Фридрих Незнанский

Дело чести генерала Грязнова

В основе книги – подлинные материалы как из собственной практики автора, бывшего российского следователя и адвоката, так и из практики других российских юристов. Однако совпадения имен и названий с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

© ООО «Агентство «КРПА Олимп», 2009

© Оформление. ООО «Издательство Астрель», 2009

Глава 1

Если бы генерал милиции Грязнов не отдал двадцать лет жизни Московскому уголовному розыску, за годы работы в котором его интуиция отшлифовалась до совершенства, тогда, возможно, то состояние надвигающейся беды, которое не покидало его все последнее время, он отнес бы к возрастной ломке неудовлетворенного жизнью пятидесятилетнего мужика, добровольно променявшего сумасшедший московский ритм и блага столичной жизни на нелегкую лямку главного охотоведа зверопромхоза «Пятигорский». Однако интуиция продолжала держать его в состоянии ежеминутного напряжения, и он мог только догадываться, что за всем этим кроется нечто более глубинное, чем примитивные жизненные неурядицы. Одной из таких «неурядиц», свалившихся после Нового года на Пятигорье, был второй инфаркт генерального директора Полуэктова, который смог удержать зверопромхоз на плаву даже в шальные девяностые годы. И сейчас, когда, казалось бы, жить да радоваться, получая многомиллионные прибыли от продажи пушнины на международных аукционах…

Но как только Полуэктова положили в краевую больницу, на его место тут же был поставлен коммерческий директор Яков Моисеевич Ходус, еще год назад навязанный Полуэктову Москвой. Между главным охотоведом хозяйства и новым генеральным директором продолжали оставаться вроде бы совершенно нормальные рабочие отношения, но интуиция подсказывала, что это ненадолго, и именно с приходом Холмса в хозяйстве стало твориться что-то закулисно-непонятное. Однако Грязнов не мог понять, что именно, и от этого своего бессилия злился на себя еще больше.

И если весь последний месяц он еще хоть как-то уходил от тревожно-навязчивых мыслей, мотаясь по последнему снегу до заимок, то с наступлением весны, которая лавиной солнца обрушилась на тайгу, обнажив по южным сторонам сопок темные проталины, уже не находил себе места в предчувствии первого звонка.

Знать бы только, с какой стороны его ждать, этот самый «первый звонок».

Подобное состояние нервозности давило на психику, и, чтобы хоть как-то нейтрализовать его, Вячеслав Иванович заворачивал после работы в небольшой магазинчик, уютно пристроившийся напротив внушительного размерами деревянного сруба, в котором уже полвека размещалась контора хозяйства, и брел в свою берлогу со спутниковой «тарелкой» на крыше. Растопив печь, включал телевизор и уже под его бормотание начинал готовить холостяцкий ужин. Размораживая котлеты из медвежатины, ставил на плиту кастрюлю с супом из куропаток или же бросал в кипящую воду пару-тройку горстей ручной лепки пельменей, которыми была забита морозильная камера. А потом, настрогав «для аппетиту» свежезамороженной оленины или строганинки из той рыбки, что Бог послал, садился к столу и разворачивался лицом к телевизору. Закусывать любил черемшой собственного посола да маринованными маслятами, бочонок которых хранился в «холодных» сенях рядом с таким же бочонком квашеной капусты.

…Майским вечером он купил по пути домой бутылку водки, в довесок к ней большую пачку крупнолистового черного чая и, пожалуй, впервые за все годы изменил своей привычке – вскрывать бутылку уже после того, как в печи схватятся огнем березовые полешки, а на столе будет исходить паром только что приготовленный ужин. Весь день его изматывало состояние непонятной тревоги, и Грязнов, едва переступив порог и сбросив в сенях грязную от весенней распутицы обувку, сорвал с бутылки нашлепку и наполнил бочкообразный стопарь. Крякнул, поставив пустую стопку на стол, и уже чисто автоматически потянулся рукой к телевизору.

Стаскивая через голову водолазку, прислушался, о чем говорил телеведущий.

– Новости Хабаровского края. ЧП в Боровске.

Грязнов насторожился. Небольшой, по московским меркам, затерявшийся в дальневосточной тайге поселок городского типа являлся административным центром Боровского района, и все те напасти, что случались в этом, казалось бы, Богом забытом городишке, день-два спустя аукались даже в такой таежной глухомани, как Пятигорье. А тут вдруг… ЧП!

– Как передают наши корреспонденты, – вещал между тем телеведущий, – в Боровской колонии номер семь предотвращена попытка вооруженного бунта среди заключенных. Однако, несмотря на все усилия администрации и личного состава колонии, предотвратить кровопролитие не удалось, уже есть жертвы. По крайней мере нам достоверно известно об одном убитом, не говоря о раненых. И как только что было подтверждено телефонным звонком из Боровска, погибший – начальник семерки, полковник внутренних войск Чуянов.

Все, о чем говорил телеведущий дальше, Вячеслав Иванович практически не слышал. Уши будто заложило ватой, и он тупо смотрел на экран телевизора, веря и не веря услышанному.

Чуянов… Евдоким!

Этого не могло быть просто потому, что в случившееся невозможно было поверить.

С Чуяновым он познакомился еще в те далекие, казалось бы, времена, когда Евдоким тянул нелегкую лямку лагерного «кума» в колонии строгого режима в Челябинске, потом они встречались еще несколько раз, как-то незаметно сдружились, и когда он, генерал Грязнов, принял решение распрощаться с Москвой и оперативной работой, только Евдоким Чуянов понял его состояние и предложил какое-то время пожить в таежном селении, подальше от мнимой цивилизации, дабы привести в порядок свое душевное состояние, не говоря уж о нервах. Он же договорился с Полуэктовым, чтобы тот взял «московского генерала» на должность охотоведа зверопромхоза «Пятигорский». Должность хлопотную, требующую максимальной отдачи, что, собственно, и спасло Грязнова от самоистязания и душевных мук, которые изводили его после гибели Дениса, его племянника, в которой он винил только себя.

И ведь совсем недавно, три месяца назад, они оба радовались переводу Евдокима в боровскую «семерку», благо, от Боровска до Пятигорья два часа хода на машине.

Во все это невозможно было поверить, и Вячеслав Иванович с силой тряхнул головой, сбрасывая с себя оторопь. Словно из тумана, донеслись слова:

– Наш корреспондент пытается связаться с руководством краевого управления по исполнению наказаний, и мы надеемся, что уже к следующему выпуску новостей мы сможем рассказать вам не только о том, что же в действительности произошло в Боровске, но и услышать комментарий произошедшего от руководителей УИНа. Оставайтесь на нашем канале.

Грязнов покосился на экран телевизора, словно надеялся, что телеведущий прочтет сейчас еще одну ленту, вдогонку к первой, и скажет, что известие о гибели хозяина боровской «семерки» оказалось ложным, и он вовсе не убит, а всего лишь получил скользящую рану от удара железным прутом по голове. Однако ведущий уже запустил в эфир краевую хронику происшествий, и Вячеслав Иванович с непонятной самому себе ненавистью выключил телевизор.

Почувствовав, как снова что-то непонятно-холодное и колкое шевельнулось в груди, он с силой растер то место, где прослушивалось сердце.

Пытаясь собраться с мыслями и понять, что же такое могло произойти в боровской «семерке», Грязнов опустился на стул, но, понимая, что без дополнительной информации так и будет мыкаться в потемках, достал с книжной полки телефонный справочник и уже чисто интуитивно остановился на телефоне дежурного краевого Управления внутренних дел. Пока набирал нужный номер, уже чисто профессионально смоделировал ситуацию, которая могла сложиться сейчас в управлении, и как только в трубке раздался голос дежурного, попросил соединить его с Юнисовым.

– Полковник Юнисов на выезде.

В общем-то, этого и следовало ожидать, но все-таки Вячеслав Иванович не выдержал и спросил:

– Простите, он сейчас в Боровске?

– Повторяю, полковник Юнисов в настоящее время находится в командировке, – уже несколько раздраженно и в то же время настороженно «пояснил» дежурный. И, в общем-то, он был прав.

Однако только Олег Юнисов, возглавлявший Хабаровский УБОП, мог бы прояснить ситуацию в «семерке», и Грязнов уже более напористо произнес:

– Я все понимаю, капитан, но мне действительно нужен сейчас Олег Павлович Юнисов.

– Он действительно на выезде! – повысил голос дежурный. – А кто его спрашивает?

– Генерал Грязнов!

В телефонной трубке послышался глухой кашель, словно у дежурного по управлению запершило в горле:

– Простите, товарищ генерал, но я действительно не могу соединить вас с Юнисовым.

О знаменитом генерале Грязнове, который в силу каких-то причин променял столичную жизнь и генеральские погоны на затворническую жизнь охотоведа, знал едва ли не каждый уважающий себя опер, и поэтому не удивительно, что у дежурного изменилось отношение к подозрительно настырному клиенту.

– Он сейчас в Боровске? – повторил вопрос Грязнов.

– Да.

– Хорошо, спасибо, – поблагодарил Грязнов. – Но если можно… Там, что… настолько все серьезно, как сказали по телевизору?

– Не знаю, пока ничего не знаю. Но то, что убили начальника колонии – это факт.

«Убили… начальника колонии… факт».

Вячеслав Иванович вдруг почувствовал, что у него опять заложило уши, и он опустил на рычажки трубку.

Известию уже невозможно было не верить, и от осознания этого для него словно остановилось время.

Понимая, что в подобном состоянии можно додуматься по чего угодно, Грязнов заставил себя внутренне встряхнуться и, когда почувствовал, что способен более-менее адекватно реагировать на окружающее, поднялся со стула, чтобы вновь включить телевизор.

С экрана продолжали вещать о достижениях краевого агропромышленного комплекса, и он вышел на крыльцо, на котором, свернувшись клубком, лежал Агдам. При виде хозяина он приподнял морду и, словно проникшись его состоянием, негромко заскулил. У Грязнова дрогнули уголки губ, и он потрепал Агдама по холке.

Прошибла навязчивая мысль, от которой он невольно содрогнулся.

Такая собака, как Агдам, просто так скулить не будет. Точно так же он скулил и в ту ночь, когда увезли в краевую больницу Полуэктова…

Сначала Полуэктов с обширным инфарктом, от которого он уже вряд ли оправится, теперь вот – Чуянов, и вдобавок ко всему непрекращающееся ощущение надвигающейся опасности… возможно даже, какой-то страшной беды.

Впрочем, попытался осадить он сам себя, все эти его мысли и предчувствия – обычная самоедская накрутка от того внутреннего состояния, которое не отпускало его с того самого дня, как сломалось сердечко Полуэктова. Хотя, казалось, сноса мужику не будет, а оно вон как вышло.

Вспомнив Полуэктова, которому он был обязан тем, что смог восстановиться и душой, и телом в этой таежной глухомани, Вячеслав Иванович присел на теплую еще ступеньку и, когда на его колени опустилась голова Агдама, негромко произнес, застыв взглядом на ярких звездах, зависших над селом:

– Ничего, паря, прорвемся. И нашего с тобой Иван Иваныча вытащим.

Агдам понимал его, как никто другой. Перестал скулить и лизнул руку теплым, шершавым языком.

Этого упитанного, породистого щенка от сибирской лайки Полуэктов принес еще прошлым летом, когда Грязнов захандрил от приступа непонятной, казалось бы, тоски после того, как у него побывал в гостях Александр Борисович Турецкий. С какой-то нежной осторожностью, присущей только очень крупным, медвежеподобным мужикам, Полуэктов опустил щенка на дубовую половицу, которую тот тут же описал, и деловито, как и подобает директору, пробасил, выставляя на стол две бутылки столь любимого им «Агдама»:

– Дарю от своего приплода. А то негоже как-то – главный охотовед, а своей собаки не имеешь. И поверь, этому писуну, когда подрастет, цены не будет.

Директор даже спрашивать не стал, нужна ли Грязнову охотничья собака. Принес – и все тут. Только и того, что поинтересовался, откупоривая бутылки и разливая душистый, как забродившее по весне овощехранилище, портвейн по стаканам:

– Как назвать думаешь?

– А так и назову, – хмыкнул Грязнов, беря одной рукой наполненный стакан, а другой почесывая щенка за ухом: – Агдамом.

Вспомнив события прошлого лета и то, как он натаскивал уже заматеревшего Агдама на боровую дичь и на медведя, Вячеслав Иванович вдруг почувствовал, что уже нет той сосущей боли в грудине, и потрепал Агдама по мощному загривку.

– Ничего, паря, ничего. Разберемся.

Покосившись на лесистую сопку, над которой, словно черпак огромного экскаватора, завис ковш Большой Медведицы, мысленно прикинул, сможет ли его мобильник прорваться из Пятигорской котловины в Боровск, и вернулся в дом. Нашел в записной книжке телефон Юнисова и, пока шел сигнал, молил Бога, чтобы все сложилось как надо. Даже мысленно перекрестился, когда услышал приглушенный баритон Юнисова.

– Олег Павлович? Грязнов беспокоит. Я тут по телевизору…

Однако Юнисов не дал ему договорить.

– Вячеслав Иванович, добрый вечер. Хотя какой он, к чертям, добрый! Только что о вас с генералом вспоминали. Он еще спросил меня, звонил ли я вам.

«Генералом» Олег величал начальника Краевого управления УВД генерала Максимова, который был в курсе всех передряг, накрывших в свое время генерала Грязнова, и не единожды предлагал ему вполне достойное место в системе краевого УВД.

– А какое тут – «звонил»? – плакался в жилетку Юнисов. – Когда?..

И замолчал, видимо догадываясь, что Грязнов уже в курсе всего того, что произошло в боровской «семерке».

– Да, я в курсе. По телевизору в «Новостях» сказали, да и дежурный по Управлению подтвердил… – Он откашлялся, чувствуя, как запершило в горле: – Что, настолько все серьезно, что Евдокиму уже нечем было помочь?

– Пока ничего конкретного сказать не могу. Но как только прояснится…

– Может, моя помощь потребуется? – посчитал нужным спросить Грязнов. – Слышал, будто в боровской «семерке» не только хабаровчане, но и москвичи не на последних ролях.

– Не знаю, – поспешил урезонить его пыл Юнисов, – пока ничего не знаю. Единственно, что могу сказать точно, это то, что самое опасное удалось подавить в зародыше и сейчас в «семерке» проводят зачистку.

– Ясно, – подытожил Грязнов, повидавший за годы оперативной работы не один бунт на зоне. – Московское начальство еще не подъехало?

– Рановато, вроде бы. Но скоро ждем. Кое-кто из наших уже штаны запасные с собой прихватил.

– Ожидаются серьезные разборки?

– Судя по всему, да.

– В таком случае, не буду тревожить, но превеликая просьба: как только что-нибудь прояснится, позвони.

В тот вечер Грязнов лег спать позже обычного. Однако сон не шел, и он, сунув ноги в мягкие тапочки из оленьей шкуры, прошел на кухню. Наполнил чайник и, дожидаясь, когда вскипит вода, неподвижным взглядом уставился в окно, за которым далеким совиным уханьем проживала свою жизнь короткая майская ночь.

Уткнувшись лбом в холодное стекло, он смотрел в ночь, а перед глазами стоял Евдоким Чуянов, с которым, казалось бы, совсем недавно они пили за этим же столом разведенную томатным соком водку.

Еще в ноябре прошлого года Чуянов отправил в Москву, в ГУИН, рапорт с просьбой о переводе в систему Управления по исполнению наказаний по Хабаровскому краю, где он родился и вырос, где остались его корни и где ему будет легче справиться с той душевной тоской и непосильным одиночеством, что обрушились на него после смерти жены. После того как от рака легких ушла из жизни его Зинаида, он возненавидел Челябинск, заводские трубы которого ассоциировались в его сознании с трубами исполинского крематория, и только в своих родных местах он надеялся вновь обрести себя.

Его поняли в ГУИНе и пошли навстречу. Даже более того, ему было предложено две должности на выбор: непосредственно в краевом Управлении по исполнению наказаний и должность начальника колонии в родном для него Боровске, на место полковника Доменко, который после инсульта уже не смог вернуться в строй. Евдоким Чуянов выбрал второе, однако это назначение не могло не встревожить Грязнова.

Боровская «семерка» хоть и считалась «красной», то есть балом на зоне правили не зэки, а администрация колонии, однако Грязнов, сумевший навести по своим собственным каналам кое-какие справки, имел все основания считать ее проблемной.

В «семерке» назревал конфликт между братьями-славянами и «лицами кавказской национальности», что было страшно само по себе, и это в то время, как теперь уже бывший хозяин «семерки» из кожи лез, чтобы представить колонию воплощением правопорядка, демократичности и спокойствия. И в этой ситуации еще неизвестно было, как встретят нового хозяина не только оба крыла российской преступности, но и офицеры колонии, надеявшиеся на кадровые передвижки с естественным повышением по службе.

Хотя Евдоким и пребывал в приподнятом состоянии эйфории, когда они втроем – Полуэктов, Чуянов и Грязнов – отмечали «возвращение блудного сына», однако он не мог просто так отмахнуться от того, что рассказал Грязнов. Ему ли было не знать, что нет ничего страшнее на зоне, когда вдруг вспыхивают, разгораясь в яростный костер, межнациональные или межрелигиозные конфликты, притушить который удается порой только пожарными брандспойтами с ледяной водой да автоматными очередями поверх голов осатаневших от взаимной ненависти зэков. За те годы, которые он отдал поначалу советской, а потом уж и российской зоне, пройдя нелегкий путь от начальника отряда в «малолетке» до хозяина колонии строгого режима, он познал все скрытые пружины, которые то стремительно сжимаются, то столь же стремительно разжимаются на каждой зоне, будь она трижды черной или десять раз красной.

Восстанавливая в памяти тот разговор в хабаровском ресторане, Грязнов вспомнил, как Евдоким только спросил, прищурившись: «Это ты через кого наскреб-то?»

«Да как тебе сказать… хоть я и отставной генерал, но каналы пока остались».

«И ты ручаешься, что твоя информация точная?»

Вячеслав Иванович вспомнил, что в ответ лишь плечами пожал. Как, мол, можно поручиться за любую информацию, тем более информацию, полученную обводными путями?

«В таком случае будем считать ее непроверенной, – подвел черту Евдоким. – К тому же, друг мой Славка, не так уж страшен черт, как его малюют».

«И все-таки…» – попробовал было вставить свое слово и Полуэктов.

Однако Евдоким только головой качнул и произнес, поднимая рюмку: «Все в порядке. Зона под контролем. Разберемся».

Вячеслав Иванович еще не знал, как и почему погиб Чуянов, однако в его памяти, словно заезженная пластинка, крутилось одно и то же слово – «разберемся».

Вот и разобрался…

И в том, что Евдоким нашел свою смерть именно на боровской зоне, генерал милиции Грязнов винил теперь и себя. Пожалуй, именно себя в первую очередь. Ведь была информация о том, что «семерку» лихорадит и в ней не так уж все и гладко, как хотелось бы представить ее бывшему «хозяину». А он, Грязнов, вместо того, чтобы «прокрутить» выданную ему информацию еще разок, пошел на поводу у Евдокима, который впервые, пожалуй, после смерти жены начал улыбаться. И вот – итог…

Вячеслав Иванович достал из холодильника бутылку водки, взял с полки две рюмки и, с трудом сдерживая слезы, наполнил сначала одну – для Евдокима, вторую – для себя. Поставил Евдокимову рюмку на тарелочку, рядом положил кусок черного хлеба и только после этого поднял свою рюмку:

– Прости, Евдоким! Тысячу раз прости.

* * *

Юнисов позвонил только во второй половине следующего дня. Извинился, что не смог раньше, впрочем, и без того было ясно, что главному оперу краевого управления внутренних дел все это время было не до вежливых экивоков, и наверняка за все это время он всего лишь часок-другой и смог покемарить.

Не вдаваясь в подробности, коротко и сжато, он рассказал о том, как был убит Чуянов, и тяжело вздохнул, будто оправдывался перед Грязновым. Мол, мы ничем не могли ему помочь, не в наших это было силах.

Похоже, все это было действительно так, и Грязнов вдруг почувствовал, как голова заполняется невыносимой болью. С силой помассировал подушечками пальцев сначала глаза, затем виски. Издалека прорезался баритон Юнисова:

– Вячеслав Иванович, ты меня слышишь?

– Да, конечно.

– Так вот, о чем я говорю. Если вдруг надумал прямо сейчас ехать в Боровск, не советую. В «семерке» уже приступила к работе следственная бригада, и не позже чем через час ждем членов комиссии из Москвы. Так что, сам понимаешь, какая обстановка в Боровске.

Он говорил что-то еще и еще, словно продолжал оправдываться перед генералом, который только мешать будет своим присутствием в Боровске, и Вячеслав Иванович вынужден был прервать его:

– Олег Павлович, я все понимаю. Чай, не дурак. Ты уж лучше скажи мне, когда похороны. Надеюсь, в Боровске к тому моменту уже малость рассосется?

– Да, конечно! – обрадовался Юнисов. – А похороны?.. Точно сказать не могу, но буду звонить.

– И все-таки? – не отставал Грязнов. – Неделя? Дней пять?

– Думаю, что-то около этого. По крайней мере, труп еще здесь, в Боровске, и как только будет заключение судебно-медицинской экспертизы…

– Решили все-таки вскрывать? – перебил Юнисова Грязнов.

– А как же иначе! – то ли возмутился, то ли удивился столь наивному вопросу Юнисов. – Все-таки убийство!

– Да, конечно, – извиняющимся тоном произнес Грязнов. – Что-то у меня совсем шарики поехали.

– Бывает, – согласился Юнисов. – Поэтому, сам понимаешь, пока отправим в Хабаровск, пока вскроют и дадут заключение, да прикинь еще денек-другой на обратную дорогу с хлопотами на кладбище… Думаю, дай-то бог, чтобы в неделю управились.

– М-да, – Вячеслав Иванович пожевал губами, думая о том, насколько все просто в этой жизни. Был человек – и нет человека. Единственное, что осталось, так это дорога в морг, вскрытие да еще хлопоты с похоронами. Вот и не верь после этого философам, которые утверждают, что мир, который нам кажется реальностью, всего лишь призрачное воображение больного разума.

Был человек – и нет человека, как и всего, что мы видим вокруг.

– Но ты все-таки держи меня в курсе, – попросил Грязнов. – Сам понимаешь, Евдоким для меня был не просто товарищем.

– Господи, о чем разговор, Вячеслав Иванович! – возмутился Юнисов. – Как только что-то прояснится, я тебе тут же перезвоню. Да ты и сам звони на мобильный.

Глава 2

Все расходы по похоронам и поминкам, под которые уже был забронирован небольшой ресторан в центре Боровска, взял на себя УИН, однако в силу каких-то медицинских проволочек, а возможно, и оттого, что в «семерке» еще не закончила работать следственная бригада и единственная на весь город гостиница была переполнена членами «высокой» комиссии из Москвы, гроб с телом Евдокима должны были доставить в Боровский ритуальный зал только на десятый день. И все это время Грязнов мотался по охотничьим заимкам, пытаясь забыться от тех тревожных мыслей, что грызли его. Утром девятого дня, когда надо было бы сходить в церковь да помянуть по православному обычаю «убиенного Евдокима», Вячеслав Иванович накрыл дома скромный поминальный стол и уж было достал из холодильника непочатую бутылку водки, как вдруг ожил стоявший на тумбочке телефон. Звонил Юнисов, и от осознания того, что Олег звонит именно в ЭТОТ день, у Грязнова невольно дернулась щека. Значит не все еще в этом мире так плохо, если не забывали Евдокима Чуянова.

Юнисов был деловит и краток:

– Вячеслав Иванович, а ведь сегодня девять дней.

– Знаю. Вот кутью сварил, чтоб помянуть Евдокима. Приезжай. Вместе и помянем. А завтра утром от меня махнем прямо в Боровск.

Юнисов хмыкнул, видимо, оценивая предложение Грязнова, однако тут же перевел стрелку на свои рельсы.

– Спасибо, конечно, за приглашение, но я бы хотел предложить другой вариант.

– И что за вариант?

– Помянуть Чуянова в самом Боровске. В кругу его друзей. – Он замолчал было, однако тут же добавил: – Тем более, что у нас к тебе будет свой разговор.

– «У нас» – это у кого? – насторожился Грязнов.

– Видишь ли… разговор не телефонный, – замялся Юнисов, – но если ты принимаешь мое предложение…

Господи, и этот опер хабаровский еще спрашивал, принимает ли его предложение генерал Грязнов!

– Надеюсь, пособишь заказать номер в гостинице? – только и спросил Вячеслав Иванович.

– Уже забронирован.

– В таком случае, считай, я уже в Боровске.

Судя по всему, Юнисов рассчитывал именно на такой поворот, потому что тут же спросил:

– Слушай, Вячеслав Иванович, а у тебя не возникало желания узнать детали гибели Чуянова?

Грязнов какое-то время молчал, наконец, произнес негромко:

– Об этом, как ты сам догадываешься…

– В таком случае, слушай сюда. В «семерке» сейчас новый кум, правда, пока временно назначенный, и я договорился с ним, что он тебе все покажет и расскажет о деталях убийства. Я буду в Боровске ближе к вечеру, так что ты подъезжай сразу к «семерке», а потом уже жди меня в гостинице. Если что, звони Рябову. Это начальник Боровской криминальной милиции, однокашник и друг Чуянова. У него, кстати говоря, и помянем Евдокима.

– Да, Евдоким знакомил меня с ним. Вроде бы наш человек, – одобрил Грязнов, думая о том, с чего бы это Юнисов настаивал на детальном ознакомлении отставного генерала милиции с деталями убийства. Однако расспрашивать не стал, решив, что вечер утра мудренее.

