ДВА ВЕСА, ДВЕ МЕРКИ

DUE PESI DUE MISURE

Сборник

Составитель Лев Александрович Вершинин

«МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ» И БОЛЬШИЕ БЕДЫ ИТАЛИИ

Мы все любим Италию. Беру на себя смелость утверждать, что вряд ли вообще найдется в мире другая страна, которая с детских лет столь же властно входила бы в наше сердце древними легендами, мелодичными песнями, будоражащими самые глубины воображения названиями городов: Венеция. Неаполь, Флоренция, Рим…

Сегодняшняя Италия живет жизнью крайне драматичной.

Число безработных достигает почти 2,5 миллиона человек: четвертая часть из них имеет законченное высшее и среднее специальное образование, на каждую сотню безработных 72 моложе 30 лет.

Лихорадочно скачет вверх инфляция: за последнее двадцатилетие реальная покупательная способность уменьшилась в 30 раз. Помнится, еще в конце 60-х годов и маленькие траттории, и крупные рестораны пестрели броскими афишками — приглашениями на обед «всего за 1000 лир». Сегодня этих денег хватает лишь на стакан «фанты» в баре, а самый скромный ужин «по туристскому меню» стоит уже не меньше 15 тысяч лир. Билеты в музеи, кино, на проезд в общественном транспорте сплошь покрыты наскоро изготовленными штампами: 500 лир, 800, 1000, 1500…

Беспрецедентный по своей остроте кризис поразил не только сферу экономики. Взрывоопасно накалены все социальные проблемы: медицинское обслуживание и жилье, образование и пенсионное обеспечение… Италию захлестывают кровавые волны терроризма: лишь за 70-е годы в провокациях, учиненных правыми и ультралевацкими формированиями, около 200 человек погибло и более 500 было ранено. Отдельный чудовищный счет преступлений — у мафии и каморры. На этом зловещем фоне как нечто само собой разумеющееся фиксируются тысячи квартирных краж, угонов автомобилей, драк с применением холодного оружия, то есть, словами официальной полицейской статистики, «обычная преступность» (одно определение чего стоит!).

Обыденность социальной напряженности стала такой же приметой современной Италии, как и политическая нестабильность: продолжительность «жизни» правительств на Апеннинах за послевоенный период не достигает в среднем даже года; ценность министерских кресел в этих условиях резко девальвировалась, зато все новыми нулями обрастает стоимость мест в государственном аппарате: ими торгуют давно и беззастенчиво, а вспыхивающие то и дело скандалы вокруг взяточничества и коррупции лишь укрепляют в «деловых» кругах престиж тех, кто, несмотря ни на что, сумел удержаться во влиятельных сферах…

О современном капитализме сказано немало веских и точных слов. Напомним лишь, что именно этот тип общества — бездушного, безжалостного, насквозь фальшивого в своих торжественно провозглашаемых идеалах, продажного и безумного — породил трагический сюрреализм Кафки, гнетущую беспросветность театра Беккета, угрюмую будничность Дюрренматта.

Вспоминается увиденное и прочитанное.

Газета «Унита», июль 1981 года:

«В Вероне больше не живет Джульетта.

Всякий период жизни капитализма имеет свои формы разложения и отчуждения личности, ее обесчеловечения и разрушения… В стандартной однокомнатной квартире стандартного веронского дома живет некогда красивая и по годам еще молодая девушка Лючия. Живет?..

Каждый день с девяти до часу она работает лаборанткой, а затем укрывается в своей квартире, отвечая лишь на условные звонки мужчины, который приносит ей очередную партию наркотиков. В остальном ничего от жизни: ни друзей, ни телефона, ни прогулок. Это картина наркомании, связанной с отчуждением, еще не доведенным до логического конца, отчуждением, когда еще сохраняется видимость жизни. Эта картина страшна, потому что ее нельзя увидеть, пощупать… Это — жизнь в виде смерти, которая, однако, незаметна, а потому не наносит внешнего ущерба. До тех пор пока все не выйдет наружу…»

Из заметок профессора уголовного права Э. Негели:

«Джузеппе Буччи, 15 лет, пастушок в горах Гаргано. Покончил жизнь выстрелом в грудь из ружья, написав родным коротенькую записку: „Я устал от жизни. Я предпочитаю умереть“.

Катерина Инганнаморте (инганнаморте — дословно: обманывающая смерть), 14 лет, из Бари, повесилась после того, как мать упрекнула ее в том, что она-де плохо смотрит за младшими братьями и сестрами.

Луиджи Бартоломео, 12 лет, из провинции Агридженто, повесился в тюрьме для несовершеннолетних преступников в Палермо, узнав, что его должны перевести в другую тюрьму, неподалеку от родной деревни».

Из личного:

В самом центре Рима, в галерее на пьяцца Колонна, на куске расстеленного рядна спала старушка; в ногах у нее примостился маленький щенок. А рядом, на асфальте, лежал лист бумаги с надписью: «У меня нет дома. Не беспокойте меня!»

На одной из колонн здания, выходящего на столичную площадь Республики, кто-то размашисто написал жирным черным фломастером: «Умираю»…

Об этих кардинальных проблемах капиталистического бытия наша печать пишет часто и подробно, они — в центре романов, повестей и рассказов мастеров итальянской прозы, таких, скажем, как А. Моравиа, Л. Шаша, И. Кальвино, чьи новые сборники недавно увидели свет в СССР.

Но вот один воистину поразительный факт: большие беды Италии, человеческую трагичность которых так остро переживаешь, читая об этой стране, как бы уходят на второй план при контакте непосредственном. Трудно представить себе туриста, который, возвратившись с Апеннин, не говорил бы однозначно: чудо.

Этому чуду сохраненной благожелательности и жизнерадостности, уверенности в чем-то лучшем и светлом, удивительному умению жить, философски абстрагируясь от больших бед, Италия обязана, конечно же, своим «маленьким людям».

Термин этот не нов, однако трудно найти иное, более емкое и в то же время столь же точное определение той великой — в самом прямом смысле этого слова — народной массе Италии, жизнеспособность которой действительно достойна изумления и восхищения.

Дань «маленькому человеку» в разное время и, разумеется, по-разному отдали и продолжают отдавать все литературы. И итальянская в этом смысле не исключение. Наглядным тому доказательством и блестящей иллюстрацией является предлагаемый нашему читателю сборник «Два веса, две мерки» — первая переведенная с итальянского книга, где сатира и юмор занимают центральное место. Это, несомненно, большой сюрприз: ведь, признаемся, слишком уж мы привыкли к тому, что если речь идет об Италии, то это непременно терроризм, мафия, безработица. И вдруг — смех! Сразу же и закономерно возникает вопрос: «А над чем смеетесь?» Да, и над собой, конечно, над своими предрассудками и житейскими неурядицами жизнерадостный, полный тонкой иронии смех Акилле Кампаниле и Антонио Амурри; над «сильными мира сего» тоже вызывающая смех, но одновременно злая и едкая сатира рассказов Томмазо Ландольфи и Луиджи Малербы; над вседовлеющими в жизни «маленького человека» болезненными обстоятельствами… Искреннее сочувствие к своим скромным героям, блестящая достоверность характеров и бытовых деталей, гневный сарказм по отношению к тем, кто выше всякого человека ставит бумажный бланк, — в этом главная суть творчества Дино Буццати и Паоло Вилладжо, Джованни Арпино и Карло Монтеллы.

В сборник включены произведения почти двух десятков писателей: грустно-ироничные и острогротескные, добродушно-шутливые и гневносатирические. Невозможно в нескольких строчках объединить этих авторов: все они принадлежат к разным поколениям, разным литературным школам и направлениям, да и пишут в разных манерах. Но тем, пожалуй, и интересен сборник: налицо многоплановость и богатство исканий современной итальянской прозы.

Перед нами сегодняшняя Италия — то фантастически странная, то нелепая до абсурда, то патологически жестокая и при всем том неизменно реальная. Ведь правдивое отражение жизни — это не просто фотография с натуры, это прежде всего то, что остается в глубинах нашей души от увиденного и пережитого. Ключ к пониманию творчества представленных авторов поэтому скорее не в традиционных литературных категориях, а в сфере человеческой психологии — чрезвычайно сложной, зачастую не поддающейся привычно конкретной расшифровке.

Карьерист и приспособленец Бамбаджи в рассказе Вилладжо «Синьор Бамбаджи сам себя увольняет» путем сколь ловких, столь же и гнусных интриг достигает в конце концов высоких постов сразу в двух ведомствах — факт, который автор вполне мог позаимствовать из газетной хроники. Совсем небольшое, вполне в духе сатирических традиций, преувеличение — и вот уже «герой» вступает в изнуряющую переписку… с самим собой. Сумасшедший? Может быть, и так. Но вся трагичность заключается в том, что он-то, Бамбаджи, искренне и глубоко убежден в своей полноценности, более того — в своем призвании и способности руководить. Страшный, но реалистичный вывод как бы подсказывается автором: не уволь Бамбаджи сам себя в пылу шизофренической полемики, оставаться бы ему и по сей день руководителем обоих ведомств.

Не менее ярко выписан и портрет виконта Кобрама, этого «Кавалера Ордена Негодяев» («Велосипедная гонка»), который «сразу стал блюдолизом, наушником и доверенным лицом своих непосредственных начальников и на пути к возвышению не преминул завести на каждого из них досье: записанные разговоры, компрометирующие фотографии, с помощью которых он устранял соперников, едва достигал одного с ними служебного положения».

С образами «сильных мира сего» читатель встретится во многих рассказах книги. И в этих персонажах заключен огромный заряд социальной типичности, реалистической обобщенности; использование гротеска при этом лишает подобных «людей» ореола загадочности и всемогущества, превращает их в существа жалкие и отвратительные.

Несомненно, символичен в этом плане «герой» рассказа Пьеро Кьяры — Париде Мильявакка (фамилия эта — сочетание двух итальянских слов: «миля» и «скотина»), «Кавалер Труда и Доктор Гонорис Кауза», который «еще и в 1966 году оставался одним из столпов итальянской промышленности». Беззастенчиво нечистоплотный в делах, до мозга костей циничный и распутный, безразличный ко всему, что не сулит финансовой прибыли или плотских наслаждений, изуверски жестокий даже к самым близким людям, Мильявакка вызывает чувство презрения и физической гадливости, которое особенно усиливается, когда эта ничтожная, по сути, личность, вознесенная к вершинам власти такими же, как он, мошенниками, начинает разглагольствовать о судьбах «избранных» (к которым он, конечно же, причисляет и себя), непонятых и преданных «толпой», — о Муссолини, о Наполеоне: вот каковы масштабы самомнения у «кавалера труда»!

По воле автора Мильявакка погибает жалким и нелепым образом, однако мораль рассказа отнюдь не в бесславной смерти этой «скотины». Сверхзадача Кьяры гораздо глубже и социально заостреннее, она со всей очевидностью — в раскрытии механизма, а значит, неизбежно и в разоблачении системы преемственности порока в данном типе общества, что с особой силой подчеркивается и лексическим обрамлением новеллы. «Вива Мильявакка!» — название, «Да будут благословенны сыновья — наследники почившего с миром праведника!» — финальная фраза (вспомним: «Король умер, да здравствует король!»).

Эту же тему мы встречаем и в рассказе «Конкурсный экзамен» К. Монтеллы — крупного писателя, внесшего значительный вклад в создание галереи образов итальянских акакиев акакиевичей, пусть с трудом дышащих под прессом жизни и зачастую безропотных, но тем не менее живых и живущих, легко узнаваемых в конкретной действительности сегодняшней Италии, а потому являющих собой не только протест, но и гневное обвинение обществу.

Мастерски владея стилистическими средствами сатиры, Монтелла искусно вплетает в скрупулезно реалистическое бытописание штампованные формулы официальных документов с их лексической и синтаксической тяжеловесностью: не может не вызвать смеха вот такая тема сочинения: «Подобно тому как вооруженные часовые стоят на страже священных границ Отечества, в учреждениях административного управления чиновники оттачивают инструменты, всемерно споспешествуя умножению благосостояния и величия страны, долженствующего сохраниться в веках».

Душевная затравленность героев передается и конкретно материализованными метафорами: так, парты, за которые усадили чиновников, настолько узки, что «взрослый человек, сидя за подобной партой, чувствовал себя точно в смирительной рубахе; если ему нужно было, скажем, почесать за ухом, то он производил такой шум и скрип, будто вытаскивал гвозди».

«Смирительной рубашкой» скромных чиновников Монтеллы является порочно мертвая громоздкость бюрократической системы, однако она, по мысли автора, — лишь внешняя, хотя и бесконечно воспроизводимая форма зла; трагикомизм ситуации сатирик усматривает прежде всего и главным образом в том, что эта навязанная общественным бытием «одежда» стала вторым «я» героев, без которого они попросту не мыслят своего существования.

Построенный на насмешливой парадоксальности, рассказ становится ядовито-юмористическим исследованием «учреждения», обретающего в сознании «маленького человека» характер символа государственной власти как таковой.

Он, этот «маленький человек», порой незримо присутствующий практически у всех авторов сборника, отнюдь не однозначен в своем характере. Он умен и глуп, храбр и труслив, впечатлителен и трезво-рассудителен, плутоват и наивен. Словом, он действительно реальный человек. В реально существующей — капиталистической — Италии.

«Все Великие Грабители объединились против него, но удастся ли им уничтожить его? — Этот вопрос задает во вступлении к одной из своих книг П. Вилладжо. И отвечает на него так: — На мой взгляд, они переоценивают своего неприятеля. Этот „маленький человек“ удивительно боеспособен, хотя он всегда и все проигрывал и терял: две мировые войны, колониальную империю, восемь футбольных чемпионатов подряд, первое место в области производства домашних электроприборов, покупательную способность лиры, веру в тех, кто им управляет, и голову по женщине, которая на поверку окажется страшным чудовищем.

Он провел лучшие годы жизни в леденящих душу уик-эндах, в схожих с театром ужаса автомобильных пробках, сопровождавших его выезд на отдых и возвращение с него. Затем начиная с конца 60-х годов общество, по кочкам которого он, то и дело спотыкаясь, ковыляет, радикальным образом изменилось. Но изменился и он сам, а его враги этого не заметили. Он ко всему приспособился и все претерпел, неизменно оставаясь на поверхности и улыбаясь. В конечном итоге в своей жизни, которая, если приглядеться, длится каких-нибудь тридцать оплачиваемых отпусков, он почти коснулся счастья, даже больше того — он счастливее всех этих „других“. А завтра — и его противники знают это — им придется обращаться не к кому-нибудь, а к нему за голосом на выборах, за поддержкой, потому что именно ему суждено всегда и неизменно определять великие сдвиги и именно он является — как это ни парадоксально — создателем пьедестала, на котором покоится „их“ власть, а значит, и его позор. Но при этом ему, и только ему, придется трудиться до рвоты, именно его будут называть дерьмом, призывая гнуть спину на благо этой страны. Потому что, хотим мы того или не хотим, именно он — эта страна…»

Итальянской литературе в лучших ее образцах всегда было свойственно чуткое ощущение пульса времени. И вот талантливый писатель Карло Мандзони уже более десятка лет назад с глубокой тревогой отметил факт появления на свет абсолютно нового типа «обыкновенных людей». Это уже не вчерашний — эпохи неореализма — человек с улицы, робкий неудачник в любви, приниженный, бедный, остро ощущающий свою неполноценность, но в то же время страстно мечтающий о счастье. Это страшный «герой массы», безумец в тисках судорожной, лихорадочной цивилизации с ее оглушающим сознание и подавляющим волю техницизмом, «маскультурой», «сексуальной революцией».

«Муж пропускает жену через мясорубку, жена прокалывает мужа насквозь вязальными спицами, бандиты пылесосом опорожняют несгораемый шкаф банка, контрабандист тайком перевозит тонны фасоли, спрятанной в отворотах брюк… Я уж не говорю о вымогательстве, грабежах, убийствах, продаже наркотиков, домах терпимости и прочих милых вещах… Город, в котором полно омерзительных рож, и если б я стал на перекрестке и начал награждать пощечинами всех прохожих подряд, то наверняка бы ни разу не ошибся».

Этими словами главного героя — частного детектива Яко Пипы — Мандзони сразу четко очерчивает контуры дикого мира, который читатель найдет в повести-детективе «Штрафной удар в твое прекрасное личико». Автор осознает, что описание мерзостей бытия, именуемого в данном случае современным профессиональным футболом, требует самых резких и сильных изобразительных сатирических средств — гиперболы, гротеска, карикатуры. Болельщики и футболисты, тренеры и полицейские наделены такими приметами внешности, которые адекватны их плохо скрываемым внутренним порывам — наружу то и дело прорываются скрежет зубовный, вой, визг, истерические слезы. В повествовании очень силен пластический элемент: персонажи запечатлены в гротескных позах и жестах, говорящих зачастую ярче, чем их стандартизованный лексикон. Действительность в контексте повести с трудом поддается истолкованию, она непроницаема, бредообразна. А потому логично и оправданно обилие «черного юмора» и в изрядных дозах — натурализма. Герои К. Мандзони — люди, обитающие на обочине общества, они — завсегдатаи баров, где их оглушают низкосортным виски, какофонией дискомузыки, призрачностью выигрыша в игральном автомате. В них успешно подавлены даже самые робкие ростки бунтарства, их пороки неизменно останавливаются на грани подлинной преступности: вместо яда используется слабительное, вместо удавки гангстера — изнуряющие объятия продажных девиц. Словом, персонажи Мандзони — ярчайший продукт буржуазной обыденщины. Причем «сюрреалистическое начало здесь, — указывает критик Андреа Вителло, — имеет тот же вес, что и реальная действительность. Признаем откровенно, в нашей повседневности с ее абсурдом, насилием, жестокостями случаются события куда более чудовищные, чем те, о которых пишет этот наш писатель. А люди? Разве они зачастую не страшнее и не злее созданных фантазией автора героев? К сожалению, наш мир — худший из миров: чудовищ порождает сама действительность, а не авторский вымысел».

Воспринимая эту удушающую реальность современного города, осознаешь, почему многие современные итальянские писатели нередко обращаются к жизни провинции, с особенной теплотой выписывают еще сохранившиеся там естественные человеческие отношения, подчеркивают их нерасторжимость, ощущаемую даже без громких слов — в скупых жестах, в простом внимании, участии. Такова тема представленного в сборнике рассказа Дж. Арпино «Предложение». Его герои — одинокие пожилые мужчина и женщина — лишены каких-то особых притязаний. Они понимают, что единственного их достояния — честно прожитой жизни — слишком мало, чтобы можно было мечтать на склоне лет о чем-то экстраординарном. Для полноты бытия им недостает лишь теплого человеческого общения, и весьма показательно, что автор усматривает возможность для достижения этой цели как раз вдали от дикой цивилизации. Рассказ пронизан легкой грустью, добрым участием к судьбам своих героев, мягко и плавно очерченным провинциальным пейзажем. В этом цикле рассказов Джованни Арпино, «вероятно, как никто другой, — это слова критика Джулиано Манакорды, — сумел вернуть читателю удовольствие от чтения, свободного как от легкой развлекательности, так и от чрезмерных претензий на ангажированность».

Авторов сборника «Два веса, две мерки», несмотря на всю множественность их литературных, философских и даже политических концепций, объединяет одна общая и действительно принципиальная позиция, которая проявляется прежде всего в четком, однозначном противопоставлении человечности и античеловечности. Именно в этом остросоциальном противопоставлении видится мне корневая суть антибуржуазности таких писателей, как Антонио Амурри, Акилле Кампаниле, Лука Гольдони, у которых внешняя развлекательная оболочка является, по сути, литературно-стилистическим средством концентрации читательского внимания на вскрываемых пороках и нелепостях жизни «маленького человека»: это и помешательство на открытках, и слепая вера в созданный рекламой образ модного писателя, и мелкое жульничество, подстерегающее «героев» на каждом шагу. Все эти зарисовки с живой натуры, проникнутые глубокой, хотя и юмористической философичностью, гиперболизированные авторами почти до абсурдных размеров, смешны необычайно, поскольку вводят читателя — сразу и непосредственно — в мир легко узнаваемого и конкретно осязаемого земного бытия.

По убеждению Антонио Амурри, для создания многоплановой и многоцветной картины этого мира совсем не обязательно писать роман-эпопею. В качестве своего основного метода писатель избирает гиперболизирование «усредненности» наиболее привычных житейских ситуаций. Его миниатюры «о моей жене, моих детях, обо мне самом» окрашены всеми цветами психологической радуги. Авторское кредо («многое из того, что происходит в нашей средней семье, происходило, происходит или еще произойдет и с вами») дает писателю реальную возможность для создания картины «космоса» (пусть с приставкой «микро» — суть от этого не меняется) современной семьи. Отдавая явное предпочтение гиперболе, Амурри вместе с тем несомненный мастер тончайшей иронии: он так легко и естественно подводит изображаемый типаж к карикатуре, что на первый взгляд нет никаких оснований говорить о каком бы то ни было нарушении пропорций реальной действительности. Нельзя, однако, не отметить и некоторой смещающей подчеркнутости ситуации. Взять хотя бы небольшую сцену из рассказа «Лето, зима…». Утро. Мать собирает своих «бесценных» в школу, пытаясь одновременно — потом уже будет не до того — наскоро позавтракать: «Валентина, ешь скорее. Как это — не хочется? Прекрасный кофе! Да ты даже поджаренную булочку с маслом и джемом не ела. Франко, не говори, что ты уже сыт… Роберта, как не стыдно! Запихнула в свой портфель три рогалика, два тоста и всю пастилу из вазочки!» Все реально, все очень знакомо, но вот и «смещающая» деталь: «Обетта, не ааваивай ф ионым том!.. Роберта, не разговаривай с полным ртом».

Говоря об Антонио Амурри, хотелось бы особо отметить необычайно человечную теплоту его прозы. В ней даже насмешка неизменно полна доброты и понимания. Понимания того, что не «лук из оранжереи Диора» или «бифштекс марки Шанель-бойня № 5» составляют главное, на чем держится наш скромный мир.

Ироничен, но гораздо острее и злее другой автор этого сборника — Лука Гольдони, хотя его также с полным правом можно назвать историком-бытописателем современного итальянского общества. В одном из рассказов-очерков Гольдони есть такие слова: «В целом я живу в атмосфере сердечной терпимости». В этом и сам автор, и его творческая позиция: «списывая» с действительности, он создает не безличную фотографию, а полную страстной боли и заинтересованного участия картину сегодняшней Италии, вызывающую то безудержный хохот, то смех, от которого как бы плакать не пришлось.

Поезд вдруг останавливается: прошел слух, что в нем спрятана бомба (сколь трагично обыденны подобные происшествия в Италии!). «Подхожу к окну. На платформе в Рогоредо гуляют пассажиры. На моих глазах двое полицейских поднимаются в соседний вагон и вскоре выгружают из него чемодан, по-видимому ничейный. Они осторожно спускают его с платформы на землю. Оглядываюсь на соседей: на лицах никакого волнения, одно любопытство. Буквально никто не верит в трагический исход дела. Какой-то военный иронически комментирует действия перепуганных полицейских: „Ну давай же, давай!“ Вдруг события принимают совершенно иной оборот: из окна туалета доносится громкий женский вопль: „Это мой, мой чемодан! Куда вы его потащили?“ Волна смеха прокатывается по платформе, а полицейские, только что прикладывавшие ухо к чемодану в надежде уловить какой-нибудь подозрительный звук, чувствуют себя ни за что ни про что оставленными в дураках, но теперь уже и сами не могут удержаться от смеха и втаскивают чемодан обратно в вагон…» («Равнодушие»).

Смех и грусть в рассказах Гольдони всегда рядом. Писатель то и дело прибегает к элементам гротеска, к злой насмешке, хотя в целом повествование остается в рамках «сердечной терпимости». Впрочем, в литературе сатирической отнюдь не обязателен герой-борец, здесь роль социального обвинителя успешно может выполнять сама авторская позиция, а у Гольдони она предельно односмысленна: с одной стороны, писатель «сердечен» ко всему человеческому, пусть даже зараженному болезнью одиночества («Ничье отсутствие не может быть столь явным, как присутствие ближайшего соседа»), даже окрашенному в карикатурные тона демагогических прокламаций «школьника-парламентария». «Не верю в прирожденную испорченность: даже самый закоренелый преступник сбрасывает скорость на автостраде, чтобы дать старой ласточке с заторможенными рефлексами взлететь над капотом мчащейся машины». С другой стороны Гольдони лишь «терпим» (конечно, не по своей воле) — но опять же не глух, не нем! — в отношении того, что оглупляет и обесцвечивает наше существование, выдвигая на первый план не человека, а какого-нибудь сторожевого пса («Престижность»). Язвительные авторские эпитеты создают атмосферу убийственной насмешки вокруг тестофобии, болезнемании, компьютеризации всего бытия…

Говоря об итальянских сатириках и юмористах, нельзя не сказать о единодушно признанном итальянской критикой классике этого жанра в литературе XX века — Акилле Кампаниле. А между тем еще около двух десятилетий назад имя Кампаниле было практически неизвестно широкому читателю в Италии — до самой смерти он вел скромную колонку комментатора телевизионных передач в журнале «Эуропео». И лишь в 1973 году издательство «Риццоли» рискнуло издать «Учебник разговорной речи» — сборник лучших рассказов писателя, созданных им за несколько десятилетий. Книга немедленно была замечена и сразу же получила одну из высших литературных премий Италии — «Виареджо». Начинается своеобразный «бум» Кампаниле, и вдруг обнаруживается, что столь бесспорный авторитет в литературе, как Пиранделло, еще в 1930 году заметил и высоко оценил Кампаниле.

Такой резкий поворот в отношении к творчеству Кампаниле одни критики склонны объяснять наблюдаемым ныне возрождением интереса к литературе прошлого, в первую очередь 20–30-х годов, другие приписывают это изменениям, происшедшим в какой-то момент в стилистике и тематике самого Кампаниле.

И то и другое отчасти верно, и все же, как мне кажется, судьба Кампаниле типична для писателей, опережающих в своем творчестве собственную эпоху, поднимая такие проблемы и решая их такими художественными средствами, масштабность и глубину которых смогут постичь лишь следующие поколения.

Книги А. Кампаниле популярны в наши дни как в силу того, что они далеко выходят за привычные рамки чисто художественной литературы, представляя собой своеобразный «смешанный» жанр, так и в силу того, что поднимаемые в них конкретные этические, бытовые, политические вопросы подчас вытесняются проблемами глобального масштаба — этот процесс, разумеется, имеет свое вполне мотивированное обоснование в сфере общей социально-политической борьбы, идущей в Италии в последние десятилетия. В этом смысле особенно показательны филигранно отработанные, искрящиеся неназойливым и мудрым юмором миниатюры из серии «Жизнь замечательных людей», где автор ставит под сомнение, казалось бы, сакраментальные истины. И не только ставит, но умело вовлекает в процесс переосмысления общепринятых сведений самого читателя. Безусловно, Италия должна была пройти значительный путь, чтобы, освободившись от тяжкого психологического и социального комплекса фашизма, оказаться готовой к восприятию столь веселой «крамолы».

Говоря об антибуржуазности современной итальянской литературы, важно особо подчеркнуть, что «маленький герой», олицетворяющий человеческое начало, чаще всего герой далеко не положительный, он нередко сам активный творец «черного юмора», мрачных клоунад зависти, взаимного подсиживания, сплетничества, духовного убожества; в его психологической характеристике то и дело приходится прибегать к таким словам, как «опустошенность», «тоска», «отчуждение», «некоммуникабельность».

Но, фиксируя то с внутренней горечью и болью, то со злой насмешкой именно эту ставшую стандартной внешнюю форму бытия, такие писатели, как Дино Буццати, Лючо Мастронарди, Карло Мандзони, указывают и причины все более глубинной потери человеческой первоосновы, справедливо усматривая их в самой сути буржуазного общества, при котором фетишизация технического прогресса и рационализация всего уклада жизни достигли таких масштабов, что человек неизбежно теряет свои человеческие качества, превращаясь если не в очередную произведенную концерном машину, то, во всяком случае, в нечто близкое ей по бездушности, однотипности, одномерности. Отсюда — потеря собственного лица, гигантомания плоских идеалов материального благополучия.

Перед нами несомненные пороки капиталистического общества во всем их человеческом противоестестве, хотя в рассказах Д. Буццати или, скажем, Л. Малербы мы не найдем на это прямых указаний в виде голых сентенций или описательных обозначений авторской позиции. Борьба за человечность здесь ведется изнутри — как бы доказательством от противного.

Конкретное реалистическое повествование нередко перемежается сумбурными снами, почти психопатическими видениями, гротескными символами. Но это лишь материально укрупняет, обобщает, а в конечном итоге и разоблачает этико-психологические комплексы, которые стали частью духовной действительности буржуазного общества. В этом смысле особенно показательно творчество Дино Буццати — одного из наиболее одаренных и интересных авторов этого сборника, признанного мастера короткого рассказа.

«Любовное послание» — новелла, занимающая лишь несколько страниц, но их для Буццати достаточно, чтобы психологически глубоко обосновать тему одиночества и распада естественных человеческих связей в условиях принуждения личности именно к этому типу бытия. Молодой совладелец крупной фирмы Энрико Рокко «был влюблен, и его терзания стали до того мучительными, что он решился объясниться». Но время, пожираемое лихорадочным и безумным ритмом работы, неумолимо уходит, полное страстных слов письмо все более усыхает, нежные призывы сменяются телеграфно рублеными фразами, которые сродни текстам конторских распоряжений, и вот уже «отложенная владельцем ручка потихоньку скатилась на самый край стола и, мгновение повисев, упала на пол, где и осталась лежать со сломанным пером». Глубинная символичность каждого слова в этой короткой авторской ремарке не нуждается в расшифровке.

В связи с именем Буццати итальянская критика нередко упоминает Кафку. Однако если это и верно, то лишь в одном смысле: Буццати действительно в какой-то мере тяготеет к сюрреализму. Но в его творчестве мы никогда не встретимся с типичными для поэтики Кафки приемами абсурдизации действительности, мистификации личности, иными словами, с ожесточающим душу кафкианским ужасом перед жизнью. Герои рассказов Буццати живут в постоянном ожидании чего-то лучшего, что скорее всего никогда и не произойдет. Однако это не означает, что процесс бесполезного и бесплодного ожидания сам по себе нелеп, однообразен, нервно-утомителен. Напротив, именно надежда дает им силы жить и оставаться людьми. «В разных концах города, далеко друг от друга, совершенно незнакомые люди, связанные лишь телефонными проводами, кто лежа в кровати, кто стоя в прихожей, кто устроившись на стуле, с волнением сжимали телефонную трубку. Никто больше не пытался глупо острить, поддеть другого, отпустить вульгарный комплимент. Благодаря таинственному незнакомцу, не пожелавшему назвать ни свое имя, ни возраст, ни тем более адрес, пятнадцать человек, никогда в глаза не видевшие друг друга, почувствовали себя друзьями. Каждый воображал, что беседует с необыкновенно красивыми молодыми женщинами, а тем хотелось верить, что их собеседник — интересный, богатый мужчина с бурным, романтическим прошлым. И где-то в центре стоял удивительный дирижер невидимого хора, каким-то волшебством заставлявший их парить высоко-высоко над черными крышами города…

Кто это был? Ангел? Провидец? Мефистофель? А может, вечный дух странствий и приключений? Воплощение неожиданностей, поджидающих нас на каждом углу? Или просто надежда? Древняя, неумирающая надежда, которая таится всюду, даже в телефонных проводах, и способна освободить и возвысить человека» («Забастовка телефонов»).

Благодаря самобытному сплаву магического реализма с элементами эксцентрики, необычность и экстраординарность происходящего в рассказах Буццати превращаются в будничную повседневность, предстающую, впрочем, в определенном социальном свете. Это и вдруг появляющиеся призраки, которые могли уцелеть лишь в условиях данного общества («Двойники с виа Сесостри»), и все новые псевдопрелести современного капиталистического мира, вроде навязанного психологией вещизма повального увлечения астрологией («Влияние звезд»), и, наконец, всевластие техники — всяких там аэромобилей, сверхчувствительных семафоров и даже простых телефонов.

Линия гротескного обличения призраков прошлого, столь четко обозначенная в «Двойниках с виа Сесостри», удачно продолжается и в рассказе Джузеппе Берто «Тетушка Бесси блаженной памяти».

Берто — прозаик зрелый и умный, его история «маленького» фашиста выписана четко и убедительно: взгляд на «черное двадцатилетие» через призму детского восприятия позволяет автору весомо и рельефно выделить самые низменные черты муссолиниевского режима — насквозь пронизанную фальшивой риторикой демагогию официальных установок власти, глубинную порочность всей системы с ее капиллярными каналами «завоевания» масс путем мелких подачек, разжигания тщеславия, властолюбия, жестокости. Этот исторический по внешним признакам рассказ спроецирован прямо в сегодняшнюю Италию, для которой проблема борьбы с фашистской идеологией и практикой и по сей день остается весьма актуальной. Очерченные Дж. Берто методы «обращения» в фашисты и ныне сохраняют свою типичность — разве что несколько меняется «содержание» подачек. Низкорослого и робкого на вид золотоискателя из Клондайка купили «узкими сапогами, галифе, добротным пиджаком из темной шерсти» да «отдельным кабинетом с большим столом, подлинным украшением которого был сверкающий письменный прибор — подарок городского головы». Чернорубашечникам дня сегодняшнего, перенасыщенного красивыми игрушками, предлагаются уже без всяких церемоний и игр в «национальные» чувства просто купюры или же пакетики с кокаином. Так, в ходе одного процесса над неофашистами выяснилось, что избиение левых активистов оплачивается суммой в 50 тысяч лир (10 тысяч лир — около 5 рублей) за «акцию» или двумя дозами наркотика. На выбор!

В этой связи хотелось бы указать и на глубокую символичность «наследства» тетушки Бесси: писатель откровенно высмеивает пристрастие некоторых своих сограждан ко всему «американскому», с сарказмом разоблачая столь часто поднимаемое буржуазной печатью на щит «великодушие и щедрость» США по отношению к Италии.

Также к истории, но к истории древней, отдаленной от фашизма на многие века, обращается в рассказе «Дорогой Феодосий!» Ренцо Россо. Здесь прошлое тоже лишь форма, выполняющая, впрочем, двоякую функцию: с одной стороны, это «прием короткого замыкания времени, в мгновение переносящего нас от далеких и символических ужасов прошлого к ужасам сегодняшних дней», с другой — «обоснование преемственности нашего „здесь и сейчас“, вечного в своей порочности и неизменно, болезненно живого». Это определения И. Кальвино, относящиеся не только к данному рассказу, но и ко всему творчеству Россо, которого вот уже почти два десятилетия итальянская критика ставит в разряд самых крупных своих писателей. Ренцо Россо — автор нескольких романов, повестей, многих рассказов, около десятка пьес.

«Дорогой Феодосий!» — письмо-притча, написанное в свойственном классической сатире иносказательном ключе. Правда, рисунок этого иносказания настолько прозрачен, что читатель легко угадывает адресата ядовитой критики: правящий класс Италии со всеми его паразитическими ответвлениями. В самом деле, достаточно, к примеру, поставить слово «полиция» на место «городской стражи», и мы получим четкое представление о деятельности, а точнее, бездеятельности нынешних охранников порядка. «Городская же стража, вместо того чтобы пресечь это кровопролитие, лишь раздувала его, что объяснялось, во-первых, полной ее деградацией и — как следствие — отсутствием четких приказов, а во-вторых, тем, что в уличных столкновениях, перед лицом людской ненависти, стража действовала с неэффективной, слепой жестокостью, говорившей лишь о внутренней ее слабости». А вот эта критика кажется прямо заимствованной из репортажей демократической прессы о ходе процесса над неофашистами, учинившими кровавую бойню в Милане в декабре 1969 года: «Закон попирался самой магистратурой, иерархи которой, пренебрегая достоинством, независимостью и гражданским мужеством, осуществляли свою власть по абсолютному произволу. Суд вершился вдали от места происшествия (процесс, упомянутый выше, проходил отнюдь не в Милане, а в Катандзаро, на юге страны. — А. В.), свидетелей либо подкупали, либо запугивали, обвинения выдвигались по наущению двора или сенаторов, приговоры были вопиюще несправедливыми». Действительно, неофашистов в Катандзаро практически оправдали, а анархисты, чья непричастность к преступлению была очевидна еще и 10 лет назад, подверглись жесточайшему моральному линчеванию.

Итак, «Два веса, две мерки»… Увлекательной получилась эта книга, неожиданной, хотя бы потому, что почти все имена здесь новы для массового читателя. И свое маленькое исследование о «маленьких людях» и больших бедах Италии мне хотелось бы закончить в той же струе, которой животворно омыты все рассказы этого сборника.

В январе 1983 года мы с женой возвращались из Италии поездом. Застряли в Венеции — где-то в нескольких километрах от вокзала застыл на путях наш благословенный прямой вагон «Рим-Москва», отключились табло справочной службы, замолкло шипение кофеварки в баре, погас свет, забастовка. В зале ожидания «первого класса», пребывание в котором дозволялось нашими билетами, было сумрачно, пусто и почему-то очень холодно. В мягких, но отталкивающих даже своим цветом серого льда креслах читали журналы человек пять чинных пассажиров. А сквозь пелену мелкого дождя и откуда-то вдруг взявшегося снега доносился смех. Мы пошли на него. С трудом втиснув свой багаж в гущу зала «второго класса» и кое-как устроившись на нем, мы оказались в тепле и уюте веселого разноголосья. Ходили по кругу бутыли деревенского вина, табачный дым волнами полз к грозным вывескам. «Не курить!». Сбросив пепел в оказавшийся рядом бумажный стаканчик, я тут же был зверски обруган беззубой старушкой, которая прошамкала, что стаканчик этот ее, что она из него всегда пьет (позже я узнал, что и живет она тоже здесь и всегда). А парень, сидевший напротив, тут же успокоил старушку — налил ей вина в свой стакан. И, пробросив между прочим, что зовут его Лука и что ждать нам часов 10–12 (так оно и оказалось), спросил: «Анекдот хочешь?»

В зоомагазине на самом видном месте стоят три клетки с попугаями. Под каждой цена: 100 тысяч лир, 150 и 300. Покупатель обращается к продавцу:

— Послушайте, почему такая разница в цене, ведь птицы все одной породы?

— Первый умеет говорить, — охотно объясняет продавец, — второй к тому же и читает.

— Ну а третий, третий?

— Он не говорит и не читает, но эти двое зовут его «шефом»…

И был смех. И была грусть.

Прочитайте эту книгу, и вы тоже поймете почему.

А. Веселицкий

Дино Буццати

ДВА ВЕСА, ДВЕ МЕРКИ

Перевод Л. Вершинина.

Бенджамен Фаррен, журналист, сел на диван, поставил на колени портативную машинку, вложил лист чистой бумаги, закурил трубку и, улыбаясь, начал писать:

Главному редактору «Нью глоуб»

Уважаемый господин редактор!

Как старый и преданный читатель еженедельника, которым Вы руководите твердой рукой и с большой мудростью, позволю себе выразить свое скромное суждение, побуждаемый единственно желанием внести пусть весьма незначительный вклад в дело, которому Вы с великой верой служите.

В последнее время на страницах «Нью глоуб» появляются статьи на самые разные темы за подписью некоего Макнамары. Не знаю, кто он и за какие заслуги приглашен сотрудничать в печатном органе, который вполне справедливо признан наиболее серьезным и авторитетным еженедельником нашей страны. Однако не только я, но и многие весьма культурные и занимающие высокое положение читатели целиком разделяют мое мнение, считая, что подобные статьи несовместимы с профессиональным достоинством и благородством устремлений, отличающими «Нью глоуб». Общие фразы, жалкие потуги на остроумие, длинноты, ошибки и т. д. и т. п…

Исписав целую страницу, он начертал: «Ваш искренний друг». Затем, сложив лист, сунул его в конверт, аккуратно вывел адрес, наклеил марку, взял шляпу и зонтик, вышел из дому и опустил письмо, после чего, с наслаждением вдыхая теплый летний воздух, отправился в редакцию «Нью глоуб».

— Добрый вечер, господин Фаррен, — почтительно поклонился швейцар.

— Добрый вечер, Джероламо, — добродушно ответил Фаррен.

В коридоре на втором этаже он встретил Макнамару.

— Здорово, старый пират! — приветствовал Бенджамен коллегу, дружески хлопнув его по плечу. — А знаешь, твоя вчерашняя статья совсем неплоха. Ты просто молодец!

Молодой Макнамара, покраснев, смущенно пробормотал «спасибо».

— Что новенького? — сразу же спросил Фаррен, входя в комнату хроникеров.

— Ничего особенного, — ответил его помощник. — Открытие выставки тканей, мелкая кража, конфискация наркотиков.

— Снова марихуана?

— Нет, на этот раз кокаин!

— Есть задержанные?

— Ни одного. Они чисто работали.

— Что ж, несколько суровых фраз не помешают. Вежливый, но твердый упрек начальнику полиции. Необходимо для порядка!

Бенджамен велел принести ему сведения, усмехнувшись, снял пиджак, подвинул пишущую машинку, закурил трубку и начал строчить:

Почти ежедневно мы слышим жалобы на плохое обслуживание, — тут Фаррен ухмыльнулся, заранее предвкушая эффект своей едкой остроты, — но никто не может пожаловаться на перебои в снабжении наркотиками. О нет, господа! Наш город имеет полное право гордиться — если только тут вообще уместно слово «гордиться» — тем, что он занимает первое место в стране по торговле проклятой отравой! Весьма прискорбно сознавать, что, в то самое время, когда честный гражданин после целого дня тяжелой общественно полезной работы спит сном праведника, негодяи выползают из грязных нор и сеют ядовитые семена разврата и дурмана. Разве это не самая гнусная форма преступления? Разве это не предательство по отношению ко всем порядочным людям? Разве это не равнозначно удару ножом в спину? А раз так, то неужели мы не вправе требовать от властей более энергичных и действенных мер?..

— Стой! Стой! — крикнула шоферу синьора Франка Амабили. (Платье из ангорской шерсти).

Великолепный серый «бентли», покачнувшись, застыл. Синьора с девичьей проворностью выскользнула из машины и тут же накинулась на возчика, застрявшего на подъеме.

— Тебе не стыдно? Лупить без пощады бедное животное, которое и на ногах-то не стоит? Ах ты негодяй!

— Но он идти дальше не хочет, — ответил возчик, снова ударив мула по спине ручкой хлыста.

— Ах не хочет идти! — воскликнула синьора Франка. — Я из общества защиты животных, — не унималась она. — Сейчас мы тебя кой-куда отведем.

— Но разве не видите, он просто заупрямился, — робко запротестовал возчик, понимая, что это неожиданное и странное вмешательство не предвещает ничего хорошего.

— Ну, и как же тебя зовут?

Франка Амабили вынула из сумочки записную книжку. Она научит этого подлого невежу обращаться с животными!

Час спустя она с мужем и подругой уже сидела в ресторане.

— Для начала креветки? — вкрадчивым голосом подсказал метрдотель. — Или, может быть, копченого лосося.

— О, прекрасная идея, — одобрила синьора Франко. — Мне порцию лососины.

Внезапно выхваченный из ледяной воды, где он весело гонялся за своими друзьями, лосось с немым изумлением озирался вокруг, судорожно разевая рот.

— Ого, да он на полцентнера тянет! — возликовал рыбак. — Эрнест, помоги, а то мне одному не справиться.

Непринужденно болтая, они бросили добычу в лодку. Там рыба еще долго билась в агонии, ее глаза молили о пощаде, и мутнеющими мыслями она уносилась к горному озеру, окруженному сверкающими ледниками.

— А на первое? — спросил метрдотель елейным голоском, вынув карандаш из блокнота.

— Я не голодна, — сказала Франка Амабили. — Принесите мне бульон, а потом телятину, обвалянную в сухарях, но только парную.

Совершенно ошалевший теленок оглянулся назад, ища защиты, но вокруг были столь же обезумевшие от страха животные. Рев, глухие удары, хриплые голоса людей. По морде больно хлестнул железный прут, заставив вскинуть голову. Он попытался спастись бегством, но что-то схватило его словно клещами и приковало к месту. Надвинулась черная тень. Запах крови. Теленок жалобно замычал. Огненная яростная струя пронзила ему череп.

— А сейчас я вас повеселю, — сказала синьора Амабили. — Со мной приключилась забавная история. Знаешь, Джулио, тот перекресток у подземного перехода? Там один возчик, форменный негодяй…

Семь человек, работая киркой и заступом, отыскали наконец подземный ход и проникли ночью в гробницу фараона. Там они нашли несметные сокровища. Не успели они вынести награбленное, как стража подняла тревогу. Когда они выбрались наружу, сгибаясь под тяжестью массивных золотых украшений, их плотным кольцом обступили люди.

Появился палач. Первые лучи солнца осветили розоватый песок и на нем семь плавающих в крови голов. Всемогущий господь с высоты небес взглянул на землю и все увидел. На мгновение он смежил веки.

Когда он вновь открыл глаза — сколько времени прошло? — всего мгновение, равное, должно быть, тысячелетиям — семь человек, также вооруженных кирками и заступами, пытались раскопать потайной ход. Была глубокая ночь, и божественная луна озаряла нежным светом неподвижные камни пустыни. Наконец таинственные незнакомцы проникли через подземный ход в гробницу фараона. На земле валялись драгоценные камни, золото, несметные сказочные богатства! Когда они выбрались наружу со своей фантастической добычей, безжизненная равнина все еще была залита печальным светом уплывавшей за горизонт луны, но у входа их ждала толпа взволнованных людей.

Тишину ночи разорвали аплодисменты. Несколько молодых людей подбежали к главарю шайки и забросали его вопросами. Вспышка магния. Толпа глухо зашумела.

— Мне нечего сказать, — надменно ответил главарь грабителей. — В свое время я доложу обо всем королевскому археологическому обществу.

Освещенные заходящей луной, журналисты бросились к машинам и помчались через пески пустыни в город, чтобы передать в столицы крупнейших государств телеграфные сообщения об удивительном открытии.

К главарю шайки торжественно приблизился араб и, низко склонившись, протянул узенький бланк. За ним подошел второй, третий. И каждый подавал телеграмму из далеких стран. Это были поздравления глав правительств руководителю археологической экспедиции. Это была всемирная слава.

Под портиком стоял плохо одетый человек, держа в правой руке кончик веревки. Другой конец веревки был пропущен через большую круглую дыру в лежавшую на тротуаре коробку из-под обуви. Словно боясь, что кто-то сможет открыть коробку изнутри, ее владелец положил сверху камень весом килограмма в четыре.

— Ну, не упрямься, Пиролино, — говорил человек, обращаясь к коробке и делая вид, будто слегка дергает веревку. — Не бойся, покажись добрым господам. Что поделаешь! — И человек обернулся к нескольким зевакам, как бы прося у них прощения: — Сегодня он не в духе! Обиделся, видно! А ведь только вчера он даже сальто-мортале сделал. — Затем снова обратился к коробке: — Вылезай же, Пиролино! Не заставляй любезных зрителей так долго ждать. А вот и две барышни подошли. Неужели ты, Пиролино, не хочешь посмотреть, какие они красивые?! — Тут человек подпрыгнул. — Видели, синьоры, видели? Он на мгновение высунул мордочку! А вы, барышня, ничего не заметили?

— Сама не знаю, — засмеялась девушка. — Я как-то не успела разглядеть хорошенько.

— Хватит, Нэнэ, пошли, — сказала подруга, незаметно толкнув ее локтем. — Нечего терять время попусту!

— Почему же попусту? — воскликнула Нэнэ. — По-твоему, Минни, он не покажется?

— Кто?

— Да зверек.

Минни залилась громким смехом.

— Нет, ты просто неподражаема, Нэнэ. Неужели ты еще не догадалась, что в коробке ничего нет? Ведь он же шарлатан! А этот фокус ему нужен, чтобы привлечь внимание прохожих. Потом в удобный момент он вытащит из кармана лотерейные билеты и начнет предлагать их всем.

Так, весело болтая, девушки дошли до картинной галереи. Решили зайти. В тот день был вернисаж мексиканского художника Хосе Уррубии. На стенах — примерно двадцать больших картин, сплошные переливы желто-коричневых пятен. Седой, с мясистым носом господин в бархатной куртке давал объяснения окружавшей его группе дам.

— Вот, — он показал на картину, исчерченную наползавшими друг на друга маленькими ромбами, — это произведение весьма типично для второго периода творчества Уррубии. Картина принадлежит музею в Буффало. Как видите, здесь тональность довлеет над ритмическим поиском, который, однако, всегда налицо на полотнах Уррубии. Правда, вы можете возразить, что поэтическая модуляция тут менее заметна, гм… гм… менее насыщена, чем в его ранних картинах. Зато какая свобода выражения! И в то же время какой строгий, суровый, я бы даже сказал, диалектический хроматизм. А теперь, дорогие друзья, перейдем к удивительному документу эпохи — «Диалогу пятому». Знаете, как охарактеризовал его Альберт Питчелл? Маникеизм, маникеизм tout court.[1] Вдумайтесь только. Маникеизм! Дуализм противоположных импульсов драматизирует фундаментальное единство картины, внезапно возникающее со всей очевидностью из… гм… гм… из орфического raptus,[2] который только Уррубия мог детерминировать, что он и сделал, подчинив его геометрическому скандированию. Тут, естественно, у нас возникает желание отожествить определяющий лирический момент, как бы это сказать… с метафизической случайностью графизма…

Минни в экстазе упивалась каждым его словом.

— Довольно, идем! — прошептала Нэнэ подруге, толкнув ее локтем. — Я ничего в этих картинах не понимаю.

— Ну, знаешь! Прости меня за откровенность, но у тебя вкусы провинциалки. Ведь это просто чудо!

ЗАБАСТОВКА ТЕЛЕФОНОВ

Перевод Л. Вершинина.

В день забастовки с телефонами творилось что-то неладное. К примеру, говоришь с кем-нибудь — и вдруг в разговор врываются чужие голоса или ты сам вмешиваешься в чужие разговоры.

Около десяти вечера я минут пятнадцать пытался дозвониться приятелю. Не успел я набрать последнюю цифру, как стал невольным участником чьей-то беседы, потом второй, третьей, и вскоре началась полнейшая неразбериха. Это была как бы общая беседа в темноте: каждый внезапно вступал в нее и столь же внезапно пропадал, так и оставаясь неузнанным. Поэтому все говорили без обычного притворства и стеснения, и очень скоро создалась атмосфера общего веселья и легкости, свойственная, верно, удивительным и буйным карнавалам прошлого, эхо которых донесли до нас старинные легенды.

Вначале я услышал голоса двух женщин, беседовавших — не правда ли, странно… — о нарядах.

— Ничего подобного, я ей говорю: мы же условились — юбку вы мне сошьете к четвергу, сегодня уже понедельник, а юбка все еще не готова. Знаешь, что я ей сказала: дорогая синьора Броджи, оставляю юбку вам, носите себе на здоровье, если она вам подойдет…

У женщины был тоненький, писклявый голосок, и она тараторила без передышки.

— Умнее не придумаешь! — ответил ей молодой, приятный и нежный голос с эмильянским акцентом. — И что же ты выиграла? Пожалуй, она еще словчит и материал тебе подменит. От этой особы всего можно ожидать.

— Ну это мы еще посмотрим! Ты себе не представляешь, как я разозлилась, я была просто вне себя от ярости. Ну можно ли стерпеть подобную наглость! Ты, Клара, когда пойдешь к ней, прошу тебя, скажи ей прямо в глаза, что так не обращаются с клиентами, — сделай такое одолжение. Кстати, Коменчини тоже больше не собирается у нее шить, потому что она испортила ей красный труакар. В нем бедняжка Коменчини на пугало похожа Вообще с тех пор, как эта особа стала модной, она совсем распоясалась. А помнишь, еще два года назад она юлила перед нами, рассыпалась в комплиментах и уверяла, что просто счастлива шить для таких элегантных дам, а теперь, видите ли, с нее самой надо пылинки сдувать. Она даже говорить стала по-иному, ты заметила, Клара? Заметила, да? Завтра иду к Джульетте, и мне просто нечего надеть. Что ты мне посоветуешь?

— Полно, Франкина, да ведь у тебя гардероб ломится от платьев, — спокойно ответила Клара.

— Что ты, все это — дикое старье: последний костюмчик я сшила еще прошлой осенью, помнишь, такой хорошенький, фисташкового цвета. К тому же мне…

— Знаешь, а я, пожалуй, надену зеленую широкую юбку и черный джемпер. Черное всем к лицу. А ты как думаешь?.. Может, все-таки лучше надеть шелковое платье? Ну то, новое, серое. Хотя оно скорее вечернее, тебе не кажется?

В этот момент ее перебил грубый мужской голос:

— Вам бы лучше, синьора, обрядиться в платье цвета выжатого лимона, а на голову напялить мамину шляпу с лентами.

Молчание. Обе женщины сразу умолкли.

— Что же вы не отвечаете, синьора Франкина? — продолжал незнакомец. — Может, у вас язык отнялся? Представляете себе, вдруг он откажется служить. Вот было бы несчастье! Верно?

Несколько человек дружно рассмеялись. Остальные, должно быть, молча слушали, я в том числе.

Тут уж Франкина не удержалась и сердито зачастила:

— Вы, синьор, не знаю, как вас зовут, просто невежа и грубиян: во-первых, потому, что непорядочно подслушивать чужие разговоры, это всякий воспитанный человек знает, а во-вторых…

— Ого, да вы мне целую лекцию прочитали! Ну, не сердитесь, синьора, или, может, синьорина… Ведь я просто пошутил. Извините меня! Если бы вы со мной познакомились, то, надеюсь, сменили бы гнев на милость.

— Да оставь ты! — посоветовала Клара подруге. — Стоит ли обращать внимание на какого-то мужлана! Повесь трубку, я тебе потом перезвоню.

— Нет-нет, подождите секунду. — Эти слова принадлежали другому мужчине, судя по голосу, более вежливому и, я бы сказал, более опытному. — Еще два слова, синьорина Клара, иначе мы никогда не встретимся!

— Ну, не велика беда.

Внезапно в разговор, перебивая друг друга, ворвалось сразу несколько голосов.

— И как вам не надоест болтать, сплетницы! — возмущалась какая-то женщина.

— Это вы сплетница, нечего в чужие дела нос совать!

— Это я-то сую нос! Да я…

— Синьорина Клара, синьорина Клара, — голос явно принадлежал тому, вежливому мужчине, — скажите номер вашего телефона. Не хотите? А я грешным делом всегда питал слабость к эмильянкам — ну как магнитом к ним тянет.

— Не торопитесь, — отвечал женский голос, видимо Франкина. — Позвольте сперва узнать, кто вы.

— Я-то? Марлон Брандо.

— Ха-ха-ха, — снова дружно рассмеялись невидимые собеседники.

— Бог мой, до чего же вы остроумны!..

— Адвокат, адвокат Бартезаги! Алло, алло, это вы? — Голос принадлежал женщине, до сих пор не вступавшей в разговор.

— Да-да, я. Кто говорит?

— Это я, Норина, вы меня не узнаете? Я вам позвонила, потому что вчера вечером на работе забыла вас предупредить: из Турина…

Адвокат Бартезаги поспешно перебил ее:

— Послушайте, синьорина! Позвоните мне попозже. Незачем, да и неприлично, впутывать посторонних в дела, которые касаются только нас.

— Э-э, господин адвокат, — это говорил уже другой мужчина, — а морочить голову молоденьким девушкам прилично?

— Господин адвокат Марлон Брандо неравнодушен к эмильянкам, ха-ха!

— Да перестаньте, прошу вас. У меня нет времени слушать вашу трескотню, мне нужно срочно звонить по делу. — Это вмешалась женщина лет шестидесяти.

— Послушайте только эту мадам! — Я уже узнал по голосу Франкину. — Вы случайно не королева телефонов?

— Повесьте наконец трубку, неужели вам не надоело болтать? Я, к вашему сведению, жду звонка из другого города, а пока вы…

— Значит, вы все время подслушивали? Кто же из нас сплетница?

— Да уймись, наконец, дура!

На секунду наступила тишина. В первый момент Франкина не нашлась. Потом парировала торжествующе:

— Ха-ха-ха! От дуры слышу.

До меня донеслись раскаты смеха. Смеялись не меньше двенадцати человек. Затем снова короткая пауза. Может, все сразу повесили трубки? Или просто выжидают? Если хорошенько прислушаться, нетрудно в наступившей тишине уловить слабое дыхание, шорохи, легкое пощелкивание. Наконец снова раздался приятный беззаботный голосок Клары:

— Кажется, теперь мы одни?.. Так что же ты, Франкина, все-таки посоветуешь мне надеть завтра?

В этот момент в разговор вступил незнакомый мужской голос, удивительно красивый, по-юношески свежий, жизнерадостный.

— С вашего разрешения, Клара, я вам дам совет. Наденьте завтра голубую юбку, ту самую, что сшили себе в прошлом году, фиолетовую кофточку, которую вы недавно отдавали в чистку… и, конечно, черную шляпу с широкими полями.

— Кто вы такой? — В голосе Клары зазвучал легкий испуг. — С кем я все-таки разговариваю?

В ответ молчание.

— Клара, Клара, откуда он все это знает? — забеспокоилась Франкина.

Мужчина (без тени иронии). О, я многое знаю.

Клара. Ерунда! Просто вы случайно угадали.

Он. Угадал? Хотите новых доказательств?

Клара (в нерешительности). Ну что ж, послушаем ваши побасенки…

Он. Отлично. У вас, синьора… слушайте внимательно, есть родинка, малюсенькая родинка… гм… гм… а где — я не решаюсь сказать.

Клара (поспешно). Вы этого не можете знать.

Он. Прав я или нет?

— Вы не можете этого знать.

— Так это или не так?

— Честное слово, ее никто не видел, клянусь, никто, кроме мамы.

— Значит, я сказал правду.

В голосе Клары послышались слезы:

— Ее никто не видел, это гадко с вашей стороны так зло шутить!

Он (миролюбиво). Да я же не утверждаю, что видел ее, вашу родинку, я лишь говорил, что она у вас есть.

Вмешался чей-то грубый мужской голос:

— Хватит паясничать, шут гороховый!

Незнакомец мгновенно отрезал:

— Полегче на поворотах, Джорджо Маркоцци, сын Энрико, тридцати двух лет, проживающий по улице Кьябрера, семь, рост метр семьдесят, женат, два дня назад подхватил ангину и, несмотря на болезнь, курит в данный момент отечественную сигарету. Хватит с вас? Ошибок нет?

Маркоцци (сразу присмирев). Но кто вы такой? По… позвольте… я… я…

Незнакомец. Не обижайтесь. Давайте лучше развлекаться. Это и к вам относится, Клара. Нечасто ведь удается побыть в такой веселой компании.

Больше никто не осмелился его перебить или высмеять. Всеми овладела безотчетная тревога, словно в телефонную сеть внезапно проник таинственный дух. Кто он? Волшебник? Сверхъестественное существо, занявшее место бастующих телефонисток? Злой гений? Или сам дьявол? Но голос звучал совсем не демонически, а мягко, ласково:

— Что же вы приумолкли, друзья? Кого испугались? Хотите, я вам спою?

Голоса. Конечно, конечно!

Он. Что же вам спеть?

Голоса. «Скалинателлу»!

— Нет-нет, лучше «Самбу»!

— Нет, «Мулен-руж»!

— «Я потерял сон»!

— «Эль байон», «Эль байон»!

Незнакомец. Ну решайте скорее. А вам, Клара, какая песня больше всего по душе?

— О, мне страшно нравится «Уфемия»!

Он запел. Возможно, это был самообман, но я в жизни не слышал столь красивого голоса. Тембр был такой чистый, светлый, чарующий, что у меня сердце дрогнуло. Он пел, а мы все слушали затаив дыхание. Потом загремели аплодисменты, крики: «Великолепно! Браво! Это бесподобно! Да вы же настоящий артист! Вам надо петь на радио, вы заработаете миллионы, поверьте моему слову. Спойте же еще что-нибудь!»

— Только при одном условии — вы все будете мне подпевать.

Это был странный хор. В разных концах города, далеко друг от друга, совершенно незнакомые люди, связанные лишь телефонными проводами, кто лежа в кровати, кто стоя в прихожей, кто устроившись на стуле, с волнением сжимали телефонную трубку. Никто больше не пытался глупо острить, поддеть другого, отпустить вульгарный комплимент. Благодаря таинственному незнакомцу, не пожелавшему назвать ни свое имя, ни возраст, ни тем более адрес, пятнадцать человек, никогда в глаза не видевшие друг друга, почувствовали себя друзьями. Каждый воображал, что беседует с необыкновенно красивыми молодыми женщинами, а тем хотелось верить, что их собеседник — интересный, богатый мужчина с бурным, романтическим прошлым. И где-то в центре стоял удивительный дирижер невидимого хора, каким-то волшебством заставлявший их парить высоко-высоко над черными крышами города. Он-то в полночь и объявил:

— А теперь, друзья мои, все. Уже поздно. Завтра мне рано вставать… Спасибо за приятный вечер…

В ответ — хор протестующих голосов: «Нет-нет, нельзя же так сразу! Ну еще немного, хотя бы одну песенку, о, пожалуйста!»

— Серьезно, больше не могу. Вы уж меня простите. Спокойной ночи, дамы и господа, чудесных вам сновидений, друзья.

У всех было такое чувство, будто их обидели. Сразу помрачнев, собеседники стали прощаться: «Что поделаешь, раз так, спокойной ночи. Кто бы это мог быть? Ну что ж, спокойной ночи». Все разбрелись кто куда. Внезапно город погрузился в ночное безмолвие. Лишь я стоял у телефона и напряженно вслушивался. И вот минуты две спустя незнакомец прошептал в трубку:

— Клара, это я… Ты слышишь меня, Клара?

— Да, — ответил нежный Кларин голосок. — Слышу. Но ты уверен, что все уже разошлись?

— Все, кроме одного, — добродушно отозвался незнакомец. — Он до сих пор только молчал и слушал.

Речь явно шла обо мне. С бьющимся сердцем я сразу же повесил трубку.

Кто это был? Ангел? Провидец? Мефистофель? А может, вечный дух странствий и приключений? Воплощение неожиданностей, поджидающих нас на каждом углу? Или просто надежда? Древняя, неумирающая надежда, которая таится всюду, даже в телефонных проводах, и способна освободить и возвысить человека.

ЛЮБОВНОЕ ПОСЛАНИЕ

Перевод Л. Вершинина.

Энрико Рокко, совладелец крупной фирмы, заперся у себя в кабинете. Он был влюблен, и его терзания стали до того мучительными, что он решился объясниться. Нет, он напишет ей, презрев гордость и стыд.

«Многоуважаемая синьорина, — начал он, и при одной мысли, что эти первые буквы скоро прочтет и увидит Она, сердце у него бешено забилось. — Любезная Орнелла, душа моя, свет очей моих, огонь, испепеляющий сердце, ночное видение, улыбка, цветок, любовь моя…»

В кабинет вошел секретарь Эрмете.

— Извините, синьор Рокко, в приемной вас ждет незнакомый господин. А, вот… — Секретарь пробежал глазами визитную карточку. — Его фамилия Манфредини.

— Манфредини? Впервые слышу!

— Кажется, синьор Рокко, он портной. Пришел снять мерку…

— А-а… Манфредини, припоминаю. Скажи ему, пускай придет завтра.

— Хорошо, но он говорит, что вы сами его вызвали.

— Да, верно. — Тяжело вздохнув: — Ладно, впусти его, но предупреди, что времени у меня в обрез.

Вошел портной Манфредини с почти готовым костюмом. Это была даже не примерка — Рокко на секунду надел пиджак, и портной мгновенно сделал разметку мелком.

— Простите, но у меня крайне срочное дело. До свидания, Манфредини.

Энрико Рокко, облегченно вздохнув, сел за стол и продолжал:

«Святое, нежное создание, где ты сейчас? Что делаешь? Любовь моя так сильна, что она найдет тебя повсюду, даже на другом конце города — а это так далеко, будто за семью морями».

«Как странно, — думал он, быстро водя пером, — солидный человек, которому уже тридцать, с завидным положением, вдруг садится и пишет подобные вещи? Наверно, это просто безумие».

Внезапно зазвонил стоявший рядом телефон. Энрико показалось, будто в спину ему вонзились ледяные зубья железной пилы. Судорожно глотнув воздух, он схватил трубку:

— Слушаю.

— Добрый день, — нежно промяукала незнакомка. — Какой у тебя злой голос. Скажи честно, я позвонила не вовремя?

— Кто говорит? — спросил Рокко.

— Нет, он сегодня просто несносен. Послушай…

— Кто у телефона?

— Не торопись, сейчас я…

Он бросил трубку на рычаг и схватил ручку.

«Любовь моя, — писал он, — на улице туман, слякоть, пахнет бензином и гарью, но, поверь мне, я завидую даже этому туману и готов, не раздумывая, поме…»

Телефон снова зазвонил. Энрико дернулся, словно через него пропустили электрический ток.

— Алло!

— Послушай, Энрико, — защебетал тот же голосок. — Я специально приехала, чтобы увидеться с тобой, а ты…

Он покачнулся, как от удара. Звонила Франка, его кузина, стройная, грациозная девушка. С некоторых пор она вообразила невесть что и стала кокетничать с ним. Женщины тем и отличаются, что все до одной мечтают о невероятной, романтической любви. Само собой разумеется, неудобно без лишних разговоров взять и отправить Франку назад, в деревню. Но он решил быть твердым — как скала. Все что угодно, лишь бы докончить письмо.

Склоняясь над письмом, он в мечтах уже входил в ее жизнь. Может, она прочтет письмо до конца, улыбнется, положит его в сумочку, и этот лист бумаги, полный безумных признаний, будет лежать рядом с маленькими изящными надушенными вещицами, губной помадой, вышитым платочком, чудесными безделушками, навевающими мечты об интимных встречах. И вот теперь Франка может погубить все разом.

— Послушай, Энрико, хочешь, я зайду за тобой на службу? — растягивая слова, спросила Франка.

— Нет-нет, прости меня, я ужасно занят.

— О, не стоит извиняться. Если тебе со мной скучно, считай, что этого разговора не было.

— Господи, какая ты обидчивая! Поверь, у меня тьма дел. Зайди, но немного попозже.

— Когда?

— Ну… часа через два.

Энрико бросил трубку, и ему показалось, что он потерял впустую уйму драгоценного времени. Письмо необходимо опустить не позже часа, иначе Орнелла получит его только на следующий день. Впрочем, можно отправить его по срочному тарифу.

«…няться, — продолжал он, — как представлю себе, что этот туман обволакивает твой дом, подступает к твоей комнатке, и, будь у него глаза (кто знает, может, они у него есть), он бы любовался тобой через окно. И неужели он не отыщет малюсенькой щели или трещины, чтобы проникнуть к тебе? Легкое дуновение ветерка, нежное, словно пух, ласково погладит тебя по лицу. Ведь туману нужно так мало, и моей люб…»

В дверях появился секретарь Эрмете.

— Простите.

— Я же тебе сказал. У меня неотложная работа, и я никого не принимаю. Пусть придут вечером.

— Но…

— Ну что еще?

— Внизу вас ждет в машине комендаторе Инверницци.

Проклятье, он должен съездить с этим Инверницци на склад, где недавно случился пожар, и встретиться с экспертами. Черт побери, он совсем позабыл об этом! Нет, судьба явно решила ему отомстить.

Он испытывал сейчас муки ада. А что, если притвориться больным? Нет, невозможно. Отправить письмо незаконченным? Но он еще так много должен ей сказать. Поколебавшись, он сунул письмо в ящик письменного стола, схватил пальто и бросился вниз. Единственное спасение — управиться как можно быстрее. Через полчаса он с божьей помощью сумеет вернуться.

Возвратился он без двадцати час и еще издали увидел в приемной четырех посетителей. Он заперся, тяжело дыша, открыл ящик — письмо исчезло. Сердце забилось так сильно, что он едва не задохнулся. Неужели кто-то рылся в его столе? Может, он ошибся?

Слава богу, просто спутал ящик. Но отправить письмо до часу уже не удастся. Ничего, если послать его срочным (даже по такому пустяковому вопросу он беспрестанно менял решение, переходя от надежды к отчаянию), Орнелла получит письмо поздно вечером. Хотя нет, лучше он отдаст письмо Эрмете. Нет-нет, не стоит посвящать секретаря в столь деликатное дело, он отнесет письмо сам, лично.

«…ви ничего не стоит одолеть огромные расстояния и переле…»

Дзинь-дзинь! Опять телефон.

Не выпуская ручки, он схватил левой рукой трубку.

— Алло?

— С вами говорит секретарь Его Превосходительства Такки.

— Слушаю.

— Я относительно троса.

Влюбленного Рокко точно пригвоздило к стулу. Речь шла о крупной сделке, от которой многое зависело Разговор о поставках тросов отнял двадцать минут.

«…теть через китайскую стену. О…»

На пороге снова появился секретарь. Энрико с яростью накинулся на него:

— Я никого не принимаю, понятно тебе?!

— Но фина…

— Никого, понял, никогооо! — завопил он, выйдя из себя.

— Но финансовый инспектор говорит, что вы назначили ему встречу.

Бедняга Рокко почувствовал, что силы покидают его. Отослать финансового инспектора было бы безумием, крахом всей карьеры, настоящим самоубийством. И он принял инспектора.

Сейчас тридцать пять второго. В приемной уже около часа ждет кузина Франка. Да еще инженер Штольц, специально приехавший из Женевы. Да еще адвокат Мессумечи насчет продажи электрических разрядников. И наконец, медицинская сестра, которая приходит каждый день делать ему укол.

«…дорогая Орнелла!» — пишет он с отчаянием утопающего, которого захлестывают все более грозные валы.

Зазвонил телефон.

— С вами говорит комендаторе Стаци из министерства торговли…

Снова задребезжал телефон.

— Говорит секретарь конфедерации консорциумов…

«…Моя несравненная Орнелла! Я хотел бы, чтобы ты зна…»

Курьер Эрмете с порога сообщает о приходе вицепрефекта доктора Б и…

«…ла, как силь…»

Загремел телефон.

— Говорит начальник генерального штаба…

Телефон.

— Говорит личный секретарь Его Превосходительства архиепископа…

«…но я тебя лю…» — в изнеможении, из последних сил пишет Энрико.

Дзинь-дзинь…

— Говорит глава кассационного суда.

— Алло, алло!

— Говорит член Высшего совета сенатор Корморано.

— Слушаю!

— С вами говорит адъютант Его Величества императора…

Морские волны захлестнули его и несут прочь.

— Слушаю, слушаю. Да, спасибо, ваше превосходительство, весьма вам признателен!.. Конечно, господин генерал, сию минуту приму меры.

— Алло, алло! Непременно, господин адъютант. И заверьте Его Величество в моей безграничной преданности.

Отложенная владельцем ручка потихоньку скатилась на самый край стола и, мгновение повисев, упала на пол, где и осталась лежать со сломанным пером…

— Прошу вас, садитесь. Входите, входите же. Нет, лучше садитесь в кресло, так вам будет удобнее. Какая приятная неожиданность!.. Я не нахожу слов… О, спасибо, кофе, сигарету?

Сколько времени продолжался этот ураган? Часы, дни, месяцы, тысячелетия?!

Поздно вечером Энрико остался наконец один. Прежде чем уйти, он попытался привести в порядок протоколы. Под необъятной грудой всяких документов он нашел листочек почтовой бумаги, исписанный от руки, без даты. Он узнал свой почерк. Заинтересовавшись, прочитал письмо до конца.

«Какая ерунда, какое идиотство! Когда это я писал? — спросил он себя, тщетно роясь в памяти. Испытывая неведомое доселе чувство смущения и досады, он провел рукой по редеющим волосам. — Как это я мог написать подобную чепуху? И что это за Орнелла?»

ВЛИЯНИЕ ЗВЕЗД

Перевод Э. Двин.

Направляясь за границу через Милан и узнав, что в воскресенье я собираюсь в Масту, чтобы посоветоваться насчет одной картины с известным коллекционером Фоссомброни, мой друг Густаво Чериелло уговорил меня взять ключ от его квартиры, где я уже бывал у него в гостях, и переночевать там.

В Масту я всегда езжу с удовольствием. Не только потому, что город этот необыкновенно красив; сами люди там такие приятные и сердечные, каких я нигде больше не встречал.

Прилетел я туда в субботу вечером. Дома у Чериелло царил полнейший порядок. Это был так называемый суператтик (квартира с обширным балконом под самой крышей дома) в новом квартале, выросшем на невысоком холме вдали от центра; оттуда можно было любоваться панорамой всего раскинувшегося внизу города.

Перед тем как лечь в постель, я от нечего делать полистал в кабинете Чериелло пару старинных книг по астрологии. Как известно, Маста — общепризнанная столица звездочетов: нигде не занимаются астрологией так серьезно и увлеченно, как здесь.

Город славится своей Высшей школой астрологических наук — настоящим университетом, в котором обучаются две тысячи студентов, приезжающих сюда из разных уголков мира.

Чериелло — страстный астролог-любитель (по профессии он музыкант) — не один долгий вечер провел в тщетных попытках растолковать мне, закоренелому скептику, какие удивительные — пусть даже чисто теоретические — возможности заглядывать в будущее и предсказывать судьбу отдельных людей дает нам изучение звезд и их перемещений на небосклоне.

На огромном столе в кабинете громоздились собранные за последние месяцы номера «Монитора судеб» — местной ежедневной газеты, занимающейся исключительно вопросами астрологии. Почти все двенадцать страниц большого формата этой газеты посвящены подробнейшим гороскопам — как индивидуального, так и общего характера.

К примеру, в ней имеются разделы политических и деловых прогнозов, медицинских советов, ну и, конечно же, персональные гороскопы, составляемые с учетом года рождения, профессии, пола и даже цвета волос заинтересованного лица.

Листая эти страницы, я обратил внимание на то, что диагнозы и прогнозы здесь формулируют исходя не только, как это принято в других местах, из положения небесных тел нашей солнечной системы, но и с учетом влияния таких далеких звезд, которые непосвященным даже неизвестны.

В последних номерах газеты я поискал гороскопы, имеющие какое-либо отношение ко мне, но их не было. Все предсказания предназначались только для жителей Масты и ее окрестностей. Делать изыскания для жителей других городов было бы, конечно, слишком сложно и в техническом отношении невыгодно.

Погода стояла очень жаркая, но, несмотря на это, спалось мне прекрасно. Я проснулся от солнечного света, пробивавшегося в комнату сквозь опущенные жалюзи. Проходя по коридору в ванную комнату, я заметил на полу что-то белое. Это был воскресный выпуск «Монитора» с цветной вкладкой: рано утром почтальон просунул его под входную дверь.

Подняв газету, я пробежал ее глазами. Как обычно, через всю страницу был дан крупным шрифтом заголовок, я бы сказал, синтезирующий обстановку на сегодня:

С УТРА ВОЗМОЖНЫ ДОСАДНЫЕ НЕДОРАЗУМЕНИЯ, ВЕРОЯТНЫ ОГОРЧИТЕЛЬНЫЕ ИЛИ ДАЖЕ ПРИСКОРБНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

(Как правило, неблагоприятные прорицания преподносились «Монитором» в гипотетической форме).

Была в заголовке еще и третья строка, набранная не столь броско:

НЕОЖИДАННО ВСЕ ПЕРЕМЕНИТСЯ К ЛУЧШЕМУ

Далее следовала редакционная статья, призывавшая к разумной осторожности всех, кто отправился на воскресный отдых, — водителей автомашин, охотников, альпинистов и особенно купальщиков. Призывы эти были явно запоздалыми, так как большинство горожан потянулось к холмам, в горы, на озера и к морю с самого раннего утра, то есть еще до того, как вышла газета. Чериелло, между прочим, мне уже объяснял, что точные гороскопы на один день можно составлять лишь на основании наблюдений за звездами накануне ночью; ну да, движение небесных тел можно, разумеется, рассчитать и заранее, но ведь количество звезд, с которыми пришлось бы иметь дело, так велико, что всякий раз на это уходили бы годы труда.

На пятой странице, после «индивидуальных» гороскопов, печатался даже список тех жителей Масты, для которых негативное влияние звезд нынешним утром было чревато особой опасностью. Я сначала даже испугался, увидев в нем и фамилию Чериелло. Хорошо, что сам он в этот день находился очень далеко от дома и, таким образом, был практически «вне досягаемости».

Говоря по правде, я совершенно не верил в астрологию. Но в жизни случается всякое. Поэтому я решил, хотя бы ближайшие несколько часов, быть особенно осторожным в своих поступках, тем более что, находясь в Масте, я как бы тоже оказывался в поле действия этих неблагоприятных «астральных сил». А вдруг астрологи из «Монитора» хоть в чем-то окажутся правы?

В доме Чериелло, человека педантичного, все прекрасно отлажено. Однако, войдя в ванную, я сразу заметил, что раковина засорена и вода плохо стекает.

Вот почему, умывшись, я постарался получше завернуть оба крана. При этом я, наверно, слишком налег на правый. Не знаю. В общем, трах — и вентиль стал проворачиваться вхолостую, а вода забила мощной струей.

Вот напасть! Через несколько мгновений вода, заполнив раковину, польется через край. К счастью, в ванной было окно. Я бросился в кухню — взять какую-нибудь посудину, чтобы вычерпывать воду и выливать ее за окошко.

Возвращаясь в ванную, я поскользнулся на «Мониторе», который, вероятно, сам бросил на пол, и, растянувшись во весь рост, пребольно подвернул руку. Потом, чертыхаясь, стал выливать за окно все прибывавшую воду. Но что давала эта бессмысленная работа? Не мог же я продержаться таким образом до следующего утра, когда явится прислуга: сегодня у нее выходной.

Кого-нибудь позвать? Но кого? Портье в доме не было. Очевидно, лучше обратиться к соседям и узнать, где можно поскорее найти водопроводчика. Но ведь воскресенье, какой уж тут водопроводчик!

Я подумал о роскошных старинных коврах в кабинете и гостиной: Чериелло так дорожит ими, а они скоро у меня поплывут; подумал о том, какой ущерб будет причинен нижним квартирам, куда вода тоже, конечно, протечет. Оставалось только звонить пожарникам. Но какой номер у пожарной команды? Перестав сражаться с водой, я бросился в прихожую, к телефону. Но телефонной книги возле него не оказалось. Я стал поспешно выдвигать все ближние ящики. Ничего не было и там. Куда аккуратист Чериелло мог запихнуть эту треклятую книгу? Невозможно же, да и неудобно, перерывать все ящики в доме.

Я бросился в комнату и натянул на себя минимум вещей, позволявших считать себя одетым. Уже выбежав на площадку, чтобы спросить у кого-нибудь из соседей номер телефона пожарной команды, я вспомнил, что не взял ключей от квартиры. И в этот момент от резкого порыва ветра дверь захлопнулась. Я остался снаружи.

Несчастья сыпались одно за другим. Чуть не плача и проклиная все на свете, я позвонил в дверь напротив. Раз, другой, третий: никого. (Между тем из квартиры Чериелло до меня уже доносился плеск воды, переливающейся через край раковины).

Я спустился на один этаж и позвонил к нижним соседям. Открывшая дверь милая старушка, увидев меня, испугалась. Не без труда мне удалось успокоить ее и объяснить, в чем дело.

— Телефонная книга вот там, в шкафу, — сказала она, — но только телефон у нас сегодня с утра не работает.

— Как это — не работает?

— Да уж не знаю, — ответила она, теперь уже приветливо улыбаясь, — но во всем доме телефоны отключены.

— А где здесь ближайший автомат?

— Не могу сказать, синьор. Я всегда пользуюсь только своим телефоном!

— Может, здесь есть поблизости какой-нибудь бар?

— Должно быть, есть, должно быть…

Я выскочил из дома под палящее солнце. Улицы были пустынны, казалось, все люди покинули этот район. По обеим сторонам у тротуаров рядами стояли машины, но нигде не видно было ни души.

В этом проклятом квартале попадались только жилые дома, никаких тебе магазинов, лавчонок. До ближайшего бара пришлось пробежать с полкилометра. Был ли там телефон? Был. И работал? Разумеется, работал. И телефонная книга оказалась на месте? Да, оказалась.

На другом конце провода дежурный пожарной части, узнав о моей беде, хохотнул и с философским спокойствием заметил:

— Ну, дорогой синьор, испорченный кран сегодня — сущий пустяк. У нас с самого рассвета сплошные вызовы. Все команды на выезде.

— Что же мне теперь делать?

— Я запишу вызов, синьор, как только появится возможность, мы займемся вами.

Сколько бед натворил за это время мой потоп? Прекрасный многоквартирный дом рисовался в моей фантазии этаким фонтаном Треви, извергающим свои струи под аккомпанемент хора разъяренных жильцов.

Я спросила у хозяина бара, не знает ли он какого-нибудь водопроводчика.

— Ну как же, — ответил он. — Мой дядя отличный мастер.

— А вы не могли бы его вызвать?

— Да я не знаю, когда он вернется. Уехал сегодня порыбачить.

Впрочем, что тут мог поделать один водопроводчик без слесаря: ведь надо было еще и дверь взломать. Кроме Чериелло, я знал в этом городе — да и то заочно — лишь знаменитого Фоссомброни. Но и его, конечно же, не оказалось дома: прождав меня до одиннадцати, он куда-то ушел и, когда вернется, не сказал.

Сердце готово было выскочить у меня из груди, когда я метался по улицам от дома к дому, упрашивая, умоляя. Люди выражали мне свое сочувствие, сокрушались вместе со мной, но ведь было воскресенье. Все водопроводчики куда-то укатили, все слесари отправились на загородную прогулку.

Внезапно солнце померкло. Тучи, как это бывает только летом, очень быстро затянули небо. Я взглянул на часы. Оказывается, я пробегал как сумасшедший около трех часов — сейчас уже половина второго. За это время квартира Чериелло, не говоря уже о тех, что находились под ней, превратилась, наверно, в Ниагарский водопад.

Но тут Ниагарский водопад обрушился с неба. Ливень хлестал так, что улицы в мгновение ока опустели. Попробуйте в такой ситуации отыскать такси! Глупо было бы даже надеяться. Из последних сил шлепал я по огромным лужам. «Пожарники за это время, — думал я, — уже наверняка прибыли к дому Чериелло, а мне и подавно следовало быть на месте».

Но когда я, вымокший с головы до ног и едва живой от усталости и злости, добрался до дома, никаких красных машин я там не увидел. Ураган пронесся, небо начало очищаться от туч. Я посмотрел наверх, отыскивая глазами следы потопа. Но все выглядело нормально.

— Дино, что ты здесь делаешь в таком виде? Что стряслось?

Я обернулся.

НЕОЖИДАННО ВСЕ ПЕРЕМЕНИТСЯ К ЛУЧШЕМУ

Так, кажется, было написано в «Мониторе»?

Чериелло собственной персоной выходил из такси. Зная, что я в Масте, он поторопился с возвращением, чтобы побыть немного со мной.

Запинаясь, бормоча что-то нечленораздельное, я объяснил, какая беда приключилась по моей вине. Но он почему-то не рассердился, наоборот, даже рассмеялся.

— Пошли посмотрим, может, катастрофа не так уж страшна.

Мы вышли из лифта. Как ни странно, на лестничной площадке было сухо (но из квартиры все-таки явственно доносилось журчание воды).

Сухо было и в гостиной, и в кабинете. Мы вошли в ванную. Вода, переливаясь через край раковины, текла себе по кафельным плиткам и с бульканьем уходила вниз через медную решетку, специально вделанную в пол предусмотрительным Чериелло. А я этой решетки в волнении не заметил.

Промок только воскресный номер «Монитора», валявшийся на полу и смятый так, что из зловещего заголовка можно было разобрать лишь отдельные буквы:

А ВЫ НЕ

ВЕР ИЛИ.

ДВОЙНИКИ С ВИА СЕСОСТРИ

Перевод Э. Двин.

Смерть от инфаркта шестидесятидевятилетнего профессора Туллио Ларози, заведующего кафедрой гинекологии в университете и главного врача больницы Пречистой Девы Марии, а проще говоря — акушерской клиники, взбудоражила всех жильцов дома № 5 по виа Сесостри, принадлежавшего тому же Ларози.

Вот уже пятнадцать лет, то есть с тех пор, как я обосновался в этом городе, у меня здесь небольшая квартирка на четвертом этаже, которая меня очень устраивает, хотя фирма, где я работаю, — реклама и деловое посредничество — находится в центре города.

Виа Сесостри, 5 — дом, построенный в двадцатых годах и выдержанный в стиле этакого венского барокко, — сама респектабельность, воплощенная в камне. Ну прежде всего наш квартал — сегодня, правда, не такой уж модный, но по-прежнему пользующийся прекрасной репутацией. Затем — внешний вид здания, солидный строгий подъезд, расторопные и предупредительные портье и его жена, просторные светлые лестницы, безупречная чистота, таблички на дверях квартир… Даже изящество выгравированных на меди букв как бы свидетельствует об экономическом процветании и благонравии жильцов. Но главное — сами жильцы. Один, можно сказать, лучше другого: уважаемые в городе лица свободных профессий; их жены — высоконравственные, даже если они молоды и красивы; их здоровые, послушные и прилежные в учении дети. Единственный жилец, не совсем вписывающийся в этот солидный буржуазный круг, — художник Бруно Лампа, холостяк, снимающий под мастерскую просторную мансарду. Зато у него благородное происхождение — он из моденских Лампа ди Кампокьяро.

Однако самым выдающимся представителем маленького однородного клана, обосновавшегося в этом доме, был, конечно же, его владелец Туллио Ларози. Ученый с мировым именем, опытнейший хирург, он и своими личными качествами, и умом выделялся среди остальных. Высокий, худощавый, с тщательно подстриженной седой бородкой, с живыми проницательными глазами, испытующе глядевшими на вас сквозь стекла очков в золотой оправе, с холеными руками, уверенной, даже горделивой походкой и глубоким, проникновенным голосом.

Все жильцы, естественно, нанесли визит и выразили соболезнования еще молодой вдове: Ларози женился, когда ему перевалило за пятьдесят. Его квартира на втором этаже была роскошной, но не настолько, чтобы подавлять своим великолепием. Сильное впечатление про изводило достоинство, с каким семья переживала горечь утраты: ни истерик, ни показных сцен отчаяния, как это часто у нас бывает, а безмолвная скорбь и умение владеть собой, что еще больше подчеркивало непоправимость случившегося.

Все понимали, конечно, что похороны будут грандиозными. И действительно, с самого раннего утра засновали взад-вперед члены похоронной комиссии — чиновники и представители самой солидной и уважаемой — это чувствовалось за километр — организации в городе. К девяти часам во дворе вдоль трех стен выросла живая изгородь из венков необычайной красоты.

Как явствовало из некролога, опубликованного семьей усопшего, похоронная процессия должна была начаться в одиннадцать часов. Но уже в десять толпа запрудила улицу, и регулировщикам пришлось направлять поток автомашин в объезд. В десять пятнадцать явилась большая группа скорбящих сестер милосердия из акушерской клиники. Все шло своим чередом, спокойно и тихо.

Но вот примерно в двадцать минут одиннадцатого возникло ощущение неожиданной заминки: что-то было не так. На лестницах появились странные типы с далеко не скорбными лицами. Из прихожей квартиры Ларози донеслись отголоски бурного и раздраженного разговора, чтобы не сказать — скандала. В толпе, собравшейся на лестничной площадке и в холле квартиры, можно было заметить явные признаки замешательства и суматохи. Раздался даже — впервые за эти дни — пронзительный крик отчаяния: кричала, вне всяких сомнений, вдова, синьора Лючия.

Заинтригованный всеми этими непонятными вещами, я спустился на второй этаж и попытался протиснуться в квартиру Ларози, что было вполне естественно, так как мне тоже надлежало присутствовать при выносе тела.

Однако меня оттеснили. Трое молодых людей — не надо было обладать большим воображением, чтобы распознать в них полицейских агентов, — энергично выставляли из квартиры уже вошедших и не пропускали тех, кто пытался туда войти. Завязалась чуть ли не потасовка: подобное насилие выглядело не только оскорбительным, а просто безумным.

Тут за плотной стеной взволнованных людей я разглядел своего друга доктора Сандро Луччифреди, комиссара полиции и начальника оперативного отдела, а рядом с ним — доктора Уширо, начальника отдела по расследованию убийств. Заметив меня, Луччифреди помахал рукой над головами и крикнул:

— Невероятно! Потом узнаешь. Просто невероятно!

В этот момент меня подхватил и потащил в сторону людской водоворот.

Немного погодя доктор Луччифреди обратился с лестничной площадки к толпе:

— Дамы и господа, должен сообщить вам, что из соображений высшего порядка траурная церемония отменяется. Всех присутствующих убедительно просим удалиться.

Нетрудно представить себе, какую бурю восклицаний, предположений, споров, домыслов вызвало столь грубое заявление. Но продолжалось все это недолго, так как агенты очистили от людей сначала лестницу, потом вестибюль и наконец прилежащую к дому часть улицы.

Что случилось? При чем здесь полиция? Может, профессор умер не своей смертью? Кого же подозревают и как вообще возникли подозрения? Эти вопросы требовали ответа. Но все догадки были очень далеки от истины. Первые скупые сведения стали известны после выхода вечерних газет: правда оказалась чудовищней любых догадок. Радио и телевидение вообще помалкивали.

Короче говоря, произошел один из самых потрясающих случаев в хронике века: возникла версия, что покойный — знаменитый хирург, заведующий университетской кафедрой и главный врач одной из крупнейших городских больниц — в действительности был не Туллио Ларози, а туринским медиком Энцо Силири, тоже специалистом-акушером, еще в годы фашизма неоднократно судимым за незаконную практику. Исключенный из корпорации врачей и вновь вынырнувший на свет в период немецкой оккупации, он стал сообщником нацистов и гнусным военным преступником: работал в одном из концлагерей в Тюрингии и якобы в экспериментальных целях подвергал истязаниям, буквально вивисекции, сотни еврейских девушек. В первые дни освобождения он под шумок скрылся, и полиция всей Европы тщетно его разыскивала.

История настолько страшная, что даже газеты, сообщая о сенсационном разоблачении и ссылаясь на материалы, предоставленные в их распоряжение полицией, проявляли крайнюю осторожность, как бы давая понять, что сами власти, возможно, позволили кому-то здорово себя провести.

Никакого обмана, однако, не было. В тот же вечер последовала целая серия специальных выпусков, изобиловавших новыми и еще более поразительными подробностями.

Выяснилось, что пресловутый Силири, оказавшийся в нашем городе сразу же после войны, воспользовался сходством с профессором Туллио Ларози, которое легко можно было усилить, отрастив небольшую бородку, и выдал себя за этого известного врача. Ларози же, преследуемый нацистскими властями за то, что одна из его бабушек была еврейкой, в 1942 году бежал, намереваясь эмигрировать в Аргентину. Добравшись до Испании, он сел на бразильское торговое судно, которое по ошибке было торпедировано в Атлантическом океане немецкой подводной лодкой.

Ларози был холостяком, а его единственные родственники обретались в Аргентине, на какой-то далекой «асьенде». Таким образом, смерть эта осталась незамеченной: никого не обеспокоило исчезновение Ларози и никто не удивился, когда летом 1945 года в городе появился Силири, выдавший себя за врача, вынужденного в свое время эмигрировать за границу. Бегство, преследования со стороны фашистов, которые он в своих рассказах искусно драматизировал, злоключения, пережитые им в Новом Свете, придавали ему этакий романтический ореол, и в городе его почитали чуть ли не героем Сопротивления. И ничего странного не было в том, что спустя какое-то время он, можно сказать, автоматически прошел по конкурсу на должность заведующего кафедрой. А поскольку он был не дурак и к тому же обладал определенными профессиональными навыками, ему не стоило большого труда сделать так, чтобы на протяжении многих лет никто не раскрыл обмана. Настоящий же Туллио Ларози как бы растворился в небытии — и он сам, и вся его родня.

Так писали газеты. Но люди хотели знать, каким образом правда вдруг вышла наружу именно во время похорон. Все объяснялось, как писали газеты, просто: при регистрации факта смерти в муниципалитете обнаружились некоторые расхождения между официальными данными и тем, что явствовало из документов усопшего. Отсюда и интерес, проявленный квестурой, и все прочее.

На самом же деле в этом запоздалом разоблачении оставалось много загадочного; большое недоумение вызывало оно у знакомых, особенно у соседей, жильцов нашего респектабельного дома, в котором теперь воцарилась атмосфера какой-то неловкости. Казалось даже, будто бесчестье, обрушившееся на человека, бывшего для всех примером гражданских добродетелей, стало распространяться вокруг, марая и тех, кто столько лет жил с ним рядом.

Признаться, я тоже был глубоко потрясен. Уж если репутацию такого уважаемого и достойного человека смешали вдруг с грязью и покрыли позором, то чему теперь вообще можно верить? Мою тревогу усугубил неожиданный телефонный звонок. Однажды утром мне позвонил домой доктор Луччифреди из оперативного отдела полиции.

Я уже говорил, что Луччифреди был моим другом. Я всегда старался заручиться дружбой какой-нибудь важной персоны из полицейского управления: это гарантирует покой и уверенность, ведь всякое в жизни может случиться. С Луччифреди мы познакомились несколько лет тому назад в доме наших общих друзей, и он сразу же выказал мне свою живейшую симпатию. Этим я и воспользовался, устраивая так, чтобы наши встречи проходили в неофициальной обстановке: приглашал его пообедать, знакомил с нужными людьми. Словом, виделись мы с ним довольно часто. Но не было еще случая, чтобы он звонил мне в такую рань.

— Привет, Андреатта, — сказал он. — Ты, конечно, удивлен, а? Знаменитый профессор! Твой почтенный домовладелец!

— Да уж, можешь себе представить, — ответил я, не понимая, куда он клонит.

— Тебе, вероятно, хочется узнать подробности? Ведь того, что пишут газеты, маловато.

— Ясное дело, хочется.

— А что, если все расскажу тебе я? Почему бы нам не встретиться? Что ты делаешь сегодня вечером?

Он пришел к ужину. Моя прислуга готовит превосходно, и друзья всегда рады, когда я их приглашаю. А по такому случаю я попросил ее постараться особенно.

И вот мы спокойно сидим за столом, а перед нами блюдо отменных каннеллони[3] со взбитыми сливками и стаканы с «Шато Неф де Пап». В ярком свете люстры резче выделяется глубокий шрам на левой щеке Люччифреди, его худощавое лицо чем-то напоминает Фрэнка Синатру. Сегодня он как-то особенно остер и язвителен.

— Хочешь верь, хочешь нет, — говорит Луччифреди, — но я уже полтора года следил за ним. Хочешь верь, хочешь нет, но уже целый год я знал про него всю правду. И все же продолжал тянуть. Сам понимаешь: скандал, резонанс в академических кругах…

— В таком случае, — замечаю я, — после его смерти уж тем более можно бы промолчать…

— Нет, нельзя, потому что возник вопрос о наследстве.

— Но скажи, что именно вызвало у тебя подозрение?

Луччифреди громко смеется.

— Все дело в анонимном письме. Откуда оно прибыло — неизвестно, так как почтовый штемпель подделан. Да, письмо было анонимным, но в высшей степени обстоятельным… Потом мне, ясное дело, пришлось выискивать доказательства. Ну, я и давай копать, давай копать. Уж поверь, в этом деле я достаточно понаторел.

— Но неужели за столько лет его никто так и не узнал?

— Нашелся такой, узнал. Только Силири заткнул ему рот с помощью денег. Не в один миллион ему это влетело. Мы нашли у него записную книжку, куда он заносил выплаченные суммы и даты. Но к нам этот человек никогда не обращался…

— Так какие же у вас доказательства?

— И здесь все очень просто. Отпечатки пальцев, оставленные профессором в больнице. А отпечатки пальцев Силири имелись в туринском архиве.

— Прости, но все это, по-моему, смешно. Что же в таком случае раскопал ты? К вам в руки все приплыло уже готовеньким, не так ли?

— Как сказать… — говорит он, многозначительно покачивая головой. — Почему ты исключаешь, что анонимное письмо мог написать, скажем, я?

И опять смеется. Мне же почему-то не до смеха. И я спрашиваю:

— А не странно ли, что все это ты рассказываешь мне?

— Нет, не странно, — отвечает он. — Когда-нибудь ты, вероятно, поймешь почему… Да… Я себе копаю, копаю… Терпения мне не занимать. Ждать я умею… Наступит подходящий момент…

— Он уже наступил.

— Наступил и еще наступит.

— Как это — еще наступит?

— Ну как… Я себе копаю, копаю… и для кого-нибудь еще наступит момент… А какая аристократическая улица эта ваша Сесостри… Один адрес чего стоит, правда? Особенно дом номер пять… Все с такой безупречной репутацией… хе-хе… Но я копаю, копаю…

Наверно, я побледнел. Самому ведь не видно.

— Что-то я тебя не понимаю, — говорю.

— Еще поймешь, — отвечает он с многозначительной улыбочкой и вытаскивает свою записную книжку. — Итак, ты хочешь знать? Хочешь, чтобы я сказал тебе все? Но умеешь ли ты молчать?

Я:

— Думаю, что умею.

Он внимательно посмотрел на меня и говорит:

— Да, у меня есть основания полагать, что молчать ты действительно будешь.

— Значит, ты мне доверяешь?

— Доверяю. В известном смысле… А теперь слушай, — продолжает он, листая записную книжку. — Комендаторе Гуидо Скоперти. Ты знаешь его?

— Это же мой сосед. Мы живем дверь в дверь.

— Хорошо. Что бы ты сказал, если бы тебе стало известно, что Скоперти — фамилия липовая? Что на самом деле его зовут Боккарди, Гуидо Боккарди из Кампобассо, и что за ним должок: восемь лет тюремного заключения за злостное банкротство? Мило, не правда ли?

— Не может быть!

— Боккарди Гуидо, сын покойного Антонио, в сорок пятом приговорен к девяти годам тюремного заключения, а в сорок шестом ошибочно амнистирован. Разыскивается с сентября того же года.

— И вы только сейчас об этом узнали?

— Месяц тому назад… А имя Марчелла Джерминьяни тебе ничего не говорит?

— Ну как же, она же живет у нас на втором этаже. Мешок с деньгами. Собственный «роллс-ройс».

— Правильно. Ты бы очень удивился, узнав, что фамилия ее вовсе не Джерминьяни, а Коссетто. Мария Коссетто, судимая за убийство мужа, оправданная в первой инстанции, а апелляционным судом заочно приговоренная к каторжным работам и с тех пор скрывающаяся от правосудия. Что скажешь?

— Ты, наверно, шутишь.

— А известный доктор Публикони, тот, что живет у вас на третьем этаже, президент федерации бокса… Как это ни странно, но имя, данное ему при крещении, — Армандо Писко. Фамилия Писко тебе знакома?

— Погоди, был, помнится, давным-давно судебный процесс во Франции…

— Вот-вот. Сексуальный маньяк по кличке «алльский душегуб», приговоренный парижским судом присяжных к гильотине и бежавший накануне казни… Ты когда-нибудь видел вблизи его руки?

— Ну и фантазия у тебя!

— А Лоццани? Арманда Лоццани, известная модельерша, занимающая весь пятый этаж? Она же Мариэтта Бристо, прислуга, бежавшая с хозяйскими драгоценностями стоимостью в три миллиона и приговоренная заочно к пяти годам… Знаешь, это фазанье филе с каперсами — просто чудо… Поистине, оно выше всяких похвал… Да, я еще не все сказал тебе. Граф Лампа, Лампа ди Кампокьяро, художник-неоимпрессионист, снимающий мансарду… Так знай же: твой граф Лампа, он же монсиньор Буттафуоко, первый секретарь Апостольской нунциатуры в Рио-де-Жанейро (в те времена города Бразилия еще не существовало), создатель нашумевшей благотворительной организации «Апостольские деяния святого Северио»… Короче — незаконное присвоение более пятидесяти тысяч долларов, затем уклонение от явки в суд, бегство, полное исчезновение.

— Мда… Все у тебя вроде пристроены. Выходит, один я ни в чем не замешан…

— Ты так думаешь? — откликается Луччифреди не без иронии. — Ну надо же! А я-то копал, копал. И похоже, откопал кое-что и насчет тебя.

Я изображаю удивление.

— Насчет меня, говоришь?

— Да, уважаемый Серпонелла. Это ведь тебе удалось скрыться после лионского покушения, когда ты взорвал в театре ложу с отцами города… Но один след, крошечный такой следик, ты все-таки оставил… Интерпол обратился ко мне, а я, по своему обычаю, стал копать… И вот наконец мы остались с тобой с глазу на глаз: я, начальник оперативного отдела, комиссар полиции Луччифреди, и мой любезный друг Лючо Андреатта, он же — Луис Серпонелла, анархист-террорист старой закваски… Поверь, так неприятно тебя арестовывать, ты мне очень симпатичен… Нет-нет, не нужно волноваться, рассчитывать тебе все равно не на что: дом окружен двойной цепью полицейских… Почистить-то здесь придется основательно!

— Да, сегодня твой день, доктор Луччифреди, — отвечаю я. — Прими мои поздравления. Доктор Луччифреди, он же — Кармине Никьярико. Так ведь?

Теперь уже он ерзает на стуле и бледнеет. И фазанье филе с каперсами больше его не занимает.

— Что еще за Никьярико?

— Никьярико Кармине, сын покойного Сальваторе, — при этих словах я поднимаюсь, — снайпер из банды Россари. На твоей совести по меньшей мере три хорошеньких убийства…

Он ухмыляется.

— Интересно, как с таким блестящим прошлым я мог бы стать начальником оперативного отдела полиции?

— Так ведь и я копал себе потихонечку… Наводнение в дельте По… тебе о чем-нибудь говорит? Героическая гибель помощника комиссара Луччифреди, унесенного потоком, когда он пытался оказать помощь какой-то попавшей в беду семье… А через несколько дней — неожиданное воскресение доблестного полицейского, ставшего почти неузнаваемым, так как лицо его превратилось в сплошную рану. Да, должен признать, многоуважаемый Никьярико, действовал ты чертовски ловко… Ну а теперь, если находишь нужным, зови своих полицейских…

Он тоже встает, но уже больше не ухмыляется.

— Вот это удар, дружище, — говорит он, протягивая мне руку. — Признаюсь, не ожидал. Удар что надо. Мне остается лишь поблагодарить тебя за отменный обед.

Настал мой черед ломать комедию.

— Надеюсь, от кофе ты не откажешься?

— Спасибо, я, пожалуй, вернусь на работу. У меня там куча дел накопилась… Итак, до приятного свидания, дорогой Серпонелла. Останемся друзьями.

ПРИБАВКА

Перевод Е. Молочковской.

Когда Джованни Батистелла узнал, что его юный коллега Босси, только что зачисленный в штат, получает на 20 тысяч лир больше, он пришел в ярость и решился на дерзкий шаг, который в спокойном состоянии счел бы полным безумием, — отправился на прием к генеральному директору фирмы с намерением высказать ему свои претензии.

И вот он приоткрывает дверь величественного кабинета, в глубине которого за столом сидит шеф.

— Заходите, заходите, добро пожаловать…

— Простите, комендаторе, но…

— Дорогой Батистелла, пожалуйста, без церемоний Очень благодарен, что заглянули…

— Благодарны?

— А как же! Чрезвычайно рад повидаться с вами. Располагайтесь, ради бога. Меньше всех внимания мы уделяем самым дорогим и близким. Грустно, но факт. А нет, чтобы посидеть, побеседовать в спокойной обстановке. Неделями не встречаемся. Да какое там неделями, — месяцами… А может, и несколько лет прошло, как мы с вами не виделись.

— Ровно два с половиной года.

— Два с половиной года! Поверьте, дорогой Батистелла, все эти два с половиной года я каждый вечер перед сном — ну, знаете, когда остаешься один на один со своей совестью — думал: «Батистелла! Ах, этот умница Батистелла! Ты совершенно забыл о нем, — упрекал я себя. — Когда ты наконец подыщешь ему должность по заслугам? Честнейший работяга, на таких тружениках держится фирма». Клянусь вам, именно так я твердил себе каждый вечер и, признаться, мучился угрызениями совести.

— Так значит, шеф, вы…

— Собираюсь ли я вам помочь? О чем тут говорить, думаете, я не понимаю? Думаете, не вхожу в ваше положение? Я заранее знаю, что вы собираетесь мне сказать. Что есть люди куда менее достойные, а получают больше вас. Это несправедливо! Вашему терпению пришел конец и так далее. Разве не так?

— Да, в самом деле…

— И вы, дорогой Батистелла, просто в отчаянии, не правда ли? С кем не бывает? Я вас вовсе не осуждаю. Несправедливость — такая штука, от которой самый мирный человек способен озвереть. Я не прав?

— В общем-то, правы…

— Вот видите. А вы уже заранее настроились на то, что я вас не пойму, что мне ни до чего дела нет. Эх вы! Ну да ладно, пусть хоть сегодняшний день будет удачным для нас. Сегодня мы должны остаться довольны друг другом. Что вы скажете, если я дам вам сто пятьдесят тысяч лир в месяц?

— Сколько?

— Если не ошибаюсь, сейчас вы получаете девяносто пять или девяносто восемь тысяч?

— Девяносто семь.

— Отлично, сделаем хоть небольшой, но шаг вперед. Сто пятьдесят тысяч лир вас устроят?

— Признаюсь, я и не надеялся…

— Вот видите, оказывается, я вовсе не чудовище, не кровопийца, не людоед и не изворотливый лис, как обо мне говорят.

— Благодарю вас…

— Не за что. Это я должен благодарить вас за верную службу. Сигарету?

— Спасибо, не курю.

— Браво! Да вы сама добродетель! Я, к сожалению, курю как проклятый… Так-так. Значит, мы с вами все уладили.

— Не смею больше беспокоить…

— Не буду задерживать вас, дорогой Батистелла. Желаю всего наилучшего! — Генеральный директор вздохнул. — А жаль…

— Что жаль?

— Да так… У меня относительно вас были другие планы, но что теперь говорить…

— Почему же?

— Слишком хорошо я вас, молодежь, знаю. Хочешь вам добра, а вы на дыбы.

— Что вы, это не так.

— Я мог бы поделиться с вами как с другом… Но это произвело бы на вас странное впечатление.

— Почему странное?

— Дело в том, что вопрос очень деликатный…

— Вы мне не доверяете?

Генеральный директор медленно поднялся, крадучись пересек кабинет, запер дверь на ключ, прислушался, не идет ли кто по коридору, и, приложив палец к губам, вполголоса сказал:

— Батистелла, вы меня слушаете? Я человек немолодой…

— Ну что вы?..

— Старею… Сердце сдает… того и гляди…

— Упаси вас бог говорить такие вещи, даже в шутку.

— И кто сядет за этот стол?.. Вы меня слушаете. Батистелла?

— Разумеется, слушаю.

— Прошу вас, никому ни слова. Вам я доверяю… С недавних пор поговаривают о серьезных переменах.

— Вот как?

— Именно. Вы наверняка все схватываете на лету. Придут иные хозяева, другая финансирующая группа. Чувствуете, чем это пахнет?

— У нас будут новые владельцы?

— Так вы понимаете, чем это грозит?

— Не очень…

— Начнут наводить экономию. Смена хозяев — это, видимо, вопрос дней, и, понятно, ведь кризис захлестывает и нас. Дела на нашей фирме далеко не блестящие, Батистелла. Независимо от того, уйду я или останусь, новые владельцы будут изыскивать способы сокращения расходов. Начнут завинчивать гайки. Как? Да очень просто. Знаете, к чему прибегают в подобных случаях?

— Нет.

— Проводят реорганизацию. Прекрасное слово, не правда ли? Реорганизация! Что это значит? Избавляются от балласта. Какая находчивость! Сортировка. Загнать всех в сети. Слишком много крупной рыбы в поле зрения. Это относится и ко мне. Высокооплачиваемых — вон! Проредить, проредить… И кто спасется? Как всегда в подобных случаях — мелкая рыбешка.

— И значит…

— Думаете, мне улыбается перспектива увольнения такого работника, как вы? Если у меня есть хоть капля совести, я обязан предупредить вас, дорогой Батистелла, более того, помочь вам избежать надвигающейся опасности.

— Как?

— Уберечь от резкого повышения зарплаты, замаскировать, спрятать в надежное укрытие. Но все напрасно. Вам, молодежи, невдомек.

— Нет-нет, господин директор, продолжайте…

— Сказать вам все чистосердечно, как родному сыну? Хорошо. На вашем месте, знаете, что бы я сделал в подобной ситуации?

— Что?

— А вот что, бедный мой мальчик! Затаился бы, втянул голову в плечи, не попадался бы на глаза начальству и был бы доволен…

— Тем, что получаю?

— Естественно. Вывод напрашивается сам собой, улучшая ваше материальное положение, я тем самым оказываю вам медвежью услугу. Загоняю в угол, если уж называть вещи своими именами.

— Значит, вы считаете?..

— Дорогой Батистелла, не хочу давать вам повод в будущем обижаться… Да-да. Вы с полным правом сможете упрекнуть меня, что я вовремя вас не предупредил, не открыл вам глаза. А время, дорогой мой, не ждет. Сменятся хозяева или нет, все равно настанет день, когда придется принимать решительные меры. С какой стати вам себя подставлять под удар?

— Я что-то не понимаю… Это насчет повышения зарплаты? Вы полагаете, лучше переждать?

— Не просто переждать! Предотвратить! Что делают солдаты под вражескими пулями? Пригибаются к земле. Пригнитесь и вы, Батистелла!

— То есть как?

— Разумеется, в переносном смысле. Предпримите обходный маневр, обман в стратегических целях, здесь нелишне даже переусердствовать. Понимаете, Батистелла?

— Не совсем…

— Ну что значит для вас, неженатого человека, небольшое понижение зарплаты? Скажем, вместо девяноста семи тысяч лир — восемьдесят тысяч. Вы же от этого не умрете. А в глаза бросаются только оклады свыше девяноста тысяч. Зато будете себе жить не тужить, и никакие неприятности вам не страшны.

— Значит, понижение?

— Вот видите, я так и знал, лучше было не заводить этот разговор. Вы сразу же истолковываете мои слова в дурном смысле.

— Вы предлагаете мне восемьдесят тысяч лир?

— Я просто стараюсь избавить вас от неприятностей. Пекусь о вас, ломаю себе голову… А вы считаете меня своим врагом.

— Итак, восемьдесят тысяч лир…

— Наверно, еще лучше было бы семьдесят тысяч, но я думаю, можно ограничиться и восемьюдесятью тысячами.

— Господин директор…

— Я был прав, вы малый толковый, ловите мысль на лету и смотрите в корень. Представьте себе только, что было бы, если бы я промолчал и вы получили бы прибавку! Сто пятьдесят тысяч лир в месяц? А дальше? Попали бы под первое же сокращение. Благодарите бога, что я хорошо к вам отношусь.

— Вы полагаете, что прибавка…

— Никаких сомнений, мой мальчик. Прибавка сейчас — это петля на шее.

— Ну что ж, благодарю вас, комендаторе, вы уберегли меня от большой беды.

— Никаких благодарностей. Теперь вы удовлетворены и продолжайте спокойно работать. Единственное, о чем я сожалею, дорогой Батистелла, что не могу сделать для вас большего.

Джузеппе Берто

ТЕТУШКА БЕССИ БЛАЖЕННОЙ ПАМЯТИ

Перевод Л. Вершинина.

Легенда о нашем отце, золотоискателе в Клондайке, померкла, едва мы научились здраво мыслить. И это был для нас подлинный крах. Прежде, несмотря на свой низенький росточек и робкий вид, отец представлялся нам кем-то вроде легендарного Буффало Билла и одновременно юного Генри Форда. И вдруг он превратился в незаметного «курсора» — так в нашем городке называют человека, который за нищенское жалованье выполняет обязанности муниципального курьера, разносчика приказов местных властей.

Подобный удар в переходный период нашего развития имел для нас тяжкие последствия. Думается, именно этим глубочайшим разочарованием можно объяснить тот факт, что я и мои братья превратились в ленивых циничных юнцов, с завистливым презрением относившихся к неотесанным, но всегда сытым трудягам, среди которых нам приходилось жить. Единственной, кто избежал морального кризиса, была наша сестра Пегги. Она появилась на свет много позже нас и обладала тем неоспоримым преимуществом, что рассказы о подвигах отца-золотоискателя ей довелось выслушивать под раскаты громкого хохота своих старших братьев, навсегда избавившихся от магической власти сей красивой легенды.

Было время, когда мы сомневались даже в том, что отец вообще побывал в Америке. Однако нашему всеразрушающему скептицизму противостояли неоспоримые факты. Кроме наших имен (старшего брата звали Том, меня — Майк, младшего — Джон, а сестру — Пегги), кроме фотографии из семейного альбома, где на фоне покрытой снегом горы стоял по-медвежьи неуклюжий человек, изрядно походивший на нашего отца, кроме воскресных паломничеств нашего родителя — нет, не к мессе, а к берегам нашей тихой речушки в поисках золота, — кроме всего этого была, наконец, тетушка Бесси. Далекая и таинственная тетушка Бесси, от которой каждое рождество из сказочной страны под названием «Уичита-Фолз, Техас, США» на имя отца прибывали для нас подарки.

Прошло немало лет, прежде чем мы узнали истинное происхождение тетушки Бесси. Чьей сестрой она была, отца или матери? И почему бабушка с дедушкой, в то время еще пребывавшие в полном здравии, слыхом о ней не слыхали? А главное, почему мать бледнела каждый раз при одном упоминании этого имени? А дело вот в чем: тетушка из Америки вовсе не была нашей тетушкой. Просто отец в дни своих достославных американских приключений крутил с нею любовь.

Когда нам стала известна эта деликатная подробность, сильно подорванный авторитет нашего курсора-родителя несколько поднялся. Все-таки старикан хоть что-то да сотворил в своей далекой Америке. Разумеется, тетушка Бесси была женщиной-вамп из вестерна, которая поет хриплым голосом и полуголая кружится в бешеном танце, незаметно очищая карманы захмелевших клиентов. А когда ее дружок-бандит подлетает на коне к трактиру, она выстрелами из пистолета гасит все лампочки. Наш отец, разумеется, и был тем бандитом и в угоду своей красотке прокутил все золото, добытое на Клондайке.

Но, увы, и тут нас ждало горькое разочарование. Истина открывалась нам постепенно, главным образом в праздничные вечера, когда отец возвращался домой под хмельком и с неожиданной откровенностью принимался рассказывать о своих американских приключениях.

На Клондайке он не добыл ровным счетом ничего. Завлек его туда чуть ли не силой друг детства, но не то что мешка, даже грамма золота они не нашли. Друг вскоре умер, а отец пустился в обратный путь, кочуя по всей Америке, голодный и оборванный. В каком-то городишке он и встретился с тетушкой Бесси. Она не только накормила и одела нашего будущего отца, но и поселила его в своем доме. И что еще более невероятно — влюбилась в него и даже готова была отдать ему руку и сердце. Но он, влекомый тоской по родине, вскоре покинул свою благодетельницу, не забыв разжиться деньгами на обратную дорогу. О боже, какая жалкая концовка! Мы, понятно, не имели ни малейшего представления об Америке и Уичита-Фолз, но зато прекрасно видели, что из всего этого вышло: улица из нескольких убогих домишек, наша развалюха, куры, беспрепятственно пачкавшие деревянный пол, отец с его нищенским жалованьем муниципального курьера и бедняжка мать, которая, к нашей досаде, хотя вины ее тут, разумеется, не было, совсем не походила на героиню вестерна.

Раз наш отец предпочел такую жизнь Америке, его в лучшем случае можно было назвать безрассудным. А вот дорогую тетушку Бесси мы все любили. Шли годы, а она к рождеству неизменно присылала нам игрушки, годившиеся разве что грудным детям.

Мать, не знаю уж, из ревности или же просто из-за врожденной практичности, всякий раз продавала их церковным реставраторам, у которых всегда водились деньжата и из года в год прибавлялось потомство.

И все-таки в мире многое менялось. Однажды вечером отец вернулся домой, совершенно преображенным — в узких сапогах, в галифе и в добротном пиджаке из темной шерсти. На голове у него красовалась фуражка с коротким козырьком, увенчанная странной кокардой, которая, как объяснил отец, была точной копией нового муниципального герба. Мы разразились хохотом. Но отец отнюдь не расположен был шутить. В нем произошла глубокая внутренняя перемена, и новая униформа была лишь внешним признаком этих разительных превращений. Он произнес перед нами целую речь о понятии фашистского государства, о новом порядке, который наконец-то поможет итальянской нации обрести этическое достоинство, об уважении к властям, начиная от высших и кончая низшими. К последним он скромно причислял и себя.

Хотя мы по привычке восприняли это событие скептически, а мать даже забеспокоилась, уж не заболел ли он, перемены очень скоро и весьма благотворно сказались на нашей жизни. Теперь за обедом мы все реже ели жидкий капустный суп — на смену ему пришли ветчина и домашние колбасы. Мы с удовольствием вкушали уток, индюков и жирных каплунов, а для лучшего пищеварения обильно запивали эту божью благодать вином, доставленным из окрестных селений. А вскоре бедная племянница со стороны матери получила приглашение поселиться у нас, чтобы помогать матушке в домашних делах.

Однако все это было лишь прологом к последующим грандиозным событиям. Как-то в воскресенье отцу с помощью четырех приятелей удалось задержать крестьян после мессы и пригнать их к зданию муниципалитета. На балконе над центральным входом развевалось трехцветное знамя. И вот из-под этого знамени, ничуть не смущаясь своего маленького росточка, вынырнул наш отец; на нем была черная рубашка, а на голову он напялил что-то наподобие походного котелка, украшенного трепетавшей на ветру лентой. Его ретивые дружки каким-то чудом сумели вывести крестьян из полусонного состояния, и постепенно площадь отозвалась на его появление криками аплодисментами. Тогда наш отец торжественным жестом руки призвал слушателей к молчанию. Затем он произнес речь. Никто не подозревал, что он был от природы наделен если не даром красноречия, то по крайней мере необычайной силой голосовых связок. Голос отца, чуть хрипловатый, но властный, преодолевая слабую преграду из ближних домишек, остерии и церкви, вырвался в поля, где, кстати, не было ни одной живой души. Впрочем, даже эта явная диспропорция между невероятно мощными голосовыми средствами и весьма ограниченной целью возымела свое действие на слушателей.

Отец, не забыв упомянуть о новом правопорядке, об ответственности и почетных обязанностях граждан, прежде всего говорил о своей персоне. Многие до сих пор удивляются, как это ему, путем немудреных ораторских ухищрений, удалось превратить себя из жалкого бедняка прямо-таки в национального героя.

Он нарисовал портрет честнейшего гражданина, который не поддался соблазнам американских плутократов, не стал их рабом, но вернулся на родину, готовый страдать и бороться со всей энергией, преданностью и находчивостью во славу отчизны. В конце концов крестьяне, отчасти добровольно, отчасти следуя примеру приятелей отца, наградили оратора дружными аплодисментами, хотя очень сомнительно, чтобы его речь произвела на них какое-либо впечатление.

Однако, очевидно, она все же произвела впечатление, и весьма сильное, на властей предержащих, так как несколько дней спустя по приказу свыше отец был назначен политическим главой городка.

Было бы глупо отрицать, что столь неожиданный поворот событий поставил местное начальство в затруднительное положение. Формально политическим руководителем мог стать любой гражданин, а значит, и муниципальный курьер. Но все же ситуация создалась довольно щекотливая. Ведь отец, носивший серый китель, по службе подчинялся не только городскому голове или секретарю, но и самым мелким муниципальным чиновникам. Любой из них, под предлогом, что нужно срочно отвезти очередной приказ за пределы городка, мог заставить отца отмахать на велосипеде семь, десять, а то и все пятнадцать километров. Однако стоило отцу облачиться в форму чернорубашечника, и он сразу же стал вровень с самим мэром, а то и выше. И все знали, что достаточно ему кое-где сказать словечко, и мэр вместе с муниципальным секретарем полетят со своих мест.

Как-то отец вернулся домой поздно вечером в крайне возбужденном состоянии. Напрасно он предлагал поочередно Тому, мне и Джону свою драгоценную форму курсора и соответствующие знаки отличия. Мы отказались без всяких колебаний. Как выяснилось, для отца теперь учреждалась особая должность. На следующий день ему был выделен отдельный кабинет с большим столом, подлинным украшением которого был сверкающий письменный прибор — подарок городского головы. Что делал отец, запершись в этом кабинете, никто так и не узнал. Однако благодаря своему новому статусу отцу удалось избежать нарушения служебной субординации, и вдобавок к утроенному жалованью он был теперь застрахован от риска совершать утомительные путешествия на велосипеде.

В то время денег у нас было достаточно. Наша семья переехала в новый дом, соответствующий высокому положению отца. Мы четверо даже сменили имена, что вообще-то не представляло особого труда: Том превратился в Томмазо, я — в Микеле, а Джон — в Джованни. Вот только в отношении Пегги, поскольку никто не знал эквивалента этому имени, пришлось прибегнуть к радикальному средству — ее весьма патриотично назвали Италией. И, представьте, это ее совершенно не обескуражило: она продолжала столь же уверенно шагать по жизни. Ей шел тринадцатый год, и она росла и развивалась в полном спокойствии и довольстве.

Возвращение нам истинно национальных имен привело, увы, к постепенному забвению добрых воспоминаний о тетушке Бесси, невольной жертве политических потрясений. Американские игрушки, как и прежде, прибывали точно к рождеству. Но теперь мать в строгом черном платье торжественно раздавала их на грандиозной елке детям бедняков, в дар от политического главы городка, причем их иностранное происхождение тщательно скрывалось. Откровенно говоря, у нас не было причин жаловаться на судьбу. Не знаю, чем это объяснялось — обретенным ли с годами трезвым взглядом на жизнь или же влиянием пропагандистских сведений о той ничтожно малой толике счастья, которая выпала на долю американцев, — но только в нас окрепло убеждение, что, будь мы детьми тетушки Бесси, нам пришлось бы работать, в чем у нас, по крайней мере временно, не было ни малейшей необходимости. Да, политика действительно ожесточает души. Бедная тетушка Бесси, ее ореол мало-помалу поблек: если мы иногда и вспоминали о ней, то с полным равнодушием, а то и с легкой досадой. И все же эта святая женщина упорно посылала нам рождественские подарки. Лишь война положила конец ее безграничной щедрости.

О эпическое величие первого дня войны!

Нашему отцу, несмотря на горячее время сбора урожая, удалось собрать на площади всех до единого крестьян и батраков. В домах не осталось даже женщин, чтобы присмотреть за очагом. К вечеру, когда ленивое дуновение ветра донесло с поля рев недоеных коров, отец вместе с высочайшими представителями гражданских и религиозных властей, появился на балконе, осененном трехцветным знаменем. Его речь была достойна войти в историю. Он кричал, рыдал от счастья, целовал знамя и, призывая бога в свидетели, благословлял тех, кто готов пожертвовать жизнью во имя родины. Он с такой яростью проклинал врагов отечества, что четырнадцать его сограждан, внезапно преисполнившись древним и давно забытым воинским пылом, объявили о своей готовности отправиться на фронт добровольцами. После чего была устроена гигантская попойка, участники которой со слезами на глазах исполняли патриотические гимны всех времен начиная с эпохи борьбы за независимость. В тот вечер отец вернулся домой очень поздно. Возможно, он слишком много выпил или же успех окончательно вскружил ему голову, но только все эти изъявления патриотического восторга он воспринял чертовски серьезно. Не исключено, впрочем, что он искренне верил своим собственным декларациям. Во всяком случае, он поглядел на нас с таким презрением, что привычная ироническая улыбка застыла у нас на губах.

