Андрей Кокоулин

Я — эбонитовая палочка

1

Народу опять было — не продохнуть.

Я встал за низеньким, лысеющим мужчиной в дубленке и девушкой в "Хелли Хансен" с тощим, висящим на плече рюкзачком. С боков меня тут же стиснули, сзади, напирая, ударили под коленку, в поясницу стукнули пакетом. Жизнь прекрасна…

На вход работала всего одна дверь.

Изуверство. Толпа перед ней сбивалась в плотный, казалось, состоящий из спин, плечей и затылков организм. Организм бродил, дышал и натужно сцеживал себя по капле внутрь станции. Жуткий вечный час пик.

Меня распластало на чужой, тут же напрягшейся спине, потом под давлением повело в сторону, клином вбило между пискнувшими подружками-школьницами и прижало к стене. Поневоле пришлось выставить ладонь, а затем и вторую руку призвать на помощь. Суки, сволочи, люди. Что ж вы делаете-то, а?

Толпа-организм, протискиваясь, охаживала меня локтями.

Впереди кричали: "Здесь ребенок! Здесь ребенок! Дайте пройти!". Кто-то коротко, в одно слово, выругался. Тараном била в стену придерживаемая, на пружине, створка.

Я попробовал повернуться. Ну-ка… Аххх… Нет, невозможно. Я обмяк. Меня тут же вжало еще сильнее. Вдруг представилось: я так и стою здесь — спустя десять минут, спустя полчаса, спустя час. Захотелось взвыть от бессилия.

Неужели никто…

— Ну, давай… Иди давай… — произнес кто-то сзади.

Вокруг меня неожиданно образовалась пустота. Нет, неправильно. Не пустота — разреженность. Толпа выгнулась, освобождая мне узкий коридор.

Я оглянулся.

Чуть ли не по-летнему одетый парень — светлые брюки, рубашка с коротким рукавом — качнул мне лысой головой.

— Иди.

За ним теснились, сдерживаясь, смутно белели лицами. Рты как у марафонцев — раскрыты.

Покачиваясь на своих неловких ногах, я поспешил пройти в холл. Сзади хлопнула, отрезая звуки, пружина. Шаг, другой — в тишине, в пустоте, мимо окошек касс, я заковылял не к турникетам, а от них, к узкой скамье в облицованном мрамором простенке. Сел.

Снова хлопок.

Зашаркали, полезли, опережая друг друга, спотыкаясь и сталкиваясь. Потекли. Человеки.

А мне уже хорошо. Злые слезы сохнут. Глядишь, скоро высохнут совсем. Не держу зла на вас. Нет, не держу.

Икры были твердые, как булыжники.

Я нагнулся и стал мягко массировать их через брючную ткань. Привычная боль разгорелась под пальцами.

У меня — спастическая диплегия. Мышцы ног постоянно напряжены. Дородовая еще травма. ДЦП. Детский церебральный паралич. Ни ходить, ни стоять я долго не могу.

— Ну, как ты?

Лысый парень возник передо мной, не спросясь, сел рядом.

— На-а… н-нэ… нормально, — я выпрямился и мотнул головой.

Заикание — это тоже ДЦП.

— Ну и хорошо, — парень хлопнул меня по спине.

Получилось панибратски. Нет, я не против. Только зачем?

— У меня дэ-э… д-ди… диплегия… — сказал я ему. — Со мной н-ни… н-не…

Меня заклинило.

Другой бы плюнул, но парень терпеливо дождался, пока я вытолкну на волю непослушное слово.

— …п-просто общаться.

— Это понятно, — кивнул он. — А диплегия это что?

— Н-ноги, — сказал я. — П-пэ… па-аралич…

Неожиданно пискнул телефон. Три коротких, три длинных…

Парень выковырял мобильник из кармана рубашки, бросил взгляд на высветившийся номер.

— Алло.

Встав, он отошел к серой тумбе платежного автомата. Чуть не спрятался за нее весь. Выглянул, прижимая телефон к груди:

— Ты только не уходи никуда, — попросил меня. — Хорошо? — И уже в трубку: — Да, Кира…

Хлопала дверь. Пищали турникеты. Люди шли, пропадали за углом. Там был спуск в Тартар. Эскалаторы.

Я совсем не собирался подслушивать, просто разговаривающие по телефону часто не подозревают, насколько громко они говорят.

Мама тоже — как сцепится языками с тетей Верой…

— Это нечестно, Кира, — парню, наверное, казалось, что он шепчет. — Ты обещала…

Лысая макушка торчала над тумбой поплавком. Нырнула. Вынырнула.

— А если бы я также? Сказал бы тогда, что не хочу…

Я отвернулся. Попробовал считать отдельно мужчин и женщин. Четыре-три. Пять-восемь. Девять-десять. Женщины побеждали.

— Я прошу тебя о помощи!

Я сбился. Пятнадцать-двадцать?

Поневоле мысли мои перекинулись на телефонную Киру. Имя было твердое, как орех. Скрипучее. Кир-р-ра. Я подумал, что девушка с таким именем — не подарок. Я подумал, что у девушки с таким именем есть желания и что эти желания для нее — много больше, чем желания других. А еще я подумал, что у нее должна быть строгая короткая стрижка, потому что в душе она чувствует себя по-мужски сильной и подсознательно…

Хотя я могу и ошибаться. Мне двадцать девять, у меня диплегия и у меня до сих пор нет девушки.

И не было. Это грустно.

Я снова размял икры. Минут пять еще — и можно идти. До поезда меня вполне хватит.

— Как знаешь…

Звякнул, отключаясь, телефон.

Парень вышел из-за тумбы, постоял, обернув пустое лицо к турникетам, потом, передернув плечами, сел.

— Вот так, — сказал мне, — так и бывает…

— К-кэ… Кира? — бестактно спросил я. — Д-дэ… девушка т-твоя?

Он не ответил. Хмыкнул, подал руку.

— Сергей.

— Н-нэ… Ник. Н-николай…

Пальцы кольнуло током.

— Э! — я затряс рукой. Перед глазами запрыгал фиолетовый призрак пыхнувшей над ладонью искры.

— Ну ты даешь! — хохотнул Сергей.

— Я?!

— А кто ж еще? — он потянул меня со скамьи. — Ну что, пошли? Покажу тебе кое-что.

— К-куда? — осторожно спросил я.

"Главное — это осторожность", — вбивали в меня с детства. В основном, правда, потому, что я часто падал. Один раз даже сломал руку.

— Вниз, — сказал Сергей и махнул перед моим носом прямоугольником проездной карточки. — Тебе же тоже куда-то надо?

Блин! Ой, блин!

Я вскочил. То есть, попытался.

Я часто забываю о своих уродливых ногах с вывороченными внутрь коленями. Забываю и все.

Словно кто-то внутри меня упрямо считает, что я вполне могу передвигаться как все нормальные люди — быстро, без боли, в любой момент.

Но я не могу.

Увидев, что я заваливаюсь, Сергей успел схватить меня за ремень сумки.

— С-спа…

— Да ладно, — он подставил плечо.

Я выпрямился.

Мы влились в очередь к турникетам. Я — к одному, Сергей — к другому.

Я не в первый раз замечаю, что стоит мне попасть в какое-то подобие толпы, как мне начинает казаться, что я становлюсь ее ядром.

Вот и здесь: движение впереди вдруг застопорилось, противно, ввинчиваясь в уши, заверещал о непринятом жетоне зуммер, а сзади и с боков на меня тут же торопливо насели, заслонили, законопатили. Чуть ли не похоронили.

Я подумал, что так, наверное, чувствует себя президент при покушении — вокруг живым щитом телохранители, и тебя несет куда-то по их воле. Ну, как по воле волн.

Но ничего, вытерпел. Дождался. Приложил карточку, крутнул турникет и под зеленый разрешающий глазок автомата прошел.

Это я молодец.

Хвалите себя, хвалите, говорили нам в группе реабилитации, не бойтесь себя хвалить. Находите стимулы бороться со своим недугом. Фиксируйте каждый успех. Если у вас не будет стойкого внутреннего желания, никакие родители, никакие специалисты вам не помогут.

Я и пытаюсь.

Сергей выловил меня из потока, поставил на ступень рядом с собой, эскалатор, вздрогнув, понес нас вниз. Чередуясь, проплывали мимо лампы и рекламные щиты. Желтый свет, заключенный в гигантский плафон. Лечение от алкогольной зависимости. Снова желтый свет. Картриджи б/у. А за ними — перфоратор со скидкой.

— Тебе куда вообще?

Сергей смотрел на меня, чуть склонив голову. Словно изучал — пригожусь, не пригожусь.

Глаза у него были темные, узкие, татарские, нос — прямой, нижняя челюсть выпирала слегка вперед. И вроде бы открытое было и спокойное лицо, широкое, но чудилась мне какая-то скованность в нем, искусственность, словно выражение спокойствия было отработано до автоматизма, сложено из напряжения мимических мышц. А под ним бродило, бродило…

Даже не могу сказать что.

Я подумал, стоит ли ему, такому, раскрывать, на какой станции я выхожу, но потом решил, что ничего тайного и секретного в этом нет.

— Д-до "Зв-вениг-городской", — сказал я, — а п-пот-том до Фин-н-н…

— …ляндского? До вокзала? Окей, — Сергей, соображая, потер лысину. — Там же переход, на "Звенигородской", да?

— Д-да.

— Прекрасно, — он улыбнулся. — Переход — самое то.

Я пожал плечами. Знать бы, для чего это — самое то.

Эскалатор спрямил ступени. Мы вышли на платформу. Сергей помог моим неторопливым ногам разобраться с торопливой головой. Поддержал.

Люди толпились кучками. В тоннеле горел зеленый.

— Чуть дальше пройдем, где посвободней, — сказал Сергей.

Я не стал возражать. На возражение мне понадобилось бы много времени. Н-нет, д-давай зд-десь… А смысл?

Свистнул подходящий поезд. Вынесся, вытянул светло-синие вагоны. Затормозил.

Двери распахнулись, мы вошли. Я бы с удовольствием сел, но сиденья все оказались заняты. Пришлось повиснуть на поручне.

— Тяжело? — наклонился Сергей.

Видимо, заметил, как я гримасничаю, определяясь в промежуток между чужими коленями.

— Т-терпим-мо, — сказал я.

Я же не кисейная барышня — потерплю. А вес тела можно частично принять на руки.

Двери стукнули, смыкаясь. Под бубнеж из динамиков поезд, мягко разогнавшись, нырнул в темноту. Снаружи побежали, освещаемые вагонным светом, серые змеи кабелей.

— Смотри, — шепнул Сергей, чуть кивая на сидящих передо мной, — ни один ведь не встанет. А прекрасно видели, как ты ковылял.

— Л-люди, — сказал я, умудряясь пожать плечом.

— Зомби.

— Н-ну уж…

Серьезный тон Сергея меня смутил. Какие такие зомби?

Я как бы невзначай пробежал глазами по лицам. Нормальные лица. Мужчина напротив читал газету, раздраженно ее встряхивал, потому что она загибалась. Губы его шевелились, словно повторяя написанное. Левее сидела крупная полная женщина, она тискала в руке мобильный телефон и волновалась. Ей, видимо, должны были позвонить, но не звонили. Еще левее жался к боковому поручню мальчишка, выпячивал губы и кивал в такт звучащей в наушниках музыке. Даже до меня доносилось: дынц-дынц-ды-дын, у-а-а…

— Станция метро "Крестовский остров", — объявил мягкий, с придыханием, голос.

Поезд ревматически заскрипел, останавливаясь.

Вышли двое, зашло шестеро, семеро, восьмой втиснулся, отжимая створки и тесня соседей от дверей. В вагоне, и наполовину не напитанном пассажирами, мне вдруг сделалось тесно и душно. Чья-то твердая, как доска, спина уперлась в лопатки. Через руку перекинулся кожаный рукав, которому тоже нужно было держаться. А еще кто-то задышал, покашливая, в затылок.

Я опять центр притяжения, со смешком подумал я.

Раньше подобные мысли часто приходили мне в голову. Человек по природе своей эгоцентрик, весь мир вращается вокруг него.

Вокруг меня ширился тайный сговор. Мне с моими ногами, с заиканием, с чувством неполноценности, ненормальности, даже уродства в это было легко поверить. Люди, как я подозревал, специально все делают мне назло. Они стояли, когда я шел, они шли, когда я нуждался в отдыхе, они толпились, толкались, создавали очереди, едва мне необходимо было спешить. Их интересы почему-то всегда противоречили моим.

В какой-то момент, незаметно для себя, я начал выискивать зачинщиков этого фантасмагорического действа. Примечал лица, детали одежды, голоса — не видел ли их, не слышал ли десять минут назад? не эта ли джинсовая пара недавно крутилась около? Не преследуют ли меня?

Смешно.

Отрезвление наступило, когда на реабилитационном сеансе Лешка Сумароков, такой же самоходящий дэцэпэшник, как и я, под мерное, медиативное: "И массажируем!" физиотерапевта Карла Яновича, наклоняясь к икрам, прошептал: "Колька! У меня, наверное, паранойя…" И рассказал мне все то, что чувствовал и я сам. Только, разумеется, с собой в главной роли.

Я подумал — приехали, нас уже двое. Нет, я подумал, два психа — это уже много, и то ли с иной стороны посмотрел на ситуацию, то ли еще что…

Словом, я понял — нет никакого тайного сговора, люди есть, а сговора нет. И есть слабость — элементарная, человеческая — объяснять все свои несчастья чьей-то злой волей.

Теперь-то я уже научился не придавать этому значения. Ну, влезло восемь человек в мой вагон, игнорируя остальные. Бывает. Иррациональное у нас — в порядке вещей. Ну, набились они в мой конец — а куда им еще? Поближе к выходу все-таки.

И никакой конспирологии.

Только вот сесть бы, а то еле стою. Ногам тяжело, наливаются потихоньку свинцом, сдают.

Поезд медленно тащился от станции к станции. "Чкаловская". "Спортивная". Народу прибавлялось. Синяя с белыми вставками рубашка Сергея в обрамлении пиджаков и курток качалась через проход. Я перебрал руками, не давая поручню вывернуться из ладоней.

— Следующая станция "Садовая".

Умопомрачительно длинный перегон засигналил сполохами туннельных ламп.

Водоворот тел пришел в движение. Мужчина с газетой встал, заставляя меня вывернуться в сторону.

— Как кильки, — недовольно буркнул он.

Я упал на освободившееся сиденье. Господи, как хорошо!

Подумалось, жалко, что радостные события происходят так редко. Иначе в них тоже можно было бы усмотреть какую-нибудь закономерность.

Ноги подрагивали.

"Садовая" накатила выстроившимися по краю платформы людьми. Встала и женщина с телефоном. Сумочка ее ширкнула по моим волосам.

Хлопнули, открываясь, двери. Пассажиры плотной массой потекли наружу. В вагоне стало просторней.

— Ф-фу! — протиснулся ко мне Сергей. — Столпотворение.

Он сел рядом.

— С-след-дующая м-моя, — сказал я.

— Момент истины!

Все-таки странное у Сергея было лицо. Улыбка его совершенно преображала, делала лучистым каким-то что ли, и все, что казалось мне пугающим в нем, подспудным, пропадало, словно и не было.

— А ты-то с-сам к-куда? — спросил я.

— О, мне дальше, до "Ладожской".

— Н-на вок-кзал?

Сергей рассмеялся.

— Почему сразу на вокзал? На работу.

Мигнули плафоны. Поезд притормозил и снова набрал ход.

В стекло заднего вагона смотрела на меня унылая физиономия. Бледная, вытянутая, с выпуклыми рыбьими глазами. Соломенного цвета волосы были подстрижены "горшочком". Белесые брови складывались трагическим "домиком".

Вот где зомби, подумал я.

— В-выходим?

— Само собой, — Сергей помог мне подняться.

Я оглянулся.

Физиономия слегка округлилась, прижимаясь. Черными дырками глядели ноздри. Б-р-р…

На "Звенигородской" было многолюдно.

Выйдя из поезда, мы влились в спешащий к переходу поток. Спины, спины. Я чуть не споткнулся на первой ступеньке.

— И как ты вообще ходишь?

— Н-ногами.

— Это я вижу, — Сергей потащил меня влево, к стальному разделительному барьерчику, прихваченному цепочкой.

— И чт-то? — спросил я, когда мы остановились.

— Садись на него.

— Кэ… к-куда?

— На барьер, — Сергей хлопнул по металлу ладонью. — Так просто виднее будет.

— Я б-буду к-как д-дурак… — я неуверенно взялся за стойку.

— Ну, раз уж ввязался, — Сергей посмотрел на меня в упор, — то и отступать не стоит.

Он подсадил меня на барьер. Я вцепился руками в перекладину, проходящую подо мной. Как бы не сверзиться…

— Сидишь?

— К-как п-попка.

Люди шли мимо, изредка оборачиваясь, кто-то даже качал головой. Понятно, вряд ли они думали обо мне хорошо.

Я смотрел на виски, затылки и плечи. На волосы. На кожу. На воротники. На носы и губы.

Скоро от людей замельтешило в глазах. Они текли и текли снизу, густо, плотно, почти не оставляя промежутков. Шаркали, цокали, топали. Фыркали, кашляли, говорили по телефону. С портфелями, сумочками, тубусами, пакетами.

Мне было совсем неинтересно.

— Это в-все?

— Нет. Закрой глаза.

— З-за…

— Да. Просто закрой, — Сергей глянул на меня снизу вверх — ладонь на барьере, подбородок на костяшках пальцев. — И вспомни что-нибудь хорошее.

Глупо, подумал я. Что я вспомню?

В моей жизни не так много было хорошего. Поездка с родителями в Феодосию к двоюродной маминой сестре — вот и все.

Ее вспомнить?

…уютно, утробно-мягко покачивается вагон, гремят на стыках колеса, нахально лезет в окно солнце, в щель над макушкой поддувает легкий, душистый, южный сквознячок, и с верхней полки упоительно наблюдать, как мама с папой и сосед в фетровой шляпе играют в карты.

— Девяточка!

— Король!

— Стоп-стоп. Это есть. Этого сколько угодно. Ну-ка!

— Туз!

Минералка шипит в стакане. Разноцветные карты переворачиваются "рубашками". Папа на мгновение поднимает лицо, подмигивает.

— А куда едете? — спрашивает сосед.

— В Ф-феод-досию! — кричу сверху я.

В Феодосию.

У родственников свой сад. Абрикосы висят на ветках, срывай не хочу. Крепенькие, лимонно-желтые, неспелые. Мне нравится кислинка, которая еще не сменилась в них вязкой сладостью. Я ковыляю от дерева к дереву и наедаюсь абрикосами на всю жизнь.

Так мне кажется. Я думаю, вот этот — и все, или нет, еще этот, и этот, и те два.

Море шумит ниже по склону — фыр, ффыр. Нестрашный зверь. Небо прозрачно-голубое, такое, что хоть ложись на землю под абрикосами и смотри на него не отрываясь.

А оно будет смотреть на тебя.

Коляска забыта до конца августа. С мамой под руку я упрямо спускаюсь на пляж. Ноги устают, но это как-то и за усталость считать зазорно.

Волны накатывают зазывно — с нами, с нами, с нами, вглубь…

— Все, — сказал Сергей, — открывай.

Я открыл глаза.

Люди текли все также, мужчины и женщины, старые и молодые, в пальто, в куртках, плащах, блузах, свитерах, кофтах.

Я не сразу понял, что изменилось.

— Видишь? — спросил Сергей.

— Д-да, — прошептал я.

Сердце мое стукнуло в горле — баммм!

Людской поток загибался к барьеру, ко мне, как намагниченный. У противоположной стены наоборот образовались полтора метра пустоты.

И никто этого не замечал.