* * *

В «семерку», которая все еще сидела на жестком карантине, Вячеслав Иванович приехал во второй половине дня. В сопровождении дежурного офицера поднялся на второй этаж административного здания колонии, где его уже ждал сорокалетний майор внутренних войск, временно исполнявший обязанности начальника оперативной части колонии, и тот, коротко и сжато, будто давно уже устал излагать одну и ту же историю, рассказал, как был убит полковник Чуянов. Закончил рассказ и, видимо, из уважения к погонам столичной знаменитости, развел руками. Мол, мы уже ничем не могли помочь ему, не в наших это было силах.

Похоже, все так и было, и Грязнов в который уже раз почувствовал, как невыносимой болью, до помутнения в глазах, раскалывается голова.

Он подошел к окну, за которым утопал в искрящихся лучах солнца лагерный плац для общего построения. Именно здесь, на этом плацу, Евдокима и настиг удар заточкой. Удар в спину. На полпути к барачному строению третьего отряда.

– Может, выпьете чего? – издалека, будто из вязкого тумана, донесся голос лагерного «кума». – Могу предложить коньяк… Водку?

Вячеслав Иванович отрицательно качнул головой. Ни говорить не хотелось, ни пить…

– Но ведь это же дикость! – произнес Грязнов. – Начальника колонии… хозяина… который всего лишь полгода назад принял зону… – Грязнов поднял на майора наполненные болью глаза: – За что?!

– Вот и мы пытались добиться вразумительного ответа на этот вопрос, – устало отозвался майор. – За что? Ведь он же, я имею в виду убийцу, не дурак и не полный дебил. Понимал, надеюсь, на кого поднимает нож! За подобное сами же зэки и наказывают. Причем жестоко наказывают.

– Ну и?..

– Только мычит что-то маловразумительное да руками разводит.

– Выходит, беспричинное убийство? В пылу ярости? – На скулах Грязнова играли желваки.

– Получается, что так.

– И это никому не показалось по крайней мере странным?

Начальник оперчасти пожал плечами: чувствовалось, что ему начинает надоедать этот «допрос». Однако допрашивал хоть и бывший, но все-таки генерал милиции Грязнов, в недалеком прошлом начальник Московского уголовного розыска и замначальника Департамента по борьбе с организованной преступностью, профессиональные интересы которого затрагивали также и российскую зону. И майор вынужден был отвечать. К тому же об этом его попросил не кто-нибудь, а полковник Юнисов, с которым не хотелось портить отношения.

Молчал и Грязнов, пытаясь сообразить, как же это мог подставиться Евдоким? С его-то опытом и знанием зоны… Повернуться спиной к обезумевшему от крови беспредельщику, пусть даже безоружному, это же, по крайней мере… дур… Мысли путались, в голове роилось нагромождение вопросов, которые требовали ответа, и он спросил со скрытом неприязнью в голосе:

– Он из столовой шел? Обедал там?

– Нет, до обеда еще было далеко.

– В таком случае я не понимаю…

– Вы хотите спросить, что он делал в столовой?

– Да.

– Резонный вопрос, – заметил майор. – Однако Евдоким Савельевич взял за правило самолично проверять выполнение норм заложения тех продуктов, что шли на стол спецконтингента, и не было такого дня, чтобы он…

– Один?

– Когда как. Случалось, что и я сопровождал его. Но в тот день, как нарочно…

Голос майора дрогнул, и он развел руками.

Да, в этом был весь Евдоким Чуянов. К осужденным он относился, в первую очередь, как к людям, и, в отличие от новоиспеченного «кума» боровской «семерки», никогда бы не назвал зэка спецконтингентом.

– И кто его? – наконец-то спросил Грязнов.

– Вы хотите спросить, кто тот отморозок?

– Да. Откуда он?

– Хабаровчанин. Ну, а если быть более точным, то это типичный отморозок и беспредельщик. И в том, что он с заточкой в руке бросился на человека в форме…

– Я спрашиваю, кто это был?

Майор пожал плечами. Мол, желаете узнать анкетные данные? Пожалуйста. Только вряд ли они что скажут.

– Калистратов. Дмитрий Калистратов. Статья сто пятая, часть вторая. Пятнадцать лет лишения свободы.

– И где он сейчас?

– Сегодня утром этапировали в Хабаровск.

Глава 3

Уже ближе к ночи за поминальным столом остались только Грязнов с Юнисовым, хозяин дома и Акай Тайгишев, бывший однокашник Чуянова, уже лет двадцать возглавлявший районную охотоинспекцию. Жена Рябова уединилась на кухне с горой грязной посуды. Юнисов взял со стола очередную бутылку водки, разлил ее по стопкам и, обращаясь к Рябову, произнес:

– Ну что, Игорь Викторович, позволь поблагодарить тебя и хозяйку дома за этот стол, за добрую память о Евдокиме, пожалуй, и мы пойдем. Ты как, Вячеслав Иванович?

Грязнов согласно кивнул.

– Да, конечно, пора и честь знать. Тем более, что неплохо бы и выспаться перед завтрашним днем.

– М-да, знал бы, где упасть, соломки постелил бы, – произнес Рябов, ставя пустую стопку на стол. Впечатление было такое, будто он воду пил, а не водку. – Жил человек – и нету. А ведь уже оклемался от смерти жены, когда в Боровск приехал. Я ему еще помогал мебелью обзавестись. Планы разные строил…

– Видать, судьба, – эхом отозвалась появившаяся в дверях Татьяна.

И в этот момент подал голос не очень-то разговорчивый, словно ушедший в себя Тайгишев:

– Оно, конечно, на судьбу да на злой рок все списать можно, и кое-кто из чиновников в погонах именно на это и давить будет, да только лично я не очень-то верю в случайность всего того, что произошло в «семерке».

Над столом зависла гробовая тишина, которую нарушил слегка охрипший басок Рябова:

– Что ж, ты хочешь сказать, что гибель Евдокима?..

– А ты хочешь спросить, не думаю ли я, что это преднамеренное убийство? – Тайгишев покосился на хозяина дома. – Не знаю. По крайней мере, утверждать не берусь. Однако и в тот злой рок, который будто бы навис над семьей Евдокима, не очень-то верю.

– Ну, конечно, – завелся Рябов, покосившись на Юнисова. – Ты у нас – следовик да охотник. Тебе в тайге следы распутать, что мне на асфальт высморкаться. Да только не в тайге погиб Евдоким, а в «семерке», от руки зэка, на территории зоны, где каждый отпечаток ботинка на виду. И прежде, чем в чем-то сомневаться да свои собственные версии городить…

Он не договорил и только рукой махнул, вновь покосившись на Юнисова. Однако Олег, видимо, думал несколько иначе, и когда они втроем распрощались с Рябовыми и уже шли к гостинице, Юнисов спросил осторожно:

– Слушай, Акай, ты действительно не очень-то веришь в то, что гибель Чуянова – случайность?

Тайгишев затянулся «Явой», долго молчал, видимо, обдумывая ответ, и наконец произнес неуверенно:

– Честно признаться, даже не знаю, что сказать. Но когда только и слышу в городе про «злой рок» и прочую хренотень… Короче, не то чтобы не верю, но…

– А ты говори, говори! – подбодрил его Грязнов. – Иной раз лучше лишнее сказать, чем таить в себе.

Однако то, что он услышал, заставило его насторожиться, и он искоса наблюдал за реакцией Юнисова, для которого, казалось, рассказ Тайгишева был подтверждением его собственных мыслей.

Оказывается Евдоким, которого Акай вывез как-то в тайгу поохотиться на глухаря, «поплакался» ему в жилетку, что он, мол, совершенно иной представлял «семерку», когда просился в Боровск. И еще он произнес довольно странную фразу, которой Акай поначалу не придал особого значения. Сказано это было у костра, под водочку, но которая всплыла в его памяти, когда он узнал о гибели Чуянова.

«А гнильца-то препаскудная даже сюда добралась, в Боровск. Но ничего-ничего, дай-то бог, управимся и с этой заразой. Не позволю опустить зону».

Опустить зону…

Грязнов две трети своей жизни проработал в уголовном розыске, знал, что может крыться за подобной фразой, и поначалу даже не поверил услышанному.

– Ты… ты точно это помнишь? Он что, прямо так и сказал: «Не позволю опустить зону»?

Тайгишев обиженно, словно по-детски, поджал губы, покосился раскосыми глазами сначала на Юнисова потом перевел взгляд на Грязнова, в котором видел «большого московского милиционера» и начальника.

– Вы уж совсем того?.. За дурака, что ли, меня считаете? – И произнес резко, словно точку поставил: – Подобными словами не бросаются! Тем более, в такой обстановке.

– Ладно, ты уж нас, Акай, извини, – вступился за Грязнова Юнисов. – Сам понимаешь, услышать подобное от Чуянова…

– Да я, в общем-то, ничего, – Тайгишев пожал плечами. – Просто навеяло что-то, вот и припомнился наш костерок.

Грязнов вслушивался в негромкий говорок Тайгишева, а на языке вертелся вопрос, который он не мог не задать:

– Акай, дорогой, ты уж действительно прости меня, но и пойми правильно. Евдоким был мне больше, чем другом. И сейчас, когда его нет… Слушай, а с чего бы это он сказал тебе подобное? Я имею в виду про опущенную зону и прочее. У вас что, разговор такой был?

Тайгишев пожал плечами.

– Да вроде бы поначалу ни о чем особенном не говорили. Так, про охоту да про житье-бытье. Помню, выпили неплохо, после чего чаек заварили. И вот тогда-то я и пожаловался ему, что на наши кедровники фирмачи из «Алтынлеса» нацеливаются. Вы уж знаете, поди, что они производственные мощности Боровского комбината превратили в свою опорную базу, и стоит за этим беспределом голова районной администрации Рогачев Никита Макарович. И вот тогда-то Евдоким и произнес те самые слова о зоне.

Какое-то время он шел молча, видимо, вновь и вновь переваривая тот разговор у костра, но вдруг остановился и с какой-то щемящей тоской в голосе произнес:

– Вспоминаю сейчас тот разговор, а ощущение такое, будто Евдоким эти самые слова уже давным-давно вынашивал в душе, но ему поделиться было не с кем. И когда я рассказал ему про «Алтынлес», про то еще, как глава районной администрации запустил свою лапу в деревообделочный комбинат, превратив его в свою собственную вотчину, он и выплеснул наболевшее.

– Может, он еще кого-нибудь упоминал, кроме Рогачева? – спросил Юнисов. – Может, кого-то из своих подчиненных? Я имею в виду офицеров «семерки».

Тайгишев отрицательно качнул головой, которую украшал аккуратно подстриженный «ежик» черных как смоль волос.

– Нет, врать не буду. Чего не было, того не было. Хотя, помнится, он признался как-то, что у него не очень-то складываются отношения с подчиненными.

Это было уже что-то совершенно новое, по крайней мере, Грязнов обратил внимание на то, как насторожился Юнисов.

– И в чем же оно выражалось? – осторожно, чтобы не вспугнуть разоткровенничавшегося Тайгишева, спросил Юнисов. – Я имею в виду его отношения с подчиненными.

Тайгишев задумался, почесал пятерней затылок.

– Да как вам сказать?..

– А ты прямо так и говори.

– Ну-у, если вам интересно мое личное мнение… Насколько я мог догадываться, уже само назначение Евдокима на должность начальника «семерки» предполагало назревающий конфликт.

– Конфликт?! – почти одновременно воскликнули Грязнов и Юнисов. Между кем и кем?

– Между ним и его подчиненными.

– Почему? – спросил Юнисов.

Тайгишев остановился посреди улицы и непонимающим взглядом уставился на двух мужиков, которые, как ему, видимо, казалось, должны были сами знать буквально все. Наконец, разжал губы и негромко пояснил:

– Да потому, что прежний хозяин колонии, полковник Доменко, за те двенадцать лет, что рулил «семеркой», сумел сколотить удобную для себя администрацию колонии. Колонии, которая жила и работала по своим собственным понятиям, и естественно, что приход новой метлы, тем более такой метлы, как Чуянов, не мог не вызвать отчуждения и неприятия со стороны тех офицеров и контрактников «семерки», которые полностью сработались за эти годы с Доменко.

Юнисов с Грязновым молчали, и Тайгишев, видимо уже от самого себя, добавил:

– Я, конечно, утверждать не могу, но насколько мог бы догадываться, кое-кто из замов просто мешал Евдокиму наводить в «семерке» порядок, а порой и просто вставляли палки в колеса.

– То есть, ты хочешь сказать, – уточнил Юнисов, – что Евдоким Чуянов пытался навести должный порядок на зоне, а кому-то это было не в кайф?

– Да, пожалуй, можно сказать и так.

– Послушай, Акай, – тронул Тайгишева за плечо Грязнов, – все, что ты говоришь, очень и очень серьезно. Тебе что, об этом Евдоким рассказал, или все-таки это твои предположения?

Тайгишев снова пожал плечами, словно пожалел, что затеял этот разговор.

– Да как вам сказать?.. О чем-то он сам проговаривался, когда я заезжал к нему домой или брали ружьишко и уходили в тайгу, о чем-то я догадывался. Наш городишко – это все-таки не Москва и даже не Хабаровск, где все живут, ничего не зная друг о дружке. Это Боровск!

Он хотел еще что-то добавить, но они уже подошли к гостинице, в которой еще светилось несколько окон, и Тайгишев сказал, прощаясь:

– А может, все это мне просто причудилось у того же костерка в тайге? Все равно уже Евдокима не вернешь. Так что, до завтра.

Он сделал шаг в сторону своего дома, как вдруг остановился, и было видно, что лицо его вспыхнуло искренней надеждой.

– Может, все-таки, ко мне зайдем? Время-то еще не позднее. Жена мясца поджарит, у меня и выпить найдется. Да и Евдокима еще помянем. Отсель недалеко, с полкилометра, не больше.

Задетый за живое тем, что рассказал Тайгишев, Грязнов покосился на Юнисова, однако тот отрицательно качнул головой.

– Спасибо, Акай. Но в следующий раз обязательно у тебя посидим. А возможно, и в тайгу вместе выберемся. Ты уж прости меня, но, честно признаться, я двое суток не спал. А завтра, как сам понимаешь, надо быть в полной форме.

– Ты что, действительно с ног валишься? – пробурчал Грязнов, недовольный отказом главного хабаровского опера. Он уже и сам стал сомневаться в роковой случайности гибели Чуянова, а неожиданно разоткровенничавшийся Тайгишев мог пролить частичку света на то, каким образом Чуянов мог оказаться лицом к лицу с остервеневшим беспредельщиком, и никто из офицеров или тех же контрактников не пришел ему на помощь.

Среди бела дня! На глазах сотен людей!

О чем и сказал Юнисову.

– А вот это уже хорошо, что ты заинтересовался, – с непонятной язвинкой в голосе отреагировал Юнисов. – А то ведь я боялся, что и вы, товарищ генерал, «поплывете» завтра от тех речей, что будут сказаны на могиле Чуянова.

– «Генерал», мать твою, – пробурчал Грязнов, не понимая, к чему клонит Юнисов.

– Ладно, не обижайся за «генерала», – буркнул Юнисов, открывая перед Грязновым парадную дверь. – Но я действительно пригласил тебя к Рябову, надеясь загодя, до похорон, поговорить с тобой. Небось, желаешь знать о чем? Отвечаю. И мне, и Максимову не дает покоя эта несуразная гибель Чуянова. Впрочем, не только гибель, но и еще кое-какие нюансы, о которых я надеялся поговорить с тобой чуток позже. А тут как раз Тайгишев со своими выкладками.

Генерал милиции Максимов возглавлял краевое Управление внутренних дел, и тот факт, что он заинтересовался гибелью хозяина боровской «семерки», тогда как уже практически закончилось следствие и убийца был этапирован в Хабаровск, не могло не насторожить Грязнова.

– Ты что же, хочешь сказать, что убийство Евдокима – не просто удар заточкой в спину, а нечто большее?

– Не знаю, пока ничего не знаю. – Юнусов глазами показал на дежурного администратора, который при виде «начальства» вышел из-за стойки и направился в их сторону. – Но если ты не против, давай-ка сейчас поднимемся ко мне в номер, заварим по чашечке кофе и вот тогда-то уже обо всем переговорим.

* * *

Вячеслав Иванович смог заснуть только к утру. Мозги расслаивались от мешанины той информации, которая свалилась на него за прошедший день и которую он пытался свести к страшному знаменателю – к гибели Евдокима Чуянова. Однако более всего его душу растеребил ночной разговор с Юнисовым, который, оказывается, еще до назначения Чуянова начальником боровской «семерки» владел оперативной информацией, которую надо было проверять и перепроверять, однако бывший начальник «семерки» и его покровители смогли создать такую обстановку на зоне и в Боровске, блокировав при этом Боровской уголовный розыск, что посторонним туда вход был воспрещен.

По той информации, которой владел Юнисов, можно было сделать вывод, что именно «семерка» являлась основным источником повышенной криминальной обстановки, которая захлестнула не только районный центр, но и выплеснулась за его пределы. Зерно надежды исправить создавшееся положение внесло назначение Чуянова новым начальником колонии, но благим мыслям не суждено было сбыться. Как только Евдоким попытался разобраться в том, что же на самом деле творится в его хозяйстве, причем он даже не скрывал своих намерений навести на зоне порядок, как вдруг… полувзбесившийся отморозок с финкой в одной руке и с заточкой за голенищем сапога нанес ему смертельный удар в спину.

Но и это еще не все.

Оказывается, на другой день после гибели Евдокима поползли самые невероятные слухи о «кровавой месиловке» в «семерке», которая едва не закончилась столь же кровавым массовым побегом. И виной всему, мол, недавно назначенный начальник колонии, который из-за своей полнейшей некомпетентности и незнания специфики и законов боровской зоны смог допустить подобный взрыв эмоций среди «дошедших до полной ручки» заключенных и сам же подставился под заточку «доведенного до отчаяния» заключенного.

Ни Рябов, ни Юнисов не знали, кто успел распустить слушок о том, что именно полковник Чуянов явился источником «взрывоопасной ситуации» в «семерке», за что и поплатился своей собственной жизнью, однако ни тот, ни другой не сомневались в том, что это было выгодно кому-то не только в администрации колонии, но и в самом районе.

Также Юнисов сказал и о том, что владеет непроверенной пока что информацией, будто кое-кто из контрактников и офицеров боровской «семерки» давно снюхались с южанами и уже давно прикормлены ими, в результате чего южане почувствовали себя на зоне едва ли не полновластными хозяевами. Через них же на зону поступает и наркота.

– И если, – подвел итог Юнисов, – все это суммировать, да и не только это…

– Евдоким знал о спайке южан с контрактниками? – опустив слово «офицеры», спросил Грязнов, думая в то же время о том, что сам Евдоким ему ни о чем подобном не говорил.

– По крайней мере, я его сам об этом предупреждал. Едва ли не сразу, как он принял колонию.

– И что?

– Ты же знаешь Евдокима. Он не принимал каких-либо серьезных решений, пока сам во всем не разберется.

Да, в этом был весь Евдоким Чуянов, каким его знал Грязнов. И эту черту его характера уже невозможно было исправить.

– Ну, а от меня-то вы чего хотите? – спросил Грязнов, когда Юнисов выложил все свои соображения относительно боровской «семерки» и той криминальной ситуации, которая сложилась в районе. – Я-то вам чем могу помочь?

Припоминая этот момент разговора, Вячеслав Иванович усмехнулся невольно. Олег как бы даже стушевался, после чего достал из багажной сумки непочатую бутылку любимого Грязновым армянского коньяка и, не спрашивая согласия гостя, наполнил рюмки.

– Чем, говоришь, помочь можешь? Да хотя бы тем, что возьмешь на себя негласное расследование убийства Евдокима. Я имею в виду истинную подоплеку этого убийства.

Судя по всему, выражение лица у Грязнова было на тот момент, мягко говоря, удивленным, и Юнисов добавил, вздохнув:

– Насколько мне известно, в «семерке» тянут лямку и твои земляки, я имею в виду москвичей, так что, думаю, вам бы…

Вячеслав Иванович едва не рассмеялся, выслушав это предложение.

– Да ты хоть понимаешь, о чем говоришь?! Взять на себя расследование, которое не может вытянуть даже следственная бригада со всеми своими возможностями? Да и вообще, как ты все это себе представляешь?

– Оттого и вытянуть не могут, что это слишком ведомственная, к тому же зашоренная узковедомственными условностями бригада, которую одновременно давят и Москва, и Хабаровск. А ты, с твоим-то опытом и возможностями…

– Какие, к черту, возможности?! – взорвался Грязнов. – Сам же говорил, что в Боровске и на зоне сложилась такая обстановка, что только и остается вывесить плакат «Посторонним вход воспрещен!». И если даже Рябов со своими операми…

Он замолчал, надеясь, что Юнисов спустится в конце концов с небес на землю и уже более трезво оценит возможности удалившегося от оперативной сутолоки генерала, однако полковник продолжал гнуть свою линию:

– Повторяю для особо упрямых. Мои убоповцы и рябовские опера в этом городке, что вошь на белом гребешке. Просматриваются со всех сторон, и на каждый их чих последуют два предупреждающих выстрела. Ты еще, видимо, не знаешь, насколько влиятелен в Хабаровске да, пожалуй, и в Москве, Рогачев, местный глава администрации. Можешь не сомневаться в том, что он способен нейтрализовать любую оперативную разработку, затеянную мной или Рябовым… А ты здесь вроде бы нейтральный человек, близкий друг Чуянова и в то же время столичный генерал, которого не устроил официальный вывод столичной комиссии. Ты решил сам покопаться в причинах столь откровенной ненависти убийцы к хозяину колонии.

– Допустим, – вынужден был согласиться Грязнов. – Но что даст весь этот маскарад? Единственное, что я смогу сделать при таком раскладе, если, конечно, руководство краевого УИНа и администрация «семерки» пойдут мне навстречу, это всего лишь пощупать зону, в чем я сомневаюсь.

Юнисов поднял свою рюмку и пригласил Грязнова последовать его примеру.

– Говоришь, «всего лишь»? Хорошо живете, товарищ генерал.

– Не понял!

– А чего тут понимать? Если бы удалось пощупать зону и попытаться выявить ее завязки с теми, кто оседлал чиновничьи кресла в районе и в Хабаровске, тогда, глядишь, мы смогли бы потянуть за нитку и всю цепочку. А она, судя по всему, своими корнями уходит в российско-китайскую акционерную компанию «Алтынлес». Хотя не исключена возможность, что и повыше.

– То есть, в краевые структуры?

– Да. Хотя также не исключаю возможности, что в этом деле задействована и Москва.

– И ты что же думаешь, что подобное могло твориться и при Чуянове?

Юнисов отрицательно качнул головой.

– Исключено! И как только это осознали те, кому он мешал своим присутствием в «семерке», сам понять должен…

– Ты хочешь сказать, что гибель Евдокима – это все-таки хорошо спланированное убийство?

– Не знаю. – Юнисов развел руками. – По крайней мере, не могу этого утверждать. Однако очень бы хотел прояснить все до конца.

– Но ты же понимаешь, что я не могу так вот просто сказать ни «да», ни «нет»!

– Само собой, – устало произнес Юнисов. – Оттого и даю тебе время подумать до утра. Но учти, и я, и Максимов очень бы хотели надеяться на твою помощь.

* * *

Сравнительно небольшой ритуальный зал не смог вместить всех, кто приехал в Боровск проводить в последний путь полковника Чуянова, и поэтому самые главные слова говорились уже после того, как на боровском погосте отгремел салют почетного караула и автобусы привезли людей в ресторан, где был накрыт поминальный стол. Говорили много и долго, тем более что бутылки с водкой, вином и коньяком никто не считал, и только Грязнов не произнес ни слова, уткнувшись отсутствующим взглядом в свою тарелку. Время от времени он поднимал рюмку и молча пил водку, мысленно поминая Евдокима, который все это время словно стоял перед его глазами. Живой и невредимый, и в то же время язвительно-снисходительный, когда над столом поднимался кто-нибудь из администрации боровской «семерки» и начинал говорить, каким необыкновенным начальником колонии был Евдоким Савельевич и как много он мог бы сделать для колонии, не случись вдруг эта беда.

– С-с-суки! Суки подколодные! – неожиданно для себя пробормотал Грязнов и невольно дернулся, глядя по сторонам.

Однако народ был занят сам собой, и он кивнул сидевшему неподалеку Юнисову, приглашая его «проветриться».

Боровск утопал в вечерней теплой неге, а душа словно разрывалась от той сосущей тоски, которая не отпускала Грязнова с того самого дня, когда он узнал о гибели Чуянова. Видимо, понимая его состояние, Юнисов молча шел по аллейке, и только когда Грязнов пробормотал негромко: «Хорошо, я попробую», – повернулся к нему лицом.

– Я не сомневался в этом. Как, впрочем, и Максимов тоже не сомневался.

– Значит будем дудеть в одну дуду, – подытожил Грязнов. – Теперь по делу. Мне, видимо, придется какое-то время пожить в Боровске, к тому же нужны будут некоторые полномочия. Так вот, хотел бы спросить, как все это вы с Максимовым представляете?

– Без проблем! Жить будешь в гостинице, в отдельном номере, а насчет полномочий… Полномочия будут.

– Что ж, пожалуй, сгодится и такой вариант, – Грязнов кивнул. – В таком случае, я постараюсь как можно быстрее утрясти свои дела в Пятигорье, а вы за это время подготовьте полную раскадровку по убийце. Я имею в виду Калистратова. Кто он и что он, а также неплохо бы посмотреть уголовное дело.

Он замолчал, вспоминая, не забыл ли чего, и тяжело, словно взваливал на себя неподъемный груз, вздохнул:

– Пока вроде бы все. Ну, а дальше…

– Насколько я понял, ты сейчас возвращаешься в Пятигорье?