— Вы, мои законные сыновья! — яростно крикнул он. — Чего же вы ждете? Почему до сих пор не записались добровольцами?

Первым, по праву старшего сына, полагалось отвечать Томмазо. Он вышел вперед и объявил, что вполне удовлетворен своей теперешней жизнью и не намерен ее менять. Он привык считать, что первейшая обязанность отца — заботиться о благополучии своих сыновей. И если отец вопреки извечным законам природы готов послать собственных сыновей на верную гибель, то он, Томмазо, не забыл о своей обязанности любящего сына и предпочитает остаться дома, чтобы ухаживать за старой матерью.

Мы с Джованни без существенных дополнений повторили аргументы старшего брата.

Напрасно отец в приступе бешеной ярости проклинал нас и грозил лишить средств к существованию и даже будущего наследства. Вскоре от угроз он перешел к мольбам, но мы были непреклонны. А незадолго до полуночи, когда семейная драма достигла своего апогея, к нам в дом один за другим явились четырнадцать добровольцев и объявили, что передумали. Жены и матери, по их словам, остались недовольны тем, что некому будет работать в поле, и потому все они берут свое слово назад.

Отец удалился в свою комнату, и мы слышали, как он всю ночь тяжело вышагивал взад и вперед — так он, очевидно, переносил бремя семейных и политических неудач.

Для нас эта ночь тоже была наполнена драматическими переживаниями. На рассвете громыхнула входная дверь — и воцарилась тишина. Тот день и все последующие мать ходила очень грустная и время от времени устремляла на одного из нас пытливый взгляд, словно мы могли ответить на ее немой вопрос: куда же подевался глава нашего семейства. Домой отец возвратился только в воскресенье после полудня.

На нем был непомерно широкий мундир серо-зеленого цвета, в котором отец с его крохотным морщинистым личиком и редкими седыми волосами выглядел прежалко. Его, старого и немощного, все же приняли в армию и отправили служить на полковой склад близлежащего городка. Впрочем, объяснял отец, это назначение временное, так как он уже обратился к высшему начальству с просьбой отправить его на фронт.

Мать расчувствовалась до слез. Вряд ли ею двигало гордое чувство патриотизма, но так или иначе она громко разрыдалась. Мы же смотрели на нашего отца-добровольца с глубочайшим осуждением. Надо же такое придумать! Быть может, он сомневается, что без него Италия выиграет войну? Неужели он не понимает, что его ложное честолюбие грозит подорвать фундамент семейного благополучия?

И горестные последствия не заставили себя ждать. Один из друзей отца, который больше всех способствовал его блистательной политической карьере, произнес торжественную речь, которая, увы, скорее, походила на заупокойную молитву, словно тело нашего бедного родителя уже предали земле. Оратор не забыл упомянуть мельчайшие подробности из жизни отца, не щадившего сил и самой жизни во имя блага родины. И вот теперь этот благороднейший человек и патриот удостоился величайшей чести — надеть мундир воина, чтобы вместе с другими храбрецами грудью защитить идеалы фашизма. В конце своей проникновенной речи оратор поспешил сообщить, что он, хоть и не заслужил такой чести, по велению долга вынужден принять на себя обязанности политического главы нашего городка. И с этого момента все материальные блага, сопутствующие столь важному политическому посту, стали привилегией уже не нашей, а другой семьи.

Надо честно признать, что муниципалитет повел себя значительно лучше. Хотя многие претендовали на драгоценное кресло за письменным столом, в котором отец последние годы торжественно восседал, окруженный уважением сограждан, мэр прогнал всех до одного. При этом он, как мы вскоре узнали, произнес многозначительную фразу, вселившую в нас гордость и надежду: «Место остается за доблестным солдатом, и мы никому его не отдадим». Наша гордость была вполне искренней и реальной, а вот надежда, что за столь благородными и пышными словами последует существенное месячное пособие, оказалась призрачной. Муниципалитет выплачивал матери ровно столько, сколько правительство выделило семьям призывников. Этих денег нам не хватало даже на сигареты. От полнейшей нищеты нас спас лишь закон о том, что семьи солдат нельзя выселять из дому, если даже они в положенный срок не внесут квартирную плату. Воистину, закон этот был издан вовремя, иначе не миновать бы нам голодной смерти.

Мы потеснились немного и за весьма приличную для тех времен сумму сдали две комнаты одному богатому торговцу, пострадавшему от первых бомбежек.

Шли месяцы, и отец, солдат полкового склада, каждое воскресенье появлялся в нашем городке. Он вылезал из автобуса с большим узлом на плече и, не вступая в разговоры с приятелями, шел прямо домой. Крестьяне, толпившиеся на площади, прямо-таки пронзали взглядами увесистый узел и понимающе подмигивали друг другу. «Старый лис и тут всех перехитрил. Вроде бы записался на фронт добровольцем, а сам устроился себе на складе и теперь тащит в дом уворованное добро», — думали они. А между тем в большом узле лежало одно лишь грязное белье. Войдя в кухню, отец вручал узел жене, снимал башмаки и с наслаждением погружал потные ноги в тазик с горячей водой. Столь мирное занятие несколько ослабляло его воинственный пыл. «Дети мои, — изрекал он, — дела идут совсем неплохо». Под «делами», конечно, подразумевалась война. Нам так и не удалось узнать, откуда отец черпает свой непонятный оптимизм. Чем хуже обстояли дела на фронте, тем упорнее отец доказывал, что победа близка.

Но однажды он не стал дожидаться воскресенья и в ночь со вторника на среду отмахал пятнадцать километров, которые отделяли его склад от нашего городка. Раздевшись, он велел растопить печь. Затем один за другим побросал в огонь все предметы своего обмундирования, за исключением башмаков. Внимательно посмотрелся в зеркало.

— Нет, в плен меня не возьмут. Враг даже не догадается, что я солдат, — убежденно сказал он.

На лице его не было и тени уныния, наоборот, оно говорило о том, что окончательный триумф — вопрос нескольких дней.

К утру стены нашего дома задрожали от грохота тяжелых американских танков. Мать в окно смотрела, как они проносятся мимо, и то и дело мчалась под лестницу сообщить отцу их численность. Отец тут же заносил в записную книжку эти драгоценные сведения, которые, по его мнению, в нужный момент помогут нам одержать решающую победу. Так продолжалось ровно три дня, ибо потом война кончилась, и отец, хоть он все это время и не вылезал из-под лестницы, понял, что великая битва безнадежно проиграна.

Крестьяне, до сих пор не поддерживавшие ни фашистов, ни союзников, решили теперь принять сторону победителей. Многие жители окрестных сел собрались на площади, чтобы отпраздновать победу. Однако они ощущали потребность в главаре, так как за последние годы привыкли, что ими кто-то руководит. Предложение разыскать и привести на площадь нашего отца было, само собой разумеется, отвергнуто по политическим мотивам. И тогда выбор пал на одного горожанина, который в прошлом слыл «подрывным элементом»: изрядно напившись, он неизменно распевал во все горло запрещенные песни, за что нередко попадал в кутузку. За смельчаком отправили посыльных, и те вытащили его на украшенный знаменами балкон муниципалитета. Вопреки мнению скептиков, убежденных, что он не сумеет из себя слова выдавить, новоиспеченный главарь мгновенно сообразил, чего все ждут от истинного демократа.

— Друзья, выпьем же за нашу победу! — крикнул он.

И тут началось такое веселье, что оно затмило торжественное празднество по случаю вступления Италии в войну. К вечеру почти все в городке были пьяны, что вполне естественно при столь эпических событиях. Однако на нашу беду подогретые вином крестьяне до того распалились, что отец едва не стал их жертвой. Понятно, личных обид против отца никто не держал, однако политический переворот есть политический переворот, и на этот раз крестьяне были настроены весьма серьезно. Но так как люди они были добрые, то, прежде чем повесить отца, послали человека предупредить его, чтобы он уносил ноги. И отец впервые в жизни бежал из дому, бросив нас на произвол судьбы. В довершение всего съехал и наш жилец, богатый торговец, которого мы приютили в страшные месяцы бомбежек. С его отъездом мы лишились последних средств к существованию. Теперь нам, и так уже оголодавшим, пришлось решать сложную проблему, как дотянуть до следующего дня.

Спасение нежданно-негаданно явилось в лице нашей сестры Италии. К этому времени ее незаметное созревание завершилось, и перед нами предстала весьма привлекательная девушка. И хотя трудно было заподозрить в ней какие-либо зачатки интеллекта, она, едва кончились бои, проявила удивительную способность верно оценивать изменившиеся обстоятельства. Она отказалась от имени Италия и стала вновь зваться Пегги. Каждое утро Пегги выходила из дому с пустыми руками, а возвращалась поздно вечером с плитками шоколада, американскими сигаретами и консервными банками, на которых крупными буквами было выведено: «Meat & Vegetables».[4] Источником всех этих сокровищ была американская оккупационная армия в лице юных Джона, Джима или Бобби, каковых наша сестра неизменно представляла знакомым: «Это мой жених».

К несчастью, через некоторое время полк, в котором служили Джон, Джим и Бобби, перевели в другой город. Но в этот момент Пегги по уши влюбилась в одного американского сержанта по имени Гарри и решила последовать за ним. Тут мы впали в совершенную нищету. Обессилевшие от голода, сраженные беспощадными ударами судьбы, мы проводили долгие часы в молчании, изредка обмениваясь грустными взглядами и тяжко вздыхая. Все наши мысли были о том, как же нам выпутаться из жестокой беды. И вот однажды беспрестанные раздумья навели нас на мысль о тетушке Бесси, нашей давно забытой американской благодетельнице. Она призвана спасти нас. Ведь она выиграла войну и стала воплощением самой сильной и богатой страны в мире. И безусловно, она перед нами в долгу: если бы не глупость нашего отца, мы могли стать ее детьми. Решено было послать ей письмо с мольбой о помощи.

Письмо было написано в тот день, когда Пегги явилась домой в сопровождении нового жениха, по имени Билл. Мы объясняли Пегги, что должно быть в письме, Пегги передавала это Биллу, а Билл излагал наши просьбы на листе бумаги. Надо признать, делал он это с трудом и довольно неуверенно. Но мы были твердо убеждены, что Бесси все же поймет главное: наш отец, который в глубине души всегда любил ее, умирает с голоду, и мы, дети его, тоже умираем с голоду. И если у нее сохранилось хоть малейшее чувство долга, она тут же начнет регулярно, каждую неделю, присылать нам большой ящик сигарет и всякой снеди.

Письмо было отправлено авиапочтой, и с этой минуты мы, можно сказать, жили одной лишь надеждой на то, что оно уже достигло цели. Ждать, однако, пришлось очень долго; но однажды, когда голодная смерть уже глядела нам в глаза, прибыла посылка. Мы все трое кинулись ее открывать. Вначале из посылки выпало письмо, но мы отложили его в сторону. Во-первых, нам было не до чтения, а во-вторых, написано оно было по-английски, и мы при всем желании не смогли бы ничего понять. Сверху, обложенный стружками, лежал розовый целлофановый пакет, аккуратно перевязанный красно-синей, цвета американского флага, ленточкой. У нас возникло такое чувство, будто на помощь нам пришла не просто тетушка Бесси, а весь американский континент.

Увы, кроме пакета, в ящике ничего не оказалось: ни сигарет, ни шоколада, ни свиной тушенки. Один-единственный пакет с порошком странного цвета.

Я первым смочил палец слюной, погрузил его в порошок и затем поднес ко рту. Братья последовали моему примеру. Вкус у порошка был еще более странный, чем цвет. Мне лично показалось, что это гороховый концентрат. Томмазо предположил, что это соевый порошок, и, поскольку никто из нас сои в глаза не видел, его заявление следовало бы принять на веру. Однако Джованни, который был в курсе научных достижений, объявил, что речь идет о синтетическом питательном веществе. А это означает, что таинственный порошок не уступает по калорийности, скажем, говядине. Оригинальная гипотеза брата несколько смягчила наше разочарование.

И тут вошла Пегги. Как ни странно, она была без жениха и без консервов. Оказывается, она успела поссориться со своим американским дружком, и потому лицо ее выражало грусть. Не обращая на нас никакого внимания, она направилась к буфету. Постояв с минуту в задумчивости, сестрица машинально взяла в руки письмо, прибывшее из Америки вместе с посылкой…

— О! — воскликнула она. — Тетушка Бесси умерла.

Мы недоверчиво поглядели на нее.

— Да-да, умерла, — подтвердила Пегги. И стала читать, старательно переводя с английского:

Дорогие итальянские друзья! Пишет вам Алиса Смит. На ваше письмо отвечаю я, потому что моя дорогая подруга Бесси умерла. Она скончалась в прошлом году, очевидно, мысль о том, что мы, американцы, воюем с вами, преждевременно свела ее в могилу. Вы были великой любовью всей ее жизни. И вам она решила преподнести как последний дар не богатства и деньги, а себя самое. Она завещала, чтобы тело ее сожгли, а прах отправили вам, что я и делаю, посылая пакет с пеплом.

Искренне ваша

Алиса Смит.

Томмазо, хоть он и был отменно подготовлен ко всем превратностям судьбы, смертельно побледнел и, пошатываясь, побрел к двери.

— Куда ты? — удивилась Пегги.

— На кладбище, — не останавливаясь, отвечал Томмазо.

Мы с Джованни мгновенно бросились за ним следом.

Томмазо Ландольфи{1}

СМЕХ

Перевод Е. Солоновича.

1

Господин Т., как, впрочем, любой из нас, никогда не видел наемных убийц вблизи. Да и этого малого, что находился сейчас перед ним (появившись с должной таинственностью и должными предосторожностями), оказалось непросто заполучить, и если бы не помощь кое-кого из влиятельных людей…

Даже смешно, до чего он был похож на человека своей профессии, на наемного убийцу, каким мы все его представляем: в новенькой шляпе, надвинутой на глаза, в начищенных до блеска сапожках со скрипом, из нагрудного кармана выглядывает платок, развалистая походка и так далее. Но от этого его наружность, первое впечатление, которое он производил, не были менее страшными, менее угрожающими: одни глаза чего стоили — с поволокой и в то же время пронзительные, да и умные, ничего не скажешь, жестоко-озорные.

Он приблизился, настороженно ступая, сел на подлокотник кресла и вопросительно вскинул подбородок: дескать, что там у вас, выкладывайте.

— Я имею удовольствие видеть?.. — церемонно поинтересовался Т.

— Точно, он самый. Ну?

— Мне нужна ваша помощь.

— Нетрудно догадаться. Кого будем пускать в расход?

— О боже! Вы меня пугаете. Неужели нельзя говорить обтекаемо?

— А зачем?

— Понимаю, понимаю. Ведь иначе…

— Иначе я не был бы тем, кто есть. Ну и кого же?

— Если вопрос стоит так…

— Так, так!

— Меня.

Уже упомянутые глаза наемного убийцы озарились на миг веселыми искорками, а может, терпеливым пониманием, словно перед ним была капризная женщина или ребенок. Но только на миг.

— Вас, вы сказали? То есть я должен пустить в расход вас самих?

— Вы не ослышались.

— А за что? — спросил наемный убийца равнодушным голосом, без тени удивления.

— Это мое дело.

— Точно, дело ваше.

— Я не хочу больше жить. Ясно?

— Яснее некуда, — признал наемный убийца. — А какие условия?

— Гм. Сколько вы берете за свои услуги?

— Пять миллионов.

— Недешево.

— Это моя обычная такса.

Т. быстренько подсчитал в уме свои сбережения и согласился:

— Ладно, пусть будет пять миллионов.

— А что от меня требуется, если поточнее?

— Как что? Убить меня.

— Да, но когда? Где? Каким способом?

— По вашему усмотрению.

— Э, нет, так я не работаю, не привык: тут пахнет подвохом. А почему вы сами себя не убьете?

— Потому что боюсь.

— Боитесь, значит. Выходит, я должен убить вас неожиданно — так сказать, в порядке сюрприза?

— Конечно.

— Чтоб вы даже не поняли, что умираете?

— Совершенно верно.

— Тогда, к сожалению…

— Что?

— Это будет стоить шесть миллионов.

— Как так?

— Видите, — объяснил убийца, напирая на профессиональную сторону, — это делает работу особенно опасной: а вдруг ради внезапности придется действовать в невыгодной обстановке?

Синьор Т. помолчал, мысленно восхищаясь его серьезностью, вновь прикинул свои финансовые возможности и наконец решился.

— Шесть так шесть. Сумму мы обговорили. Что еще?

— Учтите, я ставлю для себя срок — скажем, год. Надо, чтоб вы больше не думали про это, вроде бы как забыли. А то какой же тут сюрприз?

— Но мне не терпится умереть!

Убийца зловеще хихикнул.

— Придется запастись терпением. Хорошая работа требует времени. Вы ж ничего от ожидания не теряете: раз человек знает, что умрет, не все ли ему равно, как у него жизнь складывается?

— Это чересчур долго — жить еще целый год.

— Дело хозяйское. Шесть миллионов, год сроку.

— Я готов! — закричал Т. — Когда начнем?

— Вы хотите сказать, с какого времени отсчитывать год? Ну, сперва дайте мне получить с вас шесть миллионов. Само собой, наличными. Платить мелкими купюрами — по тысяче лир.

— Ишь, как все продумано!

— Такая у нас работа, — скромно улыбнулся убийца, обнажая лошадиные зубы. — Мы люди честные.

— Что ж, заглядывайте завтра утром, я приготовлю деньги. Постойте… а вдруг вы потом…

— Придется вам рискнуть, — на лету ухватил его мысль наемный убийца. — Или хотите, чтобы я рисковал, вернее, чтобы остался на бобах? Вряд ли вы сумеете расплатиться со мной после окончания работы: вас уже не будет в живых.

— Можно что-нибудь придумать…

— Я не такой дурак, уж извините.

— Ну тогда будь по-вашему, — сдался Т., представив, как это нелепо — хотеть, чтобы тебя убили, и бояться, не обманут ли.

— С другой стороны, разве вам недостаточно моего слова? — продолжал наемный убийца.

— Вполне достаточно. Да и выбора у меня нет.

— Значит, по рукам?

— По рукам.

— Вот и отлично. Стало быть, завтра утром здесь, в… банки работают с половины девятого… В девять?

— В девять.

Наемный убийца встал, потянулся, сказал, подводя итог:

— Положитесь на меня. А пока что спокойной ночи.

И выскользнул, будто кот в привычную лазейку.

2

Легко себе представить, во что превратилась жизнь Т. начиная со следующего утра (когда наемный убийца точно в назначенный час явился за своими миллионами). Да, Т. по-прежнему хотел умереть, не видя иного избавления от своих невзгод, но то, что каждая секунда могла стать последней… В общем, одно дело мечтать о смерти и убеждать себя в невозможности жить, другое — заранее примириться со смертью и спокойно ее дожидаться. Т., не лишне повторить, хотел умереть, но вместе с тем он не забывал забаррикадироваться на ночь, вздрагивал при малейшем подозрительном звуке, бледнел при виде собственной крови, порезавшись безопасной бритвой. Так или иначе, он ждал чего-то от жизни, только чего — неизвестно. А слепые надежды не всегда остаются втуне.

Дни сменялись днями, не принося страшной, решающей перемены, и, обманутый в ожиданиях, Т. опять привязался к жизни; во всяком случае, он приноровился жить спиной или боком, по примеру иных охладевших супругов, когда для них невозможен побег из семейной тюрьмы. Да, это была своего рода капитуляция, и все равно в нем сидела тоска, тем более мучительная, чем менее невероятным, немыслимым представлялось ему (в любом проявлении) возобновленное сожительство с жизнью. Короче говоря, он источал тоску всеми порами; он превратился, если допустимо такое сравнение, в старый дырявый абажур — из тех, которые плохо прикрывают лампу (в нашем случае — душевные треволнения) и на которые непременно должен лететь мятущийся мотылек (в нашем случае — родственная душа).

Элементарнейшая осторожность подсказывала Т., что ему нельзя ни на минуту оставаться одному вне стен квартиры, превращенной им в крепость; и вот как-то ночью, когда ему не спалось, он нашел укрытие в нижнем баре многоэтажной гостиницы. В красноватом мерцании полусвета танцевали три-четыре жалкие пары; по другую сторону внушительной арки перед маленьким телевизором рядком сидела чинная публика, а дальше, за мраморными золочеными столиками, расставленными вдоль стен, выпивали и беседовали еще какие-то люди (хорошо одетые, несколько сомнительного вида). За одним из столиков, с угрюмо-потерянным видом, в одиночестве сидела молодая женщина; и вот она словно бы нехотя задержала рассеянный взгляд на человеке, которому явно было не по себе. То он, опираясь на локти, по-вертеровски сжимал голову ладонями, то подносил бокал к губам, чтобы снова поставить, не сделав ни глотка, и беспрерывно вздыхал — в общем, налицо были все признаки страдания, страха и опять же тоски.

При обычных обстоятельствах разборчивый Т. дал бы себе труд оглядеть с головы до ног незнакомку — случайного товарища по одиночеству, толкающему людей на стезю порока, но в этих условиях он лишь отметил про себя, что она не уродина и — под стать его настроению — в меру меланхолична. Он стал посматривать на нее чуть бесцеремоннее и увидел, что она отвечает на его взгляды вполне сочувственно, одобрительно. Вскоре, как бы с обоюдного согласия, они оказались рядом у глянцевитой стойки — массивного резного сооружения, — где, или откуда, взял начало разговор такого рода:

— Добрый вечер.

— О, добрый вечер, синьорина!

— Виски решили добавить?

— Нет-нет… То есть да. Хотя… гм… тут бы чего покрепче, чем виски!

— Я сразу поняла, что у вас неприятности. Да и у меня, знаете…

— Вы угадали. Я жду смерти.

— А кто ее не ждет? — отозвалась женщина, задумчиво склонив голову.

— Так, как я, — никто.

— Это почему же? Вы что, очень больны?

— Ничего подобного. Я жду убийцу — с минуты на минуту.

— Вы имеете в виду Парку или господа бога?

— Да нет же, настоящего убийцу. Наемного.

— Что вы говорите!

И он, радуясь возможности облегчить мучившие его страхи, во всех подробностях поведал отнюдь не прекрасной незнакомке свою недавнюю историю.

3

Пропустим теперь месяц-другой, и мы увидим влюбленную парочку — вроде жениха и невесты. Возвращаясь к доводам, которые она нашла в тот первый вечер, женщина доказала ему как дважды два четыре, что — убийцы там или не убийцы — каждый из нас живет под страхом смерти, однако это еще не причина для отказа от собственной доли счастья, а скорее даже основание ни от чего не отказываться. И он, отбросив, хотя и не сразу, колебания, отдался в конце концов новым для него и потому, можно сказать, девственным чувствам. Сознание хрупкости и недолговечности счастья придавало блаженству Т. особую сладостность. Впрочем, он реже и реже вспоминал о своем трудном положении: женщина строила планы на будущее, и он ей в этом не мешал, хотя его по-прежнему угнетало неотвязное чувство тревоги.

В одну из тех ночей, когда они поклялись друг другу во всем, в чем принято клясться между влюбленными, и Т. вернулся домой, беззаботно насвистывая, забыв и думать о сделке, стоившей ему шести миллионов лир, — в одну из таких ночей дверь столовой беззвучно повернулась на петлях, и его вытаращенным от удивления глазам предстал убийца. Как удалось ему проникнуть в квартиру? И неужели он пожаловал, чтобы?.. Боже мой, теперь, когда…

— А, вы… ты… пришел отрабатывать гонорар?

— Скажете тоже, — добродушно усмехнулся убийца. — За кого вы меня принимаете? Уговор дороже денег: да если б я пришел убивать, вы б меня и не увидели.

— В таком случае что вас привело?

— Решил на жертву свою глянуть. И заодно показать: ваши предосторожности ничего не дают. Главное же, интересуюсь, что вы потеряете, когда, так сказать, уйдете из жизни.

— А вдруг я?.. Мне все равно придется уйти, даже если?.. — пролепетал бедный Т.

— Черт побери! — возмутился гость, как всегда понимая с полуслова. — Я ведь подрядился и плату вперед получил. Чего мне еще надо? Это вам надо, вам причитается.

— Ну а если бы я сам попросил…

— Я дал слово и сдержу его. Имею право, — серьезно заявил убийца. — Не говоря уж о том, что это для меня дело чести. Я жажду крови, прошу не забывать.

— О небо, но мне кажется, вы в курсе моих дел, и потому теперь я вас умоляю…

— Что-что? Вы хотите, чтоб я оставил себе деньги и не выполнил вашего поручения?

— Да, так.

— Но это противоречит моей профессиональной этике!

— Умоляю вас! — в отчаянии повторил Т.

Убийца молча впился в него своими пронизывающими глазами.

— Любовь? — ухмыльнулся он.

— Да.

— Разделенная? Вы счастливы?

— Да! Да!

— Ну что ж, тем хуже, — отрезал он, — раньше нужно было думать, сейчас вас уже могло не… Короче, сожалею, но меня это не касается.

— Подождите!

— Подождал бы, да время вышло, — мрачно изрек собеседник, медленно, словно в нем три метра росту, поднимаясь с кресла (Т. вспомнилась одна долговязая дамочка, которая говаривала: «Другая десять раз успеет подняться, пока я встану»).

— Красивая? — поинтересовался убийца.

— Не сказал бы. Любимая — это верно. Да, любимая.

— Выходит, раскаиваетесь?

— Вы имеете в виду соглашение с вами? Еще как раскаиваюсь!

— Отчаиваться — последнее дело. Я про тот раз, что вы к моим услугам прибегнуть решили. Никогда не надо отчаиваться, поняли? Никогда.

— Значит, вы меня обнадеживаете?

— Я? Да разве я могу? Теперь уж поздно! Я хотел сказать, что вы тогда не должны были отчаиваться, только и всего. Но это пустая болтовня. До свиданья… до последнего свиданья.

— О, прошу вас, еще минутку, у меня к вам один вопрос.

Убийца поднял палец.

— Слышите?

С улицы доносились неуверенные пока еще звуки, которые обычно предвещают день: хлопанье дверей, насвистывание первых разносчиков хлеба, харкающий кашель чернорабочих, направляющихся на стройку.

— Бьюсь об заклад, уже светает.

— Неужели! — поразился Т., бросаясь к окну и раздвигая шторы. — Нет, еще темно, можете не торопиться.

Ответа не последовало. Обернувшись, Т. увидел… вернее, ничего не увидел. Убийца исчез.

4

К вопросу, который Т. не успел задать своему удивительному палачу, убийце, нанятому им для себя самого, он вернулся в разговоре с подругой:

— Этот тип не принимает никаких доводов и не хочет отказываться от работы даже при условии, что шесть миллионов останутся у него в кармане без кровопролития — будем называть вещи своими именами. Знай твердит про свою профессиональную этику, да еще и похваляется жаждой крови.

— Ну и пусть, а ты все равно не падай духом, — ответила женщина. — Будешь осторожнее — разве это так трудно? Конечно, если ты дашь ему свободно разгуливать по квартире…

— Ничего себе, свободно! Двери и окна заперты, я тебе уже говорил, да и сигнализация включена. Поверь, это не человек, а дьявол: будто из-под земли появляется.

— Ишь ты, как сама Смерть!

— Вроде того.

— Ладно, ну и в чем же вопрос?

— А вот в чем. Предположим, чисто теоретически, что мне удается избежать встречи с моим палачом до конца, то есть до истечения условного срока — ты знаешь, у нас с ним уговор на год, — и как он тогда себя поведет?

— Может, никак.

— Ах, может? Хочешь, чтобы моя жизнь зависела от может?

— Тебя интересует, что будет, когда кончится год, — останется ли ваше соглашение, или уговор, в силе, так ведь?

— Так.

— Гм… надо бы его спросить.

— Я думаю! Только где мне его искать? Наемного убийцу не застанешь в кафе, как знакомого писателя, который сидит за своим столиком, уткнувшись в Маркузе.

— Дождись его, он появится.

— А если это будет в последний раз? Если я его даже не увижу — в том смысле, что не успею увидеть, умру раньше?..

— Послушай, — перебила она не без обиды в голосе, — представь себе человека, который согласился бы жить лишь при условии, что ему гарантируют бессмертие, да и жил бы, будто делает кому-то одолжение!.. Тоже мне! Ты счастлив? Вот и наслаждайся счастьем, вместо того чтобы о худшем думать. Нашим общим счастьем.

Он что-то пробормотал себе под нос, однако вынужден был признать, что она права.

И действительно, как они были счастливы! И как долго: аж три месяца! Иным покажется, что это немного, но за три месяца можно прожить целую жизнь, и счастье измеряется не временем. Но в дальнейшем, что верно, то верно… И вот вам обычная история, когда некий злорадный голосок спрашивает: «Ну что? Кончилось, значит, их счастье?» О господи, как будто счастье существует само по себе и может быть вечным! Если бы так!

Да, через три месяца все повернулось к худшему. Т. не узнавал свою подругу и, по-прежнему горячо в нее влюбленный, отчаянно страдал. А она вскоре попросту изменила ему: нашла себе более подходящего дружка — помоложе и не такого нытика, в результате чего муки Т. вылились в отчаяние, в жажду сгинуть, в желание умереть (как было вначале).

5

Все это время убийца не показывался. Зато он пожаловал, со своей обычной таинственностью, в ту ночь, когда Т. совсем было надумал (не знаю, можно ли в данном случае так выразиться) подложить ему свинью — иными словами, покончить с собой. Уточним: Т. сидел за письменным столом, на полированной поверхности которого чернел пистолет. Убийца вынырнул из темноты.

— О, наконец-то! — увидев его, закричал Т. — Слава тебе, господи! Вы пришли действовать?

— С чего это вы взяли? — обиделся вошедший. — Разве вы еще не поняли? Я вроде грома, — с удовольствием объяснил он, — а грома глупо бояться, ведь человек его слышит, когда опасность молнии уже позади.

— Так какого рожна?..

— Сам не знаю: может, дело в моем странном характере, может, мне приятно видеть вас довольным, счастливым. Понимаете, тогда в работе больше смаку. А убивать людей, которые мечтают умереть, — все равно что благотворительностью заниматься.

— Но кто вам сказал, что я счастлив! — запротестовал Т. — Я вас дождаться не мог, звал изо всех сил, вот…

— Неужели? — притворно удивился убийца. — А каких-нибудь два-три месяца назад вы умоляли меня отказаться от уговора, от моего права убить вас, предлагали мне грязную сделку…

— Что поделаешь! С тех пор столько воды утекло, всё теперь против меня, сама жизнь против, необъяснимая, невообразимая, невыносимая, — не жизнь, а нагромождение обломков, прибитых к плотине на повороте реки. Словом, на сегодняшний день я хочу умереть и прошу вас не откладывать. Действуйте.

— Э, спокойствие: позавчера вы хотели умереть, вчера не хотели, нынче опять хотите… Поди тут разберись!

— Но простите, вам и не надо ни в чем разбираться, ваше дело — выполнить работу, за которую вам уплачено. Вот и выполняйте, слышите!

— Верно, верно. Только позвольте полюбопытствовать: а не получится, что еще через три месяца вы опять захотите жить — не меньше, чем сегодня хотите умереть?

— Наглый вопрос! Может, и так. Но желание жить предшествовало бы последующему желанию умереть… и значит… вы меня понимаете? Жизнь имеет смысл лишь тогда, когда не признает смерти, а в противном случае все это несерьезно.

— Ну, если смотреть с такой точки зрения, то конечно…

— Впрочем, я думаю, это исключено.

— Исключено, что можно опять стать счастливым? Надеюсь, вы не правы. Пока до свидания.

И убийца снова исчез.

6

Как бы там ни было, дела у Т. и в самом деле вскоре пошли на лад. Правда, теперь уже не на любовном фронте, а на денежном, но ведь в известной степени деньги способны заменить любовь.

Однажды утром, бесцельно бродя по городу, он оказался перед зданием Биржи. «Интересно, почему не бывает биржевых зданий без колонн, будто биржи — это храмы (они и есть храмы). А тут не просто колонны — древняя колоннада, два тысячелетия!» Вот о чем думал он, переступая порог, — больше ни о чем; следовательно, его влекло любопытство, а не практические соображения: он даже не вспомнил, что является обладателем значительного количества акций Н. (вверенных когда-то некоему маклеру и вскоре катастрофически упавших в цене).

Внутри — толчея, исступленный гвалт, и над толпой — табло, на котором кто-то каждую минуту отмечал меняющийся курс акций со всеми повышениями и понижениями. Т. принялся разглядывать табло, решительно не разбираясь в экономических перипетиях, как вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Он повернулся: рядом стоял человек в черном и пытался угадать направление его взгляда.

— Занятно, а?

— Ни капельки. Я ведь так, из чистого любопытства.

— Но, если не ошибаюсь, вы смотрите на Н.?

— Н.! — повторил Т., до слуха и сознания которого лишь сейчас начало доходить, что его акции, хотя и ничтожно, все же котируются в списке.

— Они у вас есть, да? — не отставал субъект в черном, и при этом у него был вид заговорщика.

— Гм, сколько-то есть, только что от них проку!

— Ошибаетесь, — шепотом объявил черный. — За сегодняшний день Н. должны подняться на много, очень много пунктов. Я стреляный воробей и знаю, что говорю и что делается в верхах.

Т. было все равно, от верхов он, понятно, ничего не ждал — ни хорошего, ни плохого, однако он оценил выгодную ситуацию и спросил, по-прежнему недоверчиво:

— Так вы хотели бы купить у меня акции Н.? — (О, как давно он мечтал от них избавиться!).

— Не сходя с места. Любое количество — хоть миллион!

— Столько у меня нет.

— А сколько есть?

— Кажется, две тысячи.

— Беру.

— За наличные? — промямлил Т., приходя в ужас от собственной смелости.

Черный вынул из заднего кармана чековую книжку и помахал ею.

— Не торопитесь. А какая ваша цена?

Тот назвал умопомрачительную цифру… Оставалось заехать к маклеру и взять у него акции, после чего сделка была совершена.

И теперь Т., не успев толком ничего понять, не зная даже имени своего благодетеля и не разбираясь в таинственном механизме, благодаря которому жалкие акции Н. столь подскочили в цене, купался в золоте, каковое купание, не станем отрицать, неизменно приятным, утешительным и (по многочисленным свидетельствам) укрепляющим образом действует на душу, то бишь на моральное состояние человека.

Умереть, мечтать о смерти было бы в этих условиях глупостью, если не безумием, а посему к чертям убийцу, следящего за ним исподтишка! С такими деньгами ничего не стоит купить его второй раз, заставить забыть про уговор… «Хотя, учитывая закваску этого малого, уломать его будет непросто», — на секунду усомнился Т.

В итоге — отличное настроение, состояние полной эйфории, а это уже опасно. Богатство досталось Т. чересчур легко; кроме того, история с акциями, и в самом деле подскочившими до головокружительной цены, соблазнила его на такие спекуляции, для каких у Т. не было ни опыта, ни таланта. Иными словами, Т., который бросился играть на повышениях, на понижениях, неизвестно на чем, обнаружил в один прекрасный день, что у него ни гроша.

Просадить столько денег! Да, бывает. И вот он опять без надежд на будущее, без утешителей, без утешительниц… «Хорошо еще, что год на исходе, — подбодрил себя Т., — убийца не должен подвести, он человек порядочный».

А до истечения годового срока еще оставалось больше месяца. Правда, рассказывать, в каком кошмаре, в каком отчаянии провел Т. этот месяц, не входит в нашу задачу.

7

Пришел последний день, а с ним и убийца.

— Сегодня последний день, — напомнил он для начала.

— Слава богу! — закричал Т. — Как видите, я готов.

Странно, но убийца казался растерянным.

— Есть кое-какие неясности, — буркнул он.

— А именно?

— Вы… да я уже вам говорил… то вы хотите умереть, то нет: у вас семь пятниц на неделе.

— Вот оно что! Тогда я тоже повторю: а вам-то не все равно?

— В свое время я высказывал свои соображения, — возразил убийца. — К примеру, если я убираю вас, когда вы хотите умереть…

— …то в работе недостает смака, я помню. Что же вам помешало убить меня, пока я был счастлив?

Убийца, который и впрямь был в этот вечер не в своей тарелке, уставился на острые блестящие носы собственных башмаков. Когда он наконец ответил, его слова ошеломили Т.

— Мне не хватило смелости.

— Что?! Вам, такому, как вы, не хватило смелости…

И прочее, и прочее.

И убийца, дав схлынуть высокой волне удивления (или волне высокого удивления), подтвердил:

— Должен признать, к своему стыду: убить вас мне не хватает смелости.

— О господи, как же так? — (Все равно что задать этот праздный вопрос другу, который признался вам, что стал импотентом).

— В общем, не надо бы мне браться за это дело, зря согласился.

— Позвольте, но почему?

— В общем, по нашему уговору получилось, что я должен быть в курсе вашей жизни, все время про вас помнить, как бы в ваше положение входить.

— Ну и что?

— Ах, дорогой друг, разве не понятно? Жизнь, человеческая жизнь, какова бы она ни была… Нет уж, увольте, откровенно говоря, это не для моих мозгов, и я не смогу объяснить, нипочем не смогу! Слишком это сложно, слишком запутанно… Смекаете?

— Представьте, нет. Но не в этом суть.

— В этом, в этом. У любого дела, даже такого, как человека убить, свои правила есть… Ну и еще тут одна загвоздка имеется.

— Какая такая загвоздка?

— Мы с вами похожи.

— Вот оно что! Весьма польщен.

— Не надо. Просто когда-то я вроде вашего скис из-за женщин и прочих неприятностей. А потом… потом опять… и после этого снова…

— Вы хотите сказать, что вас тоже непонятным образом швыряло то вверх, то вниз: радости сменялись бедами, горе — блаженством, да?

— Да, только когда вы говорите, у вас складно получается, лучше, чем у меня… Поэтично, именно что поэтично!

Но для Т. все сводилось к одному: этот тип ускользал от него, ускользала единственная надежда (в данном случае — надежда умереть). И все же он взял себя в руки.

— Ну вот, теперь еще и поэзия! Баста, пора перейти от слов к делу, выполняйте уговор.

Убийца неуверенно хмыкнул.

— Успею. Срок истекает в двенадцать ночи.

— Пусть будет так, согласен. Тогда уходите и возвращайтесь: хотите — незаметно, хотите — открыто, как вам заблагорассудится. Только прошу вас, не подводите меня… Главное — знать, что эта полночь станет последней.

— Черта с два! — выпалил убийца, прибегая к дополнительным ресурсам родного языка (не иначе как от полноты чувств). — Да будь у меня сроку хоть до конца света, все равно теперь мне вас не убить!

— Какая муха вас укусила? Что это за шутки такие? Но позвольте вам сказать… Или лучше сами скажите, что происходит. Вы знаете, чего я от вас хочу, отлично все знаете, я хочу умереть, должен умереть, вот уже год, как вам это известно… Ну?

Убийца прятал глаза, поглаживая усы ногтем большого пальца. Наконец он сказал извиняющимся тоном, словно боясь обидеть своего клиента:

— А то происходит, что я верну вам ваши шесть миллионов, они вам не помешают, глядишь — все образуется, и тогда…

— Нет! — завопил Т. И еще громче: — Нет, нет! Вы надо мной издеваетесь, это уж слишком! Я хочу умереть, я заплатил вам, чтоб вы меня убили, и вы после этого думаете, будто я позволю вам оставить меня в живых, разрешу обязательства нарушить, да еще и вознаграждение за это возьму! Э, нет, милостивый государь, у меня ведь тоже есть… профессиональная этика: этика самоубийцы, жертвы, я бы даже сказал…

Но тут произошло такое, что мы, ради эффектной концовки, оставляем для следующей — заключительной — части.

8

Они посмотрели друг на друга и… рассмеялись — неудержимо, судорожно.

— Не тут-то было! — заливался наемный убийца, корчась и притопывая ногой. — Ни-ни… даже не думайте… ха-ха-ха, ой, лопну со смеху… и не думайте уступать!..

— Кому еще, ха-ха-ха, кому? — насилу выговорил Т., побагровев от хохота.

— Себе, ему, им, жизни!

— Ах нет, ах нет? Не надо?.. А как же тогда?

Увы, ответ на этот вопрос ко многому обязывал, потому убийца и не ответил. Неожиданно перестав смеяться, он знакомо потянулся.

— Будьте здоровы. Замнем до следующего раза. Шесть миллионов я положу завтра утром на ваш текущий счет. Всех благ!

Т., внезапно отрезвев, еще пытался что-то возразить, но точку в их разговоре все равно поставил убийца:

— А собственно, чего вы боитесь? Какая вам разница, кто вас пустит в расход — я или другой наемный убийца?!

АЛЛЕГОРИЯ

Перевод Е. Солоновича.

— Уф, будь оно неладно!

— В чем дело, люди добрые?

— Неужели не видите! Спрашивается, как можно заставить лодку двигаться по земле — даже по равнине. Замечаете? Не на паруса же рассчитывать, когда киль тормозит. А ехать, как мы — веслами отталкиваться, — недолго и окочуриться!

— Ага, понимаю… Хотите, помогу?

— Спасибо, не откажемся. Нет, все одно — ни с места, а если и ползем, так еле-еле. Сколько же у вас дорога займет?

— Вот и я смотрю, надежнее, наверно, пешком.

— Еще бы, да простит мне господь!

— Главное — не горячиться. Вы налегайте на весла, а я буду подталкивать.

— Очень любезно с вашей стороны… Только проку-то что: в лучшем случае на сантиметр-другой продвинулись, не больше.

— Терпение. Делать нечего — попробуем сначала.

— Терпение, да? Притом что мне иной раз такие мысли в голову приходят… такие мысли…

— Какие?

— Дикие, не спорю.

— Говорите, говорите, я не из тех, кто с пеной у рта защищает правительство, порядки, общественное устройство. Можете говорить откровенно.

— Ну так вот, на что это похоже?

— Что именно?

— Да ведь я все о том же: с какой стати мы должны ездить по суше на этой посудине?

— И впрямь…

— Возьмем другой пример: человеку нужно переправиться через реку, озеро, с одного берега на другой, и на чем ему, по-вашему, ехать?

— Говорите, я слушаю.

— Будто сами не знаете! На машине!

— Действительно!.. Только, пожалуйста, не надо так громко: лично у меня нет ни малейшего желания смотреть вместе с вами на родное небо через решетку.

— Решетка, не решетка, все равно буду кричать. Сплошная дикость!

— Может быть, может быть.

— Не может быть, а точно! Скажите, у машины что есть?

— Как что?.. Ну, мотор.

— Здравствуйте! Я имею в виду — снизу.

— Снизу? Колеса.

— Вот именно — колеса. Теперь пораскиньте мозгами.

— Простите, не улавливаю.

— А у лодки чего нет, опять же снизу?

— Полагаю, вы и тут намекаете на колеса.

— Угадали.

— Ну и что?

— Что, что! Думаете, я боюсь? Ошибаетесь, господин хороший!

— Да нет, я так не думаю. Боитесь чего?

— Называть вещи своими именами.

— Ну, я вижу, у вас язык без костей. Продолжайте.

— Как могут колеса ехать по морю или вообще по воде?

— Что правда, то правда.

— А как может киль двигаться по суше?

— И это верно.

— Так чего же вы испугались?

— Я? Нисколько. Просто хочу понять, куда вы клоните.

— Ясно куда. Или, по-вашему, я собираюсь дать задний ход перед…

— О боже, опять двадцать пять! Перед?..

— Перед установленным порядком и целым рядом из ряда вон выходящих предписаний, исходящих от властей предержащих.

— Да нет же, успокойтесь.

— Либо готов отступить перед тем, что может не понравиться ортодоксам, перед железобетонными нормами пресловутого здравого смысла?

— Нет, что вы, продолжайте ваше рассуждение.

— Так вот, у лодок есть киль, а у машин — колеса.

— Согласен. Ну и что из этого?

— Только чур не подпрыгивать от удивления, не кривиться, не пожимать двусмысленно плечами, не покрываться испариной, не падать в обморок и все такое прочее!

— А я и не собираюсь.

— Вот и отлично. И поскольку я вас спрашиваю: разве не было бы естественнее, проще, более… более…

— Черт возьми! Ну?..

— Не знаю, как и сказать.

— Говорите, как есть, слушатель я благодарный, мне все интересно.

— Друг!

— Можете считать меня другом.

— Друг, а не проще было бы…

— Или договаривайте, или катитесь подальше!

— А не проще, не естественнее и так далее и тому подобное…

— Все! Мое терпение лопнуло!

— Минутку. Разве не было бы и так далее и тому подобное ездить по суше на машинах, а по морю на лодках? Тогда кили вторых легко бы скользили в воде, а колеса первых с тем же успехом крутились бы по земле!

— Но позвольте… Вы отдаете себе отчет?..

— Прицепились-таки! А ведь я чувствовал.

— И это вы называете прицепиться! Да я возмущен, во мне все кипит, я не верю своим ушам.

— Ей-богу, чувствовал. Но разве вы сами не вызывали меня…

— На откровенность? Всему есть предел. Уж не намерены ли вы?..

— Нет, не намерен, я просто отмечаю. И если вы вдумаетесь…

— Ни во что не собираюсь вдумываться и вам не позволю… Нечего сказать, дал втянуть себя в историю: этот субъект обыкновенный… обыкновенный подстрекатель…

— Замолчите, вы меня погубите. Беру свои слова обратно.

— Слишком поздно! Мой долг заявить на вас куда следует, разоблачить вас… разоблачить…

— Сколько угодно — хоть раз облачайте, хоть десять! Ах, умри Самсон с филистимлянами!

— !..

(Ну и ну! Никогда не знаешь, на какого психопата наскочишь!).

Эудженио Монтале

ВИЗИТ АЛАСТОРА

Перевод Е. Солоновича.

На пустынной холодной улице пригорода «линкольн» Патрика О'К. выглядел внушительно. Человек, который вышел из машины, — высокого роста грузный мужчина, немолодой, но еще крепкий, волосы редкие, рыжевато-седые, — заглянув в книжечку с адресами, обратился к бакалейщику, и тот указал ему нужный дом: виа Стринге, 117-бис, правая лестница. Дом был убогий, со двора доносились крики детворы и голодный собачий вой. Неужели там живет Понцио Макки, самый неутомимый и, быть может, самый тонкий из его иностранных пропагандистов? Никаких сомнений, все сходилось — и улица, и номер дома, — и Патрик О'К. смущенно подумал, что не имел права удивляться. В расселении возвышенных душ есть свои тайны, и порой трудно в жизни тем, кому не по пути с огромными стадами двуногих. Опрокидывая рюмочку граппы, Патрик О'К., известный во всем мире под псевдонимом Аластор, убедил себя, что надо бы исходить из этой истины. Щедро вознаградив бакалейщика и, скорее знаками, чем словесно, поручив тому присмотреть за машиной, он направился к лестнице, на вершине которой его ждала медная дощечка с именем господина Понцио Макки.

Он долго стучал (звонок не работал), ему открыла угрюмого вида женщина с сопливым ребенком на руках — вероятно, жена переводчика, бесцветное, неряшливо одетое существо неопределенного возраста. Это квартира господина, то есть профессора Макки? Да, нет, да — трудно сказать, ибо Патрик не говорил ни слова по-итальянски, а предполагаемую миссис Макки не устраивал ни один из известных ему языков. Но вот наконец американский ирландец исхитрился вручить ей визитную карточку, на которой значилось его имя, за коим следовал длинный ряд заглавных букв (M. A., Ph. D. и еще других) — свидетельство изрядного культурного багажа и положения в обществе, а также приписанное в скобках карандашом: Аластор.

Аластора провели в тесную нетопленую гостиную, где в книжном шкафу на видном месте красовались по меньшей мере четыре его книги, и оставили на какое-то время одного. Когда он входил, в соседней комнате смолк стрекот пишущей машинки. Может, профессор работал? Аластор передернул плечами — замерз ждать.

Прошло несколько минут, из комнаты рядом донеслись голоса — казалось, там оживленно беседуют. Потом послышался стук закрываемого окна, и опять стало тихо. Чуть погодя вернулась предполагаемая синьора Макки, и Аластор был допущен без новых проволочек в кабинет своего достохвального переводчика. В комнате было темно, ставни плотно закрыты, и, когда зажгли электрический свет, Аластор увидел мужчину в постели. Голова была обмотана ветхим шерстяным шарфом, из-под груды драных одеял высовывалось блеклое лицо. На мраморном столике бросалась в глаза сложенная кипой рукопись — возможно, перевод очередной аласторовской вещи, над которым шла работа.

Жена больного осталась, чтобы присутствовать при разговоре, и Аластор, поклонившись, взял инициативу на себя. Спросив, профессор ли Макки перед ним (yes — было ответом) и уж не застал ли он его, увы, хворающим (yes), Аластор выразил сожаление по поводу своего несвоевременного визита (yes) и признательность за переводы, коим Понцио Макки (yes, yes), пропагандируя его творчество, посвятил драгоценное время, которое мог употребить лучшим образом (yes, o yes). Монолог длился минуты две, больной, должно быть, очень страдал. Может, посидеть с ним? Или профессор Макки предпочитает, чтобы его оставили в покое? Ему нужны лекарства, помощь, совет? У него хороший врач? Не имеет ли смысла еще раз показаться доктору? Или лучше вообще не слушать эскулапов? Ответы на все вопросы сводились к соответствующим yes, после очередного из них Аластор объявил, что не станет больше утомлять больного, и, поклонившись, покинул комнату своего переводчика.

С той, что не выглядела польщенной, когда ее называли миссис Макки, американец распрощался на верхней площадке лестницы и вскоре, выпив в бакалейной лавочке вторую рюмку граппы, уже заводил бесшумный двигатель своего огромного «линкольна».

Из дома 117-бис по улице Стринге, правая лестница, его отъезд наблюдали в щелочку по-прежнему прикрытых ставен Понцио Макки, одетый, обутый и уже на ногах, жена и троица возбужденных детей.

— Свалился как снег на голову, — приговаривал Понцио, потирая лоб. — Этот сиволапый ни бум-бум по-итальянски. Поди знай, что у него на уме! Он не говорил, что еще зайдет?

— Ну так опять заболеешь, — язвительно хихикнула жена.

— Лучше скажи ему, что меня нет: уехал, мол, и будет месяца через два. Это проще простого — пяток слов надо запомнить, я тебя научу.

— Ты научишь! Да если б ты пяток слов мог наскрести, зачем бы тебе, остолопу, комедию ломать?

— Дубина, а то я с ним не разговаривал! Справился на отлично с плюсом.

— Садился бы ты лучше работать, осел! Коли он вернется, я с ним без тебя разберусь. Наверно, умнее было глухонемым прикинуться…

Тем временем «линкольн» Патрика О'К. приближался к гостинице. Назавтра предстоял отъезд, и американец больше не думал о своем переводчике. Если бы он угадал невероятную правду, если бы почувствовал, что в этом человеке скрывается персонаж, достойный его пера, он, столь падкий на такого рода сюжеты, возможно, повернул бы назад, чтобы ринуться в наступление — любой ценой.

НЕУГОМОННАЯ

Перевод Е. Солоновича.

Весть, что Джампаоло женился на госпоже Дирче Ф., дважды вдове, да к тому же и много старше его, не вызвала в городе недоброжелательных толков. Жилось ему трудно, и теперь, когда он наконец-то устроился (пусть даже ценой неизбежного отказа от некоторых привычек), многочисленные друзья порадовались за него, и ни один не позволил себе съехидничать, будто Джампаоло просто-напросто «женился на деньгах». За свадьбой последовали пышные приемы, банкеты, после чего жизнь супругов как-то отодвинулась в тень. О них еще ходили толки — правда, довольно расплывчатые. Говорили, что Джампаоло «работает» — над чем и в какой области, было покрыто неизвестностью — и что его Дирче создала мужу рай земной. Так или иначе, становилось очевидным, что супружеская чета живет несколько обособленно. Люди, которые рассказывали про них, признавались, что виделись с ними скорее давно, чем недавно, и, хотя и восхваляли изысканность яств, собственноручно приготовленных синьорой, и редкую широту ее гостеприимства, явно не торопились утвердиться в этом своем впечатлении, готовые отложить повторный визит sine die.[5] В их осторожных фразах не было открытого порицания, как не было и явного умиления, и все же зачастую на лице говорившего: «Синьора Дирче… Джампаоло… изумительная пара…» — читались тоска и нежелание вдаваться в подробности.

Об этой сдержанности и недомолвках Федериго вспомнил в то утро, когда, рассеянно прогуливаясь по далекой от центра улице Форно и оказавшись перед особняком, значившимся под номером 15, сообразил, что здесь обитает его старый приятель Джампаоло, который исчез из дружеской компании после удачной женитьбы. Федериго был беден и к тому же застенчив — ему ли гоняться за Джампаоло в его новой жизни, подбирая крошки на роскошном пиру? Разве дружба Федериго не бескорыстна, разве у него душа прихлебателя и попрошайки? Скромность и самолюбие заставляли его держаться в отдалении от более удачливого приятеля, пока лед не разбился сам по себе, и вот уже Федериго, подчиняясь внезапному порыву, нажимал на кнопку звонка в надежде провести с Джампаоло полчасика за одной из тех дружеских бесед, что в иные времена примирили его с городом А…

На Федериго, встреченного рычанием собаки и проведенного в living-room[6] — именно так он и стал мысленно величать это хранилище картин, статуй, гобеленов, оловянных ваз и серебряных орлов, — обрушился шквал возгласов, едва скверно выбритый слуга получил от него и доставил в подобающее место анкетные сведения.

Федериго Беццика? Какая неожиданная честь! Да ведь она, синьора Дирче, была наслышана о нем и восхищалась его жизнью и характером вон еще когда — года два назад, в начале своего bèguin[7] Джампаоло, еще при покойном супруге, втором покойном супруге (поднятый палец указал на большой портрет маслом, изображавший лысого господина). Федериго Беццика!.. Доведись ей встретиться с ним раньше… Кто знает, кто знает… Самый верный, самый достойный, самый замкнутый из друзей Джампаоло. Нехорошо столько времени скрываться, ай-ай-ай! Застенчивость? Любовь к тихой жизни? Она понимает (и как!) его вкус к beata solitudo,[8] у них столько общего, и она верит, что это станет основой доброй и крепкой дружбы. Джампаоло? Да, Джампаоло работает, но он скоро появится. А пока можно воспользоваться ожиданием и поболтать для лучшего знакомства. Гость предпочитает португальский портвейн, сухой мартини, негрони? Фабрицио, куда запропастился этот бездельник Фабрицио? Портвейн для господина, да поживей!

Федериго еще ни разу на нее не взглянул: в полутемной гостиной женщина сидела слишком близко, чтобы он осмелился повернуть голову. Но огромное зеркало — трюмо, произнесла она, — отражало ему странный образ нахохлившейся птицы с дрожащими крыльями носа (клюва), серо-буро-малиновыми волосами и подведенными глазами, горящими наружным светом. Она зажигала глаза, как чиркают зажигалкой, давая прикурить гостю, и тут же гасила их, заключая в черепаховую оправу.

Через некоторое время появился Джампаоло в рубашке, без пиджака и поцеловал руку супруге. Нерешительно промямлил несколько слов. Когда настала их очередь, вперед выступили тощие, желтые и какие-то неуверенные в себе Антенор и Гонтран, сыновья первого покойного супруга (палец поднялся, указывая на портрет усатого офицера), и Розмари, дочка второго. Был уже час. Госпожа Дирче объявила, что Федериго останется разделить с ними трапезу. Все перешли в столовую, где под бронзовой статуей ныряльщика, приготовившегося нырнуть в их сторону, был застелен вышитой скатертью стеклянный стол, и Фабрицио, выждав, пока хозяин наденет пиджак, подал бульон в чашках, суфле из сыра, раков, жареные кабачки и корзиночку сушеных фруктов. После обеда вернулись в living-room; кофе долго стекал через фильтр, и все это время тщательно выбирался подходящий ликер. Когда Антенор, Гонтран и Розмари попросили разрешения уйти, Федериго попытался было откланяться, неосмотрительно сославшись на желание отдохнуть (послеобеденная привычка, каковую одобряла и разделяла синьора Дирче), но был силой помещен тут же, в гостиной, на софу — дескать, сосните без всяких церемоний. Два часа он промаялся в темноте, взвинченный донельзя. Не было слышно ни звука: похоже, все спали.

Что делать? Время тянулось бесконечно. Смелости ему придали часы на стене — пробили четыре раза. Федериго вскочил, открыл ставню, привел в порядок ненавистный диван и на цыпочках вышел из гостиной, намереваясь проскользнуть в прихожую. Однако Фабрицио оказался начеку и поднял тревогу, в результате чего на Федериго обрушилась из глубины гостиной новая лавина уговоров.

Скоро чай. Так сразу уйти, но почему? Неотложные дела? Полноте! Нездоровится? Общеукрепляющее лечение — вот что ему нужно. Скажем, небольшой курс picûres[9] Бескапе внутримышечно. Тот же препарат, что она колет Джампаоло. Ах, ему уже советовали? Тем лучше. Нет-нет, вот откладывать-то как раз и не следует. Да зачем в аптеку? Лекарство есть, она все сделает сама, она прекрасно умеет, как-никак закончила курсы медсестер. Помилуй бог, чего тут стесняться, свои люди! Сейчас, одну минутку.

Она вернулась, вооруженная шприцем, и Федериго пришлось улечься на гору подушек, подставив часть себя — несколько квадратных сантиметров — жалу хозяйки дома. Подавленный, он счел своей обязанностью задержаться еще немного, и в это время в гостиную вступил Фабрицио, толкая перед собой чайный столик на колесиках. К церемонии чаепития вновь был допущен Джампаоло, который сообщил, что погода испортилась. Шел дождь. А Федериго был без зонта.

Синьора Дирче моментально приняла решение. Федериго останется ужинать. Какое там надоел — все будут очень рады! Он отказывается? Уму непостижимо! Или он их знать не желает? В глазах у нее сверкнула угроза. И Федериго ответил вялым протестующим жестом — да нет же, никто не отказывается, черт возьми, он остается.

Шумел дождь, опять появились Антенор и Гонтран с собакой, был подан вермут, и после часа приятной беседы на пороге вырос Фабрицио в белых нитяных перчатках и объявил, что можно ужинать. Хозяйка, взяв Федериго под руку, проводила его в столовую, где уже ждал райский суп с клецками, заливной кролик и персики в сиропе. Фабрицио стоял наготове с теркой и пармезаном, чтобы в нужный момент посыпать первое сыром. Разговор коснулся любви и после ухода мальчиков оживился. Часов в десять несколько ударов грома сотрясли дом. Уходить в такую погоду было немыслимо. Фабрицио мог бы отвезти его на машине, но, к несчастью, ее не успели починить: задний мост не в порядке. Ну да ничего страшного, в доме есть комната для гостей — прелесть какая уютная. Она сама ее обставила. Заварить ему ромашку или мяту? Может, он примет таблетку бромурала? Они увидятся утром, за завтраком. А до этого, часиков в восемь, Фабрицио — он уже предупрежден — принесет ему в комнату чашечку черного кофе. Ему что-нибудь нужно? Ванная направо, выключатель слева. И спасибо, что он зашел, лиха беда начало, она надеется часто видеть его в доме. Спасибо, еще раз спасибо, good-bye, спокойной ночи.

Дождя уже не было. Подойдя к окну в своей комнате, Федериго прикинул: для прыжка слишком высоко. К тому же пришлось бы еще перелезать через решетку сада. А злющая собака Томболо?

Поколебавшись, Федериго затворил окно и увидел аккуратно разложенную для него пижаму второго покойного супруга (а может, первого). Он взял ее двумя пальцами, но тут же выронил, услышав стук в дверь. Это был Джампаоло, который принес старые комнатные туфли.

— До завтра, — сказал Джампаоло. — Увидимся днем, с утра я должен работать. Ну а ты-то когда женишься?

Акилле Кампаниле

ЗНАМЕНИТЫЙ ПИСАТЕЛЬ{2}

Перевод Е. Дмитриевой.

Флоро д'Авенца сел в поезд на маленькой станции. Пассажиры купе повернулись к новому попутчику, вымокшему под дождем, заляпанному грязью, и в глазах у них отразилась неприязнь. С его зонта стекала вода, брюки были закатаны по щиколотку. Вошедший — он мог сойти за скромного деревенского лавочника — занял единственное свободное место в углу и прикрыл глаза от яркого электрического света. В купе возобновился разговор, прерванный было появлением этого человека.

Тут подобрались любители дорожной болтовни: подобные люди, видя друг друга впервые, бросаются наперебой описывать свое житье-бытье, при расставании бурно прощаются, заверяя, что рады знакомству, клянутся в вечной дружбе, высказывают надежду, нет — твердое намерение повидаться в самое ближайшее время и в более подходящей обстановке, после чего отправляются каждый своей дорогой, чтобы никогда уже не встретиться.

— Вы не поверите, — изливался пожилой господин, продолжая разговор, начала которого Флоро д'Авенца не застал, — но я вас совсем не таким представлял. Во-первых, старше. Ведь ваше имя уже давно пользуется известностью. А может, человек никогда не видел живой знаменитости? Вот он и думает: раз известная личность, значит, по меньшей мере из прошлого века.

— Тут еще вот в чем дело, — раздался писклявый женский голос. — Читаешь книгу — и у тебя складывается определенный образ автора. Я, например, считала вас пожилым и полным. А вы вон какой — молодой, интересный. В ваших романах столько жизненного опыта, такое знание человеческой души! Потому и чувствуется, что их написал человек солидный, глубокий — настоящий мыслитель. Приятный сюрприз! Теперь с еще большим удовольствием буду вас читать.

Флоро д'Авенца с любопытством приоткрыл один глаз и украдкой посмотрел. Лестные слова были обращены к элегантному молодому человеку с необыкновенно тонким одухотворенным лицом.

Кто он, этот загадочный красавец? Этот молодой, но уже знаменитый писатель, чье имя давно пользуется известностью и в чьих книгах столько жизненного опыта? Как ни ломал себе голову Флоро д'Авенца, ни одно имя не ассоциировалось у него с этим романтическим обликом поэта. Флоро д'Авенца вел довольно замкнутый образ жизни, и знакомых в литературном мире было у него раз-два и обчелся. Но многих он знал по фотографиям. Писатель же, сидящий напротив, никого ему не напоминал. И Флоро д'Авенца подумал, что умный вид и одухотворенное выражение лица еще ни о чем не говорят и перед ним доморощенный сочинитель, один из тех неведомых гениев, про коих известно, что им несть числа на белом свете; издав книжонку за собственный счет, они рассылают ее маститым писателям, выпрашивая отзыв. Подобные книжонки нередко снабжены портретом автора, этакого мятежного пиита, ловца химер и грез туманных. Тут, правда, упоминали об имени, которое давно пользуется известностью. Но ведь и у этих доморощенных гениев есть свой круг, где они известны.

— Лично я в литературе не особенно разбираюсь, — подхватил между тем один из пассажиров. — Не силен по этой части. Читал мало, но вас, к счастью, читал и теперь, когда увидел воочию, восхищаюсь вами еще больше. Надо сказать, у нашего брата обывателя бытует представление, что если писатель — значит, кабинетный человек, нелюдим. Вы же наглядно опровергаете эту ошибочную точку зрения. Кстати, у вас очень спортивный вид.

— Я занимаюсь спортом, — подтвердил молодой и, похоже, именитый писатель, проводя по волосам рукой, на которой ослепительно играл брильянтовый перстень. — Насижусь за письменным столом — скачу на лошади. Люблю грести. Летаю в аэроклубе.

«Если он действительно неслучайный человек в литературе, — мысленно рассуждал Флоро д'Авенца, — тогда в высшей степени странно, что он меня не знает. Хотя бы по фотографиям в газетах…»

Правда, уже не первый год Флоро д'Авенца ревниво следил, чтобы в печати появлялась одна и та же его фотография — на которой ему двадцать пять лет. Сейчас ему пятьдесят, но не настолько же он изменился, чтобы его нельзя было узнать!

Между тем юный пиит, к великому удовольствию слушателей, не отличавшихся особой взыскательностью, сыпал афоризмами. То был фейерверк острот, в большинстве своем — с бородой, давным-давно известных Флоро д'Авенца.

Через некоторое время элегантный молодой человек стал собираться.

— Вот и моя обитель.

— Вы здесь живете? — спросили его.

— У меня тут замок, — бросил он с барственной небрежностью. — Забираюсь сюда на несколько месяцев в году: ищу уединения…

По просьбе спутников он великодушно дал несколько автографов. И, галантно поцеловав дамам ручки, любезнейшим образом со всеми раскланявшись, спрыгнул на перрон маленького полустанка. Все сгрудились у окна — помахать ему на прощание.

— Вот уж не думала, — сказала одна из дам, когда поезд тронулся и все расселись по местам, — вот не думала, что нынче вечером познакомлюсь с Флоро д'Авенца.

Флоро д'Авенца вздрогнул. Невероятно! Этот тип выдавал себя за него, а ему и невдомек. Эти милейшие люди были уверены, что говорят с ним, Флоро д'Авенца, все их комплименты предназначались ему, а он сидел себе в углу, и соседи по купе понятия не имели, что он — это он.

Сейчас он разоблачит самозванца, объявив: «Флоро д'Авенца — это я!» Сейчас поставит точки над «i» — по возможности неторопливо, с добродушной иронией, надо только оправиться от неожиданности. То-то он позабавится, огорошив этих простаков! Он будет играть с ними, словно кошка с мышкой, будет упиваться своего рода реваншем, который возьмет у них.

Первым долгом он погрузил руку в карман, проверяя, есть ли у него с собой документы.

— Представьте себе, — заговорил пассажир, доселе молчавший. — Мне всегда было приятно его читать, а теперь, после знакомства с ним, я убедился, что и человек он приятный.

— Очень! — подхватила молоденькая девушка, тоже до сих пор молчавшая. — Мне не терпится почитать его книги.

Флоро д'Авенца убедился, что документы при нем. С колотящимся от волнения сердцем — природная застенчивость, ничего не поделаешь! — он приготовился к эффектной сцене. «Прошу прощения, господа, что позволяю себе вмешаться в вашу беседу, но, насколько я могу судить, речь идет обо мне», — объявит он. «Как прикажете вас понимать?» — спросят они. «Да вот извольте взглянуть», — и даст полюбоваться удостоверением с фотокарточкой. Нет, слишком банально. Он скажет: «Коль скоро, милостивые государыни, я внушаю вам симпатию…» Нет, не то. Придумал. Он скажет: «Сожалею, что вынужден внести диссонирующую ноту в ваш хвалебный хор, но, будучи близко знаком с Флоро д'Авенца, смею не согласиться…»

Его мысли прервал возобновившийся разговор.

— В самом деле, какой славный человек!

— Яркая личность! А до чего держится просто!

— Сколько обаяния!

Флоро д'Авенца раскрыл было рот, дабы, разоблачив самозванца, коего к тому времени след простыл, обратить на себя эти медовые излияния.

— А какое неистощимое остроумие!

«Откуда им знать, что Флоро д'Авенца — это я?» — подумал Флоро.

И правда, откуда? Откуда им было знать, что знаменитый писатель и этот скучный, неразговорчивый человек в углу — одно и то же лицо?

Он посмотрел на этих людей, очарованных Флоро д'Авенца, который не был Флоро д'Авенца, и представил себе, каким сам он выглядит скучным, замкнутым, подумал о своей застенчивости, о грязных башмаках, засученных брюках, мокром зонте, представил свое усталое после утомительного дня лицо, вспомнил того, другого — общительного, остроумного, брызжущего молодостью, элегантного, обаятельного, с напомаженной волнистой прической, в шелковой сорочке. А замок? Воображение спутников рисовало знаменитого Флоро д'Авенца в мрачноватой просторной зале старинного рыцарского замка: сидя перед потрескивающим камином и потягивая доброе вино, он отдает распоряжения преданному седовласому слуге.

Флоро д'Авенца решил, что производит лучшее впечатление в облике другого. И промолчал.

Поезд бежал сквозь ночь, убаюкивая воображение, грезы, воспоминания пассажиров.

СРЕДСТВО ОТ БЕССОННИЦЫ{3}

Перевод Е. Дмитриевой.

В тесном номере, где Артуро и Густаво пришлось поместиться вдвоем, поскольку других свободных комнат в гостинице не оказалось, нестерпимая духота летней ночи, а также тяжесть в желудке — результат чересчур обильного, против обыкновения, ужина — не давали первому из них уснуть. Мученически вздыхая при каждом движении, он елозил по кровати, принимая самые невероятные позы: то укладывался поперек, так что голова свешивалась вниз, то ложился ногами на подушку, то зажимал подушку между колен, — и все это в надежде, что смена положений, непривычная поза или секундная прохлада нескольких квадратных сантиметров постели, еще не нагретых телом, помогут ему заснуть.

Но сон не приходил.

И это бы еще полбеды: главное, Артуро злился на приятеля, преспокойно спавшего на соседней кровати мертвым сном. Злился и завидовал.

Он и не подозревал, что Густаво, которого он считал спящим, на самом деле тоже не спит и не меньше его изнывает от духоты и бессонницы. Просто, пока Артуро вертелся на постели, ища спасения в динамике, Густаво уповал на статику, на абсолютный покой, боялся шелохнуться — иначе все пойдет насмарку.

Временами ему казалось, что еще немного, совсем чуть-чуть, и на него снизойдет то вожделенное полузабытье, то туманное облако, которое, сгущаясь, предшествует сну и уже при первых признаках равнозначно долгожданной вести, что муки бессонницы после стольких страданий наконец позади. Но достаточно было малейшего шороха, и он вздрагивал, и сон — пугливая черная птица с бесшумными крыльями — улетал прочь. Нетрудно представить, как раздражал его неугомонный Артуро, под которым скрипели пружины кровати, нетрудно представить, с какой ненавистью слушал он мученические вздохи своего друга. Лучшего друга, ничего не скажешь, но сейчас он готов был его задушить собственными руками.

В свою очередь Артуро, питающий к Густаво столь же дружеские чувства, выходил из себя — не мог простить приятелю, что тому хорошо (такое, во всяком случае, создавалось впечатление). Он отдал бы все на свете, чтоб только и Густаво не спал, чтоб маялся с ним заодно, либо — еще лучше — чтоб самому забыться в дремоте, ощутить вдруг, как сознание проваливается в сладостную пустоту.

После долгих колебаний, встать ли ему или упорствовать в попытке заснуть, Артуро капитулировал. Спустив ноги на пол, он прошел к окну и облокотился на подоконник — глотнуть менее душного воздуха. Он рассчитывал, что рано или поздно усталость возьмет свое, что, если он откажется от надежды заснуть, сон, из духа противоречия, придет сам.

Но сон не приходил. Усталости тоже не было. Когда человек изнывает от бессонницы, он прилагает все усилия, чтобы заснуть как можно скорее, а спешка — злейший враг сна. Артуро снова лег.

«Да угомонится он наконец или нет, черт бы его побрал!» — думал Густаво.

Укрывшись с головою, чтобы не слышать, задыхаясь под простыней, он уговаривал себя не кипятиться, молчать, дабы не спугнуть сон, который ему предстояло обрести в полной неподвижности.

Артуро вспомнил, что читал где-то, будто великолепное средство от бессонницы — пройтись мокрым полотенцем по спине вдоль позвоночника.

Он опять встал. Водопровода в номере не было, его заменял допотопный умывальник, состоящий из таза на треножнике и кувшина с водой.

Мученик подошел к умывальнику и тихо налил в таз воды.

«Чего он там копошится?» — недоумевал Густаво.

В нем все кипело, непонятная возня раздражала его тем сильнее, чем тише действовал Артуро, чтобы ему не мешать.

По-прежнему стараясь не шуметь, Артуро окунул полотенце в таз, хорошенько намочил и, неестественно изогнувшись, с трудом провел им вдоль спины. От холодного прикосновения на миг перехватило дыхание.

С полотенца текло на поясницу, на ноги, он отжал его и налепил на спину — от шеи до крестца. Как только он чувствовал, что полотенце нагрелось и уже не холодит кожу, он опять его мочил, отжимал, и водная процедура повторялась сначала.

«Что он там все-таки делает? — ломал себе голову Густаво, прислушиваясь к таинственным звукам, доносившимся из темноты. — Убить его мало!»

Намочить одновременно весь позвоночник было нелегко, и Артуро решил испробовать новый способ — нечто вроде самобичевания. Скрутив полотенце жгутом, он стегнул себя по хребту.

«Ну и скотина! — выругался про себя Густаво, вздрогнув от громкого шлепка. — Да что ж он там делает, в конце-то концов?»

Взбодрившись после освежительного удара, Артуро принялся методично хлестать себя по спине.

Неожиданно при очередном взмахе полотенце зацепилось за треножник, и тот опрокинулся вместе с полным тазом и кувшином. Артуро пытался было все это удержать, но, увы, поскользнулся и, силясь за что-нибудь ухватиться, растянулся на мокром полу; к грому бьющегося фарфора — кувшина, таза, мыльницы, стакана для зубных щеток, полоскательницы — и к звону составлявшего единое целое с треножником небольшого круглого зеркала для бритья на витой, а-ля барокко, ручке прибавился в результате глухой звук упавшего плашмя голого тела.

Казалось, обрушились стены.

От страшного грохота, разорвавшего тишину крошечной гостиницы, Густаво нервно дернулся и рывком сел на постели.

— Скотина! — завопил он. — Сволочь! Чтоб ты сдох!

Он бросился на Артуро, распростертого на полу. Сцепившись, они катались среди осколков, ударялись головой о мебель и стены, кусались до крови, царапались, яростно колошматили друг друга. После чего, тяжело дыша, обессиленные, злые, вскарабкались каждый на свою кровать и уснули крепким, безмятежным сном.

ЛЮБЯЩАЯ СЕМЬЯ{4}

Перевод Е. Дмитриевой.

— Да, лето, дачные проблемы! — сказал приятель, с которым мы отдыхали в небольшом поселке на море. — Возьми хотя бы главу семьи, приезжающего к своим на выходной после рабочей недели. Всякий раз, когда приходит время возвращаться в город, для него повторяются мучительные минуты расставания. Особенно, если ему повезло с семьей, как Джорджо Т.

И он поведал мне историю, которая могла бы стать содержанием рассказа под заглавием «Любящая семья» и которую я попытаюсь воспроизвести, ничего не убавляя и не прибавляя.

Отъезд Джорджо Т., возвращающегося в город после того, как он провел с семьей субботний вечер и воскресенье, был для него и для его домашних настоящей мукой, повторяющейся каждую неделю. Все начиналось с причитаний обожавшей его жены за несколько часов до отъезда: «Значит, вечером едешь? Опять я без тебя остаюсь!» В ее голосе слышался упрек. Как будто Джорджо уезжал ради собственного удовольствия! Да будь его воля, разве бы он не остался с дорогой женой и с детьми? «Ради бога, — умолял он, — не говори так, мне и без того тяжело уезжать!» В глазах жены и детей была печаль. И он уговаривал: «Прошу вас, не смотрите на меня так, не мучьте. Вы разрываете мне душу. Если вы этого не хотите, тогда не плачьте и не вздыхайте. Помогите человеку!»

И вот у жены и у детей возник и постепенно созрел смелый план. Небольшой любовный заговор. Разумеется, втайне от Джорджо — в противном случае хитрость ни к чему бы не привела. Начало операции положила жена, в упор спросив у мужа за несколько часов до отъезда: «Ну? Скоро ты наконец уберешься?»

Джорджо вылупил глаза от удивления. Он решил, что жена шутит. Но вид у нее был самый серьезный — одному богу известно, каких усилий стоило ей это притворство. Мужу сделалось не по себе от слов жены и от ее грубого тона. Нападение застало его врасплох. Но он не стал вступать в дискуссию, а только сказал: «Странно ты выражаешься. Скоро ли я уберусь! Можно подумать, ты ждешь не дождешься этой минуты!»

Жена хмыкнула (что далось ей с величайшим трудом) и презрительно пожала плечами (симулируя презрение и от этого мучаясь в душе). «Сам должен понимать, — бросила она, — твои приезды выбивают всех нас из колеи. Знаешь, как мы устаем от тебя за сутки!»

Муж закусил губу. Его так и подмывало ответить на грубость грубостью, однако он сдержался — не хотелось затевать ссору перед отъездом. А тут еще и старшая дочь слово вставила: «Да, папочка, мы все тебя очень любим, но, что правда, то правда, ты бываешь просто невыносимым». — «Невыносимым?» — промямлил бедный родитель, не веря собственным ушам. «Да, иногда. Твое дело — сидеть в городе и зарабатывать деньги, больше от тебя ничего не требуется». — «Вон ты куда гнешь, — отозвался он с горечью. — Твой отец рабочая лошадь, у него одно дело — тянуть воз!» — «Какой ты скучный, папочка! — подлил масла в огонь сын. — Согласись, от тебя мало радости. У нас совершенно разные интересы». — «Можете успокоиться, — в сердцах заверил отец, — скоро я избавлю вас от своего присутствия. Более того, я сделаю это немедленно. Извольте!»

Он принялся решительно швырять в дорожную сумку те немногие вещи, что брал с собой в эти поездки. «Так будет лучше для вас», — обиженно ворчал он. Если прежде он собирался в обратную дорогу нехотя, то на сей раз в его движениях была судорожная поспешность. Казалось, ему не терпится уехать. Он с ожесточением хватал свои вещи и запихивал в сумку.

Жена и дети заговорщически переглядывались у него за спиной. Хитрость удалась: по всему было видно, что у него сейчас одно желание — побыстрее убраться, как изволила, к полному его недоумению, выразиться супруга. Его не могли не подстегнуть ее нетерпеливые вздохи, за которыми последовало: «Смотри, не опоздай на поезд!» Он метнул на нее свирепый взгляд. «Успокойся, не опоздаю. А если и опоздаю, пешком пойду, лишней минуты тут не останусь».

Раньше он едва ли не мечтал опоздать на поезд, радовался малейшему поводу отсрочить, перенести отъезд. Другое дело теперь — поскорей бы уехать! Никаких сожалений, никаких усилий над собой.

Раз от раза изъявления любви со стороны жены и детей — беспрерывные колкости, признаки нетерпения — множились и становились все изощреннее. Дачники из числа друзей и близких знакомых были тайно привлечены к операции и способствовали ее успеху: никто больше не обращал к Джорджо дурацких любезностей, принятых при отъезде человека в город после выходного: «Уже обратно? Жаль! Побыли бы еще денек-другой» (как будто уезжающий уезжает по собственной прихоти) и «Возвращайтесь быстрее!» (как будто у него есть возможность вернуться среди недели, чтобы только доставить им удовольствие). Они присоединялись к тем, кто провожал Джорджо на станцию, насмешливо желали ему счастливого пути, делая все, что могли, во имя упомянутого выше сочувственного замысла. Тсс! Вон он!

Приятель прервал рассказ и указал на группу людей, подходивших к станции: в сумерках я разглядел человека с дорожной сумкой, а за ним — женщину и нескольких подростков, подгонявших его пинками.

— Это Джорджо. Возвращается в город на работу, а жена и дети провожают его к поезду, — с умилением шепнул мне приятель, растроганный душещипательной сценой.

Глядя на отъезжающего, ничего не стоило догадаться, что желаемый результат достигнут: на его лице не было и тени огорчения, а лишь желание поскорее вырваться из этой тягостной обстановки и решимость никогда больше не приезжать, — решимость, которой он прежде не знал и которая успеет пройти или ослабеть за неделю, так что в следующую субботу он примчится проведать семью, где его ждет прием, снимающий горечь от неизбежной разлуки и позволяющий с легким сердцем вернуться в город, на службу, и — о радость! — опять остаться одному, вдали от семьи. Иными словами — превратить боль в предвкушение вожделенного блаженства.

— Счастливчик! — с завистью воскликнул приятель, когда от увесистого супружеского пинка бедняга упал ничком в метре от подходившего поезда и едва не угодил под колеса.

Жена, стоя над ним, приговаривала:

— Это тебе на дорогу!

И ей дружно вторили детки:

— Знай наших!

ОТКРЫТКА{5}

Перевод Е. Дмитриевой.

Одолев последний участок подъема, автобус проехал еще сотню метров и остановился. Туристы вышли и устремились к ресторану, где им предстояло обедать. Приходилось поторапливаться: на обед им отвели всего сорок пять минут, а судя по скоплению автобусов на перевале, найти свободное место в ресторане было непросто.

Роберто и Ирэна, отстав от группы, огляделись по сторонам, словно что-то искали, и решительно направились к киоску с видовыми открытками.

Бывают люди, созданные для открыток, и люди, совершенно лишенные этой жилки. Первые, когда путешествуют, чуть остановка, хоть ненадолго, хоть на несколько минут — мотор охладить, тут же смотрят, нет ли поблизости магазина или киоска с открытками, и, если есть, бросаются туда и успевают выбрать, купить, написать, наклеить марки, найти почтовый ящик. Вторые знают, что надо посылать открытки, и собираются это делать, да все откладывают. Ну а если, поборов лень, в конце концов заставляют себя приступить к практическому осуществлению данного акта вежливости, трудности начинаются у них уже с выбора открыток: та недостаточно красива, тут не видно моря или гор, эта чересчур банальна. Допустим, им удается кое-что выбрать, но возникают новые проблемы: нет при себе ручки или нет охоты писать — либо есть ручка и есть охота, но нет нужного адреса.

Написав, они уверяют себя, что на сегодня с них хватит, и откладывают покупку марок на завтра. Ну а наклеить марки после того, как они уже куплены, всегда успеется. И вот все трудности позади, остается опустить открытки в почтовый ящик, но этого-то они как раз и не делают, забывают, так что открытки, лежа в кармане, подолгу путешествуют вместе с ними от города к городу. В результате открытка с видом Капри может быть отправлена из Ортизеи, Кортины или Сан-Мартино-ди-Кастроцца. А может пролежать в кармане до возвращения человека домой — нередко в тот самый город, куда была адресована, и отправителю представляется наконец случай вручить ее лично. Впрочем, он и этого не делает. Ничего, пригодится на будущий год, успокаивает он себя. И открытка, на которую он всякий раз натыкается, разбирая бумаги или наводя порядок в ящиках письменного стола, в итоге попадает вместо почтового в мусорный ящик, так и не будучи отправленной или отданной адресату.

Получается заколдованный круг: есть открытка — нет ручки, есть ручка — нет открытки, есть и то и другое — остановка за маркой, попадутся марки — человек уже не помнит о лежащей в кармане открытке, а вспомнит — не видит поблизости почтового ящика.

Потом почтовые ящики могут попадаться ему на каждом шагу, но к этому времени он уже забыл про свои открытки или они у него — в другом пиджаке. А если открытки при себе, неохота из-за них останавливаться.

Однако чего ради, спросите вы, тратить слова на тех, кто не создан для открыток? Неужели автор намерен посвятить свой рассказ этой категории людей — к счастью, немногочисленной, да и не столь уж интересной, чтобы ею заниматься.

Напротив, господа. Замечу лишь, что к ней принадлежит, в числе прочих, ваш покорный слуга, и после этого весьма несущественного добавления покончу с нею, исчерпав то немногое, что можно было сказать о людях, составляющих данную категорию. Между тем, если я уделил всего несколько строк людям, созданным для открыток, объясняется это следующим: все повествование посвящено им, вы увидите их в действии, что освобождает от необходимости распространяться на их счет и оправдывает краткость сказанного о них до сих пор.

И последнее замечание, прежде чем мы введем наших героев: в области открыток есть свои нераскрытые тайны.

Итак, все, что говорилось выше, было необязательно, считайте, что автор этого не говорил, рассматривайте это как довесок, как нечто незапланированное, как приложение, как любезность человека, подарившего вам скромное эссе на тему: «Открытки. Трудности их написания и отправления. Психология отправителя». Иными словами, выбросьте из головы.

Так вот, я обещал ввести наших героев. Впрочем, мы их уже ввели: это супруги Роберто и Ирэна, которых мы видели решительно направляющимися к киоску с видовыми открытками.

Роберто и Ирэна были созданы для открыток. И путешествовали они исключительно ради того, чтобы посылать открытки. Причем не так уж бескорыстно, как это могло показаться на первый взгляд.

Путешествовали они только летом. Всего три месяца полноценной жизни в году!

Итак, пока их спутники обедали, Роберто и Ирэна заполняли открытки фамилиями, учеными званиями и поцелуями.

— Эту, — сказал Роберто, выбирая одну из самых красивых открыток, — пошлем профессору Чотоле. — Он начал писать и вдруг вскрикнул:

— Ой, клякса! Такую открытку солидному человеку уже не пошлешь!

Но открытка была изумительная, глянцевая. Рука не поднималась ее разорвать.

— Ничего страшного, — невозмутимо сказала жена, — пошлем ее еще кому-нибудь.

— Но ведь я уже написал «Луиджи»!

— Так пошлем ее другому Луиджи. Луиджи Фитто.

— Скажешь тоже! Какой от него прок? Уж лучше Луиджи Риве.

— А от Ривы какой прок? Надо подумать.

И они зашевелили губами: Луиджи… Луиджи… Луиджи… Луиджи…

— Луиджи Ридамми?

— Что ты! От него потом не отвяжешься!

И они продолжали перебирать знакомых.

— Дону Луиджи?

Придет же в голову. Дон Луиджи — священник, они и знакомы-то, честно говоря, толком не были. Открытку от своих нерадивых прихожан, да еще из такого фешенебельного места, он мог принять за насмешку.

Они перебрали всех Луиджи, каких только знали, и убедились, что выделить из них особенно некого.

И тут Роберто, забраковав дона Стурцо — не из политических соображений, а потому, что им на него наплевать, — вспомнил о своем старом дяде Луиджи.

И вышло так, что через несколько дней, получив весточку от молчавшего много лет племянника, старик, составлявший в то время завещание, назначил его своим единственным наследником.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ШПИОНАЖ{6}

Перевод Е. Дмитриевой.

Всегда кажется, что до рождества еще много времени. Однако каждый раз его приход — как снег на голову.

Боже меня упаси хулить рождество. Да по мне, это самый прекрасный, самый радостный праздник в году: он вызывает в памяти далекие времена детства — уличных волынщиков, священные ясли, пасторальные песни. И все же рождество — это так утомительно!

Некоторые начинают готовиться к нему прямо с рождества: едва отпразднуют одно, уже думают о следующем. Лавочники вывешивают плакаты: «Рождество не за горами!» (имея в виду то, которое впереди), «Делайте заказы заблаговременно!» И старушки вносят каждую неделю по пятьдесят лир — в счет оплаты предстоящего пиршества. Так готовятся к рождеству простые горожане и сельские жители, заранее заботясь о том, чтобы в светлый праздник поставить на стол пару бутылок вина, жареную курицу, традиционный кулич и немного миндальной халвы.

Но чем ближе к богатым кварталам, тем внушительнее заказы: тут и книги, и картины, и дорогие манто, и даже — в самых фешенебельных районах — роскошные автомобили.

Ведь рождество — это еще и подарки. По мере приближения праздника в городе нарастает ажиотаж. Уже недели за три, а то и за месяц служащие начинают отпрашиваться у начальства, которое со своей стороны идет им навстречу ради такого случая, и чуть ли ни каждый день убегают с работы за рождественскими покупками. Ведь подготовка к рождеству — это приобретение подарков для обмена: я покупаю галстук тебе, ты покупаешь галстук мне. Казалось бы, гораздо проще купить галстук или еще что-нибудь себе самому. Потому, что, запасаясь друг для друга примерно одинаковыми подарками, люди теряются в догадках, не зная, во-первых, как избежать подарков-близнецов, выбирая ту или иную вещь, а во-вторых, как угадать цвет, форму и проч., и проч., не имея ни малейшего представления о чужом вкусе. Приходится, однако, учитывать и сентиментальную сторону, которой надо отдать должное раз в году.

Ажиотаж, охватывая главным образом женскую часть населения, постепенно нарастает и, достигнув высшей точки, принимает уже характер мании — выяснить, какой подарок, преподнесенный некой особе, вызовет у нее восторженное восклицание:

— Ну и женщина, черт побери! Как же она догадалась, что угодит мне своим подарком?

Как? Да очень просто. Существует определенная система, она-то и обеспечивает успех. Прежде всего расставляются самые настоящие ловушки с целью выведать у человека, о каком подарке он мечтает, но он не должен догадаться, что именно этот подарок вы ему и собираетесь сделать — иначе пропадет эффект неожиданности, обязательный в таком деле. Но даже если разведка проведена удачно, радоваться еще рано: вокруг плетут интриги, воруют идеи, подслушивают разговоры, обрывают телефоны: «Я опять в полной растерянности. Со стороны Иоланды это просто непорядочно: подслушала мой разговор и украла у меня идею — подарить трубку». Необходимо соблюдать строжайшую конспирацию, изучать, выведывать, ставить капканы, заманивать в сети, хитрить, направлять по ложному следу — и не только для того, чтобы узнать, что человеку хотелось бы получить в подарок, но и для того, чтобы точно такую же вещь ему не подарили другие.

Дамы, например, уже за несколько месяцев до рождества начинают приглашать в гости того или тех, кому они собираются сделать подарки (желательно по одному, чтобы не запутаться), и за ужином как бы между прочим роняют слово: например, «галстук», а сами с замирающим сердцем следят за выражением лица своего гостя. Если тот и бровью не ведет — делать нечего, надо переходить к другим названиям: например, «зонтик» или «шейный платок». Если же гость вздрогнет — значит, все в порядке: галстук — вот что он хочет! Одно дело сделано.

Теперь предстоит выяснить, какого цвета галстук он предпочитает. Но по-прежнему тщательно маскируя свои намерения, иначе пропадет эффект неожиданности, обязательный также и в отношении цвета. Осмотрительность требует не переусердствовать в первый вечер. Область исследований ограничивается темой «галстук», а для выяснения цвета человека приглашают снова или используют иные подходящие случаи. Во второй раз, не возвращаясь более к существительному «галстук», что могло бы показаться подозрительным, хозяйка дома с безразличным видом, хотя сердце готово выскочить у нее из груди, роняет за ужином: «зеленый в розовую полоску» или: «в горошек» — и следит исподтишка за выражением лица приглашенного. Если горошек оставляет его равнодушным, хозяйка переходит к ромбам и клеткам; если же в глазах гостя промелькнет еле заметный огонек, она, ничем не выдавая своей радости, торжествует: все ясно, он мечтает о галстуке в горошек!

Чтобы выведать, в какой горошек — желтый на зеленом фоне или красный на голубом, — потребуется еще дважды пригласить человека в гости: один раз ради горошка, а другой — ради фона.

Увеличьте эту работу в десять, двадцать, тридцать раз; прибавьте сюда необходимое разнообразие подарков; не забудьте, что те, кого вы собираетесь осчастливить, хотят в свою очередь осчастливить вас, и вы получите представление о хитроумной подоплеке ноябрьских и декабрьских разговоров.

Если, несмотря на все ухищрения, так и не удается выяснить, каким подарком вы угодите человеку и что он получит от других (самое страшное — это подарки-близнецы), нередко прибегают к помощи третьих лиц. Операции, которая окружена строжайшей тайной, неделями уделяют по нескольку часов в день, специально отпрашиваясь у начальства и с его разрешения покидая конторы и предприятия на некоторое время, а то и до конца рабочего дня.

В канун рождества, сразу после обеда, начинается нечто несусветное. Невозможно ни пройти, ни проехать из-за людских толп и автомобильных заторов. Все что-то покупают. Снуют нагруженные рассыльные; фургончики, фургоны и огромные контейнеры перевозят груды пакетов во все концы города. В витринах — подарки, подарки, подарки, начиная от книг, зажигалок, картин известных художников, гостиных гарнитуров, перевязанных ленточками, американских кухонь и кончая ослепительными лимузинами, заказанными каким-нибудь богатым фанфароном, который отдает распоряжения о доставке: «Отправить по этим адресам. Упаковать в целлофан. Вложить по визитной карточке».

Возвращаясь к разговору о том, как трудно, не вызывая подозрений, выведывать вкусы людей, должен сказать, что в этом году я пришел к гениальной мысли: обратиться к услугам частного сыскного агентства. Целых два месяца у всех моих друзей, пребывавших в полном неведении, прослушивались телефоны, в квартиры проникли шпики под видом домработниц или рассыльных и даже полицейские собаки; когда мои друзья выходили из дома, за ними всякий раз велась слежка. Мне это обошлось недешево, зато теперь у меня была уверенность, что я не ошибусь с подарками и все будут довольны, особенно я сам. Потому что, купив подарки, я не всегда отдаю их тем, кому они предназначались, иной раз я оставляю их себе. Судите сами — разве справедливо покупать столько чудесных вещей другим, а себе — ничего? Некоторые из купленных подарков жаль выпускать из рук и отдавать неизвестно кому — уж лучше оставить себе. На эту тему, а также на тему «подарки вообще» см. мою книгу «Трак-трак-пуф».

АНГЕЛ В ГЕТРАХ{7}

Перевод Е. Дмитриевой.

Неизменно следуя правилу повествовать о случаях, происходивших на самом деле, так что их достоверность может быть засвидетельствована многими очевидцами, я приглашаю вас сегодня, любезные читатели, в миланский городской сад.

Холодное январское утро, идет снег. На скамейке — двое безработных, они промерзли до костей, одеревенели от стужи и невзгод. Нет, они отнюдь не оборванцы. На них приличные пальто и костюмы — должно быть, остатки некогда обширного гардероба, и во всем их облике чувствуется определенное достоинство. Одним словом, они из тех безработных, которые стыдятся своей нищеты, о чем, судя по всему, догадывается пожилой прохожий — солидный, хорошо одетый господин, ибо он вдруг останавливается перед ними и вежливо, с величайшим тактом вызывает их на разговор.

Да, нищета. Да, они ищут работу. Какую угодно — только бы сводить концы с концами, хоть что-нибудь приносить домой, пока на них окончательно не поставили крест близкие, чье уважение потерять — страшнее всего. Безработица, рождая в человеке сознание собственной никчемности, делает его неуверенным, унижает настолько, что он готов стыдиться себя.

Стоп. А теперь скажите: ведь вы верите в ангелов? Особенно если на ногах у ангелов гетры?

Двое наших страдальцев всю жизнь считали, что ангелы — детская сказка (глубокое заблуждение!), что нет их в природе, а уж ангелов в гетрах и подавно. Однако на сей раз они вынуждены были признать, что холодными январскими утрами по городу, с кожаным портфелем под мышкой, в очках, тщательно спрятав крылья под пальто, расхаживают ангелы, помогая обездоленным, и что солидный господин и был как раз одним из этих небесных созданий, спустившихся к нам с райских высот. Представьте себе: едва безработные закончили свой рассказ, он сочувственно улыбнулся и говорит:

— У меня есть для вас работа.

— Постоянная?

— Постоянная. В Финансовом управлении. Там нужны люди. Пойдемте.

От городского сада до Финансового управления — рукой подать, но даже если бы оно находилось на краю света, они последовали бы и туда за своим добрым ангелом. Полные радужных надежд, они не отставали от него ни на шаг.

— Значит, дело такое, — объяснял он на ходу. — Предстоит повышение налогов. В связи с этим нужны расторопные люди.

— Да здравствуют налоги! — повторяли безработные, шлепая по мокрому грязному снегу.

Вскоре они уже поднимались по лестнице мрачного (во всех отношениях) здания.

— Обождите здесь, — сказал добрый ангел, вводя их в какую-то комнату. — Для начала надо пройти медосмотр. Такое правило, и, если вы здоровы, вас зачислят без лишних формальностей. А если со здоровьем плохо, лучше сразу скажите, нечего тогда с вами время терять.

— На здоровье не жалуемся, — дружно заверили оба. — Честное слово!

— Ладно-ладно, там видно будет. Раздевайтесь.

И вышел, закрыв за собой дверь.

Радуясь неожиданной удаче, безработные стали раздеваться.

— А рубашку снимать?

— Еще бы! Как на призывной комиссии. Тут ведь тоже будут смотреть, годен ты или не годен.

Вещи одного и другого вперемешку полетели на скамью. Вскоре вернулся ангел.

— Готовы? Молодцы. Пройдите в соседнюю комнату и ждите: врач вас вызовет, я его уже предупредил. Полный порядок.

Безработные (теперь и они напоминали ангелов), конфузясь, переходят в соседнюю комнату и начинают ждать. Они ждут уже полчаса (успели посинеть), когда дверь открывается — и на пороге в ужасе застывает кто-то из служащих.

— Что вы здесь делаете?! — кричит он неизвестным субъектам в костюме Адама.

— Доктора ждем, — лепечут они, стуча зубами от холода. — У нас медосмотр…

— Доктора?.. Медосмотр?.. Караул! Сумасшедшие!

Подведем итоги. Ангел в гетрах исчез, а с ним и одежда безработных. Да не покажется вам после этого дешевой остротой заключительная фраза, ибо на сей раз, в кои-то веки, она как нельзя более оправдана зрительным впечатлением. Итак, когда наши герои, прикрываясь чем бог послал, выходили из Финансового управления, прохожие, глядя на них, приговаривали:

— Ишь, до чего налогоплательщиков довели!

ОТКРЫТИЕ ЕВРОПЫ{8}

Перевод Н. Живаго.

Все началось 15 октября 1490 года в еще не открытой Америке. Молодой ученый по имени Миур из племени инков предстал перед правителем и сказал так:

— Лсдаигап, Пима турфельсин такарамаллеи.[10]

Правитель недоверчиво поглядел на него — не сумасшедший ли. Потом молвил:

— Фьяралон матцекон васпатон!..[11]

Однако Миур не сдался, а с учтивой твердостью заявил:

— Пирмальцин буба.[12]

Правитель задумался. Он долго пребывал в нерешительности, хмурил брови и наконец, пожав плечами, ответил:

— Спима Ргоцета. Фиранольт с'амураи![13]

Сказано — сделано.

Месяц ушел на подготовку, и вот молодой ученый на глазах у огромной толпы соотечественников, оттолкнув от берега груженную провиантом пирогу, устремился навстречу неизвестности.

Он пустился в путь один-одинешенек. Никто не пожелал разделить с ним опасности чрезвычайно рискованной экспедиции.

Пирога, удаляясь от берега, становилась все меньше и меньше, пока совсем не исчезла за горизонтом, и кто-то подумал: «Прощай, безумец! Сумасшедший герой! Увидим ли мы тебя когда-нибудь?»

Путешествие заняло около двух месяцев.

Первые дни плавания выдались вполне погожие. Океан спокойно лежал под лазурным небом. Занятия Миура не отличались большим разнообразием: молодой ученый только и делал, что ел, спал да всматривался в горизонт. Еще, коротая время, он высекал путевые заметки на захваченных с собой небольших камнях. Инки, как известно, именно в камне вырубали свои письмена. Бывало, в недрах Перу находили целые каменные библиотеки. Остатки этого, существовавшего почти у всех первобытных народов обычая ныне живут разве только на кладбищах.

В пути не все шло гладко. Молодому Миуру пришлось дважды испытать океанский шторм. Первое штормовое крещение произошло на двадцатые сутки плавания. Среди ночи Миур проснулся от ужасающего ураганного воя. Гремел гром, и молнии сверкали без передышки. Пирога то взлетала на головокружительную высоту, то стремглав проваливалась в зияющую черную бездну. У Миура, страдавшего морской болезнью, даже мелькнула мысль, что было бы лучше остаться дома. Вера его дала трещину. Не так-то легко открывать материки. Конечно, это дело может показаться простым, когда сидишь в своем научном ущелье и, выбивая на камнях числа, получаешь достоверные разультаты, но на практике все выходит иначе. Первооткрыватель материков по своему существу разительно отличается от обычного путешественника.

Внешне действия первооткрывателя выглядят точно так же, а вот animus, то есть самый дух его действий, совершенно иной. Дело в том, что, стремясь к открытию, как говорится, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Второй шторм обрушился на отважного мореплавателя много дней спустя и был значительно крепче первого. Не раз океанская пучина, казалось, вот-вот поглотит крохотную скорлупку. Миур был вынужден сбросить балласт. Прежде всего он отправил за борт только лишнее, потом то, что могло пригодиться при случае, потом все, без чего можно обойтись, и в конце концов самое необходимое. Так, в воду по очереди полетели кухонная утварь, постель, наиболее тяжелая пища, научные приборы и, наконец, каменья с нанесенными на них путевыми заметками. Кровью обливалось сердце Молодого ученого, когда он провожал взглядом исчезавшие в морской пучине бесценные камни.

Но этим дело не кончилось. Заметно опустевшая пирога по-прежнему являла собой чрезмерную тяжесть. Ученый решил было — вот оно, высшее самоотречение! — радикально облегчить ее, выбросив за борт самого себя, однако засомневался: не лучше ли выбросить пирогу, ведь она гораздо тяжелее, нежели его собственное тело?

Нерешительность едва не стоила ему жизни, но, как долго он в ней пребывал, сказать трудно: может, час, а может, и месяц.

Веревкой Миур привязал пирогу к себе из опасения, что самый большой вал унесет его утлое суденышко. Он держался настоящим героем в неравной схватке с разбушевавшейся стихией.

И вдруг понял, что ему конец. Огромная волна взметнула лодчонку на страшную высоту, затем яростно швырнула вниз; в ту же секунду другой жесточайший вал обрушился на пирогу и ее пассажира, с треском ударив их обо что-то твердое.

Миур потерял сознание.

Очнулся он на лежанке в рыбацкой хижине; какие-то мужчины и женщины, собравшиеся вокруг, с тревогой разглядывали его, что-то обсуждая между собой на странном, непонятном языке.

Ученый догадался, что это и есть открытый им континент, но решил до поры до времени никому ничего не говорить. Его накормили, обогрели, одели. Потом — насколько можно было уяснить по интонации — стали расспрашивать, однако он не отвечал. Во-первых, незачем было компрометировать себя скороспелыми заявлениями; во-вторых, его не приняли бы всерьез; в-третьих, он ровным счетом ничего не понимал. Оставалось наблюдать и слушать. Имея недюжинные способности к языкам. Миур вскорости овладел странным наречием и узнал из разговоров, что его подобрали штормовой ночью на берегу. Более всего рыбаков поражала отвага незнакомца, который рискнул выйти в море в такой сильный шторм, не утихавший уже много дней. Они исподлобья поглядывали на гостя, задетые за живое его упорным молчанием, недоумевая, почему тот не отвечает на их вопросы и не собирается уходить.

Но прошло дней десять, и как-то вечером, к их великому изумлению, Миур вдруг уселся на постели и потребовал камень. Переглянувшись, хозяева отсели подальше от лежанки. Миур стал настаивать, и рыбаки сказали, чтоб он спал спокойно, завтра, мол, принесут. Тут ученый радостно возвестил, что открыл их страну, и выразил пожелание встретиться с королем.

Последовало всеобщее замешательство. Дети засмеялись, захлопали в ладоши, однако суровый взгляд отца пресек их веселье. Женщины спрятались за спины мужчин, и все притихли, робко глядя на незнакомца. Миур повторил свои слова. Тогда самый старый рыбак, поднявшись с места, посоветовал гостю хорошенько отдохнуть и пообещал, что завтра его обязательно проводят к королю.

Все вышли из хижины, затворив за собой дверь.

Назавтра появился строгий человек с бородой в сопровождении двух других, высоких и бледнолицых. Миур живо осведомился, не они ли проводят его к королю.

— Да-да, к королю, — ответил бородатый и потрогал лоб Миура.

По его знаку двое помощников принесли тазик, и бородатый пронзил ему руку каким-то маленьким колющим оружием из сверкающей стали.

С криком «Негодяй!» Миур вскочил с постели, отбиваясь, чем попало. Но они втроем подмяли его, накрепко скрутили веревкой и поволокли куда-то, не обращая внимания на вопли и отчаянное сопротивление несчастного.

Такой оборот событий весьма и весьма удручал молодого ученого. Понимая, что захвачен в плен, он мечтал теперь об одном: вернуться в свою далекую страну. Пускай эта по-прежнему считается неоткрытой. Тем более что жители ее производили довольно странное впечатление. Например, невозможно было обменяться и парой слов с товарищами по камере, несговорчивыми раздражительными субъектами, начисто лишенными здравого рассудка.

Однажды зашел к нему с осмотром бородатый — причина всех его несчастий — и что-то сказал одному из надзирателей.

На следующий день, к большому своему удивлению, Миур был отпущен на свободу.

Он полной грудью вдыхал свежий воздух и, слоняясь по городу, терзался навязчивой мыслью о возвращении на родину. Только где взять необходимые средства? Кто даст ему пирогу? А если и дадут, рискнет ли он в одиночку на утлом суденышке вновь испытать судьбу?

«Что же делать? — мучительно думал он. — Что бы такое придумать?»

И вдруг остановился, хлопнув себя по лбу: «Черт подери! Это же проще пареной репы!»

Какой-то прохожий указал дорогу, и через полчаса быстрой ходьбы Миур очутился перед дворцом. Спустя несколько дней ему с большим трудом удалось добиться у короля аудиенции. Будучи представлен августейшей особе, он сказал так:

— Ваше Величество, мои расчеты убеждают меня в существовании неизвестного континента по ту сторону Океана.

— Эк куда хватил! — крякнул монарх.

— Уверяю вас. И прошу предоставить мне снаряжение, необходимое для его открытия. Полагаю, трех каравелл будет достаточно. Во славу Вашей Милости я открою огромный материк.

Король погрузился в раздумья. Некоторое время он колебался. Наконец молвил:

— Да будет так!

И приказал случайно оказавшемуся поблизости министру морского флота заняться этим вопросом. Прощаясь с посетителем, который без устали рассыпался в благодарностях, монарх отечески напутствовал его и хотя не скрыл своих сомнений в успехе предприятия, однако заметил, что всякое смелое начинание должно поддерживать. Миур уже выходил из зала, как вдруг король спохватился.

— Да, кстати, — воскликнул он, — а как вас зовут?!

Миур на мгновение опешил: вопрос застал его врасплох. Но лишь на мгновение. Призвав на помощь все свои познания в местном языке, молодой ученый изобрел имя, показавшееся ему звучным и достаточно внушительным.

— Христофор Колумб, — ответил он. И вышел.

Остальное известно.

ТАЛЕЙРАН, ИЛИ СТАРАЯ ДИПЛОМАТИЯ{9}

Перевод Н. Живаго.

Талейрану принадлежит изречение: «Язык дан дипломату, чтобы скрывать свои мысли».

Поди пойми, что он хотел сказать этой фразой, коль скоро язык служил ему для сокрытия мыслей. Так или иначе, приведенное высказывание весьма точно передает характер вошедших ныне в практику дипломатии политических установок этого видного деятеля, суть которых в том, чтобы слова постоянно шли вразрез с действительностью.

Вы скажете: мол, если воспринимать слова дипломатов наизнанку, система Талейрана потеряет всякую силу. Я тоже так считаю. И мне невдомек, почему до сих пор дипломаты упорно извращают истину, когда всем давно известно, что их слова просто-напросто имеют обратный смысл.

Впрочем, я догадываюсь, что все гораздо сложнее. Ведь эту систему, как и любую другую, можно употреблять по-разному. Сам Талейран блестяще применял ее. Во внешней политике дела у него шли как по маслу.

Он, например, говорил врагам:

— С оружием у нас совсем плохо.

Враги кидались в наступление и получали по мозгам: Талейран был до зубов вооружен пушками.

Когда же страна из-за нехватки оружия действительно не могла больше вести войну, Талейран, беседуя с иностранными министрами и послами, небрежно бросал что-нибудь вроде:

— Ума не приложу, где разместить пушечные ядра и прочие боеприпасы. У нас их столько, ну столько, что просто некуда складывать.

Иностранцы тут же клевали на удочку. И с войной не совались. Хотя Талейран не имел за душой ни единого патрона.

Порой этот хитрый политик говорил «белое», дабы никто не заподозрил, что в действительности было черное. Иногда он говорил «белое», чтобы собеседники, зная его коварство, думали, будто в действительности черное, хотя на самом деле было именно белое. Еще он говорил «белое», чтобы слушатели, памятуя о его дьявольской хитрости, думали, что он внушает им мысль о черном, так как в действительности было белое, хотя на самом деле было именно черное. А еще случалось…

Тем временем среди его домашних зрело недовольство. Эти простаки не желали осваивать головоломное правило дипломатического искусства.

Талейран изложил им свою теорию и требовал ее применения в повседневной жизни.

— Запомните, — объяснял он, — никогда нельзя делиться с кем бы то ни было своими намерениями. Язык призван не выражать, а скрывать мысли.

На практике же, именно вследствие его хитроумия, получалась кутерьма.

Так, он говорил:

— Сегодня на обед мне хотелось бы не мяса, а рыбы.

На самом деле он хотел мяса. Однако домашние, забыв о теории, подавали на стол рыбу. Знаменитый дипломат скрипел зубами от бешенства.

— Ты же сам просил рыбу, — оправдывалась его жена, милая, добрая, но не очень понятливая женщина.

В ответ Талейран переходил на крик:

— Я сто раз повторял, что слово призвано не выражать, а скрывать мысли!

— Любишь небось жареную индейку? — спрашивал Талейрана его деревенский дядя, намереваясь послать племяннику к рождеству пару индюшек.

Талейран индюшатину обожал. Он все на свете отдал бы за такой подарок.

— Да ну ее! — отвечал он, чтобы скрыть главную мысль.

И деревенский дядя оставался при своих индюшках, для которых, само собой разумеется, это было смертельным оскорблением, ибо они в простоте считали, будто Талейран их не переваривает. Что поделаешь! Не посвящать же индюшек в тайны дипломатии!

Несообразительность родичей и прислуги чрезвычайно удручала Талейрана. Он говорил, к примеру:

— Сегодня ужинаем не в семь, а в восемь, как всегда, потому что я вечером никуда не иду.

На самом деле ему как раз нужно было уйти, для чего требовалось отужинать пораньше, и он по-своему обычаю пользовался словом для сокрытия мысли. Но тупица управляющий, ни бельмеса не смысля в дипломатии, принимал слова хозяина за чистую монету и ровно в восемь подавал ужин. О небо! Талейран словно с цепи срывался:

— Я же предупреждал: сегодня ужинаем раньше!

— Вы сами изволили… — сконфуженно бормотал управляющий.

— Каким еще языком вам объяснять, что язык дан дипломату, чтобы скрывать свои мысли? У меня в мыслях было отужинать в семь, и я скрыл это, назначив ужин на восемь. Иначе, если бы я открыто распорядился накрывать к семи, вы бы решили, что за этими словами скрывается моя мысль отужинать в восемь, и подали бы к восьми. Я потому и сказал: ужинаем в восемь, что не хотел ужинать в восемь. Понятно вам?

— Нет, — с убийственной, едва ли не циничной откровенностью признавался глупый управляющий.

Первым человеком среди домашних, более или менее овладевшим системой Талейрана, оказалась жена. Но Талейрану никак не верилось в это. Избегая досадных недоразумений, которые перевернули с ног на голову всю его частную жизнь, он стал расставлять точки над «i». К примеру, он говорил жене:

— Завтра я в Вену не еду, стало быть, и чемоданы собирать незачем.

Жена понимала: он едет, что было чистой правдой. Но, поскольку речь шла о серьезном деле, Талейран, не полагаясь на ее сообразительность, добавлял:

— Ты, разумеется, поняла из моих слов, что я еду и необходимо собрать чемоданы? Ну вот и хорошо.

— Прекрасно, — отвечала супруга, убежденная в том, что муж продолжает скрывать за словами свои мысли.

Наутро никаких чемоданов и в помине не было.

Но случалось, муж произносил фразу со скрытой мыслью, а в следующей расставлял точки над «i», тогда доброй женщине не сразу удавалось разгадать, за какой из них скрывается настоящая мысль Талейрана. И, дабы муж понял, что она не поняла, жена спешила заверить его.

— Поняла, поняла.

И делала все наоборот.

— Как же так?! — негодовал муж. — Ведь ты говорила, что поняла!

А она в ответ:

— Я тоже скрыла свою мысль словами.

Положение день ото дня осложнялось. В доме будто назло все совершалось шиворот-навыворот. Домашние перестали понимать Талейрана. Для знаменитого дипломата это был удар в самое сердце. В собственных стенах он ощущал себя непонятым гением. В конце концов после множества бесплодных попыток обучить домашних своей хитроумной методе Талейран решил вовсе от нее отказаться.

Тончайший дипломат со всеми остальными, он в кругу семьи сдался перед необходимостью называть вещи своими именами. Например, страдая животом, он откровенно просил:

— Сегодня вечером, пожалуйста, вместо свинины в соусе сделайте мне какой-нибудь бульончик.

Он и впрямь хотел бульону.

Но было поздно! В доме успели освоить его систему, разгадали тайну, овладели ключом к дипломатии. И вечером ставили перед ним окорок с адскими подливками.

— Помилуйте, — стонал Талейран, — в домашнем кругу я больше не скрываю своих мыслей за словами. Не надо больше понимать мои слова наоборот!

Куда там! Растолкуйте это тем, кто прошел школу великого дипломата. Когда он умолял не понимать его наоборот, они понимали его слова наоборот, полагали, что его самого следует понимать наоборот, и соответственно понимали его наоборот.

Кто глазастый, тот увидел и другому показал.

Говорите что хотите, я свое уже сказал.

ЛЕГЕНДАРНОЕ СОБЫТИЕ{10}

Перевод Н. Живаго.

При упоминании о полковнике Лоуренсе по прозвищу «король арабов» и его знаменитой операции, которую принято называть «восстанием в пустыне», многие задаются вопросом: что это, мол, за восстание в пустыне, где совершенно пусто по определению?

Так вот, мне довелось стать живым свидетелем тех легендарных событий, и я готов поделиться их, быть может, не слишком пикантными, но зато мало кому известными подробностями.

Пожалуй, самой главной проблемой при подготовке переворота оказались для Лоуренса непомерные расстояния между отдельными повстанцами, разбросанными по бескрайним просторам пустыни, где, кроме них, никого не было.

И хотя каждый из заговорщиков на своей территории с радиусом во много миль существовал в полном одиночестве, а специфика пустыни позволяла обнаружить приближение посторонних уже на дальних подступах, тем не менее тщательная предосторожность в рядах организации производила глубокое впечатление. Члену группы предписывалось, как и всякому подпольщику, неукоснительно соблюдать правила конспирации, в том числе внешней, а именно: передвигаться на местности осмотрительно, укрываясь за барханами, при малейшем дуновении ветра молниеносно припадать к песку и надолго замирать в распластанной позе, несмотря на полное отсутствие видимых к тому причин, возвращаясь домой, совершать долгие обходы вокруг своей хижины, «дабы не вызвать подозрений» (неизвестно у кого).

На долю полковника Лоуренса выпала наиболее трудная задача: он осуществлял непрерывную связь между заговорщиками, развозя приказы, оперативные сводки и инструктируя личный состав в преддверии великой минуты. С этой целью верхом на верблюде полковник преодолевал тысячи километров и успевал за пару месяцев повидать одного-двух из своих людей.

Трудно, очень трудно было Лоуренсу поддерживать чувство локтя в рядах организации. Он и доставку корреспонденции от одного повстанца другому взял на себя, тогда как между ними, разбросанными по бескрайним просторам Сахары, пролегали тысячи и тысячи километров.

— В условный час, — разъяснял полковник, — вы все громогласно восстанете.

— Кто — все? Здесь живу только я. До ближайшего соседа триста километров.

— Вот и восстанете оба — ты и он — в трехсоткилометровой зоне действия.

— Полковник, а давайте расширим зону действия до тысячи километров, и тогда нас будет уже трое, потому что за семьсот километров от того соседа проживает еще один страдалец.

— Ладно. Расширим до тысячи. Но больше никого не принимать! А то тысяча обернется двумя. Впрочем, нашему восстанию так или иначе суждено выйти за пределы установленной территории. Оно прогремит по всей пустыне!

— Черт подери, ничего себе клочок землицы!

— Зато нас уже трое или даже четверо.

— А удержите ли вы, полковник, весь плацдарм?

— Значит, придется создать резерв еще из какого-нибудь повстанца.

— Предлагаю привлечь к нашему делу полярные области. Вызвать мощную волну восстаний на безлюдных равнинах Северного полюса.

— Превосходная мысль! Добавьте к этому Южный…

— Но в тех краях тоже никого. Разве что несколько белых медведей да горстка пингвинов.

— Вот и отлично. К тому же там наверняка бродит какой-нибудь одинокий исследователь. Если в назначенный час он восстанет вместе с нами, считайте — дело сделано.

— И никакой тебе реакции, никаких репрессий…

— Все же я убедительно прошу соблюдать личную маскировку.

Последнее являлось предметом постоянной озабоченности полковника. Что-то в духе лорда Браммела, который так же тщательно заботился о своей элегантности.

Благодаря умению вовремя скрыться, промелькнуть незамеченным или кануть в неизвестность Лоуренс искусно поддерживал среди окружающих жгучий интерес к собственной персоне.

Впрочем, особого умения и не требуется: ведь в пустыне никого нет, а значит, и увидеть вас некому. Но даже от взгляда невольного наблюдателя присутствие полковника вряд ли ускользнуло бы. Лоуренс держался с чрезвычайно независимым видом. Что бросалось в глаза.

Правда, он мог часами просиживать за барханом, избегая встреч со случайными прохожими. Жаль, в эти часы никто не собирался проходить. А бывало, сам проходил, весь замаскированный, с накладной бородой.

— Кто такой? — удивлялись караванщики. — Неужто Лоуренс?

— Скажешь тоже! Лоуренс-то безбородый!

Немного погодя полковник отцеплял бороду, и тогда караванщики судачили:

— Глянь-ка, не тот, что давеча. Другой…

Или примет облик авиатора Джона Хьюма Росса. Словом, вел себя, как и положено в пустыне секретному агенту.

Однако же, несмотря на постоянную заботу о строжайшей секретности и конспирации, он в ходе своей пустынной эпопеи так и не овладел важнейшим навыком смешиваться с толпой, растворяться в ней.

Любой светский хроникер, оказавшись поблизости, неминуемо записал бы в свой блокнот: «Среди присутствующих был замечен…» и т. д.

Больше всего Лоуренсу пришлось попотеть, когда настало время развозить решающую депешу: «Полная боевая готовность. Восстание назначается на такой-то день и час».

Каждому заговорщику надлежало в нужный момент восстать в закрепленной за ним зоне. Чтобы обеспечить одновременность, учитывая огромные расстояния между участниками заговора, доставка последней депеши началась с упреждением в несколько лет.

Впоследствии пришлось-таки объявить выговор кое-кому из повстанцев, которые, потеряв счет дням, встретили заветный миг сложа руки либо перепутали дату и восстали с опозданием на месяц; однако в целом, невзирая на отдельные неувязки, восстание было проведено безукоризненно.

Итак, Лоуренс успел за несколько лет развезти депешу всем членам организации, после чего возвратился в штаб и стал ждать начала действий.

Видели бы вы, что произошло!

В назначенный срок каждый из заговорщиков восстал с громкими криками: «Смерть! Смерть!», которых, к несчастью, не услышал никто в мире, за исключением самого заговорщика. Что, впрочем, ни в коей мере не уменьшило драматизма событий.

Согласно приказу, восстание вспыхнуло на закате дня. Если бы кто-нибудь мог единым взглядом окинуть бескрайние просторы Сахары в эту поэтическую минуту, когда небо розовеет, а воздух наполняется свежестью, он различил бы среди песков крохотную одинокую точку, исступленно носившуюся взад-вперед, а за тысячу километров от нее — другую точку, которая беспрепятственно скакала и бесновалась на бархане, еще дальше — третью точку и так далее.

Поднялись все мощно и разом, если не считать отдельных, уже упомянутых, случаев забывчивости, явившихся в некотором роде отголосками восстания, ибо еще долго кое-кто восставал сам по себе в разных уголках пустыни; и поскольку свидетелей не было, эти выступления прошли незамеченными.

Существенная деталь: в целом ряде обширных районов, охваченных восстанием, вообще никого не было. Даже повстанца.

И конечно же, сам выбор территории для столь мощного выступления оказался чрезвычайно удачным, поскольку совершенно исключал возможность реакции.

Более того, о случившемся долгое время нигде ничего не знали.

Лишь много лет спустя услышали от некоторых участников легендарного события, что однажды вечером-де состоялось «восстание в пустыне».

Но так и не поняли против кого.

НЕБЬЮЩИЙСЯ СТАКАН

Перевод Е. Костюкович.

Мы с Терезой, как вы знаете, люди экономные. Не скупердяи, конечно, боже упаси, но денег на ветер швырять не любим. А вот Марчеллино — дело другое. Видели бы вы, что он творит со стаканами. Трудно вообще поверить, что это наш сын. Берет он, скажем, стакан и спокойненько так роняет его на пол. И его не интересует, сколько стоит этот самый стакан. Со временем, я надеюсь, Марчелло поумнеет. Но пока что в свои три года он, судя по всему, думает, что стаканы специально делают для того, чтобы ими кидаться.

Пробовали подсунуть ему серебряный стаканчик, куда там — и слышать не хочет. Требует, чтобы у него была такая же посуда, как у взрослых. Не может же вся семья есть и пить на серебре. И вот в тот день, когда наш сынок перекокал все, что оставалось от старого сервиза, и жена купила новый, на двенадцать персон, мне пришла в голову гениальная мысль: надо достать для Марчеллино небьющийся стакан. Это, конечно, непросто, учитывая, что небьющийся стакан должен быть точно таким, как остальные, иначе Марчелло к нему не притронется. Но уж я расстарался и добыл такой небьющийся стакан, принес его домой и несколько раз испытал на глазах у домашних — еще до того, как открыл им, что стакан небьющийся.

Скажу сразу, этот эксперимент завершился крупным скандалом с женой, которая подумала, что я жонглирую стаканом из ее нового сервиза. Потом все уладилось, и Марчелло пришел в восторг и, как только мы отвернулись, повторил мой опыт с одним из обыкновенных новых сервизных стаканов… Их осталось одиннадцать, но это не имело значения, так как с небьющимся все равно получалась дюжина.

В общем, все шло прекрасно до той роковой минуты, когда горничная заглянула в мой кабинет и спросила:

— Я на стол накрываю. Вы не скажете, который стакан небьющийся?

Вот так. Эта идиотка поставила небьющийся стакан в буфет вместе с обычными. А теперь хочет, чтобы я показал ей, какой стакан давать Марчеллино.

— Дубина! — завопил я. — Не надо было их путать! А теперь почем я знаю, который небьющийся!

Тут вмешалась жена. Она у меня, слава богу, умеет владеть собой. Я долго присматривался, прежде чем жениться.

— Тихо, — сказала она, — сейчас разберемся.

Мы внимательнейшим образом осмотрели стаканы. Полная идентичность. Еще бы — я заботился о том, чтобы Марчелло не уловил подвоха. Стаканы были совершенно одинаковые.

В конце концов жена сказала:

— По-моему, этот.

— Гм, — ответил я, — а мне кажется, скорее тот.

Тот, нет этот, этот, нет тот — кончилось тем, что жена, убежденная в своей правоте, хватила стаканом оземь.

Зазвенели осколки; их звон доставил мне неподдельное удовольствие.

— Но не твой же, — произнесла жена с легким раздражением в голосе.

— Ах, не мой?! — заорал я и бух стаканом об пол.

Раздался радостный крик жены. Стакан разлетелся на тысячу кусков, едва коснувшись поверхности пола.

— Ну и слава богу, — сказал я. — Никому не обидно.

— Это верно, — задумчиво ответила жена.

Однако наличие в квартире неуловимого небьющегося стакана нас нервировало. Надо же, в конце концов, какой-то стакан дать Марчелло. Действовать наугад было опасно: шутка ли, ошибешься, а нового стакана нет как не было!