Люди шли, касаясь меня, задевая мои колени, теснились все ближе и ближе. Словно какая-то сила прижимала их ко мне.

Через два метра действие этой силы заканчивалось, и поток вновь рассеивался, занимая весь переход.

— Все, слезай, — Сергей подставил мне плечо для опоры.

— К-куда? — спросил я, хватаясь. — Н-на людей?

— Зачем же?

Сергей, шагнув вперед, освободил мне крохотный пятачок пространства.

Я спрыгнул. Ноги отозвались болезненным гулом.

— А д-дальше?

— Сейчас пойдем… Чуть рассосется…

И действительно — толпа потихоньку отступала от нас, разряжалась. Я подумал о кратковременном массовом помешательстве.

Или не верить глазам своим?

Скоро мы спустились к платформе.

— Ну, как? — спросил Сергей.

— Ч-чудно, — выдавил я.

— Это еще ч…

Сергей вдруг запнулся.

Рот его широко раскрылся, а глаза сделались злыми.

— Куда! — заорал он через мою голову. — Куда! Стой!

Мне стало страшно.

Я инстинктивно сжался, успев только искоса заметить стремительное движение за спиной. В следующий момент я уже летел в сторону. Кто-то ахнул. Хрустнуло в локте. От боли потемнело в глазах. На секунду, на две я просто выключился.

— Вставай, вставай! — Сергей, оказавшись рядом, подхватил меня под мышки.

Я заскреб ногами.

— Ч-что?

— Тебя чуть не сбросили на рельсы.

— К-кто? — я кое-как оперся на правую.

— Зомби.

Загудел появившийся из тоннеля поезд. Крупицы летящей пыли укололи щеку.

— Гд-де? — я попытался обернуться.

— Потом, потом, хорошо? — Сергей потащил меня к распахнувшему двери вагону.

Вокруг нас толклись, двигались люди.

— Мне придется проехать с тобой одну-две станции, — Сергей слабо улыбнулся. — На всякий случай.

Мы втиснулись.

— Ужас! Просто ужас какой-то! — заговорила впереди меня старушка своей попутчице. — Бежал как бешеный, словно ему одному надо…

Голова ее тряслась на тоненькой шее.

— В лоб бы, думаю, таким… — она даже сделала движение сухим кулачком.

Подруга кивнула.

— Стрелять, Аня, стрелять. Совсем совесть потеряли.

Стукнули наконец двери. Запоздало забормотал диктор. Следующая — "Достоевская".

— Вот он, — притянул меня к стеклу Сергей.

— Зомби?

Человек-зомби неподвижно сидел на полу у колонны, широко раздвинув в стороны ноги. Ему было за сорок. Рослый. С брюшком. С гарнитурой в ухе. Дорогой темно-синий костюм-двойка, рубашка, галстук, остроносые туфли.

Я вздрогнул, когда человек вдруг повернул голову за газетой, которую ветер потащил по опустевшей платформе.

Оловянные глаза. Остановившиеся.

Поезд медленно тронулся. Платформа и человек на ней поплыли назад. Я встретился с ним взглядом. Ошеломление, страх исказили его лицо.

Он резво встал на колени и пополз за вагоном. Пополз, пополз, отмахивая левой рукой, а правую держа у сердца. Кажется, что-то говорил.

А дальше поезд набрал скорость, и человек-зомби исчез.

— Н-не п-понимаю, — прошептал я.

— Чего? — спросил Сергей.

— П-почему з-зомби?

— А что, не похож?

— Он пэ… п-полз и-и изв-винялся, мне к-кажется.

— Это у них бывает… Как локоть?

Я осторожно пошевелил рукой. Боль почти не чувствовалась. Скорое всего, просто ушиб.

— Н-ничего.

— Это хорошо, — Сергей вздернул к лицу запястье. Блеснул круглый циферблат часов. — Черт, опаздываю. — Он поморщился. — Не прочь встретиться вечером? Я все объясню… Постараюсь, по крайней мере.

— Г-где? — спросил я.

— А на "Звенигородской". Там же, у барьерчика. В семь.

Я кивнул.

"Достоевская" кинулась под поезд серым камнем, желтым светом.

— Пока, — сказал, выскакивая, Сергей.

— П-пока.

Спинами и плечами меня затерли вглубь вагона.

— Ну пройдите, пройдите еще! — напирала тетка в красном пальто. Нахрапистая. Пухлая. Яркая. С матерчатой сумкой и объемным пакетом из "Окея".

Глаза смотрели бесстыдно.

— Молодой человек!

— Чт-то?

Я не понимал, что ей от меня надо. Пространства, которое она и так занимала, хватило бы на трех таких как я.

— Подвиньтесь. Я вижу, вам есть куда, — тетка улыбнулась, показывая мне железные зубы. — А я сумочку поставлю…

Д-дура, подумал я. Но развернулся, встал боком.

— Вот спасибо, — сказала тетка.

Своя сумка ей была дороже чужого меня.

Я закрыл глаза. Так было легко представить, что ни тетки, ни вещей ее рядом нет. Растворилась. Рассыпалась. Улетела.

Как-то само собой стало думаться, что она тоже может быть зомби.

Хотя, на самом деле, мне все же было непонятно, какой смысл вкладывал в это слово Сергей. Тот, ползущий на коленях человек, мало походил на живого мертвеца.

Совсем не походил, если честно.

Значит, зомби — это, скорее, просто наиболее подходящее название. Но если так рассуждать, то все равно должны быть какие-то общие черты.

Я увлекся.

Когда мне было одиннадцать, от нас с мамой ушел отец. Это уже после Феодосии. Много после. На нервной почве у меня участились мышечные спазмы. Потом появились боли в левом голеностопе. Острые, внезапные. Казалось, будто кости прижигают изнутри.

Я тогда понял, что скоро перестану ходить.

Даже, помню, испытал мрачную радость: перестану ходить, а там и умру, всем легче будет. А отец — отец пожалеет тогда и вернется.

Мама часто ревела за стенкой, в большой комнате.

Реабилитационной группы в то время не было. А если и была, то лишь в проекте. К нам периодически заходила педиатр из районной поликлиники, немолодая усталая женщина, выписывала обезболивающее, витамины, какие-то лекарства.

Как-то, посмотрев на меня, лежащего бледным трупом на кровати, она отвела маму в прихожую и на клочке бумажки записала ей телефон. Только он на пенсии, предупредила она, одеваясь. Может и отказать.

Так в моей жизни появился Виктор Валерьевич Усомский.

Ему было семьдесят четыре. Он ходил с палочкой, мягко подшаркивая. Тонкие усики. Живые глаза. Твердый голос. И костюм. Всегда. Непременно.

Я его сначала невзлюбил.

С моими ногами он сразу стал обращаться бесцеремонно — мял, сгибал, выворачивал, колол. Я извивался и кричал от боли. Я бы, наверное, подрался с ним, если бы мама не придерживала меня по его просьбе. Все мои удары доставались ей.

"Не, это мы переборем, — уверенно говорил он, вдавливая пальцы мне в бедра. — Переборем, перенастроим. Летящей походки, конечно, не обещаю…"

"А з-зачем, з-зачем тогда? — плевался я. — Я же все р-равно б-буду урод!"

"А затем, — наклонялся он ко мне, — что ноги в человеке еще не все. Не главное. Главное здесь и здесь".

Ладонь его невесомо прикасалась к моим груди и голове.

"А х-ходить?"

"Важно, — говорил он, — чтобы ты хотел ходить. И мог. И ног своих не стеснялся. Каждый человек, Коля, живет двумя жизнями. Да-да. Есть жизнь тела. Пришел-ушел. Съел-выпил. Она, по сути своей, скучна и однообразна. Не без приятных моментов, но все-таки… А без внутренней жизни, жизни души и разума она еще и бессмысленна".

"И че… чт-то?" — вздыхал я.

"А то, что тебе необходимо растить в себе этот смысл. Учиться думать. Учиться жить для чего-то. Тогда все внешние неудобства будут преодолимы. Или же вовсе окажутся не существенны. Вот ты читать любишь?"

И Виктор Валерьевич опять мял мои ноги, а я кричал.

"Н-нет! Н-не знаю!"

"И зря, — он обтирал потный мой лоб вафельным полотенцем. — Очень зря. Книга — это мостик. Мечта. Мудрость. Логика. Она все дает. Детективы читал когда-нибудь?"

В руке его возникала и взмахивала серыми страницами книжка в мягкой обложке. "Убийство в Восточном экспрессе" — золотились буквы.

"С-сказки… П-про Урфина Д-джуса…"

"Ну, сказки тоже хорошо, — кивал Виктор Валерьевич, подставлял стул к изголовью, садился, располагая палочку между колен. — Давай вместе почитаем. И разберем. Просто неинтересно, когда бездумно. — Он подбирался и начинал: — "Ранним морозным утром, в пять часов по местному времени…" — И тут же отвлекался: — Итак, пять часов. Важно это? Не знаю. Но на всякий случай запомним. "Ранним морозным утром…"

С тех пор я люблю представлять события своей жизни как главы или главки какого-нибудь детективного романа.

Мне нравится разбирать их на составные части, на побудительные движения, на эмоциональные порывы, нравится видеть отдаленную взаимосвязь. Нравится смотреть на все, как на загадку, требующую участия.

В какой-то мере я этим живу.

Это ведь обо мне: "Народу опять было — не продохнуть. Я встал за низеньким, лысеющим мужчиной…"

Поезд постоянно подтормаживал. Тетка облизывала ярко-красные губы розовым языком.

Что я знаю о зомби? — думал я. О классических? Немного, собственно. Жрут людей. Разлагаются. Медлительны. Никакого сходства с попытавшимся сбить меня мужчиной.

Что еще? Немота. Кровожадность. Все не то.

Вот я стою, стал мысленно реконструировать я ситуацию. Сергей — от меня справа. Краем глаза уже видится наплывающее сзади синее пятно. Потом — толчок. Это Сергей сбивает меня с траектории зомбибега.

Если бы не он, смел бы меня бегун на рельсы. И сам бы, скорее всего, упал.

Дальше… Дальше я уже лежу, и бегун, видимо, тоже сидит-лежит, каким-то образом остановленный, оглушенный и пришибленный.

— Площадь Восстания.

Ч-черт! Чуть не ухватил!

Клацнули двери. Затолкались, застучали каблуками. Пахнуло одеколоном. Кто-то обмахнул мое лицо букетом цветов.

Итак, общее… Что же общее?

Зомби идет за живым. Так. Попадись на пути его преграда, он так и будет биться в нее, чувствуя впереди добычу.

А мужчина этот — он тоже бежал ко мне, сломя голову. Если предположить, что старушки в вагоне как раз о нем говорили, то он действительно мало кого замечал. Обезумел? Действовал инстинктивно? Как зомби? Ему надо было добраться до меня любой ценой?

А ведь горячо.

То есть, получается, некая зашоренность, безразличие ко всему, что отлично от цели, и роднит. Вполне логично тогда. Но возникает вопрос: почему он бежал ко мне? Что он хотел от меня?

Я чуть присел, расслабляя правую ногу.

Определенно была здесь взаимосвязь с сидением на барьере. Дурак буду, если нет.

Может ли все это быть розыгрыш?

Сильно сомневаюсь. Вообще — смысл неясен. Розыгрыш какой-то ни о чем получается. И по времени опять же… Никто что-то не подскакивает, не объявляет: "Улыбнитесь! Вас снимает скрытая камера!"

С потоком на переходе совсем тонко. Это надо было сотни две людей подговорить, да время рассчитать, да какую-то синхронность отрепетировать. А реши я не закрывать глаза? Или открой невовремя? Ой-нет, погодите-погодите, Николай, мы еще не совсем готовы?

В общем, бред.

Я придвинулся ближе к дверям. Нахальная тетка вышла на Восстания, сразу вроде и свободнее стало. Вспышками пронеслись лампы.

— Чернышевская.

Ну вот, следующая — моя.

Часами я не пользуюсь. От часов у меня тянет кисть. Через день хоть на стенку лезь. Хорошо, время можно просто посмотреть в мобильнике.

Итак, девять пятьдесят две.

Я повертел телефон и спрятал его во внутренний кармашек куртки. Застегнулся. Девять пятьдесят. С передышками в офис я доберусь к половине одиннадцатого. Это в лучшем случае. По нынешним ногам — к без двадцати, к без пятнадцати. Крику будет…

"Ты, Николай, безответственный, неисполнительный, попросту плохой человек. И ваши ноги вас не спасают. Не в ногах дело, ты понимаешь? В голове".

Я представил покрывающуюся пятнами Светлану Григорьевну и вздрогнул.

— Площадь Ленина. Финляндский вокзал.

Что ж, на выход.

В коленях похрустывало. Короткий зал станции тянулся и тянулся, отмечая мой ход порциями скользящих меж пилонами пассажиров. В резиновый поручень эскалатора я вцепился уже на последнем издыхании. Вверх!

Так, необходимо посидеть. Обязательно. Страшно подумать, что там с икрами. Небольшой массаж, отдых, попробовать хоть чуть-чуть расслабить…

Я заковылял в здание вокзала. Извините, Светлана Григорьевна, пять минут. Вон и скамейка у стены. Уф-ф!

Я закачался на сиденьи, оглаживая ноги — от коленей к ступням, от коленей… Милицейский наряд, косясь, прошел мимо. Черные куртки. Короткие автоматы.

— М-мы с-сидели на барьере, — шептал я икрам какую-то на ходу приходящую в голову лабуду, — м-мы забыли о к-карьере, словно где-то в к-кавалерии, м-мы седло п-по росту меряли.

Допустим, думал я, что и зомби, и пассажиры в переходе — вещи одного порядка. Реакция на меня. Розыгрыш отметем. Гипноз… Гипноз тоже. Тогда реакция пассажиров — правильная, а у зомби, получается, излишняя. Или же вовсе остаточная.

А вывод? Я фыркнул. Вывод: я притягиваю людей.

То есть, раньше не притягивал. Так явно, скажем, не притягивал. А теперь — пожалуйста. Правда, с чего бы так по-разному? Нет, может быть, может быть. Только все равно не верится. И разумное зерно в моем неверии есть: случай, в общем-то, единичный. Необходимо подтверждение. Лучше два-три. Вдруг я губу раскатываю, а люди, проходя, просто думали: рассмотрим-ка мы придурка, сидящего на барьере, поближе?

Хотя тоже, конечно, так себе теория.

Я зажмурился. Вспомнить что-нибудь хорошее… А что вспомнить? Кроме Феодосии в памяти как-то… Ну, вот елка новогодняя была…

— Молодой человек.

Меня легонько стукнули по плечу.

Я открыл глаза. Сдвинув кепи на затылок, передо мной стоял милиционер из только что прошедшего наряда. Веснушчатый, нос картофелиной. На ремешке на запястьи висела дубинка. Неужели я его притянул?

— Д-да?

Милиционер козырнул:

— Документы ваши, пожалуйста.

— С-сейчас.

Я похлопал себя по карманам. Телефон справа, портмоне… ага, портмоне слева. Интересно, подумал, может так быть, что на новогоднюю елку только представители власти реагируют, а на Феодосию — вообще все?

— В-вот, — я подал паспорт.

— Вы нарочно заикаитесь? — спросил милиционер, щурясь.

— Н-нет. Д-дэцепэ.

— А-а…

Мой паспорт повертелся в чужих пальцах, распахнулся на разделе регистрации и был смущенно возвращен. Милиционер козырнул снова:

— Извините. Все в порядке.

— Н-ничего.

С икрами было глухо. Если только вечером отпарю…

Я встал. Триста метров по почти прямой, в сущности, ерунда. Во всяком случае, ноги пока управляемые.

Шаг. Еще шаг. Конечно, начинаю немного заваливаться. Зато кто-то сердобольный придерживает дверь на выходе.

— С-спасибо.

Город пах бензином и сдобой. Газетный киоск на углу тонул в махровом печатном многоцветьи. Глянец бил по глазам. Парочки прогуливались по площади.

Шаг, еще шаг.

Я работаю аудитором. Правда, невыездным. Фирма маленькая, но с репутацией и приличным портфелем клиентов. Здесь, на улице Комсомола, у нас крохотный офис в две комнатки на шесть человек.

Я люблю работать с цифрами. И мне кажется, я очень хорошо к этому приспособлен. Видимо, это своеобразная компенсация моим ногам. А еще мне нравится, когда из хитросплетения чисел возникает строгая, четкая картина. Доходы. Расходы. Прибыль. Иногда я и вовсе чувствую себя Эркюлем Пуаро. От бухгалтерии.

Звучит, как генерал от инфантерии, да?

Маршрутное такси, взвизгнув тормозами, остановилось передо мной, клацнула дверь, выдавились пассажиры. Тоже, наверное, можно подумать, что я их притянул…

Я заторопился. Первый дом. Второй. Черная дверь в торце третьего. Ф-фух!

— П-привет, Р-рита.

Я ввалился в прихожую. Опустился на низкий пуфик. Зеркальная створка гардероба отразила мое лицо — гримаса страдальца, бледный лоб.

— Здравствуйте, Николай Викторович.

Рита, как всегда, робела.

Она сидела за миниатюрной конторкой и мне с пуфика были видны лишь ее темные волосы, собранные на затылке в скромный хвостик.

Рита была и секретарем, и делопроизводителем, и даже просто фирменным подай-принеси.

Нашей начальнице, Светлане Григорьевне, она приходилась какой-то совсем уж дальней родственницей, в офис была взята по блату и душевной доброте (хотя я бы, наверное, удавился от такого счастья) и часто выступала у нас в роли безответной девочки-для-битья.

А мальчиком-для-битья был я.

Светлана Григорьевна — женщина полная, нерастраченных форм — характер имела взрывной, раздражительный и не любила, когда кто-нибудь ей перечил. Стоило произнести что-то не в тон или в момент ненастроения попасть ей на глаза — все, в твой адрес уже несутся громы и молнии, мат-перемат, бессмысленные обвинения в предательстве и вредительстве и пожелания сгореть, раствориться, расшибить башку, выпрыгнуть с десятого этажа или покончить с собой еще каким-нибудь экзотическим способом.

И боже вас упаси возражать.

Светлана Григорьевна вставала тогда в позу Хрущева на ассамблее ООН, лицо ее шло пятнами — кровь приливала к жирной шее и тряским щекам, носок левой ноги отбивал боевой ритм, глаза сверкали и ввинчивались, кулак возносился — и неважно кто там был рядом, клиенты, сотрудники, случайные люди — яд ее летел в несчастного и жалил, и жалил, голова-сердце, голова-сердце-печень, пока она не выдыхалась.

Я-то быстро просек, что при первых признаках священного начальственного безумия лучше всего уткнуться носом в пол и ждать окончания бури не прекословя.

Рита же почему-то все время пыталась оправдаться и в результате огребала по полной, и ревела потом, изводя бумажные салфетки упаковками.

Вообще, имя Рита мне казалось задорным и боевым. Было удивительно, что досталось оно девушке тихой, невзрачной и неуверенной. Ей бы больше подошло имя Женя, думал я, или Аня. Мягкие, округлые, спокойные имена.

Не могу сказать, что я к Рите что-то такое чувствую. Она младше меня на десять лет. И, честно говоря, кроме чувства жалости ничего во мне не вызывает. Я со своими ногами и заиканием тоже, думаю, гожусь лишь на "пожалеть". Хотя с женщинами ни в чем нельзя быть уверенными. У них жалость и любовь могут быть синонимичны. Но, слава богу, пока ничего такого с ее стороны я не замечаю.

Отношения у нас простые, дружеские, благодаря Светлане Григорьевне мы, конечно, несколько сблизились, только вот вечное ее "Николай Викторович" меня напрягает.

— Рита, н-ну к-какой я Н-николай В-викт-торович?