– Само собой. Во-первых, надо закруглить кое-какие дела с промысловиками, во-вторых… Короче, сам знаешь, что Полуэктов сейчас в больнице, а Ходус вылетел в Москву и пробудет там неизвестно сколько.

– Пушной аукцион?

– Хуже. Очередное толковище относительно поставок нашей пушнины. Сам понимаешь, пока он не вернется, мне придется тащить все хозяйство на себе.

Глава 4

Обвисшие и словно уставшие от майской жары, навалившейся на дальневосточную тайгу, вертолетные лопасти вздрогнули, распрямляясь, набирая скорость, сделали оборот, другой… Огромная, дребезжащая стрекоза качнулась на мощных шасси и, взбивая лопастями пыль, оторвалась от взлетной площадки, взяв курс в верховья Боровой.

Грязнов потрепал по вздыбившейся холке Агдама и со злостью сплюнул на прибитую пылью траву, провожая глазами вертолет.

– Тихо, Агдам, тихо! – успокоил он заскулившего кобелька, который лучше кого бы то ни было чувствовал малейшее изменение в настроении своего хозяина, и медленно побрел в сторону березового подроста, за которым просматривались потемневшие от времени, рубленные из вековых лиственниц и сосен избы Пятигорья.

Настроение у Грязнова действительно было сверхпаскудное. И теперь он материл себя последними словами, что не был готов к приему «гостей», мать их в хвост и в гриву! А ведь мог бы и заранее сориентироваться…

Он уже знал, что если к утру начинает ныть простреленная в далекой оперативной юности нога и тревожная боль острыми коготками вгрызается в задетую пулей кость, значит, жди днем или обложного промозглого дождя, или какой-нибудь иной пакости. Причем эта старая и, казалось бы, давно забытая рана вдруг напомнила о себе именно здесь, в Пятигорье, и он порой даже удивлялся этому. У других бедолаг переломанные или простреленные кости напоминали о себе лишь к перемене погоды, а его нога вдруг обрела свойства не только барометра, но и какого-то психологического индикатора, который практически не давал сбоев. И если к утру начинала тревожить старая рана, то жди, товарищ Грязнов, неприятностей. Вот как сегодня…

Проснувшись от назойливого звона осатаневших комаров, которые к утру даже сквозь оконную сетку ухищрялись набиваться в избу, он поднялся с постели и вышел на крыльцо, где к нему тут же бросился Агдам. Потрепал его по загривку и полной грудью вдохнул настоянный за ночь, пьянящий хвойный воздух.

Окаймленная тайгой горная котловина, по дну которой вытянулось обрамленное огородами село, была залита по-утреннему пронзительно-звенящими солнечными лучами, пробивавшимися сквозь вершинки вековой тайги, крона которой также розовела радостной подсветкой. И ничто, даже отдаленно, не напоминало ни о близкой перемене погоды, ни тем более о тучах обложных, которые порой накрывали котловину, словно чугунную сковородку крышкой, чтобы обрушиться потом на Пятигорье мутными потоками ливня.

Вот тогда-то и призадуматься бы ему о занывшей ноге, а он, будто заколдованный этой пьянящей таежной красотой, стоял на крыльце, повернув лицо к восходящему над таежной кромкой солнцу, вдыхал пьянящий хвойный воздух и не мог надышаться.

О своем «барометре», сработавшем на «ухудшение погоды», вспомнил чуток позже, когда ему прозвонился помощник главы администрации Боровского района и тоном, не терпящим возражений, заявил, что в Пятигорье с часу на час прилетят гости и, в силу того, что Яков Моисеевич Ходус улетел в Москву, принимать этих гостей будет он, главный охотовед Грязнов. Правда, не уточнил, сучонок, что за гости решили навестить хозяйство и с какой целью.

Да, «барометр» сработал, но он даже не отреагировал на него. И только когда на землю спустился по трапу САМ, хозяин Боровского района Никита Макарович Рогачев, затем довольно высокий моложавый китаец, с иголочки одетый во все европейское, еще какой-то представительный туз, в котором можно было угадать чиновника из краевого центра, и уже после них – генеральный директор российско-китайской акционерной компании «Алтынлес» господин Полунин, Грязнов понял, о каких гостях говорил помощник Рогачева.

Слухи о том, что акционеры нацелились не только на елово-пихтовый лес, предмет жарких споров и волнений, но и на кедровые массивы, не затихали в районе с зимы, однако к этой дикости, граничащей с преступным произволом, в Пятигорье относились как к зловредному провокационному слушку, запущенному для того, чтобы до конца озлобить и без того взвинченных охотников. Эти кедровые массивы все еще кормили зверя в срединном течении реки Боровой, территории, которая принадлежала зверопромхозу «Пятигорский». И теперь грозили свести на нет остатки реликтового дальневосточного кедра… Как видно, дыма без огня действительно не бывает, и эту истину еще раз подтвердили гости, которые сплоченной стайкой шли от вертолета.

В памяти, словно довесок к той боли, что донимала ногу, всплыл рассказ Акая Тайгишева о том, что российско-китайские акционеры уже давно положили глаз на нетронутые пока кедровники, распиловкой которых должен заняться деревообделочный комбинат, вотчина господина Рогачева.

Видимо, уловив настороженный взгляд главного охотоведа, на которого глава районной администрации уже должен был собрать полное досье, в чем Вячеслав Иванович даже не сомневался, Рогачев выдавил на своем широченном лице нечто похожее на доброжелательную улыбку.

– Ну, здравствуй, генерал! Надеюсь, предупрежден о нашем визите?

Судя по всему, он не очень-то рассчитывал на дружеские объятия со стороны Грязнова и в то же время, насколько мог догадываться Вячеслав Иванович, надеялся на более теплую встречу. Хотя бы в глазах хабаровского чиновника и китайца, который, видимо, представлял китайскую сторону совместного предприятия. Отсюда, видимо, и панибратски-фамильярное «здравствуй, генерал», хотя до этого они никогда не встречались друг с другом.

– Утром прозвонились, – не очень-то приветливо отозвался Грязнов, пропустив мимо ушей «генерала».

Откровенно недовольный столь пренебрежительным отношением к себе со стороны отошедшего от дел ментовского генерала, который не нашел ничего лучшего, как зарыться в таежной глухомани, что уже говорило о многом, Рогачев резюмировал сквозь зубы:

– Значит, ты предупрежден и в курсе принятого решения?

Грязнов хотел уж было посадить хозяина Боровского района, напомнив ему, что на брудершафт они вроде бы еще не пили, чтобы переходить на «ты», однако его насторожила фраза, как бы мимолетно брошенная Рогачевым.

– Что еще за решение? – не понял он.

– Разве не в курсе? – удивился Рогачев. – Что ж, придется просветить.

Грязнов слушал витиеватую речь Рогачева, и в его сознании формировался образ бывшего партийного чиновника краевого значения Никиты Макаровича Рогачева, который курировал свою часть лесопромышленного комплекса Хабаровского края. Как и в те, казалось бы, давно забытые времена, он манипулировал обобщающе-многозначительными фразами, в большей степени рассчитанными на китайца. Но и от этого могли заныть зубы. Однако когда он произнес фразу: «В Хабаровске принято решение, поддержанное Москвой…», – Вячеслав Иванович вдруг почувствовал, как спина под рубашкой заливается потом.

«Решение, поддержанное Москвой…»

Конечно, это могло быть и полнейшим блефом со стороны того же Рогачева и его хабаровских подельников, которые задницы свои рвали, чтобы только оттяпать для порубки наиболее лакомые участки дальневосточной тайги. И в то же время пролоббированные администрацией Боровского района и китайцами, которые имели своих агентов влияния по всему Дальнему Востоку, хабаровские чиновники действительно могли принять решение относительно кедровых массивов, на которые еще в годы полного беспредела покушались особо ретивые лесозаготовители. Но лес тогда все-таки удалось отстоять.

В это не хотелось верить. И в то же время для многих чинуш и законодателей, которые творили, что хотели, боровские кедровники оставались бельмом на глазу. Таежные запасы края, чудом не разбазаренные в девяностые годы повального беспредела, уходили теперь направо и налево, за счет чего обогащалась кучка дальневосточных «олигархов», и, естественно, чудом уцелевшие кедровники не давали спокойно спать многим из них. А тут как раз и подвернулся многоопытный и жадный до денег глава администрации Боровского района, ратующий за углубление развития российско-китайских отношений.

Все эти мысли в мгновение ока прокрутились в голове Грязнова, однако он заставил себя успокоиться и негромко произнес:

– Не понимаю… какого еще решения? Мне действительно звонил ваш помощник, предупредил о вашем прилете, а что касается всего остального…

И он широко развел руками. Мол, не обессудьте, господин хороший, но если чего не знаю, значит, не знаю.

Рогачев покосился на стоявших рядом людей, которых, видимо, заранее предупредил, что разговаривать с бывшим генералом будет лично он сам.

– Ты того… не в Москве. И нечего здесь дурочку гнать. И о каком решении идет речь, прекрасно знаешь.

Едва сдерживая себя, чтобы не сорваться, Грязнов покосился на Агдама. Тот, почувствовав угрожающий тон незнакомого ему человека, также угрожающе обнажил клыки. Грязнов произнес негромкое «фу!» и, решив, что «дурочку» гнать действительно не стоит, негромко произнес:

– А что?.. Кем-то уже принято решение о кедровых массивах на Боровой?

– Не кем-то, а соответствующими лицами в администрации губернатора края, – с внутренним удовлетворением продиктовал Рогачев. – И не только по кедровым массивам, но и по елово-пихтовому лесу.

По голосу чувствовалось, что он пытается скрыть свое удовлетворение, но не может.

– И что… уже подписано губернатором?

– Будет подписано! – на долю секунды замешкался Рогачев, чего не мог не заметить Грязнов.

– Но ведь это же… это же – самое настоящее преступление! Преступление на государственном уровне! И я не верю…

– А мне плевать, веришь ты или не веришь! – негромко, но так, чтобы мог слышать только Грязнов, сквозь плотно стиснутые зубы процедил Рогачев. – И не тебе судить об этом! «Преступление… на государственном уровне…». Ты бы лучше о преступлениях на государственном уровне в своей Москве думал, когда кресло генеральское занимал. А сейчас, когда тебя с кресла генеральского погнали и в моем районе приютили…

Его крупное лицо и столь же мощная шея налились багровой краской, и казалось, что еще секунда-другая, и Рогачева хватит удар. Впрочем, не лучшим образом чувствовал себя и Грязнов.

– Ну, положим, относительно моего генеральского звания – это не твоего собачьего ума дело, – также негромко произнес Грязнов. – А вот насчет всего остального?.. Как говорится, будем посмотреть. Утро вечера мудренее.

Рогачев молчал, сверля лицо пятигорского охотоведа буравчиками потемневших глаз. Будь на месте бывшего генерала кто-нибудь другой, даже тот же Полуэктов, он бы сгноил его, не отходя от кассы, но в данном случае было нечто иное, непонятное, и окончательно портить с бывшим генералом отношения, видимо, не входило в планы «главы». Лицо Рогачева дернулось в вымученной гримасе, и он заставил себя улыбнуться:

– Ладно, прости за сказанное и забудь. Уже который день сам не свой хожу. Прости и разотри… – Рогачев замолчал было, покосившись на Грязнова, и уже совершенно миролюбиво добавил: – Мы сейчас в верховья летим, на кедровники, чтобы нашим партнерам показать. Полетишь с нами? Как официальный представитель «Пятигорья».

– Увольте, – Грязнов качнул головой. – Дел невпроворот, да и контору оставить не на кого. Ходус по пять раз на день звонит, уточняя цифры по пушнине, так что давайте как-нибудь в другой раз.

Ему тоже не хотелось показывать зубы главе Боровского района, и тому были свои причины.

* * *

Грязнов подходил к «бревенчаку», в котором размешалась контора хозяйства, когда его остановил негромкий окрик:

– Иваныч! Погодь-ка.

Обернувшись, увидел спешащего к нему Василия Крылова, потомственного охотника-промысловика, прадеды которого бог знает с каких времен осели на берегах Боровой, непомерно богатой когда-то и зверем, и рыбой, и боровой птицей.

– Ну? – неохотно отозвался Грязнов, догадываясь, зачем он мог понадобиться Крылову. Еще утром, на планерке-пятиминутке, он озадачил всех бригадиров планами по консервации охотничьих заимок, все вопросы были утрясены.

В своем предчувствии он не ошибся.

С силой тиснув ладонь главного охотоведа, хотя уже и здоровались вроде бы утром, немногословный Крылов неожиданно закашлялся и как-то снизу вверх скользнул по Грязнову настороженно-прощупывающим взглядом. Словно разглядывал запорошенную снежком крону кедра с затаившейся в ней белкой.

– Ты того, Иваныч, – прокашлявшись, пробубнил Крылов, – не обижайся, ежели чего, но…

– Ну? – поторопил его Грязнов.

– В общем, того… Мужики наши послали спросить тебя, правда ли, что слушок идет, будто наши кедровники по Боровой… И что эти, которые вертушкой прилетели…

– А откуда слушок-то идет, если не секрет, конечно?

– Да какой там, на хрен, секрет! – Крылов махнул рукой. – От наших же и идет. У Сереги Нестерова свояк в лесном департаменте работает, так вот он и рассказал ему; правда, по большому секрету. Будто бы решение это уже подготовлено, и осталось только подписать у кого-то. Ну, мы-то, само собой, думали поначалу, что все это – брехня, заливает Серега, но сейчас… когда сам Рогачев с китайцами прилетел…

«Выходит, не только Тайгишев об этом знал, но и пятигорских промысловиков этот слушок коснулся, – резюмировал Грязнов. – И только он один, будто зарывшийся в песок головой страус…»

– Думаю, что правда! – вынужден был признаться Грязнов. – Хотя я сам, честно говоря, только сегодня об этом услышал.

Видимо, не ожидавший столь откровенного ответа или же все еще надеявшийся, что слухи эти так и останутся слухами – вон сколько при советской власти коммунизм обещали, а на деле-то вышло все наоборот, – Крылов вскинул на Грязнова заросшее кустистой бороденкой лицо.

– Но как же так? Иваныч! Ты же грамотный, сам понимать должен. Ежели кедровники, а заодно и ель с пихтачом вырубят, то нам же всем здесь хана! Охотникам! Да и всему Пятигорью. Нам же здесь… тем, которые тайгой живут, да и государству…

И замолчал, уставившись широко открытыми глазами на Грязнова. Словно все свое красноречие исчерпал. И только в глазах его читался невысказанный вопрос: «А ты-то чего молчишь? Ведь это ты первым должен был во все колокола забить. А ты…»

«Что ж, может, ты и прав, Крылов», – мысленно согласился с ним Грязнов, однако вслух произнес:

– В панику пока что вдаваться нечего, она еще никого до добра не доводила.

– Да как же так?! – вскинулся Крылов. – Наши потомственные угодья под топор, а мы…

– А вот так! – осадил его Грязнов. – Если кто-то что-то где-то решил, то это еще не факт, что решение это правильное и мы на него согласимся.

Посмотрел на взъерошенного охотника, бороденка которого уже начинала трястись от злости, и более спокойно добавил:

– Тем более что все это только слухи, и я еще сам ничего толком не знаю. Погодь немного. Вернется Ходус, тогда и разбираться начнем.

– А не поздно будет? – засомневался Крылов.

– Нет.

– А эти? – хмуро буркнул Крылов, кивнув в сторону густо-зеленой сопки, за вершинкой которой уже скрылся вертолет. – Они ж на кедровники полетели.

Старающийся скрыть состояние нарастающей тревоги Грязнов только плечами пожал.

– Пускай потешатся да разомнутся малость. А вот насчет рубки и всего остального… не будем торопиться.

Он замолчал, не зная, чего мог бы обещать пятигорцам в подобной ситуации, однако надо было что-то говорить, и он хмуро произнес:

– Время покажет.

И вновь поймал на себе прощупывающий взгляд потомственного промысловика.

– Время… – буркнул Крылов. – Порой так бывает, что упустишь ненароком это самое время, так не то чтобы соболишку какого-никакого взять, но даже без хвоста беличьего остаться можно. Время… мать бы его в дышло!

– Не упустим! – начиная злиться на Крылова, который сумел-таки зацепить его за живое, процедил Грязнов. Потрепал по холке заволновавшегося Агдама и повторил: – Не упустим! Могу обещать тебе.

Крылов покосился на охотоведа и снова негромко откашлялся, будто у него в горле першило.

– Я-то тебе, Иваныч, верю, да и остальные мужики верят. Ты хоть и генерал, но все-таки свой человек, нашенский. А вот насчет того, не полетят ли брызги, если начнешь ссать против ветра, вот это, я тебе скажу, вопрос.

– Ничего, – хмыкнул Грязнов, – не привыкать.

* * *

Рабочий день явно не заладился, и Грязнов, обложившись в своем кабинете картами ближних и дальних охотничьих угодий, растянувшихся по реке Боровой, мысленно возвращался к рассказу Акая Тайгишева, который еще вчера воспринимался как нечто отвлеченное, но теперь приобретал совершенно иное, реальное звучание.

«А гнильца-то препаскудная даже сюда добралась, в Боровск. Но ничего-ничего, дай-то Бог, управимся и с этой заразой. Не позволю опустить зону».

Эти слова были сказаны Акаю Евдокимом, когда они коротали вечер у таежного костра.

За поминальным столом Грязнов не придал особого значения этой фразе Евдокима, которая отчего-то врезалась в память Тайгишева, только спросил: «А с чего бы это Евдоким мог сказать подобное? Про опущенную зону и прочее. У вас что, разговор какой до этого был?»

«Да вроде бы поначалу ни о чем особенном не говорили, – ответил Тайгишев. – Так, про охоту да про житье-бытье. Помню, выпили неплохо, после чего чаек заварили, и я пожаловался ему на то, что на наши кедровники фирмачи из «Борлеса» нацеливаются. Теперь уже ни для кого не секрет, что производственные мощности деревообрабатывающего комбината они превратили в свою опорную базу, и стоит за этим беспределом глава Боровской районной администрации Рогачев. И вот тогда-то, – вспомнил Тайгишев, – Евдоким и произнес те самые слова о зоне…»

«Не позволю опустить!»

Восстанавливая в памяти разговор с Тайгишевым, Вячеслав Иванович уже не сомневался в том, что этот крик души об «опущенной» зоне и рубка кедровников по реке Боровой как-то связаны друг с другом, да вот только знать бы как.

Грязнов не сомневался, что Евдоким Чуянов стал предпринимать, а возможно, даже и предпринял какие-то экстренные меры, и тот факт, что вскоре после ночного разговора у костра Чуянов был убит, говорил сам за себя. Будучи многоопытным опером и пообщавшись на своем веку не с одной сотней зэков, Грязнов не верил в случайность происшедшего и злился на себя за то, что ровным счетом ни-че-го не может предпринять в этой ситуации. Ему не хватало не только «развязанных рук» и свободы следственно-оперативных действий, о чем, правда, он даже мечтать не мог, но даже требуемой оперативной информации, которая могла бы вывести его на зацепку истинной причины убийства Евдокима.

Понимая, что, сидя в своем Пятигорье, он ровным счетом ничего не добьется, Грязнов откинулся на спинку рабочего полукресла, и его взгляд остановился на мобильном телефоне, которым была прижата карта девятнадцатого квадрата. К его великому удивлению, сигнал поспел без каких-либо помех, и когда послышался басок Юнисова, Грязнов в двух словах напомнил ему о своей просьбе, обозначенной коротеньким предисловием.

Если, мол, господа-товарищи из краевого УВД хотят, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки, ему, Грязнову, необходимо проникнуться личностью Калистратова, точнее говоря, проявить психологический портрет отморозка-беспредельщика, решившегося поднять нож на хозяина колонии. Для этого необходимо иметь на руках его уголовное дело, и, возможно, придется лично допросить убийцу.

– Без проблем, – мгновенно отреагировал Юнисов. – Завтра же утром все, что касается Калистратова, будет доставлено тебе с нарочным. Что же касается допроса… В любое удобное для тебя время.

– Хорошо. Теперь еще одно. Ты не мог бы ковырнуть личность Рогачева?

– То есть, дать на него полную выкладку? – уточнил Юнисов.

– Ну, насчет полной, – Грязнов хмыкнул, – это, думаю, тебе не удастся, а вот познакомиться с ним я хотел бы поближе.

Вторым телефонным звонком, который в этот же день сделал Грязнов, был звонок в Москву, на мобильник и. о. генерального директора зверопромхоза «Пятигорский» Ходуса. Догадываясь, что навязанный Москвой бывший коммерческий директор завязан на теневые структуры российской пушнины, он решил использовать и этот фактор для спасения кедровников по Боровой и елово-пихтовой тайги. Богатые пушным зверьем дальневосточные кедровники – основное место обитания того же соболя, и ему грозило уничтожение под корень…

Смышленый Ходус мгновенно проникся сутью вопроса и единственное, что уточнил:

– Это точно, что готовится решение по Боровой?

– Уже подготовлено. Не хватает только последней подписи. Видимо, не могут распилить предстоящий навар.

– С-с-суки поганые! Халявой нажраться не могут, – пробормотал Ходус и замолчал надолго, видимо, обмозговывая создавшуюся ситуацию. Наконец произнес негромко: – Ты вот что, Вячеслав Иванович, поднимай на ноги промысловиков, а мы в Москве что-нибудь закрутим…

Глава 5

Привыкший за годы сначала комсомольской, а затем и партийной работы к постоянным командировкам по краю, которые в советское время стали для него едва ли не образом жизни, Никита Макарович Рогачев перешел на более «оседлый» образ жизни и даже жирком малость заплыл, заняв достойное кресло в администрации губернатора края. Однако он вовремя понял, что губернатор не вечен и пора бы ему самому позаботиться о собственных тылах. И тогда он занялся созданием совместных с иностранным капиталом фирм и фирмочек, из-за чего вновь пришлось мотаться по лесным районам, присматривая наиболее лакомые участки тайги. Конечно, пятьдесят четыре года – это не сорок и даже не пятьдесят, годы напоминали о себе то покалыванием в сердце, то еще какой-нибудь напастью, но он все еще чувствовал себя довольно крепким мужиком настоящей сибирской закваски и не собирался уступать подпирающей снизу и наваливающейся сверху молодой, но откровенно наглой и нахальной поросли. Конечно, можно было бы и пощадить себя малость, однако с каждого ЗАО, ООО и АО он имел неплохой навар. Пора уже было позаботиться и о собственных тылах. Урок с развалом Советского Союза, когда большая масса чиновников от партии осталась при своих интересах и, казалось бы, уверенные в своем счастливом будущем мужики стали вдруг похожи на тех несчастных бедолаг в общественной бане, у которых украли из шкафчика не только дубленку с пыжиковой шапкой, но и штаны с кальсонами, не прошел для него даром. Он желал иметь свой собственный надежный источник пополнения семейного бюджета, чтобы не ломать голову над тем, чем лично для него и его семьи закончится очередная смена власти.

Российско-китайское предприятие «Алтынлес», созданное при прямом содействии Москвы, но фактическим владельцем которого являлся именно он, Никита Макарович Рогачев, и было тем самым «золотым полем» в колхозе дураков, которое он намеревался окучивать, случись вдруг в крае очередная смена декораций.

С Боровой Рогачев вернулся словно выжатый лимон. Впрочем, было бы странным, если бы вдруг он почувствовал себя молодым и здоровым, выбираясь из опостылевшего вертолета и с трудом разминая затекшие ноги. Почти полдня тряски в дребезжащей машине, заполненной гулом, от которого закладывало уши, могли вымотать любого и каждого, однако Рогачев все-таки заставил себя собраться и вместо того, чтобы прямо с аэродрома поехать к сестре, которая после кончины своего Ивана Ихтеева вдовствовала теперь в огромном доме в самом центре Боровска, отправился в офис «Алтынлеса».

Создавая с китайской компанией совместное предприятие, Никита Макарович хотел поначалу обосновать в Хабаровске центральный офис, но, здраво поразмыслив и взвесив все «за» и «против», решил закрепиться в своем родном Боровске, где у него оставались надежные, временем проверенные связи. А на Руси не зря говорят, что в родном доме и стены помогают. К тому же это было выгодно чисто географически и экономило значительные средства СП. И еще один немаловажный фактор.

Когда с китайцами уже были подписаны все документы и встал вопрос о площадях под офис, которые должна была обеспечить российская сторона, ему тут же пошел навстречу директор Боровского деревообделочного комбината и выделил под офис «Алтынлеса» третий этаж кирпичного здания заводоуправления, потеснив при этом какие-то свои службы. Помнил Павел Петрович Проклов ту услугу немалую, когда Рогачев помог ему стать директором ДОКа, сбросив с насиженного кресла прежнего директора. И как только ему предоставилась возможность, платил услугой за услугу… Впрочем, относительно этого комбината, производственные мощности которого не успели растащить на металлолом в страшные девяностые годы, у Рогачева были свои собственные соображения.

При комбинате, ворота в ворота, еще в пятидесятые годы была создана колония с практически бесплатной рабсилой. И теперь он хотел сделать едва не обанкротившийся ДОК базовым предприятием «Алтынлеса»… Короче говоря, планов было громадье, и дело оставалось за малым. Заставить работать на себя Боровской район со всеми его мощностями и таежными угодьями. Ну, а кто воспротивится или попытается брыкаться, как тот же Акай Тайгишев, с тем разговор будет короткий. За свои неполные пятьдесят пять лет, из которых более тридцати было отдано служению комсомолу и партии, а потом – новому рыночно-демократическому строю, Никита Макарович Рогачев прошел суровую школу жизни и сумел-таки остаться на плаву, хорошо зная, что отступать некуда.

