близко, что я ощутил запах давно немытого тела.

— Это ты? — спросил он после упорного разглядывания.

— Не узнал? — улыбнулся я, хотя было немного не по себе от его неподвижных, почти звериных глаз.

— Зачем пришел? — спросил Кривой, сжав решетку толстыми короткими пальцами.

— Кончай хамить, — сказал я дружеским тоном, — давай поговорим по-людски.

— А я уже не человек.

— В каком смысле?

— Смотри, — сказал он и, повернувшись, уставился на алюминиевую миску, стоящую на полу возле кровати. Вскоре она задрожала, сдвинулась рывком с места и скрылась под кроватью.

— Ловко! — похвалил я.

— Кто тебя послал? — спросил Кривой и повернулся ко мне спиной. Миска выехала из-под кровати и покатилась к его ногам. Дребезжащая в ней ложка поднялась на полметра и, повисев немного в воздухе, упала со звоном вниз.

— Впечатляюще! Может, ты мысли читать умеешь?

— Ладно, — усмехнулся он, — я и так знаю, кто тебя послал. Ты еще хуже, чем они о тебе думают.

— Будь осторожен, — предупредил второй, — этот человек очень опасен.

Кривой встрепенулся и внимательно посмотрел в мои глаза, словно почуял нечто неладное. Он взял стул и сел возле решетки. Этот лишенный всего человек имел только одно преимущество: он мог сидеть, а я должен был стоять, чувствуя некоторую тяжесть в ногах. Тем не менее, я обратил внимание на столь ничтожное обстоятельство. Скорее всего, подсознательное чувство вины заставило меня написать статью, ибо для меня было важным, что именно Кривой сидит на скамье подсудимых.

— Я видел твою статью, — небрежным голосом сказал он, словно прочитав мои мысли. — Неплохая стилистика.

— Ах ты, гад! — возмутился я. — Почему ты загрыз заключенного?

— Ты думаешь легко перестать быть человеком? — спросил он, оскалив из-под бороды неровные зубы. — Нужно отказаться от самого дорогого. Многие готовы отвергнуть вещи, которые имеют значение для других людей, а не для них. Легко отказаться от карьеры, квартиры, одежды и даже вредных привычек. Сложнее бросить близких людей, но самое трудное — уйти от самого себя. Ты не поверишь, но для меня самым ценным была человеческая жизнь.

— Но почему так дико? — спросил я и осекся, сообразив, что чем хуже, тем лучше.

Я почувствовал к маньяку странную симпатию, которая удивительным образом находила отклик в глубинах моей души. Правильно говорят: понять — значит простить. Может быть, на меня произвело впечатление, что он больше всего ценил человеческую жизнь. Слишком тяжелая ноша для подростка — защищать с оружием в руках семейную честь. Кривой просто рехнулся после вынесения смертного приговора за несовершенное убийство. Он был неплохим парнем, которого изуродовали обстоятельства.

— Хочешь кофе? — предложил я, вспомнив, что взял с собой для лучшего контакта маленький термос.

— Нет, — ответил узник, — мне не нужны стимуляторы.

— Ты теперь питаешься чистой космической энергией?

— Дурак! Я ангел смерти!

— Ну, ты даешь! — иронично сказал я. — Знаешь парня с детства, а он оказывается ангел.

— Ты не понимаешь, — терпеливо произнес Кривой, как учитель говорит с безнадежным учеником, — ангел — это посланец, который может принять любую форму. Не признаешь без крыльев? А про ослицу Валаама читал?

— Подожди, она же увидела ангела.

— Потому и увидела, что сама была такой же. В сказки веришь? Когда это животные разговаривали?

— Не скажи, — возразил я, — в иные времена звери были людьми.

— Хватит чушь молоть, — внезапно озлобился он. — Нужно было предупредить Валаама, поэтому послали ангела, который принял вид ослицы.

— Они же бестелесны.

— А ты безмозглый! У ангелов огненная природа, они могут принять любой облик или войти в тело человека, поскольку создание искусственной плоти требует больших энергетических затрат.

— Ты хочешь сказать, что можно быть одержимым ангелом?

— А почему нет?

— Какая тогда разница между ангелом и бесом?

— Дай зажигалку, — неожиданно потребовал Кривой, — я тебе покажу. — Он открутил регулятор до максимума и подставил ладонь под высокий язычок нахального пламени.

— Перестань! — крикнул я, почуяв, что в ноздри врывается запах жженого мяса.

— Теперь понятно? — спросил он. — Я изменился настолько, что смог вместить высшее существо.

— Но почему ты связан со смертью? — поморщился я.

— Я не выбирал, а, кроме того, у ангелов может быть только одна функция. Я окончательно убедился в своем предназначении, когда один за другим начали умирать люди, связанные с моим процессом.

— Как это начали умирать? — удивился я.

— Ты не знал? — усмехнулся Кривой. — Тогда слушай: первым разбился прокурор, его машина не вписалась в поворот. Представляешь, вылетел в пропасть, завис в воздухе и начал кувыркаться. А сердце само останавливается от страха, и уже не больно, и не страшно, разве что в первый момент. Потом удар, и все. За ним якобы от инфаркта умер судья. За ужином закатил глаза, захрипел и упал головой в тарелку с творожными блинчиками. Пока жена прибежала с кухни, он уже дух испустил. Затем зверски убили адвоката.

— Он же тебя защищал.

— Значит, плохо старался, поэтому его так отдубасили резиновой дубиной, что не осталось живого места. Помер прямо в своей спальне. Даже секретаршу суда задушили в парке, а платье ее забрызгали спермой.

— Ну, ты скотина, — возмутился я, — одно слово — сатанист.

— Иисуса тоже называли сатанистом.

— Он, по крайней мере, не убивал.

— Нет, конечно, — устало согласился Кривой, — просто уничтожил целый мир, примерно 600 миллионов человек, но лично не убивал.

— Подожди, — удивился я, — ты же все это время находился в камере. Откуда ты знаешь подробности?

— Неужели ты думаешь, — усмехнулся он, — что стены могут защитить от ангела смерти? — Кривой встал и, приблизив лицо к решетке, заглянул мне прямо в глаза, отчего стало неуютно и даже страшно.

— Ладно, мне пора, — сказал я и, немного поколебавшись, протянул ему руку. Ладонь убийцы была необычно горячей.

На улице было жарко. Скупая тень жалась под фасады зданий и таилась возле густых деревьев. Я начал искать Марка, но, узнав, что он уехал в город, пошел на станцию. Километровая прогулка по открытой местности окончательно испортила настроение. Вчерашний перепой и недосып сделали разморенное жарой тело рыхлым и ватным, едва перебирающим ноги в дорожной пыли.

В маленьком здании вокзала было душно и грязно, на полу валялась шелуха от семечек. Впрочем, мне повезло, ибо проходящая раз в два часа электричка должна была подойти через 20 минут. В расположенном на перроне туалете стояла традиционная вонь. Моча плохо стекала по выдолбленному в каменном полу желобу, а большие навозные мухи хищно кружили над кучкой свежего, еще дымящегося дерьма, расположенного сверху уже засохших, может быть, даже окаменевших фекалий.

В конце перрона примостился маленький деревянный ларек, где толстая, истекающая потом и одуревшая от жары продавщица смирилась с судьбой вечной мученицы и даже не пыталась продавать отвратительную теплую фруктовую воду, галеты и засохшие сладости. Она казалась застывшим идолом, иногда взмахивая руками, чтобы вытереть пот, текущий по неподвижному лицу, или отогнать мух, ползавших по ромовым бабкам и звездочкам, которые я обожал обкусывать в детстве по кругу, медленно приближаясь к вожделенному центру с пятнышком яблочного повидла.

Огромная страна была так безнадежно загажена, что даже на этой маленькой, расположенной в предгорье станции неизбежно пахло мочой, гарью и потом. В короткой тени возле деревьев расположилась группа цыган. Их грязные, оборванные дети ползали прямо в пыли. Молодая очень тонкая цыганка, одетая в длинную цветастую юбку, поднялась с земли и попросила закурить.

— Смотри, что русские делают, — сказала она, показав старую помятую фотографию, где был изображен коллективный секс.

Я молча пожал плечами и дал ей сигарету.

— За то, что ты не жадный, я тебе погадаю, — предложила цыганка.

— Не стоит, — сказал я и намеревался пройти мимо, но она схватила мою руку и поднесла к своему напряженному выразительному лицу.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил я.

— Я вижу любовь и смерть, — задумчиво сказала девушка, — но не знаю, что сильнее.

— Ладно, — произнес я, заметив, что подошла электричка и, дав ей деньги, вошел в вагон.

Примостившись на теневой стороне, я быстро заснул, несмотря на сильную тряску. Мне снилось, что я не вошел, а наоборот вышел из поезда на той же станции. Настроение было бодрое, даже игривое, поэтому неудержимо тянуло на приключения. Я ринулся к цыганке, которая теперь казалась почти привлекательной:

— Эй, красотка, давай погадаю!

— Ты что больной? — удивилась она. — Я же сама гадаю.

— Правильно, — согласился я, — но я про тебя такое знаю, что удивиться можно.

— Тогда скажи, — попросила девушка.

— Поцелуй, тогда скажу.

— Не могу, — печально сказала цыганка, — меня муж зарежет.

— Как знаешь, — сказал я и направился к поезду.

— Эй, — позвала она, — пойдем в кусты. Может быть, никто не заметит.

Ее губы пахли земляникой, а тело воняло потом. Этот смешанный запах вскружил мою голову, и я сильным рывком обеих рук добрался до ее бедер.

— Подожди, — потребовала девушка, — сначала скажи, что знаешь.

— Тебя муж сегодня зарежет, — грустно сказал я и, приподняв длинную цветастую юбку, повалил ее на землю, успев заметить отсутствие трусов и необычно густую растительность между ног.

— Не нужно, — попросила она, и по ее телу пробежала крупная судорога.

— Теперь, наверное, уже все равно, — прошептал я, овладел цыганкой, не смущаясь, что нас могут увидеть сквозь редкие привокзальные заросли. Ее лоно оказалось влажным, и я успел сделать несколько сильных движений, пока заметил, что поезд тронулся. Тогда я закрыл глаза и задвигался очень быстро, чтобы успеть кончить. Цыганка приподнялась таким образом, чтобы член не входил глубоко. Поезд уже набирал ход, и нужно было принимать решение:

— Извини, — сказал я и побежал по перрону, на ходу застегивая джинсы, пытаясь спрятать возбужденную плоть. Мне удалось вскочить на подножку последнего вагона.

— Не пущу, — грозно воскликнула усатая проводница, загораживая проход своим толстым телом. Однако я ловко проскользнул мимо ее груди и заснул, скрывшись в глубине вагона. Вскоре меня разбудили:

— Вставай, приехали, — потряс меня за плечо престарелый алкаш с заросшей перекошенной физиономией. Я вышел на залитую солнцем узкую платформу, которая плавилась от жары и слегка качалась под моими ногами. Стоящий напротив состав тронулся, и я побежал, чтобы не ждать, а успеть проскочить впереди электровоза.

«Господи! Это же чистое самоубийство!» — успел подумать я и, поскользнувшись, упал, услышав истерический женский крик. Огромные колеса набирающего ход поезда вращались рядом с моей головой. Я поднялся, отряхнул пыль, потер разбитое колено, перешел злополучный переход и тяжело опустился на найденную в тени скамейку. На душе было пусто. Кто-то, находящийся внутри или снаружи, явно хочет меня убить. В ушах зазвучала преследующая меня в последнее время заунывная назойливая мелодия.

— Что случилось? — спросил второй. — Меня кто-то блокировал. Не думал, что это возможно.

— Ничего особенного, — ответил я, — если не считать, что меня чуть не убили потому, что я тоже причастен к делу Кривого.

Кто этот нудный парень, который завелся в моем сознании два дня назад, друг или враг? Он все время читает мои мысли или только мысленно общается со мной? Я сделал паузу, но ничего не услышал, что, впрочем, ничего не обозначало, поскольку второй мог попросту затаится. Черт с ним! Все равно я не умею думать не думая. Я встал и пошел на остановку автобуса, чтобы вернуться в гостиницу.

В воздухе явно чувствовался приторный запах мертвечины. Возле вокзала находился крупный мясокомбинат, поэтому крематорий время от времени выбрасывал в атмосферу отвратительный дым от сожженной биомассы. Возле ворот остановился грузовик, набитый бычками, которые, несмотря на удручающую тесноту, умудрялись запрыгивать друг на друга, чтобы в преддверии смерти имитировать зарождение жизни. Эдакие гомосексуальные камикадзе. Их грустные глаза указывали на отчетливое ощущение неизбежного, но вряд ли они знают, что их плоти предстоит вскоре стать вырезкой, битками, котлетами, гуляшом и еще черт знает чем. Гастрономический ад крупнорогатого скота.

В это время подошел автобус и рванул с места едва я успел войти. Девушка на последнем сиденье повалилась на парня, а я упал на нее, да так ловко, что рука оказалась прямо на ее груди и рефлекторно сжалась. Сжимая девичью грудь, я поглядывал за реакцией парня, который тщетно пытался восстановить равновесие. Это продолжалась довольно долго, и всем было приятно и весело, однако пришлось подняться.

— Ты еще не знаешь, как компактно устроен мир, — произнес второй.

— Пошел ты в жопу! — сказал я вслух, и второй замолчал, а сидящая впереди женщина обернулась и посмотрела на меня с осуждением. Мне было не до них, ибо возникло четкое ощущение близости разгадки. Информация так причудливо переплеталась, что нечего было думать об осмыслении. Впрочем, попытаться стоило, ибо решение могло возникнуть самостоятельно. Если бы не дурацкие провалы в памяти! Я раздраженно ударил по спинке сиденья. На этот раз женщина обернулась испуганно.

— Извините, — сказал я, но она предпочла пересесть на другое место.

Толстогрудая дежурная выглядела весьма неприветливо и даже позволила себе со стуком поставить мой ключ на стойку. Я хотел спросить о горничной, но передумал, остановленный ее неожиданной враждебностью. Возможно, ей не нравится, что я вторую ночь не ночую в гостинице. Но это совершенно не ее дело, даже если она хочет со мной спать.

В номере было убрано, я стал раздеваться, бросая одежду на пол, чтобы принять душ. Внезапно я понял, что делаю это с тайной надеждой на приход девушки, поэтому подсознательно стремлюсь воссоздать ситуацию. Не успел я снять трусы, как зазвонил телефон. К сожалению, это была Лена.

— Влад, мне очень жаль, — сказала она, — не знаю, что на меня нашло.

— Мне тоже, — довольно искренне произнес я.

— Когда мы встретимся?

— Наверное, в другой жизни.

— В другой жизни я буду собакой, — печально сказала Лена.

— Тогда я тоже буду собакой, и мы будем трахаться прямо на улице.

— Подонок! — крикнула она и бросила трубку.

— Странно, — подумал я и пошел в душ, но едва я стал под воду, телефон зазвонил снова.

— Ночью убили девушку, — раздался обиженный голос Тимура, — пока ты пил водку и шлялся с бабами.

— Я шлялся не с бабами, а с Марком. Между прочим, он показал мне Кривого.

— Когда ты с ним разговаривал? — взволнованно спросил Тимур.

— Утром, а что случилось?

— Немедленно бери такси и приезжай ко мне.

— Голым мне к тебе ехать? — возмутился я, почувствовав сильное раздражение от его командирского тона. — Я только из душа вылез.

— Ладно, — согласился Тимур, немного подумав, — я сам к тебе приеду.

Вернувшись в ванную, я осторожно намылился, помня о событиях вчерашнего дня. Вода, пузырясь, побежала по моему телу. На этот раз никто не постучал в дверь. Нужно было вчера действовать более решительно. Постояв немного под душем и смыв мыло, я вышел из ванны. Мыться решительно расхотелось, зато я ощутил сильный голод. В буфете завтракали два командировочных придурка с внешностью горилл. Они так внимательно на меня посмотрели, что я вспомнил об оставленном в номере пистолете. Зрелая симпатичная буфетчица выглядела очень приветливо.

— Доброе утро, господин следователь, — поздоровалась она, — что это вы к нам не заглядываете?

— Некогда все, — бодро ответил я, — а сейчас вот проголодался. Дайте мне, пожалуйста, кофе и бутерброд с сыром.

— Может, яичницу поджарить? — любезно предложила буфетчица.

— Нет, спасибо, — отказался я. — Если можно, то кофе покрепче.

Она сварила настолько крепкий кофе, что в голове сразу же прояснилось, и я стал вспоминать события вчерашнего дня в обратной последовательности. Откуда Кривой мог знать подробности убийств? Если это не бред сумасшедшего, то его кто-то подробно информировал. Все убийства имеют отношение к Кривому. Следовательно, у него есть сообщник в психушке или нужно поверить в ангела смерти. Я внезапно похолодел, ибо понял, что наиболее вероятным убийцей является Марк.

Как удивительно устроена человеческая психика, часто закрывающая от нас то, что потом кажется очевидным. Мой друг сделал все, чтобы разоблачить себя. Возможно, он хотел, чтобы его остановили. Боже мой, он же совсем не похож на алкоголика. Бедняга не мог сказать прямо, а когда моя тупость стала очевидной, он отвел меня к Кривому, чтобы тот рассказал мне открытым текстом. С такими невеселыми мыслями я вернулся в номер, где меня поджидал Тимур.

— Что сказал Кривой? — спросил он.

— Нес чушь, что стал ангелом смерти и погубил всех, кто имел отношение к его процессу.

— Это интересно, они действительно умерли. Ночью даже секретаршу суда убили.

— Ночью? — удивился я. — Он про нее рассказывал утром.

— Что? — встрепенулся Тимур.

— Ее изнасиловали и задушили, а платье было забрызгано спермой.

— Ну и дела! — удивился Тимур. — Он что, ясновидящий?

— Или у него есть сообщник.

— В психушке? Ты что-то разнюхал?

— Тебе не кажется, что Марк ведет себя странно в последнее время?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Откуда Кривой мог получить информацию об убийствах? Может быть, из первых рук?

— Ты что, совсем рехнулся? Зря он тебя там не оставил.

— Марк чуть не задушил меня в юности и еще кончил при этом.

— А ты в детстве кошек не вешал? В штанишки не гадил?

— Да пошел ты! — возмутился я.

— Подожди, — сказал Тимур, — он же все время с тобой пьянствовал.

— В том-то и дело, что я его почти всю ночь не видел.

— А сам ты, где был?

— Ходил, смотрел, — неуверенно ответил я.

— Значит, и у тебя нет алиби, — задумался Тимур. — Ладно, разберемся. Ты не возражаешь, если я у тебя немного посплю.

— Давай поспим, — согласился я, хотя не был уверен, что смогу заснуть после двух бессонных ночей, — только найди Марка.

— Уже ищут, — сказал Тимур и захрапел, повернувшись к стенке.

Засыпая, я подумал, что в поисках чужой головы можно легко потерять свою голову. Эта мысль показалось очень забавной, поскольку я представил обмен голов вместо обмена душ. Гаденько хихикая, я заснул, весьма довольный своим остроумием и ехидством. На душе было легко, словно голова уже потеряна, или наоборот, найдена — та отрезанная, почерневшая с полузакрытыми закатившимися глазами, которую я никогда не видел.

Часть вторая

Поиски утешения

Опасные полеты

Мне снились синие зубчатые горы, подпирающие тяжелое предвечернее небо. Отчетливо возникло чувство одиночества в огромном пустынном мире. Нечто неуловимое подсказывало, что горы принадлежат иной реальности, хотя Гималаи или ландшафт Мертвого моря выглядят еще более неземными. Как часто бывает во сне, чужой мир казался родным, а свой — чужим и враждебным. Возможно, это верное ощущение.

Я бесшумно скользил среди бледных кувшинок по горному озеру на небольшой узконосой лодке. Неожиданно упал плотный лиловый туман. В небольшом видимом пространстве плавали затопленные бревна и человеческие тела. Один утопленник резко поднял лысую желтую голову, схватил борт длинными искривленными пальцами и начал поворачивать лодку в воду. Однако я удержал равновесие силой взгляда, а потом ударил веслом по желтой голове, ощутив в руке твердость удара.

Я уже не спал, но еще не проснулся, поэтому мыслил довольно причудливо. Возможно, во время сна нас используют неведомые существа, чтобы переходить из одной реальности в другую. Представьте дырку в виде спящего человека. Пролезет блажной ангел, сплюнет по дороге — и возникнут синие горы. А затем бес просунет ногу с копытом, а с нее слетит пыль в виде чувства одиночества. Я не хотел просыпаться из-за щемящей тревоги, а может быть, кто-то снова пролез в мою спящую душу.

Неожиданно я полетел, разбежавшись под откос с высокой горы. Сначала тяжело и медленно, пытаясь нелепо взмахивать руками, а потом намного увереннее. Оказалось, что меня удерживает в воздухе не мускульная сила, а чувство необыкновенной легкости, возникшее внизу живота. Я довольно быстро научился управлять невесомым телом, поэтому мне быстро надоели кувыркания в воздухе, словно избавление от земного тяготения было самым обычным делом.

Я начал подниматься вертикально вверх, пока не почувствовал некоторую усталость. Немного побыв в неподвижности, я с силой устремился вниз. В уши ворвался оглушительно ревущий ветер, оборвавший нить сновидений, что позволило осмыслить происходящее. Я вспомнил, что часто летал в детстве. К сожалению, все полеты заканчивались падением. Мудрый детский ум, не различающий противоположные реальности, всегда приходил к одному заключению: «Какое счастье, что я упал на кровать!». Сейчас я не собирался падать, тем более на чью-то кровать. Что там делать с невесомым телом?

Странно, что я могу думать в сновидении. Я плавно остановил падение легким напряжением мысли и огляделся по сторонам. Зрение было необычным — панорамным и плоским. На темном фоне постоянно вспыхивали разноцветные потоки ветров и других энергий. Море, земля и горы отличались только степенью свечения. Сознание поочередно выхватывало фрагменты светящейся реальности, не останавливаясь подолгу на деталях. Внезапно я обратил внимания на два переплетенных контура, извивающихся на берегу матово поблескивающего моря.

«Трахаются они, что ли?» — подумал я, заметив, что человекообразные контуры отличаются цветом.

Вместе с этой мыслью возникла иная геометрическая реальность, где все предметы имели формы шаров, треугольников и цилиндров. Человеческие фигуры в такой удивительной форме казались странными и уродливыми, но наиболее отвратительным казался геометрический секс. Внезапно что-то случилось. Верхняя фигура резко взмахнула подобием руки, а нижняя приподняла свое уродливое туловище, перебирая обрубленными ногами. Некоторое время странные существа что-то делали друг с другом, а затем затихли.

Когда вернулось обычное зрение, я увидел обезглавленный мужской труп и лежащую рядом обнаженную женщину, которая катала по своей груди отрезанную голову. Она откинулась на спину и вскочила на ноги хорошо отработанным движением. Пробежав несколько шагов к морю, убийца погрузилась по пояс в воду и стала играть головой, как мячом, с волнами. Вскоре ей наскучила эта нехитрая затея, и она впилась в мертвые губы долгим поцелуем. Я почувствовал сильное отвращение. Женщина резко посмотрела в мою сторону, словно заметила чье-то присутствие, и я едва не потерял сознание, ощутив сильный удар в лицо. Раздался резкий звонок, и я проснулся с сильной головной болью. Тимур заворочался и достал из кармана мобильный телефон.

— Ну, — недовольно произнес он. — Мне плевать, что зарезали цыганку! Вы нашли Марка? Ах, вот как! Тогда снимайте наблюдение.

— Какую цыганку зарезали? — спросил я, чувствую, как внутри разливается знобящая пустота.

— Не знаю, — ответил Тимур, сладко потягиваясь. — Муж убил на вокзале. Приревновал, наверное.

— Боже мой! — воскликнул я, обхватив голову руками. Я утратил чувство реальности, а в образовавшуюся пустоту немедленно хлынули смутные образы. Цыганка высоко приподнимала свое тело, а я лизал ее смуглое горло, по которому уже полоснул нож. На душе было гадко.

— Что, головка болит? — поинтересовался мой друг. — Пить нужно меньше.

— Отвали, — огрызнулся я. — Нашли Марка?

— Естественно, — самодовольно усмехнулся Тимур, — он у себя дома, да еще не один, а с твоей новой подругой.

— Он же ее убьет, — ужаснулся я.

— Ага, — согласился Тимур, — затрахает до смерти.

— Болван! — закричал я. — Сколько раз тебе говорить, что он маньяк?

— Сам ты маньяк, — зло сказал Тимур, поднимаясь с кровати. — Путается под ногами, да еще указания дает.

Я пошел в ванную и встал под холодный душ, по телу пробежала короткая судорога. Вернувшись в комнату, я заметил, что Тимур исчез. Головная боль вяло пульсировала в левом виске. Я оделся и пошел в буфет, где, как всегда, сидели два амбала, смотревшие на меня с откровенной враждебностью.

— Пристрелить сволочей! — подумалось мне.

Буфетчица с радостной улыбкой шла к моему столику, плавно покачивая бедрами, с тарелкой уже готовой яичницы.

— Доброе утро, господин следователь.

— Доброе утро, — ответил я, косясь на соперников, чьи лица выражали крайнее недовольство. Скорее всего, она отдала мне заказанную ими яичницу. Внезапно меня осенило: они просто волочатся за этой симпатичной женщиной, поэтому бесятся, что она оказывает мне знаки внимания.

— Спасибо, дорогая, — намеренно громко сказал я и чувственно похлопал буфетчицу по упругому заду. — Как тебя зовут?

— Анастасия, — ответила она и зарделась скорее от удовольствия, чем от смущения.

«Анастасия — дочь государя», — почему-то подумал я, продолжая машинально похлопывать по буфетчице, которая была весьма довольна вниманием к ее задней части. Наконец она отошла, а я с большим удовольствием принялся за еду.

Командировочные лица выражали крайнюю ярость. Один из них направился ко мне, держа в оттопыренной руке незажженную сигарету. Я знаю этот прием — сейчас попросит прикурить, а когда я полезу в карман, заедет мне в ухо. Орангутанг, любезно улыбаясь, приблизился к моему столу и нагнулся. В этот же момент я выхватил пистолет и сунул ему в лицо, которое вытянулось от удивления, несмотря на весьма округлые формы. Не дав неприятелю опомниться, я ударил рукояткой пистолета по лбу, не омраченному движением мысли. Человек в образе обезьяны упал, смешно задрав ноги. Его напарник начал медленно подниматься, но я снял пистолет с предохранителя и взял его на мушку. Парень опустился на место и сразу обмяк и сморщился, как спущенный воздушный пузырь. Я направился к нему, обойдя поверженного противника.

— Здорово, бык, — вежливо поздоровался я. — Кто тебя послал?

— Никто.

— Ага! — удивился я. — Ты, значит, Гомера читаешь. А помнишь, как дальше? Кто тебя обидел? Никто! Да ты просто хрен в пальто! Да я тебе кожу продырявлю, скотина рогатая, если будешь под ногами вертеться!

Парень сильно побледнел после моей импровизации и начал беззвучно шевелить губами, словно хотел что-то сказать, но не мог, или тихо читал отходную молитву. Его приятель начал приподниматься, удивленно поглядывая по сторонам. Странно, что небольшой пистолет давал мне полную власть над двумя гориллами. Я оставил поле битвы и вернулся в комнату, где с удивлением заметил на столе ключи от машины. Я чувствовал себя превосходно, и меня сильно тянуло к новым приключениям. Ключи являлись сексуальной символикой, напоминавшей о неразгаданной тайне, поэтому я решил воспользоваться машиной, чтобы спасти девушку.

— Ты просто ревнуешь, — сказал второй, когда я мчался по улицам города.

— Ну и что? — нахально спросил я.

— Они не откроют, и ты попадешь в дурацкое положение.

Разумеется, второй был прав, ибо я действовал судорожно и рефлекторно, как неуверенный в себе новичок во время первого полового акта. Если они занимаются любовью, то попросту не откроют дверь. А если он, действительно, хочет ее убить? Я решил довериться инстинкту и обстоятельствам, которые складывались не в мою пользу.

Возле подъезда стоял огромный черный автомобиль, поэтому я остановился на противоположной стороне дороги, откуда хорошо были видны балкон и окна расположенной на третьем этаже квартиры Марка. Понаблюдав за ними некоторое время, я решительно вышел из машины, поскольку понял, что просто оттягиваю время. Подъезд был довольно чистым, однако на стенке размашистой рукой было нацарапано самое популярное в стране трехбуквенное слово.

Я вызвал лифт, но он долгое время безмолвствовал, не подавая признаков жизни или другого функционирования. Потеряв терпение, я стал подниматься по лестнице. Найдя квартиру Марка, я нажал на звонок, но он неожиданно запал, издавая омерзительную электрическую трель. Я рефлекторно шагнул в сторону, чтобы меня не увидели сквозь дверной зрачок. Внезапно в подъезде погас свет, и стало полутемно, поскольку низкие, расположенные между лестничными площадками окна пропускали совсем мало света. Непрерывная трель стала еще более омерзительной и навязчивой. Я почувствовал сильное раздражение и стыд, поэтому быстро сбежал вниз по лестнице.

Я быстро пересек замысловатое пространство двора и скрылся в машине. Оглядев дом, я увидел, что стоявший возле подъезда черный автомобиль исчез. Неожиданно на балконе показался Марк. Мне было хорошо видно, как он аккуратно перелез через перила и спрыгнул вниз. Вслед за этим в поле моего зрения показалась горничная. Она посмотрела вниз, взмахнула руками, словно пыталась поймать брошенный в нее невидимый мяч, и скрылась в комнате.

Я застыл в полной нерешительности, но затем вышел из машины и направился к месту происшествия. Еще издали я заметил, что Марк плохо лежит на земле, неестественно отвернув руку. Подойдя поближе, я заметил, что из его головы вытекает тоненькая струйка крови, которая причудливо змеится по асфальту. Скорее всего, он был мертв. Этот факт плохо соответствовал моему представлению о реальности, хотя сам по себе был очень реальным. Просто человек неудачно спрыгнул с балкона, упал, сильно ударился головой и умер. Все очень естественно, хотя мои друзья не каждый день прыгают с балкона и погибают.

Я вспомнил соседа, который пил немного больше других, да еще имел сварливую жену. Однажды в воскресный день он взял нож и начал резать супругу на глазах у двух малолетних детей. Женщина закричала и выбежала в коридор. Он догнал ее и нанес еще несколько ударов в спину. Она потеряла сознание и упала. Дети истерически кричали. Он решил, что жена мертва, выбежал на балкон и посмотрел вниз. Там мирно сплетничала кучка старушек. «Люди! Разойдитесь! Я буду прыгать!» — на весь двор закричал сосед, перебросив ногу через перила. Старушки бросились врассыпную. Он прыгнул вниз и мгновенно погиб. Его жену забрала скорая помощь. Раны оказались неглубокими, и на следующий день она выписалась из больницы. На похоронах жертва рыдала у гроба убийцы. Самое удивительное, что в тот день он был абсолютно трезвым.

Я стоял, погруженный в свои мысли, не решаясь подойти к мертвому телу. Из подъезда выбежала Ида. Заметив меня, она приостановилась, как бы преодолевая внутреннее сопротивление. Я решительно направился к девушке и взял ее за руку и повел к автомобилю, хотя не следовало привлекать внимание соседей. Я остановил машину, когда мы отъехали несколько кварталов от злополучного места.

— Дайте сигарету, — попросила Ида.

— Давай, рассказывай, — потребовал я.

— Что рассказывать? — нервно спросила она, глубоко затягиваясь дымом. — Для меня это такая же неожиданность, как и для вас.

— Для меня неожиданность, что ты была с ним наедине.

— А что такое? — удивилась девушка. — Я позвонила ему насчет Игоря, а он предложил встретиться.

— Какого Игоря?

— Который отца топором зарубил.

— Ясно, — сказал я, хотя эта информация не прибавила ясности. — Дальше что было?

— Дальше как обычно. Я, говорит, рядом живу — пойдем выпьем кофе.

— Приставал? — строго спросил я.

— Да не успел он, — с сожалением ответила она. — Только мы шампанское выпили, какой-то идиот начал звонить в дверь. Марк побежал смотреть в дверной глазок, а в подъезде свет выключили. Он на балкон вышел, а внизу черный автомобиль стоит. Тогда он побледнел и говорит: «Это за мной пришли, поймали на горячем». Я его спрашиваю: «Жена?». Он говорит: «Дура! Какая жена! Подловили меня на горячем, хотят пришить совращение малолетних. Ты с третьего этажа сможешь прыгнуть?». Я говорю: «Если надо, то смогу». Он говорит: «Умница, хорошая девочка, только я первый». Я спросила: «Что это даст?» Он ответил: «Во-первых, если между мужчиной и женщиной можно провести рукой, то факт половой близости не доказан. Во-вторых, выйду и посмотрю, кто в мою квартиру ломится». Потом он спрыгнул, и все.

Я был полностью раздавлен. Получается, что я убил Марка своими дурацкими подозрениями. А скорее всего — обыкновенной грязненькой ревностью с навязчивым запашком гениталий. Это я спровоцировал его на безумный поступок. Друга своего погубил из-за бабы. Я посмотрел на Иду с лютой ненавистью.

— Что вы на меня так смотрите? — заволновалась она. — Не виновна я.

— Нужно позвонить Тимуру.

— Ни в коем случае! Он меня посадит.

— Ты же не виновата.

— У нас разве только виновных сажают? — ехидно спросила она.

— Он все равно знает, что ты была с Марком.

— Если так, — задумалась девушка, — то везите меня к Омару, он все уладит.

— К какому еще комару? — раздраженно спросил я.

— Дальний родственник у меня есть в горах — очень влиятельный человек, — объяснила девушка. — Поехали, я покажу дорогу.

Мы выехали из города, и дорога начала завиваться в серпантин, причудливо обвивая обветренные невысокие горы. Открылось панорамное бесконечное море. На особо крутых поворотах возникал рефлекторный соблазн прокатиться по самому краю. Я удерживал машину в относительно безопасном положении, ибо знал, что на краю неизбежно захочется заложить вираж еще круче. И, черт возьми, не поехать, а полететь. При такой езде сорваться в пропасть вопрос не времени, а пространства — до первого поворота.

Ида несколько раз внимательно на меня посмотрела. Похоже, что мой стиль вождения ей решительно не нравится. А мне не нравится эта смазливая наглая девчонка, из-за которой погиб Марк. Впрочем, он погиб из-за моей ревности. Значит, она не виновна. Но тогда и я не виноват. Получается, что мой друг погиб из-за своего безумного страха. Я посмотрел на девушку с некоторой симпатией, а она в ответ улыбнулась. На душе стало легче, хотя неприятный осадок остался.

Как все же странно и нелепо он умер. Я не желал его смерти. Хотел, правда, чтобы мой давний обидчик оказался в опасной ситуации. Хотелось рассчитаться той же монетой. Все же человеческой природе больше соответствуют законы Моисея: око за око, зуб за зуб. Все остальное — соблазн от лукавого. Марк меня чуть не задушил, и мне хотелось чуть-чуть. Получилось — насмерть. Выходит, я не девчонку ревновал, а подсознательно стремился поставить Марка в опасное положение. Попугать хотел, но кто же мог знать, что все обернется таким диким образом.

— Сейчас налево, а потом вверх, — показала дорогу Ида, когда мы въехали в большое и богатое горное село. Я остановил машину возле настоящей крепости. О размере невидимого здания можно было догадаться по величине необычно высокого забора и литых чугунных ворот. Несомненно, внутри обитали очень серьезные люди.

«Богато живут, сволочи», — подумалось мне. Раньше я думал, что это национальная русская черта — завидовать удачливым и богатым. Однако, поездив немного по миру, понял, что люди везде одинаковы. Все любят помогать несчастным, но не дай бог, если кто-то живет лучше. С другой стороны, ни один народ не заходил так далеко в своей ненависти и не уничтожал богачей почти поголовно, как тучных коров.

— Кем тебе приходится этот кальмар? — спросил я и вспомнил праздничный паек, который однажды дали в редакции. К моему удивлению, в увесистом свертке оказались морские животные с похожим названием, которые имели довольно большие суставчатые щупальца. Они выглядели совершенно несъедобными, поэтому я выбросил дары моря в мусоропровод. Ассоциация была неприятной, и я почувствовал неприязнь к Омару, хотя никогда его не видел.

— Он был женат на моей тете, — объяснила она.

— Понятно, — сказал я, и моя рука рефлекторно потянулась к пистолету, ибо из ворот показались два лица кавказской национальности. — Чечены что ли?

Девушка вышла из машины и стала оживленно разговаривать с привратниками. Один из них достал радиотелефон и стал переговариваться с кем-то невидимым, который может принять решение: открыть чугунные створки или дать от ворот поворот. Мне здесь не понравилось настолько, что захотелось уехать немедленно. К сожалению, подобное действие могло сильно осложнить ситуацию. Наконец переговоры завершились, и Ида радостно помахала мне рукой. Я вышел из машины, и чеченец сразу направился ко мне. Я, конечно, не русский шовинист, но рожа у этого парня была явно разбойничья. Он издали меня профессионально ощупал и, вероятно, остался довольным осмотром, поскольку на его смуглом хищном лице проступили расслабленность и самодовольство.

— Ствол есть? — спросил он довольно равнодушным тоном.

— Ага, — ответил я, — и хобот тоже.

Реакция чеченца была молниеносной — в его руках появилось оружие.

— Повернись спиной, руки на затылок, — скомандовал он с кислым выражением лица, словно обиделся за причиненное беспокойство.

Я подчинился насилию, был облапан и ограблен. У меня забрали не только пистолет, но еще настроение, которое заметно улучшилось на опасной дороге. Девушка ласково улыбалась, пока тяжелые ворота открывались, и мы вошли в сад. Вдалеке резкими отвратительными голосами закричали павлины. Убогий советский кинематограф внушил обывателю, что павлины и фонтаны с амурами — это признак настоящей царственной роскоши. Большие деревья отбрасывали плотную тень на аккуратную, посыпанную гравием дорогу, которая, вздыбившись, возносила к небесам большой желтый особняк. Мне сразу стало скучно и захотелось домой.

«Давно не было слышно второго, — подумал я, поднимаясь в гору. — Эй, парень, ты где?».

— Отстань, — сердито ответил он, — не до тебя.

— Я думал, что ты часть меня, — удивился я, — а у тебя, оказывается, есть свои дела и даже проблемы.

Омар стоял посреди двора и был неправдоподобно лыс. Солнце отражалось от его гладко выбритой головы и слепило глаза. Форма черепа была почти идеальной. «Вот голова, которую стоит отрезать», — почему-то подумал я. Ида радостно завизжала и бросилась на шею любимого дяди. Я не растрогался, а, напротив, собрался с мыслями и стал тщательно рассматривать странного человека. Судя по внешнему виду, он был азиатом. Омар обладал воистину безграничной головой: череп плавно переходил в лоб, а лоб в остальные черты широкоскулого, плоского и лунообразного лица. Картину завершали узкие щелочки глаз, излучавшие доброту и нежность.

«Голубоглазый узбек», — подумал я.

— Добро пожаловать, — сказал он, направившись ко мне, когда, не без удовольствия, обнялся с племянницей. Его маленькая ладонь была сухой и горячей. Снова дурными и пронзительными голосами закричали павлины.

— Дядя, у меня проблемы, — расстроенным голосом пожаловалась Ида.

— Проблемы потом, — махнул рукой Омар, — сначала дорогим гостям нужно принять душ и отдохнуть.

— К сожалению, это очень серьезно, — сказала девушка и, вновь обняв любимого дядю, начала шептать о своих неприятностях.

— Он что, идиот? — возмутился Омар. — От такой девки прыгать!

— Откуда я могла это знать? — уже вслух оправдывалась Ида. — Психиатр называется. Я ему позвонила насчет Игоря, он говорит, пойдем выпьем кофе, а сам в окно.

— Подожди, а кто тебя с ним видел? — спросил дядя и посмотрел на меня таким долгим и пронзительным взглядом, что я почувствовал крайнее неудобство.

— Он говорит, что за этим придурком следило КГБ, — зло кивнула в мою сторону Ида, словно я был виновником ее неприятностей.

— Вот как! — удивился Омар. — Может быть, они и за вами следили? Ладно, вы пока отдыхайте, а там разберемся.

— Ты куда меня привезла, стерва? — поинтересовался я, когда гостеприимный хозяин ушел, а мы сели в тени ветвистого дерева, чтобы выпить стоящий на круглом столике ледяной напиток.

— У меня в любую жару прохладная кожа, — похвасталась девушка, не обращая внимания на мой раздраженный тон.

— Ты что, вся такая? — спросил я, поглаживая ее по гладкой и прохладной ноге.

— Всегда одинаковая — в любое время года и суток, — гордо произнесла Ида.

— Заманчиво, — сказал я, раздраженный тем, что она ловко ушла от ответа.

На огромном балконе появилась блестящая лысина с мобильным телефоном.

— Какой адрес у этого попрыгунчика?

— Не знаю, — растерялась Ида, — у меня есть только номер телефона.

— Я знаю, — сказал я и назвал адрес, выдерживая далекий, но прицельный взгляд Омара, который безмолвно и быстро исчез в здании.

— А где чечены? — поинтересовался я.

— Что вы! — всплеснула руками девушка. — Это ассирийцы. Дядя большой любитель истории древнего мира.

— Вот как! — воскликнул я и стал думать, что меня больше удивило: редкое увлечение или национальность. Мои размышления прервал любитель древности, выглядевший, впрочем, вполне современно в шортах и майке «Nike».

— А вы шутники, ребята, — сказал он. — В городе произошло только одно убийство: на вокзале цыганку зарезал ревнивый муж. Других происшествий сегодня не было. Во всяком случае, с балкона никто не прыгал и голову об асфальт не разбивал.

— Блин! — выразила свое крайнее недоумение Ида. — Как же так?

— Разберемся, — сказал Омар, и его лицо приняло зловещее выражение, хотя я плохо разбирался в азиатской мимике. Вполне возможно, что его лицо выражало что-то другое, например, надежду на благоприятный исход дела. — Я люблю шутников, да и сам иногда шучу.

— Это какая-то ерунда, — произнес я в полной растерянности, — мы оба видели, как он выпрыгнул и разбился. Не может быть, чтобы труп целый час лежал среди бела дня возле дома. Значит, его кто-то подобрал.

— Зачем? — резонно спросил Омар. — Кому нужен труп на свою голову?

— Если нет трупа, — радостно воскликнула Ида, — нет и преступления. Выходит, я могу ехать домой.

— Я в этом не уверен, — сказал ее дядя, поглаживая бритую голову. — Раз приехали — будете гостить.

— Вот и хорошо! — сказала девушка и несколько раз подпрыгнула, хлопая в ладоши, демонстрируя свою радость.

— Вы что-то говорили про слежку, — произнес Омар.

— Парень, который разбился, был моим другом, — начал объяснять я.

— В КГБ тоже ваши друзья? Может быть, они и за вами следили?

— Все возможно, — нахально предположил я.

— Ладно, отдыхайте, потом разберемся, — сказал Омар и хлопнул в ладони.

Из-за деревьев вышли ассирийцы в образе чеченцев и проводили, точнее отконвоировали нас в комнаты, которые находились в разных концах дома. Оставалось гадать: заботился ли хозяин о целомудрии своей племянницы или хотел допросить нас без помех. Мы прошли через огромный холл по скользкому блестящему паркету. Я невольно оценил огромную хрустальную люстру и чудовищно дорогую мягкую мебель «Честерфилд», которая, на мой взгляд, очень жесткая и неудобная. Мое внимание привлекла висящая на стене в бронзовой раме большая картина Джорджоне «Юдифь».

«Копия, — подумал я, хотя отчетливо знал, что оригинал находится в Эрмитаже, — но довольно старинная».

Черт знает что! И здесь отрезанная голова! Прекрасная Юдифь наступала прелестной ножкой на почерневший лоб несчастного Олоферна. С необыкновенным изяществом героиня держала в руках грозный меч. В той же манере, жеманно оттопырив несколько пальчиков, современные звезды экрана берут в руки мужской член, чтобы поднести ко рту. Я, конечно, не искусствовед, но машинально отметил отображенную на картине игру голов. Верхняя голова смотрит вниз, скромно потупив глазки, на результат своего кровавого труда. Это придает лицу выражение необыкновенной ангельской кротости. Меня не удивило, что Юдифь отрезала голову ассирийцу. В конце концов, евреи с давних времен стремились что-то отрезать. Однако мало кто может отрезать голову с таким нечеловеческим изяществом.

Героиня только что отделила голову от бьющегося в конвульсиях туловища. Она еще не выпустила из рук орудие убийства, а обезглавленное тело еще перебирает ногами, словно стремится убежать от своей участи. Убийца наступает изящно обнаженной ножкой на кровавый трофей. Она смотрит на сиротливо откатившуюся голову с таким чувством сочувствия и сожаления, что тайное торжество выдает только укромная улыбка слегка искривленных губ. Все же у древних был стиль. Вот она, психологическая глубина! По сравнению с этой картиной «Основной инстинкт» и «Молчание ягнят» — мелочи жизни, детские игрушки.

Однако наиболее интересной деталью картины, несомненно, является отрезанная голова. Художник явно не был согласен с традиционной версией. Джорджоне нарисовал в высшей степени одухотворенную мертвую голову. Даже смерть не смогла стереть с лица Олоферна выражение неземного восторга. Конечно, каждый второй мужчина тайно мечтает умереть от руки замечательной женщины. Отрезанная голова, с блаженной экстатической улыбкой, явно устремлена вверх. А прекрасная головка героической еврейки опущена вниз. Возможно, здесь намек, тайный замысел или просто безошибочный инстинкт художника. В любом случае, у людей времен Ренессанса были весьма странные представления об убийстве.

Я покосился на ассирийца, который терпеливо стоял позади меня, пока я разглядывал картину. Ему, наверное, было обидно за своего далекого предка. Он отвел меня в комнату на втором этаже и молча закрыл за собой дверь. Я сразу разделся и пошел в ванную. Тугая струя чуть теплой воды ударила по моим загорелым плечам. Что произошло с телом Марка? Кому понадобилось подбирать и прятать труп, да еще так быстро, что органы ничего не знают? Я не сомневался, что мафиозный Омар звонил весьма осведомленному человеку. Вспомнился другой Марк и другое таинственно исчезнувшее тело. Еще одна нелепая, нужно сказать, история. Вспомнилось также женское тело, извивавшееся на лошадином члене карлика. Вряд ли она придет и принесет полотенце. Впрочем, в дверь постучали.

— Войдите, — сказал я с трепетом в голосе и начал возбуждаться.

К сожалению, вошел ассириец, который сказал, что через час меня ждут на балконе к обеду.

— Как тебя зовут? — поинтересовался я.

— Камаз, — скромно ответил он, и я почувствовал, что разговариваю не с машиной для убийства, запрограммированной в двоичном коде «резать — не резать», а с простым ассирийским парнем, с которым можно завязать обыкновенные человеческие, может быть, даже душевные отношения.

— А можно ли, Камаз, в вашем сельском магазине купить шорты, две фирменные майки и блок «Мальборо»? — вкрадчиво спросил я.

— В нашем магазине все можно купить, — уклончиво ответил он, — были бы деньги.

— Деньги есть, — радостно сказал я и вылез из ванны, чтобы достать пачку денег и протянуть древнему человеку. — Бери сколько нужно.

— Я неподкупный, — объяснил Камаз и скрылся за дверью.

Жара неожиданно спала, и я почувствовал бодрость, а вместе с ней и желание. «Старею», — грустно подумал я, поскольку раньше мог трахаться в сорокаградусную жару в наглухо зашнурованной палатке, где оставалось так мало воздуха, что приходилось непрерывно дышать изо рта в рот. Я вышел на балкон и, закурив сигарету, стал любоваться набегающими на глаза горами, с удовольствием вдыхая табачный дым, чье изобретение молва приписывала сатане. Подумалось также о стакане хорошего вина.

Ощутив жажду и голод, я весьма энергично спустился вниз, где увидел на веранде изысканно накрытый огромный круглый стол. Судя по всему, меня уже ждали. Ида была одета в очень короткое, но нарядное платье с блестками, которое очень хорошо подчеркивало все, что следует подчеркнуть у молоденькой девушки. Я остался доволен осмотром, а она тем, что я осмотрел. Щедрый дядя по-прежнему оставался в шортах и майке, но верные ассирийцы переоделись к ужину в шитые золотом мудреные восточные одеяния. Я только теперь обратил внимание, что они близнецы.

— Можно садиться к столу, — сделал широкий жест гостеприимный хозяин, и трапеза началась. По кругу пошла бутылка французского коньяка. Однако Иде налили вина.

— Славные ребята, — сказал я, глядя на ассирийцев, которые галантно ухаживали за девушкой.

— Я вас не представил, — покачай головой Омар. — Знакомьтесь, мои самые надежные друзья — Камаз и Белаз.

— Очень приятно, — произнес я, посмотрев на зардевшихся от удовольствия братьев.