— Извините…

Звякнул телефон. Рита поспешила взять трубку.

— Да. Здравствуйте. Да, мы проводим аудиторские проверки.

Я снял куртку, повесил ее в гардероб и заковылял к своему столу.

Ни Тимура, ни Люды не было со вчера. Из обувной фабрики "Подолье" им, наверное, и завтра еще не выбраться. Зато Вероника Сергеевна была на месте и, сверяясь со своим блокнотиком, мучала клавиатуру. Тык. Тюк-тюк.

— Николай, вы не знаете, где здесь буква "з"?

— З-знаю.

Я склонился, нашел, тюкнул в букву — тюк.

— Спасибо, — Вероника Сергеевна посмотрела на меня поверх оправы. — Вы знаете, что опоздали?

— Н-ничего, — я сел за свой стол, — "Д-диомеда" я уже р-разгреб.

— Воля ваша, — Вероника Сергеевна тряхнула колечками завитых волос. — Но там, — она глазами указала на светлую дверь начальственного кабинета, — ваше отсутствие уже засекли.

Я вздохнул.

— С-семи с-смертям…

— Да-да. А одной не миновать…

Вероника Сергеевна была аудитором экстра-класса. Это в основном благодаря ей наша фирма ценилась достаточно высоко. Ну и связям Светланы Григорьевны, конечно.

Когда я два года назад пришел по объявлению наниматься, аттестовала меня именно Вероника Сергеевна. Погоняв меня по плану счетов, по учету "первички", по налогообложению, она сняла очки (еще большие, на пол-лица, а не узкие, как сейчас) и, близоруко щурясь, сказала: "Вы умненький мальчик, Николай. И очень цепкий. Я возьму вас своим помощником. Через полгода будете работать самостоятельно. Через год — квалифицируетесь на аудитора. Вы согласны, мой мальчик?"

У нее все были мальчиками и девочками. Наверное, когда тебе за шестьдесят, на многое смотришь по другому. В том числе на тех, кто моложе.

Мальчики и девочки. Детский сад. Игры в песочнице.

"А в-вас н-не с-сму-у…" — спросил я.

"Нисколько, — ответила она. — Меня не смущает ни ваша речь, ни ваша походка. Может быть, это даже плюс, мой мальчик".

И я согласился.

— Николай, мне бы табличку вставить.

— С-сейчас.

Вероника Сергеевна с техникой сложнее калькулятора не дружила. Даже боялась. От впервые погнавшего бумагу принтера, помню, пила валерианку.

Чтобы не насиловать ноги, я подкатился к ней на стуле. В-ж-ж!

— В-вот зд-десь н-нужно…

Нет, проще, конечно, сделать самому. Я потеснил Веронику Сергеевну, прибирая клавиатуру к рукам.

— С-сколько с-столбцов?

— Шесть.

— С-сюда?

— Чуть ниже. И второй столбец больше остальных.

— Тэ… т-так? — я щелкнул вставкой.

— Николай!

Стул подо мной с силой крутнулся, словно обретя свою волю.

— Д-да? — сказал я.

Чужие серые глаза. Сверла зрачков.

— Прекрасно! Безногое чудовище выползло на свет! — Светлана Григорьевна отпустила подлокотник. — Медленно ползем, Николай. Медленно!

Вероника Сергеевна со вздохом уткнулась в монитор. Я, отталкиваясь ногой, вернулся за свой стол.

— Ты понимаешь, что ты предатель?

Лицо Светланы Григорьевны уже горело. Она принадлежала к тому типу людей, которые могли накручивать себя до исступления. Что-то вроде Гитлера. Или еще какого невротика.

Я как-то пытался разгадать причины такого ее поведения. Обиняками да осторожными расспросами, что при моем заикании, конечно… Впрочем, неважно.

У Светланы Григорьевны были муж и два взрослых уже ребенка — сын и дочь. Муж замом кого-то там работал в городской администрации. Сын пил, причем прилично. Его лечили, кодировали. Он впадал в буйство. Дочь жила отдельно и вроде не бедствовала. А удачно или неудачно вышла замуж, я не знал.

Сама Светлана Григорьевна до развала Союза была парторгом на каком-то областном предприятии. Неистовое желание клеймить и обличать, наверное, оттуда, с тех времен. А злость… Злость, наверное, с этих.

А еще мне думалось, это же не берется ниоткуда. Может в ней накапливается, накапливается, от семьи ли, от болезней, от телевизора, потом — бац! — разрядка.

В какие-то моменты мне даже было жалко ее. Вдруг это непреодолимо?

— Ты — скотина!

Пальцы, унизанные кольцами, вцепились в столешницу. Мне лучше смотреть на них. Толстые белые пальцы. Одно кольцо с изумрудом. Другое — с россыпью бриллиантов. Ногти розовые, но сейчас побелели.

— Ты — полоумный заикающийся идиот!

Вот зачем она так? Что за сигнальщик в голове Светланы Григорьевны отстукивает буквы и складывает их в жуткие слова? Почему это лезет из нее как квашня из кадки? Это подсознание? Страх смерти? Желчь?

— Стыдно, да? Где вас нарожали таких? Уроды кругом! Ни одного нормального не осталось! Куда ни ткни — урод!

Светлана Григорьевна нагнулась, чтобы выпалить это мне в лицо. Вместо пальцев пришлось смотреть на блузу и брошку в виде веточки.

— И ты не думай, что тебе это с рук сойдет! Бог, он видит! Да еще и моими молитвами! Найдется управа, найдется…

Она подтвердила слова звонким стуком костяшек.

— "…таким образом, в косвенные расходы…" — пробормотала Вероника Сергеевна, едва Светлана Григорьевна решила перевести дух. — Там же две "н", да, Николай?

— Д-да.

— Ты еще заплачешь, заплачешь… Приползешь ко мне! Лоб свой дурной расшибешь! И слава богу! Мне только в радость будет! Все пьют… Присосались, кровопийцы! Только и ждете смерти моей. Ждешь ведь? Ничего, я тебе еще припомню! Ничтожество!

Я подумал: а что, если и здесь, как в метро, вспомнить что-нибудь светлое? Вдруг это заставит Светлану Григорьевну замочать?

— Чтоб ты сдох! Чтоб тебе твои опоздания язвой вылезли! И похоронят тебя, и никто тебя больше не вспомнит! Ни одним добрым словом!

Я зажмурился.

Вспомнилась почему-то не Феодосия. Вспомнился санаторий, куда мама меня, тринадцатилетнего уже, с каким-то малопонятным осложнением, возила по рекомендации Усомского.

Было начало лета. Цвела сирень. Каждое утро перед процедурами меня вывозили на балкон, и сладковатый, удушливый запах от пенящихся внизу кустов, казалось, напрочь забивал носоглотку.

С балкона виделся небольшой садик. Красноватый песок дорожек вился мимо рябинок и облепих. Перед оградой росли ели. На клумбах были высажены цветы. Бархатцы и пионы. А за оградой вверх по склону убегал к небу лес, прозрачный, сосновый, манящий.

На соседний балкон также, как и меня, вывозили девочку.

У нее было бледное кукольное личико и черные волосы, торчащие двумя небольшими косичками над ушами. Наверное, по замыслу косички должны были придавать ей веселый и озорной вид, но на самом деле выглядели нелепо.

Она никогда не улыбалась и не говорила. Просто смотрела куда-то вдаль, на сосны, и глаза ее словно заволакивало туманом.

Я влюбился в нее без памяти.

Тринадцать лет, первая любовь. Тяжелый паровой молот в груди.

У медсестры я узнал, что ее зовут Катя и что здесь она проходит реабилитацию после аварии. "Постарайся ее не беспокоить, — попросила меня медсестра. — Ей и так трудно".

И я честно держался три дня.

Воздушные ванны редко когда длились больше получаса. В дождь нас и вовсе выкатывали на десять минут, не больше.

Не знаю, кому как, а мне нравилось, когда мир превращался в сплошной штрих, и не поймешь, где что, лишь угадываешь, лишь воображаешь, что угадываешь, потому что невольно думаешь, что за этой завесой уже ничего нет.

На четвертый день, в дождь, я набрался смелости и подъехал к отделяющим балконы железным прутьям.

"Привет", — сказал я.

Катя легко, едва заметно кивнула в ответ.

А может быть, мне это только показалось. Дождь шумел в кустах. Второй корпус проступал слева зыбким неверным контуром. Было прохладно. Ноги Кати укутывало серое одеяло.

Темная кофточка. Неизменные косички.

"Меня зовут К-колька, — я подвел свое кресло вплотную к прутьям. — А т-тебя?"

Катя повернула голову.

Я удивился, что под глазами у нее синеватые жилки. И губы чуть ли не синие. Я подумал, что в аварии, может быть, выжила она одна, и никого у нее больше нет. Мне стало жалко ее до слез.

Катя смотрела на меня долго. Потом, помедлив, протянула ко мне ладошку, всю исчерканную чернильной пастой.

"Катя" — прочитал я на ладошке.

"К-катя?"

Она улыбнулась одними глазами.

Я просунул левую руку сквозь прутья и пожал холодные пальчики. Ухал паровой молот. Было и больно, и сладко, и страшно одновременно.

"Все б-будет хорошо, Катя. В-вот увидишь", — сказал я.

А на "люблю" так и не осмелился.

— Как еще такие, как ты…

Светлана Григорьевна вдруг умолкла. И задышала, тяжело, будто спринтер после финиша. С горловым клекотом.

Взгляды наши встретились.

Не знаю, что она прочитала в моих глазах, но в ее глазах я увидел болезненное изумление, словно ей открылось о себе что-то такое, что неприятно ее удивило.

Наверное, Светлана Григорьевна задумалась: "Почему я кричу?"

— Вот что…

Лицо ее остыло, приобрело мучнистый цвет.

Она неуверенно стукнула пальцами по столешнице и тут же отдернула их, словно обжегшись.

— Вот что, Николай, вы работайте, работайте… — выдавила она, развернулась рывком и бросилась в свой кабинет.

С минуту еще я пялился на хлопнувшую за ней дверь. Дела! Это что, это, получается, сработало? Или просто совпадение?

— Николай… — Вероника Сергеевна почему-то шептала. — Николай, вы видели то же, что и я?

Я кивнул.

— Это первый раз на моей памяти… — Вероника Сергеевна поднялась и опустилась. И снова поднялась. — Как думаете, мне стоит к ней пойти?

— З-зачем? — спросил я.

— Она никогда раньше… — она качнула головой. — Нет, вы правы, не стоит. Лучше — позже… Она придет в себя…

Я включил компьютер.

Странное чувство зрело во мне. Будто я сделал нечто постыдное. Это только на первый взгляд кажется, что всего лишь вспомнил девочку, которой не смог признаться. А дальше-то, дальше-то — пропасть.

Я видел, как у Светланы Григорьевны схлопнулся рот и она стала похожа на рыбину, вытащенную из воды. Наверное, что-то в ней умерло. Наверное, я в ней что-то убил.

И как с этим жить?

— Ст-транно, — произнес я вслух.

— И не говорите, — согласилась Вероника Сергеевна. — И все же надо сходить. Может быть, у нее сердце прихватило.

Она шагнула к двери в кабинет. Оглянулась.

— Николай?

— Д-да, — сказал я. — С-сходите.

— Хорошо, — Вероника Сергеевна становилась намного увереннее, когда ее кто-либо поддерживал. — Светлана Григорьевна?

Коротко постучав, она вошла, закрыв дверь за собой.

Из коридора, будто испуганная мышка, выглянула Рита.

— Что случилось?

— Ч-чудеса, — сказал я.

Рита на цыпочках подбежала к моему столу.

— На вас орала?

Я кивнул.

В Ритиных глазах плеснулось негодование.

— Вот гадина! — произнесла она с чувством. — И как такие живут еще? Ничего ей не делается…

— Отк-куда ты зн-наешь? — возразил я.

— Что?

— Что н-не делается?

— Будто не видно! Если бы…

Она, недоговорив, бросилась к запиликавшему телефону. Только рукой махнула напоследок.

Если бы… Я подтянул к себе клавиатуру. А что мы вообще знаем об окружающих нас людях? О тех, с кем живем? С кем растем? Кого любим или ненавидим?

Ничего.

Мы фиксируем только возрастные изменения. Физические, видимые глазу. Если бы Светлану Григорьевну перекособочило, то тогда Рита знала бы — ага, отливаются ее слезы.

А движения души?

Вот ведь глупый вопрос: есть ли у Светланы Григорьевны душа?

Монитор высветил заставку.

Я уставился в нее, в бегущие полоски загрузки системы. Можно ли предполагать душу у человека, который не думает о других? Который каждый раз заходится криком? Человек ли это? Не внешне, внутренне? Не зомби ли?

На монитор вывалились значки рабочего стола, но я не пошевелился.

Мысли мои скакали галопом. Я думал об отце, о матери. Я не знал их, я не знаю их сейчас. Кто они? Бросивший меня, исчезнувший из жизни отец. Мама, ради меня пожертвовашая всем, чем можно — годами, подругами, собственным счастьем.

Мне страшно разбираться в их желаниях. Я вырос. Я боюсь, что не пойму их, а хуже — обнаружу полное свое равнодушие к тому, что их волновало, волнует, составляет их будущее.

Я люблю маму, но ее опека…

Как мне это принять, если отторжение уже инстинктивно? И почему она не делает ни одного шага навстречу? Мне двадцать девять…

Все, все. Работать.

Я с силой потер ладонями лицо.

— Николай!

Хлопнула дверь.

Вероника Сергеевна, появившись, уставилась на меня, словно впервые увидела. Наверное, по ее мнению я должен был рассыпаться на атомы. На кремовой блузке у плеча темнело пятно.

— Николай, что вы с ней сделали?

— Н-ничего.

Противный холодок возник в солнечном сплетении. Действительно ведь ничего не сделал. Даже не желал, как Рита. Вернее, вспоминая, желал…

Тишины?

— Она там… — Вероника Сергеевна вздохнула. — В общем, она попросила вас уйти.

— Я уволен? — Голос мой предательски истончился.

Вероника Сергеевна прошла между столами и опустилась в свое кресло.

— Какие глупости! Вовсе вы не уволены, — она наклонилась ко мне, придержав за рукав. Зашептала: — Стыдно ей, Николай, перед вами, понимаете?

Серо-зеленые глаза на ухоженном лице, не мигая, выжидательно, смотрели на меня. Я поймал себя на том, что мну брюки на коленях. Ни дать ни взять провинившийся мальчишка.

Стыдно… Я-то понимаю.

— А з-завтра?

— А завтра приходите, мой мальчик, — обрадовалась моей понятливости Вероника Сергеевна. — Как ваши ноги?

— Н-ноги? — Я только сейчас вспомнил про свои окаменевшие икры. — Вроде н-ничего.

— Дойдете?

Я пожал плечами.

— П-попроб-б-б…

Меня опять заклинило. Второй раз за день. Бэ-бэ-бэ. Бу-бу-бу. Слово бултыхалось в горле дурным остатком…бую… Всего-то сказать. Но нет, нам бы помучаться. Вероника Сергеевна ждала с кривой неловкой улыбкой. Ей, наверное, думалось: о, господи!

— Изв-вините…

Смиряя горло, я занялся компьютером. Выключить? Выключить. Вот и поработали. Системный блок взвыл и заглох. Потемневний экран монитора отразил мою смутную тощую фигуру.

И куда теперь? Домой?

— Ну, что? — показалась Рита.

Точнее, показалась всего лишь половинка Риты — одна нога, одна рука, борт делового пиджачка, пол-лица. Все остальное опасливо спряталось за стеной.

— Риточка, девочка моя, — Вероника Сергеевна поманила девушку к себе, — подойди пожалуйста.

Половинка лица обиженно исказилась.

— Вероника Сергеевна, не было вам звонков.

— Ты просто подойди.

Я сунул ручку в короткую сумку. Спрятал туда же блокнот и плеер. Проверил, на месте ли телефон, документы. А то наша милиция к нам пристает. Что ж, можно и на выход.

— Вероника Сергеевна, — Рита оставила стену и застыла на пороге. Вся. — Мне к вам нельзя. Я за конторкой должна сидеть.

Она покосилась на дверь в кабинет.

Я подумал, может и для нее мне что-нибудь хорошее вспомнить? Ведь совсем в затравленное существо превратится. Если уже не.

Другое дело, во что превращу ее я?

Нет-нет, никаких вспоможений, пока не разберусь. Встречусь с Сергеем, спрошу, что это такое было в метро. Послушаю, что он скажет. Про зомби в том числе. А там и…

Я встал.

Мы с Ритой разошлись в проеме — я ей подмигнул, она закатила глаза куда-то под потолок.

— Пэ… п-пока.

— Риточка, — услышал я за спиной, — смелее, ну…

Все, одеваться.

Я вытянул куртку из гардероба. На плечиках вешалки уныло качнулся Ритин плащик. Из рукава свисал уголок платка. Синий, как небо.

Интересно, что же у нас будет завтра?

Застегиваясь, я смотрел в зеркальную створку на отраженный календарь с неправильными цифрами, на часы на стене, отсчитывающие время обратно.

Ноги заныли. До дома-то по ощущениям, скорее всего, доберусь. Отдохну на станции, наверняка и в вагонах уже посвободней, час пик схлынул. Но вот возвращаться потом на "Звенигородскую"…

Нет, не потяну.

На миг внутри толкнулось раздражение: что такое, с работы гонят! Мог бы спокойно досидеть. Но потом всплыл в памяти схлопнувшийся рот, помертвевший взгляд…

Я даже плечами передернул.

— Ой, вы в метро?

Рита потеснила меня от гардероба. Достала плащик, завернулась в него. Платок повязала на шею. Тут же, перед зеркалом, обвела губы увлажняющей помадой.

Улыбнулась.

— Вас тоже отпустили, Николай Вик… ой! — она вспомнила, что я просил так себя не называть. — Отпустили, да?

— Д-да.

Я пошел к выходу — стоять уже было невмоготу.

— Ой, подождите меня.

Рита, простучав каблучками, прилепилась ко мне сбоку.

День ослепил отраженным солнцем, нахлынул запоздавшей весной — взрытые газончики, наледь под водостоками, мусор.

Как говорится, и мы поковыляли.

Рита, подстроившись, шла медленно, хотя взгляд ее то и дело летел вперед.

— Представляете, выходной! — радовалась она.

— Н-нежданный, — соглашался я, обходя урну.

— Даже не знаю, чем заняться. Иногда так мечталось, чтоб хоть минутка лишняя…

— Д-да, п-представляю.

Метро приближалось. Нас обгоняли торопливые прохожие, мы прижимались к стенам. Бело-рыжая кошка фыркнула на меня из приоткрытого подъезда.

Книжку, что ли, купить, озадачился я.

Хорошим детективом можно с легкостью убить шесть часов до встречи. Посижу где-нибудь на лавочке. Вон хоть в парке. А потом — на "Звенигородскую".

— И солнышко, смотрите, Николай, — сбивая с мысли, дернула меня за рукав Рита.

Может ей все-таки пожелать что-нибудь?

— В-весна, — сощурился я.

Жалко, что Кристи у меня вся прочитана. По второму разу — все равно, что заполненный кроссворд гадать. По старым буквам. Акунина взять?

Ф-фандорин Эраст П-петрович. — Н-николай.

— А давайте в кафе посидим, — остановилась Рита.

Глаза у нее оказались зеленые, с искорками, лукавые.

— М-минутки л-лишние?

— Да ну! Я и так рано приеду. Давайте, а?

Я вдруг подумал, что Рита — уже второй человек за сегодня, который испытывает ко мне непонятное расположение. Ни с того ни с сего — в кафе.

Может это день такой?

— Хорошо, — согласился я. — П-пошли.

— Тогда сюда.