Не застав Проклова на месте – времени было уже без четверти шесть, Рогачев поднялся на третий этаж заводоуправления и был приятно удивлен, увидев приоткрытую дверь в бухгалтерии «Алтынлеса». Оставаться в это время в бухгалтерии могла только Раиса, жена Полунина, которой он, Рогачев, предложил должность главбуха компании, как только сам Полунин согласился официально возглавить компанию, а на деле – работать на него. По крайней мере, именно так думал сам Полунин и все, кто работал в «Алтынлесе». Что же касается истинной причины того, что многопрофильный и опытный бухгалтер Полунина бросила вдруг комфортный Хабаровск, где учились в университете ее сын с дочерью, и поперлась за мужем в таежную глухомань… кроме Рогачева и ее самой больше не знал никто. Не догадывался и Полунин.

Заглянув в щелку приоткрытой двери и увидев модную стрижку сидевшей к нему спиной женщины, Рогачев непроизвольно расплылся в довольной ухмылке и вдруг почувствовал, как уходит, словно испаряется, накопившаяся за день усталость, куда-то уплывает раздражение от того, что не все ладится с кедровниками по Боровой. Воровато оглянувшись, он на цыпочках прокрался в комнату бухгалтерии и приобнял вздрогнувшие от неожиданности плечи.

– Ты?! – счастливо выдохнула Раиса, повернувшись к нему всем телом.

– А что? – наигранно удивился Рогачев, касаясь губами ее прибранных волос, от которых сладостно пахло чем-то возбуждающим. – Еще кого-то ждала?

– Дурачок! – Раиса покосилась на дверь, поцеловала Рогачева в губы. – Хотя… впрочем, почему дурачок? Ты и должен ревновать меня, да в руках держать так, чтобы… – И засмеялась игриво. – А то ведь… Ты не смотри, что я пятый десяток разменяла. На меня и молодые еще засматриваются.

– Даже не сомневаюсь в этом, – подыграл ей Рогачев и вдруг снова почувствовал, как чертовски устал за день.

Он вернулся к двери, прикрыл ее поплотнее, сел напротив Раисы и долго смотрел на нее, любуясь точеной головкой, которую украшала молодящая ее стрижка, небольшим аккуратным, немного вздернутым носиком и тонкими чертами ухоженного лица, которое, казалось, неподвластно было подкрадывающимся годам.

Она была чертовски привлекательна и обворожительна, а когда приоткрывала свои розовые, слегка припухшие губки, обнажая жемчужную белизну столь же красивых зубов, вот тут Никита Макарович мог бы побожиться всеми святыми на свете, что ни один мужик, если только он не импотент потомственный, не смог бы выдержать этого испытания колдовским женским очарованием. Тем самым он пытался оправдать себя перед своей собственной совестью в те редкие минуты, когда вдруг на него накатывало чувство вины и еще чего-то муторного перед Полуниным, мужем Раисы.

– А мой-то где? – вдруг спохватилась Раиса, слегка сдвигаясь в сторону.

– Я его в Хабаровск отправил, вместе с нашим гостем.

И вновь она счастливо засмеялась, прижимаясь лицом к его широкой ладони.

– Устал?

– Очень.

– Кофе сделать?

– И покрепче. Кстати, а выпить у тебя, случаем, не найдется?

Она только хмыкнула на это.

– Для тебя – всегда!

Улыбнулся и Рогачев, сердцем отогреваясь от одной только близости этой волшебной женщины.

– Тогда кофе и водочки.

– У меня только коньяк.

– Господи, так это ж еще лучше!

Раиса медленно поднялась, осторожно высвобождаясь из его сильных рук, которые сдвинулись сначала по ее талии, потом по бедрам, еще чуть ниже, еще…

– Обожди, дурачок, – прошептала она, продолжая дразнить его своим розовым язычком и слегка влажными, приоткрытыми губками. – Ну подожди же… Еще, не дай-то бог, войдет кто-нибудь.

– Господи, да кто же прийти сейчас может? – бормотал Рогачев, привлекая к себе податливое женское тело, целуя груди и почти задыхаясь от упоительного волшебства дразнящих запахов.

Она чувствовала, что он не улетит в Барнаул, не повидав ее, и приготовилась к этому моменту.

Наконец-то Раиса высвободилась из его рук, нагнувшись, поцеловала Рогачева в макушку.

– Не обижайся. А береженого Бог бережет.

«Это уж точно, – подумал Рогачев, вздыхая, – бережет». И уже когда Раиса доставала из полутемной глубины небольшого сейфа бутылку с коньяком, спросил негромко:

– Что, Олег снова запил? Когда я с ним в вертолете летел, думал, что от одного только перегара задохнусь к чертовой матери. Даже пришлось перед нашим китайцем хвостом крутить. Сказал, что у «господина директора»… Короче, сохранял лицо российской стороны, как мог, только не знаю, поверил ли мужик.

– Снова запил… – отозвалась Раиса, и на ее тонком лице обозначились жесткие складки. – А он и не бросал никогда! Так, малек притормозил, когда вдруг осознал себя хоть и липовым, но все-таки генеральным директором компании, а когда пообвык немного да пообтерся…

И она безнадежно махнула рукой.

– М-да. Ну, а он хоть не очень… того?.. Светится здесь в пьяном виде?

– Я не позволяю, – глухо отозвалась Раиса, разливая коньяк по рюмкам. Подняла свою и залпом, словно это была водка, выпила коньяк. – Устала я, Никита, очень устала. И от этого непересыхающего пьянства, и от того, что приходится постоянно следить за собой, чтобы, упаси бог, не просочилось чего-нибудь такого о наших с тобой отношениях.

Плеснула в свою рюмку еще глоток коньяка.

– Ну что, Никита Макарыч, за нас с тобой?

Рогачев улыбнулся ей и осторожно, словно боялся пролить коньяк, выцедил свою рюмку.

Поставив пустую рюмку на стол, обнял Раису правой рукой, притянул к себе. Расстегнул пуговки на легкой цветастой блузке и почти зарылся лицом в жаркой груди.

Даже несмотря на то, что Раиса дважды рожала, ее груди были по-прежнему волнующе свежи и упруги, и Рогачеву всякий раз хотелось впиться в них губами и… и утонуть в них навсегда. Это было как наваждение, и он с трудом сдерживал себя, когда в лицо жарким пламенем бросалась кровь.

Обхватив голову Рогачева руками, Раиса прильнула к нему всем телом и почти застонала тихонько:

– Пусти… Ну, пусти же! Я хоть дверь пойду закрою…

Понимая, что он ведет себя, словно мальчишка восемнадцатилетний, и в то же время не в силах заставить себя оторваться от этого податливого бархатного тела, которое также разрывалось в необузданном желании, и осознавая одновременно, что в комнату могут войти уборщица или охранник, он с трудом оторвался от ее груди, облизнул языком пересохшие губы.

– Может… к Олегу… в кабинет?

– Да, конечно, – застегивая непослушными пальцами пуговки на кофте, горячечно прошептала Раиса. – Но сначала… давай еще выпьем.

Дрожащей рукой она наполнила рюмки.

– За нас? За нас с тобой?

– За тебя!

– Нет, только за нас с тобой! И… и пошли. Все! Я и так изголодалась вся, тебя ожидая.

* * *

Уже смеркалось, когда Рогачев отвез Раису Дмитриевну домой. Он еще раз попытался – и снова неудачно – дозвониться до Проклова, и через полчаса загонял посеревший от пыли джип в просторный двор, в глубине которого красовался резными наличниками высоко поднятый вместительный пятистенок, который не так уж и давно являлся олицетворением зажиточной жизни. На высоком просторном крыльце из струганных дубовых досок его поджидала сестра, которая после смерти своего Ивана томилась одна в этом огромном доме. Для нее возвращение в Боровск «младшенького» брата стало едва ли не самым знаменательным событием в ее жизни, которое не могло не тешить ее самолюбие. Во-первых, он – голова и хозяин всего района, а это уже покруче будет, чем сын-прокурор, который хоть и навещал ее время от времени, однако давно уже стал отрезанным ломтем, а во-вторых… По-бабьи любопытная, еще крепкая в теле и не старая, Степанида не только вела домашнее хозяйство, но старалась также жить заботами и проблемами брата и совала свой нос едва ли не во все его дела. Особенно личные. Жену «младшенького» она возненавидела только за то, что «эта городская фифочка» осталась в Хабаровске, «бросив Никиту на произвол судьбы» ради дочери, которой, видите ли, надо было продолжать учиться в городе.

Дозналась она и о скрытной связи своего брата с женой Полунина, которую, судя по ее репликам, она считала едва ли не шалавой распутной.

– Ну и чего? – с какой-то ехидцей в голосе произнесла сестра, и на ее крупном, тяжелом лице отразилось нечто непонятное. То ли осуждение недостойного поведения брата, который своими любовными похождениями с городской шалавой мог запятнать репутацию уважаемой в районе фамилии Рогачевых, то ли язвительная ухмылка.

– Чего «ну»?

– Опять с ней был? С Раиской своей?

– Сте-па-ни-да!.. – почти простонал Рогачев. – Я говорил тебе! Сто раз повторял и просил. Ну, не лезь ты в мою жизнь! Поверь, без тебя тошно.

– Ну, ну! – с обидой в голосе хмыкнула сестра. Повернулась, чтобы уйти, однако не удержалась, чтобы не сказать своего последнего слова: – Ты гляди, брат… А то он, Олег-то Полунин, не посмотрит, что ты голова района, да и отмахнет тебе ножичком пипиську по пьяному делу.

И засмеялась вдруг гортанным, словно вороний клекот, смехом, хлопая себя ладонями по ляжкам.

– Вот позору-то будет! Ни пописать тебе, ни по бабам гульнуть.

– Господи! – разозлился Рогачев, бросив взгляд на безлюдную в этот час улицу. – Да прекратишь ты когда-нибудь ахинею нести? Или хочешь, чтобы я съехал от тебя к чертовой матери?

– Ладно уж, поостынь, – посерьезнела Степанида, берясь за дверную ручку. – Ужинать-то накрывать? Или, может, того?.. Раиской своей насытился?

– Степа-а-а!

– Ну все, будя, – успокоила его сестра. – Ужинать, спрашиваю, станешь?

– Если только закусить чем-нибудь. Устал до чертиков. В беседке посижу.

– Еще бы не устать, – вновь не удержалась Степанида. Однако сообразив, что этак можно и переборщить, уже чуть мягче спросила: – Пить-то чего будешь? Водочку или винцом обойдешься?

– Настойку! – едва ли не рявкнул он, почувствовав и в этом ее вопросе скрытую издевку.

Проводил бешеным взглядом сестру, непомерно раздувшуюся и ожиревшую, и даже сплюнул невольно. Наброшенное на оплывшие плечи рваное подобие домашнего халата, такие же рваные разношенные тапочки – и это при том достатке, в котором она жила! От людей порой бывало стыдно, однако в этот просторный, забором обнесенный двор мало кто захаживал. За продуктами на рынок ее возил водитель Рогачева, да и сама Степанида не очень-то любила якшаться с соседями по улице. Это было ниже ее достоинства. И такие мелочи, как изношенные тапки и выцветший засаленный халат, ее не волновали.

С далекой окраины одноэтажного деревянного Боровска, там, где накатанное дорожное полотно рассекало город на две части и двухэтажный автовокзал из красного кирпича считался едва ли не архитектурным изыском, доносился монотонный гул, в который вливались резкие звуки клаксонов. А здесь, в небольшой уютной беседке, было по-домашнему комфортно и казалось, что уже ничто не может помешать этой летней вечерней истоме, наполненной негой, покоем и умиротворенностью, какой не бывает в больших, закрученных визгом цивилизации городах. Правда, на душе у Рогачева было не очень-то спокойно. На него вдруг накатила тревога оттого, что может вскрыться его связь с женой Полунина…

Ведь если эта змея подколодная Степанида каким-то образом прознала о его отношениях с Раисой, хотя со двора почти не выползает, то и другие могут сообразить, что у него не все столь чисто с главным бухгалтером «Алтынлеса». И тогда обязательно найдется какая-нибудь тварь в Боровске, которая шепнет об этом на ушко Полунину. По-дружески, так сказать. И что тогда?

– О Господи! – пробормотал Рогачев и с силой растер ладонями уши. Чтобы мысли эти, черные и навязчивые, отогнать. О подобном он даже думать страшился.

В доме хлопнула дверь, и с крыльца спустилась Степанида. В одной руке огромная тарелка с хлебом и закуской, в другой – бутылка смородиновой сорокаградусной настойки и стройный, еще старой работы, лафитник, из которого даже магазинная водка пилась по-иному. Выставив все это на столик, Степанида уж развернулась было, словно баржа многотонная в узком затоне, на выход, но вдруг что-то остановило ее, будто вспомнила важное, и вновь повернулась своим широким лицом к брату.

Рогачев сразу же обратил внимание на то, что ее глаза-щелочки засветились дьявольской хитринкой.

– Слушай, Никита, а ты, случаем…

И замолчала, выжидательно уставившись на брата.

– Чего еще? – недовольно процедил Рогачев, уже догадываясь, что ничего хорошего и тем более радостного сестра ему сейчас не скажет.

– Да я, в общем-то, того… Может, конечно, я и не права, ты уж не гневайся на меня, но…

– Степа-а! – нахмурился Рогачев. – Не тяни кота за хвост! Чего еще?

Степанида пожала плечами, как бы говоря тем самым: что ж, слушай, братишка, сам просил.

– А ты, Никита, того… не влюбился, случаем?

И в этих ее словах слышалось столько бабьей язвительности, что Рогачев даже про настойку забыл. Как держал графинчик в руке, так и завис над столиком.

– Ты!.. – выдохнул он. – Ты о чем?!

– Да все о том же, о кобеляже твоем. Ведь не даром же в народе говорят, седина в бороду – бес в ребро.

Замолчала, и было видно, как нервным тиком дернулась ее щека. Впрочем, ее тревогу можно было и понять. Одно дело просто так кобелится глава района – дело привычное, проморгается, и совершенно иной поворот, ежели вдруг у него на старости лет какие-то чувства вспыхнули к замужней трепыхалке. Подобные выкидоны в советские времена партийным товарищам не прощались. А для нее, для Степаниды, он был и остался партийным работником краевого значения.

– Ну, ты и даешь, сестрица! – выдавил из себя Рогачев, чувствуя, как запотевает ладонь, в которой он держал графинчик. – Можно, конечно, ахинею… но такое…

Замолчал было, натужно засопев, но тут же вскинулся на сестру злобным взглядом.

– Ты откуда это… все эти разговоры?

– Да уж сорока на хвосте принесла.

– Скажи своей сороке… ежели вздумали языками почесать, так того… подумайте сначала!

И сунул горлышко графина в лафитник.

Так же натужно засопев, Степанида круто развернулась и, обиженная его грубостью, побрела по ухоженной дорожке к дому. Однако не выдержала, обернулась.

– Ты того… если вдруг поесть захочешь, то картошка с мясом на плите. Разогрела уже.

Рогачев единым глотком опрокинул в себя лафитник смородиновой настойки, словно в воронку вылил, и только после этого пробормотал угрюмо:

– Спасибо. Ступай.

Он все-таки любил свою сестру и прощал ей…

Когда за ней захлопнулась массивная входная дверь, Рогачев вновь наполнил лафитник, покосился на окна дома и вдруг почувствовал, как его нутро заполняется неприязнью и к сестре, и к этому задрипанному городку, в котором он, Никита Макарович Рогачев, должен отбывать свой собственный срок. И он, по своей сути, ничем не отличается от того срока, что тянет на зоне какой-нибудь пахан. Тот тоже не вправе жить так, как ему хотелось бы – зона, она и в Африке зона. Он даже с женщиной встречаться не может, как ему хотелось бы. И должен ловчить, выкраивая минуты, чтобы Его, Хозяина района, не уличили в мелком паскудстве.

От этой мысли ему стало окончательно тоскливо, и теперь он наливался злостью и откровенной неприязнью не только к своей родной сестре и землякам, которые, оказывается, уже поговаривали шепотком о его связи с женой Полунина, но и к самой Раисе, которая, видимо, не очень-то и скрывала истинную сущность их взаимоотношений, желая заполучить его в мужья. Вспомнил, как она несколько раз, вроде бы в шутку, а на самом-то деле вполне серьезно заговаривала о том, что ей уже невмоготу встречаться с ним короткими урывками по кабинетам, и не пора ли перевести их взаимоотношения на нормальные рельсы. То есть, ему развестись со своей женой, ей – с Полуниным, и начать новую жизнь уже с чистой страницы.

– Курва! – неожиданно выругался Рогачев и залпом осушил очередной лафитник.

Потянулся было за бутербродом, однако в голове уже засвербела еще одна паскудная мыслишка, которая не позволяла ему оставаться тем вальяжно-спокойным хозяином района, каким он чувствовал себя до этого момента.

Ведь если Степанида прознала каким-то образом про его связь с Раисой, то почему бы об этом и самому Олегу не догадаться? Боровск – не Москва. И даже не Хабаровск. Как был когда-то огромным селом, так и остался селом, правда со статусом города. Здесь не успеешь чихнуть на одном конце, как с другого «Будь здоров!» кричат. К тому же и он сам на виду, да и к «Алтынлесу» народ присматривается – очередные грабители нагрянули или действительно толковые акционеры, от которых хоть какая-то польза будет городу? И как еще до сих пор скрывать-то все удавалось?..

Впрочем, какой там скрывать, если даже Степанида наслышана о его связи с главным бухгалтером «Алтынлеса»?

Одна надежда оставалась – прогрессирующее пьянство Полунина. В своих запоях, которые он тщательно скрывал от сотрудников и соседей по улице, он уже стал впадать порой в какой-то маразм, граничащий с идиотизмом. И Рогачев надеялся в душе, что он в этом своем состоянии не заметит того, что сейчас происходит с его женой.

– Господи, прости нас грешных! – то ли вслух сказал, то ли подумал Рогачев и снова потянулся рукой за ополовиненным графинчиком.

То ли от мыслей этих, взбудораженных сестрой, то ли еще от чего, но настойка уже почти не брала его, а так хотелось освободиться от мыслей паскудных и подумать о чем-нибудь приятном, что он даже выругался невольно:

– Вот же сволочная баба! В каждую дырку свой нос сует!

Он полоскал Степаниду за то, что она всковырнула-таки его болячку и он, Хозяин района, терзает сейчас себя черт знает какими мыслями вместо того, чтобы о деле подумать и попытаться разобраться в той, далеко не простой ситуации, в какой оказалось его детище. Он понимал, что борьба за кедровники по Боровой может превратиться в затяжную войну с непредвиденными последствиями. Однако как бы там ни было, но отступать от задуманного он уже не имел права. Слишком много серьезных людей было задействовано в его проекте, да и валюта, переведенная китайскими партнерами, часть которой была им «освоена» и переведена в надежный банк, не позволяла помышлять об отступлении.

Он полез было в карман за мобильником, однако вспомнив, что оставил его в гостиной, грузно поднялся из-за столика и направился по дорожке к дому. Степанида уже укладывалась спать на своей половине, и он, не вдаваясь в лишние объяснения, взял с тумбочки мобильник и в который раз за этот вечер набрал телефон Проклова. На этот раз тот оказался в полосе доступности и сразу же откликнулся на звонок.

– Ты сейчас где? – вместо приветствия спросил Рогачев.

– Да уже к дому, считай, подъезжаю. На дальней лесосеке был. Устал до чертиков.

– Заворачивай ко мне, – не терпящим возражений тоном приказал Рогачев. – Разговор есть. И еще… захвати с собой своего человечка из «семерки».

– Ho… – замялся было Проклов. – Может, отложим до утра? Я действительно ног под собой не чувствую.

– Завтра мне некогда будет. Возможно, придется отъехать. Жду!

Глава 6

За окном светлела полоска неба, подсвеченная снизу робким, светло-розовым светом, когда Грязнов проштудировал объемистую папку с бумагами, которые еще днем были доставлены из Хабаровска, и, помассировав пальцами глаза, поднялся из-за стола. Постоял у окна, всматриваясь в ближние лесистые сопки, и когда из-за необхватных елей брызнули в долину первые солнечные лучи, оторвался от обвораживающей картины и прошел на кухню. Сыпанул в фарфоровый чайничек две столовых ложки крупнолистовой заварки и, залив ее кипятком, снова прирос носом к оконному стеклу.

В памяти, чисто ассоциативно, всплыло окно административного корпуса «семерки», из которого, как на ладони, просматривался лагерный плац для общего построения, и перед глазами, будто в его голове прокручивалось кино, пробегали картинки, от которых нервным тиком вдруг дернулась правая щека, заныло где-то в подреберье, и Грязнов до боли в скулах сжал зубы.

Проанализировав детали убийства Чуянова, он уже не сомневался в том, что жизнь Евдокима была предрешена. И палачом был выбран Калистратов, по кличке Калистрат.

В этом убийстве были просчитаны все психологические моменты, как и тот факт, что новый начальник колонии самолично снимает пробу с того варева, которым кормили зэков. И даже если бы Евдоким не бросился на помощь дневальному, за которым с финкой в руке гнался озверевший Калистрат, тот все равно нашел бы момент, чтобы ударить начальника ножом или заточкой.

Евдоким бросился наперерез вооруженному финкой зэку, загораживая собой очумевшего от животного страха, окровавленного дневального, и что-то крикнул Калистрату, надеясь остановить озверевшего отморозка. Однако тот, как показывали свидетели, только зубы скалил. А потом вдруг, замерев на мгновение и словно приняв какое-то решение, переключился на безоружного начальника колонии.

Более удобный повод, чтобы броситься с ножом на хозяина зоны, и представить трудно. Зэк словно находился в состоянии аффекта.

Как показывали свидетели этой трагедии – зэки третьего отряда, облепившие окна своего барака, – Калистрат зарычал звериным рыком и, перебросив финку из правой руки в левую, крадущимся шагом пошел на своего врага.

То, что полковник Чуянов был для Калистрата самым ненавистным врагом, в этом Грязнов уже не сомневался.

«Брось нож! Не дури!»

Эти слова, которые выкрикнул Евдоким, слышали многие. Однако Калистрат, вопреки какой-либо логике и тем более законам зоны, только ухмыльнулся, оскалив зубы.

«Брось, не будь дураком!» – все еще пытался урезонить отморозка Евдоким, но тот, делая обманные финты и перебрасывая финку из одной руки в другую, продолжал идти на него.

«Будто на понтах, козел, работал, – припомнил кто-то из зэков. – Будто сам собой, петух гамбургский, любовался».

Однако как бы там ни было, но то, что зэк сейчас бросится с финкой на хозяина колонии – в этом уже сомнений не оставалось. Понял это, видимо, и Евдоким. И тоже принял боевую стойку. Правда, совершенно безоружный.

И в этот момент, как показывали все те же очевидцы происходящего, Калистрат словно обезумел.

Матерно ругаясь, он сделал выпад, пытаясь достать финкой начальника колонии, однако Евдоким довольно умело увернулся и ударом ноги выбил финку из рук. Тут же провел подсечку и, когда Калистрат оказался на снегу, скрутил ему руки.

А к плацу уже бежали офицеры, кто-то на ходу доставал пистолет.

Тут-то и случилось непоправимое.

То ли Евдокиму стало стыдно от того, что он, тренированный, здоровый мужик, завалил мордой в снег двадцатилетнего отморозка и теперь сидит на нем верхом, заламывая тому руки, и за этой позорной сценой наблюдает сотня пар глаз, то ли побоялся неадекватного вмешательства со стороны своих замов, которое могло закончиться еще большим позорным скандалом, однако как бы там ни было, но он отпустил заломленное запястье Калистрата и, когда повернулся лицом к бежавшим на помощь офицерам и предупредительно вскинул руку…

Кто-то из офицеров закричал, предупреждая начальника о смертельной опасности, но было уже поздно.

Калистрат выхватил из-за голенища сапога заранее припасенную заточку и в каком-то остервенелом прыжке с силой всадил заточку в незащищенную спину.

Бил наверняка, хорошо поставленным ударом, под левую лопатку. Чтобы и шансов на жизнь не оставалось. Причем заточка была такой длины, что ею можно было и кабана завалить.

Когда зэка допрашивали, то на вопрос, зачем он это сделал, Калистрат или мычал что-то невразумительное, или пожимал плечами.

Дневальный на допросе показал, что Калистрат стоял в коридоре и смотрел в окно. Он, дневальный, напомнил Калистрату, что здесь, мол, не положено находиться, и если увидит начальник отряда, то разгона не миновать. Однако тот, вместо того чтобы послушаться дневального, обозвал его «подпевалой» и вновь уставился в окно, высматривая кого-то.

Не стерпев незаслуженного, а главное, позорного оскорбления, дневальный подошел к Калистрату, чтобы тут же разобраться, кто из них действительно «подпевала», но в это время за окном «нарисовалась» фигура хозяина, который шел от столовой к административному корпусу, и Калистрат матерно обругал дневального. Свидетелями его унижения могли быть и другие зэки, и он ударил Калистрата кулаком в лицо. Правда, ударил не сильно, к тому же Калистрату удалось вовремя увернуться от прямого удара, тогда он, в свою очередь, ударил дневального ножом под печень. На счастье дневального, удар оказался скользящим – роба от смерти спасла.

Поначалу дневальный даже не понял, что же произошло, – до этого он не видел в руках Калистрата никакой финки, тот прятал ее в рукаве. Но когда куртка пропиталась кровью, дневальный испугался даже не этого. Он поднял глаза на Калистрата и увидел его осатаневшее лицо. Вот тогда-то и понял, что это – его смерть. Времени на размышления не оставалось, и он, зажимая рукой рану, бросился из барака на улицу. Как дневальный показывал на допросах, свое спасение он видел в хозяине, который уже подходил к плацу, и со всех ног бросился к нему. Спиной он чувствовал, что его настигает озверевший Калистрат, у которого крыша поехала.