— Давайте выпьем за красоту, — предложил хозяин, посмотрев на племянницу, которая скромно опустила глаза, — и за дружбу.

Я покатал во рту светло-коричневую обжигающую жидкость, которая приятно пощипывала вкусовые пупырышки на языке, а затем залпом выпил всю рюмку. Произошло нечто странное — исчез аппетит. Я меланхолично жевал половину хрустящего огурца, а все остальные усиленно налегли на многочисленные закуски. Омар налил еще по одной рюмке, которую выпили молча, но с полным уважением друг к другу.

— Я думал, что вы мусульманин, — довольно бестактно заметил я.

— Неужели? — деланно удивился он. — Вообще-то я последний шумер современности.

— Занятно, — невнятно произнес я, выпив еще одну рюмку, — они ассирийцы, а вы шумер.

— Это верно, — согласился Омар, — только я последний, а они не последние.

— Тяжело быть последним? — поинтересовался я.

— Не то слово, — проникновенно сказал Омар, налив всем, кроме Иды, которая уже выпила свой бокал вина и просительно смотрела на дядю.

— Может быть, вы шумерский язык знаете? — предположил я.

— Только я и знаю, — оживился Омар, поглаживая лысую голову. — Неужели вы думаете, что в мире есть хоть один правильный перевод шумерского текста? Например, они переводят знак «переплыть через море» как «прийти в гости», а он имеет значение «умереть». Представляете, какая точность перевода? Древние люди обладали другим способом мышления, они мыслили бессознательно. Вы можете представить иной способ мышления?

— Наверное, поэзия, — сказал я, немного подумав.

— Неплохо, — согласился он, — однако поэзия всего лишь переводит бессознательные образы на доступный сознанию язык. А я имею в виду принципиально иной способ мышления, который наиболее ярко выражен в мифологии. Во всей мировой литературе невозможно отыскать даже одно сопоставимое с мифологией произведение. Самые одаренные представители человеческого рода не смогли разработать за два последних тысячелетия хотя бы один оригинальный сюжет.

— А кино! — риторически воскликнул Камаз. — В нее влюблены двое. Один хороший, но бедный, а другой плохой, но богатый. Ужасная скука, поскольку хорошие парни всегда побеждают плохих. Это все американские евреи придумали.

— Ты, наверное, плохой парень, — попробовал пошутить я.

— Можешь представить себя женщиной? — неожиданно спросил молчавший весь вечер Белаз.

— Наверное, могу, — неуверенно ответил я, после некоторого раздумья о последствиях.

— А мужчиной и женщиной одновременно? — снова спросил он в довольно резкой форме, и я недоуменно пожал плечами.

— Никогда не сможешь представить, что они делают вместе сразу на десяти кроватях! — торжественно воскликнул Белаз. — Так мыслили настоящие ассирийские мужчины!

Я очень быстро представил, как мужчина и женщина занимаются любовью. Затем попробовал вообразить вторую пару, и это удалось. Впрочем, первая кровать сразу же затерялась во мраке. Я немедленно перенес внимание на первую пару, но зато утратил контроль над второй. Немного потренировавшись, я понял, что моих способностей хватает только на одну кровать, и был полностью подавлен таким развитием событий. Если так мыслили ассирийцы, которые не отличались особыми интеллектуальными достижениями, а занимались тем, что завоевывали соседние страны и сажали людей голой жопой на кол, то что тогда говорить о шумерах.

— А сам ты на скольких кроватях можешь? — запальчиво спросил я.

— Пока на трех, — скромно ответил Белаз, — но уже начинаю работать над четвертой.

Бутылка коньяка закончилась, и Омар велел подавать десерт. Близнецы принялись быстро убирать со стола. Ида вызвалась помогать, но была остановлена повелительным жестом руки. Я внимательно посмотрел на хозяина и только теперь понял, что он похож на египетского жреца, одетого в шорты и майку. Впрочем, египетских жрецов я видел только в польском фильме «Фараон». Они были лысыми, умными и обрезанными — настоящие евреи. Как всегда неожиданно упала южная темнота и накрыла дикие незаселенные горы. Я почувствовал легкое приятное опьянение и расслабился, забыв, что нахожусь в осином гнезде, убаюканный восточным гостеприимством философствующего мафиози.

Последний шумер

— В мифологических парадоксах легко потерять голову, — сказал Омар, разрезая сочную грушу на четыре части, — поэтому так называемые ученые полагают, что мифы являются «зародышами знаний», и относятся к древним людям, как к папуасам, которые, кстати, намного лучше понимают истинное положение вещей, чем цивилизованные люди. Типичное колониальное мышление. Вы расист?

— Боже упаси.

— Тогда я предлагаю считать мифы не зародышами, а мумиями знаний, в которых, может быть, теплится жизнь.

— Вы хотите сказать, что в мифах зашифровано тайное знание? — спросил я, затягиваясь сигаретным дымом.

— Тайное знание — нонсенс, — ответил Омар, — не только в природе, но и в самом человеке есть все, что ему необходимо знать. Мир полон знания, но далеко не все умеют видеть. Какие глаза — таков мир. Мифы гораздо старше не только земной цивилизации, но и нынешнего космоса. Современный человек является только носителем, но не создателем мифа. Как я уже говорил, для такой деятельности нужен иной способ мышления. Мифология подобна радиоволне, восприятие которой значительно осложняется тем, что мы сами являемся радиоволной.

— Я слышал, что шумеры — пришельцы из космоса, — сказал я, почувствовав вместе с опьянением полемический задор.

— Вы даже не представляете, сколько правды в вашем заблуждении, — заметил Омар, и я ощутил сильное раздражение, поскольку заблуждаться могут все, но быть при этом правым — это, пожалуй, чересчур.

— Вы хотите сказать, что возле стоянки каждого племени садилась летающая тарелка с шумерами, которые рассказывали аборигенам мифы. А они бережно сохранили информацию в долгой череде поколений? — спросил я с претензией на иронию.

— Я не перестаю удивляться современным людям, — сказал Омар, — они готовы поверить в летающие тарелки и в зеленых человечков, которые носятся как угорелые по ледяной космической пустыне. Зато никогда не согласятся признать, что их далекие предки были гораздо умнее и цивилизованнее, чем они сами. Взгляд на наше прошлое, как на дикарское, лишен оснований, либо это настолько неглубокое прошлое, что его нельзя отличить от настоящего.

— А вы разве не современный?

— Что значит быть современным? — вопросом на вопрос ответил Омар, и я подумал, что он все же еврей, а не шумер, хотя разница между теми и другими в моем сознании была не очень большой. — Думать, что космос является бесконечной безжизненной пустыней, куда можно посылать ракеты, которые таинственно исчезают за орбитой Плутона? Нет, я не хочу быть современным.

— Может быть, вы и человеком не хотите быть?

— Откуда вы знаете, что такое человек?

Я не успел ответить, поскольку Камаз принес огромный чан с дымящимся пловом, и я был вынужден положить немного в тарелку.

— После этого плова член сам встает, — шепнул он в ухо, заметив мою нерешительность. В темно-желтом рисе чернели кусочки мяса и изюм, которые мало отличались друг от друга по вкусу. Есть решительно не хотелось, но я поел немного из вежливости.

— Мифологическое сознание не видит разницы между духовным и материальным, поскольку душа может быть телом, а тело — душой. Герой алтайского эпоса, угощаясь на пиру у владыки преисподней, узнал, что мясо принадлежит его собственным животным, которых в этот момент приносили в жертву в верхнем мире, — объяснил Омар. — По тувинскому поверью животные и поныне получают души из подземного царства. Душа убитого скота воспринимается в загробном мире как плоть, которую можно использовать в пищу, ибо там душой является то, что мы полагаем телом. Смысл жертвоприношений состоит в перегоне стада из одной системы в другую. Не побрезгуйте, попробуйте кусочек души.

— Довольно занятно, — произнес я, с опаской пережевывая маленький кусочек мяса. — Однако где он, этот потусторонний мир?

— Здесь, перед нами, — торжественно сказал Омар, разводя руки, — только он невидим, неощутим, ибо не имеет относительно нашей реальности ни массы, ни скорости, ни других физических характеристик.

— Вы хотите сказать, что потусторонний мир невидим, как душа? — поинтересовался я.

— Не только невидим, но и связан с нашим миром, как душа с телом, — объяснил шумер. — Относительно противоположного космоса наш свет — это мрак, наша материальность — духовность, а мы сами — тени для тех, кого полагаем умершими. Смерть антагонист не жизни, а рождения — это переходные состояния. Когда тени жаловались Одиссею на жизнь в аиде, то подразумевали землю, ибо полагали, что он пришел из страны мертвых. Орфей обернулся потому, что уводил Эвридику от света. Он слишком долго пробыл в царстве мертвых, поэтому начал ощущать мрак как свет.

— Мне кажется, что вы слишком вольно трактуете классические сюжеты, — заметил я.

— Вот вам доказательство из шумерской мифологии, — сказал Омар, мечтательно закатывая глаза и цокая языком. — Бог луны Син, осужденный за изнасилование юной Нинлиль, вернулся на небеса, но одновременно, в лице своего двойника, остался подземным солнцем. Он путешествует в своей ладье ночью по небу, а днем по подземному царству. Вы хоть понимаете, что ночь неба — это день преисподней?

— Тогда получается, что день неба — это ночь преисподней?

— Это утверждение относительно, как и любое другое, ибо невозможно достоверно определить верх и низ, день и ночь, небо и преисподнюю. Солнечный бог Уту, в отличие от своего отца Сина, который, с другой точки зрения, приходится сыном Уту, путешествует на той же ладье днем по небу, а ночью по подземному царству.

— Из ваших рассуждений следует, что нет разницы между адом и раем.

— Это не мои рассуждения. Дуализм является единственно различимой для современного человека концепцией древнего знания. Симметричное изображение мирового дерева с лунной и солнечной сторонами, или китайская идея о взаимодействии инь и ян, или мифы о соперничестве близнецов, или битва на Курукшетре между пандавами и кауравами содержат идентичную информацию о двойственном творении. В мифологическом сознании явления существуют в неразрывной связи, ибо противодействие антагонистов возможно только при условии их единения. Поэтому инь признается равновеликим ян, а противоборствующих богов Гора и Сета изображают как единую статую с двумя головами. В Бхагавадгите написано, что Праджапати создал наверху из дня белых дэвов, а внизу из ночи черных асур. В древнеиранской традиции принято считать асур — богами, а дэвов — демонами, ибо в Авесте отражена другая, но совершенно равноценная точка зрения. Мифологическое сознание интересует лишь то, что они совместно создали землю, а затем в результате конфликта разошлись: одни на небо, другие в преисподнюю.

— Но ведь, черт подери, рай отличается от ада, а ангелы от демонов!

— Для мифологического сознания важен только момент соединения-разъединения, остальное малосущественно, поскольку нет никакой разницы между низом и верхом, богами и демонами, белым и черным, небом и преисподней. Абсолютно безразлично убьет ли Ахилл Гектора или Гектор убьет Ахилла, ибо каждый из них является тем и другим одновременно. На ход мирового развития влияет только факт поединка, но не его результат, поскольку, если в одной реальности Ахилл убьет Гектора, то в иной непременно погибнет от его руки.

— Они бы оторвали вам голову за такие слова, — сказал я и машинально отметил, что образ отделенной от туловища головы становится моей навязчивой идеей.

— Надеюсь, теперь вы понимаете, что мифы повествуют о непрерывном творении мира, который развивается, погибает и возрождается вновь? — терпеливо спросил хозяин, не обратив внимания на мою иронию. — Южноамериканские индейцы понимали создание земли как переход явлений в свою противоположность, Появлению нынешнего мира предшествовала космическая катастрофа, уничтожившая более древний мир, в результате которой небо и земля поменялись местами. Идентичная мысль выражена в многочисленных мифах о двуполых и бесполых существах. Космос способен принять вид человека, если человек готов осознать себя космосом.

— Что вы все время на какую-то тайную космогонию намекаете? — довольно запальчиво спросил я, забыв, что человек, совершивший с удивительной легкостью метаморфозу из мафиозного авторитета в шумерского жреца, должен быть крайне опасен. — Может быть, вы знаете, что было раньше: курица или яйцо?

— Древние люди признавали только одну форму существования мира, поэтому не отличали космос от хаоса и не задумывались о приоритете курицы над яйцом, — ответил Омар. — Космос упорядочен изначально. Море может штормить, а может и покоиться. Только глупцы станут утверждать, что море — это штиль, а шторм — нечто противоположное не только штилю, но и всему морю. Относительно космоса могу сказать, что он возникает из хаоса и противостоит ему только в человеческом сознании, которое воспринимает как хаос все неосознанное. Сознание нужно, дорогой мой, гармонизировать, а космос упорядочен изначально.

— В вас много ложного «я», — сказал я и заметил, что хозяин сильно побледнел, услышав эту многозначительную, но малозначащую для меня фразу. Повисла долгая пауза. Затем Омар поднялся и молча направился в дом. Возле двери он обернулся и едва заметно кивнул Иде, которая быстро пошла за ним.

— Зачем ты обидел такого хорошего человека? — укоризненно спросил Камаз.

— Что теперь делать? — спросил я по-русски просто. Действительно, нехорошо получилось. Мне оказали гостеприимство, а я отплатил черной неблагодарностью, уязвленный столь явной демонстрацией интеллектуального превосходства.

— Тебе скажут что делать, — ответил Белаз таким зловещим голосом, что я невольно содрогнулся, вспомнив, что нахожусь в мафиозном логове, где человеческую жизнь может прервать одна неправильно сказанная фраза. Омару достаточно кивнуть головой, чтобы хищные птицы обгладывали мои кости на дне недоступного ущелья. Я вообразил эту безрадостную верещагинскую картину и сразу почувствовал недостаток воздуха и стеснение в груди. Какой идиот! Так бездарно и глупо погибнуть из-за инфантильной привычки возражать людям, имеющим власть.

Я покосился на потенциальных палачей, они сидели спокойно и неподвижно, ожидая команды. Это была расслабленность хищников перед прыжком. Надеюсь, моя смерть будет без муки. Профессионалы должны не больно зарезать. Возможно, Ида уговорит своего зловещего дядю сохранить мою жизнь. Впрочем, вопросы жизни и смерти решаются на небесах и не должны зависеть от череды нелепых случайностей. С другой стороны, все происшедшее со мной в последнее время могло быть не случайным, а закономерным, имеющим только одну цель — заманить меня в логово Омара, чтобы исполнить вынесенный на небесах приговор. Зачем такие сложности? Достаточно закупорить один сосудик. Однако не мне судить о деятельности небесной канцелярии. Должно же быть какое-то разнообразие.

Ожидание становилось мучительным. Вспомнился лес, где я превратился в волка. Но тогда метаморфоза произошла непроизвольно, независимо от моего желания, словно во сне. А разве это не был сон? Неужели я хоть на миг допускаю, что действительно превратился в вурдалака? Хорошенькое дело. А в принципе было бы здорово обернуться волком, загрызть ассирийцев, загнать Омара под кровать, затем, не меняя облика, изнасиловать Иду и убежать в горы.

— Много в наших горах развелось нечисти в последнее время, — грустно сказал Камаз, словно прочитав мои мысли. — Вчера, например, я убил лесного человека.

— А шкура где? — недоверчиво спросил Белаз.

— Как можно с человека снять шкуру?

— Так он же лесной! Ты же сам говорил, что его тело покрыто густой щетиной, а на груди острый топорообразный выступ.

— Это верно, — вздохнул Камаз, — зато у него глаза и нос, как у людей. А хитрый какой! Я его три дня выслеживал. Он, наверное, думал, что на меня охотился, а на самом деле — я на него.

— Никогда не знаешь, кто на кого охотится, — философски заметил Белаз.

— Как же ты его выследил? — спросил я, чтобы поддержать беседу.

— Когда я понял, что он на меня охотится, — начал рассказывать Камаз, — то решил устроить ловушку. Поставил ночью палатку на поляне, положил в спальный мешок бревно, а сам выполз и залег в кустах.

— Зачем бревно вместо себя положил? — недовольно спросил Белаз.

— Подстава была нужна. Я же говорю, что он очень хитрый.

— Если он такой хитрый, почему на деревяшку набросился?

— Может быть, ты не веришь? — спросил Камаз очень спокойно, даже радостно, однако в его голосе отчетливо звучала угроза.

— Верю каждому зверю, а тебе, ежу, — погожу, — мрачно пробормотал Белаз себе под нос русскую пословицу.

— Только он на бревно набросился, я его из «узи» расстрелял, пуль двадцать всадил. Ты же сам утром место осматривал.

— Я тело не видел, только изрешеченную палатку, разорванный спальник и гильзы.

— А кровь ты видел, а примятую траву, а щетину? Говорю тебе, духи его утащили. Не мог он сам уйти, я в него всю обойму всадил.

— Может быть, и утащили, — примирительно сказал Белаз, — мне то что? Вот только не пойму, зачем ему выступ на груди?

— А зачем носорогу рог? Такая у него эволюция.

— Рогом бодаются.

— Так выступ же, бля, как топор острый, порезаться можно. Так сказать, для смертельного объятия. Сам пробовал пальцем, когда он мертвый лежал.

— Очень сложная эволюция, — засомневался Белаз.

— Не веришь, — задумчиво произнес Камаз, угрожающе направившись к собеседнику. Они яростно закричали друг на друга, вероятно, на ассирийском языке, издавая хриплые, гортанные и лающие звуки.

Я решил воспользоваться ситуацией, чтобы унести ноги из опасного заповедника древности и бесшумно направился к выходу. Мне даже не пришлось врать, что нужно в туалет, поскольку близнецы были полностью поглощены выяснением отношений. Однако меня ожидало жестокое разочарование. В дверях стояло странное женоподобное существо, одетое в длинные белоснежные одежды. Я с трудом узнал Омара, который нацепил на лысую голову белокурый парик, сильно напудрил лицо, подвел глаза тушью и накрасил губы.

«Хозяин-то, педераст», — подумал я.

Омар поднес ладошку ко рту и легко подул. Мне показалось, что он хочет послать воздушный поцелуй. Однако к лицу рванулась мощная струя пламени. Я в ужасе отшатнулся. Когда я открыл глаза, то увидел, что Омар принял прежний вид: исчезли парик и грим с лица, зато осталось длинное белое одеяние, прошитое полосами из золотых ниток. Теперь он действительно был похож на шумерского жреца.

— Хотите меня сжечь? — угрюмо спросил я.

— Неплохая мысль, — ответил Омар. — Согласно китайскому преданию, даосские святые могли подниматься на небо, бросаясь в костер. Вы можете представить небесные врата в виде пылающего костра?

— Представить я могу, но если честно, то это больше напоминает ад.

— Вы находитесь в плену у стереотипов, — доброжелательно сказал Омар, и я подумал, что опасность уже миновала. — Однако я не буду вас за это сжигать по той простой причине, что вы уже сожжены, поэтому находитесь на том свете.

— В таком случае, спасибо за хорошую новость. Впрочем, я не замечаю большой разницы между тем и этим светом.

— Вы не должны ничего замечать, ибо везде одинаково скучно. В загробном мире умершие становятся молодыми, обитают в обычных жилищах, занимаются привычным делом, заключают браки, рожают детей.

— Что-то я не чувствую себя молодым, — неуверенно пробормотал я.

— Не горюй, парень, — надрывным голосом сказал Камаз, ударив меня по плечу. — Найдем тебе бабу с сиськами ниже волосатых колен. Эх, заживешь! А там и детишки пойдут.

— Это и есть бессмертие души? — удрученно спросил я.

— Во-первых, духи не бессмертны. По окончании своего срока они умирают полностью, попадая в некое несопряженное с нашим миром пространство, либо возрождаются на земле. Во-вторых, ваша душа и вы — это совершенно разные понятия.

— Надеюсь, что связь между ними еще существует.

— Не буду отрицать наличие некоторой временной связи. Однако заметьте, что жизнь человека — это всего лишь один день души. Ваша жизнь может быть счастливой или трагической, но для души это не столь существенно, ибо впереди еще много дней.

— Вы действительно полагаете, что я нахожусь на том свете?

— Вот на этот вопрос я не могу ответить определенно, ибо нет никакой возможности сказать точно, в каком мире мы живем. Кто знает, может быть, вы родились в аду и прожили в нем всю жизнь. Все дело в том, что относительно противоположного космоса мы являемся тенями для тех, кого полагаем умершими.

— Вы интересно излагаете: они и мы полагаем друг друга умершими, а на самом деле — все живы.

— Совершенно верно, нельзя умереть в мире, который весь — жизнь. Загробное существование — это всего лишь продолжение земной жизни с той лишь разницей, что все принимает противоположное значение. Живые, если им доведется при помощи божества попасть в потусторонний мир, невидимы для его обитателей, также как мертвые для живых.

— И все же, не можете ли вы сжечь меня обратно?

— Это довольно сложно. Феникс, сжигая себя, воскресает не в этом, а в противоположном мире. Легендарная птица должна использовать для обратного перевоплощения воду — огонь противостоящей системы.

— Так облейте меня водой.

— Это из другой области. Я идейный язычник, а не специалист по христианским догматам.

— Что же делать? — расстроился я.

— Не горюйте, мой друг, — сказал Омар, обняв меня за плечи. — Есть одно старинное средство, которое поможет вам выбраться отсюда. Однако я не могу гарантировать, что вы вернетесь домой. Скорее всего, вы попадете в еще более мерзкую реальность.

Он повел меня в глубь веранды, где на огромном ковре стояли три маленькие низкие лежанки, а между ними столик из красного дерева, на котором были сервированы всевозможные фрукты и сладости. Камаз наливал вино из потемневшего от времени кувшина в серебряные кубки. Белаз начал колдовать над большой причудливой трубкой в виде человеческой головы, похожей на Мефистофеля.

— Анаша, собранная с голых баб, — объяснил ассириец, прижигая трубку огнем. — Пока все собрал, два раза кончил.

— Прошу садиться, вернее, ложиться, — предложил Омар.

Я прилег и отпил из тяжелого кубка терпкое ароматное вино, затем представил, как юные девушки бегут через буйные заросли конопли. Их тела постепенно покрываются драгоценной пыльцой, которая, смешавшись с потом, обретает некоторую вязкость. А эта скотина Камаз соскребает анашу с обнаженного тела. Я начал возбуждаться, представив, как он скребет ножом девичью ножку. Ассириец тем временем раздул трубку, и голова вспыхнула красными рубиновыми глазами, что придало ей чрезвычайно враждебное выражение. Это, пожалуй, не Мефистофель, а более древний демон. Я невольно отпрянул, когда мне протянули трубку.

— Неужели ты не выкуришь с нами трубку мира? — ехидно спросил Камаз.

— У меня сверхчувствительность к наркотикам, — неуверенно сказал я, опасливо поглядывая на Омара, который сидел с закрытыми глазами в позе лотоса и, по-видимому, медитировал.

— Надо, дорогой, надо, — похлопал меня по плечу Белаз, и я понял, что мне не отвертеться.

Трубка была довольно тяжелой и теплой на ощупь, словно живая. Хотелось ее погладить и подержать в руках как можно дольше. Я вдохнул дым, задержав его во рту, и заметил, что рубиновые глаза снова вспыхнули. Забавная штука. Камаз и Белаз внимательно смотрели на меня, и даже Омар повернул голову с закрытыми глазами, словно мог видеть сквозь веки. Пришлось демонстративно глубоко затянуться. Трубка пошла по кругу, когда она вернулась ко мне, я встретил ее, как хорошего знакомого, и даже погладил. За мной уже не наблюдали, тем не менее, я затянулся еще глубже, скосив взгляд на зловеще вспыхнувшие демонические рубины. Когда взгляд выпрямился, я ощутил сильное сердцебиение и, закрыв рукой лицо, отвернулся к стене.

— Гордый какой, — услышал я издалека слабый голос Камаза.

Я совсем не гордый, просто не хочу, чтобы видели, как изменяется мое лицо. Это почти так же интимно, как умереть. Ведь не зря говорят «отвернулся к стенке и умер». Какое-то подсознательное движение заставляет людей закрывать глаза, когда они испытывают оргазм, или прикрывать лицо рукой при молитве. Потому что это слишком лично, и не ваше собачье дело, как я кончаю, молюсь и умираю. Намного проще выйти голым на улицу и публично пописать.

Большинство женщин легко позволяют рассмотреть изнанку их влагалища, но боже упаси посмотреть в глаза во время оргазма. Воистину, мир полон загадок и неожиданностей. Оказывается, открыть срамные губы намного легче, чем глаза. Фу, срамотище. Я думаю, что все дело в коротком миге, когда изменяется лицо.

Как сильно колотится сердце, словно подступает к горлу и норовит выскочить изо рта. Впрочем, оно частит только на переходе, а когда ты уже там — останавливается. В постели люди закрывают глаза, чтобы отвлечься от всех проблем и сконцентрироваться только на удовольствии. Совсем как наркоманы. Наркотики блокируют сознание изнутри, а доморощенные эротоманы ставят примитивный, но достаточно эффективный внешний психоблок. Закрыл глазки и кончай всласть. Природа кайфа не только плохо изучена, но и плохо описана. Это понятно: кто изучает — ничего не знает, а кто знает — не скажет.

Ух, ты! Как прет и тащит! Несколько судорожных глотков свежего, уже ночного воздуха, и я по ту сторону добра и зла. Вернее, я хотел сказать — по ту сторону обычной реальности, но устойчивая ассоциативная связь вызвала в подсознании образ белокурого бестии, поэтому я процитировал Ницше, хотя предпочитаю оригинальные сентенции. Я хотел сказать, что уже перешел черту, отделяющую мое «я» от меня самого, ибо это две совершенно разные субстанции.

Черт возьми! Какая глубокая мысль! Впрочем, мысли сейчас несущественны. Главное — ощущения. Мыслить — это примитивная и навязчивая привычка. Сразу вспомнились православные молчальники. Важнее, наверное, не молчать, а не разговаривать, даже с самим собой, остановить внутренний диалог. Теперь Кастанеда вспомнился! Лучше действительно помолчать.

Я повернул отяжелевшую голову и заметил, что Омар уже открыл глаза и доброжелательно на меня смотрит. А Камаз, напротив, уселся в позе лотоса и приступил к медитации. Его близнец наполнил серебряные кубки вином. Я залпом выпил восхитительную жидкость, но буквально через мгновенье ощутил, что горло вновь пересохло.

— Продолжим разговор, — любезно предложил Омар.

— С удовольствием, — согласился я, хотя собирался долго и упорно молчать.

Я заметил, что глаза моего собеседника стали настолько прозрачными, что сквозь них виднелся участок мозга, ответственный за удовольствие. Наверное, шутки освещения. Я не стал размышлять над оптическим феноменом, поскольку мое внимание привлек огромный персик с чуть подрумяненными боками. Я откусил нежную мякоть и застонал от удовольствия, когда благословенный сок потек в мое пересохшее горло. Я почувствовал прилив сил и невероятный аппетит, поэтому начал липкими пальцами забрасывать в рот невероятно вкусные фрукты.

— Вы настоящий волшебник, — сказал я, когда устал жевать и проглатывать, — потому что вернули фруктам вкус, забранный у них после потопа.

— В этом нет моей заслуги, — скромно возразил Омар, — ибо мы живем в самый канун потопа.

— После нас хоть потоп, — произнес Камаз с закрытыми глазами, и я обратил внимание, что степень его медитации не очень глубока.

— Вы имеете в виду цикличность времени? — спросил я. — Все повторяется?

— Для того, чтобы понять такие сложные категории, как пространство и время, нужно иметь правильное мировоззрение, — нравоучительно произнес Омар, — а вы даже не можете представить, что космос имеет вид человека.

— Разве? — удивился я. — Нет, это я, по-моему, знаю. Все, что наверху, — то и внизу. Все, что есть в мире, — есть и в человеке.

— Вернее, в первочеловеке, который и был космосом, — поправил шумер. — Его двойственность выражена во всех мифологиях. В индийской литературе разработаны два образа или два состояния вселенной. Праджапати возник как золотой зародыш и был единственным, кто охватил творение во всей полноте. Он поддержал небо и землю, укрепил солнце, измерил пространство, дал жизнь и силу всему сущему, стал отцом всех богов. Праджапати на обратном движении — это принесенный в жертву Пуруша, чье тело послужило строительным материалом для нового творения.

— Пу-ру-ша, — покатал я на языке незнакомое слово, и мои вкусовые пупырышки нашли его вкусным. — Так вы говорите, что человек был отцом всех богов? Очень интересно! Это все равно, что сказать, будто не Бог создал Адама, а Адам создал Бога. Да! Нормальный ход! Вот оно — истинное язычество!

— Во-первых, не человек, а первочеловек. Во-вторых, он стал отцом не Бога, а богов. Боги тоже, знаете ли, разные бывают. В третьих, я вашего Адама знать не хочу, по той простой причине, что в мифологии есть вся информация, только в более концентрированной форме. В-четвертых, что сказал, то сказал. Вы знаете, что у дагонов название имен равносильно творению? А в египетских текстах мир возникает не только в материальном воплощении, но и по мысли бога Птаха!

— Зачем вы Адама обижаете? — возмутился я. — Он тоже двойной был. Помню, какой-то псалом: «Сзади и спереди Ты образовал меня и положил на мне руку Твою».

— Нет, я, конечно, не спорю, что наиболее подробно двойное творение описано в библии, где слово Творца равновелико действию, — любезно согласился язычник. — Однако смотрите, что получается. Мифология построена на принципе, который отражается в нашем сознании как система бинарных противоположностей. Антагонистом мифов является тора, которая содержит уходящую в бесконечность развертку творения. В мифах, напротив, сжатая до грани исчезновения мысль указывает лишь основные принципы развития. Современный человек занимает в мировой истории промежуточное, переходное состояние, поэтому способен воспринимать информацию другого уровня мышления только путем ее искажения. Отсюда образы, возникающие в нашем сознании при чтении библии, и логика, которую мы пытаемся отыскать и успешно находим в мифах. Вполне вероятно, что оба способа мышления отличаются только с нашей усредненной точки зрения, а относительно высшей реальности они едины.

— Пу-ру-ша, — продолжал я катать на языке понравившееся мне слово, ибо мне порядком надоели нудные шумерские изыски. Более того, я подумал, что хозяин редкий зануда.

— Пуруша — это время, — сказал Омар. — После его гибели начинают тикать невидимые часики, означающие смерть, обновление, перерождение космоса и всех населяющих его существ, за исключением бессмертных богов, которые неподвластны текущему времени, поскольку находятся в ином пространстве. Предположение о двух взаимно влияющих мирах, которые по отношению к себе являются материальными, но по отношению друг к другу духовными, что закодировано во всей мифологии, влечет допущение о существовании противоположных временных потоков. Если физические свойства миров позволяют, не имея относительно друг друга ни массы, ни скорости, совместно находиться в одном пространстве, то встречные временные потоки определяют одновременность.

— Боже мой! — вскричал я взволнованно, старательно скрывая иронию. — Вы говорите так убедительно, что хочется порвать на себе одежду, как иудейский царь Иосия.

— Библейское и мифологическое время не могут служить историческим ориентиром, ибо большинство сакральных событий происходили не в нашей реальности. Возможно, царь Иосия разодрал одежды, услышав слова закона из найденной книги, где было написано, что он разодрал одежды, услышав слова об этом.

— Это тоже интересно, — оценил я очередную сентенцию хозяина. — Стоит человек и смотрит на картину, на которой нарисовано, что он стоит и смотрит на картину, на которой нарисовано, что он стоит и смотрит на картину. Ха-ха-ха!

— Не вижу ничего смешного, потому что ваше сознание в состоянии лишь отчасти воспринимать относительность такого рода, но и этого достаточно для понимания, что сакральные тексты описывают все неоднородное пространство вселенной и все время. Если вас заинтересует конкретный факт из священной истории, например, исход из Египта, то, прежде всего, необходимо выяснить, где и когда происходило это событие. Нельзя даже определить, кто раньше знал об относительности: Эйнштейн или древние индийцы, утверждавшие, что Пуруша был отцом своих родителей. Сама постановка такого вопроса выглядит бессмысленной.

— Мочить козлов, — произнес Камаз с закрытыми глазами, и я понял, что степень его медитации достигла значительной глубины.

— Я покажу вам нечто очень важное, — торжественно произнес Омар, вставая. — Нечто такое, что поможет вам понять суть вещей.

Я тоже поднялся на ноги, которые держали меня не очень уверенно. Впрочем, последнее обстоятельство мало меня заботило. Наверное, засиделся на месте. Я подошел к перилам балкона, внизу качалась дрожащая темнота. Меня тоже качнуло, да так сильно, что пришлось руками вцепиться в перила. Появился страх поддаться соблазну, легко перебросить тело через небольшое препятствие — и полететь. Все же хотелось стоять на краю пропасти, покачиваясь и обмирая от страха, смешанного с восторгом.

Похоже, что кайф очень близок к смерти. Глубокая, воспетая поэтами мысль! Здесь происходит великая, обсосанная со всех сторон коммунистическими идеологами, битва противоположностей, и их единство в необозримо светлом будущем. Крылатые и юркие, как сперматозоиды, эросы мочат мрачных и темных танатосов, а те в свою очередь глушат зазевавшихся эросов. Затем те и другие меняются местами, и наступает всеобщий катарсис. Черт знает что! Новогегельянство какое-то! Сраная омаровская диалектика!

Опять вспомнился знаменитый сюжет «Юдифь и Олоферн». Прекрасная еврейка, утомленная жаждой и назойливыми ассирийцами, решила совершить подвиг. Она надевает лучшие одежды, берет служанку, которая тащит тяжелую корзину с провизией, и идет во вражеский стан. Получается интересная ситуация. Воды в осажденном городе нет, а еды оказывается настолько много, что можно взять с собой, чтобы не оскверниться, отведав ассирийской кухни. Кроме того, есть один пикантный нюанс. При таком сильном дефиците воды прекрасная вдова в течение довольно долгого времени была лишена возможности принять ванну. Каким образом она соблазнила избалованного женским вниманием Олоферна?

Ассирийцы оказались очень вежливыми ребятами. Даже длительная осада иудейского города и тяготы суровой лагерной жизни не повлияли на их поведение. Они смиренно отводят к полководцу двух женщин, из которых, по меньшей мере, одна была красавицей. А ведь могли пустить по кругу и затрахать до смерти.

Олоферн сражен красотой прекрасной еврейки. Он теряет последние крохи рассудка, узнав, что она поможет овладеть ненавистным городом. Причем Юдифь не собиралась открыть какой-то тайный подземный ход. А всего лишь указать момент, когда Бог отдаст город в руки врагов. Можно подумать, что прославленный полководец сам не знает, когда осажденный город созреет для решительного штурма. Разумеется, он нуждается в совете женщины, пришедшей из вражеского стана.

Олоферн оказывает прекрасной незнакомке теплый прием. Он немедленно прекращает военные действия, предпочитая проводить время в непрерывном пьянстве, чтобы произвести на свою гостью хорошее впечатление. Его не оскорбляет, что Юдифь брезгливо отказывается разделить с повелителем победоносного войска не только постель, но и трапезу. Более того, она каждую ночь уходит в поле, якобы для совершения омовения и молитвы. Ассирийские посты беспрепятственно пропускают еврейку.

Чудесная развязка наступила на четвертый день. Олоферн мечтает овладеть прекрасной женщиной, но хочет сначала узнать дату победоносного штурма. В конце концов, он остается наедине с Юдифь в своем шатре. В самый решительный момент бравый вояка засыпает, вместо того, чтобы показать свою замечательную мужскую силу. Это обстоятельство стоило ему головы. Разумеется, порой случаются и более невероятные истории. Мужчины часто засыпают в самый неподходящий момент.

Джорджоне не поверил в такой фантастический финал, он изобразил мертвую голову с блаженной улыбкой на почерневших устах. Эта версия заслуживает самого пристального внимания. Однако современные детективы сразу бы предположили применение снотворного. В любом случае, Юдифь ловко отделила голову от туловища, сунула ее в корзинку для еды и вместе с верной служанкой вернулась в родной город. Ликующие евреи повесили голову врага на крепостной стене. Ассирийцы, потрясенные до глубины души жуткой гибелью прославленного полководца, позорно бежали. Прекрасная, нужно сказать, иллюстрация взаимной метаморфозы эроса и танатоса.

Омар обнял меня за плечи и отвел от края пропасти. Я не сопротивлялся. Мы пошли вниз, по лестнице, украшенной красной ковровой дорожкой. Ноги шли нетвердо и все время проваливались сквозь ступени. Тем не менее, я умудрялся сохранять равновесие при таком удивительном способе передвижения. Голова была на удивление чистой. Наверное, от отсутствия грязных мыслей. Наконец, мы сошли с удивительной лестницы и вышли во двор на твердую землю. Ноги окрепли и уже не проваливались.

Я с трудом запрокинул голову и увидел, что звезды заметно приблизились. Рисунок созвездий казался совсем незнакомым. Впрочем, небо тоже твердое. Не зря говорят «небесная твердь». Это означает, что мы находимся под хрустальным колпаком. Выбраться отсюда практически невозможно. Есть, правда, несколько проходов, но они слишком удивительны, если не сказать, что ужасны. Мы обогнули дом и углубились в темное пространство двора. Неожиданно открылось множество огней. Подойдя поближе, я увидел, что это зажженные свечи. В глубокой каменной нише стояла раскрашенная статуя. Омар благоговейно застыл, шепча непонятные мне молитвы.

— Это Инанна, — сказал он через некоторое время вполголоса, — шумерская богиня любви.

Возле статуи лежали цветы и фрукты. Я обратил внимание, что огни свечей образуют замысловатый рисунок. Богиня смотрела на меня нарисованными глазами. Она была вылеплена в довольно примитивной манере, что производило впечатление древности.

«Зачем он привел меня в языческое капище?» — недоуменно подумал я.

— Прочтите мой перевод шумерских текстов, а также комментарии к ним, — предложил Омар, протягивая стопку плотных листов бумаги. — Возможно, это поможет вам понять истину.

— Что есть истина? — процитировал я хитроумного римского прокуратора, поднося листы близко к глазам, чтобы читать в полутьме.

— Не здесь, — остановил меня хозяин. — Возвращайтесь обратно, а я побуду наедине с моей богиней.

Манифестация близнецов

После экскурсии в самодельный храм настроение заметно испортилось. Богиня любви производила жуткое впечатление. Я невольно поежился, боязливо оглянулся и торопливо пересек темный пустынный двор. Я испытал облегчение в освещенном доме, когда поднимался по лестнице, чьи ступени уже не проваливались. Неожиданно взбрело в голову поискать Иду. Я направился в ту часть дома, где она предположительно могла находиться под чистой прохладной простыней.

Я отважно вошел в первую на моем пути дверь. В комнате было совершенно темно, и я стал шарить рукой по стенке, чтобы найти выключатель. Повернув голову, я увидел зеленые, светящиеся во тьме, звериные глаза. Они медленно приближались. Сердце резко опустилось на уровень желудка и остановилось. Я одновременно ощутил тошноту, слабость и полное безразличие к собственной судьбе. Я выключился из ситуации, но рефлекторно пятился к спасительной двери. Наконец-то нащупал ручку, рванул и выскочил на свет. Сердце заколотилось с бешеной силой, и я побежал по коридору.

Близнецы сидели на веранде с неподвижными лицами. Судя по всему, они были полностью погружены во внутренний мир, где жили напряженной духовной жизнью. Хлебнув вина, чтобы смочить пересохшую гортань, я принялся читать омаровские листы, написанные, к моему удивлению, по-русски. «Инанна — шумерская богиня неба, жизни и любви», — прочитал я и истерически громко захохотал, ибо мне показалось очень забавным такое большое несовпадение громких титулов и довольно жалкого вида статуи. С трудом успокоившись, я продолжил чтение:

«Инанна — шумерская богиня неба, жизни и любви, задумав спуститься в подземное царство, обходит семь городов, собирая тайные символы своего владычества. Она надевает на себя семь украшений «ме», а затем подробно инструктирует личного посланника Ниншубуру, который должен по истечении трех дней плача ходатайствовать о ее спасении.

Закончив приготовления, Инанна требует открыть врата «страны без возврата», мотивируя свое появление смертью супруга владычицы преисподней. Она грозит выпустить мертвецов, чтобы они умножились более живых. Мифологическое сознание не видит противоречия между тем, что богиня не может войти в преисподнюю, но может выпустить ее обитателей.

Главный страж Нети поспешно информирует о неожиданном посещении. Эрешкигаль приходит в ярость, но распоряжается пропустить незваную гостью. Он отворяет каждые из семи врат, предварительно снимая с посетительницы все семь украшений: «Смирись, Инанна, всесильны законы подземного мира!». Семь уровней преисподней наделяются функциями небес, одновременно небо превращается в подземное царство. Обнаженная Инанна предстает пред очами грозной сестры, и ее хладный труп попадает на крюк.

Каковы функции Ниншубуру? Старовавилонский список обозначает его в числе подземных богинь. В одном шумерском гимне он назван супругой бога Нергала, которая в других текстах называется — Эрешкигаль. Следовательно, Ниншубуру — это царица подземного царства. Вернее, ее мужское воплощение, манифестация в противоположном мире. А главный страж Нети является мужским воплощением Инанны. Если в верхнем мире она надевает символы власти, то в нижнем снимает их руками Нети. Если хозяйка подземного царства, убивает сестру, то она же в лице Ниншубуру способствует спасению богини.

Могущественный Энки достает грязь из-под ногтей и делает двух демонов, наделяя их «травами и водами жизни», чтобы оживить Инанну и одновременно вылечить ее страждущую в родовых муках сестру, чье состояние мало отличается от смерти. Исцеленная Эрешкигаль, называемая постоянным титулом богини неба — «светлая», отдает демонам висящий на крюке труп, который они тут же оживляют. Однако воскресшую покойницу останавливают стражи ада, требуя жертву-замену. К одной из сестер приходят демоны жизни, а другая уходит с демонами смерти. Если хозяйка подземного царства рожает, то богиня плодородия умерщвляет. Происходит глобальная смена функций, ибо небо становится преисподней, а преисподняя — небом.

Преображенная богиня, выйдя из подземного мира в сопровождении семи демонов, вначале помиловала Ниншубуру, намеченного ими в качестве жертвы, а затем еще двух богов, одетых в рубище и повалившихся в пыль. Иначе обстояло дело с Думузи. Инанна пришла в ярость и, подобно Эрешкигаль, издала вопль проклятия, означавший смерть.

Ее избирательность обусловлена не покорностью представших перед нею богов, а их состоянием в данный момент времени.

Беда застала незадачливого бога на троне неба, превратившегося в преисподнюю, поэтому бегство от злобных демонов возможно только в одном направлении — к преисподней, ставшей небом. В одном тексте Инанна называет Думузи супругом Эрешкигаль: «Дикий бык, который Ан создал для меня». Следовательно, Думузи — царь подземного мира. Целый ряд мифов связывают его то с адом, то с небесами, ибо шумерских богов, как и любых других, невозможно определить однозначно.

Антиподом Думузи является небесный бог Нергал. Эрешкигаль требует его выдачи, вынуждая совершить неизбежное путешествие в подземное царство. Всеобщий благодетель Энки оказывает ему милость, предложив семь помощников. Изгнанник, совершая ряд метаморфоз, выставляет своих демонов у врат преисподней и получает возможность проникнуть во дворец. Он обретает власть над повелительницей ада, стаскивает ее за волосы с трона и хочет убить.

Нергал меняет решение в ответ на мольбу о пощаде и предложение стать супругом и владыкой подземного мира. Впрочем, через семь ночей он покидает свой трон и возвращается на небо, но по требованию богов, испуганных угрозой Эрешкигаль (теперь уже она, а не Инанна, грозит выпустить мертвецов), вновь нисходит в преисподнюю.

Когда Инанна, в образе Эрешкигаль, идет из преисподней, ставшей небом, на небо, ставшее преисподней, чтобы обратить в бегство, низвергнуть Думузи, то он, в лице Нергала, совершает противоположное движение с целью убить Эрешкигаль. Новая богиня смерти приходит в ярость, увидев сидящего на троне Думузи, ибо это не ее муж, а чужеродное божество, которого жестоко преследуют демоны, пока не прогоняют в противоположный мир. Но бегство Думузи одновременно является перемещением Нергала, ибо он превращается из гонимого в гонителя после перехода в иной мир.

Богиня неба совершает нисхождение в преисподнюю, а ее сестра остается неподвижной. Если Инанна, ставшая владычицей подземного мира, жестоко преследует чужеродного бога Думузи, то он, став Нергалом, по той же причине чуть не убивает Эрешкигаль. Воинственный бог меняет свое решение лишь потому, что его демоны стали на страже ворот подземного царства. Следовательно, завершился еще один семикратный цикл, поэтому супруги могут сойтись в законном браке.

Соединению на небесах способствует обратная последовательность событий. Новая владычица преисподней, прогнав Думузи, требует от богов нового неба выдачи своего супруга и посылает демона смерти, который гонит Нергала в обратном направлении. Перейдя границу, изгнанник превращается в Думузи и становится супругой новообращенной Инанны, хотя ранее был позван Эрешкигаль. Воскрешение Думузи на небе означает смерть Нергала в подземном царстве, повлекшее новое нисхождение Инанны с «великих небес к великим недрам».

Обитаемый мир творится при соединении противоположностей, а при разъединении — разрушается. Семь демонов, преследующих Думузи, одновременно являются теми, кто помогает Нергалу победить Эрешкигаль. После ухода Инанны на земле прекратилась животная и растительная жизнь. Речь идет не о сезонных колебаниях погоды, а о вселенских циклах, заканчивающихся глобальной катастрофой — потопом, который одновременно является пожаром.

Обратимся к дальнейшей развертке творения, выраженной в эманации божественного начала в человеческую природу. Народы мира обладают многочисленными мифами о полубогах, героях, существах с двойной природой. Их появление стало возможным при взаимном проникновении противоположных миров.

Гильгамеш характеризуется на две трети богом, на одну человеком. Речь идет о смешении в одном существе двух неслиянных начал. Он «всевидящий», как Адам, и носитель «вести о днях до потопа», как Ной. Двойственная сущность толкает его на противоречивые действия, в результате которых будущий пастырь Урука является губителем города: «Отцу Гильгамеш не оставит сына, матери не оставит девы».

Небесные боги считают необходимым появление в мире антагониста, способного нейтрализовать разрушительную силу героя. Энкиду, созданный из глины, описывается хтоническим существом: «Порождение полуночи, шерстью покрыто все его тело, ни людей, ни мира не ведал». Впрочем, он «звероподобен» только с точки зрения охотника, который страшится его облика и не может ловить зверей, а по отношению к своему миру он имеет вполне нормальный облик и заботится о людях, которые кажутся «зверями» со стороны противоположной системы.

Охотник приходит с жалобой к Гильгамешу, который успел превратиться из истребителя в доброго пастыря. Он советует использовать блудницу и соблазнить монстра, чтобы отвратить от него зверей. Так и случилось. Семь дней Энкиду неустанно познавал красавицу, а когда поднял лицо, звери убежали от него, ибо он изменился настолько, что стал для них чуждым. Его материализация, переход в иной мир происходят при посредничестве Шахмат: «Ткань разорвала, одной его одела, тканью второй сама оделась, за руку взяв, повела, как ребенка».

Облаченный в новую плоть, Энкиду отведал хлеб и сикеру, что, согласно строжайшему табу на пищу потустороннего мира, окончательно превратило его в существо другой природы. Гильгамеш из губителя людей превратился в их защитника, а его антагонист претерпел обратную метаморфозу: «Уподобился людям, одеждой оделся, стал похож на мужа, оружие взял, сражался со львами».

Если Энкиду сошелся с блудницей, то Гильгамеш не взял предназначенную ему женщину, ибо соперник не дал войти в брачный покой, загородив дверь ногою. На пороге произошла схватка, не имевшая победителя, поскольку силы были равны. Взамен жены герой обрел верного товарища. Объединение бывших противников означало появление нового двойного организма, противопоставленного лесному чудовищу Хумбабе, который испытывает состояние разъединенности: «Совсем один».

Конфликт неизбежен. Старейшины города пытаются отговорить Гильгамеша от похода: «Хумбаба — ураган его голос, уста его — пламя, смерть — дыхание». Заметим, что «дыхание», традиционно связываемое с жизнью, в данном случае означает смерть, ибо речь идет о другом мире.

Во время похода Гильгамеш видит страшные сны, которые однозначно понимает как катастрофу: «Земля растрескалась, вопило небо, полыхало пламя, смерть лилась ливнем». Однако Энкиду толкует сны противоположно их значению, ибо они находятся во владениях своего противника, в ином мире, где все «плохое» означает «хорошее» и наоборот.

Воспользовавшись разъединенностью Хумбабы, герои убили противника, напав на него с двух сторон, а также рассеяли семь лучей сияния и срубили связанные с ними кедры. Аккадский эпос повествует о взаимном переходе друг в друга материального и духовного: «Лучи сияния исчезнут, свет затмится» — космической метаморфозе, совершаемой при посредничестве полубогов.