Перед входом в метро мы свернули на боковую улочку.

Я посмотрел на Риту по-новому. Тоненькая хрупкая девушка с небесным платком на шее. И ничего от тихого, затюканного существа за конторкой.

Получается, я совсем не знаю ее.

В кафе было темновато, и мы выбрали столик у окна. Рита, жалея мои ноги, сбегала к стойке и через минуту принесла два высоких стакана с молочным коктейлем и блюдечко с пирожными. Я полез в карман.

— Ск-колько?

— Нисколько.

— Тэ… т-так н-нельзя.

Рита рассмеялась.

— Вы такой прикольный, Николай.

Я пожал плечами. Достал три сотенные бумажки. Выложил на столик. Подвинул к ней.

— В-вот.

Рита фыркнула, нашла губами воткнутую в коктейль трубочку.

Звук высасываемой жидкости подействовал на меня гипнотически — я решил не отставать и какое-то время только и следил, как тает, ползет вниз по стенкам пена.

Фыс-с-с…

Сладкий холод (мороженое, взбитое со сливками) обжигал нёбо.

— А что вы ей такое сказали? — спросила вдруг, хитро щурясь, Рита.

Я прикусил соломинку.

— К-кому?

— Светлане Григорьевне.

— Н-ничего.

— Я же видела, как она убежала. Я подглядывала.

Я перевел взгляд за окно. Женщина вела за руку брыкающуюся девочку. Через дорогу стоял парень в наушниках на полголовы. Распугивая голубей, пробежал мальчишка с рюкзаком.

Признаться? С другой стороны — что за странный интерес?

— Рита, — сказал я.

— Ой, погодите, — вскрикнула она, не дав мне продолжить, — я еще соку куплю. Я сейчас.

И выскочила из-за столика.

Я подумал: женщины. Спросить и убежать. А ответ? Или это такой ловкий ход, чтоб я расслабился? Потом она подсыплет мне что-нибудь, развязывающее язык. Я проболтаюсь, что могу управлять людьми. Ха-ха. Она спросит, не хочу ли я продолжить общение в другом месте. Я, конечно же, соглашусь. А очнусь уже где-нибудь в закрытой лаборатории.

Американской.

Я хмыкнул. Вот что значит перечитать детективов. Но вернувшуюся Риту все же спросил:

— D-do you s-speak…

Рита хлопнула ресницами.

— Yes, i do. А зачем?

— Т-так. П-просто…

Чтобы скрыть смущение, я схватил пирожное. Раз — и рот набит. Все, глупый рот занят. Рита посмотрела на меня со странной улыбкой.

— И все же, что вы ей сказали?

Я прожевал. Допил коктейль.

Все-таки иногда я — непроходимый тупица.

— Рита, — спросил я, — вы что, х-хотите, чтобы она и н-на вас б-больше не к-кричала?

— А что, нельзя? — вскинулась Рита. — Она же сволочь, сволочь!

Я вздохнул.

— М-можно. Только п-по-другому.

— И как? — выпалила она.

В такой Рите было что-то воинственное и прекрасное. Порозовевшая кожа. Упрямо изогнувшиеся губы. Диковатые глаза.

Нет, не знаю я ее совсем.

— Г-глаза н-нужно закрыть.

— Зажмуриться? А сильно? — наклонилась Рита.

— Н-нет, — я, показывая, легко сомкнул веки. — Главное, п-подумать п-про себя…

Я не договорил — в темноте что-то ткнулось мне в щеку. Теплое, влажное.

Я замер. Помедлив, открыл глаза. Риты ни за столиком, ни вообще в кафе уже не было. Исчезла. Вот и пойми ее. Нет, серьезно…

Я потер горячую щеку.

Поцелуй. Наверняка это был поцелуй. А зачем? И не дослушала…

В окне мелькнуло ярко-синее.

Я перевел взгляд и вдруг наткнулся на прилипшее снаружи к стеклу лицо. Оно совсем не было похоже на то, вагонное. Оно было детское, узкое, с треугольным острым подбородком. Но мне показалось, что это чуть ли не то самое лицо. Бессмысленная пустота смотрела на меня, сквозь меня, оценивала, вбирала. Пялилась.

Я вздрогнул.

— Кыш! К-кыш!

Лицо, помедлив, отлипло. Это действительно оказался ребенок лет шести. В темных брючках, в полосатом свитерке. Он отвернулся и, косолапя, подбежал к стоящей в стороне женщине. Поймал ее за руку, и они неспешно пошли прочь.

Фантасмагория какая-то.

А кто был в вагоне тогда? Со стрижкой "под горшочек"? Тоже ведь смотрел. И довольно взрослый был человек.

— Б-блин, — пробормотал я.

К обычным людям и людям-зомби добавлялся промежуточный какой-то вид наблюдателей. Интересно, подумал я, а Рита к какому виду относится?

И снова потер щеку.

На лотке у станции были только Фрэнсис и Стаут в "покетах". Остальное — фантастика, которую я не любил. Всякие там вольные торговцы, космические бароны и гравитационные ловушки, deus ex machina… Нет, не по мне.

В результате, помявшись, взял Френсиса.

Честно говоря, снова спускаться в метро было страшновато. Зомби не зомби, а на эскалаторе я то и дело выворачивал голову — не бежит ли на меня какой-нибудь сумасшедший. Всякий раз, когда мимо тенью проносился спешащий пассажир, я прижимался к поручню и — для устойчивости — чуть приседал.

Предупрежден, спасибо.

Сойдя, потелепал к скамейкам. Если уж читать, то в метро. И ноги подуспокоятся, и опоздать будет проблематично.

Табло над туннелем показывало полпервого.

Можно ли Френсисом убить семь часов до встречи? Вопрос.

Я раскрыл "покет".

"На них были резиновые маски. Одинаковые. В полном недоумении…".

Буквы расплывались. Нет, совершенно не могу сосредоточиться. Куда там Френсису до моих событий… Вот где клубок. Вот где непонятности.

Я закрыл книжку.

Усомский часто повторял мне, что думать и анализировать для человека должно быть естественно. Недаром все-таки сапиенс.

"Коля, — говорил он мне, — люди в большинстве своем из раза в раз повторяют свои же глупости и ошибки. И мучаются. А почему? Потому что не могут, а зачастую и не хотят разобраться в самих себе. Кто они, что они, зачем они?"

Мы сидели в скверике, клен над нами шелестел пожелтевшими листьями, пахло дождем, порывами налетал ветер, Виктор Валерьевич украдкой морщился — у него болело ревматическое колено.

"Подвергать разбору свои поступки, — говорил он, — трудно и неприятно. Если добираться до сути, до мотивов, до тонких ниточек желаний, то человек, может быть, открывается самому себе не с лучшей стороны. Где-то жадность руководит им, где-то равнодушие, где-то страх. Смотреть в такое зеркало, жуткое, в общем-то, не каждый отважится. И редко кто, раз посмотрев, решит перемениться. Скорее, забудет, как дурной сон".

Желто-коричневый пятнистый лист спланировал между нами, упал на землю. Виктор Валерьевич приподнял воротник пальто.

"Понимаешь, Коля, жизнь — это загадка. Разгадать ее, найти себя в ней — вот задача. Посильней любого детектива орешек. А разве это возможно, если ты сам себе — белое пятно, неизведанная земля? Как лист: дунул ветер — и полетел по жизни. А куда, зачем? Многие, очень многие, Коля, так и живут. Только правильно ли это?".

Я обнаружил, что, соглашаясь с Виктором Валерьевичем, трясу головой.

— Господи! — отшатнулась от меня дама в брючках и жакетике.

— Изв-вините.

Люди проходили мимо, ныряли за пилоны, толпились на платформе. Поезд задерживался. Какая-то старушка притиснулась ко мне справа, из ее сумки, поставленной на колени, зашипел, засверкал глазами — "тише, Васенька, тише" — черно-серый котище. С другого бока прижался мощным задом потный толстяк.

На скамейке, как на грядке, стало тесно.

Вот и думай, что хочешь — соседняя скамейка была пуста. Ну вот чего бы им!.. Ведь пуста же!

Определенно, что-то вокруг все-таки происходит. Надо признать. Накручивается.

Если все же, все же я чем-то таким притягательным обладаю, то ко мне, скорее всего, стремятся бессознательно. Может, это как афродизиак. Может, меня опрыскал кто-то случайно…

Ой, бред!

Я пошевелился. Толстяк буркнул что-то неодобрительное. Мешаю я ему, видите ли. Наклониться нельзя. А ведь могу и пересесть. Вот интересно, он за мной потянется или останется на месте? Я покосился. Толстяк уныло обмахивался газеткой "Метро", от него так и веяло кисловатым жаром.

— Что? — заметил он мой взгляд.

— Т-там с-свободно, — показал я Френсисом на скамейку.

— И что?

Недоумение его было искренним. Действительно, что? Я заглянул в удивленные глаза и стесненно пожал плечами.

— Н-ничего.

Толстяк фыркнул.

С гудком, с гулом выкатил наконец поезд. Остановился, раскрылся — милости просим, граждане пассажиры. На выход, на вход.

— Знаете, — сказал, поднимаясь, толстяк, — странный вы какой-то.

Он потоптался, оглядываясь на состав. Видно было, что уходить, уезжать ему не хочется. Совсем. Безотчетно, но всей душой. И вместе с тем…

Лицо его дрогнуло отголоском внутренней борьбы. Ресницы, губы, подбородок — разом.

— Что? — повернулся он ко мне, словно уточняя что-то. Словно не расслышал или отвлекся. Навис. Вылупился.

И неожиданно, вскрикнув, рванул к вагону.

Смыкающиеся створки не смогли преградить ему путь. Он их отжал. Втиснулся. Спрятался. Я посмотрел ему вслед. И это я-то странный?

Какой-то зомби наоборот…

А старушка, пригревшись на моем плече, поезд, конечно же, пропустила. Тревожить ее было почему-то неловко. Спит и спит. Куда тут двинешься? Хорошо, кот из сумки через некоторое время кстати мурявкнул. Мря-яу…

— Ой, простите, ради бога!

Очнувшись, старушка живо засеменила к платформе. Не оглянулась, не попрощалась и никакой странности во мне не заметила.

Все? Никто больше не хочет присоседиться?

Я снова раскрыл Френсиса. Итак, что там с масками резиновыми? С масками…

Нет, а если серьезно подумать?

Вот кто я? Кем я себя ощущаю? Вот честно… Точно не супермен какой-нибудь, не человек-магнит. Не свыкся еще с мыслью. Да и не верится как-то. Привык уже смотреть на такие вещи скептически. Только в нашем цирке!..

Раньше, наверное, повелся бы. Ух, распирало бы от гордости. Я — повелитель биомассы! А сейчас… Я подпер "покетом" подбородок. Сейчас я думаю, надо ли мне это? Чтобы все стремились… а ты на своих кривых ногах, которые в любой момент готовы сложиться…

И, вообще, для чего?

Дар собирать вокруг себя толпу — сомнителен. Задавят по неосторожности.

Мне вдруг жутко захотелось проснуться. Я даже глаза закрыл.

Раз-два-три — и ни Сергея, ни помертвевшего лица Светланы Григорьевны, ни зомби…

Увы.

Между тем, состояние было именно как во сне. Тягучее, тягостное. Муторное.

И все же я в метро. Не дома, в маленькой своей комнате. Не в постели.

Но если размышлять строго, отстраненно — и в детстве моем, и в юности наверняка были такие же дни. Сейчас это смутно вспоминается, но фон напирающей толпы, он вроде бы во мне жил всегда. Или это сейчас так кажется? А, может, я просто выделять это перестал, принял с возрастом как данность?

Толкнули — подумаешь. Прижались — подумаешь. Обступили — бывает.

С другой стороны, и поток мне раньше отклонять не приходилось. И люди меня на рельсы скинуть не хотели…

Голова кругом.

А Сергей, получается, тоже притягивает. Я как-то упустил его из своих размышлений. А ведь он должен понимать много больше моего. В любом случае, он — ключ.

В памяти всплыла искра, проскочившая между нашими ладонями. Блин, подумал я, искра эта неспроста, а если он меня таким образом инициировал? Я был в спящем, латентном состоянии, а он… И, конечно, как прорвало: люди, Светлана Григорьевна, Рита с поцелуями.

Я прищурился в пустоту. Вполне логично.

Значит, Сергей ищет сторонников. Иначе зачем еще инициировать? Чтобы одних стало больше, чем других. А другие — кто?

Я похолодел.

Так можно далеко зайти.

Все последующие попытки мои в чтении Френсиса были бесплодны. Забросив "покет", я думал, восстанавливал в памяти чуть ли не поминутно: разговор с Сергеем, барьер на переходе, зомби, сидящий на полу… Иногда мне казалось, что я очень близко подбираюсь к чему-то важному, но в результате сбивался с мысли, какой-то посторонний эпизод словно нарочно всплывал в голове, уводил в сторону…

Потом позвонила мама.

— Сынок, ты где? У тебя все в порядке?

— Все х-хорошо.

Я прикрыл телефон ладонью, чтобы приглушить шум поезда. Объяснять, почему я в метро, а не на работе, не хотелось.

— Как ноги? Не болят? Ты их массировал?

В этом вся мама. Десять тысяч вопросов в минуту.

— Д-да.

— Смотри, не забывай.

Я представил, как она, сидя на диванчике перед телевизором, грозит мне пальцем.

— Х-хорошо. Я с-сегодня п-попозже буду.

— Неужели девушка? — обрадовалась в трубку мама.

— Ну, м-мам…

— Все-все. Молчу. Береги ноги.

Я, вздохнув, отключился.

Как с мамой все сложно. Девушка — ее идея фикс. Я должен завести семью, я должен оставить потомство, мне и так уже к тридцати…

В общем-то она, конечно, права.

В три часа я поднялся в знакомое кафе и пообедал там картофелем с мясом. Никто на меня не смотрел. Не было и желающих подсесть. Я даже почувствовал некоторую обиду. Что — все? Кончилось притяжение?

Кровь отлила от головы к желудку, и оставшееся время до встречи прошло в тоскливой дремоте. Я снова сидел на скамейке и под шорох ног, гудки и стуки клевал носом. Думать ни о чем не хотелось. Смутные образы всплывали в сознании, перетекали друг в друга: мальчик, прижавшийся к стеклу, брошка-веточка в синих камешках-ягодках, медленно ползущие навстречу друг другу вагонные створки.

Под конец приснилась яма.

Я, оскальзываясь, полз по ее стенке вверх, а внизу волновались люди, их лица, похожие во тьме на японские театральные маски, бледными запрокинутыми овалами жались друг к другу, искривленные рты шипели, пустые глазницы напряженно ждали моего краха. Небо неровным кругом синело в вышине.

Падай! Падай! Падай! — звенел воздух.

И я, конечно, упал. Камень вырвался из-под ноги, пальцы какое-то мгновение еще цеплялись за малюсенькую трещинку, но потом…

Ах! — выдохнули рты.

Я люблю такие сны. За медленно тающий сладкий ужас. За облегчение, вытесняющее грудной холод. За мелкую дрожь еще не верящего в спасение тела.

Но больше — за то, что они в себе несут.

В отраженном, искаженном мире подсознания есть свой код. Тут главное — зафиксировать картинку, сохранить ее первозданной, без примесей додумывания, облагораживания, дорисовывания деталей. И понять.

Я открыл глаза.

Получается — что, боюсь?

Френсис лежал на полу, лениво шевеля страницами. С ним тоже случилось падение. Табло у эскалаторов делило восемнадцать на двадцать.

В горле пересохло, но подниматься наверх за водой или соком времени уже не было.

"Знаешь, — как-то сказал мне Виктор Валерьевич, — все люди боятся. У каждого человека — тьма-тьмущая причин для страха".

Я лежал на кровати, вымотанный, выкричавшийся, со сведенными, уродливыми ногами.

Только что я, саботировав массаж, устроил форменную истерику, выгибался бледной гусеницей, плевался слюной: з-зачем жить? з-зачем вообще все?

Я был такой дурак.

"Я раньше тоже боялся, — сказал Виктор Валерьевич. — Знаешь чего?"

Он отошел к окну, мимоходом качнув головой заглянувшей в комнату маме. Фигура его застыла на фоне вечерней уличной мглы — неестественно прямая, напряженная спина, седой затылок, пятно отраженного в стекле лица.

Сейчас я думаю, ему очень трудно было делиться со мной своим страхом. Я, ребенок, мог его не понять. Но он себя переборол.

"Года три назад, еще до тебя, — очень тихо начал Виктор Валерьевич, — у меня умер сын. Ему было сорок девять, но он умер".

Он обернулся, грустно улыбнувшись, пожал плечами. Мол, чего не бывает.

"А я, когда кто-то рядом… Обычно думаешь, все там будем. И живешь себе дальше… Сейчас. Я постараюсь почетче… — он вздохнул. — А тут я вдруг почувствовал, что в любой момент и сам могу умереть. В любую секунду. И все, Колька, и весь привычный мир пропадет. Меня из него изымут. Был я — и нету. Так просто. Как я испугался!"

Виктор Валерьевич, наклонившись, заглянул в глаза своему отражению.

"И чт-то?" — шепотом спросил я.

"Это очень противное чувство. Кажется, что внутри тебя поселилась постоянная дрожь. Какое-то насмерть перепуганное существо-желе. Я умру, я умру, я умру, — твердило оно все время. Боже мой, я умру! И дрожало каждой клеточкой…"

Он вдруг дернулся, резко вобрав шею в плечи. Мне подумалось, что это встрепенулось то самое существо внутри его. Желе.

"А потом, — сказал Усомский, — я решил, что страх надо подпустить очень близко к себе. Совсем близко. Вплотную. По старой дружбе один приятель открыл мне морг. Я разделся, лег на свободный стол, накрылся простыней, приятель выключил свет. Я подумал, вот так я и буду лежать. В тишине. В холоде. Среди таких же… — Виктор Валерьевич ладонью накрыл отраженное лицо. — А потом я уснул. Странно, да? В морге… И во сне я понял… Вещь-то совсем простая оказалась…"

Он подышал на стекло и нарисовал пальцем смешную рожицу: кружок, а внутри глаза-точечки, рот-улыбка.

"Я понял, — Виктор Валерьевич подсел к кровати и, спросив взглядом разрешения, распрямил мне ноги, — что страх — это тоже загадка, вот как в наших с тобой детективах. Его можно разобрать на детальки, исследовать и найти, чего боится он сам".

"Ст-трах б-боится?" — не поверил я.

"Конечно, — кивнул он. Руки его мягко обхватили мне пятку. — Оказалось, мой страх очень боится порядка, мытья полов, стирки и глажки, кухарничанья, и вообще любой осмысленной работы. А еще он боится утренних бутербродов с маслом…"

Я смешливо фыркнул.

"Да-да, бутербродов с маслом, — Виктор Валерьевич перешел с пятки на икру. — Масло должно быть подтаявшее слегка, чтобы мазалось легко, ложилось на хлеб золотой дорожкой… Ах, — он причмокнул ртом, — такая вкуснотища… Мой страх боится, когда я чему-то радуюсь. И твой страх, наверное, тоже. А уж ежедневной работы — точно боится. И если мы смело продолжим заниматься ногами…"

Я поднялся и, прихватив Френсиса, заковылял к платформе.

Хорошо, подумал я, пусть я боюсь. Получается, я боюсь людей? Если полз от них? Или здесь тоньше?

Я покосился на толпящихся вокруг меня.

Вот вообще ничего к ним не испытываю. Немножко раздражения. Совсем чуть-чуть. И все. Мне кажется, мы находимся по разные стороны жизни. Я имею ввиду себя и остальное большинство. Я — инвалид, они — обычные человеки. Видовое сходство, и только. Рядом мы терпим друг друга с трудом. Невидимая граница проложена раз и навсегда. Во всяком случае, со мной редко кто не испытывает неловкости. Даже если пытается ее прятать.