Мы с женой сели, чтобы серьезно обсудить положение, но тут нас отвлек шум в соседней комнате. Это горничная, действуя на свой страх и риск, разбила еще один стакан.

Четвертый. Я имею в виду — из нового сервиза. Дело принимало неприятный оборот, хотя, с другой стороны, было отрадно, что область исследования сужается на глазах. Теперь вероятность ошибиться, а следовательно, лишиться еще одного нового стакана равнялась всего лишь семи восьмым или, вернее, шести седьмым, так как, одурев от всей этой математики, еще один стакан разбил я сам.

Вскоре подключилась жена, а за ней — чада и домочадцы. Всех охватил азарт научного поиска.

Каждый предложил свой вариант. Когда осталось два стакана, я подвел итоги.

— Ну хватит, — сказал я. — Мы убедились, что, действуя бессистемно, невозможно прийти к положительным результатам. Будем рассуждать логически. Исходим из посылки, что небьющийся стакан — один из этих двух. Испытаем один, вот этот. Если испытуемый стакан не разбивается, значит, он и есть искомый, то есть небьющийся, стакан, что и требовалось доказать. В противном случае искомый стакан вон тот.

Мы провели опыт.

Искомый был вон тот. Наконец-то можно было заявить это с полной уверенностью.

— Прямо не верится, что мы его нашли, — сказал я, утирая холодный пот.

— Проверим? — спросила жена.

Я взял стакан и приготовился проверить. Но меня удержало какое-то предчувствие.

— Лучше не надо, — сказал я. — Такими вещами не шутят. Если мы что-нибудь напутали, он же разобьется.

И мы бережно поставили небьющийся стакан на полку буфета.

БАНДИТСКАЯ РОЖА

Перевод Е. Костюкович.

— Ну да, я вор, — с горечью сказал старик. — Хотя украл я всего один раз в жизни. И все же это была самая удивительная кража, какую можно себе представить. Я выкрал бумажник, набитый деньгами…

— Ничего удивительного не вижу, — заметил я.

— Погодите. Украл я бумажник с деньгами, но не разбогател ни на грош. А тот, кого я обобрал, ничего не лишился…

— А вот это действительно очень странно, — сказал я. — Если вы сперли набитый бумажник, денег у вас должно было прибавиться, а у него убавиться, это факт.

— Ни гроша не прибавилось, — отозвался старик как во сне.

И он застыл, уставившись в пространство, как будто не было вокруг ни галдящей толпы, ни табачного дыма, застилавшего полутемный погребок, ни гула голосов за соседними столиками.

— Ни гроша, ни единого гроша…

Я не спешил с вопросами. Тогда старик очнулся и метнул на меня решительный взгляд.

— Я вам расскажу, как было дело, — сказал он. — Но только обещайте, что не станете меня потом презирать, как все остальные.

Он придвинулся поближе, чтобы взрывы смеха за соседними столиками не заглушили его печальную исповедь. Затем высморкался в мятый цветастый платок, сложил его, сунул в карман и начал свою повесть:

— До того дня я никогда не воровал. И никогда не воровал после. Стряслось это в поезде, на старой узкоколейке Смирна-Шабин-Кара-Хиссар. Дорога там проходит через дикие горы, а в горах полным-полно разбойников. Я ехал в купе третьего класса. Кроме меня, в купе был еще один пассажир, какой-то оборванец. Он спал, закрыв глаза рукой, и даже не заметил, как я входил в купе. Но как только поезд тронулся, бродяга отнял от лица руку и пристально посмотрел на меня.

Только теперь, в розоватом свете фонаря, прояснились черты его бледной, подслеповатой, подозрительной физиономии, которой недельная щетина придавала еще более мрачный вид. Голод и усталость читались на этом несимпатичном лице. Приглядевшись внимательнее, я обнаружил еще и огромный шрам, рассекавший левую щеку, а минуту спустя, когда неровный свет фонаря чуть поярче осветил прыгавшее купе, я с ужасом убедился, что рожа моего спутника, показавшаяся мне поначалу просто малопривлекательной, на самом деле была устрашающей.

Мне сразу захотелось пересесть в другое купе. Но вагоны были устроены так, что до следующей станции об этом нечего было и думать. Мне предстояло провести веселеньких три часа в компании этого мрачного типа; время вполне достаточное для самого кошмарного преступления. Ни один мой крик не достигнет слуха человеческого в этой мертвой пустыне, а выбросить мой бездыханный труп в окно, в эти дикие ущелья, — надо думать, детская забава для такого молодчика, как мой сосед!

Поезд пробегал по каким-то мостам и галереям, громоздившимся друг на друга. Тьма постепенно поглощала краски горного пейзажа, и все благоприятствовало самому зверскому из преступлений. Я вжался в сиденье и, ощущая, как растет во мне ужас, не сводил глаз с подозрительного типа. Я следил за каждым его движением, не упуская из виду кнопку «тревога», и был готов в любую минуту затрезвонить что есть мочи, еще до того, как мой визави успеет подняться на ноги и развернуть наступательные действия, план которых он несомненно уже разработал, судя по выражению его лица. Я покрепче вцепился в саквояж, лежавший у меня на коленях под шерстяным пледом, и прибегал к единственному средству защиты — время от времени шарил рукой в кармане брюк, как бы желая удостовериться, что револьвер на месте и в полной боевой готовности. На самом же деле у меня не было ни револьвера, ни какого бы то ни было другого оружия: досадная неосмотрительность на подобных железнодорожных перегонах!

Вдруг незнакомец, по-прежнему не спускавший с меня взгляда, встал. В ту же секунду вскочил на ноги и я и с диким воплем метнулся к сигналу тревоги, но попутчик остановил меня умоляющим жестом. Заметив, что я трясусь от ужаса, он заговорил со мною.

— Синьор, — сказал он, — вы, верно, думаете, что я разбойник. Успокойтесь: я не таков, хоть меня все и принимают за разбойника.

— Да что вы?! — воскликнул я, несказанно обрадовавшись столь любезным его речам. Все мои страхи как рукой сняло. — А я вовсе и не думал, что вы разбойник, — продолжал я и подвинулся, приглашая моего спутника присесть рядом.

— А я и не разбойник, — повторила мерзкая рожа, усаживаясь поближе ко мне, и добавила: — К сожалению.

Я изумился. Мерзкая рожа продолжала:

— Я должен был быть бандитом. Я был рожден бандитом и старался им стать. Мой характер, семья, воспитание, среда, в которой я родился и вырос, — все эти факторы развивали во мне природную склонность, скажем сильнее — страсть к воровству. Но, к сожалению, одно обстоятельство мешало и мешает мне успешно следовать моему призванию.

— Наверно, — спросил я, — вы не умеете воровать?

— Я не умею ничего, кроме этого, — ответил мне мой загадочный спутник. — Не то чтобы я не умел. Нет. Я не могу.

— Как же так? — спросил я. — Что же вам мешает в таком случае?

Вместо ответа мой попутчик задрал голову, и на лицо упал свет ночника.

— Посмотрите на меня, — сказал он. — Что вы видите перед собой?

Велико было искушение ответить: «Гнусную харю». Но я удержался и промямлил:

— Ну, не знаю… Ничего особенного…

— Ах, ничего особенного! — воскликнул этот тип. — Неправда. Тогда я вам сам скажу, если вы не решаетесь. — И, глядя мне в глаза, сдавленным голосом прошипел: — У меня бандитская рожа.

Я опешил. Нельзя было отказать моему попутчику в правоте, однако и признать его правоту тоже было боязно. — Да как можно с такой рожей что-нибудь Украсть? — продолжал мой спутник, и голос его становился все громче, все отчаяннее. — Стоит мне затесаться в толпу, как окружающие хватаются за свои часы и бумажники, а женщины, завидев меня, ощупывают булавки и цепочки. Мои попутчики не спускают глаз с багажа и не вынимают рук из карманов, а жандармы при одном моем виде приходят в боевую готовность. Чуть случись в толпе покража, готово дело — валят на меня…

Старик снова высморкался с трубным звуком, заглушив гул переполненного трактира, а затем вернулся к своему невероятному рассказу.

— А сейчас, — сказал он, — я приближаюсь к самому печальному моменту своего повествования. Придется признаться в том, в чем признаваться не так-то легко.

Тогда в купе, пока мерзкая рожа исповедовалась и плакала, в моем мозгу вызревал адский план: что, если ограбить этого грабителя-неудачника? Жестоко, но заманчиво… Некоторой ловкостью я одарен от природы… В общем, через несколько минут после начала разговора пухлый бумажник громилы перекочевал в мой правый карман. Поезд остановился, я хотел перейти в другое купе, но мне не пришлось делать даже этого, потому что мрачный тип засуетился.

— Ну, я приехал, синьор, — пробормотал он. — Прощайте! — И с этими словами гнусный тип расстался со мной.

Я ждал, пока тронется поезд, и провожал глазами своего недавнего спутника. Он с узелком и палкой неловко перелезал через вокзальную ограду… Минута, и его сгорбленная фигура исчезла из виду. Бедный неудачливый воришка, несчастный оборванец, которого я нагло обчистил.

Поезд двинулся дальше. Я решил осмотреть добычу. Вынув из кармана краденый бумажник, я открыл его… Представьте себе, бумажник был мой.

— Как ваш? — вырвалось у меня. Я был потрясен неожиданным финалом истории.

— Мой, мой. Разглагольствуя о своем невезении, притворяясь, будто он не может воровать, этот негодяй под шумок копался в моих карманах!

Старик опять — в который раз! — шумно высморкался.

— Счастье еще, что я, сам того не зная, восстановил справедливость, — добавил он. — Вот вам, синьор, история о краже собственных денег. Как видите, я вам не солгал.

В ту же минуту, как старичок закончил свою грустную повесть, я расплатился, распрощался и поспешно вышел из трактира, который уже почти опустел.

И у меня были на то серьезные причины. Пока старикан рассказывал мне историю двойной покражи, я привычно и без всяких затруднений выудил у него из кармана лежавший там бумажник, и теперь меня грызло нетерпение: хотелось получше рассмотреть улов. Надо сказать, что перспектива утратить собственный бумажник меня не страшила. Собственного бумажника у меня отродясь не было.

Повернув за первый же угол, я остановился под фонарем и запустил руку в правый карман, где должна была находиться моя добыча… Проклятие! Правый карман был пуст, как, впрочем, и все остальные.

Ах, синьоры, не было там бумажника, птичка упорхнула из клетки!

Скоро до меня дошел смысл происшедшего. Рассказывая мне свою душераздирающую повесть, чертов старикан второй раз в жизни выкрал собственный бумажник.

Второй. Насколько мне известно. Кто знает, сколько раз это случалось на самом деле…

Альберто Моравиа

РИГОЛЕТТА

Перевод Г. Богемского.

Вы знаете Риголетту? Если не знаете, я вас с ней познакомлю. Так вот, внешность у Риголетты такая, что при одном взгляде на эту девицу никто не мог удержаться от смеха: физиономия круглая и красная, как августовская луна, глаза навыкате, носик приплюснутый, рот до ушей, вроде того выреза, который продавцы делают на арбузах, чтобы показать, что они спелые. Волосы, густая грива жестких волос, всегда развевались так, словно ветер дул ей в лицо, а что до фигуры, то она напоминала перевязанную посередине подушку, но только с ногами — мощными и кривоватыми. Родители у нее торговали фруктами, у них была весьма процветающая лавка на Кампо ди Фьори, и дочь они воспитали как настоящую барышню. Риголетта никогда не сидела в лавке и вообще делала то, что делают все барышни, то есть целыми днями бездельничала. Вы можете подумать: мол, раз он так хорошо ее знает, то между ними наверняка, как говорится, что-то было. Абсолютно ничего: мы просто жили по соседству, были ровесники и вместе играли на улице дей Петтинари. Более того, когда нам обоим было лет по шестнадцать, Риголетта вздумала даже мне покровительствовать: то сунет апельсин или яблоко, взятые потихоньку из отцовских корзин, то даст пару сотенных, на которые я ходил в кино или покупал свои первые сигареты. Детские игрушки — во всяком случае, так считал я, про Риголетту этого, быть может, и нельзя было сказать: она вечно представляла себе все не таким, каково оно на самом деле, а таким, каким ей хотелось бы. Да-да, именно так — и все потому, что Риголетта обладала безудержным воображением. Я не раз готов был отдать все на свете, лишь бы влезть хоть на денек в ее шкуру, взглянуть на окружающее ее глазами. Кто знает, может, все представилось бы мне в искаженном виде — увеличенным, вытянутым в длину или в ширину, как в тех кривых зеркалах, у которых потешается народ в луна-парке. Ну так вот, казалось, Риголетта всегда под градусом. Только пьянела она не от вина, а от собственных фантазий.

Со временем я стал электромонтером, а потом поступил работать на киностудию и, постепенно разобравшись, что там к чему, сделался помощником оператора. Риголетту я встречал изредка, только когда попадал на виа дей Петтинари: теперь мы с ней превратились просто в знакомых, хотя я и продолжал испытывать к ней некоторую привязанность. Но как-то утром — я работал на студии «Витториачине», что за воротами Сан-Паоло, — ко мне вдруг подходит один мой дружок и с улыбочкой говорит:

— Эй, Джиджи, там тебя спрашивает какая-то красотка.

Сказать по правде, я почти что ему поверил: в молодости все мы падки на красивых женщин. Но у меня руки опустились, когда издали я увидел, что это Риголетта. Дело было в сентябре, стояла жара, и на ней было стянутое поясом белое плиссированное платье, еще больше подчеркивавшее грубость ее смуглой кожи. Обнаженные мускулистые руки, темные, покрытые пушком, словно ворсистая ткань, даже наводили на мысль, что перед вами переодетый мужчина. Я встретил ее не очень-то любезно.

— Эй, каким ветром тебя сюда занесло?

А она отвечает:

— Отойдем-ка в сторонку, мне надо тебе кое-что сказать.

Во дворе, между павильонами, высилось целое сооружение из папье-маше для какого-то фильма из древнеегипетской жизни: храм с ведущей к нему лестницей, колонны, а на месте капителей — множество рогатых бычьих голов. Мы с ней укрылись за одной из колонн, и она сразу же мне объявляет:

— Джиджи, я никогда тебя ни о чем не просила… но теперь ты должен оказать мне одну услугу.

— Какую же?

— Представь меня продюсеру Пароди.

— Зачем это?

— Мне сказали, что в фильме, который он собирается ставить, есть одна роль как раз для меня и на нее ищут актрису… Я уверена, если он со мной познакомится, то возьмет меня сниматься.

Сказать по правде, она так меня ошарашила, что я лишился дара речи.

А она не отстает.

— Эй, ты что, язык проглотил? Понял, что я сказала?

— Да, понял: ты хочешь сниматься в кино, — пробормотал я.

— Правильно… В самом деле, если это удается и не таким красивым, как я, то почему бы и мне не попробовать? Тем более у меня настоящий актерский талант!

— Ах, у тебя талант?!

— Ну конечно. Вот смотри, я даже принесла фотографии. Их сделал один фотограф, который снимает кинозвезд.

Она извлекла из сумочки десяток фотографий и продемонстрировала мне их одну за другой. Представьте: она позировала перед фотографом и одетой, и в купальном костюме, и во весь рост, и только анфас крупным планом. А на двух-трех снимках даже изображала, будто катается по ковру: волосы распущены по плечам, трагическое выражение лица, голову опустила на руку, грудью прижалась к полу, а в глазах тоска. Я просто остолбенел и, не зная, что делать, задумчиво так беру ее под руку и говорю:

— Спрячь свои фото… Их ведь надо показывать не мне, а продюсеру.

А она, метнув кокетливый взгляд, отвечает:

— Убери-ка руку. Не забывайся.

В изумлении я повиновался, а она мне объясняет:

— Давай условимся: эту любезность ты должен оказать мне, ничего не требуя взамен. Просто так. Я ведь знаю, как заведено у вас, кинематографистов.

В полной растерянности я ответил:

— Ну, разумеется, ничего взамен. Просто так, даром.

Потом попытался ей растолковать, что продюсер занят и вряд ли сможет ее принять, что сейчас не снимают никакого фильма, что в настоящее время кино вообще переживает кризис и так далее и тому подобное. Напрасная трата слов! Она, терпеливо выслушав, заявила:

— Ты давай представь меня продюсеру. А об остальном я позабочусь сама.

— А что, если он тебя все-таки не примет? — спросил я.

— Подожду.

— Даже если придется ждать до вечера?

— Даже если до вечера.

— Где же ты поешь?

А она самым естественным тоном говорит:

— Как где? Здесь, на студии. Я тебя приглашаю.

Вот так, вконец отчаявшись, я набрался смелости и поднялся в кабинет продюсера. У Пароди в то утро было мало народа, и он меня принял почти тотчас же. Пароди — мужчина средних лет, добродушный, но большой хитрец. Меня он знал и, по-моему, относился ко мне с симпатией, потому что, как только я вошел, он, не поднимая глаз от стола и продолжая писать, сразу спросил:

— Ну, Ринальди, в чем дело?

Я ответил:

— Тут есть одна девушка, моя приятельница, она хотела бы сниматься в кино и просит, чтоб я вас с ней познакомил.

Он взял трубку одного из стоящих рядом телефонов, поднес ее к уху, с кем-то коротко поговорил, потом сделал запись на календаре и преспокойно ответил:

— Хорошо, пришли ее ко мне сегодня в восемь вечера.

— Синьор Пароди… — продолжал я.

— Что еще?

Я хотел добавить: «Но имейте в виду, я ни за что не ручаюсь. Эта девушка некрасива, настолько некрасива, что вы даже не можете себе представить». Однако я не решился и лишь пробормотал:

— Да нет, ничего. Я хотел только сказать, что ее зовут Риголетта.

Тут он поднял глаза и, взглянув на меня, улыбнулся.

— Риголетта? Надеюсь, она не горбатая?

— Нет, горба у нее нет, — ответил я и поспешно вышел.

Еле дотянув до перерыва, я направился в бар, где ровно в час ждала меня Риголетта. Больше всего меня беспокоило, что в тот день я, как всегда, должен был обедать с моей тогдашней подружкой Сантиной — бездарной статисточкой, снимавшейся в том фильме про Египет. Не то чтобы я опасался, что Сантина станет меня ревновать к Риголетте, хотя с женщинами никогда ничего не знаешь наперед. Однако же, у Сантины язычок, как говорится, острее бритвы, и мне не хотелось, чтобы она обижала бедняжку Риголетту: все-таки я был к ней привязан. Я надеялся сначала увидеться с Сантиной и предупредить ее, но ничего не получилось. Риголетта, едва меня увидела, бросилась мне навстречу.

— Ну что, говорил с продюсером?

— Да-да, говорил, он тебя примет сегодня в восемь.

И тут как раз появляется Сантина, в халате; с круглого, покрытого красноватым тоном личика сияют голубые глазищи.

— Джиджи, ты идешь обедать?

Что мне оставалось?

— Сантина, я хочу познакомить тебя с моей приятельницей.

— Очень приятно… А как зовут синьорину?

Мне не хотелось называть ее имя, но она представилась сама:

— Меня зовут Риголетта.

— Как вы сказали? Риголетта?..

— А что, синьорина, вам не нравится мое имя? — спросила Риголетта, когда мы уже входили в столовую.

— Нет, почему же? — отозвалась Сантина. — Вы сами так решили. Как говорится, на воре шапка горит.

Мы сели в глубине зала, и сразу же, следом за нами, в столовую ввалилась компания актеров, снимавшихся в египетском фильме: известная своей красотой кинозвезда Лючана Лючентини, еще две актрисы, тоже красивые, но не такие знаменитые, множество статисток, все до одной хорошенькие, и вместе с ними несколько актеров. У всех лица были покрыты темным тоном, так как они изображали египтян, которые почти что мавры, и многие были одеты на древнеегипетский манер: в совсем коротеньких — даже ляжки не прикрыты — юбочках и облегающих корсажах, оставлявших открытыми руки и шею. Пытаясь как-то отвлечь Сантину и Риголетту друг от друга, я указал на «звезду».

— Смотри, Риголетта, это Лючентини. Бьюсь об заклад, ты впервые в жизни видишь ее так близко.

Риголетта кинула взгляд на актрису и ответила, скривив губы:

— Знаешь, что я тебе скажу? Она просто уродина… На экране еще куда ни шло… но когда видишь ее в жизни, вот так, как сейчас, понимаешь, что она и впрямь совсем некрасива.

— Некрасива? — переспросила Сантина. — Может, вы считаете, что вы лучше ее? Не так ли? Я угадала?

Риголетта к иронии невосприимчива. Покачав головой, она ответила:

— Ну по крайней мере у меня хоть глаза побольше… У нее их совсем и не видно!

Чтобы переменить разговор, я сказал:

— А вон та, рядом с Лючентини, — это Вивальди. Помнишь ее в фильме «Стой, стрелять буду»?

Риголетта поглядела и на Вивальди, потрясающую брюнетку, которая и мертвого воскресила бы, и, помолчав немного, сказала:

— Ну, если это кинозвезды…

А Сантина немедля:

— Закончите фразу, синьорина… Если это кинозвезды, то что? Хотите, угадаю, что вы хотели сказать? Если это кинозвезды, то я красивее их. Вы ведь именно это имели в виду?

На сей раз Риголетта все же почувствовала насмешку в словах Сантины.

— Скажите-ка, синьорина, уж не смеетесь ли вы надо мной?

— Я? Что вы, и не думаю.

— Джиджи, давай скажем ей про меня… Сейчас Джиджи ходил к продюсеру, и тот назначил мне встречу, чтобы пригласить сниматься в новом фильме.

Сантина, к моему удивлению, спросила совершенно серьезно:

— Ах, вот как! Значит, Джиджи говорил о вас с продюсером?

— Разумеется. И как только начнутся съемки, я буду сниматься. Поглядите мои фотографии. Поглядите…

— Да, ничего не скажешь. Красота!

— Конечно. Вы даже можете сказать об этом погромче. Пусть все слышат.

Сантина так же спокойно продолжала:

— Обо мне, Джиджи, ты не стал говорить с Пароди, когда я тебя просила… А за эту каракатицу пошел хлопотать…

Трудно описать, что тут началось. Риголетта набросилась на Сантину, крича:

— А ну повтори, идиотка!

Сантина, чуть отпрянув, усмехнулась.

— Вы как будто обиделись! Уж если такое сравнение и обидно, то не для вас, а для каракатицы!

Риголетта схватила Сантину за халат, он раскрылся, обнажив грудь, а Сантина кричала:

— Ах, вам хочется посмотреть, как я сложена?! Уж во всяком случае, получше, чем вы!

Все в столовой повскакали с мест и глядели на нас. В конце концов Сантина ушла, крикнув мне на прощание:

— А с тобой мы поговорим после!

С тяжелым сердцем я увел Риголетту из столовой.

И надо же, какое совпадение: как раз тут же во дворе, между павильонами, стоит Пароди и разговаривает с режиссером. Больше я не мог выдержать и решил немедленно избавиться от Риголетты.

— Гляди, вот Пароди. К чему тебе дожидаться восьми часов? Как только он кончит говорить с этим синьором, подойди и скажи: «Я, мол, Риголетта, та девушка, о которой вам говорил Ринальди».

Она, кинув взгляд на Пароди, ответила:

— Хорошо. Только мне не хотелось бы, чтобы и другие, видя, что мы с ним разговариваем, начали, как Сантина, мне завидовать. В сущности, я их понимаю, этих бедняжек. Ты сделал для меня то, чего не сделал бы ни для одной из них.

Я сказал ей:

— Иди, иди, ни о чем не беспокойся!

Пароди кончил разговаривать с режиссером; Риголетта направилась в его сторону и пересекла по диагонали весь двор. Она шла, покачиваясь на своих кривых ногах, на сгибе слишком длинной руки висела сумка. Шимпанзе, да и только! Я видел, как она подошла и заговорила с Пароди, потом раскрыла сумку и показала ему фотографии. Он взял их, просмотрел и отдал обратно, потом положил ей руку на плечо и начал что-то говорить. А затем, улыбаясь, похлопал ее по щеке и направился к своей машине. Риголетта, сложив руки на животе, минутку постояла, глядя вслед удаляющейся машине, а потом возвратилась ко мне.

Я сказал, что провожу ее, мы вышли с киностудии и двинулись по узенькому, прямо-таки деревенскому проулку в сторону Тибра, к плотине. Как только мы оказались за воротами студии, она выпалила:

— Он был со мной очень любезен, правда-правда. Спросил, почему я хочу сниматься в кино.

— И что же ты ответила?

— Я сказала, что хочу сниматься в кино прежде всего потому, что фотогенична, как вы можете судить по этим фотографиям, а кроме того, я уверена, что сумею отлично справиться с любой ролью.

— А он?

— А он говорит: с вашей внешностью нужен был бы фильм, специально созданный для вас.

— А ты что?

— Я сказала: так создайте его!

— Ну?

— Он ответил, что подумает и даст мне знать через тебя.

Мы уже дошли до лугов, тянущихся вдоль берега Тибра, неподалеку от римского речного порта. Риголетта шагала по траве, что-то напевая: глаза горят, грудь вперед, волосы развеваются на ветру. Неожиданно она заявила:

— А этот Пароди, видно, парень не промах!

— В каком смысле?

— Ну, одним словом, своего не упустит! Сначала положил мне руку на плечо, потом по щеке погладил. Но пусть не заблуждается на мой счет. Если бы мы были не на людях, то, честное слово, дала бы ему по рукам.

Я промолчал, но меня так и подмывало ее спросить: «Слушай, а ты действительно видишь Тибр? Или, может, вместо реки тебе видится асфальтированное шоссе с бегущими по нему машинами? А что ты видишь вместо этого газгольдера? Огромный кулич?» Ей вдруг вздумалось собирать цветочки, один, желтый, сорвала и вдела мне в петлицу. Потом, шаря в сумке, сказала:

— Ну ладно, я пошла, тебе надо работать. На, держи! Возьми эти сигареты и выкури за мое здоровье.

Я долго еще стоял на жарком ветру, ослепленный ярким светом раскаленного добела неба, сжимая в руке две пачки сигарет и смотря вслед Риголетте, танцующей походкой удалявшейся по заросшему высокой травой лугу вдоль речной плотины.

НОЖКИ ОТ МЕБЕЛИ

Перевод Г. Богемского.

Когда я получил капиталец, оставленный мне отцом, то сразу подумал, что неплохо бы вложить его в какое-нибудь дело, которое приносило бы хоть маленький доход. Одни предлагали мне открыть еще один магазин (я торгую бытовыми электроприборами на корсо Витторио), другие — купить земельный участок около Фраскати, третьи — приобрести грузовик с прицепом для перевозки фруктов. Но Матильде, на мое несчастье, пришла в голову идея:

— Американцы обожают старый Рим. Ты купишь квартирку в нашем районе, поставишь туда какую-нибудь рухлядь и — будь уверен — сразу же ее выгодно сдашь какому-нибудь американцу.

Я одобрил это предложение и после недолгих поисков решился купить квартиру на последнем этаже дома на виа дей Коронари. Цена — три миллиона лир, комнат — пять. Но вся квартира старая, грязная, в уборную войти стыдно, кухня закопченная, ни газовой, ни электрической плиты, конечно, нет, а для готовки — таганок с углями, которые надо раздувать веером из перьев. С балкончика, правда, открывался вид на крыши с неизменными кошками, неизменными рваными ботинками и неизменными дырявыми ночными горшками, тут и там украшающими черепичную кровлю. Я сказал Матильде:

— Может, такой вид и по душе американцам, но я бы здесь дня не прожил.

Не успел я подписать договор на покупку квартиры, как сразу же вылезли наружу дополнительные прелести — так всегда случается в старых домах. Я не говорю уже о крутой, темной и затхлой лестнице — она была общей, и ее должны были убирать все жильцы, — тут уж ничего не поделаешь, но мне пришлось, опять-таки по желанию Матильды, которая вдруг стала рачительной хозяйкой, произвести массу ремонтных работ внутри самой квартиры: оборудовать по-современному ванную и кухню, побелить потолки, покрасить стены, привести в порядок пол, сменить дверные и оконные рамы. Так, израсходованная мною сумма, включая налоги и счет от нотариуса, выросла до четырех миллионов лир. А еще нужно было купить мебель. Хотя Матильда и говорила о «старой рухляди», но известно, что за народ эти женщины: «старая рухлядь» на деле превратилась в светлый столовый гарнитур, спальню красного дерева, гостиную в венецианском стиле и множество разных необходимых мелочей. Сумма расходов вновь подпрыгнула больше чем на миллион.

Хорошо ли, плохо ли, но капитал я вложил, теперь оставалось найти американца. Совершенно случайно постоялец отыскался сразу, правда не американец, а американка. Звали ее Ли. Она была красивая женщина за тридцать, высокая и ладно скроенная, только очень уж похожа на куклу — отчасти из-за своего неподвижного лица с вечно изумленным выражением и огромных чуть навыкате голубых глаз, казалось, всегда устремленных в одну точку, словно они стеклянные, а отчасти из-за манеры причесываться и одеваться. Прическа была у нее тоже как у куклы — маленькая черная косичка, — а носила Ли короткие широкие юбочки, из-под которых торчали худые ноги.

Ли пришла, осмотрела квартиру (ах, какой вид на крыши!) и сказала, что берет ее.

— Только очень уж некрасивая мебель, — огорченно добавила она, — страшно некрасивая. Я ведь художница. Разве такая мебель должна быть в квартире у художницы, синьор Альфредо?

Мне стало даже немного обидно: по-моему, если что и было красивого в этой мышиной норе, так это мебель. И тем не менее домой я вернулся довольный и даже слегка взволнованный — уж не знаю почему, видно, на меня так подействовал нежный, детский голосок Ли, голосок как будто из музыкальной шкатулки, какие делают в Сорренто. Матильда, когда я ей передал замечание Ли насчет мебели, разозлилась и сказала с нотками ревности в голосе:

— Скажите на милость! Что это еще за особая мебель для художницы? Пусть себе малюет свои картины и не морочит людям голову… и рисовать-то наверняка не умеет, а сколько гонору!

Ну, ладно. Я много раз ходил после этого к Ли — то за договором, то за задатком, то еще за чем-нибудь, и во время одного из этих посещений она сказала, что хочет нарисовать мой портрет, потому что у меня, видите ли, римский тип — такое лицо чистокровного римлянина нечасто встретишь. Так я начал ей позировать и имел возможность лицезреть ее, так сказать, в домашней обстановке. Ли была страшная неряха, и очень скоро квартира моя превратилась в настоящий хлев. Все вещи были разбросаны по полу; чего тут только не валялось — чулки и листы картона для рисования, футляры от губной помады и книги, по одной туфле от каждой пары, иллюстрированные журналы, бюстгальтеры, коробки с карандашами. Рисовала она не стоя у мольберта, как все художники, а ползая на четвереньках вокруг разостланного на полу холста. Дома она всегда разгуливала в длинном халате из какой-то мешковины, напоминающем ночную рубашку, и имела привычку ходить босиком, из-за чего подошвы и пятки у нее вечно были красные от краски, которой был покрыт выложенный кирпичом пол. Кроме того, она за день выкуривала уж не знаю сколько сигарет, оставляя везде, где только можно, вымазанные губной помадой окурки, и не помню случая, чтобы рядом с ней не стоял стакан, наполненный чем-нибудь весьма крепким: Ли к нему прикладывалась после каждого взмаха кисти. Я не слишком разбираюсь в живописи, но у меня создалось впечатление, что Ли не столько была, сколько притворялась художницей, играла выбранную роль, как, впрочем, ведут себя все женщины — о них вопреки пословице можно сказать, что именно ряса делает монаха. Одним словом, для нее важнее всего было не то, что она писала — или не писала — на полотне, а ее хламида, босые ноги, руки, испачканные краской, весь этот хаос, сигареты, алкоголь.

Так продолжалось некоторое время: я, забросив свой магазин, приходил позировать, она меня рисовала, потом стирала нарисованное, потом начинала снова, и портрет не двигался с места. Признаюсь, я не имел ничего против этой ее медлительности, потому что постепенно и почти сам того не замечая влюбился в Ли. Подумать только: у меня красивая жена — Матильда, моложе ее лет на десять, и все же Ли нравилась мне больше и по сравнению с Матильдой была как изысканное блюдо в ресторане после домашней булки, хотя и сдобной. Впоследствии я не раз задавался вопросом, почему мне так нравится Ли, и пришел к такому выводу: моя Матильда — обычная женщина, в детском возрасте она была девочкой, в молодости — девушкой, а потом — женщиной; Ли же, превратившись в женщину, осталась девочкой. И поэтому, когда я думал, что разговариваю с женщиной, вдруг вместо нее появлялась девочка, наивная и невинная, а когда я полагал, что говорю с девочкой, передо мною представала женщина, опытная и лукавая. Такое странное сочетание щекотало мне нервы, как нечто противоестественное, как какое-то чудо; это было неизведанное ощущение новизны, которое мне никак не удавалось прочувствовать до конца и всякий раз хотелось испытать вновь.

Однажды поднимаюсь я к Ли, вхожу без стука (входная дверь у нее всегда настежь, точно она живет в Колизее), и кого же, вы думаете, я у нее застаю? Ли, в своем халате и босиком, как обычно, сидит на полу, склонившись над полотном, а вокруг развалились в креслах трое парней, которых на виа дей Коронари и в окрестных улочках все хорошо знают как бездельников, разгуливающих на свободе только потому, что у полиции руки не доходят до них. Это люди, испробовавшие все профессии, но ничего не умеющие, игроки в шары и завсегдатаи окрестных баров: Марио, прозванный Мавром за смуглое лицо, лиловые губы и черные как уголь глаза, Алессандро по прозвищу Малолитражка, потому что он маленького роста, и Ремо, которого неизвестно почему окрестили Волчонок. Сказать по правде, я не слишком обрадовался, увидев их: во-первых, потому, что мне хотелось побыть с Ли наедине, а во-вторых, я не ожидал, что она пускает в дом такую публику.

— Гора с горой не сходится, а человек с человеком встретится, — сказал я сдержанно. А они сразу заметили, что я недоволен.

— Приветик, Альфредо.

Ли, не поднимая головы от холста, проворковала:

— Разве вы знакомы?

— Еще бы! — ответил я в сердцах. А они хохочут.

— Синьорина, у нас в Риме все приятели.

Так начались для меня черные дни. Правда, я продолжал позировать Ли — она никак не могла закончить портрет, — но теперь, придя к ней, непременно заставал там этих троих и еще других типов из той же породы. Где она их подбирала — неизвестно, может быть, они друг от друга узнавали ее адрес. Все эти парни, то и дело перебрасываясь злобными взглядами, лениво обсуждали свои дела, курили и потягивали вино, словно в баре на углу или в фойе спортивного клуба. Я же все надеялся, что рано или поздно они уйдут, и, дрожа от нетерпения, то и дело вскакивал и бегал по квартире или со вздохом смотрел на часы. Они, конечно же, все прекрасно понимали и назло мне просиживали допоздна, а ничего не замечавшая Ли, скорчившись на полу, продолжала малевать кистью по холсту. В конце концов я уходил первый, потому что я — единственный семейный человек из всей компании. Охваченный ревностью, задыхаясь от злобы, я возвращался домой, где меня далеко не ласковым словом встречала Матильда, которая теперь уже прекрасно знала, куда и зачем я хожу. И хоть бы Ли сама дала мне как-нибудь понять, чтобы я к ней больше не ходил, но она вела себя словно легкомысленная девчонка — впрочем, такова она и была, неожиданно подавала мне надежду именно в тот момент, когда я уже был близок к отчаянию. Однако, к сожалению, она подавала надежду не мне одному, а понемножку и всем остальным.

Я уже давно искал повода порвать эти тягостные отношения, и наконец она сама его мне предоставила. Однажды, когда квартира по обыкновению была битком набита оболтусами-ухажерами, а я сидел в уголке, терзаясь и страдая, Ли объявила, что решила устроить у себя большой вечер и приглашает присутствующих и вообще всех, кто захочет прийти.

— Большой вечер художников, — добавила она в восторге от своей затеи. Я не ответил ей «нет», но почувствовал, сам не знаю почему, что этот вечер будет последней каплей, которая переполнит и без того уже до краев налитую чашу. Потом Ли поднялась и пошла в спальню. Я за ней. Она что-то искала, шарила в одном из ящиков — она всегда держала их открытыми, и из них вечно торчали ее вещи. Я прикрыл дверь и схватил Ли за руку.

— Ли, я на этот вечер не приду… и вообще… лучше нам с вами больше не встречаться.

Ли посмотрела на меня с изумлением.

— Но почему же? Это будет вечер художников, мы разукрасим квартиру, выпьем, повеселимся… Почему?

— Потому, что я и эти бродяги, которых вы водите к себе, не выносим друг друга.

— Отчего вы не выносите друг друга?

— Да оттого, — сказал я с яростью, — что я порядочный человек, а они — шайка бандитов.

Она засмеялась своим дурацким ребячьим смехом.

— Ну, какой вы злюка! Оставайтесь, и я вас помирю.

— Это невозможно.

А она чуть раздраженно:

— Да с чего вам ненавидеть друг друга? Все тут только и делают, что ссорятся. Я хочу, чтобы все вы жили дружно.

На этот раз я даже ничего не ответил, а повернулся и пошел в прихожую. В коридоре она взяла меня под руку и, как-то странно взглянув на меня, сказала:

— Подождите минутку.

Я уж было обрадовался, что она собирается меня на прощанье поцеловать или что-нибудь в этом роде. Однако она вдруг втолкнула меня в ванную. На стене над ванной висел мой портрет углем. Она достала из кармана карандаш и, поглядывая на меня, подправила портрет. Потом выставила меня в коридор и объявила:

— Ну ладно, ладно, теперь, если хотите, можете идти.

Больше я ее не видел. Лето уже наступило. В начале августа я закрыл магазин и поехал на дачу — в Паломбара Сабина, где живут родители Матильды. Пробыл я там два месяца, продлив летний отдых, чтобы позабыть Ли и восстановить мир с Матильдой. В конце сентября я вернулся в Рим, и первым, кого я встретил на корсо Витторио, был Мавр.

Я окликнул его так, как принято у них:

— Приветик, Мавр!.. Как дела?

А он-то сразу смекнул, что меня интересует.

— Как, ты разве не знаешь, что она на другой день после той вечеринки уехала?

— Уехала?

— Ну да, — сказал он как-то неуверенно. — Вечер прошел не слишком удачно. Знаешь, она ведь обнадеживала понемножку всех нас. Ну, мы выпили, все расслабились, кто-то затеял спор, кто-то хватил лишку, кого-то обругали, кому-то дали по морде… Может, ей это не понравилось, а может, просто струхнула, что придется выбирать кого-то одного… Одним словом, на другой день она сложила чемоданы — и была такова.

Тут я вспомнил, что Ли осталась должна мне за четыре месяца, и сказал:

— Она не заплатила мне за квартиру.

— Если бы только это! — вырвалось у него.

— Ты о чем?

— Знаешь, ведь она была немного того… Сходи — и увидишь сам. Приветик, Альфредо.

Опрометью кинулся я на виа Коронари, перепрыгивая через ступеньки, взлетел по лестнице. Войдя в квартиру, я сразу же почувствовал: что-то не так, о беспорядке я не говорю, потому что у нее всегда был кавардак, — все осталось так, как было в последний вечер: опрокинутые стулья, повсюду стаканы, бутылки, объедки. Со стен свисали фестоны из цветной бумаги, под потолком тянулись гирлянды венецианских фонариков, причем лампочки в них еще горели. Пол был усеян осколками битой посуды — свидетельство того, что спор, о котором говорил Мавр, был жаркий. Однако ощущение какой-то перемены в обстановке не проходило. Причем ощущение довольно странное: казалось, осел пол. Присмотревшись получше, я увидел, что осел не пол, а мебель. У стульев, у стола, у табуреток, даже у буфета были отпилены ножки. Я побежал в спальню: и здесь вся мебель была без ножек. Вошел в гостиную — ножки отпилены. Короче говоря, мебель во всех комнатах стала карликовой. Потом кто-то мне объяснил, что Ли проделала эту миленькую операцию для того, чтобы придать вечеринке более живописный характер. Но в тот момент я готов был поверить, что она и в самом деле сошла с ума. Я вернулся в столовую, и взгляд мой случайно упал на выдвинутый ящик буфета: он был до краев наполнен темной жидкостью, а сверху плавало несколько окурков. Тут я понял, что Ли перед отъездом — то ли чтобы подшутить надо мной, то ли просто от лени — второпях слила в этот ящик вино из всех недопитых бутылок.

Итак, мое деловое предприятие стоило мне квартирной платы за четыре месяца, потерянного времени, ножек от мебели; сюда же надо отнести и ссоры с Матильдой. Я еще раз обошел комнаты, а когда уже собрался уходить, увидел на смятом одеяле в спальне большой лист картона, на котором был нарисован портрет мужчины с выпученными глазами, перекошенным ртом и волосами, торчащими во все стороны, как булавки из подушечки. Этим мужчиной был я. Под рисунком Ли подписала углем: «На память Альфредо от Ли».

Домой я вернулся в весьма грустном настроении. Матильда тут же спросила:

— Ну что, она тебе заплатила?

А я, кинув на стол свернутый в трубочку портрет, сухо ответил:

— Да, вот этим…

Итало Кальвино

МАРКОВАЛЬДО В СУПЕРМАРКЕТЕ

Перевод Г. Богемского.

В шесть часов вечера город попадал во власть потребителей. В течение всего дня трудоспособная часть населения только и делала, что занималась производством — производила предметы потребления. Но в определенный час — щелк! — словно невидимый выключатель прерывал процесс производства, и все, как по команде, кидались потреблять. Каждый день, едва в ярко освещенных витринах успевали распуститься диковинные соцветия товаров — свисающие с потолка красные колбасы, вздымающиеся пирамиды фарфоровых тарелок, развернутые павлиньими хвостами рулоны пестрых тканей, — как толпа врывалась в магазины и начинала переворачивать все вверх дном, поглощать и опустошать. Бесконечные потоки людей заполняли тротуары и галереи, вливались через стеклянные двери в магазины, бурлили у всех прилавков; эту толпу приводили в движение удары локтей в ребра рядом стоящих, подобные непрерывному движению поршня паровой машины.

Потребляйте! — И они хватали товары, клали их обратно, опять брали и вновь с усилием вырывали их у себя из рук. Потребляйте! — И они заставляли бледных молоденьких продавщиц вываливать на прилавок горы белья. Потребляйте! — И рулоны разноцветного шпагата вертелись, как волчки, листы пестрой бумаги колыхались, как хлопающие крылья. Покупки заворачивались в пакетики, пакетики — в пакеты, а пакеты — в пакетищи, и каждый сверток был аккуратно перевязан бантиком. И вот свертки, пакеты, кульки, сумки и сумочки уже затянуты в водоворот у кассы, руки шарят в сумках, ища кошельки, пальцы шарят в кошельках, ища мелкие деньги, где-то внизу, посреди леса чужих ног, между полами чужих пальто, оглушительно ревут дети, которые тут же потерялись, стоило только родителям отпустить их руку.

В один из таких вечеров Марковальдо пошел прогуляться со своим семейством. Поскольку денег у них не было, они развлекались тем, что смотрели, как делают покупки другие; ведь известно, что чем шире оборот денег, тем отчаяннее тот, у кого их нет, надеется: «Рано или поздно перепадет немного и мне». Но что до Марковальдо, ему никогда не перепадало. Зарплата у него была маленькая, семья — большая, к тому же надо было платить долги и делать взносы за купленное в рассрочку, — так деньги и утекали совсем незаметной струйкой. Но все же было приятно посмотреть, как тратят их те, у кого они есть, и особенно волнующее зрелище представлял огромный магазин под названием «супермаркет».

Это был магазин самообслуживания. Там каждому покупателю при входе давали маленькую тележку — нечто вроде проволочной корзинки на колесах, — и он толкал ее перед собой, наполняя всем, чего только душа пожелает. Марковальдо, войдя в магазин, тоже взял тележку, а за ним по тележке взяли и жена, и четверо детей. Так они стали ходить гуськом по магазину, каждый со своей тележкой, между прилавками, заваленными всякой снедью. Указывая друг другу на колбасы и сыры, они громко произносили их названия, словно узнавали в толпе лица друзей или по крайней мере хороших знакомых.

— Папа, можно взять это? — спрашивали дети каждую минуту.

— Нет, ничего не трогайте руками, это запрещено, — отвечал Марковальдо, помня о том, что в конце зала, по которому они кружат, их ждет кассирша, готовая немедля подсчитать сумму.

— А почему та тетя берет? — не отставали ребятишки, глядевшие на всех этих милых женщин, которые, забежав на минутку в магазин купить две морковки и пучок укропа, были не в силах устоять перед пирамидой консервных банок и — бум! бум! бум! — с видом, выражавшим не то покорность судьбе, не то отчаяние, с гулким звоном бросали в тележку жестяные банки очищенных помидоров, персиков в сиропе или маринованного чеснока.

Короче говоря, если твоя тележка пуста, а у других — полна, можно сдерживаться, но не бесконечно: в один прекрасный момент тебя берет зависть, досада, и ты оказываешься не в состоянии совладать с собой. И вот Марковальдо, еще раз приказав жене и детям ничего не трогать, проворно свернул в один из поперечных проходов между прилавками и, скрывшись из поля зрения своего семейства, схватил с полки банку фиников и положил ее в тележку. Он хотел только повозить ее за собой минут десять, похвалиться, как и другие, своей покупкой, а потом тихонько поставить на место… Эту банку, а также красную бутылочку с острым соусом, кулечек кофе и пакет макарон в голубой обертке… Марковальдо был уверен, что, действуя осторожно, он сможет по крайней мере четверть часа испытывать счастье человека, выбирающего все, что его душе угодно, и знающего, что за это не надо платить ни гроша. Но не дай бог, если увидят дети! Тогда они сразу же примутся ему подражать, и кто знает — чем все это кончится!

Марковальдо старался запутать свои следы, кружа и петляя по отделам магазина, прячась за спины то спешащих молоденьких служанок, то важных, укутанных в меха дам. И стоило одной из них за чем-нибудь потянуться — за желтой душистой тыквой или коробочкой с треугольными плавлеными сырками, — он тотчас же повторял их движение. Из репродукторов неслись веселые мотивчики, покупатели двигались и останавливались, следуя ритму, и в нужный момент протягивали руку, брали какой-нибудь товар и опускали в свою корзинку — всё под музыку.

Тележка Марковальдо уже ломилась от снеди. Ноги его несли все дальше и дальше, в те отделы, где было меньше покупателей; названия товаров становились все непонятнее; по картинкам на коробках и банках нельзя было с точностью определить, что это такое: то ли удобрение для салата-латука, то ли семена латука, то ли сам салат-латук, или яд для гусениц, уничтожающих латук, или приманка для птиц, которые едят этих гусениц, или же приправа для салата-латука или для жаркого из тех самых птиц… Как бы то ни было, Марковальдо прихватил две-три такие баночки.

Так он продвигался между двумя рядами прилавков, высящихся словно заборы. Вдруг дорожка оборвалась, и перед ним открылось широкое пустынное пространство, залитое неоновым светом, который переливался и сверкал тысячами бликов, отражаясь от кафельных плиток на стенах. И посреди этого безлюдного пространства стоял Марковальдо, один-одинешенек со своей тележкой, полной всякого добра, а в глубине виднелся выход и около него — касса.

Первым инстинктивным побуждением Марковальдо было броситься напролом, низко пригнув голову и толкая впереди себя тележку наподобие танка, удрать из супермаркета с добычей, прежде чем кассирша успеет дать сигнал тревоги. Но в ту самую минуту рядом с ним из другого прохода показалась тележка, нагруженная еще больше, чем у него, и кто же, вы думаете, ее катил? Его жена Домитилла! А с другой стороны выкатилась еще одна тележка, которую изо всех сил толкал перед собой Филиппетто. В этом месте сходились все проходы, и из всех проходов один за другим появлялись дети Марковальдо; каждый вез трехколесную тележку, наполненную доверху, как грузовой пароход. Каждому из них пришла в голову одна и та же мысль, и теперь, встретившись, они обнаружили, что собрали целую коллекцию — образцы всех товаров, какие только имелись в супермаркете.

— Папа, так, значит, мы разбогатели? — спросил Микелино. — Нам этой еды хватит на целый год!

— Назад! Скорее! Не приближайтесь к кассе! — вскричал Марковальдо, повернувшись налево кругом и прячась вместе со всем своим добром за прилавок… Потом он припустил без оглядки, согнувшись чуть ли не до земли, словно под огнем противника, спеша вновь укрыться в отделах магазина. За спиной гремело и грохотало: обернувшись, он увидел все свое семейство, которое, толкая тележки, мчалось за ним следом, как железнодорожный состав.

— Скорей, не то нас заставят заплатить целый миллион!

Супермаркет — это очень длинный запутанный лабиринт: там можно ходить часами. С такими запасами провизии Марковальдо и его семья могли бы, не выходя, провести целую зиму. Но репродукторы уже перестали передавать веселую музыку и грозно вещали:

— Внимание! Через четверть часа супермаркет закрывается! Покупателей просят поспешить к кассе!

Пора было избавляться от груза — сейчас или никогда. Едва раздался призыв репродуктора, толпу покупателей охватила лихорадочная, яростная спешка, словно это были последние минуты последнего супермаркета на земле. Люди в этой спешке уже не понимали, то ли им надо хватать все, что есть в магазине, то ли, наоборот, все оставить; одним словом, у прилавков возникла страшная давка, а Марковальдо с Домитиллой и дети воспользовались этим, чтобы положить все взятое обратно на прилавки или незаметно опустить в тележки других покупателей. Однако это возвращение товаров носило весьма беспорядочный характер: липучку для мух они положили на прилавок с ветчиной, а кочан капусты — среди тортов. Не заметив, что какая-то дама везет не тележку, а коляску с ребенком, они сунули туда большую, оплетенную соломкой бутыль красного вина…

Лишаться всех этих вкусных вещей, даже не попробовав их, было так мучительно, так больно — хоть плачь. И поэтому, если в ту минуту, когда они ставили на прилавок какую-нибудь баночку майонеза, им под руку попадалась гроздь бананов, они ее брали; то же самое происходило с нейлоновой щеткой, место которой в тележке тотчас занимала жареная курица. При такой системе тележки чем быстрее опорожнялись, тем быстрее наполнялись вновь.

Так семейство Марковальдо со всеми своими покупками поднималось и спускалось по эскалаторам, и на каждом этаже в конце прохода маячила, словно часовой, кассирша, нацелив на уходящих свою стрекочущую, как пулемет, кассу. А Марковальдо и его семья все кружили по отделам и этажам магазина — и иного пути не было. Теперь они напоминали зверей, которые мечутся в клетке, или заключенных в тюремной камере — пусть даже светлой и чистой, со стенами, выложенными разноцветным кафелем.

В одном месте кафельные плитки на стене были сняты, а в открывшемся проеме виднелась приставленная снаружи деревянная лестница; рядом валялись молотки и прочие инструменты плотников и каменщиков. Какая-то строительная фирма вела работы по расширению супермаркета. Рабочий день кончился, и строители ушли, ничего не убрав. Марковальдо, по-прежнему толкая перед собой тележку с продуктами, прошел сквозь проем и очутился в кромешной тьме. Но это его не остановило. А за ним двинулось все семейство со своими тележками.

Обтянутые резиной колеса тележек запрыгали по немощеной дороге, по кучам песка, затем по шаткому деревянному настилу. Марковальдо, с трудом сохраняя равновесие, продолжал путь по узкой доске, остальные тянулись за ним. Вдруг они увидели перед собой и позади, сверху и снизу море далеких огней, а вокруг — зияющую пустоту.

Оказывается, они катили тележки по мосткам строительных лесов, вровень с крышами семиэтажных зданий. Город лежал у их ног, сверкая освещенными окнами, яркими вывесками и снопами электрических искр, летящих из-под трамвайных дуг, а вверху, у них над головами, распростерлось небо, усыпанное сияющими звездами и красными огоньками на антеннах радиостанций. Доски лесов прогибались под тяжестью груза, и казалось, они вот-вот обломятся.

Микелино заплакал:

— Я боюсь!

Вдруг выступила из темноты тень. Это была огромная беззубая пасть, которая медленно раскрывалась, вытянувшись на длинной металлической шее. Подъемный кран! Он опускался откуда-то сверху, но на их высоте остановился, нижняя его челюсть находилась как раз на уровне мостков, где они стояли. Марковальдо нагнул тележку, вывалил все содержимое в разверстую железную пасть и зашагал вперед. Домитилла сделала то же самое. Дети последовали примеру родителей. Кран захлопнул пасть со всей драгоценной добычей и, с глухим скрежетом повернув шею, отодвинулся в сторону. А внизу зажигались, гасли и мигали разноцветные светящиеся надписи, призывавшие покупать товары только в этом огромном супермаркете.

ЧИСТЫЙ ВОЗДУХ

Перевод Л. Вершинина.

— Вашим детям, — сказал врач, — нужно дышать свежим воздухом где-нибудь в горах, побегать по лугам.

Он стоял между старыми кроватями, едва помещавшимися в полуподвальной комнатушке, где жил Марковальдо с женой и детьми, и его стетоскоп вдавливался промеж хрупких, как у птички, лопаток маленькой Терезы. Кроватей было всего две, а ребятишек шесть, четверо из них больные. Из-под одеял высовывались лишь ноги да головы; щеки у всех горели, глаза были воспалены.

— Луга — это вроде скверика на главной площади? — спросил Микелино.

— А горы высокие, как небоскребы? — спросил Филиппетто.

— А чистый воздух, он вкусный? — спросил Петруччо.

Длинный и тощий Марковальдо и его маленькая коренастая жена сидели друг против друга, облокотившись о старый, поломанный комод. Непроизвольно они всплеснули руками, бессильно опустили их и в один голос пробормотали:

— Нас восемь ртов, мы кругом в долгах, где уж тут путешествовать!

— Самым лучшим местом для них остается улица, — пояснил Марковальдо.

— А чистым воздухом надышимся, когда нас выселят из дому и нам придется спать под открытым небом, — добавила жена.

В один из субботних дней, когда ребятишки поправились, Марковальдо взял их с собой на прогулку по холмам. Жили они далеко от этих холмов, и, чтобы добраться до вершин, им сперва пришлось долго трястись в переполненном трамвае, и малыши видели лишь ноги пассажиров. Постепенно трамвай опустел, и тогда через окошко они заметили, что едут вдоль бульвара. Они сошли на конечной остановке и дальше отправились пешком.

Весна едва успела вступить в свои права, но деревца, согретые нежарким солнцем, уже покрылись зеленой листвой. Ребятишки растерянно оглядывались вокруг. Марковальдо повел их вверх по зеленой тропинке с вырубленными в ней ступеньками.

— Папа, как это так: лестница есть, а дома наверху нет?

— Это не обычная лестница, это вроде улицы.

— Улицы?.. Как же тогда машина взбирается по ступенькам?

Вокруг зеленели сады, обнесенные оградой.

— Папа, гляди, одни стены, без крыши. Может, эти дома разбомбили?

— Это сады… Ну, вроде внутренних двориков. А дом там, за деревьями.

Микелино покачал головой: объяснение отца не слишком его убедило.

— Раз внутренние, то они внутри домов, а не снаружи.

Тереза спросила:

— В этих домах живут деревья, да?

Они поднялись уже довольно высоко, и Марковальдо казалось, что ему удалось наконец отогнать от себя запах плесени, которым был пропитан склад, где он каждый день восемь часов кряду перетаскивал мешки. Как будто не было никогда ни темных пятен на отсыревших стенах его комнатушки, ни оседающей пыли, которую лучи солнца, пробивавшиеся сквозь оконце, окрашивали в золотистый цвет, ни ночных приступов кашля. И детишки казались ему сейчас не такими слабенькими и бледными.

— Вам нравится здесь?

— Да!

— Почему?

— Потому что тут нет полицейских. Можно рвать цветы и кидаться камнями…

— И дышать воздухом. А воздух здесь хороший, правда?

Ребятишки стали дружно нюхать воздух.

— Ну! Он ничем не пахнет!

Мимо них пролетали шершни, мотыльки, нежный пух с деревьев, проносились мотоциклисты, проходили влюбленные пары.

Они добрались почти до самой вершины холма. На повороте перед ними открылся город: он лежал где-то там, внизу, огромный, бесформенный, весь в серой паутине улиц. Ребятишки сразу начали кувыркаться в траве, словно всю жизнь ничем другим не занимались. Подул легкий ветер, надвигались сумерки. В городе зажглись редкие тусклые огоньки. На Марковальдо нахлынули воспоминания о том времени, когда он юношей приехал в город и, очарованный шумными улицами и огнями реклам, ждал бог весть каких чудес. Ласточки с высоты пикировали сверху на город. «Кто может смотреть на город сверху, — подумал Марковальдо, — того город не раздавит. Ласточки — хозяева вилл, они не чета таким, как я. Ведь мы, словно черви, выползаем из-под земли».

Ему стало грустно при мысли, что пора спускаться вниз. Он отыскал в сгустке улиц свой квартал, и квартал этот показался сейчас Марковальдо тяжелым свинцовым листом, с черными, как куски шлака, крышами, которые окутал дым, поднимающийся из узких дымоходов.

Стало прохладно. Надо, пожалуй, позвать детей. Но, увидев, как смело они раскачиваются, уцепившись за нижние ветки дерева, Марковальдо отогнал от себя эту мысль. Подошел Микелино и спросил:

— Папа, почему мы не переедем сюда жить?

— Глупый, здесь нет домов, и никто тут не живет! — с раздражением ответил Марковальдо: он и сам размечтался о том, как хорошо было бы жить здесь, глядеть на город сверху, но никогда туда не спускаться.

— Никто? — удивился Микелино. — А вон те синьоры? Посмотри!

Через луг к холму направлялась компания мужчин, молодых и старых; все как один были в плотных, наглухо застегнутых серых пальто, у каждого на голове был берет, а в руках — палка с гнутой ручкой. Шли они несколькими группами, громко переговаривались, смеялись, на ходу приминая палками траву или нацепив их на руку.

— Кто это такие? Куда они идут? — допытывался Микелино у отца, но Марковальдо не отвечал и молча глядел на незнакомцев.

Один из них прошел совсем рядом; это был полный мужчина лет сорока.

— Добрый вечер! — сказал он. — Ну, какие новости вы нам принесли из города?

— Добрый вечер, — ответил Марковальдо. — О каких вы новостях спрашиваете?

— Ни о каких, это просто так говорится, — ответил незнакомец, остановившись; у него было белое полное лицо, и лишь у самых глаз щеки тронул румянец. — Я привык так говорить каждому, кто приходит из города. Ведь мы уже три месяца здесь живем, понимаете?

— И никогда не спускаетесь вниз?

— Э, когда врачам заблагорассудится. — Он коротко рассмеялся. — Да еще вот этому господину. — И он ткнул себя пальцем в грудь, снова рассмеявшись прерывистым, с хрипотцой смешком. — Уже два раза меня выписывали, говорили, что я совсем поправился, но, стоит мне вернуться на завод, тут же начинается кровохарканье. И меня опять отправляют сюда. Забавно, не правда ли?

— И они тоже? — спросил Марковальдо, указывая на остальных незнакомцев, которые разбрелись по лугу, и одновременно отыскивая взглядом Филиппетто, Терезу и Петруччо.

Толстяк расхохотался и прищурил глаза.

— У нас вечерняя прогулка перед сном… Мы ведь ложимся рано… И потому нам нельзя далеко уходить за границу.

— Какую границу?

— Вы разве не знаете? Здесь граница санатория.

Марковальдо схватил за руку Микелино, который, оробев, слушал, что говорит незнакомец. Вечер добрался до вершины холма; там, внизу, уже невозможно было различить их квартал, и Марковальдо показалось, что мрачная, серая тень, распростершаяся прежде только над кварталом, окутала теперь весь город и даже холм. Пора было возвращаться.

— Тереза! Филиппетто! — позвал Марковальдо и беспокойно оглянулся вокруг. — Извините, — сказал он незнакомцу, — я что-то не вижу остальных детишек.

Толстяк нахмурился.

— Вон они, собирают ягоды.

Марковальдо увидел, что на краю оврага у ствола вишни стоят мужчины в серых пальто; зацепив ветви своими изогнутыми палками, они наклоняли их и срывали ягоды. Тереза и ее братишки, страшно довольные, вертелись тут же, сгребали вишни прямо с ладоней незнакомцев и громко смеялись вместе с ними.

— Микелино! — крикнула Тереза третьему брату, который уже со всех ног бежал к ним. — Здесь полно спелых ягод!

— Уже поздно, — сказал Марковальдо. — Холодно стало. Идемте домой…

— Погуляем еще немножечко… — попросил Филиппетто.

Толстяк кончиком палки ткнул вниз, туда, где один за другим зажигались огни.

— По вечерам, — сказал он, — я со своей палкой гуляю по городу… Выбираю какую-нибудь улицу, длинный ряд фонарей и вожу палкой от огонька к огоньку… Останавливаюсь у витрин, встречаю приятелей, здороваюсь с ними… Когда будете бродить по городу, вспомните и обо мне. Моя палка пойдет следом за вами…

Вернулись ребятишки, они были осыпаны листьями и держались за руки санаторных больных.

— Как тут хорошо, папа! — сказала Тереза. — Придем еще сюда поиграть, да?

— Папа, почему мы тоже не можем жить здесь вместе с этими синьорами? — не удержался от вопроса Микелино.

— Уже поздно! Попрощайтесь с синьорами и поблагодарите их за ягоды. Ну! Пошли?

Они двинулись назад в город. Все пятеро устали. Марковальдо шагал, не отвечая на вопросы. Филиппетто стал проситься на ручки. Петруччо вскарабкался на плечи отца. Терезу пришлось тащить за руку. А старший, Микелино, шел впереди один, раскидывая ногами камешки…

ГОРОДСКОЙ ГОЛУБЬ

Перевод Л. Вершинина.

Весной и осенью, когда стаи птиц покидают наши края и устремляются на север и юг, они редко пролетают над городами. Обычно их путь высоко в небе пролегает мимо неровных клиньев полей, мимо узких долин, вдоль лесов и извилистых рек, и кажется, будто дорогу им прокладывает ветер. Но едва перед ними вырастают крыши бесчисленных домов, они сворачивают в сторону.

И все же как-то осенью стая бекасов пронеслась вдоль узкой полоски неба над городской улицей. Заметил их только Марковальдо, который всегда ходил задрав голову кверху. На этот раз он ехал на велосипеде и, завидев птиц, стал изо всех сил нажимать на педали, словно хотел их догнать. Его охватила охотничья страсть, хотя он в жизни не держал другого оружия, кроме солдатской винтовки.

Он так загляделся на птиц, что незаметно для себя поехал на красный свет, и на перекрестке его едва не сбила машина. Пока полицейский с багровым лицом записывал его фамилию и адрес, Марковальдо пытался отыскать в небе перелетную стайку, но птицы исчезли.

Когда на работе узнали, что его задержала полиция, оскорблениям и насмешкам не было конца.

— Для чего, по-твоему, семафоры поставлены? — кричал его начальник синьор Вилиджельмо. — Куда ты смотрел, пустая голова?

— Следил за стаей птиц… — ответил Марковальдо.

— За стаей птиц? — У синьора Вилиджельмо, который был заядлым охотником, глаза разгорелись.

Марковальдо рассказал ему обо всем.

— В субботу беру ружье, собаку и иду на охоту! — радостно сказал начальник, сразу же успокоившись. — Начался перелет. Эту стаю наверняка спугнули охотники там, на холме, потому она и залетела в город…

Весь день Марковальдо лихорадочно обдумывал план действий. «В субботу все охотники, верно, отправятся на холмы, и тогда в город залетит не одна стая. Если только я не оплошаю, то в воскресенье поем жареного бекаса».

Крыша дома, где жил Марковальдо, была плоская, с маленькими перилами, на которых обычно сушили белье. Захватив бидон с липким соком смолы, кисть и мешок кукурузы, Марковальдо вместе с сыновьями полез на крышу. Пока ребятишки разбрасывали кукурузные зерна, Марковальдо вымазал смолой парапет и даже края дымоходов, да так густо, что его младший, Филиппетто, заигравшись, едва не приклеился.

Ночью Марковальдо снилось, что на крышу спустилось великое множество бекасов, и теперь им никак не удавалось взлететь. Его жена, ленивая и прожорливая, видела во сне прилипших к дымоходу и уже успевших поджариться уток. Их романтической дочке Изолине грезились колибри, перья которых так украсили бы ее шляпку. А Микелино во сне поймал аиста.

На следующий день то один, то другой мальчуган подымался на крышу посмотреть, много ли туда слетелось птиц. Боясь их спугнуть, если стая как раз в эту минуту будет садиться, мальчики осторожно выглядывали из чердачного окна и тут же спускались вниз. Увы, их вести были неутешительны. Наконец в полдень Петруччо прибежал с радостным криком: «Папа, иди сюда! Попались! Попались!»

Марковальдо взял мешок и полез наверх. На крыше сидел маленький серый голубь, обыкновенный городской голубь, привыкший к толпе и уличному шуму. Несколько голубей кружились над ним и печально смотрели, как их неосторожный товарищ пытался освободиться из липкого плена.

Семья Марковальдо старательно обсасывала косточки этого тощего, старого голубя, когда в дверь постучали. Вошла служанка хозяйки.

— Синьор Марковальдо, синьора вас зовет! Велела прийти немедленно!

Марковальдо сразу забеспокоился: он целых шесть месяцев не платил за комнату и теперь боялся, что его выселят. Он быстро поднялся на второй этаж. Войдя в гостиную, он увидел еще одного посетителя — это был полицейский с багровым лицом.

— Подойдите поближе, Марковальдо, — сказала синьора. — Мне сообщили, что с крыши моего дома кто-то охотится за городскими голубями. Кто бы это мог быть?

Марковальдо похолодел.

В эту секунду женский голос позвал:

— Синьора! Синьора!

— Что случилось. Гвендолина?

Вошла прачка.

— Я стала развешивать на крыше белье, а оно приклеилось. Хотела его отодрать от перил — так оно рвется! Все белье пропало! Не пойму, в чем дело.

Марковальдо провел рукой по животу, словно у него начались колики.

Луиджи Малерба

ИГРА В ШИППО{11}

Перевод Э. Двин.

Пятнадцать лет — возраст переходный, очень трудный, это я по собственному сыну вижу. Вечно он какой-то рассеянный, витает в облаках. Иногда он садится перед выключенным телевизором — да так и сидит часами; хотел бы я знать, о чем он в это время думает, какие такие картины представляются ему на черном, немом экране. В общем, парень меня тревожит, и причин для этого, по-моему, предостаточно. Не знаю, с какой стороны к нему подступиться. Всякий раз, когда я пытаюсь с ним поговорить по душам, он отделывается пустыми фразами, а если разговор ему не по нраву, раздражается, уходит в свою комнату и не показывается до следующего утра, когда нужно идти в школу.

Я беседовал с родителями некоторых его товарищей, и у меня сложилось впечатление, что у них с детьми примерно такая же история: и отсутствие взаимопонимания, и отчужденность, и равнодушие — все, как у нас. Не понимаю, что у них, у этих мальчишек, в голове. Я даже пробовал подглядывать за ними, когда они собираются своей компанией, и установил, что ругаются они здорово, а вот настоящей, связной речи я не услышал, они не умеют разговаривать даже друг с другом.

Больше всего меня пугает пустота их жизни. Мне не по себе оттого, что мой сын смотрит на экран выключенного телевизора, меня тревожит, что он не умеет разговаривать с людьми, что у него нет никаких интересов, увлечений, что мальчик подолгу молчит. Газет он не читает, ни в кино, ни на танцы не ходит. Я в его возрасте был совсем другим, но ведь известное дело — сейчас все не так, как прежде. Попробуй, советовали мне, всыпать ему как следует, но я против таких жестких мер, мне, современному родителю, не пристало бить своего сына только за то, что он сидит перед выключенным телевизором, или потому, что мы с ним не находим общего языка. Да и вообще, сын в свои пятнадцать лет вымахал под метр семьдесят пять, и не хотелось бы, чтобы ему пришло в голову поднять руку на меня — всякое ведь может случиться.

Последнее время я ему часто говорю: найди ты себе какое-нибудь хобби, что ли, или займись теннисом, футболом, прыжками с шестом, одним словом, каким-нибудь спортом — и интересным и в то же время полезным для здоровья. По мне, даже бильярд лучше, чем ничего. А он в ответ смеется, словно я несу невесть какую чепуху, хотя всем известно, что, когда мальчишка увлечен какой-нибудь игрой, пусть даже из-за этого страдают уроки, у него по крайней мере хоть голова занята и меньше опасности, что он пристрастится к чему-нибудь похуже. Я, конечно, имею в виду наркотики. Страх перед наркотиками преследует теперь всех родителей, как когда-то преследовал страх перед венерическими заболеваниями. Но если сегодня медицина справляется даже с сифилисом, то от наркотиков, особенно сильнодействующих, средства нет никакого.

Примерно месяц назад сын попросил купить ему мотороллер, «ламбретту». Сначала мне это показалось странным, но потом я подумал: лучше уж «ламбретта», чем наркотики. Осторожненько, чтобы не разозлить его, я попытался кое-что выведать. Я еще не забыл, как несколько лет назад моя двоюродная сестра купила своему сыну мотоцикл: парень сел на него — и был таков. Теперь время от времени он присылает открытки — то из Баден-Бадена, то из Гамбурга, Марселя, Амстердама… Крепко целую и привет. В прошлом месяце прислал открытку из Хельсинки. И чего он там, в Хельсинки, не видел? Я подумал: не хватало еще, чтобы эта история повторилась с моим мальчиком, и потому «ламбретту» я ему купил, да только подержанную, с изношенным мотором, но подремонтированную и с виду совсем новую. Уж на ней-то далеко не уедешь, решил я.

Однако сын и не собирался убегать из дому. Наоборот, с тех пор как у него появилась «ламбретта», сын и отвечает мне не так пренебрежительно, как прежде, и даже первый со мной иногда заговаривает. Он, например, объяснил мне, для чего ему нужен мотороллер: оказывается, они с одним мальчиком играют в шиппо. Слава богу, сказал я себе, теперь у него есть увлечение, и я наконец смогу жить спокойно.

Как-то вечером сын приехал домой весь разгоряченный, в разорванной куртке. Сел напротив меня и стал рассказывать, как здорово они повеселились. Тут я и узнал, в чем заключается эта самая игра в шиппо. Сын растолковал мне, что играть надо вдвоем: один сидит за рулем, другой — командует. Они гоняют на мотороллере по улочкам, прилегающим к Кампо ди Фьори — там никогда не бывает полицейских, — и на ходу вырывают у женщин сумочки. Сначала, чтобы натренироваться, они проделывали это со старушками. Старушки не могут бегать, и потому риск минимальный. После месяца таких тренировок они стали нападать на туристок, преимущественно иностранных.

Я спросил, зачем им нужны сумочки, и сын пояснил мне, что сумочки им вовсе не нужны, они даже отправляют их по почте владелицам — если находят какой-нибудь документ с адресом, а если адреса нет, бросают в Тибр. Одну сумочку, например, они отправили в Миннеаполис, в США, а случалось, отправляли в Канаду, в Бразилию и даже в Австралию или Японию. Ну а деньги? Что они делают с деньгами? «Деньги мы оставляем себе, — сказал сын, — без них игра потеряла бы всякий смысл и нам было бы уже неинтересно. Кроме того, деньги нужны и на покрытие расходов — надо же покупать горючее, чинить мотороллер, отправлять по почте сумки и так далее. Ты еще учти, сказал сын, что в сумках иногда оказывается иностранная валюта, и мы много теряем при фарцовке. Бывает, женщина, у которой вырываешь из рук сумку, поднимает крик и бросается за нами вдогонку, и это так будоражит… Добравшись до безопасного места, мы прямо покатываемся со смеху. А потом идем в какую-нибудь пиццерию или в кино. Деньги мы всегда делим поровну. За руль садимся по очереди, а жертву намечает тот, кто сидит сзади, он же должен и сумочку взять. Такое у нас правило игры».

В общем, похоже, они действительно здорово развлекаются. Позавидовать можно.

С тех пор как началась эта игра в шиппо, сын очень изменился к лучшему. Утром он уходит в школу, домой возвращается в половине второго, делает уроки, а потом укатывает на «ламбретте». Иногда он приводит с собой и приятеля, тогда они делают уроки вместе. А бывает наоборот — сын ходит к своему дружку, особенно когда им задают что-нибудь по математике: у того отец инженер, вот он и помогает ребятам составлять всякие там уравнения, решать задачки.

Я лично в математике ничего не смыслю, но с удовольствием слушаю, как сын заучивает наизусть стихи. Пасколи, например: «О, Валентино, нарядный, как боярышник в цвету!» Или Д'Аннунцио — «Пришел сентябрь, зовет нас в путь. Пора нам улетать…» Или Леопарди — «Как мил мне сей уединенный холм»… Прекрасно! Я всегда любил стихи. Многие стихотворения помню еще со школьной скамьи, так что могу подсказывать сыну, даже не заглядывая в книгу.

Часто сын возвращается домой, когда я уже в постели, но, если он приходит пораньше, мы подсаживаемся к телевизору и вместе смотрим передачу, а потом обмениваемся впечатлениями. Прошли времена, когда мальчик часами сидел перед слепым экраном. Если по телевидению нет ничего интересного, он рассказывает об игре в шиппо — и всегда с восторгом. Однажды за вечер им удалось взять целых пять сумок. Время от времени я его по-отечески предостерегаю: гоняя на большой скорости по таким тесным улочкам, они могут задавить кого-нибудь или сами разбиться. Я взял с него слово, что на деньги от следующего шиппо они приобретут страховой полис. Мальчики сказали, что обязательно так и сделают. Славные мальчишки, а теперь еще и веселые, беспечные — в общем, такие, какими и должны они быть в этом возрасте.

Позавчера ребята вернулись вечером в прекрасном настроении и сообщили новость: они купили себе мотоцикл марки «кавасаки». Пришлось спуститься во двор посмотреть. Мальчики сказали, чтоб я не беспокоился: они обо всем позаботились — и о страховке, и о водительских правах. Лично я на «кавасаки» никогда бы сесть не рискнул, но должен признать: вещь что надо.

ПЕСОК НА ЗУБАХ{12}

Перевод Е. Дмитриевой.

Прошло много лет, прежде чем я решился сказать правду. Теперь, когда меня спрашивают, люблю ли я море, я спокойно отвечаю: нет, не люблю. Казалось бы, что тут особенного, но у всех от удивления глаза на лоб лезут: как так? почему? непостижимо! Мне не верят, думают, я оригинала из себя строю, будто мне делать больше нечего — мне-то, часовщику! Часовое дело — это честная и точная наука. Жизнь, по-моему, тоже честная и точная наука. Часы и жизнь вранья не терпят.

Почему, собственно, море или цветы обязательно должны всем нравиться? Разве я не имею права сказать: некоторые цветы я не люблю? Оказывается, не имею: оказывается, все цветы прекрасны, и о них нельзя говорить плохо. Хотя взять, например, фуксию — что в ней красивого? Висюльки серо-буро-малиновые, как виноградные выжимки, листья уродливые, а к тому же приторный запах. Или другой цветок с невыносимым, прямо-таки тошнотворным запахом — тубероза. Я не боюсь признаться: фуксия и тубероза мне противны, если надо — могу это даже в письменном виде подтвердить.

Еще одна трудная и даже более деликатная проблема — дети. Не спорю, дети — это святыня, детей надо понимать и по возможности любить. Но почему меня надо считать чудовищем, раз я убежден, что дети бывают симпатичные и несимпатичные? Если это дети моих клиентов — их волей-неволей приходится терпеть, хотя иной раз попадаются такие, которых так бы и убил на месте. Само собой разумеется, я в жизни пальцем не тронул ребенка, ни своего, ни чужого, но неужели я не могу сказать про неприятных детей, что они неприятные? Выходит, не могу, запрещено, как будто все дети — ангелы небесные.

Впрочем, вернемся к нашему разговору о море; не понимаю, что в нем находят хорошего. Издали оно еще ничего. Издали оно даже может показаться красивым, согласен. Но все эти красоты не по мне, и не стану я терять времени, чтоб любоваться разными пейзажами, хотя бывает: оглянется человек вокруг — и увидит вдалеке море, а оно все серебром сверкает. Ну и что? Разумеется, морская даль производит определенное впечатление, но не на меня. Плавать в лодке или на корабле ради того, чтобы видеть вокруг одну только воду, — по-моему, самая большая глупость, которую придумали европейцы.

На земле растут деревья, цветы, есть города, горы, холмы, луга, ущелья, короче говоря, природа бесконечно разнообразна и предстает во всем своем богатстве. Еще на земле живут мужчины и женщины. На море ничего подобного не встретишь. Оно ровное и плоское; когда же поднимаются волны, тут и говорить нечего, в такой момент лучше держаться от него подальше. На море нет жизни, а если и есть, то ее не видно. Возможно, рыбы способны его оживить и сделать привлекательным, но они живут под водой, и их тоже не видно. Что толку в существовании миллионов рыб всевозможных форм и расцветок, раз я их не вижу? Корни деревьев тоже бывают самой причудливой формы, но кому придет в голову рассуждать о корнях, которые спрятаны под землей и никому не видны? Можно, конечно, стать на берегу и восхищаться цветом морской воды: посмотрите, какая гамма красок! ах, какая синева! ах, какая голубизна! изумруд, бирюза, берлинская лазурь или, как я отметил выше, — серебро!

Конечно, море меняет цвет в зависимости от часа и времени года. При голубом небе и море голубое, если небо свинцовое, море тоже приобретает свинцовый оттенок, в некоторых же случаях, если верить Гомеру, оно даже бывает «винного цвета». Ну и что? Горы тоже меняют цвет, но никому в голову не придет тратить прилагательные по этому поводу. Вообще, прилагательные — пустое дело. Тот же Гомер — разве не мог он поточнее выразиться и объяснить, какое вино имеет в виду, белое или красное, это же большая разница.

Не понимаю людей, способных все лето торчать на пляже под палящим солнцем. Они балдеют на солнцепеке, а когда совсем одуревают от жары, плюхаются в воду, чтобы освежиться. Но почему, позвольте спросить, в жару не спрятаться в тенек? Я понимаю — зимой, когда холодно, погреться на солнышке. Однако эти чудаки сидят и лежат на солнце в разгар лета, в самую жару. Конечно, в таком случае морская вода приносит облегчение, но можно ли придумать что-либо более абсурдное?

В прежние века не бывало такого паломничества к морю, как в наше время. Мода эта совсем новая, и придумали ее спекулянты. Стоит одному что-то сделать, и все бросаются ему подражать, словно обезьяны. Выйти из воды и тотчас же голым растянуться на песке, который прилипает к мокрому телу, — что за гадость! Только свиньи валяются в грязи, но на то они и свиньи. Ради того лишь, чтобы загореть до черноты на море, многие готовы спустить все до последнего гроша. Между тем злоупотреблять солнцем вредно, оно плохо действует на кожу, от него появляются морщины, а в чрезмерных дозах оно даже канцерогенно. Об этом из года в год пишут в медицинских журналах, но спекулянты стоят грудью и не пропускают эти сведения в газеты, которые читают все.

Бедные люди! Иной раз я захожу на пляж, чтобы посмотреть на этих несчастных, страдающих от зноя, и говорю себе: погляди, как они истязают себя, вот дураки! Я вижу: в час дня они открывают холодильные сумки, вытаскивают оттуда свои ледяные бутерброды и бутылки с пивом и едят прямо на песке. Песок на зубах — мерзость какая! Но эти несчастные все терпят, им кажется, что они отлично отдыхают. Если вам нравится плавать, плавайте на здоровье, но я умоляю вас, не ешьте бутерброды с песком, который скрипит на зубах! Я, как представлю себе это, весь мурашками покрываюсь.

Многие приносят с собой на пляж зонты или тут же берут их напрокат у спекулянтов. Это уж полная дикость. Если вы любите тень, спрячьтесь в тень, но зачем сидеть на солнце под зонтом? А раз уж вам так приятно торчать на солнце, торчите, но, когда обожжете ступни о раскаленный песок, страдайте молча и не жалуйтесь. Вам доставляет удовольствие возвращаться домой с черными от мазута ногами? Пожалуйста, ваше личное дело.

Но я готов голову дать на отсечение — жариться на солнце никому не нравится. В тот день, когда кто-нибудь осмелится сказать, что лежать летом на солнце — идиотизм и к тому же вредно для здоровья, пляжи опустеют. Я верю, рано или поздно это случится, и тогда люди, как в доброе старое время, будут приходить на берег моря, исключительно чтобы прогуляться на закате, когда солнце не так печет.

Если бы у меня была возможность выступить по телевидению или в газете, я бы все это высказал. Часовщик тоже имеет право голоса. Я бы сказал: я понимаю бедуинов, которые по необходимости пересекают песчаные пустыни; я понимаю верблюдов — у них тоже нет выбора; я понимаю рыбаков, вынужденных целыми днями болтаться в своих суденышках ради заработка; но если человек отправляется к морю без всякой причины, ради так называемого отдыха, по мне, он сумасшедший. Правда, когда я говорю, что не люблю море, на меня смотрят так, будто сумасшедший я. Ну и пусть, никто не запретит мне высказывать свое мнение! Да, я не люблю море, меня от него воротит. И можете думать обо мне что угодно.

Прошло много лет, прежде чем я решился сказать правду. Теперь, когда меня спрашивают, люблю ли я море, я спокойно отвечаю: нет, не люблю. Казалось бы, что тут особенного, но у всех от удивления глаза на лоб лезут: как так? почему? непостижимо! Мне не верят, думают, я оригинала из себя строю, будто мне делать больше нечего — мне-то, часовщику! Часовое дело — это честная и точная наука. Жизнь, по-моему, тоже честная и точная наука. Часы и жизнь вранья не терпят.

Почему, собственно, море или цветы обязательно должны всем нравиться? Разве я не имею права сказать: некоторые цветы я не люблю? Оказывается, не имею: оказывается, все цветы прекрасны, и о них нельзя говорить плохо. Хотя взять, например, фуксию — что в ней красивого? Висюльки серо-буро-малиновые, как виноградные выжимки, листья уродливые, а к тому же приторный запах. Или другой цветок с невыносимым, прямо-таки тошнотворным запахом — тубероза. Я не боюсь признаться: фуксия и тубероза мне противны, если надо — могу это даже в письменном виде подтвердить.

Еще одна трудная и даже более деликатная проблема — дети. Не спорю, дети — это святыня, детей надо понимать и по возможности любить. Но почему меня надо считать чудовищем, раз я убежден, что дети бывают симпатичные и несимпатичные? Если это дети моих клиентов — их волей-неволей приходится терпеть, хотя иной раз попадаются такие, которых так бы и убил на месте. Само собой разумеется, я в жизни пальцем не тронул ребенка, ни своего, ни чужого, но неужели я не могу сказать про неприятных детей, что они неприятные? Выходит, не могу, запрещено, как будто все дети — ангелы небесные.

Впрочем, вернемся к нашему разговору о море; не понимаю, что в нем находят хорошего. Издали оно еще ничего. Издали оно даже может показаться красивым, согласен. Но все эти красоты не по мне, и не стану я терять времени, чтоб любоваться разными пейзажами, хотя бывает: оглянется человек вокруг — и увидит вдалеке море, а оно все серебром сверкает. Ну и что? Разумеется, морская даль производит определенное впечатление, но не на меня. Плавать в лодке или на корабле ради того, чтобы видеть вокруг одну только воду, — по-моему, самая большая глупость, которую придумали европейцы.

На земле растут деревья, цветы, есть города, горы, холмы, луга, ущелья, короче говоря, природа бесконечно разнообразна и предстает во всем своем богатстве. Еще на земле живут мужчины и женщины. На море ничего подобного не встретишь. Оно ровное и плоское; когда же поднимаются волны, тут и говорить нечего, в такой момент лучше держаться от него подальше. На море нет жизни, а если и есть, то ее не видно. Возможно, рыбы способны его оживить и сделать привлекательным, но они живут под водой, и их тоже не видно. Что толку в существовании миллионов рыб всевозможных форм и расцветок, раз я их не вижу? Корни деревьев тоже бывают самой причудливой формы, но кому придет в голову рассуждать о корнях, которые спрятаны под землей и никому не видны? Можно, конечно, стать на берегу и восхищаться цветом морской воды: посмотрите, какая гамма красок! ах, какая синева! ах, какая голубизна! изумруд, бирюза, берлинская лазурь или, как я отметил выше, — серебро!

Конечно, море меняет цвет в зависимости от часа и времени года. При голубом небе и море голубое, если небо свинцовое, море тоже приобретает свинцовый оттенок, в некоторых же случаях, если верить Гомеру, оно даже бывает «винного цвета». Ну и что? Горы тоже меняют цвет, но никому в голову не придет тратить прилагательные по этому поводу. Вообще, прилагательные — пустое дело. Тот же Гомер — разве не мог он поточнее выразиться и объяснить, какое вино имеет в виду, белое или красное, это же большая разница.

Не понимаю людей, способных все лето торчать на пляже под палящим солнцем. Они балдеют на солнцепеке, а когда совсем одуревают от жары, плюхаются в воду, чтобы освежиться. Но почему, позвольте спросить, в жару не спрятаться в тенек? Я понимаю — зимой, когда холодно, погреться на солнышке. Однако эти чудаки сидят и лежат на солнце в разгар лета, в самую жару. Конечно, в таком случае морская вода приносит облегчение, но можно ли придумать что-либо более абсурдное?

В прежние века не бывало такого паломничества к морю, как в наше время. Мода эта совсем новая, и придумали ее спекулянты. Стоит одному что-то сделать, и все бросаются ему подражать, словно обезьяны. Выйти из воды и тотчас же голым растянуться на песке, который прилипает к мокрому телу, — что за гадость! Только свиньи валяются в грязи, но на то они и свиньи. Ради того лишь, чтобы загореть до черноты на море, многие готовы спустить все до последнего гроша. Между тем злоупотреблять солнцем вредно, оно плохо действует на кожу, от него появляются морщины, а в чрезмерных дозах оно даже канцерогенно. Об этом из года в год пишут в медицинских журналах, но спекулянты стоят грудью и не пропускают эти сведения в газеты, которые читают все.

Бедные люди! Иной раз я захожу на пляж, чтобы посмотреть на этих несчастных, страдающих от зноя, и говорю себе: погляди, как они истязают себя, вот дураки! Я вижу: в час дня они открывают холодильные сумки, вытаскивают оттуда свои ледяные бутерброды и бутылки с пивом и едят прямо на песке. Песок на зубах — мерзость какая! Но эти несчастные все терпят, им кажется, что они отлично отдыхают. Если вам нравится плавать, плавайте на здоровье, но я умоляю вас, не ешьте бутерброды с песком, который скрипит на зубах! Я, как представлю себе это, весь мурашками покрываюсь.

Многие приносят с собой на пляж зонты или тут же берут их напрокат у спекулянтов. Это уж полная дикость. Если вы любите тень, спрячьтесь в тень, но зачем сидеть на солнце под зонтом? А раз уж вам так приятно торчать на солнце, торчите, но, когда обожжете ступни о раскаленный песок, страдайте молча и не жалуйтесь. Вам доставляет удовольствие возвращаться домой с черными от мазута ногами? Пожалуйста, ваше личное дело.

Но я готов голову дать на отсечение — жариться на солнце никому не нравится. В тот день, когда кто-нибудь осмелится сказать, что лежать летом на солнце — идиотизм и к тому же вредно для здоровья, пляжи опустеют. Я верю, рано или поздно это случится, и тогда люди, как в доброе старое время, будут приходить на берег моря, исключительно чтобы прогуляться на закате, когда солнце не так печет.

Если бы у меня была возможность выступить по телевидению или в газете, я бы все это высказал. Часовщик тоже имеет право голоса. Я бы сказал: я понимаю бедуинов, которые по необходимости пересекают песчаные пустыни; я понимаю верблюдов — у них тоже нет выбора; я понимаю рыбаков, вынужденных целыми днями болтаться в своих суденышках ради заработка; но если человек отправляется к морю без всякой причины, ради так называемого отдыха, по мне, он сумасшедший. Правда, когда я говорю, что не люблю море, на меня смотрят так, будто сумасшедший я. Ну и пусть, никто не запретит мне высказывать свое мнение! Да, я не люблю море, меня от него воротит. И можете думать обо мне что угодно.

ДВА МИЛЛИАРДА{13}

Перевод Л. Вершинина.

Я сижу у окна, гляжу на серое миланское небо, на падающие с платанов листья и никак не могу отделаться от ощущения, что все еще лечу в самолете из Цюриха. Время от времени я судорожно вздрагиваю, словно проваливаюсь в воздушную яму, вцепляюсь в ручки кресла или невольно пытаюсь застегнуть предохранительный ремень. Я не хочу тревожить жену и детей и потому попросил оставить меня одного. Мне приходится беспрестанно твердить себе, что я сижу в кресле у себя в кабинете, что это мой дом под серым миланским небом, что через несколько дней я переступлю порог своего офиса и что в конце концов все завершилось наилучшим образом. В окно я вижу четырех агентов в штатском, которые не спеша попарно прохаживаются по двум противоположным тротуарам, усыпанным листьями. Бессмысленная предосторожность — ведь все уже позади. Но мне пришлось нанять этих агентов, уступая нажиму так называемого профсоюза горилл, который, по некоторым сведениям, связан с Анонимной корпорацией похитителей. Мои телохранители — полицейские на пенсии, всем уже за шестьдесят, и называть их гориллами по меньшей мере смешно.

Вот уже несколько часов я не могу оторвать глаз от окна и машинально провожу языком по деснам, словно пытаюсь отыскать пустоту на месте вырванного зуба, ибо порой мне кажется, что в Цюрихе мне и в самом деле удалили зуб. Разумеется, я отлично понимаю, что мой язык не может обнаружить то, что всего лишь метафора, к тому же неточная, ибо, если уж идти по пути метафор, я лишился не одного, а двух зубов, ведь я заплатил похитителям выкуп в два миллиарда лир. Однако я испытываю точно такие же боль и уныние, какие испытываешь, выходя от дантиста. Врачи называют это мнимой болью. К примеру, ампутированная нога продолжает болеть еще несколько месяцев после операции. То же самое происходит и с зубами, но боль длится всего несколько дней. А вот с потерянными миллиардами дело обстоит иначе, и я все пытаюсь проанализировать свою реакцию.

Впервые за долгие годы я могу спокойно подумать, неторопливо поискать нужную метафору, подкорректировать ее, если она окажется неудачной. Подлинный отдых — это возможность расслабиться умственно, только тогда полностью отдыхает и тело. Благодаря моему воздушному путешествию в Швейцарию и обратно, точнее сказать, благодаря похищению, жертвой которого я стал, я чудесным образом избавился от прежних забот — от всех докучных мыслей о финансовых, административных, налоговых, профсоюзных делах. В голове образовалась пустота, которую я могу свободно заполнить плодами своего воображения.

Это не значит, что я хочу таким способом выразить свою признательность Анонимной корпорации похитителей, — до подобного цинизма я еще не дошел. Однако должен отметить, что по сравнению с моими знакомыми и друзьями, также ставшими жертвами похищений, я воспринял случившееся намного легче, чем они. Многие из них до сих пор оплакивают свои миллиарды, а некоторым после похищения и уплаты выкупа пришлось за собственный счет поехать в Швейцарию, чтобы подлечить нервы. Газеты писали, будто я симулировал сердечный приступ. Но это ложь, скорее всего изобретенная рекламным отделом Анонимной корпорации похитителей. Мне незачем было притворяться больным, потому что похитители обошлись со мной во всех отношениях великолепно. Заплатив относительно скромную сумму и подвергшись лишь минимальному риску, я теперь тоже могу рассказывать друзьям и моим детям о необыкновенном приключении.

Не знаю, до какой степени правдивы свидетельства других жертв о размерах выкупа. Разумеется, я имею в виду цифры, названные в доверительных, частных беседах: публично никто не признался, что уплатил столь крупную сумму. Никому не хочется объявлять налоговому управлению, что у него имеются вклады в банках соседней страны. На это похитители и рассчитывают. Есть и другая причина, заставляющая жертву молчать: сумма уплаченного выкупа, даже если имеется документальное подтверждение, также облагается налогом. Во всяком случае, сравнивая свои капиталы с капиталами других похищенных, я не могу не признать, что со мной обошлись по-божески. Например, некий Дзаннино уплатил всего миллиард, но для него это огромная потеря, поставившая под удар все дела строительной фирмы «Дзаннино энд компани». И чтобы как-то уцелеть, ему пришлось просить заем у одного миланского банка, контролирующего Анонимную корпорацию похитителей. Если Дзаннино, мелкий предприниматель, уплатил один миллиард, то с меня похитители могли потребовать как минимум пятнадцать.

Я заранее знал, что рано или поздно настанет мой черед, что меня схватят и увезут в Швейцарию. На этот случай я перевел в один из цюрихских банков шесть миллиардов лир. Полиция через своего представителя сама посоветовала мне держать наготове такую сумму, так же как она рекомендует всем хранить дома наличные деньги на случай ограбления. Ясное дело, похититель, так же как и обыкновенный грабитель, не может вернуться домой с пустыми руками. Работа у них рискованная, она требует существенных денежных затрат, и неудача способна довести их до крайнего ожесточения. Нередко это люди с неустойчивой нервной системой, им ничего не стоит выстрелить в тебя или отрезать ухо — такое случалось уже не раз. Впрочем, проведи мои похитители более тщательную проверку сумм, которые я переводил в Швейцарию, они наверняка могли бы получить с меня куда более крупный выкуп. Словом, по моим расчетам, я сэкономил по меньшей мере четыре миллиарда. Жаловаться не приходится, не так ли?

Надо, однако, заметить, что слухи о редкой предприимчивости бандитов весьма и весьма преувеличены. Мне это, конечно, на руку, но, будь похитители моими подчиненными, я бы их всех уволил. Правда, они могут позволить себе некоторые небрежность и дилетантство, так как уверены в молчании и даже пособничестве своих жертв. Те, кто пытались осложнить этим бандитам задачу, переведя свои миллиарды из Швейцарии в Испанию, в Португалию или в Лихтенштейн, вынуждены были потом совершить гораздо более утомительное путешествие в одну из этих стран. Я уже не говорю о трудностях, связанных с перемещением капиталов, и о риске потерпеть убыток из-за валютных и политических неурядиц.

На Милан опускается тьма, и небо из серого стало черным; скоро придет врач для профилактического осмотра и объявит, что я пока что нахожусь в состоянии шока. Это позволит еще на несколько дней оттянуть допрос в полиции. В ожидании врача я делаю кое-какие пометки в блокноте, готовясь рассказать об обстоятельствах похищения. Свой монолог я выучу наизусть и потом произнесу в полиции без запинки. А так как врач, по договоренности со мной, заявит, что я еще не вполне оправился от потрясения, мне простятся некоторые мелкие несуразности. Но о Швейцарии и о воздушном путешествии я должен забыть раз и навсегда. Когда похищения только-только начались, полиция проводила тщательное, серьезное расследование, теперь же допросы свелись к простой формальности. Конечно, я предпочел бы избежать и этой, достаточно неприятной, процедуры, но моя секретарша слишком сильно разволновалась и сделала то, чего ни в коем случае не должна была делать: после того как бандиты увели меня из моего кабинета, сразу вызвала полицию. Чрезмерно впечатлительные секретарши — сущее бедствие!

Единственное, что меня смущает во всей этой истории, — огласка. За год в нашем городе произошло около полусотни случаев похищений — я говорю, разумеется, о людях, занимающих определенное общественное и материальное положение, — а в газеты попало из них не более десятка. Увы, я оказался в их числе. Остальные рассказывали о своих злоключениях только в узком кругу, и мне точно известно, что многие завышали сумму уплаченного выкупа, а некоторые вообще придумали все от начала до конца, чтобы придать себе больше веса.

К примеру, я не верю, будто Каноби, владелец фабрики оптических стекол, уплатил миллиард лир. Как он мог раздобыть миллиард наличными, если ему не удается получить банковский кредит в двести миллионов, чтобы спастись от неминуемого банкротства? Да он миллиард лир в глаза не видел, бедняга! А историю с похищением и полетом в Швейцарию он выдумал, чтобы поднять свой престиж в глазах общества.

Ну вот и врач, я уже слышу его шаги. Я должен выказать полнейшее спокойствие, чтобы не смутить его, а главное — не напугать, как это случилось в прошлый раз. Ведь он не только мой личный врач, но и друг. Впрочем, я и в самом деле вполне спокоен. Мне нужно лишь отстегнуть ремень и спрятать его под кресло.

МАФИОЗО{14}

Перевод Л. Вершинина.

Вот уже восемь лет я работаю адвокатом по уголовному праву, и мне часто приходится иметь дело с самыми разными людьми, порой весьма циничными. Я довольно ловко манипулирую статьями уголовного кодекса, да и в жизни неплохо устроился. Но город, где я живу, слишком маленький, и потому мне никак не удается в полной мере проявить свои способности, иными словами — сделать карьеру. Надо, однако, признаться, что события последних месяцев посеяли во мне сомнения, заставили призадуматься: действительно ли я человек практичный, а может, я наивный глупец, неудачник?

Целых полгода я безуспешно пытаюсь вступить в контакт с мафией, но до сих пор мне не только не удалось войти в состав «Достопочтенного общества», но даже отыскать кого-либо, кто бы согласился помочь мне, хоть что-то посоветовать. На первый взгляд мое решение может показаться постыдным, но, право же, это не так. Моралисты, конечно, возмутятся, но ведь сегодня доподлинно известно, что многие видные политические деятели, промышленники, лица свободных профессий связали свою судьбу с мафией. В прежние времена политики, промышленники, лица свободных профессий вступали в масонские ложи, добровольно подчиняясь их тайным ритуалам и обрядам, и это тоже шокировало моралистов. Сейчас над масонами лишь посмеиваются. По сути все эти тайные общества не что иное, как организации взаимопомощи, взаимовыручки, существовавшие еще на заре человечества. И особенно в них нуждаются такие люди, как, скажем, я, — люди, которым трудно проявить свои деловые качества. Я хотел бы перебраться в Милан, но попробуйте в большом городе, где вас никто не знает, найти клиентов! Нет, я не намерен ждать долгие годы, пока обеспечу себе имя и выгодную клиентуру. Поэтому я и решил вступить в «Достопочтенное общество»: через него я получу доступ к людям, которые окажут мне необходимую поддержку и возьмут под свое покровительство.

Пока же я работаю адвокатом в маленьком ломбардском городке. Однажды мне удалось избавить от тюрьмы мафиозо, который занимался рэкетом в барах. В другой раз добился оправдания за недостаточностью улик другого мафиозо, который выстрелил в своего соперника. Словом, кое-какие заслуги перед «Достопочтенным обществом» у меня есть. На свой заработок я могу жить без забот, но карьеры в нашем городишке мне не сделать, это уж точно. В городе два известных адвоката: один — по уголовному, другой — по гражданскому праву. Самые выгодные дела попадают к ним. Ну а молодым специалистам остается только ждать: мне — когда умрет этот крупный адвокат по уголовному праву, а моим коллегам — когда умрет первый в городе адвокат по гражданскому праву. Адвокату по уголовному праву всего лет пятьдесят, и с виду он здоровяк, хотя и поговаривают, будто страдает диабетом. Он спокойно может проработать еще лет двадцать. Нас, молодых адвокатов по уголовному праву, в городе добрый десяток, а больших процессов бывает три-четыре в год, а то и меньше. Понятно, никто из нас не собирается убивать адвоката-монополиста. По правде говоря, он того заслуживает, но еще не было случая, чтобы один адвокат убил другого из-за конкуренции. Такого не бывает даже у врачей, хотя они оперируют сотнями миллионов лир.

Все я это рассказываю не в оправдание себе, а просто чтобы вы поняли: у меня нет другого выхода, кроме как записаться в «Достопочтенное общество». Первым делом я отправился в Палермо, подобно тому как человек, желающий в совершенстве изучить английский язык, едет в Оксфорд. В Палермо я остановился в гостинице, известной тем, что там собираются главари мафии. Гостиница была для меня дороговата, но я заранее знал, что осуществление моего замысла потребует определенных расходов. Я с максимальной осторожностью спросил у портье, не может ли он мне помочь — разумеется, за солидное вознаграждение. Вначале он притворился, будто не понимает, а потом сказал, что о мафии ничего не слышал и помочь мне не в состоянии. Тогда я обратился к хозяину гостиницы, но с тем вышло еще хуже. Он заявил, что мафии вообще не существует, все это — басни, которые распространяют болтуны с континента. Я настаивал, и тогда он, похоже, рассердился и даже возмутился не на шутку, хоть я и объяснял, что я не журналист и не полицейский агент, а просто хочу стать мафиозо. Для этого я желал бы познакомиться с одним из главарей мафии и, прежде чем меня ему представят, готов подвергнуться любым испытаниям. И еще добавил, что по профессии я адвокат, сумел добиться освобождения двух мафиози и ничего иного не желаю, как честно служить мафии, стать одним из членов «Достопочтенного общества». Но говорить с ним было все равно что со стенкой. На следующий день он мне объявил, что дальнейшее мое пребывание в его гостинице нежелательно, так что пришлось мне перебраться в другую.

Вы не поверите, но за целый месяц жизни в Палермо мне не удалось вступить в контакт ни с одним мафиозо. Между тем я не похож ни на полицейского, ни на шпика. У меня полноватое и благодушное лицо вполне добропорядочного человека. Хотя, может, они потому и не пожелали иметь со мной дело, что у меня слишком мирный вид? На экране в облике мафиозо всегда есть что-то подозрительное, и лицо у него, как правило, в шрамах. Во мне же нет ничего подозрительного, а на физиономии, увы, ни единого шрама. Но я человек упрямый и так легко не сдаюсь. Всеми путями я пытался войти в контакт с теми, кого газеты и общественное мнение считают причастными к мафии. Начал с самых известных адвокатов, которые защищали мафиози на процессах, затем познакомился с владельцами строительных фирм, директорами банков, кредитных контор, государственных учреждений и другими должностными лицами, как две капли воды похожими на уже упомянутых мною героев киноэкрана. Нередко мне стоило большого труда попасть к ним на прием, приходилось изобретать самые немыслимые предлоги, но результат всегда был один и тот же. Когда я говорил, что хочу вступить в ряды мафии, больше всего почему-то оскорблялись политические деятели, хотя я всякий раз добавлял, что готов записаться и в их партию. Одни смеялись мне в лицо, другие приходили в ярость и грозили подать на меня в суд. В конце концов один оптовик, сбывавший фрукты и овощи в палермском порту, недвусмысленно заявил, что если я в двадцать четыре часа не уберусь из Сицилии, то может случиться неприятность. Так я оказался в Риме.

Здесь мне пришлось начать все сначала. Я утешал себя тем, что жители Палермо — народ недоверчивый, и к тому же полиция там неотступно следит за каждым. И потом, они все-таки сицилийцы. В Риме дела мои сложатся куда лучше, думал я. А вышло хуже некуда. Министр, которого все считают главой мафии, вообще не захотел меня принять. Мне удалось увидеться лишь с его секретарем. У него свой кабинет в здании рядом с министерством. Кабинет роскошный, но я так и не понял, какие он там решает дела. Секретарь министра говорил со мной вежливо, но с иронией, и, по-видимому, моя просьба его позабавила. Но когда он сообразил, что я не шучу, то сухо сказал, что я ошибся адресом, и немедля указал мне на дверь. Наконец мне удалось встретиться с помощником министра, которого все знают как крупного мафиозо и поговаривают, будто фактически ему принадлежит половина Сицилии. Он выставил меня из кабинета ровно через три минуты, пригрозив принять какие-то меры. Какие — я толком не понял, потому что он говорил на сицилийском диалекте. Удивительнее же всего то, что каждого из них поистине изумляла моя просьба, все они так или иначе давали мне понять, что никакой мафии не существует. А это лишний раз подтверждает, что мафия — вещь серьезная, настоящее тайное общество со своими суровыми законами, которые все его члены обязаны соблюдать беспрекословно. Одного не понимаю: как все же им удалось вступить в «Достопочтенное общество»? Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь родился мафиозо или что этот титул передается по наследству. Я упорно спрашиваю себя: как стать мафиозо?

Ясно, что у мафиози есть определенный условный знак, при помощи которого они распознают друг друга, и если не знаешь этого пароля, то и не мечтай попасть в «Достопочтенное общество».

Я даже прибег к уловке: попытался показать предполагаемым мафиози, что я тоже член мафии, свой человек. Тонкий намек, пара фраз на сицилийском диалекте, многозначительный прищур и все такое. Я надеялся, что кто-нибудь заговорит со мной откровенно, раскроется. Но наткнулся, как и прежде, на стену молчания и подозрительности. Я заявил, что готов бесплатно защищать на суде попавшего в беду мафиозо. А мне говорят — зря стараешься, мафии не существует, все это вымыслы журналистов.

В какой-то момент я и сам усомнился: существует ли мафия, может, все это блеф? Я беспрестанно завожу об этом разговоры с самыми разными людьми и слышу от них, что крупнейший банк — в руках мафии, известная клиника — тоже, как, впрочем, и целая сеть гостиниц, а некое акционерное общество лишь легальное прикрытие для темных дел мафиози. Послушать моих собеседников, так мафия проникла и в банки, и в промышленность, и в государственные учреждения; она держит под контролем торговлю наркотиками, рынки сбыта, строительные подряды, занимается похищением людей. Все уверяют, что и крупные политические деятели, и важные полицейские чины, и прокуроры либо члены мафии, либо связаны с нею. Я всячески стараюсь познакомиться с этими людьми, но они упорно избегают всяких разговоров о мафии, и все мои надежды лопаются словно мыльный пузырь. Однако я не сдаюсь. Из Рима поеду в Милан и начну все сначала. Постараюсь связаться с калабрийской мафией: говорят, она моложе, менее замкнута и более активна, чем сицилийская.

СЕРАЯ ДЕВУШКА{15}

Перевод Е. Дмитриевой.

Я девушка в сером из рекламной передачи «Карамель „Мультигуст“», каждый вечер в пятницу я появляюсь на экране телевизора, в левом углу. А со второй девушкой, которая в правом углу, ну такая, ярко одетая, с бантиками в волосах, — пугало пугалом, — я с ней даже не знакома. Знаю только, что она снималась в порнографических фильмах, а карамель стала рекламировать, чтобы себе рекламу сделать. Артисты должны при каждом удобном случае показывать свое лицо, иначе зритель их забудет, и прощай карьера. Нет, конечно, ноги — тоже важно, но лицо важней. Если показать отдельно ноги знаменитой актрисы, их ни один человек не узнает. Ноги могут быть красивые, могут быть некрасивые, но только все они безликие.

Когда меня пригласили рекламировать карамель «Мультигуст», я обрадовалась и сразу согласилась. Не только из-за денег, но еще и потому, что буду появляться на экране каждую неделю шесть месяцев подряд, прямо перед выпуском новостей. Телезрителей-то миллионы! Я подписала контракт на месяц и с аванса заплатила первый взнос за цветной телевизор.

В тот вечер, когда первый раз передавали мою рекламу, я позвала двух подруг. Все-таки я волновалась и, пока ждала передачу, съела целый пакетик «Мультигуста». Мне нравится эта карамель, хотя и говорят, будто в ней много химических красителей. Но сейчас не об этом, а о самом главном: когда я увидела себя по телевизору, я обалдела. Мало того что я одета была в серое, так мне еще лицо сделали серым и ноги тоже. Как, каким способом — понятия не имею, а только если бы я заранее знала, я бы точно отказалась или по крайней мере заставила бы их заплатить в два раза больше. Раз так — нечего было и деньги тратить на цветной телевизор, прекрасно бы старым обошлась, черно-белым. Наверно, они во время съемок применяли особое освещение или еще что-то — не знаю, во всяком случае, добились, чего хотели: смотреть тошно. Ведь я по рекламе не ем карамель «Мультигуст», это моя цветастая напарница жует ее без передышки.

Первым делом я подумала подать в суд на фирму, которая выпускает эту карамель, за причиненный ущерб, но подруги, которые сидели у меня в тот вечер, начали меня отговаривать: мол, если актриса прослывет склочницей, пиши пропало, ей больше никогда работу не дадут, потому что все фирмы, даже конкуренты, — одна лавочка: тут же ославят как миленькую. Я уже говорила: для актрисы главное — свое лицо показать, а если, не дай бог, какой-нибудь продюсер включит телевизор и увидит меня такую серую с головы до ног? Да он меня никогда и вспоминать не захочет! Не могу успокоиться, и все тут, такой уж у меня характер. Звоню на следующий день одному адвокату. Мы знакомы, потому что я с ним спала. Так он тоже: не советую, мол, поднимать шума. И потом, говорит, разве можно определить размер ущерба, если у тебя нет ставки и как киноактриса ты не котируешься? Он так сказал это «не котируешься», будто я биржевая акция. Одним словом, тоже ничего путного не посоветовал. Под конец, чтобы меня утешить, он говорит: не исключено, что твоя серость заинтересует кого-нибудь из продюсеров. Хорошо бы! Да только я уже четыре месяца маячу на экране, а пока ни одного предложения, даже самого паршивого, ни одного звонка — ничего, буквально ничего.

А на девушке, которая со мной снималась, платье было яркое такое, крупными цветами, чулки — в фиолетовых ромбах, зеленые атласные туфли, на шее — оранжевая косынка из блестящего шелка, ну и плюс косметика: красные губы, ногти, румянец аж до ушей, ресницы черные и веки намазаны. Повезло ей, потому что хоть у нее и дурацкий вид из-за этой пестроты, зато смотреть весело. Уж лучше иметь дурацкий вид, чем тоску нагонять. Для девушки, которая, вроде меня, хочет стать актрисой, самое большое несчастье на свете, если она тоску на людей нагоняет. Мою напарницу авторы рекламы нарочно так ярко разукрасили — чтобы каждый цвет соответствовал цвету какой-нибудь конфеты «Мультигуст» — лимонной, клубничной, вишневой, ананасной, кофейной, апельсиновой, мандариновой, мятной, ежевичной и т. д. и т. п. Одним словом, не девушка, а целлофановый мешок с карамелью. Вот возьму и расскажу феминисткам, как тут над женщинами издеваются! А серого цвета вроде бы те, кто ихней карамели не ест и живет серой жизнью. Бедняжки, они лишают себя такой радости — сосать разноцветную карамель «Мультигуст»! Да я могу хоть сейчас выступить на пресс-конференции и заявить, что их разноцветная карамель — сплошная химия. Вот тогда им несладко придется!

Вещи, в которые я была одета для рекламы, мне после съемок подарили — а куда их было девать? Вещи из очень хорошей материи и сидят здорово, их в знаменитом ателье заказывали, где шьют для кино и для телевидения, даже знаменитых артистов часто обслуживают. Не могла же я отказаться от таких дорогих вещей, хотя меня и подмывало плюнуть в рожу этим скупердяям. Вот и хожу теперь в сером который месяц. Мрачная стала, как будто серость с одежды на меня перешла, почти не смеюсь, и друзья спрашивают, что со мной случилось, почему я такая скучная. Ничего, говорю, скучная — и все.

Часто сижу одна дома по вечерам — никого видеть не хочется. Плюхнусь в кресло или лягу ничком на кровать — и реву, думая про то, какая я несчастная. Мне могут сказать: взяла бы да вышвырнула вон эти серые тряпки! Но во-первых, я вещами не бросаюсь, во-вторых, до меня не сразу дошло, что серый цвет так влияет на настроение, а теперь все равно уже поздно. Несколько дней назад мне вдруг захотелось выброситься из окна. Некоторые мысли приходят в голову незаметно для тебя самой, и ты смехом можешь очутиться на тротуаре, разбитая в лепешку.

Когда у меня голова не пухнет от горьких мыслей, я вспоминаю, что я хорошенькая, и верю, что рано или поздно опять стану веселая, как раньше, а потом вдруг снова начинаю реветь — и реву часами, остановиться не могу. И чем больше плачу, тем тоскливей на душе. Прошлой ночью проснулась оттого, что ревела во сне — подушка насквозь промокла. Сколько себя знаю — никогда такого не бывало. Ничего не поделаешь: как вырядилась в серое, так и жизнь моя стала серой, а самое страшное — я потихоньку привыкаю к тоске, мне нравится грустить. И теперь я такая же мрачная, как все мои подруги. Мне ужасно хочется сходить к психоаналитику, но сперва надо новый контракт заключить, а то, говорят, психоаналитики здорово дерут.

Если меня никто не приглашает в ресторан, я готовлю что-нибудь дома и ем в одиночестве. Вчера я вдруг разревелась, когда ела спагетти, и слезы дождем закапали в тарелку. Вообще-то если уж я расплачусь, то не на шутку, но тут взяла себя в руки. Надо что-то сделать, сказала я себе, нельзя спускать этим сволочам, которые довели меня до такого состояния. Я села на телефон и все выложила бухгалтеру фирмы, которая выпускает карамель. Мы знакомы, хоть я с ним ни разу не спала. Я ему сказала, что за тот месяц, когда я у них работала, я истратила пятьсот тысяч лир на квартплату, телефон и такси. Плюс первый взнос за цветной телевизор — еще сто тысяч. Истратила шестьсот, а получила восемьсот, долой вычеты. Если они думают, что мне интересно работать меньше чем за двести, они сильно ошибаются. Бухгалтер сперва молчал, не знал, видно, чем крыть, а потом начал мне голову морочить, будто бы квартплата, телефон и такси да взнос за цветной телевизор не имеют никакого отношения к гонорару за мои услуги. «За ваши услуги» — так и сказал, идиот. Некоторые считают: раз актриса, значит, шлюха. Я ему сказала, чтобы он не смел говорить про мои услуги. Он извинился, а потом опять за свое: восемьсот тысяч, мол, приличный доход, вам, мол, хорошо заплатили. Бухгалтер, а делает вид, будто не знает, что доход — это не то, что ты получаешь, а то, что у тебя остается после всех расходов. Спрашивается, говорю я ему, кто за квартиру платил — вы или я? А за телефон, за Цветной телевизор? За такси? А еще ресторан? Или, по-вашему, когда человек работает, ему есть не надо? Он же мне толкует, так, мол, и так, не может фирма все ваши расходы на себя взять, тем более телефонный счет у вас за три месяца. Никто не спорит, но платила-то я по нему, когда на вас работала. Ну, он язык и прикусил. А я свое: пусть я и не бухгалтер, но мне известно, из чего прибыль складывается. Он засмеялся в трубку и говорит: при чем здесь прибыль, вы же не организация, а частное лицо. До чего мужчины бывают глупые! Когда речь, говорю, идет о кошельке, никакой разницы нет между организацией и частным лицом. Почти целый час у меня отнял, а под конец намекнул, что не прочь поужинать со мной где-нибудь в окрестностях Рима, в уютном ресторанчике, и за порцией спагетти продолжить этот разговор. Я не ответила ни да, ни нет, договорились, что он позвонит. Про серый наряд и про ужасное настроение я ему ни слова не сказала: есть вещи, про которые я не люблю говорить по телефону.

Почему одинокая девушка, вроде меня, принимает приглашения? Чтобы одной не сидеть. Иной раз, если человек симпатичный, то и ночь с ним проведешь, а он тебе на следующий день непременно норовит подарок сделать. Пережиток, конечно, в наше время все девушки на равных с мужчинами, а не только какие-нибудь ярые феминистки. Лично я никогда не беру подарков, разве что золотые монетки — ну, стерлинги там или флорины. Золотые монеты — моя слабость, чего скрывать? Но если мужчина мне подарит несколько монеток, я на следующий день посылаю ему кожаный ремень или зажигалку — пусть видит, что я девушка самостоятельная.

Я пришла на свидание вся в сером, как на экране, когда карамель рекламировала. Бухгалтер целый вечер острил насчет моего наряда, но в конце концов тоже убедился, что серое нагоняет тоску не только на тех, кто в нем ходит, но и на окружающих. Еще чуть-чуть, говорит, и я заплачу. Я сама изо всех сил сдерживалась, а нет-нет да и разревусь. Но своего-то я добилась: в другой раз, когда они станут рекламировать карамель «Мультигуст», цветной девушкой буду я. Поклянись, говорю, и он сказал «клянусь» (мы уже перешли на «ты»). И еще он пообещал устроить, что мне подарят те вещи, в которых я буду сниматься, а я ему сказала: нет уж, пускай они это в контракт впишут, потому что мне подарков не надо. После ужина мы зашли к нему выпить виски, и я, чтоб доставить ему удовольствие, сняла свое серое платье.

Пьеро Кьяра{16}

ВИВА МИЛЬЯВАККА!

Перевод Л. Вершинина.

Париде Мильявакка, Кавалер Труда и Доктор Гонорис Кауза, еще и в 1966 году оставался одним из столпов итальянской промышленности. Он принадлежал к славной плеяде дерзких и удачливых дельцов, которая появилась после войны в период реконструкции индустрии и неслыханного обилия работы, а с ней и денег, получивший название «экономическое чудо», как бы в подтверждение того, что подобное явление у нас равнозначно чуду.

«Группа Синдер», объединявшая с десяток крупных предприятий, была вся в крепких руках Мильявакки. Порой, сидя в своем президентском кабинете за огромным пустым столом, служившим только для того, чтобы облокотиться и держать на подобающем расстоянии собеседников, он даже спрашивал себя, из каких семян вырос этот лес заводов и учреждений, где трудится тьма людей.

Если он углублялся в прошлое, пытаясь определить, с чего началось его процветание, ему приходилось признать, что его действиями и выбором словно управляла таинственная сила — желание уцелеть и обеспечить благосостояние целой нации, которую объединяло лишь желание хорошо жить. Говорят, что бывают периоды и эпохи, когда люди как бы сами стремятся к краху, но им противостоят периоды и эпохи, когда они решительно сплачиваются, чтобы достичь наилучших условий жизни. И вот он, Мильявакка, по чудесной случайности вернулся в Италию после войны и долгого плена в самый подходящий момент.

Прибыв в Милан, он стал работать на паях с одним водопроводчиком. Год спустя он взял в жены служанку из одного дома, где ремонтировал кран. Жена, Амабиле Камизаска, женщина некрасивая, но умная и очень трудолюбивая, уговорила его открыть собственное дело. Примерно за два года усердной работы в своей мастерской Мильявакка поднакопил немного денег. Однажды он встретил капитана Каллигариса, с которым познакомился в Индии. Каллигарис был доктором химических наук, но, вернувшись на родину, работы найти так и не сумел.

— Не мог бы ты, к примеру, изобрести хороший пятновыводитель? — сказал ему Мильявакка.

Эта инициатива породила акционерное общество «Фульгор», которое, скопировав продукцию одной немецкой фирмы, стало выпускать пятновыводитель. У Мильявакки возникла идея наливать жидкость в пульверизатор. Люди после тягот и лишений военных лет стали проводить долгие часы за обеденным столом и хорошо одеваться. На пиджаки, брюки, юбки и блузки падали картофелины в масле, но стоило побрызгать на пятна составом «М-13» — и они исчезали. На месте пятна месяцев через шесть появлялась дыра, но в 1950 году у людей уже вошло в привычку, следуя североамериканской моде, каждый год покупать новый костюм и выкидывать старый.

Чтобы от «М-13» и «Фульгора» добраться до «Фульмара», нефтеперерабатывающего предприятия, Париде Мильявакке понадобилось десять лет. Однако новый завод имел общенациональное значение и вывел Мильявакку в первые ряды предпринимателей. О Каллигарисе, который стал теперь бесполезен, Мильявакка говорил:

— Он добрый малый, настоящий джентльмен, из хорошей семьи, но какой-то неповоротливый. Словом, «шляпа» — и все тут.

Собственно, мысль о пятновыводителе пришла ему, Мильявакке, а главной находкой был пульверизатор. Он неплохо придумал и название своей продукции — «М-13». Это даже ребенку нетрудно запомнить. Что означало «М-13», Мильявакка не открыл даже своим братьям, но Каллигарис был уверен, что М — всего-навсего первая буква фамилии Мильявакка, а 13 — год его рождения.

Низкорослый, толстый, хоть он и похудел на пятнадцать килограммов после соответствующего курса лечения, Париде Мильявакка, несмотря на маленький лобик, бычьи глаза, нос картошкой и короткую шею, всем казался симпатичным. Его миланский диалект, сдобренный ругательствами, привычка хлопать по плечу как рабочих, так и посещавших его заводы министров, прямодушие и природная щедрость, которую он никогда не упускал случая проявить, сделали его весьма популярным.

На самом же деле, не будь этого ореола славы, Мильявакку скорее можно было принять за пьяницу или каторжника, чем за новоиспеченного миллиардера. Немало людей натерпелись от него, но, поскольку дружба с Мильяваккой сулила определенные выгоды, они расценивали как милую непосредственность то хамство, которое в иных обстоятельствах наверняка сочли бы признаком моральной низости, свойственной канальям во все времена и во всех странах.

Однажды жена одного из двухсот его инженеров облокотилась о край кровати и, оглядев Мильявакку с ног до головы, воскликнула:

— Знаешь, а ведь ты изрядный урод!

Мильявакка, окинув взглядом свое волосатое тело, сказал, скорее даже самому себе, чем красивой женщине, лежавшей рядом:

— Может, я и некрасив, может, у меня тело обезьяны и лицо дикаря, но как раз такие мужчины и добиваются всего.

Жена синьора Париде, прозванного Удача, выросла, как и он, в бедной семье из миланского предместья. Высокая, худая, с лицом подростка, она одевалась по высшему классу и носила такие крупные брильянты, что они казались фальшивыми.

С тех пор как Мильявакка преуспел и окружил себя красивыми женщинами и услужливыми друзьями, синьора Амабиле стала сварливой и подозрительной, но Удача, занимавшийся десятком дел сразу, легко ускользал из-под ее контроля. Впрочем, синьоре незачем было его и контролировать: она нюхом чуяла, в каких водах плавает ее Париде. Многие дамы, постоянно появлявшиеся у них в доме на званых обедах, не были для нее большой загадкой. Она прекрасно понимала, что сопровождавший их друг или мнимый муж — просто прислужник Мильявакки, один из его бесчисленных холуев и лакеев.

У супругов Мильявакка было трое детей, рожденных в бедности, но выросших в полном довольстве: тридцатилетняя Дирче, на редкость некрасивая, кривоногая и плоскогрудая девица, и два сына — Ико и Пуччи. Первому было двадцать три года, второму — двадцать, оба лохматые, одетые с нарочитой небрежностью и разъезжавшие в роскошных внесерийных лимузинах.

Кроме неизменного семейного круга, у Мильявакки был и другой, более широкий и подверженный переменам. Он состоял из прихлебателей, льстецов и сводников. Среди них были доктор Гриффони, адвокат Бениньо Траверсари, совершенно обытальянившийся швед Хинтерманн — футбольный тренер, спортивный репортер Пиромалли, пианист Руби Дзанетти, певец Тедди Момо, с десяток мелких предпринимателей, владельцев фабрик запасных частей, а также строительные подрядчики, работавшие почти исключительно на него, Мильявакку. В самое последнее время в этот круг вошел некий Эдмонд Таска, бывший крупье родом из Монте-Карло, которого Мильявакка сделал своим советником по игре в рулетку, после того как выиграл грандиозную сумму в Венеции, где Таска, на самом деле уроженец городка Вентимилья, подсказывал ему, на что ставить.