Несколько подробнее мистическое противоборство описано в шумерской версии. Гильгамеш мотивирует свое желание уйти в иной мир не жаждой бессмертия, а неизбежностью смерти: «В моем городе умирают люди, горюет сердце». Он твердо знает, что судьба «не сулит жизни», но готов принять неизбежное.

Герой сознательно обрекает себя на смерть и взывает к богу солнца с надеждой на благоприятное воскрешение. Обитель хтонического Хумбабы называется «страной человека живого». Блудница сказала существу, пришедшему из страны без возврата: «Ешь хлеб, Энкиду, — это свойственно жизни».

Гильгамеш является живым только в Уруке, но мертвым относительно противоположного мира. Поэтому бог солнца Уту снабжает своего любимца семеркой демонов. У Хумбабы также есть на вооружении семь лучей, наводящих ужас на все «живое», точнее «мертвое», ибо эти состояния весьма условны.

После победы Гильгамеш осознает противника своим двойником и готов помиловать его, но Энкиду грозно предостерегает, что судьба антагонистов строго полярная. Герой занимает место убитого Хумбабы, а поверженный монстр, вероятно, превращается в Гильгамеша.

Окончательно преображенный полубог становится предметом внимания Инанны, предложившей себя в качестве супруги. Однако в новом состоянии он понимает, что явления неизбежно переходят в противоположность, и перечисляет всех, кто дорого заплатил за любовь. Разгневанная богиня требует создания быка для мести обидчику.

Великолепное животное, успевшее совершить некоторые разрушения, убивают Гильгамеш и Энкиду. Вспомним, что дикий бык Ана — супруг Эрешкигаль. Созданный по ходатайству Инанны, он погибает под ударами героев, чтобы воскреснуть в качестве владыки подземного царства.

Действие рождает противодействие, отсюда неотвратимость наказания: убийца должен разделить участь своей жертвы. Совет богов постановил умертвить Энкиду за совершенные деяния. Он считает приговор несправедливым и проклинает Шахмат, которая коварно изменила его первоначальную сущность: «Над чистым мною ты обман совершила!»

Однако после объяснений бога солнца он понимает свою роль в мировом развитии и благословляет блудницу. Энкиду видит во сне подземное царство, которое во всем противопоставлено верхнему миру: темнота вместо света, тень вместо плоти, прах вместо пищи. Он уходит в загробный мир, ибо время его единства с побратимом завершилось, и они должны стать чужими: «Друг мой меня возненавидел».

Гильгамеш также подвержен метаморфозе. В очередном странствии он страшится смерти и стремится под власть Утпатишти — шумерского Ноя, единственного из людей, кто пережил катастрофу и удостоился вечной жизни. В новом состоянии он молится не богу солнца, а богу луны Сину. Путь лежит через двенадцать сфер густой темноты, означающей другую жизнь. Достигнув желанной цели, странник высказывает свою боль и надежду. Утпатишти открывает тайны богов и доказывает бесплодность попытки изменить установленный свыше порядок. И тогда герой постигает тщетность своих нелегких трудов, ибо он давно мертв, убегая от смерти, означающей жизнь, и от жизни, неизбежно влекущую гибель: «Куда взор не брошу — смерть повсюду!».

В одном состоянии Гильгамеш добровольно идет на смерть ради мирового порядка, а в другом — убегает от смерти, будучи давно мертвым. Воды небытия омыли страдальца и сделали тело пригодным для новой жизни. Он получает в награду тайну молодящего цветка, который похищает Змей — вечный антагонист человека. Герой вернулся к стенам родного города, чтобы вновь встретить Энкиду, убить Хумбабу, совершить все предназначенное. Эпос заканчивается началом, ибо гибель означает новое рождение».

Когда я закончил чтение и поднял голову, ассирийцы заметно оживились. Белаз раскуривал чертову трубку, демонические рубиновые глаза снова угрожающе вспыхнули.

— Хочешь догнаться? — спросил он и, не дожидаясь ответа, протянул мне тяжелую трубку.

Я дважды глубоко затянулся. Близнецы вместе с балконом поехали с нарастающей скоростью в глубину ночи и растворились во тьме. К моим ногам подбегали волны теплого моря, оставляя на песке сырые полосы. Боже мой! Это же прародина моей души! Я всю жизнь стремился вернуться именно в это место. Почему же на душе так тревожно?

Из темно-зеленых волн вышла обнаженная девушка. «Афродита долбанная!», — пренебрежительно подумал я, хотя она была так хороша, что сердце учащенно забилось и толчками погнало кровь к самым отдаленным частям тела. Девушка упала на песок и перевернулась на спину. Ситуация становилась пикантной, поскольку она лежала в десяти шагах от меня, явно не замечая моего присутствия.

— Какое безлюдное место, — громко сказал я, — пописать можно!

— Ты! — удивленно произнесла девушка, резко обернувшись в мою сторону. — Надо же! Вышла на секунду погреться на солнце, а он тут сидит!

У меня возникла уверенность, что я уже сжимал эти маленькие чуть заостренные груди, целовал эти синие глаза и гладил эти черные волосы. Я старательно всматривался в черты милого мне лица, но ничего не мог вспомнить. Внезапно я ощутил острую, полоснувшую по сердцу тоску. Нельзя ссориться с богиней любви, ибо она может не только подарить, но и отнять самую прекрасную в мире женщину. Мое сознание раскололось, и душа резко поднялось вверх, откуда смотрела на берег моря, где лежали два тела на расстоянии десяти шагов друг от друга. Я почувствовал, что душа испытывает сомнение, поскольку оба тела казались ей одинаково привлекательными и родными.

«Господи! — испугался я. — Она не знает в кого вернуться!».

Душа немного помедлила, а затем я ощутил, что снова могу управлять своим телом. Теперь я вспомнил старинный город с нелепыми каменными домами и узкими темными улицами, над которыми носились гнусные птеродактили. Я вспомнил, что в этом проклятом месте у меня есть жена и ребенок.

— Мне пора, — сказала девушка, поднимаясь на ноги.

«Сейчас она уйдет навсегда», — подумал я и быстро пошел к ней. Однако вскоре мои шаги замедлились, ибо я понял, что девушка уходит под воду.

— Не бойся, дурачок, — ласково сказала она. — Один маленький шаг — и ты уже там.

Однако я колебался. Я отчетливо понимал, что достаточно сделать небольшое усилие, чтобы поднять и протянуть руку, и все — возврата назад не будет. На этот раз я зашел слишком далеко. Нет, мне боязно, да и само предложение сделано слишком неожиданно. Мне кажется я еще не готов. Кроме того, мне жалко родных и близких.

— Как хочешь, — сказала девушка, снисходительно улыбаясь, и пошла в воду.

— Подожди, — крикнул я вслед.

— Надумал? — обернулась она.

— Как зовут нашего ребенка? — спросил я, но она уже скрылась под волнами.

Море исчезло во всепоглощающей ночи, которая, впрочем, вернула балкон на свое законное место. Это было похоже на ящик фокусника, имеющий двойное дно, где время от времени возникают самые неожиданные предметы. Фокус мне очень понравился, поскольку вместо философствующих бандюг на балконе появились две девушки. Сквозь прозрачные одеяния просвечивались такие спелые груди, что мои пальцы начали машинально сжиматься и разжиматься. Девушки заразительно громко хохотали, закидывая свои прелестные головки.

— Обкурились, заразы? — недружелюбно спросил я, почувствовав смущение, ибо подозревал, что они смеются надо мной. Неожиданно я заметил, что они близняшки. Последнее обстоятельство мне чисто инстинктивно не понравилось. Слишком много близнецов встречаются мне в последнее время. Это не к добру.

Девушки одновременно, как по команде, прекратили смеяться. Они поднялись, а я задохнулся, увидев их формы во весь рост. Одна из них налила в кубок вина и стала поить меня, положив мою голову к себе на колени. Быстро проглотив терпкую жидкость, я стал тереть затылком ее лобок. Другая гурия взяла большой старинный нож с широкой, украшенной резьбой ручкой. Я мгновенно напрягся, но она всадила холодное оружие в спелую дыню с такой силой, что она треснула почти пополам. Девушка нарезала дыню крупными кусками и стала кормить меня. Я брал ртом сочную мякоть прямо с ножа.

— Не давайте волю рукам, — предупредил я, ощутив, что их ласковые пальцы бегают по моему телу.

— Зачем мужику такая нежная кожа? — удивилась одна из них.

— Где? — оживилась вторая.

— К сожалению, не там, где ты думаешь, а под подмышками.

— Да, действительно, — согласилась она, — но только в этом месте, а на груди кожа обыкновенная. Так хочется чего-то свеженького!

— Он с двумя не справится, — высказала предположение первая девушка, царапая ногтями через материю мою возбужденную плоть.

— Если не кончать, то какая разница? — вмешался я в разговор, возмущенный тем, что на меня не обращают внимания, да еще сомневаются моих мужских достоинствах. — Справлюсь хоть с десятком!

— Пожалуй, он прав, — сказала вторая, — нужно не давать ему кончить.

— Это уже чересчур! — возмущенно вскричал я, почувствовав, как женская рука спускается по моему животу вниз. Однако первая близняшка закрыла мне рот поцелуем, и я утонул во влажной дремотной слабости, расслабился и потерял способность к сопротивлению. Впрочем, только полный идиот мог сопротивляться на моем месте.

Вначале я еще различал, что со мной делают эти блядские гурии. Одна из них прикладывалась языком к моему соску таким образом, что он жег, как раскаленный огонь. Другая девушка делала черт знает что. «Нужно перенять опыт», — подумал я. Затем ощущений стало настолько много, что я перестал различать, где и когда они возникают. Все слилось в один сплошной сладостный гул.

«Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой», — возникла в голове цитата из Лермонтова. Какая странная ассоциация. Наверное, кто-то воет. Скорее всего, стонет. Я всмотрелся в барахтающуюся груду, среди которой увлеченно извивалось мое собственное тело. Вслушался. Раздавались монотонные сопящие, свистящие, хлюпающие и булькающие звуки. Однако никто не выл и даже не стонал. Я же явно слышал, словно волк на луну воет. Я постарался изобразить подобный звук: «Вау! Вау!». Вскоре я затих, поскольку мой зов остался безответным.

Во рту снова пересохло. С трудом освободив руку из-под какой-то женской мякоти, я нащупал на столе кусок нарезанной дыни, и положил его в рот. Было так вкусно, что я даже зажмурился от удовольствия. В сознании возник устойчивый образ дыни с продолговатым разрезом, который сочился липким и сладким соком. Какая вкуснятина! «В дыню! В дыню!» — мелькнуло в голове. И не только мелькнуло, но показалось, и даже прояснилось. Я увлекся, как никогда раньше. Внезапно меня пронзила ужасная догадка:

— Если я, черт возьми, засадил в дыню, то что же я тогда ем?! Фу! Какая гадость! Прости, Господи!

Какие нахальные девчонки! Должна же быть в постели какая-то гармония? Такое впечатление, что можно встать, одеться и уйти, а они даже этого не заметят. Я забарахтался, чтобы попробовать хотя бы встать. Они зашикали на меня, замахали руками, толкнули на место, чтобы не мешал получать удовольствие. На рот снова легла влажная повязка. Я вдохнул усыпляющий хлороформ и погрузился в сладостную дремоту. Все же четыре руки, четыре ноги, четыре груди и две пары губ — это, на мой вкус, многовато. Все время на что-то отвлекаешься.

Меня насиловали самым бессовестным образом, воспользовавшись моим беспомощным состоянием. Однако я не сопротивлялся — себе же хуже. Нужно было сделать большое усилие, чтобы поднять руку. Слава Богу, другие части тела жили самостоятельной жизнью. Воспользовавшись тем, что близняшки поменялись местами, я приподнял голову и увидел, что нижняя часть туловища работает в автономном режиме. Пусть двигается. Мне не жалко.

Сколько прошло времени? Час или два? Может быть, три? Нет, это, пожалуй, чересчур. Вот она, относительность времени! Уже рассвет измазал небо бледным розовым цветом, а эти чертовки не исчезают и даже не успокаиваются. Что делает, мерзавка! Что делает! Так я, пожалуй, кончу. Кажется, поймал волну. Надеюсь, она вынесет меня на твердую землю. Ей богу, надоело качаться. Ой, ой, ой! Ну, ничего себе. На такой высокой волне, со всего размаху, вмазаться прямо лицом во влажный, поросший бурыми водорослями, берег. Эти девки слезут когда-нибудь с моего тела?

Египетское колдовство

Меня разбудило солнце, ласково перебиравшее мои ресницы. Я лежал на балконе обнаженный, использованный и брошенный. Ночные наездницы высосали значительную долю моей жизненной силы. Тем не менее, я чувствовал себя достаточно хорошо. Во всяком случае, настроение было хорошим. С удовольствием потянувшись всем телом, еще сохранившем остатки вчерашнего кайфа, я повернулся на живот, чтобы спинным мозгом впитывать солнечную энергию. Наверное, я скоро стану зеленым, как растения, от такой жизни и начну выделять хлороформ.

Откуда взялись эти отвязанные двойняшки, которые неожиданно материализовались на балконе, лихо меня трахнули и таинственно исчезли в предрассветных сумерках? А что в это время делали бравые ассирийские парни? Если девчонки развлекались со мной, то близнецы вполне могли переспать с Идой. Я рывком поднял тело с лежанки, чтобы крушить черепа и кости. Подойдя к балкону, я увидел внизу всю компанию. Они мирно завтракали, и это меня успокоило, хотя настораживало отсутствие близняшек. Возможно, они еще спят, утомленные ночными трудами. Внизу меня заметили, и Ида приветливо помахала рукой. Покивав головой, как заезженная и смирившаяся с судьбой лошадь, я стал собирать разбросанные по всему балкону вещи.

— Дорогой друг! — радостно приветствовал меня Омар. — Как вы спали?

— Отлично, — пошутил я, — только не помню с кем.

Я налил кофе и стал внимательно вглядываться в лицо Иды, стремясь отыскать следы бурно проведенной ночи. Однако на нем ничего не было, кроме девичьей свежести, слегка подкрашенной косметикой. Впрочем, лицо ненадежный свидетель. Тем более, в таком нежном возрасте. Одну можно всю ночь валять, и даже тень усталости не ляжет на прекрасное чело, а у другой взбухают через полчаса фиолетовые мешки под глазами. Я также внимательно осмотрел ассирийцев. Ну, с этих, вообще, как с гуся вода. Странно все же, что нет за столом близняшек.

— Вы что, всю ночь на балконе спали? — недовольно спросила Ида.

— Нет, я ночевал в комнате, — ответил я, — а утром вышел встречать рассвет. Как только увидел солнце, то сразу снова заснул.

— Ну, как, прочитали рукопись? — спросил последний шумер.

— Разумеется! — я постарался изобразить на лице оживление, поскольку забыл не только содержание текста, но саму рукопись. — Это очень интересно и неожиданно.

— Очень хорошо, — сказал Омар, — надеюсь, теперь вы понимаете, что любая историческая концепция выглядит односторонней и неубедительной без учета взаимного влияния противоположных миров. Души людей переходят в тела, также и деяния их переходят в духовность. Отсюда богоданность и неземное происхождение священных книг, ибо они — одна из форм существования космоса.

— Простите, я хотел спросить о вашей богине. Она выглядит такой древней.

— Разумеется, она настоящая. Копии не имеют силу.

— Неужели вы нашли новую Трою? — поинтересовался я.

— Вы все же ничего не поняли, — огорчился Омар. — Троянская война была, а возможно, будет в ином времени и пространстве. Искать место рождения Гомера также бессмысленно, как исследовать раскопки Шлимана, поскольку Гомер, если и был человеком, то отнюдь не таким, как Шекспир или Гете.

— Разумеется, — произнес я, ибо мне трудно утром следить за движением философской мысли. — На нас влияют мертвецы.

— Сам ты мертвец, — обиделся Камаз.

— Это правда, — сказал Омар. — Взаимная зависимость предполагает общность судьбы. Нарушение хрупкого баланса неизбежно влечет войну или мор. Отсюда ответственность перед другим человечеством из параллельного мира.

— Выбор невелик, — задумчиво произнесла Ида. — Если не война, то мор.

— Может быть, СПИД возник как ответная реакция потустороннего мира, — продемонстрировал свои интеллектуальные возможности Белаз.

— А если бы была инфекция, которая передается через деньги, — сказала девушка, мечтательно закатывая глаза.

— Не смей давать богам советы, — предостерег шумер, поднимая правую руку.

— Она что, тоже язычница? — удивился я.

— Вас удивляет, что еще сохранилась древняя вера? — укоризненно спросил Омар. — А историческая карьера так называемых мировых религий не кажется вам удивительной? Как сотни миллионов людей могли оставить тысячелетние законы и обычаи предков?

— Конечно, — согласился я, с удовольствием закуривая первую сигарету, которая всегда делает меня покладистым. — Это произошло феноменально быстро. С другой стороны, язычество устарело.

— Религия в принципе не может устареть, поскольку вера является внутренним убеждением, ее невозможно навязать ни в ходе дискуссии, ни насилием. За веру страдали! Единственной причиной, заставившей почти все человечество поменять веру, была мощная эманация духовности из противостоящей реальности, где и происходили описанные в священных книгах события.

— И слово стало плотью, — сказала Ида. — Следовательно, плоть стала благой вестью, словом, религией. Если в одном мире происходило собирание плоти до сжатия в точку на кресте, то в ином осуществлялось распространение духовности.

— Это явление происходило на фоне всеобщей «забывчивости», — перебил свою племянницу Омар. — Древние греки начали смеяться над собственной мифологией, предварительно превратив ее в высококлассную литературу. Многовековая традиция, приняв пародийные формы, не могла быть жизнеспособной и долговечной. Эллины, эти похотливые козлы, перестали понимать даже своих философов, чьи труды по переводу мифологического содержания в знаковую систему служили своеобразным переходом к современному способу мышления. Это непонимание привело к нелепым представлениям, положившим начало науке. Мировые религии легко вытеснили античную цивилизацию, ибо она продолжала существование в виде тени, инерции, внешнего проявления.

— Вы враг науки и прогресса, — попробовал пошутить я. — Но что же случилось с памятью античного человечества?

— Постигшая народы амнезия была вызвана не устареванием языческой религии, которая и нынче вполне функциональна, а изменением психологического статуса человечества, связанного с незафиксированной метаморфозой мира. В христианской интерпретации — с пришествием Христа, следовательно, и антихриста. Ну, ладно. Христос пришел, а я ушел. Извините, дела. А вы отдыхайте, спешить все равно некуда.

Омар уехал вместе с ассирийцами по своим мафиозным делам, а мы остались в приятном одиночестве. Внезапно я вспомнил ночных распутниц и даже на мгновенье засомневался в реальности их существования. К сожалению, не бывает таких ярких, насыщенных ощущениями галлюцинаций. Погоди, а забытые уже эротические сны, заканчивающиеся поллюциями. В них все гораздо примитивней. Это чистая физиология, как утренний стояк, превращающий одеяло в маленький шатер. А так чудесно галлюцинировать я готов хоть каждую ночь. Неужели эти чертовки до сих пор спят? А что? Дело молодое.

— Вы кого-то ищете? — спросила девушка, заметив, что я шарю глазами по дому.

— Ты не знаешь, — спросил я в свою очередь, — здесь, кроме нас, еще есть люди?

— Конечно, — ответила девушка, — в доме есть две старухи, которые готовят еду и следят за хозяйством.

— Две старухи?..

— Ага, испугались? — спросила она, заметив, как у меня отвисла челюсть. — Так что не вздумайте меня изнасиловать.

— Размечталась, — разозлился я.

— А что такое? Каждая девушка подсознательно мечтает быть изнасилованной.

— Дура! — зло сказал я и закурил еще одну сигарету. — Нарвешься на маньяка, тогда узнаешь, как это приятно.

— А вы случайно не маньяк?

— Случайно, нет.

— Жаль! Ну, тогда давайте хоть искупаемся, а то жарко становится.

Я бросил одежду прямо возле стола и пошел к бассейну. Это замечательная вещь. Всю ночь пьянствуешь, прелюбодействуешь, спишь всего несколько часов, утром встаешь помятый, как простыня, добредаешь на дрожащих ногах к бассейну, прыгаешь в холодную воду, пять минут плаваешь. И все — свеженький как огурчик.

— Ой! Какая холодная! — воскликнула Ида, изящно пробуя ногой воду. — Нет! Это решительно невозможно!

— Холодно только первое время. Прыгай и сразу станет тепло.

— Нет, не могу, — жеманилась девушка.

— Ну, хорошо, тогда привыкай постепенно, — согласился я и, подплыв к ступенькам, где стояла девушка, стал смачивать водой ее ноги. Занятие было довольно приятным. Моя рука поднималась все выше и выше, а Ида входила в воду все глубже и глубже. Я начал увлекаться наступившей между нами гармонией. Внезапно я услышал приглушенное покашливание и, резко обернувшись, увидел горбатую старуху, одетую в длинное черное платье. Она убирала со стола и, поглядывая на меня, улыбалась. Я содрогнулся, а Ида завизжала и бросилась в воду.

— Ты уверена, что в доме нет других женщин, кроме старух? — строго спросил я.

— А что такое? — обиделась девушка, заметив перемену моего настроения. — Плохой сон приснился? Кого вы все время ищите?

Я вышел из бассейна и резко направился к старухе, которая смотрела на меня с интересом, но без испуга. Вскоре я смутился и потупил глаза, ибо нельзя играть с пожилым человеком в такие игры. Я замедлил шаг, заставил себя улыбнуться и, подойдя к столу, выпил полстакана апельсинового сока. Затем я взял свои вещи и пошел в дом, сопровождаемый подозрительным взглядом Иды, наблюдавшей за моими маневрами. Я полностью исследовал первый этаж, но никого там не обнаружил. Мой поисковый азарт иссяк, когда я поднимался по лестнице, хотя искать следовало именно на втором и третьем этажах, где находились спальные комнаты. Кого я, в самом деле, ищу? Зачем мне эти шлюхи, чьи лица я смутно помню? Наверное, меня хотели разыграть. Мол, так обкурился, что спал со старухами. Себя не помнил.

Я зашел в спальню и бросился на кровать. На стенке висела «Обнаженная» кисти Рафаэля Сойера. Какие огромные телеса со своеобразной слоновьей грацией. У меня никогда не было толстых женщин, разве что в меру упитанные. Я сел на кровать и достал сигареты. Пепельницы не было, поэтому я стряхнул пепел в цветочный горшок. Все время лезут в голову чертовы старухи. Вспомнил горбатую каргу, которая превратилась в юную девушку. Вернее, девушка превратилась в старуху. Черт их знает, кто в кого превращается!

В комнате, несомненно, жил художник, поскольку на столе лежала стопка эскизной бумаги, а также отточенные карандаши и рисовальные угли. Я лег на кровати и начал быстро рисовать лица, затаившиеся во тьме моего подсознания. Получались почему-то одни зловещие и страшные рожи. То гарпии, то грифоны, то уродливые и злые старики и старухи. А я хотел рисовать юных и прекрасных людей. Я быстро делал наброски и бросал их на пол, где уже образовалась небольшая коллекция моих художеств.

Вскоре я понял, что мне суждено воспеть не красоту, а уродство рода человеческого. Я, конечно, расстроился, но затем настолько примирился с судьбой, что стал рисовать старуху, которая подсунула мне сломанные часы. Я отчетливо помнил, что она была горбатой и горбоносой. Однако рука, жившая самостоятельной жизнью, рисовала на бумаге весьма привлекательную девушку. В комнату вошла Ида.

— Ты бы хоть постучала! — возмутился я. — Хорошо, что в этот раз на мне плавки.

— Это ваши знакомые? — спросила девушка после того, как уселась на моей кровати, закурила и стала рассматривать мои наброски. — По памяти рисуете?

— Могу и тебя нарисовать.

— Голую?! — обрадовалась она.

— Раздевайся, — сказал я решительным тоном.

— Вы что серьезно?

— А ты что думала? — спросил я, кивнув на рисунки. — Сама видишь, какие у меня друзья.

— Я пришла по делу, а вы с глупостями пристаете, — надула накрашенные губки Ида.

— Да ладно тебе, — разозлился я, хотя в начале разговора шутил, — когда нужно раздеться, так ты сразу деловой становишься.

— Пожалуйста, послушайте меня, — попросила Ида и погладила мою ногу. — В подвале лежит египетская мумия.

— Ну и что?

— Я хочу посмотреть, а идти одной страшно.

— Хорошо, — согласился я, — пойду, если поцелуешь.

— Ну, конечно, поцелую, — обрадовалась девушка и наклонилась ко мне.

— О! Да это вкусно! — вскричал я и крепко обнял Иду.

— Нет! Нет! — закричала она, вырываясь. — Все остальное получите после мумии.

— Что значит после мумии? — недоуменно спросил я, сжав ее грудь.

— Это значит, что мы сейчас пойдем и посмотрим на спящую красавицу, — сказала Ида, решительно поднимаясь с кровати.

— Интересно, а зачем Омару мумия? — спросил я, когда мы спускались в подвал.

— Точно не знаю, кажется, он хотел ее оживить с помощью древних заклинаний.

— Может быть, он ее уже оживил.

— Ну вас к черту, — сказала Ида, остановившись на лестнице. — Я чуть не описалась от страха.

— Вернемся? — спросил я.

— А вам разве не хочется посмотреть?

— Теперь, пожалуй, хочется, — сказал я, открывая тяжелую металлическую дверь. Я зажег свет и увидел, что мумия лежит посреди комнаты, завернутая в отвратительные темные бинты, образовавшие подобие плоти. Темно-желтое высохшее лицо производило отталкивающие впечатление.

— Это девушка семнадцати лет, — тихо сказала Ида.

— Откуда ты знаешь?

— Камаз сказал, что у нее не зарос черепной шов.

— Много твой Камаз знает, — буркнул я, наблюдая, как девушка впилась в египтянку расширенными от ужаса глазами.

Мне вспомнился сон, в котором я зашел в большой морг, где врачи в белых халатах потрошили мертвое тело. Возле входа, на длинных мраморных ступенях, сидели люди, завернутые, как в туники, в желтые окровавленные бинты. Среди них я узнал покойного деда. К нему обратился сосед, сидящий слева:

— В каком состоянии ваша плоть?

— Благодарю вас, — вежливо ответил дед. — Процесс разложения зашел уже достаточно далеко.

— Дедушка, ты же умер! — бросился я к нему.

— Внучок навестить пожаловал, — радостно воскликнул сосед.

— Что ты здесь делаешь? — строго спросил дед.

— Не знаю, — растерялся я, — просто зашел.

— Немедленно уходи!

Внезапно погас свет, и в угольной тьме я увидел, что лицо мумии светится зелеными искрами.

— Перестаньте меня пугать! — истерически закричала Ида, и я понял, что это не она выключила свет.

В подвале был еще кто-то. Я попытался нащупать пистолет, но вспомнил, что был обезоружен ассирийцами. В дальнем углу зажегся ослепительно белый шар, и я инстинктивно попятился в сторону девушки, чтобы защитить ее от опасности. Свечение исчезло, как бы растворившись в воздухе, поскольку в подвале стало гораздо светлее, чем раньше. Вместо шара возникла обнаженная девушка. Я посмотрел на стол и убедился, что незнакомка появилась не вместо мумии, а в дополнение к ней. Она была молодой, острогрудой, привлекательной и светловолосой. Мне показалось, что волосы на ее лобке росли ниже, чем обычно.

«Разве бывают светловолосые египтянки?» — подумалось мне.

— Вы грабители пирамид? — спросила девушка, улыбаясь.

— Нет, нет, — испуганно запротестовал я. — Это не пирамида, а подвал. К тому же мы в этом доме посторонние люди.

— Не пирамида? — спросила она, протягивая руку к стене. — А как ты объяснишь надписи?

Я пошатнулся, увидев многочисленные египетские иероглифы. Но самым страшным был вид стены, сложенной из крупных камней. Вполне возможно, что мы находимся внутри пирамиды. Подумав об этом, я сразу ощутил недостаток воздуха. Тем не менее, я чувствовал себя совершенно спокойным. Ситуация была слишком нереальной, чтобы вызвать волнение.

— Мы не грабители, — твердо сказал я. — Это недоразумение.

— Ты намекаешь, что я недостаточно умна? Может быть, ты прав. Однако прочти, что написано здесь, — сказала египтянка, подойдя к стене и показав рукой определенное место.

— Я не умею читать, — ответил я и почему-то почувствовал стыд.

— Ты безграмотный? — удивилась она. — Тогда ты наверняка грабитель.

— Да пошла ты на х…! — разозлился я. — Что у тебя грабить, если ты голая?

— Почему ты думаешь, что я голая? — удивилась девушка.

— Потому что я вижу родимое пятно на твоем лобке.

— А я вижу, что у тебя левое яйцо опущено ниже, чем правое, — сказала египтянка, немного подумав.

— Врешь ты все! — энергично возразил я.

— Нет, правда, — возразила она. — У меня набит взгляд на яйца.

— Не верь ей, не верь, — истерически зашептала Ида, спрятавшись за моей спиной.

— Ну, ладно, — примирительно сказал я. — Ниже, так ниже. Какое это имеет значение?

— Как? — удивились голая девушка. — Ты разве не знаешь о роли яиц в астральном мире?

— Нет, — растерянно сказал я. — Про это я ничего не знаю.

— Так ты совсем безграмотный, — грустно констатировала египтянка. — А ты, правда, видишь меня голой?

— Правда, — сознался я. — Слушай, а что написано на стенке?

— Здесь написано, что когда дневное солнце состарилось и стало владыкой двух горизонтов, люди начали замышлять зло и убивать друг друга стрелами. Совет богов решил наказать человечество, поручив Хатхор — солнечному оку Ра, истребить преступников. Богиня, в образе львицы, так рьяно принялась за дело, что ее пришлось останавливать хитростью.

— Знаю эту историю, — лениво произнес я. — Боги испугались, что обезумевшая от крови львица уничтожит всех людей. За себя испугались, что некому будет прислуживать. Поэтому мудрый Тот вылил на землю красное пиво. Хатхор начала яростно лизать напиток, приняв его за кровь. Вскоре она опьянела и уснула. Спасенный остаток человечества принялся усердно благодарить богов.

— Откуда ты знаешь божественную мудрость, если не умеешь даже читать? — подозрительно спросила египтянка.

— Да, умею я читать, но только по-русски.

— А, так вы этруски? — спросила она, понятливо покачивая головой.

— Я, скорее, эксруск, — начал говорить я, но осекся после того, как Ида больно ущипнула меня за задницу.

— А знаешь ли ты, этруск, что Хатхор понимается как божество, принимающее души умерших в Нижнем Египте.

— Как это? — удивился я. — Сначала она убивает, а потом принимает души?

— Ты мыслишь, как ребенок, — рассмеялась она. — Совсем безграмотный.

— Будьте как дети, — процитировала Ида из-за моей спины евангелическую мудрость.

— Что там сказала твоя рабыня? — строго спросила египтянка.

— Она не рабыня.

— А почему прячется? Стесняется, что она голая?

— Я не голая, — возразила Ида, по-прежнему прячась за моей спиной.

— Слушай, а что это здесь нарисовано? — спросил я, чтобы отвлечь внимание двух женщин, которые явно враждебно относились друг к другу.

— Это мистерия вечного обновления мира. Атум — первозданный огненный холм, возникший среди водного хаоса и мрака, одновременно являлся вечерним солнцем, знаменуя закат старого мира и зарождение нового. Атум первоначально был утренним солнцем Хепри, чье движение было последовательным преодолением тьмы светом. Соответственно, и тьмой света, что воплощено в образе демиурга Ра. Божественный огонь почитается еще, как Амон, — «сокрытый». Поскольку видимое одновременно является невидимым, небесная твердь — земной, воздушное пространство небес — пространством преисподней. А дневное солнце превращается в потаенный огонь, который «несет вечер», становится Атумом, грозящим ввергнуть старый космос в начальное состояние хаоса и бесконечности. Вечно изменяющийся бог вновь становится вечерним солнцем, но одновременно утренним, заканчивая старое время и начиная новое. Эй, этруск, ты хоть что-то понял?

— Ты говоришь о разных состояниях одного и того же бога. Почему у вас так много богов? И кто сотворил Атума?

— Атум возник сам по себе, а потом оплодотворил сам себя, проглотив собственное семя, и породил Шу и Тефнут.

— Как он сам с собой занимался оральным сексом? — шепнула Ида.

— Как смеешь ты, чужеземка, богохульствовать в присутствии великого бога Амона? — гневно воскликнула египтянка.

— Спокойно, — произнес я, почувствовав, что атмосфера стала угрожающей, — в наших краях это не считается богохульством.

— Неучи, — презрительно произнесла она после некоторого раздумья, а затем отошла в глубь помещения, где стояла большая статуя сидящего на троне человека с головой барана.

— Она же мертвая пять тысяч лет и только притворяется живой, — яростно зашептала Ида. — Ты только к ней не прикасайся.

— Я что, некрофил, по-твоему?

— А что все же этруски делают в пирамиде? — спросила египтянка после длительного общения со статуей Амона.

— А сама ты здесь что делаешь? — нахально поинтересовался я.

— Я принцесса Умнут, — очень медленно и спокойно произнесла девушка. — Я пришла попрощаться с любимой сестрой. За тем углом поджидает стража. Стоит мне хлопнуть в ладони, и вы будете схвачены и наказаны. Тебя ослепят за то, что ты видел меня голой. У твоей рабыни вырвут язык и клитор, а срамные губы зашьют грубыми нитками. Ну, что, этруск, ты доволен моим ответом. А теперь отвечай, что ты делаешь в пирамиде моей возлюбленной сестры?

— Я пришел посмотреть на мумию, — ответил я первое, что пришло в голову, и сразу понял, что ответ крайне неудачный.

— Ты пришел посмотреть на мумию? — переспросила Умнут и приготовилась хлопнуть в ладони. — Значит, она будет последней, что ты видел в своей жизни.

— Погоди! — вскричал я испуганным голосом, вспомнив, что скифские женщины ослепляли своих рабов, чтобы заниматься с ними любовью, не испытывая чувство стыда. — Я пришел за египетской мудростью!

— Тогда я, пожалуй, прикажу тебя кастрировать, как Осириса, — чувственно сказала принцесса и хлопнула в ладони. Из темноты моментально выступили четыре обнаженных до пояса, одетых в короткие юбки мускулистых воина, которые держали в руках длинные мечи. — Мужчина, у которого левое яйцо висит ниже правого, лучше всего подходит для жертвы Исиде.

— Но я же об этом ничего не знаю! — взмолился я.

— А я расскажу, — возразила Умнут. — Богиня неба Нут и бог земли Геб расходятся благодаря богу воздуха Шу, но одновременно сходятся в священном браке, зачиная Осириса и Сета, Исиду и Нефтиду. Посмотри на эту фреску. Геб мыслится божеством мужского пола, а Нут — женского. Фаллос бога направлен к нависающей над ним супруге, но его лицо обращено вниз, ибо он как бог земли одновременно является богиней неба.

— Зачем же такую красоту резать? — робко спросил я, поглядывая на тонкий, но длинный божественный член, который маячил перпендикулярно лежащему телу, явно нарушая закон тяготения. Видимо, бог земли плюет на гравитацию.

— Ты должен понять, что взаимный переход противоположностей происходит одновременно, — продолжила египтянка, оставив мою реплику без внимания. — Когда Сет заманивает Осириса в саркофаг и убивает для верхнего мира, то он, усопший, в лице своего сына Гора, расправляется с обидчиком в подземном царстве.

— Подожди, — попросил я, — не так быстро. Как он заманил мудрого бога в ловушку?

— Сет принес на пир богов великолепно украшенный саркофаг и заявил, что он будет принадлежать тому, кому подойдет по размеру. Когда очередь дошла до Осириса и он улегся на дно, пришедшие вместе с Сетом демоны, быстро залили саркофаг горячим свинцом и бросили в воды Нила. Опечаленная Исида нашла тело мертвого мужа, извлекла из него жизненную энергию и зачала чудесного ребенка Гора.

— Я слышал, что Сет разрубил тело своего брата, — сказал, внутренне содрогнувшись, представив картину совокупления с мертвым телом. Скорее всего, египетские боги символизируют некие космогонические силы. Поэтому не следует судить о богах по человеческим меркам.

— Вероятно, ты слышал версию, которую распространяют жрецы в Абидосе, — презрительно произнесла Умнут. — Они учат, что Сет разрубил зеленое тело Осириса на 14 частей, которые разбросал по всему Египту.

— А еще я слышал, что Исида нашла все части тела Осириса, кроме одной.

— Правильно, — согласилась египтянка, — поэтому я хочу принести твой член в жертву богине. Радуйся, что твоя жалкая плоть послужит благому делу.

— Неужели отрезанный член может сделать богиню беременной? — попытался я продолжить полемику.

— Разумеется, нет, — ответила Умнут, — но откуда ты знаешь, как наши действия отражаются в духовном мире? Смирись и прими свою участь достойно.

— Разве я спорю, — устало возразил я, — просто мне хочется узнать, каким образом появился Гор и какова его роль в мистерии?

— Не следует ограничиваться пониманием единства Осириса и Сета, — сказала египтянка. — Нужно осознать их неразрывность с Гором. Поскольку Сет — это Осирис противоположной реальности, который, лишая антагониста мужской силы, неизбежно навлекает на себя аналогичные действия.

— Его тоже кастрировали? — спросил я сочувственно.

— Светлый бог Гор отрезал фаллос Сета и дал проглотить мертвому отцу, который ожил после этой процедуры, — спокойно объяснила египтянка.

— Если я правильно понял, то Осирис ожил после того, как проглотил отрезанный член?

— Совершенно верно, — подтвердила Умнут. — Впрочем, некоторые считают, что это был не фаллос, а глаз.

— А сама ты что думаешь?

— Я отдаю предпочтение той части тела, которая порождает жизнь.

— Выходит, что это Гор оживил Осириса, а не Исида?

— Существуют различные версии, ибо истина многолика, — объяснила принцесса. — В одном гимне рассказывается, что Исида после преступления Сета поражает его гарпуном. Раненый бог спрашивает: «Что сделал я против тебя, сестра моя Исида? Позови свой гарпун обратно». Исида как жена и мать принадлежит к противоположной системе божеств. Она осознает, что муж и сын являются антагонистами, и отзывает поразивший Сета гарпун. Богиня ощущает себя родственной брату, поэтому Гор вынужден отрубить ей голову, как чужеродному божеству.

— Боже мой! — воскликнул я в сердцах. — Опять отрубленная голова! Я видел на стене фреску, на которой кот рубит голову змею. Неужели это Гор рубит голову собственной матери?

— Вовсе нет, — презрительно сказала Умнут. — На фреске изображен Сет, убивающий первобытного змея Апопа, затем он сам превращается в Апопа, которого убивает Гор, достигший уровня Ра, что стало конечно-начальной точкой творения. Теперь ты знаешь достаточно, чтобы задать последний вопрос.

— Зачем вам такие большие пирамиды? — не задумываясь спросил я.

— Эти грандиозные устройства обеспечивают благоприятную материализацию четырех душ фараона в ином мире, — ответила Умнут и хлопнула в ладони. — Эй! Стражники, возьмите этих людей.

— Мы пришли из подземного царства, чтобы взять душу умершей, — неожиданно сказала вышедшая из-за моей спины Ида. Я с ужасом заметил, что по пальцам ее предостерегающе протянутой руки пробегают синие огоньки. Египтяне застыли, услышав неожиданное заявление.

— Она лжет! — сказала Умнут и решительно направилась к Иде.

— Нет! — закричал я и схватил обеих женщин за руки, когда их пальцы уже были готовы соединиться друг с другом. Меня потряс электрический удар страшной силы, и я стал медленно проваливаться во тьму. Последнее, что я видел, было нечеловечески мудрое баранье лицо бога Амона.

Часть третья

Поиски тела

Странник без головы

Я очнулся на большой чугунной кровати, украшенной четырьмя шарами, напоминающими по прямой ассоциации яйца. Я задумчиво покачался на мягкой перине, кровать отзывчиво заскрипела. Сколько металла ушло на это чудо техники? Скорее всего, шары похожи на яйца только по форме, а по содержанию напоминают кладбищенскую ограду. На такой кровати можно зачать, родиться и умереть. Проницательная народная мудрость украсила место зарождения жизни и место вечного покоя одинаковыми шарообразными символами.

Я вспомнил приключение в пирамиде и содрогнулся. В основе любой религии лежит нечеловеческое начало. Трудно осознать такие омерзительные факты, как совокупление Исиды с мертвым телом Осириса и зачатие Гора, который оживил своего отца не менее удивительным образом. Чудесный ребенок засунул в рот мертвого бога отрезанный член. По другой версии, свой вырванный глаз. Боги, конечно, не люди, но все равно неприятно. Хотя, скорее всего, речь идет об обычной космогонии, запечатленной в доступных человеческому мышлению образах.

Вся древнеегипетская культура изрядно отдает некрофилией. Одно название «Книга мертвых» многого стоит. Умные египтяне рассматривали жизнь исключительно как подготовительный период к смерти. Звучит, несомненно, заманчиво, хотя несколько простовато. Это все равно, что воспитывать ученика начальных классов. Давай, не ленись, зубри 15 лет, зато потом человеком станешь, будешь хорошую зарплату получать. Если бы, действительно, знать, что впереди вечная жизнь.

Верят же арабские террористы, что их душа летит прямо в небеса из разорванного в мелкие клочки тела. А там их поджидают райские гурии, имеющие самовосстанавливающуюся девственность. Что делают, чертовки, что делают! Впрочем, что они могут делать с душой? Даже подумать страшно. Главное больше израильтян с собой прихватить. За это и наградят. Какая наивность и безграмотность. Нужно читать книги, где написано «что внизу, то и наверху». Вдруг и на том свете кругом одни евреи. Будут тогда этому террористу не гурии, а фурии. Что говорить, восточный фатализм. Сидит арабский мечтатель на улице в старом Иерусалиме, пьет кофе, курит гашиш, а через улицу пролетают детские еврейские головы, как журавли на восток.

Взять хотя бы основной евангелический принцип, который старательно замалчивается всеми христианскими церквями. Речь идет о мытарствах в настоящем времени и награде в грядущем мире. Очень хорошая парадоксальная идея. Правда, немного затасканная, к тому же изрядно отдающая коллаборационизмом. Главное, вовремя сбежать с тонущего корабля.

Впрочем, глобальное предательство всегда выглядит как грандиозный подвиг. Кто, например, считает Ноя предателем рода человеческого? А двенадцать апостолов? Они же святые люди! В какие выси заносит мысль, когда думаешь о судьбе обыкновенного человека. Допустим, что награда действительно велика. Самое подлое, с точки зрения обывателя, что страдать будет он, а награждать будут совсем чужого человека, в которого воплотится его душа. Это не оговорка. Душа действительно может воплотиться, да еще как!

Все религии бесчеловечны, везде свои ужасы. Взять хотя бы непорочное зачатие. Нет, об этом лучше помолчать из уважения к женщинам. Достаточно вспомнить воскрешение уже смердящего Лазаря, который выходит из могилы, покрытый саваном и трупными пятнами. Не отсюда ли пошли легенды о зомби? Все религии толкуют о смерти. Мумии, пирамиды, встающие из могилы мертвецы, ангел смерти. Интересно об этом поговорить с Кривым. Господи, в каком мире находится Ида? Дверь отворилась с ужасающим скрипом и в комнату вошла буфетчица, держа в руках поднос, на котором я разглядел яичницу, два ломтя белого хлеба и большую чашку, издававшую густой аромат крепкого кофе.

— Доброе утро, господин следователь, — поздоровалась она. — Как спалось?

— Просто замечательно, — бодро ответил я, а про себя подумал, что дочь государя снова принесла яйца.

— В нашей стране самый гуманный секс и самый ненавязчивый сервис, — ласково произнесла Анастасия, поставив поднос на низ моего живота.

Пока я обдумывал значение сказанных слов, дверь заскрипела снова, и в проеме показалась голова гигантского человека, чье лопающееся от избыточного здоровья лицо покрылось тонкой сетью красных прожилок. Мы молча уставились друг на друга.

— Отдыхайте, отдыхайте, — милостиво позволила голова и исчезла.

— Это мой муж, — сказала буфетчица, словно извинившись.

— Да ну! — удивился я, глотнув замечательно крепкий напиток и подумав, что все же умеют варить кофе в наших гостиницах. — Он что, индеец? Вождь краснокожих?

— Шутить изволите, — обиделась Анастасия. — Местный он, только здоровья в нем много. Кровь с молоком.

— Как же ты с ним спишь? — поинтересовался я.

— А вот это уже не ваше дело, — сказала изменившаяся в лице буфетчица и решительно направилась к двери.

— Погоди, — смутился я. — Черт за язык дернул. Я не хотел тебя обидеть.

— Да ладно, — махнула рукой она. — Разве я обижаюсь? Вы ешьте, ешьте, а то яичница остынет.

— Слушай, а Ида сегодня работает.

— Не знаю, — сказала Анастасия, немного подумав. — Я-то выходная.

— Почему же тогда работаешь? — удивился я.

— Я не работаю. Я гостей принимаю.

— Каких гостей?

— Вас! Каких же еще?

— Нас? — удивился я, чуть не поперхнувшись куском яичницы. — Так мы, то есть я, у тебя дома, а не в гостинице?

— Конечно, дома, — обиделась буфетчица. — Где вы видели, чтобы в гостинице было такое чистое белье?

Я посмотрел на постель и понял, что она совершенно права, ибо ни в одной гостинице не может быть такого свежего белья. Не только постель, но и вся комната была отмечена удивительной неестественной чистотой. Дощатый пол, выкрашенный красной краской, просто блестел, а побеленные разведенной известью стены отливали синевой. Я содрогнулся от ужаса и робко спросил:

— Давно я здесь?

— Да вас вчера привез судейский конюх. Разве не помните?

— Конечно, помню, — печально произнес я, хотя отчетливо помнил, что он отвез меня в гостиницу.

— Да вы ешьте, а то яичница остынет, — ласково сказала буфетчица, и мне захотелось прижаться к ее большим грудям, чтобы не думать больше о карлике и его лошадином члене. Я с вожделением посмотрел на эту аппетитную женщину, но она ушла, улыбаясь, несомненно, подняв мое настроение. А ведь правда, что Анастасия, дочь государя, была несколько полновата.

— Это вечное желание черни изнасиловать царицу или, по меньшей мере, великую княжну, — раздался в моей голове знакомый насмешливый голос.

«Господин интеллектуал изволит умничать! — мысленно воскликнул я. — А где ты был, паскуда, когда меня ассирийцы хотели голой жопой на кол посадить, а египтяне норовили яйца отрезать?»

— Ты что, парень, совсем ополоумел? — удивился он. — Я еще понимаю про Анастасию, она из нашего времени. Но при чем здесь древние народы?

— Сам ты где шлялся? — недружелюбно спросил я, обиженный тем, что моя тонкая ассоциативная игра, основанная на совпадении имен, оценена столь низко и гнусно.

— Искал голову, — тихо ответил он.

— Чью голову?

— Не твою же.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я, чувствуя, что голова становится пустой и легкой.

— Ничего! — эхом зазвенел в пустоте отчетливый голос второго.

— Господин следователь, пора вставать! — заглянула в комнату Анастасия. — Привезли тело.

— Господи, боже мой! Какое еще тело?! — вскочил я с кровати и потянулся за джинсами, из которых выпал и глухо ударился об пол пистолет. Я поднял оружие и проверил обойму. Все было в порядке. Я быстро оделся, засунул пистолет за пояс и вышел на улицу. Через дорогу напротив стояла грузовая машина. Солдаты, одетые в пятнистые защитные комбинезоны, заносили в открытые ворота гроб, обитый красной материей. На армейских плечах угрожающе болтались короткоствольные десантные автоматы.

— Кого хоронят? — спросил я у стоящей на крыльце Анастасии.

— Как это кого? — удивилась она, и скорбное выражение на ее лице сменилось растерянностью. — Господина полковника. А вы разве не на похороны приехали?

Я не ответил, ибо испытал странное облегчение, узнав, что хоронят неизвестного офицера, а не невинно убиенного Марка. В глубине души я боялся, что привезли тело моего друга. Чертовщина какая-то! Не мог же он уйти с проломленной головой? Хотя в моей журналистской практике был случай, когда муж выбросил жену с третьего этажа. А она встала и пошла в милицию, даже не захромав. Нужно позвонить Тимуру.

— У вас есть телефон? — спросил я буфетчицу.

— Что вы, — всплеснула она руками, — теперь телефоны только у бандитов имеются.

Во дворе показалась вдова, поддерживаемая под локоть высоким мужчиной. Она была одета в черное платье и издали казалась очень молодой и бледной.

— Пойдем туда, — нетерпеливо воскликнула Анастасия, — посмотрим поближе.

— Иди, ради бога, — махнул я рукой, раздраженный ее напряженным сочувствием. Даже не сочувствием, а созерцанием, наблюдением со стороны, сладостной жаждой хлеба и зрелищ. Все же в русском языке есть прекрасные слова «зрелище», «ристалище», «урочище» и так далее.