«Крыша поехала…»

Эту фразу, определившую психическое состояние осужденного Калистратова, которую первым произнес в медсанчасти дневальный, а после него этого повторяли в той или иной вариации все, кто хорошо знал убийцу, была удобна следователю прокуратуры, который вел это дело, краевому руководству и даже «высокой» комиссии из Москвы. А для администрации «семерки» она стала тем спасательным кругом, который не дал ей утонуть.

«Крыша поехала…»

И действительно, что можно взять с двадцатилетнего беспредельщика, осужденного на пятнадцать лет строгого режима, у которого «поехала крыша»? Возможно, мысль о том, что ему сидеть и сидеть на зоне, где время течет втрое медленней, чем на воле, могла сотворить с его психикой все, что угодно. С психикой отмороженного беспредельщика, который на воле чувствовал себя едва ли не королем, а здесь, в «семерке», он никто и звать его никак… Короче, диагноз более чем простой, и на него списывается едва ли не большая половина преступлений, что совершаются на зоне.

«Поехала крыша…»

И не удивительно, что с подобным диагнозом этот отморозок бросился с финкой в руке на дневального. Ну, а то, что он походя начальника колонии ударил заточкой под сердце, так этому особо умные головы также дали свое объяснение. Невменяемость! Лечить надо парня, лечить! И хорошо еще, что не обвинили Чуянова в том, что он позволил себе скрутить озверевшего зэка, когда тот пытался догнать свою жертву.

«Крыша поехала…»

Кое для кого этот вывод действительно оказался не только спасительным, но и той самой палочкой-выручалочкой, которая убирала все вопросы по ходу следствия. А вопросы были. По крайней мере у Грязнова. И главными из этих вопросов были два.

Первый. С чего бы это вдруг Калистрат прятал в рукаве самодельную финку, когда стоял в коридоре барака?

И второй вопрос. Зачем и для кого Калистрат припас, кроме финки, еще и заточку, если драка с дневальным получилась спонтанной?

Генерал милиции Грязнов, считавшийся в Московском уголовном розыске многоопытным сыщиком, имел все основания предполагать, что не просто так сунул в сапог свою заточку Калистрат. Соображал, гаденыш, что с одной финкой в руке он вряд ли добьется поставленной цели. Ее и выбить могут. И вот тогда-то он, уже якобы обезоруженный, и покажет себя.

Впрочем, все это были догадки, положенные на интуицию опера. Однако Грязнов тщательно изучил ответы капитана Буянова, который брал Калистратова, и именно анализ этих отчетов подтвердил его сомнения относительно того, что у Калистратова вдруг ни с того ни с сего «поехала крыша». С вечера засев за уголовное дело Калистратова, по которому тому впаяли вполне приличный срок, Грязнов мог составить ясную «картинку» преступления годичной давности. Это был психологический портрет убийцы, по которому можно было спроектировать и его поведение на зоне. По крайней мере первые два-три года.

* * *

Вот как это было… Сообщение, поступившее на пульт дежурного по городу, заставило встряхнуться хабаровских оперов. Зверское убийство семнадцатилетней девушки, совершенное с особой жестокостью.

В дверном проеме, который вел в большую комнату, в луже запекшейся крови лежала Ира Морозова, единственная дочь Марии Ивановны Морозовой. Однако даже соседка признала ее с большим трудом. Лицо от побоев было похоже на вздутую иссиня-черную маску, а каштановые волосы словно спеклись в сгустках крови.

Соседи по дому показали между тем, что около двух часов дня в подъезд дома, в котором произошло убийство, вошли два рослых молодых парня и примерно через час вышли из дома, неся в руках по две увесистых сумки. Правда, лица тех парней сидевшие у подъезда женщины толком не запомнили, и поэтому невозможно было составить даже примерный фоторобот. Одна из женщин обратила внимание, что парни были навеселе и одеты в серые «пуховики» и спортивные вязаные шапочки.

Этих парней раньше в доме не видели, и то, что они вынесли довольно тяжелые сумки, позволяло сделать предположение, что они и были теми самыми грабителями и убийцами. Из квартиры, где произошло преступление, были вынесены не только золотые и серебряные украшения, но также две шубы, дубленка и запасы спиртного, которые мать убитой закупила к своему сорокалетию.

Отпечатки пальцев, снятые на месте преступления, не дали положительных результатов, и вот тогда-то старший оперуполномоченный по особо важным делам Буянов ухватился за единственную зацепку, которая могла вывести на убийц Морозовой.

Дверь грабителям Ира открыла сама, хотя ее мать и уверяла следователя, что ее дочь была слишком осторожной, чтобы открыть дверь квартиры кому-либо, тем более незнакомым парням. А значило, что Ира хорошо знала тех двух парней, по крайней мере, была знакома хотя бы с одним из них.

Эту версию он и стал отрабатывать в первую очередь, моля Бога, чтобы этими убийцами не оказались залетные гастролеры, с которыми по воле случая познакомилась Ира.

Они не были залетными…

Уже по-зимнему смеркалось, когда Калистрат с Сизым, с туго набитыми сумками в руках, завалились на квартиру Верки-бандерши, у которой догуливала свои последние деньги разухабистая компания парней и нескольких девчонок. Многоопытная Верка, уже отсидевшая срок за скупку краденого, дирижировала халявной выпивкой, до которой была великой охотницей.

Калистрат с Сизым бывали здесь не один раз, им нравилась эта развеселая житуха, когда водяра с пивом льются рекой, и они, мгновенно оценив обстановку, достали из сумки пять бутылок водки и выставили их «на общак». Поистощившаяся компания издала радостный вопль, и на колени парней тут же прыгнули две девки. Все были довольны. Верка тоже обрадовалась гостям, и пьянка продолжилась.

А в это время сыщики уже вышли на подругу убитой, которая и сказала, что приходила раза два или три к Ире Морозовой с двумя парнями и один из них, Калистрат, даже понравился Ире. Правда, кто они и где живут, подруга не знала, так как ее с ними познакомил на дискотеке «ее парень», с которым она «поругалась и больше не встречается». На той же дискотеке с ними была и Морозова Ира.

Вот тогда-то, допрашивая подругу Морозовой, следователь Буянов и понял, что вышел на след. Оба парня были в серых китайских «пуховиках» и носили одинаковые спортивные шапочки. Оставалось предположить, что один из этих парней понравился Ире и она, ничего не подозревая, могла открыть ему дверь…

К великому счастью для Буянова и его оперов, подруга убитой знала не только имя своего ухажера – Игоря, но даже смогла показать дом, в котором тот жил. «Беседу» с ним проводил сам Буянов, и уже через час он знал, что тот рослый, в китайском пуховике светло-серого окраса парень, который понравился на дискотеке Морозовой, был сокурсником Игоря по техникуму – Дмитрием Калистратовым, или просто Калистратом. Правда, на занятиях его уже давно не видно, и кто-то даже сказал, будто Калистрата то ли отчислили за прогулы и неуспеваемость, то ли ему сделали последнее предупреждение.

«А что корешок?» – осторожно спросил Буянов, боясь спугнуть удачу, и каким-то сверхчутьем профессионального следователя чувствуя, что с этими двумя любителями ночных дискотек он попал, кажется, в самую десятку.

Однако второго парня, который был на дискотеке с Калистратовым, Игорь знал мало и ничего о нем рассказать не мог. Кроме, пожалуй, одного. Звали его Вася Сизый, и был тот года на два младше Калистратова, которого просто боготворил и смотрел ему в рот, видимо, из-за своей скудости ума. Но при всем этом Сизый был довольно рослым парнем, отличался недюжинной для его лет силой и оттого выглядел на все восемнадцать, а то и двадцать лет. При Калистратове он был кем-то вроде личного телохранителя, старался подражать ему буквально во всем и даже деньжат где-то надыбал, чтобы купить такой же пуховик, как у Калистрата.

Все вроде бы сходилось, и теперь оставалось только задержать Калистратова с его «телохранителем».

…Задержали Калистратова с Сизовым уже на следующий день, отрабатывая самые разные притоны, где бы они могли пропивать награбленное, а также адреса их друзей и знакомых, у которых они могли бы затаиться на время, узнав, что их ищут. Задержали в доме Верки-бандерши, когда те завалились к ней, набрав на оставшиеся деньги пива и водки.

Уже на первых допросах, которые Буянов провел сразу же после задержания, Калистратов с Сизовым, припертые к стенке неопровержимыми доказательствами, дали первые показания. Следователь в общих чертах нарисовал «картинку» не только происшедшей в доме Морозовых трагедии, но и того, что предшествовало убийству девушки.

В тот трагический для Морозовых день Калистратов с утра пораньше выпотрошил у матери содержимое ее кошелька и, купив в магазине бутылку дешевого сорокаградусного пойла, направился к Сизову, надеясь и у него разжиться чем-нибудь.

Васька был дома, и они вдвоем – своей матери доброе чадо «накатило» всего лишь стопочку для опохмела, – высосали всю бутылку. Показалось мало, и они направили Васькину мать по знакомым самогонщикам, которые ее хорошо знали и давали бутылку-другую в долг. Не прошло и получаса, как она, радостная и возбужденная, выставила на стол бутылку мутного пойла.

Теперь пили втроем, закусывая «чем бог послал». А послал он им в тот день миску квашеной капусты, несколько ломтей черного хлеба да немного жареной картошки, которая осталась после вечерних гостей.

Захмелели довольно быстро, и, когда Васькина мать побрела спать, Калистратов с Сизовым стали мозговать, где бы еще надыбать денег на пару бутылок паленой водки. И тут Калистратов вспомнил про Ирину. Ей он явно нравился и недавно даже в гостях у нее побывал.

Дальнейший диалог был записан со слов Сизова.

«А где она башлят-то забашляет?» – осведомился более трезвый Васька.

«Ты слушай сюда! – осадил его Калистратов. – у Иркиной матери скоро какой-то юбилей намечается, и она к этому делу уже кира пол-ящика заготовила. Эта дура сама рассказала».

«А если не даст?» – засомневался Васька.

«Да куда она на хрен денется!»

Они позвонили ей из ближайшего таксофона, и обрадованная Ира пригласила их в гости.

«Правда, мама скоро вернется», – предупредила она.

«А мы недолго посидим, – отпарировал Калистратов. – Малость согреемся и уйдем».

Насколько понимал Грязнов, вновь и вновь перечитывая протоколы допросов, очных ставок и прочая, прочая, прочая, законченный алкоголик Калистратов находился в тот момент в таком состоянии, что готов был хоть в пекло лезть, лишь бы добавить спиртного. А тут, в общем-то, беззащитная девчонка, которой, к тому же, он нравился.

Вскоре они звонили в квартиру Морозовых, и когда Ира открыла дверь, Калистратов пробормотал:

«Согреться бы…»

«Так я чайку сейчас», – спохватилась Ира.

«Ну, а ежели чего покрепче?»

Вспоминая тот момент, Сизов показал на допросе, что Ира легким движением плеч высвободилась из полупьяных объятий Калистратова и, как бы оправдываясь перед гостями, сказала негромко:

– У нас, конечно, есть, но мама…

– Да брось ты! – урезонил ее Калистратов. – Не будь жмоткой. А завтра… Завтра мы и отдадим. Так что твоя мамзель даже ничего не заметит.

Ира отрицательно качнула головой.

– Нет, Дима, не могу. Ты только пойми меня правильно и не обижайся.

Именно в этот момент у Васьки, по его собственному признанию, «забулькало в горле» и он рванул к туалету. Когда же вышел оттуда, то из-за своего тугодумия поначалу даже ничего не понял и только позже сообразил.

Если до этого момента следственный клубок разматывался как по маслу, то дальше шел такой крутеж, что следователь даже опасаться стал, как бы убийца Морозовой не вышел сухим из воды.

Двадцатилетний Калистратов попадал под сто пятую, часть вторая Уголовного кодекса Российской Федерации, которая тянула на максимальный срок, вплоть до пожизненного заключения, а Калистрат хотел не просто жить, но жить все так же сладко и привольно. Оттого и стал сразу же топить своего корешка несовершеннолетнего, видимо, надеясь на и то, что тот, по своей дури, возьмет на себя убийство. И уже на первом допросе показал следующее:

«Когда Сизов зашел в туалет, я еще раз попросил Ирину дать мне в долг бутылку водки и прошел в комнату, где в серванте стояла на виду бутылка коньяка. Однако она почему-то заартачилась и даже стала на меня кричать, назвав меня алкоголиком. Ничего не понимая, я, как бы в шутку, потянулся рукой к бутылке, и тут вдруг она будто с цели сорвалась. Закричала, чтобы я ничего не трогал, и ударила меня по лицу. Я оттолкнул ее от себя, но она бросилась на меня с кулаками, и в этот момент в комнату вошел Сизов. Сначала он бросился было разнимать нас, вернее, оттаскивать от меня разъяренную Ирину, но она словно взбесилась и с силой толкнула Сизова в грудь. И тогда он ударил ее кулаком в лицо. Ирина упала, и он стал бить ее ногами. Я пытался оттащить Сизова, но он словно озверел и продолжал наносить ей удары по голове, по лицу и по животу. Бил ногами. Наконец я все-таки сумел оттащить его от скорчившейся на полу Ирины и сказал, что нам надо срочно уходить. Насколько я понял, Ирина была уже мертва, и я совершенно ничем не мог ей помочь. В те минуты я почти ничего не соображал, находясь в какой-то прострации, и совершенно не понимал, что я делаю. Помню только, как Сизов сказал, что надо сделать так, будто в этой квартире побывали грабители, и стал рыться в шкафу, доставая оттуда наиболее ценные вещи. В одну из сумок он сложил также все бутылки со спиртным, которые нашел в нижнем ящике серванта. После чего протер какой-то тряпкой все ручки, за которые он брался, сунул мне в руки две нагруженные сумки, сам взял еще две, и мы вышли из квартиры. Повторяю, все это время я находился в какой-то прострации и совершенно не понимал, что я делаю…»

Однако те показания, которые дал окончательно протрезвевший Сизов, в корне отличались от показаний своего дружбана задушевного.

«Когда я вышел из туалета и прошел в комнату, откуда слышались женский крик и мат Калистратова, я увидел, что он душит Ирину. Хотел было вмешаться, потому что кричал, что убьет ее, суку, но Калистратов закричал мне, чтобы я не вмешивался, и продолжал душить Ирину. Когда я все-таки подошел к ним, то было уже поздно, Ира была мертва. И тогда я сказал, что нам настала труба. Я думал, что хоть это остановит его, но Калистратов, наоборот, только озверел от этого, бросил ее с дивана на пол и стал изо всех сил месить ее ногами. А потом, когда все уже было кончено, Калистратов сказал, что нам надо уходить. А чтобы сбить ментов со следа, надо забрать с собой все ценные вещи, будто в доме побывали грабители. После того как в сумки было упаковано все, что мы могли с собой унести, Калистратов взял полотенце и стал протирать им ручки. После этого мы поехали на квартиру к Верке-бандарше, которую я хорошо знал. Там мы много пили, и поэтому все, что было потом, помню смутно».

Тогда, а это было зимой прошлого года, перед Буяновым лежали эти два протокола и заключение судебно-медицинской экспертизы, которое ставило точку в причине смерти Иры Морозовой, но не давало ответа на вопрос, который изначально мучил опера: «Кто конкретно из этих двух подонков нанес те смертельные удары ногой, которые и оборвали жизнь Ирины?»

По заключению судмедэксперта, у погибшей, кроме обширных внутренних кровоизлияний, также была разорвана печень.

Требовалась очная ставка, и когда ее стали проводить, Калистратов, уже знавший от своего адвоката о тех показаниях, которые дал Сизов, почти застонал в крике, пожирая своего дружбана глазами:

«Вася!.. Ты же обещал! Помнишь? Там, у Верки, что все возьмешь на себя!»

Вот тогда-то, судя по всему, Буянов и закусил удила. Он сам и его сыщики по крупицам собирали факты, которые помогли бы следствию выявить истинного убийцу. При дополнительном и более тщательном осмотре убитой на ее теле были обнаружены полоски черного гуталина, за что тут же ухватился следователь. Именно черным гуталином, причем совершенно свежим, были начищены меховые ботинки Калистратова, следы от которых остались на полу в квартире Морозовых. Кстати, в этих же ботинках его и задержали. Калистратов попытался было в очередной раз свалить все на Сизова, заявив следователю, что в день убийства он давал эти ботинки своему дружку, которому якобы нечего было одеть, однако следователь только рассмеялся на эти уловки.

Нагуталиненные ботинки были сорок второго размера, а расплющенная лапа Сизова едва влазила в сорок четвертый. И как бы он ни старался натянуть на свои ноги новенькие ботинки Калистратова, ничего из этого не получилось бы.

Вот тогда-то, под напором следователя, Васька и раскололся окончательно, рассказав попутно и о квартирной краже, в которой также просматривалось истинное лицо его закадычного дружка.

Незадолго до убийства Морозовой Калистратов раздобыл каким-то образом ключи от «упакованной» квартиры друзей его родителей и предложил Сизову «взять ее на пару». Тот, стараясь поддержать свой имидж в глазах «крутого» дружка, естественно, согласился, и Калистратов, открыв ключом дверь, направил в квартиру Ваську, пояснив предварительно, что где лежит.

Сам же он, как показал на допросе Сизов, дожидался его на улице.

Буквально все он старался делать руками недалекого Сизова, оставаясь при этом почти чистеньким. И только на Морозовой прокололся, видимо, разъяренный ее несговорчивостью и в то же время беззащитностью.

* * *

Грязнов стоял у окна, смотрел на утопающую в солнечных лучах лесистую сопку и пытался спроецировать психику убийцы Иры Морозовой, уверенного в своей безнаказанности, на психику зэка, поднявшего нож на начальника колонии. И не мог, как ни старался это сделать. Единственное, к чему он пришел, это к твердому убеждению, что кто-то второй, более жестокий, хитрый и влиятельный на зоне, вложил заточку в руки Калистрата и дал команду «фас!».

Но кто и зачем? Кому конкретно была выгодна смерть нового хозяина зоны?

Теперь уже Грязнов окончательно убедился в том, что гибель Чуянова не была трагической случайностью, как не верил и в то, что Калистрат мог сам решиться на подобный поступок. Во-первых, у него не было и не могло быть причин для столь ярой ненависти к начальнику колонии, а во-вторых…

Нет, не тот это был типаж, не тот. И психологический портрет осужденного Дмитрия Калистратова не вписывался в тот трагизм происшедшего, который произошел на глазах всей «семерки». Это было действительно так, в чем многоопытный опер Грязнов уже не сомневался…

Выходит в «семерке» есть кукловод! Жестокий и хитрый. Которому, в силу каких-то весьма серьезных причин, надо было убрать с дороги хозяина зоны.

Но это уже были тайны «мадридского двора», святая святых зоны, влезать в которые посторонним не положено, тем более ментам. Вячеслав Иванович уж в который раз за эти дни вспомнил своего «крестничка», московского авторитета Алексея Грачева, по кличке Грач, который после очередного этапа осел в боровской «семерке». Грязнов узнал об этом совершенно случайно и теперь, хотел того или нет, все чаще мысленно обращался к Грачу, который, как ему было известно, не держал зла «на своего крестного». Видимо, даже гордился тем, что его брал САМ начальник МУРа.

Грязнова грызли сомнения, стоит ли вводить Грача в расследование и не навредит ли это делу. Однако на карту было поставлено слишком многое и он решился, тщательно «обсосав» все «за» и «против».

Грязнов принял душ, побрился и попил чаю, часы показывали начало восьмого и он взял со стола мобильник.

Юнисов отозвался тут же, словно ждал этого звонка и, когда Вячеслав Иванович изложил ему свою просьбу, только вздохнул, кажется, довольный услышанным.

– Без проблем! Два-три дня – и мы этапируем твоего Грача в Боровск.

Глава 7

Вместо дельного и конструктивного разговора, на что все еще надеялся Грязнов, пригласив в Пятигорье руководство районной администрации, собрание вылилось в поток претензий со стороны промысловиков, и Вячеслав Иванович, пытаясь направить разговор в нужное русло, предложил высказаться заместителю Рогачева, в ведении которого был весь лесопромышленный комплекс, включая и экологию района.

Послышался язвительный матерок, чей-то смех, несколько разрядивший пропотевшую духоту небольшого клуба. На трибуну поднялся «товарищ» Дзюба. Впрочем, знал бы мужик о той накалившейся обстановке, которая уже сложилась в Пятигорье, где можно было от охотников и в морду схлопотать, он вряд ли согласился бы на этот визит. Однако отступать было поздно, к тому же отказа никогда бы ему не простил хозяин района, и он сразу же взял быка за рога. Видимо, сработала старая партийная закваска, которую он поимел еще при советской власти, работая в райисполкоме.

– Я не очень-то понимаю, к чему весь этот крик и базар, – перекрыл бурлящий ропот его зычный голос. – Не понимаю! И не понимаю оттого, что лучше вас всех знаю истинное состояние кедровых массивов по Боровой, которые намечены под санитарную зачистку. А также тех елово-пихтовых участков, где эта зачистка уже началась.

– Самопроизвольно! – прокомментировал кто-то из охотников, однако многоопытный Дзюба даже не обратил на этот выкрик внимания.

– И должен сказать особо крикливым, – продолжал он, – что оставлять эти массивы в том состоянии, в каком они находятся сейчас, это не только полнейшая бесхозяйственность со стороны руководства зверопромхоза, о чем я также вынужден буду доложить главе администрации района, но и преступление по отношению к нашей с вами тайге!

– Эка завернул, – Грязнов повернулся к Тайгишеву, которого, судя по выражению его лица, уже ничем невозможно было удивить, а из глубины зала уже неслись возмущенные голоса:

– Чего… чего он несет? О каком еще преступлении талдычит?

А районный защитник природы, словно глухарь на весеннем току, не слышал ни этих выкриков, ни людского возмущения, продолжая гнуть свою линию:

– Бесхозяйственность, спрашиваете, какая? И о каком преступлении я здесь говорю? А о том самом, что если эти самые участки по Боровой и елово-пихтовую тайгу оставить в том состоянии, в котором они находятся сейчас, то уже детям вашим…

– Ты толком… толком говори! – вновь послышались возмущенные выкрики. – Чего ты нам здесь хреновину всякую про «преступления» да про «бесхозяйственность» порешь, да резину тягомотную жуешь! Ты, господин хороший, толком изволь говорить, а не хреновину на уши вешать о том, что детям нашим ничего не достанется! Это с вами, козлами, да с вашими узкоглазыми подельниками нашим детям ничего не достанется!

Выкрики вконец взъярили самолюбивого мужика, уже привыкшего к тому, что в районе не было такого предприятия или автозаправочной станции, где бы перед ним не ломали шапку. Бывшего советского чиновника понесло:

– Я о той бесхозяйственности говорю, что массивы по Боровой забиты перестоявшимся кедром преклонных лет! Я о той бесхозяйственности говорю, что эти самые кедрачи, под двадцать метров высотой, засыхают на корню и рушатся, не просто захламляя, но и отравляя тайгу, я о том преступлении говорю, что…

«Господи, да о чем он талдычит здесь? – зажав голову ладонями, с какой-то жгучей тоской и в то же время с нарастающим озлоблением думал Грязнов. – Он что, забыл или, может, не знал никогда, что именно в такой тайге, в тайге с непроходимым чаплыжником превосходно чувствует себя то таежное зверье, которое еще водится в бассейне срединного течения и в верховьях Боровой? А это соболь и норка, медведь, рысь и кабан, белка и сохатый!

Или он забыл о том, что подо мхом на склонах, откуда берут свое начало малые речушки, скрыт ископаемый лед и мерзлота? И как только этой сплошной порубкой, которую хотят прикрыть красивым словом «санзачистка», изведут мощные лесные массивы, ледок этот начнет тут же таять. В одночасье обмелеют ручейки и речушки, питающие Боровую, а следом за ними погибнет и она? Он что, эколог хренов, – распалялся Грязнов, – не знает этого?! Или знает, очень хорошо знает, однако что-то более сильное и греющее кошелек мозги застилает, а вместе с ними и совесть?!»

Он покосился из-под ладони на Тайгишева, который, казалось, уже не слушал главного «защитника природы» и, понимая, что тот несет полнейшую ахинею, неизвестно на кого рассчитанную, видимо, сожалел, что сорвался из Боровска и приехал на собрание, которое превращалось в откровенный фарс.

И еще Грязнов подумал о том, что именно он должен сказать собранию, чтобы хоть мало-мальски успокоить людей. Еще утром ему прозвонился Ходус и сказал, что общероссийский канал на телевидении готовит в прямой эфир «Круглый стол», на котором будет поставлен вопрос не только о том, что районная власть, естественно, не без помощи Хабаровска, творит в Боровском районе, но и о том, что творится сейчас по всей России.

Рогачевский посланец между тем закончил бросать в духоту клуба слова, которые можно было расценить как прямое обвинение руководства зверопромхоза и всех людей, собравшихся в этом клубе, в преступном местничестве и столь же преступной бесхозяйственности по отношению к России и к Хабаровскому краю в частности. Мол, краевой бюджет трещит по швам, практически нечем платить врачам и учителям, а эти сидят на мешках с золотом и вместо того, чтобы пополнить районный бюджет…

– А зачем, спрашивается, нам валюта такая нужна?! – истеричным криком взвился чей-то голос. – Зачем нужна, если уж завтра нашим же детям жрать нечего будет?!

– Во-во! – подлили маслица в костерок с задних рядов. – Кое-кто особо умный эту самую валюту к себе в карман положит…

Теперь, как показалось Грязнову, собравшихся в клубе мужиков нельзя было уже остановить. Каждый кричал свое, наболевшее, но через все эти крики пробивалась одна красная нить.