Так что не мудрено, что во сне я пытался от них дистанцироваться. Но бояться?

Нет, подумал я, здесь что-то другое. Честно говоря, я давно уже воспринимаю людей как фон. Цветовой, серый, в основном, фон. Иногда назойливый, иногда агрессивный.

Вот смотрю я и что вижу?

Стоят погруженные в себя манекены. Беседуют роботы. Вздыхают куклы. Внутри органы, пружинки, шестеренки, папье-маше, дребезжание мысли. Балансирует на краю платформы мальчишка в куртке с вышитым на спине орлом. Внутри — бравада: вот я какой!

Но за всем этим — пустота. Серая. Мертвая.

Почему так? Может, пришло мне в голову, я боюсь, что все они могут обернуться зомби? Что они вдруг набросятся на меня?

Я кивнул себе. Опаска, конечно, есть.

Тот зомби произвел на меня впечатление. Безумие вообще производит впечатление. Ошеломляет. Парализует. Просто потому, что идет поиск приемлемой реакции. Такой же неадекватной.

А что если я боюсь стать таким же?

Не зомби, нет. Одним из. Влившимся в чудный строй манекенов. Или здесь другое? Я ведь, получается, многое могу сотворить с людьми. Вот что страшно. Повести за собой. А куда? На амбразуры. На магазины. На других людей. Окунуть в хаос и кровь.

Бр-р-р, терпеть не могу кровь…

И вообще, когда во сне я сорвался… Я прикрыл глаза, вызывая в памяти ощущение. Что там было? Падаю, падаю… Смерзается все внутри: разорвут, задавят, сомкнутся…

Кто-то вскрикнул.

Очнувшись, я повернул голову. Мальчишка с орлом на куртке кривил рот. Оттащив от края, за шкирку его держал спортивного вида парень, рядом прижимала пальцы к губам женщина лет тридцати пяти.

— Да не упал бы я! — сердился мальчишка. — Ну отпустите. Ну!

— Второй раз ловить не буду, — сказал спортсмен.

— И не надо!

— Смотри.

Отпущеный на землю мальчишка повел плечами.

— Что я, сам себя не контролирую?

Подошел, дохнув туннельным жаром, поезд. Я механически шагнул внутрь вместе со всеми. Притиснулся к противоположным дверям. Даже садиться на предложенное место не стал. Уперся лбом в стекло.

Это не я, стучало в голове, не я. Я не мог.

Мальчишка стоял рядом, вздернув глаза к рекламному прямоугольнику над створками. Симпатичное лицо с пушком на щеках. Видно, что еще дуется.

Прости, сказал я ему мысленно, возможно, это из-за меня.

Потянулись станции. "Чернышевская". "Площадь Восстания". Вина грызла душу. Конечно, думал я, если представлять плохое, то оно обязательно… Просто знак другой, минус…

Он ведь, этот мальчишка, чуть не упал!

Вот где страх. Когда не ты, а другие вместо тебя. А еще хуже — когда по твоему, пусть неосознанному, желанию.

И как тогда с этим жить? Почти убийцей…

Кое-как я дождался "Пушкинской". Выскочил, не взирая на тянущую боль в ступнях, поднялся к судьбоносному барьеру на переходе.

Шесть пятьдесят.

Ну, Сергей, думал я, ты мне все расскажешь!

Люди поднимались. Люди спускались. Я вглядывался в лица, удивляясь, какие они все пустые. Словно действительно куклы или роботы двигались давным-давно проложенным маршрутом.

Меня продрал озноб.

Нет-нет, чушь какая, не поверил я. Наверное, я теперь все неправильно вижу. Не может быть, чтобы все…

— Привет.

Со стороны "Звенигородской" я Сергея не ждал и потому пропустил.

— П-привет.

Под руку с Сергеем стояла высокая девушка в темных брючках и фиолетовой блузе.

— Кира, — она помахала в воздухе ладонью.

Получилось непосредственно и совсем по-дружески.

Ямочки на щеках. Большие, как в манге какой-нибудь, глаза. Вьющиеся, длинные волосы. Ни короткой стрижки, ни стервозности, как я себе навоображал утром.

Вообще все не то.

— Н-николай.

Я взмахнул рукой в ответ.

Хорошая девушка у Сергея. Если мягко произносить, имя очень даже соответствует. Кира. Последнюю гласную тянете…

Я ощутил шевеление в груди — не влюбиться бы.

Чуть насмешливый взгляд Сергея вернул меня в явь.

— Пошли.

— К-куда?

— До "Достоевской" прокатимся. Не против?

Я пожал плечами. Мол, почему бы не прокатиться? Можно прокатиться. Кира улыбнулась.

На платформе мы встали тесной группкой. Поезд ждали молча. Мой запал как-то прошел. Из-за Киры я чувствовал себя стесненно. Не хватать же Сергея за грудки. А еще мне почему-то казалось, что все вокруг скрытно на нас поглядывают. Я даже задергался.

Потом было покачивание вагона. Случайное касание рук.

На "Достоевской" мы окунулись в толпу, спешащую на эскалаторы перехода. У самых эскалаторов Сергей отвел меня в сторону.

Кира, прижавшись к его спине, спрятавшись за ней, глядела на меня с каким-то странным ожиданием. Словно я должен был выкинуть нечто этакое.

Взлететь, например, при всех.

Но я не взлетел, я спросил:

— В-все?

— Нет. Сейчас — самое главное.

Сергей повернул меня лицом от эскалатора.

Навстречу тек людской поток. Вздувался у будки контролера, ограниченный разделительной загородкой.

— И чт-то?

— Что видишь?

— Г-глаза зак-крывать?

— Нет.

Я повернул голову:

— Л-людей вижу.

Мимо шли и шаркали, вели за руку детей, тащили сумки. Унылые фигуры. Серые тени. Многомерные проекции.

— Каких людей?

— Обычных.

— Совсем-совсем обычных? — спросила, выглянув из-за Сергея, Кира.

Я смутился.

Зомби, что ли, вижу? Нет. Лица проплывали передо мной. Я всматривался, ища в них непонятно что. Отзвуки. Отблески. Знаки.

Загорелые лица. Бледные. Смуглые. Розовые. Гладкие. Морщинистые, траченые временем. С родинками и без. Симпатичные и не очень. Мужественные и простоватые. Хохочущие. Угрюмые. Сосредоточенные.

— Ну, — поторопил Сергей.

Я пожал плечами.

А что в них необычного? Люди как люди. Ну, да, кажется, будто в них чего-то нет. Чего-то важного, нужного. Искры?

— Н-не п-понимаю, — сдался я. — Ты об-бещал…

— Встань наверху, — перебил меня Сергей.

— З-зачем?

— Встань у эскалатора и смотри.

— Х-хорошо.

Я влез в толпу и за уткнувшейся в книгу женщиной покатил вверх. Там я отошел в сторону и бросил взгляд вниз. Ни Сергея, ни Киры за поднимающимися видно не было.

Смотреть? Что ж, давайте смотреть.

Сначала я наблюдал за людьми вполглаза, больше злясь на себя, что слишком легко подчиняюсь незнакомому человеку, что даю собой командовать, что ввязался неизвестно во что, в какой-то сюр: отклоняющиеся потоки, воспоминания, зомби и прочие.

А потом… Потом защемило грудь.

Эскалатор вдруг начал поднимать ко мне людей словно из далеких советских фильмов: веселых, живых, радостных, добрых. Светящихся.

Где, казалось бы, те фильмы? Те люди?

Я видел разгладившиеся лица, я чувствовал, как бьются в едином ритме сердца. Все по плечу! Нет преград! Один за одного!

Я сам дышал с ними в унисон!

Они пропадали в арке перехода, измененные, будто выхваченные из того времени, с блестящими глазами, улыбающиеся, чуть ли не чеканящие шаг.

Женщины и мужчины. Дети и взрослые.

Принесенная эскалатором Кира, тоже вся светящаяся, вцепилась мне в руку.

— Ты видишь? — закричала в ухо. — Видишь?

— В-вижу, — прошептал я.

— Это Сережка, — засмеялась Кира. — Он их заряжает.

— Чт-то? — спросил я.

— Сережка — эбонитовая палочка, понимаешь? — Кира посмотрела на меня лучистыми глазами. — И ты тоже.

— Я?

Это была новость. Надо же, я — эбонитовая палочка. Надо же.

2

Мама сидела за столом, по недавней привычке скорбно поджав губы. Оранжевое, в подсолнухах, платье, подарок тети Веры. Жирные от свежего крема щеки.

— Сынок, — сказала она напряженным голосом, едва я вошел в кухню, — ты бы все-таки сказал своей…

— Ну, м-мам, — я опустился на стул, — что т-ты опять н-начинаешь?

— Ничего, ничего я не начинаю.

— О б-боже! — закатил я глаза под потолок.

— Она вертихвостка!

— Ты же с-сама хотела, чт-тобы у меня б-была девушка!

— Но не вертихвостка!

— Т-тише…

Как бы я не любил маму, иногда она невыносима.

Почему-то когда с одной стороны все складывается хорошо, с другой… ох, с другой…

Чайник на столе попыхивал паром.

Я сыпнул в чашку ложку кофе, отправил на дно два куска сахара, привстав, дотянулся до кипятка. Мама отвернулась к окну.

Но не удержалась, спросила:

— Ей?

— П-почему ей? С-себе.

— Ай-яй! — закачала головой мама. — Вымахал каланчой, а врешь. Матери врешь!

— Д-да не вру! — я показательно отпил из чашки. — В-вот.

Неперебитая сахаром горечь горлом покатилась вниз.

— К стенке-то приперли…

— М-мам, — мягко произнес я, — н-ну хватит.

— Коленька, — схватила меня за руку мама, — я ж о тебе пекусь. Она молодая. Бедная. Ни квартиры, ни денег. А если еще родственники?

Пытаясь переубедить, она заглядывала мне в глаза.

Ее лицо жило странной, невозможной надеждой. Горячий горячечный шепот. Откажись. Брось. Одумайся. Так будет лучше. Всем будет лучше.

Мне вдруг стало жалко ее. Она, наверное, никогда не поймет, не примет такое мое счастье.

Я поднялся. Чтобы освободить запястье, пришлось приложить усилие.

— Я п-пойду.

— Бутерброд хоть возьми, — спохватилась мама.

Раскаяние выразилось в протянутом куске хлеба с нашлепками колбасы. Рука дрожала.

— Да я т-так…

Выходя, я оглянулся — повисла рука, откатилась нашлепка. И в выцветающих глазах — жуткая тоска, словно все рухнуло, испарилось, сын предал…

Эх, мама, мама!

Как же так все испортилось в одночасье? Или не в одночасье? Я же помню, чуть ли не вчера… И Феодосию, и когда руку сломал… И самозабвенные дежурства у моей постели…

Куда все делось?

Хоть зажмуривайся и загадывай по-новому, из самого детства: парк, тени деревьев раскидывают тонкие ловчие сети на дорожках, тихо, поскрипывает левое колесо коляски, и мама шепчет, поправляя мне ушастый чепчик: "Не дергай ножками, Коленька, все, не дергай".

Только не сработает.

С родными — не сработает.

Ритка еще спала.

Да, мы как-то неожиданно друг для друга оказались вместе. Один поход в кафе повлек за собой другой, а там и третий. Один поцелуй проложил дорожку к следующему, уже с моей стороны, и как-то вдруг на десятый план отошла Риткина стеснительность, на двадцатый — мои нелепые ноги, на сотый — вообще все остальное, не составляющее нас двоих.

Внутри меня поселился какой-то идиотически-счастливый человечек, пел, хихикал, его голос прорывался наружу, и тогда выходило, что этот человечек — я.

Ритка… По-моему, Ритка тоже была счастлива.

Я встал у кровати. Рассеяный свет проникал сквозь крупнодырчатый тюль. Плечо, лоб и щека у Ритки казались воздушными, медово-розовыми.

Я залюбовался.

Никогда не думал, что буду тихо балдеть просто от вида спящего близкого человека.

В юношеских моих мечтах, да и более поздних тоже, почерпнутых, в основном, из ночных фильмов в видеосалонах, места этому не было. Ну какое там место среди вздохов, ахов и фрикций? Повторяюсь, но — дурак был.

Я-я, херр Николай, фрау… Тьфу!

Ритка, словно почувствовав взгляд, развернулась в мою сторону, сонная, ладонью отгородилась от солнца:

— М-м-м… А что, уже встаем?

— Н-нет. С-спи.

Ритка приподняла голову:

— Ноги, да?

— Нет.

Я улыбнулся, сел рядом.

От Ритки пахло ласковым, мягким теплом. Уткнувшись ухом, щекой в мою голую спину, она просунула свои руки под моими, сомкнула пальцы на моем животе.

— А почему не спим?

— П-потому что г-горло…

Я приподнял чашку, словно Ритка могла увидеть.

— М-м-м… — Ритка, конечно, не увидела, но уловила кофейный аромат. — А можно мне?

— К-конечно.

Из кухни прилетел приглушенный крышечно-кастрюльный звон. Словно мама, услышав, бросила звон в упрек: а говорил-то, себе наливаешь…

Я фыркнул. Ритка, уже поднеся чашку к губам, тоже.

— Ап-фыр-р!

Мы повалились одновременно, стараясь хохотать как можно тише. Я вцепился зубами в одеяло. Ритка слюнявила мне плечо. Еще кофе этот! Ай, капает!

А потом мы уже целовались, я смотрел в Риткины глаза, и легкий укор совести (о чем думал-то, смеясь? о матери?) снес стоически.

— Подожди, — сказала Ритка, — кофе.

— П-по-моему, он уже в-весь на м-мне…

— Не ври уж…

В дверь стукнули. Невесомо, кончиками пальцев, как могла только мама. Я замер над приоткрывшей рот Риткой.

Б-блин!

— Д-да?

— Я ушла с кухни, можете пользоваться.

В мамином голосе сквозило сделанное нам одолжение.

— Спасибо, Елена Михайловна, — не смолчала Ритка.

— Чайник горячий.

Через коридор клацнул дверной замок.

Оставив последнее слово за собой, мама удалилась в свою комнату.

Я подумал, что жизнь устроена очень странно. Есть два человека — мать и сын, и пространство у них общее. В силу обстоятельств не приходит им в голову ни делить квадратные метры, ни отгораживаться друг от друга. Не испытывают потребности. Но вот появляется третий, Ритка, и я на автомате уже, на совершенном автомате, начинаю мыслить категориями "мое" — "мамино": своя комната, ее комната, чужая комната…

И мама вдруг, оказывается, тоже проводит границы: не трогай, это мое, и программка, и яблоки, они не вам, а тете Вере, ради бога, не в мое кресло!.. вы бы за собой (то есть, ваш) мусор выкидывали, почему твоя девушка в твоей рубашке ходит, своей нет, да, наверное, нет, все было так хорошо до нее, Коленька!

А дальше — больше: часы посещения кухни, часы освобождения кухни, часы мытья, комендантский час…

И, конечно, в маме говорит ревность, а еще призрак ненужности, потому что вот она, молодая замена, мозолит глаза, и Коленька и слушает ее, и спит с ней, и ноги она ему мнет ладошками, и он ей разве что в рот не заглядывает, окрутила, захомутала…

Понять-то не сложно.

Чайник действительно оказался горячий.

Пока Ритка наводила красоту в ванной, я сполоснул свою чашку, достал из подвесного шкафчика Риткину, две ложки сахара себе, три — Ритке, кофе — ш-шух и еще раз ш-шух, теперь бутерброды…

В хлебнице — тоже вот странно — был мамин хлеб и отдельно наш с Риткой. Мама неожиданно полюбила серый отрубной, а мы батоны покупаем…

Меня вдруг скорчило от острого чувства разрыва с родным человеком. Были целое, стали порознь. И оба — со шрамами.

Жутко то, что я ничего изменить не могу, и мама измениться не может. Ей все хочется противопоставить Ритку себе: выбирай, сын, кто тебе более дорог — я или она.

Я нарезал батон, размазал масло по хлебу, располовинил вчерашнее вареное яйцо. Страх, может, от такой рутины и дохнет, а вот проблемы…

Ритка выскочила из ванной с тюрбаном на мокрой голове, плюхнулась на стул.

— Я колбасу не буду! — заявила, хватая чашку.

— А яйцо? — спросил я.

— Яйцо? — она на миг задумалась. — Яйцо давай.

Я протянул ей бутерброд.

— Ты меня зарядишь сегодня?

Я улыбнулся.

— Д-да.

— Ты все равно, — сказала Ритка обеспокоенно, — зарядку побереги. Всех не заряжай. А то, знаешь, на всех не напасешься.

— Это н-невозможно.

— За это я тебя и люблю, — серьезно сказала Ритка и вгрызлась в бутерброд.

Я смотрел, как двигаются ее щеки, губы, как крошки желтка пристают к кончику носа, как подрагивают ресницы.

— Что? — спросила она.

— Н-ничего.

— То-то, — задорно сказала Ритка.

Глаза у нее были подведены на египетский манер, со сползающими к вискам черточками туши.

Мелко отстукивали секунды настенные часы.

Мы завтракали, пили кофе. Я старался не думать о запершейся у себя маме. Выбрать бы время и вообще ни о чем не думать!

На месяц вырваться в какую-нибудь глушь. Чтобы из людей — только снежные. А лучше — вообще никого.

Интересно, Ритка за мной поедет?

— Слу-ушай, — Ритка поймала мою ладонь. Сегодня почему-то все хотели меня потрогать. — Ты к нам на фирму не зайдешь?

— З-зачем?

— Ну-у… — протянула Ритка.

В голосе ее было: неловко просить, ты уж сообрази, догадайся сам. Тюрбан нетерпеливо качнул бахромчатым краем.

— З-заряд-дить, да?

— Ну пожалуйста, Коль… Коль, у нас юбилей, пять лет…

Ритка уже полтора месяца как ушла из нашей конторы в крупную фирму по продаже мебели и строительных товаров.

Пока — менеджером. А там — с ее слов, может, станет старшим.

Светлана Григорьевна уговаривала остаться, но потом отступилась. Раньше бы — ни за что. Раньше, наверное, у Ритки и мысли б не было…

— Рит, это н-нельзя.

— Почему?

Хлопнула ресницами наивная простота.

— П-пойми, это д-дар…

— И что? Если дар, так его прятать, да?

— П-почему?

Иногда я не понимаю Ритку совершенно.

— Ну, потому что метро это, конечно, хорошо. И, наверное, правильно. Благотворительность, служение и все такое. Но о себе-то, Коль…

Ритка выразительно посмотрела на меня.

Ее взгляд, колкие зрачки пугали. Жалости и какой-то снисходительности (ох, Коля, глупенький ты) было чересчур. Другая Ритка. Неизвестная. Ритка из глубины.

Я даже обиделся. Кровь бросилась в лицо.

— Н-на к-корпоративах п-прикажешь зажигать?

Получилось, наверное, слишком зло.

— Да нет же! — Размотав тюрбан, Ритка прижала к щекам рукава полотенца. Волосы рассыпались темными прядями.

Я почувствовал, как она давит в себе раздражение.

— Ты понимаешь, это совсем другое. Зажигать — это дешево. Это для людей с раздутым самомнением, которые сами по себе — пшик.

— А я н-не такой, д-да?

— Конечно же, нет!

Ритка потянулась ко мне. Опять за руку? Да, опять. Ее пальцы легко станцевали на моем запястье. Словно какое-то сообщение передали.

Куда? Напрямую к?

Руку почему-то захотелось отдернуть.

— И ч-что?

— Коль, это же деньги! Как только люди увидят, что у них в фирме с твоей помощью все счастливы, веселы, работают как… ну, не знаю, как лошади, что ли. Они же все, что угодно, сделают!