Что это второй говорил об изнасиловании? Да я не то что ту или эту, но и любую Анастасию без явно выраженного согласия пальцем не трону. Я вообще не понимаю, зачем насиловать, если они сами дают? Какой дурак сказал, что каждая женщина тайно мечтает быть изнасилованной? Кто-то с пьяных глаз ляпнет, а потом повторяют сто лет.

Ведь это даже представить тошно, что можно так унижать человека. С другой стороны, все эти подростковые игры в «не надо», «я тебя прошу, я тебя очень прошу, я тебя последний раз прошу». Может быть, женщины хотят более явной демонстрации мужского начала? Но не до такой же степени. А все же солдатня не изнасиловала великих княжон. Совесть не позволила или большевички?

Со двора напротив раздались глухие крики. Это рыдала молодая вдова, упав на кумачовый гроб. Мне захотелось подальше уйти от скорбного места, но я остановился как вкопанный, не пройдя и десяти шагов, зачарованный небывалым зрелищем, открывшимся из приоткрытых ворот соседнего двора. Уродливая горбатая старуха, несомненно, похожая на ведьму из моих снов, держала в одной руке топор, а другой придерживала лежащего на колоде огромного индюка.

— Прости, Гриша, меня, дуру грешную, — надрывно причитала она. — Видит Бог, что хотела тебя сохранить до рождества, но ради такого случая придется тебя на небеса раньше срока отправить.

Индюк покорно лежал на колоде, внимательно прислушиваясь к хозяйскому голосу, скосив продолговатый глаз к небу, куда его обещали отправить. Старуха ударила, коротко взмахнув топором. Голова индюка отлетела в одну сторону, а сам он побежал или даже полетел в другом направлении, часто и шумно махая крыльями.

«Ни хрена себе — прости Гриша», — подумал я.

— Врешь! — крикнула старуха, победно взмахнув топором. — Без головы далеко не уйдешь!

Однако Гриша все еще бежал, расплескивая по двору невинную кровь, словно хотел убежать от смерти. Его сильное тело не могло примириться с таким резким прекращением жизни и рефлекторно махало крыльями, пока не налетело на кусты, где запуталось и затихло. Старуха внимательно следила за кровавым действием с торжественностью, подобающей казни Карла Стюарта. Надо же! Не успел уйти с похорон, как попал на казнь. Настоящий «всадник без головы».

Нужно немедленно позвонить Тимуру и узнать, что случилось с телом Марка. Не на небеса же он вознесся. Что у него общего с Иисусом, кроме национальности? Сильно захотелось курить. Я полез в карман и достал изрядно помятую пачку сигарет, в которой оказалась одна сломанная сигарета и одна целая папироса, чье происхождение выглядело весьма сомнительным. Я давно не курил папирос и не знал, откуда она взялась. Я поджег остаток сигареты и сделал несколько затяжек, а затем пошел по улице в поиске телефона.

В селе было много незнакомых, но не очень назойливых запахов. Тревожно лаяли собаки, на лужайке паслись козы, валялись в грязи пережившие пасху свиньи, петухи зорко и гордо оглядывали свои гаремы. Удивило множество старых изб с облупленными покосившимися стенами. Некоторые крыши настолько прохудились, что поддерживались досками. На скамейке сидел бородатый лысый старик, гревший на солнце остывшие кости. Сквозь порванные носки виднелись желтые загнутые ногти.

— Здорово, дед, — вежливо, но по-свойски поздоровался я, успев его опередить, поскольку в деревне все норовят поздороваться первыми.

— Здравствуй, здравствуй, — произнес он с некоторой долей злорадства.

— Не подскажешь, откуда можно позвонить?

— Иди в управление, — сказал дед. — Испытай судьбу. Как пройдешь мимо пруда, сразу сверни налево и вперед. Дай закурить!

— Да вот, одна папироска осталась, — сказал я, показывая пустую пачку.

— Последнюю даже милиция не забирает, — обиделся он и сразу потерял ко мне интерес. Я пошел дальше и увидел, что возле большого амбара сидела худая девочка, которой на вид было 15–16 лет.

— Эй, городской, — позвала она. — Почему у тебя глаза черные? Грязью испачкал?

— Дура, — сказал я, но остановился, заинтересованный яркой метафорой.

— Пойдем со мной, — предложила девочка, кивнув на приоткрытую дверь, за которой заманчиво подрагивала прохладная темнота. — Увидишь то, что никогда не видел.

— Давай, показывай, — сказал я, последовав за ней и присев на одну из гор насыпанного зерна.

— Поцелуй, тогда покажу.

— Ты же малолетка, — засомневался я.

— А целоваться всем хочется.

— Показывай, что я никогда в жизни не видел, — сказал я, осторожно поцеловав ее сухие горьковатые губы.

— А вот столько хлеба сразу не видел, — радостно сказала она, разводя руками.

Я повалил ее на зерно и сжал упругую неподдающуюся плоть под платьем. Девочка выгнулась, запрокинула голову, вскрикнула, выскользнула из моих объятий и побежала вниз. С еще более высокой горы стремительно неслась огромная женщина с поднятой деревянной лопатой. Я попробовал вмешаться.

— Убью, говнюк, — прошипела она, не останавливая движения, и я невольно опустил руку.

Поиски телефона привели меня к небольшому, но невероятно грязному пруду, поросшему темно-зелеными водорослями и прочей водоплавающей нечистью. В черной илистой воде кормилось великое множество белых уток. Запущенные берега со склоненными к воде плакучими ивами показались мне привлекательными, поэтому я присел, чтобы побыть наедине с природой, которая, впрочем, довольно отчетливо воняла тиной.

Сидеть на сырой земле было неудобно, поскольку спереди на живот давил пистолет, а сзади что-то подпирало ягодицу. Я достал из заднего кармана увесистую пачку долларов в банковской упаковке, на которой чернилами было написано «10 000». Ни хрена себе! В гостинице вроде были рубли, а теперь доллары. Но я ничего не имею против метаморфоз такого рода. Хотя, с другой стороны, что в этой дыре можно купить за доллары. Еще чего доброго убьют. Впрочем, у меня есть пистолет.

«Гуся подстрелить, что ли?» — мелькнула шальная мысль, и я обвел птичье стадо заинтересованным взглядом. Интересно, по какому признаку хищники выбирают жертву? Ведь долго выбирают, медленно подкрадываясь, чтобы не ошибиться. А другие животные отбегают на десяток шагов и останавливаются, ибо точно знают, что сегодня не их черед. Они с большим любопытством, может быть, даже с удовлетворением рассматривают, как пожирают тело их товарища. Какая странная жизнь у антилоп — все время ощущать себя жертвой. Наверное, так жить проще, хотя, конечно, страшнее. Они, в отличие от людей, видят, кто на них охотится.

Опять захотелось курить. Я достал странную папиросу и внимательно осмотрел, а затем понюхал. Табак, пахнувший какими-то ароматическими добавками, был забит в гильзу неплотно, что вызывало некоторые подозрения. С другой стороны, папироса могла просто рассыпаться. Не попробуешь — не узнаешь, что это на самом деле. Я сделал несколько затяжек терпкого дыма, с явным травяным привкусом. «Наркота», — подумал я и сильным щелчком отбросил окурок в пруд, где он качался в темной воде, как никому не нужный обломок кораблекрушений.

Пока я предавался размышлениям, на пруд упал клочковатый туман. В одном месте плавали утки, а в другом клочья сизого дыма. Вдруг что-то испугало уток, и они бросились в разные стороны, издавая пронзительные обиженные крики. По воде шел человек. Я замотал головой и не на шутку рассердился. Надоели эти христианские аллюзии. Все хотят походить на Иисуса, но не до конца. Проповедовать — это одно, а на крест — совсем другое дело. Даже в такой вонючей дыре нет покоя. А может, он плывет на чем-то? Вроде идет босыми ногами по кромке вод. Присмотрелся — увидел потертые джинсы, а верхнюю часть тела скрывал туман.

Неожиданно я почувствовал такой нестерпимый страх, что навел оружие на идущую прямо на меня фигуру. Я не просил о чуде, поэтому не нуждаюсь в демонстрации сверхъестественной силы. Я сижу на берегу, и меня не касаются ходящие по воде существа. Оставьте меня в покое, иначе я могу испугаться и выстрелить, что крайне нежелательно, ибо нельзя совершать необратимых поступков. Впрочем, может быть, он нематериальный, поэтому стрелять по нему все равно, что в туман. С другой стороны, возможно, я уже совершил необратимый поступок, когда поднял оружие.

Пистолет в моей руке задрожал и раздался оглушительный залп. Я тупо посмотрел на предохранитель, а потом догадался, что стреляли на кладбище. Утки снова пронзительно завопили и бросились к берегу. Туман поднялся вверх, и я увидел, что идущий по воде человек лишен головы. Тогда я резко поднялся и пошел по берегу мимо низко склонившихся плакучих ив. Главное — уйти подальше от проклятого пруда и не оборачиваться, несмотря на жгучее желание еще раз увидеть феномен и убедиться, что он меня не преследует. Однако я хорошо помнил о судьбе жены Лота.

Отойдя на безопасное расстояние, я немного успокоился, хотя, если судить здраво, то человек, идущий без головы, выглядит одинаково странно на воде и на суше. Лысый дед советовал свернуть налево и идти вперед. Сзади раздался цокот копыт, и знакомый лошадиный голос произнес совершенно банальную фразу, от которой я вздрогнул всем телом:

— Здравствуйте, господин следователь. Далеко ли путь держите?

— Здравствуй, здравствуй, — растерянно произнес я, увидев притормозившего лошадь карлика. — Вот, ищу телефон.

— Тогда вам нужно в правление, — сказал он, тараща немигающие птичьи глаза. — Садитесь, подвезу.

Конюх легко стегнул лошадь вожжами, и колеса противно заскрипели. Мои руки зарылись в душистом сене и сами нашли удивительный журнал, называемый «ВОИНСТВЕННЫЙ БОГОБОРЕЦ». Прежде всего, я обратил внимание на необычную полиграфию, напоминающую старинные книги. Затем удивился бумаге с голубым отливом, которая одновременно была тонкой и прочной. Иллюстрации были похожи на фотографии с претензией на художественность или на картины, которые выглядят как фотографии.

— Откуда это у тебя? — изумился я.

— А, это, — поморщился карлик, — предыдущий клиент забыл.

— Можно почитать? — робко спросил я, понимая, что за эту вещь готов отдать очень многое.

— Даже не знаю, а вдруг хозяин вернется. Думаете, это хорошо будет? — засомневался конюх. — Впрочем, воля ваша. Читайте, если хотите.

— Спасибо, — сказал я и с удивлением начал читать оглавление.

Тема номера: Исторические перспективы учения секты минеев с точки зрения мудрецов Третьего храма. С небес в преисподнюю. Два лица мессии.

Политика: Правые радикалы призывают найти и обезвредить носителей нечеловеческого компонента, внедренного в человечество.

Наука и техника: Сенсационная гипотеза, согласно которой Вавилонская башня строилась не вверх, а вниз — в преисподнюю.

Судебная хроника: Оправдание первородного греха.

Все о человеке: Сексуальные извращения людей поколения потопа.

Спорт: Чемпионат мира по полетам во сне.

Юмор: Хроника последних событий.

С небес в преисподнюю

Двойственность Иисуса, совместившего в своей личности несовместимое (небесное и земное), который противоречит себе в каждой следующей фразе, вызывает ощущение алогичности евангелических событий и деклараций. Отсюда неизбежность выбора: слепая вера или зрячее безверие. Впрочем, противоположные состояния достаточно условны: «Своими глазами смотрят, и не видят, своими ушами слышат, и не разумеют», — что актуально и в наши дни. Но не оставит нас надежда, ибо «нет ничего тайного, что не сделалось бы явным».

Бесплодно сопоставлять евангелические события с «известной» историей, ибо нет уверенности, что Галилейский проповедник странствовал в нашем времени и пространстве. Если Иисус мессия, то время его деятельности переходное, означающее гибель старого мира и зарождение нового.

Иоанн и Иисус начинают свое служение с возглашения эсхатологического времени: «Обратитесь, ибо приблизилось царство небесное!».

Царство небесное противостоит всему земному, как духовное — материальному, будущее — прошлому, невидимое — видимому. Иисус учит, что оно похоже на закваску, которую женщина положила в муку, пока не вскисло все. Мука — это земля, обращенная в свою противоположность — небо, которое подобно «зерну горчичному, которое, хотя меньше всех семян, но, когда вырастает, бывает больше всех злаков и становится деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его» (Мат. 13:31).

Претерпев смерть и воскрешение, маленькое зерно становится большим деревом, а небеса, которые до поры не ощущаемые и как бы не существующие, превращаются в видимый и обитаемый мир. Знание о существовании иной незримой реальности названо верой: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11:1).

Перед лицом грядущего необходимо обратиться, стать малым и ничтожным, чтобы в ином мире обрести величие и силу. В потусторонней жизни нищие обретают благодать, а богатые — наказание, как в притче о нищем Лазаре, ибо подобно царство небесное скрытому сокровищу, которое «человек утаил, и от радости о нем идет и продает все, что имеет» (Мат. 13:44).

Благочестивый юноша не смог даже ради вечной жизни отречься от самого большого имения — веры отцов. Тогда, посмотрев вокруг, вероятно на весь народ, Иисус сказал: «Как трудно надеющимся на богатство войти в царство божие! Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в царство божие. Они же чрезвычайно изумлялись и говорили между собою: кто же может спастись?» (Мар. 10:24).

Ученики ужаснулись, что в канун катастрофы напрасны вера и упование. Они думают о тщетности своих жертв, но учитель указывает верный путь: «Многие же будут первые — последними, и последние — первыми».

В притче о плевелах дан принцип изменения космоса. В начале творения существуют две противоположности: сын человеческий сеет доброе семя, а его враг — плевелы. В процессе развития мира они смешаны и неразрывны. И только в момент жатвы происходит новое разделение: пшеница закрывается в житницу, а плевелы сжигаются. Но ведь погубить — означает посеять: «Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ио. 12:24). Следовательно, для нового творения плевелы — доброе семя, а пшеница — плевелы.

Все кажущиеся противоречия Нового Завета устраняются, если помнить, что речь идет о двух противостоящих мирах, породивших новую реальность, где «нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол.3:11).

Иисус во всем противопоставлен земной реальности: «Вы от нижних, я от вышних; вы от мира сего, я не от сего мира» (Ио.8:23). Пришелец не только проповедует грядущее, но и активно способствует его приходу, создавая плацдарм будущего в настоящем. В результате глобального переворота зло старого мира превратится в добро, а добро обернется злом; праведники станут грешниками, а грешники праведниками.

Небожитель заботится только о будущем, отсюда исключительный интерес ко всему греховному и увечному: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные; я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию» (Лук.5:31).

Рождение Иисуса и его манифестация в мир связаны со смешением противоположных начал. Креститель открывает свое предназначение: «Для того пришел крестить в воде, чтобы он явлен был Израилю» (Ио.1:31). Таинство крещения состоит в смерти для жизни плотской и воскрешении в жизнь духовную. Появление искупителя вызвано не только рождеством, но и крещением.

Мы имеем дело с плотским рождением — в духовном мире, и с духовным — в материальном космосе. В первом случае, дух сходит на Марию, во втором — непосредственно на Иисуса: «Дух святой нисшел на него в телесном виде, как голубь» (Лук.3:22). Заметим, что в духовное после крещения тело входит телесный дух.

Евангелисты определяют Иоанна с редким единодушием: «Приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему; всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся и неровные пути сделаются гладкими» (Лук.3:4). Обратить явления в противоположность под силу лишь ангелу: «Я посылаю ангела Моего пред лицом твоим, который приготовит путь твой пред тобою» (Мат. 11:10).

Остается непонятным, как Ирод умудрился отрубить голову бесплотному существу? Вероятно, предтеча также существовал в двух состояниях: в плотском, как сын Захарии и Елисаветы, чья голова послужила утешительным призом для Саломеи; и в ангельском — во исполнение древних пророчеств.

Чудесные рождения двух младенцев обозначены как единый процесс, развернутый в двух мирах. Елисавета стара и неплодная, Мария — дева, не знавшая мужа. Ангел является отцу Иоанна, он же приходит к матери Иисуса. Захария наказан за неверие молчанием, а у Марии открываются уста. Рождение Иоанна в доме своего отца отмечено всеобщей радостью, Иисус же появляется на свет в чужом городе — на скотном дворе. Понадобилось вмешательство ангелов, чтобы привлечь внимание пастухов к рождению спасителя.

Предтеча исполнился святого духа от чрева своей матери, а его антагонист удостоился благодати лишь при крещении. Если креститель рожден на великую радость людям: «И будет тебе радость и веселие, и многие о рождении его возрадуются», то Симеон грозно предостерегает Марию: «Лежит сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, — и тебе самой оружие пройдет душу» (Лук.2:33).

Их ученики противопоставлены: одни постоянно нарушают иудейские обычаи, другие — во всем верные закону Моисея. Но придут дни, когда ученики Иисуса будут поститься, став учениками Иоанна, как его ученики — Андрей и Симеон перешли к Иисусу. Апокрифическая традиция указывает, что оба начали служение в 30 лет. Евангелисты предельно скупо описывают жизнедеятельность предтечи. Возможно, в подробностях нет нужды, ибо он — искупитель противоположного мира.

Иоанн явно говорит о своей взаимозаменяемости с Христом: «За мною идет муж, который стал впереди меня, потому что он был прежде меня» (Ио.1:30). Он понимает, что уменьшаться в одной системе, означает расти в другой: «Ему должно расти, а мне умаляться», ибо если самый меньший в невидимом мире больше его, то равноправен и обратный вариант. Когда один крестит материальной водой, другой совершает аналогичный обряд огнем и духом. Ирод, услышав о новоявленном чудотворце, не отличает одного крестителя от другого: «Это Иоанн креститель воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им» (Мар.6:14).

Грядущий спаситель уничтожит старый мир и разделит человечество на две неравные части: меньшую, которая станет большей, введет во тьму, закроет под новой твердью; и большую, которая станет меньшей, сожжет в огне — выведет на свет.

Впрочем, свет может быть тьмой, а тьма — светом. Иисус настоятельно говорит о неком таинственном спасителе, который идет за ним. Вероятно, он крестит тех, кому отказал в прощении Иоанн: «Слепые прозревают, хромые ходят, прокаженные очищаются, глухие слышат, мертвые воскресают, и нищие благовествуют; и блажен, кто не соблазнится о мне» (Лук.7:23).

Чудотворец активно готовит грядущее, обращая явления в свою противоположность, исполняя функции ангела, мостящего путь Господу. Небожитель совершает многочисленные чудеса, и исцелениями он превращает «неровные пути в гладкие», его проповедь — «глас вопиющего в пустыне», поэтому абсолютно подходит на роль предтечи.

После сакральной встречи на Иордане — совместного пребывания в одном пространстве, антагонисты расходятся, меняются местами, взаимно порождая друг друга. Иоанн, как крестный отец Иисуса, относительно иного мира становится его сыном, поэтому говорит: «Мне надобно креститься от тебя, и ты ли приходишь ко мне?» (Мат.3:14). Иисус выходит из пустыни, узнав, что предтеча отдан, его манифестация непосредственно связана с уходом крестителя.

Проповедник постоянно внушает идею двойственности мира: «Я ничего не могу творить сам от себя, как слышу так и сужу» (Ио.5:30). Его деятельность амбивалентна, поскольку он одновременно спасает и губит, оправдывает и осуждает: «На суд пришел я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы» (Ио.9:39).

Суд состоит в отношении к свету, который реально является тьмой. Уверовавшие спасены для будущего, совершив метаморфозу в настоящем, они не подлежат суду, ибо были осуждены в прошлом. Иисус соединяет противоположности для создания нового, но одновременно разделяет некогда единый народ, чтобы наградить и спасти погибшее, и погубить спасенное от начала мира.

В другой системе Иоанн также делит людей избирательным крещением, потому что не каждого можно спасти, но всем уготовлена своя участь в грядущем перевороте космоса. Суд состоит не в свободном выборе отношения к Богу, а в предопределенном избрании человека. Ради грядущего небожитель обращает слепых в зрячих, а зрячих в слепых, из грешников делает праведников, а из праведников грешников, ибо для обретения благодати нужно страдать, а чтобы воскреснуть необходимо умереть.

Иисус губит старый мир, чтобы создать оплот будущего. Но и небеса прекратят существование в прежнем виде, поскольку его двойник исполняет аналогичную роль в противоположном мире: «От дней же Иоанна и доныне царство небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мат. 11:12). Если земле суждено стать царством небесным, то небеса превратятся в царство земное.

Сущность христианской морали сконцентрирована в Нагорной проповеди, которая обращена исключительно к ученикам: «Увидев народ, он взошел на гору: и когда сел, приступили к нему ученики его. И он, отверзши уста свои, учил их, говоря: блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное» (Мат.5:1).

Для грядущего благоприятны люди, не привязанные к ценностям сущего мира, которые вскоре будут упразднены: «Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь. Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь» (Лук.6:21). Вселенский переворот не только вознесет униженных, но и унизит вознесенных прежде: «Напротив горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение. Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете» (Лук.6:24).

Для обретения грядущего необходимо отказаться от всех мирских привязанностей, чтобы погубить душу ради спасения: «Кто потеряет душу свою ради меня, тот сбережет ее; ибо что пользы человеку приобрести весь мир, а себя самого погубить» (Лук.9:23). Если ради будущей жизни необходимо погубить душу, то тем более не следует щадить тело.

Проповедник учит посвятить себя зарождающемуся миру, относительно которого мысль о действии гораздо важнее самого действия. Призыв к членовредительству отнюдь не метафора: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну» (Мат.5:29).

Принцип спасения: чем хуже — тем лучше! Нельзя противиться злу, дабы не препятствовать его распространению, ибо в будущем зло обернется добром. По той же причине нужно возлюбить врагов своих, поскольку, делая зло, они творят благо, приготавливая к спасению. А враги человека — домашние его, которые делают благо, ведущее к злу в грядущем: «Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую».

Закон Моисея предполагает разделение мира, а Иисус возвещает о соединении противоположностей, которые отличаются только относительно друг друга, а перед лицом высшей реальности едины: «Будете сынами Отца вашего небесного; ибо Он повелевает солнцу восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мат.5:43).

Необходимо молиться о распространении небесных прерогатив на землю: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе» (Мат.6:9). Космический переворот неизбежен, поэтому нужно заботиться только о будущей жизни: собирать сокровища на небе, а не на земле. Необходимо отказаться от всех потребностей, даже самых существенных: «Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться» (Мат.6:25).

Требования учителя чрезмерны: чтобы войти в царство небесное, нужно не только умереть, но еще при жизни перестать быть людьми. Однако иного пути нет, ибо если ученики ужаснутся, узрев посеянный в их душах свет, то как они смогут существовать в грядущем? Трансформация адепта должна быть столь глубокой, чтобы изменить восприятие органов чувств, ибо уверовавший человек находится как бы в будущем.

В сущем мире переход от духовного ощущения к действию происходит в линейном течении времени. В системе восприятия Иисуса действие предшествует ощущению — сначала прелюбодействовал, а потом посмотрел: «А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Мат.5:28).

Пришелец воспринимает свет мира как тьму, добро как зло, а живых как мертвых, поэтому предлагает пренебречь самыми необходимыми обязанностями по отношению к родным, запрещая тратить время на похороны. Тотальный отказ от сущих ценностей неминуемо ведет к антагонизму со священными заповедями. Проповедник настаивает на более широком понимании закона, содержащего свое отрицание: «Должно ли в субботу добро делать, или зло делать? душу спасти или погубить?» (Мар.3:4).

Иисус говорит о духовном качестве, но исцеляет материальную руку. Вероятно, спасение тела сопровождается гибелью души. Уверовавший человек спасается, ибо после воскрешения его душа станет телом, которое сможет существовать в условиях изменившегося мира. Если для благоприятной материализации в будущей жизни необходимо погубить душу, то для спасения души следует погубить тело.

Души людей, сожженных неугасимым огнем, преображенные огненным крещением, будут воплощены в новые тела. Поэтому Иисус крестит огнем, который сводит на землю в лице царства небесного: «Огонь пришел я низвесть на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! Крещением должен я креститься; и как я томлюсь, пока сие совершится! Думаете ли вы, что я пришел дать мир земле? нет, говорю вам, но разделение» (Лук. 12:49).

Небожитель обладал способностью переводить явления в противоположное состояние, ибо его тело духовно относительно земного мира, а душа материальна. Вероятно эффект чудесных исцелений состоял в том, что недужное тело оказывалось как бы между двух душ.

Целительная сила Иисуса универсальна, для него не существовало неизлечимых болезней. Наверное, через тело больного человека, вступившего в контакт с целителем, происходил трансферт его души и астрального тела чудотворца. В результате болезнь переходила в свою противоположность: слепые прозревали, немые говорили, прокаженные очищались, расслабленные вставали.

Все акты исцеления сопровождались требованиями веры — особого состояния, при котором возможен обмен духовностью. Это необходимое условие для деятельности Иисуса, у себя на родине он лишен чудотворной силы, более того — выглядит в глазах близких «вышедшим из себя». Каждое исцеление завершается прощением грехов, поскольку является крещением духом, о котором возвестил Иоанн. Далеко не все подлежат крещению: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные». Спаситель послан только к погибшим овцам дома Израиля.

На землю вступил искупитель из иного пространства и времени, существо из грядущего — во всем противоположное настоящему. Его крещение только начинается на Иордане, а заканчивается на Голгофе, где было распято приобретенное в мире тело, а истинное было отдано людям в виде учения, ибо взаимоотношения небожителя и земной реальности таковы, что его плоть воспринимается как духовность, а духовность как плоть.

Исцеления совершаются не только по воле спасителя, но и по вере человека. Это взаимный процесс, в котором изменяются обе стороны. В момент контакта недужное тело находится между двумя духовными объектами, но и астральное тело чудотворца оказывается между двумя материальными объектами: его душой и телом больного. В результате взаимодействия Иисус отдает людям наряду с духовным телом и материальную душу, получая взамен грехи и болезни, все больше и больше становясь человеком, превращаясь из сына божьего в сына человеческого.

Обладая астральным телом, небожитель мог свободно идти по воде, оставаться незамеченным, проходить сквозь плотные толпы людей. Отсюда способность творить чудеса, превращая воду в вино, мизерное количество хлеба в огромное. Принцип чудесного превращения изложен ученикам, которые не могут понять, что меньшее число хлебов для большего количества людей дает больший остаток, чем большее число хлебов для меньшего количества людей.

Люди не знают о небесном происхождении Иисуса, зато об этом прекрасно осведомлены бесы, которые беспрекословно повинуются небесному экзорцисту. В послании Иакова сказано: «И бесы веруют, и трепещут». Следовательно, находятся в оппозиции не с Богом, а с людьми, ибо существуют в противостоящем космосе.

В результате смешения миров неизбежно появление значительного числа одержимых, которых можно было считать представителями новой реальности, если бы не преждевременность их появления. Соединение антагонистичных начал одинаково неблагоприятно и для бесноватого, и для нечистого духа: «В новолуние беснуется и тяжко страдает, ибо часто бросается в огонь и часто в воду» (Мат.17:15).

Стремление уберечь плоть от опасности заставляет бросать тело в огонь и воду. Бесы, в великом множестве завладевшие несчастным человеком, просят не изгонять их из страны, а послать в стадо свиней, которые совершили коллективное самоубийство. Они хотели получить отдельную плоть, чья смерть давала возможность воплотиться в ином мире в чистые тела.

Если Иисус противостоит земле во всей полноте своей индивидуальности, то бесы, а вернее пришедшие из иной реальности люди, оказываются ущербными, присутствуя в видимом мире только одной частью ранее единой сущности. Если искупитель во исполнение древних пророчеств берет на себя грехи мира, то бесов он прогоняет, ибо разнородное притягивается, а однородное отталкивается.

Конфликт с книжниками неизбежен, поскольку для небожителя князь мира сего — дьявол и отец лжи. Фарисеи же в свою очередь полагают противостоящий мир — сатанинским, его посланца — исчадием ада, а чудесные исцеления — проявлением силы Вельзевула.

Иисус прямо не опровергает обвинения в сатанизме, полагая, что постановка такого вопроса зависит от точки зрения: «Если я силою веельзевула изгоняю бесов, то сыновья ваши чьею силою изгоняют? Посему они будут вам судьями. Если я духом божиим изгоняю бесов, то конечно достигло до вас царствие божие» (Мат. 12:25).

Иисус предлагает определиться, дабы не служить одновременно настоящему и будущему, ибо они во всем противоположны друг другу. С позиций иного мира люди выглядят такой же нелюдью, как нелюдь с точки зрения людей. Во вселенной, которая едина перед лицом Бога, все относительно. Представления о сатане — это следствие бессознательного желания персонифицировать противодействующий мир. Иисус не может сказать какой властью он творит чудеса, пока не определятся спрашивающие его, ибо верхние и нижние миры сугубо относительны в момент взаимного перехода.

Спасение состоит в предпочтении грядущего, но для радикального обращения мало всей мощи благовещения, необходимо внутреннее согласие человека. Выбор только формально свободен, ибо лишь избранные от века могут иметь особые глаза, способные видеть невидимое, и особые уши, чтобы слышать невозможное.

От этого зависит положение человека и состояние мира в будущем, поскольку только при условии веры Иоанн становится Илией, а Иисус Христом. Ориентируясь на традиционные установки, можно определить смертоносное грядущее сатанинским. Но уверовавшие вольны полагать тьму светом, зло добром, грех праведностью, связывая конец существующей реальности с наступлением царства небесного.

Апостол Павел говорил о людях, ставших грешными, ибо им явлено невидимое, известно сокровенное, открыта великая тайна — знание Бога. После космической метаморфозы, наряду с обещанной благодатью воскрешения, верующие в Христа откроют потаенное, узнают Господа и станут неверующими, обреченными на смерть в будущем.

Если до начала сущего мира христианская доктрина, противоречащая всей проходящей человеческой мудрости, была тайной, доступной лишь избранным, то после вселенского переворота — невидимое стало видимым, новое учение мудростью книжников, а христиане — фарисеями нашего времени. Поэтому Павел, как апостол язычников, учил паству не возноситься над иудеями: «Если отвержение их примирение мира, то что будет принятие, как не жизнь из мертвых?» (Рим. 11:15).

Послания апостолов учат, что язычники спаслись из-за непослушания Израиля, но в конце мира уже они будут непослушны, а потому отвергнуты. Грядущий мессия восстановит бывший порядок и призовет народ свой, чтобы вести его в новую землю по пустыне космоса.

А грехи будут возложены на тех, кто был избран прежде, ибо теперь они не смогут покориться воле Всевышнего о грядущей метаморфозе: «Как и вы некогда были непослушны Богу, а ныне помилованы, по непослушанию их, так они теперь непослушны для помилования вас, чтобы и сами они были помилованы. Ибо всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать» (Рим. 11:28). В конце сущей реальности христиане уподобятся фарисеям и книжникам и отдадут на смерть Христа, приняв его за антихриста: «Пришел к своим, и свои его не приняли» (Ио.1:11).

Телега резко остановилась, издав короткий пронзительный звук. Я неохотно поднял голову и увидел приземистое здание, на котором было написано «ПРАВЛЕНИЕ КОЛХОЗА «ПУТЬ К СВЕТУ».

— Приехали, — сказал карлик, почмокивая тонкими бескровными губами. — Здесь ответят на все ваши вопросы.

— Ты в этом уверен? — иронично произнес я, спрыгивая на землю.

— Не сомневайтесь, — твердо ответил он и, стегнув лошадь, исчез в тумане.

Во внутренней пустоте здания сильно пахло казенным духом, который неистребимо впитался не только в атомы инвентарных предметов, но и в поры служивых людей. На стене, словно в логове анархистов, висел поясной портрет Че Гевары. Впрочем, в другой комнате возвышалась большая картина, изображавшая пожилого интеллигентного мужчину в больших темных очках, который напряженно всматривался в бесконечную даль моря.

«Борхес, что ли?» — подумал я, открывая дверь в следующую комнату, где за столом, покрытым красным сукном, заседали три человека. Один из них, центровой, наверняка председатель, был огромен, тучен и зловеще равнодушен к окружающим. Он наклонил голову к лежащим на столе бумагам, обнажив большую продолговатую плешь. Слева сидел страшный, как смертный грех, очень длинный и очень худой туберкулезник. Его сосредоточенное лошадиное лицо с выступающими костистыми скулами было покрыто пятнами пылающей лихорадки неудовлетворенного желания. Справа сидела женщина в строгом сером костюме, над которым маячила голова с высокой, устремленной в небеса прической, украшенной завитыми химическими кудряшками. Надменное выражение красивого лица выдавало принадлежность к парламентскому сословью.

«Депутатская блядь», — подумал я.

— А не он ли отрезал голову нашему полковнику? — неожиданно спросила она и посмотрела на меня с такой ненавистью, что я сразу понял, что она поняла, что я понял, что она блядь.

— Руки у него коротки, чтобы дотянуться до нашего полковника, — сказал председатель после короткого, но угрожающего молчания.

— А может, он американский шпион? — высказала предположение женщина.

— Сейчас, накануне торжеств, можно ожидать любой провокации, — мрачно сказал центровой, глядя мне в глаза, чтобы отыскать испуг.

— Можно позвонить? — робко спросил я, но мой вопрос игнорировали все, кроме туберкулезника, который тайком делал успокаивающие жесты.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание? — спросил председатель с таким явным интересом, что я сразу догадался о невозможности оправдания.

«Убью сволочей, — тяжело шевельнулось в моей голове, — перестреляю как собак».

Восприятие мира сузилось до величины стола, покрытого красной материей. В таких условиях невозможно промахнуться, моя рука медленно потянулось за пистолетом. Однако прежде чем я успел сжать рукоятку оружия, дверь отворилась со страшным грохотом, и в комнате возник Тимур.

— Все время нужно тебя искать, — брезгливо произнес он, не обращая внимания на заседавших колхозников. — Мало того, что ты на похоронах полковника не был, так ты еще и на поминки опоздать хочешь.

Поминки полковника

В комнате было многолюдно и шумно. Однако шум был сдержанный, вызванный необходимым перемещением столовых приборов. Гости сидели с напряженными суровыми лицами, еще не забыв о скорбной причине застолья, заглатывая водку как бы по нужде и закусывая с явной неохотой. Во главе стола сидела молодая вдова. Первоначальная бледность ее красивого лица сменилась редким пятнистым румянцем — следствием выпитой водки и натуги нервов. В огромных, распахнутых, словно от ужаса человеческого существования, серых глазах, подернутых поволокой горя и усталости, начали проявляться проблески интереса к жизни. Среди гостей было много военных, чьи вырезанные из камня лица раздражали несгибаемой доблестью и презрением к мысли. Впрочем, большинство было в штатской одежде. Нам налили на три четверти в большие граненые стаканы. Редким, но симпатичным женщинам налили на треть. Видимо, таким был суровый обычай. Ноздри затрепетали, вобрав густой запах самогона.

— Помянем покойного, — сказал седоволосый крепыш в дорогом коричневом костюме.

Все присутствующие поднялись с места с такой неотвратимой решительностью, что я вздрогнул всем телом от полной несостоятельности пить самогон стаканами, ощутив себя изгоем в большой и дружной народной семье. С большим трудом, замирая от ужаса неминуемой расплаты, я проглотил полстакана и робко огляделся. Все дружно выпили и с чувством выполненного долга стучали по столу пустыми стаканами.

Собрав все мужество, я выдохнул воздух и вылил проклятую жидкость в освободившееся пространство. Горло судорожно сжалось, отказываясь пропустить в утробу чужеродный напиток. Я закашлялся, давясь и страдая от стыда и недостатка воздуха. Тимур налил мне воды, и я сел, ощущая осуждающие взгляды могучих военных людей.

— Ты закусывай, а то закосеешь, — посоветовал друг, и я положил в тарелку две вареные картошки.

Самогон предательски быстро обволок дешевым теплом стенки пустого и сгорбленного желудка, который гордо выпрямился, как сытый удав, и отказался принимать пищу. Можно было подумать, что он (удав) час назад проглотил пушистого кролика.

— Кого похоронили? — шепнул я в заросшее рыжеватыми волосами тимуровское ухо.

— Полковника, — ответил он после недоуменного разглядывания моих, вероятно, уже пьяных глаз.

— Слушай, а она знает, — начал я, вспомнив безголовое тело с презервативом, но осекся на полуслове, остановленный свирепым взглядом Тимура.

Вдова громко и безутешно зарыдала, словно выпитый алкоголь вернул ей силы, необходимые, чтобы пережить горе. Женщины бросились утешать рыдающую подругу. Снова, как по команде, разлили в стаканы по той же, установленной обычаем, норме. На этот раз самогон проворно проскочил по пищеводу. Тем не менее, я не смог допить до конца, но демонстративно сильно стукнул стаканом по столу. Мне так понравился этот удалой жест, что я незаметно перешел к воспоминаниям минувших дней.

В детстве я ужасно боялся похорон. Увидев печальное шествие или услышав издали надрывные пронзительные звуки ненавистного марша Шопена, я тут же сворачивал на параллельную улицу, чтобы избежать встречи со смертью. Впервые я попал на похороны, будучи студентом первого курса. Умер преподаватель кафедры марксизма-ленинизма, всю нашу группу сняли с занятий и отправили почтить память почившего философа. Я оказался в числе тех, кого попросили снять еще открытый гроб с машины. У меня не нашлось мужества отказаться, пришлось увидеть совсем близко от себя желтое неподвижное лицо мертвого человека.

У меня осталось глубокое впечатление, что, коснувшись гроба, я оставил на нем дактилоскопические отпечатки, которые тут же стали известны в подземной канцелярии. Таким образом, я засветился, стал известен в преисподней. И, действительно, вскоре начали умирать близкие и знакомые люди, поэтому просто перейти на другую улицу уже не удавалось.

После погребения тела всех оставшихся в живых пригласили на поминки. Мы вежливо отказались, однако устроили альтернативную вечеринку, благо в этот день выдавали стипендию. Пьянка удалась на славу, и я первый раз в жизни нажрался. Во-первых, я пил на пустой желудок, поскольку с утра ничего не ел, а за столом наблюдалось огромное количество водки и любительской колбасы, отвергнутой мною на генетическом уровне. Во-вторых, я еще не знал, что мой нетренированный организм совершенно не выдерживает исконно русскую привычку пить водку стаканами.

Стыдно признаться, но я никогда не мог выпить сразу целый стакан водки, что сразу выдавало интеллигентное происхождение. И ведь интересно, что рюмками я мог довольно легко выпить пол-литра без особых изменений в походке и поведении. Меня всегда восхищала способность пить водку стаканами и не морщиться. Однажды я был в Ярославле в необычно жаркое лето. Ртутный столбик подбирался к 40-градусной отметке, поэтому я валялся в гостинице, изнуренный жарой и бездельем. В номер вошли настоящие русские люди.

— Давай по последней, — сказал один из них, достав бутылку водки и два плавленых сырка.

— Будешь? — предложил он мне, открывая бутылку.

— Нет, спасибо, — отказался я, — в такую жару не пью.

— Как хочешь, — сказал сосед, наполнив два стакана до края. Они даже не присели, молча выпили водку, съели сырки, поглядели на меня и на оставшиеся в бутылки сто грамм.

— Может быть, все-таки будешь?

— Нет, спасибо, — еще раз отказался я.

Они посмотрели на меня, как на редкое животное, молча допили водку и ушли в сорокаградусную жару. А на той вечеринке я даже не понял, что опьянел, поскольку не был знаком с этим состоянием. Танцуя в обнимку с девушкой, я неожиданно почувствовал неудержимый позыв к рвоте. «Извини», — сказал я и успел отойти в сторону, пока содержимое моего желудка не оказалось во рту, который я открыл только на улице.

— Закусывай хлебом с маслом, — подсказал Тимур, но я ограничился кусочком соленого огурца и минеральной водой.

Обильно накрытый стол пустел на глазах. Мускулистые организмы воинов требовали постоянной подпитки. Редкие женщины снова поднялись с насиженных мест, чтобы принести горячее. Мужчины, словно поджидая этот момент, легко оторвали тренированные тела от стульев, чтобы покурить на свежем воздухе. Поднялся и я, впрочем, не так уверенно, чуя под ногами бездну, готовую открыться в любую минуту.

Тимур с удовольствием обнял молодую вдову. А я выразил свое соболезнование издали, сопровождая невнятные слова энергичными жестами. Впрочем, она все равно оставалась безучастной, за исключением тлевших на самом дне глаз угольков тайной женской жизни. Офицеры и родственники мужского пола курили на улице, пуская в небо невзрачные табачные дымы. Вдохнув насыщенный никотином воздух, я почувствовал приятную легкость. Однако в глубине души таилась тревога.

— Ты знаешь, что Марк умер? — осторожно спросил я.

— Когда и как он умер? — небрежно спросил он, скривив свои тонкие губы в зловещей усмешке.

— Вчера на моих глазах прыгнул с балкона и неудачно приземлился. Я видел его мозги на асфальте.

— Ко мне поступают сведенья обо всех происшествиях в городе, — задумчиво сказал Тимур, доставая мобильный телефон.

— Кому ты звонишь?

— Марку, конечно.

— Позвони на тот свет, — злобно посоветовал я, убедившись, что телефон не отвечает.

— Там еще нет связи, — серьезно ответил Тимур, — но агентура работает в этом направлении. А что это он с третьего этажа прыгнул?

— Не знаю. Хотел спросить, пока летит, но не успел.

— Интересно получается. Ты говорил, что он убийца. Наверняка побежал девчонку спасать. Он что голый прыгнул? Может быть, ты ему помог?

— Скотина, — едва вымолвил я, чувствуя, что твердая почва уплывает из-под ног в прямом и переносном смысле.

— Ладно, успокойся, — снисходительно похлопал меня по плечу Тимур. — Нет трупа, — нет преступления.

Поминки шумно возобновились. Вернее, шум приобрел новое качество — стал более развязным. Пустые стаканы уже не падали с адским грохотом, как снарядные гильзы после выстрела из пушки, а плавно опускались на поверхность стола, словно десантники на парашютах. Армейские гости немного расслабили мускулы лица и позволили своим могучим телам принять более удобное положение, чтобы приспособиться к неудобству мебели.

Я выпил полстакана, посвященные памяти безвременно погибшего полковника, и обратил внимание, что наливать стали меньше. Вероятно, запасы спиртного были не безграничны. Самогон уже не обжигал горло, а скользил по пищеводу, как горнолыжник по крутому склону. Тем не менее, я налил минеральную воду. Сидящий рядом воин неожиданно спросил, из какой я части. Я ответил, что я журналист. Однако из опаленного горла вырвался булькающий звук с отчетливым окончанием «ист». Сосед, вероятно, подумал, что я танкист или связист. Он понятливо кивнул большой головой и вернулся к поглощению молодой поросятины.

Я хотел продолжить процесс питья, но с удивлением обнаружил, что поблизости от моих рук находятся три стакана с примерно одинаковым количеством жидкости. Довольный своей сообразительностью, я выпил ближайший, но он оставил впечатление самогона. Второй стакан также содержал если не спиртное, то, по крайней мере, повод для сомнений. И только третий стакан я выпил с легкой совестью, хотя по вкусу он мало отличался от предыдущих.

«Неужели я пью проглотом, не различая самогон и воду?» — ужаснулся я, хотя эта мысль не показалась мне особенно ужасной.

Ничего страшного не случилось, разве что речь воинов стала более приглушенной, а их движения замедлились и приобрели звериную плавность. Такое соседство было крайне опасным, поскольку они легко могли свернуть мне шею небрежным движением рук, даже не поморщившись от доставленного беспокойства. Впрочем, соседство с профессиональными убийцами не казалось мне угрожающим, а, напротив, выглядело как увлекательное приключение. Мне захотелось проверить предел толерантности сидящего рядом зомби, и я с удовольствием пнул его под столом ногой.

— Ты что, совсем рехнулся! — с чувством воскликнул Тимур, поперхнувшись бесцветной жидкостью.

— Извини, — сказал я, — кажется, я перепутал стороны света.

Эта мысль образовала в моем сознании маленький вихрь. В самом конце воронки возник карлик с лошадиным членом, который спрашивал, помню ли я, что случилось на поминках полковника.

— Боже мой! — ужаснулся я. — Как можно помнить о событии, если оно еще не случилось? Откуда проклятый конюх знал два дня назад о том, что должно произойти сегодня. А как Пуруша мог быть отцом своих родителей? Здесь что-то творится со временем. Не те ли это поминки, где за столом сидела лошадь?

От таких мыслей может крыша поехать. Ой! Только подумал, и сразу поехала. Голова стала настолько пустой и легкой, что раскачивалась, привязанная шеей к отяжелевшему туловищу. Казалось, соседнему воину достаточно сделать легкий щелчок, и моя голова полетит, как воздушный шарик. Не буду же я за ней бежать. Ой! Снова без головы.

Однако действительность превзошла все ожидания. Тяжелое тело неожиданно вскочило и побежало, а легкая голова явно не успевала за таким темпом передвижения, поскольку болталась сзади, мучительно соображая: «Куда это, собственно говоря, мы бежим?». Оказалось, что тело стремилось к молодой вдове, которая в окружении боевых подруг намеревалась покинуть комнату. Она, конечно, остановилась при виде пьяного чудовища с расщепленным сознанием.

— Любимая! — неожиданно воскликнул долго молчавший второй.

— Мне очень жаль, — начал я свою спонтанную речь.

— Как мне хочется тесно прижаться к твоей груди и лизнуть слезку из ласковых глаз, — с чувством продекламировал второй, поражая меня банальной слащавостью.

— Что вы потеряли мужа.

— Как мне хочется целовать твое заплаканное лицо.

— Но мужайтесь, ибо вы не одна, — патетически воскликнул я, подумав, что иногда лучше побыть в одиночестве.

— Как я люблю! — не унимался второй, возбуждаясь с третьей физиологической скоростью. Но я не успел узнать, что именно он любит на этот раз, поскольку удав, копошившийся в дебрях моего желудка, подозрительно замер, и я понял, что он готов извергнуть наружу не только всех проглоченных кроликов, но и болотных лягушек.

— Извините, — успел я сказать вдове прежде, чем мой рот наполнился отвратительной жижей, но я разжал зубы только за порогом дома.

— Ты что, блюешь? — поинтересовался вышедший вслед за мной воин, когда я, низко согнувшись, выплевывал останки непереварившейся пищи на его армейские ботинки.

— Вроде бы нет, — нервно ответил я, — просто вышел подышать свежим воздухом.

— А, разведка, — понятливо сказал он и принялся подмывать толстой струей стену дома.

Мучительная рвота принесла заметное облегчение. Голова снова прочно сидела на плечах, и я уверенной поступью вернулся в дом. За столом чувствовалось напряжение. Застывшие лица воинов были преисполнены решимости, их руки до такой степени стремились сжаться в кулаки, что, казалось, еще немного, и стекло стаканов разлетится на мелкие осколки, заливая стол самогоном.

Речь держал маленький невзрачный человек с остреньким мышиным лицом, которого я раньше не замечал из-за отсутствия моего внимания или его лица. Он был одет в строгий серый костюм и производил впечатление полной серости. Впрочем, очки в большой роговой оправе придавали его лицу выражение зловещей интеллектуальности. Серый человек, несомненно, был генералом. Воины посмотрели на меня с большим осуждением, когда я шумно уселся и налил себе минеральную воду, поскольку застольная речь требовала крепких напитков.

— Доколе будем терпеть? — гневно вопрошал серый человек. — Сегодня они отрезали голову полковнику, а завтра отрежут вам яйца и будут возить на вас дрова и воду.

Воины зашевелились и, пользуясь временным отсутствием женщин, матерными словами выражали свое несогласие быть кастрированными, а тем более возить на себе тяжести. Опытный оратор умело сделал паузу, чтобы дать аудитории возможность проявить свои чувства. Под всеобщий гул негодования я выпил минеральную воду, предварительно изучив поднимающиеся из недр стакана пузырьки.

Эффект был сногсшибательным, поскольку зрение раздвоилось, и я увидел, что наряду с воинами соседствует совсем иная, ранее невидимая компания. Это были священники разных конфессий. Служители культа пили за упокой души «Абсолют», а закусывали блинами с икрой и языками под хреном. Другие закуски я не сумел разглядеть, ибо оказалось очень сложным наблюдать одновременно за двумя сторонами бытия. Яростно вращая глазами и шевеля ушами, я добился сносного изображения и звука.

— Рустамчик, ну я тебя умоляю — попробуй вкусную шведскую водку, — упрашивал густым басом крупный полнокровный поп с осанистой бородой, одетый в черную рясу, украшенную большим серебряным крестом. — Честное слово, я никому не скажу.

— Отстань, Василий. Не вводи меня в грех раздражения, — лениво ответил жирный мулла, чей округлый живот легко угадывался под свободным покроем восточного халата.