К этому же кругу друзей, но лишь в известной мере, принадлежал и дон Карло Феличони, приходский священник Брианцы, где родилась и обрела силу фирма «Синдер», праматерь «Фульмара», «Диркама» и «Южных химических предприятий», образовавших так называемую «Группу Синдер». Дон Карло был священником современных взглядов, ходил в брюках и охотно надел бы цветастую майку или модную рубашку, но по воле Мильявакки носил черную манишку и белый воротничок.

— Все должны понимать, что ты священник, — сказал ему однажды Мильявакка, когда дон Феличони во время тренировки футбольной команды «Синдер» сел рядом в пуловере орехового цвета с зеленым, окутавшим шею платком.

Вере Мильявакка был предан, а может, просто стремился показать свою преданность.

— Без религии, — говорил он, — человечеству не прожить. В мире правят лишь два короля — деньги и религия. Но первый из них — деньги, ведь без денег ничего не сделаешь, их жаждут все, даже священники. Ну а религия держит людей в узде и учит уважать собственность.

Став Кавалером Труда, Доктором Гонорис Кауза и получив почти неограниченный кредит в самых крупных банках, Париде Мильявакка вдруг обнаружил, что достиг также и шестидесятилетнего возраста. Он был еще здоровым, сильным мужчиной, но, едва он перешагнул этот рубеж, им вдруг овладела глубокая меланхолия, и ни работа, ни азартные игры его уже не веселили. Он замкнулся в себе, и вид у него теперь был такой, будто вот-вот произойдут губительные перемены.

Дон Феличони, чтобы вывести его из депрессии, однажды, когда Мильявакка пришел в церковь посмотреть на строительные работы, которые он щедро финансировал, прочел ему выдержки из Библии.

— Послушайте, синьор Париде, что говорит господь. «Все суета сует, какую пользу извлекает человек от трудов своих под солнцем? Нет ничего лучше для человека, как радоваться и наживать добро. Если он ест, пьет и наслаждается трудом своим, то это дар божий».

— И это сказал господь? — сурово спросил Мильявакка.

— Так говорил один из библейских персонажей — Экклезиаст. Но поскольку Библия продиктована господом, слова, что я вам прочитал, можно считать принадлежащими ему. Более того… В Библии сказано: «Я выполнил великую работу, воздвиг дома, развел виноградники, создал сады и парки, построил пруды…»

— Бассейны, — добавил Мильявакка.

— «…купил слуг и служанок, — продолжал дон Феличони, — накопил серебра и золота, заполучил певцов и балерин и во множестве женщин, эту усладу мужчин».

— Значит, я на верном пути!

— Подождите, — остановил его дон Карло, — послушайте дальше: «Обдумал я все, что сделал и видел, и понял: все это суета сует, погоня за ветром. Потому я возненавидел жизнь. Возненавидел всякий труд. Лучше, когда одна рука отдыхает, чем когда две трудятся. Есть время рождаться и время умирать, время сеять и время выдирать с корнем…»

С того дня Мильявакка стал задумываться над тщетой людских деяний и увидел свою жизнь в ином свете.

Однажды утром, когда группа инженеров показывала ему в работе только что сконструированный компьютер, Мильяваккой овладела тоска.

— Дорогой доктор Каллигарис, — обратился он к своему генеральному директору, — мне на этот компьютер начхать. Перенасыщенность рынка или нехватка товаров, вывоз на экспорт или складирование, я все равно буду давать продукцию! И один из святых непременно окажет мне содействие. Есть время производить и время получать от правительства субсидии, не так ли? И потом в один прекрасный день я могу все это бросить, ясно вам?

В этот момент подошел доктор Гриффони, ведя гоночный велосипед из легчайших сплавов.

Один из инженеров отворил дверь, и сразу взорам всех открылся наклонный коридор.

Завод, службы и склады на всех этажах по приказанию Мильявакки положено было объезжать на велосипеде. Сам он в течение дня не раз объезжал так свои владения, чтобы повсюду успеть и заодно поразмять мышцы.

Он поднялся с кресла, хлопнул по плечу доктора Каллигариса, сел на велосипед и покатил к открытой двери. Немного спустя он зигзагом обогнул столы с пишущими машинками в одном из бюро, а затем, пригнувшись, помчался вверх по коридору в свой президентский кабинет. Подъехав к письменному столу, он оперся о него рукой. Глядя прямо в глаза синьорине Каластретти, своей особой секретарше, он сказал:

— Еще раз замечу, что болтаешь с Каллигарисом, плохо придется ему, да, пожалуй, и тебе. Видел, как вы вчера беседовали во дворе. Если этот павиан еще не оставил меня с носом, то наверняка собирается. Вот если ты выйдешь за него замуж — другое дело. Тогда все в порядке — рога ему наставлю я. Но чтобы он мне рога наставил, такого быть не может. Поняла?

Он объехал вокруг большущего стола, за которым обычно собирал доверенных лиц, и, неторопливо вертя педали, направился через раскрытую дверь к складу.

В коридорах служащие, завидев его, жались к стенкам. Мильявакка спустился на один лестничный марш, пересек двор и въехал в ангар, загроможденный ящиками. Он молча катил из одного цеха в другой, проверяя зорким оком, все ли на рабочих местах. Проезжая по длинному подземному переходу, он увидел идущую впереди молодую работницу. Начальник цеха догнал девушку, обнял ее за талию, нагнулся и поцеловал в шею. Тут Мильявакка, который было затормозил и удерживал велосипед на месте словно заправский трековый гонщик, рванулся вперед и, настигнув обоих, положил руку на плечо начальнику цеха.

— Есть время щупать девчонок и время работать, — сказал он.

Потом поехал дальше, взлетел на подъем, ведущий к столовой, где отведал супу.

Полчаса спустя он вернулся в свой кабинет и нашел там давно ожидавшего доктора Гриффони. Он отдал Гриффони велосипед, чтобы тот отвез его на место, а сам сел за стол. Тут же синьорина Каластретти встала и, закрыв дверь, протянула ему прибывшую тем временем почту.

— Целуй, — сказал Мильявакка, подставляя щеку.

Секретарша с достоинством наклонилась и торопливо его чмокнула.

Восемь лет назад Роза Каластретти, умная и порядочная девушка, пробыв несколько месяцев в серой массе машинисток, возвысилась до положения особой секретарши и любовницы Мильявакки. Не единственной — это она прекрасно знала, — но самой надежной и близкой и к тому же самой постоянной в нескончаемой веренице директорских жен, балерин и певичек.

Год назад к многочисленному гарему Мильявакки добавились сестры Лилли и Лолли Менатерра, часто сопровождавшие его в заграничных путешествиях под тем предлогом, что Лолли знала английский. Сестры, считавшие себя единым целым — настолько одна дополняла другую, — без тени ревности сменяли друг друга в постели Мильявакки, а тот был уверен, что за всю историю человечества достиг наивысшей свободы в любви. Лолли, кроме знания английского, разбиралась в живописи и руководила Мильяваккой при покупке картин старинных и современных художников. Лилли обожала классическую музыку и совершенствовала музыкальное образование Мильявакки, водя его на самые значительные концерты в Италии и за рубежом.

Великий предприниматель остро нуждался в более глубоких и благородных развлечениях, ведь окружавшая его действительность с каждым днем становилась все мрачнее и беспощаднее. Забастовки, трудности с экспортом, невыходы на работу, конкуренция японцев постепенно подрывали могущество его империи. И Мильявакка, обладавший даром предвидения, вступил в переговоры с американским концерном. Он задумал продать 45, а если понадобится, и 55 процентов акций своих предприятий, потеряв таким образом контрольный пакет. Зато вырученные доллары он надеялся вложить в американскую, немецкую и японскую промышленность.

Однажды вечером на своей вилле на берегу озера Комо, глядя на статую обнаженной Венеры работы Кановы и впервые не думая о том, сколько за нее заплачено, Мильявакка вдруг ощутил щемящую тоску. С ним были две его подруги, Лилли и Лолли, своим щебетом скрасившие ему послеобеденные часы. Но в какой-то момент девушки оставили его одного в гостиной, и от сгустившихся над озером сумерек, от высоких магнолий в саду, на фоне мрачного неба, от мертвенной белизны мраморной Венеры, словно бы излучавшей потусторонний свет, у Мильявакки сжалось сердце. Глядя сквозь оконные стекла, за которыми закатные блики сменились фиолетовой полутьмой, он почувствовал себя совсем одиноким перед наступающей ночью и впервые зримо представил свою смерть — она медленно, как волна на озере, захлестывает его.

За столом, сидя между двумя девушками, — ярко горели все лампы и канделябры — он отпустил слуг и заговорил, словно на Тайной вечере.

— Девочки, — сказал он, — дочки мои. Что-то во мне переменилось. Вот договорюсь с американцами, брошу все и уеду с вами жить во Францию. Я уже приглядел себе виллу графини де Буассоньер… всего в тридцати километрах от Парижа, в лесу у маленького озера. Бежать из этих мест, от рабочих, профсоюзов, дел, жены, семьи, от себя самого! Музыка, искусство, поэзия! Вот какой будет моя новая жизнь. А вы, мои красавицы, станете порхать вокруг меня, как два ангелочка. И никаких больше свинских утех. Ну, может, иногда, в виде исключения. В мире много иных радостей. Мы должны возноситься ввысь, все выше.

И он развел руки, как пингвин крылья.

Через несколько дней после этого интимного ужина он устроил на вилле большой званый обед.

По правую руку от него сидела жена, по левую — генеральный директор Каллигарис. Вдоль длинного стола вперемежку расположились спортивные деятели, друзья-промышленники, адвокат Траверсари, атташе японского посольства, Лилли и Лолли, особая секретарша Каластретти и несколько молодых жен его подчиненных, каждая из которых надеялась, что Мильявакка ее заметит и, может быть, даже возьмет в свой гарем. В глубине гостиной, на скамеечке высотой пятьдесят сантиметров, отдыхал маэстро Дзанетти, прислонив к правой ноге скрипку и положив руку на рояль.

Мильявакка полулежал в красном кресле, некоем подобии трона, на которое никто не осмеливался сесть даже ради шутки.

Повязав шею салфеткой, он поднял запыленную бутылку: слуга только что принес ее из погреба.

— Друзья, — возвестил он, — это «бароло» тысяча восемьсот восемьдесят девятого года! Увы, вино живет дольше людей. За этим столом сиживали гости и почище вас, но их я не потчевал таким редким вином. Жаль, что здесь нет моих сыновей. Они в Америке, а Дирче в Англии. Но все равно они в винах не разбираются. За ваше здоровье!

— Вива Мильявакка! — хором закричали приглашенные.

Один японец, похоже, не понял ни слова и только беспрестанно улыбался.

Синьора Амабиле повернулась к мужу и сказала:

— А ты все такой же мужлан! Скоро начнешь хвастать, сколько у тебя денег в банке!

Инженер Вилла, наблюдавший за этой сценой, наклонился к синьоре Галлини, жене одного из своих коллег.

— Она сущее чудовище, — прошептал он, имея в виду жену Мильявакки. — Все видит и все рассчитывает. Это благодаря ей он разбогател. В молодости она была шлюхой.

Тем временем маэстро Дзанетти со своего возвышения тихонько заиграл сентиментальную песню тридцатых годов, которую так любил Париде Удача. На рояле ему аккомпанировал другой клеврет босса, маэстро Фальсарига, прежде игравший в оркестре туринского радио.

Доктор Кампанелла, крупный специалист по налоговым проблемам, прошептал на ухо синьоре Вентурелли, указывая на сидевшего напротив комендаторе Корду Фустакки:

— Видите вон того типа в белом галстуке? Так вот, всего десять лет назад денег у него было даже больше, чем у Мильявакки. А потом разорился. И теперь он всего лишь директор французского отделения «Фульгора».

К концу обеда прибыли остальные друзья Мильявакки, среди них мэр города, скульптор Триакка с женой Сарой и архитектор Болоньези со своим учеником. Сара заключила в объятия жену Мильявакки, а та усадила ее рядом с собой. Они сразу принялись обсуждать драгоценности друг друга — взвешивали их на ладони, во всеуслышание называли цены. Но вдруг Мильявакка громовым голосом заставил всех умолкнуть.

— Входите! — крикнул он в глубину гостиной. — Ну входите же!

До этого он подал знак инженеру Косталунге пойти и собрать всю прислугу. Два повара, три служанки, пятеро слуг и с десяток швейцаров, шоферов и телохранителей появились в конце зала, между возвышением для оркестра и общим столом. Там, на отдельном столике, их уже ждали бутылки с шампанским, которые они и выпили за здоровье хозяина и его придворных.

— Кто сказал, что я не демократ! Что я далек от народа! — воскликнул Мильявакка. — Для меня они не подчиненные, не слуги, а друзья. А вот с ним, — он показал на могучего шофера, — мы даже на «ты». Мы вместе в армии служили. Не так ли, Джульетто?

Джульетто радостно закивал.

— Я мог бы быть одним из них, — с оттенком горечи продолжал Мильявакка, — нищим, прихлебателем, попрошайкой. Или, к примеру, паршивым музыкантишкой, как вон тот, сзади. Но я вас вовсе не презираю! — сурово добавил он, теперь уже обращаясь к слугам. — Более того, я не забыл вас в своем завещании. Торньяменти, доставай копию завещания. Ты ее принес? Читай, что я им оставляю.

Нотариус Торньяменти, сидевший на углу стола, вынул из кармана лист с отпечатанным на машинке текстом и, не вставая, начал читать:

— «Моему обслуживающему персоналу и домашней прислуге назначаю годовое жалованье с надбавкой в размере месячной зарплаты за каждый год, проведенный у меня на службе. Все это, разумеется, сверх того, что им причитается по закону, исключительно как выражение моей доброты…»

Мильявакка обвел взглядом всех сотрапезников, а затем, задержавшись на лице скульптора Триакки, с волнением в голосе произнес:

— Тебе я поручаю воздвигнуть мой памятник на главной площади, как обещал мне мэр.

Он обернулся к мэру Галимберти, который восседал напротив Триакки. Мэр, катавший хлебные шарики, утвердительно затряс головой.

— Памятник во весь рост, — продолжал Мильявакка, — он будет покоиться на трехметровом пьедестале и обнесен оградой в полтора метра высотой, чтобы простолюдины его не загадили. Я уже сочинил надпись на передней стенке пьедестала.

ПАРИДЕ МИЛЬЯВАККА

КАВАЛЕР ТРУДА

ДОКТОР ГОНОРИС КАУЗА

УМНЫЙ, СИЛЬНЫЙ, ЧЕСТНЫЙ

Создал из ничего империю труда и процветания на благо родины и человечества

И еще семьи, — добавил он. — Но это будет высечено не на мраморе, а вот здесь! — Мильявакка ударил себя в грудь, глядя на жену. — Само собой, — продолжал он, обращаясь к Триакке, — у ног моих высечешь в камне также мою дорогую супругу, когда и она тоже последует за мной в мир иной.

Голос его прервался, и по щекам скатились скупые слезы. В группе слуг некоторые вытащили из кармана носовые платки и стали вытирать увлажнившиеся глаза. Тут же начали проливать слезы жена Мильявакки, Лилли и Лолли, Каластретти, маэстро Каццанига, совершивший полный оборот на вращающемся стуле, и даже Сара, хотя после нескольких бокалов шампанского она вконец опьянела. Лишь японец продолжал улыбаться.

Мильявакка подозвал к себе Лолли. Девушка подбежала и наклонилась, слушая его и будто не замечая, что покровитель, шепча ей что-то на ухо, гладит ее по ляжке. Но это заметила Амабиле, и, оттолкнув Сару, которая пыталась ее удержать, она бросилась на мужа и отвесила ему звонкую, на всю гостиную, пощечину. Потом схватила Лолли за волосы и стала ее трепать, крича во все горло:

— Подлая шлюха! Убирайся отсюда вместе со своей сестрой!

Мильявакка в ответ на этот взрыв запустил жене в лицо одну за другой четыре порции шоколадного мороженого.

Обстрел дал результаты: Амабиле сникла и принялась изливать обиду на груди у Сары, которая словно щитом прикрыла ее салфеткой.

А Мильявакка продолжал бушевать.

— Гадюка! Я тебя из грязи вытащил! Да я мог жениться на графине Босси ди Монтекассио! Или на сестре Брамбиллы, владельца супермаркетов! Я из тебя королеву сделал, а ты вон что вытворяешь! — Он поднес руку к щеке и, обращаясь к скульптору, крикнул: — Триакка! На памятнике будет всего одна фигура, я во весь рост. Запрещаю тебе изображать эту женщину. Даже в могиле видеть ее рядом с собой не желаю!

Многие поднялись и пошли утешить Мильявакку, а другие начали успокаивать рыдающую Амабиле.

— Тут каждую минуту умереть можно! — не унимался Мильявакка. — Я уже и завещание составил в пользу жены, а эта подлюка осмелилась при всех дать мне пощечину! И все из-за жеста отеческой доброты, почти непроизвольного. Торньяменти!

Нотариус подбежал.

— Исправь завещание, — приказал Париде. — Добавь следующее: наличные деньги я оставляю этим двум прекрасным девушкам. — И он показал на Лилли и Лолли, которые горько плакали в оконном проеме, но их никто и не думал утешать.

Несмотря на увещания самых близких друзей, Мильявакка не соглашался помириться с женой. Она же, дрожащая, испуганная, рвалась из объятий Сары в объятия своего Париде. Но тот лежал в кресле, скрестив руки на животе, словно мертвец, и никого не желал слушать. Немного спустя он закрыл глаза и, вскинув руку, жестом повелел всем уйти. Даже доктору Гриффони не позволил остаться.

— Послушай, Удача… — начал было Гриффони.

Однако после грозного жеста Мильявакки вынужден был закрыть за собой дверь, оставив своего патрона в одиночестве созерцать потолок.

Такие сцены между супругами или между Мильяваккой и одним из гостей, впавшим в немилость, возникали во время торжественных приемов не раз. За столом в присутствии всех придворных король «Синдера» изгонял из своего окружения того, кто по серьезным причинам становился ему нежелателен или просто приелся. Без всяких объяснений и почти всегда со словами: «Ты мне больше не нравишься» — Мильявакка предавал остракизму человека, которого он либо в чем-то заподозрил, либо тот ему надоел. Изгнанник, обескураженный и убитый беспощадным приговором, под жалостливыми взглядами сотрапезников направлялся к двери и исчезал навсегда.

Последний случай — величественное и окончательное изгнание супруги, — похоже, завершил целую эпоху и стал поворотным пунктом в истории Мильявакки и его деяний. Его сыновья неделю спустя, получив отчет о случившемся от Каластретти, лишь пожали плечами, уверенные, что все образуется, хотя и они заметили, что отец впал в черную меланхолию, заставлявшую предположить какую-нибудь болезнь и быстрое угасание. Он часто замыкался в долгом молчании, и даже дон Феличони не мог его развеселить своими выдумками.

Роза Каластретти, обеспокоенная больше его родных, сумела заманить Мильявакку к врачам, которые обследовали его целый месяц, но не нашли ничего, кроме нервного истощения. Мильявакка выслушал все советы, съездил на французскую Ривьеру, побывал в швейцарских и английских клиниках, но за два месяца похудел на пять килограммов. У него зародилось подозрение, что от него скрывают страшную болезнь, и он постарался выпытать все у доктора Гриффони, приказав ему под угрозой увольнения говорить только правду.

Бедняга Гриффони каким-то чудом сумел его успокоить насчет страшного диагноза, но вот приободрить не смог. Как он объяснил, у Мильявакки маниакально-депрессивный психоз в легкой форме, что присуще гениальным людям, и предложил свести Мильявакку к психоаналитику. Мильявакка притворился, будто ему по душе этот совет, но, едва Гриффони снял трубку, чтобы позвонить профессору, патрон обрушился на него с проклятиями и оскорблениями:

— Да ты меня продашь ни за понюх табаку. На кой черт мне сдался этот мошенник? Да у меня и голова, и все остальное работают в сто раз лучше, чем у тебя и у твоего профессора!

Вскоре Мильявакка убедил себя, что он жертва заговора, организованного женой и всем его небольшим кланом, включая и саму Каластретти. Его пытаются устранить. Разве не произошло нечто подобное с Муссолини? Всех великих людей, думал он, устраняют либо в зените, либо в конце карьеры. Никому не удается добраться до вершины, как почти никому не удается влезть на дерево с призами. Едва великий человек приближается к высотам, как таинственная сила приходит в движение и уничтожает его. Быть может, он, сам того не подозревая, собственноручно помогает своим врагам. Если раньше он вызывал у всех слепую и абсолютную веру в себя, то теперь возбуждает лишь сомнения, растерянность, колебания.

Он то и дело невольно сравнивал себя с Муссолини и даже с Наполеоном. Именно образ Наполеона на Святой Елене породил у Мильявакки мысль удалиться на какой-нибудь далекий остров. Ничего никому не сказав о своих планах, он в один субботний день отправился на свою яхту «Коринна II», стоявшую на якоре в Портофино.

Двух моряков, стороживших яхту, он услал отдыхать, а сам поднялся на борт и стал настраивать радиотелефон. За несколько дней он сумел заполучить капитана из Генуи, кока из Санта-Маргариты, официанта из Рапалло и одного моряка из Леричи и убыл с ними в юго-западном направлении.

— Поплывем к Корсике, — приказал он капитану. — К бухте Бонифачо, что против Санта-Тереза-ди-Галлура, между мысом Пертузато и мысом Фено. Там мне предлагают земли, годные для постройки туристского поселка.

После двух дней спокойного плавания «Коринна II» подошла к побережью возле Бонифачо. Бросив якорь, Мильявакка оставил экипаж на борту, а сам, взяв посредника из местных жителей, поехал в глубь острова.

— Вернусь примерно через неделю, — предупредил он капитана. — А вы ждите меня здесь.

Все это было, однако, лишь уловкой, чтобы никто не понял, куда он держит путь и каковы его истинные намерения. Он велел отвезти себя в Порто-Веккьо, где расстался с посредником, который на самом деле был обыкновенным шофером. В Порто-Веккьо он за высокую плату зафрахтовал рыболовецкое суденышко с экипажем и поплыл к восточному побережью Сардинии.

Судно обогнуло острова Маддалену и Капреру, прошло мимо мыса Фигари и оконечности Тимоне на острове Таволара, затем между островами Молара и Моларотта проскользнуло на мелководье, усыпанное островками и утесами.

— Выбирайте, — сказал капитан. — Это последние необитаемые места в Средиземном море.

Мильявакка на шлюпке пристал поочередно к пяти островкам, которые подробнейшим образом исследовал и запомнил их местоположение.

Капитану он объяснил, что заинтересован в покупке земель для одного итальянского объединения владельцев гостиниц. Но добавил, что остался недоволен осмотром, и велел отвезти себя вновь в Порто-Веккьо, откуда тут же отбыл в Бонифачо.

Когда он увидел зеленые луга своей Брианцы, то, может быть, впервые ощутил отвращение.

«Теперь, — сказал он себе, — я знаю, что сделаю. Отдам все королевство за клочок нетронутой земли».

Тем временем не только родные, но и служащие, а главное — доктор Гриффони пришли к выводу, что Мильявакка, дойдя до крайнего нервного истощения, стал понемногу выздоравливать. Он повеселел и, как в прежние славные времена, вплотную занялся делами. Доктор Гриффони утверждал, что недельный отдых на море привел в действие могучие жизненные силы Мильявакки и он наверняка обретет прежний оптимизм. Между тем этот оптимизм был всего лишь следствием твердого решения («Теперь я знаю, что сделаю»), принятого по возвращении из поездки. Восемь дней спустя из Рима, куда он отправился по делам, Мильявакка заскочил в Таламоне. Ему назвали некоего Бонокоре, владельца рыболовецкого суденышка, всегда готового оказать определенные услуги, и прежде всего тайно переправить за границу тех, кому надо срочно испариться.

С Бонокоре они договорились сразу.

— Я торговец из Милана, попал в беду, — сказал ему Мильявакка. — У меня долги, а платить нечем, к тому же гнусная мотовка жена, вдобавок рога мне наставляет, и дочь еще хуже матери. А помощи ждать не от кого. Вот я и решил поселиться на пустынном островке в Сардинии и жить там, как Гарибальди, пахать и засевать землю. Избавлюсь от жены, от кредиторов, а бог даст — и от тюрьмы.

Он вручил Бонокоре задаток, пообещал изрядную прибавку за полное молчание и назначил день отплытия через две недели.

Вернувшись домой, он, чтобы не вызывать подозрений, продолжал держаться бодрячком. Устроил пышный обед, один из прощальных дней провел с Лилли и Лолли на своей вилле у озера Комо, а другой — с Розой Каластретти в уютной квартирке в Лекко.

Как-то вечером, после закрытия заводов, он в последний раз обошел их. За день до отъезда, увидев возле магазинчика дона Феличони, подозвал его.

— Феличони, — нахмурился он, — я ведь тебе уже говорил: кое-что священнику делать негоже. Зачем ты заглядывал в магазин, если выходишь оттуда с пустыми руками?

— Узнать, не прибыло ли оливковое масло.

— Ох, Феличони, меня не проведешь. Ты шастаешь туда из-за девушки-сицилийки, которую я недавно взял продавщицей. Феличони, всему есть свое время — ты же сам говорил. Вот и настало для тебя время изменить свою жизнь. Стань снова настоящим священником, если хочешь спасти душу.

— Спасти душу?! — возмутился дон Феличони.

— Да, душу, — подтвердил Мильявакка. — Именно душу. Я о своей уже подумал. Завтра сам увидишь.

На другой день он объяснил, что едет в Рим в министерство. Встал рано утром и, выпив чашку кофе, вышел, как всегда, на веранду, полюбоваться пейзажем. День выдался ясный. Вдали на западе виднелись Альпы с белоснежной Монте-Розой.

— Прощайте, горы, — прошептал он, вспомнив своего любимого Мандзони, которого считал уроженцем Брианцы, почти родичем, вот только никак не мог понять, как это он достиг такой славы всего лишь одним романом.

Машина уже была готова, шофер Мориджотти сидел за рулем.

Час спустя Мильявакка прибыл в аэропорт Линате, а к полудню уже был в аэропорту Фьюмичино, где взял такси и отрывисто бросил шоферу:

— В Чивитавеккью.

В Чивитавеккье он выпил кофе в портовом баре, а затем на другом такси поехал в Таламоне.

Бонокоре уже ждал его дома. Он показал Мильявакке все, что купил по его указанию: лук, колчан со стрелами, спальный мешок, четыре кастрюли, вертел, ножи, вилки, ложки, несколько пластмассовых тарелок, три одеяла, непромокаемую ткань, всевозможные крючки и лески и, наконец, полный набор инструментов и сельскохозяйственных орудий — лопаты, пилы, мотыги, молотки, клещи, да еще гвозди, веревки и канаты, проволоку. Кроме всего этого — мешок риса, пакеты с семенами и две деревянные клетки. В одной сидели два живых петуха и четыре курицы, в другой — две пары кроликов.

С наступлением темноты все это было погружено на суденышко, и в полночь оно отошло от пристани. Вместе с Бонокоре на борт поднялся его молодой племянник-матрос, до того тупой, что Мильявакка, требовавший хранить свое плавание в строжайшей тайне, не испытал ни малейшего беспокойства.

На второй день пути, когда они подошли к Сардинии, справа возник маяк — у мыса Тимоне. Бонокоре, завидев его, повернул на юг и, двигаясь с небольшой скоростью, утром вошел в пролив между островами Молара и Моларотта вблизи целого архипелага островков, которые Мильявакка сразу узнал — он их обследовал месяц назад. Бонокоре остановил суденышко, на воду спустили шлюпку, куда погрузился Мильявакка со всей провизией, инструментом и прочими запасами. Едва рыболовецкое суденышко скрылось из виду, Мильявакка резво погреб к выбранному им островку, самому крупному в этом архипелаге. Островок утопал в зелени, был немного обрывистым, а венчал его маленький холм, придававший ему сходство с артишоком.

Мильявакка пристал к берегу между двумя скалами, которые вдавались в море, и вытащил шлюпку на сушу.

За короткий срок в чаще кустарника, над которым возвышалось несколько деревьев, он соорудил хижину. Чуть поодаль со скалы стекал ручей. «Это, — сказал себе Мильявакка, — земной рай, здесь куда лучше, чем на острове Робинзона».

Питался он рыбой, только что выловленной из моря. На квадратном участке земли посадил овощи и уже готовился снимать урожай. Четырех кур, двух петухов и кроликов он выпустил на волю. «Плодитесь и размножайтесь», — сказал он своим товарищам по добровольному изгнанию.

В длину остров был чуть больше четырехсот метров и примерно таким же в ширину. Отыскать кур и кроликов, когда ему понадобится мясо, не составит труда. Еще в плену он научился делать ловушки и ставить силки.

На островке обитала примерно сотня коз с новорожденными козлятами и несколько козлов, которые прятались в расщелинах скал.

Здесь было раздолье для охоты, и Мильявакка недаром привез с собой лук и стрелы. Водились на островке и морские черепахи, и первым лакомством Мильявакки был как раз черепаший бульон.

Была весна; до наступления осени он успеет сложить в пещере, которую нашел у ручья, запасы на зиму. Чтобы не потерять счет времени, он с первого же дня стал делать ножом зарубки на коре дерева, росшего возле хижины. Как и Робинзон, он отмечал одним крестиком недели, а двумя — месяцы.

О «Фульгоре», своих детях, Розе, Лилли, Лолли он и думать забыл. «Я дикарь, — говорил он себе, — человек без прошлого».

Тем временем в доме его царило отчаяние. Родные и друзья проводили беспрерывные совещания, газеты печатали его фотографии. Кто говорил о похищении, кто об убийстве из мести. Каждый новый найденный труп вызывал надежду, что будет опознан Мильявакка, но надежды неизменно рушились.

Месяц спустя газеты окончательно подтвердили версию о смерти Мильявакки. Скорее всего, его похитили, а затем убили. Семья пообещала триста миллионов лир в награду тому, кто сообщит сведения, которые помогут найти Мильявакку, живого или мертвого.

После неудач полиции и частных детективов синьора Амабиле решила обратиться к магам и гадалкам.

— Ищите в лесной пещере между двумя колоннами, — ответил оракул Билестре из Трани.

Эта загадочная фраза могла быть истолкована, объяснил маг, как указание на то, что Мильявакка сбежал из любви к женщине и теперь скрывается с ней неизвестно где.

Синьора Амабиле уже и сама подумывала об этом, но не удалось отыскать никаких признаков тайной любви Мильявакки. Лилли и Лолли пребывали в не меньшем отчаянье и часто плакали вместе с синьорой Амабиле.

— Мы бы обязательно узнали об этом, — заверяли они. — С нами он делился всеми секретами.

Прошло лето, приближалась зима. Пока что Мильявакка благодаря хорошей погоде не испытывал никаких неудобств. В светлое время он работал на воздухе, а с наступлением темноты, поужинав у костра, ложился спать и спал беспробудно до восьми утра. «Как циклоп, — говорил он себе, вспомнив „Одиссею“, которую видел по телевизору. — Сплю, как Полифем, с той лишь разницей, что здесь не появлялся Улисс».

И верно, с момента его высадки на острове ни один человек не оставил больше следов на золотистом прибрежном песке.

Мимо иногда проплывали суда, но никому не приходило на ум углубиться в лабиринт между скалами, окружавшими островки, к которым в то время еще не приставали ни яхты, ни катера. Сюда заплывали лишь рыбаки, но и те к берегу не приближались, а на островки уж тем более не высаживались. Ночью Мильявакка иной раз видел огни рыболовных судов, но утром море всегда было пустынным.

Близилось рождество, а в доме его еще царил траур.

Дирче, его дочь, почему-то была уверена, что в полночь, когда дон Карлетто начнет служить в доме рождественскую мессу, отец непременно объявится. Но и в рождественскую ночь в двери и окна огромной виллы стучал лишь ветер.

— Этот ветер пронесся по всему свету, — сказал в своей проповеди дон Карлетто, вдохновившись яростным завыванием, доносившимся даже до капеллы, — и где-то он наверняка овеял лаской лицо нашего дорогого синьора Париде. Господь вернет его нам, я в этом убежден.

Однако в новом году вместо Мильявакки впервые в истории «Фульгора» появился судебный исполнитель, который конфисковал несколько машин — из-за неуплаты денег одному из поставщиков. Дела были плохи, под стать погоде — до самого февраля шел снег и дул сильный ветер.

Мильявакка на своем островке прекрасно доживал зиму, весьма, впрочем, короткую — в начале марта появилась свежая зелень. У главы «Фульгора» — он все еще числился главой, ибо никто не решался официально объявить его умершим, — отросли длиннющая борода и волосы по плечи. Одетый в козью шкуру, он был похож на троглодита. На ноги он надевал самодельные башмаки, тоже из козьей шкуры.

Весенние бури лишили его шлюпки, которую ударом ветра разбило о скалы. Мильявакка был этому даже рад — теперь он и вовсе оказался отрезан от внешнего мира.

Вдали порой проплывали корабли, и рыбаки нередко даже днем бросали якорь в нескольких милях от острова.

Однажды утром, когда он с холма, с высоты своих владений, любовался морем, он увидел, как, обогнув залив, рыбацкое судно подошло с севера к островку и встало на якорь в маленькой бухточке, единственном доступном месте для швартовки. Три человека подплыли на шлюпке к берегу. Мильявакка спрятался в лесу, чтобы незаметно наблюдать за пришельцами. Все трое шли на некотором расстоянии друг от друга, обследуя подряд все расщелины. Один из них спугнул стадо коз с козлятами. Подбежали двое других, и началась охота на животных. Поймав козлят, пришельцы их связывали и относили к шлюпке.

Когда Мильявакка увидел, что эти трое добрались до его хижины, он вышел из леса и в своем одеянии троглодита предстал перед ними.

— Это не дикие козлята, — сказал он. — Я развожу их для пропитания. Живу я на острове с согласия владельца и плачу арендную плату.

Это было неправдой, но трое охотников ему поверили и возвратили пойманную добычу. И даже спросили, не нуждается ли он в чем-нибудь.

— Ни в чем, — ответил Мильявакка. — Только бы меня оставили в покое.

Один из троих, молодой студент, присоединился к браконьерам лишь ради забавы. Он отошел в сторонку и сделал несколько снимков.

— Мы из Ливорно, — сказал старший из троих. — Каждый год весной мы приплываем на необитаемые острова Сардинии, ловим этих животных и потом продаем мясникам. Но вы-то что здесь делаете? Живете тут один?

— Я из Милана, — ответил Мильявакка. — У меня был магазин, но я его продал и приехал сюда жить. Пробуду тут год-два, а может, и навсегда останусь.

Рыболовецкое суденышко уплыло, и Мильявакка вновь ощутил себя хозяином острова. Теперь стало ясно, что никто не интересовался этим клочком земли. Владелец, если только он имелся, оставил островок во власть коз.

Студент, принимавший участие в «разбойничьей» экспедиции, вернувшись в Ливорно, показал друзьям фотографии, сделанные на островке, и поведал им о встрече с дикарем.

— Самый настоящий троглодит. Сардинский абориген, — сказал он. — Последний потомок тех, кто жил в нурагах.[14]

Среди группы слушателей был один журналист. Он долго разглядывал фотографии, а потом воскликнул:

— Да это же Мильявакка! Я ведь до прошлого года работал в пресс-центре «Фульгора». Хотя он отрастил бороду, но клянусь: это Мильявакка. Да знаешь ли ты, — обратился он к студенту, — что тебе привалила великая удача. Тому, кто его найдет, обещана награда в триста миллионов. Он исчез год назад, и семья его повсюду разыскивала.

Студент и бывший служащий «Фульгора» договорились снова побывать на острове, чтобы не упустить добычу.

Вместе еще с одним приятелем, у которого был большой парусный баркас, они совершили повторное путешествие. Студент, кроме фотоаппарата, запасся еще и магнитофоном.

Высадившись на островке, они направились в глубь леса, ориентируясь на удары топора. Вскоре они увидели Мильявакку, который очищал ствол могучего дерева.

— Что вы делаете? — спросил его бывший служащий, который для маскировки отрастил бороду и надел большие черные очки.

— Течением прибило к берегу этот ствол, — мрачно ответил Мильявакка. — Хочу выдолбить из него пирогу.

Студент, тоже замаскировавшийся до неузнаваемости, делал один снимок за другим. Но вскоре ему пришлось спрятать фотоаппарат — очень уж грозно поглядел на него Мильявакка.

— Убирайтесь отсюда, — приказал он. — Это мой остров, и нечего на нем высаживаться. А вы что снимаете? Чего не видали?! Проваливайте живо! Чтоб духу вашего тут не было!

Путешественники, извинились, попросили разрешения набрать бидон воды, вернулись к баркасу и уплыли.

Две недели спустя студент и бывший служащий «Фульгора» приехали в Брианцу и явились к синьоре Мильявакка.

— Мы нашли вашего мужа, — сказал студент и вынул несколько фотографий.

Синьора Амабиле долго их разглядывала, но сомнения не исчезали. Неужели этот бородатый дикарь в овечьей шкуре и есть ее Париде? И что он там делает, да еще с топором в руках?

— Это, — сказала она, — какой-то пещерный человек, а не мой муж.

Тогда студент молча вынул из кармана крохотный магнитофон, поставил его на стол и нажал клавишу.

Шум, скрип, а затем отчетливо послышался голос Мильявакки: «Течением прибило к берегу этот ствол…»

— Он или не он? — спросил студент.

Синьора Амабиле застыла, словно в столбняке. Студент снова нажал на клавишу. «А вы что снимаете? Чего не видали?! Проваливайте живо! Чтоб духу вашего тут не было!»

— Это он! — закричала Амабиле. — Это он! Жив, жив!

— Жив и здоров, — подтвердил студент. — Но находится очень далеко отсюда, а где — только нам известно. Мы уходим, но вскоре с вами по телефону свяжется наш адвокат насчет выплаты вознаграждения, он и сообщит вам все данные о местопребывании вашего мужа.

С этими словами они ушли. Синьора Амабиле не успела даже никого позвать, как они сели в малолитражку, стоявшую у ворот виллы, и умчались.

— Это было словно во сне, — рассказывала потом синьора Амабиле сыновьям. — Это он, точно он! Полуголый и с топором в руках. Они записали на магнитофон его голос. Должно быть, он на одном из островов Полинезии.

— На фотографии были видны пальмы? — спросил Пуччи.

— Нет, — ответила синьора Амабиле. — Но лес был. А на другой фотографии — море вдали. И сам он с седой длиннющей бородой и с волосами до самых плеч. С виду дикарь, но это был он. Потом я услышала его голос. Он говорил: «Убирайтесь отсюда. Это мой остров!»

— Но ты хоть номер машины запомнила? — спросил Ико.

— Нет, — в отчаянье ответила синьора. — Я так растерялась!

Обещанный телефонный звонок не сразу, а лишь через несколько дней подтвердил достоверность сообщения двух молодых людей. Процедура вручения денежной награды была согласована между адвокатом и доктором Каллигарисом, генеральным директором «Фульгора». Он поехал в Ливорно и в обмен на триста миллионов лир получил точные сведения о местонахождении островка, фотографии и пленку с голосом Мильявакки. Студент и его друг журналист предложили свою помощь экспедиции, которую готовили для поимки нового Робинзона.

План был прост: закамуфлировать яхту «Коринна II», оснастив ее бушпритом и перекрасив в черный цвет. Кроме капитана и двух матросов из Ливорно, на ней поплывут доктор Каллигарис, синьора Амабиле, Дирче, Ико и Пуччи, синьорина Каластретти, дон Феличони, доктор Гриффони, Лилли и Лолли, Таска, студент и ливорнский журналист. И еще некоему Поцци, тренеру по дзюдо, поручалось усмирить Мильявакку, если он окажет сопротивление.

Мильявакка, когда его с помощью какой-нибудь уловки заманят на борт, не узнает никого из своих, так они будут загримированы. Потом в открытом море, сбросив фальшивые бороды и парики, они все вместе предстанут перед ним. При виде стольких близких ему по закону и по душе людей он не устоит и наверняка вернется домой.

В Ливорно, где перекрашивали «Коринну II», собрались все участники экспедиции. Последним прибыл доктор Каллигарис, и отплытие было назначено на следующий день.

Утро выдалось безоблачное, по морю гуляла легкая волна. «Коринна II» вышла из порта и обогнула мол. На корме красовалось выведенное золотистыми буквами новое название яхты — «Тезей». Придумал его дон Феличони. Так же как Тезей, семейство Мильявакка отправилось в путешествие, чтобы освободить пленника — не от Минотавра, как объяснил дон Феличони, но от него самого.

— Конечно! Париде — пленник себя самого, — беспрестанно повторяла синьора Амабиле.

«Тезей» благополучно подошел к острову Таволара и направился к мелководью между Моларой и Сан-Теодоро.

Ливорнский студент, переодетый женщиной, стоял на вахте и должен был обнаружить остров; и вот наконец он возник вдали.

— Боже, в какую глушь забрался мой Париде! — воскликнула синьора Амабиле, разглядывая островок, словно бы плясавший на линии горизонта.

Яхта бросила якорь на крохотном рейде. Моряки натянули на палубе тент от палящего солнца, и вся компания села за стол. Но от волнения никто так и не притронулся к еде. На столе вместо бутылок стояли три бинокля, которые мнимые сотрапезники поминутно наводили на остров. Однако обнаружить хоть малейшие следы Мильявакки им не удавалось.

Вдруг доктор Гриффони вскочил и схватил синьору Амабиле за локоть.

— Вон он! — воскликнул он. — Там, у подножия прибрежной скалы. Он наблюдает за нами. Мы ничего этого будто бы не замечаем, давайте есть.

— Это он! Он! — прошептал Таска, разглядывавший остров в телескоп.

Мильявакка, едва увидел, что к островку подходит странная шхуна, спрятался в тени скалы, чтобы следить за действиями незваных гостей. «Может, они бросили якорь у островка, только чтобы пообедать», — подумал он.

Маленькая бухта была весьма ненадежной защитой от мощных северных ветров, чтобы долго в ней оставаться, и Мильявакка знал, что ни один из капитанов не рискнет провести здесь ночь. Но вот обед кончился, и экипаж «Тезея» спустил лодку, в которую сели трое.

«Решили, верно, набрать воды», — подумал Мильявакка, увидев, что один из них держит два бидона.

Между тем эти трое — ливорнские моряки и Поцци, — вытащив на берег лодку, стали обходить остров, приближаясь к хижине.

Мильявакка решил выйти из своего укрытия. И хорошо сделал — незваные гости уже вторглись в его жилище.

— Как вы посмели войти в чужой дом? — грозно спросил он.

За спиной он на всякий случай держал узловатую палку.

Трое пришельцев принесли свои извинения. Они сошли на берег в поисках воды и вот наткнулись на эту хижину.

— Вы уже были на этом острове? — сурово спросил Мильявакка.

— Нет, — ответил Поцци. — Мы прибыли из Канн и направляемся в Грецию. Наберем воды и сразу же двинемся дальше.

Мильявакка показал им источник, а затем проводил до берега — убедиться, в самом ли деле они уплывают. И тут Поцци увидел в подлеске пирогу и спросил, сможет ли Мильявакка в случае нужды добраться в ней до континента.

— Какое там, — отмахнулся Мильявакка. — Только время зря потерял. Хуже байдарки. Стоит мне чуть сдвинуться с центра, как она опрокидывается.

Хитрый Поцци только этого и ждал. В порыве мнимого великодушия он предложил Мильявакке их лодку.

— У нас есть другая, побольше и с мотором, — сказал он. — Мы отвезем воду, а потом я вернусь, уже один. Вы меня проводите до судна, а затем возвратитесь на лодке — она, считайте, уже ваша.

— Влезайте, — сказал он Мильявакке, вернувшись на остров. — Берите весла. Я сяду на корме.

Мильявакка долго колебался.

«Чего это ему вздумалось дарить мне лодку? Нет ли тут какого-нибудь подвоха? — недоумевал он. — Ведь никто ничего не делает даром».

— Кому принадлежит «Тезей»? — внезапно спросил он.

— Мсье Бертье, — мгновенно отозвался Поцци, — французскому банкиру. Но самого хозяина на борту нет. Там его друзья, все люди небогатые.

Мильявакка медленно направился к лодке, вошел в воду по колено и вдруг прыгнул, упав на дно животом, тут же сел, схватил весла и мощно погреб к «Тезею».

Когда они подплыли к борту, Поцци ловко вытащил лодочный трап.

— Почему бы вам не подняться на корабль? — спросил он. — Могу дать вам немного консервов. Ну и пару бутылок виски.

— Лезьте, лезьте, — сухо ответил ему Мильявакка, увидев, что через борт свесились и глядят несколько человек.

В то же мгновение Поцци схватил его за подбородок и приемом дзюдо уложил на дно лодки. И сразу сверху спустили на блоке большущую сеть, сплетенную из канатов. Мильявакка, словно лев, угодивший в ловушку, был поднят на борт и опущен на палубу.

Вокруг столпились причудливо загримированные друзья и родные. Одни хотели немедленно его освободить, другие предлагали сначала выйти в открытое море. Мильявакка отчаянно вопил и дергался как одержимый, удерживая тем самым всех на изрядном расстоянии.

Верх взяли те, кто предлагали сразу сняться с якоря, и вскоре «Тезей» вышел в открытое море. Дон Феличони и Дирче судорожно пытались распутать сеть. От неловкого движения у дона Феличони слетела с головы соломенная шляпа и упали фальшивые усы и борода. Мильявакка, который с громкими проклятиями выбирался из сети, внезапно умолк.

— Дон Карло! — тихо воскликнул он.

Тут и Дирче отклеила усы, превратившие ее в молодого парня. Узрев лицо дочери, Мильявакка издал пронзительный вопль. Теперь он стоял на палубе, полуголый, в едва прикрывавшей бедра козьей шкуре. Доктор Каллигарис, синьора Амабиле и все остальные принялись торопливо срывать камуфляж, чтобы Мильявакка поскорее узнал и их. Капитан и рулевой тоже подошли полюбоваться этим спектаклем. А Мильявакка стоял в центре живого полукруга, словно генерал перед кучей дезертиров, хмурил брови и грозно тряс головой, исполненный праведного гнева.

— Трусы! Подлецы! Подонки! — взорвался он наконец. — Предатели!

Он оглянулся вокруг, и взгляд его упал на руль шпиля. Он сдернул его и внезапно огрел рулем по голове доктора Гриффони. Все остальные окружили Мильявакку и обезоружили его. Один из ливорнских моряков со всей силы ударил его коленом под зад и, пытаясь повалить, порвал поясок козьей шкуры.

— Прекратите! — крикнула моряку синьора Амабиле. — Как вы смеете!

А Мильявакка, теперь совершенно голый, прижал руку к вспухшему крестцу и заплакал, обводя всех затравленным взглядом.

Сколько раз после очередной выходки сыновей он с притворным отчаянием восклицал: «Ну и натворили сыночки дел, не знаешь, смеяться или плакать!»

Сейчас горе его было искренним. Он причитал, судорожно всхлипывая:

— Подлецы! Что вы со мной сделали! Приехали, схватили и хотите, словно дикого зверя, возить в клетке. Чтобы объявить меня умалишенным! Чтобы уничтожить меня!

Он отскочил в сторону и ринулся к борту, но один из моряков ухватил его за лодыжку, и Мильявакка, словно рыба, выброшенная на берег, плюхнулся животом о палубу. Он сжался в комок и уткнулся головой в колени.

Сначала Амабиле, потом дочь, Лилли и Лолли, Роза Каластретти, а затем и остальные кинулись ему в ноги, умоляя простить их.

После долгого молчания Мильявакка поднял голову и огляделся вокруг. С помощью студента он встал и вдруг выкрикнул:

— Судно несет на скалы! — и бросился к рулю.

«Тезей» свернул в сторону, когда был всего в нескольких метрах от подводной скалы, еле заметной из-за прилива.

— Без меня вы бы сели на мель, — сказал он, оставив рулевое управление и прикрыв стыд капитанской фуражкой, которую нашел возле компаса.

Надев штаны и рубашку, он снова встал у руля и на полной скорости повел судно в открытое море. Подул сильный встречный ветер, и Мильявакка со своего капитанского мостика приказал:

— Поднять паруса.

Старший сын, Энрико, прозванный просто Ико, подошел и начал рассказывать о положении дел в «Фульгоре». Сказал, глядя на темнеющее на востоке небо, что американцы в самый последний момент, когда стало известно о его исчезновении, отказались купить пятьдесят процентов акций. Ико и дальше повествовал об одних лишь печальных событиях, последним из которых был поджог склада в Казерте.

— Ты бы хоть что-нибудь приятное рассказал.

— Нет хороших новостей, представляешь, даже наша футбольная команда выбыла из второй группы в третью.

Мильявакка передал руль одному из моряков и подошел к группе, отстоявшей от него на некотором расстоянии.

— Все вы жалкие скоты, болваны! — воскликнул он. — Стоило мне исчезнуть, как начался разор. Я возвращаюсь домой поправить дела «Фульгора», а потом опять уеду. Но не на Сардинию, а в Австралию. И уж больше вы меня не найдете!

На горизонте уже возник остров Корсика, и яхта направилась в Порто-Веккьо, где Мильявакка решил провести ночь. На другие сутки они доплывут до Эльбы, а еще через день пути достигнут Ливорно.

В порт «Тезей» вошел и встал на якорь уже затемно. Женщины долго возились на камбузе, готовя ужин, достойный сказочного аппетита Мильявакки. Но все их старания оказались напрасными, он лишь выпил молока, съел немного сыра «валькувия», который нашел в холодильнике, и отправился спать.

У кабины, боясь, как бы он не сбежал, несли караульную службу сначала доктор Гриффони с одним моряком, а затем Поцци с доном Карлетто.

На рассвете следующего дня «Тезей» возобновил плавание. Когда всей компанией сели за стол, прямо перед ними возник остров Пьяноза.

— Там, — ножкой цыпленка Мильявакка показал на остров, — надо бы вас всех высадить и оставить навсегда. Глаза бы мои на вас не глядели, мучители проклятые!

Никто не осмеливался произнести ни слова. Даже дон Феличони, понимавший, что отныне и он впал в немилость.

К вечеру, обогнув мыс Сант-Андреа на острове Эльба, они бросили якорь в Марчоне, у древней башни, возвышающейся над портом.

— Пообедаем у Марчелло, — сказал Мильявакка.

За столом к нему вернулся прежний аппетит, а с ним и прежняя страсть к вину: он осушил две бутылки «проканико».

— Завтра вечером будем в Ливорно, — сказал он, допивая стакан, — а послезавтра — дома. Но помните: я останусь на один-два месяца, не больше!

Лилли и Лолли сели рядом с ним, и синьора Амабиле не посмела этому воспротивиться. А Мильявакка уминал еду и, казалось, не замечал непристойно огромных декольте сестер, которые прижимались грудью к его рукам и то и дело целовали его в волосатые щеки.

На ночь караул у кабины Мильявакки выставлен не был — стало ясно, что он снова возглавит «Фульгор». «На два месяца», — сказал он. Но все были уверены, что дела и женщины снова скуют его крепкой цепью.

Ранним утром на «Коринне II», как опять стала именоваться яхта, все спали. Капитан, выполняя вечернее приказание Мильявакки, снялся с якоря и направился к Ливорно, подгоняемый попутным ветром. Неопытный и неосторожный мореплаватель, он, увы, отплыл, даже не взглянув на барометр. Впереди на севере море было спокойным, а небо совершенно безоблачным. Он никак не предполагал, что сзади, скрытый от глаз горной грядой, надвигался с юга сильнейший ураган. За ужином, во время пирушки, никто даже не подумал послушать метеосводку, не говоря уж о предупреждении мореплавателям.

Лишь когда до берега оставались какие-нибудь несколько десятков миль и слева был отлично виден остров Капрайя, а вдали — мыс Корсо, капитан, повернувшись, увидел, как черный плащ урагана, захватившего полнеба, несется по морю и уже скрыл от глаз Эльбу.

Возвратиться означало прыгнуть дракону в пасть. Укрыться на Капрайе было неразумно — на островке ни одной надежно защищенной от штормов бухты. Держать курс на континент опасно — придется подставить левый борт мощным волнам, да к тому же до самого Ливорно побережье с труднодоступными портами открыто всем ветрам. Оставалось только плыть вперед, убрав почти все паруса, и подставить одну лишь корму ураганному ветру.

Отдав такой приказ своим двум морякам, капитан, чтобы снять с себя ответственность, пошел позвать Мильявакку.

Он нашел его спящим на койке вместе с Лилли и Лолли, свернувшихся клубочком, так что их трудно было различить. Он осторожно дотронулся рукой сначала до лба, а затем до носа Мильявакки, чтобы разбудить его, не разбудив при этом полунагих сестер.

Мильявакка открыл один глаз и уставился на капитана. Понял наконец, что дело срочное, и прохрипел:

— Иди, я сейчас поднимусь.

— Сильная непогода, настоящий ураган, — объяснил капитан Мильявакке, когда тот вышел на палубу. — Надо бы изменить курс, но без вашего приказа…

Черная туча уже повисла над яхтой, закрыв солнце.

— Ты почему утром снялся с якоря? — спросил Мильявакка. — И даже на барометр не взглянул? А по радио не мог узнать о погоде?

Капитан признал свой недосмотр, но теперь нужно было принять какое-то решение.

— Вперед! — приказал Мильявакка. — Пусть буря гонит нас. К Портофино, к Камолье или к дьяволу в пасть. — И вернулся в кабину переодеться — он вышел в одних пижамных штанах.

В этот момент порыв ветра сорвал гафельный парус. Остался лишь запасной, размером с простыню. Но даже он нес яхту быстрее, чем мотор, который лишь помогал удерживать в равновесии судно.

Яхта неслась словно ошалевший конь, и вскоре все пассажиры проснулись. Но едва кто-нибудь из них появлялся на палубе, он по лицу Мильявакки понимал, что лучше вернуться назад.

«Коринна II» плыла все дальше, подгоняемая шквалом, и капитан, стоявший у руля, пытался принимать удары волн кормой. Но часто волны, захлестывая корму, врывались на палубу, устремлялись по проходам и медленно стекали по желобам, успев, однако проникнуть в коридор и в каюты.

К полудню положение стало еще трагичнее — это можно было понять по плачу женщин, собравшихся в салоне. Сбившись в кучу, они раскачивались взад и вперед — в такт страшной килевой качке.

Когда после долгих часов борьбы с морем спустился вечер, капитан сверился с картами и объявил, что Ливорно давно уже остался где-то позади. Теперь по правому борту у них находились Виареджо или Камайоре. Если ветер не изменит направления, им, возможно, удастся попасть на рейд Специи и там укрыться от шторма. Но ночью подул боковой ветер. Их пронесло мимо Пальмарии, а маяк Тино они проскочили всего в двух милях.

— Теперь, — заявил Мильявакка, — либо берем курс на запад, навстречу ветру слева, либо нас понесет на скалы Чинкуе-Терре.

Был срезан и выброшен за борт запасной парус; яхта попыталась пробиться к мысу Меле, наперерез ветру, снова подувшему с севера.

Смелое решение Мильявакки яхта тут же «вознаградила» тем, что резко накренилась, коснувшись правым бортом воды, и чуть не опрокинулась. С минуту, показавшуюся всем гибельной, яхта полулежала на правом борту, потом с трудом выпрямилась, но мотор вышел из строя, и она остановилась.

Решено было просить о помощи по радио — телефон не работал.

Яхта потеряла управление и начала дрейфовать целиком во власти моря. Оставалась лишь надежда на то, что буря утихнет или же им удастся выброситься на песчаный берег, скорее всего днем: ведь уже полночь, а летом здесь светает в четыре утра.

Из салона донесся жалобный хор голосов. Это дон Карлетто велел всем молить господа о спасении.

Мильявакка смог создать свою промышленную империю лишь благодаря редкой способности все ясно предвидеть, не поддаваясь чувствам и страстям. В момент принятия важных решений он оставался абсолютно хладнокровным. Но далекие звуки песни или какой-нибудь чудесный пейзаж могли вдруг его растрогать и разжалобить.

Молитвенный стон и отчаянные возгласы дона Феличони нарушили то ледяное спокойствие, с которым он встретил бурю. Оставив бесполезный теперь руль — к нему он прислонялся лишь от усталости, — Мильявакка пошел в салон. Открыл двери и окинул молящихся быстрым взглядом, пересчитал всех до одного.

— Нас семнадцать! — завопил он. — Какой болван не заметил, что нас семнадцать вместе со мной?! Что ж, — продолжал он. — Теперь рыдать бесполезно. Остается только молиться. Ну, давайте все споем. — И мощным басом затянул мелодию хора из оперы «Ломбардцы в первом крестовом походе», одну из своих любимых вещей.

Он во весь голос спел «О господь, что из родного крова», в тайной надежде утихомирить бурю. Но грохот волн и вой ветра, казалось, лишь усилились. Капитан, Мильявакка, два моряка, к которым присоединился студент-ливорнец, неотрывно смотрели во тьму, пытаясь разглядеть маяк или огни селения. На палубу вышел и доктор Гриффони. Он уверял, что справа видел в иллюминаторе светящиеся точки. Он пошел на нос, решив, что оттуда лучше видно, обо что-то споткнулся, падая, хотел было схватиться за ванты и с нечеловеческим воплем рухнул в море.

— Теперь нас шестнадцать, — со вздохом облегчения сказал Мильявакка.

Немного спустя из-за аварии и полной разрядки батарей на борту судна погасли все огни, и «Коринна II» погрузилась в темноту. Одному из моряков удалось зажечь две запасные лампы: одну — в салоне и одну — в рулевом управлении.

Своим чутким слухом, обострившимся за время жизни дикарем на острове, Мильявакка первым расслышал далекий гул. Когда его услышали и капитан с матросами, все согласно пришли к выводу, что это валы с грохотом набегают на скалы.

— Мы меньше чем в миле от берега, — сказал капитан.

Никто и не подумал спасать Гриффони, да и как это сделать в адской тьме. Неуправляемое судно, густая темень, грозная опасность — все это заставило тут же забыть об исчезновении бедняги врача, навсегда ушедшего в бездонные морские глубины.

Полчаса спустя шум прибоя уже доносился совершенно отчетливо.

Ночь раздирал страшный грохот — верно, отражавшийся эхом от отвесной прибрежной скалы, каких немало между Бокка-ди-Магра и Леричи и особенно между Порто-Венере и Леванто.

— Нас сносит дрейфом к северу, — решил капитан. — Если нас выбросит на берег за Леванто, мы спасены. Но боюсь, прежде мы врежемся в скалы.

— Не каркай, ворон! — оборвал его Мильявакка. — Кто только тебя поставил капитаном яхты? У тебя по роже видно, что ты ни черта не умеешь.

Грохот могучего прибоя слился вскоре с шумом воды, похожим на шум водопада, — верный признак того, что в нескольких десятках метров был скалистый берег, на который набегали и сразу же откатывались назад волны.

Капитан распахнул двери салона и крикнул:

— Наденьте спасательные пояса! Прыгайте в воду! Мы у самого берега.

В тот же миг гигантская волна взметнула яхту ввысь и бросила на скалу. Яхта ударилась о нее днищем и разломилась. Моряки хватали женщин за волосы и, не глядя, надеты ли на них спасательные пояса, бросали в воду, а тем временем яхта пошла ко дну.

Вопли, крики, плач внезапно стихли. В мгновенья отлива тут и там слышались лишь слабые крики о помощи и стоны, сразу же вновь заглушаемые шумом воды и грохотом волн, набегавших на высокий скалистый берег.

На рассвете море хоть и не совсем успокоилось, но умерило свою ярость. Свет, падавший с высоты, выхватил из тьмы каменистый берег, изрезанный скалами и глубокими извилинами, а рядом возвышался шпиль, похожий на огромный зуб.

— Зловещая! — воскликнул капитан, вскочив с утеса.

Ливорнский студент закрыл глаза руками.

Да, это была известная всем мореплавателям и рыбакам ската, прозванная зловещей. Угрюмый сталагмит, грозная морская скала, всего в десяти метрах от берега, аванпост множества таких же остроконечных скал.

Капитан боялся, что спаслись только он да студент. Но вот, сначала слабо, а потом все громче, справа и слева донеслись крики. Видно, в расщелинах скал и в прибрежных пещерах сумел укрыться еще кто-то. Капитан пустился на поиски и, с трудом перепрыгивая через камни и остроконечные обломки, добрался до ближней расщелины, в глубине которой он заметил группку насквозь промокших, окоченевших людей. Тут были синьора Амабиле, дон Карлетто, доктор Каллигарис, один из двух моряков, Поцци.

— Париде! Где мой Париде! — завопила синьора Амабиле, вырвавшись из объятий священника.

— Быть может, в другой расщелине? — предположил капитан.

Студент вплавь стал обследовать недоступные иным путем углубления, но нашел лишь вторую группу спасшихся: Лилли и Лолли, Дирче, Ико, Пуччи, журналиста и Розу Каластретти. Эдмонда Таска и одного из моряков следовало, как и доктора Гриффони, считать пропавшими без вести.

К полудню лучи солнца проникли в разрезы скал, осветив уцелевших после кораблекрушения. Все они сидели теперь на огромном валуне.

Мимо проплыл корабль, но там не заметили людей, размахивавших рубахами, не услышали криков женщин. Под валуном, словно отрезанная с противоположной стороны отвесной скалой, была видна песчаная полоска шириной метра в три.

— Вот там милостью господа и пресвятой девы нас выбросило на берег, — сказал дон Феличони.

Совсем уже близко от них проплыло другое судно, но и оно не заметило сигналов с берега.

Постепенно лучи солнца озарили скалу, Лилли взглянула вниз на песчаную полоску. На дне маленькой бухточки сверкали камешки и обломки ракушек. Она перевела взгляд на вход в бухту и увидела, как в нее скользнуло, словно на водных лыжах, и тут же было отброшено назад волной что-то белое.

— Мильявакка! — закричала она.

Все высунулись из-за валуна.

Мильявакка, точно плывя на надувном матрасе, мерно покачивался на волнах, бесконечно далекий отныне от мира живых и от его берегов. Каждый, глядя на Мильявакку, который то чуть приближался, то снова удалялся, молча думал о своем. Наконец дон Карлетто, встав на камень, отпустил покойному все грехи и затянул псалом.

— «Deus, cui proprium est misereri semper et parcere, te supplices exoramus pro anima famuli tui Paride, quam hodie de hoc saeculo migrare iussisti…»[15]

После слова iussisti дон Карлетто вдруг умолк и поднял голову. В двадцати метрах от берега остановился катер Финансовой охраны.

— Мы спасены! — крикнула Лолли.

Дон Феличони снова воззрился на мерно покачивающееся тело Мильявакки и продолжал:

— «… in pacis ac lucis regione constituas, at sanctorum tuorum iubeas esse consortem».[16]

Он осенил себя крестным знамением и, глядя, как Ико и Пуччи помогают Лилли и Лолли спуститься по крутому откосу к подплывающей шлюпке, прошептал:

— Да будут благословенны сыновья — наследники почившего с миром праведника!

Джованни Арпино

ПЕРСТ УКАЗУЮЩИЙ

Перевод Т. Блантер.

Многоуважаемый Доктор!

Нынешней ночью Вы были бородавочником. Уж извините. Думаю, Вы не знаете, что это за штука — бородавочник. Так вот, это дикий африканский кабан, у которого рыло с двумя загнутыми вверх клыками и на которого польстится разве что какой-нибудь дряхлый лев, отяжелевший от возраста и артрита, а потому утративший способность охотиться за антилопами и газелями.

Сегодня Вы были этим бородавочником. Таким Вы мне приснились. Я смеялся, глядя на Вас: Вы медленно брели по саванне и мордой рыли землю, настороженно озираясь по сторонам своими красноватыми глазками, вслед за вами шли — хрюкающие и тоже поглощенные делом — супруга и малыши.

Многочисленные статьи энциклопедических изданий пытаются изобразить бородавочника как зверя, не внушающего большой симпатии, и уверяют, что этот кабан — животное биологически абсолютно бесполезное — может «одним ударом клыков вспороть живот собаке и даже охотнику».

Но оставим эту тему, Доктор! Сейчас речь идет не о клыках, разящих наповал. К тому же уважаемая собака и уважаемый охотник вовсе и не думают преследовать бородавочников.

Итак, мне снилось, что я повис между небом и землей, вернее, между небом и саванной. Кобальтовая синева неба распростерлась надо мной, а внизу скользила саванна грязно-зеленого цвета. Я медленно покачивался в пустоте, чувствуя себя легким, воздушным; кем я был: ангелом или всего-навсего обезьяной? А Вы, безразличный к мировым катаклизмам, чавкали, сосредоточившись, как всегда, только на еде, и Вас, как всегда, обходили стороной более благородные животные.

Я не испытываю к Вам ненависти, Доктор. Для ненависти нужен достойный противник. Один мой близкий друг, способный испытывать настоящую ненависть к тем, кто пытается перебежать ему дорогу, но все же не лишен известных достоинств, обычно выражает свои чувства следующим образом: «Чтоб его болячка задавила!» — или же: «Чтоб ему кровью харкать!»

Подобные изречения свидетельствуют не только о ненависти, но также о какой-то доле уважения к личности.

Ну а что я могу пожелать Вам, Доктор, если вижу Вас во сне только с рылом бородавочника? Может, пожелать Вам острый гастрит, ноготь, вросший в мясо, непрестанный понос?

Я отрекаюсь от этого и довольствуюсь теми образами, которые непроизвольно являются мне в ночь с субботы на воскресенье, когда Вы возникаете в своем истинном обличье.

Я прекрасно знаю, что завтра, в понедельник, снова увижу Вас на службе и буду вынужден терпеть Ваши придирки, Ваши заскоки, Вашу профессиональную ничтожность. Но даже эти объективные причины не в состоянии поддержать во мне здоровый росток ненависти. Вы не противник, а лишь громоздкое препятствие, масляное пятно, как попало расплывшееся на асфальте. Было время, когда я, не в силах совладать со своими нервами, пытался ухватиться за Вас как за объект ненависти, но все напрасно. Чувство юмора победило. Теперь каждый Ваш поступок человека-бородавочника вызывает у меня взрыв смеха, улыбку, снисходительно-иронический вздох. Я никогда не смогу победить Вас, Доктор. Смех обезоруживает меня, и, таким образом, наша комедия продолжает обрастать новыми картинами, явлениями, мизансценами, репризами, пантомимами. Да хранит Вас Бог!

С глубочайшим почтением.

Многоуважаемый Доктор!

Я знаю, каким образом Вы завоевали доверие наших хозяев. Они обожают свое предприятие, видят в нем отражение собственных мыслей, чувств, неудач и даже семейных побед или свар. Вы удивили и расположили их к себе своим покаянным видом.

Вы ухитрились вызвать у них уважение, симпатию и сострадание тем, что всегда являетесь к ним с печальной миной человека, обремененного делами и чувством ответственности. Хозяевам нравится, когда их подчиненные озабочены и бледны. В таких случаях они говорят: «Бедняга, ведь я сам предложил ему отдохнуть денька два-три, а он — ни в какую! Да, надо признать, что на работе он выкладывается весь, без остатка!»

Как только Вы покидаете свою саванну, где спокойно часами рыли носом землю, и предстаете перед начальством, Вам при всей Вашей полноте удается сразу же осунуться и побледнеть. Под глазами у Вас тотчас появляются синяки, а остатки завитков на Вашем затылке кажутся вспотевшими. Узел галстука сдвинут в сторону. Брюки на коленях пузырятся. Ногти не блещут чистотой, а на подушечках пальцев красуются чернильные пятна от усердной работы.

Эта Ваша способность перевоплощаться трогает вышестоящих лиц — они мгновенно все замечают, оценивают, сочувствуют и благосклонно внимают жалобам, которые Вы умеете преподносить с самым скорбным видом. Вы жалуетесь на коллег, на подчиненных, разумеется, на противоречия в структуре предприятия, на гнусные проделки конкурентов, на все то, что держит словно в тисках человека-бородавочника, портит ему жизнь, лишает сна, оскорбляет его деликатную душу.

Вот и выплыло наружу роковое слово «душа»!

Все наши шефы знают, что они в обмен на более или менее жалкие гроши получают от нас несколько часов труда. Вы же человек иной: Вы вбили в голову шефов, что продаете им не только свое время, свои способности, но и душу. Вы каким-то таинственным образом заставляете их одновременно испытывать угрызения совести, проникаться к Вам сочувствием и совершенно незаслуженно повышать Вам жалованье.

Выслушивая Ваше нытье, шефы кивают головами, то и дело вздыхают, хмуря брови, и в итоге Вы всегда выходите сухим из воды. И что же делаете Вы, Доктор, сразу после этих бесед с начальством? Вы с усталым видом возвращаетесь в свой кабинет, созываете машинисток, секретарей и прочих сотрудников и начинаете грозить: «Это невыносимо! Дальше так работать нельзя! Чего они от меня хотят? Никто не отдает себе отчета в том, что, если бы не я… Что мне остается?! Из кожи вон лезть ради вас, ради них, ради всех… скажите же мне, скажите!..»

Машинистки, секретарши и прочие сотрудники сидят растерянные, с позеленевшими лицами, но и они вынуждены присоединиться к хору сочувственных голосов, а Вы под этот хор воспаряете ввысь, как невинный ангелочек, сидящий на облаке.

Такова, Доктор, как Вам известно, наша жизнь с понедельника до субботы — то есть до тех пор, когда я снова увижу Вас во сне.

С глубочайшим почтением.

Многоуважаемый Доктор!

Вы ошибаетесь, если думаете, будто все на свете указывают на Вас пальцем. Всем известно, что Вы одержимы манией преследования, сильнее этой мании в Вас только инстинкт самосохранения, однако не перегибайте палку…

Постарайтесь обуздать свою кабанью сущность, ведь бородавочник, завидев издалека крокодилов, кротких жирафов или задумчивых слонов, тотчас же преображается, начинает трястись от страха, потому что считает этих великанов жестокими и агрессивными, не подозревая даже, что они его и не замечают.

Воистину никто, Доктор, не желает Вам зла. Ничто не угрожает Вашему пастбищу, где Вы топчетесь вместе с супругой и потомством и хрюкаете, как Вам и предписано природой.

Но я знаю: слова мои напрасны, ибо Вас гложет ужас — Вы боитесь жить, выполнять свой долг, создавать, разрушать, двигаться, принимать решения, не принимать их и даже откладывать дела на завтра. Все Ваши поступки диктуются этим страхом и потому выглядят смешно. Вы похожи на собаку, которая прижимает хвост, чтобы ее не обнюхивали другие собаки, или на клоуна, который изображает мнимый ужас, будто бы страшась получить пинок в зад.

Но почему это происходит, Доктор, почему? Ведь нет поблизости дряхлого подагрика льва, саванна такая же, как всегда, и наше предприятие все то же. Чего бояться?

Я уважаю страх, но только тогда, когда он оправдан. Все великие люди испытывали страх, от этой истины никуда не денешься. Но Вы-то, разве Вы — великий человек? Или, быть может, ущербные извилины Вашего мозга рождают страх просто для того, чтобы хоть в какой-то мере сделать Вас похожим на какого-нибудь великого человека, на раненого слона, благородного в своем неистовом безумии, на Энея, покидающего охваченную огнем родину, на Робинзона, вынужденного создать новый мир и новую судьбу?

Не забывайте, Доктор, кто Вы есть в действительности. А действительность такова: каждое существо многоступенчатого царства животных знает, что оно не должно бояться более мелкого и менее защищенного существа. Вы же нарушаете этот закон, потому что боитесь своих подчиненных, боитесь машинисток и секретарей и, наоборот, бросаетесь как завороженный в лапы вышестоящих хищников, хозяев предприятия.

Вы боитесь, что бледная секретарша станет сплетничать о Вас с простым курьером, боитесь, словно сельская учительница, что какой-нибудь шутник-подчиненный осмелится положить на Ваше кресло кнопки острием вверх.

Вы боитесь этого и намерены побороть страх, добиваясь лести. Вам ведь хочется, чтобы машинистки обожали Вас, чтобы они обращались к Вам замирающим от волнения голосом: «Доктор… Доктор…», чтобы они подавали и снимали с Вас пальто, чтобы тревожились из-за Вашего насморка или несварения желудка. Вы ненавидите машинистку, которую все это не интересует, на которую не действует высочайшее обаяние бородавочника и которая смотрит на Вас только как на обычного начальника.

В один прекрасный день Вы не сможете утолить свою жажду любви и лести, Доктор. Обыкновенно взрослые бородавочники погибают не от удара стрелы или клыков голодных леопардов. Их губит засуха: когда окружающая среда в достаточной мере не обеспечивает их влагой, жидкостью, водой, мягкой грязью, в которой они могут валяться.

Будьте осторожны, Доктор, ведь я, преданный подчиненный и тайный свидетель, не представляю себе ничего более смешного, чем Ваша смерть от недостатка любви и лести. Тогда я тоже умру. От смеха.

С глубочайшим почтением.

Многоуважаемый Доктор!

Я признаю, что Вы тоже имеете определенные права. Например, право на развлечения. В развлечениях нуждаются даже самые жалкие существа, даже приговоренные к пожизненному заключению, даже буйно помешанные. Наша Конституция справедливо утверждает это.

Однако зачем Вы без конца талдычите нам, подчиненным, о своем умении развлекаться, о победах, которые Вы одерживаете во время этих развлечений? Мы давно знаем, что в Северной Европе вы самый лучший игрок в три листика. Ваши успехи на этом поприще известны по ту и по эту сторону Альп, в специальных выпусках журналов упоминается Ваше имя. И потому было бы куда благоразумнее с Вашей стороны не слишком выставляться. Но куда там! Чуть только Вы выиграете какой-нибудь незначительный любительский турнир, как тотчас же собираете подчиненных, секретарш, курьеров и с радостным оживлением начинаете по порядку, во всех подробностях рассказывать все, что происходило на турнире. Секретарши нервничают из-за писем, которые скопились у них на столах и которые надо подшить в дело, машинистки и курьеры слышат в соседней комнате телефонные звонки, но не осмеливаются броситься к аппаратам. Жизнь конторы замирает, а Вы продолжаете говорить: на генезис и анализ партий нанизываются драгоценные нюансы; какой-то наиболее удачный ход Вы можете осветить по крайней мере с шести или семи точек зрения. Правда, на все это тратится рабочее время, однако надо признать, что в такие минуты в Вас проглядывает что-то почти человеческое. На глазах у Вас слезы, речь течет гладко, и кажется, будто все Ваши страхи куда-то испарились. Щеки у Вас вздрагивают, и в этот звездный час Вы становитесь таким, как все, как все мы, живущие на планете и нуждающиеся не только в хлебе насущном, но и в добром слове.

Очень жаль, что Вы, Доктор, не можете жить и зарабатывать себе на жизнь званием чемпиона Северной Европы по игре в три листика, а вынуждены рыть землю носом в своей саванне-конторе, исполняя обязанности ответственного лица.

И как все было бы просто! Но нет! Задетый за живое, Вы стали бы, как всегда, испуганно возражать, прячась, как заправский бородавочник, в высокой траве: «Да, может быть, оно и верно, но где же наш гражданский долг? А кроме того, наша фирма — первая среди фабрик, производящих хрустящие хлебцы, а я худо-бедно занимаюсь хрустящими хлебцами двадцать лет и кое-что смыслю в этом деле. Вы же понимаете, что значит быть всего лишь чемпионом по игре в три листика, пусть даже заслуженным? Я предпочитаю разделить судьбу людей нашего круга и внести свой вклад, как все, вы и я, я, я…»

И таким образом, испытав на какой-то миг уважение к Вам, как к игроку в три листика, я снова вижу Вас бородавочником, и та мизерная симпатия, которая едва зародилась во мне, исчезает; саванна поглощает ее и превращает в навоз.

А тем временем Вы заканчиваете свою речь. И секретарши, курьеры, машинистки бегом возвращаются к пишущим машинкам и телефонам. Вы остаетесь в одиночестве в своем кабинете и глядите прямо перед собой, поверх стола, заваленного бумагами, которые лежат там месяцами без движения. Вы смотрите на противоположную стенку, чувствуя себя опустошенным и непонятым, после только что вдохновенно разыгранной сцены, и у Вас возникает подозрение, что, если, но не может быть… Словом, Вы смотрите и ждете, когда стрелка конторских часов закончит свой оборот и Вы, снова став бородавочником, сможете погрузиться в созерцание той пустоты, которая и есть Вы сами, пустоты, которая, не знаю, каким образом, есть также и пятно. Да-да, если можно так выразиться, пустое пятно, мыльный пузырь.

Еще один трудный день кончился, и на этот раз для Вас, Доктор, все, как обычно, обошлось великолепно, в соответствии с полным соблюдением общепринятых норм морали.

С глубочайшим почтением.

Многоуважаемый Доктор!

Спокойствие! Если Вы утратите спокойствие, то это приведет Вас, да, вероятно, и меня, бог знает к каким последствиям.

Вчера утром Вы ворвались в мою каморку с переполошенным видом. Вы, Доктор, никогда не входили в мою каморку, куда я был изгнан много лет назад, с тех пор как настоящий кабинет с телефоном и секретаршей стал считаться слишком большой роскошью для такого, мало почитающего Вас, человека, как я.

Так вот, Вы вошли, на Вас лица не было, точно Вас уволили или Вы проиграли решающий турнир в три листика. Ваши щеки отвисли, Вы с трудом говорили, задыхаясь, руки у Вас тряслись.

— Друг, мой единственный и верный друг, — сказали мне именно Вы, Доктор, который последние три месяца не отвечал на мои «доброе утро» и «добрый вечер», — произошла катастрофа, катастрофа!

— Катастрофа?

Я перепугался. Неожиданные перевороты случаются и в саваннах.

— Управляющий забрал у меня Мариуччу! — со слезами в голосе воскликнули Вы, ломая свои не очень чистые руки.

— Мариуччу? А кто это такая?

— Моя личная секретарша! Она служила у меня несколько лет, а теперь управляющий забрал ее себе! Как мне выразить свой протест? Мы все должны уволиться! Знаете, что я хочу вам сказать, мой верный друг? Я осмеливаюсь сказать: надо устроить забастовку! Задать жару этим фабрикантам хрустящих хлебцев! Да что они о себе воображают? Мы им отдаем все силы, все без остатка! А что, если мы перейдем к конкурентам?

Вы рыдали, лицо Ваше побагровело, а потом побледнело, как при агонии. От волнения Вы засунули фалангу указательного пальца в ухо и стали трясти ею.

— Спокойствие, спокойствие, в конце концов, одну Мариуччу можно заменить другой, в конторе полным-полно таких Мариучч.

— Ах, вы, видимо, не понимаете всей сути дела, а ведь вы всегда были так проницательны, ведь именно вас я считаю одним из умнейших людей фирмы и, разумеется, моим единственным другом! — говорили Вы в отчаянии, вытирая лоб замызганным носовым платком.

— Я? Проницателен? Не понимаю сути дела?..

— Да, конечно! Почему они хотят мою Мариуччу? Потому что она все знает обо мне, о моем методе работы, знает, чем я дышу, о чем думаю, пообедал я или нет, переел ли я в полдник или недоел… Вот почему они хотят ее забрать. Они намерены следить за мной и подрывать мой авторитет, вмешиваться в мои дела. А она, Мариучча, подлая душа… Я вытащил ее из грязи, если бы я не заставлял ее работать как ломовую лошадь, она до сих пор сидела бы в телефонистках. Так вот она, понимаете ли, мой друг, она счастлива! Счастлива не потому, что ей прибавили ее мизерное жалованье, нет, не потому, а из-за мании величия, из-за того, что она может теперь сказать: «Я секретарь кавалера Такого-то». Понимаете, мой дорогой друг? Вот они, эти секретарши, ты их воспитываешь, учишь всему, ты в лепешку расшибаешься ради них и иногда, черт возьми, позволяешь себе немного пооткровенничать с ними! Порой в их присутствии перекинешься с кем-нибудь по телефону парой интимных фраз, а они, хитрые бестии, разрази их огонь небесный, будут мотать себе на ус и указывать на тебя пальцем, и прежде всех эта змея подколодная, Мариучча. Стоит ей только перейти в другой конец коридора, уж я-то знаю, что она наплетет обо мне, целую бочку грязи на меня выльет. И вот шепоток уже пополз, городишко-то маленький, много ли людям надо? А ведь я привязался к ней и не далее как позавчера, понимаете, чтобы как-то ободрить, утешить ее — она выглядела такой усталой и подавленной, — с отзывчивостью, которая только мне одному присуща, я рассказал ей о некоторых своих неприятностях и подробно объяснил труднейшую партию в три листика! Святая простота — вот кто я такой, оттого меня и предают постоянно… Таких, как эта Мариучча, в лучшем случае можно погладить по заду. Правда, там только кожа да кости… Одним словом, понимаете, друг мой, понимаете?.. Это катастрофа!

Я говорю:

— Нет, нет, это невероятно, Доктор!

Помните, я пытался успокоить Вас, но чем больше я расточал слов и приводил аргументов, тем сильнее Вы корчились от злобы и страха? Правда, я прилагал нечеловеческие усилия, чтобы сдержать смех, клокотавший у меня в горле. Я сразу представил Вас таким, каким вижу во сне, наблюдая сверху, как Вы безмятежно пасетесь в грязной траве саванны.

Передо мной наяву стоял взбесившийся бородавочник, которого ужалило какое-то ядовитое насекомое, и вот он кружит на одном месте, ища виновника своей боли.

— Теперь я обнаружил, что ее перст указующий направлен на меня. И так же поступают все, все здесь! А я-то нянчился с ней как с родной!.. У нее же ни стыда, ни совести, ей ничего не стоит выдумать, будто я гладил ее по заду, чего, как вы понимаете, друг мой, я и не думал делать, ввиду явной худосочности данного предмета…

— Ну, этого не будет, я не могу поверить в это, Доктор, ни одна конторская Мариучча не станет распространяться на подобную тему, всему есть предел, уверяю вас.

— Вы наивный человек, вы не знаете этих гадюк. Они ради карьеры все что угодно позволят вам в уборной. Вы же не знаете женщин…

— Что верно, то верно, Доктор, однако…

— Никаких «однако»! Можете мне поверить. И не вынуждайте меня говорить непристойности. Одним словом, надо, чтобы кто-то в знак протеста уволился. Вы уволитесь, друг мой? Я заявляю: это нужно для того, чтобы поддержать мои интересы, которые долгие годы совпадают со всеобщими интересами, речь идет о самом существовании предприятия. Хозяева многого не понимают, некоторые вещи надо силой вбивать им в башку. Короче, вы увольняетесь? Все мои основные сотрудники должны уволиться, чтобы продемонстрировать свою солидарность со мной и заставить хозяев почувствовать, что весь служебный аппарат составляет со мною вместе единую душу и тело. Вы разве не ощущаете единство наших душ и тел?

— Безусловно, Доктор. Ну а как другие себя ведут, что делают, что решили, что думают?

— Другие? Но я ведь с вами разговариваю. Это вы должны убедить других! Это вы должны воздвигнуть неприступную стену вокруг меня, вы вместе с другими, предварительно поговорив с каждым в отдельности. Не могу же я устраивать митинг! Это исключено.

Между тем Ваш палец, покинув ушную раковину, теперь усердно терзал левую ноздрю, а кулак все крепче сжимал грязную тряпку, в которую превратился Ваш носовой платок.

— И все же если бы вы, Доктор, уволились, то хозяева, быть может, пораженные этим… Такой политический жест…

— Никогда! Это выглядело бы как шантаж. У меня же кристально чистая репутация. А я-то считал вас своим лучшим другом, умным человеком, который наконец-то сможет покинуть эту каморку и занять по соседству со мной кабинет с разноцветными телефонными аппаратами и ковром!

В эту минуту, должен сознаться, Доктор, наплыв низменных побуждений чуть было не возобладал над присущим мне чувством юмора. Но я взял себя в руки и промолчал.

— Если бы вам удалось убедить остальных и воздвигнуть защитную стену, если бы хозяева уступили, как того требует справедливость и, главное, общие интересы, вот тогда бы я разделался с Мариуччей. Ах, какой прекрасный случай!

— Каким образом, Доктор?

— А вот как. Выгнал бы в два счета вон. Сию же минуту вон эту продажную тварь. Чтобы другим было неповадно. По заду ее гладить? Ну уж нет! Единственное, чего она заслуживает, так это под зад коленкой!

С этого момента, Доктор, я не могу слово в слово воспроизвести ход нашего тягостного разговора. Кажется, в какой-то момент из гущи Ваших хитросплетенных доводов выплыл второй вариант решения вопроса, а именно: я должен обрюхатить Мариуччу и таким образом вынудить ее с позором покинуть наше учреждение. Но я не могу поклясться, что именно так было сказано, потому что никто, кроме Вас, не умеет, употребляя крайне простые слова, так ловко завуалировать их смысл, о чем бы ни шла речь — об обещаниях, интриге или угрозе. Я только ясно помню, как Вы, Доктор, соблаговолили прервать наш разговор и, гневно хлопнув дверью, удалиться вместе со своими жалобами на злосчастную судьбу и на человеческую неблагодарность.

Не знаю, чем кончится дело для худосочной Мариуччи — обрюхатит ее кто-нибудь или нет. У каждого свои горести. К счастью, у меня есть профессия, и место на другой фабрике хрустящих хлебцев, что бы ни случилось, я найду. Однако вот что произошло, Доктор: нарушилось некое таинственное равновесие между мной и Вами. Во время сна мне удавалось проникнуть в суть Вашей личности, дать ей точное определение. С сегодняшнего дня все изменится или, во всяком случае, приобретет иной смысл. Кто знает, Доктор, увижу ли я Вас теперь во сне ночью с субботы на воскресенье: я вишу в воздухе, Вы роете землю носом, настороженный и в то же время уверенный в себе, в хрустящих хлебцах, в трех листиках… Человек-бородавочник, символ посредственности, что правит нашим веком, и именно потому — лучший представитель саванны, в которой мы бродим по щиколотку в грязи.

Желаю Вам быть сильным, прекрасно преодолеть и эту катастрофу, чтобы Ваша жизнь нисколько не изменилась.

Мне ведь тоже нужно посмеяться, Доктор.

С глубочайшим почтением.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Перевод Т. Блантер.

Легкий туман навис над озером, и вершины холмов на горизонте сразу же утратили четкость линий и яркость красок. Вода бесшумно плескалась о низкий каменный парапет, на котором в ряд стояли пустые скамейки.

— Еще стаканчик? — спросил мужчина, указывая на черную бутылку на земле, заткнутую пробкой из промасленной бумаги.

— Боже сохрани! — отмахнулась женщина, не отрывая взгляда от неподвижной, подернутой туманом воды. В неясном свете приходилось напрягать глаза. За спиной у них раскинулась небольшая пустынная площадь с колоннадой и низкими галереями.

— Зря мы не поехали на паровом катере вместе с остальными, — сказала женщина.

— Но ведь вы сказали, что боитесь воды… — возразил мужчина.

— Да, зато теперь нам больше часа придется ждать их, — прозвучало в ответ.

— Вам, должно быть, не очень приятна моя компания! Уж скажите прямо! — проворчал мужчина.

Женщина слабо улыбнулась, устремив пристальный взгляд на воду, на туман, на легкие силуэты паровых катеров — им все же каким-то образом удавалось проложить себе дорогу в этих серых далях.

— Увы, в молодости мне не пришлось повидать свет… — вздохнув, тихо сказала она.

— Что вы говорите? — отозвался мужчина. — По-моему, для таких людей, как мы, это никогда не поздно. И как раз теперь малость насладиться этим особенно приятно.

— Да я не жалуюсь, — ответила женщина.

Какое-то время они сидели молча, будто не замечали друг друга. Потом мужчина налил немного вина в бумажный стаканчик, его спутница жестом отказалась, и тогда он сам стал пить маленькими глотками, а выпив, глубоко вздохнул.

— Вы всегда столько пьете? — вырвалось у нее. — В вашем возрасте это вредно.

— Не так уж я много пью… — фыркнул мужчина. — Одну бутылку в день, ну а по праздникам немного больше… Я высокий, крепкий, что для меня одна бутылка!.. К тому же это мое собственное вино, я сам его делаю, оно даже полезно. В такие поездки я всегда беру его с собой: не могу пить ту бурду, которую продают на каждом шагу…

— На доброе здоровье, — примирительно сказала женщина.

— Когда-то я был молодцом, вот тогда я и вправду пил. Знаете, в нашей работе… — добавил он.

— Но ведь прораб — это тот, кто распоряжается? Он не так уж много работает… — слегка подтрунивая над ним, заметила она.

— Как так? — клюнул он на эту приманку. — Я столько домов построил вот этими самыми руками… И даже теперь, когда я на пенсии, не могу сидеть сиднем. Все время езжу на свой маленький виноградник, то туда, то обратно… О, было бы желание, а занятие всегда найдется… А вы тоже совсем не похожи на человека, который сидит сложа руки…

Женщина, не глядя на него, тихонько рассмеялась.

— Единственное, что мне не нравится в этих поездках, это то, что возвращаемся мы слишком поздно, — сказала она немного погодя. — Вечерами я привыкла сидеть дома. Плохо переношу темноту… Например, две недели назад, когда святой отец возил нас в Оропу, мы вернулись за полночь.

— А дома вы по ночам не боитесь оставаться одна? — спросил он.

— Чего бояться? — пожала плечами женщина. — Замок у меня надежный, совесть чиста… О смерти я пока не думаю, но и не боюсь ее… Уж в нашем-то возрасте…

— Я тоже не боюсь, — согласился мужчина. — Но мне бывает досадно, что я один. Ночью я часто сожалею, что не женился. Только вы не подумайте чего плохого… ведь мы уже пожилые люди… Я сожалею потому, что иногда словом перекинуться не с кем, и я говорю сам с собой. А еще я думаю о том, как там дела на винограднике. Ягоды-то пропадают. Продавать нет смысла, много за них не возьмешь. А вот если бы была женщина, она бы их ела, варила бы варенье. Одним словом, совсем другая жизнь, так-то…

— Ну разумеется, при женщине и мужчина себя блюдет, — согласилась она.

Он что-то пробормотал себе под нос — слов она не разобрала.

Паровые катера посылали в туман хриплые гудки, а вершины далеких холмов сквозь кисею дымки снова слабо осветились лучами заходящего солнца.

— Это последняя моя поездка в нынешнем году, — сказала женщина.

— Почему? Разве вы не поедете в следующее воскресенье в Бергамо? Вы окончательно решили? — забеспокоился он.

Женщина, вздохнув, пожала плечами.

— Но почему?.. — настаивал он.

— Я ведь вам уже сказала, что не люблю ночью быть не дома. Я это и святому отцу объясняла. Он знает, что поездки мне нравятся, но только с утра и до вечера, не долее. Спать в одной комнате с другими женщинами, нет, это не по мне…

Мужчина молчал, надвинув шляпу на глаза. Он потянулся было к бутылке, но, видно передумав, тотчас же отдернул руку.

— Если вы замерзли, мы можем подождать их в автобусе, — сказал он.

Женщина, глядя на воду, покачала головой.

— Посмотрите-ка! — воскликнула она вдруг.

Черная прямая тень скользила по поверхности воды, мелькая то тут, то там среди катеров. Был даже слышен шум невидимой моторки, и таким же невидимым был трос, который на огромной скорости тащил за собой человека на водных лыжах в черном блестящем костюме.

— Не сегодня завтра наступит зима, и для него тоже все кончится, — прокомментировал мужчина.

— Приятно поглядеть, что выделывают эти молодые. Я их чуть-чуть побаиваюсь, но все равно они мне нравятся. Они намного крупнее, чем мы были в их возрасте… — сказала женщина.

— Крупнее, — повторил он задумчиво. — Есть чем хвастать! Мы-то выросли на хлебе, на воде и на работе, а этих до тридцати лет держат в пеленках. Есть чем хвастать!..

— Что ж, им повезло, — опять вздохнула она.

— Согласен, — смирившись, произнес мужчина и решительно налил себе вина.

Постепенно шум моторки затих, словно погребенный в сером тумане, который все сгущался над уже темной водой.

— Если вам холодно и вы не говорите об этом, то это некрасиво с вашей стороны. Скажите откровенно, может быть, нам лучше подождать всех в кафе? — снова предложил мужчина.

— Да нет, нет, — ответила она. — Здесь такой чистый воздух…

— Какое там, — возразил он, — воздух из пресной воды. Сырой воздух. Как раз для ревматизма. У меня был друг из Стрезы — видите, вон там, хотя сейчас ничего не видно, но она на той стороне, Стреза… ну так вот, с этим моим другом мы вместе работали, и он всегда говорил мне, что здесь все ревматики… Я-то думал, что вы хоть согласитесь выпить кофе. Или вы боитесь, что святой отец этого не одобрит?

— Что за шутки? — запротестовала она.

Мужчина рассмеялся, качая головой.

— Эхе-хе, — произнес он почти шепотом, — по правде говоря, я надеялся, что мы понравимся друг другу. Одним словом…

— Не выдумывайте! — спокойно ответила женщина, чуть повернувшись к нему. — Я понимаю, к чему вы клоните. Вам кажется, что это возможно? В нашем-то возрасте? А кроме того, запомните: женщина — это чрезвычайно обременительно. Мне ли объяснять вам это?

— А я-то уж было решил, что вы меня понимаете, — сказал он, обхватив колени руками. — Мы ни перед кем и ни в чем не должны отчитываться, мы здоровые, мы трудились всю жизнь, я кое-что скопил, вы тоже, сложим вместе эти крохи и двинемся дальше…

— Да это просто курам на смех, — улыбнулась женщина.

— Ну и ну, вы еще думаете о том, что скажут люди?

— Люди тут ни при чем, — объяснила она. — Только как можно думать о подобных вещах в нашем возрасте? А кроме того, кто жил один, как мы с вами, тот уже имеет свои привычки и не захочет подчиняться другому. Понимаете?

Мужчина тихо покачал головой, вытащил из кармана сигару, сунул ее в рот, но не закурил. Гудки далеких катеров раздавались все чаще и громче, туман сгустился и превратился в плотные молочные облака.

— Выходит, я ошибся: с одной только божьей помощью тут не обойдешься, — сказал мужчина, покусывая сигару и передвигая ее в уголок рта. — Чего же вы хотите? Чтобы я попросил священника переговорить с вами? Что ж, могу его попросить… Я, извините, не понимаю вашего упрямства, но, если позволите, задам вам вопрос: что плохого в этом нашем сговоре?

— О, конечно, ничего плохого нет, — ответила она.

— Вы сейчас потеряете шпильку, — сказал мужчина.

Женщина быстро поднесла руку к седой косе, которая была уложена в пучок на затылке, и поправила черепаховые шпильки. Потом снова сложила руки на груди.

— Может, мы не больно образованные и у нас есть недостатки, — продолжал он, — но я всю жизнь работал, у меня есть пенсия, виноградник, и на здоровье, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, пока не жалуюсь. Два года назад мне, правда, вырезали грыжу, но с тех пор даже насморка не было. А вы сорок лет прослужили кухаркой — это тоже кое-что значит. У вас пенсия, две комнаты. Одним словом, мне казалось, что правильнее всего высказать вам все начистоту. Уф! Ни разу в жизни мне еще не приходилось говорить так много…

Женщина не улыбнулась, она все глядела в туман, сложив руки на груди. Потом тяжело вздохнула. Над озером разносился птичий гомон.

— Эти птицы нагоняют тоску, — вполголоса произнесла она.

— Ну так как? Вы мне даже не ответите? — спросил он.

— Да-да, — отозвалась женщина, — вы, конечно, правы. Однако это такой шаг… ведь ни вы, ни я прежде не состояли в браке? Какой же смысл… сейчас?

Мужчина что-то пробормотал сквозь зубы, закусив сигару.

— Никто не станет отрицать, что вы мужчина еще хоть куда, — добавила она. — Но такие дела надо оставить молодым. А мы… наше время уже прошло, и лучше каждому доживать в своем маленьком…

— Прекрасные рассуждения! — устало перебил мужчина. — Лучше уж сказать: коль нам по шестьдесят, то дальше хода нет, бросимся в колодец — и баста. А вот я считаю, что и в таком возрасте можно еще прекрасно жить, не обращая внимания на людские пересуды. Если человек никому не завидует, ему хорошо в любом возрасте. Я не жалею о тех временах, когда был молодым. Мне и сейчас неплохо. Пока здоровье есть… И мы вдвоем… Но хватит об этом, вам мои разговоры неприятны, потому я умолкаю.

— Да кто вам сказал, что мне они неприятны? — со спокойной улыбкой спросила женщина. — Говорите, говорите, пожалуйста. Да и я совсем не прочь поговорить…

Они замолчали; на площади, что позади них, с наступлением сумерек зажглись фонари, под низкими галереями раздавался смех, потом по мостовой с треском промчались мотороллеры, и площадь опустела и затихла.

— Пора бы им уже вернуться, скоро совсем ничего не будет видно из-за этого тумана, — сказала женщина. — Да, не хотела бы я сейчас находиться на одном из этих катеров…

— Раз уж над озером туман, значит, он будет и на дороге, когда мы поедем в автобусе. Теперь один бог знает, когда мы прибудем в город, — проворчал он.

— Но в автобусе можно петь, молиться. А на воде бы я боялась, — ответила женщина.

— Я говорил в этот раз со святым отцом и объяснил ему, что он совершает ошибку. В такие места надо ездить в августе, а не когда зима на носу. Поездок-то устраивается много, он мог бы выбрать что-нибудь получше…

— В этом году мы немало поездили, — радостно подхватила женщина. — Побывали даже в горах. Правда, по дороге голова кружилась от всех этих поворотов.

— То вы боитесь воды, то горных поворотов, а на вид покрепче любого мужчины, — заметил он.

— О да, слава богу, — засмеялась женщина. — Хотя я уже не такая крепкая, какой была прежде… теперь мне не наготовить пельменей на пятьдесят человек. Иной раз всю ночь на ногах простоишь. Да, жизнь…

— Вы, должно быть, немало интересного повидали в этих домах? — спросил он. — Бог знает какие празднества…

— Что было, то было, — ответила она. — Теперь нет таких семейств. Ни таких домов, ни таких кухонь. Раньше что делали синьоры, чтобы развлечься? Ели. Устраивали большие обеды. И понятно, что те, кто умели их приготовить, были нарасхват.

Она замолчала, внезапно вздрогнув. Мужчина, сосредоточившись на какой-то своей мысли, не заметил этого.

— Послушайте, — сказал он, повернувшись к ней и вынимая сигару изо рта. — У вас нет какой-нибудь подруги, только не слишком нудной? Я вот к чему: вы могли бы приготовить прекрасный ужин, я принес бы вина и пирожных бы прихватил, и мы бы посидели. По-моему, это было бы неплохо. Я сказал о подруге, чтобы вы не подумали, будто я… Понятно?

Женщина молча кивнула. Теперь туман был словно продырявлен светящимися точками и расплывшимися цветными пятнами — то ли это были огни катеров, то ли фонари с противоположного берега посылали сюда свой свет.

— Если хотите, мы можем пригласить и святого отца, — добавил мужчина. — Когда без конца бываешь с ним в этих поездках, то можно и посмеяться немного за одним столом.

— Что означает это предложение? — сухо и подозрительно спросила женщина.

— Боже правый! — вздохнул мужчина. — Нельзя же придираться к каждому слову! Я просто так предложил его пригласить, за компанию… Иногда человек этого заслуживает, верно ведь? Скоро зима, а вы говорите, что даже в Бергамо не поедете… А расходы, вы только не обижайтесь, я могу взять на себя…

— При чем здесь расходы? — резко оборвала она. — Сколько разговоров из-за двух мисок пельменей и небольшого пирога с куриными потрохами! Разве мы из тех, кто считает каждый чентезимо? Только мне кажется, что нет никакого смысла…

— Если нет смысла, тогда оставим это, — откидываясь на спинку скамейки, сказал мужчина. — Не умею я вовремя остановиться…

— Нет, вообще-то я не против, — ответила женщина. — Главное — договориться. Поесть пельменей в приятной компании — что же в этом дурного?.. А еще у меня есть соседи, очень милая пара, они всегда были ко мне так внимательны. Он — железнодорожник на пенсии. Можно было бы и их пригласить…

— Слава богу, хоть на этот раз все обошлось, — вздохнул мужчина. — Послушайте. У меня же есть «небьоло»,[17] я берегу его для особого случая, такое вино грех пить одному. Ну вот, дело, кажется, пошло на лад…

— Какое дело? — спокойно перебила она его. — Мы устраиваем обед. Это абсолютно ничего не значит.

— Разумеется, — успокоил он ее, — я хотел только сказать, что идея мне кажется прекрасной. Я таким образом посмотрю ваш дом, в другой раз вы посмотрите мой… и так далее…

— Да, — тихо выдохнула женщина. — А там видно будет…

— Но мне хочется думать… — не падая духом, произнес мужчина. — Или вы хотите сказать, чтобы я лучше и не думал об этом?

— Вы можете думать о чем угодно. Думайте себе на здоровье, — улыбнулась она, поднимаясь на ноги. — Стало холодно.

Мужчина взял свою бутылку, и оба подошли к парапету. Воды уже не было видно, все окутал густой, плотный туман. Даже птицы замолкли.

— Лучше подождать их в кафе или в автобусе, — сказал мужчина.

Женщина повернулась, и они медленно направились по площади к галереям.

— Если вы боитесь поскользнуться, то обопритесь на меня, — предложил он.

— Ну, не будем преувеличивать, — возразила она, плотнее закутывая шею шарфом.

— А не выпить ли нам чего-нибудь? — спросил мужчина, когда они проходили мимо ярко освещенной двери.

— Глядите-ка, снова пить, — произнесла она, пристально взглянув на него. — Разве не достаточно было? А может, вы из таких, которые только и знают, что пить, да играть в карты, да ходить по кабакам? Хорошенькое было бы дело…

Мужчина весь сморщился от смеха, не выпуская сигары изо рта.

— Я вам уже объяснял, что я не какой-нибудь забулдыга, — ответил он спокойно. — Я люблю посидеть в компании, но никогда не перебарщиваю. Представьте себе, даже в молодости не перебарщивал. А сейчас я предлагаю выпить капельку горячительного, спиртного… потому что, мне кажется, вы немного озябли…

Женщина сквозь стекло украдкой бросила взгляд на пустую комнатку с несколькими мраморными столиками и, на человека, который, опершись на стойку, уткнулся в газету.

— Нет, неудобно, — ответила она. — Лучше пойдемте к автобусу, так надежней. К тому же когда все вернутся, то сразу нас найдут.

— Ладно, тогда подождите минутку.

Мужчина вошел в кафе, и она увидела, как он что-то говорит человеку у стойки, вынимая из кармана мелочь.

Он вернулся с пакетиком карамели.

— Это мятные — пососать в автобусе, — сказал он, протягивая их ей.

— Ах, вы прямо-таки вынуждаете меня поблагодарить вас, — сказала женщина, беря пакетик.

Они молча двинулись дальше, разглядывая на ходу витрины закрытых магазинов. Дойдя до конца галереи, они увидели темную морду автобуса, спрятавшегося в переулке.

— Давайте посидим там, спрячемся от этой сырости, — сказала женщина.

Они открыли дверцу и, помогая друг другу, влезли по ступенькам внутрь, потом пошли по узкому проходу в поисках удобного местечка в середине салона, подальше от колес, где сильно трясет.

— Вот сюда, — указал мужчина, пытаясь втиснуться в узкое пространство, ограниченное подлокотниками. — Правда, сидеть будем как мумии. Вы ведь тоже не слишком худенькая…

— Да-да, тесновато, но это ничего. Если бы не пели и не молились, то в темноте можно было бы и подремать, — ответила она.

— Я, пожалуй, допью вино, чтобы наконец отделаться от этой бутылки, я уже устал таскать ее за собой, — сказал мужчина.

Он стал пить, отодвинувшись как можно дальше, чтобы не досаждать ей.

— Дайте сюда бутылку, я подержу. Грех выбрасывать ее, — решила женщина.

— Спасибо, очень признателен. — Он начал искать спички. — Я вас не побеспокою?

— Нет, запах сигар мне нравится. А потом, он дезинфицирует воздух. По крайней мере так говорят.

— А теперь потолкуем об этом обеде, — устроившись поудобнее, сказал мужчина и сделал несколько глубоких затяжек, чтобы побыстрее раскурить сигару.

— Ах да! — усмехнулась женщина. — А я смотрю, вы больше не заводите разговора об этом, и уже подумала, что вы сказали просто так… Да я и сама не приняла это всерьез, но все же…

— О, вы меня плохо знаете, — возразил он с довольным видом. — Я от своих намерений не отказываюсь. Я убедился, что не так-то просто завоевать вашу симпатию, но за это уважаю вас еще больше. Я много повидал на своем веку…

— Ну что вы говорите, — возразила она, улыбаясь в полумраке. — Если и есть на свете простодушный человек, который никогда не притворяется, так это я. Правда, я осмотрительна. Не люблю, когда люди ведут себя развязно. Это малоприятно, даже если женщина молоденькая, не говоря уже о такой старой клуше…

— Это вы-то старая клуша? — запротестовал он. — Что же тогда мне говорить?

— Ну, вы мужчина. Разве можно равнять мужчину с женщиной? — сказала она. — А теперь, раз уж этот обед должен состояться, давайте все подробно обсудим. Пока остальные не вернулись…

Карло Бернари

КОРОЛЬ ЕСТЬ КОРОЛЬ

Перевод Л. Вершинина.

Однажды Обезьяна, Медведь, Козел и Осел собрались в глухом уголке леса, чтобы организовать заговор против Короля, который притеснял их и мучил.

— Нас уже четверо, — сказал Медведь, — чего ж еще ждать? Если мы споемся, остальные подхватят.

— Конечно, кто услышит в этом огромном лесу голос одного из нас? — согласилась Обезьяна. — Надо составить хор.

— При том, однако, условии, — предупредил Медведь, — что Король ничего не должен об этом знать. Иначе он на нас нападет внезапно и уничтожит поодиночке, как он всегда делает, уверенный в своей безнаказанности.

— Хорошо придумано! — воскликнула Обезьяна.

— Я бы сказал — разумно, — поправил ее Осел, который, чтобы не прослыть глупым как осел, считал своим долгом всем и каждому делать по любому поводу замечания.

— Теперь Король узнает, чего мы стоим! — стукнул о землю лапой со сломанным когтем Медведь.

— Давайте займемся делом, пока кто-нибудь не появился и не испортил нам обедню, — предложил трем приятелям Козел и откашлялся, чтобы голос звучал как можно чище.

Остальные последовали его примеру. Вскоре в лесу раздались голоса Обезьяны, Медведя, Козла и Осла, увы, никак не сливавшиеся воедино.

Наступил вечер, а они все еще отчаянно вопили, пытаясь добиться слаженности, пока Соловей, успевший к тому времени проголодаться, не залился звонкой трелью, чтобы придать хоть немного мелодичности нестройному хору.

Король, хотя и был далеко, очень скоро все узнал от своих шпионов. Он поднялся со своего ложа и с печальным видом трижды обошел королевство, все время повторяя:

— Безголосые они. Петь не умеют… А уж договориться друг с другом — тем более… Как они сами этого не замечают! Впрочем, у них и слух отвратный.

— Конечно, они же не учились пению, — поддакнул Леопард.

— А ты куда смотришь?! — поддела лесного владыку Гиена. — Король ты или не король?

— Разумеется, я король. Но разве тебе непонятно, что они хотят обойтись без короля.

— Они утверждают, будто ты требуешь беспрекословно тебе повиноваться, соблюдать иерархию и оттого всем надоел, — подзадорил Короля вечный доносчик Ягуар.

— Знаю. И знаю также, что они говорят о моих приказах — будто это самое настоящее насилие над волей. Придумают же, однако, название!.. Вот они и захотели лишить меня власти.

— А ты терпишь! — вмешалась Пантера. — Какой же ты король, если даже навязать свою волю не можешь?

— Не те времена! — с горечью ответил Лев. — Чуть что, они поднимают бунт, нагло утверждая, будто все равны и каждый сам себе начальник. В наши дни даже зайцы и те считают себя львами.

— Хотел бы я посмотреть, у кого хватит смелости, — возразил Леопард. — Эти типы пользуются тем, что мы вечно ссоримся между собой… Вместо того чтобы попусту спорить и препираться, лучше бы нам, как прежде, собрать Королевский совет…

— Или военный, — подсказала Гиена.

— Стоит ли называть его военным? — засомневалась Пантера. — Не насторожит ли это всех лесных болтунов?

— Я остался в меньшинстве. Эти бунтовщики в конце концов отправят меня на пенсию или вышлют вон, — пожаловался Король.

— Покуда корона еще не слетела с твоей головы, — подбодрил его Леопард. — Прикажи, и мы все исполним.

— Я даже не знаю, сколько их! Пересчитай их, Леопард, у них такая разноголосица, что каждого легко отличить… Они даже утверждают, что вся красота пения в дружном разнобое.

— А ты создай свой хор, — подсказал Леопард. — Я готов. А ты, Ягуар?

— В любую минуту, — вытянувшись по стойке «смирно», ответил Ягуар.

И тут же Пантера и Гиена последовали его примеру.

— Разве мы не из одного прихода? — добавил Леопард.

— Да, но, если мы нагрянем все вместе, эти бунтари почуют опасность и удерут, — рассудил Король, который неизменно поражал советников глубиной своих умозаключений. — Скажем, что мы хотим лишь внести немного порядка и гармонии в их хор, — добавил он.

— И появимся поодиночке, — предложил Леопард.

— Конечно, проще всего влиться в хор по одному. Ну а красивое пение всем приятно. Последним придешь ты, о Король, и начнешь дирижировать нами. А мы будем громко тебе аплодировать.

Первым пришел Леопард. Он постоял, посмотрел, какова обстановка, и, заметив, что гармонии хору явно недостает — кто брал «соль», а кто «фа», — возмутился:

— Кто из вас дает петуха?

Все четверо запротестовали.

— Петуха? Какого еще петуха? Мы так хорошо пели. Ведь истинная гармония — в дисгармонии. Даже Соловей, правда от голода, такие с нами рулады выводил, что прямо заслушаешься. Ты что, неприятностей ищешь, друг любезный? Тогда лучше убирайся подобру-поздорову.

После недолгих препирательств они снова запели не в лад, но тут Леопард умело поддел Медведя.

— Послушай моего совета, постарайся навести в хоре порядок, пока Лев ничего не заметил. — И, разинув пасть, присоединился к поющим.

Стоявший рядом Козел обнаружил это первым и подумал, что такое поведение — большая наглость. Но из страха улыбнулся Леопарду и, желая себя утешить, сказал:

— В сущности, лучше голосом больше, чем меньше.

Когда Ягуар увидел, что Леопард сумел пристроиться к хору, он подошел и тихонько, словно бы невзначай, тоже стал петь.

«Два баса сразу? Откуда они взялись? — удивился Осел, стоявший рядом. — Второй бас явно лишний!» Не успел он это подумать, как на поляне появились Гиена и Пантера. Они шли под ручку, точно собрались на рынок за покупками. Однако едва приблизились, как тут же разинули пасти и без малейшего стеснения принялись подвывать. Да и чего стесняться, если у них есть достойная поддержка в лице Леопарда и Ягуара.

«Ну, это уж слишком, — подумал Медведь. — Стоит нам взять неверную ноту, эти типы нападут на нас и растерзают… Кто их сюда пустил?»

— Эй, дружище, — обратился он к Ягуару. — Кто дал тебе право?.. — Он не договорил, увидев, что к ним величественной, неторопливой походкой приближается Лев.

— Я пришел, — сказал Лев, — чтобы внести хоть немного согласия в ваш разноголосый хор. Если кто-нибудь не пожертвует своим драгоценным временем, вы ни на шаг вперед не продвинетесь.

— Мы вовсе не нуждаемся в наставнике, — рискнул бросить ему вызов Медведь.

А Обезьяна добавила:

— Прекрасно без него обойдемся. Так что благодарим покорно.

— Хватит и того, что терпим твоих друзей! — изрек Козел.

А Осел, набравшись храбрости, заметил:

— Ведь мы все одинаково вопим. Как оглашенные.

— Ты сказал «как оглашенные»?! — возмутился Леопард.

— Он хотел сказать «как приглашенные», — сразу же примирительно вступился Медведь. — Просто Осел плохо слова произносит. И если уж кто вопит, так это он.

— То-то и оно. Назвать нас оглашенными! — притворившись, будто перестал сердиться, сказал Ягуар.

Недолго думая, он со скучающим видом, словно ему приходится делать это каждый день, схватил когтями Обезьяну и разорвал ее на части.

Медведь при виде подобного зверства вскипел.

— Это самое настоящее насилие, я крайне возмущен!

Не успел он договорить, как Леопард уже впился ему в горло клыками и в мгновение ока его четвертовал. Потом спокойно принялся его поедать, выплевывая кости.

Гиена, не желая отставать от дружка, набросилась на Козла и оттащила его в сторонку, чтобы там прикончить и сожрать, но ее настигла Пантера. Перемигнувшись с Королем, она сказала Гиене:

— Красотка, добычей надо делиться. Уступи-ка мне половину. Не думаешь ли ты, что я могу поделить Осла со всемогущим Королем. Да мне тогда и кусочка не перепадет.

Когда пятеро дружков наелись так, что еле держались на ногах, они накинули на себя шкуры своих жертв и, опьянев от крови, пустились в пляс. Позже, вконец обессилев, рухнули на землю, захлебываясь смехом.

— Вот теперь и впрямь можно попеть в свое удовольствие! — воскликнул Король, похлопывая лапой по вздувшемуся животу.

— Конечно, — поддакнул Леопард, — какой толк от этих зануд? Только под ногами путались.

Довольные, даже счастливые, они пошли назад и по дороге дружно рычали по команде Льва, который шагал впереди и отбивал такт. Пройдя немного, хитрец Леопард остановился и сказал дружкам:

— До чего же мы глупы! Наши хриплые голоса слышны за сотни миль, и, ясное дело, мы всех пугаем. Не умнее ли нам затаиться на время! Пока мы будем петь, остальные и рта не раскроют со страха. Как же мы тогда узнаем, не собирается ли где-нибудь новый хор бунтарей?

— Разве у нас нет службы осведомителей?

— Есть-то она есть, но, если мы криками заранее выдадим наши планы, мы им все дело испортим. Мы еще только отправимся, а бунтари уже будут знать, куда мы путь держим.

— Ох, хорошо! — воскликнул Лев, в последний раз икнув от сытости. — На сегодня хватит с нас сложных проблем. Дайте мне спокойно поспать. Об остальном поразмыслим завтра.

Он растянулся на траве и тут же погрузился в глубокий, но тревожный сон.

Приближенные недолго охраняли сон Короля, в забвенье с трудом переваривавшего сытную пищу. Уставшие от трудов и треволнений этого дня, они один за другим разлеглись вокруг Льва и сразу громко захрапели.

Быть может, привлеченный этим громким храпом, а может, запахом крови, застывшей на мордах и на шкурах спящих, один Комар стал кружить возле хищников, обезумев от счастья. Укусил там, пососал здесь, а затем подумал и решил поведать о своем открытии друзьям, кружившим над топким болотом. Услышав о столь лакомой добыче, комары густой тучей налетели на пятерых спящих и наелись до отвала, ведь Король и четыре его советника так утомились после своего пиршества, что и тут не проснулись. Из всех комаров лишь один погиб, да и то скорее по собственной глупости, чем из героизма. Привлеченный сладковатым запахом свежей крови, он проник в пасть Леопарда, и тот мгновенно проглотил его вместе с обильной слюной.

Комаров было столько, что они и не заметили исчезновения одного из них. От неожиданного дара судьбы комары пришли в состояние полнейшей эйфории и каждый помчался за десятками тысяч других комаров, с которыми состоял в родстве. Очень скоро над тем местом в лесу, где крепчайшим сном спали Король и его советники, закружилась в бешеном танце огромная комариная туча. От одного взгляда на нее дух захватывало. Не было в лесу ни единого комара, который бы не прилетел сюда, чтобы наесться вволю. Комары передавали радостную весть один другому, а потом, сражаясь друг с другом, оспаривали все новые лакомые местечки в разинутых храпящих пастях. Никогда еще им не доставалось столько яств, к тому же их жертвы так спокойно переносили укусы алчущих жал!

Внезапно Гиена проснулась от адского зуда, забила лапами о землю, стала тереть об нее морду, вскочила и задергалась, точно на нее напала пляска святого Витта. Она каталась по траве, пытаясь избавиться от тучи назойливых комаров, причинявших ей ужасные муки.

В конце концов ей все же удалось отогнать часть комаров, и они у нее на глазах полетели к другой комариной стае, с громким жужжанием кружившей над головой Пантеры. А та пробудилась наконец от нестерпимого зуда и жжения и, тряхнув опухшей мордой, как бешеная заметалась по поляне, ударяясь о деревья и тщетно пытаясь избавиться от озверевших комаров.

Тут проснулся и Леопард. Он вскочил с таким шумом, что разбудил Льва. Король потерял так много крови, что лишь смутно ощутил отчаянную безнадежность своего положения — комары проникли во все влажные уголки его тела, которые только были доступны их длинным жалам. С трудом разлепив глаза, Король увидел, что его советники удрали, даже не подумав предупредить его о грозной опасности. В миг озарения, вспомнив о своих королевских правах, он громко простонал:

— Трусы! Предатели вы, а не придворные! Бросаете своего повелителя на произвол судьбы! Где же ваши заверения, что король всегда король?

Леопард, который только что избавился от комаров, умчавшихся на подмогу своим ненасытным дружкам, терзавшим тело бедного Короля, меланхоличным взглядом проследил за их полетом и изрек:

— Какой же ты король? Не можешь даже справиться с горсткой жалких комаришек? Прощай. Не поминай нас лихом, любезный друг.

ЧЕТЫРЕ ИНКУНАБУЛЫ ДЛЯ ОДНОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Перевод Л. Вершинина.

Стол и стул — вот и вся обстановка в комнате, где он меня принял. На стенах и сводчатом потолке догоняли друг друга уродливые, выцветшие аллегорические фигуры, с потрескавшейся грудью и белыми известковыми нарывами на руках и бедрах. Сколько же солнца и сырости проникло сюда через большущее окно, прежде чем эти некогда, безусловно, красивые фрески приобрели столь жалкий вид! Не успел я додумать эту свою мысль, как протоиерей, перестав молча созерцать лес вдали, повернулся и обрушил на меня лавину упреков.

— Разве вы посоветовались со мной, когда решили купить библиотеку графа Минарелли? И когда вы для ее отправки воспользовались услугами фирмы, которой доверяете, вы тоже не обратились ко мне за советом!.. А теперь, когда среди книг, прибывших в Рим, ваш патрон недосчитался четырех, самых редких, самых дорогих, по ценности равных, наверно, всей остальной коллекции, у вас достало смелости прийти ко мне? Украдены? Где? Когда? А если даже и так, я-то что могу об этом знать?.. На исповеди — говорите вы. Допустим! Значит, по-вашему, я должен ради вас нарушить тайну исповеди?!

Он снова повернулся к окну, словно желая набраться вдохновения у быстро черневшего с приближением ночи леса, который заканчивался белой полосой: очевидно, за широкой долиной начиналось море. И вот, приободрившись, протоиерей продолжал:

— Рыскайте, ищите, станьте на время сыщиком! Порасспросите, к примеру, муниципального секретаря. Я же могу лишь сообщить, что именно он занимался делами покойного графа и у него были оба ключа — от библиотеки и от сердца графа Федерико. Вы меня поняли?

Муниципального секретаря я разыскал на площади, с которой ветер вздымал и гнал куда-то пыль и мусор. Я настиг его в тот момент, когда он надевал один жилет на другой и никак не мог застегнуть пуговицы. «Должно быть, у него от бесплодных усилий разболелись руки», — подумал я.

— Да, большая неприятность, — только и сказал он, выслушав мой рассказ. — Кого-нибудь подозреваете?

Я подозревал всех, и его в первую очередь. Но как ему на это намекнуть? И я ограничился тем, что сказал:

— Многих и никого.

— Почему бы вам не начать с доктора. Как лечащий врач он в любое время мог войти в дом и выйти оттуда, особенно во время долгой болезни графа. Много ли нужно, чтобы влюбиться в книгу для того, кто и так их любит и понимает в них толк…

Пока я обошел почти весь городок, настала ночь. Доктора я застал в городском театре, он проводил репетицию любительской труппы перед благотворительным спектаклем. Зал был пуст, а на слабо освещенной сцене молодые люди и девушки, загримированные под стариков и старух, хромая и переваливаясь, неразборчиво бубнили свои реплики, которые то и дело заглушал юный голосок. Это один из юных актеров, выйдя из роли, вынуждал остальных повторять сначала всю мизансцену.

— Пришли взять интервью у доктора? — На плечо мне легла чья-то рука. Это был протоиерей. Он наклонился и прошептал мне в самое ухо: — Избавьте его от ваших подозрений. Для него это будет новым тяжелым ударом. От него только что сбежала жена, прихватив двоих детей. И вот теперь, чтобы как-то его утешить, ему поручили, вернее, я поручил, подготовить рождественский спектакль. Наверняка имя доктора вам подсказал секретарь? Гениальная интуиция!

Протоиерей вывел меня из театра, и последние его слова унес в долину ветер, врывавшийся через пролом в черной стене. Я предложил протоиерею заглянуть в кафе, но он отказался и сухо распрощался со мной. В кафе, едва я туда вошел, все перестали играть и проводили взглядом синдика, который двинулся мне навстречу.

— Мне уже все известно, — сказал синдик. — Какие же книги пропали? Случайно не четыре инкунабулы?

Когда я кивнул, он воскликнул:

— Ну и ну. Я о них столько слышал!.. Бедный синьор Ромео! — Он улыбнулся, довольный, что может теперь столь фамильярно называть графа. Розовое кукольное лицо, обрамленное гривой седых волос, вдруг приобрело лукавое выражение. — Бедный синьор Ромео — мир душе его, где бы она сейчас ни пребывала, — всегда говорил, что может продать вам что угодно, ведь все равно для его прямых наследников библиотека — настоящее сокровище. При одном, по-моему, условии: если синьора Катерина, иными словами графиня, перед смертью не повелела синьоре Эулалии оплатить этими инкунабулами свои карточные долги. Она была, поверьте, истинная принцесса, но уж характер имела тяжелейший. Я ничуть не удивился бы, узнав, что синьоре Эулалии помогал муниципальный секретарь: они не раз обделывали вместе кое-какие делишки! — Он понизил голос. (Тут-то я и заметил, что в кафе вошел муниципальный секретарь и, остановившись на пороге, принялся расстегивать оба жилета). И потом уже шепотом прохрипел мне на ухо: — На вашем месте я бы обратился к карабинерам.

Пришлось ему объяснить, что кража, если только речь идет о краже, произошла после того, как я произвел оценку стоимости библиотеки и заплатил оговоренную сумму. Поэтому все пересуды о семье графа Минарелли меня не интересуют. Да и цель моя — отыскать пропавшие тома, а не упечь кого-то в тюрьму. Больше того, я готов заплатить крупное вознаграждение тому, кто поможет мне найти исчезнувшие инкунабулы.

— Прекрасная идея! — воскликнул синдик. — Кстати, доктора вы наверняка уже допросили?

Не успел я сообщить, что видел его в театре, но он был занят репетицией, как на пороге появился сам доктор, с трудом удерживая дверь, в которую ветер, гнавшийся за ним по улице, ударялся со слепой яростью. Худой, даже тощий, с покрасневшими от холода прозрачными ушами, он был похож на больного чахоткой. Он подошел ко мне, дружелюбно улыбаясь, словно мы давние знакомые и он сгорает от нетерпения возобновить разговор о пропавших книгах. Не удостоив кивком ни меня, ни доктора, синдик тут же отошел. Он с видимым усилием открыл стеклянную дверь, которую ветер рвал на себя и мгновенно захлопнул у него за спиной.