— Н-не хочу.

Ритка приблизила лицо.

— Коля, все продается. На все, что представляет собой спрос, всегда находится покупатель. Даже вот на честность, на усердие, на энтузиазм. А уж на твой-то дар!

Я смотрел, как шевелятся ее губы.

На мгновение я вдруг перестал слышать слова. Риткины губы, светло-розовые, с перламутром, плясали, изгибались, приподнимались, показывая мелкие белые зубы.

И ни слова. Только легкие толчки воздуха.

— Ты меня слушаешь вообще?

Я очнулся.

— Д-да.

— Так что?

— Д-давай в-вечером…

— У тебя так всегда: вечером, на попозже, авось, само рассосется!

Ритку вынесло из-за стола.

На мгновение она застыла в позе, то ли обвиняющего, то ли обличающего агитплаката: фигурка напряжена, рука вытянута в мою сторону, наставленный указательный палец даже не дрожит. "Он — прихвостень мирового империализма!".

— Ты! — Ей словно не хватало воздуха. — Ты! Ты с твоей мамой заодно!

— Р-рит…

Но она не стала меня слушать. Хлестнуло по спинке стула полотенце.

Я допил кофе, недопитый Риткин слил в раковину, вымыл чашки, убрал со стола, чувствуя себя беспросветно одиноким и беспомощным, потом поплелся в комнату.

Рита уже оделась.

Повернувшись спиной к двери, она сидела на кровати и смотрела в окно, на жмущийся к стеклу бледыми листьями фикус. Напряженная спина говорила: не подходи.

Я и не стал.

Снял рубашку с вешалки, молча принялся застегивать пуговицы. Мне все думалось, когда это мы с мамой были заодно? И вообще: заодно — это значит против Ритки? Она это хотела сказать? Я против нее, мама против нее, весь мир против нее…

— Знаешь, — не поворачиваясь, грустно произнесла Ритка, — хочется, чтобы человеку было хорошо, а он почему-то этого не хочет.

На ней была белая с лиловым отливом блузка. Сквозь нее просвечивали полоски бюстгалтера.

— Главное, человеку же будет лучше.

— Т-ты ув-верена?

— А разве нет? — Риткин профиль на фоне окна казался даггеротипным. Я включил свет. — Признание — пожалуйста! — продолжала, моргнув, Ритка. — Успех, деньги, востребованность! Это же все, что нужно.

Она наконец обернулась.

В глазах у нее стояли слезы. Я молчал.

— Разве тебе это не нужно?

Я пожал плечами.

Наверное, это не объяснить. Точнее, не объяснить человеку, которому твоя точка зрения кажется дикой, абсурдной. Словно система координат — из другого мира. Но когда ты делаешь людей лучше, пусть не надолго, но лучше, когда ты — эбонитовая палочка, зачем тебе все остальное? То есть, все остальное кажется таким бессмысленным!

Нынешняя Ритка вряд ли способна это понять. Потому что для нее жизнь после Светланы Григорьевны превратилась в бег — вперед и выше, как по леснице, пролет, еще пролет, на новый этаж, в новый статус, подальше от своего прошлого. По крайней мере, в мечтах. И, как ни грустно, я сам ее такой сделал. За каких-то два месяца…

— Р-рит…

— Ладно, — Ритка со вздохом встала. Поправила юбку. — Пошли, батарейка, а то я опаздываю.

— П-палочка.

Она взяла меня под руку. Мы вышли в коридор. Рита (нарочно, наверное, для мамы) зазвенела ключами.

— И все же, Коль, мы бы начали копить на квартиру. А то палочка погаснет… — она, потянувшись, щелкнула выключателем (очень символично), — и останемся мы ни с чем.

"Мы" меня обрадовало.

Может, подумал я, это все же временные разногласия. Мы же были так счастливы. Да, собственно, мы и сейчас…

Вроде бы уже и помирились.

— Вы уходите?

Мама выглянула из своей комнаты.

На лице — напряженная доброжелательность. Неестественная, вымученная, будто из-под пытки. И улыбка такая же. Эх, мама, мама…

— Да, Елена Михайловна, мы уже уходим.

Рита встала у вешалки.

Я снял ее плащ, как истинный кавалер (хоть и хромоногий) помогая одеться даме. Сам взял легкую куртку.

— За собой-то хоть убрали? — спросила, помолчав, мама.

— Я п-помыл, — сказал я, завязывая шнурки.

— Я и не сомневалась, — буравя взглядом Ритин затылок, с нажимом сказала мама. — Одни моют, другие…

Я не дал ей закончить.

Гадят! Другие — гадят. Конечно же, гадят!

— М-мам, мы оп-паздываем…

Торопливо и испуганно клацнул за мной дверной замок.

— Ф-фух! — выдохнула Рита, едва мы оказались на лестничной площадке. — Коль, я еле сдержалась! Иногда, знаешь…

— З-знаю.

— …она невыносима.

Одолев пролет, мы вышли из дому.

Я пыхтел, пытаясь поспеть за Риткиным быстрым шагом. Отставал. Мне, словно беглецу, все хотелось оглянуться.

Чудилась мама, стоящая у окна, вот она отдернула занавеску и…

— Блин, Колька, меня же уволят!

Моя любовь ушла метров на тридцать вперед и там взорвалась негодованием.

Потом вернулась, мстительной клеопатрой ухватила за руку. Я же почему-то подумал о роликовых коньках. Тогда меня можно было бы катить.

— Коля, ну давай же!

До метро было — за угол повернуть.

С грехом пополам и повернули. Люди шли, люди высаживались из маршрутных такси, люди огибали нас, и я представлял, будто мы с Риткой на плоту посреди океана, а вокруг волны, волны, волны.

Направо, налево, чье-то плечо, край юбки, упакованная в жакет грудь, локти, пальцы, джинсы, колени.

Рита дернула меня за рукав.

— Жетон есть?

— П-проездной.

— На спуске зарядишь?

— Д-да.

Мое лицо чуть на расплющилось о стекло двери. Отодвинутое ладонью, мутное отражение скуксилось, растянулось, уплыло.

— Давай, Коля, давай.

Небольшой затор. Но сегодня, в общем, свободно. Гораздо свободнее, чем тогда, в первый мой раз. И ноги почти не болят.

В холле станции Ритка остановилась, обмахнула мне куртку, чмокнула в щеку. Тут же принялась вытирать помадный след.

— Жду, как обычно, пять минут и спускаюсь, да?

Я кивнул.

Ритка подтолкнула меня к турникету.

— Карточку, Коля!

Я спешно полез в карман. Карточка, карточка, ага, нащупал. На мгновение мы встретились глазами. Иди уже, одними губами сказала Ритка.

Справа, слева — люди. Одинокие и семейные. Глупые и умные. С желаниями, чувствами, проблемами. Им нет дела ни до кого.

Ни до меня. Ни до соседей. Ни до тех, кто поднимается навстречу и выходит, отделенный барьером, из метро.

Эта разрозненность кажется удивительной.

Каждый сам по себе и сам за себя. И наедине с собой. В гордом одиночестве.

А разве мы чужие друг другу? — думал я, спускаясь. Ведь нет. Не чужие. Это фикция, что человеку нельзя понять другого человека.

Просто это тяжело. Это внутренняя работа. Невидимая, но необходимая. Выворачивающая душу, да. Но ведь и очищающая ее.

Мне вспомнился вдруг тот самый вечер. Придержавшая дверь спасительная рука. Сидение на барьере. "Зомби", несущийся с лестницы.

Я улыбнулся, будто наяву увидев хохочущую после сеанса Киру. "Коля, боже мой, что ж ты рот-то открыл? Как тапком прихлопнутый, честное слово!".

Мы сидели на скамеечке в скверике, пили сок из одного на троих пакета, и Сергей, смущаясь и горячась, рисовал мне странный мир с существами, почему-то потерявшими смысл жизни, то ли забытыми, то ли забывшими нечто важное, но куда-то вечно и бездумно спешащими.

Незаметно темнело небо, зажигались фонари, существа, ничего не подозревая, по тропинкам шаркали мимо, в сумраке казалось, что они, горбясь, несут с собой все свои беды и грехи, незримо налипшие на плечи, и хрипловатый голос еще утром не существовавшего друга, отдаляясь и приближаясь, плыл надо мной в вечернем воздухе: "Мы — эбонитовые палочки, Колька. Мы дарим людям их будущее…"

Так хочется повторения…

Я сошел с эскалатора и встал у стены. Живот медленно теплел. Нервное. Перед сеансом все время тянет продышаться, сосредоточиться, сосчитать про себя до ста, но на самом деле ничего этого не нужно. У дара нет настройки. Достаточно всего лишь с минуту смотреть на лица.

И пропускать их, пропускать, не фиксируясь на каком-то одном.

Я не посылаю воображаемые лучи добра и не свечусь. Я просто разряжаюсь.

Как аккумулятор.

Это ощущение — разрядки — подходит к сеансу больше всего. Я пустею, что-то во мне пустеет, утекая вместе с людьми, направляющимися к платформам.

Будто каждый отщипывает по чуть-чуть.

Но мне не жалко. Если они хоть на день… Или хотя бы до вечера…

Вот как Ритка не понимает такой простой вещи? Дар надо дарить. Всем, на кого хватает, а не кому-то по разнарядке. Не за деньги, не за престиж, не выбирая.

Наверное, я — идеалист.

Под коленки словно кто-то слегка подопнул — началось.

На десять, на пятнадцать ступенек вверх прокатившейся живой волной расправлялись плечи, выпрямлялись спины, блестели глаза, улыбки освещали молодеющие лица, вытравливая горечь и неурядицы, и мир становился ярче, будто протертый от пыли тряпочкой. Люди в нем становились ярче. Сплоченней. Цельней. Добрей.

Они даже сходили, будто устремлялись вдаль. В космос. В иную, лучшую жизнь.

Один раз я заревел прямо на сеансе. От гордости, что мы можем быть такими. От обиды, что мы такое потеряли.

А иногда казалось, что под сводом станции люди вот-вот, не сговариваясь, грянут хором нечто задорное, боевое. "Легко на сердце от песни веселой!". Или "Не кочегары мы, не плотники, да!".

Но нет, они просто расходились, окрыленные, радостные, по-настоящему живые. Дети скакали, кое-кто оглядывался удивленно, мол, с чего бы так хорошо.

Мягкая, ватная слабость поднималась по ногам.

— Колька!

— Д-да.

Раскрасневшаяся, удивительно красивая Ритка, налетев, обняла меня, задышала в лицо мятным леденцовым ароматом.

— Это просто супер! Какой же ты молодец!

От нее веяло напористым, веселым счастьем. Она взяла меня за руку, прислонилась к стене рядом. Закрыла глаза.

Люди текли.

— Так хорошо.

Пустея, я думал, что да.

Понимаешь, говорил мне Сергей, я сам часто замечал, что люди ни о чем не думают. Они идут, а в головах у них — фоновый шум. Это даже не мысли, это какие-то обрывки, ошметки мыслей, череда помех, как в телевизоре с редкими картинками каналов. Они словно бы не живут, вернее, это нельзя назвать жизнью, это существование робота, механизма, у которого нет программы, или она испортилась. Достаточно заглянуть в глаза — тусклые, понимаешь?

Для чего вот они живут? Разве они понимают? Разве осознают? Разве стараются приблизиться к пониманию?

Посмотри, говорил мне Сергей.

Кажется, мы стояли на "Восстания", у стены, и я задирал голову на плотную толпу, текущую по ступенькам перехода.

Ты думаешь, они счастливы? — спрашивал он со странной гримасой. Ты думаешь, они знают, что такое счастье?

Голос у него подрагивал.

Мне жалко их. Мне ужасно жалко их, говорил он, словно с каждым словом ему делалось больно. Им кажется, что они живут. Вернее, они думают, что это жизнь. Бесцельная суета, за которой ничего нет, это жизнь. Деньги — это жизнь. Погоня за еще большим количеством денег — жизнь. Вся жизнь впустую. Вся. А потом они умирают…

— Коля.

Я открыл глаза.

— Ты как? — Ритка участливо заглядывала в лицо.

— Н-нормально.

— Я тогда побежала, да? А ты сам.

— Х-хорошо.

Ее поцелуй в щеку был легок, как бабочка.

Я вдруг вспомнил тот, первый поцелуй в кафе, и подумал, что он был теплее. А этот какой-то смазанный.

Я еще постоял, потихоньку, словно жизнью, наполняясь желаниями, мыслями, покалыванием в ногах, ощущениями сквозняка, обдувающего лоб.

Хорошо.

Уже в вагоне, трясущемся к "Звенигородской", мне вдруг подумалось: как странно. Раньше я часто вспоминал Усомского, его слова, его истории, примерял к себе, руководствовался ими. А теперь в голове моей звучит голос Сергея.

Наверное, каждому человеку в свой момент приходят нужные ему учителя. Главное, заметить их и принять. И их слова, их поступки поведут тебя дальше по жизни.

Ведь если подумать, если размотать мое прошлое, как детективную нить, Виктор Валерьевич появился в нашей с мамой квартирке, когда я хотел уже умереть. Я не знаю, божественное это было вмешательство или игра случая. Может быть, время от времени каждому человеку даются шансы вырасти, обрести смысл и цель существования. Кто-то ухватывается за них, а кто-то пропускает мимо. Я ухватился.

И Виктор Валерьевич вдохнул в меня желание жить.

Он научил меня преодолевать страх и не обращать внимание на свою ущербность. Он открыл мне, что все вокруг — тайна и таинство, восхитительная красота, и для того, чтобы видеть это, ощущать это, нужно только сердце.

Ни слух, ни глаза, ни ноги.

А Сергей дал мне то, чего мне стало не хватать с течением времени. Он показал мне место мое среди людей, мое предназначение.

Я — эбонитовая палочка.

Мне кажется, говорил Сергей, что мы — последние. Те, кто обладает такой возможностью. А может мы и вовсе уроды. Вывих генетический.

Он был пьян тогда.

Он, оказывается, сильно пил, и момент нашей встречи просто пришелся тогда на "трезвый" промежуток.

Понимаешь, говорил он, есть четыре стадии отношения к людям. Проходятся все. Наверное. Сначала это ненависть. Не какая-то глобальная ненависть и, собственно, не совсем ненависть. Не мизантропия. Почти бытовая неприязнь. Когда тебя толкают или мешают, или обливают грязной водой из лужи. Мысль выскакивает автоматически: гады, сволочи, был бы автомат… Затем следует стадия равнодушия. Противопоставления, отделения, эскапизма. Люди и я. Я не равно люди. Они сами по себе, где-то там, в другом мире, лишь бы не трогали. Пересечения вынуждены и в тягость и тебе, и им.

А третья стадия — жалость.

К этому приходишь все равно. Смотришь снизу эскалатора на пустоту в глазах, на серость лиц, на рябь в телевизорах душ, ни искры, ни горения, редко мелькнет, засветит одинокая фигура, но пропадет, и снова течет поток тихого безумия, пустота, бездна.

Становится жалко их.

О, Господи, Господи, слезы душат, выворачивают наизнанку. Думаешь: как же так? Кто вы, люди? Зачем вы сделали это с собой?

Или просто время обточило вас, обесточило, стерло все краски, весь огонь?

Бедные, убогие, приспособившиеся и привыкшие к этой убогости. Я спасу вас, я спасу всех вас, на кого меня хватит.

А четвертая стадия? — спросил я, потому что Сергей потом долго молчал.

Четвертая стадия, с непонятной улыбкой произнес он, это любовь. Потом должна прийти любовь. Ко всем. Ко всему человечеству.

Если тебя хватит.

Я вышел на "Звенигородской" и, одолев переход, погрузился в поезд до Финляндского вокзала. Меня толкнули под локоть, кто-то, перемещаясь, придавил телом. Не страшно. Но вот любить? Как можно любить всех, я не знал.

Рита, мама, Усомский. Папа, мамина сестра в Феодосии. Ну, еще Вероника Сергеевна. На этом список людей, к котором я испытывал добрые чувства, исчерпывался. Остальные… Кто для меня остальные?

А для случайного человека, кто или что для него остальные миллиарды? Давят ли они на стены его мирка? Или обтекают невидимой массой, протоплазменным разумным океаном?

Я когда-то давно, с подачи Виктора Валерьевича прочитал "Солярис" Лема, в котором похождения Кельвина на станции были сродни детективным, а сейчас вдруг подумал: а ведь интересно, все человечество, наверное, и является тем самым океаном.

Я (или кто-то другой), как Кельвин, как наблюдатель на станции, смотрю на него, а оно подсовывает мне Риту-Хари, строит вокруг мир из камня, стекла и стали, бурлит, показывает фигуры и лица, запускает гигантских железных детей в космос, пытается что-то сказать, или понять, или выяснить для себя.

Как его полюбить?

Не одну, не две капли. Не волну. Океан. Весь. Океан, который непонятен. Океан-зомби. Океан без желаний, океан фонового шума.

А может, подумалось мне, я выдумал все это?

Не океан. Себя. От одиночества, от покинутости, от равнодушия взял и представил, что это не я зависим от людей, а они от меня, что только я и могу…

Мозг умеет обманываться.

Солнце ходит вокруг него, что там люди…

В силу ущербности, наверное, можно даже впасть в некое состояние сродни тому, что провоцирует у верующих появление стигматов. В сущности, никакой разницы нет — стигматы или энергетика.

Но это, конечно, от неуверенности.

Я не знаю, смогу ли полюбить океан. Я боюсь, что не смогу. Он великий. Тайный. Темный. Раздираемый миллиардами желаний и не очень-то приятный.

Хватит ли меня на него?

И не имеет значения, кажется мне это или существует на самом деле.

У нас нет статистики, но Сергей был уверен, что после сеансов падает процент преступлений и растет число добрых, бескорыстных поступков. Только он сомневался, что эти цифры держатся достаточно долго. А так, конечно, было бы здорово.

Ведь людям как раз этого, наверное, и не хватает — осознания того, что их жизни — это свет, что смысл их существования — в доброте и общности, в совместном движении вперед, если не к звездам, то хотя бы к счастью.

А счастье, как ни крути, сочетание людских множеств.

Мне хочется думать, что я даю людям именно это. Короткое мгновение осмысленности. Видение того, ради чего стоит жить и за что не страшно умирать.

Смерть-то ждет всех.

Удивительно, как многие не понимают, что это барьер с особой ячеей: ни тело, ни деньги, ни квартиры на ту сторону не переходят. Была бы возможность, конечно, целые курганы б высились. И кто-нибудь на похоронах обязательно говорил хорошо поставленным голосом: "Здесь вместе с хозяином покоится все его состояние: акции, двести семьдесят семь миллионов евро, загородная вилла, все надежно присыпано песком, хрен вам, дорогие родственники".

Пустота. Пустота в душах. Как любить пустоту?

Может, он не разумный, этот океан пустоты? Может, все, что ему доступно, это жрать самого себя? Перемалывать, перетирать, сыто отрыгивая на периферию всяких сумасшедших философов и мессий.

И не получается тогда не думать о мессианстве. Если дано, надо нести. Не просто же так дано. А чей это замысел? Ведь не мой. Океана?

Хмурый, я вышел из метро.

Солнце тут же нагрело плечи и макушку. Тепло. Ноги мои болели заметно меньше, то ли Рита так повлияла, то ли я расходился наконец. А возможно, когда весь ты подчинен одной идее, все прочие болячки (ага, идея как бы тоже болезнь) стыдливо отступают, организм мобилизуется и давит всякую отвлекающую шелупонь.

В общем, живу, пока верю. Как-то так…

Я дошаркал до офиса, постоял, настраиваясь, все лишнее выбрасывая из головы. Половичок, три ступеньки.