— Теперь вы понимаете, уважаемый Рустам-заде, почему русские люди не приняли ислам? — иронично спросил высокий раввин, сбрасывая перхоть со своего черного длиннополого сюртука.

— Вот вы всю Россию споили, а толку все равно нет, — равнодушно ответил мулла, перебирая перламутровые четки.

— Это тоже иллюзия, — сказал лысый человек в желтом платье. — Я лично считаю, что русской ментальности лучше всего соответствует буддизм.

— Разве это не иллюзия, Петр Николаевич? — спросил раввин, хитро прищурив удлиненные глаза и поднося руку к темно-синей велюровой шляпе с высокой тульей.

— Верно, ребе Мойша, — согласился буддист, наморщив низкий лоб своей высокой головы. — Однако моя иллюзия гораздо ближе русскому народу, чем ваша.

— Что вы знаете о народе? — сокрушился поп.

— Делом надо заниматься, а не друг друга подначивать, — сказал резкий неприятный фальцет, а сам говорящий находился вне поля моего зрения.

Я еще больше скосил глаза, но они устали и вернулись в прежнее положение. Воины по-прежнему сидели с застывшими лицами, слушая речь генерала, который закончил вступление и перешел к императивам: «Вычистим сорняки из нашего огорода! Передавим клопов, сосущих русскую кровь! Избавимся от нелюди в дружной народной семье! Отомстим за поруганных жен и дочерей! Вот, Столыпин привел в пример англичан, они перебили всех волков на своем острове и даже не думают о своей ненависти к этому вредному и гнусному зверю».

«Какая клевета на англичан», — подумал я, пока серый человек пил воду и прочищал горло.

— Если ваш Бог всевидящий и всемогущий, то почему он сделал столько ошибок? — раздался из другой реальности хорошо поставленный голос буддиста.

— Ошибочно думать, что Бог может ошибиться, — сказал раввин с едва уловимым оттенком грусти.

— А разве не написано в Библии, что Бог пожалел о сотворении человека?

— С вами, Петр Николаевич, нужно иметь ангельское терпение, — заметил поп.

— Нет, вы скажите, — не унимался лысый человек, — почему он одних ангелов уничтожил, других обманул, для того, чтобы создать человека, которого он в итоге прогнал?

— А вы его сами спросите, — предложил Рустам-заде.

— Зачем спрашивать? — спросил Мойша. — Если все ответы написаны в торе.

— Тогда ответьте, коль вы такой умный, — раздраженно буркнул мулла.

— Почему же не ответить на вопрос умного человека? — спросил раввин, поглаживая рыжую бороду. — Ради грядущего перевернул Господь прежнее мироустройство и сбросил на землю истину, которая с тех пор скрыта в глубинах ада и бессознания.

— Что есть истина? — спросил отец Василий.

— Кстати, господа, так ли уж велика разница между ангелами и людьми? — снова раздался гнусный голос, и я, предельно скосив глаза, исхитрился разглядеть вопрошающего, в котором с изумлением узнал туберкулезника.

— В четырех свойствах подобен человек ангелам, — объяснил Мойша, — ходит прямо, говорит, понимает и видит суть. Четыре свойства роднят с животными: питается, испражняется, совокупляется и умирает. От высших тварей получил человек образ и подобие, от нижних способность размножаться, которой лишены бесполые ангелы. Нет у них ущерба и смерти, поэтому нет удовольствия и чувства счастья, ибо смерть придает смысл жизни. Верхние создания живут и не умирают, нижние умирают и не живут. Человек сотворен таким образом, что если будет жить, то умрет, а если умрет, то будет жить.

— Бросьте ваши еврейские парадоксы, — недружелюбно заметил буддист. — Человек — это наиболее благоприятная форма существования, ибо он единственный, кто может достичь нирваны.

— А правда ли, что нирвана — это немыслимый предел наслаждения? — нервно поинтересовался туберкулезник.

— Абсолютная чепуха, — снисходительно ответил буддист. — Нирвана — это отсутствие всяких ощущений. Что вы, как животные, гонитесь за наслаждениями?

— Позвольте, — возразил раввин. — В торе написано: «И вдунул Господь в ноздри его дыхание жизней, и стал Адам душой зверя».

— А как вы объясните контраст между божественной и животной душой? — запальчиво спросил отец Василий.

— У иудейских комментаторов есть два основных объяснения: получил святую душу, но после греха превратился в животное; второе, гораздо более неожиданное — создан с хвостом. Впрочем, оба толкования отличаются только внешне: сотворен человеком, но стал животным; либо сотворен животным, но стал человеком — в результате греха.

— Что значит «вдунул»? — не унимался поклонник Будды. — Какая-то странная реанимация через нос. Вы хоть знаете, что в списке высших существ Бог занимает место где-то в середине. Это имя собственное «Бог», а не перевод вашего «элохим».

— Какой дешевый уличный гностицизм, — презрительно скривил губы Рустам-заде.

— Господь с вами, Петр Николаевич, — ужаснулся отец Василий, — креста на вас нет. А вы, уважаемый Мойша, не сравнивайте людей с ангелами и животными, ибо человек сотворен по образу Божьему.

— Если первочеловек сотворен по образу Бога, то необходимо признать, что у него нет никакого образа, — ответил раввин. — В любом случае не следует заблуждаться относительно собственного подобия Создателю, ибо дистанция между первочеловеком и человеком весьма значительна. Даже если люди отпечатаны адамовой печатью, то они перевернуты, как все оттиски.

— Вы еще скажите, что люди произошли от обезьян, — иронично произнес мулла.

— Иудейские предания повествует, что во времена башни грешники были превращены в обезьян, — объяснил Мойша. — Таким образом, утверждение Дарвина имеет глубокий сакральный смысл. Впрочем, остается неясным: от кого произошла обезьяна?

— Первочеловек был гермафродитом, — сказал кто-то сиплым голосом на невидимой для меня стороне стола.

— Где доказательства? — строго спросил туберкулезник.

— Написано «мужчиной и женщиной сотворил их». Это означает, что они были гермафродитами. Во всех мифологиях древних народов перволюди изображаются двуполыми или бесполыми. Вы хоть понимаете, что Адам — это космос?

— Милый мой, — небрежно сказал Рустам-заде, — кто же это не понимает? Вот вы скажите, что такое земля?

— Подождите, — сказал другой невидимый голос, и я понял, что от моего взора скрыта значительная часть стола, — если Адам и Ева были гермафродитами, то почему написано, что женщина создана из ребра?

— Во-первых, — оживился сиплый, — в шестой день были созданы Адам и Змей, которые и были бесполыми андрогинами. Во-вторых, Ева была создана не из ребра, а из «стороны», ибо написано, что усыпил и взял сторону. Единый и мощный Адам уже не соответствовал плану творения, поэтому был усыплен и разрублен пополам.

— Как тушу на бойне? — спросил поп. — По-вашему, Бог — мясник, что ли?

— Некоторые знают даже, что видел во сне Адам, — иронично произнес мулла.

— Я знаю, — меланхолично произнес ребе Мойша, — он видел счет дней и сумму шагов всех людей каждого поколения.

— Сколько времени может длиться столь всеобъемлющий сон? — спросил отец Василий. — Возможно, сновидец еще не проснулся?

— Конечно, он еще спит, — подтвердил раввин. — Вздохнет — и рушатся империи, перевернется набок — и гибнут миры. Может быть, наша реальность всего лишь сновидение Адама, более того — сновидение в сновидении.

— Слушайте, Мойша, — спросил туберкулезник, — а правда, что каббалисты по лицу человека могут узнать жизнь всех его потомков и предков?

— В книге Зогар написано, что образ человека и его лицо исполнены тайнами творения. Вся история скрыта в семи частях тела: волосы, глаза, губы, лоб, линии на руках, уши и ногти — «это книга порождений Адама», где отмечены события от начала и до конца мира. Космическая природа не мешает Адаму выглядеть обыкновенным человеком, ибо все относительно.

— Вам приятно, что даже космос был рогоносцем, — ехидно заметил Петр Николаевич.

— Я вот не знаю, кому верить, — произнес обладатель невидимого голоса. — С одной стороны, как-то не по-божески получается — разрубил пополам. С другой стороны, непонятно почему из ребра?

— Это я вам объясню, — сказал ребе Мойша. — Бог не сотворил женщину из головы, чтобы не была легкомысленной. Не из глаза, чтобы не была любопытной. Не из уха, чтобы не подслушивала. Не изо рта, чтобы не была болтливой. Не из сердца, чтобы не была завистливой. Не из руки, чтобы не любила копаться в чужих вещах. Не из ноги, чтобы не была гулящей. Но сотворил ее из скрытого места, которое не видно даже, если человек голый.

— Знаю, из чего Он ее сотворил, — развязно крикнул сиплый, и все рассмеялись.

Оказалось, смеялись воины, а служители культа медленно исчезли в наплывающей на глаза пелене. Снова потянуло блевать, и я, пошатываясь, вышел из комнаты. Видимо, я выбрал неверное направление, поскольку долгое время блуждал по дому в поисках выхода. Однажды встретил проходящую мимо женщину, но постеснялся спросить дорогу. Утомленный бесцельными поисками, я прислонился к дверному косяку, чтобы немного передохнуть, но услышал из-за неплотно прикрытой двери ритмичные женские стоны.

«Не вдову ли там трахают?» — осуждающе подумал я и ощутил острый стыд, то ли за полковника, который умудрился носить рога, даже не имея голову, то ли за свое невольное вторжение в чужую интимную жизнь. Блевать решительно расхотелось, поэтому я убрался подальше, нашел пустую комнату и достал из-за пазухи удивительный журнал, нагретый моим телесным теплом.

Однако читать не довелось. Я поднял глаза и содрогнулся всем телом — в дальнем углу стоял человек без головы. Вернее, призрак, чье туловище с развитой грудной клеткой, поросшей волнистыми русыми волосами, выглядело весьма материально. Безголовое белесое тело в вертикальном положении выглядело пугающе противоестественным. Наибольший страх нагоняла пустота, дрожащая над неровно отрезанной шеей.

— Что ты так испугался? — спросил призрак голосом второго. — По-моему, мы с тобой подружились.

— Ты полковник? — выдохнул я, догадавшись, что вляпался во что-то ужасное.

— Я кто угодно, только не часть твоей шизоидной личности, — сказал второй, и теперь, когда его голос раздавался не изнутри, а снаружи, я различил едва заметную странность, какой-то дефект речи, похожий на легкое шипение в окончаниях слов.

— Слушай, а кто это тебя так? — не удержался полюбопытствовать я.

— Не имею права разглашать, — по-военному четко отрезал полковник, — связан заклятием.

— Может быть, скажешь, за что тебя убили?

— А это служебная тайна.

— Понятно, — разочарованно протянул я, — а зачем я тебе нужен?

— Хочу с твоей помощью одно дело сделать, — сказал призрак, и я удивился его способности разговаривать без органов речи.

— Какие у нас могут быть дела? — дерзко спросил я, почувствовав, как засосало под ложечкой.

— Я же не бесплатно, — вкрадчиво произнес полковник, — я тебе помогу найти близкого человека, а ты мне поможешь его потерять. Хотя, с другой стороны, если найдешь, то потеряешь, а если потеряешь, то найдешь.

— Что ты мне голову морочишь? — раздраженно выпалил я, и тут же осекся, заметив, что допустил бестактность по отношению к безголовому собеседнику.

— Ты никогда не думал, что Ида твоя дочь? — спросил он будничным голосом, словно справлялся, был ли у меня сегодня желудок.

«Он уничтожил мое сознание», — мелькнула и погасла короткая мысль после того, как моя личность была сметена стыдом, изумлением и тоской.

Тело стало удивительно легким, и я понял, что меня в этом теле уже нет. Призрак приблизился неожиданно быстрым движением и со странным чмокающим звуком вошел в мою плоть. Я почувствовал тошноту, а полковник, уверенно завладев моим телом, выхватил пистолет и побежал, уверенно ориентируясь в полутемных закоулках дома. Тело повиновалось тренированной воле профессионала, он передернул на ходу затвор, взял оружие двумя руками и при этом умудрялся двигаться легко и быстро.

Полковник не раздавил мою личность, а грубо задвинул на периферию сознания, в темный угол, откуда «оно», или все же «я», если пользоваться фрейдистской терминологией, с ужасом наблюдало за происходящим. Мы быстро прибежали к неплотно прикрытой двери, откуда раздавались характерные женские вскрики, которые, впрочем, стали более звучными и частыми.

— Не вздумай мешать, будет только хуже, — строго предупредил полковник, когда мы бесшумно вошли в полутемное полуподвальное помещение, явно не предназначенное для сексуальных игр. Тем не менее, парочка увлеченно занималась любовью — он стоял, поддерживая подругу руками за задницу, а она упиралась ногами в стенку и таким образом совершала необходимые движения. Мужчина стоял лицом к двери, но, вероятно, его глаза были закрыты, поэтому вторжение осталось незамеченным. К тому же полковник быстро отошел в тень.

— В индийском эпосе кто-то сильно пострадал за то, что случайно убил оленей во время случки, — позволил себе заметить я.

— Здесь не Индия, — сухо возразил полковник, — там вдовы бросаются в погребальный костер мужа, а здесь одно блядство.

— Это она от горя — не ведает, что творит, — робко произнес я, отчетливо понимая, что сейчас произойдет двойное убийство. Тем не менее, я малодушно наблюдал за действием со стороны, из своего темного уголка, остановленный железной волей призрака. Мужчина зарычал, а женщина громко закричала, словно у нее больше не было сил сдерживаться, приблизившись к кульминационному моменту не только соития, но и всей жизни.

— Вот и все, — тихо сказал полковник и плавно нажал на курок. Любовники, пронзенные одной пулей, странно дергали головами, как будто стремились разглядеть внезапно прилетевшую смерть и понять, чем она отличается от экстаза. Они плавно, словно в замедленной съемке, начали падать, не разжимая объятий.

— Сволочь! — изо всех сил закричал я. — Что мне теперь делать?

Мой вопль остался безответным, ибо полковник исчез, оставив меня наедине с двумя трупами. Впрочем, он вернул мне власть над моим телом, в том числе над рукой, которая держала орудие преступления. В ноздри ворвался кислый запах пороха, и меня охватила паника. Я стремглав бросился из страшной комнаты, но еще на ходу опомнился настолько, что спрятал пистолет и замедлил движение. Выбравшись из дома, где на меня не обратили внимания, я сел на землю, прислонившись спиной к стене.

Только что моими руками убили двух людей. Наверное, подсознательно каждый человек готов совершить убийство. Это какой-то психологический атавизм, дальний отголосок суровых времен, может быть, звериных перерождений. Бывает, что стоишь с близким другом и любуешься панорамой гор, и неожиданно возникает совершенно немотивированное желание столкнуть его в пропасть. Или катаешься с любимой девушкой в лодке и вспоминаешь «Американскую трагедию». Причем, эти мысли не имеют к тебе никакого отношения, ибо сам ты ужасаешься.

Боже мой, что я думаю о пустяках, если меня подставили самым подлым образом? Скорее всего, меня специально поместили в номер полковника, чтобы я надел его вещи и взял пистолет. А 10 тысяч долларов — это плата за убийство. Все сходится. Впрочем, меня подставил не полковник, ибо он покойник, а в таком положении обычно не боятся правоохранительных органов. Вполне возможно, что его самого подставили. В том смысле, что сначала убили, потом вывели на меня, чтобы он, моими руками, убил собственную вдову, когда она на его поминках будет трахаться с его лучшим другом. Кто может иметь такую большую власть, чтобы интриговать даже в потустороннем мире? В любом случае, нужно бежать отсюда подальше, пока меня не втянули в еще большую авантюру.

Я побежал, не разбирая дороги, в нахлынувшую темноту, освещенную белесым светом полной луны, пока не осознал, что ноги вынесли меня к пруду, где я впервые заметил безголового полковника. Впрочем, возможно, это кто-то другой ходит по водам, как по суше. Ночной пруд, разделенный лунной полосой на почти равные части, выглядел таинственным и зловещим. Я остановился, прислушался к ночной жизни, вспомнил поэтическую строчку «а трупы птиц и маленьких животных дрожали, как живые, на ветру» и осознал всю степень низости и подлости совершенного надо мной насилия. Это еще хуже, чем изнасиловать женщину. Со мной поступили так мерзко, что захотелось умереть и уйти от ужаса гнусной действительности, где твоими руками убили двух людей и даже намекнули, что ты спал с собственной дочерью. Я забросил пистолет далеко в пруд, и он исчез с шумным плеском в темных неподвижных водах.

— Зачем же выбрасывать вещественные доказательства? — спросил знакомый сиплый голос.

Я вздрогнул всем телом и резко обернулся. Неподалеку от меня стояла телега, непонятным образом возникшая в ночной тишине. Вероятно, я настолько был поглощен своими мыслями, что не услышал топот лошади и скрип колес. Рядом с карликом сидел незнакомый человек, чье лицо скрывалось во мраке.

— Жалко, что выбросил, — дерзко ответил я, хотя мои ноги подкашивались от страха.

— Тогда было бы совсем скверно, — сказал Сиплый с нескрываемой угрозой.

Мне стало настолько дурно, что я мог свалиться в обморок. Однако и в таком состоянии мне хотелось упасть на четвереньки и превратиться в волка, чтобы в таком образе атаковать горло — источник ненавистного сиплого голоса. Я начал падать на землю, но неведомая сила остановила мое тело в воздухе и оставила его висеть в немыслимом положении.

— Садись, подвезем, — предложил Сиплый.

— Спасибо, — неожиданно для самого себя поблагодарил я, когда, споткнувшись, побежал за поехавшей телегой и с разбегу прыгнул в душистое сено.

— Я же вам говорил, что журнал лучше не брать, — сказал карлик.

— Да ладно, читай, — великодушно позволил Сиплый, — все равно скоро конец всему.

— Вы, наверное, пророк? — спросил я и потерял сознание. Когда я очнулся, телега остановилась возле дома Анастасии.

— Ты видишь только одну сторону бытия и не можешь измениться самостоятельно, — объяснил на прощание Сиплый. — Именно в незнании воли Бога причина упорства страждущих людей.

— Спасибо за все, — устало сказал я, — но я не хочу изменяться.

— Что вы такой зеленый? — спросила Анастасия, когда я, стараясь не шуметь, вошел в темный дом.

— Устал, — ответил я и, пройдя в свою комнату, быстро открыл таинственный журнал.

Два лица мессии

В строительстве грядущего существенная роль принадлежит апостолам, чья судьба отмечена предопределенностью. Иисус изначально знает учеников, ибо видел их в ином времени и пространстве: «Прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницей, я видел тебя» (Ио.1:48). Они же, владея бессознательным знанием, едва услышав неминуемый зов, оставляют родных, привычные занятия и, как овцы, магнетически следуют за пастырем.

Выбор безусловен, поэтому безошибочен. Многие ученики, вникнув в странную проповедь, оставили учителя. Остались лишь те, кому от века уготовлено стать апостолами: «Не двенадцать ли вас избрал я?». Мир не знает Иисуса, но он знает мир, отвергая книжников и призывая простодушных людей, чтобы, преобразив их, поместить на уготовленное место в грядущем. Поскольку исчерпала себя мудрость мира сего и блаженны лишь нищие духом: «Вино молодое надобно вливать в мехи новые» (Мар.2:22).

Небожитель нуждался в посредниках, которые лишь поначалу служили этой роли, а затем преображенные, вкусившие небесного хлеба, стали чудотворцами. Ученики, несомненно, должны претерпеть метаморфозу, чтобы совершить предназначенные им деяния.

С обычной точки зрения процесс подготовки проходил неоднозначно, ибо за исключением Иуды Искариота никто не понимал ни слов учителя, ни его жертвенного служения. Удручающая нерадивость избранников объясняется тем, что общение с небожителем изменяло прежде всего не души, а тела, делая их способными к восприятию святого духа.

После трех дней пребывания на земле, которые люди воспринимают как три года, Иисус воскресает на небесах: «Изгоняю бесов и совершаю исцеления сегодня и завтра, и в третий день кончу» (Лук. 13:32). Евангелическая хронология едва поддается анализу. Небожитель, очутившись в настоящем сущего мира, попадает в свое прошлое, поэтому ему открыты тайны грядущего.

Ситуация с эсхатологическим временем еще более запутанна, чем парадоксы Эйнштейна. Иисус оказывается и в своем прошлом, и в своем будущем относительно небес, которым суждено стать землей. Отсюда кощунственные слова: «Прежде нежели был Авраам, я есмь» (Ио.8:58). Будущее завещано и предопределено, ибо оно — прошлое.

В притче о злых виноградарях дан принцип метаморфозы космоса, где хозяин — Бог, виноградник — мир, виноградари — сильные мира сего, рабы хозяина — пророки, а возлюбленный сын — мессия. Если виноградари были злы изначально, то почему им доверили столь ценное достояние? Толковать притчу как простое проявление человеческой неблагодарности недостойно мудрости евангелия.

Заданный фактор времени дает возможность предположить, что работники могли забыть, или даже не знать своего хозяина, поскольку насаждение виноградника происходило еще до начала их бытия: «Человек отлучился на долгое время; и в свое время послал к виноградарям раба».

В начале мира они были достойны доверия, которое потеряли во время сбора плодов, но не потому что претерпели метаморфозу, а из-за отсутствия оной. Виноградник изначально отдан работникам, поэтому они справедливо полагают себя наследниками и избивают пророков, не признавая их полномочий. Люди не воспринимают Бога хозяином, поскольку полагают, что он посылает слуг собирать чужие плоды: «Господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал» (Мат.25:24).

Виноградари убивают сына не для того, чтобы завладеть миром, ибо он и так принадлежит им, а потому что видят в нем антагониста, посягающего на их собственность. В притче изложена неоднократно повторяемая в мировой истории ситуация неузнавания посланцев Всевышнего.

Иисус воспринимает течение времени иначе, чем ученики: «Не говорите ли вы, что еще четыре месяца, и наступит жатва? А я говорю: возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели» (Ио.4:35).

В результате смешения прошлого и будущего — жатва (конец мира) становится севом (началом творения). Однако соединение — «сеющий и жнущий вместе радоваться будут» — приведет к новому разъединению, когда сеющий станет жнущим, а жнущий сеющим, ибо они будут отделены и опечалены.

Учитель прямо говорит, что жатва — это люди: «Видя толпы народа, он сжалился над ними, что они были изнурены и рассеяны, как овцы, не имеющие пастыря. Тогда говорит ученикам своим: жатвы много, а делателей мало» (Мат.9:36).

Рыбакам Симону и Андрею сказано: «Идите за мною, и я сделаю вас ловцами человеков» (Мат.4:19). Апостолы, посланные на страшную жатву, побиваются людьми, как в притче о виноградарях, ибо они жнут там, где не сеяли.

Репрессии вполне закономерны, поскольку деятельность посланцев приводит к ужасным последствиям: «Предаст же брат брата на смерть, и отец — сына; и восстанут дети на родителей и умертвят их; и будете ненавидимы всеми за имя мое; претерпевший же до конца спасется» (Мат.10:21).

Посланцы, подобно учителю, губят мир ради создания нового, вызывая всеобщую ненависть, ибо люди воспринимают их появление как вторжение сатанинских сил: «Если хозяина дома назвали веельзевулом, не тем ли более домашних его?» (Мат. 10:24).

Посланные в мир собирать жатву одновременно являются семенем, которое в грядущем должно принести плоды: «Я вас избрал и поставил вас, чтобы вы шли и приносили плод» (Ио. 15:16). Вспомним, что посеянное зерно должно умереть, поэтому Иисус говорит: «Симон, се, сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу» (Лук.22:31). По просьбе сатаны они должны претерпеть муку и умереть, чтобы принести плоды по воскрешению.

Апостолы обречены, но и избраны, ибо несут миру гибель, в которой спасение, и сами должны погибнуть, чтобы получить награду в будущей жизни. Их жертвенное служение предопределено и неизбежно: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мат. 10:28).

Ученики должны отречься от своего мира, потерять душу, чтобы, взяв крест, послужить грядущему: «Кто любит отца или мать более, нежели меня, не достоин меня; и кто любит сына или дочь более, нежели меня, не достоин меня» (Мат. 10:37).

Вспомним, что сатана сделал Иисусу предложение отречься от своей сущности, предлагая взамен власть над всем миром. Провидец знает о неизбежности космического переворота и отвергает искушение. По той же причине ученики готовы потерять душу ради приобретения будущего мира.

Избранники должны стать подобными наставнику, чтобы противостоять сущей реальности и соответствовать грядущему: «Если мир вас ненавидит, знайте, что меня прежде вас возненавидел. Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир» (Ио.15:18).

Избранники должны быть готовы к полному отчуждению от человечества. Положение в жизни следует выбирать с учетом грядущей метаморфозы, чтобы, превратившись в ничтожных и убогих, возвеличиться в иной жизни над сильными мира сего, которые обратятся в рабов.

В притче о званных на брак рекомендуется занять последнее место на пиру, поскольку впоследствии оно станет первым: «Всякий возвышающий себя унижен будет, а унижающий себя возвысится». Нельзя оказывать милость богатым, близким и равным себе, дабы не получить награду в настоящей жизни. Звать на пир нужно только нищих и увечных, ибо в будущем именно они станут богатыми и великими.

В притче о неверном управителе показан благоразумный слуга, который, лишившись возможности традиционно управлять домом, делает своему хозяину зло, понимая, что оно является добром. Списывая долги, слуга расточает имущество господина, делая его бедным, следовательно — богатым в будущем.

Отказавшись от всех сущих ценностей, апостолы перестают быть людьми и становятся равносильными Иисусу, обладая чудесными способностями в силу того, что пришли из иного мира: «На путь к язычникам не ходите и в город самарянский не входите; а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева: ходя же проповедуйте, что приблизилось царство небесное; больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте» (Мат. 10:5).

Посланцы идут в места, где нет нужды в мирских ценностях. Они совершают крещение над теми, кому оно уготовано. Иисус уходит от учеников, чтобы снова прийти к ним, но и апостолы отделяются от учителя ради соединения. Совершить переход в иной мир возможно только при помощи посредника: «Никто не приходит к Отцу, как только чрез меня» (Ио.14:6).

Если прошлое наставника — это будущее учеников, то справедлив и обратный вариант. Процесс взаимоотношений динамичен: Иисус возвращается на небеса, призывая адептов к себе, но в ином состоянии избранники посланы вперед — в свое будущее, чтобы обратить его в свое прошлое, где все явления принимают противоположные значения: «Что говорю вам в темноте, говорите при свете; и что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях» (Мат. 10:27).

Громадное логическое несоответствие между нечеловеческой властью апостолов, получивших возможность творить чудеса, изгонять бесов, воскрешать мертвых и тем, что, вернувшись, они вновь превращаются в несмышленых и беспомощных учеников, объясняется одной из хронологических лакун евангелия, временной петлей. Ученики, погибнув для мира, совершают в потустороннем существовании предназначенные им деяния и претерпевают крестную смерть, чтобы, воскреснув, вернуться в исходное состояние.

Перед пасхой Иисус умывает ноги ученикам, ибо превращается из господина в раба, из сына божьего в сына человеческого. Во время тайной вечери происходит окончательный взаимообмен: небожитель обретает мирскую плоть, чтобы, пострадав, занять уготовленное место в грядущем, а ученики получают астральное тело, подготовленное к восприятию святого духа.

Иисус отдает избранникам свое тело как хлеб, и душу (кровь) как вино; сообщив, возмутившись духом, что среди них предатель. Особый удел Иуды подчеркивается словами «обмакнув кусок», что указывает на совместное дарование души и тела Христа, в отличие от остальных учеников, получивших их отдельно. Учитель предельно ясно указывает на изменника, но возлежащие не понимают его слов, или не считают поступок Иуды предательством.

Если учитель отдал себя людям, приняв крестную муку, то и двенадцать избранников или один из них должны принести себя в жертву. Вероятно, Иуда, наиболее отмеченный жребием своего служения, перевоплотился полностью, а остальные ученики, совершили половинчатое преображение.

Если Иисус входит в мир, обретая физическое тело со всей слабостью человеческой природы, то Иуда выходит из мира раньше своих собратьев, теряя при этом плоть, становясь духовным существом: «Он был сопричислен к нам и получил жребий служения сего; но приобрел землю неправедною мздою, и, когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его» (Деян.1:17).

Во всех евангелических списках он указан последним, но мы знаем, что последние станут первыми, поэтому есть смысл иначе взглянуть на суть священного предательства. Иуда — первенец Иисуса, возлюбленный сын его, единственный из людей, удостоенный целования — мистического акта соединения. Он совершил предательство из любви, из глубокого понимания неотвратимости божественной воли, ибо в страдании — благо, а в смерти — воскрешение.

Иуда первым вместил необычную проповедь и подобно неверному управителю творит земное зло, являющееся небесным добром, ибо, предавая учителя, спасает его для будущей жизни: «Радуйся, равви!». Иисус сам благословил избранника для жертвенного служения: «Ныне прославился сын человеческий, и Бог прославился в нем; если Бог прославился в нем, то и Бог прославит его в Себе, и вскоре прославит его» (Ио.13:31).

Иуда стремился уберечь учителя от всякого благодеяния, чтобы не повредить его грядущей славе. Он назван вором, поскольку, собирая мирские богатства, рисковал жизнью, чтобы, обездолив учителя, сделать его еще более совершенным. Самый преданный ученик, названный при целовании другом, получивший на тайной вечере лучший удел, удостаивается Чести предать Иисуса на смерть, тем самым совершив для него величайшее благо.

Не такую веру имели до времени остальные апостолы. Петр, не пожелавший крестной муки искупителя, назван им сатаной, ибо думал о человеческих делах, а не о божественных. Необходимо обладать иной, перевернутой, неощутимой верой: «Если бы вы имели веру в зерно горчичное и сказали смоковнице сей: «исторгнись и пересадись в море», то она послушалась бы вас» (Лук. 17:6).

Такой чудотворной верой обладал последний апостол, поэтому смог совершить свой жертвенный подвиг. Отдав учителя на заклание, убедившись, что он осужден, следовательно, смерть и воскрешение неотвратимы, Иуда добровольно уходит из жизни, избрав самый неблагоприятный для иудея способ самоубийства — повешение на древе — своеобразное самораспятие.

Не ради денег совершил страдалец предательство, а во имя спасения мира: «Согрешил я, предав кровь невинную». Апостол Павел полагал, что для вознесения Христа некто должен сойти в ад и принести себя в равноценную жертву, чтобы искупить собой искупителя. Такое жертвенное служение совершил Иуда, избрав участь сына погибели, дабы дать возможность возвеличиться Иисусу. Это поднимает его до уровня спасителя, ибо и предать Христа, и крестить его, могут только равновеликие.

С позиций эсхатологической логики отречение Петра — есть признание, а бегство учеников — приближение к учителю. Мера предательства Иуды выше, следовательно — больше и награда. Если Петру вручены ключи рая, то Иуде наверняка назначены двери ада. Но в грядущей метаморфозе мира небо и преисподняя вновь поменяются местами, поэтому Иуда будет воскрешен из мертвых и вознесен на небо тем, кого он воскресил своим жертвенным служением: «Никто не знает сына, кроме отца; и отца не знает никто, кроме сына и кому сын хочет открыть».

Во время космического переворота вознесенный Капернаум низвергнется в ад, а достигшие преисподней удостоятся небес, ибо относительно вновь возникшего мира — движение вверх приводит вниз, свет оказывается тьмой, а живые — мертвыми. В подобной ситуации ошибся царь Вавилона, надеясь, приблизившись к звездам, поставить престол свой на тверди небесной: «Как упал ты с неба, денница, сын зари!» (Ис. 14:12).

Сошедший небожитель встречает сатану внизу — в пустыне, но, совершив преображение на земле, он воспринимает искусителя как спадшего с неба. Чрезвычайно сложно зафиксировать в сознании постоянные метаморфозы евангелических персонажей. Это было нелегко и две тысячи лет назад: «Многие из учеников его, слыша то, говорили: какие странные слова! кто может это слушать?» (Ио.6:60).

Иисус существовал одновременно в двух противоположных состояниях. Отсюда временная неуязвимость и склонность к постоянным перемещениям: «Дух дышет, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь откуда приходит и куда уходит» (Ио. З:8). В ряде эпизодов ученики не узнают своего наставника, а обычные люди вообще не знают всемогущего чудотворца и целителя. В какой Иерусалим въезжал Иисус на молодом осле? Какой народ стелил перед ним одежды и срезанные ветки, восклицая: «Осанна сыну Давида»?

Могут ли одни и те же люди признавать пришельца мессианским царем и требовать его распятия? Если следовать традиционным представлениям, то всенародно прославленный чудотворец был совершенно безвестным человеком. Смешение времен приводит к тому, что Иисус обвиняет иудеев в покушении на его жизнь, а они еще не знают о своем намерении: «Не бес ли в тебе? кто ищет убить тебя?» (Ио.7:20).

В одном мире спаситель всенародно прославлен, в ином — его видят лишь бесы, слепые и прокаженные, а для остальных он остается бесплотным и невидимым существом. Не каждый может знать небожителя, но только кому дано свыше, ибо действие евангелие разворачивается одновременно в нескольких мирах.

В одном из них Иисус — мессианский царь, в другом — богохульник. В одном состоянии, он чист и безгрешен, а в противоположном — сосуд зла. Если он экзорцист, то и сам одержим бесом. Следует помнить, что противоположные качества постоянно переходят друг в друга. Отсюда динамичность, изменчивость и текучесть евангелических персонажей.

Трагедия Иисуса состоит в бесконечном одиночестве, поскольку в абсолютно чуждой реальности ни одно существо не могло понять его вещих слов. Он обреченно распределяет свою сущность между учениками: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» (Мат. 12:25). И оказывается навсегда отделенным от них, ибо последователи не могут разделить ни мыслей, ни чувств учителя.

Раньше он плакал разве что предощущая воскрешение Лазаря, но перевоплощение дает возможность обрести вполне объяснимые эмоции. Страдалец в час горестного борения со своей слабостью просит единственно близких людей лишь бодрствовать ради него, но трижды находит их спящими. Ученики демонстрируют нечеловеческое бесчувствие, ибо противоположно воспринимают происходящее.

Взяв на себя грехи и болезни, искупитель преобразился в хтоническое существо, способное внушать ужас. Отсюда чрезвычайные меры при задержании. Вооруженные воины отступили назад и пали на землю, потрясенные внешним видом столь необычного человека.

Иисус, уклончиво отвечая на провокационные вопросы, не допуская прямого богохульства, довольно лояльно воспринимался иудеями, но после тайной вечери ситуация резко изменилась: «Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять меня! Каждый день бывал я с вами в храме, и вы не поднимали на меня рук» (Лук.22:52).

Вероятно, и ученики бежали в страхе от преображенного учителя, а не от стражников, ибо их никто не преследовал даже после попытки вооруженного сопротивления. И только у Петра хватило мужества тайком последовать за отрядом, чтобы видеть все до конца.

Трудно предположить, что столь избранный муж, будущий владыка рая, совершивший много подвигов ради веры, не только трижды отрекся от спасителя, но и стал клятвопреступником из-за едва ощутимой угрозы. Петр говорил правду, когда начал «клясться и божиться, что не знает сего человека» (Мат.26:74).

Иудеи преследовали Иисуса не потому, что видели в нем монстра, часть из них обладала возможностью узреть его неземную красоту. Первосвященники определили пришельца как посланника сатаны, поэтому пытались уберечь свой мир от губительного вторжения: «Что нам делать? Этот человек много чудес творит; если оставим его так, то все уверуют в него, — и придут римляне и овладеют и местом нашим и народом» (Ио. 11:47).

Если небожитель воспринимает настоящее состояние земли как преисподнюю, то иудеи аналогично относятся к царству небесному. Иисус — свет для грядущего мира, но относительно настоящего — он суд и тьма. Поэтому иудеи воспринимают новое учение как нестерпимую ересь, проповедь добра — как сущее зло, а самого проповедника — как посланца сатаны.

Все попытки объясниться с народом напоминают разговор глухого с немым. Услышав богохульные речи, побуждаемые справедливым гневом иудеи искореняют восставших на Бога, отражают вторжение ада, ибо для них закрыто грядущее. Отдавая на суд Христа, избивая апостолов и адептов новой веры, люди думали, что совершают богоугодное дело: «Наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу» (Ио.16:2).

Суд над Иисусом представлял феноменальный юридический казус, ибо подследственный реально не существовал в мире. Всенародно прославленный чудотворец оказывается совершенно неизвестным: «Первосвященник же спросил Иисуса об учениках его и об учении его» (Ио.18:19). Пришелец, признав свое мессианское достоинство, собственными устами произнес приговор. Санхедрин не нуждался в посредничестве римлян. Иудеи неоднократно хотели побить его камнями, но не могли уловить бестелесный призрак.

Узник, назвавший себя сыном Бога, должен понести неминуемое наказание. Но фарисеи лишь осуждают преступника и отдают его римской администрации. В реальной жизни столь необычная ситуация могла возникнуть, если бы ученые мужи полагали подследственного римским гражданином. Впрочем, мало ли язычников погибло в Иерусалиме тех лет за гораздо меньшее святотатство.

Новый Завет оперирует категориями, которые невозможно объяснить в рамках традиционных представлений. Мог ли кровавый римский наместник, услышав, что обвиняемый призывает к мятежу, запрещая платить подать, заявить: «Я не нахожу никакой вины в этом человеке»?

В каком мире иудеи были друзьями кесаря, которые заботились о его интересах больше, чем Понтий Пилат: «Если отпустишь его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царем, противник кесарю»? (Ио. 19:12). Мог ли иудейский первосвященник сказать: «Нет у нас царя кроме кесаря»?

Евангелие повествует о воистину удивительных происшествиях, ибо первосвященник Иерусалимского храма, однозначно почитавший одного лишь Бога царем Израиля, признает своим единственным владыкой языческого императора. А жестокий римский прокуратор, обязанный по долгу службы пресекать малейшие попытки посягнуть на интересы империи, убеждает иудеев, что виновник волнений является их мессианским царем: «И сказал Понтий Пилат иудеям: се, царь ваш» (Ио.19:14).

Невольно начинаешь думать, что иудеи ведут себя как римляне, а римляне как иудеи. Возможно, смешение противостоящих миров зашло уже так далеко, что заставляло людей амбивалентно воспринимать Христа, который соединял противостоящие миры, но разделял ранее единых людей.

Пилат полагает узника праведником и мессианским царем, а римские солдаты избивают помазанника и издеваются над ним. Одна часть иудейского народа видит Иисуса грешником, а Варавву праведником, другая — глубоко скорбит об участи небесного проповедника.

Пилат, знавший об относительности истины, еще более устрашился, услышав от новоявленных язычников, что перед ним сын божий. Римский наместник ищет любую возможность уйти от ответственности, отсылая опасного узника к Ироду, который в свою очередь отсылает заключенного обратно. И тогда Пилат, исчерпав все возможности противиться воле провидения, открывает для страдальца путь на Голгофу, а вместе с тем — и в бессмертие.

Иисус пришел не утешить людей, а возвестить незамедлительную гибель мира: «Не прейдет род сей, как все сие будет; небо и земля прейдут, но слова мои не прейдут» (Мат.24:34). Эти слова более долговечны, чем вселенная, которая обратится в противоположность в течение жизни одного поколения. С другой стороны — сказано, что конец света наступит, когда евангелие будет проповедано всему человечеству. Здесь нет противоречия, ибо говорится о двух мирах — погибшем и существующем ныне.

Если в начале сущей реальности проповедники нового учения избиваются всеми народами, то в преддверии очередной метаморфозы они должны свидетельствовать об истине. Не благую весть, а великую скорбь возвестил Иисус миру ушедшему в вечность: «Молитесь, чтобы не случилось бегство ваше зимою, или в субботу; ибо тогда будет великая скорбь, какой не было от начала мира доныне, и не будет» (Мат.24:20).

Обетования свершились! Наша реальность — и есть обещанное царство небесное, поскольку мир евангелических событий погиб: «После скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблятся» (Мат.24:29).

Поколение, видевшее мессию, обречено, ибо он сводит с неба огонь. Уничтожение будет быстрым и внезапным, поэтому необходимо заранее приготовиться к неизбежной метаморфозе — погубить душу ради спасения в иной жизни, обрести грядущее в настоящем, подобно благоразумному рабу и мудрым девам: «Будьте готовы, ибо в который час не думаете, приидет сын человеческий» (Мат.24:24).

Первые христиане с блаженной улыбкой становились мучениками, ибо знали, что их награда на небесах. А добро сущего мира в будущем обернется злом: «Если враг твой голоден, накорми его, если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты собираешь ему на голову горящие уголья» (Рим. 12:20).

Избранные, удостоенные чести общаться с Иисусом, видели то, что тщетно желали многие пророки. Но в канун очередного переворота космоса уже апостолы не узнают нового мессию: «Придут дни, когда пожелаете видеть хоть один из дней сына человеческого, и не увидите» (Лук. 17:22).

Создается впечатление, что таинственного сына человеческого вообще никто не видел в мире, подлежащем суду, который состоит в разделении людей на козлищ и агнцев. Иисус не знает конкретный момент катастрофы. Следовательно — судия не он.

Искупитель, отвергнутый людьми и много от них пострадавший, уходит из мира, открывая дорогу антагонисту, который принял крестную муку в противоположном пространстве, поэтому является утешителем для претерпевших изменение и грозным судией для необращенных.

Если Иисус крестит народ огнем и духом, а затем воскресает на небе, обреченном превратиться в землю, то его небесный двойник приходит на землю, которая неминуемо должна стать небом. Сын обращается в отца, а отец в сына, ибо они одно.

Взойти на небо — означает спуститься в преисподнюю, а спуститься в преисподнюю — означает взойти на небо: «Восшел, что означает, как не то, что он и нисходил прежде в преисподние места земли? Нисшедший, он же есть и восшедший превыше всех небес, дабы наполнить все» (Еф.4:9).

В сознании людей двоится восприятие единого Бога, тем более расплывается образ мессии. В иудаизме разработана версия о двух помазанниках: погибающем и торжествующем. Христианская доктрина, основанная на эмпирической реальности, разносит во времени момент страдания и вселенской славы Христа. Судьба мессии непременно жертвенна, поскольку он противостоит человечеству своей надмирной индивидуальностью. Не менее ужасна судьба пророков, которые погибают за истину.

Мессия должен погубить обреченный мир и лично погибнуть, чтобы воскреснуть в будущем. Трагизм ситуации состоит в том, что он губит реальность, созданную при его посреднической деятельности, поэтому воспринимается людьми как посланец сатаны, противник Бога, антихрист. Его образ является основополагающей фигурой и одной из самых больших тайн христианства, ибо речь идет о двойнике искупителя: «День тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха» (2 Фес.2:3).

Появление антихриста также зависит от манифестации Христа, либо с противоположной точки зрения — узурпатора, присвоившего по инспирации сатаны все прерогативы спасителя. Апостол Павел указывает, что антагонист будет превозноситься не над Богом и святынею, а над тем, что «называется» Богом и святынею.

Антихрист — зеркальное отражение Иисуса, поэтому есть только одна возможность распознать апостолов ада: «Всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста» (1 Иоан.4:3). Следовательно, в преисподней также исповедуют спасителя, но пришедшего в духе, а не в плоти.

Соединившиеся миры образуют новое двойственное пространство, поэтому на землю приходят два посланника, которые кажутся антиподами. Любые оценки их деятельности весьма условны, ибо если в гибели спасение, то в спасении — гибель. И в наши дни мессия будет убит как антихрист, ибо пойдет против всего, что дорого человечеству.

Часть четвертая

Поиски веры

Оправдание греха

Я не хотел просыпаться из-за чугунной тяжести на душе. Словно сделал непоправимую ошибку или еще хуже — совершил преступление. Еще вчера жил нормально, а сегодня уже преступник, которого можно подстрелить или поймать и засадить в тюрьму на долгие годы. Однако пришлось проснуться от ощущения нежных пальчиков, быстро снующих по моей груди. Недовольно приоткрыв глаза, я увидел нависшую над кроватью Анастасию, чьи спелые груди вываливались из тонкой ночной рубашки, украшенной синими цветочками. Ее лицо было румяным от здорового деревенского сна или пережитого смущения. Я прерывисто втянул в ноздри приторный женский запах и почувствовал твердость отдохнувшего тела.

— Пойдем, — торопливо сказала она, потянув меня за руку.

— Куда? — удивился я, не понимая, что хочет полуголая женщина.

— Пойдем, пока муж не вернулся из туалета, — сказала хозяйка и сильным рывком подняла меня на ноги.

— Ты что, совсем рехнулась? — спросил я, смущенно прикрывая одеялом возбужденную плоть.

— Разве нам полчаса не хватит?

— Может быть, хватит, — недовольно произнес я, — а если он раньше вернется?

— Да ты не бойся, я буду в окно смотреть, — весело засмеялась она и потащила меня за руку в другую комнату.

Анастасия подвела меня к окну и прикрыла занавески. Сквозь оставшуюся щель виднелся обширный огород, поросший кустами томата и высоким подсолнухом. В самом конце огорода стояла деревянная избушка, где справлял нужду краснокожий муж. Я прижался к гостеприимному телу, и хозяйка немедленно стала крутить ягодицами. Она нагнулась таким образом, что ее голова полностью скрылась за занавесками. Я осторожно вошел в обезглавленное розовое тело, чувствуя уважение к законченным монументальным формам.

— Как ты думаешь, Змей яблоком Еву соблазнил или дал отведать более увесистый плод? — спросила Анастасия после долгого медленного и синхронного движения.

— Это не так просто, как ты думаешь, — бодро ответил я, обвыкнув в незнакомой местности. — Змей и Адам — похожи друг на друга как близнецы. Оба находятся в саду, ходят на двух ногах, обладают мудростью, владычествуют над зверями. В иудейской космогонии мир творится посредством суда, где тщательно взвешивают аргументы обеих сторон. В небесах борьба невозможна, поскольку ничтожество создания не может противостоять мощи Творца. Для равновесия суда предназначена женщина, чтобы отчасти компенсировать бессилие могучего сатаны. Это напоминает увлекательную игру в шахматы с самим собой. Результат известен заранее, ибо проиграть самому себе нельзя. Речь идет только о продолжительности партии.

— Выходит, что все зависит от женщины?

— Женщина не обладает двойником, следовательно, она должна состоять из двух противоположностей. Одну часть составляет материальный аспект ранее единого Адама. Естественно предположить, что недостающая половина взята из Змея, который также был разрублен пополам. Обе стороны должны быть представлены в равной мере. Иначе, где равновесие весов и справедливость суда? Получается классический любовный треугольник, поскольку оба партнера, лишенные возможности даже разговаривать друг с другом, полагают женщину своей законной женой, — произнес я и стал делать сильные размашистые движения.

— Тихо, тихо, — быстро прошептала Анастасия. — Я не поняла, они что — втроем согрешили?

— Погоди сама, — сказал я, умерив пыл. — Заповедь «не есть от древа познания» дана андрогину еще до сотворения женщины, поэтому она не подсудна по этому делу. Существует почти бесспорное мнение, что Адам передал заповедь в гораздо более ужесточенной форме: не есть и не прикасаться. Чрезмерная предосторожность привела к грехопадению, поскольку сатана, толкнув женщину на дерево, сумел убедить ее, что ни касание, ни вкушение запретного плода не влекут смерти. Однако внутри сада расположено только дерево жизней, к которому запрещено прикасаться, охраняемое херувимами и пламенем обращающегося меча.

— Сладок запретный плод, — мечтательно всхлипнула Анастасия. — А после хоть огонь, хоть херувимы с мечом.

— Женщина, созданная для равновесия суда, состоит из двух полярных сторон, представленных в равной степени, — сказал я, погружаясь во влажную плоть, поскольку утром мне трудно кончить даже без рассуждений о природе греха. — Именно поэтому ей запрещено дерево жизней, а все остальные дозволены, чтобы иметь возможность выбора, в том числе и древо познания. Право первого хода — единственное преимущество системы зла в почти безнадежной игре. Разрубленные пополам перволюди могли сделать выбор относительно жены, но не деревьев. Этой возможностью обладала исключительно женщина.

— Ты мне правду скажи, она дала Змею или нет? — спросила Анастасия, сильно насев на меня задом.

— Порядочные люди о таких вещах прямо не говорят, — объяснил я, делая короткие частые движения. — Зато есть много намеков. Искуситель хотел убить Адама, чтобы завладеть его женой. Когда он увидел, что они занимаются любовью в саду, набросился на них, чтобы изнасиловать обоих. Во время искушения утомленный любовью муж спал под деревом. Каин считался сыном Змея. Еврейские мудрецы полагали, что на выбор женщины повлияла неземная красота сатаны.

— Нет, ты все-таки скажи, кому она дала первому?

— Я так никогда не кончу! — отчаянно вскрикнул я. — Женщина стала выть голосом, что в случае ее смерти нет надежды на создание новой жены, и накормила от дерева мужа и всех животных, кроме упрямой птицы Феникс, которая, отказавшись, сохранила относительное бессмертие. Все остальные твари безропотно обратились в сторону смерти.