Оставшиеся нетронутыми даже в годы войны массивы кедра и елово-пихтовые участки тайги – это жизнь, это довольно внушительный кусок государственного бюджета. И выруби это богатство за сиюминутную валюту, которая еще неизвестно в чьем кармане осядет, и все – пиши пропало. Не будет тайги по Боровой – не будет и пушнины, которая вышла на мировой рынок.

Мужики кричали что-то еще и еще, но точку поставил Василий Крылов. Вроде бы никудышный с виду мужичонка, с жиденькой бороденкой, он поднялся со своего места и негромко, но довольно внятно произнес:

– Ты вот чего, господин хороший… Охотники наши тут много чего разного болтали, но я тебе хочу сказать одно.

Он замолчал, теребя бороденку и, видимо, подыскивая наиболее доходчивые слова, которые могли бы подействовать на представителя районной администрации.

– Короче, дело обстоит так. Тайгу нашу по Боровой, а тем более кедровники, отдавать на порубку мы не собираемся. И ежели потребуется, то мы и с ружьецом встанем. Ну, а как мы стреляем, говорить не надо. Белку в глаз ложим. Так что скажи своим друзьям-товарищам из «Алтынлеса», что мы… Короче, ты меня понял, надеюсь. И обещание свое мы умеем держать твердо.

Это было даже не угрозой, а откровенным вызовом команде Рогачева. Грязнов увидел, как дернулся при этих словах Дзюба. Видимо, сообразил, что сейчас не тот момент, чтобы продолжать давить на собрание. Он полоснул ненавидящим взглядом Тайгишева. А ты-то, мол, чего молчишь, охотинспектор? Ты ведь тоже под Рогачевым ходишь.

Тайгишев понял его правильно.

Поднялся со стула, вскинул ладонь в знак внимания. Он был своим среди промысловиков, и они ждали его слова.

– Ну, что я могу добавить к сказанному, тут и без меня слов запальчивых было сказано более чем достаточно. Может быть, и правильных слов, но насчет того, чтобы за ружья хвататься, отстаивая тайгу, это, думаю, Крылов лишка хватил. Войны гражданской нам еще не хватало.

По клубу прокатился нарастающий ропот, и Акай вновь поднял руку, призывая к вниманию.

Грязнов покосился на Дзюбу. По лицу того было видно, что он доволен сказанным. А Тайгишев между тем продолжал:

– Да, в этом своем призыве Крылов, пожалуй, лишку хватил. И в то же время что же остается делать хозяину дома, когда к нему забрались вооруженные до зубов грабители?

– Встречать тем же! – донеслось с задних рядов.

– Правильно! И поэтому мне непонятна преступная позиция руководителей районной администрации, которые в силу своего положения обязаны защищать те же кедровники, а не пускать их под нож ради сиюминутной выгоды.

На Дзюбу страшно было смотреть. Казалось, еще минута-другая, и он испепелит главного районного охотинспектора ненавидящим взглядом.

* * *

В Боровск Тайгишев вернулся утром следующего дня и, не заезжая домой, поехал в охотинспекцию. Было начало десятого, как вдруг на его столе брякнул телефон. Он уже не сомневался, что это звонят из администрации Рогачева, возможно, даже сам хозяин района, чтобы вытащить его на ковер, однако вместо этого в трубке прорезался явно измененный мужской голос:

– Тайгишев?

– Да. Слушаю вас.

– Это хорошо, что ты, козел, слушаешь. В таком случае запоминай.

– Чего, чего? – растерялся Акай. – Не понимаю вас.

– Щас поймешь, – все тем же искаженным голосом отозвалась телефонная трубка и басовито поинтересовалась: – Тебе что, козел, мало убитой собаки и того свинца, что прошлым летом схлопотал?

До Акая стал доходить наконец-то смысл телефонного звонка, и он вдруг почувствовал, как к лицу прихлынула кровь. Однако все еще пытался держать себя в рамках, чтобы не сорваться.

– Не понял!

– Ну что же, – пробасил все тот же искаженный голос, – кто ж виноват, что ты, козел косоглазый, таким тупым уродился. Сам себя и вини. Но чтобы мозги твои хоть малость просветлели, слушай сюда внимательно.

Трубка замолчала, будто звонивший или текст заготовленный забыл, или же этим своим молчанием решил поиграть на психике Акая. Молчал и Тайгишев, не в силах ни трубку бросить, ни сказать что-то вразумительное. В голове яростным водоворотом крутилась какая-то мешанина, и он никак не мог совладать с собой.

– Так вот, слушай сюда, – наконец-то прорезался искаженный басок. – Или ты со своими пятигорскими козлами прекращаешь ту мутотень, которой дирижировал со своим ментом на вчерашней козлиной сходке, или же…

– Или что? – выдавил из себя Акай, чувствуя, как от злости начинают каменеть скулы.

– Или вторая пулька достанет тебя уже не в ногу, а под самую лопатку. Мы тоже могем стрелять, причем неплохо. Врубаешься, надеюсь? Кстати, об этом же можешь сообщить и своему корешку-менту. Это в Москве перед его генеральской папахой шапки ломали, а здесь он для нас…

Это была ничем не прикрытая грубая угроза. И не надо было иметь обостренное чутье охотинспектора, чтобы понять, что на другом конце провода не шутили и не блефовали.

Измененный басок замолчал вновь, видимо, давая возможность «проникнуться» этим звонком, и Акай, суматошно соображая, кто же это мог решиться на подобное, не нашел ничего иного, как спросить срывающимся голосом:

– И кто же мне эту пульку заготовил?

– Дед Пихто!

– Понятно, – отозвался Акай, и уже более напористо произнес: – Насколько я понимаю, я кому-то дорогу перебежал?

– Слишком жидко на землю кладешь, чтобы таким людям дорогу перебегать! И еще вот что… дурочку-то перестань валять, а если своей шкуры не жалко, то о бабе своей подумай да о своем щенке. – И пояснил, угрожающе хмыкнув: – Я пацана твоего имею в виду. Врубаешься?

Акай держал телефонную трубку около уха и чувствовал, как кроваво-красная пелена ярости застилает его глаза и заполняет мозги, мешая собраться с мыслями. И вдруг не выдержал, бросил трубку на рычаги и растопыренной пятерней оттер с лица жаркую испарину.

Он подошел к распахнутому настежь окну и долго стоял, опершись о подоконник и всматриваясь в пологие лесистые сопки, которые обрамляли районный центр Боровского района. Словно пьяный, он вдыхал и вдыхал полной грудью утреннюю свежесть, пытаясь сбить пелену ярости, которая застилала мозги и мешала думать. Однако вместо хоть каких-то здравых мыслей заезженной пластинкой вновь и вновь прокручивались последние слова угрозы:

«Я пацана твоего имею в виду. Врубаешься?»

Наконец в его сознании прорезалось что-то материальное, и он, оттолкнувшись руками от подоконника и тяжело ступая по свежевымытым дубовым половицам, направился к двери. У порога остановился, провел рукой по лицу, будто сбрасывал с себя наваждение, и вышел на залитую солнцем улицу.

Боровское отделение внутренних дел находилось практически через дорогу от скромного офиса охотинспекции, и, справившись у дежурного, на месте ли начальник, он с той же злостью рванул на себя тяжеленную дверь кабинета Рябова.

Вкратце рассказав о собрании в Пятигорье и о том телефонном звонке, наглом и откровенно бандитском, когда его предупредили о «возможных последствиях», если он и впредь будет препятствовать решению о передаче елово-пихтовых участков и боровских кедровников под рубку, Тайгишев отер тыльной стороной ладони выступившую на лбу испарину, и в его глазах застыла немая просьба: «Чего скажешь, гражданин начальник? Сам, поди, знаешь, что подобные телефонные звонки так просто не делаются. И если уж кто-то решился на подобное… Короче, ты – мент. И должен радеть не только о снижении преступности в районе, но и защищать мою семью».

Молчал и Рябов, нервно отстукивая костяшками пальцев какой-то марш. Он уже был наслышан о подготовленном решении, по которому рогачевское детище готовилось вывезти в Китай особо ценные остатки боровской тайги, но вот чтобы столь нагло и бесцеремонно хватать за горло охотинспекцию, которая встала на ее защиту… В это даже поверить было трудно. Уж слишком откровенно, по-бандитски, пытались разобраться с Тайгишевым и Грязновым господа-товарищи из «Алтынлеса», за которыми просматривалась властная и довольно бесцеремонная фигура главы Боровской районной администрации. И это не могло не тревожить начальника Боровского отделения криминальной милиции, подполковника Рябова.

Он слушал Тайгишева, которого знал еще со школьных лет, и вынужден был верить ему. Боровск, правда, – не Чикаго конца двадцатых годов прошлого столетия, времени расцвета американского бандитизма, к тому же сейчас и не девяностые годы, когда Россию захлестнул девятый вал бандитско-чиновничьего беспредела. Но придумывать Акай не станет.

Рябов прекратил отстукивать свой марш, поднял на Тайгишева глаза.

– А ты, случаем?..

– Ты хочешь сказать, что у страха глаза велики? – Тайгишев усмехнулся. – Или хочешь спросить, не преувеличиваю ли я? Так вот могу тебя заверить, не преувеличиваю! И даже более того скажу. Если Рогачев со своими китаезами…

– Ты хочешь сказать – Полунин! – попытался осадить Тайгишева Рябов.

– Нет, я сказал то, что ты слышал! – Тайгишев повысил голос. – Так вот, если этот боров Рогачев со своими китайцами сунется в кедровники по Боровой, то он действительно узнает, кто как стреляет. Ну, а если, не дай-то бог, что-нибудь случится с моим Тяйчи…

И замолчал, задохнувшись.

Рябов хотел возразить, но под взглядом Акая стушевался, и на его лице застыла виноватая улыбка.

– Ты уж того… охолонь малость, чтобы так вот… с ружьями. За подобные разговоры наш прокурор и к ответу призвать может. Да и пятигорские промысловики даже карабины свои не успеют зарядить, как под следствием окажутся. Охолонь!

Рябов надеялся, что его тирада хоть немного вразумит Акая, однако тот только взвился.

– Охолонь, говоришь?.. А по телефону угрожать, что они не только меня, но и сына моего, и Умат… – Он уже задыхался и почти выдавил из себя: – А это все к чему относится, как не к войне? – Замолчал было и уже чуть спокойнее добавил: – А что касается нашего прокурора?.. И на него свой капкан найдется.

Рябов молчал. В нем боролись два человека, один из которых воплощал в себе начальника Боровского отделения криминальной милиции, призванного поддерживать порядок в районе. Вторым же был просто Игорь Рябов, однокашник и друг детства Акая Тайгишева, который был по-своему прав, однако он не мог поддержать его открыто.

– И все-таки ты того… не гони лошадей, – проворчал Рябов. – Здесь, судя по всему, не все так просто, как тебе кажется. Только что прозвонился Грязнов, так вот ему сообщили из Москвы – убит Ходус. Что же касается твоего максимализма с капканами да с карабинами… В общем, только дров можешь наломать и угодить за решетку лет на пять, если не больше.

– Так что же мне, сидеть сложа руки да смотреть, как твой Рогачев мою тайгу продает китайцам?! – пропустив мимо ушей сообщение об убийстве коммерческого директора «Пятигорья», взвился Тайгишев. – А угроза насчет того, что мне уже пулька под лопатку заготовлена?..

– Ну, во-первых, он такой же мой, как и твой, – Рябов насупился, – а во-вторых… Думаю все-таки, что и тебя, и Грязнова пытаются на испуг взять. Глядишь, и проскочит.

Он замолчал, видимо, не веря своим собственным словам, и чуть тише добавил:

– В общем так! За руки я тебя не держу. Поступай, как считаешь нужным. Но предупреждаю: в рамках закона, без криминала. Чтобы я потом на твоих руках браслеты не защелкнул.

В кабинете зависло гнетущее молчание, словно в эту минуту они оба похоронили самого близкого друга, наконец Акай произнес тусклым голосом:

– Браслеты… Выходит, чистеньким хочешь остаться?

– Дурак!

– Может, и дурак, – согласился с Рябовым Тайгишев. – Действительно, надо было сразу же идти в прокуратуру, оставить там заявление и ждать, сложив ручонки на животике, как будут разворачиваться события.

– И еще раз дурак, – резюмировал Рябов. – Хотя насчет заявления в прокуратуру ты абсолютно прав. Если все эти угрозы действительно дело рук людей Рогачева, то наш прокурор вынужден будет предупредить своего дядю относительно огласки этих угроз, и тот, думаю, воздержится от резких телодвижений.

– Это ты так думаешь. – На лице Тайгишева дернулся нерв. – Как говорится, благими пожеланиями мостится дорога в рай. – Акай с силой растер затянувшуюся рану на ноге. – А ты не помнишь, как рогачевский выкормыш свою задницу прокурорскую рвал, настаивая на версии «шальной браконьерской пули»? И ты надеешься, что он даст ход моему заявлению относительно телефонной угрозы? Да никогда! Чушь все это, чушь собачья! Этот ублюдок даже слушать меня не станет!

– И все-таки послушайся моего совета, оставь заявление в прокуратуре. Бумага хлеба не просит. А что касается меня… Что ж, я попробую свести концы с концами, хоть ты и плюнул в мою душу.

– Это когда же? – искренне удивился Акай.

– Когда заявил, что мне на все наплевать, лишь бы чистеньким остаться.

– В таком случае прости, – прижав руки к сердцу, покаялся Тайгишев. – Вырвалось.

– Ладно, прощаю, – пробурчал Рябов. – А что касается твоего Тяйчи… Я вроде бы неплохо знаю Рогачева и даю тебе слово, что он не решится на подобное. Слишком уж все на виду.

Проводив Акая, Рябов попросил секретаршу заварить чайку покрепче. От разговора остался неприятный осадок, будто именно он, подполковник Рябов, был виноват в случившемся.

Впрочем он лукавил перед собой, пытаясь спрятать голову в песок. Он понимал, что телефонный звонок Акаю – это не просто попытка взять на испуг начальника охотинспекции, из-за которого у того же главы районной администрации то и дело возникали самые непредвиденные проблемы, а это предупреждение. И, судя по всему, последнее. Первым серьезным предупреждением было прошлогоднее ранение в ногу, когда Акай вышел на браконьеров, промышлявших пантами, и которые, как удалось выяснить, били зверя не без ведома того же Рогачева.

Убивать Тайгишева не стали. Просто вывели из строя на время заготовки пантов, а когда он смог встать на ноги, спокойно убрались из тайги.

Ценнейшие панты, как и валютная древесина, прямиком уходили в Китай.

Кто-то, видимо, посчитал, что после столь серьезного предупреждения, списанного районным прокурором на «шальную браконьерскую пулю», Тайгишев поумнеет, а оно оказалось – нет. Не желал он умнеть, и даже мало того – сунул свой нос в то, до чего, казалось бы, ему не было никакого дела – в решение о «санитарной зачистке» леса, которое уже лежало на столе хабаровских чиновников.

Всю свою сознательную жизнь Рябов проработал в уголовном розыске и лучше кого бы то ни было знал, что пустых угроз подобного свойства не бывает. И особенно в тех случаях, когда задействованы большие деньги. В данном случае были задействованы слишком большие деньги, и ради той многомиллионной прибыли, на которую рассчитывали хозяева и покровители «Алтынлеса», если они смогут запустить свою лапу на Боровую, они пойдут на все.

В этом Рябов даже не сомневался, и в то же время ему надо было хоть как-то успокоить Акая Тайгишева.

Рябов думал о том, что его городок, еще недавно тихий и почти патриархальный, начинает превращаться в черную зону, где балом правят свои собственные паханы и авторитеты, на которых горбатится армия пристяжных. И нет уже в Боровске места тому правопорядку и законности, о которых он только что, по сути, врал человеку, не побоявшемуся восстать против новоиспеченных паханов.

Он пытался по-прежнему внушить себе, что дела не так уж и плохи, что он себя накручивает, и в то же время понимал, что на самом-то деле все гораздо хуже, чем хотелось бы думать.

Уже пять лет он возглавлял криминальную милицию в районе и не со слов знал оперативную обстановку в городе. Порой его захлестывало ощущение, что Боровск – это уже и не Боровск, а все та же «семерка», разросшаяся до непомерных размеров. И чтобы окончательно превратить город в черную зону, остается малое: обнести его по периметру двойным забором с колючей проволокой, а между ними пустить натасканных овчарок и поставить вышки для устрашения.

Обо всем остальном уже позаботился боровской пахан.

К тому же не давало покоя оперативное донесение, пришедшее от Юнисова. Появилась информация, что в Боровск идет партия наркоты. Получатель – все та же «семерка».

Судя по всему, Юнисов хотел разыграть эту карту по своим собственным правилам.

Глава 8

Ошеломленный телефонным звонком из Москвы о гибели Ходуса, Грязнов тут же перезвонил в убойный отдел МУРа, где у него еще оставались старые завязки, и попросил «просветить» его относительно этого убийства.

– А чего тут просветлять, Вячеслав Иванович? – без особой грусти отозвался начальник отдела. – Мужик чуть ли не до утра засиделся в казино, его, видимо, уже пасли, так как он имел при себе внушительную пачку «зеленых», и когда он возвращался в гостиницу. Короче, стандартный вариант ограбления с убийством.

Столичное казино… игорный стол… внушительная пачка «зеленых»…

Зная коммерческого директора хозяйства, который при своей жадности не мог позволить себе даже лишний костюм купить, Грязнов удивленно хмыкнул и тут же задал вопрос, на который уже знал ответ:

– Убийцу взяли?

– О чем вы, Вячеслав Иванович! – издав обреченный вздох, отозвался Бойцов. – Вы же сами знаете, это чистой воды «глухарь». И дай-то бог, если что всплывет ненароком при какой-нибудь оперативной разработке.

– М-да, в этом я даже не сомневался.

– Почему? – с обидой в голосе за свой отдел спросил Бойцов, хотя сам только что признал, что уличное убийство с ограблением – это чистой воды «глухарь».

– Да потому, дорогой мой полковник, что Яков Моисеевич Ходус никогда более двухсот долларов с собой не носил. Ни-ко-гда! А то, что он возвращался ночью из казино… Извини, конечно, но это вообще нонсенс.

– Возможно, именно таким он и был дома, – позволил себе не согласиться Бойцов. – Однако вы упускаете тот Фактор, что это Москва, со всеми ее соблазнами. И почему бы не предположить…

– Что командированный на переговоры с европейскими партнерами Ходус позволил себе расслабиться?

– А почему бы и нет? – продолжал отстаивать свою версию шеф убойного отдела.

– Да потому, что это не тот человек, который попрется с пачкой «зеленых» в казино. К тому же, если бы он пожелал немного развеяться, то выбрал бы совершенно иное место для развлечений.

– Ну-у, не знаю, не знаю, – парировал Бойцов. – Как говорится, и на старуху бывает проруха. А тут все-таки богатенький пятидесятилетний купчишка. Тем более повязанный на пушнине…

Он замолчал было, однако тут же добавил, видимо только для того, чтобы не обижать бывшего генерала:

– Но если вы настаиваете… короче, попытаемся копнуть еще разок.

– Буду весьма благодарен, – не очень-то весело отозвался Грязнов и положил трубку.

Он уже не сомневался в том, что ушлые ребятишки, замочившие коммерческого директора зверопромхоза и подкинувшие уголовному розыску версию убийства из-за кошелька с «зелеными», работали по заказу, а это действительно «глухарь».

В таком случае какова истинная причина убийства? Пушнина? Несговорчивость на переговорах с контрагентами?.. Или все-таки что-то иное? Возможно, его звонок в Москву относительно решения о кедровниках и тот «Круглый стол» на телевидении, который пробили партнеры Ходуса по бизнесу?

А если это убийство завязано на его противодействии криминально-чиновничьим структурам, которые стояли за набирающим силу «Алтынлесом»?..

О подобном не хотелось даже думать, однако версию эту нельзя было сбрасывать со счетов, хотя поначалу она могла бы показаться кое-кому совершенно дикой, практически высосанной из пальца. Понимая, что к его версии ни один следователь в Москве не отнесется серьезно, Вячеслав Иванович позвонил Турецкому.

Вкратце изложил ему суть дела и попросил помощи.

– То есть ты хочешь, чтобы «Глория» вклинилась в расследование по факту убийства твоего Ходуса? – уточнил Турецкий.

– Удивляюсь твоей догадливости, Саша.

– Ну что ж, как говорится, долг платежом красен, – хмыкнул Александр Борисович. – Ты мне в прошлый раз помог, я тебе сейчас помогу. Подготовь развернутую объективку по Ходусу и присылай на наш имейл. Также неплохо было бы знать, с кем конкретно он вел переговоры и в какой гостинице остановился. Жду!.. Кстати, – вдруг спохватился Турецкий, – ты сам-то не думаешь посетить «златоглавую»? Во-первых, моя Иришка о тебе уже раз десять спрашивала, да и ты сам, с твоими-то связями в том же министерстве, мог бы вклиниться в это расследование.

– Саня, дорогой!.. – взмолился Грязнов. – Да неужто я сам об этом не думал? Хотел бы, очень хотел, да только «хотелка» не пускает. У нас самих такая закрутка началась, что не приведи господь. Того и гляди, мои промысловики за карабины схватятся.

– Что, продолжение той же оперы, что и по Ходусу? – насторожился Турецкий.

– Я бы сказал, начало. К тому же наш генеральный лежит в Хабаровске с инфарктом, и я, можно сказать, один остался на хозяйстве.

И Грязнов обреченно вздохнул, давая тем самым понять, что ни о какой поездке в Москву сейчас не может быть и речи.

Он не преувеличивал, когда сказал, что практически задыхается от тех проблем, которые снежной лавиной обрушились на его Пятигорье. К тому же на его плечах продолжало висеть убийство Евдокима Чуянова. А потом еще позвонил и Рябов, рассказав ему об угрозах Тайгишеву. Вячеслав Иванович не сомневался, что все это завязано в единый клубок. Знать бы только, где кончик этого клубка, за который можно было бы ухватиться.

Распрощавшись с Турецким, Вячеслав Иванович прошел на кухню, чтобы заварить очередную порцию настоянного на березовой чаге чая, и тяжело опустился на свой любимый мягкий стул, выложив на стол весьма скромную серую папочку с объективкой на Грачева и выкладками по воровской «семерке», которую с нарочным прислал Юнисов. Надо было как следует подготовиться перед предстоящим разговором с Грачом. Судя по объективке, которую дал на Грачева начальник отряда, это был уже не тот Паша Грач, многоопытный квартирный вор, который по собственной дури вляпался на последнем скачке и только руками развел, когда Грязнов самолично защелкнул на нем браслеты.

«Твоя взяла, Вячеслав Иванович…» – он всегда величал Грязнова по имени-отчеству, и в этом проявлялась какая-то особая, многим непонятная, видимо, чисто человеческая симпатия вора к оперу, который и подлянку не подкинет да и задницу свою рвать не будет, чтобы лишний раз перед высоким начальством выслужиться да лишнюю звездочку поиметь.

Именно на помощь Грача и понадеялся Грязнов, решившись потолковать с ним в открытую. В силу своего довольно высокого авторитета среди воров и блатных тот должен был знать все или практически все, чем жили и дышали в «семерке» зэки. В то же время Грязнов предполагал, что подобный разговор может быть воспринят Грачом и как личное оскорбление. Павлу Грачеву даже в самом страшном сне не могло присниться, что его готовят в «кумовские суки», однако Грязнов вынужден был пойти на этот разговор.

Вор-рецидивист, побег из колонии общего режима. Последняя судимость по статье «Разбой» – сто шестьдесят вторая, часть вторая Уголовного кодекса Российской Федерации.

Это была та «сопроводиловка», с которой Грач прибыл в боровскую «семерку», не считая копии последнего обвинительного заключения и «личного дела» осужденного Грачева, которое стало понемногу распухать уже в «семерке». В основном это были донесения и рапорты по поводу тех или иных проступков Грачева, но более всего Грязнова заинтересовала объективка начальника отряда, которую тот накатал на своего подопечного.

«Дерзок, самостоятелен в решениях и поступках, которые носят ярко выраженный характер непримиримой отрицаловки. Претендует на роль лидера этой части спецконтингента не только в отряде, но и в колонии. Жесток. Обладает прирожденной хитростью и умом. В совершенстве владеет искусством подчинения себе определенной категории осужденных, что особенно распространяется на более слабых как морально, так и физически. Пытается перенести это на категорию спецконтингента, равную ему по рангу, однако это было встречено в штыки, и осужденный Грачев вынужден был отступить. По моему мнению, временно, чтобы набрать дополнительного авторитета в колонии».

И далее как приговор:

«…Исправлению не подлежит. Все поступки Грачева П.П. подчинены единственному, почти маниакальному желанию: как можно скорее быть признанным законниками, показать и уже через влиятельных авторитетов на воле добиться статуса «вора в законе», чтобы стать «смотрящим». Для достижения своей цели готов на любой, самый отрицательный поступок, на любое преступление. Даже самое тяжкое».

М-да, оправдывались худшие предположения Грязнова. «Законник» Павел Грачев уже был не тем Пашей Грачом, каким его знал Грязнов семь лет назад.

И в то же время начальник отряда капитан Попович многое не договаривал, когда катал на Грачева объективку. Видимо, в силу каких-то иных причин.

Перечитывая сопроводиловку, присланную Юнисовым, Вячеслав Иванович видел, в какое дерьмо вляпался Евдоким Чуянов, когда принимал «семерку». Межнациональная резня на зоне – это даже не массовый побег и не захват заложников с требованием выкупа и трапа к борту самолета.