— Зд-дравст-твуйте, Люба.

На место Риты взяли новенькую девушку. Крупный нос, близко посаженные глаза, длинные черные волосы. И странная манера общаться. Запанибратски. Со мной, с Вероникой Сергеевной, даже со Светланой Григорьевной. От этого у меня иногда возникало ощущение, что я не на работе, а на какой-то тусовке, сейчас вот-вот коктейли разнесут и музыку в стиле "транс" врубят. Проводки тынц-тынц, убытки вау-вау.

— Хай, мэн! — Люба взмахнула рукой над монитором.

Тонкие брови над челкой, дежурная улыбка. Ногти — черные, с белым ободком.

Ко мне она относилась с легкой приязнью, но совершенно не понимала, почему я заикаюсь и так по-дурацки хожу. Неужели нельзя нормально? Что, действительно больно? Да, ерунда, это с ногами просто серьезно не занимались. И не пугали по-настоящему. Ну, от заикания.

Казалось, ей, как ребенку со сломанной куклой, хочется разобрать меня, чтобы докопаться, что там неправильно устроено.

— Светлана Г-григорьевна на м-месте? — спросил я.

— Д-да.

— Д-дразнишься?

— Д-да.

— Эт-то грех.

— Это я тебя стимулирую. У тебя ж так никогда девушки не будет.

— У меня есть.

— А, блин, точно, — Люба скорчила гримаску. — Все равно надо исправляться, — выдала она. — Это ж не только твои проблемы, да?

— С-спасибо, — кивнул я ей.

— Давай-давай, борись! — она вскинула кулак.

Я добрался до своего места.

Через стол из закутка выглянул Тимур, полный, краснощекий парень, на три года младше меня. Светлана Григорьевна взяла его к себе с последнего курса финансово-экономического. Сколько я его помнил, он все время грозился уйти из фирмы на "большие деньги", но почему-то не уходил.

— О, нашего полка прибыло!

— П-привет, — я, поднявшись, пожал его пухлую ладонь.

— Не знаешь, как там у нас дела? — подмигнул Тимур. — Премия намечается?

— Н-не знаю.

— Ты бы поговорил со Светланой Григорьевной, а?

Видимо, с подачи Вероники Сергеевны все в офисе почему-то стали считать, что я имею влияние на нашу начальницу. В чем-то они, конечно, были правы, только совершенно ошибались в моих возможностях. И, более того, в моем желании использовать это к собственной выгоде или выгоде кого-то еще.

Я не хотел лишний раз попадаться Светлане Григорьевне на глаза. Мне было стыдно. Я видел, как при каждом моем появлении, тревога скачет в ее глазах. Скачет и осядает напряжением. С того самого момента, как я вспомнил девочку Катю из областного санатория, мне казалось, я проник в какую-то запретную область, нарушил миропорядок и жизнь Светланы Григорьевны. Что-то сломал.

С мальчишкой у платформы тогда обошлось, а здесь нет. И ведь не сказать, чтобы я хотел совершить что-то злое и гадкое. Наоборот.

Светлана Григорьевна больше ни на кого не кричала. Иногда повышала голос, но быстро спохватывалась, лицо у нее пунцовело, и она чуть ли не бегом уносилась в свой кабинет. Двигалась она все также стремительно, только человеку, знакомому с ней продолжительное время, бег этот напоминал улепетывание подраненной утки. Иной раз мне хотелось рассказать ей о своем даре, о том, что я использовал его неосознанно, но, боюсь, стало бы только хуже.

— Ну, — Тимур смотрел на меня с ожиданием, — ты поговоришь?

— П-при случае, — соврал я.

— В общем, я на тебя надеюсь. Ишачишь тут, ишачишь… Она ведь уже который месяц странная, не замечал?

— Н-нет. П-прости.

Запиликавший телефон спас меня от продолжения разговора. Тимур уткнулся в монитор, а я, сев, прижал трубку к уху.

— С-слушаю.

— Отпроситься сможешь?

Это был Сергей. Голос его пьяно подрагивал.

Первое время мы с ним встречались часто, говорили долго, о даре, о людях, о многом. О магнетизме, ущербности, магах и ясновидцах, обычных людях и зомби, о собственных ощущениях. Мы должны, Колька, объяснял он мне. Он тоже говорил о мессианстве. Просто должны. Потому что больше некому. Оглянись: некому. Ты видел их? Ты видел их до и после? Понимаешь, какими они могут быть? Великанами. Исполинами. Героями! Пришельцами, блин, из коммунистического будущего! Казанцевскими, снеговскими, стругацковскими людьми.

Хоть чуть-чуть пусть побудут, а?

Я соглашался. Я даже прочитал "Полдень, 22 век" и "Люди как боги", чтобы понять, какое там было будущее. Мне захотелось там жить.

И им захочется, говорил Сергей. Они поймут, что это хорошо, что это их жизнь. Не могут не понять. Через раз, через два, через десять. Ты только сам не думай, что это впустую. Я и не думаю, говорил я. И правильно, тыкал он меня кулаком в плечо, это судьба такая палочная. Палочкина жизнь, подхватывал я. Мы смеялись.

Потом он как-то пропустил встречу, и я заряжал людей один. А через день явился на станцию мрачный, с мертвым лицом, и потащил меня в какое-то невзрачное кафе, где ему сразу поставили мутноватый графин с водкой.

Пил он ее, почти не закусывая.

Сволочи, сказал он мне тогда, все люди — сволочи. Их невозможно любить. Их даже убивать не хочется, только отвернуться, и они сами себя…

Так я узнал, что Сергей — участковый. Пятьдесят второго отдела.

В тот раз он был в квартире, где пьяные родители убили своего сына, мальчишку четырех лет. Стукнули лбом о батарею, чтобы не ревел.

Они даже не люди, шептал он. Животные. И даже не животные, те своих детей… Он тяжелым мутным взглядом нашел меня. Рот его скривился.

Я веру теряю, страшно задышал он. Я скоро не смогу… Я боюсь, что скоро кончусь. Я даже чувствую это.

А вокруг сновали в приглушенном свете невозможно серые посетители, за столами шумно и неисренне радовались, хрипело радио, и водка в графине ловила далекие огоньки…

— Колька, ты там? — вернул меня из прошлого голос в трубке.

— Д-да, — сказал я.

— Придешь?

— К-куда?

— Извини, я не поеду к тебе на станцию, — печально сказал Сергей. — Лучше ты… Я в кафе, в "Заневском Каскаде", ты должен помнить, мы там были как-то.

— Это с-срочно? — спросил я.

— Не знаю, — вздохнул Сергей, — может я так… может и не нужно уже.

Он произнес это так горько, с таким пьяным надломом в голосе, что я понял: это действительно срочно. Это почти поздно.

Кто-то сказал: когда ты начинаешь осознавать свою ответственность перед кем-либо, ты взрослеешь. Наверное, я повзрослел только сейчас.

— Ч-через п-полчаса. Жди.

Трубка пискнула.

Мне казалось, я постучал, прежде чем войти к Светлане Григорьевне, но мое появление для нее почему-то все равно стало неожиданностью.

— В-вы ко мне, Николай?

Лицо ее побелело — не спас и тональный крем. Она отклонилась на спинку. Пальцы тронули ручку, затем телефон, затем подвинули лист бумаги.

— Изв-вините, — сказал я, — можно я п-пораньше?…

— Что?

Светлана Григорьевна уже подумала что-то свое, и ладонь ее потянулась к груди, к сердцу.

— Уйду п-пораньше, — повторил я.

— Уйдете? Куда уйдете? То есть, вы только за этим? — Она выдохнула. Кровь прилила к ее щекам. — Вы, конечно, можете идти. Вы не так часто… Если что-то срочное, то вы обязательно, даже не сомневайтесь… Пожалуйста, я разрешаю… Очень даже…

Умолкнув, она уставилась на меня безумными глазами. Пальцы скомкали лежащий лист. Ее растеряность была жалкой.

— С-спасибо, — сказал я, отступая и поворачиваясь.

Кресло скрипнуло за спиной.

— Что? — выкрикнула Светлана Сергеевна. — Что вы сделали со мной, Николай? Почему я… Вы же видите!

Я не обернулся.

— Это с-само.

Полетевший мне в затылок бумажный комок перехватила дверь. Тимур высунулся было из-за монитора, но счел за лучшее не уточнять, что там с премией. Лицо мое, видимо, не располагало.

— П-пока, — сказал я его скрывшейся за перегородкой фигуре.

Он не ответил, зато Люба на выходе напутствовала:

— Давай-давай, держись!

Улица из-за спешки запечатлелась покачивающимся душным коробом, где стенками были фасады домов. Ноги мои заныли от той иноходи, которая у меня звалась бегом, и я добрался до метро совсем обессилев. До "Ладожской" — две пересадки, на "Восстания" и на "Александра Невского". Или одна — на "Достоевской". Что лучше? Нет, что быстрее?

Эскалатор потащил меня вниз. Я навалился на поручень, давая отдых ногам.

Как глупо все устроено в мире! ДЦП, расстояния, боль. Ничто нельзя преодолеть разом. Все требует борьбы. А Сергей там…

А что он там? Он там пьет.

Затем, под покачивание вагона, и мысли мои были: я еду, я стремлюсь, я скоро буду. Кто и что вокруг совершенно выпало из существования. Толпа. Люди. Подумаешь, люди. Разве они думают обо мне? Нет, уткнулись в газеты, книги, телефоны. Чтобы ничего своего в голове — чужие слова, фразы, мелодии.

Я вздохнул. Злюсь, боюсь опоздать.

Было бы, конечно, интересно, как Гибсон в фильме "О чем думают женщины?", послушать мысли пассажиров рядом. Но вдруг там действительно пустота? Ш-ш-шипение и немного музыки. И что-то вроде: "Жвачное животное, шесть букв. Кошка? Нет, шесть же букв. Тогда собака. Вторая "о" подходит".

Ох, злой я сегодня. Мама с утра, Рита со своими уговорами, живой упрек в виде Светланы Григорьевны. Сергей вот.

Одолев переход на "Достоевской", я снова забрался в вагон. Икры жгло. Стоять не было сил. Нет, две пересадки я бы не вынес.

В "Каскаде" было немноголюдно. Середина дня.

Кафе отгораживалось от холла торгового центра стеклом с наклеенной на него яркой пленкой. Стойка. Несколько плакатов. Цветные шарики светильников. На экране подвешенного у стойки телевизора беззвучно разевал рот блондинистый певец.

Сергей в форменных рубашке и брюках сидел в дальнем углу и изучал пустую тарелку. Изучал внимательно, даже, кажется, что-то соскабливал с нее пальцем.

Графин с водкой перед ним был пуст на две трети.

Меня Сергей заметил, только когда я со стоном (о, ноги, ноги мои!) опустился на стул напротив.

— А-а, — поднял голову он, — все-таки явился. Ну и зря.

Мутные глаза его пьяно сузились.

— Ты же с-сам звонил.

— Я? — удивился Сергей. — Я звонил? Ах, да, хотел тебе сказать новость.

Он замолчал. Затем резко опрокинул в рот налитую с верхом рюмку. Палец его снова скользнул по тарелке, подбирая масляный развод — видимо, то ли от жареного картофеля, то ли от мяса.

За соседний столик, скрипнув ножками стула, сел полный мужчина.

— А я ехал т-тебя с-спасать, — сказал я.

— И напрасно.

Мне стало обидно.

— К-кира?

— Нет, с Кирой все хорошо. Она еще не знает.

— Чего?

— Что я кончился, — улыбнулся Сергей.

От его улыбки я поежился.

— В к-каком смысле?

— В прямом. Все люди — уроды! — вскинув голову, неожиданно громко сказал он. — Скоты и ублюдки! В них нет ничего человеческого.

— А к-как же…

— Ничего не было. Мне показалось. Дар — иллюзия. Мухобойка для слона. Нет, дробина. Слон идет себе, ты в него — пыфф, пыфф! А он идет себе дальше. Ему эта дробина — как… как дробина. Ты прости.

Сергей кивнул и взялся за графин.

— Н-но п-почему? — спросил я.

Он усмехнулся.

Я почувствовал, как внутри него разливается боль пополам с желчью.

— Я перестал верить, — сказал он мертво. — Перестал думать, что делаю что-то важное. Да и важное ли? Ежедневное пятиминутное стояние у эскалатора — зачем? Что я даю? Даю ли вообще хоть что-нибудь? Заряжаю? Эти глаза, эти лица… Это самообман. Им это не нужно. Понимаешь, завтра они притащатся такими же снулыми рыбами, также спустятся-поднимутся, побредут по своим делам. И послезавтра. И через неделю. Всегда. Встречаю я их или не встречаю внизу — им похрен. Их жизнь — вечное дерьмо, как и они сами.

Из рюмки потекло через край, и Сергей неловко стал протирать столешницу салфеткой, расплескивая водку еще больше.

— Будешь?

Я мотнул головой.

— Зря, — Сергей погрозил мне пальцем. Выпил, вздохнул. — Тошно. Не верю я. Ни во что больше не верю.

— Т-ты же сам г-говорил… — начал я.

— Дурак ты, заика, — произнес Сергей. — Человек — то, во что он верит. А если я не верю уже? Знаешь, — тише добавил он, — как-то все растерялось. Раньше думалось: миссия. И я — добрый, почти всемогущий. И всех могу сделать добрыми. Но это как поливать пустыню. Не зацветет. Поливалка не доросла.

— Т-тебе надо п-поспать, — выдавил я.

Сергей вдруг быстро, через стол, поймал в кулак ворот моей рубашки.

— Ты что, не слышишь? — зашипел он, буравя меня пьяными глазами. — Дар во мне кончился. Сдох. Все было напрасно. Видишь вокруг благолепие и райские кущи? И я не вижу. Вижу одно дерьмо.

Я сглотнул.

— А я?

— Ты… — Сергей посопел. — Ты еще может быть… Только что ты сделаешь один? Знаешь, как это будет выглядеть? Как онанизм.

Он мотнул головой и отпустил мой ворот.

Я подумал, что, наверное, его стоит чуть-чуть подзарядить. Не как Светлану Сергеевну. Аккуратно. Чтобы вместо мрачной безысходности…

Увесистый шлепок ладонью заставил гореть мою щеку.

— Не смей! — угадав, рявкнул Сергей. — Ты думаешь, так все просто? Раз — и вернулся дар? Или мне станет хорошо? Никогда не пытайся сделать это со мной. Если уж радость, это будет моя радость. А злость — моя злость.

— Т-тогда… — я поднялся.

— Да, вали, — махнул рукой Сергей. — Знать тебя не хочу. Я тебе сказал. Все, теперь все.

Такое бывает — вроде и нет сил идти, а тебя несет на автомате дворами и переулками, черт-те куда, в голове — туман, бульон из обиды с несправедливостью, душе жарко, тесно, она рулит тобой, гонит, будь ты хоть трижды калека, но куда ей хочется — не известно.

Подальше. На воздух.

Мысли цепляются за услышанные слова, и внутри тебя происходят фантомные диалоги, глупые возражения и отчаянные призывы.

Так дворами в полубессознательном состоянии я допетлял до "Новочеркасской" и обнаружил себя сидящим на каменном ограждении, обозначающем спуск в подземный переход.

Душа дрожала, задохнувшись. Ноги казались цельнометаллическими.

Один. Один на один с морем человеческим. С океаном. Раньше я, признаюсь, с некоторым содроганием думал о противоборстве добра и зла, тьмы и света, и всякой такой чуши. Думал, что я, конечно же, нахожусь на правильной стороне, раз заряжаю людей, а где-то рядом есть неправильная сторона, и она занимается вещами противоположными. Этакие "Дозоры" выстраивались. Думал даже, что еще чуть-чуть — и Сергей посвятит меня в структуру организации, а какой-нибудь местный Гесер признает меня подающей надежды "палочкой".

Какая глупость!

Нет ничего. Ни той, ни этой стороны. Хорошо думать, что ты один из. Сзади прикроют, вперед поведут. А если ты просто один?

Конечно, мне не привыкать. Хотя теперь есть Рита, а раньше был Виктор Валерьевич… Но все же это несколько иное одиночество. Бесперспективное. Одиночество борца с пустотой.

Мне вдруг сделалось обидно.

Конечно, запить — это решение всех проблем. А я? Что теперь делать мне? Неужто действительно податься в платные специалисты? Поднятие творческого потенциала, излечение от сиуцидальных мыслей, выработка оптимизма и радостного отношения к жизни.

Господи, для чего тогда?

Ведь все мои усилия похожи на бросание камешков в пропасть с желанием ее заполнить. А камешек улетает, какое-то время слышно, как он отскакивает от стенок, а дальше — тишина. Был камешек — нет камешка. Был я…

Может и прав Сергей — людям это не нужно. Или я, в силу своих сил, не могу добиться цепной реакции.

Но ведь, черт возьми, они же делаются лучше! Это видно по глазам! По лицам! Что ж они сами-то? Не видят, не слышат, не чувствуют?

Нет, я готов и дальше, пусть даже без особого результата, мне бы только намек. Что там, внизу, моими камешками уже заполнено дно.

— Разрешите? — рыжеволосый, с кокетливой бородкой, полноватый мужчина подсел рядом.

Он был в коричневых брюках, свитере и легкой куртке. С некоторым беспокойством он оглядел меня, затем похлопал по каменной поверхности.

— Скамеек-то вокруг нет, — прозвучало его признание.

Вот и зомби, подумалось мне.

— Вы знаете, — сказал, помолчав, мужчина и тронул меня за рукав, — мне кажется, вы в некотором затруднении. Такое случается с людьми, особенно с молодыми. Потеря ориентиров, неприспособленность, жестокость общества.

Он подождал возражения, качнул ногой в сером ботинке с дырочками и продолжил уже с большим жаром:

— Вас никто не понимает. Вы один, так? У вас неприятности на любовном фронте. Родители не могут войти в положение. И все это душит, заставляет грубить и ненавидеть. Но ненависть никогда не являлась выходом, молодой человек. Знаете, у нас есть лагерь за городом. Небольшое, уютное место. Рядом речка, прекрасные условия. Волшебный воздух. У нас община. Община Святого Саврасия, божьего наместника, сошедшего на Землю для восстановления Эдемского сада. Мы очень дружны и с радостью принимаем новых членов. Вдали от мирской суеты в труде и молитвах все ваши чувства постигнет перерождение. А душа ваша преисполнится небесного покоя и благолепия. Но, может быть, вы познаете и любовь! У нас в общине есть несколько юных послушниц, и они с удовольствием проведут время с новым членом.

Мужчина посмотрел озорно. Рука его заползла мне на плечо.

— Изв-вините, — я спустил ноги на асфальт. — Ищите к-какого-нибудь д-другого дурачка.

— Чтоб ты сгорел в аду! — прошипел мужчина, меняясь в лице. — Все вы еще…

Я заковылял по ступенькам перехода вниз. Но мужчина догнал меня, развернув так, что мне, чтобы не упасть, пришлось схватиться за поручень.

— Все вы еще пожалеете! И ты, — он наставил палец, — ты тоже. Человечество прогнило. Оно сгинет, сгинет бесследно. А на его место придут люди чистые, безгрешные, помыслами и трудом заработавшие спасение. Сад Эдемский возродится!

Нет, он был не зомби. Он был сумасшедший.

Держась за поручень, я продолжил спуск. Мужчина умолк — видимо, потому, что навстречу мне поднимались молодая пара и пожилая женщина.

Затем злое шипение его прилетело в спину, но двинуться следом он не осмелился.

Странно, подумал я, он тоже уверен, что с человечеством не все чисто. Прогнило. Потеряло. Потерялось. Может, отсюда все секты и идут?