— Наверное, понравилась Ева Адаму, что он отказался от райского блаженства.

— Есть лишь небольшой намек, отчасти проясняющий ситуацию: «Ибо послушался голоса жены своей». Адам беспрекословно взял плод, послушавшись именно голоса жены, а не ее слов. Вероятно женщина, отведав от древа познания, стала невидимой, ибо перешла в другую реальность. Это очень по-человечески, поэтому, скорее всего, неправильно, но единственной причиной, заставившей первочеловека пренебречь заповедью и личным бессмертием, была любовь. Это чувство и нынче питают щемящая тоска андрогина по отрезанной половине, и страстное желание вернуться в исходное состояние слитности и первобытной мощи.

— Может быть, мы с тобой две отрезанные половины? — мечтательно предположила она, делая мощные встречные движения.

— Слушай, когда он просрется? — грубо спросил я, чувствуя дрожь в уставших ногах.

— Через десять минут, — ответила Анастасия, дружелюбно вильнув задом. — А в чем дело?

— Одинокий Адам, как слепец, шел на голос исчезнувшей женщины, поскольку стена между Эдемом и адом не толще ладони и вполне проходима. Страдалец совершил поступок, поднимающий или опускающий его до уровня человека. Гораздо легче служить Всевышнему с рассудком незамутненным страстью подобно ангелам и андрогинам. Испытание было слишком большим, поэтому выбор должен быть чрезвычайно мотивирован. Уткнувшись в протянутый плод, Адам снова сделал сомнительным исход партии, едва не выигранной блистательным сатаной.

— Ух ты, умница, — хрипло произнесла женщина.

— После грехопадения рост Адама уменьшился в десять раз, поэтому древо познания могло служить убежищем, — сказал я, пытаясь сосредоточиться на удовольствии. — Но разве есть место, способное укрыть от гнева Всевышнего? Они спрятались под твердью мирового дерева, чтобы избежать немедленной смерти при виде Бога, а не объявленного заранее наказания: «В день съедения твоего, смертью умрешь», получив взамен изгнание на один божий день, длящийся 1000 лет.

— Вот так бы всю жизнь!

— Я не могу трахаться столько времени, — воскликнул я, поскольку безголовое потное тело с мокрой промежностью уже не казалось мне привлекательным. — Любое мыслящее существо могло оценить ситуацию, увидев беглецов внутри дерева. Господь интересуется не местонахождением, а состоянием грешников? Ответ Адама настолько дерзновенен, что вызывает невольное уважение, слегка замутненное элементом доноса: «Женщина, которую Ты дал мне, дала мне от дерева». Это прямой упрек, даже обвинение Бога как основного виновника грехопадения; отрицание дара — женщины, способной изменить, а затем поманить зовом только что обретенной плоти. И, наконец, совсем еретическое «и буду есть» — не только сейчас, но и в будущем.

— Верно, — прохрипела Анастасия, — и в будущем тоже будем.

— Неизвестно, что побудило первочеловека к столь яростному сопротивлению: отчаянье, обида или великое знание добра и зла. Возможно, первичное желание вызвало противоположное стремление к смерти, которая по существу была жизнью, поскольку открывала долгую череду перерождений. В шестой день были распределены ступени, по которым сходит душа во тьму звериного мира: «Спустится Адам в рыбу моря, и в птицу небес, и в скот, и во всю землю».

— Тогда давай сменим позу, — предложила Анастасия и опустилась на четвереньки.

— Терпение Бога не безгранично, — грозно предостерег я, — поэтому следующий вопрос обращен к женщине. Ее ответ более лаконичен, но не менее дерзок. Отсутствует даже тень покаяния, только желание объяснить содеянное и перенести вину на своего партнера. Она говорит языком чувственности и упрека, ибо созданная для любви последовала за своей природой. Женщина полагает себя невиновной, возвращая грех искусителю и Создателю, сотворившего ее подверженной соблазну.

— Где мой змей? — нетерпеливо спросила Анастасия.

— Мудрецы говорят, что допрашивают грешника, но не подстрекателя, ибо, если оправдается, будет снова творить зло, — объяснил я, войдя в нее со всей силой возбужденного тела. — Поэтому наказание провокатора последовало немедленно. Можно возразить, что не допрашивают и невиновного, поскольку Змей дал исчерпывающе правдивую информацию. В любом случае, где справедливость суда? Почему прямостоящий и мудрый царь зверей был превращен в низкое существо, лишенное ног, красоты, речи и голоса? Возможно, разгадка кроется в наказаниях, из которых отмечу два: его беззвучный вопль разносится по всей вселенной и не избавится от поражения даже в дни мессии.

— Ой, сейчас и я закричу! А тебе хорошо со мной?

— Так я чувствую тебя намного лучше, — произнес я. — Разве есть преступления, не прощаемые во время искупления всех грешников? Вся сакральная логика подводит к мысли, что опущенный столь низко будет вознесен вновь, а получивший наказание удостоится награды. Почему Змей был лишен возможности оправдаться или хотя бы спастись по суду? Единственное объяснение выглядит необычно: не виновен! Поэтому не допрашивался, не обвинялся, и не был судим. Даже после проклятия искуситель остается настолько великим, что его голос звучит по всей вселенной, оставаясь беззвучным для нашего восприятия.

— Беззвучно, беззвучно, — бессмысленно бормотала Анастасия.

— Свято место пусто не бывает, поэтому Змей принял образ и функции Адама. Женщина наказана по мере греха: за наслаждение — страдание, за увлечение мужа — покорена ему таким образом, что привязана влечением, приносящим муку. Хотя не сотворен мир для владычества одного человека над другим.

— Ой! Не могу больше, — тихо закричала хозяйка, демонстрируя все признаки приближающегося оргазма.

— В двойственном мире стремление породить жизнь влечет смерть, наслаждение — страдание, владычество — рабство и т. д. Избрав иную форму жизни, Адам должен нести все тяготы материального существования. Он только после проклятий дал имя своей жене, которое лингвистически происходит от слова «хави», означающее змея. Наши прародители, получив добротную плоть и став змеями, вышли из укрытия. Дерево жизней находится на расстоянии протянутой руки. Адам мог выбрать бессмертие, однако предпочел жить для мира, открывая долгую цепь перерождений, именуемую жизнь. Его грех состоял в предпочтении материального, следовательно, искупление заключено в изменении телесного, но не посредством смерти, а метаморфозы, подобно Эноху, чье тело стало пылающим огнем.

— Родненький, мальчик мой, — тихо шептала Анастасия, выгибая спину.

«Надеюсь, что успею», — подумал я. — Соблазненная сатаной Ева увидела, что образ Каина подобен его отцу, поэтому призналась: «Приобрела я человека с Господом». Супруги 130 лет были отлучены друг от друга — то ли из-за большой обиды, то ли скорбя об утраченном блаженстве. Впрочем, есть мнение, что они отнюдь не постились, а все это время совокуплялись с духами.

— У-у! — зарычала женщина, а я содрогнулся от ужаса, услышав, как зловеще заскрипела дверь. Неужели увлеченная страстью Анастасия пропустила появление краснокожего засранца? К счастью, на пороге стоял Тимур.

— Закрой дверь, скотина, дай кончить, — прошипел я так грозно, что он немедленно повиновался.

Нет, все же грешно изменять мужу, когда он сидит в туалете. Ведь можно трахнуться в гостинице или, на худой конец, во время длительного, а не получасового отсутствия законного супруга. Видимо, безопасный секс в наших деревнях нынче не в моде. Ощущения намного слаще, когда муж сидит в десяти шагах со спущенными штанами. Еще лучше, если спит пьяный в той же комнате. Даже этого мало! Еще нужно кончить, как раз перед его приходом. Вот так! Плюнуть на все, застонать, забиться, насесть на меня необъятным задом. А дальше хоть трава не расти. Эх, хороши женщины в русских селениях! Она же вся взлохмаченная и в красных пятнах. Как она в глаза мужу посмотрит? Впрочем, понятно как — с наслаждением. А, черт с ним! Убьет — так убьет. Где только не пропадает русский человек, даже если он с украинским акцентом излагает еврейскую мудрость.

— Заканчивайте, мать вашу, муж идет! — крикнул Тимур, приоткрыв дверь.

Однако я уже стряхивал последние капли, продолжая по инерции двигаться в податливом влажном лоне Анастасии, которая смотрела на мир ласковыми бессмысленными глазами. Услышав грозное предостережение, я побежал, на ходу натягивая трусы, в свою комнату, где бросился на кровать, притворившись, что только проснулся. Тимур, как верный друг, прикрыл мое отступление. Он встретил во дворе краснокожего мужа и завел разговор о погоде, чтобы дать возможность Анастасии замести следы супружеской измены.

Сердце бешено колотилось, а на душе было гадко, ибо я не успевал следить за таким интенсивным развитием событий. Мои отпечатки пальцев остались на пистолете, из которого совершено двойное убийство. Более того, есть свидетели, видевшие, как я выбросил в пруд орудие преступления. Настоящий убийца скрылся в мире теней. С ума можно сойти! Этот мерзавец сказал, что Ида моя дочь. Что им всем от меня нужно? Нет покоя ни душе, ни телу. Не успеешь проснуться, сразу тянут куда-то. Внезапно я почувствовал сильное жжение. Сбросив одеяло, я с удивлением рассматривал ободранные красные колени, которые начали свирепо саднить.

— Нужно срочно продезинфицировать, — посоветовал Тимур, застав меня за разглядыванием половых травм, — а то подхватишь столбняк.

— Кто же знал, что пол шершавый, — посетовал я.

— Анастасия! — громко позвал он, и на его зов тут же явилась умытая и причесанная хозяйка, блистая безгрешным и свежим лицом. — Что ж ты за гостем не усмотрела?

— Господи! — вскрикнула она, увидев мои красные колени. — Как же это! Я сейчас смажу зеленкой.

— Ни в коем случае, — возразил я, — это больно!

— Может, лучше духами, — предложила хозяйка и, заметив мою нерешительность, пошарила в тумбочке и щедрой рукой вылила на мою ногу половину флакона.

— Другое колено, — мстительно приказал Тимур, когда я от боли перевернулся через голову.

— Сейчас подую, — пообещала она, но вместо оказания помощи вылила оставшуюся жидкость на вторую ногу.

— «Клема» — духи французских проституток, — сказал Тимур, наблюдая мои конвульсии. — Теперь ты, по крайней мере, будешь хорошо пахнуть.

— Зачем вы так говорите? — обиделась Анастасия то ли за меня, то ли за французских проституток. Она смазала мои колени мазью Вишневского и ушла на кухню готовить завтрак.

— Не играй в жмурки с рогатыми, — посоветовал Тимур, когда мы курили на улице после сытного завтрака, — а то забодают. Вчера еще одного полковника убили.

— Что ты говоришь? — притворно удивился я. — А голова цела?

— Голова, как говорится, на месте, но с маленькой дырочкой.

— Настоящий отстрел, охота на полковников.

— Между прочим, второго убили вместе с вдовой первого.

— Какая между ними связь?

— Половая связь, болван. Им продырявили головы одним выстрелом, когда они трахались.

— Неужели еще есть такие профессионалы?

— Есть лучше, — задумчиво произнес Тимур, — впрочем, тебя это не касается. А теперь пошли, вертолет ждет. Полетим в горы.

— Это еще зачем? — злобно поинтересовался я.

— Объясню по дороге, — сказал Тимур и твердым шагом направился к ведомой ему цели. Он даже не обернулся, поскольку привык, что люди повинуются его приказам.

Вертолет стартовал по-военному’круто. Когда земля с ревом унеслась вниз, а потом стремительно понеслась в сторону, уснувший в моем желудке удав стал изрыгать мне под ноги остатки завтрака, обильно смоченные не успевшим раствориться в крови самогоном. Поросшие густым лесом горы понеслись навстречу, и я закашлялся, подавившись блевотиной. Пилот оглянулся и молча посмотрел на меня с высоты своего презрения.

— Прекрати блевать в кабине, — крикнул в мое ухо Тимур, не удержавшись от замечания, — иначе мы задохнемся.

— Открой окно, идиот! — закричал я, едва не потеряв сознание от очередного невыносимого виража. Мне стало так плохо, что захотелось ударить проклятого пилота по голове, чтобы прекратить его удовольствие от моих страданий. Лучше вместе рухнуть на долгожданную землю и сгореть в очистительном пламени. Я задумчиво разглядывал коротко стриженный армейский затылок, рефлекторно сжимая кулак правой руки.

— Аккуратней заходи на посадку, — приказал Тимур, словно прочитал мои мысли. Скорее всего, он боялся за свои брюки.

— Обратно я пойду пешком, — крикнул я, когда мы, пригнувшись, отходили от вертолета по каменистой качающейся под ногами земле.

— Посиди пока в тени, — заботливо сказал Тимур, увидев подбегающих к нам армейских типов. Я оглянулся в поисках тени и обнаружил большое количество вооруженных людей, снующих в разные стороны, выполняя неведомые мне приказы командования. Воздух был свеж и прозрачен, несмотря на присутствие армейских подразделений.

— Наверное, маневры, — лениво подумал я, подходя к ближайшей пещере. Возле входа маячили демонстративно высокие автоматчики. Скучные лица десанта начали подозрительно быстро менять выражение по мере моего приближения. С одной стороны, их поставили охранять объект от посторонних лиц, а мое лицо выглядело показательно посторонним. С другой стороны, в такой глуши посторонних быть не могло. Напряженная работа мысли могла привести к самым неожиданным результатам, а тем более к рефлекторной работе с затвором автомата.

— Есть фонарь? — спросил я требовательным тоном.

— Никак нет! — хором ответили бравые ребята и сразу расслабились, услышав привычные интонации.

Я пошел вдоль обветренных скал и обнаружил неохраняемый вход в подземное царство. Внутри дрожала прохладная полутьма, словно я действительно находился вблизи преисподней. «Отряхнись в передней перед тем, как войти в гостиную», — вспомнил я совет еврейского мудреца, у которого, несомненно, было другое направление мыслей. Внезапно я почувствовал холод камня, и мои возвышенные размышления были прерваны боязнью застудить седалищный нерв. На этот раз дух оказался сильнее немощи тела, и я остался мыслить на камне, тем более что сидя курить намного приятней.

— Приятно, что вы хотя бы изредка вспоминаете древних мудрецов, — иронично зазвучал в моей голове голос с сильным еврейским акцентом.

— Нет! — закричал я, вскочив на ноги. — Я не желаю иметь с вами ничего общего!

— Знаю, что с вами случилось, — мягко произнес третий. — Я, как бы вам сказать, из другой ассоциации, которая не применяет и не одобряет насилие. Возмутительно! Использовать для своих целей неостывшего духа! Мы же действуем исключительно путем убеждения.

— Надеюсь, вам меня не убедить.

— Позвольте хотя бы попробовать, — льстиво взвизгнул третий. — Как вы думаете, почему вы скрылись в пещере?

— Это просто, — лениво ответил я, — на солнце жарко.

— А почему вы не нашли тень снаружи? Ведь можно было присесть под скалой.

— Там слишком много военных.

— Верная догадка значительно сократит наш диалог, — удовлетворенно сказал третий. — Вы не любите военных, ибо их ремесло — убийство. Ваш уход в пещеру имел символическое значение. Этим вы хотели подчеркнуть, что вы не убийца и не хотите иметь с подобными типами ничего общего. Собственно говоря, вы так мне и сказали.

— Разве это неправда? — неуверенно спросил я.

— Давайте разберемся! — воодушевленно воскликнул голос. — Во-первых, я не убийца, поэтому у нас уже есть что-то общее. Во-вторых, у вас не было намерения убивать людей, которые не сделали вам ничего плохого. Тем не менее, вы подсознательно вините себя за то, что не воспрепятствовали преступлению.

— Мог ли я воспрепятствовать?

— А вы пытались?

— Да, — задумчиво произнес я, — думаю, что пытался.

— В таком случае, вы невиновны, — торжественно произнес третий, — хотя испытываете чувство вины. В этом еще одна причина вашего ухода в пещеру. Вы хотели спрятаться в темноте, как сгорающий от стыда ребенок зарывается в подушку. Однако помните, что рано или поздно вам придется выйти на свет, где вы встретитесь с военными, которые убивают.

— Вы правы в том, что я хочу спрятаться, но прежде всего от таких типов, как вы. Пожалуйста, оставьте меня в покое.

— Не подумайте ничего плохого, — вежливого сказал голос, — но я был бы вам очень обязан, если бы вы согласились передать сообщение одному человеку, с которым временно нет связи.

— К сожалению, это невозможно, — решительно отказался.

— Не смею настаивать, — вежливо согласился третий. — Кстати, вы знаете, что лежащая под нами пещера такая же двойная, как пещера Махпела, хотя, конечно, лишена ее святости.

— Я даже о Махпеле почти ничего не знаю.

— Позвольте восполнить пробел интересными сведеньями, — воодушевился голос. — Аврааму нужна была не просто отдельная могила для своей жены, а специальное, может быть, единственное на земле место — пещера Махпела. Он знал о связи этого места с Эдемом и ощущал проникающий из глубины свет, а все остальные видели непроницаемую тьму. Предание утверждает, что после заключения сделки поле поднялось над всей местностью, четко обозначив границы. Если вы материалист, то считайте что речь идет о духовном возвышении, ибо там похоронены четыре отца мира: Адам, Авраам, Исаак, Яков; и четыре матери: Ева, Сара, Ревекка и Лия. Там же похоронена голова Исава.

— Неужели опять отрубленная голова? — заинтересовался я.

— А вы знаете, что к Адаму под видом женщины пришел Змей? — спросил голос хорошо подготовленный для соблазна. — В этом нет противоречия, ибо раньше они составляли одно существо.

— Наверное, вы женоненавистник, — предположил я, — это легко объяснить, поскольку вы бестелесны.

— Не будем переходить на личность, — решительно заявил третий, отказавшись вести дискуссию на доступном мне уровне. — В диалоге с Адамом есть ключевая загадка творения, ибо Бог недвусмысленно говорит о приказе не есть от дерева, в то время как первочеловек получил всего лишь предостережение или даже прогноз. Это трагическое недоразумение между Творцом и творением объясняется метаморфозой мира и превращением всех явлений в противоположное значение. Не заповедь становится заповедью, нарушение которой требует ответственности в новой реальности.

— Извините, мне трудно следить за ходом вашей мысли. К тому же я понимаю только половину из того, что вы говорите.

— Достаточно и половины, — высокомерно ответил третий. — А вот следить за моей мыслью не нужно, лучше следовать. Вы же следователь, а не следопыт. Непонимание воли Всевышнего является основным лейтмотивом священной истории, поскольку люди наказываются не за нарушение установленных свыше законов, а за тщательное соблюдение, что выглядит смертным грехом перед лицом надвигающегося грядущего. Забвение предыдущих жизней приводит к тому, что люди не могут проследить записанную в священных книгах причинно-следственную связь космоса, поэтому постоянно противостоят Творцу под видом служения, которое превращается в свою противоположность после смены реальностей. Впрочем, это было инспирировано Богом, поэтому, возможно, и не является противостоянием, ибо выглядит служением относительно потустороннего мира.

— В таком случае, вы напрасно стараетесь, поскольку я все равно для вас ничего не сделаю. Что бы я ни сделал, все равно потом придется раскаиваться.

— Вы уже сделали, решив ничего не делать, — быстро произнес третий. — К сожалению, у меня нет времени для подробных объяснений. Вам нужно быстро скрыться, иначе получите сильный удар по голове.

— Почему я должен прятаться, — удивился я, но вскоре услышал шум тяжелых шагов. Далекий солнечный свет заслонили две массивные фигуры в пятнистой форме десантников. У одного из них был забинтован лоб. Гориллы направились ко мне медленным уверенным шагом.

— Ну, вот и встретились, — радостно констатировал забинтованный десантник, и я скорее догадался, чем узнал в нем командировочного из гостиничного буфета.

— Фонарь есть? — попробовал я использовать фразу, которая хорошо действует на военных.

— Сейчас будет, — сказал он, и огромный кулак с космической скоростью понесся к моему лицу.

— Неужели за все в жизни нужно платить? — успел подумать я, прежде чем из моей поникшей головы посыпались ослепительные звезды.

Пещерные апостолы

Я не сразу понял, что очнулся, поскольку в прохладной полутьме отчетливо белел застывший водопад сталактита, а чуть дальше темнело пещерное озеро. Я лежал на боку, прислонившись к твердой холодной поверхности скалы. В голове гудела музыкальная мелодия, напоминавшая ненавязчивой торжественностью Свадебный марш Мендельсона. Скосив глаз, я увидел, что выступающие из темноты короткие сильные пальцы входят в мое тело, и закричал скорее от ужаса, чем от боли.

— Тихо, — приказал знакомый лошадиный голос, — сейчас я вам последнее ребро исправлю.

— Ты что делаешь? — гневно спросил я.

— Что делаю? — передразнил карлик, вытирая руки о мои джинсы. — Видно мне на роду написано подбирать вас, когда вы валяетесь в беспамятстве от пьянства или другого безрассудства жизни.

— Спасибо за помощь, — смущенно поблагодарил я и начал шарить по карманам, чтобы расплатиться за оказанные услуги. Однако пачка долларов исчезла. Вероятно, меня ограбили командировочные придурки в форме десантников. Нет худа без добра, теперь эти деньги нельзя связать с убийством.

— Потеряли что-то?

— Ерунда, всего десять тысяч долларов, — весело ответил я. — Слушай, а где твоя лошадь?

— Сюда с лошадьми нельзя, — серьезно ответил конюх, — здесь кентавры живут.

— Тогда пойдем пешком, — предложил я, поднявшись на ноги. Тело в разных местах ломило, но боли почти не было. Я с удивлением рассматривал свои ногти, концы которых были удивительно белыми. Над озером шумно пролетела стая летучих мышей. По прямой ассоциации я вспомнил мышку в гостинице. Теперь это, пожалуй, похоже на сошествие в преисподнюю. Вероятно, пещера освещается искусственно, иначе придется предположить, что я могу видеть в темноте.

— Вы идите, а я пока вернусь к свету, — сказал карлик и закивал головой как китайский болванчик.

— Ида! — радостно вскрикнул я и стремглав побежал вниз, заметив, что в темных водах озера плещется тонкая девушка.

— А, этруск, опять что-то путаешь, — недовольно произнесла выходящая из воды египетская принцесса. — Неужели опять скажешь, что я голая?

— Скажу, — смущенно пробормотал я, разглядывая ее блестящую влажную наготу с родимым пятном на лобке.

— Вот и хорошо, хоть раз в жизни сделал правильное умозаключение.

— А где твои чернокожие головорезы? — насмешливо спросил я, уязвленный тем, что она не только чувствует себя в безопасности, оставаясь со мной наедине, но даже позволяет себе быть высокомерной.

— Головорезы режут головы, — резко сказала Умнут и прошла мимо меня.

— Подожди! — крикнул я. — Помнишь, со мной была девушка. Не знаешь, где она?

— Откуда мне знать, — ответила египтянка, натянув через голову длинное темное платье. Одетая принцесса была удивительно похожа на Иду.

— Боже мой! — воскликнул я, вспомнив близняшек на балконе последнего шумера. Одновременно я подумал о двух старухах.

— У Авраама и Сары была монета, на одной стороне которой были выгравированы старик со старухой, а на другой юноша и девушка, — неожиданно сказал третий. — Несомненно, Сара совершила метаморфозу, превратившись из девяностолетней пожилой женщины в молодую красавицу.

— Эта история выглядит крайне непривлекательно, — угрюмо произнес я, недовольный новым появлением голоса. — Пришелец обманным путем продает свою жену за баснословные богатства, которые вывозятся за рубеж, а она, к тому же, наводит на обворованных людей великие бедствия.

— Авраам видел ангела, идущего перед женой, а перед собой никого не видел. В сущности, она сама была ангелом. Патриарх просит жену сказать, что она его сестра, чтобы египтяне не догадались о его беззащитной телесности, которая позволила спуститься в преисподнюю и провести туда супругу. Авраам был первым в истории контрабандистом, который пытался тайно переправить жену через границу, закрыв ее в ящике, но был остановлен бдительными таможенниками. Он неосторожно согласился уплатить максимальную пошлину, что показалось подозрительным. Когда вскрыли ящик, вся страна засияла.

— Почему вы называете Египет преисподней? — поинтересовался я.

— Потому что это нижний мир, населенный черными, уродливыми и похотливыми бесами, — сказал третий с неожиданной злостью.

— Разве? — иронично спросил я. — Тогда посмотрите на эту прекрасную египетскую принцессу.

— Где вы видите египетскую принцессу? — удивился голос.

— Она только что была здесь, — растерянно произнес я, оглядываясь по сторонам.

— Я видел некрасивую местную девушку, которая разделась и пошла купаться, — ответил третий. — Ангельская красота Сары вызвала у египтян глубокий шок. О появлении неземной красавицы немедленно доложили министрам. Они также потрясены неестественным феноменом. Египтяне смиряют свою необузданную похоть, ибо речь идет об ангеле, достойным внимания только повелителя страны. Фараон в буквальном смысле обожествляет Сару, приказав лучшим скульпторам и художникам сделать из дерева ее образ, который занял постоянное место возле его кровати. Живая богиня не могла иметь иного мужа кроме фараона, который был воплощением божественного начала. Именно это обстоятельство заставило Авраама опасаться за свою жизнь.

— Следует отметить относительность понятия прекрасного, ибо за образом неземной красавицы стояла пожилая и, может быть, непривлекательная женщина, — едко заметил я. — Мне непонятно, почему Сара отплатила за любовь черной неблагодарностью?

— Она ничего не получила от великой любви фараона, поскольку в силу своей духовной сущности не могла принимать материальные дары. Зато ее муж одарен весьма щедро мелким и крупным скотом, ослами и верблюдами, а также рабами. Однако египтяне все равно были наказаны. В книге Зогар написано, что ангел с кнутом стоял возле Сары и спрашивал, нужно ли поразить страну. Она десять раз ответила утвердительно, поэтому Египет подвергся десяти казням. Именно по слову Сары поражается фараон, чья загадочная вина заставляет предположить наличие прошлых или будущих грехов. Она была настолько чужеродна Египту, что воспринимала любовь как ненависть, или же наоборот: ее благословение выглядело как проклятие.

— Все же я не понимаю, почему всем безразличны чувства обманутого фараона и страдания его подданных?

— Повелитель нижнего мира был жестоко наказан за свою любовь по слову женщины, имевшей прямой контакт с Богом. Скорее всего, она была изначально запрограммирована на полное неприятие Египта, поэтому не могла быть столь благосклонной, чтобы изменить будущее. К Саре снова вернулась молодость и необычная красота в случае с Авимелехом. На этот раз бесплодная женщина воспринималась как символ плодородия, ибо у царя не было сына, несмотря на совместные усилия многочисленного гарема. И, наконец, эта удивительная женщина родила почти в столетнем возрасте.

— Чудеса, да и только! — воскликнул я и пошел вдоль берега по крупному зернистому песку, который ритмично скрипел под ногами. Над озером снова пролетела стая летучих мышей. Я по-прежнему не мог понять, где находится источник освещения пещеры. Возле воды виднелись следы лошадиных копыт. «Неужели кентавр?» — подумал я, вспомнив слова карлика. Неожиданно я понял, что, скорее всего, умер. Наверное, добили меня гориллы в форме десантников. Сам виноват — нечего было махать пистолетом. Как глупо погибнуть в расцвете сил из-за деревенской бабы Анастасии. Выходит, она была последней женщиной в моей жизни.

А это что, подземное царство? Чуть было не сказал — небесное, но вовремя остановился. Интересно, член здесь стоит? Я тщательно ощупал тело и с удовлетворением констатировал, что все его члены были на своем месте. С другой стороны, разве тень понимает, что она тень? Евреи знали, что шеол находится не под землей, а в ином пространстве. Аид означает по-гречески невидимый? Древние греки верили, что тартар расположен настолько ниже айда, насколько земля ниже неба. Если титаны, прежде владевшие небом, томятся в тартаре, а умершие люди попадают в аид, то правомерно обратное движение: хтонические божества становятся олимпийцами, а завершением пути обитателей преисподней является рождение на земле.

— Господи, как нелепо! — горько воскликнул я и ощутил такой сильный прилив грусти, что слезы ручьями потекли по щекам. — Может быть, я еще рожусь после смерти.

Мое внимание привлекла группа людей, пировавшая за большим столом на берегу озера. Подойдя ближе, я увидел солидных бородатых людей, одетых в коричневые хитоны, которые громко стучали по столу грубыми глиняными кружками. Судя по всему, веселье было в разгаре. Я примостился на краю длинной скамьи. Сидевший рядом человек посмотрел на меня, как на пустое место, и оглушительно захохотал. Я с удивлением заметил, что говорят по-русски.

— Однажды в Киев приехали шесть московских литераторов, — рассказывал веселый бородач своим собутыльникам. — Это событие было отмечено большой пьянкой в гостиничном номере. Первой понесла потери столичная сторона. Главный редактор влиятельного журнала «Столица» со страшным грохотом свалился ничком со стула при попытке достать из чемодана очередную бутылку водки. Вечер проходил вполне мирно и был отмечен содержательной беседой и чтением стихов. Все было замечательно до тех пор, пока уровень алкоголя в крови Василия не превысил критическую массу. Он впал в некое подобие транса и с полузакрытыми глазами шептал, как мантру, одну и ту же загадочную фразу: «Зачем эти московские жиды сюда приехали? Учить нас приехали? Вот я им дам в морду!».

— А что, среди них были евреи? — поинтересовался мой сосед.

— Только один, да и тот наполовину, еще и крещеный.

— Все московские писатели — евреи, — меланхолично заметил другой бородач.

— Разгоряченный Василий стал выговаривать свою мантру громким голосом и донес ее содержание слуху москвичей, чем поверг их в немалое изумление, — продолжил рассказчик. — Игорь попробовал угомонить друга, но вскоре понял, что его мозг непроницаем для звуковых колебаний. Тогда он попросту нокаутировал невменяемого поэта сильным ударом в подбородок. Василий упал на кровать и заснул, не приходя в сознание. Он проснулся среди ночи и почувствовал страх. В темной комнате раздавалось незнакомое сопение. Он вскочил и начал лихорадочно шарить по стене в поисках выключателя. Свет не прояснил, а еще больше запутал ситуацию: на тесной кровати в обнимку спали два московских писателя. В этот момент поэт мыслил исключительно метафорически. Перед ним лежали ненавистные москали, которые больше трехсот лет насилуют его милую родину во все физиологические отверстия. Страшная догадка пронзила мозг Василия, он понял, что враги использовали его бессознательное состояние, и закричал нечеловечески громко. Москвичи проснулись, испуганные громким воплем. Василий изрыгал проклятия на украинском языке, часто повторяя международные слова «жиды и гомосексуалисты».

— Они что, правда были гомосексуалистами? — снова поинтересовался мой сосед.

— Только один, да и тот бисексуал. Шокированные писатели побежали за ним, поскольку он был родом с Украины и мог знать, почему украинский поэт вскочил среди ночи, зажег свет и вопит дурным голосом. Он примчался в одних трусах. Увидев полуголого человека, Василий схватил стул, и занял оборону в углу. Затем повисла долгая пауза, поскольку все участники драмы не знали, что делать. Наконец Василий пробрался к двери, опасливо пряча зад, и исчез в ночи.

— Знаете, до какой крайности довело смешение языков, начавшееся в Вавилоне? — спросил кто-то на другом конце стола. — Ходят усиленные слухи, что известная украинская поэтесса во время оргазма кричит по-русски.

— Не может быть! — воскликнул мой сосед. — А чем закончилась история с Василием?

— Утром он ощутил стыд и с большим трудом, обзвонив всех знакомых, нашел ресторанчик, где обедали московские гости. Поэт пришел туда полный смущения и раскаянья, извинился, выпил двести грамм коньяка и снова начал бормотать: «Зачем они сюда приехали? Учить нас приехали? Вот я им сейчас по морде!».

— Вы слышали, что Иван спас жизнь Кошельку, который сделал писательскую карьеру благодаря женитьбе на первой дочке второго секретаря КПСС Белоруссии? — спросил рыжебородый мужчина.

— Как его угораздило?

— Кошелька или Ивана?

— Однажды он попал в компанию, пьянствующую на подмосковной даче. Иван проснулся среди ночи от рези в животе, поскольку закусывали такой отравой, что только обильная дезинфекция водкой спасала людей от серьезных пищевых отравлений. Поэт наспех оделся и побежал в туалет, который находился на улице. Зимой в Подмосковье мороз часто превышает тридцать градусов, поэтому все нужно делать очень быстро, чтобы не отморозить самые ценные и нежные части тела. Едва Иван уселся над спасительной дыркой, как услышал идущий из-под земли замогильный голос: «Ой-ой-ой-ой!». Естественно, действие происходило в инфернальной темноте. Он страшно испугался, вскочил, вздернул штаны и даже застегнул дрожащими пальцами пуговицы. Однако живот настоятельно напоминал о своих потребностях. «Может быть, показалось», — подумал Иван и, перекрестившись, уселся снова. Не успел он до конца опорожнить желудок, как вновь услышал вопль из преисподней: «Ой-ой-ой-ой!». «Кто здесь?» — спросил смертельно перепуганный Иван. «Это я, известный русский поэт Петр Кошелек», — ответил скорбный голос из выгребной ямы. Оказывается, бедняга каким-то мистическим образом провалился вниз. Русские поэты порой умирали удивительной смертью. Достаточно вспомнить красавца Павла Васильева, затраханного в лагере до смерти вохрой и уголовниками. Однако ни один русский поэт не умирал в яме с говном. Кошелек упустил прекрасный шанс войти в историю. Наверное, он понимал, что маловероятно быть услышанным в зимней пьяной ночи, и мысль о позорной смерти омрачала последние минуты страдальца. Он бы наверняка замерз, не вытащи Иван обосранного, но еще живого поэта из дерьма, сохранив его тем самым для русской литературы.

— Я бы задушил Ивана собственными руками, как Тарас Бульба, если бы знал, что он сядет срать в такую минуту, — воскликнул веселый бородач, и все засмеялись.

— Читали последний номер «Богоборца»? — спросил мой сосед.

— Можно подумать, в этой глуши можно еще что-то прочесть? — насмешливо произнес седоволосый юноша с черной шелковой повязкой на лице, которая делала его похожим на адмирала Нельсона или генерала Моше Даяна. Он встал и торопливо поскакал к ближайшим низкорослым деревьям. Кентавр мочился как обыкновенная лошадь. Я заглянул под стол, надеясь увидеть копыта у других участников застолья. Однако внизу подрагивал полумрак, в котором, наряду с обыкновенными волосатыми ногами, я разглядел большой пузатый портфель с металлическими застежками.

Я вспомнил сладость и ужас детского подглядывания. Сначала ребенку внушают, что все связанное с сексом является постыдным и запретным. Это придает познанию разницы между полами неповторимую прелесть греховности. Другое дело животные, которые бесстыже трахаются на глазах у случайных прохожих. Дети не верят, что их нашли в капусте, и стремятся узнать, как происходит зарождение жизни. Взрослые люди хотят забыть о смерти и посмертном существовании, чтобы не отравлять свою жизнь грустными мыслями. Поэтому они охотно посещают церкви, синагоги, мечети, буддистские и прочие храмы, где им внушают, что посмертный суд вершится не по небесным, а по земным законам.

— Помню, в прошлом номере была статья о Гурджиеве, — сказал мой сосед, — так он сравнил человеческое состояние с тюрьмой, из которой нужно совершить коллективный побег. Мол, одному человеку трудно рыть подземный ход, а если десять заключенных роют по очереди, то дело идет намного быстрее и легче.

— Глупости! — решительно возразил угрюмый мужчина, обладавший знакомым сиплым голосом. — Копать, конечно, легче бригадой, но зато намного больше шансов привлечь внимание охранников. Это очень большой вопрос — как легче бежать из тюрьмы?

Кентавр тем временем справил нужду и прискакал обратно к столу, где вновь прилип к большой глиняной кружке. Он с хитрым видом посмотрел в мою сторону и дружелюбно улыбнулся, словно видел во мне нечто, отличающееся от пустого места. Я пошел мимо мощных спин пирующих бородатых мужчин, ибо мне неудержимо захотелось погладить мускулистый лошадиный круп. Однако на месте кентавра сидел седоволосый юноша без хвоста, копыт и других признаков четвероногих. Показалось, что ли? Я обратил внимание, что застолье выглядит несколько жутковато, несмотря на шумную, не лишенную остроумия беседу. Возможно, жуть нагоняло белесое освещение, идущее от неведомого источника, или полное отсутствие ветра. Свежий, слегка прохладный воздух был чудовищно неподвижным. Хотя, какой может быть ветер в пещере? Ораторы, перебивая друг друга, стали высказывать свои соображения о возможном побеге из тюрьмы.

— Большинство людей не понимают, что они в тюрьме.

— А те, что понимают, — не хотят освобождаться. Для них тюрьма как дом родной.

— Еще бы, освободиться — все равно, что умереть. Может быть, даже страшнее.

— Мы так никогда не договоримся, — вскричал мой сосед, вклинившись в бойкую перекличку мнений. — Давайте обсуждать только тех, кто осознает, что находится в тюрьме, и хочет выйти на свободу.

— Это очень трудно, — сказал бородач на дальнем конце стола после некоторой паузы, — поскольку он сам себя сторожит, то знает заранее план побега.

— От себя не убежишь.

— Как можно быть заключенным и охранником одновременно?

— Легко.

— Выше головы не прыгнешь.

— А если сделать сальто-мортале?

— Еще лучше — повесить за ноги.

— Тюрьмой являются его привычки и привязанности.

— Это все равно, что выпрыгнуть из кожи.

— Хуже.

— Стойте! — снова вскрикнул мой сосед, оглушительно стукнув тяжелой кружкой по столу. — Гурджиев писал, что для этой цели нужен учитель, который уже сбежал из тюрьмы, поэтому знает, какие уловки и инструменты нужны для побега.

— Если человек сбежал из тюрьмы, то он никогда не вернется, — грустно сказал веселый бородач.

— Он уже не человек. Зачем ему возвращаться?

— Какие могут быть советы, если у каждого своя тюрьма?

— Что хорошо для одного — смерть для другого.

— Это секс может быть групповым, а спасение — индивидуально.

— Кстати, я хотел спросить, читали ли вы в последнем номере «Богоборца» статьи об Евангелие? — спросил бородач, затеявший разговор о журнале.

— Давненько я не читал статей в поддержку христианства, — сказал мой сосед после длительного молчания.

— Вы что, серьезно считаете, что эти статьи написаны в поддержку?

— Разве христианство нужно поддерживать? Это оно поддерживает людей!

— Разумеется, эти статьи написаны в поддержку христианства, — громко сказал сосед. — Поскольку Евангелие просто абсурдно с точки зрения образованного человека. Святые авторы не имели ни малейшего представления об истории, географии и религиозных обычаях Иудеи.

— Кому это теперь нужно?

— Любое заблуждение, просуществовав тысячу лет, становится истиной!

— Верую, ибо абсурдно.

— Не скажите. Времена изменились, и люди стали недоверчивыми.

— Вот я и говорю, что статья написана в поддержку христианства, — твердо произнес сосед. — Смотрите, что получается. Если евангелические события происходили в другом мире, то проверить ничего нельзя. Более того, в двух противоположных мирах. Это вообще снимает все противоречия.

— На мой взгляд, это просто ловкие парадоксы, написанные с целью оправдать безграмотность и некомпетентность авторов, — раздался голос с другого края стола.

— Вы имеете в виду авторов статьи?

— Нет, святых авторов.

— По-моему, это клевета на христианство, — задумчиво произнес рыжебородый мужчина, опустошив очередную кружку. — Иначе не напечатали бы в «Богоборце».

— Не скажите, в наши времена все печатают.

— Не будьте наивными, — сказал седоволосый юноша, — во все времена печатают то, что нужно, а не то, что можно.

— Вот именно, кому это нужно? — медленно спросил рыжебородый. — Такая позиция разрушает все нравственные устои. Если нет разницы между добром и злом, между небом и преисподней, то все позволено. Так можно оправдать любое преступление.

— Вы ничего не поняли! — воскликнул мой сосед. — Разница есть, но добро и зло относительно, все дело в точке зрения. Самое интересное, что в конечные времена все противоположности переходят друг в друга, поэтому зло становится добром, а добро злом.

— По большому счету, только конечные времена имеют значение.

— Евангелие — это самая подробная инструкция, как себя вести в конечные времена.

— Почему же все понимают в противоположном смысле?

— Инструкции, так сказать, военного времени в мирный период действуют с точностью наоборот.

— Главное вовремя соскочить с тонущего корабля.

— Если первые христиане отделились от иудейства, то что нам теперь обрезать крайнюю плоть и завести пейсы?

— Один киевский поэт, истовый православный, ползавший на коленях перед иконами, пытаясь замолить грехи, — сказал сиплый голос с другого края стола, — неожиданно заговорил о желании перейти в иудаизм: «Я хотел поцеловать крест, а он сам расстегнулся и упал на пол. А потом я целый час не мог застегнуть цепочку — какая-то сила удерживала».

— Это бес его искушал или застежка сломалась.

— Не знаю, кто его искушал, но он спросил меня, может ли мессия быть русским?

— До сих пор все были евреями.

— Я тоже так ответил, но он возразил, что мессия, может быть, не знает о своем еврействе. Живет среди чужого народа и не знает. Тогда я посмотрел на его волчью усмешку и редкие, изъеденные кариесом зубы, и понял, что он себя считает мессией.

— Трудно представить мессию в таком убогом облике.

— Не скажите. По иудейскому преданию, мессия просит милостыню у ворот Рима, соскабливает гной со своих язв, и ждет, когда его призовут обновить мир. А вы говорите, облик.

— А что случилось с поэтом?

— Он проник обманным путем в религиозную школу при киевской синагоге, вытравив хлоркой национальность матери в свидетельстве о рождении. С ревностью неофита он сделал обрезание, претерпев муки заживления и месячное воздержание. Поэт отказался крестить второго ребенка и выдержал тяжелое объяснение с православными друзьями. Однако все жертвы оказались напрасными, поскольку не была достигнута конечная цель всех мытарств: переезд на постоянное жительство в Израиль. Чиновник в посольстве легко обнаружил подделку.

— Выходит, он зря обрезался?

— Это не поможет, поскольку современный иудаизм — это религия изгнания, а мессия будет вести речь о возвращении.

— Евреи уже вернулись в Израиль, поэтому ждите конец света.

— Скоро мессия спустится с Масличной горы и войдет в Иерусалим через Золотые ворота.

— Арабы давно ворота замуровали, а перед ними разбили кладбище, чтобы ни один назарей не прошел по этой дороге.

— Это клевета на мусульман!

— Почему тогда все остальные ворота Иерусалима открыты, а это замуровано? Непонятно.

— Теорию относительности тоже не все понимают.

— Сравнили хрен с пальцем, а физику с религией, — зло сказал бывший кентавр. — Здесь такие бабки замешаны, миллиарды людей, триллионы долларов. Кому ты докажешь, что учат неправильно? В порошок сотрут!

— Может быть, это правильно — учить неправильно? — спросил мой сосед.

— Нет! Это какая-то ерунда! — крикнул седоволосый, стукнув по столу пустой кружкой. — Получается, что не Бог создал человека, а люди создали бога по своему образу и подобию. Поэтому ему не чуждо все человеческое. Кто сказал, что Бог добрый?! Может быть, Он мыслит другими понятиями и даже не знает, что это такое — быть добрым. Ведь написано «Мои мысли не ваши мысли и Мои пути не ваши пути».

— Ну, не знаю, — возразил рыжебородый, — согласно библии, а это единственный достоверный источник, Бог ведет себя очень по-человечески: гневается, раскаивается, забывает, прощает и так далее.

— Откуда вы знаете, что там написано? — иронично спросил юноша. — Вы что, умеете читать по-еврейски: без гласных букв, без знаков препинания?

— Каждый стих имеет семьдесят толкований, — заметил мой сосед. — Читай, как хочешь, все равно — ничего не поймешь.

— Там написано «торы мои» — во множественном числе, — раздался радостный голос с другого края. — Следовательно, у Бога как минимум две торы: одна для дня, а другая для ночи. Вы что думаете, когда произошло разделение, то ночь осталась незаселенной? Все обитаемо — каждый клочок пространства, каждый миг времени.

— Люди ночи, где вы?! — крикнул рыжебородый, вскочив на скамью. Однако его стащили вниз, и он замолчал, смирившись с участью вопиющего в пустыне. Впрочем, его глас оказался услышанным. Вода в озере забурлила, и из глубин показалась черная блестящая спина доисторического чудовища. «Левиафан, что ли?» — подумалось мне. Когда обитатель бездны поднял свою фыркающую голову, то оказалось, что он похож на большого дельфина.

— Ионыч проснулся! — радостно завопили за столом. Затем все вскочили, толкая друг друга, и резво понеслись к близкой воде. Чудовище неожиданно издало такой мощный рев, что я вздрогнул всем телом. Бородачи истошно завопили, махая руками. Один из них сбегал к столу и принес большой мешок с плоскими хлебами. Они стремительно разобрали хлеба и стали метать их, раскрутившись с короткого разбега, как дискоболы, в широко открытую пасть Ионыча. Два хлеба попали в цель, остальные упали в воду. Процесс кормления закончился, поэтому чудовище, посмотрев на белый свет добрыми глазами, исчезло в глубинах бездны. Раздался дружный вздох разочарования. Собутыльники понуро вернулись к столу, где с явной неохотой продолжили дружественную беседу. Некоторые вытирали обильно текущие слезы. Вскоре раздался шум передвигаемых пивных кружек.

— Как насчет моей просьбы, передать одно слово? — неожиданно спросил долго молчавший третий.

— Кому передать? — поинтересовался я.

— Если увидите вашего друга Марка, то скажите ему одно простое слово «авдола».

— Он поймет?

— Обязательно!

— Хорошо, — равнодушно согласился я.

— Тогда немедленно уходите как можно дальше.

— Это еще почему? — удивился я, заметив, что седоволосый юноша снова превратился в кентавра и рысью несется к низкорослым кустам.

— Быстрее! Прячьтесь в ближайшем укрытии! — взволнованно крикнул третий, и я, не раздумывая, побежал к ближайшим камням. Едва я спрятал задницу за большим валуном, раздался такой оглушительный взрыв, что мышцы моего заднего прохода непроизвольно расслабились. «Так обосраться недолго», — мелькнуло в моей голове, а над ней стремительно пронеслась струя горячего воздуха.

— Что это было? — испуганно спросил я.

— Да это полковник Штауфенберг, — недовольно проворчал третий, — опять подорвал не тех, кого нужно. Если в жизни хоть один раз так сильно не повезет, то потом крест, прости Господи, на все послесмертие.

Я осторожно высунул голову и увидел, что одна часть бородачей разорвана в клочья, а другая хоть и пребывает в состоянии цельности, но оглушена и растеряна. Неподалеку от меня лежала оторванная почерневшая голова, которая ритмично открывала и закрывала рот, словно хотела что-то сказать. Раздавались редкие протяжные стоны раненых. Я поднялся на ноги, державшие меня недостаточно крепко, и направился к пострадавшим, чтобы оказать первую помощь. Однако я не успел подойти к разбросанным телам бородачей, поскольку потерял сознание.

Заложники духов

— Что с тобой случилось? — спросил Тимур, внимательно рассматривая мое поврежденное лицо. — На тебя что, бульдозер наехал?

— На меня сразу два бульдозера в военной форме наехали, — сказал я.

— Вечно ты вляпаешься в какое-то дерьмо в самый неподходящий момент, — недовольно проворчал он, помогая мне подняться на ноги.

— Вечен только Бог, — уточнил я, почувствовав боль в разных частях основательно побитого тела, особенно сильно болели ребра. — А все остальные смертны.

— Ты страшен как смертный грех, — сказал Тимур, когда мы вышли на солнечный свет из полумрака пещеры.

— Не согрешишь — не раскаешься, — попробовал оправдаться я, поскольку было немного страшно быть страшным.

— Ну, что уставились? — крикнул Тимур небольшой кучке солдат, рассматривающих мою физиономию с неподдельным интересом. — А ну, быстро сбегать за фельдшером!

Два солдата немедленно сорвались с места и побежали выполнять полученную команду. Остальные отошли на безопасное расстояние. Я оглядел окрестности и увидел горы, покрытые пихтовыми деревьями и российскими войсками. Маневры не закончились за время моего отсутствия на поверхности земли. Впрочем, смотрел я только одним глазом, поскольку другой заплыл настолько от точного попадания армейского кулака, что я мог использовать его только как амбразуру, дзота.

— Что случилось? — поинтересовался я. — Откуда у армии появились деньги на бензин? Какие могут быть военные игры в наше время?

— Это не маневры, а боевые действия, — произнес Тимур хорошо поставленным казенным голосом. — Я координирую действия бригады по борьбе с терроризмом.

— Кого взяли в заложники: детей, людей или иностранцев?