Проблема эта проявилась еще в начале девяностых годов, когда от единого сообщества воров без национальных признаков различия и которые были объединены единым экономическим и политическим пространством, имя которому – СССР, стали откалываться армяне и грузины, азербайджанцы, ингуши и чеченцы, которые тут же стали формировать на пространстве Российской Федерации свои собственные группировки, отделяясь при этом от славянского крыла новой криминальной России. Мало того, «южные воры», и особенно ее молодая поросль, набравшись амбиций и выдвинув свои претензии на самые лакомые и жирные куски России, стали подминать ее под себя, оттесняя и отстреливая тех, кого еще вчера называли «братьями» и кому клялись в верности.

Не обошла эта чума и российские зоны. И в тех СИЗО, где все большее влияние приобретали группировки южан, братья-славяне превращались в «мужиков», которые должны были горбатиться на новоиспеченных паханов, почувствовавших себя едва ли не королями российской зоны. Американская «зелень», подмявшая под себя окончательно обнищавшую Россию, превращала «красные» зоны в «черные», где устанавливались уже свои собственные законы, далекие от десятилетиями сложившегося Закона, которым до этого жила уголовная Россия. И первыми, кто это понял, были криминальные сообщества южан-миллионеров, которые, в отличие от богатеньких, но до предела жадных новорусских, стали активно подпитывать дорогими посылками, деньгами, водкой и наркотой своих собратьев на российской зоне, а те в свою очередь имели возможность прикупить не только какого-нибудь охранника-контролера, но и более весомых прапоров и офицеров из администрации колонии или той же тюрьмы.

В боровской «семерке» довольно сильные позиции держала группировка южных воров, над которой паханил некий Тенгиз. Он же пытался установить свое паханство и над всей зоной, что в общем-то ему почти удалось. Однако когда в «семерку» прибыл новый хозяин, то есть полковник Чуянов, Тенгиз, видимо по совету кого-то из офицеров, возможно, даже того же «кума», решил временно затаиться, чем тут же воспользовался Грач, этапированный незадолго до этого в Боровск.

Тенгизу была объявлена война, которая неизвестно чем могла закончиться, если бы не убийство Чуянова.

Впрочем, попытка не пытка, как говаривал когда-то многоуважаемый Лаврентий Павлович Берия.

Глава 9

Никита Макарович Рогачев уже заканчивал совещание, на котором давал соответствующий «настрой» руководителям хозяйствующих субъектов района, когда кабинет вплыла молоденькая, но вполне сформировавшаяся секретарша, которая не могла не впечатлять своими формами, о чем сама догадывалась, и с капризной ноткой в голосе пропела:

– Никита Макарович, Ихтеев просит принять.

Вскинув на «необъезженную кобылицу» взгляд и невольно вздохнув, Рогачев недовольно поморщился. «Глаза и уши» района, прокурор Макар Иванович Ихтеев доводился ему родным племянником, однако он менее всего вписывался в это совещание.

– Он что… здесь, в приемной?

– Да нет, на проводе.

– Но ведь я же тебя просил… пока совещание не закончится, никаких звонков!

– Говорила. Просила, чтобы перезвонил чуток позже, но он… – И Людмила виновато развела полными руками. Будто каялась в том, что не смогла сдержать родственный натиск районного прокурора.

– Ладно, ступай, – махнул рукой Рогачев. – А Ихтееву скажи, что смогу освободиться не раньше пяти. Пускай подходит.

Людмила скрылась за дверью, и Рогачев опустил тяжелую ладонь на полированную поверхность стола, словно невидимую муху прибил.

– Продолжим, товарищи. И… и пора закругляться.

Собравшиеся дружно закивали головами. Районный прокурор просто так, по пустякам, хозяина тревожить не будет…

Ихтеев был явно взволнован.

Поплотнее прикрыв за собой дверь, он кивнул Рогачеву и сразу же оседлал стул, уставившись на хозяина кабинета откровенно встревоженным взглядом.

– Ну, что еще случилось? – недовольно пробурчал Рогачев, в упор рассматривая племянника, который, в отличие от своего дяди, мог запсиховать по самому глупому поводу. – Надеюсь, с матерью все в порядке?

– С матерью-то все в порядке, да вот…

– Так в чем же тогда дело? – Рогачев хмыкнул, и на его широком лице застыла снисходительная ухмылка. – Или, может, очередной переворот в России начался?

В глазах Ихтеева сверкнули неприязненные искорки. С ним разговаривали, как с «шестеркой», и он, уже привыкший к власти в районном масштабе, с трудом выносил этот снисходительно-презрительный тон.

– Переворот в России пока не начался, – с нотками злости в голосе отозвался он. – А вот насчет кипиша в Боровске я поручиться не смогу.

– Даже так? – протянул Рогачев нарочито-удивленным голосом, однако в его глазах уже застыла настороженность. – Ладно, не тяни кота, говори, что случилось.

– Тайгишев был у Рябова.

– Ну и что с того? Они ж ведь, кажется, с детства корешат.

– Оно-то и плохо, что корешат. – Ихтеева раздражал снисходительный тон хозяина, говорившего с прокурором района, как с мальчишкой. – Если бы не корешили, все проще бы было.

– Говори толком! – Рогачев повысил голос.

– Ну, а если толком, – огрызнулся Ихтеев, – то Тайгишев рассказал Рябову о телефонном звонке с угрозами.

– Так в чем криминал-то? – Рогачев пожал плечами. – Решил пожалиться своему дружку, ну и пусть. Чего психовать-то из-за этого?

Голос хозяина кабинета был нарочито-спокойным, даже немного ленивым.

– Криминала, пожалуй, действительно нет, но только до того момента, пока Рябов не начнет землю рыть, чтобы выйти на телефонного «доброжелателя», который пожелал спокойной жизни его дружку, а это уже чревато многими последствиями.

– А если точнее?

– Он завяжет в единый узелок этот телефонный звонок с прошлогодним покушением на Тайгишева…

– Не ведь ты же прикрыл то дело!

– Я-то прикрыл, – согласился с Рогачевым Ихтеев, – но и Рябов не пальцем деланный. Он вправе поднять прошлогоднее уголовное дело в связи с новым фактом угрозы.

– Вот же тварь! – Рогачев хрустнул сжатыми в кулак пальцами, на его скулах заиграли желваки. Поднял на племянника тяжелый взгляд, в котором уже не было и тени недавней презрительной снисходительности. – Значит, ему же будет хуже!

– Кому хуже?

– Менту твоему, Рябову! – голос Рогачева зазвенел металлическими нотками. – А заодно и козлу этому, Тайгишеву!

Замолчал было, уставившись глазами в телефонный аппарат, и только желваки на скулах выдавали его состояние. Наконец поднял глаза на Ихтеева и все так же жестко произнес:

– Надо срочно нейтрализовать его! Причем нейтрализовать серьезно и надолго, лучше всего, конечно, навсегда.

– Это как еще? – вскинулся Ихтеев.

– Успокойся! – громыхнул баском Рогачев, и на его широком лице застыла жесткая усмешка. – Мочить твоего мента никто пока не собирается, надо вывести его из дела, чтобы под ногами не мельтешил… – И снова его тяжелый кулак опустился на полированную поверхность стола. – А сделаешь это ты! Да, и не вздумай затягивать!

– Но ведь… – попытался было восстать против подобного произвола Ихтеев, однако Рогачев тут же посадил его на место:

– Слушай, Макар, не заводи меня. Отрабатывать хлебушек надо, отрабатывать! Не зря в прокурорском кресле сидишь.

Ихтеев хотел было сказать что-то в ответ, может быть даже возмутиться, но Рогачев нажал кнопку на пульте, и в дверном проеме выросла статная фигура восемнадцатилетней «белорыбицы», в глазах которой плескалась томная нега.

– Людочка, дорогая, сообрази-ка нам бутылочку коньячка да закусить что-нибудь. И все! Меня здесь нет.

Когда секретарша вышла, плотно прикрыв за собой дверь, Рогачев произнес тоном, не допускающим возражений:

– И еще вот что, Макар. Посади-ка на прослушку дружка нашего Чуянова. Есть слушок, будто он начинает копать убийство в «семерке». Не нравится мне все это…

Когда Ихтеев ушел, Рогачев потянулся рукой к телефону, набрал рабочий номер Полуниной. Услышав голос Раисы, проворковал в трубку:

– Свободна, надеюсь? Еду.

* * *

Проводив тоскующим взглядом растворившийся в наступающей темноте черный джип Рогачева, Раиса Борисовна покосилась на темные провалы окон и со вздохом обреченного человека открыла калитку. Света не было, а это значило, что Полунин – она уже забыла, когда в своих мыслях называла мужа Олегом – «добрел» все-таки до дома и теперь спал, завалившись прямо в одежде на диванчике.

Впрочем, ее сейчас мало волновало состояние мужа, и она даже вздохнула облегченно, подумав о том, что не надо будет врать в очередной раз, вешая лапшу на уши о проблемах с двойной бухгалтерией, которые она не могла да и права не имела перепоручить кому-либо из «девочек». Несмотря на клятвенное обещание «не пить» или хотя бы «не пить в рабочее время», Полунин с трудом выдерживал «щадящий», то есть второй, вариант, да и то наполовину. Опохмелившись утром, он прятал в кейс оставшуюся водку местного розлива и уже в своем кабинете, в офисе компании, добирал ее до победного конца, растягивая по граммам до пяти вечера. По пути к дому покупал вторую бутылку и «начинал» ее, не доезжая до дома. Он не стеснялся своего водителя. Утром следующего дня все повторялось по новой, и Раиса Борисовна, давно уставшая бороться с пьянством мужа, молча смотрела, как он дрожащей рукой наполняет стакан. «Похмельную» бутылку он также покупал по пути домой.

Перед тем как подняться на крыльцо, Раиса Борисовна постояла на нижней ступеньке и, положив руку на резное перильце, вдыхала настоянный волнующими летними запахами воздух и не могла надышаться. Будто боялась того, что как только она переступит порог этого добротно сложенного дома, который был куплен за бесценок у отъехавшей из Боровска семьи для нужд «Алтынлеса», то тут же исчезнет волшебное очарование этого вечера. А вместе с ним отойдут в прошлое и жадные ласки Рогачева, обжигающий жар его губ, прильнувших к ее обнаженному животу, к ее возбужденным соскам, изнывающим от проснувшегося в ней желания и сладостного томления, которое она испытывала только с этим сильным человеком, который был намного старше ее. Впрочем, как и ее муж. Но один из них сумел сохранить свою мужскую силу и мог сделать счастливой любую женщину, а другой не мог, потому что много пил водки.

Правда, она и сама давно была не девочкой, но еще горела страстным желанием, слишком поздно в ней проснувшимся, и хотела быть не только желанной, но и счастливой.

Последний раз набрав полную грудь воздуха, Раиса Борисовна поднялась на крыльцо и тронула наружную дверь. Она была не заперта: верный признак того, что Полунин давно уже в отрубе и спит сейчас непробудным сном.

Понимая, что в один из запоев он может и не проснуться, Полунин никогда не закрывал на ключ или щеколду входную дверь.

– Ну и ладненько, – буркнула Раиса Борисовна, входя в просторные сени и включая свет.

Сбросив с ног туфли и помассировав икры, она надела тапочки и, уже загодя закипая злобой к мужу, потянула на себя скрипнувшую дверь. В нос шибануло тошнотным запахом устоявшегося перегара, от которого ее едва не замутило, и она, зажав пальцами нос, шагнула к окну и настежь распахнула створки.

В дом ворвался свежий вечерний воздух, и дышать стало легче. Как она и предполагала, Полунин спал, ничком распластавшись на диване, подле которого стоял круглый обеденный стол, и даже тапочки с ног не удосужился сбросить. Видимо, как засосал последние полстакана водки, остатки которой просвечивались на донышке бутылки, так и завалился на диван.

«Сон алкоголика крепок, но краток» – услышала как-то понравившийся ей афоризм Раиса Борисовна, однако «ее Полунин» спал обычно и крепко, и долго.

Включив люстру в три рожка и задвинув на окнах старенькие шторы, также доставшиеся от прежних хозяев дома, она вернулась к столу, с брезгливостью бросила в мусорное ведро почти пустую бутылку, туда же полетели надкусанный кусок зачерствевшего хлеба, огрызки колбасы. Брезгливо протерла влажной тряпкой клеенчатую скатерку на столе и потянула тапочки с ног Полунина.

Да видимо, неудачно, разбудила.

– Пришла? – шевельнул он вдруг губами, уставившись на нее еще не протрезвевшими, мутными глазами.

Раиса Борисовна бросила на пол тапочки, покосилась на мужа. В такие минуты она испытывала к нему совершенно непонятные ей чувства. И жалость здесь была, и злость, нанизанная на ненависть, и откровенное презрение, и какие-то останки чисто женского сострадания к человеку, которого она, может быть, даже любила когда-то как отца своих детей.

Практически оставшись не у дел после развала Советского Союза и уничтожения Ельциным коммунистической партии, на которую Олег Полунин работал, будучи рядовым инструктором крайкома, он с каждым годом падал все ниже и ниже, находя отдушину лишь в стакане с водкой. Непыльная и хорошо оплачиваемая должность генерального директора «Алтынлеса», которую предложил ему Рогачев, должна была, казалось, вернуть его к жизни. Это только по телевизору в рекламных роликах какие-то неузнаваемые актеры вещают с бодрецой в голосе о том, что вот, мол, попил месячишко такого-то дерьма в таблетках и вылечился от застарелого алкоголизма, жена не нарадуется.

Сейчас их уже ничего практически не связывало, кроме как печати загса, трехкомнатной квартиры в Хабаровске и сына с дочерью, которые живут своей собственной жизнью.

– Прилетела, – устало отозвалась Раиса Борисовна, покосившись на мужа.

– А чего так долго?

«Он еще спрашивает… козел!» – начала было закипать она, однако все-таки сумела взять себя в руки.

– Было бы еще дольше, если бы Рогачев не подвез. Он как раз попросил кое-какие бумаги для наших компаньонов подготовить, вот и пришлось задержаться.

Полунин буркнул что-то нечленораздельное, поворачиваясь лицом к спинке дивана, а она вдруг почувствовала острую, почти обжигающую ненависть к этому человеку, который уже давным-давно перестал быть для нее мужем, но перед которым она все еще должна была оправдываться за каждый свой шаг. Чтобы не сорваться и не наорать на него, она повернулась было к двери, однако, уже не в состоянии остановиться, полоснула по его спине испепеляющим взглядом и почти процедила сквозь зубы:

– Ты того… директор хренов, когда машину берешь, то обратно ее присылай. Рогачев не каждый день подвозить будет.

– Ладно, извини, – буркнул Полунин, ворочаясь на диване. – Больше такого не повторится.

Его взлохмаченная голова приподнялась над диваном, и он, видимо с великим трудом, заставил себя принять почти вертикальное положение.

– А у тебя… случаем…

Его проснувшийся «червячок» уже требовал свое. И будет требовать до тех пор, пока не насытится – может неделю, может две, а возможно, что и месяц. Все это она уже проходила, и сколько бы Полунин ни клялся, что «завяжет» с питием, он вновь и вновь возвращался к стакану.

– Выпить, что ли?

– Ну!

– Так ты же обычно пару штук покупаешь. Неужто и вторую засосал?

– Окстись, Раиска, – выдавил из себя Полунин, и на его лице проступила какая-то детская просящая улыбка. – Денег на вторую не хватило. А у Сашки в долг брать… Ну-у, в общем, сама знаешь, не в моих это правилах.

– Господи ты боже мой! Кто бы мог подумать?! – воскликнула Раиса. – Они, оказывается, благородных кровей!.. Они даже в долг не могут попросить у своего шофера. О Господи-и!..

– Брось, Раечка, ты же умная женщина.

Раиса Борисовна кинула на мужа презрительный взгляд.

– И что еще скажешь?

– Ну-у… брошу. Честное слово даю, брошу пить.

– Зарекалась свинья дерьмо не жрать!

– Раечка… – обиженным тоном протянул Полунин. – Зачем же ты меня так?

– Ладно, хватит болтовни! – бросила она и уже в дверях сказала, обернувшись у мужу: – В шкафу, в коробке. Бутылка водки, если, конечно, еще не выцедил.

Уже в сенях она услышала, как он зашлепал босыми ногами по полу и его довольное бормотанье, когда он нащупал вожделенную бутылку.

– Хоть бы отравился, сволочь! – в сердцах бросила Раиса Борисовна и вышла на крыльцо.

Укутанный сгустившейся темнотой палисадник дышал скопившимся за день теплом и вечерней свежестью, в воздухе разливалась почти ощутимая нега, откуда-то издалека прилетали заливистый девичий смех и чей-то приглушенный голос, а у нее на душе было настолько мерзко и муторно, что хоть самой запивай по-черному или в петлю лезь. Какое-то время, почти остановившееся для нее, она стояла неподвижно, вскинув голову к нависшим над Боровском огромным мерцающим звездам, а потом почти без сил опустилась на ступеньку крыльца. Могла бы завыть по-звериному, завыла бы.

Живя в Хабаровске, она не испытывала того, что здесь, в Боровске. Ее жизнь словно разделилась на две половинки, между которыми не осталось соединительных мостков. Никита Рогачев, намертво вросший в одну ее половину, и муж, с которым она прожила двадцать лет и теперь переставший для нее существовать.

– Господи милостивый! – прошептала она ссохшимися губами. – Да за что же меня так?! Другие бабы как бабы, а у меня…

В памяти вдруг всплыла ее давняя подруга, которая и любовниками не брезговала, и дома с муженьком было все ладком да мирком.

– Не будь дурой, Райка! – бубнила та, когда они, подвыпив, оставались вдвоем, и Раиса Борисовна начинала плакаться в жилетку на свою жизнь. Вот, мол, встретила достойного мужика, когда ей уже перевалило за сорок, да и он уже давно не мальчик, к тому же обременен семьей. – Мужик на стороне – это хорошо. Тем более, если он тебя достоин. Однако муж – это святое. Муж – это дорогая моя подруга, не только семья, но и надежный костыль в старости! – И добавляла с какой-то мстительной злостью в голосе: – Тебе сколько годков-то, родная? Понимаю, ответа не будет. Однако ты сама не забывай про них, да иной раз в свой паспорт заглядывай. – И уже на выдохе резюмировала, наполняя рюмки винцом или коньяком: – Хотя, должна тебе признаться, препаскудное это дело.

– Костыль… – вымученно усмехнувшись, прошептала Раиса Борисовна, думая о том, что с подобным «костылем» даже до старости не доковыляешь, не говоря уж о том, чтобы в старости на него опереться. Да и с Рогачевым у нее было не все так просто, как думала подруга.

Да, они давно уже были любовниками, и в то же время Раиса Борисовна чуралась этого слова, словно страшилась того, что оно замарает ее.

Она заставляла себя верить в то, что у них с Рогачевым не просто постельная связь, что, в общем-то, оскорбляло ее, а нечто большее, может быть, даже кармическое, и только судьба не позволила им двоим соединиться раньше.

Как же она хотела верить в это, но чем дольше продолжалась ее связь с Рогачевым, тем все меньше оставалось надежды на то, что это действительно так. Все оказалось гораздо прозаичней.

Она была нужна Рогачеву всего лишь как женщина, ни больше, ни меньше! И осознание этого уже не могло не волновать ее.

Чтобы не запсиховать окончательно, она запрокинула лицо к звездному небу. Попыталась было думать о сыне с дочерью, которые менее всего нуждались в родительской опеке, однако мысли то и дело возвращались к Рогачеву.

Работая в крайкоме партии, правда, на разных этажах и в разных весовых категориях, Никита Макарович Рогачев и «ее Полунин» получили квартиры в одном доме, в одном подъезде, правда, тоже на разных этажах. И когда она встречалась с Рогачевым, то не могла не видеть, что нравится этому губастому, плечистому мужику, о котором поговаривали досужие соседки, что хотя он выбрался на верхи из Боровска из низов, однако хватка у него бульдожья и он прет наверх, как танк. А уж ежели он чего для себя наметил…

Порой она думала, что если бы не тот, страшный для коммунистов девяносто первый год, который перемолол кости и не таким зубрам, как Рогачев, то у них, возможно, все сложилось бы гораздо раньше и не так муторно, как сейчас, однако все случилось тогда, когда и должно было случиться. Ни позже, ни раньше.

Три года назад, когда уже стал спиваться оставшийся не у дел бывший инструктор крайкома партии Полунин, а сменивший окрас Рогачев сумел-таки раскрутить себя и в новой ипостаси, набирая очки в администрации губернатора края, она случайно встретила своего соседа по подъезду и попросила его «похлопотать» о муже.

– Не уличный разговор, – заметил тогда Рогачев и пригласил ее подняться к себе домой.

– А удобно? – растерялась она. – Тем более… ваша…

– Удобно, удобно, – заверил ее Рогачев. – А что касается жены… Она ведь тоже человек, понимать должна. Тем более, что она к старикам своим уехала, погостить.

А потом… Всякий раз вспоминая, что случилось после того, как они поднялись в квартиру Рогачевых, Раису Борисовну начинала бить какая-то дрожь. Нервная и в то же время сладкая.

Она пожаловалась на головную боль, и Рогачев, усадив ее в кресло, открыл дверцу бара, извлек бутылку коньяка.

– Анальгина нет, – как бы оправдываясь, произнес он, – но вот это… Наипервейшее средство от головы.

В ту пору ей казалось, что жизнь безвозвратно покатилась под гору и ее, женщину, обремененную семьей, работой и пьющим мужем, уже ничем нельзя удивить. И вот она почувствовала вдруг совершенно новую для себя тревожную теплоту в груди и что-то еще непонятное или давно забытое, граничащее в ее-то возрасте с безумством. И она прошептала:

– Еще… рюмку.

Потянувшись рукой за бутылкой, Рогачев приблизился к ней, и она вдруг почувствовала его дыхание.

«Господи милостивый! Что ж это я?!» – с терзающей душу тоской подумала она, понимая, что уже не в силах совладать с собой.

А он вдруг прижался губами к ее пылающему лицу и зашептал что-то горячечным шепотом.

А потом… Что же было потом?

Она помнила, как рывком стащила с себя кофточку… А потом стонала под его тяжелым, грузным телом.

Уже поздно ночью, лежа с Полуниным в постели и не в состоянии заснуть, она старалась вспомнить, что же такое шептал ей в те минуты Рогачев, и не могла. Сознание забивал неведомой силы жар, мысли путались, и она помнила только необъяснимое ощущение волшебной легкости в груди и сладостное, давно забытое томление внизу живота.

И еще думала, дура, о том, заметит ли Полунин ее состояние. Не заметил, даже внимания не обратил. Как не задумался и о том, с чего бы это вдруг ему предложили непыльную и в то же время вполне достойную работу в администрации губернатора.

«Одумались наконец-то демократы вонючие, вспомнили о профессионалах, сами позвали, – бубнил Полунин, пропустив на кухне стакан-другой. – Вот уж точно в народе говорят: не плюй в колодец, пригодится водицы напиться».

И невдомек ему было, что «признанием его прежних заслуг перед обществом» он обязан не кому-нибудь, а Никите Макаровичу Рогачеву, который развил бешеную деятельность перед очередной избирательной компанией и уже метил себя в кресло главы администрации Боровского района.

В своей победе, как он однажды признался Раисе, он не сомневался. Сам был выдвиженцем из Боровска и о фамилии Рогачевых в городе был наслышан едва ли не каждый второй, кроме того, что было весомым привеском к первому, его имя было на слуху по всему краю, и боровчане даже не имели права сомневаться в том, что столь влиятельный в краевой администрации земляк не положит всего себя на возрождение вконец обнищавшей экономики района.

Расчет оказался правильным, и победивший на выборах Рогачев занял свою собственную нишу в экономике края.

Они продолжали встречаться, когда Рогачев прилетал в Хабаровск, однако ему этого было явно мало, и как только представилась достойная возможность перетащить ее, Раису, вместе с Полуниным в Боровск, Рогачев тут же проделал этот финт. Она – главный, но самое важное, безупречно-надежный главбух «Алтынлеса», а Полунин… Олег – генеральный директор развивающейся российско-китайской компании, которая обещала перерасти в нечто большее и возможности которой были неисчерпаемы.

Все вроде бы складывалось нормально, однако Раиса Борисовна нет-нет да и задумывалась о том, что же на самом деле руководило Рогачевым, когда он практически вынудил ее Полунина согласиться переехать в Боровск. Пусть даже на несколько лет, а не на всю жизнь. Его любовь к ней или что-то иное?

И чем больше она задумывалась над этим, чем больше анализировала те решения, которые принимал Рогачев, тем лучше понимала, что Полунин был идеальной пешкой на должности генерального директора «Алтынлеса», случись вдруг с детищем Рогачева непредвиденный серьезный облом. И даже временные запои Полунина были ему на руку, в то время как он имел под рукой и любовницу, и верного главбуха, которая в любой момент сможет свести дебит с кредитом, тем самым спрятав от постороннего глаза и от налоговиков полукриминальные и откровенно криминальные концы.

Как всякий опытный кукловод, глава администрации Боровского района оставался в тени, а под уголовную статью залетал бы генеральный директор «Алтынлеса», который не смог бы что-либо доказать. Алкоголик, он и в Африке алкоголик, и веры ему нет нигде.

Думала ли она о возможных последствиях подобного краха? Задумывалась. Но только с одной стороны. Не отразится ли это на судьбах и благосостоянии ее детей? Впрочем, сын за отца не ответчик. Тем более дочь.

Догадывался ли об истинной ценности своей личности сам Полунин? Порой ей казалось, что Олег все прекрасно понимает и берется за стакан с водкой только оттого, чтобы спрятаться от самого себя и не думать о худшем. Правда, она не знала, догадывается ли он о ее связи с Рогачевым. Впрочем, возможно, и подозревает что-то…

Сейчас ее волновало другое. В рогачевской администрации уже бродил слушок, что «хозяин» положил глаз на восемнадцатилетнюю Людочку, которая отвечает ему томной взаимностью. Когда с ней поделились этим «секретом», Раиса Борисовна поначалу восприняла это как откровенный навет, мол завидуют ее тайному счастью, оттого и распускают этот слушок. Однако проанализировав поведение Рогачева во время их последних встреч, пришла к выводу, что дыма без огня не бывает. Не тем стал ее Никитушка, не тем. Уже и ласки не те…

Она сидела на теплой ступеньке дома, смотрела в бездонное звездное небо, и ей выть хотелось оттого, что она не просто живет раздвоенной жизнью, прячась от людей и мужа, но может остаться на бобах, брошенной любовницей, случись вдруг, что все разговоры насчет секретарши – чистой воды правда.