— Все, что сказал вам этот тип, сплошная ерунда, надеюсь, вы это понимаете, — обратился ко мне доктор. — У него больное воображение, и он вечно несет несусветную чушь.

— Отношения между вами, видимо, не самые хорошие, — осмелился заметить я.

— Скажите лучше, мы ненавидим друг друга… Но давайте сядем, а то я устал, три часа репетиции вконец меня измотали… Две рюмки пунша, — обратился он к официантке, убиравшей посуду со столика, за который мы сели. — Вам нужно, — возобновил разговор доктор, едва официантка отошла, — составить список лиц, которые посещали дом графа Минарелли уже после того, как вы договорились о покупке библиотеки. Я ясно выразился?

— Яснее некуда, — вмешался муниципальный секретарь и, притащив свой стул, подсел к нам. — Самое разумное для вас — довериться синьору Гульельмо. Таков мой совет, а уж вы поступайте как знаете.

Синьора Гульельмо я нашел ранним утром на площади. Он грелся под чахлыми лучами солнышка, которое буйный ветер умудрился с утра поднять и принести из долины. Кто-то наверняка предупредил синьора Гульельмо о моих намерениях, ибо он уже ждал меня, изобразив на лице полнейшее равнодушие и сжимая в поле черного, скорее всего перекрашенного, плаща потухшую трубку. Он смотрел будто сквозь меня, но его явно радовал звук моих приближающихся шагов. Когда я окликнул его, эта же радость засветилась в его слезящихся старческих глазах.

— Мне девяносто три года, дорогой синьор, — невозмутимо сказал он. — Многовато, не так ли, но, слава богу, вот эта штука, — он постучал трубкой по широкополой шляпе, — работает безотказно. Тут все записано, как на школьной доске. Я могу вам рассказать историю всех разорившихся дворянских семей, включая графов Минарелли… Но ограничимся пока библиотекой. Знаете, кто начал ее собирать? Вовсе не граф Минарелли! Это был кардинал Баттистини, который в тысяча шестьсот двадцать втором году, умирая, написал в своем завещании черным по белому, что его библиотека, та самая, что вы купили у наследников Минарелли, не может быть продана ни целиком, ни частично, а должна лишь пополняться… Мог ли кардинал представить себе, что с ней случится спустя три с половиной века? Все распродали! Все растащили! Но проклятие, тяготевшее над книгами, еще действует, и вы, уж простите, стали его жертвой.

По дороге, вкратце изложив, как он намерен вести расследование, и очень удивившись, что меня мало интересуют сплетни о семье графа, он объяснил, откуда ему известны все истории дворянских родов.

— Ничего не поделаешь, такая уж у меня профессия — я все должен знать. У каждой увязшей в долгах семьи есть на продажу дом или мебель. Я посредник и потому вижу, как одна семья возвышается, а другая нищает… Дворяне свои деньги проигрывают в карты, а лавочники и крестьяне прячут их в укромном местечке… Хотите знать, куда делись книги графа? Первой остановкой на нашем пути, — сказал мне старик, — будет лавка синьоры Филумены, дочери синьоры Эулалии, той самой, что была служанкой, а заодно и любовницей покойного графа Минарелли.

Синьора Филумена, приняв нас в своей колбасной лавке неподалеку от площади, ничуть не удивилась просьбе синьора Гульельмо показать книги графа. Синьор Гульельмо объяснил, что я готов их купить и хорошо заплачу. Не ответив ни да, ни нет, синьора Филумена направилась через заднюю комнату на чердак и предложила нам следовать за ней. Там среди окороков, колбас и сала в самом пыльном и сыром углу стояли три небольших ящика… Она вручила мне клещи, чтобы я смог поднять заколоченные гвоздями крышки, а сама встала рядом в горделивой позе. Сначала я достал из ящиков кипу пыльных, усыпанных мышиным пометом газет, а затем стопки потрепанных школьных учебников и книг для девиц и юношей, конца прошлого и начала нынешнего века.

— Все эти книги гроша ломаного не стоят, — сказал я, хоть мне и неприятно было огорчать синьору Филумену, ни на миг не спускавшую с меня глаз.

— Значит, выбросить их, да? — угрюмо спросила она.

— Пожалуй, что так, — ответил я.

Тогда она с победоносным видом направилась к буфету, откуда, раздвинув консервные баночки, огромные банки с топленым свиным салом, бутылки с ароматными настоями, извлекла пакет. Этот пакет она развязала и бережно, словно церковную реликвию, протянула мне том в пышном кожаном переплете коричневого цвета. Переплет с кардинальским гербом в центре был по краям облицован плашками на исторические темы.

— Прекрасный переплет, ничего не скажешь, — заметил я. — А вот текст, увы, не представляет никакого интереса.

— Но разве эта книга не семнадцатого века? — оскорбилась синьора Филумена.

— Конечно, семнадцатого. Только само по себе это еще ничего не значит. Некоторую ценность здесь представляет лишь переплет.

— Вы так говорите, чтобы сбить цену! — с еще большей обидой воскликнула она.

— Не волнуйтесь, просто эта книга меня ничуть не интересует.

— Значит, не купите ее?

— Сохраните ее, сохраните как память о графе.

— Что это была за книга, которая вам так не понравилась? — спросил синьор Гульельмо, когда мы вышли на улицу.

— Сборник пасторалей, написанных поэтами Аркадии по случаю бракосочетания одного из племянников кардинала Баттистини — какого, уж точно не помню.

— Должно быть, дона Чезаре. Э-э, верно, занятный тип был этот Чезаре! — весело воскликнул старик. — Говорили, будто кардинал в нем души не чаял…

Мило беседуя дорогой, мы обошли все дома, где продавались мебель, картины, безделушки, в надежде, что среди этого хлама кто-то спрятал четыре инкунабулы, дожидаясь хорошего покупателя. Но, увы, ни малейшего следа. Если в какой гостиной случайно обнаруживался книжный шкаф с несколькими по виду старинными томами, то старичок тут же пускался с хозяином в беседу о цене, своими высохшими руками украдкой делая мне знак поторопиться и посмотреть, нет ли среди этих книг четырех похищенных инкунабул.

Уже наступил полдень, когда синьора Гульельмо, уже готового капитулировать, вдруг осенило.

— Стоп! — воскликнул он и схватил меня за рукав. — Мне пришла в голову одна идея. Вот к кому надо постучаться в дверь — к герцогу! Он давно на мели и не задумываясь продаст любую вещь. Недаром пословица гласит: кто легко покупает, тот легко и продает.

Он не назвал фамилии разорившегося герцога, но добавил:

— Краденое добро впрок не идет! Предоставьте все мне. Я вас отрекомендую не как покупателя, а как коллекционера, который наконец-то сможет определить истинную стоимость его библиотеки. Это недалеко, не пугайтесь!

Если меня что и пугало, так это его тоненькие, слабые ножки, семенившие по разбитому булыжнику переулков, ведших к центральной улице. На повороте старик остановился, затем решительно направился к небольшой вилле с двумя входами — один нормальных размеров, но, очевидно, давно замурован, так что между цоколем и косяками выросла густая трава, и второй поменьше. В эту вторую дверь синьор Гульельмо несколько раз постучал.

— Эта дверь только для покойников, — объяснил он. — Ее положено открывать, лишь чтобы вынести гроб, когда придет день. Но герцог давно живет один, и главный вход закрыт вот уже много лет.

Человек, которого мы увидели, когда слегка приоткрылась дверь, имел вид поистине отталкивающий. Я бы скорее принял его за неряшливого слугу, никак не заслужившего той подобострастности, с какой поздоровался с ним синьор Гульельмо. Вот как он предстал перед нами: полы пиджака были сколоты английской булавкой, приподнятый воротник давал понять, до какой степени полинял этот пиджак, лацканы, некогда черные, приобрели темно-коричневый оттенок. Из-под пиджака (кроме булавки, застегнуть его было не на что) выглядывала майка мутно-серого цвета, неумело, а может, торопливо заштопанная розовыми нитками. На запястьях, где полагалось быть манжетам рубашки, и на шее густо ветвились седые пучки волос. Очки у герцога были с картонным кружком вместо одной линзы, и я не знал, то ли мне смотреть на этот кружок, то ли на неослепший глаз за стеклянной линзой.

— Похоже, он собирается умереть раньше меня, — прокомментировал его появление синьор Гульельмо. — Предоставьте все дело мне, а сами стойте спокойно и тихо.

Он поднялся на одну ступеньку, осторожно просунул в щель приоткрытой двери носок ботинка и почтительно произнес:

— Господин герцог меня знает.

Я так и не понял, предназначались ли эти слова мне или старому герцогу.

— И знает, что я не приводил к нему мелких людишек. Этот синьор, видите, тот, что стоит за моей спиной, — не здешний. Он путешествует, чтобы полюбоваться коллекциями красивых антикварных вещей. Знали бы вы, сколько я ему уже всего показал! Но он, как все истинные ценители прекрасного, человек ненасытный. Он интересуется и книгами, особенно старинными. И охотно взглянул бы на вашу библиотеку… При случае мог бы и назвать вам ее подлинную стоимость, ведь цены-то сейчас день ото дня меняются… Разумеется, бесплатно, ну и…

— Нет! — прервал его герцог. — Книги, как и людей, не предают.

— Конечно, не продают! — ловко притворившись, будто он не расслышал, воскликнул старик. — Я знаю, да и кто этого не знает, что господин герцог даже булавки из своего дома не продаст. Верно я говорю, господин герцог? — спросил он, ожидая одобрения патриция, которое придало бы ему уверенности, но герцог остановил его:

— Не предают и не продают. Никому и никогда! — повторил он.

— Ну что вам стоит, — умолял синьор Гульельмо, улыбаясь своим беззубым ртом. — Гость только взглянет на библиотеку, это займет всего каких-нибудь четверть часа. А я, раз уж вы боитесь, посторожу.

— Невозможно! — воскликнул герцог самым громким голосом, какой он смог извлечь из своей хилой груди. — Поймите же, это невозможно!

— Но почему? — спросил старик с обидой и даже с вызовом.

— Потому что я ее замуровал! — крикнул герцог через приоткрытую дверь.

— Замуровал? Как это — замуровал? — подозрительно переспросил синьор Гульельмо. А может, просто делал вид, будто не понял, чтобы получить от герцога более подробные объяснения.

— Велел воздвигнуть вокруг библиотеки каменную стену. Никто ее больше не увидит и не запустит в нее руки, пока я жив! — отрезал герцог.

Он вытолкнул из проема ногу синьора Гульельмо и захлопнул дверь перед самым его носом.

— Черт возьми, как он рассвирепел! — воскликнул старик, подойдя ко мне. — Неплохо господин герцог нас принял, — добавил он с усмешкой, — не правда ли? Впрочем, мы это заслужили! Ей-ей, заслужили!

Он раскурил трубку и не спеша, по слову после каждой затяжки, так, словно дым помогал ему думать, развернул передо мной совершенно детективную историю, в которой вычитанные где-то приключения причудливо переплелись с городскими преданиями.

— Понадобился такой урок, чтобы все снова всплыло в памяти… Слыхали, замуровал! Несчастный глупец! Но что ему оставалось делать после всего, что тогда случилось?

Он выдержал паузу, ожидая моих вопросов, но я молчал. И тогда, глубоко затянувшись, он возобновил свой рассказ.

— После бегства жены, кстати, подобная же история произошла и с доктором, но герцогиня была очень красивая женщина, не то что докторша — не понимаю, как она могла понравиться кому-нибудь, кроме своего жалкого мужа… Так вот, герцогиня сбежала из дому, и представляете, сколько в городке было разговоров об этом ее романе, который каждый из нас не прочь был пережить… Словом, бедный господин герцог, опозоренный и убитый горем, попытался как-то исправить непоправимое. Он поехал к жене и убедил ее вернуться домой. С возлюбленным ее он воевать не стал, а пообещал ему в обмен на жену уйму денег — сколько тот попросит, столько он и даст. Ну а когда жена вернулась, что он сделал? Довел ее до могилы меньше чем за год. И убивал так медленно, незаметно, что властям не удалось даже привлечь его к суду. В теле бедной госпожи герцогини, истерзанном сначала ядом, а потом вскрытием, не нашли малейших следов этого самого яда… А возлюбленный, думаете, он получил хоть что-нибудь? Ни гроша. Вот так и пропал Данте из Фолиньо… Вы в этих вещах разбираетесь и, конечно же, знаете, что означает — Данте из Фолиньо.

— Очевидно, речь идет об одном из самых ранних и драгоценных изданий «Божественной комедии», отпечатанном в тысяча четыреста семьдесят втором году в Фолиньо.

— То-то и оно! В наших краях. Вот и посудите, где же, как не в этих местах, могла находиться инкунабула, как вы ее называете.

— Что же все-таки случилось с этой инкунабулой?

— Исчезла.

— Ну, знаете, это просто городской порок! — В этом восклицании прорвалась наружу моя долго копившаяся в душе ярость.

— Не стоит преувеличивать, не валите все в одну кучу. Здесь есть немало достойных людей, которых грех смешивать с разными проходимцами.

— Да, разумеется, но расскажите, как пропал Данте.

— Очень даже просто. Ко мне пришел один человек, ну, вроде вас, и сказал, что хочет купить какую-нибудь богатую библиотеку. Я знал, что герцог сидит на мели, он потратил целое состояние на адвокатов, и что же я сделал? Привел его к герцогу! Начался осмотр библиотеки. Покупатель пробыл там целый день, составлял списки, что-то подсчитывал. В конце концов он назвал мизерную сумму, с тем чтобы сделка заведомо не состоялась, и потом сказал, что вернется через несколько дней с более определенными предложениями. Когда мы вышли из дома герцога, знаете, что этот хитрец придумал. Вручил мне пакет, завернутый в газету.

— В этом пакете мои вещи, но так как на ночь я здесь не останусь, принесите их, пожалуйста, к автобусной остановке.

Он ждал меня уже в автобусе, я вручил ему пакет, он дал мне тысячу лир и поблагодарил через раскрытое окно… Поди знай, что крылось за этим «спасибо»! «Я вас облапошил! Вернее, я вас обоих облапошил». Вы, конечно, поняли, что было в пакете?

— Само собой! Том Данте.

— Точно. Из Фолиньо. Если бы я тогда догадался!

— Вернули бы том герцогу?

— Я? Вы что, за идиота меня принимаете? Себе бы оставил. Ты украл книгу у герцога, я краду ее у тебя. Этого подонка отправил к герцогу возлюбленный его покойной супруги, чтобы получить свою долю взамен денег, которые муж-рогоносец пообещал ему как выкуп за сбежавшую жену и обманул. Так вот все и обернулось — сэкономил гроши, а потерял тьму денег. Вы же знаете, сколько сегодня стоит этот том Данте?

— Да, миллионов десять-двадцать!

— Тогда бы я не стоял в жару и в холод на площади, поджидая клиентов.

На обратном пути я все спрашивал себя, уж не заслужил ли я подобный урок. Ведь я нарочно позволил двум носильщикам и шоферу грузовика носить эти бесценные инкунабулы вместе с кипами книг, которым грош цена. Решил схитрить, чтобы никто не понял, какую дорогую вещь я приобрел, и чтобы наследники графа Минарелли не сообразили, что я оказался в выигрыше, купив оптом всю библиотеку и даже не проведя инвентаризации! «Пустую за полную», — шутливым тоном сказал я, прежде чем назвать свою сумму. «Иными словами: хорошо даю за плохое». Так мне удалось обделать это дельце! О да, превосходное дельце! Опустив голову, я, как побитый пес, понуро поплелся к автобусу.

— Что вы делаете? — испугался Гульельмо. — Уезжаете, так ничего и не узнав?

— Распустите слух, будто я нашел инкунабулы. По крайней мере тогда вы перестанете подозревать друг друга. И как знать, может, кто-нибудь и раскается в содеянном.

Я сел в междугородный автобус и через стекло заднего обзора снова попрощался с синьором Гульельмо, который вместо ответа помахал ассигнацией в пять тысяч лир, которую я дал ему за труды. То был жест насмешки и благодарности одновременно.

И этот прощальный привет принес мне удачу. Несколько дней спустя в книжный магазин пришел шофер того самого грузовика, на котором перевозили библиотеку графа, и протянул мне завернутые в старую газету четыре инкунабулы.

— Знаете, — сказал он, — эти книги застряли на дне фургона… Просто ума не приложу, как они туда провалились.

Ренцо Россо

ДОРОГОЙ ФЕОДОСИЙ{17}

Перевод Л. Вершинина.

Высокочтимый и многоуважаемый Феодосий!

Я получил твое письмо с основными статьями аграрного закона, который ты намерен обнародовать как первый акт вверенного тебе министерства. Статьи эти вызвали у меня подлинное восхищение Я расцениваю их как превосходные, способные, конечно вкупе с другими мерами, придать империи еще большее величие. Что же до твоей просьбы помочь тебе советами и пожеланиями в столь ответственный для твоей карьеры и для общей нашей судьбы момент, то она, эта просьба, мне льстит и делает честь, но вызывает одновременно серьезные сомнения. Какую помощь может оказать ученый, живущий вдали от двора и политических интриг, столь многоопытному, мудрому государственному деятелю, как ты, которому именно сейчас поручено возглавить правительство страны?

Когда будущее становится настоящим

Казалось бы, положение историка как раз и позволяет провидеть ближайшее будущее, ибо в плане историческом оно уже готово превратиться в настоящее. Тем не менее предмет уже застывший — хотя нужно время, чтобы он выкристаллизовался, — предстает старикам, ведущим наблюдения, в несколько деформированном виде, что объясняется их способностью отчетливо воспринимать лишь далекое прошлое. А поскольку я не хочу, чтобы мои советы выглядели неуместными либо самонадеянными, мне придется ограничить сферу своих исследований прошлым. Насколько это возможно, я попытаюсь извлечь из него такие аналогии с настоящим, которые делают плодотворными размышления над сходными явлениями и целями, способствуя достижению последних.

Итак, мне представляется, что нынешняя ситуация, опасная и полная печальных предзнаменований, при несовершеннолетнем, совсем недавно взошедшем на престол императоре, имеет удивительное сходство с началом царствования Маврикия, которому досталось тяжелое наследие Юстиниана и Тиберия Константина. Тогда, как и в наши страшные, безрадостные дни, гражданская жизнь была одно сплошное насилие: обе партии — голубых и зеленых, — когда вместе с телом Юстиниана была погребена и власть монархии, обесславили себя самой гнусной местью и самыми зловещими преступлениями.

Городская же стража, вместо того чтобы пресечь это кровопролитие, только раздувала его, что объяснялось, во-первых, полной ее деградацией и — как следствие — отсутствием четких приказов, а во-вторых, тем, что в уличных столкновениях, перед лицом людской ненависти, стража действовала с неэффективной, слепой жестокостью, говорившей лишь о внутренней ее слабости.

Закон попирался самой магистратурой, иерархи которой, пренебрегая достоинством, независимостью и гражданским мужеством, осуществляли свою власть по абсолютному произволу. Суд вершился вдали от места происшествия, свидетелей либо подкупали, либо запугивали, обвинения выдвигались по наущению двора или сенаторов, приговоры были вопиюще несправедливыми.

Церковь, вместо того чтобы противостоять подобному падению нравов, скорее ему способствовала. Под удобным прикрытием теологических споров она стремилась приумножить свои и без того значительные привилегии и удвоить богатства монастырей — одним словом, извлечь из веры наивысшую власть. Политическая секта среди подобных же сект, церковь вмешивалась в дворцовые распри, силой своего престижа и предрассудков поддерживая и направляя верных ей сенаторов. Сами же сенаторы, привыкшие с незапамятных времен скрывать под маской милосердия и покорности непомерную гордыню, были худшими оптиматами, каких породил вселенский собор.

Коррупция и хаос в финансах

Теперь о финансовых учреждениях. Нигде хаос и коррупция не достигали таких размеров, как в таможнях и налоговых управлениях. Огромные состояния, нажитые на спекуляциях и грабежах, не облагались никакими налогами. Тем же, кто трудился честно, фиск наносил урон даже более жестокий, чем варвары или войско царя эфиопского.

Обширные районы внутри страны давно обезлюдели. Толпы обнищавших крестьян устремились с юга и востока в Константинополь.

Вначале они продали все уцелевшее имущество, потом жен и дочерей и наконец самих себя всевозможным политическим бандам, ибо убедились на примерах, поданных опять-таки двором и сенатом, что лучше уж уступить честь и достоинство ростовщикам, сводникам и главам партий, чем жизнь — владыке голоду.

Купцы в свою очередь испытывали трудности из-за упадка торговли, которую враги обрекали на погибель, а коварные и всесильные союзники также ставили ей всяческие препоны. Среди ветеранов, крестьян, лавочников, ремесленников и чиновников не было, можно сказать, ни одного, кто не отдал бы свою непрочную судьбу во власть общественной помощи и в ловкие, неразборчивые руки императорских казначеев. Но когда умер Тиберий Константин, оказалось, что императорская казна пуста.

Скажу откровенно, я не знаю, в чем истинная основа славы и величия Юстиниана. Знаю лишь, что в царствие этого императора и двух его преемников все высшие должности в государстве были доверены людям из породы самых наглых лицемеров и мошенников. И порода эта весьма живуча, ибо два века спустя она возродилась в своем изначальном виде. Во всяком случае, за последние тридцать лет она смогла беспрепятственно восстановить прежнее беззаконие, что поставило империю на грань катастрофы.

Между тем, как тебе известно, Маврикий сумел менее чем за год коренным образом изменить это драматическое положение. Тебе ведомы его подвиги в Месопотамии и договор с молодым Косроем, а также тот грозный урок, который он преподал аварам на Дунае, отомстив за прежние неудачи. Однако ты, вероятно, не слышал о его мерах по восстановлению сельского хозяйства и торговли, о том, какой мощный стимул был дан при нем развитию судостроения и производству шелка. Он сумел отобрать весьма достойных наместников и генералов. Кроме того, он издал на редкость мудрые и дальновидные финансовые декреты. Но все это еще не объясняет быстроты успеха. Ведь, чтобы его достигнуть, Маврикию надо было изменить души и сердца своих подданных, пробудить чувство долга и волю там, где господствовали до сих пор нерадивость, цинизм и отчаяние.

Дворцовые процессы

Какие же кардинальные меры помогли Маврикию изменить саму природу миллионов людей? Сотня процессов, и только она; но на скамью подсудимых он посадил наиболее влиятельных придворных, крупных подрядчиков, главных налогосборщиков во многих провинциях, высших офицеров и высокопоставленных судебных чиновников. Словом, тех, кто позволил себе самые серьезные или общеизвестные злоупотребления, кто, присваивая и разбазаривая общественное достояние, попирая дисциплину и правосудие, морально разложил государство, нарушил социальную гармонию и своим беззастенчивым нарушением законов нанес оскорбление народу.

Суды были публичными и молниеносными. Генеральный прокурор канцелярии, трое верховных судей, один вице-претор, четверо камергеров, десять сенаторов и несколько офицеров были повешены прямо на городских стенах, многих приговорили к пожизненному заключению. Так низшие слои убедились, что в мгновение ока восстановлено уважение к гражданскому долгу и к человеческому достоинству, а Маврикий смог добиться от каждого необходимых жертв во имя общего блага.

Тебе, Феодосий, тоже вскоре придется потребовать от людей большого самопожертвования. Твой аграрный закон преследует цель вновь заселить покинутые земли, а для этого необходимо согласие большинства на массовые перемещения. Поэтому задумайся, если сочтешь нужным, над уроками древней истории — чтобы все члены государственного организма были сильными и жизнеспособными, следует в первую очередь очистить от паразитов и отмыть дочиста его голову. Подумай и о том, какие большие преимущества есть у тебя перед Маврикием. Он стал императором после смерти Тиберия Константина, а наш недавно низложенный правитель еще радуется свету божьему.

Честно говоря, я не обладаю достаточными сведениями, чтобы оценить, какими были недолгие годы правления последнего монарха — славными, позорными или безликими, — и мне трудно представить, как бы обошелся с ним Маврикий, будь он жив. Но, увы, я, как, впрочем, и ты, прекрасно знаю, сколь низко пал престиж бывшего императора, какое недоверие и какие нелестные отклики он вызвал своим недостойным поведением, корыстолюбием, непотизмом, той дружбой и покровительством, которые он оказывал мошенникам и авантюристам.

Лично я противник крайних мер и полагаю, что в ряде случаев можно обойтись без виселиц. Тем не менее растерянность высокообразованных и чересчур чувствительных людей перед суровыми приговорами может стать роковой в моменты крайней опасности для государства. Если казнь тех, кто окружен ореолом знатности, престижа и богатства, но равнодушен к общественному благу и подвержен коррупции, позволяет восстановить веру в правосудие, то им нужно рубить головы без малейших колебаний. В противном случае всеобщий хаос выльется в полное обнищание и установление новой тирании, подобной тирании Фоки, иными словами, в потерю свободы и террор.

Вот чему учит нас история, хотя мы и знаем, что любимый ее ученик — ветер, я же лишь смиренно напоминаю тебе о ее уроках. Желаю непреходящей удачи, ну а природными данными для выполнения своих нелегких целей ты обладаешь сполна.

Твой преданнейший слуга

Никифор Сир.

Лючо Мастронарди

СИГАРЕТА

Перевод Л. Вершинина.

Я преподаю в четвертом классе начальной школы; среди учеников и мой единственный сын. Учителя у нас в Виджевано взяли себе за правило сокращать срок пребывания своих детей в школе: либо они посылают отпрысков в школу с пяти лет, либо сажают их прямо во второй класс, а иной раз освобождают от пятого. Я хотел поступить так же. Но классный наставник моего сына придерживался иного мнения на этот счет, и тогда я перевел сына к себе.

Обучать собственного сына нелегко. Как я ни стараюсь быть объективным, ставить ему оценки, которые он заслуживает, как ни требую от него, чтобы он обращался ко мне почтительно, на «вы», но меня не покидает чувство, будто ученики и их родители уверены, что мы разыгрываем комедию.

Не скажу, чтобы я очень любил свою работу, но я дорожил и дорожу уважительным к себе отношением. Я хочу, чтобы меня уважали как мои начальники, так и семьи учеников. Я заметил, что все, у кого скудный заработок, просто помешаны на уважении к себе. А учителя превратили это в культ. Завоевать уважение родителей не так уж трудно — для этого нужно лишь ставить ученикам в табель высокие оценки. Уважение прямо пропорционально выставляемым оценкам. Надо еще, правда, обладать выдержкой и, подавляя зевоту, терпеливо выслушивать рассказы родителей о проделках и удивительных талантах их детишек. В школе я один из самых уважаемых учителей.

Куда труднее добиться уважения начальства. Моя директриса, например, очень скупа на уважение. Я стараюсь изо всех сил. Прихожу в школу раньше других. Едва завижу директрису, вытягиваюсь по стойке «смирно». Ни разу не пропустил педсовета. Если из Рима прибывает инспектор, чтобы прочесть курс лекций, я не пропускаю ни одной — не только в городе, но и в окрестных селениях. Я неизменно слушаю его с напряженным вниманием, хотя он без конца повторяет одно и то же, а после лекции восторженно хлопаю в ладоши. Когда он шутит, я громко смеюсь, хотя уже не раз слышал эти плоские остроты. Я не участвую в учительских забастовках, ибо знаю, что начальство их не любит. Когда священник проводит урок закона божьего, я не выхожу в коридор, а остаюсь в классе, хотя мое присутствие явно приводит священнослужителя в смущение. Свой журнал я заполняю четким канцелярским почерком.

Директриса не позволяет учителям курить. Курение — это порок, а школа должна бороться с пороками и быть цитаделью добродетели. Застигнув кого-нибудь из нас с сигаретой в зубах, она начинает негодовать. В классе, едва я закуриваю, меня охватывает тревога. Это все равно что сидеть на мине. Я опасливо поглядываю на дверь и в ужасе думаю: «А вдруг она сейчас войдет?!» Пока я курю, меня не покидает страх. Зато потом, выкинув в окно окурок, я испытываю прямо-таки физическое удовольствие. Я оставляю окно открытым, пока не выветрится запах дыма, потом закрываю его и снова закуриваю. До сих пор все шло как нельзя лучше: директриса заглядывала в класс либо когда я, выбросив окурок, уже успевал проветрить комнату, либо еще до того, как я вынимал первую сигарету.

Однажды утром мои ученики писали сочинение на тему «Как важно быть серьезным», а я стоял у дверей и думал: «Что будет, если вдруг войдет директриса? Куда же тогда спрятать сигарету?» Я самодовольно оглядывал класс, не сознавая до конца всей опасности своего положения. Так, глубоко затягиваясь и пуская колечки дыма, я блаженствовал, пока чинарик не обжег мне пальцы. Бережно придерживая окурок двумя пальцами, я направился к окну.

— Кто здесь курит? — раздался сзади меня голос директрисы.

— Господин учитель, — ответил самый прилежный из моих учеников.

Я вздрогнул и невольно сунул окурок в карман пиджака.

— Школа превратилась в рассадник порока! — взвизгнула директриса.

Я стоял перед ней навытяжку. Она смотрела на меня с ненавистью, точь-в-точь как моя теща. Вдруг она захохотала.

— Пиджак-то, пиджак! — давясь от смеха, с трудом выговорила она.

Весь класс затаил дыхание, наслаждаясь любопытным зрелищем. Я вынул окурок и сильно при этом обжегся. На кармане чернела маленькая дырочка.

К директрисе вернулась вся ее строгость.

— Господин учитель! — выкрикнула она. — Курение подрывает ваш авторитет. Если уж вам невтерпеж, извольте курить в туалете!

После уроков я вышел из школы, держа сына за руку. Мы впервые возвращались домой вместе. Учителя всегда держат свое чадо подле себя, подальше от других учеников, чтобы уберечь от дурного влияния. Я не рутинер и позволяю сыну дружить с одноклассниками.

Мы шли молча. Время от времени взгляд мой падал на дырку в пиджаке, и я все сильнее чувствовал боль от ожога.

— Папа, я ничего не скажу ни маме, ни бабушке!

Я сделал вид, будто не слышу. Возле дома я остановился и посмотрел на сына. В его глазах были жалость и понимание. Я влепил ему звонкую, увесистую пощечину. Даже сироты и дети из самых нищих семей, в чьем уважении я не нуждаюсь, не получали от меня такой оплеухи. Сын молча зашагал к дому; лицо у него стало обиженное и злое.

Дома я тут же снял пиджак. Когда я вешал его в шкаф, теща воскликнула:

— Ты что, сжег подкладку? Ну да, конечно, сжег! Посмотрите, какая дыра! Как это тебя угораздило?

— Я знаю как, знаю! — крикнул сын, заливаясь слезами. — Он испугался директрисы. И сунул окурок в карман!

Теща и жена с довольным видом переглянулись.

Я сменил подкладку. Дома я больше не решаюсь ни во что вмешиваться. А недавно, когда я усомнился в целесообразности одной из покупок, теща сказала:

— Надо, чтобы ему директриса все объяснила. Тогда он сразу согласится.

Эту самую директрису я каждое утро встречаю у дверей школы. С каким удовольствием я прошел бы мимо, не здороваясь и даже не глядя на нее, небрежно покуривая сигарету, трубку или сигару. Но стоит мне подойти поближе, как вся моя храбрость мгновенно улетучивается и я кланяюсь ей с обычным почтением.

ЧУВСТВО ЛОКТЯ

Перевод Е. Костюкович.

Каждую неделю в школе, где я работаю, бывает педсовет. На нем педагоги обсуждают методику преподавания, обмениваются опытом работы, делают сообщения на темы, предложенные директором, а кроме того, предлагают на суд коллег образцы собственного творчества.

Мой бывший учитель преподает уже больше сорока лет. Школа — это вся его жизнь. Он ведет уроки, группу продленного дня, занимается репетиторством; кроме того, у него огромная общественная работа — драмкружки, стенгазеты, детское кафе… Он так много времени отдает детям, что у него самого в лице появилось что-то ребяческое. Когда он ходит по коридорам, вокруг него вечно крутится стайка учеников, и он им что-нибудь объясняет. Я теперь тоже преподаю в школе, и наши отношения стали короче, хотя я по привычке смотрю на него снизу вверх. А он держится со мной на равных. Позавчера даже рассказал мне один анекдот, а потом объяснил, что в нем смешного.

Мой бывший учитель написал книгу для детей, и ее напечатали. На педсовете было запланировано ее обсуждение. Открывая обсуждение, мой учитель сказал:

— Я вложил в эту книгу всю мою любовь к детям, весь мой опыт, всю мою жизнь. Но я не прошу похвал. Пусть уважаемые коллеги и господин директор выскажутся беспристрастно. Я за конструктивную критику.

Педагоги по очереди хвалили его книгу. Говорили, что она поучает играючи и развлекает уча. Все пообещали прочесть эту книгу вслух на своих уроках. Пришла очередь директору высказать свое мнение.

— А по-моему, книга плохая. В ней утрачено чувство локтя. А книга для юношества без чувства локтя — это неудачная книга!

— Вот и я то же самое хотел сказать, — забормотали многие.

— Но у меня в книге есть чувство локтя! — вскричал мой бывший учитель. — Перечитайте главы одиннадцатую и двенадцатую…

Директор покачал головой.

— В этих главах дети сидят на ковре перед камином, прижавшись плечом к плечу. Если вам кажется, что чувство локтя выражается в том, чтобы физически прижиматься локтями, тогда, извините, у вас нет ни малейшего понятия о чувстве локтя…

Педагоги закивали. Мой учитель пробормотал под нос:

— У меня этого чувства локтя побольше вашего, хоть вы и директор, а я нет.

— Ну, не знаю. — Директор развел руками. — Повторяю: чувство локтя в вашем понимании — это… это грубое подавление чувства!

— Вот-вот, — шептали педагоги, — подавление чувства!

Они повторяли эти слова, смакуя их звучание. Одна пожилая учительница заявила:

— В книге есть какая-то фальшь. Да иначе и быть не могло. Чего еще ждать от социалиста?!

— Прошу без политики! — заволновался директор.

Мой бывший учитель встал.

— Я не социалист, а социал-демократ. Прежде чем вступить в партию, я спросил у ее членов: будут ли здесь уважать мои убеждения истинного католика, мою преданность церкви? И получил ответ: партия с уважением относится…

— Довольно политики! — прервал его директор.

— …и вообще у меня в книге один из мальчиков мечтает стать священником, — закончил мой учитель.

— Вот именно! Именно когда мальчик решает стать священником! Тут только и проявляется ваше хваленое чувство локтя! — прокричала пожилая учительница.

— А что, разве у священников нет локтей?

— Нет! По крайней мере в вашем понимании! Нет локтей, которые служат для грубого подавления чувств, как справедливо заметил наш господин директор! — Она выдержала паузу и прошипела: — Материалист!

— Как бы то ни было, я не запрещаю учителям читать вашу книгу в классе. Кто собирается читать ее? — спросил директор.

Все сидевшие за столом отрицательно покачали головами. Мой учитель взглянул на меня, и на его лице было выражение ребенка, которого наказали по ошибке. Но я, как и все, покачал головой. По пути в буфет, куда мы всегда заходили после педсовета, он обратился ко мне:

— И ты тоже… от тебя-то я не ожидал…

— Дело в том, что меня еще не зачислили в штат…

— Хоть бы кто-нибудь меня поддержал. Это у меня-то нет чувства локтя! Вот послушай и скажи, есть тут чувство локтя или нет…

Мы сели за отдельный столик, подальше от остальных педагогов. Мой учитель открыл десятую главу книги.

Читая, он время от времени вскидывал на меня глаза.

— Ну как, ощущается? — спрашивал он.

Я кивал, и он, успокоившись, вновь принимался читать…

Луиджи Сантуччи

КАЗАНОВА

Перевод Л. Вершинина.

Крыши и дворы становились ночью владениями влюбленных котов. Тут можно было увидеть и здоровенных котов с кроваво-рыжей шерсткой, пахнувших сырым погребом, и коротколапых, мохнатых котов с отвисшим брюшком, и высоких, угловатых котов, чем-то напоминающих стулья. У одних были покрытые коростой и ободранные в боях уши, другие выглядели еще свежими, крепкими и только вступали в пору любви. Разницу в окраске скрадывала ночная тьма, и, хотя над прогретыми весенним солнцем дворами висела круглая луна, полусонным жильцам, которые чуть не нагишом стояли у окон за приоткрытыми ставнями, никак не удавалось разглядеть своего кота, поющего тенором или контральто.

Сами же голоса, дикие, леденящие сердце, доносились вполне отчетливо. Тем, кто позабыл, что любовь — исчадие ада, напоминали об этом в ночной тишине душераздирающие кошачьи серенады. Казалось, будто из адской бездны вырвались души грешников и под пронзительные звуки дьявольской скрипки принялись изливать свою боль и черную тоску, грозить кому-то чудовищной местью. Грациозные котята, которые так развлекают нас в гостиных, тоже зачаты в недрах языческих ночей, вобравших в себя величие греческой трагедии, красоту восточных рапсодий и фламандское неистовство полотен Босха и Брейгеля. Но вот наступает утро, все мгновенно стихает, и те же самые коты как ни в чем не бывало принимаются беззаботно облизывать во дворе свою шерстку.

Все жильцы знали, однако, что главным виновником ночных вакханалий неизменно выступает Казанова, рыжий кот синьорины Стезилеи Курти, самый наглый и удачливый соблазнитель в округе. Это циничное прозвище, Казанова, благочестивая синьорина Курти, учительница на пенсии, упорно отказывалась признавать и звала своего любимца женским именем Фуффина. Ведь два года назад приходский священник дон Вирджинио принес в старой треугольной шляпе котенка и, вручая подарок, клятвенно заверил, что это кошка. Но очень скоро вылезшая из треуголки Фуффина стала предпочитать молоку в блюдечке — требуху, а погоне за бумажной бабочкой, привязанной к нитке, — путешествия по водосточным трубам, жестокие схватки и бурные любовные приключения.

Незамужней и непорочной Стезилее Курти такое поведение Фуффины причиняло глубокие страдания. Ей даже казалось, что оно подрывает ее репутацию в кругу соседей, забывавших о сне в эти ночи кровавых поединков и пламенной любви, достойных пера Боккаччо. Тем более что героем всех этих приключений был ее любимец, чей голос звучал сильнее рога неистового Роланда. Именно Казанова первым подавал с водосточной трубы или с лестничной площадки сигнал всем бродячим котам квартала.

— Вы не видели мою Фуффину? — опустив глаза под вуалью, спрашивала синьорина Стезилея у привратницы, когда отправлялась в сумерки к мессе, и, не дожидаясь ответа, торопливо уходила.

Бедняжка буквально сгорала от стыда и еще плотнее куталась в свою кроличью шубку. Этой невинной ложью она, словно щитом, прикрывалась от чужих наветов: просто грешно ставить под сомнение слова приходского священника.

Но «Фуффина», наперекор уверениям дона Вирджинио, вновь и вновь становилась отцом всего, или почти всего, кошачьего потомства в пределах по крайней мере пяти ближних дворов. Казанова неизменно оставлял свой фирменный знак: котята были огненно-рыжие, с палевыми полосами.

Поистине грандиозный скандал разразился, когда в один прекрасный день и у Фатимы, великолепной персидской кошки, родились тоже рыжие котята. Кошке, по словам владелицы, одной обедневшей маркизы, цены не было, и она, эта маркиза, собиралась с помощью знакомого селекционера устроить брак Фатимы с самцом не меньшей знатности, что обеспечило бы чистоту потомства. А пока что маркиза держала свою любимицу взаперти. Но Казанова, действуя во имя демократии, женской эмансипации и любви, одной ненастной ночью спустился по дымоходу прямо на атласные подушки маркизы. И вот апрельским утром маркиза, точно разъяренная Эриния, выскочила во двор, неся в широченной ночной сорочке трех красных, словно раки, котят. Бигуди на ее голове грозно колыхались. Погрозив кулаком окну синьоры Стезилеи, она закричала:

— Вы мне дорого заплатите за этих ублюдков! Он мне всю породу испортил, этот ваш гнусный Казанова!

И бросила плоды плебейского греха прямо на середину двора, что вызвало целый хор жалобных голосов из десятков окон, откуда хозяйки в сетках для волос и с горстью кофейных зерен в руке наблюдали за происходящим. А на подоконнике несчастной учительницы Казанова, невозмутимый и недоступный, как бог ацтеков, тщательно облизывал усы. В эту минуту он чем-то напоминал виолончелиста, настраивающего свой инструмент.

После этого случая бедняжка Стезилея серьезно заболела. Когда Казанова, ловкий и мускулистый, прыгал к ней на кровать и, тихонько урча, прижимался холодным носом к ее пылающим ладоням, она не решалась даже его погладить. Кот сладко засыпал на высокой орехового дерева кровати, над которой висели изображения святых, а с точеных шишечек ниспадали четки. А чтобы коту было удобнее и просторнее, синьорина Стезилея поджимала колени, словно сама стала его беззащитной заложницей. О, как далеки те чудесные времена, когда Фуффина мирно спала у нее на подушке или робко играла с четками, свисавшими со спинки кровати! Тогда они, две женщины, жили достойно и уединенно, точно затворницы. Их владениями были темная кухня и маленькая столовая, надежно ограждавшие обеих от нечистого мира грешников…

Синьорина Стезилея смотрела на кота, спавшего сном праведника, и порой тешила себя мечтами, что вернулось старое, доброе время. Но первый же зов большого мира днем или ночью подымал спящего кота, уносил за окно, и удержать его не смог бы даже несгораемый шкаф. На память Казанова оставлял на простыне теплую струйку, которая тут же остывала.

В один из таких дней синьорину навестил дон Вирджинио, обеспокоенный тем, что давно не видел на мессе свою ревностную прихожанку. Казанова по-королевски горделиво спал на высокой кровати.

— Входите, входите, святой отец! — крикнула синьорина Стезилея, густо покраснев от неожиданности.

Исповедь была долгой и необычной. Робкая женщина со слезами на глазах рассказала священнику о всех проделках Казановы, включая постыдную историю с Фатимой. Неискушенная в мирских делах, синьорина Стезилея мучительно подыскивала нужные слова, и один господь знает, чего ей это стоило. Она не сказала об этом прямо, но умевший читать чужие мысли священник понял, что долю вины синьорина отваживается возложить и на него, дона Вирджинио, подарившего ей кошечку Фуффину. Запинаясь, синьорина спросила, нельзя ли прочесть очистительную молитву, чтобы Фуффина… Каза… ну, словом, этот рыжий дьявол хоть в будущем прекратил свои скандальные похождения, позорящие ее доброе имя. Но когда дон Вирджинио, смущенный и растерянный, стал близоруко искать в молитвеннике страницу о «Благословении животных, тяжкими недугами пораженных», Казанова проснулся. Он сладко потянулся в постели, сразу став вдвое длиннее, и мягкими пушистыми лапами прыгнул на подоконник. Он даже не обернулся, снова ступив на языческую стезю греха.

Карло Монтелла

КОНКУРСНЫЙ ЭКЗАМЕН

Перевод Я. Лесюка.

Тема гласила: «Направьте в ваш департамент прошение о субсидии, в убедительной форме описав плачевное положение просителя».

После того как председатель конкурсной комиссии, инспектор пятого класса, проскандировал последнее слово, в переполненной аудитории, где добрая сотня служащих подвергалась письменному экзамену для зачисления в список сверхштатных чиновников группы «С» финансового ведомства, еще несколько мгновений слышался скрип перьев по бумаге, затем все разом подняли головы и перевели дух. Председатель комиссии напомнил, что кандидатам дается на сочинение шесть часов, и посоветовал не пользоваться листами бумаги без штампа министерства; затем он повернулся к другим членам конкурсной комиссии, также инспекторам или старшим чиновникам, и заговорил с ними.

Экзаменующиеся заерзали на партах, привезенных из соседней школы и настолько узких, что взрослый человек, сидя за подобной партой, чувствовал себя точно в смирительной рубахе; если ему нужно было, скажем, почесать за ухом, то он производил такой шум и скрип, будто вытаскивал гвозди. У всех на лицах можно было прочесть растерянность и негодование.

— Да они, видно, погубить нас хотят! — прошипел чиновник из Управления косвенных налогов, у которого за плечами было лет двадцать сверхштатной службы.

Его сосед по парте, письмоводитель Земельного управления, вместо ответа лишь помотал головой.

С такой темой никогда еще не сталкивался ни один чиновник. И кто только ее выдумал?! Они, должно быть, и впрямь решили всех погубить! С тех самых пор, как возникли эти конкурсы, в темах сочинений неизменно затрагивались возвышенные и высоконравственные проблемы. К примеру, такая: «Ежедневной, подчас незаметной служебной деятельностью вы споспешествуете величию Отечества» и прочее, и прочее. Или же такая: «Присягу чиновника, который клянется верой и правдой служить своему Ведомству и во всех своих поступках, даже в приватной жизни, руководствоваться высшими интересами Государства, можно уподобить воинской присяге» и так далее. Попадалась и такая тема: «Некий ваш коллега после сорока лет беспорочной службы был по самоличному указу монарха награжден крестом Ордена кавалеров итальянской короны. Опишите, какие чувства…» и прочее. Эта последняя тема, правда, несколько устарела, потому что монарх после войны потерял как свою корону, так и возможность награждать кого бы то ни было крестами Ордена кавалеров этой короны, но зато остальные темы постоянно фигурировали на каждом конкурсном испытании для любых категорий чиновников в любом департаменте. (Надобно заметить, что по традиции у сотен служащих, которым было предложено в настоящее время «направить в министерство прошение о вспомоществовании», карманы были битком набиты сочинениями на различные возвышенные темы; сочинения эти, изложенные выспренним стилем, принадлежали перу учителей школ или студентов университета, к которым заблаговременно обращались конкурсанты). И кто бы мог подумать, что всех их ожидает такая западня, такая коварная тема!.. О чем же они должны теперь писать? Нужно, видите ли, составить прошение о субсидии!.. И это именуется темой конкурсного испытания? Мало того! Надо, оказывается, описать плачевное положение просителя. Что тут имеется в виду? Легко сказать — «плачевное положение»! Да еще все это надо изложить «в убедительной форме»! Как следует понимать слова «в убедительной форме»?

— Что бы это могло означать? — спросил счетовод Управления гербовых сборов у своего соседа, письмоводителя из Ипотечного управления.

— Я полагаю, для вящей убедительности следует ставить восклицательные знаки через каждые два-три слова, — ответил тот и тут же пожалел, что снабдил полезными сведениями своего коллегу, который теперь, чего доброго, победит на экзамене и получит вожделенное место.

Между тем люди, предложившие столь непривычную тему, хотели только одного — создать для всех кандидатов условия, которые облегчили бы им экзамен по родному языку. Однако произошло нечто непредвиденное, своего рода парадокс: сверхштатные чиновники, чья жизнь с каждодневным корпением в присутствии и домашними невзгодами уже сама по себе, без каких-либо особых несчастий, была столь уныла, что могла бы вдохновить нового Гоголя, все эти седовласые люди, стоявшие на низших ступенях бюрократической лестницы, люди, кому достаточно было описать всего лишь один день их собственной жизни, чтобы нарисовать тем самым весьма плачевную картину лишений и бедствий, не могли теперь выжать из своей головы ни единой мысли; снова и снова вчитываясь в заглавие темы, перекликавшейся с их повседневной жизнью, они старались выдумать самые невероятные события, которые отвечали бы их представлению о «плачевном положении просителя».

Прошел уже целый час после того, как тема была продиктована, но ни один кандидат не придумал еще ни единого слова. На лицах у всех было написано безнадежное отчаяние. Что бы такое придумать? О чем написать?

Какой-то чиновник из Налогового управления подтолкнул локтем своего соседа, письмоводителя Казенной палаты.

— Три недели тому назад моей жене вырезали опухоль, злокачественную опухоль… Как ты думаешь, это годится?

Письмоводитель застыл в нерешительности.

— А что, твоя жена умерла? — спросил он.

— Что ты, что ты! Она в больнице.

— Видишь ли… Ведь надо описать «плачевное положение просителя». Вот если бы она умерла…

Один сверхштатный служащий Монопольного управления, который мальчишкой читал книгу о морских путешествиях, решил было, что кораблекрушение — прекрасный повод для просьбы о субсидии, и принялся уже строчить: «Находясь на плоту, который носится по воле волн, обращаюсь с настоящим прошением в ваш досточтимый департамент…» Но внезапно его охватило сомнение: откуда на этом злосчастном плоту взялось все необходимое для письма? И тотчас же новая мысль повергла беднягу в еще большую растерянность: даже если допустить, что на плоту и нашлось бы все необходимое для прошения, то как бы он смог направить прошение о вспомоществовании в министерство? И наконец, можно ли считать положение человека, терпящего бедствие на море, поистине плачевным?

Прошло уже два часа. Чиновники судорожно стискивали челюсти, прилагая самые невероятные усилия, чтобы придумать какой-нибудь по-настоящему несчастный случай, но ничто, по их мнению, не годилось. Эпидемия, смерть, избиение младенцев — все казалось им недостаточным для того, чтобы разжалобить департамент и убедительно обосновать ходатайство о вспомоществовании. Они мучились и потели, а фантазия их все иссякала, мозг деревенел и решительно отказывался работать. Члены экзаменационной комиссии, которые прохаживались взад и вперед между партами, тоже пребывали в полной растерянности. И наконец решили посовещаться друг с другом. Как помочь этим беднягам? Как подсказать им какую-нибудь идею?

Но тут председателю комиссии пришло в голову спасительное решение. Ведь у него имелся запасной конверт с другой темой.

— Попробуем предоставить экзаменующимся возможность писать сочинение на любую из двух предложенных тем, — сказал он.

Это было некоторым отклонением от правил, но только таким путем можно было избежать катастрофы. Вот почему председатель комиссии распечатал второй конверт и предложил кандидатам еще одну тему, объявив, что те, кто решат отдать ей предпочтение, могут располагать шестью часами, начиная с этой минуты. Затем он, скандируя каждое слово, продиктовал текст новой темы: «Подобно тому как вооруженные часовые стоят на страже священных границ Отечества, в учреждениях административного управления чиновники оттачивают инструменты, всемерно споспешествуя умножению благосостояния и величия страны, долженствующего сохраниться в веках».

На лице председателя комиссии появилась улыбка: только что оглашенная тема нравилась ему самому гораздо больше первой. Улыбка эта, казалось, осветила всю просторную аудиторию и отразилась на лицах сотни чиновников; они снова заерзали на партах, но на сей раз в их душах пробудилась надежда.

КОНЦЕРТ БЕТХОВЕНА

Перевод Я. Лесюка.

— Смотри, как бы тебя не обошли другие репортеры, — сказал Лучано, отрываясь от работы: он наклеивал на макет журнальной полосы еще пахнувшие свежей типографской краской оттиски. — Постарайся первым пробиться к министру и не спеша задай ему все те вопросы, которые я тебе продиктовал.

Джулио, стоявший по другую сторону стола, только кивнул в знак согласия.

— Я оставлю для твоего материала ровно две колонки на первой полосе, а если интервью окажется длиннее, то надо будет чем-нибудь поступиться. Кстати, возьми в пресс-центре вчерашние фотографии.

Джулио снова кивнул. Он отлично знал, что ему надо делать, напрасно Лучано продолжает давать ему все новые и новые указания. Ведь вот уже целую неделю он, Джулио, только тем и занят, что берет интервью у всяких важных особ — промышленников, миллионеров, киноактеров, которые съехались отовсюду на Международную авиационную выставку. Его от этого занятия уже просто мутит.

— Можешь взять мою машину, — продолжал Лучано. — Я задержусь в редакции.

С этими словами он протянул Джулио кожаный футлярчик с ключами. Тот опустил ключи в карман и, осторожно ступая по клочкам бумаги, разорванным корректурным листам и макетам журнальных полос, во множестве валявшимся на полу, вышел из комнаты.

Автомобиль Лучано стоял в углу двора. Джулио открыл дверцу, повернул ключ зажигания и замер, положив обе руки на руль: он почему-то никак не решался тронуться с места. Наконец он включил фары, и в неожиданно вспыхнувшем луче света — как в огнях рампы — заплясали ночные бабочки и мошки. Из приземистых корпусов типографии доносился мерный гул машин. Даже ночью — в те три или четыре часа, когда Джулио мог позволить себе немного отдохнуть в гостинице, — шум этот, точно наваждение, преследовал его во сне, и казалось, будто линотипы и ротационные машины работают в соседней комнате. Джулио делал пока только первые шаги в журналистике и еще ничего не заработал, а потому надо благодарить Лучано, который предоставил ему такую возможность: сам Лучано получал твердый оклад, как главный редактор журнала «Крылья».

Однако шумиха, поднятая вокруг Международного авиационного салона: и специальные выпуски журнала «Крылья» с многокрасочными иллюстрациями, и рекламные афиши, и транспаранты, развешанные на улицах, и тысячи людей, стекавшиеся в павильоны, где в воздухе неподвижно парили небольшие туристские самолеты, — вызывала у Джулио неподдельное отвращение. Все это представлялось ему каким-то фарсом, гротескным театральным действом: ну что за нелепость раздувать крикливую рекламную кампанию, призывая людей покупать, к примеру, «двухместный самолет КЛ-24 для воздушного туризма», словно речь идет о новой марке тостера. В самом деле — кому по средствам приобрести аэроплан?

Джулио тронулся наконец с места, осторожно проехал по двору и вдруг почему-то вспомнил о молоденькой девушке, продававшей специальные выпуски журнала «Крылья» в фанерном киоске у самого входа в авиационный салон. Он всякий раз перебрасывался с нею несколькими фразами и уже не раз подумывал о том, чтобы как-нибудь пригласить ее в ресторан поужинать. Ее звали Берта, она зарабатывала полторы тысячи лир в день: если бы ей вздумалось совершить воздушное путешествие на самом плохоньком рейсовом самолете, ей пришлось бы целый месяц кряду не завтракать и не обедать. И тем не менее она улыбалась всем и каждому, предлагая приобрести свежий номер журнала, и при взгляде на ее сияющее лицо могло показаться, будто она пять минут назад ступила на землю, спустившись с небес на борту собственного туристского самолета, пропеллер которого все еще медленно вращался.

«Всячески развивать воздушный туризм!..», «Обозревать весь мир с высоты птичьего полета!», «Крылатое человечество двадцатого века», «Летать! Летать! Летать!», «Одноместный самолет Н-39 — летательный аппарат для всех!»…

— Пока суд да дело, надо бы немного перекусить, — пробормотал Джулио, медленно катя по слабо освещенным улицам городской окраины.

Увидев вывеску какого-то ресторана, он остановился. Едва войдя в зал, где жевали в молчании человек семь или восемь, он сразу заметил на дальней стене голубую афишу авиационного салона.

— Синьор желает поужинать? — спросил у Джулио владелец ресторана, предупредительно спеша ему навстречу. — Садитесь, пожалуйста, сюда, за этот столик. Вот меню… Вы, должно быть, приезжий и прибыли посмотреть авиационную выставку, не правда ли? В эти дни у нас в городе много приезжих, и все хотят побывать в салоне. У меня самого еще не было времени посетить его, но говорят, это просто потрясающее зрелище…

Хозяин ресторана был человек средних лет, его лоснящееся от пота лицо излучало притворное добродушие. Усаживаясь за столик, Джулио смерил его неприязненным взглядом.

— А вы что, собираетесь приобрести самолет? — спросил он.

— Что вы, синьор! Куда мне самолет… — ответил владелец ресторана, смущенно усмехаясь. — Да я ни разу в жизни не поднимался в воздух.

— В таком случае почему вас так занимает авиационный салон? — осведомился Джулио.

Хозяин ресторана справился со смущением, но улыбался все еще натянуто.

— Ну как же… Все ведь посещают этот салон… Такое великолепное зрелище — любопытно же поглядеть…

— Принесите мне порцию ризотто, — сказал Джулио.

— Сию минуту, синьор, — ответил хозяин ресторана и с обиженным видом поспешно удалился.

Минуты через две появился официант с заказанным блюдом. Это был молодой человек лет тридцати.

— Вы уже побывали в авиационном салоне? — спросил его Джулио.

Официант неулыбчиво уставился на него.

— Нет, синьор, — ответил он вежливо. — Я предпочитаю ходить пешком.

— Разве вас не привлекает воздушный туризм? — спросил Джулио.

— Я еще никогда не покидал Милана, — объяснил официант. — Что вам угодно заказать на второе?

Несколько мгновений оба пристально смотрели друг на друга.

— Принесите мне котлету. И бутылочку белого, — попросил Джулио.

Теперь его тревожила мысль, как бы официант не подумал, что он над ним посмеивается. Он расправился с порцией ризотто, съел котлету и банан, потом спросил счет. Расплатился, встал из-за столика и, перед тем как направиться к выходу, подмигнул официанту.

— Я ведь тоже хожу пешком, и меня мало занимает этот авиационный салон, — проговорил он.

Официант улыбнулся Джулио и проводил его до дверей ресторана.

Как только Джулио вновь уселся в машину и включил зажигание, при одной мысли о том, что ему придется ехать на эту авиационную выставку, толкаться, пробивать себе дорогу в толпе других репортеров, с блокнотами в руках осаждающих министра, его опять затошнило. Словно повторяя затверженный урок, он начал перебирать в уме вопросы, которые надо будет задать министру: «Если позволите, ваше превосходительство… Каковы ваши впечатления от столь грандиозного зрелища?.. Покорно благодарю, ваше превосходительство… Верно, что правительство изучает новые, особые меры для развития воздушного туризма?.. Что вы можете сказать о пропускной способности и технической оснащенности наших аэропортов?.. О смягчении правил таможенного досмотра для транзитных пассажиров?.. Благодарю вас, ваше превосходительство… Еще один, последний вопрос, ваше превосходительство…» Интересно, а каков он с виду, этот министр? Высокий, низенький, толстый, лысый, с усами?.. Станет ли он выказывать нетерпение или же, напротив, будет любезен и польщен всеобщим вниманием, а может, напыжится точно индюк? Впрочем, министр ведь тоже знает, что вся эта затея — просто показуха, спектакль, да ему, министру этому, наверняка плевать и на воздушный туризм, и на пропускную способность аэропортов, и на таможенный досмотр, но он будет делать вид, что его это всерьез заботит, потому что в бумажнике у него лежит пачка акций какой-нибудь крупной авиакомпании…

Теперь Джулио ехал по ярко освещенным центральным улицам, движение здесь было гораздо интенсивнее. В витрине каждого магазина красовалась голубая афиша авиационного салона. Между особняками через улицу были протянуты рекламные транспаранты с названиями крупных компаний. «Летайте самолетами итальянской авиакомпании ЛАИ!», «Самолеты „Эр-Франс“ в небе над всеми континентами!», «„Пан-Америкэн эйрлайнз“ — из Нью-Йорка в Рим за двенадцать часов», «Воздушные рейсы в Египет, на Ближний Восток, в Индию»… Можно было подумать, что весь город должен с минуты на минуту взмыть в усеянное звездами ночное небо, взмыть на борту множества самолетов, точно в каком-то фантастическом рассказе. «Летать! Летать! Летать!..»

Воздушные агентства специально нанимали людей для рекламы, и те несли на спине и на груди громадные плакаты. На этих плакатах земной шар был изборожден красными линиями трансконтинентальных воздушных рейсов. Азия, Америка, Северный полярный круг, Южная Африка, Австралия — весь мир с синими морями и океанами, с зелеными полями и лугами, мир, открывавшийся взору из иллюминаторов огромного авиалайнера, высился, точно гора, на плечах ходячей рекламы, двигавшейся в толпе со скоростью пятьсот метров в час. «Летать! Летать! Летать!..» Даже светофоры, даже неоновые вывески магазинов, даже молочные шары уличных фонарей, казалось, принимали участие в грандиозном празднестве рекламы. Положительно все человечество только и думало о том, чтобы летать, многие миллионы людей, населявших Землю, жаждали только одного — взмыть в воздух, и все они, приоткрывая в широкой улыбке золотые зубы и неся в обеих руках чемоданы, были готовы устремиться на четырехмоторных воздушных кораблях в нескончаемый полет, в полет над всеми широтами — от экватора и до полюса. Все-все — и чахоточные безработные, заживо гниющие в лачугах из жести, и бледные, как личинки, обитатели прокопченных домов, где кишели тараканы и пахло отхожими местами, и бродяги, подбиравшие окурки на тротуарах, и полчища современных илотов, которые харкали кровью в шахтах и рудниках, устилая своими трупами узкие забои. «Летать! Летать! Летать!..», «Самолеты „Пан-Америкэн эйрлайнз“ — в небесах над всем миром!», «Двухместный аэроплан КЛ-24 для воздушного туризма!», «Крылатое человечество двадцатого века!»…

Джулио бездумно управлял автомобилем, хотя в увеличившемся потоке машин делать это стало труднее. И вновь мысленно он готовился к предстоящему интервью с министром: «Соблаговолите, ваше превосходительство… Покорно благодарю, ваше превосходительство… Еще один вопрос, ваше превосходительство…» Завтра это интервью появится на первой странице журнала «Крылья», оно займет свое место среди других статей, посвященных авиационной промышленности, среди статистических данных, касающихся производства самолетов в различных странах мира, среди снимков четырехмоторных трансконтинентальных авиалайнеров, туристических и спортивных аэропланов, среди фотографий кинозвезд, стоящих на трапе самолетов в аэропортах Нью-Йорка, Токио, Лондона… «Граф Гуальтьеро Берарди ди Роккавива, знаменитый ас нашей спортивной авиации, сфотографирован на выставке рядом с самолетом „С-13“; граф восторженно отозвался о технических данных этой машины, которые превращают ее в один из самых совершенных летательных аппаратов нашего времени».

У графа Джулио уже взял интервью: «Собираетесь ли вы, ваше сиятельство, приобрести эту новую машину?.. В каких воздушных состязаниях вы намерены участвовать в этом году?.. Каким самолетом вы пользуетесь в настоящее время для ваших личных нужд?.. Ваши впечатления от Международного авиационного салона?..»

Каждую минуту длинная вереница автомобилей останавливалась. Очень редко какая-нибудь машина сворачивала на перекрестке: почти все они направлялись к авиационной выставке. По вечерам отмечался особенно большой наплыв посетителей: выставочные залы с подвешенными к потолку самолетами походили на павильоны луна-парка. Декоративный башенный прожектор бороздил небо лучами: он был установлен посреди городского сада в окружении множества столиков, среди которых ловко скользили официанты, разнося на подносах прохладительные напитки. Из громкоговорителей доносилась легкая музыка, перемежаясь с голосом, рекламирующим различные воздушные рейсы. Красивые девушки в костюмах стюардесс, сидевшие в киосках авиакомпаний, выдавали различные справки, сопровождая их обворожительными улыбками. Джулио уже побеседовал с некоторыми из них. Все они страстно мечтали о том, чтобы их сфотографировали, но ни одна ни разу в жизни не поднималась на борт самолета. Поздно вечером они брели к себе домой с гудящими от усталости ногами, то и дело облизывая пересохшие, потрескавшиеся от дежурных улыбок губы… Сейчас министр, должно быть, уже приехал на выставку и начал обходить павильоны. Джулио бросил взгляд на часы: он потерял слишком много времени в ресторане. Если министр ускользнет, Лучано ему этого вовек не простит. Но Джулио ничего не мог поделать: выбраться из дорожной пробки было невозможно.

Возле очередного светофора вереница автомашин в сотый раз остановилась. Джулио вдруг захотелось, чтобы произошло что-нибудь из ряда вон выходящее: автомобильная катастрофа, государственный переворот, землетрясение. Тогда можно было бы не ехать на авиационную выставку и не брать интервью у министра! «Позвольте, ваше превосходительство… Каково мнение вашего превосходительства?.. Покорно благодарю, ваше превосходительство…» Пока мотор работал вхолостую, Джулио нервным движением включил радиоприемник, и тут же из динамика послышался шквал аплодисментов.

«Венский филармонический оркестр под управлением маэстро Герберта Караяна исполнит концерт для фортепьяно с оркестром ми-бемоль мажор, опус семьдесят три Людвига ван Бетховена. Солист Эдвин Фишер».

На светофоре зажегся зеленый, и машины разом тронулись с места. Джулио прибавил звук, из радиоприемника хлынули громкие аккорды рояля: казалось, Фишер сидит за своим инструментом тут, в багажнике автомобиля. Джулио прикрыл глаза; теперь он различал только красные огоньки передней машины. Оркестр подхватил музыкальную тему, начатую пианистом. Джулио машинально следил за красными огоньками, горевшими впереди. Теперь у него было такое чувство, будто он очутился ночью в густом лесу и прислушивается к шуму водопада. Он отчетливо видел, как пенится вода, и даже различал мельчайшие серебристые брызги — музыкальные ноты, что вспыхивали на мгновение, точно искры света во тьме… Красные огоньки передней машины начали отодвигаться все дальше и дальше. Джулио открыл глаза, нажал на акселератор и догнал удалявшийся автомобиль. Потом снова прикрыл веки и вновь услышал шум водопада, и опять музыкальные ноты стали вспыхивать в мозгу светящимися жемчужинами. Когда оркестр подхватывал лейтмотив, вся темная лесная чаща вздрагивала, как будто под порывами сильного ветра. Красные огоньки передней машины то и дело стремительно удалялись, и всякий раз Джулио, широко раскрыв глаза, устремлялся за ними в погоню. Наконец он различил перед собой площадь, где находился авиационный салон: на ней уже скопилось множество машин, тщетно искавших места для удобной стоянки. На тротуаре перед зданием салона был выстроен взвод карабинеров в парадной форме — значит, министр уже прибыл и вошел внутрь.

Джулио вздрогнул. Успеет ли он взять интервью? Лучано придает этому материалу огромное значение. Если Лучано после закрытия выставки, после того, как будет закончена эта договорная работа, останется им доволен, то, быть может, предложит ему штатную должность в редакции. Ища, где бы приткнуться, Джулио вновь последовал за той машиной, которая шла впереди. Он заглушил мотор, нащупал в кармане блокнот и протянул руку, чтобы выключить радиоприемник.

Но не выключил. Снова прикрыл глаза и увидел прозрачный ручей, который медленно бежал в окутанном мраком лесу. Теперь, когда мотор автомобиля заглох, звуки музыки доносились яснее: казалось, Фишер исполняет анданте в двух шагах от Джулио, сидя у разверстой темной пасти своего рояля. Джулио открыл глаза и во второй раз увидел взвод карабинеров, построенный на тротуаре перед зданием авиационного салона. Рука снова потянулась за блокнотом. Из тесной машины зрелище походившей на луна-парк авиационной выставки с ярко освещенными павильонами, над которыми на флагштоках развевались разноцветные флаги, с шумной толпой и множеством машин на широкой площади показалось Джулио особенно нелепым и омерзительным. И вдруг неожиданная мысль молнией сверкнула в голове: «Если я пойду туда, то поступлю как проститутка…»

— Если я пойду туда, то поступлю как проститутка, — повторил он вслух.

Нет, он ни за что не выключит радио. Он дослушает концерт до самого конца, до последней ноты, сейчас он снова закроет глаза и станет слушать рондо — этот светящийся водопад звуков. Какое ему дело до министра, до этого интервью, до авиационного салона!..

«Летать! Летать! Летать!.. Авиарейсы во все страны мира!.. Двухместный самолет КЛ-24 для воздушного туризма…»

Нет, он не выключит радиоприемник, даже если от этого будет зависеть вся его дальнейшая судьба! Ведь дело идет о человеческом достоинстве, да-да, именно так! Только в том случае, если он дослушает концерт до конца, до последней ноты, он и впредь сможет чувствовать себя человеком — человеком, который ни разу в жизни не совершал воздушного путешествия. И Фишер сейчас именно для него — для него одного — исполнит рондо пятого концерта Бетховена.

Джулио смежил веки, опустил голову на скрещенные руки, лежавшие на руле автомашины, и перед его глазами вновь возник чудесный водопад звуков, светившихся в ночи.

Антонио Амурри

ПОЯСНЕНИЕ

Перевод Э. Двин.

Не знаю, какой интерес представляют для вас моя жена, мои дети и я сам. Все вместе мы являем собой то, что в статистических справочниках именуется «средней итальянской семьей». Я человек средних лет, моя жена — тоже. А нашим четверым детям столько, сколько и должно быть — если верить статистике — средним детям средней итальянской семьи. Быть может, именно вследствие этого мои истории покажутся вам забавными: ведь я — простите за нескромность — почти уверен, что многое из того, что происходит в нашей средней семье, происходило, происходит или еще произойдет и с вами. Обычно свои заметки я пишу наспех, с трудом выбирая время, свободное от основных занятий, состоящих главным образом в том, что я всячески стараюсь вырваться из тисков семейных забот и сесть наконец за письменный стол, чтобы набросать эти самые заметки.

Теперь по секрету признаюсь вам, что не представляю, как бы я мог работать если бы на коленях у меня не сидел годовалый Лоренцо; как бы я мог сосредоточиться, если бы не был уверен, что тринадцатилетний Франко в эту минуту что-то доламывает в соседней комнате, пятнадцатилетняя Валентина, преисполненная благородного гнева, спешит сообщить об этом матери, десятилетняя толстушка Роберта опять ревет, а жена кричит на весь дом, что у нас оглохнуть можно от шума. Как бы там ни было, я хочу довести до вашего сведения следующее: что бы я ни рассказывал о своих домашних, я делаю это с безграничной любовью. А вовсе не из желания отомстить.

МОЯ ЖЕНА

Перевод Э. Двин.

Чтобы вы могли представить себе мою жену, сначала мне непременно нужно рассказать вам кое-что об американской кинозвезде Одри Хэпбёрн.

Итак, прежде всего замечу, что Одри Хэпбёрн принадлежит к той категории женщин, на которых вы никогда не увидите рваного чулка или распоровшегося под мышкой халата.

В любое время суток, при любых обстоятельствах она одета с иголочки, причесана волосок к волоску, ее шляпка — перчатки — туфли — пояс — сумка — юбка — блузка и т. д. поражают гармоничностью цветовой гаммы.

Перед сном Одри никогда не позволит себе натянуть какую-то там пижамку и улечься. Прежде ей надо распустить волосы по плечам, подвязать их ленточкой в тон ночной рубашки, затем накинуть на плечи пеньюар из той же ткани. Так и ждешь, что после всего этого она наденет шляпку и уляжется в постель, держа на поводке любимого дога!

Если так обстоит дело вечером, то можно представить себе, что творится днем. По сути, Одри, в нашем представлении, не живет, а проводит время в постоянных переодеваниях.

Одри не пойдет в сад срезать цветы, не надев платьице от Пакена с контрастным по цвету фартучком. Она и не подумает склониться над клумбой, если у нее не будет нитяных перчаток, сверкающих ножниц, платка, расписанного известным художником, и новехонькой плетеной корзинки для срезанных цветов — вряд ли она вообще станет их срезать, если при этом из динамика не будет тихонько литься музыка в исполнении ансамбля «Баккара».

Больше всего выводит из равновесия это ее умение выглядеть безупречно даже в самых неожиданных ситуациях.

Одри упала с лошади? Когда она поднимается, мы видим, что ни один волосок не выбился из прически; на дорогом отутюженном костюме — ни пылинки.

Одри упала в воду? Когда ее извлекают оттуда, она действительно мокра, но мокра красиво. Волосы ее аккуратно расчесаны морскими волнами, платье от Валентино облегает тело, не образуя ни единой складочки, а на лице, словно жемчуг, капли, тщательно размещенные на одинаковом расстоянии одна от другой.

По сценарию необходимо, чтобы она хозяйничала на кухне? Ну что ж, надев платье от Сен-Лорана, фартучек от Кардэна, домашние туфли от Феррагамо, Одри порхает среди кастрюль и плошек, словно манекенщица во время демонстрации моделей. И кажется, что камбалу она поджаривает не на масле, а на одеколоне, жаркое же заправляет духами по двадцать тысяч лир за флакончик.

Тут-то я и возвращаюсь мыслями к своей жене.

Тут-то я и задаюсь вопросом: почему, придя домой, я не застаю ее вот такой же — необыкновенно изысканной, утонченной, поджаривающей лук из оранжереи Диора или бифштекс марки Шанель-бойня № 5? Почему она вечно суетится, пыхтит, надрывается? И почему весь наш дом и даже двор провоняли этой проклятой яичницей?

ПРЕДЧУВСТВИЕ

Перевод Э. Двин.

Иногда я почему-то решаю лететь на самолете. Не подумайте, что это вызывается какой-то особой необходимостью. До сих пор по крайней мере в моей жизни не случилось ничего такого, что требовало бы моего прибытия в определенное место в наикратчайший срок. Не такая уж я важная персона. Короче говоря, я мог бы преспокойно пользоваться более удобными и медленными видами транспорта. И все-таки время от времени мне приспичивает лететь на самолете. Потому что мне нравится смотреть на побережье и на море с высоты семи тысяч метров, нравятся груды белых облаков, заснеженные вершины гор, густая синева неба и стюардессы.

Но, увы, если мое решение лететь самолетом всегда диктуется вполне естественной и здоровой жаждой приятных и очищающих душу приключений, то стоит мне купить билет, как мое внутреннее «я» приходит в какое-то странное возбуждение, что немедленно влечет за собой операцию по страхованию, которую в конечном счете можно назвать и операцией по «перестраховке».

За два дня до отъезда я начинаю давать распоряжения завещательного характера и с каким-то особым удовольствием завожу с женой длинные и нудные разговоры о своей последней воле. Когда же она отвечает: «Ах, оставь, ничего с тобой не случится!» — я не знаю, чего в ее тоне больше — оптимизма или огорчения.

— Дорогая, — говорю я, беря жену за руку (я делаю это всякий раз, когда умирает очередной папа и особенно когда мне предстоит лететь на самолете), — помни, что как вдова ты имеешь право на пенсию Ассоциации писателей. Это девяносто тысяч лир в месяц…

— Все еще девяносто? — откликается жена. Уж она-то знает, как взвинтились цены за последнее время.

— Банковский чек на предъявителя, — продолжаю я, — лежит на прежнем месте, в верхнем ящике комода, под носовыми платками. Как только тебе сообщат, что самолет разбился…

— Кто сообщит? — прерывает меня жена, и, я бы сказал, не без живого интереса.

— Авиакомпания. Не беспокойся, служба оповещения о несчастных случаях у них хорошо поставлена. Так вот, как только тебе сообщат, что самолет разбился, немедленно иди в банк, узнай у бухгалтера Паолуччи, сколько там осталось на моем текущем счету, заполни чек и забери все деньги. А потом уже можешь предаваться своему неутешному горю. Понятно?

— Да понятно, понятно. Ты это повторяешь каждый раз.

— Значит, так: сначала чек, а слезы потом.

— Кстати, в чем ты летишь? В новом костюме? — спрашивает жена.

— Зачем же в новом? — отвечаю я в полной уверенности, что авиационной катастрофы мне не избежать. — Нет-нет. Он еще пригодится Франко, когда мальчик подрастет. Такой хороший материал, чистая шерсть… Да, не забудь, что Марко все еще должен мне те деньги… — добавляю я как бы между прочим.

— Не уверяй меня, будто он тебе их еще не отдал! — взрывается жена. — Уже четвертый раз, улетая, ты говоришь мне о них! Почти шесть лет! Как не стыдно!

— Я сказал это не для того, чтобы выслушивать твои комментарии. Просто решил напомнить тебе об этом старом долге. Может, если самолет разобьется, Марко в порыве благородства вернет эти деньги тебе… В конце концов, он же мой лучший друг. А станет финтить, так знай, что за ним четыреста сорок тысяч лир.

Я делаю небольшие паузы между наставлениями, проявляя вполне понятную сдержанность: должны же они освоиться с мыслью о моей смерти. Но время от времени, вроде бы случайно, я возвращаюсь к этой теме.

— Дети… Вспоминай с ними обо мне, когда меня не станет.

— Ла-а-а-дно, — отвечает жена, продолжая гладить белье.

— Лоренцо еще слишком мал, он, конечно, позабудет своего папочку. Ты сама расскажешь ему обо мне, когда он начнет что-то понимать.

— Ла-а-а-дно, — повторяет жена, складывая мою рубашку.

— Если только это возможно, мой дух будет вечно витать среди вас! — Тут я, не в силах скрыть охватившие меня чувства, убегаю в другую комнату и потому не могу разобрать ответа жены, но, кажется, она говорит: «Ну вот, теперь у нас будет еще и свое привидение…»

Конечно, я мог и ослышаться.

Вечером накануне отъезда, когда мы собираемся за столом, вид у меня совсем убитый.

— Папа, — говорит Валентина, — у тебя такое лицо, словно ты на похоронах!

— На своих собственных, — отвечаю я.

— А-а, значит, ты завтра опять улетаешь? — мычит Франко — рот у него полон кетчупа.

В ответ я грустно киваю.

Но это их совершенно не беспокоит: слишком часто я уже летал на самолете и ничего со мной не случалось. Оживленная болтовня за столом продолжается под веселое звяканье ножей и вилок. Мои милые детки и их мама с аппетитом уплетают все подряд, а я, демонстрируя, только лишь ради самоутверждения, отсутствие аппетита, перемежаю тяжелые вздохи такими примерно фразами:

— Мама вам заменит отца… Не забудьте тотчас же забрать из сейфа облигации, а то его быстренько опечатают. И пройдет не один год, прежде чем решится вопрос о праве наследования… Мне бы хотелось, чтобы Франко стал художником… Роберта, детка, постарайся похудеть, обещай мне…

На следующее утро дети, собираясь в школу, с удивлением убеждаются, что я уже на ногах.

— Хочу проститься с вами в последний раз.

И я долго-долго держу их в объятиях, шепча:

— Не оставляйте маму.

Давая наставления Валентине, не могу удержаться от подленькой уловки:

— Смотри, чтобы мама не вышла замуж второй раз. Как вы будете жить с отчимом!

Я замечаю, как дети поднимают глаза к небу, но не в знак того, что препоручают мою судьбу господу богу, а чтобы показать, до чего им все это надоело.

Наконец они все же вырываются из моих объятий, и я потом долго машу им рукой из окна.

Когда наступает трагический момент прощания с женой и пускающим пузыри Лоренцо, я уже плачу навзрыд. Вот тут-то моя жена и попадается на крючок: она тоже начинает плакать.

— Ну, не надо так, — говорит она, — не надо. И вообще, скажи, зачем ты упорно покупаешь билеты на самолет, если это каждый раз доставляет тебе столько страданий? В конце концов, можно поехать и поездом, будешь в Турине на два часа позже, зато без волнений!

Я сам знаю, что можно. Но мне не позволяют этого стоическая жилка в моем характере, его патетико-депрессивный компонент, делающий меня счастливым оттого, что я несчастен, ну и, конечно, сознание, что авиабилеты возврату не подлежат.

«Если самолет разобьется, ты разобьешься вместе с ним, старина», — героически внушаю я себе, и в ушах у меня уже звучит траурный марш Темкина.

Когда я приезжаю в аэропорт, в моем распоряжении есть еще добрых полчаса сверх тех тридцати минут, которые нужно иметь в запасе при полетах на внутренних линиях. За эти полчаса я оформляю страховой полис на сто миллионов лир, который действителен на полет в оба конца и за который с меня берут семь тысяч лир. Срочным заказным письмом отправляю квитанцию на свой домашний адрес, а сам, несколько приободрившись, направляюсь в зал ожидания. Я присутствую при отправлении самолетов на Катанию, Милан, Кальяри, Бари, Палермо, Альгеро. У меня остается еще так много времени, что я едва не опаздываю на свой туринский рейс. Когда самолет отрывается от земли, меня разбирает смех, и я ловлю себя на мысли: «А что, если он действительно рухнет?» Сто миллионов лир против каких-то семи тысяч. Самая крупная сделка в моей жизни! Уладив материальную сторону дела, приступаю к обдумыванию проблемы оповещения. Если моей смерти на земле печать, скорее всего, уделит минимум внимания, то гибель в авиационной катастрофе автоматически придаст вес моему имени.

«РАЗБИЛСЯ САМОЛЕТ С 75 ПАССАЖИРАМИ НА БОРТУ.

В ЧИСЛЕ ЖЕРТВ АНТОНИО АМУРРИ».

Посмотрим, кто тут в самолете… Я внимательно вглядываюсь в лица пассажиров. Из мира искусства — никого. Может, на мое счастье, какой-нибудь крупный инженер с Севера возвращается на свое предприятие? Ладно, тогда скажем так:

«РАЗБИЛСЯ САМОЛЕТ С 75 ПАССАЖИРАМИ НА БОРТУ.

В ЧИСЛЕ ЖЕРТВ ИНЖ. АНАКЛЕТО ДЕ БЕРНАРДОНИ ИЗ ОБЪЕДИНЕНИЯ „СТАЛЬ И ПРОКАТ“

И АНТОНИО АМУРРИ».

Но чего-то, по-моему, в этом заголовке не хватает. Наверняка они там добавят:

«…И АНТОНИО АМУРРИ С РАДИО-ТЕЛЕВИДЕНИЯ».

Совсем как какой-нибудь Даниэле Пьомби!

Нет, на таких условиях разбиваться не подобает. Мне становится тоскливо.

Но тут, к счастью, появляется стюардесса и отвлекает меня от мрачных мыслей. Выпив стакан апельсинового сока и съев бутерброд, я прибываю в Турин.

Из гостиницы сразу же звоню домой.

— Я слушаю, папа, — говорит Валентина, которая уже обо всем успела забыть. — Ты откуда?

— Не из рая, моя милая. Из Турина. Мы не разбились. Успокой маму.

— А мамы нет дома. Она ушла с Биче и Паоло обедать в ресторан. Думаю, что к ужину она не вернется, потому что они договаривались с Джанни и Альбой…

Так-то моя жена обо мне беспокоится! Я сажусь на кровать и разглядываю потертый коврик под ногами.

Потом ложусь и перевожу взгляд на трещину в потолке.

Мое внутреннее «я» подсказывает, что меня ждет бесславный конец.

Должно быть, я погибну под колесами велосипеда.

ЛЕТО, ЗИМА…

Перевод Э. Двин.

Летом моя жена такая:

— Валентина, разденься. Франко, не лезь в воду одетым. Роберта, оставь ведерко и сними туфли. Валентина, перестань дичиться, бери пример с Лоренцо. Роберта, не вертись. А где Франко? Франко, иди, я тебя раздену. Роберта, спрячься в тень, Франко, кому сказано: иди сюда, я тебя раздену. Валентина, надень костюмчик на Лоренцо. А где Франко? Франко, вернись, купаться будем позже! Ты уже весь мокрый! Валентина, ты куда? Бери пример с Роберты. Да, а где Роберта? Роберта, иди сюда, купаться будем потом. Франко! Франко, где Франко? Если ты посмеешь купаться без разрешения, я тебя окуну прямо в одежде. Валентина, держи Роберту, она лезет в воду! Франко, ты зачем искупался? Роберта, иди сюда, на солнце, обсохни! Валентина, вечно ты витаешь в облаках, я же тебе велела приглядеть за ней. Лоренцино, солнышко мое, зачем ты ешь песочек! Песочек нельзя есть, песочек бяка! Франко! Куда девался Франко? Нет, он обязательно утонет, что тогда отец скажет? А, ты здесь. Мог бы откликнуться, слышишь ведь, что тебя зовут. Валентина, дай Лоренцо мячик, ты же не глухая: ребенок плачет. Франко, сейчас же вернись, иначе не получишь мороженого. Валентина, ты где? Роберта, иди сейчас же сюда! Франко, тебе кто разрешил купить мороженое? Валентина, иди расплатись с мороженщиком. Нет, Роберта, никакого мороженого. Тебе нельзя. Ладно, купи Роберте тоже, а то реветь начнет — что потом папа скажет! Франко! Где Франко? А, вот он. Ну конечно, я так и знала, уронила мороженое, растяпа. Ладно, не плачь, мамочка купит тебе другое. Валентина, может, ты еще с мороженым в воду полезешь?! А Франко где? Потерялся! Ну, знаешь, Франко… ты же слышишь, что тебя зовут. Валентина, пойди поищи Роберту, что-то я ее не вижу. А, вот она, у меня за спиной. Ничего, можешь не искать, я уже ее нашла. Франко, ну зачем ты ешь водоросли? Аппетит у этого ребенка, совсем как у папочки! Где Валентина? Франко, найди Валентину. Ах ты сынуля-сонуля, мамочкина радость, Лоренцино! Валентина, иди поищи Франко, он пошел искать тебя! Роберта, ни шагу отсюда. Господи, я думала, это Роберта. Где же Роберта? Франко, беги ищи Роберту, а если увидишь Валентину, скажи, чтоб она тебя не искала, потому что ты уже нашелся! Франко, вернись, это действительно Роберта, мне сначала показалось, что это не она! Валентина, если ты только вздумаешь искупаться… Ох, Франко, я же тебе говорила, что такие вещи нужно делать в сторонке, ну хотя бы за раздевалкой. Ага, слава богу, идет ваш отец! Синьора Паолетти, присаживайтесь к нам, теперь наконец мы сможем поболтать спокойно! Франко! Где Франко?.. — И так далее.

А зимой она такая:

— Валентина, просыпайся, Роберта, проснись… Франко, а ну-ка вставай с постели. Дети, уже пять минут восьмого! Валентина, ты что, опять заснула? Роберта, вставай же! Франко, ты выйдешь когда-нибудь оттуда? Сейчас же отправляйся под душ. Валентина, одевайся! Роберта, ты почистила зубы? Франко, вчера вечером ты надел Валентинины скобки для исправления зубов, Роберта надела твои, а Валентина — Робертины! Какие деньги на это дело тратим, а зубы у всех растут вкривь и вкось. Еще хуже, чем раньше! Ну, Валентина же! Десять минут восьмого. Я иду готовить завтрак! Дети, кофе на столе, вы усядетесь наконец? Роберта, ты сегодня причесывалась? Пойди и скажи Валентине: если она сейчас же не встанет, то будет иметь дело со мной! Анко, ты ы-ы уш? Черт побери, из-за вас я чуть рогаликом не подавилась. Я сказала: Франко, ты принял душ? Вытри пол, несчастье мое! Роберта, ты почему плачешь? Валентина, ну-ка иди сюда, дай ей свою желтую юбку, пусть наденет. Слишком длинная? Тем хуже для нее. Франко, нет, ты наденешь брюки, в которых был вчера. Ну и что же, что грязные! Когда ты поймешь наконец: мы не миллионеры, чтобы менять тебе брюки каждый день! Уашу земини попому о са уэ арнаа. Я сказала: рубашку перемени, потому что она уже грязная. Валентина, ты что? Все еще спишь? Роберта, я хотела бы знать, почему ты плачешь? Франко, дай ей, пожалуйста, свой коричневый свитер, а то я ее сегодня, кажется, убью! Валентина, встанешь ты наконец или нет? Увэ папнацать пут вофмого. Господи, чуть не подавилась из-за вас бутербродом! Я говорю, уже четверть восьмого. В общем, вы идете пить кофе или нет? Все уже остыло! Роберта, я тебе сделала тосты, а тебе, Франко, разогрела рогалики. Валентина, ты уже встала? Франко, пойди посмотри, что делает Валентина, и скажи ей, что она могла бы удостоить меня ответом. Обета, ты се эо патешь? Ну вот, по вашей милости я кофе пролила. Я говорю: Роберта, ты все еще плачешь? Валентина, дай ей свои зеленые гольфы, и покончим с этим. Франко, почему ты не надел пуловер? По такому холоду ты намерен ходить в одной рубашке, расстегнутой чуть не до пупа? С ума спятил! Аэиааа! Валентинааа! А, ты уже здесь. Могла бы и поздороваться! Иди промой хоть глаза. Роберта, если ты не перестанешь там реветь, я сейчас приду и выдеру тебя! Ну что опять?! Франко, дай ты ей свое синее пальто, а то она пойдет жаловаться отцу, и тогда всем достанется. Ванеина ококо офтыо! Фу ты, какие тосты горячие. Валентина, молоко остыло! Уже половина восьмого. Автобус уйдет! Роберта! Теперь-то почему ты плачешь? Но портфель ты должна была приготовить вчера вечером! Валентина, ешь скорее. Как это — не хочется? Прекрасный кофе! Да ты даже поджаренную булочку с маслом и джемом не ела. Франко, не говори, что ты уже сыт: выпил только глоток кофе, а к рогаликам даже не притронулся! Роберта, как не стыдно! Запихнула в свой портфель три рогалика, два тоста и всю пастилу из вазочки!

Обетта не ааваивай ф ионым том! Я говорю: Роберта, не разговаривай с полным ртом. Франко, пальто! Валентина, ты забыла учебники! Роберта, у тебя живот заболит от такого количества какао. Господи, Роберта, посмотри, как ты одета! Желтая юбка, коричневый свитер, зеленые гольфы и синее пальто! Ужасно! Франко, ты где? Вы опаздываете на автобус. Без двадцати восемь… Роберта, ты опять плачешь или просто подавилась бутербродом? Валентина, дай ей свое зеленое пальто, может, она перестанет реветь. Франко, ты так и не причесался. Валентина, ты тоже лохматая. Роберта, иди причешись… Уфф, ушли наконец. Нет, вы полюбуйтесь, что за дети. Все кофе осталось. Ладно, допью сама… Что такое? Почему вы вернулись? Я же говорила, что автобус дожидаться не будет. Будите скорее отца, пусть быстренько оденется и отвезет всех в школу на машине! С ума от вас сойдешь! Надо выпить хоть полстаканчика чая, а то я сегодня что-то совсем закрутилась… — И так далее.

СТАТИСТИКА

Перевод Э. Двин.

Статистика — это такая точная наука, которая, взяв, к примеру, двадцать человек одноглазых и десять нормальных, делает заключение, что в среднем на каждого из двадцати приходится по полтора глаза. По-моему, это несправедливо: я считаю, что нельзя лишать половины глаза тех, кому было хорошо с двумя целыми, и отдавать эти половинки другим, которые не знают, куда их приспособить. Впрочем, не знают, что делать с оставшейся половинкой и бывшие владельцы двух целых глаз. В общем, получается какое-то бессмысленное растранжиривание органов зрения.

У меня оба глаза пока на месте, но должен признаться, что, прочитав очередную подборку статистических материалов — наши газеты имеют ужасную привычку публиковать их слишком часто, — я узнал о себе такие странные и неприятные подробности, что мне захотелось притянуть Статистическое бюро к ответу за оскорбление личности. Взять хотя бы для начала утверждение этого бюро, будто у меня, среднего итальянца, рост один метр пятьдесят девять сантиметров и что лишь где-то в 1980 году я смогу подрасти еще немножко и дотянуть до одного метра шестидесяти двух. Более грубой ошибки Статистическое бюро сделать не могло. Мой рост ровно один метр восемьдесят восемь сантиметров — пусть меня измерят при свидетелях. Но это еще не все. Как явствует из тех же официальных статистических данных, мои волосы в среднем темно-каштановые. Так вот, все мои друзья подтвердят, что, хоть я не такой уж красавец, единственное, чем я действительно могу гордиться, — это удивительно нежный оттенок моих белокурых волос.

Пойдем дальше. Статистика утверждает, что, поскольку мне сорок лет, я не могу иметь больше 2,1 ребенка! Выходит, что девяносто процентов моей дочери Роберты и сто процентов сына Лоренцо выпадают уже на долю другого мужчины. Уж не хотят ли они бросить тень на честь моей жены? Во всяком случае, я не понимаю, как это можно участвовать в создании своего ребенка на девяносто процентов, оставив десять процентов конкурирующей стороне. Затем в газете приводится целый ряд совершенно голословных утверждений относительно моего образа жизни. По мнению статистиков, в день я выпиваю 1,05 литра вина и выкуриваю 10,3 сигареты — то есть полпачки плюс один окурок. Оставлю этот окурок на совести директора Статистического бюро (не знаю, может, он и подбирает окурки), но что касается меня, то вина я никогда не пил вообще и вот уже скоро три года, как бросил курить. А басни насчет того, что я будто бы держу у себя в доме ¾ холодильника, 0,1 стиральной машины и 0,32 пылесоса? Что мы, нищие, что ли? Что бы мы стали делать с 0,1 стиральной машины? Носовые платки стирать?

Или вот еще: все 2,1 причитающихся мне детей оканчивают среднюю школу, после чего происходит разделение: 1,9 ребенка продолжает учение, а 0,2 — начинает подыскивать себе работу. Что за чепуха! У меня все внутри переворачивается, когда я пытаюсь представить себе подобное расчленение детей. Читая, что 1,9 моих ребят продолжает учение, я вижу, как утром Валентина идет в гимназию вся целая, а Франко вынужден оставить ноги дома.

Но самая грубая, бессовестная и сознательная ложь так и бросается в глаза, когда Статистическое бюро утверждает, будто в моем распоряжении имеется 0,37 домашней прислуги. Хотел бы я иметь эти 0,37 прислуги, которая помогала бы жене, то есть мыла 0,37 грязных тарелок, готовила 0,37 обеда, убирала 0,37 квартиры; тогда и жалоб на свою судьбу я слышал бы от жены на 0,37 меньше. Раз уж мне полагаются эти 0,37 прислуги, пусть Статистическое бюро мне их и выдаст — на законном основании.

РАЗВЕ АНТИРЕВМАТОЛИН НЕ ЭФФЕКТИВНЕЕ АРТРОЗАНА?

Перевод Э. Двин.

Почему, прочитав, что от какого-то там мужа ушла жена, мы испытываем просто неприличное чувство зависти?

Когда я, только открыв утром глаза, спрашиваю у жены: «Как ты сегодня себя чувствуешь? — хорошо еще, если слышу в ответ: „Хуже, чем вчера“».

Я сразу же понимаю, что совершил непростительную ошибку, но исправить уже ничего нельзя — поздно. Теперь мне известно, что она чувствует себя плохо. Известно и сегодня. Поэтому, когда я возвращаюсь домой к обеду, вместо приветствия меня ждут упреки:

— Знаешь, сейчас мне еще хуже, чем утром. А утром было хуже, чем вчера. И ты даже не удосужился позвонить, поинтересоваться, не легче ли мне!

Я пытаюсь вывернуться, изобразив полное отчаяние.

— Понимаешь, у меня выдался ужасный день. К тому же зверски разболелась голова…

— У тебя?! Разболелась?! — саркастически восклицает жена, переходя в контрнаступление. — Не смеши меня!

Моя жена, как, впрочем, и все жены, с трудом допускает мысль, что кто-то может себя чувствовать плохо, кроме нее. Когда меня положили в больницу с аппендицитом, она очень сомневалась, что меня и в самом деле будут оперировать. Должно быть, она полагала, что профессор Трекка вздумал перекинуться со мной на операционном столе в картишки. Только когда мне сняли швы, она, увидев шрам, убедилась, что меня действительно прооперировали — по ошибке, разумеется, поскольку никакой необходимости в хирургическом вмешательстве не было. Уж если у кого и есть аппендицит, да притом не какой-нибудь, а прямо-таки гангренозный, так только у нее, а на операцию она не соглашается лишь потому, что не хочет оставлять нас всех неухоженными и голодными.

Но вернемся к ее болезням, всегда таким неожиданным.

— У меня болит вот здесь. В левом запястье. Жжет, словно огнем, до самого локтя, да так, что отдает в ногу, а поскольку это боль невралгическая, от нее обостряется воспаление тройничного нерва, от которого почему-то вступает в поясницу. Я приняла таблетку ревматолина, чтобы снять боль в запястье, и таблетку антитройнина — от воспаления тройничного нерва, но эти препараты вызвали у меня ужасные рези в желудке. Тогда я сразу же приняла пару таблеток гастрохолла, которые сняли рези в желудке, но вызвали головную боль. Поскольку рука все еще болела, я приняла шесть капель пираневрина — и от мигрени, и от боли в руке. И знаешь, сразу стало легче, но поясницу все-таки не отпускало, и я выпила немного люмбагина. Боль в пояснице прошла, зато от люмбагина меня стало тошнить: он подействовал на печень. Я приняла две ложки противотошнина, пилюлю гепатохолина и три таблетки холецистолина. И вот теперь тошнота прошла, но от боли в ноге я просто с ума схожу!

— Прими тогда антиногин, — говорю я.

— Остришь, да? Антиногин!

— Разве такого лекарства не существует? Странно.

— Я приняла антиревматолин, но, пожалуй, лучше было бы заменить его артрозаном. Правда, на прошлой неделе мне хорошо помог ишатиколен, но…

У моей жены всегда найдется какое-нибудь «но», даже если она чувствует себя превосходно.

К счастью, у меня есть про запас средство, от которого у нее проходят все болезни. Достаточно мне сказать: «Да, тебе действительно плохо… А жаль! Я думал, мы пойдем сегодня в театр…» — чтобы немедленно свалился «железный обруч», целый день «сжимавший» ей голову. Минуты через две она говорит:

— Подумать только, антиболин совершенно снял жжение в локте. А после двух таблеток ринокса я чувствую, что у меня прекращается и насморк. Так. Что же теперь сделать, чтобы сбить температуру? Я думаю, будет достаточно двух таблеток антифибрина, правда? Знаешь что? Перед тем, как выйти из дому, я, пожалуй, выпью две ложки психанизола, и тогда рядом с тобой будет сидеть здоровая и веселая жена. Ах ты, мой бедненький! Я готова на любую жертву, лишь бы ты мог немного развлечься… Да, не забыть бы прихватить с собой клаустрофобол — на случай если нам достанутся места в ложе…

РЕЦЕПТ

Перевод Э. Двин.

Моя жена — прекрасная кулинарка. Особенно ей удается всякое печенье. Мне было бы вас искренно жаль, если бы вы не смогли воспользоваться хотя бы одним из ее рецептов. Поэтому я решил переписать для вас страничку из заветной тетрадки, хранящей тайну ее кулинарного искусства.

Итак, внимание!

«Приготовить глубокую сковородку. Выставить из кухни Дзету (Дзета — наша собака. — Прим. автора). Убрать со стола пластмассовые кубики Лоренцо. Смазать сковороду маслом. Перебрать и промыть изюм. Приготовить двести граммов крахмала. Вытащить руки Лоренцо из пакета с мукой. Подтереть пол в том месте, куда упал пакет с мукой. Позвонить соседке, живущей этажом выше, и спросить, не может ли она одолжить немного муки. Просеять муку через сито и отделить от нее автомобильчики Франко, валявшиеся на полу. Взять мисочку, в которой удобно взбивать яйца. Сказать Роберте, чтоб принесла из холодильника пару яиц. Взять самой два яйца из холодильника, предварительно подтерев пол в том месте, куда Роберта уронила первую пару. Крикнуть Франко, чтобы он подошел к телефону. То же самое крикнуть Роберте. Подойти к телефону самой. Соскрести с трубки муку и масло. Вернуться в кухню. Вытащить руки Лоренцо из мисочки, где смешаны мука и яйца. Помыть руки Лоренцо. Сказать Роберте, чтобы открыла дверь. То же самое сказать Франко. Пойти открыть дверь. Посоветовать Валентине пользоваться черным ходом — его открывать удобнее. Соскрести с дверной ручки муку и яйца. Вернуться в кухню. Вытряхнуть полкило соли из смазанной маслом сковороды. Отнять у Лоренцо пакет из-под соли. Сказать Валентине, чтобы не кормила Дзету — она и так уже наелась муки с яйцами. Взять еще два яйца и открыть новый пакет с мукой. Вытащить руки Лоренцо из мисочки с крахмалом. Отшлепать его. Постараться успокоить. Попросить у него прощения. Дать ему мисочку, полную крахмала, и стакан молока, пусть делает свой „куличик“. Взять смазанную маслом сковородку. Вынуть из нее автомобильчики Франко. Смазать маслом другую сковородку. Побежать за Робертой. Заставить ее положить на место кулек с изюмом. Поискать дрожжи. Позвонить бакалейщику и заказать дрожжи. Соскрести с телефонной трубки налипшее тесто. Вернуться в кухню. Убедиться, что все, что было на столе, лежит на полу, а Лоренцо обсыпан мукой с головы до ног. Уговорить Дзету слизать с пола хотя бы изюм. Собрать все остальное. Позвонить в кондитерскую и заказать торт. Принять таблетку от головной боли. Лечь в постель. Закатить сцену мужу, когда он вернется с работы».

ДОКТОР ПО ТЕЛЕФОНУ

Перевод Э. Двин.

Если у вас четверо детей и вы заботливые родители, то нечего жаловаться, когда в конце месяца счета от торговца фруктами и от аптекаря оказываются почти одинаковыми.

У нас дома, например, поглощается больше пенициллина, чем апельсинов. Мои дети умеют распознавать по первому же глотку любую микстуру от кашля. Мне кажется, они даже способны угадать год ее изготовления. Достаточно им понюхать таблетку, и они тут же сообщат вам, сколько и каких витаминов в ней содержится. Они переносят по две инъекции сразу: в одну половинку — химический препарат, в другую — витамин В. С пипеткой они манипулируют так, что ухитряются буквально на лету подхватывать по шесть капель каждой ноздрей. Да и лечение всякими аэрозолями для них самое обычное дело. Им сделано столько прививок против всяких болезней, требующих вакцинирования, что я не удивлюсь, если в один прекрасный день из чьего-нибудь носа вылезет несчастный, случайно уцелевший вирус и возопит: «Ради всех антител, скажите, в какую враждебную среду я попал?» А все потому, что у моих детей замечательный врач — профессор Эдгардо. Мы с профессором Эдгардо большие друзья, хотя в лицо его, можно сказать, почти не видели. Как и все нынешние доктора, он не любит обременять вас своими визитами. Физическому присутствию он предпочитает тщательное обследование по телефону.

Технический прогресс шагнул в наше время так далеко, что нам с каждым днем становится все труднее передвигаться по городу на большие расстояния. Врач, живущий на южной окраине Рима, скорее согласится съездить к больному в Неаполь — на это у него уйдет не больше двух часов, — чем тратить четыре часа на то, чтобы добраться к вам на противоположный конец города. Такого же мнения придерживается и профессор Эдгардо.

— Как было бы хорошо, если бы вы жили где-нибудь, скажем, в Гаэте, — говорит он, когда мы звоним ему по телефону и просим посмотреть нашего Лоренцино.

— Послушайте, профессор, — настаивает жена, — если вы выедете из дому в десять, то к нам попадете как раз к обеду… Если хотите, я могу устроить вам еще несколько визитов в нашем квартале…

Однако профессор Эдгардо непреклонен. Но раз уж мы непременно хотим, чтобы он осмотрел Лоренцо, ладно, так и быть, он сделает это… по телефону. Вот когда видеотелефон станет реальностью, он сможет заглянуть в горло Лоренцо сам, без нашего посредничества.

— Итак, что там у вашего мальчика? — спрашивает он первым делом.

— Очень странная вещь, профессор, — отвечает жена и начинает весьма подробно излагать свою точку зрения на поведение Лоренцо за последние двадцать четыре часа. Обычно ее впечатления имеют очень мало общего с истинным положением вещей.

— Постойте-ка, а температура у него какая? — прерывает ее профессор примерно через полчаса, когда ему наконец удается вставить слово в монолог матери.

— Температуру я не измеряла, но, по-моему, от него так и пышет жаром…

— Кашель, насморк есть?

— У него явно заложено горло, профессор, он говорит как-то в нос…

Лично я не осмелился бы утверждать, что наш Лоренцо «говорит в нос», поскольку он только-только научился не без труда выговаривать два слова: «папа» и «кака».

— Ну, сейчас посмотрим его горло, — изрекает профессор.

— Скорее, давай сюда Лоренцо, — сердито приказывает жена, которая только что разговаривала с Эдгардо таким елейным голоском, — профессор будет смотреть горло.

Я беру Лоренцо и стараюсь поудобнее устроить ребенка у себя на коленях, а жена в это время запихивает ему ложку в рот, приговаривая:

— А-а-а-а-а-а, скажи: а-а-а-а-а. Ну, Лоренцо, давай, скажи своей любимой мамочке: а-а-а-а-а.

Я ловлю себя на том, что тоже тяну «а-а-а-а-а», желая как-то помочь малышу. По-моему, из трубки доносится и профессорское «а-а-а-а-а».

— Вот, вижу, — говорит жена.

— Налеты есть? — спрашивает профессор.

— По-моему, горло красное.

— Маленькие беленькие точки есть?

— Нет. Вижу вроде бы какие-то полоски. Ой, подождите, он закрыл рот. Скажи а-а-а-а-а, Лоренцо. Ну, будь умницей, скажи а-а-а-а-а своей мамочке.

На этот раз у нее хватает такта обойтись без эпитетов.

— А-а-а-а-а, — тяну я.

— А-а-а-а-а, — тянет профессор по телефону.

Хотите верьте, хотите нет, но диагноз он ставит почти безошибочно: распознает любое заболевание. Иногда он позволяет себе некоторые вариации и при одном и том же заболевании назначает разные лекарства. Для Валентины — антибиотик определенного типа, а для Франко — целый коктейль из совершенно иных антибиотиков. Что касается прочих лекарственных препаратов, тут он тоже не скупится. Такой врач — чистая находка для моей жены.

— Что за прелесть наш профессор Эдгардо, — говорит она. — Только позвони, и он пропишет как минимум десять лекарств. Не то что этот осел, доктор Паолини, от которого ничего невозможно было добиться!

Раз в три-четыре года раздается звонок, и мы слышим возбужденный голос профессора Эдгардо:

— Сегодня я оперирую больного на вилле «Бетаниа» — это в двух шагах от вас. Что вы скажете, если я посмотрю заодно кого-нибудь из ваших детей?

— По правде говоря, все они чувствуют себя превосходно, — отвечаю я не без смущения.

Но не упускать же такой редкой возможности. Профессора Эдгардо мы принимаем с подобающими почестями. Он, конечно, Роберту принимает за Валентину, Валентину — за мою сестру, Франко — за меня, меня — за моего дядю, а жену — за бабушку… Прошло столько лет после его последнего визита, не удивительно, что он нас подзабыл.

Чтобы установить, кого именно показать профессору, мы заставляем детей тянуть жребий. В последний раз, например, его вытянул Лоренцо.

Когда профессор прикладывал стетоскоп к груди ребенка, мы заметили, что он как-то замялся, я бы сказал, что ему стало не по себе — чего-то явно недоставало. И вдруг я перехватил его взгляд, с откровенной тоской устремленный на телефон.

— Профессор, — сказал я решительно, — давайте без церемоний… если хотите, можете зайти к нашей соседке и позвонить оттуда по телефону…

Упрашивать его не пришлось. Профессор тщательно выслушал Лоренцо, как и обычно, с помощью телефонной трубки, и вынес заключение:

— Ребенок абсолютно здоров. Сейчас я вернусь к вам и пропишу ему одно очень хорошее лекарство…

В тот раз он осчастливил нас по меньшей мере четырьмя прекрасными рецептами, выписанными собственноручно и снабженными обстоятельными пояснениями. Поскольку почерк у профессора на редкость неразборчивый, придется, видно, вставить эти рецепты в рамку и повесить на стену рядом с картинами моего любимого Страдоне.

СЕМЕЙНАЯ ФОНОГРАММА

Перевод Э. Двин.

День в нашем доме начинается ровно в семь. Я не хочу сказать, что в это время все постепенно просыпаются и кладут конец ночной тишине. Ночной тишины у нас не бывает. Ночная тишина — утопия. Хотя должен признаться, что в районе, где мы живем, — если не считать воя мотоциклов, тщетно пытающихся оторваться от асфальта и взмыть в небо, или неожиданного рева самолета, заходящего на посадку всего в каких-нибудь десяти метрах от самой высокой антенны и дающего основания полагать, что аэропорт Фьюмичино почему-то гораздо ближе к центру города, чем мы себе представляем, — вообще-то довольно тихо. Все дело в самой нашей квартире. То Дзете начинает мерещиться, что кто-то вздумал под покровом ночи утащить ее щенков; то малыш Лоренцо, проснувшись, горит желанием поупражняться в итальянском языке, которого днем он упорно не признает. Но это, можно сказать, просто чепуха по сравнению с тем поистине вавилонским грохотом, который сотрясает стены нашего дома в дневное время.

Вообще, даже при отсутствии полного ночного безмолвия, хотелось бы, чтобы весь этот шум усиливался и разрастался постепенно, в замедленном ритме: того требует не только состояние моих барабанных перепонок, но и необходимость соблюдать элементарные нормы приличия. Так нет же. У нас шум начинается внезапно. В семь часов звонит будильник. Его пронзительный звонок оказывает воздействие на мой локоть, который начинает автоматически наносить удары в бок жены. Минут через пять жена, почувствовав легкую боль в области печени, просыпается и, вскочив как ужаленная, катапультируется из постели. Мгновение спустя эта живая ракета достигает Валентины; жена трясет ее за плечи так, словно намерена не просто разбудить дочь, а изгнать из ее тела по меньшей мере дюжину бесов. При этом, чтобы не терять времени, она кричит:

— Робееееертаааа! Франкоооооо! Скорее вставайте! Вы уже опаздываете!

Горнист американского генерала Кастера, знай он мою жену, конечно же, предпочел бы ее глотку своей жалкой трубе, глас которой поднимал в атаку войско северян. Прокричав во всю силу своих легких призывы к Франко и Роберте из комнаты Валентины, жена бросается в их комнату, откуда тут же начинают нестись не менее громкие призывы в адрес Валентины, из тела которой все бесы, несомненно, уже выскочили. Бесы — да, но не Его Королевское Величество Сон. Я же в это время, ворочаясь в постели с боку на бок в тщетной попытке подремать хотя бы до девяти, задаюсь вопросом, почему моя жена всегда так упорно старается, находясь в одной комнате, разбудить тех, кто спит в другой.

Когда трое наших детей восстают наконец к жизни, начинается веселая сарабанда умывания. Им почему-то нравится открывать одновременно все краны, какие только есть в нашей квартире, и притом до отказа. Количество воды, вытекающей из этих кранов в 7.30 утра, привело бы в восторг любого учителя математики, которые так любят придумывать задачи с разными трубами, бассейнами и т. д. и т. п. Если бы кто-нибудь из детей рискнул сунуть руку под такую струю, нам пришлось бы выуживать отшибленные пальцы со дна раковины. К счастью, краны-то они открывают, но не умываются. Зато шум этого Ниагарского водопада, достигающий спальни через два коридора, вызывает у меня потребность, гм… Короче говоря, я тоже поднимаюсь и бегу в ванную. Пользуясь случаем, закрываю все краны, тем более что дети уже на кухне — завтракают.

Затем я снова ныряю под одеяло, ибо именно с этой позиции я привык выслушивать пятнадцатиминутный вокализ моей жены, который служит для меня своеобразным «крико-комментарием» ко всем фазам завтрака детей.

Звонок в дверь, знаменующий приход женщины, которая помогает жене по хозяйству, кладет конец всей этой суматохе и оповещает о начале второй, более мощной волны домашней какофонии. Умело и беспощадно эксплуатируемые женой и прислугой, вступают в действие все исчадия современной техники, придуманные для того, чтобы врачи-отоларингологи не сидели без пациентов.

Если вы не слышали, какой грохот поднимают работающие одновременно полотер, пылесос, посудомойка и стиральная машина, значит, вам не известно, что такое ад. Фантазия самого Данте получила бы еще один мощный стимул, знай он, что представляют собой эти современные орудия пытки.

Во время звукового тайфуна, завываний которого не выдержали бы самописцы самого прочного фонометра, то и дело раздаются телефонные звонки. Но никто к телефону не подходит. Да и зачем? По утрам в нашем доме не услышишь и собственного голоса. Тем более что всю эту оргию ревущих электроприборов постоянно перекрывает занудный лай Дзеты: гордо возвышаясь над корзинкой со щенками, она демонстрирует свою готовность грудью защитить их от воображаемого похитителя.

— Дзееееетаааа! — напрягая голосовые связки, кричит жена.

— Бррруаабррруаабррруаа, — надрывается стиральная машина.

— Швак-дррабанатак-дррак-драк, — выходит из себя посудомойка.

— Дзззыдззыыдзззыдззы, — завывает пылесос.

— Гррряяяягррряягряяяя, — ревет полотер.

— Гав-гав-гаввву… гав-гав-гавввууу, — лает Дзета.

— Дзеееетаааа! — кричит жена.

И так далее.

А Лоренцо хнычет: ему скучно! Либо наш ребенок глухой, либо у него какие-то повышенные требования к жизни.

Наступает время обеда. С шумом возвращаются из школы дети и тут же разбегаются по всему дому. Именно разбегаются. С молниеносной быстротой. Франко, например, ухитряется быть в трех местах одновременно. Вжжжик — проносится он как стрела и всюду успевает что-нибудь натворить. Но речь сейчас не об этом. Вернемся к шумам. Нельзя заниматься всеми стихийными бедствиями сразу.

Совершив набег на кухню и под крики матери (чей голос ничуть не утратил силы), утверждающей, что они обязательно перебьют себе аппетит, дети хватают бутерброды, всякое там печенье, молоко и кока-колу. После чего каждый устраивается в своем углу. Франко ставит какую-то пластинку и отбивает такт на ударной установке собственного изобретения, которая состоит из семи жестянок из-под кофе, связанных ремешком для учебников. Роберта, прекрасно знающая, что у нее нет музыкального слуха, принимается бренчать на пианино. Валентина запускает на всю железку проигрыватель с записью битлов.

Когда я прохожу по коридору, мне кажется, что это не квартира, а наша радиостудия, где двери всех комнат открыты и из каждой доносятся обрывки разных музыкальных программ.

— Ребята, ради бога! — жалобно кричу я.

Франко сразу же оставляет в покое свои жестянки и берет гитару. Валентина выключает проигрыватель и включает магнитофон. Роберта же продолжает терзать пианино, всем своим видом показывая, что она не такая малодушная, как некоторые.

Тут на сцену выходит мама. Напрягая до предела свои мощные голосовые связки, она кричит:

— Вы перестанете наконец шуметь?! Лоренцо заснул!

Правда, кричит она это у самой двери нашей комнаты, где спит малыш. Лоренцо просыпается и заводит свой концерт, а из кухни прибегает Дзета — ее лай означает буквально следующее: «Что такое? Мои дети спят! Какое хамство!»

Но вот все усаживаются за стол. Теперь мы можем выслушать отчет детей о том, как прошел у них день в школе. Пока говорит Валентина, все идет гладко. Роберту мы стараемся не трогать:

— Ладно-ладно, хорошо, только успокойся, пожалуйста! — говорим мы ей (из глаз у нее тотчас выкатываются две заранее заготовленные слезы).

— Ну а у тебя, Франко, как дела? — спрашивает под конец жена тоном, которому позавидовал бы любой профессиональный инквизитор. — Что ты там натворил сегодня?

— Я? Ничего! Подожди, дай подумать… Нет, ничего. Как мне каэцца, ничего.

— Как мне кажется, дуралей, — говорит Валентина своим обычным тоном, вызывающим желание залепить ей пощечину. Только пощечин — сам не знаю почему — мы никогда ей не даем.

— Ты уверен, что не получил двойки по какому-нибудь предмету? — повышает голос жена.

— Я? Понимаешь, мама… — лепечет Франко, — по-моему, нет… Я бы не хотел ошибнуться…

— Не ошибнуться, а ошибаться, — тут же поправляет его Роберта.

— Ошибиться, дуреха! — гневно изрекает Валентина.

— Значит, у тебя действительно все в порядке? — продолжает настойчиво выспрашивать жена, сверля Франко глазами.

— Хорошо? Да не очень… Ни хорошо, ни плохо… Если только…

Этим своим «если только» Франко пользуется слишком часто. Его нерешительность немедленно убеждает жену в обоснованности ее подозрений. Значит, он действительно что-то натворил. А если не натворил, то вполне мог натворить. Или еще натворит. Короче говоря, голосовые связки Мильвии снова напрягаются, и кухня оглашается ее яростным криком. Дзета же из-под стола вторит ей своим лаем: «Не выйдет! Моих щенков у меня никто не отнимет!»

После обеда наступает относительное затишье. Дело в том, что моя жена в это время «отдыхает». На деле же она просто спит, да так крепко, что ее храп разносится далеко окрест. И все же во время этого «отдыха» пятьдесят процентов шумов автоматически отпадают. Зато начинает звонить телефон. Это 175 приятелей и приятельниц Валентины, которые, несмотря на то что они пробыли вместе с ней в школе до 13.45, в 14.45 испытывают неодолимое желание услышать ее голос. Время от времени какому-нибудь «чужаку» удается вклиниться между такими звонками, и тогда Валентина раздраженным голосом возвещает:

— Папа, это тебя!.. — Или: — Роберта, дуреха, иди, твоя идиотка подруга тебя требует. Только не виси долго на телефоне, а то получишь!

Телефонный шквал несколько спадает к 17 часам, когда из спальни появляется моя жена с криком, что ей не удалось ни минутки вздремнуть из-за воплей Франко и Роберты, которые два часа кряду швыряли друг в друга подушками и теперь такие потные, что хоть бери и отжимай их в центрифуге.

Кто-то включает телевизор. Покончив со своими телефонными контактами, Валентина отправляется готовить уроки, но делать это она может только под аккомпанемент группы «Битлз». Франко усаживается рисовать, включив предварительно на полную мощность приемник, а Роберта плачет навзрыд, обсуждая с матерью вопрос, что ей надеть завтра в школу.

Из кухни доносятся ласкающие ухо звуки вновь заработавших посудомойки и стиральной машины. Лоренцо хнычет, потому что ему скучно, а Дзета продолжает лаять: «До щенков вы доберетесь только через мой труп!»

В девять включают второй телевизор: звуки всех этих «Каруселей», «Тик-Таков» и «Музыкальных антрактов» сливаются в невообразимую какофонию.

В 11 часов наши моющие машины издают последний стон, а неугомонная ребятня отправляется наконец спать. Спустя некоторое время весь дом (если не считать Франко, решившего выдать последнее соло на своем ударном инструменте) затихает. Вернее, начинает издавать какое-то нечленораздельное бормотание.

Я один бодрствую — в надежде «услышать» тишину. Около полуночи мне это удается, и я наслаждаюсь ею с полчасика. Потом укладываюсь сам, совершив перед этим традиционный обход дома, чтобы выявить источники последних шумов. Подкладываю полотенце под капли, падающие из испорченного душа, выключаю урчащую газовую колонку, как можно туже закручиваю подтекающий кран, плотно закрываю поскрипывающую от сквозняка дверь ванной комнаты, мимоходом даю легонького пинка Дзете, все еще бредящей похищениями.

В конце концов я растягиваюсь на постели и блаженствую в тишине. Надеваю даже очки, чтобы почитать перед сном книжку, которая лежит у меня на тумбочке с 1968 года. И в эту самую минуту над бортиком детской кроватки возникает мордашка Лоренцо. Он улыбается, показывая еще не вполне прорезавшиеся зубки, и убежденно заявляет:

— Тете мы бубу ма.

Думаю, это означает: «Теперь мы с тобой поиграем в мяч», потому что именно этим мы с ним и занимаемся. Почти каждую ночь.

МОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Перевод Э. Двин.

Есть у меня старый дядюшка, который каждый год в день моего рождения неизменно дарит мне пятьдесят лир. Если бы не он, я забывал бы об этой торжественной дате и она проходила бы незамеченной, как любой будничный день. Но уже много лет в этот день дядюшка приезжает, заходит ко мне в комнату, треплет по плечу, будит ни свет ни заря и, сияя от удовольствия, протягивает новехонькие пятьдесят лир, выкроенные из только что полученной пенсии. После чего он спешит оповестить всю семью, что «свой подарок» он уже вручил. Это служит сигналом для остальных. Процессию поздравляющих открывают обычно дети. Входит заспанная Роберта и вручает мне книжку, которую она взяла из моего же шкафа и кое-как завернула в смятый лист яркой упаковочной бумаги с маркой известного книжного магазина.

— Поздравляю, — говорит она. — Тебе нравится эта книга? Ты ее уже читал?

— Нет, еще не читал. Спасибо! — отвечаю я, изображая необычайную заинтересованность.

Ведь главное не подарок, а внимание. Роберта проявила его, догадавшись взять мою старую книгу и подарить мне. Когда я протягиваю руки, чтобы вытащить портмоне из кармана брюк, висящих возле кровати, глаза ее загораются.

— Вот оно, — говорит Роберта и подает мне уже открытое портмоне, чтобы я мог, нисколько себя не утруждая, выудить оттуда тысячу лир ей «на конфеты».

Чуть позже являются еще двое. Ясно, что эту делегацию снарядила наспех мама, заставив детей сбегать в цветочный магазин, что напротив, и купить восемь гвоздик. Более хилого и бледного букета я в своей жизни не видел, но ведь дарят его мои ребятишки, и потому он кажется мне самым прекрасным на свете. В данном случае и «подарок», и «внимание» налицо. Три тысячи лир «на конфеты».

Потом приходит жена.

— Пуловер тебе подойдет? — спрашивает она.

— Ну зачем же, не беспокойся, пожалуйста. Подарки мне ни к чему, ты ведь знаешь.

— Нет-нет. Я непременно хочу сделать тебе хороший подарок. Я настаиваю. Могу я позволить себе это хотя бы в твой день рождения? Я решила подарить тебе красивый пуловер. Знаешь что, купи его сам, по своему вкусу, а потом, в конце месяца, вычтешь эту сумму из денег, которые ты мне даешь на расходы. А еще лучше сделаем так: поскольку у меня тоже скоро день рождения, скажи, какую сумму ты ассигновал на подарок. Я куплю себе сумочку за столько, за сколько ты купишь себе пуловер, и пусть считается, что это твой подарок. Идет? Таким образом, мы с тобой будем в расчете, а деньги на хозяйство ты мне дашь полностью.

Романтизму моей жены могли бы позавидовать все сестры Бронте, вместе взятые.

На душе у меня легко и спокойно, я поднимаюсь с постели и начинаю пересчитывать дядюшкины подарки. Все презентованные им деньги хранятся у меня в специальной шкатулке, и в день рождения я обычно их пересчитываю: это занятие поддерживает во мне желание копить их и дальше.

НЕВНИМАТЕЛЬНАЯ ЖЕНА

Перевод Э. Двин.

С некоторых пор определение «хлопотунья» утратило свою связь со словом «жена». Жены, действительно хлопочущие по хозяйству, встречаются сейчас очень редко. А если жена и показывает всем своим видом, что хлопот у нее полон рот, то делает это просто из любви к искусству: пыль вытирает по системе Станиславского, гладит белье по канонам мелодрамы, готовит обед по методу Софии Лорен. Скажите, найдется ли муж, который не разразится аплодисментами, видя, с каким блеском жена проводит сцену «застилания постели» в аффектированной манере Сары Бернар? С помощью всех этих искусных сценических приемов почти все жены умудряются убедить нас в том, что они отличные хозяйки, и это само по себе должно служить оправданием их невнимательности к собственным мужьям.

Вот, например, возвращается муж с работы. Усталый, конечно. Его жена в это время «по горло занята» домашними делами. Едва открыв дверь, она тут же убегает со словами: «Ой, у меня сковорода на огне!» Объяснение сугубо риторическое, поскольку весь дом уже пропитан запахом подгоревшего лука.

— Что новенького, милый? — спрашивает она из кухни.

— Новостей хоть отбавляй, — отвечает муж, снимая пальто. — Мне повысили зарплату! Сегодня утром на заседании дирекции…

— Прости, дорогой, — перебивает жена, проносясь, словно метеор, из кухни в спальню, — я только закрою окно, а то сквозит… Так ты мне не ответил — есть новости?