— Еще хуже. Эти суки захватили служителей культа.

— Какого еще культа? — не понял я.

— В том-то и дело, что всех сразу: попа, раввина, муллу и буддистского деятеля.

— А суки, это кто?

— Омар со своими бандитами.

— Я у него сегодня ночевал, — немедленно сознался я.

— Да знаю я, — лениво произнес Тимур, и я даже не удивился, что он знает, но зато почувствовал невольное уважение к профессионалу.

— Где они засели?

— Видишь наверху вход в пещеру?

— Неужели? — удивился я, рассматривая, задрав голову, едва видную отсюда дыру. — Получается, что они недоступны.

— Мы, конечно, можем их подавить, — задумчиво произнес Тимур, — однако не имеем право рисковать заложниками.

— Однажды московские писатели пригласили меня на пикник, — вспомнил я. — В числе приглашенных были два известных художника, которые, в отличие от поэтов, имели деньги, ибо их картины покупались иностранцами. Эстетствующие художники, заметив ординарную водку и вино, предложили альтернативные напитки: армянский коньяк и вишневый ликер. Однако вскоре все смешалось в интенсивном круговороте мнений. Неожиданно появился сильно опоздавший Ерема, который, впрочем, судя по его состоянию, не терял времени зря. «Старик, — вдохновенно прошептал он, когда мы обнялись, хотя были едва знакомы, — я только что вернулся с Кавказа! Там такое! Мне показали последнюю крепость Шамиля! Слушай, старик. Крепость совершенно неприступна. Эти мудаки никогда ее не возьмут. Тайную тропу знают только два прямых потомка Шамиля. Поедем брать арсенал в Тушино! Возьмем оружие и сразу на вокзал. Поедем поднимать Кавказ, старик! Они только ждут сигнал». «Не получится, — проникновенно сказал я. — Не такие теперь времена. Эти мудаки обстреляют нас ракетами, а потом сбросят десант с вертолетов». «Неужели я не могу умереть красиво?!» — закричал он после некоторого раздумья так горько и громко, что сидящие неподалеку собутыльники обернулись. Обняв огорченного поэта за плечи, я повел его заливать тоску оставшимся вином. Однако желание умереть красиво было настолько сильным в тот вечер, что кто-то разбил ему голову.

— Это еще до Чеченской войны было? — равнодушно спросил Тимур.

— Это было во времена исторического материализма, — ответил я, опасливо поглядывая на старшего лейтенанта медицинской службы, который приближался с неотвратимой решительностью хирурга, решившегося на сложную операцию, — когда врачей готовили на совесть.

Высокий худощавый офицер брезгливо поглядел на мою разбитую физиономию, а затем перенес взгляд на Тимура. Врач был молоденький, но уже послуживший, поскольку мгновенно нашел в человеке, одетом в штатское, нечто такое, что заставило его выпрямиться, отдать честь, доложить о своем прибытии и приступить к медицинскому осмотру.

— Ничего страшного, — сказал он после недолгого разглядывания, ощупывания и постукивания по моему телу. — Главное, что глаз уцелел и ребра не сломаны. Могу констатировать ушибы средней тяжести. Можно сказать, что легко отделались.

— Вам легко говорить, — обиделся я.

— Могу сделать обезболивающее, — немедленно согласился молоденький доктор.

— Лучше дайте таблетку, я не люблю уколов.

— Ну, подумаешь укол — укололся и пошел, — продекламировал Тимур. — Сделай ему промидол! Может быть, он еще в шоке, а потом выть начнет.

— Зачем ты меня накачал? — строго спросил я, когда старший лейтенант обработал мои боевые раны и сделал укол в предплечье, поскольку от укола в вену я решительно отказался. — Зачем вообще сюда притащил?

— Ты мне нужен как посредник.

— Ах я тебе нужен, — возмутился я тем, что меня снова используют. — Да кто тебе сказал, что я туда полезу? Это что, моя работа? Пошли вы все на хер!

— Подожди, — остановил Тимур мою пылкую речь, — ты еще не все знаешь. Дело в том, что священнослужители — это еще не все, есть плохие вести из дурдома. Кривой вместе с молоденьким отцеубийцей грохнули двух охранников и взяли в заложники Марка.

— Получается, что у тебя две группы заложников.

— Они все вместе, — тихо сказал Тимур, — в пещере.

— Ничего не понимаю, — снова удивился я. — Какая связь между Кривым и Омаром?

— Я тоже не понимал, — сказал Тимур, а затем вскочил на ноги, яростно потрясая кулаками. — Сука! Он меня провел, как пацана! Прикинулся мафиози! Кто бы ему иначе позволил оружие собирать?!

— Не бери дурное в голову, — миролюбиво произнес я, поскольку по моему телу медленно растекался чистый физиологический кайф. — На хрена попу гармония?

— Ладно, отдохни немного, — позволил красный командир, подозрительно всматриваясь в мое лицо, — а я пойду, немного покомандую.

Я зажмурился от удовольствия, тихо постанывая, чтобы меня никто не слышал, даже я сам. Кайф — дело интимное, поэтому я прикинулся дурачком, чтобы Тимур оставил меня в покое со своими проблемами. У меня своих проблем по горло. Почему говорят, по горло, а не по голову? Сразу почудилась проблема в виде гильотины. Наверное, человек задохнется, если проблемы будут по голову. Это очень важно, поскольку мою голову Тимур собирается сунуть в петлю. Почему говорят, сунуть в петлю голову, а не шею? Конечно, голова всегда впереди. С другой стороны, как можно повесить за голову? Это за яйца, при определенной сноровке, можно повесить, а за голову сложно. Зато правильно говорят, сунуть голову в пасть льву. Я умею скрывать страх, но я не дрессировщик.

Он меня, видите ли, посредником посылает к обезумевшим убийцам. Хорошее предложение! Промидол вколол, чтобы я контроль потерял. Скотина заботливая из контрразведки! Что я совсем из ума выжил, чтобы подставлять свою жопу (хорошо, что не сказал голову) ради священнослужителей. Религия — опиум для народа. Правда, опиум? Все равно не соглашусь. Во-первых, мне и так хорошо. Во-вторых, я боюсь уколов. В третьих, не буду же я рисковать жизнью из-за наркоты, вернее — религии. Хотя, если подумать. Нет, это за веру можно отдать жизнь, а за религию нельзя. Меня не касается, что захватывают в заложники попов, раввинов, мулл и лам. Впрочем, далай-ламу я уважаю. Свободу тибетскому буддизму! Долой китайских захватчиков!

Все военные одинаковы, даже если они одеты в гражданское. Впервые надев солдатскую форму, я почувствовал себя в безвоздушном пространстве. Особые сложности были с портянками, которые я не мог правильно замотать. В конце дня на ногах образовались кровавые мозоли. Ходить я не мог, но зато бегал довольно прилично. К счастью, большую часть времени приходилось бегать. Второй проблемой был воротничок, который нужно было ежедневно нашивать на ворот гимнастерки. К шитью я оказался более способным, чем к заматыванию портянок, но на это уходило много времени. Командир батальона, осматривая выстроенных на плацу новобранцев, заметил, как мой воротничок топорщится во все стороны, и позвал старшину:

— Этот солдат должен мыть туалет до тех пор, пока не научится пришивать воротничок!

Старшина тут же позвал сержанта, который всем видом показывал готовность немедленно тащить меня в туалет, а может быть, еще дальше, чтобы всеми средствами научить шить. Подполковник, старшина и сержант были великолепными представителями мужской половины человечества. Здоровенные самцы, занятые своим делом. Старшина резким, хорошо отработанным движением так угрожающе близко придвинул свое хищное лицо, что я ощутил идущий изо рта запах борща.

— Товарищ солдат! — с яростью крикнул он. — У вас есть только два выхода: стать человеком или инвалидом!

Самым тяжелым испытанием была неизменная обязательность. Ежедневно в шесть часов утра дневальный кричал во всю глотку «рота подъем!». Нужно было встать, быстро одеться и бежать на зарядку. Сильно давили на психику серые стены высокого забора, окружавшего военный городок. Я чувствовал себя в замкнутом пространстве, как пойманный в клетку зверь. Вскоре я перелез через забор и пошел на почту, чтобы позвонить родителям. После этого стало немного легче.

Началось испытание бессонницей. За малейшее неповиновение, а я не был склонен повиноваться, следовал наряд вне очереди, что означало четырехчасовой сон. Часто я не спал двое суток подряд, а иногда даже три, но зато научился спать во всех положениях, кроме одного. В отличие от лошадей, я не мог спать стоя. Заснувшее тело делало шаг вперед, и я просыпался, чтобы через некоторое время попытаться заснуть снова. Я стал постоянным дневальным. Нужно было стоять возле тумбочки и отдавать честь входящим офицерам. Однажды я недостаточно рьяно отдал честь начальнику штаба и получил приказ десять раз отдать честь столбу, пройдя мимо него строевым шагом, что я сделал с большим удовольствием.

Вскоре батальон погрузил технику на платформы и поехал на полигон в Бердянск, где производили пуски ракет и прочую проверку военной техники. Солдаты ехали в товарных вагонах и двое суток спали на наспех сколоченных нарах, которые так остро пахли деревом, что ассоциировались с гробом. Офицерский вагон отличался только наличием тюфяков. Дорога была интересна тем, что приходилась мочиться прямо на ходу поезда в перегороженный двумя досками проем. Ветер легко мог озадачить неопытного солдата, плеснув струю мочи обратно в вагон.

Полигон расположился в приморской степи. Сразу по приезде я попал в охранение. Вскоре началась сильнейшая гроза. Небеса отворились, и оттуда полились тяжелые потоки воды. Я мгновенно промок, ибо спрятаться было негде, кроме низкорослых деревьев. Однако молнии так обильно вонзались в землю, что стоять под деревьями было опасно. Я предпочел выполнить солдатский долг и на следующий день заболел сильнейшей ангиной. Военный врач заглянул в мое горло, в ужасе отшатнулся и посоветовал спрятаться от комбата, поскольку все солдаты были заняты строительными работами по устройству лагеря.

В госпитале я провел пять самых лучших дней в Советской Армии. Вскоре идиллия завершилась, поскольку в городе началась эпидемия дизентерии. В одной из армейских частей, где служили более тысячи солдат, целый день не было воды. Под вечер жаждущие бросились пить застоявшуюся воду, и все заболели. Дизентерия была очень тяжелой с высокой температурой. На территории госпиталя разбили палаточный лагерь, чтобы поместить всех нуждающихся в помощи. Я видел, как их привозили в закрытых, битком набитых фургонах. Почти все больные шатались, некоторые падали на землю. На следующий день всех ходячих больных выписали. В Бердянске был зафиксирован случай холеры. Тем не менее, я ел грязными руками немытые фрукты с деревьев, которые росли прямо на улице. Товарищ сделал мне замечание.

— Я такими болезнями не болею, — легкомысленно ответил я.

Впрочем, предосторожности не помогали. Дизентерия начала копить солдат нашего батальона. Учения продолжались своим чередом. Повизгивали многочисленные стволы орудий, призванных защищать советские танковые армады от нападения с воздуха. Небо полыхало в разрывах. Танки производили впечатление чудовищной мощи. Однако мы знали, что «фантомы» могут сделать из этих устрашающих монстров груду металлолома. Командир соседней части захотел потренироваться в стрельбе из пулемета по «колбасе» — огромной мишени, которую самолет тащит на длинном тросе. Пулемет заклинило, и он дал очередь прямо перед носом испуганного летчика, который тут же отстегнул трос и улетел на аэродром.

Солдаты бегали в кустики. Худшее началось по дороге домой, ибо мы поехали в тех же товарных вагонах. Трое суток без туалета — это проблема даже для здорового человека, а многие были больны дизентерией. Они говорили: «Ребята, держите меня». Два человека опускали страдальца в проем несущегося вагона и держали его за руки пока он справлял нужду на ходу поезда.

Процедура была довольно сложной и называлась «сшибать столбы». Некоторые стеснялись или не успевали попросить. Дело было летом, поэтому солдаты подняли крик о невыносимой вони и стали требовать поместить засранцев в отдельный вагон. Бунт начался на третий день дороги, когда мой желудок начал становится нестерпимо назойливым. Я испытал страшное разочарование, увидев, что туалета нет даже в офицерском вагоне. Меня охватила паника. К счастью, прозвучала команда поменять караул, поскольку военная техника даже на открытых платформах должна была сопровождаться вооруженным охранником. Едва мы подбежали к платформе, я скинул штаны и присел прямо на рельсах.

— Отставить! — крикнул сержант. — Сейчас поезд тронется!

Но остановить меня было невозможно.

— Высрал больше собственного веса, — иронично заметил сержант.

Действительно, вскоре поезд тронулся и покатил по просторам необъятной родины. Я облегченно подпрыгивал на стыках рельсов, обдуваемый ветром, ибо как мало нужно человеку для счастья. Прибыв на место, батальон стал лагерем возле военного городка, чтобы не заразить дизентерией другие, еще боеспособные части. Карантин продолжался около месяца. Больных уже не было, но врачи решили выявить всех бациллоносителей. С этой целью у всего личного состава брали мазок из заднего прохода. Процедура называлась на солдатском языке «сломать целку». Каждый второй день выявляли человек двадцать и увозили в госпиталь. Я слышал, как комбат сказал начальнику штаба: «Когда срут солдаты — это нормально, но когда офицеры, то дело плохо». Он пообещал последнему уцелевшему подчиненному подарить новые хромовые сапоги и попал в госпиталь.

Драки в армии не поощрялись, но и не наказывались, если не имели серьезных последствий. Однако у меня сложилась репутация непослушного и неуравновешенного солдата, поэтому меня не ставили в караул — боялись доверить оружие. Впрочем, через полгода меня вызвал командир роты и спросил, почему я так плохо служу. Я ответил, что неизвестно, кто будет лучше воевать: я или отличники боевой и политической подготовки. Мой ответ вызвал полное понимание, поскольку храбрость многих защитников родины выглядела довольно сомнительной.

Охранять военные объекты было интереснее и легче, чем дежурить в казарме. К сожалению, я подрался даже в караульном помещении, что было наказуемо, ибо драка вооруженных идиотов легко могла вызвать кровопролитие. Поводом послужил банальный кусок рыбы. Еще не проснувшись и плохо соображая, я сел за стол рядом с одним москвичом, который называл себя «наполовину комиссованным», поскольку получил два сотрясения мозга и иногда вел себя довольно странно. Парень положил возле себя четыре куска рыбы и наяривал за обе щеки. В общей тарелке лежали другие куски, но они мне не понравились, поэтому я взял один из кусков москвича. Он яростно замычал набитым ртом. Тогда я сказал, чтобы он подавился и бросил кусок так сильно, что он упал на пол.

Москвич был «стариком», а я прослужил всего лишь полгода, поэтому он должен был реагировать на мою дерзость. Драка получилась кровавой. Мне удалось провести серию ударов и сбить его на стенку. Затем я занял выжидательную позицию. Парень не решался атаковать, но должен был драться во имя авторитета. Вскоре я совершенно разбил его лицо, и тогда он, зарычав, вцепился в меня мертвой хваткой. Нас разнимало человек десять, которые с удовольствием наблюдали зрелище, пока оно не стало слишком опасным. Караульное помещение и моя одежда были залиты кровью.

Режим дня и постоянные физические нагрузки сделали меня необычайно сильным, несмотря на скудное питание. Еда была крайне однообразной и невкусной. Тем не менее, солдаты стройбата часто просили у нас хлеб. Навещавшие меня родители привозили огромные сумки с едой. Это было какое-то безумие. Страшно подумать, сколько я мог съесть за один раз. Сразу тянуло на сон, было тяжело ходить, но еще тяжелее было остановиться. Впрочем, многим солдатам приходилось делать промывание желудка после визита родителей.

Зимой снова начались учения. На этот раз в белорусских лесах. Это было незабываемое зрелище: сплошной поток военной техники, растянувшийся на многие километры. Особенно впечатляющей картина выглядела ночью, когда вся округа была усеяна огнями. Только за время переезда армии в район учений погибло 12 человек. Девять солдат угорело, поскольку включили калорифер во время движения, чтобы согреться, а трое разбилось. Молодые неопытные шоферы не выдерживали сложное многочасовое движение в колонне. Я своими глазами видел лежащие на обочине разбитые всмятку машины.

Учения вяло протекали в условиях теплой сырой зимы. Мы спали прямо на полу в прицепе. Мест для всех не хватало. Впрочем, мы постоянно несли караульную службу, охраняя военные объекты от условного противника. Пронесся слух, что высадился враждебный десант и где-то порубал кабеля. Испуганные солдаты стали требовать двойных караулов. В соседней части произошла паника. Кому-то показалось, что произошло нападение десанта. Советские воины мгновенно спрятались внутри прицепов с техникой и закрылись на ключ. Причем опоздавших товарищей не пускали. А ведь им ничего не грозило. В крайнем случае, могли несколько раз получить по шее. Остается только догадываться, каким мог быть эффект, если бы кто-то бросил гранату. Воевать с такими солдатами было решительно невозможно. Тем не менее, весь мир умирал от страха.

Во время учений я умудрился подраться с двумя офицерами. Постоянное недосыпание и бездеятельность сильно ослабили дисциплину. Командир роты решил провести марш-бросок с полной выкладкой, чтобы напомнить солдатам их положение. Это было сущим наказанием, ибо сзади болтался вещевой мешок, с одной стороны громыхал противогаз, с другой фляга, а на плече елозил автомат. Офицеры начали выгонять солдат на всеобщее построение, а я в это время курил в военном объекте, что было запрещено.

Командир взвода начал кричать, чтобы я немедленно выбросил сигарету и встал в строй. Я, как на грех, не мог найти противогаз, а сигарету мне было жаль выбрасывать, поэтому я продолжил поиски, лихорадочно затягиваясь дымом. Лейтенант решил, что я над ним издеваюсь. Он выбил сигарету, слегка задев при этом мои губы. Я схватил его за грудь и сильно припечатал к стене. Рядом стоял другой офицер, но у них не было никаких преимуществ в тесном пространстве объекта.

Я думал, что меня ждет серьезное наказание. Я тогда еще не знал, что карьера офицера могла завершиться, если бы дело получило огласку. Вместо наказания я получил похвальную грамоту от имени министра обороны. Переполненный зал взорвался аплодисментами, когда я, получив благодарственную бумажку, сказал ритуальную фразу «Служу Советскому Союзу!», ибо все знали, что я служил плохо.

Последний месяц в армии я работал на стройке. Целый год у меня не было девушек. Впрочем, они вспоминались редко, особенно первые полгода, когда я засыпал мертвым сном при первой возможности. Служба, наконец, завершилась. Выйдя на привокзальную площадь, я так сильно ударил ногой армейскую фуражку, что она взвилась в небеса, а затем со страшным грохотом упала на асфальт. Плюнув на нее, я пошел домой.

К сожалению, последнее столкновение с армией слишком явно отразилось на моем лице. Граждане военные, будьте взаимно вежливы! Вот он, ирод, уже приближается, идет меня уговаривать рисковать жизнью ради мировых религий. Мне и так досталось сверх меры. Сначала меня сделали убийцей, потом до полусмерти избили, а потом еще и взорвали. Не слишком ли много для одного человека? А что, полковник Штауфенберг тоже был одноглазым? Нет, скорее одноруким. Почему у великих людей всегда есть какой-то ущерб: то низкий рост, то маленький член, то душевное уродство? Идет душегубец, будет меня уговаривать быть посредником.

— Ну, как самочувствие? — ласково спросил Тимур, скаля зубы в людоедской улыбке.

— Ты мне зубы не заговаривай, — резко ответил я, чтобы не дать себя запутать в хитроумной полемике, — я и так пострадал сверх меры.

— Подумай, какой может получиться репортаж! Какие заголовки! Журналист спасает заложников! Ты станешь знаменитым!

— Извините, — отказался я от будущей славы, — спасать — это твое дело, а мое дело — взять у тебя интервью.

— Значит, нет среди нас героев, одни служивые люди.

— Это что еще за самодеятельность, — возмутился я. — Если тебе нужен посредник, вызови профессионала.

— Будь моя воля, я бы тебя на километр не подпустил, — зло сказал Тимур. — Это не я тебя выбрал, идиот! Это они тебя выбрали.

— Выходит, что наверху пять заложников и пять террористов? — спросил я, польщенный вниманием к своей скромной особе, ибо много званных, но мало избранных.

— Нет, в пещере четыре заложника, — грустно ответил красный командир, — по числу сторон света, мировых религий и составляющих души человека.

— Не может быть, — догадался я, — откуда ты знаешь, что Марк преступник?

— Работа такая, — ответил Тимур, — Ты, например, знаешь еще одного врача, который умеет летать?

— На чем? — не понял я.

— Просто поднимается в воздух — и летает над пропастью. У нашего дружка есть и другие достоинства, не менее удивительные и опасные.

— Врешь, — не поверил я.

— У меня все отснято на пленку. Если вернемся в контору, то, может быть, покажу.

— Ты думаешь, что мы не вернемся?

— Кто его знает, — мрачно ответил Тимур. — Может быть, они нас небесным огнем пожгут.

— Ага, — пошутил я, увидев его растерянное лицо, — или нашлют медведицу, как пророк Елисей.

— С медведицей мы быстро справимся, — решительно ответил он.

— Слушай, это же настоящее зверство, совершенно неадекватная реакция. Дети его дразнили, а он наслал медведицу, чтобы она разорвала детей в клочья.

— Вот именно, — благодарно посмотрел на меня Тимур, — это зверье, нелюдь. Будь моя воля, я бы всю эту пещеру, вместе со священнослужителями, стер бы с лица земли — к чертовой матери!

— В чем же дело, боишься начальства?

— Плевал я на начальство, — очень серьезно ответил красный командир, и понял, что плевать ему нелегко. — Они же не люди, поэтому логика у них нечеловеческая. Откуда я знаю, что они хотят? Мне все время кажется, что мной манипулируют.

— Ты думаешь, что Марк инопланетянин? Мы же вместе росли, и он себя так по-человечески вел: пил, курил и трахался с девками.

— Не обманывайся внешним видом, — назидательно сказал Тимур, — это не Марк, а машина, запрограммированная на завоевание нашего мира. Люди летать не могут.

— Ну, если судить только по этому факту, — засомневался я.

— Я не могу открыть всю оперативную информацию. Но можешь не сомневаться, что они очень опасны. А кроме того, они начали убивать.

— Какие мотивы?

— Если бы я знал, какие у них мотивы, то не стоял бы здесь с открытым ртом. Мне кажется, что полковнику отрезали голову, потому что он почти убедил начальство арестовать этих сук.

— Их можно арестовать? — удивился я.

— Во всяком случае, можно убить. Был один гад, через него на Марка вышли, потом меня подключили, как друга детства.

— А теперь меня подключают?

— Что делать, — развел руками Тимур, — человечество в опасности.

— Неужели они так опасны?

— Когда брали того, первого, восемь ребят из спецназа погибли. Он, конечно, тоже умер, а с виду обыкновенный человек, что внутри, что снаружи. Однако способности имел необыкновенные.

— Много вы таких необыкновенных выявили?

— Никто толком не знает. Сначала думали, что Марк инициирует Кривого, наблюдали телекинез и прочие фокусы. Теперь ясно, что это был отвлекающий маневр. Пока мы изучали Кривого, он каким-то образом готовил других. Может быть, тела подбирал.

— Слушай, как вы не подумали, что в убийствах людей, связанных с процессом Кривого, замешаны его сообщники?

— Я и сейчас не понимаю, зачем нужна такая дешевая демонстрация? Возможно, они погибли мистическим образом. Хотя не могу отрицать наличие сообщников. Например, телохранители Омара — профессиональные убийцы.

— Кого вы еще подозреваете?

— Есть несколько человек на подозрении. Проблемы в том, что нами не выявлена связь между Марком и Омаром. Это означает, что слежка была неэффективной, поэтому сообщников может быть много.

— Не могу поверить, что Марк — это не Марк. Он вел себя очень по-человечески, еще несколько дней назад был в жопу пьяным.

— Скорее всего, от него осталась одна оболочка, а все остальное — от лукавого.

— Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь? — с возмущением спросил я. — А если твое командование решит устроить маленькое землетрясение в горах? А если эти ублюдки меня обработают? Как я к людям вернусь? Ты же меня первый подозревать будешь.

— Я тебя и так подозреваю, — успокоил меня Тимур, — ты провел ночь в больнице у Марка, разговаривал с Кривым, ночевал у Омара. Просто у меня нет выбора. Впрочем, у тебя тоже. Придется послужить отечеству.

— Да откуда они прилетели? — спросил я с отчаяньем, ибо не верил в космических пришельцев на летающих тарелках. — Мне нужно больше информации для успешного выполнения задания.

— Не знаю, — ответил Тимур, — пойди и спроси у них. Со мной они не хотят разговаривать. Есть кое-какая скудная информация, но тебе она не нужна. Возможно, они владеют телепатией, поэтому чем меньше знаешь, — тем лучше. Однако о них постарайся узнать побольше. Ну, ладно, иди с богом.

— Пошел ты к черту, — выругался я и медленно начал подниматься по крутой узкой тропе. Оглянувшись, я впервые в жизни увидел сочувствие в военных глазах. Остатки кайфа блуждали по разным участкам моего основательно побитого тела. Приглушенная промидолом боль стала доказывать свое право на существование, покалывая и пощипывая избранные органы моего изнуренного организма.

— Разве можно в таком состоянии спасать человечество? — спросил себя я и склонился к отрицательному ответу. Выходит, что все события, происходящие со мной в последнее время, имеют огромное значение. Возможно, я не схожу с ума, а превращаюсь в другое существо. Отсюда галлюцинации, голоса и провалы в памяти. Есть еще один вариант: другие существа манипулируют моей психикой. С другой стороны, человек многое может придумать, чтобы оправдать свои преступления. Угораздило меня привлечь внимание инопланетян. Нет, это чистая шизофрения. Не зря я иду к психиатру. Однако приемная у него в странном месте: высоко в горах, безлюдно и недоступно — на осле не проедешь. Круто, ничего не скажешь. Я посмотрел вниз и понял, что с моей боязнью высоты спускаться будет еще сложнее. От этой мысли закружилась голова, а тело склонилось к пропасти. Я медленно и бездумно поднимался к заколдованной пещере.

Апокалипсис в пятницу

Я беспрепятственно вошел в пещеру, удивившись невидимому снаружи свету. Вероятно, все пещеры в округе освещены из одного источника. Марк, загадочно улыбаясь, встретил меня с распростертыми объятиями.

— Заждались, — проникновенно сказал он и потянулся ко мне мокрыми губами. Я панически быстро подставил щеку и уткнулся остальной частью побитого лица в его густую и жесткую бороду.

— Это Тимур меня задержал, — пожаловался я.

— Здорово они тебя отделали, — сочувственно произнес Марк, разглядывая мою изуродованную физиономию. Внезапно он плюнул в мой заплывший глаз. — Ничего, сейчас заживет.

— Спасибо, — едва выговорил я, когда отвисшая от изумления челюсть вернулась на привычное место. Глаз, действительно, перестал болеть и, наверное, даже открылся, поскольку обзор значительно увеличился. С другой стороны, на меня мог подействовать шок, а не чудотворная слюна. Я крепко обнялся с Кривым, который уже не хромал. Молча пожал мужественные руки Омара и ассирийских головорезов. Робко улыбаясь, со мной поздоровался юный отцеубийца Игорь.

— Устал с дороги? — заботливо спросил Марк. — Позволь, я омою твои ноги.

— Нет, — почти закричал я, испуганный противоестественной заботливостью террористов.

— Это необходимо, — твердо сказал Камаз, усаживая меня на скамью, а Белаз, опустившись на колени, снял с моих ног кроссовки и вонючие носки.

— Здравствуйте, господин следователь, — раздался знакомый лошадиный голос. Это невидимый ранее карлик принес кувшин с водой.

— Здравствуй, — ответил я, — хотя я не следователь.

— Он красный следопыт, — ласково сказал Марк и стал поливать мои ноги водой из кувшина, а конюх вытер их большим зеленым полотенцем.

Я только теперь обратил внимание, что террористы одеты в пятнистую военную форму. Я внимательно осмотрел пещеру в поисках оружия, но обнаружил только предметы мирного обихода. На ближайшем плане стоял стол, сервированный со спартанской скромностью. Признаюсь, что в столь неподходящей обстановке я ощутил голод. Беглый осмотр зафиксировал в моей памяти круглые хлеба, ослепительно белую брынзу, вино в узких сосудах и фрукты во множественном числе.

— Где заложники? — поинтересовался я.

— Какие заложники? — переспросил Марк таким тоном, что можно было подумать, что у него нет никаких заложников или, по меньшей мере, о них сейчас говорить не стоит. — Мы тебя ждем с обедом. Прошу к столу.

Бандиты рассаживались с мыслью о рангах. Одесную от Марка сел Кривой, Омар ошуюю, за ними заняли места ассирийцы, а по краям поместилась молодежь: отцеубийца и конюх. Поскольку все места были заняты, мне пришлось сесть на пустую скамью с противоположной стороны, напоминавшую скамью подсудимых. Марк разрезал каравай хлеба на восемь частей.

— Кушайте, — сказал он, подавая хлеб на ноже с широким лезвием всем присутствующим, — ибо вы голодны.

Вдохновенные лица убийц светились торжественностью и пониманием значительности происходящего. Я заерзал на своей незаселенной скамье и даже почувствовал невольную зависть к этой дружной семье уродов. Глядя на умиротворенные лица террористов, я начал забывать о войсках особого и специального назначения. Марк подал знак юному отцеубийце, который немедленно вскочил с места и начал разливать вино из высокого глиняного сосуда. Трапеза началась, я с большим удовольствием ел вкусный хлеб с брынзой и запивал терпким сладковатым вином.

— Пожалуй, пора пригласить наших уважаемых гостей, — сказал Марк, когда мы утолили первый голод. Он хлопнул в ладоши, и из темноты неожиданно вышли заложники. Я с удивлением увидел знакомые лица отца Василия, ребе Мойши, Рустам-заде и Петра Николаевича.

Марк широким движением руки пригласил священнослужителей занять места на скамье рядом со мной. Не скажу, что я обрадовался такому соседству. Раньше я тешил себя иллюзией некоторого единства с террористами, а теперь почувствовал, что отношусь к заложникам. Лица служителей культа были отмечены спокойствием и благообразием. За две тысячи лет лицемерия они хорошо научились скрывать страх и другие человеческие чувства. Конюх и отцеубийца поднялись с насиженных мест, чтобы обслужить гостей. Один предложил им хлеб с брынзой, другой налил вино. Я обратил внимание, что он использовал другой, стоящий в стороне сосуд.

— Не бойтесь, уважаемый Рустам-заде, — воскликнул Марк, заметив нерешительность муллы, — это всего лишь вода, которую я превратил в вино.

— Не богохульствуйте! — строго предупредил отец Василий, крепко сжав бокал толстыми пальцами.

— Впрочем, я никого не принуждаю отказываться от своих убеждений, — продолжил Марк, игнорируя реплику попа. — Предлагаю выпить за Авеля — первого убийцу в истории человечества.

— Вы что-то путаете, — сказал Рустам-заде, — Авель был первой жертвой.

— Вам нужно избавиться от стереотипов, — вступил в разговор Кривой, — чтобы понять, что Авель зарезал на жертвеннике живое существо, когда еще не было смерти в мире.

— Он зарезал животное, которое принес в дар Богу, — возразил отец Василий, — а Каин убил человека. Разве я не прав, ребе Мойша?

— Прав, — кивнул головой раввин.

— Вид мертвых, распотрошенных животных и сам способ достижения цели повлияли на Каина, — возразил Кривой, — который мог думать, что Бог одобряет убийство. Он хотел принести в жертву своего более удачливого соперника. Каин прямо обвиняет в кровопролитии Создателя как единственного сторожа творений: «Разве я сторож брату моему?». Можно сказать, что неприятие жертвы спровоцировало конфликт. И даже во время схватки была возможность разнять братьев. Разве я не прав, ребе Мойша?

— И ты прав, — согласился раввин, поправляя полы черного сюртука.

— Вот я и говорю, что Господу угодны жертвы, — заявил Марк, — в том числе человеческие.

— Решительно возражаю, — немедленно отозвался Мойша, — ибо Бог, благословенно имя Его, выразил отношение к человеческим жертвоприношениям в случае с Исааком.

— Однако Он дал указание зарезать любимого сына, — заметил Омар.

— Это было самым большим испытанием отца нашего Авраама, — сказал раввин.

— Какое это испытание? — возразил Кривой. — Он сказал спутникам: «Оставайтесь здесь с ослом, а я и юноша пойдем туда, и поклонимся, и возвратимся к вам». Авраам знал, что они вернутся вдвоем.

— Протестую, — решительно возразил Мойша. — Он встал рано, чтобы Сара, чье сердце не вынесло разлуки с сыном, не препятствовала их уходу. Авраам предпринял специальные меры защиты Исаака от возможных повреждений и даже спрятал его в ящик во время постройки жертвенника, поскольку любая травма могла сделать жертву негодной. Более того, он взял с собой двух юношей, которые были дублерами жертвы. Чрезмерная продолжительность пути указывает, что Авраам, отец наш, хотел не просто удалиться подальше от людских глаз, а прийти в специальное место — на гору Мориа, где в будущем будет построен храм, соединяющий оба мира. Именно там жертвоприношение могло быть эффективным, что подчеркивает серьезность намерений всех участников драмы.

— Все же непонятно, почему он сказал «вернемся» во множественном числе? — продолжал допытываться Кривой.

— Страдалец не мог знать, что вернется вместе с сыном, ибо это нарушает принцип испытания. Есть суровый комментарий: Авраам полагал возвратиться вместе с мешком, наполненным прахом и костями Исаака.

— Весьма любопытна позиция сатаны, — широко улыбнулся Марк. — Враг рода людского решительно противится убийству. Он, в виде старца, спрашивает Авраама о намерениях. Тот отвечает, что идет молиться. Искуситель интересуется предназначением огня и дров. Праведник снова обманывает, утверждая, что они необходимы для приготовления пищи. Тогда сатана прямо говорит, что ему известно о предстоящем кровопролитии и угрожает столетнему сыноубийце людским гневом. Более того, предупреждает, что мысли о даровании нового сына могут погубить душу. Патриарх отвечает, что его испытывает не соблазнитель, а Бог; следовательно, он свободен от осуждения. Сатана резонно интересуется, может ли страдалец устоять, если испытания продолжатся дальше Или того хуже — Бог еще раз изменит мнение и назовет его убийцей собственного сына. Он пытается дискредитировать саму идею жертвоприношения, сказав, что не человек, а баран будет сожжен на жертвеннике. Наконец решается на последнюю хитрость, способную свести с ума любого отца. Сатана утверждал, что именно он, а не Бог, просил Авраама принести в жертву Исаака. Правильно ли, ребе Мойша, я излагаю иудейские предания?

— Наши предания содержат много противоречивой информации, которую трудно понять неподготовленным людям, — уклончиво ответил раввин.

— Тем не менее, патриарх оставался твердым в намерении зарезать сына, — заявил Марк. — Сохранился удивительный для иудейского сознания комментарий: Исаак нес деревья, как приговоренный к распятию несет свой крест. Искуситель пытался воздействовать на Исаака, объявив о скорой смерти, а также угрожая кончиной матери и переходом наследства к старшему брату. Смущенный юноша с трудом преодолевает искушение, обратившись за поддержкой к отцу. Между ними происходит, пожалуй, самый трагикомичный диалог во всей мировой литературе, доказывающий, что жертва до самого конца не подозревала о своей судьбе: «И сказал Ицхак, Аврааму, отцу своему: отец мой. И сказал: вот я, сын мой. И сказал: вот огонь и деревья, а где баран для возношения? И сказал: Господь увидит Себе барана для возношения, сын мой».

— Чьим переводом вы пользуетесь? — поинтересовался раввин.

— Это вариативный перевод Павла Шаповала, основанный на сравнительном анализе корней, — объяснил Марк.

— Не слышал о таком, — пожал сутулыми плечами Мойша. — Впрочем, это не важно. Исаак был праведник, поэтому не сопротивлялся. Он сам попросил отца связать его покрепче из-за опасения содрогнуться под ножом. Это могло испортить жертвоприношение и погубить две души вместо одной. Он просит осторожно сообщить матери о несчастье, чтобы ее сердце не разорвалось от горя. Ангелы рыдают от умиления, увидев отца, готового зарезать сына, и сына, согласного быть зарезанным. Небесные слезы падают на открытые глаза Исаака, что привело к преждевременной слепоте в старости.

— Оставим эти душещипательные картины и вернемся к жестокой реальности, — резко заявил Марк. — Есть комментарий, что у Авраама во время испытания были забраны все достоинства. В том числе даже сердце и плоть. Следовательно, он действовал, зачарованный чудовищной магией местности. Жертвоприношение Исаака имело слишком большое значение для дальнейшего развития космоса. В таком деле риск невозможен. Патриарх пришел на гору по своей воле, но дальше был превращен в управляемое и безропотное существо — в лишенного чувств биологического робота. Естественно, что юноша также был парализован ужасом и не мог оказывать сопротивления.

— Вся эта история живо напоминает довольно распространенный шизофренический бред, — неожиданно сказал долго молчавший Петр Николаевич, поглаживая свою побритую голову. — Сумасшедшим, ищущим спасения от наполненного опасностями мира у единственно близких людей, иногда кажется, что они имеют дело не с родителями, а с враждебными существами, которые приняли любимый образ. Кто знает, какие древние тени шевелятся во тьме больного бессознания? Несомненно, что комплекс Эдипа не может быть односторонним.

— Предание рисует еще более жуткую картину, — одобрительно улыбнулся Марк. — Авраам связывает сына совершенно зверским образом: рука к ноге — крест на крест. Он ставит ногу на распростертое на жертвеннике тело, как это делают, когда режут скотину, чтобы она не лягнула, и заносит нож. Самое страшное заключалось в том, что его лицо начало изменяться.

— Так он зарезал сына или не зарезал? — живо поинтересовался Петр Николаевич, хотя в его представлениях оба события должны были быть в равной степени иллюзорными.

— Разумеется, — веско сказал мулла, — Авраам не убил своего сына Измаила.

— Этого, может быть, не убил, а Исаака, скорее всего, зарезал, — флегматично произнес Кривой. — Почему он спустился с горы один и поселился возле Беер-Шевы, а не вернулся домой к умирающей от волнения жене, которая с тех пор никогда не видела ни мужа, ни сына и вскоре скончалась от огорчения.

— К смерти Сары приложил руку сатана, явившийся в образе сына, — ласково улыбнулся Марк. — Отец лжи сказал чистую правду, подробно рассказав о случившемся несчастье. Не успел он договорить, как пожилая женщина свалилась замертво.

— Как ты, антихрист, объяснишь дальнейшее существование Исаака? — агрессивно спросил отец Василий, опустошив бокал вина.

— Иудейские комментарии крайне двусмысленны, — ответил Марк, — душа юноши отлетела, когда нож коснулся шеи, но затем вернулась обратно, или была заменена новой. Он провел три года в Эдеме, залечивая полученную рану.

На жертвеннике была пролита четверть всей его крови. В текстах отчетливо наблюдается двойственность: был убит, но продолжал жить, — скорее всего, в ином мире. Что скажете, ребе Мойша?

— Убийство останавливается в самый последний момент, — сказал раввин. — Далее происходит подмена: «Поднял Авраам глаза свои и увидел, что другой баран зацеплен в чаще рогами». В книге Зогар написано, что прообраз этого барана наряду с другими чудесными вещами был сотворен в сумерках шестого дня. Мудрое животное, приведенное ангелом из Эдема, целый день запутывалось и распутывалось, чтобы обратить на себя внимание.

— Ангел дважды взывает к патриарху, словно он зачарован и не может ответить сразу, а затем призывает ничего не делать юноше, — произнес Кривой. — Наверное, любое действие запрограммированного на убийство Авраама могло повредить его сыну. Лишенный рассудка Авраам среагировал только на прикосновение лапы барана. Есть комментарий, что он использовал животное не вместо, а за сына: сначала зарезал Исаака, а потом принес жертву за пролитие крови. Слова «другой баран» заставляют предположить наличие первого. Существует очень странное толкование, согласно которому вожаком в стаде патриарха был баран по имени Исаак, который и был зарезан на жертвеннике.

— Если Измаил был диким ослом-человеком, то почему его брат не может быть домашним бараном? — спросил долго молчавший Омар. — Нет никаких указаний на внешность древних людей. Вполне возможно, что она была зооморфной. Сам Исаак из двух своих сынов явно предпочитал покрытого густой шерстью Исава. Все двенадцать сынов Израиля описываются как люди, имеющие свойства животных.

— Сами вы, люди или звери? — воинственно спросил отец Василий.

— Предлагаю уважаемым гостям сначала выяснить: был ли человеком Авраам? — любезно произнес Марк, кивнув головой сидящим по краям юношам, чтобы они разливали вино. — Он почитается величайшим праведником, но с обычной точки зрения его поступки выглядят, по меньшей мере, странно. Патриарх оставил в чужой земле старого одинокого отца; дважды продал жену, получив за это большое богатство; прогнал племянника; одного сына вместе с Агарью отослал на верную смерть в пустыню; другого хотел зарезать. Страдали не только родственники. По пятам шли голод, язвы и всевозможные наказания, поражающие народы, которые оказывали ему гостеприимство.

— Почему не сказать о трагедии человека, который вынужден отказываться от всего, что ему дорого, ради будущего мира? — грустно спросил Мойша.

— Лучше поговорим о трагедии всего человечества, — предложил Марк. — Первые поколения жили на земле, проклятой Богом. Девственную планету сотрясали землетрясения, извержения вулканов и ураганы. Гармония человека и природы была нарушена грехопадением, поэтому все стихии стали враждебными. Земля, словно издеваясь, порождала чертополох на обрабатываемых полях, но давала урожай в местах пустынных и отдаленных. Скот также был непослушен.

— Это последствия первородного греха, — заметил поп.

— Дети Адама обладали иной физиологией, позволявшей безболезненно воспроизводить бесчисленное потомство, которое сразу после рождения могло ходить и разговаривать. Быстро увеличивающееся человечество несколько раз стояло на грани голода. Ситуация осложнялась невозможностью эффективно использовать руки, поскольку Ной был первым, кто родился с расщепленными пальцами. Практически безрукое человечество должно было просить о милосердии, либо надеяться на свои силы в борьбе с яростной мощью первобытной природы. Они были слишком горды, поэтому предпочли развивать способности, утраченные после вырождения в многочисленных сменах реальностей. Несомненно, среди прочих уникальных свойств были телепатия, телекинез, ясновидение и многое другое.

— Сатанинская гордыня, — высказал свое мнение отец Василий.

— Из каких источников информация? — поинтересовался буддист.

— В книге Зогар написано, что в те времена распространились гадание, колдовство и мудрость управления небесными силами, которые вскоре стали такими популярными, что даже дети увлекались магией, — пояснил Марк. — Енос имитировал действия Творца, сделав истукана, оживленного сатаной. Вероятно, это был первый в истории робот. Правда, ребе Мойша?

— В книге Зогар многое написано, — уклончиво ответил раввин. — Мало кто умеет читать, еще меньше тех, кто понимает то, что читает.

— Сознание перволюдей не было сковано представлением о космосе как о бесконечной мертвой пустыне, — продолжил Марк. — Знание о невидимом мире давало возможность удовлетворять все желания силою заклинаний. Древние волшебники овладели не только всеми природными духами, но и ангелами, ответственными за работу небес. Возгордившиеся гиганты решили самостоятельно направлять порядок творения. Они так полагались на силу своего знания, что утверждали беспомощность Всевышнего, поскольку овладели универсальными средствами защиты от всех наказаний. Утверждалось, что небесные судьи бессильны наказать людей, владычествующих над основой судей, поставленных над самими судьями. Философы разработали представление о равнодушном боге, который оставил творение на произвол судьбы. Мир управляет миром, поэтому есть у человека возможность восстать против Творца.

— Вы забыли сказать, что третья часть суши была затоплена, — заметил раввин. — Это было предупреждением грешникам.

— Упоминание о «репетиции» потопа сохранилось не только в иудейских преданиях, но и в легенде об Атлантиде, — объявил Омар. — Катастрофа не смирила гордецов, а напротив, привела к быстрому постижению всех тайн и к небывалому могуществу. Люди могли приказывать ангелам направлять порядок небес и земли, а также изменять ход созвездий. Они не только фантастически быстро передвигались в пространстве, но и манипулировали временем, поэтому говорили, что обладают возможностью предотвратить любое событие прежде, чем оно наступит. Экстрасенсорные способности издревле присущи человеку, но власть над обоими мирами могло принести только знание тайного имени: «Тогда начали называть имя Господа».

— Не называйте имя Господа всуе, — предостерег поп.

— Конфликт между Богом и человеком продолжился на земле, — сказал Марк. — Адам был укорочен, а затем разрублен пополам, чтобы ангелы избавились от иллюзии двоевластия. Он по-прежнему представлял большую опасность, поэтому среда обитания была намеренно враждебной, чтобы отнимать всю энергию в борьбе за средства существования. Адам никогда не каялся, хотя многие комментаторы хотели видеть его на коленях. Дерзкое «и буду есть» означало богоборчество на все времена. Падшая чета терпеливо переносила тяжелые условия жизни и не пользовалась великим знанием, понимая, что прямая борьба невозможна, хотя репрессии продолжались. Несомненно, потомки Адама получили тайну имени как могущественное оружие в борьбе за утраченный статус. Это привело не только к покорению природы, но и ангелов, снова ставших вассалами человека.

— Тайна имени — великая тайна, — заметил раввин, — ибо имя означает суть.

— Еврейские мудрецы настолько табуировали идею тайного имени Бога, что запретили произносить даже открытые имена, — улыбнулся Марк. — Нелепо думать, что первосвященник иерусалимского храма шепотом произносил имя, известное миллионам людей в условиях почти поголовной грамотности. И не четырехбуквенное имя было предметом обморочных медитаций кабаллистов, пришедших к выводу, что вся тора является божественным именем. Царь Соломон просил у Всевышнего только мудрость, а не долгую жизнь, богатство и души врагов, ибо владеющий знанием легко получит все остальное. Предание упоминает книгу использования духов, запрещенную на Синае под страхом смерти. Талмуд порицает распространившийся сбор огурцов по формуле, считая недопустимыми даже невинные телекинетические забавы.

— Дети Каина, ведущие происхождение от сатаны, отличались ужасными лицами, гигантским ростом и непреодолимой силой, — вмешался в разговор Кривой. — Потомки Сифа называли пришельцев «сыны богов», ибо их могущество позволяло беспрепятственно захватывать дочерей человеческих и выращивать новую породу людей — сильных, как отцы, и красивых, как матери.

— Есть другое объяснение, — сказал ребе Мойша. — «Сыны богов» — это небесные ангелы, которые столь яростно обвиняли человека, что Бог сослал их на землю. Облачившись плотью, они настолько увлеклись женщинами, что превзошли в пороках грешные поколения. Эти падшие ангелы принесли в мир тайное знание.

— В любом случае, мудрые люди первых поколений знали, что Ева поочередно совокуплялась со Змеем и Адамом, поэтому качества обоих прародителей действуют в равной мере, — заявил Марк. — После грехопадения настолько перемешались в человеке добро и зло, что невозможно отделить одно от другого. Люди поколения потопа отчаялись достигнуть абсолютного добра, поэтому решили обратиться к абсолютному злу. Зная, что космос обречен, согласно законам творения, они хотели изменить порядок движения миров и создать новую реальность, неподверженную законам мироздания. В новом космосе богоподобные люди могли бы жить вечно без внешней угрозы.

— Поэтому они были наказаны, — произнес отец Василий и показал рукой на пустой бокал.

— Строительство нового мира нуждалось в жестком централизованном правительстве для проведения реформ, — продолжил свой рассказ Марк. — Поэтому общество стало тоталитарным, чтобы насильно искоренить все элементы добра и вывести новые породы людей и животных, способных выжить в грядущей метаморфозе космоса. Поколение потопа полностью изменило мораль и освободило человека от всех угрызений совести, сделав естественными все противоестественные желания. Они начали с одежды, которую носили из скромности, поскольку теплая погода стояла круглый год. Одновременно с пропагандой нудизма ввели право первой ночи для правителей всех областей. Когда большинство людей утратило природную стыдливость, постановили совокупляться, как скот, на глазах у всех. Наиболее популярные и уважаемые люди первыми подали пример, занимаясь сексом на площадях, который был с энтузиазмом подхвачен массой народа. Затем отменили брак и сняли кровосмесительные запреты, обязав мужчин обмениваться женами, матерями и дочерями. Зато стали законными гомосексуальные отношения и связи с животными. Люди, сохранившие чистоту и стыдливость, подвергались узаконенному насилию.

— Это какой-то сексуальный фашизм, — заметил я, напомнив о своем скромном существовании.