Нет, я должен, должен…

Как бы и кто бы не шептал в уши, даже дьявол персональный и персонифицированный в виде той же Светланы Сергеевны ("Что ты сделал со мной?"), отступать нельзя. Потому что это предательство. Себя и дара.

А в минуты слабости что только не приходит в голову. Но ведь это именно слабость. Испытание на слом. Это вопрос веры. Я опять возвращаюсь к вере. Не важно, что ты делаешь, важно — что ты веришь, что это необходимо делать.

Заряжаешь — заряжай.

Вот расползлись мы по планете, а куда, зачем? Был ли смысл или оно само, хаос, как он есть? И только ли в жажде жизни дело? У жизни должен же быть смысл?

Несколько секунд я смотрел на низкий бетонный потолок перехода, но ответа так и не дождался. Наверное, будь я Богом, тоже бы не нашелся с репликой. Каждый ищет сам.

Заряжаешь — заряжай.

Спустившись в метро, я хотел было, как обычно после работы, остановиться внизу эскалатора, но понял вдруг, что пуст. То ли не накопил еще, то ли разговор с Сергеем так подействовал. Посмотрел на лица — большинство уткнулись в газеты, в телефоны, в электронные книги. Ну и ладно, завтра. Будем считать, что это вынужденный и короткий перерыв в наших с вами отношениях. Но уж завтра…

Я улыбнулся. Иногда собственные мысли не дают мне закиснуть. Кто там с кем общается, откуда они вылезают, не знаю. Периодически я думаю о маленьком, микроскопическом человечке, который сидит у меня под черепом в выделенной комнатке и контролирует мое самочувствие. Наверное, он даже ругается: "Ну что ты, что ты разнюнился! Смотреть стыдно! На-ка, развеселись!". И мыслью по автономному каналу — бац!

Домой? Да, домой.

Я сел в поезд и добрался до "Достоевской", пересел, устроился на сиденьи, давая отдых ногам-страдальцам, боль притихла, отдалилась, вместе с ней отдалились мысли, я почти заснул, где-то в дреме контролируя проезжаемые станции.

Мама, конечно, всполошится. "Коленька, ты чего ж раньше с работы ушел? Уволили? Или что? Ноги твои опять? Куда Рита смотрит?"

А еще вечером надо будет все-таки съездить к метро, подумалось мне. Хотя бы постоять на выходе, чтобы график не ломать. Глядишь, часа за три и заряд подкопится. Не красиво отлынивать. Если утром и вечером — значит, утром и вечером. Часы выдачи электричества для души, ага. Или можно в каком-нибудь торговом центре побродить. В конце концов, я — эбонитовая палочка. Некому больше.

На какой, интересно, я стадии? Равнодушия нет, жалости нет. Вернее, все это всплывает периодически. Но что превалирует? Боль.

Я вышел из метро.

Играл оркестр. Люди шли по ступенькам, стояли на остановке, текли перед глазами туда и сюда. Молодые девчонки раздавали рекламные буклетики. Подкатил автобус. Я заковылял к нему, надеясь успеть. Три метра, два. Водитель придержал двери. Я схватился за поручень, и кто-то помог мне, подхватив под локоть.

— С-спасибо.

Парень в морковного цвета ветровке уступил место у окна.

Сделалось вдруг тепло и уютно. Город поплыл, рассыпая на пути вывески, строительную ограду и силуэты высоток за ней. Мне подумалось: может быть, и нет этого обреченного человечества. Есть люди. Разные люди, где-то потерявшиеся, где-то уставшие, где-то замороченные нескладывающейся жизнью. Но подождав, понаблюдав, ты увидишь их настоящих. И нет в них пустоты, нет бессмыслицы, не нужно никого спасать от самих себя. И надвигающегося конца никакого нет. Иногда тебе уступают место, иногда — случается — не уступают, но делать выводы, беря в расчет только второе, глупо. Возможно, мой дар тогда — действительно, неожиданная генетическая флуктуация, отклонение всего-то от средней величины. Я даже не обязан…

Я вздохнул.

Хочется, конечно, чтобы так и было. Но если это во мне говорит страх? Мозг в противовес изобретает всякие теории, оправдывающие желание отступить, не связываться, не видеть признаков катастрофы. Мозг тихо шепчет: парень, где ты, а где человечество? Твой писк никому ничем не поможет. Господи, мысли идут по кругу, кажется, думал уже об этом, кажется, решил уже для себя. И не с кем… не с кем! Вот Ритка, знает про дар, но видит в нем только возможность подняться на должность повыше в своей конторе и заработать денег. Судьбы мира ей не интересны. И с ее стороны я, наверное, выгляжу идиотом. У человека та-акое, а он мычит о доступности и бесплатности. Идиот-идеалист.

Тротуары у дома опять перекопали: поставили ограждение из синих жестяных щитов, вскрыли асфальт, добираясь до труб, и, выйдя из автобуса, мне пришлось идти в долгий обход ремонтируемого участка. Кое-где щитов, правда, не было, зияли прорехи, и колкая, серая щебенка уже лежала под новый асфальт толстым слоем, словно приглашая: срежь по мне.

Собственно, почему нет? — подумал я. Впереди виднелась еще одна прореха, чуть в стороне от арки, но все равно можно выгадать метров тридцать. Влез здесь, вылез там.

Щебенка похрустывала, напоминая о снеге, зиме, новом времени.

Значит, один. Значит, Сергей теперь не будет приходить на "Площадь Восстания" и "Технологический институт" и заряжать там. И вообще мы больше не будем видеться. Тошно.

А если выдохнусь я?

Я почти дошел до прорехи, как рядом, за щитами, взрыкнув, остановился у арки невидимый автомобиль, хлопнула дверца, стукнули каблучки.

— Погоди, — сказал мужской голос.

— Ну что еще? — нетерпеливо ответил ему женский.

— Ты уж поговори с ним понастойчивей, он же взрослый человек, должен понять. Это все-таки деньги, и вполне себе не маленькие.

— Да он уперся как осел!

— А не разводишь ли ты меня, а? Придумали какую-то комбинацию, я тебе заплачу, а там пшик…

— Спустись в метро и проверь!

— Я люблю, чтоб приходили ко мне, а не наоборот. Гора к Магомету, а не Магомет к горе. Если ты в курсе.

— Все, я пошла. Отпусти.

Что-то звякнуло, ладонь шлепнула по металлу дверцы.

— А поцелуй? — спросил мужской голос. — На прощанье.

— Дурак ты, Вовчик. Эм-м-м!

Поцелуй даже на звук вышел сочный, влажный.

— Неужели любишь его? — усмехнулся невидимый мужчина.

— Нет, но он по-своему прикольный.

— Ага, я видел, как он ходит! Гусь беременный!

— Но жить-то мне надо где-то. Ты ж к себе не зовешь.

— Ты давай, давай, обрабатывай своего хромоножку… Все, пока.

Мотор взревел, и в этом реве и шорохе шин бесследно растворился стукоток каблуков. Я обнаружил вдруг, что меня колотит озноб. Рита! Женский голос был ее!

Гусь… Хромоножка… Жить где-то надо!

Качнулись дома. В следующий момент я сполз по щиту на землю. Может, ты обознался? — вскрикнул кто-то во мне. Девушек с похожими голосами в Питере — тысячи. Тысячи, парень! Не бери в голову.

Хромоножка…

Нет, нет, это не она сказала, это второй. Голос состоятельного, все понимающего в жизни человека. Голос урода, приспосабливающего жизнь под себя.

Гору ему, уроду, гору! Надгробием.

Почему? Почему,…ядь, думал я, случаются дни, которые всю душу вынимают из тебя и в которых одно событие хуже другого, черная полоса, черная полоса, снова черная полоса?

А я не хочу!

Как я теперь в глаза ей буду смотреть? Как она мне будет смотреть в глаза? Все также невинно? И лю… любить тоже? У-у-у, сука, зачем я все это услышал? Что ж вы все на меня одного? Мама, Сергей, Рита… Рита, вы что, сговорились что ли? Я же не выдержу… Ритка, ну как же так?

Мысли скакали блохами.

Мне вдруг показалось, что землю слегка тряхнуло. Я вскинул голову — небо туманилось белесыми разводами, кренились высотки.

Нет землетрясения — я сам трясусь, сам по себе.

Сволочи, все сволочи! Я шлепнул губами, выдавил из горла рычаще-скулящий звук и заревел. Пальцы вонзились в щебень.

Мне не хотелось своего дара.

Для чего он, для чего? Рита… Я,…ядь, прикольный! Клоун! Забавный фокусник! Беременная утка! Спит же с этим… с Магометом с горы!

Слепец! Урод! А я-то думал…

Я бросил камни себе в лицо. Один из них чувствительно ударил по носу, другой разбил губу. Но этого мало, мало, надо бы еще.

Но на второй залп я не осмелился.

Как жить? Как быть со всем этим, кого заряжать? Какая, к черту, эбонитовая палочка! Я — никто, ничто. Все предали. Ничего не осталось в душе. Что делать?

Какие хитрые, остановились, чтобы из окна квартиры видно не было! Убить ее? Выгнать? Сменить замок? Чтобы стучала: "Открой, открой, Коленька!" Чтобы на коленях, на коврике перед дверью…

— Молодой человек, с вами все в порядке?

Мужчина лет сорока склонился надо мной — в синей рубашке с темным галстуком, в коротком пальто, с тонким портфелем в руке. Пятно лица розовело сквозь слезы.

— Да, — я зло отер щеки ладонями.

— Нужно что-нибудь?

Он вытянул шею, ожидая ответа. В другой руке его пискнул телефон. Возможно, он собирался вызвать мне "скорую".

— Вы что, зомби? — крикнул я. — Идите куда шли!

— Извините, — сказал мужчина и исчез.

Я с трудом поднялся.

В горле клокотало. Щеки жгло. Разбитая губа оставила мазок крови на тыльной стороне ладони. А я ведь любил, любил! Думал…

Меня снова затрясло.

По щитам, как слепец, я добрался до прорехи. Но пошел не к дому, а обратно. Не хочу домой. Там эта… Сорвусь, выкину из окна.

Я давил рыдания, но они прорывались сквозь зубы, отрывистые, рычащие.

Вовчик! Она его еще Вовчиком зовет! То есть, действительно у них близкие… Вот и дари, вот и заряжай… Я тогда зачем?

Раскачивались щиты. Потом щиты кончились, и в пляс пустилась вся улица, подбивая в пятки то слева, то справа. Ноги отвечали ей басовитым гулом в лодыжках.

Все оплывало, смешивало цвета, идущие навстречу люди кеглями отваливались за спину, их было много, я пытался ими как-то управлять, смахивая со своего пути. Уйдите, провалитесь к чертовой матери! Чего вам все время нужно?

Звякали колокольцы на дверях, гудками обозначали себя машины, рекламные тумбы зазывали на фильмы и предлагали парфюмерию от "Нина Риччи" и "Хуго Босс". Проскальзывали мимо трамваи, пробегали дети, какая-то собачонка долго вилась за мной, заходясь лаем. Дура, не пошла бы вон. Все, все вон!

Очнулся я у "Старой Деревни", рядом с пятачком, усеянном голубями — кто-то здесь подкармливал их, насыпая пшена и хлебных крошек. Птицы боязливо обходили меня, косили глупыми глазами-пуговичками. Плитки были в помете и перьях. Я стоял столбом.

"Старая Деревня".

Конечно, подумалось мне, мор и глад, холод и смерть, а я должен заряжать, чтобы ни случилось. Я должен. Я — долбаная палочка, это уже в крови.

Господи! — мысленно простонал я. Кто бы был должен мне?

Какое-то время мне казалось, что сдвинуться с места невозможно, но потом криво ступила правая, подтянулась левая, боль поднырнула глубоко в мышцы и там притихла. Деревянной походкой я одолел широкие ступеньки, приложив карточку, протиснулся к эскалаторам и пристроился за женщиной в бежевом пальто.

Вниз, теперь вниз.

Память горечью толкнулась в горло — еще утром я держался за этот поручень, счастливый и ничего не подозревающий дурень. А что сейчас? Не могу, не хочу никого заряжать! Дар виноват во всем. Не было бы его, Рита не лезла бы ко мне со своей лживой любвью. Все было бы по-прежнему. Тихо, сонно.

Мне захотелось крикнуть: "Жизнь — дерьмо!", но губы дернулись, буквы сцепились друг с другом: дэ-дэ-дэ…

Люди, плохо мне! Хоть кто-нибудь из вас…

Женщина в пальто испуганно повернулась ко мне, словно я проорал это ей в ухо. Смерив меня взглядом из-под накрашенных век, она на всякий случай, чтобы быть от меня подальше, спустилась на три ступеньки ниже.

Что-то густое, черное, как смола, закипело во мне.

Да, брысь от меня! Брысь от меня подальше! Ненавижу! Ненавижу всех вас, тупых, пустых, мелочных, непонятных!

Сейчас, сейчас я вас заряжу!

Не хотите любви, не проникаетесь добротой, у меня есть другое, наваристей, обжигающей, безумней! Вам понравится!

Слезы высохли, только жгло в уголках глаз. Решимость, казалось, даже похрустывала в животе и локтях. Я с нетерпением дождался, когда меня вынесет в зал, к платформам, развернулся, прислонился к стене.

Хотите сеанса?

Гадко, гнусно, но может быть так с вами и надо? Кнут и пряник, время кнута. Каждому — полной мерой.

Боль и обида жаром ударили в щеки.

Я — эбонитовая палочка! Только я — злая эбонитовая палочка. Мне плохо, мне некому помочь… Сергей отказался, Ритка предала. И, вообще, я — уродливая хромоножка.

Несколько секунд я смотрел на текущий вниз людской поток. Час пик, силуэты и лица. Плечи и головы вырастали одни над другими. Все та же пустота, все та же отстраненность, бессмысленность в глазах. Книги, смартфоны, плееры.

Ну-ка!

Я дал ненависти течь. Увы, это не четвертая стадия. Не любовь.

Краски вокруг теряли яркость, глохли, словно под спудом пыли. В стоящих, плывущих сверху вниз человеческих фигурах проявились скособоченность, скрюченность, какое-то внутреннее уродство. На лица легли тени.

Я смотрел, как люди буквально сползают с эскалатора, как по широкой дуге обходят меня, чуть ли врезаясь в толпу, текущую в обратном направлении. Они узили плечи, опускали головы, хмурились, кашляли, морщились, скорбно поджимали углы рта. В глазах не было не то что огня, не было никакой жизни. Пепел. Пепел и зола.

Мне сделалось противно.

Господи, подумал я, какие же вы все-таки… Молодая девочка жалась к матери, обе сгибались, будто кланялись, за ними мертво стояли двое мужчин с похоронными лицами. А из наушника приоткрывшего рот угрюмого парнишки вдруг плеснуло что-то веселое, разудало-танцевальное, совершенно не уместное в сосредоточенном шорохе шагов.

Нет, не могу.

Я отвернулся. Ненависть моя стухла. Щупальца ее, подсыхая, потянулись от людей обратно ко мне, и тут…

Чернильно-черный сгусток я зацепил краем, случайно коснулся на пределе дальности, где-то метров на десять вверх. Сгусток, слабо пульсируя, плыл вниз и терпко пах смертью. Смерти было даже две — на поясе и в сумке.

Отщелкивая доли секунд, клацали, уходили за зубчатый язык ступени.

Я еще не видел человека, но время уже сжалось, и холод выстрелил в затылок. Странно, но страшно не было. Я потянулся навстречу смерти, обнимая, заворачивая вокруг нее все, что было во мне хорошего. Феодосию, санаторий, девочку Катю, Риту, дни с ней, маму, Виктора Валерьевича, Сергея и Киру…

Ток-ток-ток — работал где-то за ушами невидимый метроном.

Неожиданно я понял: не важно, кто я, и что я умею. Важно — зачем я. Я здесь, у эскалатора, именно за этим — встретить и отвести смерть.

Показалось даже смешно: на что я обижаюсь? На Риту? Она тоже звенышко в цепи. Все роли распределены, все обозначено. Поехали! Мотор!

Повернув голову, я увидел, что люди, идущие на подъем, остановились, сгрудились метрах в пяти у меня за спиной, словно уперлись в невидимый барьер. Не кричали, не пробовали пробиться, просто молча ждали. Из стеклянного "стакана" выбралась плотная женщина-контролер и, помедлив, по дальней от меня стенке, прижимаясь и пуча глаза, втиснулась в толпу. Басовито рявкнула какая-то сигнальная система и умолкла.

Мне мельком подумалось, это не просто так. Это я их держу. И правильно делаю. Только надо, наверное, быстрее.

Эскалаторы застыли. Возможно, наверху повернули стоп-кран. Те, кто ехал вниз, отступали назад, вверх, я толкал и подгонял их: вон! ненавижу! — все также замыкая все добрые воспоминания вокруг черного сгустка.

— Сп-пускайся, — шептал я, — спускайся. Здесь н-никто не обидит.

Смерть робко одолела ступеньку и наконец стала видна.

Это была немолодая женщина с худым бесцветным лицом. Узкие губы, впалые щеки. Синяя длинная юбка и мешковатая кофта, застегнутая на все пуговицы. Сумка на ремне.

Смерть смотрела на меня во все глаза.

— Что? — как птица повернула она голову, умудряясь не отвести от меня взгляда.

Нога ее замерла над очередной ступенькой.

— Сп-пускайся, — мягко сказал я.

Женщина обернулась, лицо ее сделалось растерянным.

— Пусто… — тихо сказала она.

Шаги ее вниз, ко мне, были легки. Одна рука сжата в кулачок, другая нырнула в сумку.

Мы были вдвоем, я напротив ее, а все остальные, оттиснутые, отжатые от эскалаторов, темнели фоном на периферии зрения.

Вот и пригодился дар.

Наверное, подумалось мне, я не должен обижаться на судьбу. Такое бывает. Я где-то читал. Кажется, у Воннегута. Там было про Марс, про семью, про человека с собакой… Нет, неудачный пример.

Женщина сошла, и я прижал ее к себе, боясь отпустить. Вместе мы оказались в углу у знака "проход запрещен", вместе опустились на пол.

— Не отп-пускайте в-взрыватель, — сказал я.

Она замотала головой. Она дышала жадно и часто, под кофтой вздымалась худая грудь и прорисовывались продолговатые бруски, закрепленные вокруг талии.

А мне стало вдруг спокойно.

Я подумал, что если отследить всю мою жизнь, то она вся есть подготовка к этой встрече. Причина и следствие, длинная цепочка. ДЦП дан был мне для того, чтобы я отчаялся, и появился Виктор Валерьевич Усомский. Выполняя свое предназначение, он научил меня ходить и понимать себя. Все светлые моменты происходили единственно, чтобы я мог их вспомнить в нужное время. Сергей придержал дверь, чтобы я обрел дар. А дальше сыграли свои роли мама, Рита, невидимый Вовчик — только для того, чтобы я оказался в метро и смог перехватить…

Я посмотрел женщине в глаза.

— З-зачем? — спросил я.

Она жалобно скривила рот.

— Одна… — прошептала смерть. — Некому помочь… Все — сволочи.

Светлые волосы ее прилипли ко лбу.

Я крепче сжал хрупкие плечи.

Кто-то, громыхая каблуками, спускался сверху. Лицо женщины вдруг исказил ужас.

— Взрыватель… — произнесла она. — Взрыватель дистанционный. Там… человек…

Она глазами показала на эскалатор.

Я улыбнулся. Что ж, подумалось мне, наверное, я сделал все, что мог. Все мои неприятности, желания, обиды, боль отдалились вдруг, сделались не важными и пустыми. В конце концов, я — эбонитовая палочка.

— Не страшно, — сказал я. — Не страшно.

© Copyright Кокоулин А. А. ( #mailto: leviy@inbox.ru)

Content

Андрей Кокоулин
Я — эбонитовая палочка

1

2