— А я отвечаю, — говорит муж, вешая пальто на крючок, — что новости есть: мне повысили зарплату… Дирекция…

— Говори громче, я ничего не слышу, — кричит жена из ванной.

— Я и говорю. Сегодня утром на заседании дирекции было решено дать мне прибавку…

Его слова заглушает шум воды. Он обреченно вздыхает и повторяет громче:

— Мне наконец дали прибавку. Ты же знаешь, сколько я ждал…

— Я здесь, любовь моя, — кричит жена, каким-то чудом оказавшаяся снова в кухне. — Ты, кажется, что-то сказал?

— Да-а! — орет в ответ муж.

— Иди же сюда, что ты бродишь по квартире! — восклицает жена.

Еще раз вздохнув, муж плетется в кухню, где жены, понятно, уже нет, зато полно дыма.

— Где ты? — в отчаянии кричит муж.

— Я в ванной! Причесываюсь. Хочу быть красивой. Для тебя. Так ты говоришь, у тебя какие-то новости?..

— Ну да, мне повысили зарплату. И выплатят разницу за целых два года…

— Вот, теперь все в порядке, — сообщает жена, проносясь мимо мужа со скоростью курьерского поезда и скрываясь в неизвестном направлении. — А теперь расскажи толком, что нового у тебя на работе. Ой, лук, кажется, совсем сгорел! Сейчас, я только посмотрю…

Муж в изнеможении опускается в кресло.

— Ну куда же ты запропастился? — кричит жена из кухни.

— Я здесь, — тихо отвечает муж, в уверенности, что она все равно его не слышит.

— Где — здесь? Иди сюда и не заставляй, пожалуйста, вытягивать из тебя каждое слово. Могу я наконец узнать, есть новости или нет?

— Есть! — орет муж.

— Так что же ты молчишь! Невозможный человек! Слова от тебя не добьешься!

— Но… — пытается оправдаться муж. И тут же умолкает, потому что жена, как ракета, опять куда-то унеслась.

— Что — но? — кричит она издалека. — А как же прибавка? Так никогда ее, наверно, и не дождешься!

Муж набирает полные легкие воздуха и вопит:

— Прибавку мне уже дали! Пятый раз повторяю!

— Не ори, я не глухая. Что ты повторяешь пятый раз? — говорит жена, проходя через комнату.

— Можешь ты хоть на минутку остановиться? — раздраженно спрашивает муж.

— Лук! — восклицает жена, снова скрываясь в кухне. — Ты говори, говори, я же прекрасно слышу и отсюда…

Муж чувствует легкую дурноту, но, взяв себя в руки, скандирует:

— Я сказал, что сегодня мне…

— Одну минуточку. Я только сниму белье на балконе…

— Нет! Ты останешься здесь и выслушаешь меня! Стой, а то стрелять буду! — кричит он.

— Ну и грубиян же ты! — возмущается жена. — Я же просто хотела узнать про прибавку, уже и спросить нельзя?!

— Иди к черту! — вопит муж.

— Сам иди! Полюбуйтесь на этого типа! Ни о чем его нельзя спросить! Стоит только рот раскрыть, как он кидается на тебя чуть ли не с кулаками! Я ничего не имею права знать! Целый день работаешь, крутишься, присесть некогда, и еще, видите ли, не приставай к нему с расспросами. Вечно я все узнаю от других… Ну и пусть, я даже рада, что тебе не дали прибавки! Так тебе и надо!..

Что делать в подобных случаях? Когда вы, едва переступив порог дома, слышите от жены: «Ну, что новенького, милый?» — отвечайте спокойно: «Я подложил в газовую плиту бомбу. Как только поднесешь спичку к горелке, все взлетит на воздух».

Дальше события будут развиваться так:

— Прости, я на минутку отвлеклась. Ты что-то сказал, кажется?

— Я сказал, что подложил бомбу в газовую плиту…

— Подожди чуток, мне не слышно. Повтори громче!

— Я сказал, что подложил бомбу в газовую плиту, и как только ты поднесешь спичку…

— Еще минутку, и я приду к тебе, вот только… А вообще, говори, говори, я тебя слушаю. Так ты сказал, что…

— … что подложил бомбу в газовую плиту.

— Прости, я тебя перебью. У меня тут вода льется…

— Я сказал, что подложил бомбу…

— Иди лучше сюда. Я только зажгу газ — нужно поставить кастрюлю с макаро…

Лука Гольдони{18}

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Перевод Г. Смирнова.

Личная салфетка

Ключи, кто взял мои ключи? Демоскопические исследования показывают, что каждый человек проводит в среднем восемнадцатую часть своей жизни в поисках ключей. Конечно, это моя выдумка, но я тем не менее считаю, что потеря и поиски собственных ключей не такая уж ничтожная драма. Я сказал «мои ключи», потому что ищу собственную связку, а не ключи моего сына, моей жены или домработницы.

Существует ли что-либо более индивидуальное, чем связка ключей? Одни приделывают к ним разноцветные пластмассовые шляпки — синего цвета для подвала, красного — для калитки и так далее, другие располагают их в хронологическом порядке — сначала ключ от гаража, затем от калитки, от входной двери, от почтового ящика, от внутренней двери, от скважины для отключения сигнализации. Некоторые различают их на ощупь. Я, например, дополняю хронологический порядок ощупыванием: перебираю в кармане ключи, улавливаю разницу в их толщине. Для меня это все равно что играть в темноте на миниатюрной клавиатуре: я редко ошибаюсь клавишей.

Где мои ключи? Их, наверно, заграбастал сын, которому, как и всему его поколению, наплевать на укоренившиеся привычки. Одна связка для него ничуть не хуже другой: по пути к двери он проносится мимо тумбочки для телефона и походя забирает первые попавшиеся ключи. Он оставляет мне свои, но они для меня чужие — я ненавижу защелку в форме автомата, с помощью которой он прикрепляет их к джинсам, и не разбираюсь в ключах, нанизанных на кольцо без всякой логики. Мне приходится несколько раз наугад тыкать в замочную скважину ключами, прежде чем я нахожу нужный; я теряю время и выхожу из себя. Нет уж, лучше порыться в хозяйственной сумке жены. Я перебираю массу всякой всячины и выуживаю наконец ее ключи. Мы с женой люди одного поколения, поэтому мне легче разобраться в расположении ее ключей. В самом деле, достаточно повернуть вспять принятый мною хронологический порядок: я начинаю с гаража, то есть с возвращения домой, она — с внутренней двери, то есть с выхода из дома. Это все равно что читать слова наоборот, но в общем привыкнуть можно.

Время от времени в одном из ящиков обнаруживается отдельно лежащий ключ. Чей это ключ? Никто на него не посягает. Тогда его суют во все замочные скважины — он не подходит ни к одной. Наверно, это от дома, предполагаю я, где мы жили десять лет назад. Давайте его выкинем. Жена всегда против: как знать, может, еще пригодится. А потом, вдруг он попадется в мусорном ящике вору, и тот догадается, от какого он замка, и немедленно совершит кражу. Таким образом, помимо проблемы с личными связками, у нас есть еще ящик, полный беспризорных ключей. Они никому не нужны, но как знать… Неустойчивое равновесие в нашей семье зависит от связки ключей. То и дело разыгрываются драмы. Например, сын заявляет: я ухожу, но раз заграбастали мои ключи, то я беру мамины. Я чужих ключей не брала, волнуется мать в ванне, оставь мои ключи в покое. Тогда сын начинает повсюду поиски. Слышно, как он выдвигает ящики, хлопает дверцами шкафа, непристойно ругается и, наконец, пускается на шантаж. Хорошо, говорит он, я пойду без ключей, но вместо пяти я вернусь в восемь — буду болтаться в городе до вашего возвращения, а перевод из Ксенофонта пусть подождет! Тогда я, поскольку я возвращаюсь последним, отрекаюсь от своих ключей, но так, словно мне приходится уступить личную салфетку. Кризис в семье, безусловно, проистекает от чрезмерного количества замков.

Девственники

Они друзья с незапамятных времен, хотя в последние годы встречаются редко: Антонио с семьей переселился во Флоренцию, а Марио остался в Милане. У Антонио шестнадцатилетняя дочь — высокая стройная девушка с длинными прямыми волосами, ренессансным лицом и приятным английским прононсом, отрабатываемым месяц в году в одном из лондонских колледжей. У Марио восемнадцатилетний сын. Он тоже в своем роде шедевр: атлетическое сложение, проникновенный взгляд, отличная успеваемость в частном лицее, где изучают не кого-нибудь, а Петрарку.

Обе семьи относятся к воспитанию детей, как коллекционеры к собирательству: содержательные книги, хорошие фильмы, отличные концерты, знакомство с половыми проблемами только дома — никаких табу, но и никакого обожествления: девушка знает, что если это должно случиться, то не просто так, и вообще в шестнадцать лет немного рановато — игра не стоит свеч. А парень знает, что это может случиться, но необязательно, и что в любом случае надо постараться в восемнадцать лет не стать отцом. Стоит ли удивляться, если обе семьи, учитывая уровень современной молодежи, лелеют мечту о том, чтобы молодые люди виделись, постепенно проникались симпатией друг к другу и в их сердцах по возможности созрело нечто такое, что решающим образом повлияло бы на их гражданское состояние.

Марио и Антонио и соответственно их жены обменялись своими соображениями по этому поводу и сошлись на том, что если бы молодые люди встретились (для этого достаточно было бы организовать совместный уик-энд), то, по всей вероятности, понравились бы друг другу, благодаря сходству вкусов, интересов, не говоря уж о несомненной внешней привлекательности. Противопоказанием является, однако, их возраст: сколько лет должно пройти, прежде чем восемнадцатилетний юноша и шестнадцатилетняя девушка, созданные друг для друга, смогут заключить брак на разумной основе.

С браком, конечно, не стоит торопиться, но в то же время юноша и девушка, которые любят одни и те же книги, одну и ту же музыку, одни и те же фильмы, неизбежно полюбят одну и ту же кушетку. Ну ладно, допустим, можно поженить их сейчас и подержать некоторое время в университете — такие случаи бывали. Но особенность скороспелого брака состоит в том, что он быстро распадается, а теперь и с легкостью расторгается.

Поэтому семейства Антонио и Марио договорились по следующим пунктам: препятствовать до поры до времени знакомству молодых людей, не поощрять далеко идущий флирт с третьими лицами, но и не охлаждать пыл молодости и расположенность к любви, по крайней мере в течение ближайших двух лет, проводить регулярные консультации в отношении развития обстановки с обеих сторон.

Семейств, желающих породниться путем заключения брака между детьми, было немало и в прошлом. Теперь же такие попытки кажутся мне особенно трогательными, ибо молодые люди, проникшись взаимной симпатией, не ходят годами в женихах и невестах, а живут некоторое время вместе, а затем каждый возвращается к себе, а их малыш живет по месяцу то у отца, то у матери.

Благие намерения родителей превращаются нынче в настоящую стратегию: детей направляют подобно тому, как опытные тренеры рассчитывают каждый этап велосипедной гонки — если чемпион слишком вырывается вперед, то он рискует выдохнуться до финишной черты. Девственников, словно ракеты-носители, запускают теперь на орбиту по всем правилам науки: если первая или третья ступень отделяется раньше намеченного срока, космической стыковке не бывать.

Невесты

Всякий раз, когда в Болонью приезжает один из моих друзей, приходится объяснять, что происходит. Завывание сирен возвещает не приезд «скорой помощи» за больными или ранеными, а появление на улице свадебного кортежа. Деревня давит на город в том числе и своими прелестными обрядами: машина с новобрачными, если не считать звукового сопровождения в несколько десятков децибелов, — это разновидность повозки из Виареджо, украшенной цветами, фестонами и разноцветными воздушными шариками.

Брачный ритуал охватывает ныне, как я полагаю, лишь два социальных слоя: мелкую провинциальную буржуазию и супер-богачей. Я знаю несколько девушек, принадлежащих к средней буржуазии, но ни одну из них мне не удается представить в роли невесты: эти восемнадцатилетние девушки с отвращением морщат нос, как только речь заходит о бракосочетании или когда навстречу им попадается пролетка с двумя молчаливыми шаферами, сопровождающими молодых. Если же невесте двадцать семь, то она спокойно и трезво намечает целую программу мероприятий, в которой, однако, не остается места для традиционных обрядов.

Приданое, гардероб, выбор ресторана для свадебного торжества, заказ на цветы, бонбоньерки — все это характерно лишь для определенного круга общества; девушки этого круга начинают работать с четырнадцати лет, они выросли в атмосфере благоговейного отношения к свадьбе, которое упорно вдалбливается им матерями-спартанками, пережившими послевоенные трудности и мечтающими о более счастливой жизни для дочерей. Они забивают сундуки простынями и скатертями (по штуке в месяц) таких расцветок, рисунков, что им заранее суждено перейти в разряд археологических находок. Чего там только не найдешь — даже пеленки и муслиновые подгузники для новорожденного, которые в эпоху бумажных пеленок наверняка будут превращены в тряпки для уборки комнат. Четверть зарплаты откладывается на неприкосновенную книжку, предназначенную для традиционных расходов («она» должна позаботиться о постельном белье, прохладительных напитках, сладостях, платье же должно быть подарком «его» родителей).

Именно к таким девушкам обращены майские свадебные рубрики; теперь лишь немногие женские журналы упорно продолжают их публиковать. Только эти читательницы просматривают их, беря на заметку некоторые детали — мягкую коричневую отделку полов, столик для утреннего завтрака, рекламный плакат с голой женщиной в спальне, длинный халат, свадебное путешествие в Испанию, фоторепортаж о бракосочетании в виде дорогостоящего, в двести тысяч лир, не меньше, переплетенного альбома.

С белым платьем покончено — его и в мыслях теперь нет. Мать разрешает дочери надеть платье понаряднее и шляпку с газовой накидкой — последний крик моды еще до Гэтсби (можете себе представить, как это выглядит сейчас!).

Повторяю, мне никак не удается вообразить в роли невесты какую-либо из девушек, принадлежащих к средней буржуазии. Скорее, это просто выходящие замуж девицы. В их социальной среде эмансипация диктует свои законы, утверждает свои предрассудки и, следовательно, не терпит приторной торжественности старых церемоний.

Невеста вновь возникает среди богатых слоев, для которых бракосочетание все еще остается утверждением династического (или неодинастического) престижа. Стремление поразить других баснословными цифрами всегда составляет подоплеку подобных церемоний: платье за 5 миллионов (на полмиллиона больше, чем у Де Росси), обед на 500 приглашенных по 12 тысяч на каждого, исключая шампанское, свадебное путешествие в 42 тысячи километров, больше чем длина экватора.

Такая невеста (у нее наверняка нет проблем с налоговым обложением), разумеется, втайне мечтает о полосе, отведенной ей в каком-нибудь иллюстрированном журнале. Но, конечно, не в разделе рекламы, оплачиваемом самими клиентами и потерявшем привлекательность даже для домохозяек. К примеру, цветное изображение сеновала, превращенного гениальной архитекторшей в банкетный зал снобистско-сентиментального пошиба, совсем в стиле Ренуара.

ЛЮБОВЬ С МНОЖЕСТВЕННОСТЬЮ ВКЛАДОВ

Перевод Г. Смирнова.

Пляжная компания

— Предки мне с этой девственностью всю печенку проели, — заявляет девица в бикини и с золотой цепочкой на животе. — Некоторых вещей отец на дух не выносит. Стоит, например, моей замужней сестре — у нее уже двое детей — завести дома разговор о противозачаточных средствах, как отец говорит: «Хорошо-хорошо, давай сменим пластинку». Он теряется от одного слова «противозачаточный».

— А сколько у него детей? — спрашивает один из юнцов в закатанных по колено джинсах.

— Пятеро, — отвечает девушка.

— Значит, он каждый раз терялся, — замечает кто-то, и на лицах всей компании, развалившейся в шезлонгах приморского бара, появляются слабые улыбки — видимо, они считают остроту вполне приемлемой.

Я наблюдаю за группой молодых людей, приехавших сюда на отдых. Эта «пляжная компания» не вылезает из бара, потому что под тентами полно мамаш, тщетно призывающих своих малышей не кидаться песком. Не все восемнадцатилетние, повзрослевшие благодаря выборам,[18] завоевали право отдыхать самостоятельно (поездка в Калабрию автостопом значит для них гораздо больше, чем неделя, проведенная в Югославии под крылышком родителей, пусть сравнительно молодых, энергичных: все равно это мама и папа с их неизбежным распорядком дня, теплой кофточкой, расспросами, надзором, запретами, упреками). Легче было добиться права на голосование, чем разрешения ехать куда глаза глядят: испуганное лицо мамы, нахмуренные брови папы одерживают верх, по крайней мере еще на одно лето.

Итак, я присоединяюсь к этим молодым людям, отдыхающим в семейном кругу на пляжах Адриатики или Тирренского моря, и наблюдаю за ними. У них своя компания, отчего кажется, будто они независимы. Я хожу с ними в бар, в дискотеку, к одному из них напросился на сосиски: у него «предки» куда-то ушли. Я не слишком вникал в их жизнь, но кое-какие ее особенности все же подметил. Утвердившись в своих впечатлениях, я открыл немало неожиданных для себя истин. В пляжной обстановке возрастным водоразделом является не столько факт недавнего голосования, сколько количество штрафов, уплаченных регулировщикам: тот, кому не исполнилось восемнадцати, платит пять тысяч лир за девчонку, примостившуюся на заднем сиденье мотоцикла. Комплекс дорожного штрафа весьма распространен среди молодежи. В мои времена подростки, которые ухаживали за девушками постарше себя, просто-напросто добавляли себе годик-другой, не опасаясь, что их разоблачат на первом же перекрестке.

Итак, прежде всего в глаза мне бросился конформизм этого лишенного каких бы то ни было табу поколения. Например, еще сохраняется ритуал представления новичков. Я думал, что достаточно сказать: «Привет, меня зовут Карло, можно к вам присоседиться?» Но я слышал, как шестнадцатилетние светские львицы с негодованием шептали своим дружкам: «Ну и нахал!»

— Если он так красив, что конец света, — призналась мне одна молоденькая блондинка, — то можно обойтись и без представления. Видали! Красавчикам, выходит, достаточно одного взгляда, а простым смертным без церемоний не обойтись. Пляжная компания — это своего рода клуб «Ротари»: девушка, нашедшая себе парня на стороне, добивается негласного одобрения от товарищей по пляжу, у которых есть множество способов дать новичку отставку, к примеру: «В общем, неплохой парень, но немного не того».

Ритуал с дискотекой тоже, как мне кажется, не претерпел по сравнению с прошлым больших изменений: наметив себе девушку, которой он собирается «пудрить мозги», парень советуется с друзьями — брать на абордаж или не брать? «По-моему, она тебя пошлет». «Посылание» — иначе говоря, отказ — раньше совсем не считалось чем-то ужасным (особенно после песенки Челентано «Спасибо, лучше не надо»). Теперь же я, напротив, замечаю, что это для юных кавалеров просто кошмар:

— После двух-трех «посыланий» становишься «недоноском», — объясняет мне один из моих знакомых, — тебя поднимают на смех и двадцать дней на море из жизни можешь выкинуть.

Не пошлют — танцуй себе на здоровье. За шейком не поговоришь, потому что стереофоника гремит вовсю. Девушка на тебя не смотрит, так как смотреть на партнера, не говоря ни слова, — это обязывает. Приходится ждать окончания танца, чтобы пригласить ее в бар и угостить джином с кока-колой.

— В девяти случаях из десяти, — говорит мне Альберто, — тебя предупреждают, что в городе есть постоянный парень. Но если она идет с тобой танцевать каждые полчаса, значит, положила глаз.

В этом случае уже можно кое-что себе позволить, но большинство ребят, по их собственному признанию, не торопятся проявлять инициативу. Именно девушка должна дать понять, что она согласна: слегка пожать партнеру руку или склонить голову ему на плечо. Девушки гораздо увереннее в себе: им «посылание» не грозит.

— Если я прижму ее к себе, — говорит один семнадцатилетний парень, — то как бы чего не вышло.

Застенчивость подростков кажется мне чересчур патетической. По правде говоря, это неблагодарный возраст. До восемнадцати ты можешь быть только приятелем, по-настоящему девиц волнуют двадцатипятилетние.

— Знаете, почему девчонки ниже нас? — обращается ко мне парень-подросток, пытаясь научно объяснить свою юношескую неполноценность. — Да потому, что они раньше достигают половой зрелости и перестают расти. Это все равно что в кастрюлю с кипящими спагетти налить холодной воды: варка сразу прекратится.

Когда я спрашивал девушек, жалко ли им своих робких ухажеров, они отрицательно качали головой. Должно быть, жалости научаются гораздо позже.

Мужская скованность, как объясняют участники «круглых столов», порождается женской напористостью. Когда в компании разговор заходит о сексе, девицы подавляют всех своей эрудицией: специальные рубрики в женских журналах со схемами эрогенных зон многому их научили. В журналах же по мотоциклетному спорту или баскетболу подобных рубрик пока еще нет. Нерешительность сильного пола просто поразительна. Особенно в интимных обстоятельствах.

— Я уже два или три раза побывал в доме свиданий, — признается мне мой собеседник, — но у меня все равно каждый раз дрожат коленки.

В компании парни, несомненно, чувствуют себя львами, но куда что девается, когда парень остается с девушкой наедине ночью на пляже. Плечом к плечу легче преодолеть застенчивость. Времена изменились — теперь парни поверяют друзьям секреты, советуются друг с другом. Более робких подбадривают — не дрейфь, она в тебя втюрилась, просила ничего тебе не говорить. Даже в самых деликатных, так сказать технических, вопросах проявляется мужская солидарность: не справился, плюнь — со всяким может случиться, и у меня так бывало.

Эти юнцы с их сентиментальными проблемами и нерешительностью — настоящее бедствие для семьи. Я слышал, как одна мамаша рассказывала подруге.

— Паоло спросил меня вчера, какие у меня духи. Я удивилась. Да все те же, говорю, что и пять лет назад. А он мне. «У тебя духи как у Элизабетты». Представляешь, не у Элизабетты мои духи, а у меня Элизабеттины… Мальчик совсем не в себе!..

Отцы тоже не находят себе покоя: их отпрыски влюбляются, как во времена «Унесенных ветром», а родительские мечты рисуют их в окружении фотонатурщиц и шикарных девиц, работающих по вызову. Да, следовало бы задать сынку хорошенькую головомойку: послушай, не пора ли тебе взяться за ум?

Отцы и матери, отдыхающие с дочерьми на море, притворяются беззаботными, однако им с трудом удается договориться о времени возвращения любимого дитяти домой, они с беспокойством расспрашивают, что это за тип, который будет ее провожать, сколько ему лет, чем занимается его отец. Советую таким родителям подальше обходить шезлонги, где сидит компания их дочери. До их ушей может долететь потрясающая фраза вроде, надо же, чтобы у Мануэлы ее дела случились именно накануне.

Зачастую вольность ограничивается одной болтовней: такое откровенное заявление, возможно, лишь попытка Мануэлы избавиться от комплекса неполноценности: ведь вчера, к ее великому сожалению, ей пришлось подчиниться комендантскому часу, введенному отцом, и вернуться домой в полночь. Для некоторых девушек равноправие полов сводится к свободе употребления некоторых выражений, к упоительному праву наравне с парнями говорить: «Это не фильм, а какой то бордель». Я воздержусь от излишних комментариев по поводу молодежной лексики — об этом уже столько писали. Но я заметил, что дело не идет дальше словесных непристойностей. Я видел письма, полученные от далекого друга или подруги. Они полны нежных излияний: «Как мне не хватает тебя!», «Любовь моя, я только и думаю о тебе».

Верность постоянному партнеру хранится неколебимо. С пляжными знакомыми развлекаются — и баста. Катаются на машине, на лодке, ходят в кино, на танцы. Временами, правда, пляжное знакомство принимает весьма серьезный оборот. Но такое случается и со взрослыми.

Во время отпуска я наблюдал довольно консервативное поколение, которое ради красного словца не пожалеет и отца, но словечки эти — только ширма. А вот обостренное чувство неуверенности у парней, которые, провожая девушку после танцев, ведут себя как на экзамене, действительно было для меня новостью. Видимо, компания отучила их от этого индивидуального испытания.

Школьник-парламентарий

Он размахивает листовкой перед моим носом и говорит:

— Куда это годится — сын возвращается из школы и просит отца разъяснить не какой-нибудь там consecutio[19] Цицерона и не уравнение с двумя неизвестными, а первый абзац программного документа, с которым список номер три выступает на школьных выборах?

В самом деле, почему у отца, который в состоянии растолковать сложный период из Цицерона или решить уравнение второй степени, мутится в голове при виде абзаца, в котором список номер три, «сознавая тождественность своих взглядов с христианской сущностью, овладевает на основе веры культурой и критериями, необходимыми для правильной оценки действительности, и подтверждает, что наличие сознательных позиций в стенах школы означает не нарушение единства учащихся, а развитие базовых начал в недрах единства самих учащихся и восстановление плюрализма отдельных его звеньев»? Он складывает избирательную листовку школы святого Павла в Имоле и добавляет:

— Конечно, прочитай я раза четыре эту белиберду, до чего-нибудь и допер бы, но я отказываюсь: пятнадцатилетние мальчики должны привыкать писать сбоку перевод на итальянский.

Число школьников-парламентариев растет с невероятной быстротой. Как в наше время в классе всегда был парень, умеющий фехтовать, целовать ручку чужой матери, приговаривая enchanté,[20] так и теперь среди пятнадцатилетних есть такие, которые говорят, словно выступают в телепередаче «Политическая трибуна».

Нуждающиеся в составлении какого-нибудь документа обращаются именно к такому школьнику-парламентарию, как в свое время обращались к писцу, стоявшему возле городской управы с письменными принадлежностями наготове. Речь идет о том, внятно втолковывают ему, что следует добиваться выделения одного-двух часов в неделю для организации встреч, в которых, помимо преподавателей и родителей, принимали бы участие также приглашенные со стороны, например безработные, получающие пособие из интеграционной кассы, или бастующие железнодорожники: мы хотим знать о положении в стране непосредственно от участников происходящих событий.

Пожелание выражено достаточно ясно. Достаточно перенести его на бумагу. В Америке, Франции, Англии так бы и сделали. Но у нас простая речь не в чести и политически малоубедительна. По этой части школьник-парламентарий — великий мастак, и потому он с уверенностью выводит: «Выражается пожелание о создании определенного фонда часов для проведения свободных собраний, коллективных мероприятий для свободного обмена мнениями под руководством школьников-устроителей и при множественности вносимых вкладов».

В сельской местности крестьянин получает подобную повестку и говорит жене:

— Мария, хавронья того и гляди опоросится, потому я не смогу пойти на коллективное мероприятие для свободного обмена мнениями, так что позаботься сама о множественности нашего вклада.

В некоторых случаях школьник-парламентарий ограничивается исправлением черновиков, набросанных другими сообразительными, но недостаточно подкованными учениками. Иногда правке подвергаются только некоторые выражения. Так, вместо слова «требования» пишется «то, что мы выдвигаем как наши требования» или вместо «школьный совет постановил» появляется «советом было вынесено постановление». Многозначительна также разница между собранием как «местом встречи» и собранием как «моментом сопоставления мнений». Все это кажется излишними тонкостями, но такое слово, как «момент», может стать одним из китов, на котором будет построена целая речь: существует момент культурного роста, момент испытания, решающий момент и, наконец, момент моментов.

Если даже самый скромный корреспондент из провинции запросто составит безупречный репортаж о матче Сан-Марчеллезе — Роккабальцо («Беллагамба пасует Тароцци, тот боковым ударом подает мяч Дель Пиасу, который вырывается вперед и блестяще посылает мяч в сетку»), то нет ничего удивительного и в том, что школьник-парламентарий мгновенно улавливает выразительность и действенную силу таких глаголов, как «вовлекать», «постигать», «перестраивать», «компенсировать».

При этом мишенью для речей парламентария служит, конечно, старая школа с ее сословными привилегиями, с ее системой зубрежки и сочинениями на аттестат зрелости, в которых восемнадцатилетние недоросли вынуждены утверждать, что «достижение европейского идеала неотделимо от требования защиты непреходящих ценностей, являющихся выражением всеобщего нерушимого достояния». Подобное пустословие справедливо встречалось в штыки. И вместо этого ничего не значащего трезвона ученик-парламентарий предпочитает бить в другие колокола, несравненно более современные.

В рубрике, посвященной жизни лицея имени Ферми в Болонье, я прочитал выступление одного из делегатов школьного совета. Быть может, не стоило бы ограничиваться одними протестами по поводу грязных туалетов, а, напротив, заняться фундаментальными задачами обновления школы. В числе зол, от которых так страдает наша страна, — то, что граждане не участвуют в решении проблем, которые их непосредственно касаются. И тем не менее школьнику-парламентарию не терпится донести до потомков, что «необходимо, следовательно, постулировать вовлечение родителей и различных деятелей культуры при активном содействии снизу в работу по проверке степени разработки типовых моделей, к которым в конечном счете обращается перестройка школы как составное звено процесса нравственного, гражданского и культурного обновления страны».

В приступе внезапной ярости я отыскал в телефонной книжке номер школьника-парламентария и прямо спросил его, почему он не начнет обновление школы с перехода на другой язык, отличный от принятого среди политических деятелей за последние тридцать лет, почему он не пишет так, как говорит. Но я вынужден был убедиться, что говорит он так же, как и пишет. Он быстро свел со мной счеты, заявив, что «переводить разговор, по существу, на рельсы формальных модальностей — это типичный пережиток пренебрежительного отношения к делу».

Цитаты из деклараций общих собраний, сообщений руководящих комитетов захлестывают также среднюю школу: лозунг майских событий во Франции «управлять творчески» превратился у нас в набор бюрократических формул и консервативных штампов. С вытеснением старого словоблудия, с помощью которого утверждалось, что ощущение смерти в романе Мандзони должно анализироваться в свете гражданского долга, являющегося отличительной чертой подобной тематики и т. п., утверждается новое краснобайство отпечатанных на ротаторе листовок. Тридцатью словечками можно вполне обойтись при проведении целого митинга. Вот и получается, что в новой школе, где так мало занимаются переводом из Тита Ливия, процветает перевод с языка листовок.

Школьник-парламентарий моментально схватывает разницу между «организацией встречи» и «проведением коллективного мероприятия для свободного обмена мнениями». В подобных выражениях он понаторел еще в школе, готовясь к будущим пророческим откровениям. Только у нас в стране назначенный парламентом министр может заявить в микрофон из Квиринальского дворца, что «после соответствующей проверки условий, считавшихся обязательными для осуществления порученной ему миссии, он рад отказаться от выдвинутых ранее оговорок». И наши проницательные граждане с ходу понимают, куда он клонит: соглашение не достигнуто, готовится новое правительство. Старая ли, новая ли школа — вечно жив курилка.

ПРЕСТИЖНОСТЬ

Перевод Г. Смирнова.

Ну, как вода?

Дома на этом побережье Адриатики появились несколько лет назад, когда всех охватила строительная лихорадка: у кого карман был набит потуже, соорудил себе небольшой Версаль из десяти комнат, трех сортиров и Венеры Милосской в саду; малоимущие обратились в кассу взаимопомощи и отвоевали себе пространство в блочных домах в виде мини-квартир, мансард, отдельных комнат. Против тесноты было придумано гениальное средство — все, даже электропосудомойки, превращалось в кровати.

Владельцы «особняков», вернее, двадцати квадратных метров (со складным унитазом, убирающимся в декоративный шкаф), гордились собственным домом на море. Вспоминаю тогдашние разговоры: — Не прошло и десяти дней, как бывший владелец, продавший мне дом, предложил выкупить его обратно и доплатить два миллиона: дальнейшее-то строительство на участке запрещено. Я прикинул в уме — если переехать с семьей в гостиницу, то платить придется не меньше трех миллионов. Мне необыкновенно повезло с этим домом на море!

Но такое положение длилось недолго. Теперь, я замечаю, о доме на море принято говорить пренебрежительно: и скучно-то в нем, и лица-то все примелькались, а вы где проводите отпуск в этом году? Не успел один друг прибыть с семьей ко мне на взморье, как тут же спросил:

— А ты едешь куда-нибудь на море?

— Вы для меня загадка, — сказала мне одна синьора. Она, правда, занимает мансарду, но у нее забронировано место для поездки на Эльбу и к тому же обеспечен двухнедельный отдых на Коста-Брава. Загадочным было для нее, скорее всего, то, как мне удается выносить эту скуку, примелькавшиеся тенты, раскаленный песок и монотонные, словно фотокарточки, отпечатанные с одного и того же негатива, дни. Я вежливо пожал плечами: разве ей объяснишь, что все те вещи, которые ее так раздражают, для меня настоящий отдых. Это и пухлая пачка газет под тентом, и мужчина, вечно мерзнущий, то и дело повторяющий «я ухожу», и господин, который каждый раз, если я мокрый прохожу мимо, спрашивает: «Ну, как вода?», и рыбак, жарящий мне на костре рыбу, и сама рыба, обжигающая пальцы.

Мне нравится такое времяпрепровождение, если не совсем глупое, то по крайней мере беззаботное: без итальянско-суахильского разговорника, без противохолерных прививок, без таблеток для обеззараживания воды, без почтовых открыток, без одержимости двадцатиминутным «шопингом», который объявляется руководителем экскурсии, без кинокамеры, без необходимости рассчитывать действие слабительного, чтобы на следующее утро в автобусе, отходящем в четыре утра, не оказаться в глупом положении.

Не стал я объяснять синьоре и куда более сложные вещи — ей не понять, что безмятежный, не запрограммированный отдых тянется дольше. Ведь мы всю жизнь чего-то ждем: исполнения надежд, какого-нибудь рокового ответа, приближения важной даты, отъезда, возвращения. Мне так надоело убивать годы на бесцельное ожидание, а здесь я совсем ничего не жду, смиряюсь с тем, что дни проходят впустую и оттого кажутся намного длиннее.

Я отказываюсь объяснять свою наивную философию, позволяющую мне наслаждаться отдыхом на этом пляже, где ничего не случается, и спокойно смотреть, с каким возбуждением мои знакомые, которым здесь не по себе, разъезжаются в разные края. Дом на море, очевидно, удел нищих духом: там можно проскучать дней двадцать, когда ни на что другое нет денег. Пляжи на Майорке значительно скучнее: толпы народу, ступить негде. Августовские одиссеи подчас тоже невыносимы. Но муки застрявших в аэропорту, парализованном забастовкой, ничто по сравнению с переживаниями тех, кому в разгар августа не остается ничего иного, как потягивать в одном и том же кафе свой аперитив, или с кошмаром тех, кому в начале сентября нечего будет рассказать о проведенном отпуске.

Нужны крепкие нервы, чтобы никуда не ездить. Одна девица мне призналась: уже с июня ей не дают покоя — что ты будешь делать, ты решила, куда ехать? По своей слабости ей пришлось остановить выбор на круизе по Эгейскому морю. Скучища жуткая! Одна молодая пара, измученная бесконечными отъездами знакомых и безуспешным выпрашиванием в туристских агентствах двух мест в любом направлении, предпочла тайком вернуться в Милан. Безоблачный отдых в собственном домике на берегу моря дается не каждому.

Одиннадцать часов пятьдесят девять минут

Когда появились первые наручные часы с загорающимися цифрами на микротабло, я воспринял их как способ отличиться от других. Всегда ведь найдутся желающие привлечь к себе внимание. Например, некоторые автомобилисты вместо обычного сигнала предпочитают маршеобразный пассаж из фильма «Мост через реку Квай». Что же удивительного, если кому-то нравится в ответ на вопрос: «Который час?» — нажать кнопку и на минуту заворожить остальных.

Но теперь ситуация меняется. Часы со световым индикатором, похоже, станут событием века. Через несколько лет, по предсказанию экспертов, почти треть часов, производимых в мире, будет относиться именно к этой разновидности. Цена их может опуститься до 15 тысяч лир, преимущество перед обычными часами будет состоять в большей простоте обращения (достаточно приобрести небольшую электробатарейку, действующую в течение года) и в высочайшей точности (максимальное отставание или забегание вперед — сто секунд ежегодно).

Все это очень грустно. За пределами зала ожидания аэропортов и вокзалов, где каждая минута отмечается шорохом металлических планок на табло, я воспринимаю только время, указываемое стрелками часов. Час, спрессованный в виде цифры, — это бюрократическая выдумка.

Время, которое мы, простые смертные, привыкли определять по часам, относится не к арифметике, а к геометрии. Другими словами, это угол, образуемый двумя стрелками. Мне нравятся часы железнодорожников со стрелками в виде древних луковых стрел. Из уважения к стрелкам я смиряюсь даже с часами в форме сердечка, которые носят хиппи.

Но если не врут, что кварцевые часы будут стоить дешевле, а идти точнее обычных, значит, нет ничего плохого, если они войдут в нашу жизнь. Ведь точно так же на смену бензиновым зажигалкам пришли газовые, а колодочным тормозам — дисковые.

Я не собираюсь проливать слезы по уходящим в прошлое часам со стрелками, которые, быть может, исчезнут так же быстро, как наш старый знакомый — четырехмоторный винтовой самолет, уступивший место современному реактивному лайнеру. Но мне хотелось бы трезво взглянуть на некоторые аспекты грядущей эры господства кварцевых часов.

Оставим в покое башни и колокольни (установили же на них в пятнадцатом веке куранты со стрелками, так почему же не заменить их сейчас светящимися неоновыми табло) и обратимся к родному языку. Для каждого из нас день состоит из двенадцати часов. Только бюрократы и дикторы добавляют к ним время от тринадцати до двадцати четырех часов. Когда объявляют: «Митинг начнется в восемнадцать тридцать», тут все ясно, но если вашему другу вздумается сказать: «За шутками и разговорами мы засиделись до двадцати трех часов сорока двух минут», то невольно возникает сомнение: а в своем ли он уме?

Итак, с массовым распространением электронных часов неизбежно исчезнет из обихода привычное для нас обозначение времени. Люди будут смотреть не на циферблат, а на цифры. Разве что какой-нибудь пурист при взгляде на цифру 16.45 переведет: без четверти пять. Остальные же, механически повторяя цифру, назовут точное время, как по телефону.

С миниатюрным табло, загорающимся на запястье, возникнут бесконечные сложности: ведь при взгляде на стрелки люди округляют время, а при виде светящейся цифры — дело другое. Один скажет: сейчас одиннадцать часов пятьдесят восемь минут, другой поправит: нет, пятьдесят девять, но никому и в голову не придет сказать: полдень.

Склонные к опозданиям оставят привычку переводить вперед стрелки или ссылаться на отстающие часы: ведь кварцевый механизм ошибается всего на сто секунд в год. Главное же — исчезнет приятное разнообразие в выборе выражений: три четверти двенадцатого или без четверти двенадцать. Конечно, это мелочь, но сколько в ней радующих душу оттенков. Еще какой-нибудь год, и девицы из ночных клубов будут запросто говорить: в ноль часов восемнадцать минут. То есть как при отправлении скорых поездов.

Мне становится не по себе, когда кто-нибудь из моих друзей, вглядевшись в цифры на световом табло, прикрепленном ремешком к руке, объявляет время. Потребуется, наверно, немало лет, чтобы я не вздрагивал при возгласе какой-нибудь милой женщины, гуляющей с детьми в саду: пора домой, уже девятнадцать часов двадцать восемь минут.

Точность электронного механизма обернется новым ударом по живому языку. И так уже пять миллионов учащихся в начальных школах вынуждены привыкать к тому, что отец не «ругается», а «сердится», что надо говорить «дам по лицу», а не «по морде», что время может лишь идти, а не лететь и не бежать, что слова «я тебе покажу» означают только «наказание». Бюрократический лексикон внедряется теперь и с помощью часов. Дело кончится тем, что мы станем говорить жене: четырнадцать часов одна минута — пора двигаться, не то не видать мне аэробуса на Рим.

Немеркнущие ценности

О балаганах на площади Сиены как-то забыли: никто не кидает тухлые яйца, внепарламентские группировки не устраивают больше сидячих забастовок, солдаты, закрыв лицо платком, не маршируют с плакатами: «Мы устали от препон, чинимых красными жакетами».

Площадь Сиены осталась в стороне от мировых катаклизмов. Палатки, плюмажи, обнаженные сабли, юнги, поднимающие флаги из-за кустов азалий вопиюще красного цвета, как на картинах художников-дилетантов, — все это выдержало испытание временем. Вот уже тридцать лет, как там все остается без изменений, даже братья Д'Индзео. Они прославились еще во времена знаменитых Бартали, Фанджо, Марчелло Дель Белло, Пиолы. Все проходит и забывается, кроме братьев Д'Индзео. Дольше держатся, пожалуй, лишь министры от христианско-демократической партии.

Развенчаны сказочные морские динозавры, оплеваны постоянные выставки, утратили привлекательность монументы, священные ритуалы и светские рауты. Даже папа римский идет в ногу со временем и благословляет верующих из джипа последней модели. Новые веяния еще не дошли до площади Сиены. Даже политические партии упустили ее из виду и до сих пор не придумали для нее какого-нибудь комитета, подобно фестивальному в Сан-Ремо. Никто еще не обсуждал, могут ли офицеры с шашками наголо расцениваться как открытый вызов общественному порядку. Социалисты и социал-демократы пока не сталкивались друг с другом по вопросу, надо ли карабинерам в плюмажах, приставленным к карусели, объединяться в профсоюз.

Знаки отличия

Все согласны, что автомобиль — не цветок в петлице. Но это относится лишь к роскошным средствам передвижения и к имущим классам, которые одно время всячески украшали свои машины, но теперь считают украшения павлиньим хвостом, не сулящим ничего хорошего. Но средняя и мелкая буржуазия, по-моему, все еще весьма чувствительна к внешнему виду автомобиля как к признаку социального отличия. Я живу в большом доме, населенном симпатичными людьми: чиновниками, лицами свободных профессий, торговцами. В воскресенье утром гараж в полуподвальном помещении превращается в гигантскую мойку — все что-то намыливают, чистят, натирают до блеска пастой. Так и кажется, что не сумевшие приобрести новый автомобиль из-за инфляции что есть сил начищают старую машину, стараясь омолодить ее или, как говорится, индивидуализировать; магазины запчастей никогда еще не продавали столько колпаков из легкоплавких материалов, столько кожаных протекторов для руля типа grand prix, а жестянщики не перекрашивали столько капотов в цвет «ралли» матово-черного оттенка и не прилепляли стольких завитушек на пресловутых боковинах.

Автомобиль как символ благосостояния слишком укоренился в нашей жизни, чтобы исчезнуть под давлением кризиса. Автоконструкторы это поняли, и сзади, на багажниках, никогда прежде не расцветал столь пышный букет из всякого рода хромированных надписей и табличек, подчеркивающих разную степень престижности машины: «специаль», «суперспециаль», «гранд-спорт-люкс». На одном багажнике я даже прочел надпись, сообщавшую непосвященным во избежание недоразумений, что машина «с искусственным климатом».

Суета сует

Смазливые девицы на званых вечерах то и дело заводят разговор об убийствах. Меня станут презирать, но я все-таки скажу несколько слов по этому поводу. Женщинам всегда нравился Роберт Митчум, а теперь нравится Роберт Редфорд. Какой-то юнец в коричневой паре небрежно приоткрывает пиджак, чтобы в глаза бросался ремешок от кобуры под мышкой. Разговор тут же переходит на «смиты и вессоны», «вальтеры», «кобры». Кто показывает на последних электронных зажигалках, как это делается, щелкают замки, мгновенно вспыхивают дискуссии, обнаруживающие неожиданную осведомленность, сравнимую с познаниями в малолитражных автомобилях: стреляют-то быстро, но с отдачей, поражают только на близком расстоянии, с десяти метров, а это все равно что слону дробинка. За возбужденными возгласами все те же престижные соображения: и что этот Карло вбил себе в башку, кому он нужен, даже умирающий с голоду не станет его похищать!

Телохранители

Немецкая овчарка влетает в мою калитку и начинает рыскать по двору, в то время как хозяйка с удовольствием наблюдает за ней издали. Собаки мне нравятся, пока они не выходят из дому. Поэтому я подхожу к калитке и, как только пес опять выскакивает наружу, резко захлопываю ее. С рычанием овчарка бросается на меня. Тогда я заношу ногу, чтобы размозжить ей череп. Должно быть, ярость моя производит впечатление: собака с пеной у рта останавливается. Теперь я готов встретить ее каблуками, хотя молодая женщина кричит, что я с ума сошел, что я не должен двигаться, а стоять руки по швам. Наконец она подбегает к нам и хватает пса за ошейник. И тут же начинает читать мне нотацию. Сначала объясняет, что собака приучена к защите, что ее натаскивали в собачьем питомнике в Террачине, что она ведет себя образцово, если люди не допускают оплошностей. Закрыв калитку, я совершил непростительный психологический промах. Мой враждебный жест чудом не повлек за собой трагических последствий, потому что ее овчарка имеет обыкновение хватать за горло.

С трудом удерживая сердцебиение, я говорю синьоре, что если она через десять секунд не возьмет на поводок своего ягуара из Террачины, то я башмаком разобью голову и ей.

Сейчас бум на немецких овчарок, неаполитанских сторожевых, доберманов и догов, отличившихся на собачьих состязаниях по защите и нападению, — это хорошо всем известно. И мы прекрасно понимаем тех, кто опасается стать заложником или жертвой грабителей. Спору нет — итальянское общество не состоит сплошь из миролюбивых граждан, которые не позволят волоску упасть с головы ближнего, а найденные кошельки неизменно относят в полицию. Но все же псы-телохранители ужасны сами по себе.

С этими дрессированными, мгновенно реагирующими монстрами мы сталкиваемся в ресторане, где они лежат у ног хозяина, в баре, на пляже. И повсюду они скалят на нас зубы, стоит только повысить в споре голос, похлопать по плечу друга, закинуть ногу на ногу, чтобы завязать шнурок. Тут же заботливые хозяева предупреждают: не делай резких движений, это тебе не пекинес, а овчарка, она не понимает, завязываешь ли ты шнурок или собираешься дать мне под зад.

Я порвал дружбу с владельцами сторожевых псов, которые, когда я объяснял через микрофон у калитки свои опасения, поднимали меня на смех: не валяй дурака, трусишка, входи смело и не обращай на собаку внимания, она кусает только боязливых. Так вот, я никогда не мог смириться с тем, что именно мне, а не собаке надо напускать на себя беззаботный вид. Ныне злые собаки стали профессиональными телохранителями, они свободно бегают без поводка и намордника (ведь их специально дрессировали), а я должен стараться не чесать в затылке, иначе это может быть понято как недружелюбный жест.

По тем же соображениям официально сообщаю: я не только не намерен притворяться бесшабашным парнем (потому что этим бестиям с голубой кровью не нравятся робкие), не только не хочу следить за своим голосом, жестами или калиткой в доме, чтобы не вызвать недружественных реакций с их стороны, а в свою очередь считаю для себя оскорбительным всякое рычание и угрожающее приближение на расстояние не более двух метров: помимо каблуков, у меня есть еще разрешение на ношение оружия.

Не могу смириться с тем, что из нас двоих — собаки и нижеподписавшегося — именно мне приходится поджимать хвост.

ДОБЫЧА КЛЕПТОМАНА

Перевод Г. Смирнова.

Не так уж плохо

Родные и близкие теперь уже не реагируют, если замечают, что мой взгляд вдруг становится отсутствующим, хотя на лице еще написан интерес к тому, что мне говорят. Они знают, что меня поразила какая-нибудь деталь их высказываний и я размышляю, как бы ее использовать в своей статье.

Им известно, до какого помешательства может дойти человек, проводящий годы в поисках идей, дабы отметить исход каждого месяца определенным числом исписанных страниц. Поэтому они с уважением и пониманием относятся к моему внезапному лунатизму и не обижаются, когда я, извинившись, поспешно заношу в блокнот одну из их фраз. Правда, иной раз кое-кто из мило беседующих со мною друзей вздрагивает, но я его успокаиваю: не бойся, я тебя слушаю, а не сочиняю.

Жена тоже иногда не выдерживает и начинает трясти рукой перед моими остекленевшими глазами: пойми, говорит она, нам не статью надо писать, а принять важное решение. Однако в целом я живу в атмосфере добросердечия и терпимости.

Я считаю себя невольником и рабовладельцем в одно и то же время, ибо обречен, хотя и по собственному желанию, приглядываться ко всему происходящему вокруг меня. Я вынужден беззастенчиво использовать своих родственников, старых приятелей или даже мало знакомых мне людей, присваивая их смешные или грустные истории. Разумеется, я перемешиваю карты, меняю имена, названия мест, хронологию событий, но по окончании работы я всякий раз тщетно уповаю на то, что тираж газеты внезапно снизится или что она не попадет в руки заинтересованных лиц.

Как-то за обедом одна синьора с грустью рассказывала мне, что дочь ее исчезла на три дня и только сегодня утром объявилась, сообщив по телефону, что вернется домой лишь на определенных, весьма огорчительных для добрых родителей условиях.

— Не так уж плохо, — прервал я ее, просияв, — это первый случай самопохищения.

Я всегда говорю «не так уж плохо», когда мне что-нибудь рассказывают. Я сказал. «Не так уж плохо» даже домработнице, которая в сердцах мне пожаловалась на то, что, не упомянув в заявлении девичью фамилию, она лишилась права получения дешевой квартиры в «народном» доме.

Иногда мне становится жаль самого себя: например, когда приходится читать газеты, не выпуская ножниц из рук, чтобы сделать вырезки. Или в кино, когда от меня ускользает сюжет фильма — из-за того, что комментарии сидящих впереди зрителей кажутся мне показательными для определенного образа мышления, и я считаю своим долгом немедленно их записать в темноте. Когда другие смеются, мне кажется, что и я мог бы извлечь из этого что-нибудь смешное. Когда другие взволнованны, я думаю о том, как бы получше начать или по-эффектнее закончить очередную статью. У меня такое ощущение, что мне не дано жить естественной жизнью: настолько я одержим мыслью, как все уместить в двух или даже в одной колонке. «Переживать это я буду в процессе написания», — думаю я. Но садишься за стол — и возникают новые проблемы: то не хватает определения, то не подходит глагол, то не клеится вся фраза.

Единственное, что меня утешает, — это сочувствие близких иной раз кто-нибудь рассказывает интересную историю с таким видом, будто не понимает, какую блестящую идею он мне подает, иными словами, пытается мне помочь, но так, чтобы помощь выглядела бескорыстной. Люди, привязанные ко мне должно быть, считают меня клептоманом, то есть человеком, который не может удержаться и не присвоить чужую вещь. Чтобы не обидеть клептомана, надо делать вид, что ничего не замечаешь. А может, я для них лунатик, которого время от времени надо будить, но осторожно, чтобы он не упал и не расшибся.

Групповая фотография

Я отыскал старые школьные фотографии и сравнил их с теми, которые ежегодно приносит домой сын. Прежде всего я изучил их с обратной стороны и заметил, насколько изменилась манера расписываться. Каждая из подписей моих одноклассников занимала по крайней мере десять квадратных сантиметров. Имя и фамилия (верней, фамилия и имя) писались мелкими буквами, зато от последней гласной начинался росчерк, уходивший куда-то вниз, а затем прихотливо возвращавшийся к исходной точке, либо взвивавшийся вверх и заключавший целое в довольно изящную виньетку. Это был доведенный до высшего совершенства эстетизм. Некоторым даже нравилось менять давление на самописку и кокетливо утолщать вертикальные элементы гласных и, напротив, утончать их изгибы.

Теперь же мне вдруг стало не по себе: мы были не лицеисты, а, скорее, канцелярские крысы или писцы старинных приходских книг. Шариковые ручки, несомненно, лишили подписи их эпического характера, сделали более однообразными, от завитушек и росчерков не осталось и следа. Привычка мерить все наличием или отсутствием «кавасаки» сказалась и на почерке: даже рука отказывается двинуться на миллиметр дальше, чем нужно.

Перейдя от подписей к групповой фотографии, я утвердился еще в одном впечатлении: не только современная молодежь носит своеобразную униформу — майку с крокодилом или кожаную куртку, джинсы и сапожки. У нас тоже была своя форма: огромные сандалии с короткими чулками, брюки как у зуава и пиджак с выпущенным наружу воротником рубашки а-ля Робеспьер, значок в петлице (итальянской либеральной молодежи или «Католического действия»).[21] У некоторых значки справа — явный признак старого, не раз перелицованного, доставшегося от родителей пиджака: не окажись петлица на правом лацкане, никто об этом и не догадался бы. И вот ведь в чем парадокс: раньше к поношенной одежде относились как к прискорбному факту, теперь же, чем больше она выцвела и потерта, тем больше гордится ею обладатель.

Я обнаружил еще одно трогательное обстоятельство: на фотографиях моего класса вечно кто-нибудь умостится в ногах у стоящих в первом ряду. Это, конечно, коротышки. Для заполнения переднего плана использовали почти микроскопических одноклашек, в то время как дылды были второгодниками и стояли обычно на скамейках в заднем ряду. Нынешние ученики выглядят отрядами парашютистов, переодетых в гражданское платье: все одинаково высокие — и успевающие, и второгодники. Коротышек больше не существует, и поэтому никто не соглашается сесть у ног стоящих в первом ряду.

Одноклассники в мои времена были подвижнее и разношерстнее, чем нынешние. Прически, например, сильно отличались друг от друга: кто расчесывался щеткой, кто пользовался брильянтином, у одного пробор проходил посередине, у другого — справа, а на остальных трех четвертях черепа кудрявилась какая-то немыслимая растительность. Кое-кто в жизни никогда не причесывался. Головы современных учеников представляются мне сознательно патлатыми на один манер.

Но больше всего меня поражает перемена в лицах. Лица, которые смотрят на меня со старых школьных фотографий, говорят сами за себя: этот — зубрила, тот не прочь списать домашние задания, этот — наушник, тот — придурок, неизменно принимающий на себя все шишки, а вот этот сумеет постоять за себя и перед учителем. К тому же почти на всех старых снимках всегда обнаруживаю ученика, который еле удерживается от смеха, потому что сзади его кто-то щекочет.

На современных фотографиях царит атмосфера благополучия, к которому примешивается нотка протеста. У всех такое стандартное тоскливо-ироническое выражение лица, что начинаешь удивляться, как же эти ребята согласились участвовать в лицемерно-патетическом ритуале окончания учебного года.

Конечно, я нахожусь под влиянием сильных предубеждений, и через тридцать лет сын мой наверняка обнаружит в своих школьных фотографиях все то, что я обнаружил в своих. Какие бы революции ни происходили на свете, люди стареют и глупеют по-прежнему, это единственное, что никогда не меняется.

Самокрутка

До сих пор прически, косметика, длина юбок, туфли, чулки со швом позволяли одним только женщинам чувствовать себя дамами тридцатых или сороковых годов, а то и конца девятнадцатого века. Теперь и мужчины находят удовольствие в стиле ретро: я вижу лицеистов с накрахмаленными воротничками, волосы, намазанные брильянтином, как у Рабальяти, вижу твидовые пиджаки и жилетки в стиле Фитцджеральда.

Но из вещей прошлого, воскрешенных мужчинами, больше всего меня поразила машинка для самодельного изготовления сигарет, цены на эти реликвии сороковых годов, которыми завалены лавки старьевщиков, неуклонно растут. На моих глазах за одну такую заржавленную штуку с валиками для бумаги и шприцем для заполнения сигареты табаком заплатили пять тысяч лир.

У кого нет вкуса к старинным вещам и возможности платить за них, тот заходит в табачную лавку и покупает современную машинку и пачку папиросной бумаги, на которой, как и полвека назад, стоит клеймо в виде подковы и ненавязчивая надпись: «приносит удачу, ибо оберегает от неприятностей, связанных с применением менее чистой бумаги».

Но машинка — только первый шаг. Конечная цель — закручивать сигареты пальцами. Это большой плюс в утверждении мужского начала, говорят психологи, настоящие мужчины всегда делали самокрутки. Легендарный Бо Жест, сержант Иностранного легиона, свертывал сигарету одной рукой. Ковбои на всем скаку засовывали руку в карман и вынимали оттуда уже свернутую сигарету.

Я видел, как молодежь занимается трогательными упражнениями. Первые сигареты ни на что не похожи: вздуты посередине, крошатся на концах, иногда приходится законвертовывать их, как конфеты. Секрет, по-видимому, состоит в том, чтобы меньше класть табаку в середину.

Говорят, что у человека, хоть раз попробовавшего курить самокрутки, фабричные сигареты вызывают отвращение: и бумага-то у них слишком толстая, и на вкус они какие-то пресные. Но ясно, что больше всего привлекает в самокрутках ритуал их изготовления: извлечение кожаного футляра с папиросной бумагой, вытягивание зубами шнурка, чтобы открыть мешочек с табаком, совсем как на Дальнем Западе, и, наконец, сенсационный номер, проделываемый одной рукой, от которого вся компания может разинуть рот.

Девушек неодолимо влекут к себе мужчины, которые закручивают сигарету руками. Но степень риска здесь высока. Например, самый опасный момент — склеивание сигареты языком. Для этой операции противопоказаны как робкие, так и слишком грубые действия. Языком полагается смочить бумагу ровно настолько, чтобы сигарета не лопнула во время курения, подобно стручку спелого гороха. Неловкие движения языком могут привести к катастрофе: табак с бумагой попадает в рот и тогда не отплеваться и за полчаса. Девушка, которая прониклась было к вам симпатией, может уйти навсегда.

Щитовидка

Меня в нем раздражает не то, что он умеет сохранять спокойствие в самые напряженные моменты, а то, что он постоянно невозмутим. Если мы идем пешком, то он говорит размеренно, останавливаясь всякий раз, когда нужно подчеркнуть какую-нибудь мысль. Его не смущает, что светофор на переходе уже полминуты горит зеленым светом, а затем начинает мигать, предвещая неизбежное «стоп». Он взвешивает каждое слово, делает паузы и отмахивается от меня с горькой улыбкой, словно я сказал что-то непотребное, когда слегка изменившимся голосом я перебиваю:

— Короче, ты хочешь сказать «да» или «нет»?

Если он за рулем, а движение идет в несколько рядов, он выбирает один из них, и баста. Он не шарахается налево и направо в поисках колонны, где машины движутся быстрее, не возмущается: почему, черт возьми, мы все время ошибаемся в выборе ряда. Если мы едем по автостраде, то он безмятежно держится за руль, словно за перила смотровой площадки. Ни один мускул не дрогнет на его лице, например, из-за того, что мы в двенадцатый раз переезжаем на другую сторону автострады Милан-Болонья по причине ремонтных работ или из-за того, что целую вечность плетемся за громадиной с номерным знаком «ТИР».[22]

Если мы совершаем коллективную поездку и автобус не отправляется, потому что после четверти часа, отведенной для покупок, среди собравшихся не хватает одного, то этим одним оказывается он. Когда он с улыбкой на лице наконец появляется, то ему и в голову не приходит, сколько гектолитров адреналина выброшено в кровь у участников экскурсии. Если же мы, напротив, путешествуем по железной дороге и в проходе показывается контролер, то он не вскакивает на ноги, чтобы лихорадочно вывернуть карманы в поисках билета, а продолжает читать газету и только одной рукой лениво шарит в кармане.

Придя в ресторан, я целиком полагаюсь на гастрономические познания официанта, выбираю, заказываю и киваю соседу в знак того, что теперь его черед. Он же зачитывает вслух все меню, по ходу делает замечания и, наконец, на чем-нибудь останавливается, внося необходимые уточнения, вместо обычного швейцарского сыра требует овечий, но непременно сардинского производства. В ожидании блюд он не грызет хлебные палочки и не отхлебывает вина, не отдирает пальцем наклейку на бутылке с минеральной водой и не делает из ножа и вилки чего-то вроде щипцов для орехов. Он расслаблен, не раскачивается на стуле. Если для приятного времяпрепровождения рассказывают анекдоты, он внимательно выслушивает других, смеется не механически и собирается с мыслями, чтобы рассказать что-нибудь свое.

Когда я кончаю есть и уже созрел для рюмочки коньяка и счета с наценкой «ИВА»,[23] он еще сидит над своим бифштексом по-флорентийски: мясо он не режет, а аккуратно вскрывает, словно хирург скальпелем, тридцать раз пережевывает и, если кто-нибудь задает ему вопрос, знаком просит минутку обождать, кончает жевать, глотает, запивает, осушает рот салфеткой и только тогда отвечает.

Случается нам бывать вместе и в кино. Он не протестует, когда показывают рекламные диапозитивы, напротив, похоже, они его интересуют. Он не вскакивает с места при виде кадра, с которого мы начали смотреть фильм два часа тому назад.

Если после долгого ожидания он попадает на прием к важному лицу, а это лицо, только что сказавшее «прошу вас», вынуждено добавить «извините», поскольку зазвонил телефон, — так вот, его вовсе не возмущает этот неприличный обычай отдавать предпочтение тому, кто не томится ожиданием в приемной, а просто набирает номер.

Как правило, рука его не тянется к переключателю, когда по телевизору передают церемонию приведения к присяге и диктор без тени иронии замечает: «Многоуважаемый профессор, доктор и т. п. может считаться деканом министерства, потому что он присягает в тринадцатый раз».

Тип, который я живописую на этих примерах, весьма распространен. Я отлично понимаю, что на нем держится мир, но, несмотря на это, неблагодарно считаю, что нервы у него сделаны из жевательной резинки и что в его коробке скоростей одной скорости не хватает. Я не думаю, что его спокойствие завоевано мудростью. Скорее всего, это следствие состояния его щитовидки, шейной железы или обмена веществ, и вовсе не его заслуга, а просто дурацкое везение, вызванное случайным расположением хромосом.

Люблю людей, барабанящих пальцами по столу, ломающих зубочистки, выходящих из себя при попадании в слишком медленно движущийся ряд машин. Своим беспокойством они в конце концов действуют на меня успокаивающе.

Бронирование места

Самая заветная мечта моей жизни состоит в том, чтобы в один прекрасный день оформить без всяких забот проездные документы на скорый поезд, равнодушно подняться в вагон, ощупывая для собственного успокоения соответствующие квиточки в кармане. Мне никогда не удается заранее заказать места на скорый поезд. Всякий раз, когда я пытался это сделать, кассиры отвечали мне, что все места уже проданы. Нет ничего более вечного под луной, чем распроданные билеты на скорый.

С бьющимся сердцем выхожу я охотиться на скорые поезда. Я поджидаю их на платформе и задаюсь вопросом: возьмут ли меня без обязательного бронирования места?

Когда из вагона выходит начальник поезда со списком мест и с карандашом в руке, у меня всегда наготове какая-нибудь трогательная история. Он заглядывает в свою бумажку, хмурит брови и оглядывает меня с ног до головы. Внутренне я уже слышу язвительную фразу: ладно уж, садитесь, но не пора ли в вашем возрасте бросить эти эксперименты?

Я добираюсь до места, выделенного мне начальником поезда, с трудом втискиваюсь между угрюмыми пассажирами: у них с бронированием мест все в порядке, и потому они неприязненно косятся на запыхавшегося плебея. Интересно, как им удается забронировать место на скорый? Должно быть, они ведут правильный образ жизни и уже за неделю знают дату отъезда. Тогда бронирование мест еще доступно. Возможно, они руководят учреждениями с множеством подчиненных. Нажимают кнопку, является рассыльный.

— Слушай, — говорят они ему, — закажи мне место на скорый Милан-Неаполь на четвертое января тысяча девятьсот семьдесят восьмого года.

Я же решаю этот вопрос накануне или в тот же день, и у меня нет рассыльных. Приходится просить о милости. Начальники поездов — народ ворчливый, но, в сущности, добрый. Они всегда находят для меня местечко. В том числе и потому, как это ни странно, что в скорых поездах много свободных мест. Однако бронь на них получить нельзя, потому что кассы бронирования давно уже закрыты. Так что приходится садиться на свободное место и ждать контролера, чтобы уплатить за обязательное бронирование места, забронировать которое не удалось. Как-то раз я попытался с улыбкой возразить:

— Мне это место досталось чисто случайно. Не положись я на свои ноги, никто бы его для меня не держал. Так почему же, с позволения спросить, я должен оплачивать услугу, которой не пользовался?

Контролер, понятно, не стал разъяснять профессиональную этику государственных железных дорог в сравнении, допустим, с правилами воздушных линий, где пассажиры платят гораздо меньше, если у них нет заранее забронированного места.

Я заказываю по телефону столик в ресторане, номер в гостинице «Вальдорф Астория», место на аэробус. Но мне никак не удается обеспечить себе место в скором поезде, потому что мест никогда нет, хотя вагоны идут пустыми. Важно, чтобы люди платили за бронирование места. Даже если они делают это уже на ходу.

Головоломка

Захожу в табачную лавку и прошу марку за 150 лир, чтобы отправить визитную карточку в маленьком конверте. Продавец долго роется в наборе марок и предлагает мне комбинацию из юбилейной марки за 90 лир и двух других стоимостью по 30 лир каждая. Мы вместе пытаемся разместить их на конверте, но тщетно: фамилия адресата то и дело оказывается под одной из марок. Недостаток нашей почтовой системы состоит именно в том, что на конвертах надо писать адрес.

Я благодарю за желание помочь мне и отправляюсь в другую табачную лавку. Продавец, посоветовавшись с женой, говорит, что может предложить только марку за 80, три за 20 и одну за 10 лир. Криво, но вежливо улыбаясь, я выхожу и начинаю методично обследовать все табачные лавки в центре. Поиски длятся примерно час. Наиболее удачная из предложенных мне комбинаций — две марки, одна размером с простыню. Итак, я решаю приобрести желтый казенный конверт, способный вместить гектары почтовой продукции, и вложить в него свою визитку.

Однако, проведя добрую половину утра в поисках марки, я не успокаиваюсь и начинаю маленькое расследование по телефону. Самые интересные данные я получаю в отделении хранения марок. Марки за 150 лир не вышли еще в обращение, мы ждем их из Рима. Есть, правда, юбилейная марка за 150 лир, но ее расхватали филателисты. Но в таком случае, спрашиваю я, почему вы не снабжаете табачные лавки столировыми марками. С одной маркой за 100 лир и другой за 50 можно еще жить. Ответ: столировые марки мы отпускаем для заказных писем, отправка которых стоит 400 лир: не можем же мы, в самом деле, заставлять людей лепить на заказных письмах восемь марок по 50 лир или двенадцать по 30 и одну за 40 лир. Но разве нет марки за 400 лир? Нет, ее еще печатают, она тоже должна поступить из Рима.

Постановление об увеличении почтовых сборов до 150 лир за обычное и до 400 лир за заказное письмо вышло по крайней мере год назад; времени для выпуска новых марок было вполне достаточно. Но к чему торопиться, когда итальянцы, отправляя письма, даже получают удовольствие от различных комбинаций марок; они увлекаются этим делом, как решением головоломок, Во всяком случае, они сообразили, что адрес писать надо после, используя свободное пространство.

Одно из чудес нашей страны — это гениальность, с какой нам удается изменять назначение привычных вещей. Мелкой разменной монеты сейчас, как известно, нигде не найдешь, потому что ее стали употреблять для изготовления пуговиц, телефонные жетоны исчезли, потому что они служат вместо разменной монеты, а марки за 100 лир не продаются в табачных лавках, потому что их скупили владельцы баров на автострадах и дают вместо сдачи в пластмассовых пакетиках (непонятно, почему бармены вывешивают таблички с извинениями — ведь они как раз делают нам одолжение; важно знать, где найти нужную вещь: марки за 100 лир я всегда покупаю на автостраде, расплачиваясь за них звонкой монетой).

Рано или поздно в табачные лавки поступят, разумеется, марки и за 150, и за 400 лир. Но надо полагать, что стоимость отправки писем поднимется тем временем до 200 и 400 лир, так что удовольствие комбинировать марки различного цвета и формата гарантировано нам и на будущее. Если же положение с выпуском почтовых марок станет еще более критическим, то и тогда не стоит слишком огорчаться. У нас есть еще конфеты: тремя обертками от фруктовой карамели и пятью от конфет с ликером можно оклеить целый конверт.

ХОЛЕСТЕРИН — 450

Перевод Г. Смирнова.

Симптомы Бонинсеньи

В зеркале он проверяет, не белый ли у него язык, осматривает роговицу, немного оттягивая нижнее веко, щупает пульс, засовывает палец под ребра, чтобы потрогать печень, отмеряет расстояние на ладонь от пупка, чтобы найти аппендикс.

К врачу он отправляется только потому, что существующее законодательство не дает всем право выписать себе по установлении диагноза настоящий рецепт. Итак, он идет к врачу, толкует ему про свою болезнь, говорит, что друг его, страдавший таким же заболеванием, вылечился с помощью инъекций Вабена и что он тоже не прочь их попробовать.

— В свое время, — рассказывает врач Гуидо Альманси, — мы имели дело с полными дилетантами. «Здесь болит, — говорили они, — а вот тут какая-то тяжесть». Теперь же к нам являются люди, занимающиеся самоисследованием. Они сравнивают свое недомогание с симптомами, описанными в медицинской рубрике иллюстрированного журнала. Больной приходит в профсоюзную поликлинику, щупает себе брюшную полость и заключает: «Я думал — печень, а это чуть ниже: наверно, мочевой пузырь, должно быть, у меня камни, но я не хотел бы оперироваться, потому что один мой приятель хоть и чувствует себя после операции вполне прилично, но раздался вширь, как гиппопотам». Говорил он с уверенностью, пальпировал себя тоже правильно: задерживая дыхание и соединяя пальцы при прощупывании. Правда, всю эту операцию он производил слева, со стороны селезенки.

Самодиагноз — болезнь века. Врачи слушают наши выдумки о спазмах коронарных сосудов или невровегетативных дистониях, с важным видом соглашаются, никогда не перечат, ибо это опасно, как с сумасшедшими.

Мы вещаем, словно участники симпозиума врачей, досконально разбирающиеся в разных тонкостях (нет-нет, это не органическое, а функциональное расстройство), приводим цитаты статьи о миокарде из энциклопедического словаря Треккани.

Перейти от холестерина к ортопедии для пациентов плевое дело.

— Пятьдесят лет издательской деятельности Риццоли, — говорит Джузеппе Галли, — оставили след в Болонье: люди набрались медицинских терминов. «У меня боли в затылочной области», — жалуются классные дамы, страдающие простой мигренью или климактерическими головокружениями.

Но главным образом самодиагнозом отличается молодежь. Если пожилые люди все еще продолжают тщательно описывать свои боли и движения, вызывающие их, то студенты с порога заявляют: «У меня оборвался мениск, нужна срочная операция». — «Интересно, что заставило вас прийти к такому выводу?» — «У меня те же симптомы, что и у Бонинсеньи, и это подтвердил мой тренер по гимнастике». Часто пациенты испытывают разочарование, узнав, что у них самое обычное растяжение связок.

Гипертрофированная склонность к исправлению врожденных недостатков — это настоящая эпидемия, которая свирепствует среди матерей.

— Приносят мне младенца в бутсах, ибо родители решили, что он нуждается в супинаторе, — рассказывает Витторио Мальетта, — настаивают на госпитализации после тонзиллита, чтобы удалить миндалины, а я не выдерживаю и ору: почему бы ребенку заодно не удалить и башку, дабы у него никогда не болели зубы. Либо требуют справку, чтобы пристроить двухмесячного сосунка в бассейн и предупредить таким образом искривление позвоночника. Мне пришлось стать усердным читателем рубрик здоровья, которые публикуют популярные журналы: должен же я понимать материнскую психологию, чтобы как-то бороться с ней.

Склонность к самодиагнозу не имеет никакого отношения к образованности пациента. Наоборот, как показывает статистика, адвокаты, инженеры и другие высокообразованные люди меньше, чем кто бы то ни было, способны разобраться в состоянии своего здоровья. Они ограничиваются рассказом о своих ощущениях и слушаются врача. Самодиагноз — это настоящее призвание: к нему склонны люди эмоционально неуравновешенные и одержимые манией величия.

Самодиагноз, в общем-то, не сбивает с толку хорошего врача (мы уже привыкли по-своему толковать чужие толкования); с этим согласны и психиатры: больной, обладающий подобными наклонностями, — это всего лишь словоохотливый человек, от которого при правильном подходе можно добиться всего, что поможет составить правильное представление о его состоянии, например констатировать скрытую агрессивность, выдаваемую за «недостаточность кислородного питания левого желудочка».

И все же указанное явление имеет место и получает все большее распространение. Все мы немного похожи на студентов четвертого курса медицинского факультета, которые при изучении каждой новой болезни обнаруживают у себя ее симптомы.

Чтение рубрик или разделов, посвященных в журналах здоровью, должно было бы служить одной цели: вызвать у человека беспокойство — нет ли и у меня чего-нибудь похожего, не лучше ли показаться врачу. Вместо этого мы приписываем себе невероятные болезни, относимся к медицинским заметкам, как к индивидуальному гороскопу (мы всегда готовы поверить таинственному оракулу). Ведь как было бы хорошо лечиться самому, конечно, с помощью друзей, у которых можно при случае спросить: а у тебя кололо в боку при глубоком вдохе? Выздоровевший друг — гарантия успеха. При этом неважно, вылечился ли он от невроза или настоящей язвы желудка. Многие врачи поощряют такое самолечение. Не осматривая больного, они на основании его рассказов предписывают лекарство.

Противоречивые предписания

Одержимые, беспокойные люди, которых, казалось бы, давно должен хватить удар из-за усердия и напряжения в работе, живут дольше и без всяких инфарктов. К этому выводу пришли ученые из Мичиганского университета, и мы с изумлением, но как должное принимаем это к сведению, ибо уже привыкли к подобным крутым поворотам в медицинской науке.

Принимает это к сведению и бедный трудяга, который два года назад, после снятия электрокардиограммы, слабым голосом спрашивал: «Что же теперь делать, доктор?» — и в ответ слышал: «Да ничего, успокойтесь, обязательно отдыхайте в конце недели, помните, что работа подрывает здоровье, ослабьте свое рвение и постарайтесь найти себе какое-нибудь хобби».

И вот бедняга с грустью подыскивает себе хобби, отказывается от срочной работы, потому что ему настойчиво повторяют, что стрессы смертельны. Отказывается он и от многих удовольствий, потому что расплачиваться за них приходится слишком дорогой ценой. И что же выясняется теперь, через два года? Оказывается, многоуважаемые исследователи из Мичигана заметили, что стресс в известных случаях идет на пользу: дельцы, рискующие на каждом шагу, доживают до ста лет, в то время как инфаркт косит батраков и рабочих, потому что те выполняют однообразную, скучную работу, а угнетенное состояние гораздо быстрее ведет к смерти, чем беспокойство.

И тогда невольный раб хобби взрывается: друзья, договоритесь наконец между собой, ведь стресс — это не какая-то деталь одежды, которая сегодня в моде, а через год идет на свалку.

— Два года назад у меня случился инфаркт, — жалуется один мой хороший знакомый. — После двух месяцев постельного режима меня выписали и рекомендовали избегать физических перегрузок, вплоть до подъемов по лестнице. Теперь инфаркт случился у моего друга. Через несколько дней врачи спрашивают: чего это вы залежались в постели, синьор Аугусто? Ноги в руки и шагом марш, занимайтесь спортом, играйте в теннис, надо тренировать сердце.

А вот и новое слово науки, поступившее из Мичигана: если человек испытывает удовольствие от чрезмерных нагрузок, то да здравствует стресс! Наука несется во весь опор, только усвоишь какое-нибудь правило, как все опять ставится с ног на голову.

Наиболее укоренившиеся догмы меняются, как левоцентристские правительства. Целые поколения выросли в святом убеждении, что чем сильнее жжет дезинфицирующее средство, тем больше от него пользы. Целые ведра спирта вылиты на наши раны, ссадины, на наши исколотые задницы, но вот в один прекрасный день нам втолковывают, что спирт подходит больше для полировки мебели и чистки стекол, потому что его бактерицидные свойства просто смехотворны. Сейчас микробов уничтожают новыми средствами, которые отнюдь не жгут и даже приятно пахнут, как дезодоранты, освежающие воздух в помещениях.

Каких только сказок нам не рассказывали о вреде яиц. Ради бога, говорили за столом при появлении майонеза, у меня больная печень. Об этом знали даже ученики начальных школ, писавшие в своих сочинениях: курица несет яйца, яйца вредны для печени. Затем вдруг реабилитация по всем статьям: яйца абсолютно безвредны, а по мнению некоторых, прямо-таки нет лучшего средства для сохранения печени. Спасибо, друзья, спасибо и тем, кто установил, что подагрой болеют не от злоупотребления свининой. Раньше при встрече с подагриком у каждого возникала мысль: обжора, небось лопал без счету сосиски и свиную колбасу. Теперь, похоже, сваливают вину на сахар и фруктозу. Подагра разбивает дам, которые от полноты усердно потребляют на завтрак печеные яблоки.

Но особенно расстроило женщин другое сообщение: солнце, оказывается вредно, оно разрушает клетки и способствует появлению морщин и пигментных пятен. После вековых проповедей о пользе солнца — оно-де и тепло, и здоровье, и жизнь — выяснилось вдруг, что будущее за избегающими загара. (Впрочем, женщины и бровью не повели: лучше загар сегодня, чем здоровая кожа завтра, к тому же о ней позаботится кто-нибудь еще из светил науки, который додумается, что дело не в солнце, а в недоваренном цикории).

Солнце было реабилитировано несколько лет назад, когда начался бум облученного, вернее, обогащенного ультрафиолетовыми лучами молока с повышенным содержанием витамина D. Затем был дан задний ход: к черту облученное молоко — избыток витамина плохо сказывается на костях.

Коренной, но приятный поворот произошел и во взглядах на вино: французский врач Мори опубликовал книгу «Лечитесь вином». Никто не утверждает, что это библия, но раз коллеги не оспаривают его права практиковать, то, значит, и это не ересь. Итак, согласно Мори, гипертонию лечат четырьмя стаканами шипучего «пуйи» в день, тучность — ежедневным распитием бутылки розового провансальского вина, печень — четырьмя бокалами сухого шампанского, медвежью болезнь — божоле, аллергию — «медоком» и т. д.

Разумеется, никому из врачей не хватит смелости посоветовать больному атеросклерозом пропускать по рюмочке граппы четыре раза в день перед каждой едой. Однако и в лечении атеросклероза есть новости. Дело, оказывается, не в том, что изменения в артериях вызываются дурной кровью, а в том, что сами артерии поражаются каким-то вирусом, вызывающим оседание жиров. Это значит, что вскоре мы, вероятно, сможем делать прививки против атеросклероза, как, например, от оспы или полиомиелита, а затем спокойно пить барберу.

Или возьмите холестерин, десятилетиями наводивший ужас на добрых людей. Стоило кому-нибудь сделать анализ крови и увидеть, что холестерин подскочил у него до 450 единиц, как он тут же бледнел и спрашивал самого себя: а доеду ли я до дому? Так вот, даже холестерин утратил свою прежнюю роль. Анализ крови на холестерин нам все еще предписывают, но больше для проформы, как дань уважения к герою, сошедшему со сцены. Гораздо больше страху наводят сейчас триглицериды, вокруг которых вертятся все наши разговоры.

Новые веяния появились и в хирургических клиниках, где вас норовят побыстрее вытурить с койки. Одно время пожилых людей с переломом бедренной кости замуровывали в гипсовый саркофаг, теперь же благодаря появлению суставных фиксаторов пострадавшего буквально выпихивают из постели. Постель — злостный враг больного, а для выздоравливающего она тем более противопоказана.

Коридоры клиник, заполоненные одно время колясками и носилками, превратились теперь в места для прогулок; множество послеоперационных больных, едва очнувшихся от наркоза, получают указание: вставайте и гуляйте. И вот добряки, привыкшие поправляться в горизонтальном положении, выстраиваются в затылок друг другу и начинают разгуливать по коридорам с торчащими наружу трубками всех этих моче- и калоприемников, покорно следуя предписанию сохранять вертикальное положение.

Если от зигзагов хирургии и терапии перейти к причудам психологии, то тут повороты еще круче. Достаточно вспомнить о вспыхнувшей метеором звезде Бенджамена Спока, этого апостола всепрощающей педагогики. Миллионы итальянских матерей годами отводили за руку ребенка, вывалившего мороженое на голову какому-нибудь почтенному синьору, ласково приговаривая: ничего, ничего, но больше так, пожалуй, делать не следует. Но затем Бенджамен Спок совершил поворот на сто восемьдесят градусов и сделал потрясающее открытие, установив, что время от времени ребенку не мешает немного и всыпать.

Но это, пожалуй, единственный крутой поворот в теории, на который не клюнули добрые итальянские женщины: ведь метод всепрощения гораздо удобнее и спокойнее для воспитательницы, которая может с легким сердцем вязать на скамейке, в то время как дети наводят ужас на всю округу.

Следить за детьми, ругать и наказывать их — напрасная трата сил! К тому же поневоле выходишь из себя, а это стресс, который плохо сказывается на коронарных сосудах, впрочем, нет, по другой теории — как раз идет на пользу.

Корова на колокольне

В мои сны часто вторгается ужасный звуковой кошмар. Это смех одного профессора, экзаменовавшего меня по гражданскому праву. Он спросил меня, почему отопительные батареи подвешиваются к стене, а не устанавливаются прямо на полу. Я долго колебался, мысленно перебирал статьи из раздела прав домашней прислуги, вспоминал об ограничениях собственных прав в случае, если наносится ущерб правам других лиц, и, наконец, ответил: «Думаю, что они подвешиваются над полом, дабы жилец из нижней квартиры, который привык к прохладе, не запротестовал против нагрева части его потолка».

Вот тут профессор и закатился тем смехом, который часто врывается в мои сновидения, а отсмеявшись, сказал: «Надо же такое придумать, юноша! Батареи навешиваются на стену, чтобы хозяйкам было удобнее подметать под ними». Желая затем преподать мне серьезный жизненный урок, профессор добавил: «Главное на экзаменах — гибкость ума. Экзамен — это одно из многих испытаний, с которыми вам придется столкнуться в жизни, и одних знаний тут мало, нужны еще воображение, смекалка, интуиция».

Я был бледен и зол, и мне недостало выдержки, чтобы спокойно заявить ему: гибкость ума означает также, что на экзаменах по юриспруденции профессору не мешало бы понимать разницу между шутками и статьями кодексов.

Мое враждебное отношение к подобного рода тестам, и в особенности к пресловутому коэффициенту сообразительности, восходит к этому конфликту на экзамене по поводу отопительных батарей. К тому же периоду относится и мое восхищение любым примером индивидуального или коллективного неподчинения подобной проверке.

Несколько лет назад я пришел в дикий восторг, узнав об ответе, который один из выпускников математического факультета дал на следующий вопрос, предложенный ему приемной комиссией одного крупного миланского предприятия: «Корова пасется на колокольне: считаете ли вы это обычным, чрезвычайным или невероятным явлением?» Экзаменуемый ответил: «Обычным». По окончании испытания психолог, работавший на предприятии, взял его под руку и сказал: «В целом вы удовлетворительно выдержали экзамен, но объясните, почему вы не находите ничего необычного в том, что корова пасется на колокольне?» — «На низкой колокольне», — ответил юноша и попрощался.

За последнее время особенно большое удовлетворение доставило мне появление исследовательской работы шведа Карла Люнгмана, направленной против подобной методики подбора кадров. Книга эта имеет огромный успех в Федеративной Республике Германии — стране строжайшего программирования и безжалостной системы отбора, где ежегодно четыреста тысяч человеческих судеб разбиваются о тесты, разработанные психологами; а те, став отныне хозяевами западногерманского общества, решают, кто должен работать санитаром, кто металлургом, кто пилотом реактивного самолета, кто посыльным или директором банка. Четыреста тысяч человек, ежегодно терпящих крушение, способствуют росту тиражей книги Люнгмана.

Тесты, утверждает этот шведский писатель, представляют собой разновидность психологического терроризма, жертвами которого оказываются лишь низшие чины армии служащих. Если бы президенту промышленного комплекса Круппа предложили руководить предприятиями «Мерседес», никто не посмел бы задать ему вопрос: «Часы бьют каждый час и затем каждые четверть часа; из-за поломки механизма они стали отбивать два удара в четверть часа, три — в две четверти и четыре — в три четверти часа. Скажите, который час, если часы пробили сначала шесть ударов, а затем три».

Да кто они такие, эти наглецы, что присваивают себе право научно измерять людскую сообразительность, зачастую даже не считаясь с тем, что кандидаты на то или иное место решают предложенные им проблемы в слишком жаркой или слишком холодной комнате?! Почему они забывают (вопреки науке), что лучшие результаты человек показывает в 10 часов утра при температуре около 22 градусов?

И какой компьютер может рассчитать объективность ответа? Один из наиболее классических вопросов гласит: «Если бы у вас было две возможности провести вечер — посмотреть в театре пьесу Шекспира или пойти на встречу по боксу, — что бы вы выбрали?» Большинство опрашиваемых считает, что они предстанут в лучшем свете, выбрав Шекспира. Бедняги и не подозревают, что в философии бизнеса бокс означает агрессивность, любовь к соревнованию, словом, положительные качества для исполнителя, в то время как высказавшийся за Шекспира считается человеком созерцательным, далеко не мужественным и, следовательно, плохим приобретением для предприятия.

В своей тестофобии Люнгман перечисляет ряд идиотских вопросов-ловушек, напоминающих мой случай с батареями. Например: «Я посадил деревцо высотой в восемь сантиметров. В конце первого года оно выросло до двенадцати сантиметров, на второй достигло восемнадцати, на третий — двадцати семи. Спрашивается, какой высоты оно будет в конце четвертого года?» Задайте этот вопрос крестьянину, и он вам ответит: «Рассчитать это невозможно, ибо деревья растут как придется». Но какой-нибудь знаток геометрии или бухгалтер очумеет на его месте от безумных уравнений.

От искушения добиться максимальной отдачи работника на предприятии никуда не уйдешь, а заманчивость теста с его ореолом фрейдизма слишком глубоко укоренилась в сознании хозяев. Одну мою знакомую, мечтавшую стать стюардессой, вызвали для проверки. Она вошла в офис с застекленными стенами и полом, затянутым мягкой тканью. За письменным столом из вороненой стали сидел в жилете молодой менеджер с сигарой в зубах. Он принялся любезно с ней беседовать. Время от времени, однако, он обрушивал на нее пулеметную очередь: возьмите ручку на столе и постарайтесь за десять секунд определить в трех словах свой характер. Затем снова переходил на любезный тон, продолжая как ни в чем не бывало прерванный разговор: «„Эммануэль“ немного разочаровывает, не правда ли? Книга куда лучше, хотя и она порядком устарела». И вдруг снова ни с того ни с сего: учитывая, что перья есть только у птиц, какое из трех утверждений правильно: 1) птицы меняют оперение весной; 2) все перья легки; 3) у змей перьев нет.

И пока девица едва справлялась с сердцебиением, молодой менеджер совершал плавные пируэты на вертящемся кресле и пускал к потолку густые клубы дыма — благодаря тесту он чувствовал себя хозяином положения. Быть может, к марксистскому определению антагонистического общества следует добавить, что люди делятся также на экзаменуемых и экзаменующих?

Довольно странно, что профсоюзные и студенческие организации, одержавшие немало успехов во всех областях (автоматическое повышение в должности, распознание симуляции заболевания, запрограммированный опрос школьников, в том числе и на дому, экзаменационные комиссии в университетах), чувствуют себя безоружными, запуганными перед лицом тестов. В конце концов, не так уж много нужно, чтобы экзаменуемые добились права задавать вопросы экзаменаторам.

А может быть, дело в том, что ненавистный тест гипнотизирует и влечет к себе подсознательно: привыкли же мы во всем соперничать друг с другом — в количестве автомобильных цилиндров, в дешевизне платы за квартиру, в физической силе, в меблировке гостиных, в межсемейных перепалках радиорубрики «Гамберо», в умопомрачительных выходках наших детей.

Пока не изобретут ушной термометр для измерения степени людской одаренности, мы так и не избавимся от искушения прибегать к помощи тестов. В некоторых общественных кругах матери уже с детского возраста, как на прививку, водят своих возлюбленных чад на определение коэффициента одаренности. Либо проделывают эту операцию дома с помощью пособий Фельтринелли: достаточно разделить период умственного созревания на возраст ребенка в месяцах, умножить полученное число на сто, и в случае если результат окажется удовлетворительным, то его можно даже вышить на джинсах.

РАВНОДУШИЕ

Перевод Г. Смирнова.

Чемодан и сержант

Реклама авиационных компаний невозмутимо твердит, что авиапутешествие настолько молниеносно, что не успевают пилот с экипажем пожелать пассажирам приятного полета, как приходится уже отстегивать ремни и готовиться к выходу.

И впрямь со скоростью девятьсот километров в час можно куда угодно долететь очень быстро. В воздухе никто из летчиков пока не бастовал, не бросал управление и не отказывался выпускать шасси. Но на земле реактивные самолеты словно налиты свинцом. Известно, какое праздничное настроение охватывает всех, когда после загрузки багажа и окончания суеты механиков и противопожарной охраны в салоне появляются стюардессы и самолет взлетает, полагаясь на одни свои крылья. Не буду описывать общеизвестные впечатления, напротив, остановлюсь на одном, более необычном случае.

Самолет Болонья-Рим должен вылетать в восемь двадцать. На самом деле вылет задерживается на два часа по техническим причинам. «Технические причины», как доверительно сообщают, — это пилоты, не успевшие отдохнуть между двумя рейсами. Ради бога, пусть отдыхают на здоровье. Мешки под глазами у пилотов наводят на меня ужас. Но разве нельзя составить расписание так, чтобы на смену уставшим приходили отдохнувшие пилоты? Оглядываю пассажиров: на одного возмущающегося приходится девять спокойно читающих газету. Индуизм — новая религия современной Италии.

Во время полета — краткое сообщение: приземляемся не в Чампино, закрытом для посадок после определенного часа, а во Фьюмичино. Стоит ли беспокоиться, если даже после двух часов опоздания ты рассчитывал уехать на своей машине, оставленной при отъезде в Чампино? «Индусы» не отрываются от газет. Но вот садимся во Фьюмичино: все бросаются к телефонам, чтобы объяснить задержку родственникам, друзьям, замминистрам, у которых вам назначен прием. Ждем багаж.

Проходит полчаса, багажа нет как нет. Даже «индусы» багровеют от нетерпения. Проходит час. Представители компании говорят: после посадки самолета они не имеют к нему никакого отношения. Советуют обратиться в другое окошко. Там советуют подойти к окну номер четыре, то есть обратно в авиакомпанию. Оттуда направляют в какой-то офис. В офисе объясняют: самолет вышел из графика, а у грузчиков обеденный перерыв. Один из пассажиров, которого того и гляди хватит удар, орет, что если ему не позволят выгрузить свой багаж, то он будет считать это нарушением прав человека. Ему отвечают, что он волен считать все что угодно, но что только сумасшедший может разрешить ему выйти на летное поле для выгрузки багажа. Впрочем, обратитесь к сержанту полиции.

Гурьбой направляемся к стражу общественного порядка. Это человек лет пятидесяти, высокого роста, с лицом, усталым от жалоб и заявлений об угоне машин. В ответ он может нам сказать: а) это не его дело; б) обратитесь в окно номер четыре или девять или в офис в конце зала; в) его уволят, если он даст разрешение пассажирам выгружать багаж из самолета.

Вместо этого он спрашивает, сколько нас и все ли в состоянии пройти полкилометра с чемоданом в руках. Затем идет к человеку в защитной форме и с автоматом в руках, охраняющему выход на поле, и что-то ему говорит. Тот отрицательно мотает головой. Полицейский долго его уговаривает, и постовой наконец пожимает плечами. Тогда сержант оборачивается к нам, знаком приглашает следовать за собой, просит не разбредаться по полю и ведет нас к самолету. Тут нас встречают люди в белых спецовках, которые отказываются взять на себя ответственность за вскрытие багажника.

Ответственность сержант берет на себя. На карачках лезем в багажник и выгружаем чемоданы. Уныния как не бывало, все полны энтузиазма: утренние безобразия и тяготы разгрузки — ничто по сравнению с пятью минутами, в течение которых удалось найти человека, взявшего на себя ответственность.

Когда я вспоминаю о государственных учреждениях, передо мной возникают миллионы лиц, только и способных на то, чтобы кивком отослать меня к соседнему окошку, после того как я час простоял в очереди. Тем, что наша страна при самом строгом соблюдении всех необходимых порядков до сих пор окончательно не развалилась, она обязана неизвестным молодцам, которые уступают непростительной слабости нарушать инструкцию, когда справедливость кажется им важнее служебных требований. Дорогой сержант, если вас узнают, несмотря на общий характер моего описания, сообщите мне об этом.

Сосед по площадке

Во времена, когда похищают людей, ограбление квартиры никого не удивит. Особенно летом, когда воры, названивая по телефону или заглянув в почтовый ящик, который ломится от писем и газет, легко устанавливают, что квартира пуста, и взламывают дверь (со всеми ее сакраментальными запорами), словно речь идет о банке с кока-колой.

Удивляет другое — спокойствие и комфорт, с какими ныне осуществляются подобные операции. Свидетельства пострадавших единодушны: воры работали в свое удовольствие — крушили молотками шкафы, ничуть не беспокоясь о шуме, обыскивали квартиру сантиметр за сантиметром, а потом, прежде чем вытащить картины, меха и драгоценности (тоже, видать, со всеми удобствами, ибо спускались они на лифте, где остались осколки разбитой статуэтки из Каподимонте), выпили виски и даже смололи себе кофе в электрической кофемолке.

Уголовник-ретроград, не желающий заниматься похищением людей и разбоем средь бела дня, а довольствующийся кражей со взломом, психологически тоже перековался, поняв, что может воспользоваться атмосферой страха, который нагнали его коллеги. Он заметил, что страх сделал людей безразличными к судьбе ближнего. Циничное поведение ньюйоркцев, которые обходили стороной корчившегося на тротуаре с ножом в спине, еще несколько лет назад вызывало у нас ужас, а теперь мы тоже научились беззаботно или в лучшем случае с некоторым опасением взирать, как на наших глазах выхватывают у женщин сумки, как кого-то избивают, превращая в кровавое месиво. Единственное, на что способна толпа, — это попытаться расправиться с преступником, когда он уже в наручниках.

Так что, даже не читая очерки Конрада Лоренца о «смертных грехах» западной цивилизации: вымирании чувства солидарности, росте безразличия, — домушник, стремящийся к бескровной добыче, знает, что он может рассчитывать на безучастность соседей, чьи интересы непосредственно не затронуты.

Когда-то обчистить пустую квартиру было труднее: жильцы дома здоровались, знали друг друга в лицо — это был какой-то коллектив. Если кого-то ночью будил подозрительный шум, доносившийся с верхнего или нижнего этажа, то проснувшийся распахивал окна, кричал караул, звонил в полицию.

Сейчас же человеку нет дела до того, что творится за стенами его квартиры. Услышь он ночью подозрительный шум по соседству, только глубже зароется в подушки: плевать на то, что кому-то рядом приходится худо. У кого не опустятся руки при одной мысли о том, что поднявшему тревогу или позвонившему в полицию не избежать «причастности» к темному делу.

Водитель, поддающий газу при виде пешехода, сбитого на дороге, — это все тот же жилец большого дома, который не только не вызовет полицию, но и пальцем не пошевельнет, услыхав, что в квартире этажом ниже молотком разбивают шкаф. Если у него есть еще хоть капля совести, он постарается убедить себя, что это, должно быть, вернулись соседи и затеяли ночью перестановку. Требовать от такого человека выяснения подозрительных обстоятельств было бы слишком. Как-никак, он отец семейства, а не какой-нибудь мученик из Бельфьоре.[24]

Так что домушники теперь не шарят лихорадочно по дому, а спокойно сортируют добычу, забирают самое лучшее и отвергают разное барахло. Они спокойно включают свет, потому что с карманным фонариком многого не увидишь, а если не находят ничего стоящего, то вымещают злость на всем, что попадет под руку. Грабителей с черным носком на лице, по-кошачьи ступающих по полу, теперь днем с огнем не найдешь, разве что в старых фильмах с участием Кэри Гранта. Нынче, наоборот, лучше всем дать знать о своем присутствии, меньше неприятностей: если ты вышел подышать воздухом, дыши и не суйся не в свое дело.

Полиция прибывает на место происшествия, словно на Аспромонте: никто ничего не слышал. Даже уборщица и та с утра не заметила, что дверь сорвана с петель и просто приставлена к стенке.

Ограбление квартир не сулит такого навара, как взятие заложников, но зато и не ведет к сердечным приступам или ненужным стрессам, а если к тому же холодильник не разморожен, то, потрудившись на славу, можно и подзакусить. Приятно посидеть в уютной квартирке, которую предстоит ограбить. Ничье отсутствие не может быть столь явным, как присутствие ближайшего соседа. Взаимопонимание, чувство локтя между соседями вновь проявляются только в сентябре — с началом чемпионата по футболу.

Телеграмма

С момента кражи прошло больше месяца, и я потерял всякую надежду. Ворюга, разбивший мне ветровик и похитивший портмоне, имел массу возможностей вернуть мне все, что, по моим понятиям, не представляло для него интереса. Я готов был поклясться, что он так и сделает. Не верю в прирожденную испорченность: даже самый закоренелый преступник сбрасывает скорость на автостраде, чтобы дать старой ласточке с заторможенными рефлексами взлететь над капотом мчащейся машины.

Что кроме денег, есть в бумажнике у мужчины? Я не рассчитывал, что мне вернут зажигалку, брелок от ключей или даже удостоверение личности — в конце концов, можно получить дубликат. Но все остальные бесценные реликвии, с которыми я никогда не расставался, мне страшно нужны: старые потертые фотографии, пожухлая от времени поздравительная телеграмма, нашедшая меня на краю света, когда я был одинок как собака, не имеющая никакой ценности трубка — с нею связано было столько памятных лет и событий, — пакетик с какой-то индийской солью, что приносит счастье родившимся под знаком Рыб, образок, сунутый матерью в карман сыну, часто летающему на самолетах. Даже ко всему равнодушные люди сохраняют какие-то остатки веры и предрассудков!..

К тому же в бумажнике была записная книжка. У воров наверняка есть свои записные книжки. И если они когда-либо ее теряли, то должны же понимать, что значит остаться без записной книжки. Часть записей можно с грехом пополам восстановить, но ведь есть и невосстановимые. Это и давнее знакомство, от которого ничего не осталось, кроме номера телефона, и возможность подработать, зафиксированная на визитной карточке, словом, куча лиц и вещей, которые, не будь у тебя соответствующей записи, навсегда канут в Лету.

Что делать человеку без записной книжки? Разве что дать объявление в газету: не пишу, мол, не звоню, не отвечаю, потому что обобран до нитки, память моя на мели, энцефалограмма — на нуле.

Так что же это за жулик, которому наплевать на всех и вся, даже на себя самого? В полицейском участке мне разъяснили всю беспочвенность моих ожиданий: та порода воров, которую я себе воображал, давно уже вымерла. Одно время у уголовников были свои законы чести: им нравилось работать чисто, профессионально. Замки в автомашинах открывались без взламывания дверей, приемник вывинчивался отверткой, а не вырывался с корнем из щитка, сумки похищались с возвратом по почте бумаг и документов.

О, les voleurs d'antan[25] с беретом на голове и искрой человечности во взоре. Я вижу, как вы сортируете добычу, суете нос в чужие письма, разглядываете невинные амулеты и думаете про себя: не верни я эти бумаги, придется их владельцам опять выстаивать в очередях перед бесчисленными окошечками. Уголовники были людьми вне закона, но не чуждались отзывчивости. Сама кража представляла для них случай для мимолетного, но все же человеческого общения с потерпевшим. Присвоение денег подчас отходило на второй план перед возможностью возвратить все, что не интересовало грабителя: сложив ненужные вещи в пакет, он оставлял его где-нибудь на видном месте. Есть воры, на которых я ни за что бы не подал в суд, даже если бы застал их на месте преступления. Напротив, я охотно выпил бы с ними по рюмочке.

Раньше в уголовном мире царила строгая специализация: домушники сами никогда не угоняли машину, нужную им для вывоза краденого, они поручали это другим; специалист по ограблению ювелирных магазинов не занимался вскрытием машин на стоянке. В полиции говорили: «Да, он вор, но чистит только подвалы, в квартиры ни разу не забирался», или: «Он ворует запасные колеса и не интересуется автомобильными радиоприемниками».

Из специалистов ныне остались одни лишь карманники. Все остальные — примитивный народ, который загребает налево и направо, словно дворник, подметающий тротуары. Это необразованные, грубые люди, готовые на все. Ради пары перчаток они способны изуродовать вам машину.

Или же это озлобленные типы, которые не только обкрадывают, но и стремятся наказать тебя. Они угоняют роскошное авто, выхватывают сумочку из рук состоятельной дамы, а затем измываются над старой поздравительной телеграммой — этим символом благосостояния и мирной жизни.

Дорогой мой воришка, я думаю, что тебе не больше пятнадцати, раз ты не знаешь, что такое человеческие привязанности, записная книжка, воспоминания.

Ретроспектива

Не успел поезд набрать скорость, как тут же замедлил ход и вскоре со скрипом остановился. Мы в Рогоредо.

— Кто-нибудь улегся на рельсы, — говорит какой-то пассажир, не отрывая глаз от газеты.

Разумеется, это пассажир из обычного местного поезда, ведь все мы — ни рыба ни мясо; наш поезд неизвестно даже как называется — это не «стрела», не курьерский, не скорый. Публика здесь довольно разношерстная, хотя и без особых сословных отличий. Мы готовы спокойно ждать, когда пройдет встречный поезд.

Все продолжают невозмутимо читать газеты: мы и так должны благодарить бога, что поезд выехал из Милана с опозданием всего на десять минут. Привычка к задержкам (из-за встречного поезда, работ по строительству объездного пути, демонстраций в предместье большого города) отныне у всех в крови, она уже стала чем-то наследственным.

Спустя несколько минут кое-кто из пассажиров начинает посматривать на часы, выходить в коридор, спрашивать о причинах задержки. Другие высовываются в окно. Вернувшиеся объясняют: ничего особенного — подложили бомбу.

— А что, позвонил кто-нибудь? — спрашивает какая-то женщина.

— Да, позвонили, что в поезде — бомба, — отвечает один из осведомленных и снова погружается в чтение.

Подхожу к окну. На платформе в Рогоредо гуляют пассажиры. На моих глазах двое полицейских поднимаются в соседний вагон и вскоре выгружают из него чемодан, по-видимому ничейный. Они осторожно спускают его с платформы на землю. Оглядываюсь на соседей: на лицах никакого волнения, одно любопытство. Буквально никто не верит в трагический исход дела. Какой-то военный иронически комментирует действия перепуганных полицейских:

— Ну давай же, давай!

Вдруг события принимают совершенно иной оборот: из окна туалета доносится громкий женский вопль:

— Это мой, мой чемодан! Куда вы его потащили?

Волна смеха прокатывается по платформе, а полицейские, только что прикладывавшие ухо к чемодану в надежде уловить какой-нибудь подозрительный звук, чувствуют себя ни за что ни про что оставленными в дураках, но теперь уже и сами не могут удержаться от смеха и втаскивают чемодан обратно в вагон.

Мы снова усаживаемся на места. Мой сосед напротив, качая головой, говорит, что из-за чрезмерных предосторожностей можно иной раз попасть впросак, но если бомба подложена, то смейся не смейся, а она рано или поздно взорвется. Отовсюду доносится шум хлопающих дверей, но свистка к отправлению не слышно и поезд не движется. Кто-то начинает выходить из себя: чего мы ждем, раз бомба не обнаружилась в чемодане синьоры из туалета? Появляется проводник и объясняет: надо, мол, проверить путь между Рогоредо и Меленьяно. Вдруг поезд трогается, но идет тихо, не быстрей пешехода. Пассажиры недоуменно переглядываются, ощущая скорей раздражение, чем тревогу. Все тот же синьор напротив (он, должно быть, собаку съел на дорожных происшествиях со взрывами) предполагает, что полицейские сели на подножку локомотива и осматривают рельсы на тихом ходу.

— Наш вагон — испытательный, — добавляет он, — все остальные идут за нами.

Но даже упоминание об испытательном вагоне никого не трогает: все смотрят на часы, и разговор заходит о делах, которые не удастся сделать, об автобусе, который уже ушел, об отмене ужина в честь дня рождения дочери, о телефильме, к которому не поспеть.

— Поезда стали чем-то вроде трамвая, — замечает один из пассажиров, — домой возвращаешься на трамвае, даже если до дома двести километров.

И всем до лампочки эта бомба, которая того и гляди взорвется. Анонимное сообщение о заложенном в поезде тритоле представляется глупой выдумкой, чем-то вроде протеста демонстрантов, остановки из-за ремонта путей, сообщения громкоговорителя (слова из которого запали нам в голову, подобно фразам Карозелло): «Левантийский экспресс, ожидавшийся прибытием в девятнадцать пятнадцать, запаздывает на сорок пять минут».

Бомба касается как бы всех, но никого в отдельности. Примерно так же люди говорят, что не боятся смерти, потому что ни разу не побывали в ее когтях. В представлении каждого путешествие по железной дороге утрачивает свои реальные черты: главное — добраться до конечной станции, сопутствующие же неполадки, как бы серьезны ни были их причины, воспринимаются как помехи, вызывающие скорей недовольство, чем опасения. Мне вспоминается реакция людей в аэропортах на сообщение о том, что полет откладывается из-за тумана. Надо бы радоваться осторожности обслуживающего персонала: ведь благодаря ей летать практически безопасно. Однако пассажиры начинают ворчать: «Какой это туман? Просто испарения. Только бы водить нас за нос». Если бы в этот момент кто-нибудь из пилотов заявил о своей готовности взлететь несмотря ни на что, то от желающих не было бы отбоя. Раздражение сильнее страха, неотложные дела заставляют людей пойти на любой риск, лишь бы добиться своего.

Более получаса потребовалось, чтобы преодолеть те несколько километров, которые отделяют Рогоредо от Меленьяно. И когда поезд набрал наконец обычную скорость, то вряд ли можно было сказать, что кошмар кончился, — просто исчезла досада. А воспоминание о других трагически разбившихся поездах растворилось, словно дымка на горизонте: все мы остро переживаем только сиюминутные неприятности. Как утверждают, жизнь продолжается только потому, что так уж мы устроены.

Паоло Вилладжо

ТРЕНЕР ПО ТЕННИСУ{19}

Перевод Г. Богемского.

Новый тренер по теннису, с которым Фантоцци условился встретиться на спортплощадке своей фирмы, улыбаясь, бросился ему навстречу: лицо у него было доброе и симпатичное. Фантоцци тоже ему улыбнулся, но был немало смущен, когда тот, подойдя к нему, упал на колени, схватил его руку и с чувством поцеловал.

— Ну что вы делаете… Прошу вас, встаньте…

Взяв под мышки, он попытался его поднять.

— Нет-нет, — с жаром говорил тренер, — поймите, это искренне, это естественный порыв, клиент должен быть уверен, что я полностью в его распоряжении.

— Спасибо, спасибо, — бормотал Фантоцци; ему все еще было немножко не по себе.

— Идемте, — с улыбкой сказал тренер, поднимаясь с колен. — Корт номер четыре. Вот это желтые мячи фирмы «Данлоп». Они новые, и ими нам будет удобно играть.

— Да, хорошо, — ответил Фантоцци, — но я тоже купил новые мячи, а мне, знаете, не хотелось бы слишком много тратиться на эту прихоть…

— Не беспокойтесь, — прервал его, улыбаясь, тренер, — это подарок, который я делаю каждому новому ученику.

Они вступили в упорный поединок.

— Браво! — сразу же сказал инструктор. — Вы просто молодец. Совсем не похожи на начинающего, вы уже играли, правда?

— Да нет, что вы, — ответил Фантоцци. — Только один раз с моим сослуживцем.

Инструктор ограничился улыбкой.

— Молодец! — восклицал он при каждом ответном ударе Фантоцци, даже самом неловком. — Великолепный удар, что и говорить, отличный удар, у вас настоящий талант. Одним словом, у вас способности к теннису, вы обладаете чувством мяча, хорошо работаете ногами…

У Фантоцци то и дело перехватывало дыхание: он был возбужден, польщен, оглушен этим потоком похвал.

Первый урок был настоящим триумфом. Ровно через час — он незаметно поглядывал на часы — учитель сказал: «Спасибо!» — перепрыгнул через сетку и с неизменной своей улыбкой протянул ему руку.

— Превосходно, в самом деле превосходно… Всего десяток уроков, и вы уже у меня сможете участвовать в каком-нибудь любительском первенстве с шансами на победу… Завтра будем отрабатывать боковой удар закрытой ракеткой… А сейчас идемте примем душ.

Стоя под душем, инструктор весело напевал. Фантоцци отбросил свою обычную робость и во все горло запел «Ветер играл на тысяче скрипок…»

— Я вижу, вам весело. Вот увидите, теннис доставит вам много радости.

Он ожидал его у выхода из душевой с книжечкой квитанций в руках.

— Вот, сто занятий по десять тысяч за каждое, если хотите, можете заплатить прямо сейчас.

Фантоцци на мгновенье лишился дара речи.

— Мне придется выписать чек, вряд ли у меня найдется такая сумма наличными…

— Как вам будет удобно… Мне все равно…

Инструктор улыбался. Фантоцци, еще мокрый, вытащил свою чековую книжку и снова застыл неподвижно.

— Извините, господин инструктор, но сейчас у меня на счету в банке не вся эта сумма… мне, знаете ли… не хотелось бы…

— А вы выпишите четыре чека на мое имя вперед, каждый по двести пятьдесят тысяч, и поставьте разные числа, — ответил тот и любезно засмеялся.

В то время как Фантоцци подписывал и отрывал чеки, тренер бормотал:

— Ах, наш будущий чемпион… Молодец, молодец… Вот увидите…

Фантоцци вернулся домой с таким видом, будто он уже победил на первенстве Италии, его выпученные глаза сверкали беспокойным блеском. Ему не удалось заставить себя проглотить кусок, он заперся в уборной с ракеткой и отработал несколько ударов без мяча.

Его жена Пина, подглядывавшая в замочную скважину, слегка встревожилась. Она только спросила:

— Ну, как прошел урок?

— Какой урок? — ответил он вопросом на вопрос, изображая полнейшее безразличие.

Ночью ему снились странные, беспокойные сны: он выиграл со счетом 6:0, 6:0 у Кальбони и стал победителем турнира их фирмы, получив кубок из рук синьорины Сильвани. Потом его пригласили участвовать во всеитальянском чемпионате, и он состязался с лучшими ракетками страны. С него лил пот, он вертелся в постели как безумный, издавая то и дело стоны и глухо вскрикивая. Пина глядела на него, уже не на шутку обеспокоенная.

Утром на работе он несколько раз отрепетировал в коридоре боковой удар закрытой ракеткой, предварительно каждый раз проверяя из осторожности, нет ли кого поблизости; потом, готовясь принять отлетевший от стены высокий мяч, он подскочил и нанес страшной силы удар, который пришелся по зубам проходившего мимо графа Коломбани, начальника Общего отдела, и послал его в нокаут. Фантоцци молниеносно спрятал все свое теннисное снаряжение, и Коломбани, подумав, что у него сердечный приступ, велел немедленно отвезти себя в реанимационное отделение больницы Сан-Камилло.

В четверть первого, не успел прозвонить звонок на обед, Фантоцци пулей вылетел из кабинета: он не хотел опаздывать на тренировку. Инструктор пришел с опозданием на десять минут, он улыбался, но улыбка его была какая-то иная, нежели накануне. Фантоцци она показалась чуть-чуть насмешливой. Тренер даже не подумал извиниться за опоздание и начал расспрашивать его о работе — чем именно он занимается, где, как, с кем и зачем, — и таким образом пропало добрых шестнадцать минут.

— Начнем? — решился наконец робко спросить Фантоцци.

— Разумеется… я готов. — И инструктор перепрыгнул через сетку. — Вы принесли мячи?

— Нет, я думал, у вас есть.

— Подождите минутку, я схожу в раздевалку и принесу два новых комплекта.

Он заставил себя ждать двенадцать минут.

— Ну вот и мячи. — Он послал в него все шесть. — Потом, когда кончим, вы мне за них заплатите.

Они начали перебрасываться мячами; тренер был рассеян и не подбодрил его ни словом.

Отбивая первые шесть подач, Фантоцци забросил три мяча за боковую линию, два раза позорно промазал, а последний мяч, задыхаясь, отбил с такой яростью, что тот отлетел за полтора километра на автостраду.

— А мы не попробуем боковой удар? — спросил он робко.

— Сегодня — нет, я вынужден вас оставить на десять минут раньше, потому что у меня встреча с президентом теннисной федерации Италии. — Взглянув на часы, он добавил: — Спасибо, на сегодня достаточно. Вы мне должны четырнадцать тысяч за мячи. Жду вас завтра в обычное время без опозданий. — Фантоцци в его взгляде почудилась скрытая угроза.

На следующий день, когда он явился на корт, тренер уже был там и разговаривал с другим теннисистом. Фантоцци приветствовал его издали:

— Добрый день, господин инструктор.

Но тот не удостоил его даже взглядом. Он четверть часа прождал инструктора на своей половине площадки, демонстративно не трогаясь с места, готовый начать поединок, но, когда увидел, что тот вместе со своим собеседником удаляется по направлению к раздевалкам, решился его окликнуть:

— Извините, а что делать мне?..

Инструктор, не глядя на него, сделал рукой жест, означавший: «Вы что, не видите, я разговариваю», и продолжал свой путь в сторону раздевалок. Фантоцци остался один на корте. Он начал сочинять про себя разные ядовитые фразы, которые скажет тренеру:

— Простите, но не будете ли вы так добры объяснить ваше поведение?

Или же:

— Послушайте, вы, может быть, думаете, что деньги, которые я вам заплатил вперед, не мои, что я ограбил какой-нибудь банк?

Или:

— Синьор, если вы полагаете, что наши отношения…

— Чего это ты там бормочешь?

Тренер незаметно подошел к нему сзади, и у Фантоцци от страха сжалось сердце и перехватило горло.

— Я репетирую… произношу фразы, которые мне нужны по работе… я вовсе не хотел…

— Меня ни капельки не интересует твоя частная жизнь, а потому заткнись!

И он направился на свою половину корта. Фантоцци подумал, что тренер шутит, и улыбнулся, однако колени у него слегка дрожали.

— Что это тебе кажется таким смешным? — Тренер резко остановился, не оборачиваясь.

— Я… я и не думал смеяться, — ответил Фантоцци.

Во рту у него от волнения пересохло, а тренер пошел дальше и, дойдя до края площадки, повернулся. Тут только Фантоцци заметил, что он без ракетки.

— Ну как, попробуем сегодня боковой удар? Ты не против?

Инструктор с угрожающим видом приблизился к сетке.

— Это кому ты вздумал тыкать?

— Да я… — Фантоцци побледнел. — Мне показалось, что вы ко мне обращаетесь на «ты», вот и я решил…

— Ах, тебе показалось! — Я называю тебя на «ты», болван несчастный, так же, как всех остальных своих учеников. Может, тебе захотелось какого-то особого отношения?

Фантоцци отрицательно замотал головой.

— Тогда играй и не разевай пасть!

Фантоцци знаками показал тренеру, что у него нет ракетки.

— Она у меня есть. Но сейчас ты играй один, а я буду следить за тобой и делать замечания всякий раз, как ты ошибешься… Так всегда делают, или, может быть, ты собираешься учить меня, как вести занятия?

Фантоцци вновь покачал головой и, пока инструктор возвращался на край корта, искоса глянул на часы: уже час дня, а в двадцать минут второго он должен закончить занятия, успеть принять душ, обтереться и как сумасшедший мчаться на службу.

— Ты что делаешь? Смотришь на часы? А ну дай-ка их сюда, никаких часов, когда играешь в теннис!

Тренер опустил его часы в карман, уселся в тени на скамеечке, вытащил детский комикс и погрузился в чтение.

Фантоцци застыл на месте от изумления, а тот, не поднимая глаз от журнала, крикнул ему:

— Эй, ты что там окаменел? Начнешь ты играть или нет? Идиот!

Весьма смущенный, Фантоцци начал перекидывать мяч на пустую половину площадки. Когда он подал все шесть мячей, то перешел на другую половину поля и повторил операцию в обратном направлении. Инструктор ни разу не поднял глаза и не сказал ни слова.

— На сегодня хватит!

И тренер по теннису поднялся и направился к раздевалкам.

— Извините, а мои часы! Вы забыли отдать мне часы!

— Конфискованы! — ответил тот, не останавливаясь. — Если ты хочешь стать хорошим теннисистом, то должен позабыть о часах, бестолочь!

На следующий день инструктора нигде не было видно. К Фантоцци подошел теннисист, которого он видел накануне, и сообщил:

— Сегодня его не будет, он велел передать, что ты должен отработать боковой удар.

Фантоцци принялся играть один, но вдруг заметил за олеандрами жену и дочь.

— Пина, это ты?

Они вышли из-за кустов.

— Я хотела сделать тебе сюрприз! Мы пришли поглядеть, как ты играешь.

Он был немного раздосадован, но продолжал посылать мячи «Данлоп» на другую половину корта.

— А где же твой тренер? — спросила Марианджела.

— Мы решили, что сегодня я должен потренироваться один, — сказал он и прочел в глазах жены недоверие.

А на следующий день, когда он с неохотой выходил из кабинета, чтобы отправиться на теннис, у него на столе зазвонил телефон: это был инструктор.

— Ну где ты там, почему не идешь? До сих пор все были шуточки, а вот теперь мы примемся за дело всерьез!

Преисполненный надежды, Фантоцци поспешил на корт. Тренер ожидал его у автостоянки, он сам открыл дверцу его «бьянкины» и сказал:

— Идем скорее, нужно кое-что постирать!

— Что вы сказали? — не понял Фантоцци.

— То, что слышал, дорогой мой. Ты что же, болван, хочешь, чтобы от теннисиста воняло и все зажимали нос? Разве ты когда-нибудь видел Коннорса, Ворга или Панатту в грязных майках?

Они вошли в какой-то чулан рядом с раздевалкой, на полу лежала груда грязного белья.

— Вот, гляди, какая мерзость. На, держи мыло, вот отличная щеточка, там есть холодная и горячая вода, а потом ты перейдешь вот сюда… — и он подтолкнул его к двери соседней каморки, — здесь ты все высушишь на трубах центрального отопления и хорошенько отгладишь. Ясно?!

И в его глазах молнией сверкнула угроза. Фантоцци разглядел, что большая часть грязного белья не имела никакого отношения к теннису: нижнее белье и множество простынь.

— Извините, но при чем тут простыни? К тому же…

Но учитель резко оборвал его:

— Послушай, проклятый кретин, на чем, по-твоему, должны спать чемпионы? На голой земле, как мразь вроде тебя?

И вышел из чулана. Но сразу же вновь появился на пороге.

— Чтобы не позже, чем через три часа, все было готово! Ясно?!

— Через три часа? — жалобно пробормотал Фантоцци. — Так ведь я должен вернуться на работу!

— И ты еще хочешь стать чемпионом, когда тебя волнуют такие глупости? Иди-иди, принимайся за дело!

— Разрешите мне хотя бы позвонить, — взмолился Фантоцци.

— Да перестань наконец морочить мне голову! — заорал тренер и исчез.

Через три часа он все закончил и стал ждать тренера, который явился лишь в семь вечера.

— Ты еще здесь? Убирайся, не путайся под ногами, у меня дела.

И ввел в раздевалку негритянку-балерину, надушенную так сильно, что у Фантоцци закружилась голова.

За ужином Пина после почти сорокаминутного молчания сказала ему:

— Сегодня звонили с работы… — и не закончила фразу, которая так и повисла в накаленной атмосфере комнаты.

— Я все тебе объясню… не задавай вопросов, — попросил он. — У меня и без того полно неприятностей… Потом, потом…

И пошел спать, потому что после такой тяжелой работы валился с ног от усталости.

На следующий день тренер по теннису, улыбаясь, поспешил ему навстречу, сжимая ракетку.

— Протяни-ка руки.

— Зачем? — спросил Фантоцци.

— Руки, вытяни руки перед собой ладонями вниз!

И так хватил его по костяшкам пальцев ракеткой — «Спелдинг», что Фантоцци взвыл от боли.

— Это тебе за то, как ты выгладил теннисные майки, мерзкая, грязная свинья! А теперь живо принимайся за работу и, пока не кончишь, не вздумай даже тронуться с места!

На полу высилась куча грязного белья. Фантоцци решил, что его тренер наверняка владелец или заведующий районной прачечной. Он запер Фантоцци в чулане, повернув ключ на два оборота, и ключ унес с собой.

— И гладь получше, не то я тебе покажу! — донесся из-за двери его угрожающий голос.

Фантоцци остался один.

Поглядев на ожидавшую его работу, он уткнулся головой в гору грязных простынь и зарыдал.

В дверь осторожно постучали.

— Уго, ты здесь? Открой, в чем дело?

Это был голос его жены.

— Уходи, прошу тебя, Пина, я тебе после все объясню.

Дождавшись, пока жена уйдет, он принялся за работу с огромным рвением, потому что боялся новых наказаний. Часа через два он заснул на груде трусов. А когда проснулся, то никак не мог понять, где находится; потом постепенно пришел в себя, но, обретя чувство места, не обрел чувства времени. Он долго еще работал, пока его вновь не одолел сон. Утром его пинком разбудил тренер.

— Вот тебе, чемпион, кое-что на завтрак, ты должен быть в форме, чтобы хорошенько работать… Вижу, ты немного отстаешь… Имей в виду: скоро привезут новую партию белья! — И протянул ему правую руку.

Фантоцци пожал ее со словами:

— Доброе утро, синьор.

— Нет-нет, — запротестовал тот, — так не пойдет, дорогуша!

И снова протянул руку перед собой, а когда Фантоцци вновь собирался пожать ее, резко поднял вверх, ударив его по губам большим стальным перстнем.

— Мне больно! — ахнул Фантоцци, и из губы у него закапала кровь.

— Именно это я и собирался сделать. Ты не должен пожимать мне руку, а как уважающий себя прилежный ученик, должен каждое утро при встрече со мною целовать ее… Если хочешь стать чемпионом!

С этими словами он снял крышку с маленькой кастрюльки с фасолевым супом, в котором плавала также лапша и высовывались мясные кости.

Фантоцци с благодарностью поцеловал ему руку и принялся жадно хлебать суп.

— Не спеши, не спеши, — предостерег его инструктор, — ты же подавишься, дурак!

С автостоянки донесся резкий скрежет тормозов.

— Вот, еще привезли тебе работу.

Двое грузчиков обрушили в чулан целую лавину белья, погребя под нею Фантоцци.

— Вы меня подвезете? — спросил инструктор шофера. — Чао, вонючка, — попрощался он с Фантоцци. — У меня еще полно дел.

Фантоцци услышал, как он запирает дверь на двойной поворот ключа и вынимает ключ. Потом раздался шорох колес по асфальту.

На следующее утро… или вечер — он уже не мог с точностью сказать — его разбудил какой-то странный шум; он огляделся вокруг и понял, что это скрипит маленькая деревянная дверца, проделанная в нижней части двери. В отверстии появилась алюминиевая кастрюлька с супом, деревянная ложка и рука тренера, проталкивающая их внутрь чулана.

— Как поживает наш чемпион? — Это был его голос. — Извини, что заставляю тебя работать в темноте, но надо экономить электроэнергию. Но ты не беспокойся, через несколько дней все привыкают и потом работают как следует.