— Одновременно с сексуальной революцией осуществлялись генетические преобразования, — объяснил Марк. — Правительство позволило размножаться лишь тем, чей набор хромосом соответствовал стандарту сверхчеловека. Только тщательно отобранные особи имели право рожать детей в ограниченном количестве. Остальной народ тратил свою силу напрасно. Женщины пили противозачаточные составы и делали аборты. Случайно родившегося ребенка убивали родители, поскольку все равно погибнет в неминуемой катастрофе. Будущее принадлежало малочисленным и сильным созданиям, способным выстоять во всех испытаниях. Старая реальность была обречена, поэтому они решили строить новый мир и заселить его невиданными породами людей и животных. Ученые нашли способ случать разные виды: лошадь с ослом, собаку с волком, курицу с павлином, птицу со змеей, всякий скот со зверем, всех с человеком и человека со всеми. Удачные смеси оставляли жить, а негодные уничтожали. В результате грандиозного биологического эксперимента возникли породы, которых никогда не было и никогда больше не будет.

— В наше время тоже проводят генетические эксперименты, — заинтересованно заметил Рустам-заде. — Вы хотите сказать, что тоталитаризм существовал издревле?

— Поколение потопа выглядит обществом взаимного согласия, — сказал Кривой. — В начале реформ отмечалось некоторое насилие относительно стыдливых людей, не желавших участвовать в узаконенном разврате. Проводились репрессии и в отношении частной собственности, чтобы отвратить людей от богатств этого мира и направить их мысли в будущее. Тем не менее, реформаторы избежали кровопролитий и междоусобицы. Они были слишком умны, чтобы враждовать друг с другом, ибо подчинили себя единственной цели — спасению человечества. Их отличала высочайшая степень общественного сознания. Никто не препятствовал Ною иметь детей и строить ковчег в течение 120 лет. Его только пытались убедить, что нужно искать спасение для всех, а не для себя.

— Как вы думаете, Мойша, — спросил Омар, — Ной был праведник или грешник?

— Не такой, как Авраам, отец наш, умолявший до последней возможности пощадить Содом. Не такой, как Моше, учитель наш, который решительно отказался способствовать уничтожению людей, поэтому побудил Всевышнего, благословенно имя Его, сохранить народ, — заявил раввин. — В час суда говорит Бог единственному праведнику поколения, что уничтожит мир, а его спасет. От ответа зависит приговор, поэтому написано у Исаии: «воды Ноаха». Существует мнение, что он промолчал, поскольку не было на земле десяти праведников, необходимых для сохранения мира. В основном, мудрецы полагали, что Ной был праведником среди грешников, хотя не следует сравнивать избранников различных времен.

— Как относились к Ною его современники? — поинтересовался Кривой.

— Если он был единственным праведником, — ответил отец Василий, — то грешники, в заблуждении своем, считали, что он грешник.

— Отсюда я делаю вывод, что люди не могут достоверно судить о том, кто является праведником, а кто грешником.

— Великий кабаллист Ицхак Бен-Лурия однажды сказал, — произнес ребе Мойша после некоторого молчания, возникшего после ловких умозаключений Кривого, — когда я совершал восхождение на верхние небеса, то видел внизу тех, кто были вверху, и вверху тех, кто были внизу.

— Естественно, — воскликнул Омар, — там все наоборот!

— Ной нашел симпатию в глазах Бога, являясь единственным грешником своего поколения, — продолжил Марк.

— Он был не только изгоем, но и предателем рода человеческого, виновником гибели миллионов людей. Цель единого человечества состояла в уничтожении двойственности и переходе на более высокую ступень развития, недоступную для смерти и разрушения. Достижение абсолютного зла аннулировало не только добро, но и само зло, поскольку они существуют только относительно друг друга. После покорения ангелов и изменения хода творения должен был последовать мощный прорыв к дереву жизней. Выход на уровень первобытного Адама не соответствовал замыслу и был жестоко подавлен. Пришлось разрушить весь мир, чтобы остановить экспансию могущественных людей.

— Наиболее эффективная попытка изменения творения не удалась из-за одного ренегата, который с феноменальным мужеством противостоял всему обществу, — добавил Кривой. — Возможно, разговор с Ноем был последним испытанием, когда самопожертвования единственного изгоя не хватило людям, чтобы слиться с Творцом. Вероятно, выход на божественный уровень исключает все постижимые качества, в том числе и богоборчество. Существование человека в форме «плоть и кровь» могло завершиться, будь Ной солидарен со своими современниками.

— Бог предупредил о потопе за 120 лет, — возразил раввин, — поэтому у поколения потопа было время раскаяться.

— Все это время Ной строил ковчег, а все остальные люди создавали новый мир, — продолжил Марк. — Когда закончился срок, все начали смеяться над несбывшимся пророчеством и нелепыми приготовлениями. Отсюда следует, что не только Ной, но и все человечество было готово к потопу. Встревоженный избранник обратился к Богу и узнал, что бедствие начнется после смерти Мафусаила. Это опечалило всех, поскольку люди жили так долго, что смерть была исключительным событием. Начиная с этого дня, в течение года не работали созвездия, а солнце и луна изменили порядок движения — всходили на западе, а садились на востоке. Что-то происходило со временем, ибо стареющие в течение тысячелетий камни морщились за несколько часов. Светила еще были на небе, но не сияли. Внезапно вспыхнул ослепительный первозданный свет, сделав видимым весь космос.

— В полдень во всех густонаселенных местах открылись источники великой бездны, фонтанируя струями горячей воды, — продолжил повествование Кривой. — Самые сильные люди начали спасательные работы и гибли, обваренные кипятком. Они пытались заткнуть источники всем, что было под руками; многие использовали тела своих собственных детей. Но безуспешно. Земля расширила проломы и потекли потоки кипящей воды, настигая всех, кто не нашел укрытия. Нелепо думать, что просвещенные гиганты затыкали провалы в почве детскими телами, как пробкой бутылку. Скорее всего, они стремились ликвидировать прорыв бездны человеческими жертвоприношениями.

— О размерах катастрофы можно судить по сообщению, что гейзер выстрелил приготовленный ковчег в космическое пространство, — добавил Омар. — Дождь еще не начался, и небеса были светлыми. Многие побежали к стоянке Ноя, где еще не было проломов, чтобы убить отступника. Разъяренную толпу остановили плотные ряды зверей, которые неожиданно стали агрессивными. Небо покрылось тучами, и пошел проливной дождь. Небесные воды были холодными, как снег, а воды бездны горячими, как огонь. В этот момент Бог закрыл ковчег, ибо избранник значительно уменьшился в размерах и не мог совладать с громадным люком. Кроме того, его мог поразить идущий по земле ангел смерти. Погасли светила, и мир погрузился во тьму на все 40 дней, что были открыты небесные окна, испускающие пронизывающее космическое излучение. В полной тьме поднимающиеся воды бездны сжигали людей, а проливные дожди замораживали и убивали всех, кто не нашел укрытия.

«Откуда инопланетяне так хорошо знают историю человечества?» — подумалось мне.

— За 190 дней истребилась вся плоть на земле по порядку творения, — сказал Кривой, — созданные в пятый день умерли первыми, за ними звери и скот, люди погибли последними, но не в одно время, а каждый судился по своим грехам. Самые лучшие из них скончались за сорок дней дождя, но многие спаслись в горах, где находились в убежищах, пока огненные воды не достигли высокого уровня. Последних уцелевших людей сжег небесный огонь. Ни одной души не осталось в мире кроме тех, кто находился в ковчеге, который был моделью мира, хотя по внешней форме напоминал гроб.

— Описание потопа живо напоминает картину творения, — заявил Марк, — первозданный свет, тьма над бездной, смешение верхних и нижних вод. Гибель старого мира и зарождение нового происходит одновременно. Какие силы могли противостоять мощи Творца? Поколение потопа не могло спасти даже перемещение во времени, ибо в момент смешения противостоящих миров исчезают и пространство, и время. Из такой ловушки выбраться невозможно. Некоторая надежда оставалась в собственной метаморфозе. Срок был слишком коротким, чтобы спасти большинство, но оставался шанс сохранить некоторых, способных вынести жар бездны и космический холод. Для остальных были построены убежища, надежно работающие определенное время. Катастрофа была глобальной. Невозможно уцелеть в едва освещаемой кипящей лавой тьме; при отсутствии атмосферы, пробитой тяжелым космическим излучением. Но и этого мало! Еще и ангел смерти носился над поверхностью вод. И все же они продержались целых 190 дней. И только сошедший с неба огонь, не имеющий отношения к природным явлениям, как последний аргумент в споре, положил конец самой прекрасной и дерзкой расе в истории человечества. Все признаки великой цивилизации были уничтожены, чтобы стереть память о грешниках. Они никогда не воскреснут, ибо даже подобные железу кости были истерты в порошок и смыты в самую низкую из земель, где поселились люди поколения башни. Огненные воды нового творения уничтожили прах Адама, и даже первый позвонок, из которого Бог мог регенерировать его тело. Поэтому у поколения потопа нет доли в будущем мире. С ними покончено навсегда.

— Судя по всему, вы осуждаете действия Творца, благословенно имя его, — заметил ребе Мойша. — По-моему, вы сами себе противоречите, ибо по-человечески судите о делах Божьих. Кстати, перед потопом вернулось в мир благословение, однако грешники не раскаялись, а возгордились еще больше.

— Все представления о рае и аде восходят к воспоминанию о потопе, — сказал Марк. — Люди судились огнем и холодом за уподобление божественным качествам. Благодатная, как Эдем, земля стала преисподней и погибла, чтобы возродиться вновь. Вполне возможно, что рай и ад находятся на земле и зависят от духовного состояния человечества. Тяжело представить, что кроме земли существует еще одно пространство для более утонченного наказания. Не только люди, но и покоренные ими ангелы были уничтожены.

— Мне непонятно, — напомнил о буддистском скепсисе Петр Николаевич, — как Ной мог разместить и прокормить все виды животных?

— Ковчег делился на три уровня: нижний для припасов и отходов, средний для скота и зверей, верхний для людей и птиц, — объяснил Мойша. — На каждом этаже было по 120 кают для одной или нескольких пород животных. Люк располагался сверху, поэтому имелись наружная и внутренняя лестницы. Крышей служили скаты стен, начинавшиеся с самого низа. Основная часть провизии состояла из спрессованного инжира и фиников, высокая питательность которых подходила большинству животных, ибо до потопа не было хищников. По другой версии, взятое на борт питание было не больше куриного яйца, а пища благословлялась в желудках в течение года. В ковчеге были и другие чудеса: при входе все значительно уменьшалось в размере, поэтому малое вместило многое.

— Это была своеобразная «мертвая зона», где сохранялась жизнь; маленький стоячий мир, уцелевший во время суда и гнева, — сказал Марк. — После потопа Создатель забрал у человечества мощь, долготу жизни, множество детей. Изменился климат, солнце отклонилось от своей плоскости, и начались резкие перепады жары и холода, повлекшие значительное ухудшение питательности и вкуса плодов. Все болезни начались у людей после потопа. Каждый год волновалась земля от последствий катастрофы в течение 40 дней. Землетрясения прекратились после строительства первого храма.

— Животные приходили под руководством ангела, — добавил Омар. — Только чистые породы, необходимые для жертвоприношения, приводил Ной собственноручно. За все время существования вселенной трижды собирались все звери, весь скот и все птицы в одно место: к Адаму, к Ною и к Моисею. Спастись могли только особи, сохранившие свое природное естество, в отличие от фантасмагорических мутантов, возникших в результате биологических экспериментов, которые могли совокупляться со всеми.

— Переход через отсутствующее пространство был настолько тяжелым, что страдали все существа, — пояснил Кривой. — Предание связывает болезни с вредительством бесов, получивших место в ковчеге. В день потопа один из сынов Ноя получил от ангела книгу исцелений, по которой лечились пострадавшие, не имевшие медицинского опыта, поскольку раньше недугов не было. Эту чудесную книгу спрятал царь Езекия, чтобы больные молились, а не полагались на врачей. Ной харкал кровью и был совсем разбитым при выходе на землю. Не лучше чувствовали себя остальные существа. Со свирепым львом удалось совладать только потому, что он ослаб после лихорадки.

— Когда окончательно стерлись все следы прежнего мира, вспомнил Всевышний о страждущих тварях, — сказал Омар, — ибо закончилось время уничтожения и началась эра нового созидания. Закрылись источники великой бездны и стали опускаться остывшие воды на один локоть за четыре дня, открывая верхушки гор. Первая попытка перейти на атмосферное дыхание была преждевременной. Лишь после 40 дней ожидания открыл Ной окно ковчега, поскольку можно уже было дышать воздухом. Он послал умного ворона, который лучше других мог справиться с рискованной разведкой нового мира. Птица решительно отказалась, обвинив Бога и его слугу в ненависти к созданиям и несправедливости. Ной насильно вытолкнул ворона, не впускал обратно и не давал пищу. Любопытно, что птица не вылетала, а выходила, поскольку воздух был еще слишком разряженным. Впоследствии она погибла, став первой жертвой нового мира. Не правда ли, ребе Мойша?

— Слова ворона справедливы, — ответил раввин, — но он был из нарушивших запрет размножаться во время потопа, поэтому не было опасности опустошить мир, поскольку его самка была беременна.

— После высыхания вод Ной ждал еще семь дней и послал голубя, который переносит смерть без упрямства и легко жертвует собой, — заметил Кривой. — Первый раз не нашла птица места для ног. Во второй — принесла оторванный лист маслины, а по другой версии останки погибшего ворона. В третий раз не вернулся голубь, и понял Ной, что обсохла земля окончательно, но не выходил еще 57 дней.

Странно, что голубь не вернулся к своей самке в безопасное место, а предпочел остаться во враждебном мире. Вероятно, он также погиб, ибо земля еще не была приспособлена для жизни.

— Измученный путешественник был почти невменяем и дерзил Богу при выходе из ковчега, — сказал Омар. — Перед ним лежал новый и необитаемый мир. Опустошенность земли была сопоставима разве что с духовной пустотой Ноя, измученного сверхсложным переходом и нравственными терзаниями, связанными с двойственностью его положения. Нет даже намека на благодарность за спасение. Нет гордости за избранничество. Нет и радости под новыми небесами, чья первозданная свежесть вряд ли стоила благодати погибшего мира. В душе Ноя не нашлось теплых слов после освобождения из душного заточения в ковчеге, о котором он так долго и страстно молился. И все же он строит жертвенник. Впрочем, предание утверждает, что жертвы приносил Сим, а его отец стоял рядом и молился.

— Мощная экспансия поколения потопа была остановлена уничтожением всего космоса, — воскликнул Марк. — Когда миновал самый опасный период в развитии человечества, чье могущество было значительно, может быть, необратимо подорвано, возникла возможность менее радикальных решений. Достаточно ослабить физическую и духовную силу, изменить физиологию тела, резко сократить продолжительность жизни, ухудшить климатические условия, чтобы возрожденное человечество не помышляло о бунте. Бывший праведник сажает виноградник, то ли сотрудничая с сатаной, то ли по собственной инициативе, найдя смытую из Эдема лозу. Он напивается, обнажается и засыпает в шатре. С обычной точки зрения, предатель должен был чувствовать себя обманутым. Новая земля была жалким подобием разрушенного мира, а слабосильные и мало живущие потомки не выдерживали сравнения с погибшими титанами. Не лишними были бы и угрызения совести. Ной начал новую цивилизацию с насаждения виноградника, пьянства, проклятия, учреждения рабства и навсегда сошел с исторической сцены.

— Предание утверждает, что Ханаан кастрировал патриарха, — заметил ребе Мойша. — Он сказал, что у Адама было двое сынов и один из них погиб при разделе мира, а у Ноя трое и он еще хочет иметь детей.

— Эта версия, безусловно, заслуживает внимания, — согласился Марк, — ибо, согласно сакральной логике, именно младший сын удостаивается благословения и становится великим народом. Кастрация основателя рода могла избавить от дополнительных конкурентов и обеспечить преимущество в грядущей реальности. Будущее принадлежало «проклятым» потомкам Хама, которые не могли смириться с новой расстановкой сил в противостоянии Творцу. Малосильные люди, несмотря на неведомые раньше болезни, природные катаклизмы и уменьшающуюся продолжительность жизни, обладали неукротимым духом.

— Снова дьявольская гордыня, — добродушно заметил отец Василий.

— Строительство башни, способной противостоять огню и холоду, позволяло достичь небес и спастись от неминуемой гибели, — сказал Кривой. — Люди уже не могли при помощи заклинаний передвигать каменные глыбы, поэтому использовались кирпичи, которые могли изготовлять и переносить даже женщины и дети. Впрочем, при строительстве башни была испробована тайная мудрость найденной в ковчеге книги, и часть работы делалась силою волшебства. Новое восстание возглавил Нимрод, объединивший всех людей в борьбе против Бога.

— Он был всемирным провокатором, ввергнувшим все человечество в сомнительную авантюру, — возразил Мойша. — Этот кровожадный тиран силой заставил людей оставить обжитые горы и спуститься в долину Шинар. Он поставил свои статуи на всех задворках и заставил своих подданных поклоняться собственному изображению как божеству.

— Клевета! — воскликнул Марк. — Первый в истории культ личности возник позднее. Тора предельно ясно указывает на полное согласие поколения башни: «Вся земля — язык один и дела одни». Все человечество было занято постройкой башни, ибо только полное объединение оставляло надежду на успех. Множество рядов стояло снизу доверху, передавая друг другу кирпичи, инструменты и продукты питания. Требовался целый год для доставки одного предмета наверх, поэтому строители не спускались со своих рабочих мест, а взаимодействовали с нижними уровнями.

— Они не огорчались гибели товарищей, но плакали при падении кирпича, — сказал раввин.

— Это доказывает самопожертвование людей, подчиненных единой цели, — возразил Марк. — Башня служила убежищем, подпорой небесам и туннелем в потусторонний мир. Малосильное, но единое человечество снова угрожало творению и пыталось уничтожить изначальную двойственность, чтобы прекратить дальнейшее развитие космоса посредством гибели и возрождения.

— Может быть, вы знаете об устройстве башни? — иронично спросил мулла, поглаживая ухоженную бороду.

— А мне это неинтересно, — неожиданно заявил Петр Николаевич, закрывая глаза, словно собравшись медитировать. — Это был духовный подъем, семеричный путь.

— Сооружение, имевшее по семь уровней с западной и восточной сторон, — сказал Марк, — было очень широким в основании и заостренным вверху. Фактически речь идет о пирамиде. Древнеегипетские модели служили для благоприятной материализации души фараона в загробном мире. Естественно предположить, что образец всех пирамид был создан для переброски всего человечества в противоположный мир.

— Движение к небесам начинается со спуска в самую низкую землю, куда был смыт прах поколения потопа, — заявил Кривой. — Мятежные потомки Ноя уходят на дно обитаемого мира и селятся возле глубокого раскола в почве, ибо самый короткий путь к небесам лежит через преисподнюю. Направление строительства соответствовало последовательности движения — вниз — под землю — в ад, который станет небом в очередной смене реальности. В материальном плане башня представляла собой туннель к центру земли, где подземный воздух является небесной твердью в замкнутом пространстве космоса, поэтому вполне достижимые звезды лежат под ногами.

— В конце строительства люди начали спорить, — заметил ребе Мойша. — Одни говорили, что нужно поселиться на небесах, другие призывали служить идолам, а третьи настаивали на необходимости войны с высшими существами.

— Замысел башни, служившей всеобщим ковчегом, изначально предусматривал богоявление, — возразил Кривой. — Люди чувствовали себя униженными, оставленными умирать от неведомых болезней и страшных землетрясений. Они хотели спровоцировать Бога в надежде на справедливость, ибо тщательно выполняли все условия договора, заключенного после жертвоприношения Ноя.

— Есть все основания предполагать, что башня все же была построена и людям удалось пройти сквозь огонь бездны к центру земли, где они прорубили проход в небесной тверди, — сказал Омар. — Однако переход в потусторонний мир невозможен без принципиальных изменений, коснувшихся не только их тел, но и душ, соответственно и помыслов, принявших противоположное значение. Авангард человечества, достигнув небес, превратился во враждебных демонов, стремившихся помешать бывшим товарищам, оставшимся в башне.

— Бог смешал языки, поэтому поколение башни перестало понимать друг друга, — назидательно заметил раввин. — Человек просил ведро с водой, а ему подавали кирпич, которым он в ярости убивал товарища.

— Наивно думать, что люди просто перестали понимать друг друга, — возразил Омар. — Разделение прошло по душам несчастных, которые иначе воспринимали действительность, где помощь выглядела как нападение, а бывшие братья как враги. В результате войны между разделенным народом был утрачен контроль над башней, что привело к катастрофе. Уничтоживший вершину пожар обрушил пылающие обломки на нижние уровни. Одновременно открылись недра и поглотили третью часть сооружения, а поднявшееся море затопило останки колоссальной постройки. Половина человечества погибла на войне, сгорела, была погребена заживо и утоплена. Уцелевшие были подвержены рассеиванию, смешению языков, превращению в обезьян и духов.

— Люди перестали строить город, а не башню, которая уже была завершена, — добавил Марк. — Борьба была безуспешной, поскольку действия, направленные на сохранение единства, привели к разделению. Бог вмешивается только в последний момент, рассеивая уцелевший остаток по всем уровням новой земли, в которую превратилось долгожданное небо. Человечество навсегда лишилось возможности активно противостоять Творцу, ибо отныне все силы и помыслы были направлены на борьбу друг с другом. Кроме мирной жизни была забрана память. Даже далекие потомки строителей башни страдали таинственной забывчивостью, означавшей утрату понимания истинной сути вещей, связанной с переходом на современный способ мышления. Продолжительность жизни, духовная и физическая мощь еще раз были сокращены вдвое. И все же борьба продолжалась, сместившись в область бессознания. Очеловечивание сил творения и обожествление перволюдей как уникальных существ, которые овладели всеми стихиями и нашли способ соединить себя со всеми породами зверей и птиц, являлось продолжением противостояния, вызванного изначальной тоской по утраченному совершенству.

— После падения Вавилонской башни только один Авраам противостоял всему языческому человечеству, — гордо заявил ребе Мойша. — Все человечество оказывало божественные почести Нимроду, но его сердце сковывал страх, что будущий мессия уничтожит установившийся порядок. Панический ужас объял тирана, когда мудрецы предсказали по звездам предстоящее рождение человека, призванного искоренить его царство и религию.

— Древние звездочеты, подобно египетским магам и евангелическим волхвам, знали время, но затруднялись назвать место появления на свет чудесного ребенка, — улыбнулся Марк. — Последовавшее за этим избиение младенцев можно сравнить с репрессиями фараона и Ирода. По приказу царя строится огромный родильный дом, где все женщины разрешались от бремени под наблюдением надежных служителей. Девочек отправляли домой с большим денежным вознаграждением, а мальчиков немедленно убивали. Семьдесят тысяч невинных душ погибло в течение короткого срока.

— Отец Авраама был надежным соратником Нимрода, — сказал Кривой, — он проявил незаурядное мужество в кровопролитных войнах царя, ибо верил в его божественность. Терах кадил перед многочисленными статуями и жестоко преследовал отступников, отказывавшихся признать тирана богом. Верная служба принесла баснословное богатство. Терах был бездетным, хотя все его предки отличались отменной плодовитостью. Возможно, это обстоятельство позволяло ему осуществлять контроль над рождаемостью с особой тщательностью. Террор не затрагивал его собственных интересов, ибо трудно, дожив до старости, надеяться на потомство. Царь оказал верному слуге особое доверие, позволив лично наблюдать за женщинами его дома.

— Когда царедворцу исполнилось семьдесят лет, — продолжил рассказ Омар, — его жена неожиданно забеременела, что вызвало у супругов одинаково сильные чувства радости и печали. Однако будущий отец обещает лично убить долгожданного ребенка ради благосостояния царства. Авраам появляется на свет в назначенный срок, наполнив весь дом сиянием своей красоты, а сердце родителей невыразимой печалью. Одновременно одна из служанок рождает сына. В ту же ночь мудрецы замечают необычную звезду, чей блеск распространялся на все четыре стороны неба. Теперь они точно знают, где родился антихрист, которому суждено уничтожить существующий мир.

— Нимрод, погубивший семьдесят тысяч невинных душ, должен принять чрезвычайные меры: послать войска, окружить местность и силой взять опасного новорожденного, — сказал Марк. — Однако он выжидает, полагая, по-видимому, что ситуация полностью находится под контролем, ибо в столь серьезном деле риск невозможен. Когда все разумные сроки прошли и лояльность соратника стала выглядеть сомнительной, царь призывает его во дворец и предлагает неисчислимые богатства за голову сына. Терах приводит притчу о лошади, которой предложили отрубить голову и дать в награду много ячменя. Нимрод указывает, что преступника изобличают собственные слова, вынуждая якобы объявить о смерти Авраама. Однако царь явно знает о существовании двух младенцев, проявляя полную информированность обо всем, что происходит в злополучном доме: «О живом говорю тебе, а не о мертвом». Уличенный лжец приносит ребенка во дворец, где его немедленно убивают.

— Кого убивают? — спросил поп.

— Предание сообщает, что подмена детей удалась, ибо Терах делал вид, что спасает сына служанки, чье рождение осталось незамеченным, — ответил Марк. — Это объяснение выглядит достаточно наивным. Изустная передача информации исказилась на определенном этапе, поскольку мысль о погребении патриарха живьем, да еще и в столь нежном возрасте, стала казаться неприемлемой и сохранилась лишь в метафорических символах. Родители отчетливо понимали, что в условиях диктуемой обстоятельствами тотальной слежки ребенок не выйдет живым из отчего дома. Единственный выход — вынести его под видом мертвого. Лжец наказывается лишением положения в обществе и конфискацией имущества. Оказавшись на дне социальной лестницы, он вынужден собственными руками зарабатывать на хлеб. Терах рисковал жизнью, пытаясь выдать сына служанки за своего собственного, ибо подмена была совершена изначально. Авраам не был мертвым, а только казался таковым. Погребение обычного младенца могло пройти без дополнительного контроля, а тело предполагаемого мессии могло подвергнуться осмотру врачей, которые могли определить летаргический сон, навеянный снадобьями или заклинаниями незаурядного Тераха. Что скажете, ребе Мойша?

— Мать Авраама спрятала его в отдаленной пещере, где он получил дар будущего мира в виде двух деревьев, источающих муку и масло, — ответил раввин. — Младенец обладал двумя необычными почками, которые учили его неземной мудрости. Он пробыл в абсолютной темноте три года, не зная о существовании солнечного и лунного света.

— Образ пещеры — один из самых распространенных символов загробного мира в древнем сознании, — возразил Марк. — Скорее всего, речь идет о действительной, а не о мнимой смерти. Три года заточения в темноте — слишком избыточный срок, имеющий отношение к сакральному числу. У несчастных родителей была возможность гораздо раньше перепрятать погребенного заживо сына, ибо избиение младенцев немедленно прекратилось после мнимого уничтожения мессии. Достаточно было усыпить ребенка на несколько дней, чтобы затем спрятать в надежном месте. Хитроумный план не удался, ибо могила была пуста.

— Кто же выкрал младенца? — поинтересовался мулла.

— Мы никогда не узнаем, кто похитил Авраама и где он был столь долгое время, — ответил Кривой. — Согласно древнему толкованию, избранник находился под землей в течение тринадцати лет. Сохранилась информация, что ребенка перебросили в будущее, основанная на диковинном способе питания и странных физиологических особенностях. В любом случае, память о жизни в ином мире была стерта из мозга посланника, ибо трудно допустить существование реальности без светил. Авраам испытал настолько сильное потрясение, впервые увидев свет, что стал молиться днем солнцу, а вечером — луне и звездам. Полная неосведомленность о мире совмещается с отчетливым знанием дороги к отчему дому. Родители отказываются верить своим глазам, увидев воскресшего покойника. Он высок ростом и полон сил, как взрослый мужчина. Впрочем, и младшие братья выполняют всю тяжелую работу в доме отца. Предание объясняет, что все дети этой семьи были неестественно взрослыми.

— Лишенный богатства Терах вынужден изготовлять и продавать идолов, — сказал Омар. — Вся семья трудится, но все равно бедствует. Шок первой встречи давно прошел — наступили будни. Однако Авраам абсолютно неподготовлен к повседневности, более того — занят религиозными исканиями. После безуспешного поиска высшего начала среди материальных стихий он приходит к мысли о единственности и исключительности Творца всего сущего. Идея монотеизма, несомненно, была гениальной в условиях поголовного многобожия. Предание подчеркивает, что патриарх самостоятельно пришел к столь необычному убеждению. Впрочем, он отсутствовал на земле долгое время, поэтому не обладал людской привязанностью, стереотипами, обычаями и привычками. У него почти не было связей с породившей его реальностью. Возможно, идея единобожия была внушена ему в период пребывания под землей. В дом Тераха вернулся не потерянный сын, а терминатор, запрограммированный на уничтожение существующего порядка вещей. В любом случае, конфликт с языческим миром, прежде всего со своей семьей, стал неизбежным.

— Родственники Авраама справедливо считали его сумасшедшим, ибо невозможно остаться нормальным после стольких лет пребывания в темноте, — произнес Кривой. — Тяжелая жизнь ремесленников требовала повседневного труда. Все попытки приспособить отщепенца к полезной работе оказались безуспешными, ибо он не мог или не хотел участвовать в производстве идолов. Более того, саботировал производство, бывшее единственным источником питания увеличивающейся семьи. Однажды ему доверили продажу истуканов на рынке. Авраам воспользовался случаем для антирелигиозной пропаганды. Отчаявшаяся семья сделала последнюю попытку использовать бездельника для общего блага, поручив ухаживать за двенадцатью фамильными идолами, каждому из которых поклонялись в течение одного месяца. Новые обязанности не требовали особых навыков или усилий. В следующую ночь антихрист разбивает вдребезги всех божков — единственную надежду и ценность семейства, решив, по-видимому, что время пассивного противостояния закончилось.

— Правильно сделал, — сказал Рустам-заде.

— Возможно, — улыбнулся Марк. — Терах заплатил высокую цену за попытку обмануть царя, он наверняка задумывался о тщетности своих жертв, наблюдая странность и никчемность вернувшегося сына. Теперь он лишился последней надежды и утешения. Домашние идолы были абсолютно неприкасаемой святыней, поэтому осквернитель должен понести немедленное наказание. Разгневанный отец хочет лично убить сына, но, вспомнив о загадочных обстоятельствах его исчезновения и возвращения, отдает в руки царя. Нимрод потрясен неожиданным известием, он лично испытывает отщепенца. На царском дворе стояла огромная печь для ритуальных целей. Рядом построили высокую башню, чтобы сверху сбросить связанного преступника. Внизу стоял Аран и раздувал по приказу царя пламя, предназначенное испепелить его брата. Большая толпа собралась посмотреть на редкую казнь. После долгих приготовлений Авраама бросили в печь, но сгорели только связывающие его веревки, а сам он, невредимый, ходил в среде огня невероятной силы.

— Разве это не чудо? — спросил раввин.

— Естественно, началась паника, — продолжил Марк. — Когда прошел шок, наступило время конструктивных действий. Все попытки достать святотатца из печи были безуспешными, ибо люди не могли даже приблизиться к столь сильному пламени. Прежде всего, необходимо было разобраться в природе загадочного феномена. Первая из двух основных версий гласила: Терах — служитель огня, поэтому его потомство неуязвимо для пламени. Вторая утверждала, что Аврааму каким-то магическим образом помог стоящий возле печи брат. Оба предположения замыкались на Аране, который не мог выбрать между кровной любовью и поруганными идолами, поэтому заранее решил примкнуть к победителю. Даже в столь критический момент люди помнят о справедливости: они сначала допрашивают Арана и бросают его в огонь, когда он собственными словами ставит себя вне общества и закона. Несчастный умер сверхъестественным образом: его кожа осталась невредимой, а внутренности выгорели. Он самостоятельно вышел из печи и умер у ног царя.

— Есть два основных объяснения смерти Арана, — произнес Мойша. — Согласно первому, его сердце металось между старой и новой верой, поэтому он не мог определиться до спасения Авраама. Второе толкование гораздо более суровое, но справедливое: уверовав, он надеялся на чудо. Следовательно, его личный риск был не слишком большим.

— Вероятно, причина была гораздо более прозаичной, — предположил Омар, — поскольку погибший, в отличие от своих братьев, уже дал потомство, поэтому был бесполезен для будущего.

— После неестественной смерти стало ясно, что вся семья обладает нечеловеческими возможностями, — заявил Кривой. — Нимрод должен использовать всю мощь государственной машины, чтобы уничтожить опасных существ. Только два обстоятельства могли помешать царю: конец света или переход беглецов в иную реальность. Поздний иудейский апокриф указывает причину нисхождения в Харан: дом Тераха был испепелен небесным огнем. Люди били почтенного старца по голове, узнав, что он обманул царя и спрятал младенца, ибо Терах выглядел в их глазах предателем общественных интересов. Нет никаких указаний на насилие, связанное с избиением младенцев. Не исключено, что оно совершалось на добровольной основе, поскольку ставка была очень высока — существование человечества. Вполне возможно, что кровавый архаичный обычай жертвоприношения первенцев был основан на страхе перед мессией.

— Авраам долгое время находился в неизвестном пространстве, — сказал Марк, — где его психика и физиология подверглись изменениям, повлекших превращение в сверхъестественное существо, ибо только огненная природа ангелов делает их неуязвимыми для пламени. Естественно, что избрание не было произвольным и требовало определенных качеств, передаваемых в скрытой форме из поколения в поколение. Ребе Мойша, расскажите, пожалуйста, красивую легенду о Шамхазае и Узиэле, объясняющую появление нечеловеческого начала в мире.

— Эти ангелы назойливо упрекали Бога за создание человека, — увлеченно воскликнул раввин. — Сказал им: «Известно Мне, что на земле вы будете самыми грешными из людей». Ответили: «Разреши нам спуститься и увидишь, что и там мы будем славить имя Твое». Разрешил им. Увидел Шамхазай красоту дочери человеческой по имени Истахар и не смог совладать с собой, сказав ей: «Послушай меня». Девушка ответила: «Не послушаю, пока не научишь меня имени Бога, с помощью которого ты возносишься в небеса». Научил ее. Истахар упомянула имя, вознеслась и не согрешила. Сказал Бог: «Она сама устранилась от зачатия, поэтому установите ее среди семи этих звезд, чтобы всегда оправдывались ими и называли Плеяды». Ангелы силой взяли дочерей человеческих и родили сынов, которые со временем стали рыдать, узнав о потопе. «Не плачьте, — утешили их отцы, — ваши имена не из сынов человеческих». Шамхазай впоследствии обратился и повис между небом и землей — головой вниз, а ногами вверх. Он находится там до сих пор. Узиэль не обратился и продолжает соблазнять людей к зачатию разноцветными одеждами женщин и любовными амулетами.

— Из любопытного информационного ряда следует невозможность истинного служения Богу на земле, — заявил Марк, — ибо даже облаченные в плоть ангелы впадают в соблазн. Если высшие существа спускаются в нижний мир, то непорочная девушка поднимается в небеса, где продолжает существование в виде одной из звезд Плеяд — знака оправдания за устранение от зачатия, необходимого для дальнейшего развития космоса. Грех, таинственным образом связанный с размножением, имеет противоположные значения для людей и ангелов. Древняя легенда отразила сопротивление, оказанное могущественным пришельцам, которые прибегли к насилию, отчаявшись соблазнить дочерей Адама всеми возможными средствами. В людской род насильно был внесен нечеловеческий компонент. Смысл вторжения объясняется утешением ангельских детей, устрашенных вестью о потопе: «Ваши имена не из сынов человеческих». Но ведь только одно семейство Ноя пережило глобальную катастрофу. Следовательно, спасшиеся люди происходили от ангелов.

— Ересь! — воскликнул поп Василий, стукнув по столу кулаком с такой силой, что ассирийские близнецы вздрогнули и переглянулись.

— Люди и ангелы принципиально отличаются друг от друга, — миролюбиво заметил ребе Мойша.

— Есть сообщение, что отец Ноя дал ему ложное имя, опасаясь колдунов, способных убивать заклинаниями, — сказал Омар. — Вполне возможно, что люди поколения потопа могли уничтожить того, кто способствовал гибели их мира, если бы знали истинное имя — обозначавшее сущность. Загадочная фраза, сказанная при рождении Ноя, свидетельствует, что он был утешителем только для определенной группы людей, выращивающих и охраняющих необычного ребенка. Его мать была из потомков Каина. В любом случае, «ангельский ген» присутствовал в трех сыновьях Ноя, от которых произошло все человечество.

— Вы что-то путаете, уважаемый, — тихо произнес мулла.

— Авраам обладал всеми качествами ангела, — заявил Марк, — не горел в огне, разговаривал с Богом и даже видел Его, оставаясь при этом живым. Однако с человеческой точки зрения его жизнь состояла из сплошных страданий. Едва родившегося младенца хотели уничтожить. Долгое время он находился под землей без тепла, света и человеческого общения. Люди полагали его безумным, собственный отец хотел убить вероотступника. Наконец его бросили в огненную печь. И это не конец, а скорее начало испытаний. Несчастному уже исполнилось семьдесят лет, но нет у него по-прежнему ни сына, ни дома, ни родины, ни покоя, ни утешения. Он должен странствовать по миру, чтобы создавать будущее.

— Будущий мир создается войной, — высказался мулла, улыбаясь парадоксальной мысли.

— Первая война началась сразу же после пришествия Лота в Содом, — ответил ему Кривой, демонстрируя отменное знание священной истории. — Победители спокойно входят в опустевший Содом и захватывают Лота, что и было конечной целью военной компании, ибо он был мессией противоположной реальности. Захватчики думают, что имеют дело с Авраамом, поскольку у обоих совершенно одинаковые лица. Мудрые цари хотят провести пленника по всем местам странствий патриарха, чтобы отменить последствия его действий. Лот был слишком ценным трофеем, из-за которого стоило воевать, поскольку играл роль ангела-спасителя, чье заступничество препятствовало уничтожению обреченного мира или, по крайней мере, давало отсрочку.

— Если Авраам боится за свою душу, когда опасность еще впереди, то его антагонист остается в Содоме во время паники и всеобщего бегства, — оживился Марк. — Захват Лота мог иметь катастрофические последствия для будущего, отсюда молниеносная реакция патриарха, которому один из уцелевших сообщает о пленении родственника. Казалось бы, развитие событий выглядит предельно простым. Однако существует блестящий древний комментарий: «спасшийся» — не кто иной, как ангел Михаил, спасенный Богом, когда низвергаемый в бездну сатана схватил его за крыло, чтобы увлечь за собой. Столь сложное объяснение может основываться только на одной информации: Авраам находился в другой реальности, поэтому не смертный, а только ангел мог служить вестником. Вмешательство посланца небес в ход событий подчеркивает чрезвычайность ситуации.

— В этом же стихе Авраам назван евреем — «перешедшим», — подметил раввин, поглядывая на муллу.

— Но не через реку, согласно обычному пониманию, а из одного мира в другой, — сказал Марк. — Авраам вооружает 318 воспитанников и мгновенно настигает врагов. Переход свершился необычным образом: под их ногами не поднималась пыль. Есть еще одно странное толкование, основанное на анализе корня слова «вооружил» — зелень, согласно которому, все выходящие на битву Господню подобны вырванной из земли траве. Вероятно, речь идет о потере корней при переходе в иную реальность. Разгром мощной группировки царей произошел с помощью магии. Авраам бросал песок и солому, которые превращались в мечи и стрелы. При таком способе ведения войны вполне достаточно 318 человек, чтобы подносить «боевые снаряды» и нести захваченные трофеи.

— Авраам, отец наш, был самым миролюбивым человеком на земле, — заметил раввин, — он умолял даже о спасении грешного Содома.

— Может быть, вы еще содомитов будете защищать? — агрессивно спросил отец Василий.

— Содомиты — самый оклеветанный народ в священной истории, — высокомерно заявил Омар, — их преступления основываются на неверном прочтении текста, ибо они были отнюдь не злы, а «дружны очень, но грешны пред Господом». Следовательно, являлись относительными праведниками.

— Содом наказывается посредством суда, — сказал ребе Мойша. — 60 тысяч небесных прокуроров требуют смертного приговора. Судебные исполнители уже начали подготовительную работу. Они приходят в город вечером, ибо медлят, ожидая окончательного решения. Бог спускается на землю, чтобы лично убедиться в неслыханных преступлениях. Высший суд интересуют не аргументы обвинения и защиты, а состояние подсудимых, их соответствие новому творению. Всевышний просчитывает все возможные варианты, в том числе и оправдательный приговор, заглядывая в будущее, но оно выглядит безнадежным. Неумолимые космические законы требуют справедливого возмездия, иначе из-за грешного города погибнет всю земля. Наказание представляется проявлением высшего милосердия. В этом мире Содом станет серой и солью, но благодаря страданию вернется в будущем к прежней благодати.

— Не слишком ли много прокуроров на один несчастный город? — зло спросил Кривой, и стало понятно, что он имел проблемы с правосудием.

Зато какая защита! — улыбнулся Марк. — Первый в истории адвокат начинает защиту с блестящего хода — с дискредитации самого правосудия. Авраам не оправдывает преступления людей, понимая, что перед высшим судом бессильны любые аргументы, а возражает против системы коллективной ответственности. Никто никогда не разговаривал с Всевышним столь дерзко. Патриарх продолжает традицию перволюдей, упрекая Бога в несправедливости. Пожалуй, он первым высказал обвинение в столь определенной форме: будни Творца — это уничтожение человечества. За его спиной стояли все дети Адама, погибшие поколения потопа и башни. С точки зрения человека, творение бесчеловечно, ибо происходит посредством суда, где нет разницы между преступниками и невинными. Более того, праведники выглядят грешниками относительно будущего мира.

— Несомненно, Авраам был человеком нового типа и праотцом современного человечества, — добавил Омар. — Если первые поколения безоговорочно вступали в союз с Богом и встречали судный день с оружием в руках, то он начинает торговаться. Патриарх упорно добивается своей цели, но не забывает польстить, услышав, что есть варианты. Он упорно торгуется за каждую живую душу и снижает количество необходимых для спасения праведников с пятидесяти до десяти.

— Не в этом ли заслуга праведника? — спросил раввин.

— Почему Авраам, проявивший поразительное безразличие к своим близким, настолько заинтересован судьбой Содома? — чисто по-еврейски ответил Марк. — Он хорошо понимает, что его потомков рано или поздно постигнет участь обреченного города, ибо «милость» означает суд, по которому преступники спасаются для грядущего, а «суд» означает милость относительно прошлых грехов. Однако результат один: страдание, гибель и вознаграждение в будущей жизни, за которое нужно платить мукой в настоящем. Разговор касается еще не рожденных праведников, которые станут грешниками в будущем. Он хочет точно знать, сколько людей, соответствующих новой реальности, могут спасти мир. Отсюда необычно сильная реакция и поразительная настойчивость.

— Что там произошло с Содомом? — неожиданно спросил Петр Николаевич и открыл глаза.

— 12 тысяч ангелов во главе с Кмуэлем мгновенно перевернули всю округу основанием к верху, а вершиной к низу, — ответил ребе Мойша. — Не только земля, но и люди, животные и растения превратились в свою противоположность.

— Круто, — заметил буддист, поглаживая лысую голову. — А почему жена Лота превратилась в соляной столб?

— Спасенные должны отречься от оставленных родственников, чтобы не попасть в сферу поражения ангела-разрушителя, ибо выражение лица выдает состояние души, — объяснил Марк. — Испытание оказалось слишком большим для жены Лота, которая оплакивала оставленных в городе дочерей. Несчастную женщину поразил метафизический фактор, ибо она находилась в непосредственной близости от мужа и двух дочерей, которые не имели столь глубоких контактов с погибшим миром, поэтому сумели спастись.

— Подожди, Марк, — воскликнул я, словно очнулся после долгого оцепенения, — тебе просили передать одно слово «авдола».

— Тимур, ты меня хорошо слышишь? — неожиданно спросил Марк.

— Я сразу заметил у него под бинтами микрофоны, — похвастался Камаз, кивнув головой в мою сторону.

— А я не только под бинтами заметил, — добавил Белаз.

— Выходит, они меня специально избили, — с ненавистью догадался я.

— Первый и последний раз предлагаю сдаться, — раздался из моего тела надсадный голос Тимура. — Спускайтесь по тропе с поднятыми руками. В случае повиновения, гарантирую жизнь.

— Это я тебе гарантирую вечную жизнь, дурачок, — возразил Марк. — Присоединяйся к нам, это последний шанс. Все, конец связи.

— Русские не сдаются! — патетически громко воскликнул Омар.

— Вы хотите доказать, что люди боролись с Богом на протяжении всей священной истории? — спросил мулла после затянувшегося молчания.

— Борьба продолжается, уважаемый Рустам-заде, — рассеянно ответил Марк, — она завершится, когда хотя бы один человек вернется в состояние первобытного Адама.

— Антихристы и богоборцы! — гневно высказал свое мнение отец Василий.

— Откуда вам знать, — спросил Кривой, — может быть, Бог любит только тех, кто с ним борется?

— Израиль боролся с Богом, — заметил Омар.

— Яков, отец наш, боролся с ангелом Исава, — возразил ребе Мойша.

— Идет! — крикнул наблюдавший округу карлик.

— Слава тебе Господи, — прошептал Марк и закрыл глаза.

— Это же философствующие убийцы, — пробормотал я, почувствовав дрожь в коленях.

— Делай скорее то, что делаешь, — сказал Марк, когда тяжело дышавший Тимур поднялся в пещеру.

— Сам виноват! — воскликнул красный командир и швырнул на пол увесистую продолговатую банку, которая угрожающе быстро покатилась к столу.

— Спасайся, кто может! — рявкнул Рустам-заде, и священнослужители с поразительной прытью бросились врассыпную. Я побежал вслед за ними, успев заметить, что террористы неподвижно сидят на своих местах.

«Не слишком ли много взрывов в последнее время?» — подумал я, пока мощная огненная рука схватила меня за шиворот и швырнула на другую сторону пещеры. Пространство заволокло едким дымом. Оттуда выкатилась лысая потемневшая голова Петра Николаевича.

«Это тоже иллюзия», — подумал я и потерял сознание. Впрочем, может быть, я не потерял сознание, а нашел его.

Открытые глаза выжег ослепительно белый свет, нахлынувший из-за синих вспученных гор. Вспыхнул реликтовый самшитовый лес, исторгнув на равнину незавершенных людей. Одни из них были грубо слеплены из красной глины и неуклюже передвигались на обрубках ног. У других не было кожи, их мощные мускулистые тела напоминали великолепные муляжи, бегущие на манер античных атлетов. У третьих были головы животных и птиц: льва, быка, орла, волка, коршуна и крокодила. Четвертые представляли собой громадных змей с прекрасными женскими лицами. Пятые были детьми. Шестые еще не обрели образа, поэтому передвигались подобно мерцающему облаку. Бегущая, ковыляющая, ползущая масса ублюдков двигалась поразительно быстро, но все равно не успела. Сползшая с поднебесных гор огненная лавина легко пережевала хрустнувший лес, а затем вобрала в себя все живое и мертвое. Дорогу перелетели трое птицелюдей, тяжело взмахивая большими опаленными крыльями. Их неподвижные нечеловеческие лица были ужасны.

— Какой идиот придумал изображать ангелов с невинными детскими личиками? — возмущенно спросила вышедшая из скалы Ида. — Эти гадкие и бездумные твари всегда убивали людей.

Почему я подумал, что она вышла из скалы, а не из дома? Как странно!

— Дождь, наверное, закончился, — сказала она, глядя на бушующие потоки огня.

Девушка доверчиво прижалась к моей груди, и я ощутил острую жалость, словно мы были единственные люди на земле. Я задрал пустую легкую голову и увидел, что по высокому небу медленно плыли облака, похожие на чинных верблюдов. Мир был чист и прозрачен, как в первый день творения, только сильно пахло блевотиной.

Об авторе

Ярослав Ратушный — автор ряда книг, изданных в Киеве и Москве. Последняя книга на русском языке вышла в «Советском писателе» в 1991 году.

С 1992 года живет и работает в Стокгольме.

С самого начала этот мистический триллер (отрывки его появились на Западе) сопровождают ожесточенные споры.

И дело не только в том, что автор нетрадиционно толкует ряд мифов, иудейские предания и Евангелие, искусно вплетая их в канву о современной жизни.

Его идеи настолько неожиданны, что способны вызвать самые разнообразные чувства — от восхищения до полного неприятия.

А может, подобные взгляды и станут обычными в третьем тысячелетии?

Content

Ярослав Ратушный
Юдифь и олигофрен

Часть первая Поиски головы

Вознесение с мышкой

Запретная мечеть

Безумный психиатр

Ангел смерти

Часть вторая Поиски утешения

Опасные полеты

Последний шумер

Манифестация близнецов

Египетское колдовство

Часть третья Поиски тела

Странник без головы

С небес в преисподнюю

Поминки полковника

Два лица мессии

Часть четвертая Поиски веры

Оправдание греха

Пещерные апостолы

Заложники духов

Апокалипсис в пятницу

Об авторе