Учитель тенниса не снимал руку с кастрюльки, и Фантоцци догадался: если он хочет есть, то должен поцеловать руку, что он поспешно и проделал. Едва он принялся за суп, тренер погасил свет.

Для Фантоцци настал один из самых мрачных и тяжелых периодов в жизни: каждые шесть часов приезжал грузовичок и привозил новую партию грязного белья, а через дверцу забирали выстиранное и выглаженное. Каждый день ровно в полдень инструктор приносил обед. Однажды Фантоцци спросил у него:

— Извините, а когда мы попробуем боковой удар?

Тот не удостоил его ответом, и Фантоцци был уверен, что тренер плюнул в кастрюльку с супом.

Кто знает, ночь сейчас или день? Его разбудил странный звук: кто-то еле слышно скребся в дверь. Это была Пина.

— Уго, — прошептала она, — вчера второй раз приходили с работы, а потом звонил Филини и сказал, что там очень недовольны твоим поведением.

Фантоцци притворился, будто не слышит, но в голове у него уже созрел план.

Он притаился, приблизив лицо к самой прорези в двери, и начал терпеливо ждать. После девяти часов ожидания дверца отворилась, и появилась кастрюлька, но руки инструктора не было видно.

— Прошу вас… протяните руку, чтобы я мог выразить вам мое уважение, — умоляющим тоном проговорил Фантоцци.

В отверстии появилась рука. Фантоцци нежно взял ее в ладони и изо всех сил вцепился в нее зубами. Учитель выл от боли, а Фантоцци, не разжимая мертвой хватки, шипел:

— Открой дверь, мешок с дерьмом, проклятый осел, или я откушу тебе руку!

Тренер по теннису отворил дверь, и Фантоцци, не разжимая зубов, заставил его довести себя до бара у теннисных кортов, где и продиктовал свои условия.

Он потребовал две тысячи лир и велел вызвать ему такси, чтобы вернуться домой.

Инструктор на все согласился. Приехав домой, Фантоцци в ужасе забаррикадировался в квартире. Он потерял деньги, заплаченные за уроки, и все свое новенькое снаряжение для игры в теннис.

Назавтра на работе на вопрос Кальбони: «Ну, как идет твой теннис, толстячок?» — он ответил жестом: мол, ничего себе, помаленьку.

ВООРУЖЕННОЕ ОГРАБЛЕНИЕ{20}

Перевод Л. Вершинина.

— Вы знаете, почему сейчас так много совершается преступлений? Потому, дорогой Фантоцци, что теперь никто больше не хочет работать!

Так говорил ему Филини в один из тех ужасных апрельских дней, когда, взглянув на весну за окном, его охватывало непреодолимое желание одновременно поехать к морю, усесться с книгой в тени магнолии, влюбиться в двадцатидвухлетнюю девушку, сгонять партию в шары, повести дочь в кино, но только, конечно, не торчать каждый день по восемь часов в этой проклятой вонючей дыре.

— Ну нам-то с вами грех жаловаться, — ответил Фантоцци, — ведь если поглядеть, как живут другие, то мы, пожалуй, можем считать себя куда более счастливыми или, вернее, менее несчастливыми: мы с вами не несем груза ответственности, как наше начальство, у нас есть страховая касса, столовая, два выходных, оплаченный отпуск, а главное — гарантированная зарплата.

— Гарантированная голодуха! — чуть ли не с яростью прервал его Филини. — Вы, дорогой мой, обольщаетесь: при нынешней дороговизне единственная гарантия, которая у вас есть, — это то, что вы подохнете с голоду! Никто ни черта не желает делать, молодежь хочет иметь все и сразу, никто не согласен приносить хоть малейшие жертвы… — Он сделал паузу. — Иногда меня тоже подмывает совершить вооруженное ограбление и обеспечить себя на всю жизнь.

Они обменялись долгим выразительным взглядом и молчали целых шесть минут. Потом Филини сказал:

— Господин бухгалтер, а может, попробовать? Вдруг все пройдет гладко, представляете, как это будет здорово?!

Фантоцци от волнения весь зарделся.

— Тогда я первым делом поднялся бы в кабинет Коломбани, вошел бы без доклада и наложил бы на ковер огромную кучу.

— А я, — сказал Филини, — вошел бы нагишом к Семенцаре, напрудил на письменном столе и рассмеялся бы ему прямо в лицо.

Пустившись во все тяжкие, они уже не могли остановиться.

— Я, — воодушевился Фантоцци, — пошел бы наверх к Кастеллани с газетой, полной дерьма, сказал бы ему: «Тут для вас неприятные новости, почитайте-ка!» — и размазал бы ему по физиономии.

— Вы только представьте себе, синьор Фантоцци, нам не надо было бы вскакивать с постели в семь утра, резаться в кровь, когда бреемся, и мчаться как угорелые в эту клоаку!

— Мы бы тогда, — немедля подхватил Фантоцци, — вставали не раньше одиннадцати, пили бы кофе в постели, потом долго-долго брились, нежились в горячей ванне и, наконец, надев хрустящую, только-только из прачечной, сорочку, не спеша спускались в бар поиграть на бильярде.

— А после обеда, — продолжил Филини почти со слезами, — хорошенько вздремнув этак до половины пятого, можно было бы выпить чашечку кофейку и махнуть в кино.

Они опять пристально посмотрели друг другу в глаза. Потом Филини, нарушив, как и в прошлый раз, шестиминутное молчание, произнес:

— Ну а что, если нам попытаться сделать это всерьез, на самом деле?

Фантоцци задохнулся от волнения.

— Но… но… как?

Филини поднялся из-за стола и протер платочком Толстенные линзы очков.

— Я уже все продумал. Я прочел воспоминания Валланцаски — он, между прочим, выдающаяся личность, и я им глубоко восхищаюсь — и составил себе полное представление о том, как следует действовать.

Фантоцци жадно ловил каждое его слово.

— Прежде всего необходимо осуществить первое пробное ограбление — это чтобы побороть страх и обрести спокойствие и хладнокровие. Для начала можно выбрать что-нибудь совсем легкое.

— Ломбард напротив нас, — робко подсказал Фантоцци.

— Отлично, превосходная мысль… Вот видите, господин бухгалтер, вы уже мыслите как матерый преступник: в самом деле, кому придет в голову заподозрить двух служащих, которые свыше десяти лет работают в здании напротив. Но самое основное, — продолжал Филини, он теперь уже расхаживал по комнате с видом Аль Капоне в его лучшие времена, — это раздобыть пушку… — Он засмеялся. — То есть револьвер. Но поскольку ни у меня, ни у вас нет разрешения на покупку оружия, то придется прибегнуть к услугам нелегальных поставщиков. А это самое рискованное дело, потому что именно они-то и могут настучать.

В тот же вечер по окончании рабочего дня — в шесть пятнадцать — они отправились в старую часть города, чтобы установить контакт с торговцами оружием. Они бродили по старому городу, подняв воротники своих непромокаемых плащей и сверля взглядом всех, кто попадался им навстречу.

У одного бара они увидели какого-то подозрительного типа: он стоял, упершись ногой в стену. Филини за своими толстыми, как у слепого, стеклами очков и Фантоцци принялись вращать глазами и чудовищно гримасничать. Наконец тип кивнул им, приглашая следовать за собой. Они пошли за ним, держась на почтительном расстоянии и озираясь с превеликой осторожностью. Парень вошел в подъезд.

— Вы идите, — сильно побледнев, сказал Филини, подталкивая Фантоцци плечом, — а я постою на стреме.

Фантоцци вошел в подъезд. Ладони у него были липкие от пота, во рту пересохло, колени дрожали. Он спросил:

— Сколько?

— Тридцать тысяч вперед, — ответил парень.

Дрожащими руками Фантоцци протянул ему деньги, а тот сунул ему зажигалку за две тысячи лир и исчез.

В подъезд вошел Филини и, увидев Фантоцци, стоящего с зажигалкой в руках и с выпученными глазами, безжалостно его обругал:

— Извините, господин бухгалтер, но неужели вы не могли понять, что это не тот человек, что нам нужен… Еще раз простите, но вы позволили выудить у себя тридцать тысяч, как последний идиот… Ладно, давайте сюда эту зажигалку, пусть она будет у меня…

Фантоцци с отсутствующим видом передал ему зажигалку.

— Идемте, — сказал ему Филини, — и в следующий раз будьте осмотрительнее.

Настроение у обоих было подавленное, ужинали они у Фантоцци в леденящем душу молчании. Пина то и дело встревоженно поглядывала на них: они сидели как пришибленные, уставившись перед собой невидящим взглядом, а Филини со своими окулярами и впрямь напоминал ночную птицу. Так прошло около восемнадцати минут. Неожиданно Фантоцци вскочил и издал дикий вопль:

— Ружье землемера Гамбати!

Филини от испуга чуть со стула не свалился.

— Говорите же скорей, неужели вы надумали, где взять оружие? — взволнованно спросил он; Пина между тем глядела на них со всевозрастающей тревогой.

— Да! — выдохнул Фантоцци. — Охотничье ружье Гамбати. Он несколько раз предлагал мне купить его, он хочет триста тысяч лир.

Они сжали друг друга в объятиях, а Пина уж было решила вызывать «скорую» из психушки.

Назавтра они выхлопотали в управлении кадров разрешение получить аванс — по сто пятьдесят тысяч на каждого — и поднялись на пятый этаж к землемеру Гамбати из отдела несчастных случаев.

— Предоставьте действовать мне, — сказал Филини, — вот увидите, что он отдаст ружье за сто тысяч.

После долгих и очень осторожных переговоров между Филини и Гамбати (Фантоцци стоял на стреме у дверей кабинета) они купили ружье за четыреста двадцать тысяч. Вечером, завернув в большую черную тряпку, они принесли его на квартиру к Фантоцци и спрятали под кровать. Ночью Фантоцци много раз наклонялся посмотреть на ружье: оно казалось ему трупом убитого. Пина же глядела на супруга в крайнем отчаянии.

Пробное ограбление ломбарда было назначено на пятницу. С утра они придумали себе служебные дела в городе — это в случае чего стало бы прекрасным алиби. Ровно в десять они вышли из своих рабочих комнат.

Фантоцци проскользнул к стоянке машин осторожно и бесшумно, словно израильский коммандос в Каире — то есть так, что на него в изумлении оглядывались все прохожие. Достав из своей «бьянкины» длинный черный сверток с ружьем, направился к входу в ломбард, где, тараща свои совиные глаза, его уже поджидал Филини. Когда он был в двух шагах, он шепотом окликнул: «Филини!» И тот, так и не увидев его, с грохотом распахнул стеклянную дверь. Поднимаясь по лестнице, Филини услышал за спиной какое-то странное бормотание.

— Да перестаньте же молиться! — прошипел он.

Они вошли в зал ломбарда со многими окошечками, и решительно направились к окну номер один.

— Эй, вы, куда! — строго прикрикнул на них швейцар. — Встаньте, как все, в очередь!

Машинально они повиновались. Прошло жутких четверть часа. Теперь окошечко было совсем уже близко. Вот и их очередь! Филини подтолкнул Фантоцци к окошечку, тот начал позорно долго разматывать ружье, на что ушло добрых две минуты, потом наставил его на служащего в окошке, который, взяв ружье из рук Фантоцци, осмотрел его и вынес приговор:

— Двадцать четыре тысячи! — и вручил ему квитанцию.

Они прошли к кассе и получили двадцать четыре тысячи лир. Такого ошарашенного вида, как у них, пожалуй, еще никогда ни у кого не было.

Два дня спустя, вооружившись кухонным ножом, они напали на филиал № 16 Итальянского коммерческого банка, находящийся в доме, где жил Филини.

На работе они сказались больными. Для того чтобы остаться неузнанными, они оделись как молодые бандиты: американские майки с надписями на груди и джинсы в обтяжку, а также прихватили вязаные лыжные шлемы, закрывающие почти все лицо.

Выйдя из квартиры Филини, они сели в «бьянкину», объехали вокруг дома и натянули шерстяные шлемы. Им показалось, что они сунули головы в раскаленную печь! Пот катился с них градом. Войдя в банк, Фантоцци подошел к кассе и сунул в окошечко листок бумаги, на котором заранее торопливо нацарапал: «Ограбление!»

— Какое отправление? — спросил кассир, поднимая на него глаза. Потом, с трудом разбирая буквы, перечел: — «Отравление!» — И на этот раз взглянул на него подозрительно.

Фантоцци вырвал у него из рук листок, вновь быстро написал на обороте свою угрозу и поднес бумажку к глазам кассира.

Кассир, вертя ее в руках, попытался расшифровать написанное, а потом сказал:

— Извините, синьор, я не могу разобрать ваш почерк, — и возвратил ему листок.

Тогда Филини заорал:

— Всем лечь на пол! Это огра… — Размахивая кухонным ножом, он попытался перескочить через барьер, но промахнулся на целый метр и со страшной силой ударился коленом о металлический выступ. Воя от дикой боли, он свалился на пол.

На шум сбежались служащие и клиенты, прибежал сам директор.

— Черт возьми, вот это удар! Дайте ему скорее воды! Бедняга, как он сильно ушибся! Боже мой, вызовите «скорую помощь»!

— Хватит! — завопил вдруг Фантоцци, у которого уже в голове помутилось из-за теплого шлема. — Это настоящее ограбление!

Подняв с пола нож, он с угрожающим видом приблизился к кассе. Кассир отдал ему четыреста тысяч лир — все, что было в сейфе. Фантоцци хотел было спрятать деньги, но на нем были фирменные джинсы «Левис» без карманов.

Филини поднялся с пола, хромая, как клоун в цирке. Набрав в руки столько денег, сколько могли унести, они кинулись к «бьянкине», усыпая все вокруг ассигнациями. Машина резко рванулась вперед, преследуемая каретой «скорой помощи», «газелью» карабинеров, «пантерой» полиции, директором банка, всеми служащими и клиентами. Они проехали всего сто двадцать метров, оставив за собой след в триста девяносто тысяч лир бумажками по десять тысяч, и, когда у них осталась лишь одна ассигнация, с грохотом врезались прямо в уличный фонарь. Никому даже в голову не пришло арестовать грабителей. Их немедленно отправили в психиатрическую больницу, где взяли под наблюдение.

ВЕЛОСИПЕДНАЯ ГОНКА{21}

Перевод Л. Вершинина.

Когда Тотальный Директор, граф Балабам, заболел краснухой, Филини осуществил два мероприятия. Первое — посещение клиники, где лежал граф, служащими подхалимами, изображавшими сильнейшее волнение. Второе — тайный сбор денег на четырнадцать служб в церкви Святого Сердца Христова, чтобы Балабам сдох. Ибо ненависть к этому садисту была безграничной.

Он унижал их всячески, прибегая к самым изощренным пыткам. Фантоцци даже внес деньги за шестерых сразу да еще заказал в церкви неподалеку от своего дома отдельную мессу, только чтобы граф поскорее испустил дух.

Однажды вечером после работы он робко вошел в церковь, понимая всю необычность своей просьбы. Но тут же из-за колонны, с трудом различимой в гнетущей полутьме, выскочил мерзкого вида священник и блеющим голосом спросил:

— Хотите заказать мессу за или против кого-то?

— Против, — тихо ответил Фантоцци.

— Она стоит втрое дороже, — с жадным блеском в глазах сказал священник. — Пятнадцать тысяч лир.

Фантоцци безропотно уплатил.

— Так сильно его ненавидите? — спросил священник.

Фантоцци только кивнул — он вспомнил все оскорбления, которые претерпел от Балабама за последние десять лет. Всякий раз, когда граф встречал его с Сильвани в лифте, он небрежно бросал:

— Вы, Фантоцци, такой храбрец, что, ручаюсь, боитесь даже лифта… вы просто трусливая поганка, не так ли, синьорина?

Сильвани в ответ лишь улыбалась и согласно кивала.

Однажды, в канун рождества, детям служащих вручались рождественские пироги. Граф Балабам в присутствии тысячи двухсот коллег, в том числе Фантоцци, его жены Пины и его восьмилетней дочери, величественным взмахом руки а-ля Караян установил полную тишину и после многозначительной паузы спросил у Пины:

— Синьора Фантоцци, кто больший болван — я или ваш муж? — При этом он не сводил змеиного взгляда с Фантоцци.

У Пины глаза увлажнились от еле сдерживаемого бешенства. Она опустила их и полушепотом ответила:

— Мой муж.

— Ни шиша не слышу, — с гнусным смешком произнес Балабам. — Так кто из нас больший болван?

— Мой муж, — ответила Пина и судорожно зарыдала.

Служащие отозвались поистине космическим смехом, который до сих пор звучит у Фантоцци в ушах.

Выйдя из церкви, он поспешил домой.

— Сегодня вечером ужинать не будем, — сказал он и вместе с женой Пиной и дочкой всю ночь читал заупокойные молитвы и просил господа послать графу скорую смерть.

Как только Балабам заболел, к его секретарше потянулась процессия служащих, будто бы ужасно обеспокоенных здоровьем графа.

— Чего вы волнуетесь, — отвечала секретарша. — Болезнь-то пустяковая — краснуха!

Теперь голоса молящихся доносились до самого бара «Стелла».

Вечером были отслужены тайные мессы, заказанные Филини и отдельно — Фантоцци.

Два дня спустя граф Балабам умер от «пустяковой» краснухи.

— Нас покинул один из директоров, наиболее любимых своими подчиненными, — сказал Коломбани на похоронах, и в тот же миг в коридорах служебного здания раздались столь же радостные вопли, как на проспекте Президента Варгаса в Рио-де-Жанейро во время карнавального шествия юных исполнителей самбы. Служащие заказали в баре сто восемьдесят бутылок «Россо антико»; в ознаменование столь счастливого события все облачились в соломенные шляпы и почти все разделись до пояса. Они обнимались, бросали в раскрытые окна разорванные в клочья бланки, отплясывали огненные румбы и самбы, отбивая такт кулаками, которыми молотили по шкафам и по металлическим столам фирмы «Трау Оливетти», и кричали как полоумные, с выпученными глазами и со вздувшимися на шее венами. Это был незабываемый день.

Прошло еще десять дней безвластия и тревожного ожидания, но никаких сведений не просачивалось. И вдруг в самое тихое время, четыре часа пополудни, когда все спали крепким сном за своими письменными столами, раздался рев громкоговорителя.

— Всех сотрудников просят спуститься в зал столовой.

В томительной тишине, прерываемой лишь коротким шепотом, директор директоров Семенцара вошел в сопровождении своих осведомителей, взобрался на возвышение и, откашлявшись, объявил:

— С завтрашнего дня новым Тотальным Директором фирмы назначается виконт, Кавалер Ордена Негодяев, инженер… и после секундной паузы… Кобрам!

Кальбони в обмороке свалился под стол. Все остальные застыли, словно каменное статуи. Затем потерял сознание и Филини. Лицо Фантоцци покрылось багровыми пятнами — виконт Кобрам был самым страшным из всех кандидатов… фанатиком велосипедных гонок!

Он начал свою карьеру с низов. Юношей был посредственным гонщиком-любителем и одновременно подавал велосипедным асам воду. В восемнадцать лет фирма приняла его на работу архивистом. Он сразу стал блюдолизом, наушником и доверенным лицом своих непосредственных начальников и на пути к возвышению не преминул завести на каждого из них досье: записанные разговоры, компрометирующие фотографии и свидетельства, с помощью которых он устранял соперников, едва достигал одного с ними служебного положения. Он перенес массу издевательств, и целью жизни для него сделалась власть, чтобы употребить ее против всех, кто над ним издевался. «У меня один-единственный недостаток — я немного наивен, зато я очень добрый», — говорил он, восхваляя себя, словно это была надгробная речь. Между тем все знали, что он хитер, как кобра, и коварен, как раненая мурена. Кроме карьеры, у него была еще одна всепоглощающая страсть — велосипедный спорт, которым он занимался с маниакальным упорством в любой свободный час. Кумирами его были великие гонщики прошлого. В его служебном кабинете висела фотография, где он был снят в спортивной форме рядом с Джино Бартали. Виконт Кобрам был твердо убежден, что велосипедный спорт — панацея от всех бед. И от старения, и от болезней, и от ожирения, а главное — он обостряет ум и повышает работоспособность. Само собой, его окружали сотрудники-велосипедисты, которые не признавали никакого другого спорта, кроме велосипедного, и только о нем Кобрам с ними и беседовал.

— Теннис, — с презрением бросал он, — занятие для маменькиных сынков, а футбол — спорт, достойный пугливых девиц.

Словом, горе тому, кто не велосипедист!

— Если мне однажды представится возможность хоть что-то изменить в этом обществе безмозглых хлюпиков, я вас научу уму-разуму, негодяи! — восклицал он. И уже лет десять подряд рычал в коридоре, с ненавистью впиваясь в подчиненных своими желтыми, как у тигровой акулы, глазами. — Заставлю вас изменить, да-да, в корне изменить все ваши дурацкие привычки! — При этом он исполнял странную пантомиму — из удобного кресла перебирался на пол и становился на корточки, почти касаясь лицом земли. — Вы даже не представляете себе, что вас ожидает!

Увы, они себе представляли, и весьма зримо! Вот почему все были теперь в отчаянии.

Фантоцци, чрезмерно уповая на всесилие церкви, предпринял отчаянную попытку — отправился к жадному приходскому священнослужителю.

— Если я заплачу, ну, скажем, миллион триста тысяч лир, в рассрочку конечно, сможете ли вы оживить человека, умершего от краснухи, и…

— Нет, дорогой сынок, — ухмыляясь, прервал его священник, — нельзя противиться воле господней.

С воцарением на престоле Кобрама для Фантоцци началась новая эра. Ему пришлось узнать и выучить имена всех победителей велогонки Милан-Сан-Ремо за последние сорок шесть лет. В присутствии кобрамовских доносчиков он, Фантоцци, который заплакал, когда «Ювентус» проиграл «Интеру» у себя на своем поле, кричал:

— Я за футболом не слежу, он мне противен. Я болельщик велоспорта и обожаю гонки.

Понятно, все служащие купили гоночные велосипеды. За советом они отправились к Кобраму, ведь это был единственный способ добраться до его трона, а главное — показать, что и они начали заниматься велосипедным спортом.

Для Фантоцци этот визит обернулся жесточайшим ударом. Кобрам посоветовал ему купить:

Велосипед марки «Чинелли» с титановым покрытием, коробку передач «Компаньоло» и седло «Кольнаго» общей стоимостью (с выплатой в рассрочку) …………… 890 000 лир

Белую майку с шелковыми карманами на спине для фляг, чтобы уменьшить лобовое сопротивление, стоимостью …………… 52 000 лир

Черные, плотно облегающие брюки, плюшевые, с прокладкой в паху, стоимостью …………… 25 000 лир

Носки белые нитяные, стоимостью …………… 1200 лир

Кроссовки с металлическим шиповым гнездом, стоимостью …………… 35 000 лир

…………………………………………………………………

Итого: 2 003 200 лир

Два миллиона три тысячи двести лир, которые по меньшей мере года три будут в дни выплаты жалованья неумолимо напоминать о себе!

Спустя две недели после своей коронации Кобрам вошел в зал столовой, встреченный бурными аплодисментами и звериными воплями «Да здравствует наш директор-велосипедист!», «Да здравствует велосипедный спорт всего мира!». А Кальбони от себя лично выкрикнул: «Слава дружным когортам велосипедистов!»

Кобрам был очень доволен — он проверил силу своей власти. Потом, когда подхалимы утомились, он объявил свистящим полушепотом:

— Великая новость для всех! — Короткие испуганные аплодисменты. — Ровно через две недели будет впервые разыгран велосипедный кубок Кобрам на дистанции двадцать километров для служащих нашей фирмы. Прошу всех до одного принять участие в состязании!

Это «всех до одного» он произнес с неприкрытой угрозой. Шесть служащих потеряли сознание и, не издав ни малейшего стона, ткнулись носом в тарелки со спагетти. Виконт Кобрам вышел, оставив их лежать со вскинутыми вилками посреди всеобщего смятения. Никто не смог докончить обед — увы, все понимали, что неучастие в гонке равносильно самоубийству, а вот если выиграешь кубок имени Кобрама, твоя карьера обеспечена навсегда.

Начались мучительные вечерние тренировки. После нуднейшего и потому предельно утомительного рабочего дня беднягам служащим, вместо того чтобы усесться дома в креслах перед экранами цветных телевизоров, приходилось надевать в туалете спортивную форму и под насмешливые возгласы юнцов нырять в заднюю комнату бара «Стелла», где владелец бесплатно хранил их велосипеды.

В первый вечер на тренировку пришли пятнадцать служащих.

— По седлам! — прорычал Кобрам из своего окна на восьмом этаже, едва увидев, что они вышли из бара, катя новенькие велосипеды.

Фантоцци, чтобы произвести на шефа впечатление, прыгнул в седло с разбега — он однажды видел, как это делали, миновав железнодорожный переезд, профессиональные гонщики. Однако он плюхнулся на мешочек с запасными подшипниками, висевший у седла. Мгновение — и Фантоцци показалось, будто на его ягодицы наехал танк! Из горла бедняги вырвался странный клекот, а перед глазами разверзлась адская пропасть, усыпанная сверкающими камнями. На виду у жителей всего квартала, застывших от ужаса и приникших к окнам, он после немыслимого зигзага врезался в витрину магазина электроприборов.

Тут уж все остальные с величайшей осторожностью оседлали свои велосипеды, и началась вечерняя тренировка. Первые полчаса они ехали с невысокой скоростью, и Филини сказал Фантоцци:

— Поистине, Уго, не так страшен черт, как его малюют.

В самом деле они ожидали, что будет куда хуже. Два часа спустя они вернулись в бар «Стелла». Вначале лишь немного побаливало в паху, но после душа показалось, будто в ягодицу вонзилась шпага.

Вечером после телевизионной передачи Фантоцци попытался встать с кресла и лечь в постель. Но не смог, и Пине с Марианджелой пришлось нести его на руках. Ноги у него словно окаменели. Он изрядно испугался, однако наутро, увидев, как Филини вполз в рабочую комнату на коленях, помогая себе локтями, приободрился.

В двенадцать тридцать дня в столовую вошла толпа инвалидов — они еле волочили ноги, но через две недели их ждала велогонка: волей-неволей приходилось продолжать тренировки.

Быстро возникли союзы и сформировались команды. Филини, который тренировался вместе с Фантоцци, сказал ему:

— Держитесь за мной и ни о чем больше не волнуйтесь.

Но он хорошо знал Филини и волновался донельзя. Кальбони договорился с таксистом и тренировался, мчась следом за его машиной. Он тоже сказал Фантоцци:

— Дорогой Уго, держись за мной и не пропадешь.

Но он знал Кальбони и был просто в отчаянии.

В субботу 12 августа во дворе, под навесом склада канцелярских товаров и гроссбухов, произошла жеребьевка — вручение участникам гонки номеров в алфавитном порядке. Фантоцци достался номер 13, и он лишь вымученно улыбнулся. Кобрам рассказал участникам о маршруте велогонки. Старт и финиш были у бара «Стелла», где на средства фирмы была сооружена из полых труб «Инноченти» небольшая трибуна и было натянуто полотнище. Соперникам предстояло свернуть вправо на виа Верди, промчаться по всей виа Рома, взять подъем на Дьявольский холм, спуститься к Черному озеру, одолеть весь корсо Италия с его булыжной мостовой, снова — отрезок виа Верди и проехать мимо трибун. Всего четыре с половиной километра, которые надо было, однако, пройти четырежды.

В воскресенье 13 августа, в день велогонки, термометр в пять утра показывал 38 градусов жары! В девять утра на трибуне яблоку негде было упасть. Пришли и синьорина Сильвани с фотоаппаратом, Марианджела и Пина с холщовой сумкой, доверху набитой витаминами и едой, а также все родные и близкие несчастных жертв.

Ждали почетных гостей — виконта Кобрама, который должен был официально дать старт, и его свиту. В девять тридцать, когда прибыли участники, температура поднялась уже до сорока двух градусов в тени. Под палящим солнцем они прождали Кобрама до одиннадцати часов сорока минут. Во время ожидания со странным хрипом рухнул на землю от солнечного удара землемер Мардини, но ни у кого не хватило духу его поднять. Все подумали: бедный Мардини, надо же случиться, чтобы его, проведшего всю жизнь в тени семьи, хватил солнечный удар!

Ровно в полдень после грозной речи, в которой виконт Кобрам ясно дал понять, какие преимущества ждут победителей и какие беды — тех, кто сойдет с дистанции, он взмахнул стартовым флагом в черную и белую клетку.

Гонка началась общим падением. Раздались леденящий душу хруст берцовых костей и глухие удары затылков об асфальт. Затем плотная группа гонщиков возобновила борьбу, свернув под тревожными взглядами родных на виа Верди. Все той же большой группой на высокой скорости они одолели виа Рома. У подножья Дьявольского холма Кальбони, которого вел таксист, тайком поджидавший его появления, ушел в отрыв. У него на колесе удержался было бухгалтер Ваннини пятидесяти семи лет, однако через восемнадцать метров, обессиленный, свалился на асфальт.

У Фантоцци вдруг началась экстрасистолия и на четыре минуты прервалось дыхание. Он сразу же понял, что никакой командной борьбы не будет — каждый остался наедине со своей одышкой. Сердце у Фантоцци застряло в горле, а ноги непонятным образом стали уже не частью тела, а двумя мраморными глыбами, которые совершенно ему не повиновались. Когда Фантоцци удалось все же достичь вершины холма, лицо у бедняги посинело, и он тихонько стонал. Потом начался спуск к Черному озеру, и дышать стало чуть легче.

На одном из поворотов его обогнал Филини — при падении в начале гонки он потерял свои очки с толстенными линзами и сейчас зловеще усмехался.

— Филини, осторожнее! Вы же остались без очков! Держитесь белой полосы! — в ужасе крикнул ему Фантоцци.

Но, увы, у края дороги стоял деревянный домик с белыми полосами, к нему Филини сослепу и устремился. Вместо того чтобы свернуть вправо, он помчался по прямой. С лету врезался в ограду ресторана «Загляните к Рыбаку» и, пролетев по воздуху метров пятнадцать, рухнул в мутные воды озера.

Фантоцци, окончательно потеряв контроль над велосипедом, влетел на корсо Италия с его кошмарной булыжной мостовой на скорости восемьдесят километров в час — ощущение было такое, точно его сунули в миксер. Видения мелькали одно за другим, зубы стучали так громко, что он со стыда сунул между ними язык, кусая его, как школьник карандаш. Спустя час, когда он проехал мимо трибуны, он уже сильно отставал от Кальбони, который на некоторых отрезках шел за такси как за лидером, и от других участников, возглавивших гонку. Лицо у Фантоцци было теперь фиолетовым с причудливыми желтыми полосами.

— Прибавь скорость, дорогой мой! — рявкнул Кобрам, шумно посасывавший холодное пиво. — И еще, переставь передачу, а то на тебя стыдно смотреть.

Сильвани захохотала.

— Держись, Уго, — с любовью прошептала Пина. Она вместе с Марианджелой стояла у подножия трибуны и знала — муж сражается за их жизнь.

При втором по счету подъеме на Дьявольский холм кроссовки у Фантоцци превратились в железные тиски, которые неумолимо кромсали ноги. Он услышал голоса ангелов, увидел мадонну дель Гизалло в снопе света, а на вершине холма — северное сияние.

Один из болельщиков внезапно окатил его из ведра ледяной водой, на миг он пришел в себя и увидел Кальбони, который снова обгонял его, удобно устроившись на заднем сиденье такси. На заборе ресторана «Загляните к Рыбаку» рядом с отпечатками пальцев Филини он увидел отпечатки пальцев землемера Молли и бухгалтера Колеи из отдела «несчастных случаев на работе». На этот раз по булыжной мостовой корсо Италия Фантоцци промчался с дикими воплями, не обращая внимания на прохожих.

Когда он пересек финиш, то был весь синий. Рядом находился питательный пункт. Марианджела стояла с холщовой сумкой и протягивала ему бутерброд и немного воды. Но его отнесло в сторону, и он пролетел мимо. Все же он стоически продолжил гонку, и синьорина Сильвани захлопала в ладоши.

— Браво, Фантоцци! Так вы навсегда молодым и стройным останетесь!

После того как он в третий раз одолел Дьявольский холм, у него потекла кровь из носа, а на спуске он почти потерял сознание; доблестный гонщик промчался по булыжной мостовой, изрыгая самые замысловатые проклятия, и подъехал к трибуне. В этот момент там царило большое оживление, диктор кричал в громкоговоритель последние новости с трассы, играла музыка, зрители аплодировали, подбадривали спортсменов. Но когда на финишной прямой появился Фантоцци, шум постепенно стих, диктор вначале замедлил ритм репортажа, а потом и вовсе умолк. Фантоцци медленно приближался, то и дело усмехаясь окровавленным ртом и беседуя сам с собой.

На трибуне все застыли, слышно было лишь, как хрустят по асфальту шины новенького «чинелли». Когда он подъехал к трибуне, Кобрам встал и произнес как будто в пустоту:

— Фантоцци, вы ублюдок!

Фантоцци, затормозил у финиша, неторопливо слез и, оставив велосипед на земле, стал хромая подниматься по ступенькам. В жуткой тишине он встал прямо перед Кобрамом и крикнул:

— Да здравствует «Ювентус» и футбол — самый прекрасный спорт в мире! — И плюнул ему в переносицу.

Взял жену под руку, дочь за руку, пнул ногой велосипед и, не сняв спортивной формы, направился прямо в отдел кадров.

ИТАЛИЯ! ИТАЛИЯ!{22}

Перевод Л. Вершинина.

— Неужели же меня волнует исход встречи Италия-Англия? Я, знаете ли, не из числа футбольных фанатов, для которых спортивный азарт превыше всего.

Он весьма убежденно говорил это синьорине Сильвани, а та слушала его весьма рассеянно, вернее, не слушала вовсе, продолжая разглядывать в зеркальце левую бровь.

— Вы меня слушаете, синьорина? — забеспокоился он.

— Да, конечно, конечно… Так о чем вы говорили?

— Я говорил, — терпеливо продолжал он, — что совсем не понимаю своих коллег. Ну можно ли две недели подряд обсуждать одно и то же — предстоящий матч? Да еще потратить десять тысяч лир, чтобы только поглядеть, как двадцать два болвана бьют ногами мяч? И потом, что изменится в моей жизни, если Италия вдруг выиграет у Англии?

Последние слова он произнес прерывающимся голосом.

— Ну, я пошла! — ответила Сильвани и направилась к машине, подтвердив его опасения: она его не слушала…

Вечерело, они только что кончили работу и беседовали возле стоянки.

Фантоцци бросился вслед за синьориной Сильвани.

— Синьорина… синьорина… простите, не согласились бы вы пойти со мной на футбол в среду? Если пойдете, я достану пригласительные билеты!

Это было неправдой, если она согласится, то билеты он купит в баре «Стелла», он уже попросил их отложить, преисполненный радужных надежд.

— Пожалуй, могу и пойти, — ответила она, садясь в машину. — Несмотря на то что футбол меня нисколько не интересует. Более того, я его просто ненавижу.

Фантоцци озадачила эта странная логика.

— Так вы пойдете или нет? — с трепетом переспросил он.

— Поживем — увидим, — ответила она, — а вы пока доставайте пригласительные билеты.

И уехала, шурша шинами.

— Спасибо… спасибо. — Счастливый, он помахал ей вслед и с решимостью самурая ринулся в бар «Стелла».

— Франко, — крикнул он владельцу бара. — Дай мне два билета, которые я просил отложить.

— Какие билеты? — гнусно-недоуменным тоном поинтересовался Франко. — Ты про них долго не спрашивал, ну я и отдал. Сегодня уже пятница, не стену же ими оклеивать!

Фантоцци, даже не попрощавшись с Франко, вышел из бара в совершенном отчаянии. Он должен любой ценой раздобыть эти проклятые билеты.

Назавтра, в восемь утра, Фантоцци отправился на стадион. Кассы открывались в десять, но уже стояла огромная очередь. Собственно, это была очередь по-итальянски — иными словами, схватка. Он ринулся в самую гущу. Понятно, вчера вечером он бессовестно солгал — он был самым ярым и фанатичным футбольным болельщиком всех времен. Он знал наизусть все составы команды «Ювентус» 1930–1935 годов, знал всех игроков, забивших голы, все рекорды участия в составе национальной сборной, ни разу не пропустил по второму каналу телевидения видеозапись игр команд первой лиги и был способен сорока четырьмя ударами заступа убить того, кто заранее сообщил бы результат идущей в видеозаписи встречи. В туалете он читал из газет лишь спортивную страницу. Словом, он был самый настоящий и крайне опасный футбольный маньяк.

Ровно в десять открылись кассы, и схватка мгновенно превратилась в кровавую битву: проклятия, толчки в спину, удары локтем в зубы и, наконец, плевки, ножевые удары и пинки по ногам с разбегом до двенадцати метров. В десять часов десять минут все билеты были проданы, и кассы закрылись, но бой продолжался до полудня. Фантоцци остался в одних трусах и крепко держал за горло служащего из Итальянского кредитного банка. При этом он пытался оторвать ему ухо и плюнуть в лицо. В двенадцать тридцать поле боя окружили беспощадные неаполитанские перекупщики, завлекшие эту группу неудачников в засаду. Размахивая билетами, они помчались в старый город. Началась новая, уже чисто городская схватка, к которой он, Фантоцци, был совершенно не подготовлен.

— Держите деньги в зубах! — кричали перекупщики в мегафоны.

— Сколько? — отвечали бедолаги, которые ничего уже не видели.

— Сорок тысяч за билет!

Фантоцци сунул в зубы новенький окровавленный банкнот в сто тысяч лир.

— Вот он я, дайте два билета. Деньги у меня в зубах!

Он стоял у фонарного столба, и вдруг тот внезапно ожил и с редкой ловкостью выхватил у него изо рта деньги — это был неаполитанский перекупщик, хитроумно загримировавшийся под фонарь.

— Подождите, сейчас принесу сдачу, — сказал фонарный столб.

— Билеты… дайте мне билеты.

Фантоцци удалось их вырвать после короткой, но ожесточенной борьбы.

— Дайте мне, пожалуйста, двадцать тысяч лир сдачи… мою сдачу… Мои двадцать тысяч лир!..

— Подождите, сейчас принесу сдачу, — раздались в ответ голоса перекупщиков, загримированных под водостоки, мотоскутеры, железные ограды.

— Подождите… подождите, — снова услышал он, а потом все заглушил циничный смех.

Фантоцци терпеливо прождал почти целый час, но затем стал подозревать неладное. Ведь за закрытыми окнами то и дело слышались клокочущие слова на неаполитанском диалекте, злая насмешка и брань. Ему хотелось плакать, и наконец он отправился в отделение карабинеров, чтобы подать официальную жалобу.

— Послушайте, — сказал он решительным тоном, — у меня обманом выманили двадцать тысяч лир неаполитанские перекупщики… сами знаете, они известные мошенники.

Зазвонил телефон.

— Подождите минуту, — извинился старшина-неаполитанец. — Алло? Где это случилось?.. Но разве можно взять в заложники восемнадцать человек сразу?! Хорошо, хорошо… Я весьма сожалею… — И повесил трубку. — Так что же вы хотите? — вежливо спросил он у Фантоцци, но тут снова зазвонил телефон. — Алло! Да… Что? Малолетние бандиты полностью разрушили школу?.. Хорошо. Может быть, пошлем полицейскую машину… Я говорю, может быть, потому что мы остались без машины… Они все брошены на борьбу с террористами… Поняли?

— Слушаю вас, синьор? — вновь обратился он к Фантоцци.

— Ну вот… вы же знаете, какие неаполитанцы жулики и прохвосты, — принялся он рассказывать в третий раз. — И я хочу подать официальную жалобу на тех, кто украл у меня двадцать тысяч лир.

Между тем раздавались все новые телефонные звонки. Старшине сообщили, что совершено нападение на членов правительства, а во дворец Монтечиторио подложена бомба.

— Итак, вы хотите подать жалобу на предмет мошенничества? Так ведь?

— Да. На изъятие мошенническим путем двадцати тысяч лир.

— Назовите имя мошенника.

— Имени я назвать не могу, я его не знаю.

— Как выглядел этот тип?

— Он замаскировался под фонарный столб.

Тут вошли карабинеры, раненные в уличных схватках, которые продолжались уже неделю.

У Фантоцци не хватило духу до конца изложить свою жалобу.

— Он был фонарным столбом… то есть казался фонарным столбом, но сам-то был мошенником неаполитан… э-э, большое вам спасибо и до свидания.

В воскресенье после полудня он дождался Сильвани у ее дома. Она спросила:

— Получили пригласительные билеты?

— Конечно, — ответил он. — Вот они! — И хлопнул себя по грудному карману, где лежали билеты.

— Покажите, — пропела Сильвани.

Он сразу же впал в панику — ему вовсе не хотелось, чтобы она увидела цену 10 000 лир и поняла, что это не пригласительные билеты.

— Одну минуту, — ответил он, смешавшись так, что вид у него стал жалкий-прежалкий.

— Чего же мне ждать? — Синьорина Сильвани вонзила в него сверлящий взгляд.

— Подождите, сейчас я… понимаете, никак не могу достать из кармана билеты.

Но Сильвани не отступала.

— Послушайте, Фантоцци, если вы вздумали обмануть меня и испортить мне такой прекрасный воскресный день, то я вас… я вас…

— Подождите, всего секунду, одну только секунду. Прошу вас! — умолял он, испытывая трагические предобморочные симптомы — руки словно две мочалки, рот полон слюны, лоб покрылся капельками холодного пота, в глазах какие-то видения. Загнанный в угол, он в отчаянии воскликнул: вот они! — и вытащил два билета, проданные ему неаполитанскими перекупщиками, неловко закрыв цифры большим пальцем.

— Хорошо, хорошо, — сказала она. — Ну так идемте же!

— Видите, я получил пригласительные билеты.

— Кто вам их дал?

— Мои высокопоставленные друзья.

Они вошли на стадион. Мошенник-неаполитанец всучил ему совершенно чудовищные места — за единственной на стадионе колонной.

Едва ввели мяч в игру, Сильвани проворковала:

— Фантоцци, сейчас мы всласть посмеемся над этими двадцатью двумя ненормальными, которые носятся за одним мячом… ведь мне на футбол наплевать!

— Я тоже пришел немного повеселиться, и мне на эту дурацкую игру нап…

Он не докончил — Каузио блистательным финтом обошел противника, и вместо «наплевать» из горла Фантоцци вырвалось отчаянное:

— Франкооооо, давай!

Сильвани с подозрением поглядела на него.

— Кто этот Франко?

Он снова впал в состояние полной прострации — обильное слюноотделение, ватные руки, — но все же каким-то чудом сумел вывернуться.

— Мой дальний… родственник, он болен и нуждается в моральной поддержке.

Синьорина Сильвани недоверчиво посмотрела на него.

И тут Антониони пробил штрафной удар.

— Гоооол! — посинев, словно отравленный ядом, завопил он и стал обнимать своего соседа слева.

— Что с вами, Фантоцци? — теперь уже крайне подозрительно спросила синьорина Сильвани.

— Ничего, ровно ничего… Я встретил старого школьного друга, которого не видел тридцать лет, и от волнения обнял его.

— Слава богу, — сказала она. — А я уж испугалась, что вы один из болельщиков, этих болванов тут тьма.

— Я? Как вы могли подумать, синьорина! Да я себе никогда этого не позволю!

Сильвани засмеялась, ее все больше веселила «эта дурацкая игра».

— Смейтесь и вы, Фантоцци, смейтесь… до чего нелепы эти двадцать два кретина, не правда ли?

— Да, вы правы, синьорина, они просто жалкие…

— Скажите, пожалуйста: они кретины.

— Да-да, они кре…

В этот самый момент в красивейшем прыжке Беттега головой забил второй незабываемый гол в ворота английской сборной.

— Гооооол! — закричал Фантоцци, взлетев с места словно ракета.

— Вы, конечно же, шутите, не так ли, Фантоцци? — сказала она, дергая его за рукав.

— Кто шутит?

— Ясное дело, вы… скажите же — они кретины.

И тут он света невзвидел от гнева.

— Это ты кретинка… козья морда… Я шутил, когда сказал, что пришел сюда посмеяться… Нет, я пришел сюда не посмеяться, я живу судьбой нашей славной футбольной команды, я живу судьбой нашей сборной, я без ума от нее, я влюблен в Каузио. Поняла, шлюха старая? — И он бросился вниз, в лес голубых флагов.

В одиннадцать вечера Пина начала поиски мужа — позвонила в Скорую помощь, в больницы, в морги, затем — карабинерам. Но он исчез, испарился.

А он тем временем с группой таких же бедолаг плясал огненный сальтарелло. Почти все они были в трусах и размахивали трехцветными знаменами и фьясками вина. А потом с плеском попрыгали в фонтаны. Ведь это была их великая победа, единственная после всех поражений в этой собачьей жизни.

СИНЬОР БАМБАДЖИ САМ СЕБЯ УВОЛЬНЯЕТ

Перевод Л. Вершинина.

Синьор Бамбаджи, ловко пролезший в вице-директора Акционерного общества, где служил Фантоцци, всеми фибрами души ненавидел графа Вирелли-Бокку за то, что тот был прирожденным Генеральным директором. И потому, когда синьору Бамбаджи после многолетних неустанных интриг удалось-таки свалить ненавистного соперника и тому из-за денежных афер и последовавшего за ними финансового краха пришлось бежать на Ближний Восток, Бамбаджи от счастья не мог заснуть две ночи подряд. Говорят, будто на утро третьего дня он пропел в ванной всю оперу «Кармен», изрядно, правда, фальшивя. Еще два месяца интриг, и синьору Бамбаджи был доверен другой ответственный пост — Административного делегата Акционерного общества «Импорт». Теперь он стал одновременно и Генеральным директором Акционерного общества «Экспорт», где работал бухгалтером Фантоцци, и Административным делегатом «Импорта», дочернего Акционерного общества. Итак, две должности сразу!

У бюрократозавров нередко случается, что в августе многие директора уходят в отпуск и тогда все внутренние бумаги подписываются не «исходящей» стороной (она находится на Порто-Ротондо), как это обычно бывает, а директором «входящей» стороны. Впрочем, в Порто-Ротондо письмо попадает примерно дней через пятнадцать, к концу директорского отпуска.

Секретарша директора «входящей» стороны кладет письмо в большой конверт с надписью «внутренняя почта». Что же такое внутренняя почта? Это верный способ затратить две недели на пересылку письма с одного этажа на другой.

И вот директор «входящей» стороны, спустя примерно месяц после возвращения из отпуска, получает письмо, которое сам подписал не читая, чтобы не портить радости открытия и новизны в момент просматривания прибывшей к нему свежей почты. Маленькие директорские хитрости. Но это происходит на уровне обычных директоров, а не генеральных. А ведь синьор Бамбаджи стал, как известно, Генеральным директором Акционерного общества «Экспорт» и одновременно Административным делегатом дочернего Акционерного общества «Импорт».

В это самое время между двумя Акционерными обществами возникли трения. Синьор Бамбаджи в качестве Генерального директора «Экспорта» направил довольно резкое письмо «Импорту», письмо, которое он сам же и получил, уже в качестве Административного делегата. Он совершенно разъярился и тут же ответил в самых оскорбительных выражениях.

Так начался новый период его жизни. Вечером он возвращался домой с двумя пакетами писем — «исходящими» и «входящими». Забывая поужинать из-за страшнейшего стресса, он проводил бессонные ночи, безостановочно читая себя и отвечая самому себе.

— Ха-ха-ха! — Весь квартал слышал по ночам его пугающий, зловещий хохот. В окне его до утра неизменно горел свет, и соседи только об этом и говорили. — Ха-ха-ха! Вы только посмотрите, что мне осмелился написать этот безумец! Ничего, сейчас мы ему покажем, — гремел синьор Бамбаджи.

И на другой день отправлял самому себе письмо, которое получал две недели спустя. Для него настали самые черные дни в жизни; он пребывал в постоянном возбуждении, у него начались чудовищные психические расстройства на почве фанатизма. Вскоре служащие заметили у него кончик хвоста, козьи копытца, и, проходя по коридорам обоих Акционерных обществ, он оставлял за собой запах серы, что вызывало всеобщее осуждение. В конце концов нервная система синьора Бамбаджи не выдержала, рухнула, и он прибег к самому подлому в своей жизни маневру. А ведь он, безжалостный карьерист, чтобы устранить своих коллег-конкурентов, прибегал к доносам и к анонимным письмам в Дисциплинарную дирекцию. Теперь же он как Генеральный директор Акционерного общества «Экспорт» уволил по статье «профессиональная непригодность» Административного делегата дочернего Акционерного общества «Импорт», но как Административный делегат Акционерного общества «Импорт» с помощью гнусных закулисных маневров добился увольнения Генерального директора Акционерного общества «Экспорт».

Жители квартала рассказывали, что в тот вечер он вернулся домой совершенно счастливый, напевая арию из «Аиды», притом почти не фальшивя. Весь светясь от радости, он вошел в дом и с загадочной улыбкой торжествующе объявил жене:

— Дорогая, у меня потрясающие новости! Я их сразил наповал, обоих сразу!

Когда две недели спустя ему вторично отказали в просьбе принять его на работу курьером, он заколол себя в ванной ножом.

В обоих Акционерных обществах любовь служащих к нему была столь велика, что на радостях они устроили в коридорах импровизированный карнавал, ни в чем не уступавший карнавалу в Рио-де-Жанейро.

ФАНТОЦЦИ В СПОРТИВНОМ ЗАЛЕ

Перевод Е. Молочковской.

В начале ноября коллеги, встречая Фантоцци в коридоре, начали шлепать его по животу, приговаривая: «Э, да ты отрастил брюшко!»

Фантоцци втягивал живот, и, поскольку терпеть не мог фамильярности, у него возникало желание нанести собеседнику удар ребром ладони по загривку, да посильнее, чтобы свалить наповал.

Фантоцци раздражали эти разговоры и суровая необходимость признать собственную физическую деградацию. Потом на него со всех сторон посыпались восклицания: «Смотри-ка, а ты здорово располнел!» — или: «Вы заметно поправились!»

Он не придавал этому значения, пока Пина, жена, не сказала ему вполне серьезно:

— Ты вовсе не такой уж толстый, но знаешь… На службе… Я читала, что тот, кто в наше время хочет преуспеть, не должен терять форму.

Это уже прозвучало тревожным набатом.

Он решил принять серьезные меры, но, учитывая неподходящее время, начало декабря, перенес их на «после праздников». С одной стороны, праздник всегда повод для отсрочки векселей и обязательств, с другой — одна мысль, что он вынужден будет отказаться от цыплят-бройлеров, от индеек бутафорского вида, от разбавленных сахарным сиропом вин, повергала Фантоцци в уныние. После крещенских праздников он пришел на службу, и вахтер встретил его словами:

— Вы чудовищно располнели!

В отделе на него обрушились буквально хором:

— Ну, ты совсем расплылся! Стареешь, дружище?!

По совету все того же Фраккьи он решил начать в новом году новую жизнь и не без робости, типичной для новичка, отправился в спортзал, на котором красовалась вывеска «Не пройдет и двух месяцев, как вы помолодеете!»

Его поразил резкий запах карболки с примесью пота и мускулистые (о дорогу не расшибешь!) молодчики, фланировавшие вокруг.

Заведующий спортзалом принял Фантоцци в вестибюле, сидя за столом. Его навязчивая вежливость действовала угнетающе. Он сообщил цену: двенадцать тысяч лир в месяц, занятия два часа в неделю под руководством опытных тренеров плюс пресловутая сауна.

Прилипала-заведующий заставил Фантоцци раздеться в кабинете антропометрии, где стояли весы, и лаборант записал его показатели: рост — 168 см, вес — 81 кг, длина плеча — 12 см, объем грудной клетки — 80 см, объем талии — 129 см.

— Вот увидите, — заверил лаборант, фамильярно хлопнув его по животу, — за четыре недели приведем вас в порядок! Вносите двенадцать тысяч задатка, и ждем вас в понедельник к восьми.

Фантоцци внес задаток и в понедельник явился в спортзал. Ему отвели шкафчик, и вскоре он стоял раздетый среди мускулистых верзил — каждому на вид не больше двадцати. Расходы на спортивную форму оказались ему не по карману, пришлось надеть чертовски неудобные теннисные тапочки времен своего детства, шерстяные трусы, умело зашитые спереди синьорой Пиной, и свитер. В зале тренер поставил его в одну шеренгу с верзилами.

— Десять кругов бегом! — скомандовал он, и под звуки неумолимого свистка группа рванулась вперед.

На третьем кругу у Фантоцци потемнело в глазах, на четвертом он слегка покачнулся, но никто этого не заметил. В голове у него резко отдавался звук свистка. На пятом кругу он налетел на стенку, и его на руках вынесли в сауну. Под сауну приспособили плиту (раньше в этом помещении торговали пиццей, плита сохранилась с тех пор). Фантоцци засунули туда через узкое отверстие — внутри уже томились два раздетых бедолаги.

Дышал он с трудом, пульс подскочил аж до трехсот ударов в минуту. Довольно скоро один из бедолаг начал звонить в колокольчик, предназначенный для вызова персонала в случае необходимости. Никто не отозвался, тогда он стал кричать «На помощь!». Фантоцци и другой бедолага подхватили и орали до тех пор, пока их оттуда не выволокли.

— Ну, как самочувствие? Получше? — поинтересовался заведующий спортзалом, пока несколько юнцов приводили Фантоцци в чувство. Фантоцци взвесили и обнаружили, что он потерял сто пятьдесят граммов. Выйдя из спортзала, Фантоцци выпил два литра ледяной минеральной воды, отчего чуть не испустил дух, и съел два кило горячей, с пылу с жару, поленты.

Когда он вернулся домой, синьора Пина спросила:

— Что с тобой? Ты болен?

— Да почувствовал себя неважно на службе, — ответил Фантоцци.

Он решил пренебречь двенадцатью тысячами лир, уплаченными в спортзале-пиццерии, и безропотно стареть, как все те, у кого нет капиталов Аньелли.

ФАНТОЦЦИ В ПОЕЗДЕ СЕТТЕБЕЛЛО

Перевод Е. Молочковской.

Фирма послала Фантоцци и Фраккью с особой миссией в Рим.

Они везли коммерческому директору детектив, который тот забыл на письменном столе. Унылый скорый поезд доставил их в Милан, откуда они срочно должны были отправиться в Рим. На обычные поезда мест уже не было, пришлось взять билеты на знаменитый «Сеттебелло» — экспресс для особо преуспевающих лиц. В зале ожидания они провели без малого шесть часов. Все это время они, не теряя достоинства, беспокойно дремали, сидя в окружении эмигрантов с Юга, их многочисленных чад, домочадцев и кур.

Поезд отправлялся по расписанию в 17.45. Фантоцци и Фраккья вышли на платформу в 16.00. Привыкшие к яростной борьбе за место в вагоне, они, как только подали состав, ринулись в первое попавшееся купе и с криками «Занято!» швырнули на сиденья чемоданы, газеты и кепки.

Проводник пренебрежительно смерил их взглядом и попросил выйти из вагона. Им, объяснил он, надлежит ждать в группе молчаливых, солидных синьоров — тех, что читают «Экономический бюллетень», — пока он сам не проводит их на место.

Едва поезд тронулся, официант в белоснежной курточке осведомился, во сколько им подать ужин.

— Мы взяли бутерброды из дому, — ответили они.

В восемь вечера официант начал обслуживать гиганта, сидевшего напротив, и тот стал, урча, поглощать одно за другим изысканные блюда. Фантоцци и Фраккья уже проглотили свои бутерброды с яичницей и изнывали от голода. Посоветовавшись, они решили заказать один ужин на двоих.

Фантоцци невозмутимо читал газету, пока официант суетился у столика. Стоило тому отойти, Фраккья наворачивал на вилку изрядную порцию спагетти и отправлял Фантоцци в распахнутый рот. Но как только официант приближался, челюсти Фантоцци мгновенно замирали, и он делал вид, будто поглощен чтением третьей страницы газеты. Фраккья неоднократно повторял заказ. Официант несколько изумился неутолимому аппетиту этого тщедушного человечка и наконец принес счет на одно лицо — поели они по крайней мере за троих.

До Рима оставалось час езды, когда Фантоцци вышел в коридор покурить. Там стояли два хорошеньких белокурых мальчика — у богачей дети все белокурые, а у калабрийских батраков — черноволосые и смахивают на обезьянок. Отпрыски богачей вели себя благовоспитанно и не шумели. За ними присматривала американская бонна. Из купе вышли две синьоры, их матери, — очень молодые, очень красивые, очень богатые, надушенные очень изысканными духами, очень элегантно одетые и очень загорелые. После двухмесячного отдыха в заснеженных горах Швейцарии, в Гштаде, они обсуждали общество, в котором там вращались.

Синьоры говорили о предстоящем отдыхе на море и ломали голову, куда бы им поехать: от Корсики до Виргинских островов всюду ужасающая публика. Фантоцци от души сочувствовал этим страдалицам. Между тем поезд прибыл на вокзал Термини.

По платформе растянулась мрачная очередь жертв землетрясения, происшедшего у реки Беличе, на Сицилии. Молча уставясь в пустоту, потерпевшие сидели на своих картонных чемоданах (они, вероятно, стоят не дешевле, чем из искусственной кожи, но южане отдают им предпочтение, и на Сицилии наверняка есть фирмы, специализирующиеся на производстве именно таких чемоданов).

Одна из дам заметила:

— Этот год поистине злосчастный.

«Все-таки сострадание им не чуждо…» — отметил про себя Фантоцци.

— Чем же? — спросила собеседница.

— В Гштаде был на редкость мокрый снег!

Карло Мандзони

ШТРАФНОЙ УДАР В ТВОЕ ПРЕКРАСНОЕ ЛИЧИКО

Перевод Л. Вершинина.

Глава первая

Некоторые письма лучше не вскрывать. Лучше б эти письма вовсе не прибывали, говорят иные. Я принадлежу к их числу. Мой компаньон Грег — тоже, если бы только он был здесь.

Едва я открыл дверь, как увидел огромную кипу писем на моем письменном столе, целую гору.

Вхожу и говорю себе: кто-то ошибся, принес мне всю почту города. Но приглядываюсь и вижу, что на деле писем всего два, а остальное — шесть рекламных брошюрок и холодильник.

Да-да, холодильник. Я узнал его по контурам и по названию фирмы. Это был холодильник «Банкиза», по меньшей мере двухсотлитровый — ведь высотой он с меня, а шире вдвое.

Мой адрес вкруговую оклеен сотней марок, все до одной гашеные. «Банкиза» раз в тысячу тяжелее обычного письма, так что я еле его отодвинул.

Хотелось бы знать, кому пришла в голову столь блестящая идея: отправить мне по почте холодильник! Быть может, выпускающей их фирме, контейнер-то совсем новый. Да, но заводы по производству холодильников обычно не имеют привычки посылать их клиентам по почте.

А главное, я не заказывал никакого холодильника. В моем бюро он мне не нужен, а если б и был нужен, его там некуда поставить.

Дома же у меня холодильник есть. Старый, вот-вот выйдет из строя. В нем уже пробились зеленые ростки — верное свидетельство, что начинается весна, а зима кончилась. Но для холодильника, уж поверьте мне на слово, ростки — плохой признак.

Ну что ж, поставлю новый холодильник на место старого. Но отвезу его домой, лишь когда захочу и не раньше, чем узнаю, кто его прислал и зачем.

А пока что перетащу его в чуланчик, а то в бюро он занимает слишком много места. Не люблю открывать тяжелые, громоздкие пакеты. С утра я всегда немного вялый.

Значит, надо подзарядиться. Сажусь за письменный стол, беру из стоящего сзади шкафчика с картотекой бутылку «бурбона» и отправляю по назначению полный стакан — вы, конечно, поняли куда.

Так! Пока я сижу в ожидании, надо взглянуть на почту.

А чего я, собственно, жду, и сам не знаю! Но жду я, друзья, всегда. Я составляю компанию «бурбону» и покуриваю, а где-то в городе происходит нечто такое, что не должно было произойти. И вот, в один прекрасный момент, кто-то стучится ко мне в дверь или звонит по телефону, и я бегу наводить порядок в чужих делах.

В этом городе и минуты не проходит без какого-нибудь неприятного происшествия.

Муж пропускает жену через мясорубку, жена прокалывает мужа насквозь вязальными спицами, бандиты пылесосом опорожняют несгораемый шкаф банка, контрабандист тайком перевозит тонны фасоли, спрятанной в отворотах брюк, шулер очищает карманы партнеров с помощью крапленых карт. Я уж не говорю о вымогательстве, грабежах, убийствах, продаже наркотиков, домах терпимости и прочих милых вещах. А все окружающие будто с луны свалились и утверждают, что они тут ни при чем, ничего не знают и ничего не видели.

Пипакьо — город, в котором полно омерзительных рож, и если б я стал на перекрестке и начал награждать пощечинами всех прохожих подряд, то наверняка бы ни разу не ошибся.

Между тем я сижу и жду. На стеклянных дверях моего кабинета написано: «Сыскное бюро. Яко Пипа и Грегорио Скарта».

Яко Пипа — это я, и незачем мне много о себе рассказывать, ведь вы наверняка обо мне слыхали. Хочу лишь напомнить, что росту во мне метр девяносто и натощак я вешу восемьдесят килограммов. Волосы у меня рыжие, и, стало быть, вы сами можете себе представить, какой у меня характер.

Грегорио Скарта — мой компаньон. В работе он часто протягивает мне руку, вернее, лапу, помощи, а когда нужно осушить бутылку «бурбона», от меня не отстает.

Сейчас его здесь нет. Я освободил его на несколько дней, ведь он годами не берет отпуска. К тому же недавно ему, бедняге, хвост оторвали, так что ему полезно немного отдохнуть.

Грегорио, я зову его просто Грег, отправился в Длинные Столбы к родным немецкой овчарки Фернанды, его любимой подруги.

Эрколе, хозяин Фернанды, — владелец бара «Летучая мышь»; находится бар на той же улице, где живу я, и открыт всю ночь.

Грег — лучшая в мире собака-ищейка, но и у него есть свои слабости. Несчастье с хвостом, который я ему, правда, пришил, изрядно подорвало его моральные силы. Вот я и уговорил Грега пойти в отпуск, пообещав, что, если понадобится, вызову его.

Но пока нужды в этом нет, а чтобы осушить бутылку виски, я не нуждаюсь в помощи компаньона.

Я опрокинул еще стаканчик, потом бросил в мусорную корзину рекламные брошюры, вскрыл один из конвертов и стал читать.

Письмо было от женщины, она просила расследовать загадочные причины смерти ее мужа. У него было много врагов, и среди них один шулер — он изрядно денег прикарманил и не раз грозился ее мужа укокошить… А умер муж от воспаления легких.

— Идиотка! — вслух выругался я.

Порвал письмо на мелкие кусочки, бросил их в мусорную корзину и вдруг замер с поднятой рукой и разинутым ртом.

Увидел, что дверь открыта, а на пороге — синий костюм, да что костюм, костюм — это только упаковка, а что в ней!..

Да, лучше содержимого не найти. Стоило мне разглядеть, что там выглядывает из-за ворота и из-за подола юбки, как я сразу вообразил себе все остальное.

Друзья мои, у женщины количество ног далеко не самая важная вещь, верно ведь? У всех женщин ног максимум две. Гораздо важнее их качество. А ножки у этой красотки просто бесподобны. И одной хватит, чтобы мужчина свернул себе шею, ее разглядывая, что уж тут говорить о двух!

Один глаз я никак не мог оторвать от ножек, но другим все же ухитрился поймать в прицел головку на нежной шейке.

У малютки не лицо, а греза, друзья мои, и я не стану его описывать, только все очарование нарушу да время зря потеряю.

Скажу лишь, что глазищи у нее зеленые, как клумбы весной, а копна черных с медным отливом волос ниспадает на плечи.

Так я и стою с поднятой рукой, а глаза мои то ныряют вниз, то взлетают вверх. Смотрю и сомневаюсь, уж не сон ли это, но потом усилием воли кладу руку на стол.

В горле у меня ком, голосовые связки переплелись, и мне удается лишь прохрипеть: «Ого!»

Она с порога глядит на меня, и я замечаю, что у нее заалели уже не только щеки, но и лоб.

— Вы всегда так встречаете своих клиентов? — спрашивает она.

Пришлось опрокинуть еще полстакана «бурбона», чтобы голосовые связки наконец ожили.

— Как это «так»? Не понимаю.

— Вы обозвали меня идиоткой, едва я вошла, — отвечает Огреза.

— Адрес, не тот адрес, — говорю. — «Идиотка» предназначалась не вам. Я вас еще не видел, когда отправил это слово в полет.

— Тогда извините, — проворковала она.

Повернулась, закрыла за собой дверь, сделала несколько шагов и оглянулась, словно что-то искала.

Похоже, она боялась наткнуться на нечто неприятное — и когда убедилась, что я один, вздохнула с облегчением.

— Хорошо, что его нет, — говорит она. — Вы который из двух?

— Первый, — отвечаю, — Яко Пипа. Мой компаньон в отпуске. Но если б и был здесь, пугаться не стоило бы. Он не кусается.

Она хихикает, потом смотрит на часы.

Я встаю и прохаживаюсь по комнате — проверяю, разработались ли суставы.

Понемногу разрабатываются. Подхожу к красотке и указываю ей на зеленое кожаное кресло. Она садится, положив ногу на ногу.

— Вас не интересует, зачем я здесь? — спрашивает она.

— Жду, когда вы сами скажете, — отвечаю, — мне торопиться некуда. Времени у вас, чтобы рассказать все по порядку, предостаточно. Однако никакой рассказ не окажется интереснее того, что я уже вижу. Сигарету? — И протягиваю ей пачку.

— Вы полагаете? — говорит она, а сама берет из пачки сигарету.

Я подношу зажигалку, закуриваю сам и сажусь на угол письменного стола, заняв тем самым выгодную стратегическую позицию.

Огреза обволакивает меня струей дыма, опускает глаза и говорит, обращаясь к своей левой коленке:

— Лучше я вам все расскажу до того, как прибудет утренняя почта.

— Уже прибыла, — отвечаю.

Огреза впивается в меня своими зелеными глазищами, но потом оглядывается вокруг, облегченно вздыхает и улыбается.

— Уже прибыла? — повторяет она и вдруг застывает на месте — ей явно надо проглотить что-то застрявшее в горле. Она роняет зажженную сигарету на пол и смотрит на меня с испугом.

Встаю из-за стола, поднимаю окурок, гашу его в пепельнице вместе со своим, делаю пару шагов и распахиваю дверь чуланчика.

— Этот? — спрашиваю.

Огреза подносит ладонь ко рту, таращит свои глазищи и слегка наклоняет голову. Потом облегченно выдыхает весь накопившийся в легких воздух.

— Просмотр увесистой корреспонденции я отложил на вечер, — говорю. — Но если хотите, могу и сейчас…

С этими словами я направляюсь к холодильнику, но на втором шаге кто-то хватает меня за лацканы пиджака. Останавливаюсь, смотрю вниз и вижу зеленые глаза Огрезы в восьми сантиметрах от своего подбородка.

— Прошу вас, не открывайте, — молит она. — Прошу вас, не сейчас. Сначала я должна вам все рассказать, а когда уйду, тогда и откроете. Но не раньше, прошу вас!

Вижу руки, вцепившиеся в лацканы пиджака, и судорожно сжатые пальцы.

Потом Огреза прицеливается и губами впивается точно в мои губы.

Весит она, верно, не больше пятидесяти двух килограммов, но я не уверен, что лацканы сами по себе смогут выдержать такой вес, поэтому приходится обнять малютку за талию — так им будет легче.

Огреза первая переводит дыхание. (Я под водой могу пробыть без маски пять минут). Она разжимает руки и откидывает голову назад. Мои губы свободны, и я выпаливаю:

— Если ты это хотела мне сказать, то продолжай рассказ, крошка.

— Простите, — говорит она, — мне пришлось вас остановить и… мне очень неприятно.

— А мне приятно, — говорю, — всякий раз, когда захочешь меня остановить, сразу же останавливай.

— Не открывайте холодильник, пока я здесь.

— Почему?

Она склоняет головку мне на грудь и шепчет в карман пиджака:

— Там внутри — футболист.

Я наморщил лоб, прикрыл глаза и затаил дыхание.

Вообще-то я хорошо расслышат каждое слово, но все-таки хочу удостовериться.

— Что находится внутри холодильника?

— Футболист, — повторяет она.

— Иными словами, игрок в футбол?

Она кивает головой и начинает рыдать, обняв мой галстук.

— Не хочу больше его видеть, — всхлипывает, — прошу вас, дайте мне уйти, прежде чем, прежде чем…

Беру ее за плечи и отрываю от галстука.

— Послушай, малышка, — говорю, — если я верно понял, ты послала мне холодильник с футболистом?

Она кивает.

— Мертвым? — спрашиваю.

Огреза судорожно глотает воздух и смотрит в пол.

— С разбитой головой, — сообщает она между двумя всхлипами.

Чувствую, что кровь во мне забурлила.

— А кто ее разбил? — спрашиваю.

— Не знаю, — отвечает она, — когда я открыла дверцу, он уже был там.

— Ну а где был холодильник?

— В моем доме, — говорит она.

— Ты нашла футболиста с проломленной головой в холодильнике у себя дома?

Она снова кивает.

Теперь вся кровь стучит мне в виски.

— А ты взяла и закрыла дверцу и потом отправила мне холодильник с футболистом, которому проломили голову?

— А что мне было делать? — шепчет она.

Беру ее за пояс и швыряю в зеленое кожаное кресло.

— Слушай меня внимательно, малышка, — сквозь зубы говорю я ей, — не желаю иметь никакого дела с содержимым холодильника. Сейчас ты его заберешь и отвезешь домой вместе с футболистом. Понятно?

Она закрывает глаза руками, но я их отнимаю и прижимаю к ее коленкам.

— Слушай меня еще внимательней, малышка, — повторяю я. — Если у тебя под прической есть хоть грамм серого вещества, ты должна была сообразить: когда в холодильнике обнаруживают футболиста с проломленной головой, то сразу звонят в полицию. Ясно тебе? Понимаешь хоть, что ты натворила? Неужто ты не слышала, что человек, нашедший убитого, должен оставить все как есть, ничего не трогать и даже не ходить, а парить в десяти сантиметрах от пола?

Она широко раскрывает глазищи.

— Но я ничего и не трогала, — лепечет она с таким невинным видом, что меня так и подмывает надавать ей пощечин. — Ничего, клянусь. Я закрыла холодильник и отправила вам все как есть.

С трудом сдержавшись, я судорожно набрасываюсь на бутылку «бурбона», ведь все красные кровяные шарики прилили к голове, и надо дать им отток.

Наполняю стакан до краев и осушаю его залпом.

Красные кровяные шарики вместе с виски текут в живот.

— Хорошо, — говорю, — однако у меня нет ни малейшего желания быть твоим сообщником в этой идиотской истории. Весьма сожалею, но придется мне позвонить в полицейское управление и вызвать господ из отдела особо важных преступлений.

Протягиваю руку к телефону, но Огреза меня опережает: вскакивает с кресла — и хвать за провод.

Аппарат перелетает к ней, и Огреза садится на него.

— Нет, — говорит, — только не полиция. Синьор Пипа, прошу вас, умоляю. Я боюсь!

— Боишься полиции? Так кто же разбил голову этому футболисту?

— Не знаю… вы должны это выяснить.

— Послушай, малютка, — говорю. — Не могу же я отнимать хлеб у полиции. Они дознаются и упекут меня за решетку. Тебя тоже, только отдыхать мы будем в двух отдельных камерах. Ясно тебе? Дай телефон и не дури.

Она отрицательно качает головой и поудобнее устраивается на телефоне. Хоть она и сидит прямо на трубке, я слышу долгий гудок.

— Вы должны меня выслушать, — говорит Огреза. — Полиции нечего совать свой нос в это дело, пока вы не отыщете убийцу.

Берет сумочку, которую я прежде не заметил (мне столько надо было заметить, что на сумочку ни глаз, ни времени не осталось), открывает и роется в ней.

Вынимает одну за другой три ассигнации по десять тысяч лир и кладет их на письменный стол.

— У меня с собой мало денег, — говорит. — Но, может, в качестве задатка этого хватит? Вы частный детектив, и я вас нанимаю.

Облокотясь на письменный стол, я пристально гляжу на нее.

— Послушай, малютка, — произношу я наконец. — При желании я могу, конечно, заняться расследованием, но я не позволяю клиентам посылать мне трупы. Ты совершила серьезное преступление — сдвинула холодильник с места, и я не желаю рисковать лицензией, а то и свободой из-за красивой, но, увы, безмозглой девицы. Ну-ка, отдай телефон.

— А вы займетесь этим делом? — спрашивает она.

— Не знаю. Сначала позвоню в полицию, а уж потом решим.

— Но ведь холодильник уже тут, — говорит она, — пятью минутами раньше, пятью минутами позже — разница невелика. Тем более холодильник вы еще не открывали, и, не скажи я вам, что там внутри, вы бы до сих пор не знали. А открыли бы его лишь сегодня вечером или завтра утром. Прошу вас, выслушайте меня, а уж потом звоните, если не передумаете, в полицию.

Долготерпение не в моем характере. Чувствую, как по животу мурашки забегали, и приходится еще раз подкрепиться доброй порцией «бурбона».

Закрываю глаза и с минуту их не открываю, пока все мурашки не утонут в вине, потом поудобнее вытягиваю ноги под письменным столом.

— Ладно, — говорю, — рассказывай свою чертову историю, но покороче.

Огреза вскакивает, наклоняется, хватает меня за уши и награждает сочным поцелуем чуть ли не в самый нос.

— Спасибо, — говорит, — я знала, что вы меня выслушаете.

Отпускает мои уши и садится в кресло на телефон.

Сует в рот сигарету и закуривает.

— Вы знаете Ого Пальму? — спрашивает.

Похоже, я где-то слышал это имя, но не помню, где и когда.

Отрицательно качаю головой.

Она распахивает глаза и смотрит на меня так, словно я таракан в овощном супе.

— Не знаете! — восклицает она. — Да он самый великий из всех футбольных тренеров!

Теперь вспоминаю — это имя попадалось мне в заголовках спортивных газет.

— Я не увлекаюсь футболом, — отвечаю. — Мне неинтересно глядеть, как игроки бьют бедный мяч.

— Жаль, — говорит она. — Были бы вы болельщиком, мне не пришлось бы вдаваться в ненужные подробности. Так вот, Ого Пальма — тренер команды «Буйни-клуб», и она делит в чемпионате высшей лиги первое и второе места с командой «Апатиа-клуб». Тренер «Апатиа-клуб» — Лука Громини. Между этими двумя командами и их тренерами идет яростное соперничество. Они не жалеют сил, лишь бы нанести друг другу удар побольнее. Завтра эти команды встречаются между собой. Весь город бурлит.

— Да пусть хоть разорвут друг друга на части. Мне лично на это начхать.

Огреза опускает глаза и начинает разглядывать свои колени.

— Ого Пальма, — говорит она, — мой брат. Мы живем в одной квартире.

Она ждет моих вопросов, но я молчу, и тогда она продолжает:

— Орала Капустини был прекрасным центральным нападающим. Он играл в «Апатиа-клуб», и мой брат хотел переманить его в свою команду. Руководство «Буйни-клуб» готово было раскошелиться на триста миллионов лир, но «Апатиа-клуб» не желал его уступить. Мы с Орала случайно познакомились год назад. И сразу влюбились друг в друга. Мой брат тоже любил Оралу, пока не провалились переговоры о его переходе в «Буйни-клуб». Вчера утром Орала пришел ко мне. Попросил приютить его до начала игры. Он боялся, как бы с ним не случилось чего-нибудь неприятного, что помешало бы ему участвовать в завтрашнем матче. Поэтому он не пожелал скрыться вместе с товарищами по команде. Лука Громини за два дня до важных встреч обычно прячет всю команду в надежном месте, но у моего брата всюду есть осведомители.

— Этот Орала Капустини, — спрашиваю, — тот самый, что лежит в холодильнике?

Она кивает и пальцами утирает слезу.

— Значит, твой брат дает в своем доме приют игроку команды-соперника, чтобы охранять его до дня встречи? — удивляюсь я.

— Нет, после неудачных переговоров он готов был сломать Орале ногу. Но брат не знал, что Орала пришел ко мне. Вчера утром брат тоже отвез свою команду в надежное место, чтобы уберечь ее от нападения этих бандитов из «Апатиа». В таких случаях брат возвращается домой только после воскресного матча. А пока никто не знает, где он находится.

— Ну а может, он вернулся домой, — предполагаю я. — Скажем, забыл носовой платок. Увидел твоего дружка и сунул его в холодильник, чтобы этот самый Орала Капустини получше сохранился до матча.

Она замотала головой:

— Полностью исключено. Мой брат не покидает своих футболистов ни на миг.

— А ты? — спрашиваю. — О других рассказываешь, а о себе ни слова. Ручаюсь, что ты болеешь за «Буйни-клуб».

— Невеликое открытие! — фыркает она. — Конечно, я болею за «Буйни-клуб». Но не так сильно, чтобы проломить череп моему возлюбленному, хоть он и был игроком команды-противника. Я любила Оралу и восхищалась его игрой.

Из глаз у нее снова закапало, однако вскоре она тяжко вздохнула и успокоилась.

— Я еще не сказала, как меня зовут, — говорит она, раздавив окурок в пепельнице. — Мое имя Пастилла. А для друзей просто Тилла. Я позирую фотографам для рекламы новых машин и мотоциклов. Вы, наверно, не раз видели меня в купальном костюме на капоте автомобилей либо в шортиках в седле мотоскутера. Зарабатываю я, кстати, совсем неплохо и вот на прошлой неделе приобрела новый холодильник. Я заказала его на заводе и вчера утром получила. Мой брат давно ушел, а я собиралась на работу. У меня не оставалось времени, чтобы поставить холодильник на место. Но по натуре я любопытна, к тому же упаковка нехитрая: разобрать ее нетрудно. Ведь это просто коробка из прессованного картона: достаточно нажать на две пружины — и она открывается. Вот я ее и открыла. Холодильник на колесиках, ну я его и выкатила в прихожую. Осмотрела его внутри и снаружи, осталась довольна и ушла. Думаю, когда вернусь с работы, поставлю его на кухне. В фотоагентстве меня уже ждал Орала. Он спросил, могу ли я приютить его на два дня. Я сказала, что дома никого нет, и дала ему ключ. Через час я ему позвонила. Он сказал, что нашел в прихожей новенький холодильник и отвез его в кухню, на место. В полдень я вернулась домой. Дверь была открыта, а в квартире никого. Я стала искать Оралу, но ни в одной из комнат его не было. Я растерялась. И вдруг вижу на кухонном столе ключ, а потом холодильник с включенным в сеть штепселем. Открыла холодильник, а там Орала с пробитой головой. — Из глаз у нее снова закапали слезы. — Я чуть не упала в обморок, но потом собралась с духом, закрыла дверцу и стала думать. Поверьте, я никак не могла держать в доме покойника. Ведь подозрение сразу же пало бы на брата и на меня. Вызвать полицию я тоже не могла. Эти типы первым делом упекли бы нас с братом в тюрьму, а ведь завтра игра. Я перелистала телефонный справочник и нашла вашу фамилию. Контейнер все еще стоял в коридоре. Поверх моего адреса я наклеила листок с вашим, затем вынула штепсель, отвезла холодильник в прихожую, стараясь ничего не трогать, и снова вкатила его в коробку. Затем позвала истопника и велела ему отвезти холодильник на почту и отправить по адресу. Я пыталась до вас дозвониться, но ваш телефон не отвечал. Потом приходила сюда сама, но дверь оказалась запертой. Поэтому я явилась к вам лишь сегодня.

Она изгибается в кресле и вытягивает руку. Подносит три ассигнации прямо к моему носу.

— Так вы беретесь? — спрашивает.

Мурашки снова забегали по животу, а красные кровяные шарики устремились к ушам.

Крепко стискиваю зубы, потом слегка их разжимаю, чтобы можно было цедить слова.

— Отдай телефон, на который уселась. Не то я заткну тебе глотку и сам его вытащу.

Пастилла закусила верхнюю губу, вскочила с кресла и опустила руку. И вдруг в лицо мне полетело что-то черное.

Я вскинул руки, но опоздал. Невольно зажмурился, и телефонный провод угодил мне прямо в переносицу. Открываю глаза — сплошной красный цвет, и среди этой красноты — дверь, которая закрывается.

Черт побери!

Бросился к двери, но между ног у меня телефон, под мышкой — трубка, а свернувшийся змеей провод обмотался вокруг кисти. В несколько секунд я освободился, но, когда подбежал к двери, было уже поздно.

— Эй, — крикнул я, — подожди!

Увы, коридор пуст, а на лестнице ни живой души.

Огреза исчезла.

Возвращаюсь в комнату, закрываю дверь.

Капля крови падает с носа и сливается с цветом галстука. Прикладываю к носу платок.

— Вот идиотка! — говорю.

В приятное дельце она меня втравила.

Ставлю телефон на место, снимаю трубку и начинаю набирать номер Центрального полицейского управления.

Набираю третью цифру, и тут взгляд мой падает на три ассигнации по десять тысяч каждая… Снова кладу трубку на рычаг.

Лучше сначала пораскинуть мозгами, чтобы не натворить глупостей.

Засовываю в карман ассигнации. Когда монета в надежном месте, мозги шевелятся быстрее. Потом иду взглянуть на холодильник.

Э нет, друзья мои, с полицией шутки плохи! Если я хочу вылезти сухим из воды, лучше ничего не трогать. Я и не подумаю открывать холодильник и заглядывать туда.

Обошел вокруг и вижу: в правом нижнем углу контейнера щель и что-то оттуда торчит, топорщится.

Провод со штепселем.

Перочинным ножиком вытаскиваю провод, иду и втыкаю штепсель в розетку.

Сразу же слышится гудение — холодильник включился в сеть.

— Раз уж покойничек залез в холодильник, лучше ему побыть в холодке, — говорю я сам себе.

Закрываю дверь чуланчика и ухожу.

Глава вторая

Не все обязаны быть футбольными болельщиками, не так ли? Если вы не болельщик, то можете узнать о футболе массу любопытного. Возвращено отправителю.

«Пенальти» — спортивная газета, которая почти все страницы отдает футболу.

В «Пенальти» печатают всякую всячину. Репортажи о сыгранных матчах, прогнозы по поводу матчей еще не сыгранных, разные истории про футболистов, тренеров, президентов, массажистов — словом, про всех, кто как-то причастен к футболу. Сплетни, слухи, происшествия, которые произошли и должны произойти, инсинуации, обвинения и контробвинения, полемика и множество других футбольных новостей, всего и не перечислишь.

Главный редактор «Пенальти» — мой давний школьный товарищ.

Помнится, мы его все время пинали, ведь голова его была точной копией футбольного мяча, и даже швы на ней были.

Я подумал, что он может рассказать кое-что интересующее меня о футбольном мире, с которым я совершенно незнаком, и потому отправился в редакцию газеты.

Вылез из машины возле небольшого здания редакции и хотел было войти в ворота, как вдруг швейцар бросился мне наперерез и в прыжке попытался отфутболить меня на улицу.

Я уклонился и влетел в ворота.

— Вход воспрещен, — сказал вратарь-швейцар, поднимаясь с земли.

— Сожалею, но я забил гол, — говорю, — и теперь намерен побеседовать с главным редактором.

Поднимаюсь по лестнице и вхожу в большой зал, где полно народу; одни входят, другие выходят, и у всех в руках какие-то листы. Курьеры, журналисты, типографские рабочие.

Один тип попытался обойти меня сзади, но я увернулся и устремился дальше.

Мне удается добраться до середины зала, но тут мне ставят подножку, и я оказываюсь на полу.

Поднимаюсь и слышу свист.

Подбегает какой-то типчик в черном костюме с белой каймой и в рубахе с расстегнутым воротом. Во рту у него судейский свиток.

Он вынимает свисток изо рта и показывает мне на дверь.

— Вон, — говорит.

— Да вы шутите! — восклицаю я. — Мне дали подножку — и вы меня же удаляете?

— Вон, и без разговоров, — повторяет он, тыча в меня пальцем.

Пришлось пощекотать этому хмырю подбородок.

Тип в черном спортивном костюме растянулся на полу, а я пересек зал и вышел в коридор.

Добираюсь до двери с табличкой: «Главный редактор синьор Остерегино».

Стучу и вхожу.

Мой бывший школьный товарищ сидит за письменным столом и держит в руке ножницы.

На голове у него шляпа, а на самом кончике носа — очки.

Он вскидывает голову, глядит на меня и ножницами поднимает очки чуть повыше.

— О, Пипа, привет! — восклицает он.

— Привет, — говорю, — нелегко до тебя добраться, особенно тому, кто никогда не играл в футбол.

Он смеется, и очки сползают на кончик носа.

— Вот я и удивляюсь, — говорит он, снова ножницами поддевая очки. — Сегодня трудный день. Совсем неподходящий для визитов. Чего тебе надо? Трупов у нас нет, все пока живы.

— Это я заметил, — говорю.

Снимаю с него шляпу, осматриваю голову и водружаю шляпу на прежнее место.

— Вижу, мяч у тебя еще в порядке, — говорю, — за все эти годы не скукожился.

— Кончай со своими комплиментами, — морщится Остерегино. — У меня времени в обрез. Говори, зачем пришел, и катись.

Сажусь, закуриваю.

— Мне нужен билет на воскресный матч, — отвечаю, — в городе его не достать.

— Хочешь, чтоб тебе все кости переломали? — удивляется он. — Завтрашняя встреча будет горяченькой. Все места в больницах уже забронированы. Я бы дал тебе свой редакторский пропуск, да боюсь, потом тебя не отыщу. Кто знает, в какую больницу ты угодишь.

— Не волнуйся, — отвечаю. — Я не болею ни за одну из команд и в драку не ввяжусь.

Остерегино с сомнением глядит на меня, но все же лезет в бумажник за пропуском.

— Вообще-то на нем моя фамилия, — говорит он, роясь в бумажнике, — а значит, кто-нибудь да вернет мне его.

Протягивает мне зеленый бумажный прямоугольничек. Беру его и кладу в карман.

— А ты не пойдешь? — спрашиваю.

— Что я, сумасшедший — ходить на матчи! Я из редакции ни ногой. — Он снова берется за ножницы и водружает на переносицу упорно сползающие очки. — Можно подумать, ты прилетел с другой планеты, — говорит он. — Самый большой болван в городе — и тот знает все об этих двух командах.

— Да, я прилетел с другой планеты, — отвечаю, — и ничего о них не знаю.

— Подробно рассказывать обо всем у меня нет времени, — говорит Остерегино. — Могу лишь сказать, что матч закончится нулевой ничьей, хоть битва и будет жаркой. Ведь первого, кто по несчастливой случайности забьет гол, толпа тут же подвергнет линчеванию — правда, если пришедшим в отчаянье болельщикам удастся прежде перебить болельщиков ликующих. В «Апатиа» центральным нападающим будет играть Капустини. Он потрясающий центрфорвард, но, учти, с защитниками «Буйни-клуб» много не наиграешь. В свою очередь в «Буйни-клуб» правым полусредним будет играть Отбивало, хоть он и прирожденный центр нападения. У Отбивало мозги в ногах, и, когда у него болит голова, приходится ему делать педикюр. Единственное слабое место в «Буйни-клуб», если его можно назвать слабым местом, — это центральный полузащитник. Сорок лет назад он был лучшим полузащитником в мире, но теперь ему шестьдесят восемь лет. Ого Пальма хотел вывести его из состава команды, но не смог. Он нечто вроде талисмана у игроков и болельщиков, которые зовут его «дедушка», к тому же он родственник президента клуба. Да и потом, его непременное участие в матче стало традицией. Два года назад его хотели залучить в приют для престарелых и даже давали за него блок заграничных сигарет, но руководство клуба отвергло это предложение. В игре ему еще удается пробить на целых три метра, если только мяч к нему попадает. Но удар он, несмотря на свой преклонный возраст, выполняет отменно. Он единственный, кого игроки уважают, ведь он уже седовласый старец. Зовут его Слюни, и играет он в пальто под майкой. Недавно возникли жаркие споры: Федерация пыталась запретить ему играть с грелкой на груди. Но потом все уладилось. У меня все. Чао.

Тушу ногой сигарету и поудобнее устраиваюсь на стуле.

— Хотелось бы еще кое-что узнать об Ого Пальме.

Остерегино опускает ножницы и скрещивает пальцы.

Потом начинает рассказывать, быстро-быстро, я еле за ним поспеваю.

— Ого Пальма — самый молодой и талантливый из всех тренеров. Ему тридцать два года. Еще юношей он играл за «Буйни-клуб». Но в двадцать лет получил сильную травму, и пришлось ему навсегда покинуть поле. В момент удара по воротам он сломал ногу о боковую штангу. После этого сильнейшего удара нога вместе с мячом полетела в сетку. Вратарь растерялся и в прыжке поймал ногу, а мяч влетел в ворота. И это был победный гол. Все сказали, что Ого Пальма заранее придумал такой трюк, чтобы забить гол. Тот матч стал последним для Ого Пальмы. Ногу ему потом пришили, но играть он больше не смог. Он стал тренером команды «Буйни-клуб» и остается им по сей день. Ого обожает свою команду и ненавидит все остальные. Особенно «Апатиа». Дай ему волю, он бы живьем сжег всех игроков основного состава и запасных, а заодно и президента клуба. Ну вот, теперь уж точно хватит. Чао.

Входит молодой человек без пиджака, и Остерегино протягивает ему только что вырезанную из газеты фотографию.

— Подбери подпись, — говорит он, — и отправь в типографию. — Потом смотрит на меня. — Ты еще здесь?

— Ты ничего не рассказал о Луке Громини.

— Тренер «Апатиа» тоже был хорошим нападающим, но однажды у него на поле лопнули трусы, и с тех пор он перестал играть. Сейчас ему под пятьдесят, но он еще способен бежать по полю, обходя стенку и держа мяч на голове так, словно тот прилеплен к ней самым лучшим клеем. Он ненавидит «Буйни-клуб» и, если б мог, изжарил бы всех игроков основного состава и запасных, а заодно и самого президента клуба. Но первым делом — центрального полузащитника Слюни. — Остерегино поднимается и щелкает ножницами у меня перед носом. — А теперь, — говорит, — вставай и топай отсюда. Не могу я рассказывать историю всех игроков и тренеров подряд — дел невпроворот. Если тебя интересует история тетушки кого-нибудь из футболистов, спустись в наш архив. Там все что хочешь найдешь.

— Спасибо за помощь, — отвечаю я.

Встаю, но к двери не иду. Мой взгляд падает на старую, сложенную вдвое газету, лежащую на письменном столе.

Меня заинтересовало заглавие статьи: «Судья не знал, что мяча не было».

— Что это? — спрашиваю я, указав на снимок моему школьному товарищу.

— Репортаж о прошлогоднем матче этих же команд. Он мне пригодится для завтрашней статьи. — Он протягивает мне газету. — Хочешь почитать, пожалуйста. Только больше ко мне не приставай. Садись вот сюда — и когда прочтешь, тихо-мирно пойдешь домой.

Я беру газету и сажусь.

А он, не отрываясь от телефона, беседовал одновременно с кучей людей, которые входили, выходили, вбегали, кричали, бормотали что-то.

Ну и дела творятся в этом футболе, друзья мои!

С первых же строк я понял, какой это дикий вид спорта. Мне казалось, будто я читаю отчет о битве двух племен голодных людоедов, которые сражаются за пленника, чтобы потом его изжарить.

Стоит ли рассказывать вам о ходе футбольной баталии и о том, что творится на трибунах! Вы и сами можете себе все это представить, если хоть раз видели футбольный матч. Просто вообразите себе самое худшее и помножьте на тысячу.

Но так было лишь до решающего момента в игре, а дальше я передаю слово корреспонденту газеты, который все описал наилучшим образом:

«Пошла шестая минута второго тайма. Игра стала особенно ожесточенной, и ни пробитые головы, ни сломанные ноги уже не в силах были сдержать ярость футболистов. Мяч — лишь предлог, чтобы нагнать противника и избить его до полусмерти. На шестой минуте Тузи получил мяч от Петарды, но Опора, правый полузащитник „Буйни-клуб“, перехватил его и сильнейшим навесным ударом отправил мяч на трибуну, к зрителям. С этого момента игра пошла уже без мяча. Марко Петарда дал подножку Опоре, и тут же за Марко бросились в погоню правый полусредний Навалли и пришедший ему на помощь Рубцали, которого, однако, точным ударом уложил на землю Оралу Капустини. На Капустини молниеносно напал Покойни, которого, однако, перехватил Кортизон-два. Боевые действия развиваются с молниеносной быстротой, игроки перемещаются с одного края поля к другому, а судья на бегу спокойно дает сигнал продолжать встречу, ничуть не смущаясь исчезновением мяча. На двадцать второй минуте желто-розовые из „Апатиа“, похоже, начинают брать верх. Все игроки сбились в кучу у ворот фиолетово-голубых, но тут вратарь Кирпичини снимает бутсу и бросается в гущу схватки. Защитник Осипли натыкается на бутсу головой и падает; Кортизон-два и Затмилло атакуют вратаря фиолетово-голубых. Судья Шипито с невозмутимым видом наблюдает за происходящим. Из кучи игроков выныривает Рубцали и бежит через все поле, чтобы напасть на вратаря желто-розовых Кису. Но за Рубцали устремляются двое желто-розовых, которых в свою очередь преследуют трое фиолетово-голубых, за которыми гонятся трое желто-розовых. Основные события развертываются теперь в центре поля, а мяча по-прежнему не видно. Но судья этого не замечает. Весь стадион неистовствует, никто не следит за игрой, которая давно уже продолжается без мяча. Я сказал „неистовствует“, но это не совсем точно, ведь на поле идет невиданная по своей ярости и жестокости битва. Она продолжается и после окончания матча. Никто не заметил, что игроки, поддерживаемые санитарами, вернулись в раздевалки. Солнце уже давно зашло, когда на поле выехали и выстроились в ряд двенадцать пожарных машин. Мощные струи брандспойтов погнали зрителей к выходу. Завтра будет известен итог встречи. Наши специальные корреспонденты уже объезжают больницы, морги и кладбища города. На трибуне, кроме огромного количества изорванной в клочья одежды, найдены восемь париков, тридцать два искромсанных уха, тысяча семьдесят два зуба, из которых восемьдесят четыре кариозных, двадцать восемь золотых и шестнадцать металлических; а также шесть коленных чашечек, четыре лодыжки, девять евстахиевых труб и один пупок. Все это предоставлено в распоряжение зрителей и хранится в служебном помещении при стадионе».

Я даже присвистнул.

Ну и обстановочка, друзья мои!

Бросаю газету на письменный стол.

Остерегино смотрит на меня. Кончиком ножниц берет шляпу и водружает ее на макушку.

Вижу, что спереди поля все изрезаны.

— Интересная будет завтра игра? — спрашиваю.

— Конечно! — восклицает Остерегино. — Матч будет горяченький, хоть и не такой бурный, как в прошлом году.

— Думаешь?

— В цену билета включена стоимость успокоительной таблетки и стакана ромашковой настойки. Нельзя будет войти на стадион, не проглотив таблетку и не выпив ромашки. Приказ полиции, — объясняет Остерегино. — Но вот поможет ли это при всеобщем-то психозе?!

Зазвонил телефон, мой бывший товарищ по школе кладет ножницы и берет трубку.

Видимо, он чем-то очень доволен: улыбается и звонит в колокольчик.

— Хорошо, — говорит, — возвращайся в редакцию. Я посылаю Киломеди и фотографа.

Кладет трубку и радостно потирает руки.

Тут входит тип в черном свитере, из воротника торчит маленькая головка, а в зубах трубка.

— Вызывал меня? — спрашивает он.

— Мы разведали, где прячется команда «Буйни-клуб» до начала матча, — говорит Остерегино. — На Вилла-Варикоза.

Черный Свитер вынул трубку изо рта и присвистнул, потом снова сунул трубку в пасть.

— Езжай туда и захвати фотографа, — продолжает мой бывший школьный товарищ, ныне главный редактор «Пенальти». — Постарайся-раздобыть любопытные для газеты подробности, но только незаметно, тайком.

— Черт побери, лечу! — восклицает Черный Свитер и убегает вместе с трубкой и всем прочим.

Я встаю.

— Чао, — говорю, — береги себя, Остерегино.

Мой бывший школьный товарищ вскакивает со стула.

— Вот незадача! — говорит он. — Ты все еще тут? Не станешь, надеюсь, болтать, где прячется «Буйни-клуб»?

— Скажешь тоже, — отвечаю. — Я ничего не слышал, у меня вдруг заложило уши.

Открываю дверь и ухожу.

Уже час дня, в животе пусто, надо его чем-нибудь заполнить.

Останавливаюсь у первой попавшейся траттории, велю принести баклажаны, фаршированные виноградными выжимками, и двенадцать яиц вкрутую.

Полбутылки «бурбона» уходит на то, чтобы помочь пищеварению, затем встаю и иду к телефонной будке. Нахожу номер телефона Огрезы, записываю заодно и ее адрес, набираю номер и минуты две слушаю длинные гудки.

Никто так и не ответил. Я повесил трубку и вернулся за столик.

Чем больше я об этой истории думаю, тем меньше она мне нравится. У меня нет никакой охоты связываться со всеми этими безмозглыми фанатиками.

И я принимаю окончательное решение.

Сажусь в машину и еду к Огрезе — взглянуть на ее гнездышко.

Мне повезло: удалось проскользнуть в подъезд незамеченным. Ищу на почтовых ящиках имена Пастиллы и Ого Пальмы. Ага, третий ящик ее, номер квартиры тоже три.

Отлично, значит, не придется по лестнице топать.

Нахожу квартиру, стучу — никакого ответа. Отмыкаю дверь, как всегда, зубочисткой, замок-то простенький.

Вхожу и закрываю за собой дверь. Я в прихожей, а напротив — гостиная. Справа кухня и ванная комната, слева два коротких коридора ведут в две спальни с гардеробом и еще одной ванной.

Одна комната, надо думать, Огрезы, а другая — Ого Пальмы.

Неплохая квартирка!

На первый взгляд все в полном порядке, нет никаких видимых следов борьбы, однако на серьезный осмотр у меня времени нет, к тому же не очень-то это и интересно.

В прихожей замечаю туго набитый доверху шотландский рюкзак — непременную принадлежность футболиста.

Рюкзак открыт, и сверху лежит желто-розовая майка. Кажется, такая спортивная форма у команды «Апатиа».

Скорее всего, это рюкзак Оралы Капустини, того, что покоится в холодильнике.

Оставляю рюкзак нетронутым и иду на кухню. Она довольно большая и очень чистая. Стеклянная дверь ведет во внутренний дворик с маленькими воротами, за которыми начинается переулок.

Служебный вход, как раз то, что мне нужно. Спускаюсь во дворик, захлопываю дверь кухни, отворяю ворота и выхожу в переулок, не забыв закрыть ворота.

Сажусь в машину и включаю третью скорость.

Теперь я точно знаю, что делать. Поставлю холодильник на прежнее место, позвоню в полицию, и к черту всех и вся.

Возле моего бюро есть контора по прокату автомашин. Направляюсь туда. Беру напрокат фургончик и оставляю на хранение свой «блимбуст»: холодильник туда не влезет.

На все это у меня уходит больше часа.

В кабинете я согрел воду и аккуратненько снял с холодильника марки и наклейку с моим адресом.

Ненароком смыл и наклейку с адресом Огрезы, но это не беда.

Потом отключил шнур и заткнул его вместе со штепселем в отверстие контейнера, после чего взвалил холодильник на спину и понес вниз по лестнице.

Вы, должно быть, скажете, что он тяжеловат? Ерунда, я бы снес этот холодильник и держа его под мышкой, не будь он таким громоздким.

Погрузил его в фургон, сел за руль и поехал.

Глава третья

Дорожные контрольные посты никому не нравятся. Особенно когда везешь труп в холодильнике.

Неплохая штука эти фургончики. Мотор у них что надо, и с места берут хорошо, даже если сразу вторую скорость включить.

Не так хорошо, как серийные машины, но для фургончика лучшего и желать нельзя.

Веду машину и насвистываю себе, а заодно о делах думаю.

Отвезу сейчас холодильник на прежнее место, потом верну Остерегино пропуск на стадион.

Лезть в эту толпу маньяков — нет уж, увольте, футбол не вызывает у меня ни малейшего интереса, ну а уж болельщиком я и вовсе никогда не был.

Очень меня радует, что из кухни есть выход прямо в переулок. Отнести на прежнее место холодильник, включить штепсель и уйти — на все это мне хватит двух минут.

Стоп. У меня в кармане три ассигнации по десять тысяч лир. Весят они немного, но на мою совесть легли тяжким грузом.

Оставлю в кухне на столе две ассигнации по десять тысяч и одну пятитысячную.

А пяти тысяч на служебные расходы мне еле-еле хватит.

Потом из первого же телефона-автомата позвоню в Центральное полицейское управление.

Для тренировки пытаюсь говорить фальцетом.

— Алло? — говорю. — Дайте мне отдел особо важных преступлений. Особо важные? Для вас есть свеженький мертвец в холодильнике на улице Скиццо, дом четырнадцать, квартира три. — И бум.

С этим «бум» обычно вешают трубку.

Вот я почти у цели.

Сворачиваю в переулок и не успеваю крутануть руль, как приходится вовсю жать на тормоз.

Мой фургончик застывает в миллиметре от заднего бампера полицейской машины.

Черт побери, ну и дела!

Машина стоит как раз у ворот, а переулок такой узкий, что между нею и стеной даже пустую пачку сигарет не просунуть.

К воротам прислонился тип в надвинутой на глаза шляпе и с сигаретой в зубах. За версту видно — полицейский.

Притворяюсь наивным дурачком.

— А проехать никак нельзя? — спрашиваю.

— Нет, — отвечает он, — никак.

— Что-нибудь случилось? — спрашиваю, а сам даю задний ход.

Оборачиваюсь и вижу, что в мой бампер упирается вторая полицейская машина.

Я глубоко и тяжко вздыхаю.

«Так, — говорю я себе. — Обложили меня! Вместе с холодильником и всем прочим».

Из машины выпрыгивает лейтенант Трам, за ним Каучу, а следом еще несколько фараонов.

А к дому тем временем подкатывают другие полицейские машины. Приходится выключить мотор и нажать на тормоза. Открываю окошко кабины и спрашиваю:

— Что тут происходит?

Сержант Каучу хватается за ручку дверцы, которую я приоткрыл.

— Лейтенант, — зовет он. — Посмотрите, кого я встретил. Пипу!

Слезая, я, словно невзначай, даю ему пинка, да так ловко, что он проглатывает пуговицу со своей рубашки.

— Лейтенант, — обращаюсь я к Траму, — что это вам вздумалось и спереди и сзади меня дорожные посты ставить? Можно, спрашивается, человеку в этом городе ездить свободно?

Лейтенант Трам едва не касается своим носом моего.

— Какое, однако, совпадение! — восклицает он. — Как ты тут очутился?!

— Ездить по улицам никому не запрещается, — отвечаю. — Я купил холодильник и везу его домой. Что, и это запрещено?

Трам окидывает пронзительным взглядом мой фургончик и холодильник.

— Ты что, транспортную контору открыл? — спрашивает Каучу и, откашлявшись, выплевывает в ладонь пуговицу. — Это не проезжая дорога, — говорит он, — а тупиковый переулок. Лейтенант, прикажите надеть на него наручники и отправить в Центральную.

— А-а, так это тупик? — удивляюсь я. — А я-то думал, здесь кратчайший путь к центру города.

Трам, прищурившись, разглядывает меня.

— Кратчайший путь, говоришь? Ты что, за дефективного меня считаешь? Как ты связан с этой историей?

Он показывает на дверь, ведущую в кухню.

Делаю вид, будто с неба свалился и с трудом удержался на ногах.

— Какой еще историей?! Мне надо отвезти домой холодильник, а вы мне дорогу преградили, вот и вся история.

— Лейтенант, разрешите проломить ему башку! — кричит Каучу.

Бросается на меня, но я локтем попадаю ему точно в горло, и он повисает в воздухе.

— Прекратите, — говорит Трам. — Незачем попусту время терять с этим наглецом. — Поворачивается к полицейским и добавляет: — Он пока останется тут. Попытается бежать, стреляйте ему в ноги.

— Не беспокойтесь, лейтенант, — говорит один из фараонов, расстегивая кобуру, — пара конфеток в лодыжку быстро его вразумят. Я с пятидесяти метров не промахиваюсь.

— Ты же пока что придумай правдоподобную версию, — обращается ко мне Трам. — Потом расскажешь ее мне. Пошли, да побыстрее.

Трам, Каучу и парочка фараонов открыли дверь кухни.

Я остался у ворот с двумя ангелами-телохранителями по бокам: один впереди и один, со взведенным пистолетом, сзади.

— Какие вы милые, приятные люди, — говорю. — Но не хватайте меня за пиджак. Не собираюсь я удирать без моего дорогого холодильника. Он мне недешево обошелся, и я никому его не доверяю.

Прислоняюсь к воротам, закуриваю сигарету.

Интересно, что здесь делает весь отряд по борьбе с особо опасными преступлениями, в просторечии «особо опасные».

Я был в квартире всего два часа назад, и там было пусто. Но раз пришел Трам со всеми своими фараонами, значит, кто-то там есть, и наверняка не в полном здравии.

Может, после моего визита в квартиру вернулась Огреза? И кто-то проломил ей голову?

Черт возьми! Меня бы это огорчило.

Вспомнил о ее зеленых глазах и ее милом способе останавливать человека, если тот намерен у нее что-нибудь отобрать.

И еще ее ножки, словно выбегающие из-под юбки. Помните, друзья, какая у нее пара ножек?

А может, туда вернулся ее брат Ого Пальма?

Я бы предпочел, чтобы голову проломили ему.

Впрочем, не исключено, что он сам кому-то проломил голову. Сомнений быть не может: раз прибыли «особо опасные», значит, есть мертвец, и умер этот человек не от старости.

Тут я вспомнил о футболисте в холодильнике всего в двух метрах от фараонов. Тоненький голосок нашептывает мне в ухо: «Смывайся, пока не поздно».

Совсем неплохо было бы смыться, ведь дело оборачивается не самым лучшим образом. Я чуть не расхохотался, когда объяснял, что везу домой новый холодильник. Неужели лейтенант Трам, опытный полицейский, поверит такой дурацкой выдумке?

Ну смоюсь я, а потом?

Лучше повремени, Пипа.

Даже если этот болван промахнется, неприятностей мне не избежать. Смыться — значит невольно подтвердить, что я совершил нечто противозаконное.

Разумнее всего по-прежнему притворяться, будто с неба свалился.

Может, тем временем фортуна и придет мне на помощь.

Минуты летят, проходит четверть часа, полчаса. Никто не появляется.

Фараоны позволяют мне подвигаться, но глаз с меня не спускают.

Тот, что с пистолетом, открыл дверцу фургончика и включил радио.

Играют твист, и моя коленка начинает дергаться в такт музыке.

Потом музыка смолкает, и голос диктора сообщает спортивные новости. Он говорит о завтрашней встрече, советует всем сохранять спокойствие.

Отряды полиции будут посланы на стадион, да еще им придадут войска, пожарных, ночные патрули, мусорщиков и свободных от работы вагоновожатых.

Словом, волноваться не стоит.

Затем он сказал, что обе команды перед игрой находятся на сборах, а где — неизвестно. Составы команд будут объявлены лишь в самый последний момент. Однако можно предположить, что они не претерпят изменений по сравнению с прошлогодней встречей. Не исключены, правда, перестановки отдельных игроков. Вот предварительные составы:

«Буйни-клуб»: Кирпичино, Воздержини, Осипли, Опора, Слюни, Круто, Рубцали, Навалли, Отбивало, Плывули, Покойни. «Апатиа-клуб»: Киса, Пропалло, Крохотули, Перекатино, Уморили, Стандарт, Петарда, Тузи, Капустини, Кортизон-два, Затмилло. Судья — Шипито.

Я постарался запомнить всех до одного. Но Капустини-то уж точно завтра на поле не выйдет. Когда он вывалится из холодильника, то будет в плохой форме и играть не сможет.

Прошел еще час, мне все это начало надоедать; вскоре на соседней улице послышался шум отъезжающих машин.

Должно быть, это доктор Телл с помощниками кончили свою работу по опознанию трупа.

И верно, не прошло и десяти минут, как из кухни вышел лейтенант Трам со своей свитой.

— Черт возьми, — говорю, — сколько времени тебе понадобилось!

— Уж сколько нужно было, столько и понадобилось.

Хватает меня за локоть и подталкивает к фургончику.

— Э, — говорю, — мне надо холодильник домой отвезти.

— Не волнуйся, — отвечает Трам, — если хочешь, ставь в холодильник пиво, оно тебя дождется. Поговорим кое о чем, и вернешься.

— О чем это? — спрашиваю.

Он впихивает меня на заднее сиденье, а сам устраивается рядом. За руль садится Каучу.

Вижу, что один из полицейских забрался в мой фургончик и сел на место водителя.

Трам смотрит на меня.

— Ничего мне сообщить не желаешь?

Каучу дал задний ход и выехал на автостраду.

— Да мне сообщать особенно нечего, — отвечаю я. — А вот тебе не мешало бы кое-что объяснить. Задержал меня на пути домой, затолкал в свою машину и везешь в Централку, да еще задаешь всякие вопросы. Есть от чего растеряться!

— Смотри, так недолго и шею себе сломать, — усмехается Трам.

— Я все ждал, что ты снимешь свою дорожную заставу, — говорю. Оборачиваюсь и вижу, что моя машина следует за нами в нескольких метрах. — Кстати, я не прочь узнать, что ты там делал со своей командой.

— Работал, — отвечает Трам. — У меня нет времени возить холодильники.

— Значит, в том доме кого-то прикончили, — говорю.

— Само собой.

— Мужчину или женщину?

— Вскрытие покажет, — говорит Трам. — А тебя это очень интересует?

— Ни капельки, — отвечаю. — Я спросил так, из любопытства. Тебе это неприятно?

— Мне? Почему же? — возражает Трам. — Ведь я тоже человек любопытный. Но с какой стати я буду отвечать на твои вопросы, если ты на мои не отвечаешь?

Выбрасываю в окошко окурок сигареты и откидываюсь на спинку сиденья.

— Хорошо, — говорю, — в следующий раз как захочу купить и отвезти домой холодильник, спрошу у тебя разрешения.

Мы въехали во двор Центрального полицейского управления.

Трам, а за ним и я вылезли из машины. Каучу поехал дальше, во внутренний дворик, а за ним последовал мой фургончик с холодильником.

Сейчас, подумал я, откроют они холодильник, вот тогда попробуй, Яко, придумать хитроумное объяснение.

«Смывайся, Яко, пока не поздно!» — шепчет мне в ухо назойливый голосок.

«Молчи, болван, — отвечаю я голосу. — Смываться? Чтобы меня потом во всех смертных грехах обвинили?»

Трам открывает дверь своего кабинета, и я вхожу. Сам же он останавливается на пороге и заводит разговор с двумя фараонами. Что он им сказал, я не расслышал, но только один из фараонов поглядел на меня и вздохнул.

Я сел, закурил сигарету, а потом и Трам устроился за письменным столом.

— Так вот, — говорит, — у меня есть для тебя приятная новость. Я забыл всю чушь, которую ты мне плел. Будем считать, что ты прибыл сюда секунду назад; и я готов проявить полнейшее понимание. Я даже согласен дать тебе пять минут на то, чтобы ты придумал цельную, правдоподобную историю, а я пока взгляну на свои записи. Но она должна быть правдоподобной, иначе я упеку тебя в одиночку, и ты просидишь там, пока у тебя на шее грибы не вырастут. Ясно тебе?

Выпускаю струйку дыма и откидываюсь на спинку стула.

Трам вынимает свою записную книжку и делает в ней какую-то пометку. Потом зазвонил телефон, он поднимает трубку и слушает, не переставая писать. Ответил «хорошо». повесил трубку, взглянул на меня и снова углубился в записную книжку.

Не прошло и трех минут, как вошел фараон и поставил на стол бутылку «бурбона» и стакан.

— Я подумал, что тебе не мешает заправиться горючим, — сказал Трам.

Еще как не мешает, черт возьми! Стенки живота от сухости уже трескаться начали.

— Иногда ты неплохо выполняешь свой долг, — говорю.

Он наливает мне полный стакан, и я его залпом осушаю.

— Ну, рассказывай, — говорит Трам, — я уже навострил уши.

— Так вот, — начинаю я, — купил я холодильник по просьбе одного клиента. Ему захотелось подержать в холодке труп, пока ты со своими людьми не примчишься. На этот раз ты меня опередил.

Трам стал багроветь, густо так, словно солнце на закате. Но раньше, чем кровь брызнула у него из всех пор, раздался телефонный звонок.

— О! — воскликнул он и уставился на меня. — Да, фотографию, отпечатки пальцев и все остальное… Само собой, и анализ крови… принесите все мне в кабинет, как только закончите.

Кладет трубку, а сам глаз с меня не сводит.

Я набираю в легкие побольше воздуху и потихоньку начинаю его стравливать, как машинисты — пар.

— А вы, я вижу, заглянули в холодильник, — говорю наконец.

— Поверь, у нас другого выхода не было, — пропел Трам.

Наливает мне еще стакан «бурбона», и я выпиваю его медленно, маленькими глотками.

— Утром, когда я пришел в свое бюро, — говорю, — мне с почтой прибыл холодильник.

Трам сжал зубы, глаза и кулаки.

— Не бесись, — говорю, — на этот раз я тебе чистую правду рассказываю. Холодильник я даже не открыл. Имени отправителя не было, и я решил, что холодильник послал завод. Ну, в надежде, что я его испробую и куплю. Вот я и решил отвезти его домой.

— Значит, ты холодильник не открывал и, что там внутри было, не знаешь?

— Все верно, — подтвердил я. — Но чуть позже пришел один человек и сказал, что холодильник послал он и хотел бы нанять меня для одного дела.

— Мужчина или женщина?

— Я не спрашивал, — говорю. — От предложения я отказался и только было хотел тебе позвонить, как тот человек удрал. Тогда я решил отвезти холодильник на прежнее место и потом позвонить в полицию. Ведь этот человек сказал мне, что в холодильнике — футболист.

Трам стукнул кулаком по столу.

— Как отучить тебя от вранья? — сказал он, укоризненно качая головой. — В холодильнике не было никакого футболиста. На этот раз ты перестарался.

У меня язык меж зубов застрял, и я его еле выдернул.

— Не было никакого футболиста? — говорю. — Кто же там был?

— А ты не догадываешься?

Открывается дверь, входит Каучу и подносит картонную коробку прямо под нос лейтенанту Траму.

— Показал рекордное время! — восклицает Каучу. Смотрит на меня и пытается изобразить усмешку, скривив правый уголок рта. — Комнатка для тебя готова, — говорит. — Я свежие простыни постелил.

У меня нет времени слушать его тупые остроты. Не отрываю глаз от коробки. Трам ее открывает и извлекает оттуда бутсу.

Бутса, похоже, левая.

— Значит, ты бутсу держишь в холодильнике? — говорит Трам. — А может, ты и этого не знал?

— Право слово, не знал! — восклицаю. — Я думал, там лежит футболист в бутсах и всем остальным. Куда же остальное-то девалось?

— Футболиста мы нашли под кроватью в квартире на улице Скиццо, четырнадцать, — отвечает Трам. — Убийца стукнул его бутсой по виску. Потом сунул ее в холодильник. На каблуке есть следы крови.

Ну и дела! Что-то в этой истории концы с концами не сходятся. Да и сама история невероятная.

Зачем Огрезе понадобилось мне врать?

Я застываю с раскрытым ртом и, раз уж он открыт, вливаю в него остатки «бурбона».

— Ага, значит, ты полагал, что в холодильнике мертвец, убитый кем-то футболист, и возил его в машине по городу, даже не подумав позвонить в полицию! — восклицает Каучу. — Одного этого достаточно, чтобы продержать тебя в халатике до Страшного суда.

Хватаю штемпельную машинку, лежащую на письменном столе, и запечатываю ему губы двумя металлическими скрепками — пусть немного помолчит.

— Попробуй поговорить ушами, Каучу!

Он пытается пнуть меня ногой в живот, но промахивается и бежит в медицинскую часть снимать швы.

— Итак, — повторяет Трам, — ты не знал, что в холодильнике бутса?

— Я же тебе сказал. Я думал, что там футболист, целиком. Некий Капустини, центральный нападающий «Апатиа-клуб». Вы его нашли под кроватью?

— Его самого, — отвечает Трам. — Кто его туда положил?

— Не знаю. Я все тебе рассказал.

— Не все, — говорит Трам. — Ты не сказал, кто послал тебе холодильник, а потом пришел к тебе.

— К сожалению, я не успел вернуть задаток и потому не могу назвать имя клиента. Но тебе нетрудно будет догадаться.

— В квартире жили тренер «Буйни-клуб» и его сестра, — говорит Трам. — К тебе приходил Ого Пальма?

— Нет, не он, — отвечаю.

— Значит, его сестра, — заключает Трам, — где она теперь?

— Не знаю. Учти, я тебе ничего не говорил.

— Само собой, но все равно спасибо.

— Скажи, а как вы труп обнаружили? — спрашиваю.

— Консьержка, как всегда, пришла убирать квартиру. Стала водить пылесосом под кроватью и на него наткнулась. Сначала позвонила в полицию, а затем упала в обморок.

— Не женщина, а клад! — говорю. — Обычно консьержки оставляют под кроватью и креслами слой пыли вместе с трупом.

— Так ты не хочешь сказать, где прячется твоя клиентка?

— Не знаю, — говорю. — Уходя, она бросила мне в лицо телефон, и я не успел ничего спросить.

Трам кладет бутсу в коробку и закрывает ее.

— Неважно, — говорит он. — Мои люди, если надо, находят даже иголку, и не в стоге сена, а в дремучем лесу. Еще до вечера оба, и братец и сестрица, будут тут.

Я поднимаюсь, ставлю стакан на письменный стол.

— Торопишься улизнуть? — говорит Трам.

— Вовсе нет, — отвечаю. — Для меня эта история закончилась. И закончилась бы двумя часами раньше, не появись ты со своим караваном.

— Ты возил с собой орудие преступления, и один этот факт обязывает задержать тебя, Яко. Но я, так и быть, закрою на это глаза. Конечно, при условии, что ты выключишься из этой истории.

— Начисто выключаюсь, — отвечаю. — Отошлю клиентке задаток вместе с наилучшими пожеланиями.

Входит агент и вручает Траму лист бумаги.

— От доктора Телла, — говорит он. — Вскрытие не полное, но за точность экспертизы доктор ручается на девяносто пять процентов.

Трам берет лист и читает.

Начинает тихо, гортанно похохатывать.

— Ну, — говорит он, — пожалуй, я не зря тебя отпускаю. Мне и угрызаться не придется: бутса, которую ты возил в холодильнике по городу, не была орудием преступления.

— Не была орудием?..

— Именно так, — отвечает Трам. — Похоже, ею лишь оглушили жертву. По заключению судебного эксперта, рана на голове не была смертельной. Бедняга, видно, умер от удушья.

Я уже подошел к двери, но тут остановился.

— От удушья? Но тогда все не так просто, как казалось. Выходит, его вначале сунули в холодильник, потом вынули и положили под кровать. А зачем — непонятно.

— Оставь, — говорит Трам. — Тебе мозги напрягать не придется. Это наша забота, не правда ли?

— Верно, ваша, — говорю, — я ухожу.

Открываю дверь и снова останавливаюсь.

— Прости, ты за какую команду болеешь? За «Буйни-клуб» или за «Апатиа»?

— Ни за ту, ни за другую, — говорит Трам. — Я, если хочешь знать, болею за последнюю в таблице. А зачем тебе это?

— Так, — отвечаю. — Но болельщикам «Буйни-клуб» не понравится, если ты начнешь ставить их команде палки в колеса перед завтрашним матчем.

— Мне на это начхать, — отвечает Трам. — К тому же команде «Апатиа» кто-то уже поставил палки в колеса — лучшего нападающего навсегда убрал.

— Не доказано, что это сделал кто-то из «Буйни-клуб», — говорю.

Трам медленно поднялся и перегнулся всем телом через письменный стол.

— Слушай меня внимательно, — цедит он сквозь зубы. — Это я должен выяснить, кто его убил, а кто не убивал. И если вздумаешь мне помешать, то будешь потом каяться до того самого дня, пока тебя в деревянный ящичек не положат.

— Хорошо, — говорю, — хорошо. Не волнуйся, а то у тебя аорта лопнет, и тогда всю Централку разнесет взрывом.

Махнул ему на прощанье правой и ушел.

Глава четвертая

С бутсой вместо мертвеца ситуация улучшается, но не слишком. Когда становится трудно дышать, лучше сменить квартиру.

Чересчур сладко, друзья мои!

Лейтенант Трам переложил сахара и меда в свои речи, а мне сахар и мед совсем не по вкусу. Особенно в устах Трама.

Не нравится мне и то, что он безропотно отпустил меня.

Обычно, когда я попадаю в Централку, приходится проштемпелевать рты дюжине фараонов и разорвать пару наручников, прежде чем удается освободиться и вновь заняться своими делами.

Уверен, что Трам ни на йоту мне не поверил, когда я сказал, будто выключаюсь из этого дела. Должно быть, он убежден, что я знаю, где находится Огреза, и, держу пари, приставил ко мне парочку своих сыщиков. Небось замаскировал их под сборщиков налогов или же трубочистов.

Ну хорошо.

Где сейчас Огреза, я не знаю, но хочу кое-что выяснить, прежде чем лейтенант Трам ее разыщет и упрячет в монастырь.

Беру такси и велю отвезти меня в гараж, где я взял напрокат фургончик.

Вхожу в конторку владельца гаража, говорю, что плачу за весь срок и верну фургончик в понедельник.

Владелец вынимает из-за уха черный карандаш и начинает считать.

За другим ухом у него красный карандаш, а за третьим, дополнительным, — синий, но удивиться не успеваю.

На стене висит календарь, я разглядываю большое цветное фото.

Это реклама новой автомашины с пластиковым мотором. Левая дверца машины открыта, и оттуда свисает нога девушки, собравшейся выйти из кабины.

Лицо девушки различить трудно, но вот колено видно отлично.

Нет никаких сомнений: я беседовал с этим коленом несколько часов назад, а такие вещи я не забываю.

Это — колено Огрезы.

Под фото мелким шрифтом дано название рекламного агентства: «Сонорвокс».

В этот раз, друзья, фортуна оказалась на моей стороне.

— Могу я взглянуть в телефонную книжку? — спрашиваю.

Владелец гаража разрешает. Перелистываю книжку и нахожу адрес агентства «Сонорвокс».

Плачу, сажусь в свой «блимбуст» и уезжаю.

За мной увязывается малолитражка с закамуфлированным мотором и радиоантенной. Я это предвидел. Подъезжаю к тротуару и останавливаюсь.

Малолитражка тоже останавливается.

Вылезаю и подхожу к малолитражке. Наклоняюсь к переднему левому колесу и отворачиваю клапан. Однако струйка воздуха в нос мне не ударяет. В машине сидят два фараона, смотрят на меня и нагло ухмыляются.

— Клапаны искусственные, — говорит тот, что за рулем. — Зря ты нас за дураков считаешь.

Наклоняюсь снова, отвинчиваю баллон и снимаю колесо.

Просовываю колесо в окошко и кладу его на руль. Потом надеваю на колесо крышку клапана.

— Держи, — говорю, — накрути крышку сам, а то я тороплюсь.

Быстро сажусь в машину и уезжаю.

Прежде чем свернуть за угол, смотрю в стекло заднего обзора и вижу, как оба фараона мечутся по улице в поисках такси.

За две минуты я умчался прочь из этого района, и теперь никто не дышит мне в затылок.

Могу ехать куда пожелаю.

Ну а желаю я отыскать Огрезу и вырвать у нее из глотки правду.

Минуточку, друзья, вначале стоит поразмыслить над последними событиями. Пусть шарики в мозгу хорошенько потрудятся. А то заехали, паршивцы, за ролики и смотрят, как я в петлю лезу.

У фараонов я с полчаса выиграл, так что есть время сделать обзор всей ситуации.

Нахожу спокойное местечко, где ни один фараон мою машину даже по ошибке не найдет, и останавливаюсь.

Беру бутылку «бурбона» и полощу этой драгоценной влагою горло.

Неужели Огреза сыграла со мной такую злую шутку?!

С какой, однако, целью?

Подобных проделок с первым попавшимся в телефонной книге детективом не учиняют.

Огреза была уверена, что в холодильнике лежит футболист. Еще как была уверена!

А может, она великая притворщица, настоящая актриса? Но актрисе такого таланта пристало играть в греческих трагедиях, а не разъезжать по городу с мертвым футболистом.

И потом, зачем посылать мне холодильник с бутсой? Она могла отправить бутсу в картонной коробке. На марках — и то сэкономила бы.

Но если она была уверена, что в холодильнике — футболист, то в этой истории концы с концами не сходятся.

Огреза убить футболиста не могла, это точно.

Сами посудите: девушка проламывает голову футболисту, запихивает его под кровать, а бутсу — в холодильник. Посылает холодильник мне, а потом приходит сама и говорит, что в нем футболист с проломленной головой. Да к тому же кладет мне на стол три ассигнации по десять тысяч и просит найти убийцу.

Такое разве что в сумасшедшем доме случается.

По-моему, она была уверена, что в холодильнике лежит футболист. А раз Огреза была в этом уверена, значит, кто-то его оттуда вынул.

Незнакомец, который прятался у Огрезы в квартире? Может, она выходила, прежде чем поставить холодильник в контейнер? Мне она этого не сказала, но вполне вероятно, что она посчитала этот факт не заслуживающим внимания.

Ну, к примеру, вышла выпить чашку ромашковой настойки.

Предположим, голову футболисту проломил брат Огрезы.

Что ж, за предположение денег не берут.

Итак, Ого Пальма по каким-то причинам возвращается домой, находит там лучшего футболиста из команды противника и решает, что это самый подходящий момент его убрать. Вынимает в прихожей из рюкзака одну из бутс и в тот самый миг, когда Орала Капустини заглядывает в холодильник, тюкает его по затылку. Может, он и не собирался его убивать, а хотел лишь вывести из строя на завтрашний день.

Но тут Ого Пальма слышит шаги сестры, едва успевает спрятать футболиста в холодильник и мгновенно прячется.

Огреза открывает холодильник и видит потерявшего сознание футболиста. Она в отчаянии заламывает руки, ну, проливает там слезу, задумывается, а время-то бежит. Потом она отыскивает в телефонной книге мой адрес.

Дальше ей надо выйти. Зачем — не знаю, но нужно, и она уходит.

Ого Пальма вылезает из своего убежища, бросается, чтобы вынуть из холодильника Оралу Капустини, и видит, что тот холоднее охлажденного пива. Прячет мертвого футболиста под кровать и сматывает удочки.

История получается достаточно правдоподобная, хоть Огреза и уверяла, что брат не покидал места сборов. Ручаться-то она не может.

Но выйти она должна была, ну хотя бы для того, чтобы сделать перманент, иначе, черт побери, вся версия рушится.

Вот дьявольщина! Мне захотелось вылезти из машины и надавать пинков мозговым шарикам — неужто они что-нибудь поубедительнее не в состоянии придумать?

Нет, не станем уподобляться лейтенанту Траму!

Ну а если это был не Ого Пальма?

Огреза не пришла бы ко мне, не будь она уверена в невиновности брата. Холера их забери, ослов проклятых! Братец и сестричка не причастны к убийству. Готов голову прозакладывать, что это не они прикончили Капустини.

Надо поговорить с Огрезой, пока Трам не сделал из нее яичницу. Завожу мотор и включаю первую скорость.

Минуточку, друзья!

Если Трам в этот раз изжарит яичницу, так ею весь город можно будет накормить. Хватка у него бульдожья.

Он явно собрался схватить за уши Огрезу, Ого Пальму, а может, и весь «Буйни-клуб», и отправить их за решетку.

А завтра игра. Но какое дело Траму до игры, если кто-то совершил убийство?

Ну а газеты?

«Пенальти» ничем не рискует, если в экстренном выпуске сообщит, что центрального нападающего «Апатиа-клуб» укокошили в доме тренера «Буйни-клуб».

Трам не станет молчать, стремясь к своей цели, а главный редактор «Пенальти» знает, где находится Ого Пальма со всей командой. И он расколется, если Трам хорошенько его потрясет.

Представляете, что случится, когда болельщики «Апатиа-клуб» узнают, что их любимец был убит в доме тренера команды противника?

Наверно, эта новость уже вызвала столбняк у редакторов газет и радио. Надеюсь, они пробудут в столбняке еще некоторое время и не сразу напечатают на первых страницах сенсационные репортажи и пространные статьи.

Черт возьми, что-то надо предпринять раньше, чем Трам доберется до «Буйни-клуб»!

У меня пропало желание вернуть тридцать тысяч лир Огрезе.

Нажимаю на педаль акселератора и мчусь вперед.

Не проехал я и полкилометра, как увидел вывеску гаража.

Тут меня осенила одна идея.

Ворота открыты, и я въезжаю во двор, где стоят шесть фургонов для перевозки мебели.

Выпрыгиваю из машины и бегу к толстенному шоферу в красно-зеленой клетчатой рубашке с засученными рукавами. Ноги у него обтянуты штанами из черного бархата, а на голове — тесный синий берет, прижавший уши к черепу.

Толстяк только что вылез из здоровенного крытого грузовика для перевозки мебели. Грузовик, видно, недавно приехал — мотор еще не успел остыть.

Увидев меня, толстяк останавливается.

— Привет, — говорю. — Мне нужен срочно твой автофургон. Заплачу щедро, но учти, времени у меня в обрез. Садись за руль.

Толстяк смотрит на меня так, словно я пятый туз в покере.

— Мне очень жаль, — говорит, — но уже вечер, а в субботу у меня короткий день. Хотите мебель отвезти, придется подождать до понедельника.

— Не собираюсь я ждать до понедельника, — отвечаю. — Не заставляй меня даром терять время.

Толстяк (я сразу обозвал его Тонналярда) сунул руки в карманы штанов и покрепче уперся ногами в землю.

— Откуда ты такой взялся?.. Да я…

Не успел он докончить, как я поднес к его носу дуло пистолета величиной с печную трубу. Вижу, что это произвело впечатление.

На лбу у него проступили капли пота, он вынул из кармана одну руку и потер лицо.

— Давай, пошевеливайся, — говорю.

Он медленно пошел к фургону, и слышу — бормочет:

— Собачья жизнь! Завтра воскресенье, а я работать должен.

— Полезай в кабину, и без разговоров, если не хочешь получить полкило свинца в пузо.

Он лезет в кабину, а я устраиваюсь рядом. Тонналярда включает мотор, а сам не отрывает глаз от дула пистолета.

— Выезжай со двора и сворачивай вправо, — говорю. — Если тебя кто остановит и спросит, куда едешь, ответишь, что забыл погрузить ночной столик.

— Сейчас в гараже никого нет, — говорит он, — брат пошел за угол выпить пива.

— Вас что тут, всего двое? — спрашиваю.

— Мы — владельцы фирмы, — отвечает. — Шоферы уже закончили работу. Вы бы убрали эту штучку. А то у меня от нее голова кружится.

— Считай, что ее нет, — говорю. — Но веди себя так, словно у меня их на поясе висит пятьдесят штук. Знаешь, где Вилла-Варикоза?

Он кивает.

— Тогда едем.

— А работа долгая? — спрашивает. — Мне завтра надо быть в городе, хочу матч посмотреть.

— Обещаю, что завтра пойдешь на свой футбол. Но если мы вовремя не примчимся на Вилла-Варикоза, завтра матч вообще никто не увидит.

— Ну уж бросьте! — восклицает он.

— Ты за какую команду болеешь? — спрашиваю.

Он переводит опасливый взгляд на дуло пистолета и вздыхает.

— Э, если моя любимая команда вам не по душе, вы меня пристрелите.

— Не бойся, — говорю. — Я не болельщик. Для меня все команды равны.

— Раз так, скажу: я болею за «Буйни».

— Тогда, — говорю, — все в порядке.

Убираю пистолет.

— Пушка больше не нужна, — заявляю я. — Раз ты болеешь за «Буйни», наша работа тебе понравится.

Тонналярда успокаивается, и капли пота исчезают со лба.

— Мы едем за командой «Буйни-клуб», — объясняю. — И если не поторопимся, полиция упакует игроков вместе с тренером и отправит их всех в тюрягу.

Тонналярда так рванул вбок, что мы чуть в стену не врезались.

— Во холера! — воскликнул он. — Да вы шутите. Вы ведь все это придумали?

— Одного из игроков «Апатиа» нашли мертвым в доме тренера «Буйни-клуб».

Он затормозил, да так резко, что я стукнулся носом о ветровое стекло.

— Кого? — говорит. — Кого из игроков?

— Капустини, — отвечаю.

Тонналярда запрыгал на сиденье, и уши сразу вылезли из-под берета.

— Ура, порядок! — завопил он. — Мы выиграли, выиграли! Ну, Пальма, ну, молодчик! — Он схватил меня за плечи и давай трясти. — Без Капустини «Апатиа» проиграет. Дело в шляпе, это я вам говорю! — Он высовывается в окошко и орет: — Вива «Буйни-клуб»!

Пришлось мне схватить руль, чтобы как-то удержать взбесившийся фургон.

Другой рукой я вынимаю пистолет.

— Угомонись, — говорю, — а то голы нам забьет полиция.

Он сразу успокоился, взялся за руль, а я снова убрал пистолет.

Понемногу его багровое лицо приобретает прежний розовый цвет.

— Черт возьми, хозяин, — говорит, — вы мне приятную новость сообщили. Неужто Ого Пальма и вправду укокошил Капустини?

— Убил не он, но полиция его подозревает, — отвечаю.

Он нажимает на акселератор, и мы на бешеной скорости летим к Вилла-Варикоза.

Тонналярда снова засунул уши под берет и вернулся в нормальное состояние.

Я рассказал ему всю историю и объяснил, что нужно делать, если мы хотим, чтобы завтра команда вышла на поле.

— Она выйдет на поле, хозяин! — восклицает Тонна-лярда. — Клянусь, она выйдет на поле! Хоть бы мне пришлось прорыть туннель под трибунами. Клянусь вам, хозяин. А не исполню, буду всю жизнь этот проклятый суп есть. Да вдобавок пересоленный.

— А обычно ты что ешь?

— Сыр, анчоусы и бифштексы прямо с огня. Суп же ненавижу с детства, — ответил он.

Вилла-Варикоза находится в двадцати километрах от Пипакьо по дороге на Гран-Разо.

Ее построили лет пятнадцать назад как дом отдыха для больных, перенесших операцию мизинца. Лет десять в доме отдыха все шло как нельзя лучше, но однажды ночью грабители взломали дверь амбулатории, похитили термометр, и пришлось дом закрыть.

С тех пор владелец сдавал виллу для проведения конференций, банкетов, для балов, благотворительных вечеров, состязаний по полосканию горла и тому подобных вещей.

Расположена она на склоне холма, в лесистой местности.

Подъехать туда можно, свернув с главной дороги на боковую, длиной меньше километра. Место здесь уединенное. Кроме виллы, обнесенной трехметровой оградой, тут находится гостиница на один номер, в котором стоит полуторная кровать. На главной дороге есть бензоколонка, где попутно продают бритвенные лезвия, да ресторанчик с двумя столиками на веранде.

Идеальное место, чтобы спрятать футбольную команду на пару дней перед важным матчем.

Когда мы почти подъехали к домикам возле виллы, я увидел у ресторана автомобильчик.

Только этого мне не хватало, черт побери!

Я сразу вспомнил о Киломеди и фотографе из «Пенальти».

Эти сразу раструбят все новости, попадись им только телефон.

Черный Свитер сидит за столиком и играет в карты с человечком, очень похожим на треножник фотоаппарата.

Велю Тонналярде остановиться у ресторана.

Он тормозит, и я вылезаю из фургона.

Поднимаюсь на веранду — Черный Свитер, как увидел меня, сразу встал.

— Прости, — говорю, — времени на объяснения у меня нет, но уж завтра ты накропаешь такую статью в свою газету, что пальчики, вернее, клавиши на машинке оближешь.

С этими словами хватаю воротник свитера, натягиваю его бедняге на голову и завязываю узлом.

Затем хватаю Треножника и тоже запихиваю его под свитер, а внизу закалываю наглухо свитер английской булавкой.

— Вот и отлично, — говорю, — самое лучшее для вас — не шевелиться.

Взваливаю на спину этот пакетище и спускаюсь с ним по лестнице.

Тонналярда откидывает борт фургона, и я бросаю свою ношу в кузов.

Внутренние стенки фургона обиты плотной тканью. Это как раз то, что требуется.

Мы снова тронулись в путь и две минуты спустя прибыли на виллу.

Тонналярда подогнал фургон прямо к ограде, и я увидел, что крыша фургона как раз достает до верха ограды.

Черт побери! Первый раз у меня все идет как по маслу. Лучшего и желать нельзя.

Мы оба взобрались на крышу.

— Ты оставайся здесь, — говорю я Тонналярде. — Будешь ловить все, что я тебе кину, а уж как дальше поступить, ты знаешь.

— Все сделаю в лучшем виде, хозяин.

Я спрыгиваю в сад и иду к вилле.

Не успел пройти и полдороги, как вдруг вижу — навстречу мне бегут двое футболистов в зеленых комбинезонах с огромными белыми буквами «Б.К.».

Один немного хромает, а другой несет черный чемоданчик с намалеванным на нем белым крестом.

Я сразу догадался, что один — тренер, а второй — массажист.

— Эй! — кричит Ого Пальма. — Кто вы такой? Что тут делаете?

— Не волнуйтесь, — отвечаю. — Я приехал за вами. Позовите ребят, нам надо поскорее сматывать удочки.

— Ты что, спятил! — возмущается Ого Пальма. — Мы до завтра отсюда ни ногой!

— У меня нет времени все тебе объяснять, — говорю, — но надо отсюда улепетывать, пока не поздно.

— Да он из сумасшедшего дома сбежал, — говорит Ого Пальма. — Выкинь его ко всем чертям, Семестре.

Массажист с разбегу пытается боднуть меня головой в живот. Но я ловко уклонился, и он врезался в пузо Ого Пальмы.

Оба растянулись на земле.

Я схватил их и понес к ограде.

Вынул из кармана мел и начертил белый крестик на нижней челюсти каждого.

Потом взял Ого Пальму и перекинул через ограду.

Тонналярда поймал его на лету.

— Слушай внимательно! — кричу. — Бей в то место, где я крестик мелом начертил. Но не очень сильно, чтобы они задремали ненадолго, а формы спортивной не потеряли. Они-то играть завтра не будут, но тебе не мешает потренироваться, прежде чем начнешь принимать самих футболистов.

— Будет сделано, хозяин, — отвечает Тонналярда.

Потом точным прямым ударом бьет по крестику, который я начертил на челюсти Ого Пальмы.

— Отлично, — говорю. Беру массажиста и тоже кидаю через ограду. Вместе с чемоданчиком.

Тут за спиной раздаются голоса.

— Эй, ребята, вы что?!

Оборачиваюсь.

На меня вихрем несутся трое.

Я кидаюсь на землю и ставлю подножку всем троим. Не успел первый упасть, как я его подхватил, начертил на челюсти крестик и перебросил через ограду.

Тонналярда на лету награждает его точным ударом в челюсть и потом заключает в могучие объятия.

— Незачем их крестиком метить, хозяин! — кричит он. — Я место удара теперь наизусть выучил. Это правый крайний Рубцали, отличный игрок!

Целует его в щеку, кладет на пол и еле успевает принять следующего.

— Правый защитник Воздержини.

Удар и поцелуй в щеку.

— Вратарь Кирпичино! — объявляет он, на лету подхватывая третьего.

Удар и поцелуй в щеку.

Поворачиваюсь и бегу навстречу еще двум игрокам, которые несутся прямо на меня.

У меня вдосталь времени, чтобы наградить их парой образцово-показательных ударов. Когда они ко мне приблизились на длину руки, я их сразу в глубокий сон погрузил; они даже не успели понять, какого цвета у меня волосы.

Бросаю обоих Тонналярде.

— Эти уже спят, — кричу, — им не нужна пилюля!

— Опора… Отбивало, — сообщает он. Целует в щеку и бережно кладет на пол.

Троих я обнаружил в лесочке за виллой — полеживали в гамаках.

Я их тоже усыпил и отнес к ограде.

Тонналярда называет каждого по имени, принимая в свои объятия.

Отправляюсь искать остальных.

Четверо сидят на веранде и играют в карты.

Пришлось мне изрядно потрудиться, прежде чем удалось утихомирить всех четверых.

— Все, что ли? — спрашиваю я у Тонналярды.

— Включая запасных! — отвечает он. — Вы потрудились на славу, хозяин!.. Хотя стоп. Одного не хватает. Полусреднего Слюни. Дедушки футбола.

Надо, черт побери, и его разыскать!

Нахожу дедушку на первом этаже виллы в чулане. Сидел и пыхтел над чашкой ромашковой настойки.

Я не стал ему мешать; в углу увидел гору металлических чемоданчиков. Похоже, там лежат майки, бутсы — словом, спортивная форма.

Пришлось мне совершить два рейса, чтобы отнести все к ограде и перебросить Тонналярде.

Потом я опять вернулся назад, взял дедушку футбола под мышки и понес.

Выхожу из центральных ворот.

Тонналярда уже разместил всех игроков в кузове фургона. А фургон этот больше иной казармы, друзья, и футболистам там даже лучше, чем на вилле. Я передал полусреднего Тонналярде, и тот бережно уложил дедулю на пол.

Затем мы закрыли дверцу на ключ, а сами уселись в кабину.

— Теперь, — говорю, — жми к Длинным Столбам.

Не успел я договорить, как мы очутились на главной дороге.

Не проехали и полутора километров, как вдали раздался вой сирен полицейских машин.

— Черт возьми! — воскликнул я. — Еле управились. Трам со своей командой уже на подходе!

— Чтоб ему всю жизнь есть холодный суп с фасолью и луком! — воскликнул Тонналярда.

И что есть силы нажал на акселератор.

Глава пятая

Разместить всех разумно. Мой компаньон со мной согласен. Эти чертовы болельщики выныривают отовсюду.

От Длинных Столбов нас отделяют примерно восемьдесят километров.

И нужно отказаться от заманчивой идеи нестись со сверхзвуковой скоростью, чтобы не привлекать к себе внимания.

Велю Тонналярде сбавить ход и ехать, как едет обычный фургон, везущий мебель.

Но усидеть в кабине я не могу.

Времени в обрез.

— Можно ли осветить кузов? — спрашиваю.

— В кабине есть две лампочки, — говорит Тонналярда. — Я протяну провод через окошко и подключу к батарее. А на щитке есть штепсель.

— Отлично. Дальше поедешь сам и остановишься в двух километрах от Длинных Столбов.

Схожу, влезаю в кузов, мы укрепляем лампочки, потом Тонналярда запирает меня, снова садится в кабину и заводит мотор.

Все футболисты еще спят, лишь дедушка Слюни завернулся в одеяло и массирует мускулы.

— Что за чертовщина происходит? — спрашивает он.

— Ничего, — говорю, — просто переезжаем в другой дом.

Беру чемоданчик с белым крестиком, открываю и нахожу склянку с жидкостью, от которой начинаешь всхлипывать, едва ее понюхаешь.

Как только я отыскал нос Ого Пальмы, сразу сунул его в склянку, и бедняга тренер подскочил так, словно услышал трель будильника.

Похлопал глазами и стал озираться вокруг. С минуту он соображал, что к чему, но едва понял — съездил мне кулаком в зубы.

Я схватил его руки и засунул их в карманы.

— Успокойся, — говорю, — нам с тобой надо кой о чем потолковать, когда у тебя в мозгах просветлеет.

— Эту подлую штуку подонки из «Апатиа» придумали! — восклицает он. — Клянусь, они дорого за все заплатят!

— Послушай и постарайся меня не прерывать, — говорю. — Нельзя терять ни минуты, если хочешь выйти завтра со всей командой на поле. Сейчас полицейские рыскают по району и держат наготове пару центнеров железа, чтобы заковать в него тебя и твоих игроков.

Ого Пальма смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Наручники? — говорит. — Полиция? Что за ерунду ты порешь?

— Не успели мы скрыться, — отвечаю, — как я услышал сирены у Вилла-Варикоза.

— Басни! — отрезал Ого Пальма. — Во-первых, не понимаю, зачем полиции вздумалось нас искать. И потом, никто не знает, где мы скрывались.

— Видишь тот сверток на полу? — говорю и показываю на Черный Свитер. — Так вот, там фотограф и журналист из газеты «Пенальти». Они крутились возле Вилла-Варикоза. В «Пенальти» все знают, где вы скрывались, а полиция знает, у кого спрашивать.

— Собачьи морды! — воскликнул Ого Пальма.

— Теперь слушай в оба уха, — говорю. — Я тоже хочу задать тебе парочку вопросов, а ты отвечай честно. И помни: будешь врать — вернемся назад и вместе с фургоном въедем во двор Централки. Тогда завтра вы не выйдете на поле, и «Апатиа» выиграет матч, даже не ударив по мячу. Понял?

Чувствую возле правого уха чью-то ногу. Откидываю ее ударом головы, оборачиваюсь.

Это — нога массажиста, который успел очухаться.

— Кончай, — говорю, — я не нуждаюсь в массаже.

Массажист попытался подняться, но тут фургон дернулся, и он откатился к левой стенке.

— Что задумал этот тип? — спрашивает Семестре.

— Пока не могу понять, — отвечает Ого Пальма. — Ты к нему не лезь, попробуй лучше разбудить ребят.

Семестре почесал свою лысую голову, взглянул на меня, потом осмотрелся вокруг.

Взял свой чемоданчик с белым крестом и принялся за дело.

Настал момент пробуждения. Кто зевает, кто отдувается, кто сердито бормочет.

Я снова прицелился глазами в Ого Пальму.

— Итак, во сколько ты вышел из дому вчера утром?

— Без четверти восемь, — отвечает Ого Пальма. — У меня была назначена встреча с ребятами точно в восемь на проспекте Вечный Зуд. Там — наш клуб. Возле клуба нас ждал автобус. Мы все в него сели и без четверти девять приехали на Вилла-Варикоза. Автобус пустым вернулся назад, а мы остались.

— Ты не возвращался домой после полудня?

— Скажешь тоже! Что я там потерял? Я ни на минуту не оставлял ребят.

— А из твоих ребят никто не возвращался в город?

Он выплеснул на меня литра два своего зловонного дыхания.

— Не мели чепухи, — говорит, — никто не выходил за ограду виллы. Да и на чем они могли поехать в город? Автобус тут же вернулся назад, а на вилле даже самоката нет. Куда ты, интересно, клонишь?

Вижу, что все футболисты пробудились. Четверо за моей спиной слушают не отрываясь. Еще четверо снова принялись играть в карты. Остальные развязывают узел с Черным Свитером и Треножником.

— Полиция, — говорю, — нашла труп под кроватью в твоей квартире.

Ого Пальме понадобилось добрых сорок секунд, чтобы переварить эту новость, но, и переварив ее, он не смог вымолвить ни слова.

— Речь идет о центральном нападающем «Апатиа», — говорю.

Такое впечатление, что все вдруг окаменели. Слышен лишь шум мотора. Потом один очнулся, за ним еще один.

Слышу тихое «Ой!».

— Что он сказал?

— Кто умер? — спрашивает третий.

Потом все начинают говорить, кричать, забрасывать меня вопросами:

— Капустини?

— Умер Орала?

— Ну и дела, друзья!

— Значит, завтра игры не будет?!

— Но как все случилось?

— Его убили и сунули под кровать.

— А кто убийца?

Ого Пальма не отрывает от меня взгляда, и у меня такое ощущение, что вся кровь бросилась ему в ноги.

— Это шутка, — выдохнул он так тихо, что я в общем гаме едва его расслышал.

— Нет, не шутка, — говорю. — Твоя сестра пришла ко мне сегодня утром и поручила мне распутать это дело. Я частный детектив, и меня зовут Яко Пипа.

Вся команда осаждает меня, словно я прорвался с мячом к воротам и собираюсь забить гол.

Ого Пальма, работая локтями, протолкался вперед, и его нос очутился в десяти сантиметрах от моего.

— Не верю я всей этой истории, — говорит он.

— Есть у кого-нибудь транзистор? — спрашиваю.

Их нашлось сразу три, и из всех трех полились сообщения о курсе валют на бирже. Мы их прослушали молча. Потом стали передавать прогноз погоды на завтра.

Переменная облачность, если хотите знать, с вероятностью ливня вечером после игры.

А затем последовала новость.

«Как мы вам уже сообщали полчаса назад, — говорит диктор, — в квартире тренера „Буйни-клуб“ совершено зверское убийство. Жертвой преступников стал знаменитый футболист Капустини, центральный нападающий „Апатиа-клуб“. Вся команда „Буйни-клуб“ вместе с тренером исчезла неизвестно куда, и ее разыскивает полиция. Весьма вероятно, что завтра „Буйни-клуб“ не выйдет на поле. Но если команда и выйдет на матч, всех ее игроков немедленно арестуют. Населению, и особенно болельщикам, мы рекомендуем сохранять полнейшее спокойствие. Орала Капустини был одним из наиболее одаренных футболистов, он…»

Больше никто не слушает. Двое выключили свои транзисторы, а из третьего доносится невнятное бормотание.

Оглядываюсь вокруг и вижу лица, похожие на выстиранные и повешенные сушиться полотенца.

— Оказывается, это не басня! — говорит Ого Пальма. — О боже, какое несчастье!

Черный Свитер вскакивает и начинает бегать взад и вперед.

— Телефон, — кричит, — где телефон?

Даю ему подножку, и он растягивается на полу. Массажист выхватывает у него дымящуюся трубку и сует ему в рот.

— Но мы-то тут ни при чем, — восклицает один из игроков, — почему нас должны арестовать?!

— Придется вам убедить в своей невиновности лейтенанта Трама, — говорю, — а на это и недели не хватит. Он — упрямая башка.

Смотрю на Ого Пальму и вижу, что он разом все краны открыл. В профиль он сейчас похож на мокрую тряпку, которую яростно хлещет ветер.

Он так судорожно всхлипывает, что даже простейшую фразу выговаривает в три приема:

— А теперь… как же… будет?

— Об этом позабочусь я, — отвечаю, — даю слово, что завтра выйдете на поле. Берите вашего тренера, мальчики, постарайтесь его просушить и взбодрить.

Тут фургон затормозил и остановился.

Тонналярда открыл борт.

— Через два километра Длинные Столбы, — говорит он.

Я перепрыгиваю через борт.

— Сидите спокойно, — говорю. Закрываю борт, мы садимся в кабину и едем дальше.

Полкилометра спустя мы въезжаем во двор большой фактории, огибаем главное здание, сворачиваем на боковую тропинку, ведущую к стойлу, и направляемся к огромному сеновалу.

— Остановись здесь, — говорю.

Останавливаемся. Слезаю и иду к фактории.

Я мгновенно узнал своего компаньона Грега, который подбегает ко мне вместе с Фернандой и всем выводком. Замыкает кортеж владелец фактории, на велосипеде.

Я и его сразу узнал. Это брат Эрколе, моего друга и владельца «Летучей мыши». Он радостно машет мне рукой.

Вижу, что Грег в отменном здравии. Едва я сказал, что для него есть работка, он радостно захлопал ушами.

— Привет, Томмазо, — говорю я владельцу фактории, пока он слезает с велосипеда. — Могу я оставить тут фургон до завтрашнего утра?

— Делай все, что тебе хочется, — отвечает Томмазо. — Здесь ты у себя дома. Только не навлеки на меня беды.

— Если этот фургон с дороги никто не увидит, можешь быть уверен, — говорю, — никакие беды тебе не грозят. Там целая футбольная команда, которую разыскивает полиция.

— Тогда можешь спать спокойно, лучшего убежища им не найти, — отвечает Томмазо.

— Нет у меня времени спать, — говорю.

Открываю бортик и заглядываю внутрь. Игроки успокоились, Ого Пальма тоже вроде просох и больше не хлюпает носом.

— Слушайте меня внимательно: вы отсюда — никуда. Можете слезть с фургона и размять ноги, но не все сразу. По одному. Мой компаньон Грег и владелец гаража будут за вами глядеть в оба.

Я посмотрел на Тонналярду.

— Все точно, хозяин, — подтверждает он. — Как за новорожденными, черт меня возьми!

— Никто из посторонних не должен подходить к вам ближе чем на километр, — добавляю я и смотрю на Грега.

Мой компаньон в ответ глухо зарычал.

Игроки и Ого Пальма слушают меня, сидя в кузове.

— Что бы ни случилось и что бы вы ни услышали по радио, ждите меня. Заеду за вами завтра и отвезу на стадион. Если хотите сыграть завтрашний матч, то выбора у вас нет. Договорились?

— Хорошо, — отвечает за всех Ого Пальма.

— Что же до журналиста и фотографа…

— О них мы сами позаботимся, — перебивает меня один из игроков.

— Мяча у нас нет, а нам же надо потренироваться, — добавляет второй.

Все захохотали. Отлично. Вижу, что они воспрянули духом.

— Томмазо принесет вам что-нибудь поесть и одеяла на ночь. Но не стройте иллюзий; прямо говорю: я не болею ни за одну команду — и мне все равно, кто выиграет встречу.

Помахал им на прощание, взял Томмазо под руку, и мы направились к фактории.

— Я заплачу тебе, Томмазо, за неудобства и хлопоты, — говорю. — А пока мне срочно нужны две вещи: бутылка «бурбона», а то я совсем выдохся, и машина, чтобы добраться до города.

Едва мы вошли в факторию, как Томмазо налил мне стакан «бурбона».

Я тут же его осушил — ведь его надо поскорее наполнить доверху.

— В город тебе лучше вернуться на автобусе, — говорит Томмазо. — Если полиция тебя увидит в моей машине, то быстро дознается, откуда она. Ты, если поспешишь, успеешь на автобус в шесть пятьдесят.

Две минуты спустя я уже был на главной дороге и успел вскочить в отходящий автобус.

В город я прибыл вечером, в две минуты девятого.

Вылез из автобуса и заглянул в первый попавшийся бар.

Бармен спорил с клиентом; у того было совершенно багровое лицо.

— Это команда убийц! — крикнул клиент.

Бармен схватил пустую бутылку и треснул ею клиента по голове.

— Где телефон? — говорю.

— Там, — отвечает бармен, указывая мне на кабину отбитым горлышком бутылки.

Иду туда и запираюсь.

Набираю номер «Пенальти», и немного погодя трубку берет главный редактор, мой бывший школьный товарищ.

— Отложи, — говорю, — в сторону ножницы и возьми карандаш. С тобой говорит Яко Пипа.

— Чертова кукла, что ты там натворил? Сегодня ты выспрашивал меня о «Буйни-клуб». Ты-то как со всей этой историей связан?!

— Никак, — отвечаю. — Я звоню по просьбе твоего сотрудника.

— Какого?

— Того, что носит черный свитер. Ты его послал на Вилла-Варикоза.

— Где он теперь, этот болван?

— Не беспокойся, приклеился к команде и ни на шаг от нее не отходит. Ты готовишь специальный номер газеты?

— Мы как раз запускаем в печать экстренный выпуск.

— Тогда еще успеешь дать на первой странице сенсационный заголовок огромными буквами. Пиши: «Завтра футболисты „Буйни-клуб“ выступят в матче против „Апатиа“».

— В тюрьме они будут выступать! Вся полиция их разыскивает.

— Не перебивай. «Команда выйдет на поле. Она не имеет никакого отношения к печальной истории с Оралой Капустини. Тренер команды Пальма и его сестра не повинны в убийстве. Наш редактор поддерживает непрерывный контакт с командой, которая совершенно спокойно готовится к весьма ответственному матчу». Ну, словом, это суть, а там уж сам подработай. Главное, чтобы люди знали — игра состоится, и пусть они идут не в кино, а на стадион.

— Но ты отдаешь отчет…

— В чем я должен отдавать отчет?! Я звоню по поручению твоего редактора, кажется, его зовут Киломеди. Вот он тебе потом и даст во всем отчет. А я тут ни при чем, я лишь оказал тебе услугу.

— Если я опубликую подобную статью, то через две минуты к моему столу сбежится сотня полицейских. Хоть это ты понимаешь?

— А ты заранее переберись на другой стол. Любая газета заплатила бы миллион, лишь бы ее сотруднику разрешили сейчас побыть с «Буйни».

— Ты уверен, что завтра она выйдет на поле?

— Твой сотрудник абсолютно уверен. Завтра утром он сообщит тебе самые свежие новости.

— Кретин чертов! — закричал Остерегино. — Почему он сам не поз…

Вешаю трубку и выхожу из кабины.

Бармен и клиент с багровым лицом, сцепившись, катались по полу. Я не стал им мешать и отправился искать такси.

Даю таксисту адрес фирмы автопроката, где я оставил свой «блимбуст», и поудобнее устраиваюсь на сиденье.

Включив первую скорость, таксист поворачивается ко мне.

— Вы за желто-розовых или за фиолетово-голубых? — спрашивает он.

— За сине-зеленых, — отвечаю.

Он что-то мрачно бормочет, но я на это ноль внимания.

Теперь я по горло увяз в этой истории, и мне ничего другого не остается, как жать на все педали.

Готов держать пари на стакан «бурбона», что Ого Пальма и его игроки невинны и чисты как ягнята.

Мне-то ничего доказывать не надо, но как убедить лейтенанта Трама?

Остается одно: отыскать виновного и принести его лейтенанту на блюдечке с каемочкой.

Исход завтрашней встречи и всего чемпионата меня не волнует, но тут дело принципа.

И потом, разве не лежат у меня в кармане тридцать тысяч лир аванса?

Для моей работы этого мало, но я взял обязательство, а свои обязательства я привык выполнять.

Если мне удастся завтра вывести на поле «Буйни-клуб», его президент просто обязан отдать мне половину выручки.

Черт возьми, я это заслужил с лихвой!

Но нельзя, друзья, терять ни секунды драгоценного времени.

Такси останавливается у въезда во двор, где находится гараж.

— Вы точно не за фиолетово-голубых? — спрашивает таксист.

— Точнее некуда. А что?

— А то, что, если вы случайно болеете за фиолетово-голубых, — отвечает таксист, — я вас отвезу на прежнее место и высажу.

Плачу и поворачиваюсь к нему спиной.

Все только и думают о завтрашнем матче, друзья.

Глава шестая

Однако иногда случаются интересные встречи. Похоже, что у футболистов прыткие подружки. Разрешите и мне потанцевать с вами.

Я даже не подумал искать Огрезу в ее доме. Должно быть, там уже полно фараонов.

Если только они не связали Огрезу и не бросили в камеру.

Но будем надеяться, что они ее еще не нашли.

Я помчался в рекламное агентство «Сонорвокс»: в этот поздний час вряд ли там удастся кого-нибудь застать, но попытаться стоит.

Агентство располагается в полуподвале служебного здания. Входишь со двора и спускаешься вниз на восемь ступенек.

Я увидел распахнутую стеклянную дверь, а за ней человека, державшего в руке метлу и тряпку. На нем фартук в синюю полоску, а подбородок не отваливается лишь из-за платка, который завязан узлом на макушке лысого черепа.

— Есть кто-нибудь? — спрашиваю.

Он прикладывает руку к правой вспухшей щеке.

— У меня флюс, — говорит он, с трудом выговорив букву «ф».

Замечаю, что с правой стороны он явно толще. Опухоль, что называется, налицо.

— Кроме вас и флюса, — говорю, — больше тут никого нет?

Он отрицательно качает головой.

— Все ушли в шесть. Агентство откроется завтра в девять утра.

— Знаете некую Пастиллу?

Он пытается улыбнуться, но улыбка оборачивается гримасой боли.

— Знаю, — отвечает.

— Видели ее? Где она?

— Нет, — говорит. — Я пришел всего пять минут назад.

Собираюсь уйти, но вижу, что он с адским усилием мне подмигивает.

— Почему бы вам не попытать счастья в «Завитушке»? — говорит. — Если там ее нет, то наверняка есть ее подруга. Знаете Пушинку?

— Нет, — отвечаю.

Он показывает ручкой метлы на правую стену.

Смотрю и вижу на стене цветной плакат — машину с открытым багажником. А в багажнике сидит блондинка.

— Красивая машина, — говорю.

На этот раз ему удалось улыбнуться, и он закивал головой.

— Получше Пастиллы, не правда ли? — говорит. — Загляните в «Завитушку», думаю, она там.

Мне захотелось вместо чаевых одним ударом избавить его от флюса. Но потом я передумал и дал ему сто лир.

Я слыхал о «Завитушке», но никогда в ней не был.

Насколько мне известно, это ресторан, который посещают спортсмены — футболисты, баскетболисты, регбисты — и игроки в покер. Под рестораном находится подземный бар «Виски рекой», и открыт он до пяти утра.

Куда мне теперь ткнуться — просто не знаю, так что стоит, пожалуй, в него заглянуть. Заодно и подкреплюсь чем-нибудь существенным, а то уже девять вечера.

Свой «блимбуст» я оставил на стоянке у ресторана в девять тридцать, а дверь «Завитушки» открыл ровно в девять тридцать одну.

Первое помещение приспособлено под бар. Справа стойка, слева — столики.

За столиками и на табуретках у стойки сидят восемь девушек.

Едва я вошел, все восемь обернулись и, увидев меня, присвистнули.

Тут, друзья, ошибки быть не может — так же вот свистим мы, когда видим шикарную блондинку. Можете считать меня кретином, но я опустил глаза, проходя по залу, а уши мои стали огненно-красными.

Я умею укротить любую красотку, которая мне встречается, но если их сразу восемь, я себя чувствую селедкой в окружении стаи акул.

Так что я ускорил шаг и оказался вне сферы досягаемости их глаз-пистолетов. Затем вошел в зал ресторана и почувствовал, что уши похолодели.

В зале полным-полно жующих и спорящих людей.

Тип в черном фраке одарил меня широкой улыбкой, устремленной прямо в мой пупок, а знаком показал в глубину зала.

— Синьор один? — спрашивает он.

Отвечаю, что да, один, и он подводит меня к столику, откуда еще не убраны грязные тарелки, а вся скатерть засыпана крошками.

Сажусь, а он начинает лихорадочно убирать со стола.

— Вечер немного тревожный, — говорит он. — И немудрено, после того что сегодня случилось! Вы, конечно, слыхали?

— Слыхал, — отвечаю.

— Игроки «Апатиа», едва об этом узнали, покинули свое убежище и примчались в город. Настроение у них довольно кислое.

Смотрю, куда он показывает глазами. Слева через два столика от меня за большим столом сидит куча народу.

По лицам сразу видно, что это игроки «Апатиа». Что у них за лица — не стану подробно рассказывать. Съешьте жабу вкрутую, к тому же подгнившую, и поглядите на себя в зеркало. Вот такие у них были лица.

— Бедняги! — вздыхает тип в черном. — Сейчас пришлю вам официанта.

Снимает грязную скатерть и уходит.

Я узнаю тренера «Апатиа». С виду он самый старший и сейчас о чем-то вполголоса беседует с игроком, который то и дело отправляет в рот кусок и согласно кивает.

Заказываю ножку верблюда а-ля зуав и полбутылки «бурбона». Ем, а сам не выпускаю из поля зрения стол с игроками.

У одного из них волосы подстрижены под гребенку, он разглядывает ломтики жареного картофеля в тарелке и каждый орошает слезой.

Сидящий с ним рядом одет в пиджак в розовую и желтую клетку. Смотрит на своего печального приятеля, потом толкает его локтем, и вилка бедняги вонзается в яблоко на самом верху корзины, стоящей посреди стола.

— Хватит слезу пускать! — говорит он. — В конце концов, он тебе матерью не доводился!

Тренер перегнулся через стол.

— Что там такое? — спрашивает.

— Джимми Короста все еще хнычет, — отвечает Пиджак в клетку.

— Успокойтесь, ребята, — говорит Лука Громини, — что произошло, то произошло. Официант, принесите бутылку коньяка, все равно завтра матч не состоится. Дай ему выпить, Петарда.

Все заволновались, загорланили.

— Я хочу играть, — говорит один.

— С кем? — отвечает второй. — Если «Буйни» выйдет завтра на поле, их всех упекут в тюрягу.

— Да их надо на электрический стул посадить! — восклицает третий.

Официант приносит коньяк, и Джимми Короста первым осушает добрый стакан.

И сразу же начинает рыдать.

— Брось, ведь тебе-то повезло, — говорит сидящий рядом игрок. — Собственно, ты должен радоваться. Займешь его место.

— Дудки, — отвечает Джимми Короста. — Я буду играть на краю. Место Оралы займет Петарда.

— Завтра центром нападения будешь играть ты, — говорит Лука Громини.

— Тем более что «Буйни-клуб» заранее опустил лапки, — добавляет игрок, которого мне не видно.

Кто-то засмеялся, а Джимми Короста покраснел как рак.

Он опрокинул еще стаканчик коньяку, и тут все посмотрели на дверь.

Входит человек с пачкой газет под мышкой.

— Завтра «Буйни» выйдет на поле! — кричит он, размахивая газетой. — Экстренный выпуск «Пенальти»!

В какие-нибудь десять секунд число клиентов удвоилось или даже утроилось. Все замахали руками, закричали, заспорили.

Продавец не успевает раздавать газеты и получать деньги.

Вокруг него толпятся люди и буквально вырывают газеты из рук.

Лука Громини тоже подбегает, хватает стопку газет и бросает ее на стол. Одну газету он оставил себе.

В общем гаме я еле слышу, что говорят за столом футболистов.

— Ну и наглецы!

— Убийцы!

— Они утверждают, что невиновны.

— Посмотрим, однако, что думает полиция.

— Пусть только осмелятся выйти на поле, — говорит Пиджак в клетку, — увидят, что думает полиция.

— Доктор, — обращается к тренеру Джимми Короста. — Если вы меня поставите на место Петарды, я, черт побери, забью им столько голов, что ворот не хватит! — И — хлоп! — осушает еще стакан вина.

— Ну уж это ты брось! — восклицают сразу несколько игроков.

Джимми Короста снова покраснел как помидор, а Лука Громини вскочил и схватил бутылку коньяку.

— Хватит глушить коньяк! — кричит он. — Официант, унесите бутылку. Раз игра состоится, все должны быть в лучшей форме. Успокойтесь, ребятки, и держитесь молодцами.

Человек двадцать сгрудились у столика футболистов.

— Вива «Апатиа-клуб»! — кричит кто-то из них, и сумятица возрастает еще больше.

Мне приходится на миг переключить свое внимание на ножку а-ля зуав, чтобы насквозь пронзить ее вилкой, и тут поднимаю я глаза, и взгляд мой падает прямо на блондинку, которая появилась в проходе.

Она не в неглиже, как на фото, но это не важно, друзья. Я ее сразу узнал — Пушинка.

На ней вечернее платье без бретелек, и начинается оно на добрый метр ниже шеи, а кончается на целых полметра выше колен.

Волосы цвета топленого масла разделены пробором, а справа на лицо спадает золотистая прядь, закрывая глаз.

Второй глаз, который я вижу, похоже, темно-синий. Большой, с бахромой ресниц цвета антрацита.

Пушинка медленно идет по залу. Она явно никуда не торопится — дает клиентам возможность разглядеть ее во всех подробностях.

Но момент она выбрала неудачный.

Даже если бы она стала кувыркаться в воздухе, ухватившись за люстру, никто бы не обратил на нее внимания.

Начинаю думать, что все эти болельщики рехнулись — упустить такой спектакль! Потом вижу, что она останавливается и отыскивает кого-то взглядом. Пришлось мне совсем перегнуться через стол, чтобы увидеть, как она прошла в конец зала и открыла внутреннюю дверь, ведущую в подземный бар «Виски рекой».

Сую в рот последний кусок, обильно оросив его «бурбоном».

Потом мне приходит в голову, что я лишь зря теряю время в этом сумасшедшем доме.

В одном углу клиенты яростно дерутся, и в воздух уже летят стол и пара стульев.

Стол футболистов погребен под телами спорщиков.

До меня еле слышно доносится голос Луки Громини:

— О составе я успею подумать завтра утром.

Тип в черном подошел с блюдом разных сыров.

— Знаете некую синьорину Пастиллу? — спрашиваю, беря кусок акульего сыра.

— Пастиллу? — повторяет тип, приготовившись отрицательно покачать головой.

— Тиллу, — говорю я.

— А-а, такую знаю, — отвечает.

— Сегодня вечером она не приходила?

— Сюда она очень редко заходит. Чаще заглядывает в «Виски рекой». Попробуйте узнать там, но не думаю, чтобы сегодня… у нее наверняка неприятности из-за этой истории. — И показывает на стол игроков.

Он уходит с блюдом сыров, продолжая сокрушенно качать головой.

Кончаю есть и пить, зову официанта и расплачиваюсь.

Встаю и направляюсь к дверям подземного бара, но, подойдя к столу футболистов, останавливаюсь.

Не вижу Джимми Коросты. И не заметил, чтобы он выходил. Похоже, он спустился в «Виски рекой».

Иду туда и я.

Бар маленький, как коробочка из-под сигар.

В одном углу — проигрыватель, а вдоль всей правой стены — буфет с батареями бутылок.

Проем в глубине ведет в другую комнату, примерно тех же размеров.

Еще рано, и в баре никого нет. Впрочем, кое-кто есть. Рыжеволосая девушка, облокотившись о стойку, в такт музыке дрыгает ногами.

В музыке я разбираюсь плохо, но, кажется, это медленное ча-ча-ча.

Посреди полутемного бара танцует парочка. А может, они и не танцуют.

Должно быть, он баскетболист. Ростом не меньше двух метров двадцати сантиметров, а она приклеилась к его ногам и обнимает за талию обеими руками.

Он держит ее за голову (волосы у нее, кстати, светло-каштановые) точно так же, как баскетболист держит мяч, перед тем как бросить его со штрафного по кольцу. Шаг вперед и шаг назад, а взгляд прикован к маленькой потухшей люстре в форме баскетбольного кольца, висящей в середине зальчика.

Очевидно, он прикидывает, как поточнее бросить голову девушки в люстру. Но я не стал дожидаться, пока он на это решится.

Шагаю прямо в соседнюю комнату и жду, когда глаза привыкнут к полутьме.

Наконец различаю горящую свечу в глубине зала и неподвижно стоящую посреди зала парочку.

В противоположном углу на диване высится глыба, а рядом на столике стоит бутылка виски и два стакана со льдом.

Подхожу к стойке, беру Б. Д., иными словами «бурбон» двойной, и возвращаюсь.

Внимательно разглядываю глыбу и наконец различаю сидящего на диване Джимми Коросту и сидящую у него на коленях девицу, Пушинку.

Сажусь на диван в семидесяти сантиметрах от них.

— Перестал кропить слезами жареный картофель? — спрашиваю.

Пушинка впилась в губы Джимми Коросты, а он только беспомощно взмахивает руками.

Опрокидываю полбутылки «бурбона» и ставлю стакан рядом с двумя другими.

— Так-то ты готовишься к завтрашней встрече?

— Занимайся лучше своими делами, — отвечает, не оборачиваясь, не он, а она.

Ну а он начинает судорожно дрыгать ногами.

Хочу ему помочь, но тут вижу, что Пушинка взмыла в воздух на добрых полтора метра, пролетела чуть ли не через весь зал и растянулась возле свечи.

На месте Пушинки выросла серая тень.

По голосу догадываюсь, что это тренер Лука Громини:

— Жалкий ублюдок! Что ты творишь, ведь завтра игра!

— Я в отличной форме, поверьте мне, доктор! — восклицает Джимми Короста, но видно, что он пьян, и слова у него все какие-то искаженные.

Тренер хватает Джимми за пиджак, ставит его на ноги и пытается удержать в равновесии четырьмя увесистыми пощечинами.

Потом подталкивает его к выходу и двумя пинками под зад переправляет к лестнице.

— Завтра тебе играть, проклятый болван! Ты должен играть, понял? А может, хочешь, чтобы я выгнал тебя из команды?

— Нет, доктор, я в отличной форме. Завтра сами увидите. Шесть голов забью! Целых шесть.

Нагибаюсь и смотрю, как они идут к выходу. А баскетболист все никак не решается бросить по кольцу.

По-прежнему держит девушку за голову и не отрывает взгляда от люстры.

Вторая парочка застыла в центре комнаты.

Под свечой Пушинка, похожая на пятно топленого масла, поднимается и поправляет платье.

— У тебя вытащили стул из-под задика? — говорю.

Она смотрит на меня своим темно-синим глазом, потом берет свечу и идет взглянуть на меня вблизи.

Засовываю указательные пальцы за пояс брюк, пока она водит свечой вверх-вниз. И когда подносит ее к моему носу, присвистывает.

Точно так же, как недавно свистели девицы в баре.

— Какой спортсмен! — восклицает она, перестав свистеть. — Неужели ты играешь в регби?

— Я не играю в регби, — отвечаю.

Она начинает нашептывать мне нежные слова прямо в адамово яблоко.

— Как я рада, — говорит, — мне не по вкусу регби. Предпочитаю футбол. У тебя вид и рост вратаря. В какой ты команде играешь?

— Ты мне свечой спалишь ухо, — говорю. — У меня легковоспламеняющиеся уши.

Она дует на свечу и бросает ее на диван.

Обнимает меня за шею.

— Наверно, ты потрясающий вратарь, — говорит, — непробиваемая стена перед воротами. Можно звать тебя Стена?

— Зови как хочешь, — отвечаю.

Она заворковала совсем нежно и тихо.

— Стеночка! — прошептала она мне на ухо. — Хочешь узнать, как меня зовут?

— Уже знаю, — отвечаю я. — Тебя зовут Пушинка. Я тебя уже видел.

— Где?

— В багажнике автомашины.

Она хихикнула.

— Ты очарователен, Стена, — пропела она. Потом попыталась поцеловать меня в губы, но в темноте промахнулась.

Она укололась о мою бороду и отпрянула назад сантиметра на два.

— Сожалею, что у тебя увели дружка, — говорю.

— Кого? Джимми Коросту? Тем хуже для него, — отвечает. — Я звала его к себе домой, а он тут уселся.

Она снова попыталась меня поцеловать и опять не попала в цель.

— Где у тебя губки, моя Стеночка?

— Он запасной игрок? — спрашиваю.

— Да. Бедняга! Ему так хотелось сыграть за основной состав, но до сих пор не удалось. Если бы не сегодняшнее несчастье, тренер, видно, так и не решился бы.

— Может, его потому не ставят, что ты выводишь его из формы? — говорю.

Она засмеялась.

— Я? — переспрашивает. — Да сегодня же первый раз!

Заключаю ее в объятия и сажаю на диван.

— Послушай, — говорю, — он за тобой ухаживал?

— Ну, немножко ухаживал… но я не отвечала… была тверда!

— Почему же ты уступила как раз сегодня вечером? Может…

Она не дала мне договорить. На этот раз ей удалось попасть точно мне в рот, и пришлось ее боднуть головой, чтобы высвободиться.

— Может, ты потому передумала и зажгла зеленый свет, что ему завтра играть? — говорю.

— Э, оставь… Ты часом не ревнуешь ли? — говорит.

— Где Тилла?

— Тилла? — переспрашивает, и я чувствую, что она на миг затаила дыхание, но потом опять вся словно растаяла.

— Зачем она тебе, моя Стеночка? Ведь у тебя есть я, не так ли?

Хватаю ее за руки и завожу их за спину.

Носом смахиваю прядь волос, ниспадающую ей на глаз.

Вижу, что он такой же, как первый.

— Где Тилла?

— Не знаю. Пусти меня.

— Скажи, где Тилла, тогда отпущу, — говорю.

— Клянусь, не знаю, — отвечает. — Прошу тебя, Стеночка, мне больно! Я ее уже три дня не видела.

— Зачем ты хотела заманить к себе сегодня вечером Джимми Коросту?

Она не отвечает и пытается проскользнуть у меня под ногами.

Отпускаю ее, и она уже встает на ноги, но тут я увесистой пощечиной отправляю ее в другой конец зала.

Сейчас танцует уже другая пара, а музыка иная, немного повеселее. Но прежняя парочка упорно топчется на месте.

Смотрю на колышущиеся в полутьме тени, протягиваю руку и на ощупь беру со столика стакан «бурбона». Осушаю его залпом, слегка, правда, поморщившись.

Это не мой стакан, и в резервуар потек не «бурбон».

Увы, это виски, которое здесь продают изрядно набравшимся клиентам, когда те уже не в состоянии понять, мужчины они или женщины.

Отыскиваю на стойке свой стакан и смягчаю немного неприятный привкус, оставленный мерзким виски.

А заодно роюсь в памяти и кое-что выуживаю.

Вспоминается, что в свое время я прочитал в газете о команде, вышедшей на поле в самом плачевном состоянии. Футболисты казались совершенно обессиленными. Они шатались по полю и, когда им попадал мяч, обнимали его и целовали, шепча: «Куколка моя!» Команда противника с величайшей легкостью забила двадцать пять или двадцать шесть голов. И кажется, тогда выиграл именно «Буйни-клуб»?

Теперь вспоминаю: тогда назревал грандиозный скандал, но ничего не удалось доказать.

Вот почему с той поры все команды, которым предстоит встретиться с «Буйни», за два дня до игры прячутся в тайное убежище. Только так можно спасти футболистов от обольстительных красоток, нанятых Ого Пальмой. Впрочем, и сам Пальма, чтобы не рисковать, прячет своих игроков.

Ну и нравы, друзья мои!

Вижу, что Пушинка поднимается.

Иду ей навстречу и обнимаю за талию.

Мы тоже становимся танцующей парой.

Наклоняюсь и говорю ей на ухо:

— Послушай, малютка, кто-то устроил этот чудесный вечер, чтобы игроки «Апатиа» вышли на поле полумертвыми. Что такая была задумка, я просто уверен.

Она явно принимает мою щеку за резиновую подушку и приникает к ней лицом.

— О моя Стеночка! — вздыхает она.

Танцуем. Делаю два шага вперед и останавливаюсь.

— Ты, — говорю, — и вся банда там наверху знали, где укрылась «Апатиа», и рассыпались по окрестностям в ожидании удобного случая. Из кожи лезть вам не приходится. Достаточно пройтись, покачивая бедрами, и зазывно улыбнуться, чтобы эти юнцы ринулись к вам. Едва до вас дошла радостная весть, вы все помчались в штаб. Джимми Короста за тобой ухаживал, но ты его отвергала, ведь он был запасным. Однако сегодня вечером, когда узнала, что завтра он будет играть, ты ему мило улыбнулась, и он бросился к тебе в объятия.

— Ты ничего не сможешь доказать, Стеночка моя!

Она обнимает меня за шею.

Делаю два па и останавливаюсь.

— Тилла тоже входит в вашу банду, — говорю. — Еще бы, ведь она сестра Ого Пальмы, а он-то, верно, все и организовал. Но Тилле в этот раз и трудиться не пришлось. Ее игрок сам, по своей воле, угодил в сеть. А она его приласкала слишком крепко.

— Пожалуй, Тилла перестаралась, — говорит Пушинка.

Я выскальзываю из ее объятий.

В зале так темно, что она этого не замечает и продолжает танцевать одна.

Во втором зале танцующих пар стало уже три.

Баскетболист все еще готовится к броску, никак не решаясь издали поразить кольцо.

Плачу за Б. Д., который выпиваю до последней капли, и иду в ресторан.

Стол футболистов пуст. Должно быть, все отправились спать.

В зале тоже никого нет.

А вот в баре сидят три девицы. Когда я прохожу мимо, они снова присвистывают.

На улице продавец газет выкрикивает заголовки экстренного выпуска газеты «Солнце Юга»: «Президент „Буйни-клуб“ комендаторе Ренато Четвертьвола подал в отставку, но она была отклонена Консультативным советом».

Глава седьмая

Скорость зависит и от качества горючего. Капризный кот. Действенная система, чтобы измотать спортсменов.

Покупаю газету и иду на стоянку к своей машине.

Последние известия я прочел мгновенно.

«Глава полиции вызвал к себе президента „Буйни-клуб“ и всех советников. Неизвестно, что они решили, но тут же все советники собрались в здании спортивного общества. Комендаторе Четвертьвола предложил распустить команду, но Консультативный совет этому воспротивился, и тогда он подал в отставку, которая, однако, не была принята.

Полиция силами всех своих отделов перевернула город вверх дном, но команду „Буйни“ до сих пор разыскать не удалось. Если к завтрашнему утру тренер команды и его сестра Тилла не явятся в полицейское управление, глава его арестует всю команду, едва та выйдет на поле.

Расследование продолжается, но идет с трудом и без каких-либо видимых результатов. Увы, среди агентов многие стали жертвами своих футбольных пристрастий, и пятьдесят полицейских уже временно отстранены от исполнения служебных обязанностей».

Ну и дела, друзья! Наверно, отстраненные полицейские — болельщики команды «Буйни-клуб».

Выбрасываю газету в окошко и закуриваю.

Поняли, друзья, в какую я попал переделку?!

Дал себя провести зеленоглазой красотке с потрясающими коленками. Красотка эта входит в банду, которая высасывает все соки из футболистов перед матчем с командой, где тренером ее брат, да вдобавок она, видно, устранила лучшего игрока, огрев его бутсой по голове.

Я слыхал о всяких трюках, подлых уловках и о коррупции в среде футболистов, но этот фокус поудивительней, чем омар, играющий на скрипке.

И все-таки зачем было Огрезе приходить ко мне и рассказывать басни? Ответа я не нахожу.

Трам нашел бы его немедля.

«Просто она ненормальная», — сказал бы он.

Легко называть человека ненормальным, когда больше ничего не можешь про него сказать.

Пытаюсь пошевелить шариками, но похоже, они легли спать.

Уже далеко за полночь.

Включаю мотор и еду на первой скорости.

Все тот же внутренний голос шепчет мне в ухо: «Встань на колени перед лейтенантом Трамом, покорно протяни запястья и попроси прощения».

Хочется съездить себя по уху — пусть больше не подает свои дурацкие советы.

Куда все-таки спряталась Огреза?

Если найду, клянусь, пробью штрафной по ее ягодицам.

Да, но если ее не разыскал Трам со всеми его фараонами, то я могу спокойно идти спать.

В горле снова привкус того лака для полов, который в «Виски рекой» выдают за настоящее виски, и приходится его глушить «бурбоном», залитым в рулевой щиток.

Еду домой.

У бара собралась толпа, и в животе у них явно рыбы бунтуют, а в горле громкоговорители разоряются. То и дело стекла в кафе разлетаются вдребезги.

На Корсо Векселини через дорогу катится столик, и приходится затормозить, чтобы не сбить его.

Приезжаю домой, ставлю машину на стоянку и вдруг вижу за углом бампер полицейской машины.

Черт возьми, меня уже ждут!

Они меня еще не заметили, и, пожалуй, стоит вернуться в машину и дать стрекача. Но не успеваю я повернуться, как в кишки мне впивается взбесившийся кот и начинает их раздирать.

Все это проклятое виски!

Хватаюсь руками за живот, сгибаюсь пополам. Потом делаю рывок, достойный чемпионатов мира по спринту, и, пересекая улицу, на лету отыскиваю в кармане ключ от парадного.

С первой же попытки попадаю ключом в замочную скважину, открываю дверь, и… по бокам у меня вырастают две тени.

— Идем, Пипа, тебя ждут в Центральном управлении, — говорит одна из теней.

Пытается схватить меня за рукав, но я уже одолел первый лестничный марш.

— У меня срочное дело, — кричу, — зайдите попозже!

Фараоны бросаются за мной в погоню, но благодаря отменному горючему в животе я отыгрываю у них с каждой секундой десяток метров.

Распахиваю дверь квартиры и даже не успеваю ее захлопнуть; пролетаю, как снаряд, через гостиную, одолеваю коридор и врываюсь в туалет.

Когда я потом взглянул на дверь, то увидел на пороге двух фараонов.

— Все, попался, — говорит один, морщится и захлопывает дверь. — Мы тебя подождем в гостиной! — кричит он.

Черт побери, только этого кота в животе мне не хватало!

Наверно, ножка верблюда а-ля зуав была несвежей. И почему это всегда происходит в самый неподходящий момент?!

Когда я вышел из туалета, кот успокоился.

Прямо к моему локтю тут же прилепляются оба фараона.

— Думали, ты наладился удрать, — говорит один из них. — Я хотел выстрелить тебе по ногам.

— Не собирался я удирать, — говорю. — Прогулка в Централку всегда доставляла мне одно удовольствие. Это самое приятное место в городе.

— Кончай болтать, — говорит второй из фараонов. — Лейтенант Трам дня без тебя не может прожить.

Мы направляемся к дверям.

— Обычно он сам наносил мне визит, — замечаю. — Зачем я ему понадобился на этот раз?

— Он сам тебе скажет, а то нам ты не поверишь.

Мы уже подошли к дверям, как вдруг зазвонил телефон.

Бросились к нему все трое, но выиграл состязание я и прижал трубку к уху.

Плюхаюсь в кресло, вскидываю ноги и правой подошвой врезаюсь в пузо одного фараона, а левой — в пузо второго.

— Яко Пипа слушает. Кто говорит?

Отвечает мне голос Огрезы:

— Пастилла. Я вас весь день жду.

Делаю нежные глаза и вздыхаю.

— Сокровище мое, где ты?

— В вашей конторе, — отвечает. — Меня разыскивает полиция…

Я не дал ей договорить.

— Никуда не двигайся, любовь моя, жди меня там.

Кладу трубку и подбираю ноги.

— Кто это был? — спрашивает один из фараонов.

— Возлюбленная, — отвечаю. — Она ждет меня.

— Надеюсь, она не будет ждать тебя стоя, — говорит второй. — Ведь ждать придется долго.

Ударяю его коленкой в спину, и он врезается в живот своего коллеги, потом завожу руки второго фараона за спину первому.

Крепко связываю обоих брючным ремнем и веду к их машине. Сажаю на заднее сиденье и, сорвав электропроводку, обматываю ею запястья и лодыжки пленников, чтобы они немного передохнули. Бедняги фараоны слишком много трудятся и имеют право на кратковременный отдых.

Спустив все четыре шины полицейского авто, иду к своему «блимбусту» и укатываю.

Подъезжаю к переулку за домом, где находится моя контора.

Прямо напротив служебного входа стоит тип и притворяется, будто читает газету.

— В такой-то темноте читаете, — говорю. — Вы кого обмануть собираетесь?

Ответить он не успел — я запихал ему газету в рот, а самого сунул вниз головой в мусорный бидон. Отнес бидон к идущему слегка под уклон бульвару и положил на бок, чтобы он мог без помех катиться километра два. Потом толкнул бидон ногой, а сам вошел в здание через служебный вход и сел в лифт.

За шесть этажей до цели кот в животе внезапно проснулся и опять впился в меня всеми когтями.

Черт побери, ну и дела!

До самого последнего этажа я судорожно дергался в ритме ча-ча-ча.

Выскочил из лифта, со сверхзвуковой скоростью влетел в коридор, распахнул дверь конторы, вихрем пронесся по ней, опрокинув в темноте стул, и ворвался в туалет.

За всю мою многолетнюю карьеру детектива такое случилось со мной, друзья, впервые.

Мой живот переварит даже яичницу из шин для грузовиков, а кишкам и соляная кислота нипочем. Просто не понимаю, как это верблюжья ножка могла причинить мне такие страдания.

Нет, я кретин! Да-да, кретин! Как я раньше не вспомнил? Ведь в баре «Виски рекой» я ошибся стаканом и вместо «бурбона» выпил виски, предназначенное, видимо, Джимми Коросте.

Виски, разбавленное дозой слабительного для слонов, друзья мои, наконец-то я сообразил! Понимаете теперь, до чего они там додумались?

Чтобы вывести из строя футболиста накануне игры, огненно-страстной девицы им мало. Надо еще напоить его изрядной дозой слабительного. Вот тогда он точно будет на поле еле ноги передвигать.

К тому же есть надежда, что в тот самый момент, когда он соберется пробить по воротам, он схватится за живот и помчится в уборную.

Джимми Короста, оттого что изрядно опьянел и оттого что рядом был тренер, не решился пойти к Пушинке домой, а захотел посидеть в баре. Вот и пришлось ей расстараться со слабительным.

А потом в «Виски рекой» появился я.

Вхожу в свою контору; впечатление такое, будто ноги я позабыл в баре.

По счастью, брюки у меня узкие, и это помогает мне кое-как держаться на ногах, однако приходится временами хвататься то за стул, то за стенку.

Темно — хоть глаз выколи, а свет я зажечь не рискую.

Может, один из фараонов стоит и пялится на мое окно — не загорится ли в нем свет.

Вот и приходится пробираться ощупью.

Тут где-то должна прятаться Огреза. Пока что я не смог оглядеться вокруг, но она-то наверняка видела, как я вошел, и уж по крайней мере — слышала.

Я нашел ее под своим письменным столом, куда я обычно убираю ноги.

Хватаю ее за волосы и выволакиваю наружу. Чувствую, что она вся дрожит.

Из вороха одежды доносится тоненький голосок:

— Синьор Пипа.

— Это все, что осталось от синьора Пипы, — отвечаю.

Облокачиваюсь о письменный стол и вижу два стеклышка рядом с моим носом.

Должно быть, это глаза, решаю я еще и потому, что ее губы ищут что-то возле моего подбородка.

Такое впечатление, что и мой письменный стол вконец обессилел.

С великим трудом мне удается помахать рукой.

Ладонь натыкается на что-то твердое, и Огреза падает на пол.

Слышу, как она всхлипывает — похоже, где-то у зеленого кресла, — и на ощупь направляюсь к ней.

По дороге спрашиваю:

— Откуда ты явилась и как тебе удалось сюда проникнуть?

Она отвечает мне в промежутках между всхлипами:

— Полиция разыскивает меня, и я не могу вернуться домой. В свое бюро — тоже. Вот я и пришла к вам. Только вы можете мне помочь.

— Как ты сюда пробралась? — спрашиваю.

— Поднялась и постучала, — отвечает, — думала, вы у себя в конторе. Тут я услышала сирены полицейских машин, подъезжавших к дому. Я спряталась. Полицейские ушли и оставили дверь открытой.

Все ясно: Трам снова вмешался в мои личные дела и, как всегда, нарочно забыл закрыть дверь. Обвиню его в нарушении неприкосновенности жилища.

— Я решила, что сюда они больше не вернутся, — говорит Огреза. — И подумала, что это надежное убежище и тут никто меня не станет искать. Я вошла и стала ждать вас. Потом нашла номер вашего домашнего телефона и начала регулярно звонить вам каждые полчаса.

Она поднялась и села в кресло.

— Ты рассказала мне тьму небылиц, — говорю, — и на меня по твоей вине обрушилась лавина бед. Я постараюсь выжать из тебя правду, как выжимают сок из лимона. И будь уверена, это я умею. Но сейчас у меня нет времени. Надо перебираться в другое место — самое большее через пять минут сюда набежит толпа фараонов. И уж тогда вопросы буду задавать не я, а те, кто электричество не экономит. Они не поленятся всю ночь тебя допрашивать. Ведь по счету-то платить не им. Давай, поторапливайся, Огреза.

Хватаю ее за руку и толкаю к двери. На самом же деле хватаюсь за нее, чтобы не упасть.

— Я вам сказала правду, Пипа.

— Об этом поговорим в более подходящий момент, — отвечаю.

Мы спускаемся на лифте и выходим в переулок.

Подбегаем к «блимбусту», я сажусь за руль, она устраивается рядом.

Беру бутылку «бурбона» и щедро пополняю запас горючего в животе.

Кот в кишках задергался было, но, к счастью, тут же утих.

Фараон которого я сунул в бидон с мусором, похоже, выбрался оттуда и поднял тревогу: откуда-то уже несутся полицейские машины.

Я хорошо знаю здешние дороги и незаметно выскальзываю из сетей.

Без всяких происшествий выбираюсь на дорогу до Длинных Столбов и, едва мы выезжаем на прямую, поудобнее устраиваюсь на сиденье.

Ноги у меня по-прежнему ватные, но теперь мне легче сидеть и давить на педали.

Огреза прижалась к окошку, ей явно хочется что-то мне сказать.

— Давай, — говорю, — выкладывай свою историю.

— Я все вам рассказала утром — чистую правду.

Мне захотелось оторвать руль и хлопнуть им Огрезу по голове. Но я подумал, что тогда трудно будет управлять машиной, и подавил это желание.

— Утром, — говорю, — ты мне наврала с три короба. Для начала: в холодильнике не было никакого футболиста, а лежала бутса.

— Не знаю, как такое могло случиться, — отвечает Огреза. — Я, когда открыла холодильник, увидела там Оралу.

— Брось, — говорю, — рассказывай свои байки кому-нибудь другому. А мне объясни одно: зачем ты меня впутала в эту историю? Зачем отправила мне по почте холодильник, а потом пришла и дала три ассигнации по десять тысяч лир?

— Я уже говорила: чтобы вы нашли убийцу моего Капустини. Ведь полиция наверняка обвинит меня и брата.

— Послушай, малютка, — говорю. — Теперь я знаю, как все было. Ты и твой братец придумали чудесную штуку, чтобы выиграть встречу. Собрали банду классных девиц и поручили им ласками и тасками вывести из строя игроков команды противника. Да вдобавок для каждого игрока предназначалась слоновья доза слабительного.

Огреза заплакала.

— Не знаю, как вы все это раскрыли, но, клянусь, я тут ни при чем. Я умоляла брата не делать этого, но он меня не послушал. И его можно понять. Такую штуку проделали и с его командой. Однажды мы проиграли, пропустив двадцать пять голов и не забив ни одного. Наши на ногах не держались!

Значит, тогда жертвой стал «Буйни-клуб».

— Ты взялась уложить на лопатки самого сильного игрока, — продолжаю, — позвала к себе домой, а потом огрела по голове бутсой. Может, ты не надеялась на слабительное?

Она так бурно зарыдала, что весь руль слезами облила.

— Вы самый настоящий кретин! — говорит она в платок, но громко, чтобы я слышал.

Потом она немного успокаивается и довольно связно продолжает рассказ:

— Я не хотела, чтобы Орала так плохо выглядел на поле. Я очень ему симпатизировала и надеялась, что президент перекупит его в нашу команду. Влюблена в Оралу я не была, но меня к нему влекло, и, может, в конце концов я и влюбилась бы. Брат знал, где укрылась «Апатиа-клуб», и послал туда девушек. Две из них манекенщицы из моего рекламного бюро, остальные обслуживают клиентов в «Виски рекой». Это я предложила Орале спрятаться у меня дома. Брат ни о чем не догадался бы, а Орала сохранил бы спортивную форму до завтрашней игры.

Она снова закапала в платок.

— Еще я немного… — всхлипнула пару раз и докончила — да, еще я немного ревновала его к Пушинке. Ну, к одной моей подруге.

Черт побери! По голосу похоже, она правду говорит.

— Ну хорошо, — ору я, — допустим, голову ему проломила не ты и ты видела, что в холодильнике лежит мертвец, однако кто-то его оттуда вытащил и сунул под кровать, прежде чем ты отправила мне холодильник. Так или не так?! Где ты была в тот момент?

Я резко свернул с дороги, затормозил и потушил фары.

Она обхватила голову руками — явно ждет пощечины, но у меня нет на это ни секунды.

Спрыгиваю на землю, перескакиваю через яму и бросаюсь в заросли ежевики.

Проклятый кот снова принялся раздирать меня когтями.

К машине я вернулся спустя пять минут.

Теперь даже узкие брюки меня не держат, и я не столько иду, сколько ползу.

Хватаюсь за ручку дверцы.

— Садись за руль, — говорю Огрезе. — Я не могу.

Она открывает дверцу, помогает мне влезть в кабину.

Я плюхаюсь на сиденье, а она зажигает фары, включает мотор и постепенно набирает скорость.

Когда мы хорошенько разогнались, она сказала:

— Может… я думаю, его вынули из холодильника, когда я пошла купить марки.

Глава восьмая

Иной раз можно потерять веру в человека. А это хуже, чем потерять бумажник, не правда ли? Но ничего, потом все образуется.

— Не могла сказать сразу, что выходила, — говорю, но, похоже, слова так и не вылетели изо рта.

Должно быть, у меня отказали голосовые связки.

Ну и слабительное, друзья!

Пытаюсь представить себе, как бы вышел завтра на поле Джимми Короста, выпив тот стакан слабительного, разбавленный виски. Пытаюсь, но не могу, даже приблизительно не могу.

Чувствую себя совершенно выпотрошенным. Выпей я сейчас стакан «бурбона», он у меня тут же через отвороты брюк выльется.

Без сил лежу, откинувшись на спинку сиденья.

Пять раз глубоко вздыхаю, тихонько шевелю левой рукой, потом правой.

Поворачиваюсь и смотрю на Огрезу.

Она не отрывает глаз от дороги и крепко держит руль.

Дозволенную скорость она, кажется, не превышает.

— Мне очень жать, — говорит она.

Такое ощущение, будто шарики совсем из мозга улетучились. Закрываю глаза и погружаюсь в забытье.

Когда я проснулся, то почувствовал, что слабость немного прошла, и даже смог без особого труда пошевелить рукой.

Открываю щиток и вынимаю бутылку «бурбона».

Четверть бутылки уцелела, и я опрокидываю ее в живот, а бутылку выкидываю в окошко.

Замечаю, что мы стоим у края дороги.

— Черт возьми!

Огреза по-прежнему сидит, облокотившись о руль и обхватив руками голову.

— Почему остановилась? — спрашиваю.

Она выпрямляется и смотрит на меня.

— Хотела дать вам отдохнуть, вы в этом нуждались, — отвечает.

— Лучше нам ехать дальше, — говорю.

Но нестись как на пожар не стоит. Куда нам теперь торопиться?

Она заводит мотор, и мы трогаемся в путь.

Уже занимается утро, небо светлеет, и звезды постепенно тают в голубизне.

Начинается новый день; чем он кончится — не знаю, но беды будут преследовать нас с рассвета и до заката.

А главное, не вижу выхода из этой проклятой истории.

Если голову Капустини проломила не она, то кто же?

У меня нет ни малейших улик, способных навести на верный след.

— Значит, ты пошла купить марки?

Она кивает.

— Разве я вам не говорила?

— Нет, — отвечаю, — не говорила. Ты вышла до того, как поставила холодильник в упаковку?

— Да.

— Сколько времени прошло с того момента, как ты заметила, что в холодильнике лежит Орала, и до твоего ухода?

— Не меньше сорока пяти минут.

Я аж присвистнул.

За это время вполне можно сдохнуть от удушья.

— Я была в отчаянии и не знала, что делать, — продолжала она, — вначале хотела сообщить брату, но не знала куда. Позвонила в его клуб, но там никто не знал, где он укрылся вместе с командой. В конце концов меня осенило. Я поискала и нашла в телефонной книге ваш адрес. Потом вышла купить марки.

Я не сказал ей, что, когда она открыла холодильник. Капустини еще был жив.

Не то она возьмет и разрыдается, дорогу перестанет различать и опрокинет мой «блимбуст» в канаву.

— Когда ты вышла, — говорю, — убийца без труда успел перенести Оралу в другое место. Он прятался у тебя в квартире.

Чувствую, что она начинает дрожать в такт вибрации корпуса, и велю ей перестать, иначе она мне машину развалит.

Уже поздно бояться.

Рассказываю ей, как я встретил Пушинку в «Виски рекой» и как ошибся стаканом.

Она засмеялась, и мне захотелось оторвать ей руку и выбросить в окно. Но я слишком ослаб, и потом, не знаю, что случится, если я резко повернусь.

На факторию мы прибыли часам к пяти.

Я попросил у брата Эрколе парочку пилюль на цементе и дюжину кислых лимонов.

Закупорив все выходы, я умял яичницу из двадцати пяти яиц и курицу, зажаренную в витаминах.

Полбутылки «бурбона» окончательно восстановили мои силы.

Огреза тоже изрядно подкрепилась. Покончив с едой, мы снова сели в машину и подъехали к фургону.

Грег доложил мне, что все спокойно и мирно. Ни он, ни Фернанда ночью ни на миг не сомкнули глаз.

Тонналярда вылез из кабины, потянулся, зевнул, натянул на голову берет и затолкал в него уши.

— Что будем делать, хозяин? — спрашивает.

— Не знаю, — отвечаю. — Ты зачем завел мотор?

— Не заводил я никакого мотора, это футболисты храпят.

Открываю борт фургона, хватаю Ого Пальму за ногу и стаскиваю вниз.

Ого Пальма протер глаза и вдруг увидел сестру.

Не успел я перехватить его руку, как он отвесил Тилле оплеуху.

— Что ты там натворила? Отвечай, — кричит Пальма.

— Брось, — говорю.

Наношу ему прямой удар с правой точно в ухо.

Он валится на землю и головой попадает под струю колонки, из которой поят скот.

Хватаю его за пояс брюк и ставлю на ноги.

— Вот так компот! — восклицает Тонналярда.

— Это, — говорю, — аванс, остальное получишь потом. Должен же я заплатить за слабительное, выпитое по твоей вине.

Ого Пальма вытирает лицо рукавом рубашки, а сам глядит на меня широко раскрытыми глазами.

— За слабительное? — переспрашивает.

— Ну да, ты, конечно же, ничего не знаешь!

Он поворачивается к сестре и, кажется, вот-вот выстрелит в нее зрачками, вылезшими из орбит.

— Дура чертова! Ты ему все взяла и выложила!

И бросается на нее.

Я вытягиваю ногу и на лету, когда он падает головой в луговую траву, хватаю за рубашку, заламываю ему руки, сую их в брюки и застегиваю на последнюю ременную дырку.

— Она мне ничего не рассказывала, — объясняю. — Я сам узнал в «Виски рекой», кого ты поишь слабительным.

Слышу звуки танцевальной музыки, смотрю вверх.

Футболисты откинули борт фургона, высунулись и не сводят с меня глаз.

— Эй, — говорит один из них, — как вы смеете так грубо обращаться с нашим тренером?

— Этой ночью, — говорит Ого Пальма, — он был в «Виски рекой», а убийцу и не думал искать.

— Значит, его не нашли? — спрашивает кто-то из футболистов.

— Где там! — восклицает Пальма. — Топчемся на месте.

— Не пора ли его проучить, этого детектива?

Полсекунды спустя все они окружили меня и засучили рукава.

Но никто не успел даже руки поднять, как Грег ворвался в толпу и оскалил клыки.

Фернанда и двое ее кузенов ринулись ему на подмогу и дали ясно понять, что шутить не собираются.

Футболисты тут же отпрянули назад.

Все сбились в кучу у фургона и глядят на меня.

— Увы, — говорю, — не сумел я его найти.

— Что же теперь будет?

Мне неприятно отвечать, но надо.

— Ничего, — говорю, — все вернемся в город, а там видно будет.

— Сдадите нас полиции? — спрашивает Ого Пальма.

Я развожу руками и впиваюсь взглядом в кончики ботинок.

— Ну и паршивый же детектив нам попался! — восклицает один из игроков.

Огреза начинает всхлипывать.

— Клянусь тухлой свиной тушенкой, но так дело не пойдет! — говорит Тонналярда. — Вы мне пообещали, что команда сыграет матч.

Уши у него снова выскочили из-под берета.

У меня не хватает мужества посмотреть этим людям в лицо.

Черт возьми, такое с тобой случилось впервые, Яко Пипа!

Музыка умолкает, начинают передавать последние известия.

Мы слушаем, боясь пропустить хоть слово.

Диктор сообщает, что команду «Буйни» еще не нашли, но полиция ее ищет и наверняка найдет. Во всяком случае, билеты распроданы, и стадион не сможет вместить всех желающих, так что перекупщикам будет полное раздолье. Никто не хочет упустить момент задержания и ареста всей команды, когда она выйдет на поле. Зрелище будет незабываемое. Но маловероятно, что «Буйни» выйдет на поле, хотя «Пенальти» и утверждает обратное. Приняты особые меры безопасности. А пока всех просят сохранять спокойствие. Президент «Апатиа» доктор Удвери отправился к тете Оралы Капустини, в доме которой тот жил, чтобы выразить ей искренние соболезнования. При виде рюкзака Капустини, в котором лежали футбольная форма бедняги и его майка, президента клуба хватил сердечный удар. Синьору Удвери немедленно была оказана помощь, и его доставили в клинику. Врачи уверяют, что он скоро поправится.

В голове у меня блеснула идея.

Все это заметили: смотрят на меня так, словно я слон, который удерживает равновесие на клюве зяблика.

Что-то случилось и с моим лицом, но посмотреться в зеркало времени у меня нет.

— Надо попытаться, ребятки, — говорю. — Не падайте духом!

Бегу и расстегиваю Ого Пальму, высвобождаю ему руки.

— Что-нибудь проведали, хозяин? — спрашивает Тонналярда.

Игроки сгрудились вокруг. Огреза хватает меня за ухо и вытягивает губы, пытаясь куда-нибудь меня поцеловать.

— Рюкзак! — кричу. — Черт подери, рюкзак!

— Какой еще рюкзак? — спрашивает один из игроков.

— Занимайтесь своими делами, — отвечаю, — гимнастикой, упражнениями с гирями — словом, готовьтесь. Сегодня вы будете играть.

Беру за руки Тонналярду и Ого Пальму.

— Вы двое, — говорю, — пойдете со мной.

— Где тут телефон? — кричит Черный Свитер, высунувшись из фургона вместе с Треножником.

И сразу исчезает в куче футболистов.

Мы огибаем сеновал.

Там позади есть скамья. Усаживаю на нее Тонналярду и Ого Пальму.

— Риск есть, но я попытаюсь, — говорю. — Не знаю, чем все кончится, но другого выхода нет. Надеюсь, фортуна мне поможет.

Оба внимательно меня слушают.

Останавливаюсь прямо против Тонналярды.

— Почему, — говорю, — на бортах твоего фургона нет названия фирмы?

— Мы как раз вчера купили два новых фургона, — отвечает Тонналярда, — и покрасили их в один цвет. Завтра придет маляр и нарисует на бортах название фирмы.

Оба они, и Ого Пальма и Тонналярда, поуспокоились, но глаз с меня не спускают.

Шарики в голове шипят, как масло на сковородке, пока я расхаживаю взад и вперед.

Главное — проникнуть на стадион, и если моя идея и догадка верны, кое-что произойдет.

Останавливаюсь перед Ого Пальмой.

— Послушай, — говорю, — полиция отстранила от работы пятьдесят своих агентов.

— Я слышал об этом по радио, — отвечает Ого Пальма.

— Ясное дело, речь идет о болельщиках твоей команды, — говорю. — Кого-нибудь из них ты должен знать.

— Очень многих знаю! — восклицает Пальма. — Десять из них даже на все наши тренировки ходят. Бобби спасает меня от уплаты штрафа за нарушение правил езды. У Филиппо брат работает в налоговом управлении, и он приуменьшает мои доходы. Гастон Фраска пропускает бесплатно моих ребят в кино через запасные выходы.

— Кто-нибудь из них готов рискнуть ради твоей команды?

— Да, пожалуй, все до одного, — отвечает Ого Пальма. — А уж Филиппо — тот на все готов. Однажды он сбросил со ступенек трибуны одного своего коллегу за то, что тот освистывал нашего игрока. А ведь Филиппо был при исполнении служебных обязанностей.

— Мне понадобятся не меньше четырех агентов, — говорю. — В худшем случае их на неделю отстранят от службы.

— Ради моей команды они и месяц потерпеть готовы, — заявляет Ого Пальма.

— Слушайте меня в оба уха, — говорю, потом подхожу к Тонналярде и тычу указательным пальцем ему в живот: — Возьми адрес агента Пиппо Рамино, садись побыстрей в машину, которую тебе одолжит Томмазо, и мчись в город. Пойдешь к Пиппо и толком объяснишь ему ситуацию. Он должен привести еще трех агентов к тебе на фирму. Затем возьмешь брата и двух шоферов, болеющих за «Буйни-клуб», и растолкуешь им всем, что они должны делать.

— Момент, — говорит Тонналярда, — мой брат, чтоб ему супом подавиться, болеет за «Апатиа».

— Тогда найди способ на время его убрать. Мы должны въехать на стадион в четырех фургонах. В каждом рядом с шофером должен сидеть фараон, а на борту должны быть белый крест и надпись: «Особая вспомогательная служба».

У него сразу уши выскочили из-под берета.

— Вот это идея! — восклицает он. — Не волнуйтесь, я все беру на себя.

— Почему сразу четыре? — спрашивает Ого Пальма. — Разве одного Пиппо не хватит?

— Один фургон охрана может остановить. А четыре фургона — это тебе не шутка, — отвечаю. — Такая колонна подозрений уж точно не вызовет. Футболисты, понятное дело, будут сидеть в одном-единственном фургоне.

Тонналярда запихнул уши под берет.

— Сейчас, — говорю, — половина шестого. Максимум час на то, чтобы добраться до города, еще час на улаживание всех дел и еще час на обратную дорогу. В девять ты должен вернуться.

— Ни минутой позже, хозяин, — отвечает Тонналярда.

Отвожу его к Томмазо, сажаю в машину и даю последние наставления.

Затем возвращаюсь на сеновал и еле успеваю подхватить на лету Огрезу, которая, завидев меня, кинулась мне на шею.

Она прижалась к моим губам и устроилась поудобнее, чтобы в такой вот позе ждать, когда пройдут эти три часа.

Глава девятая

Кортеж направляется туда, где нас ждут. Никогда не видел столько фараонов сразу. Похоже, все они вздумали свести со мною счеты.

Тонналярда вернулся в половине десятого.

Он вылезает из машины, и я вижу, что он сильно взволнован — уши опять вылезли из-под берета.

— Все в порядке, хозяин, — говорит. — Вот только пришлось потрудиться, чтобы пристроить брата. Из-за этого я и опоздал.

— Куда же ты его пристроил?

— Он у меня в багажнике, — говорит Тонналярда. — Спрятать его в городе я не решился, черт возьми, и вот взял с собой.

Открываю багажник и вытаскиваю братца — пусть воздухом подышит.

Он сидел в мешке, но голова торчала наружу.

Только он очутился на лугу, как стал кричать, что «Апатиа» — великая команда, а «Буйни» — живые мертвецы и гнусные убийцы. Петарда забьет им голов шестьдесят.

Увидев, что воздухом он надышался, я снова сунул его в багажник, отвез машину Томмазо и велел ему освободить этого типа за час до начала игры.

— Если он захочет прийти на стадион и поболеть за своих любимцев, — говорю, — дай ему мою машину. Тогда мне не придется завтра за ней приезжать.

Возвращаюсь к Тонналярде.

Он рассказывает Ого Пальме, что Пиппо Рамино с восторгом согласился и через полчаса вместе с тремя своими дружками будет нас ждать во дворе фирмы.

Собираю всех игроков во главе с тренером.

— Сейчас сядем в фургон, — говорю, — и поедем за другими фургонами, чтобы получился кортеж. С этого момента рта не раскрывать, если хотите выйти на поле. Фургон должен выглядеть пустым. Понятно?

Велю всем, включая Огрезу, залезть в фургон, потом крепко пожимаю лапу своему компаньону Грегу и желаю ему счастливого отдыха.

— Не тревожься, — говорю, — все в порядке.

Это совсем не так, но не хочется его волновать.

Он пролаял мне добрые пожелания, и я тоже вскочил в фургон.

Тонналярда закрыл борт, сел за руль, и мы поехали.

Во двор мы прикатили в одиннадцать.

Едва туда втиснулись, железные ворота закрылись, и, как только дверцы фургона распахнулись, толпа фараонов в форме полезла в кузов.

Всех игроков мгновенно словно парализовало.

Не успел я подумать, что кто-то сыграл с нами прескверную шутку, как Ого Пальма вскочил и затанцевал от радости.

— Черт побери, — кричит он, — все до одного пришли!

Бросается к фараонам и обнимает четырех из них сразу, а остальные рыскают глазами по кузову.

— Спокойно, ребятки, — говорю. — Полюбуйтесь с минуту на великих и любимых игроков, а потом займемся делом.

Ого Пальма познакомил меня с Пиппо Рамино.

— Они все хотят ехать с нами, — говорит Пиппо. — Как тут быть?

— Тем лучше, — отвечаю, — чем вас больше, тем лучше. Два или три сядут в каждый фургон и спрыгнут, едва мы прибудем на стадион. А там разбегайтесь кто куда. Дальше вы нам не понадобитесь.

Двое шоферов уже малюют белые кресты на бортах двух фургонов.

Кто-то потянул меня за рукав пиджака.

Черный Свитер.

— Могу я позвонить? — спрашивает.

— Нет, — отвечаю, — звонить буду я.

Он снова влезает в фургон и садится рядом с Треножником, а я иду в контору.

Нахожу телефон и набираю номер «Пенальти».

— Говорит Яко Пипа, — сообщаю, едва слышу в трубке голос главного редактора. — Отложи в сторону ножницы и возьми карандаш.

— Чертова кукла! — кричит он. — Куда подевался этот болван Киломеди? Где он? Что ты там затеял? Скоро полицейские всю редакцию заполонят.

— Смотри не проглоти от волнения ножницы, — отвечаю, — и не дергайся. Перед игрой выходит экстренный выпуск газеты?

— Мы всегда продаем экстренный выпуск на стадионе, — отвечает. — Но если ты думаешь…

— Учти, я звоню по поручению твоего корреспондента, приданного «Буйни-клуб». «Игроки „Буйни“ чувствуют себя превосходно. Сегодня утром они закончили предматчевую тренировку и готовы выйти на поле. Тренер и его сестра твердо намерены доказать свою невиновность. В завтрашнем выпуске будет приведено подробное описание волнующих событий последних часов». И так далее и тому подобное. Подпись: Киломеди. Помни, я тут ни при чем, все это заслуга твоего специального корреспондента.

— Где он? Скажи ему…

Вешаю трубку и возвращаюсь во двор.

Даю всем последние указания, объясняю «фараонам», что они должны делать.

Один агент — в кабине, рядом с шофером, три других — в кузове фургона.

Я сяду в кузов первого фургона вместе с Огрезой и тремя «фараонами».

Через окошко в кабине они могут держать под контролем обстановку.

Я же буду наблюдать в зеркало заднего обзора.

Трогаемся целой колонной.

Еду в головном фургоне. Ну а фургон с игроками едет третьим. Ведет его Тонналярда.

Пересекаем город на самой малой скорости.

В городе, даже на окраинных улицах, царит волнение. У баров люди спорят и ссорятся.

Проезжает машина с огромным желто-розовым флагом.

Огреза хватает меня за руку и впивается всеми пятью ногтями в кожу.

Напрягаю мускулы и обламываю ей все пять коготков.

В зеркале заднего обзора вижу три фургона, которые едут за нами на очень короткой дистанции.

— Что с нами будет? — говорит Огреза.

И начинает дрожать.

— Прекрати, — говорю, — из-за тебя весь фургон трясется. Если кто-нибудь из дежурных фараонов заподозрит неладное, он нас остановит.

Чтобы успокоить, прижимаю ее к себе.

Она дышит мне прямо в адамово яблоко.

До начала игры еще несколько часов, но кое-кто уже направляется на стадион.

Одни рвутся прийти первыми, чтобы занять лучшие места, а другие не хотят лишиться всех пуговиц еще до начала матча.

Чем ближе к стадиону, тем больше попадается болельщиков, и, когда мы выезжаем на аллею, ведущую к площади у главного входа, там уже собралась толпа.

У всех входов полицейские машины и кордоны солдат.

— Лучше всего въехать через вход напротив раздевалки, — говорю я агенту, сидящему в кабине.

Мы объезжаем стадион. Три остальных фургона неотступно следуют за нами.

Две пожарные машины вкатывают на стадион через вход у центральной трибуны, с боковой дороги приближаются шесть машин «скорой помощи».

У тротуара выстроились длинные ряды грузовиков, полных солдат в шлемах.

У главного входа — группа агентов в штатском, а чуть поодаль — военный кордон.

Мы останавливаемся, шофер клаксоном подает сигнал.

Агент высовывается из кабины и говорит:

— Особая вспомогательная служба.

Один из чиновников машет рукой, и ворота отворяются.

Въезжаем, но ворота, ведущие в раздевалку, из которой игроки выходят на поле, закрыты, и нам приходится затормозить.

Тут тоже стоит группа полицейских агентов.

— Мы получили приказ расположиться за выходами у кромки поля, — говорит наш полицейский, сидящий рядом с шофером. — Особая служба.

— Хорошо, — отвечает один из агентов, — сейчас откроем.

Но тут к кабине подбегает другой фараон.

— Подожди, — восклицает он, — разве тебя временно не отстранили от службы?

— Конечно, отстранили, разве не видишь, какую работенку мне поручили, — отвечает тот.

— Что, перевозку трупов в морг?

Наш полицейский захохотал.

— Если хочешь занять мое место…

Дежурные у главных ворот кричат:

— Эй, вы! Пропускайте поскорей этих четырех мастодонтов. Они всем дорогу закрывают.

Ворота открылись, и мы въехали.

Смотрю в зеркало заднего обзора и вижу, как въезжает второй, третий и наконец четвертый фургон.

Целых две минуты я сидел затаив дыхание. Только я начал прочищать легкие и не успел даже выдохнуть весь накопившийся за эти две минуты воздух, как Огреза запечатала мне рот поцелуем и мгновенно пролила полстакана слез на мое лицо.

— Все позади, мы на стадионе. На стадионе! — Она начинает всхлипывать.

Беру ее за талию и сажаю.

— Успокойся, — говорю. — Все в порядке, только постарайся ничего не испортить.

Проверяю, на месте ли четыре моих фургона.

Мой фургон и тот, что с игроками, — на широкой площадке за южными воротами, два других — за северными воротами у раздевалок.

Спрыгиваю на землю.

Навстречу мне идет Тонналярда. Уши у него торчат из-под берета, лицо багровое.

— Дело в шляпе, хозяин! — говорит он.

Влезаем в фургон с игроками.

Они все стоят в кузове и полнятся счастьем. Кидаются меня обнимать, приходится, черт побери, отбиваться от них обеими руками.

— Уймитесь! — говорю. — До начала игры еще уйма времени. Если кто-нибудь вас увидит, мы пропали. Старайтесь не дышать, а если кому-нибудь захочется почесать себе спину, пусть потерпит.

Ого Пальма подходит и пожимает мне руку.

— Это еще не конец, — говорю, — проследи, чтобы твои ребята не наделали глупостей. Можно переодеваться, но пусть никто не высовывается из фургона.

Черный Свитер со своей трубкой подвигается к самому моему носу.

— Могу я теперь позвонить? — спрашивает.

— Нет, — отвечаю, — все телефоны заняты. Как только хоть один освободится, я тебе скажу. Слушайте меня внимательно, — обращаюсь я к Ого Пальме и к игрокам. — Готовьтесь выйти на поле и будьте начеку. Точно в положенное время появятся игроки «Апатиа», главный судья и боковые судьи. Вы даже не пошевелитесь. Сколько времени судья должен ждать, прежде чем он объявит победившей единственную команду, которая вышла на поле?

— Четверть часа, — отвечает Ого Пальма, — если команда противника так и не выйдет на поле стадиона. Судья должен подождать четверть часа и потом объявить выигравшей команду, которая на поле вышла.

— Отлично, — говорю. — Подождете до последней минуты. А на исходе времени, когда все решат, что вы уже не выйдете, распахивайте двери и бегите на поле к судье. Усекли?

— Яснее ясного, — отвечает Ого Пальма.

— Вот так компот! — восклицает Тонналярда.

Вылезаю из кузова и закрываю борт.

До начала игры осталось немногим более часа.

Вижу, что на ступеньках и верхних скамьях уже полно народу, а болельщики всё прибывают и прибывают.

Повсюду развеваются желто-розовые знамена. Вскоре появилось и фиолетово-голубое, но толпа болельщиков встретила его яростными криками.

А громкоговоритель вопит на весь стадион, и оттуда вырываются грохочущие звуки, словно рядом взорвалась бомба. Кажется, это поет певица из породы крикунов, а ей подпевает хор автоматчиков и подыгрывает пианино-гигант.

Постепенно я добираюсь до входа в раздевалку.

Доступ туда преграждают группы фараонов в штатском и кордон солдат.

Прорываюсь через кордон к двери.

Проскальзываю через кучку фараонов и подхожу к лестнице, ведущей вниз, в раздевалку.

Тут тоже полно народу. Все кричат, спорят, оглядываются вокруг.

На одной из дверей табличка: «Буйни-клуб».

Дверь распахнута, и комната тоже битком набита.

Солидный тип в сером элегантном костюме и с сигарой в зубах сидит в раздевалке на скамье и разговаривает одновременно с дюжиной людей.

— Мы не смогли даже собрать вторую команду из запасных, — говорит один из собеседников. — Тогда бы хоть выручку спасли.

Толстяк разводит руками и бьет ими по коленям.

— Да, сплошное разорение, — говорит он.

Вхожу и закрываю дверь.

— В нужный момент команда выйдет на поле, — объявляю.

Все оборачиваются и смотрят на меня так, словно я дьявол, вынырнувший из подземелья.

Толстяк вынимает сигару изо рта.

— Что вы сказали?

— Что в нужный момент команда выйдет на поле, — повторяю.

— Вы что, из сумасшедшего дома сбежали?! — восклицает кто-то.

— У всех входов тучи полицейских, — добавляет другой.

— Ни команда, ни тренер, ни его сестра не повинны в убийстве, — говорю.

Все бросаются ко мне, что-то кричат. Приходится вспрыгнуть на скамью, чтобы не растерзали.

Толстяк встает и тычет мне потухшей сигарой в левое колено.

— Молодой человек, — говорит он, — вы отвечаете за свои слова?

— Вы комендаторе Четвертьвола, президент футбольного клуба «Буйни»? — спрашиваю.

— Да, а это советники, — говорит он.

— Выходите все на поле — и сами увидите.

— Молодой человек, вы что, смеетесь над нами?! — восклицает Четвертьвола.

— Если команда выйдет на поле и будет играть, — говорю, — отдаете мне половину выручки?

Он смотрит на меня, потом обменивается взглядом с советниками.

— Четверть, — говорит.

— Четверть вола? — спрашиваю.

У него сразу кровь приливает к горлу, и он весь багровеет.

— Четверть выручки, — отвечает.

— Прекрасно, — говорю. — Желаю вам победить.

Все устремляются к выходу, толстяк с сигарой в последний раз бросает на меня испытующий взгляд и тоже кидается к двери.

Из коридора до меня доносится адский шум. Иду взглянуть, что там происходит.

Это прибыли игроки «Апатиа» во главе с тренером. В окружении десятков полицейских и человек двадцати болельщиков. Они гурьбой входят в свою раздевалку.

Решаю, что самое время задать несколько вопросов тренеру и игрокам «Апатиа».

Выхожу в коридор и пытаюсь пробиться к дверям их раздевалки.

Кто-то хватает меня за плечо и кричит:

— Римо! Беги за лейтенантом Трамом! Тут Пипа!

Поворачиваюсь, беру фараона под мышку, как тюфяк, и несу в раздевалку «Буйни-клуб», где запираю его в шкаф.

Но чтобы проложить себе дорогу, приходится размазать по стене еще трех фараонов.

Бегу к лесенке, ведущей на поле, а сам слышу — за мной несется туча народу.

Оборачиваюсь и вижу: впереди мчится сержант Каучу, за ним — лейтенант Трам.

Черт побери! Если не удастся поговорить с игроками и тренером «Апатиа», все полетит кувырком.

Выскакиваю на свежий воздух, натыкаюсь на кордон солдат и откатываюсь к группе фотографов.

Утопаю в море фотоаппаратов, вспышек и лампочек, и когда мне удается вырваться из этой пучины, лейтенант Трам хватает меня за галстук.

— Вот удача, — говорит. — Не думал, что ты окажешься в этих краях. Нам с тобой и за три месяца не переговорить об этой истории.

— О какой еще истории? — спрашиваю.

— Вот повезло так повезло! — восклицает подоспевший Каучу. Берет наручники и подходит ко мне. — Посмотрим, что за басню ты теперь придумаешь.

Надевает мне на запястья наручники, а я кончиком ботинка с силой щекочу ему лодыжку.

— Для начала объясни, как ты сюда пробрался, — говорит лейтенант Трам.

— Тем же способом, что и остальные зрители, — показал при входе пропуск.

— Какой еще пропуск?

— Вот этот, — говорю. Вынимаю из кармана пропуск главного редактора «Пенальти». Трам берет его и рассматривает.

— Ага, отлично! — восклицает Трам. — Займемся и этим синьором.

И кладет пропуск-себе в карман.

Вдруг он что-то увидел у меня за спиной и широко раскрыл глаза от изумления.

Оборачиваюсь.

Ко мне приближается Огреза, проходит сквозь группу фотокорреспондентов, которые встречают ее вспышками блицев.

— Какое совпадение! — восклицает Трам. — Мы весь город перевернули вверх дном, вас разыскивая. Откуда вы взялись?

Огреза даже не удостаивает его взглядом.

Смотрит на меня, и две огромные, как мощные лампы, слезы, выкатившись из ее зеленых глаз, падают и катятся по земле.

— О Пипа! — стонет она.

— Идиотка! — восклицаю я.

— Вашей честной компании недостает лишь Ого Пальмы, — говорит Трам. — Вот поймаем его, и будет полный комплект.

Один из фараонов надевает наручники Огрезе. Потом вижу, что все смотрят в одну сторону, посмотрел туда и я.

Ого Пальма в своем зеленом комбинезоне бежит вдоль кромки поля, держа за руку Черного Свитера.

И на лету лупит репортера трубкой по голове.

Не прошло и двадцати секунд, как и Ого Пальма с наручниками на запястьях присоединился к нашей группе.

Черный Свитер валяется на земле, и какие-то типы безуспешно пытаются привести его в чувство.

— Кто бы мог подумать, что мы соберемся здесь все вместе? — вопрошает Трам.

Ого Пальма смотрит на меня и опускает глаза.

— Этот скот в свитере удрал, и я погнался за ним, — говорит он.

— Черт побери! — восклицаю. — Так вы все дело погубите.

Черный Свитер наконец пошевелился.

— Где тут телефон? — спрашивает.

Ударом ноги снова погружаю его в сон.

— Не хватает лишь команды, — говорит Трам. — Но похоже, она вообще не появится. А мы, пожалуй, можем идти.

Тут к нему подбегает фараон.

— Лейтенант, выйти невозможно, — докладывает он. — Толпа напирает на ворота и пытается их свалить.

— Сядем в машины и проедем, полиция мы или не полиция? — откликается Трам.

— Дело в том, что, если отворить ворота, толпа прорвется на стадион, — говорит фараон.

— Почему бы нам не посмотреть игру, — предлагаю я, — раз уж мы здесь?

— В Центральном управлении тебя ждет игра куда важнее, — говорит Каучу.

Он подергивает ногой в двадцати сантиметрах от моей.

Поднимаю ее и одним ударом перекидываю Каучу точно в центр поля.

— Господин лейтенант, — говорит один из фараонов. — Скоро «Апатиа» выйдет на поле. А еще через четверть часа, поскольку «Буйни-клуб» на поле не появится, она вернется в раздевалку, и толпа разойдется. Тогда и мы сможем уйти.

Человек тридцать фараонов приклеиваются ко мне и Ого Пальме, и нам остается только ждать.

— Ну а пока, — говорит Трам, — не скажешь ли ты, где находится команда!

— Узнаешь об этом через четверть часа, — отвечаю.

Глава десятая

Кто бы мог подумать? Только не я. Заслужил я пачку ассигнаций или нет? Такой игры я никогда еще не видел.

Все сразу, черт побери, рассказать невозможно.

В тот самый момент, когда случается одно событие, происходит и много других, и чтобы рассказать все по порядку, надо терпеливо выстраивать их в ряд.

Между тем события не следуют одно за другим, а случаются все разом.

Пока, например, происходило то, о чем я рассказываю, стадион заполнялся зрителями.

Вскоре их набилось столько, что еще немного, и они выплеснутся наружу, за чашу стадиона.

И это вовсе не молчаливая толпа.

Она волнуется и шумит так сильно, что порой заглушает пулеметные очереди репродукторов.

Людское море движется по ступенькам вниз и сталкивается с людским морем, которое движется по ступенькам вверх.

Там, где два моря встречаются, люди взлетают ввысь, как пенные брызги волн.

В жизни не видал столько знамен сразу. И почти все — желто-розовые, Если и попадается иногда фиолетово-голубое, его тут же захлестывает людской прибой, и оно исчезает.

Наша группа стоит у кромки поля, там, где оно делится надвое.

Наши приключения, судя по бурным воплям, которыми сопровождается известие о каждом новом эпизоде, воодушевляют зрителей.

Внезапно громкоговоритель завопил еще громче, и толпа стихла.

По стадиону разнесся столь зычный голос, словно у диктора вместо голосовых связок телеграфные провода.

— Объявляем состав «Апатиа». Номер первый — Киса, номер второй — Пропалло, номер третий — Крохотули, номер четвертый — Перекатино, номер пятый — Уморили, номер шестой — Стандарт, номер седьмой — Петарда, номер восьмой — Тузи, номер девятый — Кортизон-два.

Имя Кортизона-два встречено яростным воплем и звонким нескончаемым свистом.

Все же мне удалось услышать и номера остальных игроков:

— Номер десятый — Джимми Короста, номер одиннадцатый — Затмилло.

— Под девятым номером должен был играть Орала Капустини, — говорит один агент другому, — тот самый, которого пристукнули вон те двое.

И кивает в сторону Ого Пальмы и Огрезы.

Отвожу ногу назад и опираюсь подошвой о его галстук.

Даже не оборачиваюсь поглядеть на эффект.

Соображаю, что любой ценой надо спуститься в раздевалку и раздобыть кое-какие доказательства.

Я уверен, что найду их.

Но я уверен и в том, что спуститься в раздевалку мне не удастся.

А тогда все пойдет вкривь и вкось.

Репродуктор снова взревел, и весь стадион замолчал.

— Мы не можем объявить состав «Буйни-клуб», так как команда еще не явилась. Предупреждаем зрителей, что если «Буйни» не появится на стадионе спустя четверть часа после выхода на поле команды «Апатиа», то эта последняя будет объявлена выигравшей со счетом два ноль.

Крики, свист и топот возобновились с новой силой.

Солдаты и полицейские агенты бросаются во все стороны. На поле летят бутылки, подушки, книги и люстры.

Поворачиваюсь к лейтенанту Траму.

— Ты твердо решил арестовать игроков «Буйни», едва они выйдут на поле? — спрашиваю.

— Мы их еще раньше арестуем, — отвечает Трам. — У ворот стадиона. Сюда им никак не добраться.

— Большую ответственность на себя берешь, — говорю.

— За меня не волнуйся, я все согласовал с начальником полиции и с властями.

— Игроки ни в чем не виноваты, — говорю. — Это будет огромной твоей промашкой.

— На них падают серьезные подозрения, — отвечает Трам. — Они не явились в Центральное полицейское управление, мы искали их повсюду, вот теперь пусть за все и расплачиваются.

— Вы схватили меня — вам этого мало? — говорит Ого Пальма.

— Это ты убил Капустини? — спрашивает Трам.

— Если дадите моей команде сыграть, можете считать, что я.

Трам вздыхает, глубоко-глубоко.

— Значит, признаешься! — восклицает он.

— Не будь ослом! — говорю я Ого Пальме.

И тут буря аплодисментов и свист заставляют нас вытянуться по стойке «смирно».

Из раздевалки вслед за главным судьей и боковыми судьями выбегают на поле игроки «Апатиа».

Фоторепортеры пятятся назад, становятся на колени, катаются по земле, слепят бегущих вспышками блицев.

Смотрю на рассыпавшихся по полю игроков. Одни прыгают, другие бьют по мячу, третьи делают приседания, четвертые занимаются дыхательной гимнастикой.

Узнаю всех, кого я видел за столом в «Завитушке».

Похоже, они переварили все то гнилье, которым их потчевали вчера вечером. Сейчас лица у всех довольные.

Джимми Короста тоже улыбается и прыгает.

Должно быть, он хорошо отдохнул сегодня ночью на подушке своего тренера.

Еще бы! Слабительное, которое предназначалось ему, выпил я.

Сейчас ровно четверть третьего.

— Скоро сможем уйти, — говорит Трам.

Огреза глядит на меня с немым вопросом: когда же я начну действовать?

Не осмеливаюсь посмотреть ей в глаза.

Перевожу взгляд на поле.

Джимми Короста подпрыгнул, а потом как-то странно задергал ногами.

Друзья, кажется, я все понял и не спускаю с него глаз.

Постепенно его движения становятся все более странными и замедленными.

Он ударяет по мячу и валится на траву.

Поднимается, делает пробежку, дробно стучит ногами и опускается на колени.

Потом снова начинает трусить по полю, но так, словно оно усеяно яичной скорлупой.

Прошло всего пять минут.

Вижу лицо Джимми Коросты. Рот его перекосился от боли.

Навстречу ему бежит тренер.

— Идиот! — кричит он. — Что с тобой?

Он всего в нескольких метрах от нашей группы, и я слышу каждое слово.

— Больше не могу, доктор, больше не могу, — стонет Джимми Короста.

Садится на землю и обхватывает ногу обеими руками.

Вижу, что он плачет.

Тренер хватает его под мышки и выволакивает с поля. И все это происходит рядом с нами.

— Вот он, — говорю я Траму, — можешь надеть на него наручники.

— Кто «он»? — недоумевает Трам.

— Убийца, которого ты ищешь, — говорю.

Тренер «Апатиа» вскакивает, подбегает и шипит мне в лицо:

— Чей убийца?

— Капустини, — отвечаю.

Он пытается схватить меня за галстук, но я ударяю его коленом в подбородок, и он валится на траву.

Рывком разрываю наручники, хватаю Джимми Коросту за шею и подтаскиваю к нашей группе.

Поворачиваюсь к Траму.

— Пошли кого-нибудь в раздевалку «Апатиа», — говорю, — там должен быть шотландский рюкзак, а в нем одна бутса. Правая.

Затем оборачиваюсь к Джимми:

— Ну, говори, ты или не ты убил Оралу Капустини?

Он утыкается головой в колени и начинает орошать траву слезами.

Вся группа смотрит на него затаив дыхание.

— Я не хотел, — всхлипывает он, — ей-богу не хотел!

— Лучше снять с него бутсы, — говорю. — А то непонятно, плачет ли он от угрызений совести или потому, что ноги болят.

Один из полицейских снимает с Коросты бутсы, но рыдать он не перестает.

— Говори, да побыстрее, — приказываю, — мы все ждем.

— Вчера утром мы вместе с Оралой отправились к Тилле, — начинает он. — Я уговаривал его сказаться больным, дать мне сыграть на его месте хоть эту встречу. Мне ни разу не удалось сыграть в основном составе… Я…

— Идиот проклятый! — кричит Лука Громини, тренер «Апатиа». Один из полицейских удерживает его, а другой сует в рот бутсу, снятую с ноги Джимми.

— Я его просил, умолял, но он ни в какую, — продолжал Джимми Короста. — И я не выдержал. Выхватил из рюкзака бутсу и запустил ею в голову Оралы. В тот самый момент, когда он открыл дверцу холодильника. И вдруг слышу — возвращается Тилла. Я захлопнул дверцу, а сам спрятался.

Огреза начинает всхлипывать.

— Разве нельзя снять с нее наручники? — говорю. — Как она будет вытирать слезы, если у нее руки скованы?

Трам кивком дает разрешение, и фараоны снимают наручники с Огрезы и Ого Пальмы.

А Джимми Короста не перестает рыдать.

— Продолжай, — говорю, — расскажи синьорам, что ты сделал потом.

— Когда Тилла ушла, я вытащил Оралу из холодильника и тут увидел, что он мертв. Я не хотел! Не хотел! — кричит он.

— Ты спрятал его под кровать, а сам удрал, — говорю.

Он кивает, а сам корчится от боли.

— И забыл рюкзак?

Он снова кивает.

— Какой еще рюкзак? И где ты его забыл?! — восклицает Трам.

— Рюкзак он забыл в прихожей, — говорю, — а в нем лежала правая бутса.

Трам смотрит на меня.

— Э, — говорит, — я перерыл весь дом и не нашел никакого рюкзака.

— Вот именно. Если бы ты нашел тот рюкзак, не случилось бы всей этой истории. Там должна быть наклейка с именем и фамилией владельца. Но если ее и нет, то узнать имя тебе будет нетрудно.

Полицейский приносит шотландский рюкзак.

Трам берет его и заглядывает внутрь.

И вынимает бутсу. Правую бутсу.

— Вчера днем Короста вспомнил про рюкзак, — объясняю я, — и вернулся его забрать. Дверь в переулке и кухонная дверь были открыты, и ему нетрудно было проникнуть в квартиру, взять рюкзак и удрать.

— Ты все это знал и мне ничего не сказал?! — восклицает Трам.

— Ровным счетом ничего не знал, — отвечаю. — Еще несколько минут назад я не знал, кто убийца. Но когда увидел этого типа, который не мог двигаться в слишком тесных бутсах, понял. Я догадался, что убийцей должен быть один из игроков «Апатиа», когда услышал по радио, что президент клуба увидел рюкзак Капустини у него дома. Как он мог оказаться у него дома? Я-то думал, что рюкзак в прихожей Ого Пальмы принадлежал Капустини. И решил, что ты, Трам, отнес этот рюкзак в Централку. Но раз это был рюкзак не Оралы Капустини, значит, он наверняка принадлежит игроку той же команды. Ведь там лежала футболка желто-розового цвета.

Тут фараоны надели Джимми Коросте наручники.

— Совсем недавно, — продолжаю, — он открыл рюкзак и обнаружил, что там всего одна бутса. Должно быть, на сегодняшний матч Джимми одолжил бутсы у кого-то из приятелей, и эта пара оказалось слишком узкой. Несчастье для него — и великая удача для меня, не так ли?

Не успел я договорить, как стадион взорвался криками, свистом, аплодисментами. Такими мощными, что задрожали трибуны.

Все игроки «Буйни-клуб» гуськом побежали к центру поля.

Трам так и застыл с разинутым ртом.

— Как им, черт возьми, удалось? — пробормотал он. И посмотрел на меня. — Вот ты какую шутку вздумал со мной сыграть, — говорит. — Ну ничего. Я тебе это припомню.

Тонналярда мчится ко мне, и уши у него торчат из-под берета.

Черный Свитер встает, поднимает свою трубку, раскуривает ее.

— Могу я позвонить? — спрашивает.

— Иди, — говорю, — звони.

Он ракетой несется к выходу.

— Ну и супчик вы сварили, хозяин! — восклицает Тонналярда.

Кто-то легонько хлопает меня по плечу.

Оборачиваюсь. Это синьор Четвертьвола улыбается мне ослепительнейшей из улыбок.

Протягивает мне руку, и я ее пожимаю.

— Благодарю вас, — говорит. — Считайте, что мы обо всем договорились.

Кажется, игра началась. Вокруг меня образовалась пустота, а зрители на трибунах завопили еще громче.

Что происходит, я толком не знаю.

Огреза повисла на моих губах всем своим весом.

Когда мы прервали поцелуй, матч закончился.

— Пойдем узнаем, кто выиграл, — говорит Огреза.

Примечания

1

Просто-напросто (франц.).

2

Приступ безумия (лат.).

3

Сорт макарон. — Здесь и далее примечания переводчиков.

4

Мясо и овощи (англ.).

5

На неопределенное время (лат.).

6

Гостиную (англ.).

7

Увлечения (франц.).

8

Блаженному одиночеству (лат.).

9

Уколов (франц.).

10

Ваше Величество, мои расчеты убеждают меня в существовании неизвестного континента по ту сторону Океана.

11

Перестань…

12

Уверяю вас. И в доказательство я намерен пуститься в океанские просторы, дабы совершить открытие. Соблаговолит ли Ваше Величество удостоить меня своим высочайшим на то изволением?

13

— Да!

14

Нураг — древнее каменное сооружение в Сардинии.

15

«Тебя молим. Господи, за душу раба Твоего Париде, преставившегося нынче по велению Твоему. Ибо един Ты. Бог милостей и щедрот и человеколюбия…» (лат.).

16

«… даруй ему причастие святых Твоих, и да упокоится душа его в светлых обителях» (лат.).

17

Сорт красного пьемонтского вина.

18

В Италии при выборах в Палату депутатов право голоса предоставляется с 18 лет.

19

Вывод, заключение (лат.).

20

Весьма польщен (франц.).

21

«Католическое действие» — политическая организация, продолжавшая при фашизме деятельность католической, так называемой «Народной партии». В 1943 г. на ее основе была создана христианско-демократическая партия.

22

Междугородные перевозки.

23

Налог на добавленную в процессе переработки, транспортировки и т. п. стоимость товара.

24

Мученики из Бельфьоре — итальянские патриоты, повешенные австрийцами в 1852–1855 гг.

25

Грабители давно прошедших дней (франц.).

Комментарии

1

© Rizzoli editore 1975.

2

© Rizzoli editore 1974.

3

© Rizzoli editore 1974.

4

© Rizzoli editore 1974.

5

© Rizzoli editore 1974.

6

© Rizzoli editore 1974.

7

© Rizzoli editore 1974.

8

© Rizzoli editore 1979.

9

© Rizzoli editore 1979.

10

© Rizzoli editore 1979.

11

© Casa ed. Valentino Bompiani 1979.

12

© Casa ed. Valentino Bompiani 1979.

13

© Casa ed. Valentino Bompiani 1979.

14

© Casa ed. Valentino Bompiani 1979.

15

© Luigi Malerba 1979.

16

© Arnoldo Mondadori editore.

17

© Renzo Rosso 1978.

18

© Arnoldo Mondadori editore 1982.

19

© Rizzoli editore 1979.

20

© Rizzoli editore 1979.

21

© Rizzoli editore 1979.

22

© Rizzoli editore 1979.

Content

ДВА ВЕСА, ДВЕ МЕРКИ
DUE PESI DUE MISURE
Сборник
Составитель Лев Александрович Вершинин

«МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ» И БОЛЬШИЕ БЕДЫ ИТАЛИИ

Дино Буццати

ДВА ВЕСА, ДВЕ МЕРКИ

ЗАБАСТОВКА ТЕЛЕФОНОВ

ЛЮБОВНОЕ ПОСЛАНИЕ

ВЛИЯНИЕ ЗВЕЗД

ДВОЙНИКИ С ВИА СЕСОСТРИ

ПРИБАВКА

Джузеппе Берто

ТЕТУШКА БЕССИ БЛАЖЕННОЙ ПАМЯТИ

Томмазо Ландольфи

СМЕХ

АЛЛЕГОРИЯ

Эудженио Монтале

ВИЗИТ АЛАСТОРА

НЕУГОМОННАЯ

Акилле Кампаниле

ЗНАМЕНИТЫЙ ПИСАТЕЛЬ

СРЕДСТВО ОТ БЕССОННИЦЫ

ЛЮБЯЩАЯ СЕМЬЯ

ОТКРЫТКА

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ШПИОНАЖ

АНГЕЛ В ГЕТРАХ

ОТКРЫТИЕ ЕВРОПЫ

ТАЛЕЙРАН, ИЛИ СТАРАЯ ДИПЛОМАТИЯ

ЛЕГЕНДАРНОЕ СОБЫТИЕ

НЕБЬЮЩИЙСЯ СТАКАН

БАНДИТСКАЯ РОЖА

Альберто Моравиа

РИГОЛЕТТА

НОЖКИ ОТ МЕБЕЛИ

Итало Кальвино

МАРКОВАЛЬДО В СУПЕРМАРКЕТЕ

ЧИСТЫЙ ВОЗДУХ

ГОРОДСКОЙ ГОЛУБЬ

Луиджи Малерба

ИГРА В ШИППО

ПЕСОК НА ЗУБАХ

ДВА МИЛЛИАРДА

МАФИОЗО

СЕРАЯ ДЕВУШКА

Пьеро Кьяра

ВИВА МИЛЬЯВАККА!

Джованни Арпино

ПЕРСТ УКАЗУЮЩИЙ

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Карло Бернари

КОРОЛЬ ЕСТЬ КОРОЛЬ

ЧЕТЫРЕ ИНКУНАБУЛЫ ДЛЯ ОДНОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Ренцо Россо

ДОРОГОЙ ФЕОДОСИЙ

Когда будущее становится настоящим

Коррупция и хаос в финансах

Дворцовые процессы

Лючо Мастронарди

СИГАРЕТА

ЧУВСТВО ЛОКТЯ

Луиджи Сантуччи

КАЗАНОВА

Карло Монтелла

КОНКУРСНЫЙ ЭКЗАМЕН

КОНЦЕРТ БЕТХОВЕНА

Антонио Амурри

ПОЯСНЕНИЕ

МОЯ ЖЕНА

ПРЕДЧУВСТВИЕ

ЛЕТО, ЗИМА…

СТАТИСТИКА

РАЗВЕ АНТИРЕВМАТОЛИН НЕ ЭФФЕКТИВНЕЕ АРТРОЗАНА?

РЕЦЕПТ

ДОКТОР ПО ТЕЛЕФОНУ

СЕМЕЙНАЯ ФОНОГРАММА

МОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

НЕВНИМАТЕЛЬНАЯ ЖЕНА

Лука Гольдони

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Личная салфетка

Девственники

Невесты

ЛЮБОВЬ С МНОЖЕСТВЕННОСТЬЮ ВКЛАДОВ

Пляжная компания

Школьник-парламентарий

ПРЕСТИЖНОСТЬ

Ну, как вода?

Одиннадцать часов пятьдесят девять минут

Немеркнущие ценности

Знаки отличия

Суета сует

Телохранители

ДОБЫЧА КЛЕПТОМАНА

Не так уж плохо

Групповая фотография

Самокрутка

Щитовидка

Бронирование места

Головоломка

ХОЛЕСТЕРИН — 450

Симптомы Бонинсеньи

Противоречивые предписания

Корова на колокольне

РАВНОДУШИЕ

Чемодан и сержант

Сосед по площадке

Телеграмма

Ретроспектива

Паоло Вилладжо

ТРЕНЕР ПО ТЕННИСУ

ВООРУЖЕННОЕ ОГРАБЛЕНИЕ

ВЕЛОСИПЕДНАЯ ГОНКА

ИТАЛИЯ! ИТАЛИЯ!

СИНЬОР БАМБАДЖИ САМ СЕБЯ УВОЛЬНЯЕТ

ФАНТОЦЦИ В СПОРТИВНОМ ЗАЛЕ

ФАНТОЦЦИ В ПОЕЗДЕ СЕТТЕБЕЛЛО

Карло Мандзони

ШТРАФНОЙ УДАР В ТВОЕ ПРЕКРАСНОЕ ЛИЧИКО

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Примечания

Комментарии