Рогачев умел добиваться своего, и тогда она будет лишней.

Глава 10

С наступлением лета на охранно-разыскное агентство «Глория» свалился неподъемный объем работы, где каждое дело считалось едва ли не архиважным. Все сотрудники были в разгоне, и Александру Борисовичу Турецкому ничего не оставалось делать, как самому посетить убойный отдел МУРа, где ему никогда не отказывали в оперативной информации. А тут о помощи просил сам Грязнов, бывший начальник того же Бойцова. И когда Александр Борисович позвонил ему с «нижайшей просьбой принять бывшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры России», полковник только хмыкнул на это да еще пробормотал нарочито грубоватым тоном:

– Будете и впредь выпендриваться, господин генеральный следователь, откажусь пить с вами водку.

– Позвольте заметить – бывший следователь, – хмыкнул Турецкий.

– Не имеет значения. Лично я не знаю такого следака, который отказался бы от «кристалловской».

– Ладно, полковник, не бурчи, – успокоил Бойцова Турецкий. – «Кристалловскую» так «кристалловскую», но лично я предпочитаю коньяк.

– Надеюсь, армянский?

– Считай, что угадал.

– Годится, – согласился с Турецким начальник убойного отдела и тут же перешел к делу: – Мне уже Грязнов звонил дважды. Так что все, что касается вашего Ходуса, моими операми уже подготовлено, и можешь ознакомиться в любое время. Но предупреждаю сразу. Это – «глухарь». И не заказное убийство, как настаивает Вячеслав Иванович, а обыкновенное ограбление с мокрухой.

– И все-таки когда лучше подъехать?

– Да хоть сейчас. А если ты еще не обедал, то и перекусим.

Бойцов не лукавил, когда предупреждал, что фактического материала по Ходусу – с гулькин нос. Только и всего, что описания трупа и места, где был убит и ограблен коммерческий директор зверопромхоза «Пятигорье». Ни орудия убийства, ни дополнительных следов, которые могли бы вывести на преступника или преступников, найдено не было. Хотя, если верить заключению судебно-медицинской экспертизы, Ходус умер практически мгновенно от удара свинцовым кастетом по темечку. Судя по тому, насколько профессионально был поставлен удар, убийца не был новичком в своем ремесле.

Только и всего.

Правда, еще были опрошены коллеги Ходуса, которые зашли с ним в тот вечер в казино «попытать счастья», и жена Ходуса, проживающая в элитном коттеджном поселке недалеко от Твери. Оперативники, которые опрашивали коллег Ходуса и его жену, в один голос заявляли, что на них известие о гибели Якова Моисеича обрушилось «как снег на голову», и подозревать кого-нибудь из этих людей в том, что убийство было спланировано, если, конечно, принять за рабочий вариант подобную версию, откровенная глупость и пустая трата времени на оперативную разработку.

На убойном отделе МУРа завис чистейшей воды «глухарь», в чем полковник Бойцов тут же и повинился, покаянно разведя руками.

К подобной мысли склонялся и Турецкий, и можно было бы закрывать эту тему, если бы просьба «порыться» исходила от кого угодно, но только не от Грязнова. Слава был его другом, они вместе съели чуть ли не два пуда твердокаменной соли, и это была первая просьба Грязнова за все те годы, что он зарылся в своей тайге.

Отложив в сторону подшитые в серенькую папочку протоколы допросов, опросы и оперативные донесения по факту ограбления с убийством Ходуса, Турецкий тяжело вздохнул и покосился на углубившегося в бумаги Бойцова.

– Игорь.

– Ну?

– Ты ведь тоже хорошо знаешь Грязнова?

– Лучше некуда. Он еще подполковником был, когда я в убойный отдел пришел.

– И ты, надеюсь, догадываешься, что он ни-ко-гда не будет обманывать друзей, если на то нет серьезной причины?

– Ну-у, положим… – начиная понимать, к чему клонит Турецкий, отозвался Бойцов.

– Да нет, Игорек, вовсе не «положим», а это действительно так. И если он звонил и мне, и тебе с просьбой покопаться в этом деле, значит, на то у него была более чем серьезная причина.

– Я тоже об этом думал, – Бойцов пожал плечами, – но ты же сам только что просмотрел дело. И зацепиться там за что-то, как видишь…

– Вижу, Игорь, вижу. И все-таки меня кое-что настораживает.

– Что именно?

– Да как тебе сказать… Ограбление уж слишком дерзкое. Причем почти в самом центре Москвы, в ста метрах от гостиницы… Согласись, что на подобное решится далеко не каждый.

– И все-таки это так!

Бойцов поддерживал рабочую версию, за которую ухватился следователь прокуратуры, и Турецкий не стал его переубеждать. Только спросил, кивнув головой на серенькую папочку с уголовным делом:

– Кстати, а с чего бы это вдруг Ходус пошел в свою гостиницу пешком, тогда как он всегда пользовался машиной фирмачей, с которыми вел переговоры по поставке пушнины?

– Я тоже за это зацепился было, – пробурчал уязвленный «копанием» Турецкого Бойцов. – Зацепился и тут же отцепился. В те дни, если помнишь, в Москве стояла райская погода, и этот самый Ходус, видимо совершенно озверевший в своей тайге, каждый раз просил водителя высадить его за два-три квартала не доезжая гостиницы и дальше шел пешком, наслаждаясь Москвой.

– Но Ходуса убили, считай, ночью!

– Я бы сказал точнее: едва зарождающимся мглисто-сереньким утром, – поправил его Бойцов. – А ты, кстати, не пробовал бродить по Москве в такое время ночи? Когда еще вроде бы как и ночь еще не ушла, но и утро не наступило? Кайф необыкновенный! А тут человек, видимо, забыл, что такое Москва и что такое цивилизация.

– Может, ты и прав насчет Москвы, – согласился с ним Турецкий. Он задумался и, как бы заканчивая разговор, попросил: – Послушай, Игорь, как говорится, не в службу, а в дружбу. Твои ребята не могли бы подготовить мне этакую справочку об ограблениях в Москве начиная с Нового года?

– Что, надеешься вычислить грабителя? – усмехнулся Бойцов.

– Убийцу, Игорь, убийцу! – внес свои коррективы Турецкий. – Сам понимаешь, не могу же я спустить просьбу нашего с тобой генерала на тормозах.

Без особого энтузиазма во взгляде Бойцов покосился на Турецкого. Будь на его месте кто-то другой, он бы уже давно послал этого умника куда подальше, но это был Александр Борисович Турецкий, и он не мог ему отказать. Только уточнил:

– По всей Москве или, может, обойдемся Садовым кольцом?

Турецкий прикинул что-то и утвердительно кивнул:

– Пожалуй, можно будет обойтись Садовым кольцом.

Уже на пороге, перед тем, как открыть дверь, Александр Борисович произнес негромко, покаянно приложив руку к сердцу:

– Ты уж того, Игорь… не обижайся, что влезаю в твою епархию. Сам понимаешь – Грязнов. А я знаю его тыщу лет. И если он вдруг задергался и даже позвонил нам с тобой?.. В общем, надеюсь, ты меня поймешь.

– Ладно, – буркнул Бойцов. – Свои люди – сочтемся.

* * *

Получив неподъемный список схожих по фактуре ограблений, совершенных в Москве за последний год, Александр Борисович зарылся в него с головой и позволил себе оторваться от анализа нераскрытых ограблений, когда клацнул замок входной двери и из прихожей донесся удивленный голос Ирины Генриховны:

– Жив ли, Саша?

– А куда я денусь! – разминая затекшие плечи, отозвался Турецкий.

– Тогда чего же не встречаешь?

– Бегу, бегу! На крыльях любви бегу!

После тех недомолвок и распрей, когда он приревновал ее к более молодому мужику, в доме наступили покой и взаимопонимание, и ему казалось порой, что это повторился медовый месяц. А то, что женщин лучше его Иришки не было и не будет, в этом он уже не сомневался.

Передав ему сумку с продуктами, Ирина Генриховна сбросила с ног туфли-лодочки и, уже пройдя на кухню, спросила:

– Так чем, говоришь, ты там настолько увлекся, что даже на звонок не отреагировал?

Он обреченно махнул рукой:

– Зачитался.

– Чем же это? – искренне удивилась Ирина Генриховна. – Надеюсь, не порнухой?

– Если бы порнухой, – усмехнулся Турецкий. – Ограбления за последний год… нераскрытые.

– Что, все?!

– Нет. Только те, которые были совершены в пределах Садового кольца. Причем с применением кастета или чего-то такого, чем можно было бы в момент вырубить человека.

Ирина Генриховна, как на больного головкой, посмотрела на мужа. Помолчала и не удержалась, чтобы не съязвить:

– Что, кандидатскую на старости лет решил защитить?

– Иришка! – взмолился Александр Борисович. – Может быть, хватит? То про порнуху мне долдонишь, теперь вот…

– Ладно уж, не обижайся, – ухмыльнулась жена. – Я тебя и без кандидатской люблю.

Они уже садились ужинать, когда Турецкий рассказал ей про телефонный звонок Грязнова и про свою поездку в МУР. Замолчал и вопросительно уставился на жену: мол, теперь-то чего скажешь, дорогая?

Закончившая в свое время двухгодичные курсы и получившая диплом психолога-криминалиста, Ирина Генриховна какое-то время молчала, потом наконец без особой уверенности в голосе произнесла:

– А может, он действительно прав, наш Бойцов? И за этим убийством ровным счетом ничего не стоит, кроме как ограбление?

Ожидавший услышать нечто подобное, Турецкий отрицательно качнул головой.

– Возможно, что и так. И простое ограбление, и возможность того, что грабитель не рассчитал удар по темечку, – все возможно. Но в данном случае что-то не то. Понимаешь, не вписывается это ограбление в мои аналоги.

– Но почему?

– Да потому! Ты просто представь себе! Центр Москвы, серенькое рассветное утро… До гостиницы, откуда тебя может увидеть охрана, буквально рукой подать. И вдруг откуда ни возьмись появляется физически сильный и довольно высокий мужик с кастетом в руке. Хорошо поставленным ударом бьет прохожего по темечку, не зная, есть ли у того в кармане деньги, после чего на скорую руку шмонает его и, прихватив с собой бумажник, скрывается в каком-то дворе.

– Картина ясная. И что?

– Да ничего! – начиная заводиться, повысил голос Турецкий. – Ты лучше скажи мне, как психолог скажи: профессионал пойдет на подобный риск, даже не зная, что у столь раннего прохожего есть деньги?

– А откуда ты взял, что Ходуса ограбил профессионал? – не сдавала свои позиции Ирина Генриховна.

– Профессионально поставленный удар кастетом по голове, хладнокровие, с которым тот все это проделал, и, наконец, столь же профессиональный уход с места преступления.

Это были серьезные доводы, и Ирина Генриховна вынуждена была согласиться с позицией мужа. Правда, относительно денег выразила сомнение:

– А если этот самый грабитель действительно был в том же казино, что и Ходус, и видел, как он прятал бумажник с долларами в карман?

– Исключено!

– Но почему?

– Во-первых, это было не простое казино, а как бы ночной клуб для избранных, где можно себе нервишки большой игрой пощекотать. И туда далеко не каждого пускают, даже если у тебя есть много денег… Понимаешь, если бы наш грабитель промышлял тем, что отслеживал в этом ночном клубе тех мужиков, у которых с собой на кармане пачка денег, он бы уже давно попал в сети ребятишек из службы безопасности этого клуба. Но все дело в том, что подобное с их клиентом случилось впервые. И естественно, что они в своем клубе в полном шоке. А если все это, вместе взятое, сложить?

Отставив тарелку, Ирина Генриховна уважительно кивнула.

– По крайней мере, действительно логично… А что говорит Бойцов?

– Да ничего не говорит. Там делом крутит районный следак, а тот, насколько я догадываюсь, пошел по пути наиболее приемлемой версии. Ограбление с убийством.

– А ты, значит, думаешь, что здесь убийство с ограблением?

– Можно сказать и так, – согласился Александр Борисович. – Но если говорить точнее, то в данном случае – убийство, которое попытались закамуфлировать уличным ограблением случайного прохожего.

– Ну, а что тебе даст тот список по Москве?

– Пока что ничего конкретного сказать не могу, – Турецкий пожал плечами. – Но, как мне кажется, в данном случае это единственный выход на убийцу. Если он действительно профессионал и время от времени работает по заказу, то он в чем-то засветится.

– Точнее говоря, на ком-то?

– Да! Именно так! На ком-то.

* * *

Вот и не верь после этого заповеди кладоискателей, что кто ищет, тот всегда найдет.

Было уже далеко за полночь, когда Турецкий, отложив в сторону списки ограблений за последние полгода, взял в руки подборку листов с аналогичными ограблениями, которые уже целый год висели нераскрытыми, и на первой же странице наткнулся глазами на то, что искал.

И мысленно поблагодарил Бойцова, который приказал сделать ему подборку преступлений, начиная с июля прошлого года.

Скупые строки оперативной сводки сообщали, что девятого июля на Малой Бронной был ограблен некий гражданин Владов Т.Ч., убийца же скрылся. И далее уже более подробная расшифровка. Преступление было совершено в час ночи. Владова ударили кастетом по голове, в результате чего тот скончался, не приходя в сознание. Убийца не найден.

– Господи, неужто это он? – пробормотал Турецкий, уже не надеявшийся, что убийца Ходуса проявится где-то еще, и с силой помассировал онемевшие шейные позвонки.

Хотел было порадовать своей находкой Ирину, но она уже спала, отложив какой-то «долгоиграющий» современный роман на его подушку, и он аккуратно прикрыл дверь. Заварил на кухне очередную порцию кофе и с чашечкой в руке снова засел за списки. Однако, кроме убийства Владова, ничего более не нашел и, когда на Москву уже накатывался ранний летний рассвет, закончил работу.

И тот факт, что он более ничего не нашел, еще раз подтверждал его версию относительно убийства, закамуфлированного под ночное ограбление.

Если бы это был действительно уличный грабитель, работающий кастетом, он бы нарисовался еще и еще раз, – подобный успех обычно обнадеживал преступников, и они уже с большим азартом шли на грабеж. А здесь – два «выхода» в течение года. Этак и с голодухи можно помереть, даже несмотря на то, что эти выходы принесли умельцу немалый куш.

Это была удача.

Посмотрев в окно, за которым малиновым рассветом наливалась Москва, Александр Борисович пожалел, что не может прямо сейчас позвонить Бойцову. Понимая, что уже не сможет заснуть до утра, он вновь прошел на кухню, чтобы сварить еще кофе.

Глава 11

Получив «благословение» от Юнисова, Грязнов прошел в следственную комнату хабаровского СИЗО и вдруг почувствовал, насколько он стал далек от всего того, чему отдал практически всю свою жизнь. Оперативные разработки, многодневные засады и захват вооруженных до зубов бандитов, многочасовые допросы, очные ставки и следственные эксперименты. Господи, как давно все это было, и куда он, собственно говоря, сунулся, согласившись на негласное расследование гибели Евдокима Чуянова! В какой-то момент закралась предательская мыслишка отказаться, пока не поздно, однако он тут же отбросил ее, начиная злиться на себя. Слишком многое теперь было на нем завязано, к тому же ему верили как профессиональному оперу, как бывшему начальнику Московского уголовного розыска, который в свою бытность разматывал и не такие клубки.

Скрипнула тяжелая дверь, и в комнату ввели Грачева. И по тому, как тот с удивлением уставился на Грязнова и на его скулах заиграли желваки, Вячеслав Иванович вдруг осознал, что он действительно дал маху, понадеявшись на предстоящий разговор с Грачем, и ничего толкового из этого не выйдет.

В дверях стоял уверенный в себе, довольно плечистый, но поджарый блондин, на лоб которого падала упрямая челка, а синюшные от наколок пальцы правой руки сжимали в кулаке черный зэковский кенарь.

И по тому, как он докладывал о себе, спокойным ровным голосом уверенного в себе человека, который знает себе цену и не будет ползать перед кем-нибудь на коленях, в нем чувствовалась скрытая сила прирожденного лидера, которой раньше Паша Грач вроде бы не отличался.

И еще до Грязнова дошло, что не только он изучает стоявшего перед ним человека, но и тот делает относительно бывшего «крестного» свои собственные заключения.

Однако к каким выводам пришел этот заматеревший, набравшийся лагерного авторитета зэк, оставалось тайной, сокрытой за семью печатями.

– Ну что же, здравствуй, что ли, Паша! – постарался улыбнуться Грязнов, кивнув Грачеву на стул напротив стола и как бы давая понять, что разговор будет носить чисто человеческий характер. Как говорится, без протокола.

Видимо, еще не придя в себя от столь неожиданной встречи с его московским прошлым, Грачев откашлялся, будто у него запершило в горле, и кивнул. На его языке уже зависло привычное «гражданин начальник», но перед ним сидел «правильный мент» Грязнов, и он не знал, как себя вести.

Догадываясь о внутреннем состоянии Грачева, от которого могли закипеть мозги, а также о той сотне вопросов, которые крутились сейчас в голове Грачева, Грязнов выложил на стол пачку «Явы», привычным щелчком откинул ее Грачеву, но тот даже не шевельнулся, чтобы взять из пачки сигарету.

– Что, только свои смолишь, Паша? А моими вроде бы как брезгуешь?

И то ли этот спокойный тон муровского генерала подействовал на Грачева, то ли он успел сделать для себя выводы относительно «воскрешения» генерала Грязнова, но он словно бы успокоился и с ухмылкой негромко произнес:

– Отчего же брезгую? Вы же знаете, вашим куревом я никогда не брезговал.

– И на том спасибо, – облегченно усмехнулся Грязнов и вдруг почувствовал, как его отпускает ощущение собственной неполноценности, и вроде бы даже отлегло от души.

Грачев прикурил от зажигалки Грязнова, затянулся первой, самой сладкой затяжкой, поднял глаза. Теперь они, уже не таясь, откровенно и внимательно изучали друг друга прощупывающими взглядами. И молчали.

Первым не выдержал Грачев. Затянувшись последний раз и притушив сигарету о широченную ладонь, он убрал бычок в кармашек черной зековской куртки и негромко, с хрипотцой в голосе произнес:

– А я уже наслышан был, что вы в Боровск приехали. Наслышан. Но только даже предполагать не мог, что снова увижу вас.

– Неисповедимы пути Господни, – усмехнулся Грязнов и тут же спросил: – А с чего бы это вдруг обо мне слушок пошел? Я уже давным-давно от дел отошел, да и в Боровск приехал со своим личным интересом.

– В том-то и дело, что с личным интересом, – подхватил Грачев. – Как только вы в Боровске появились, пошел слушок, будто наш хозяин закадычным дружбаном был, вот и…

– Ты имеешь в виду полковника Чуянова? – уточнил Грязнов, удивившись столь оперативной осведомленности «семерки».

Грачев, как на больного, посмотрел на своего «крестного», мол, раньше вы, гражданин начальник, гораздо смышленее были. Кого же я еще мог иметь в виду, если не хозяина зоны? Само собой, что полковника.

– М-да, конечно, – согласился Грязнов и спросил: – Ну, и что зона? Я имею в виду, какова реакция на мое появление в Боровске?

В ответ – пожатие плеч и стремительный, испытующий взгляд, брошенный на Грязнова. Мол, не об этом разговор сейчас, гражданин начальник. Давай начнем с того, ради чего ты здесь оказался, и меня сюда приволокли. Колись, Вячеслав Иванович, колись.

Действительно, пора было переходить к существу вопроса, и когда Грач понял, чего добивается от него муровский генерал, он повел плечами, словно его пробил лихорадочный озноб, и уставился на Грязнова удивленным взглядом, в котором просматривалась едва ли не детская обида.

– Гражданин начальник… – Грязнов обратил внимание на то, что Грач назвал его не по имени-отчеству, а «гражданином начальником», что уже не обещало ничего хорошего. – Вы что же, надеялись, что в кумовской сукой стану?

– Успокойся, Паша, – буркнул Грязнов, сообразив, что он допустил где-то непростительную ошибку и теперь ничего толкового из этого разговора не получится. – Ты же знаешь, что я не кум, как и я знаю то, что ты никогда на лагерного кума не работал, да и работать не будешь. Просто хотел с тобой о «семерке» потолковать, о житье-бытье, да видать адресом ошибся. Извини. И обещаю: сюда тебя больше не потянут.

Видимо, не ожидавший подобной реакции, а возможно, и оттого, что Вячеслав Иванович затронул какую-то струнку в его душе, Грач бросил на Грязнова насупленный взгляд и чуток подался вперед:

– Вопрос можно?

– Само собой.

– Вы здесь по своей собственной воле или, может…

– Ты хочешь сказать, не работаю ли я сейчас на официальное следствие по факту убийства полковника Чуянова? Так вот я могу сказать тебе совершенно честно. По своей! По своей собственной воле и по своей собственной инициативе.

– Но все-таки вы копаете из-за убийства хозяина!

– Да! Считай, что угадал.

– Но зачем? – задал вполне резонный вопрос Грач. – Ведь уже этого хорька с заточкой взяли…

Не отрывая прощупывающего взгляда от лица Грачева, Грязнов словно прокрутил его на детекторе лжи и, чеканя слово за словом, произнес:

– Официальными выводами, которые сделал следователь и подтвердила комиссия, они могут в уборной подтереться. А мне правда нужна. Правда!

– Зачем? – шевельнув желваками, снова спросил Грач.

– Евдоким Чуянов был моим другом, человеком, которого я очень хорошо знал. И я не верю, что здесь случайность.

– Мстить будете? – перебил Грязнова Грач.

– Мстить? – насторожился Грязнов. – Ты о чем, Паша?! Кому мстить?

В следственной комнате зависло долгое, угрюмое молчание, которое нарушил Грязнов:

– Ты что, все это сам надумал или, может, подсказал кто?

Грачев неопределенно пожал плечами.

– Я-то вас давно знаю, а вот братва на зоне…

– Так ты, что же, хочешь сказать, что такие разговоры бродят?

– Ну-у, я бы не сказал, что разговоры, однако слушок такой кем-то был запущен.

– Кем?

– Не знаю.

На лице Грачева застыла гримаса жесткой непримиримости, и он словно ушел в себя, закрывшись непроницаемыми створками.

И только перед тем, как Грязнов нажал кнопку для вызова конвоира, произнес с непонятной тоской в голосе:

– Вы – правильный мент, Вячеслав Иванович. И братва считает вас таким. А что касается «семерки»?.. От беспредела все устали. И его никто не хочет.

– А как же в таком случае… – вскинулся было Грязнов, однако Паша Грач не дал договорить ему.

– Нам и самим много чего непонятно… Короче, не надо зону будоражить, Вячеслав Иванович, да и мести не надо.

Грязнов слушал вора-рецидивиста, за плечами которого было три ходки, и ушам своим не верил.

Паша Грач не просто вразумлял его, но и просил, чтобы милицейский генерал, в руках которого была страшная карающая дубинка, забыл такое слово, как месть. Паша Грач считал его «правильным ментом» и не хотел, чтобы муровский генерал опускался до мести. Даже за своего очень близкого друга.

Это был урок, преподанный Грязнову Грачом.

– Хорошо, пусть будет так, – согласился с Грачевым Грязнов. – Но я в таком случае желал бы поиметь ясность.

– В чем?

– Относительно Тенгиза.

Грачев как-то исподволь покосился на Грязнова, и по его скулам вновь пробежали желвачки.

– На фуфло ловите, гражданин начальник?

– И все-таки?

– Самому бы разобраться, а если в двух словах, то это вы и без меня знаете. Южанин, под которым ходят несколько бригад мужиков.

– То есть прикормлен кем-то из администрации? – совершенно неожиданно даже для самого себя выдвинул версию Грязнов.

Грачев зыркнул на него стремительным взглядом и, уже вставая со стула, негромко произнес:

– Прикажите увести, гражданин начальник!..

* * *

Вернувшись в «семерку» и мимоходом кивнув дежурному, сутулая фигура которого маячила в пустом, гулком коридоре отрядного барака, Грач бросил в тумбочку небольшой пакет с «вещами первой необходимости» и завалился на свою шконку. Забросил мосластые руки за голову и остановившимся взглядом уставился в обновленный свежей краской потолок. Его лихорадило от непонятной злости к Грязнову, который решил сотворить из него кумовскую суку. Вывод напрашивался сам собой, и вывод этот заставил Грача невольно содрогнуться.

Когда этот ублюдок, недоношенный Калистрат, посадил на заточку нового хозяина, какая-то тварь пустила по зоне слушок, что его, Пашу Грача, несмотря на его авторитет среди отрицаловки, можно вербануть в кумовские суки.

Ничего хорошего для Грача это не обещало. «Телеграфистами», которые пустили этот пахучий слушок, могли быть не только пристяжные Тенгиза, но и кое-кто из контролеров и администрации «семерки», которые брали от того американскую «зелень» и вынуждены были дудеть под его дуду.

Яснее ясного было одно: на Грача пошел массированный накат. Против него восстанавливали всю зону, и это в то самое время, когда он заявил о себе как о претенденте на место «смотрящего» и теперь сколачивал братву, настроенную против Тенгиза, чтобы уже всем колхозом заломать вконец осатаневших от своей безнаказанности южан.

Он даже не сомневался в том, что Тенгизу уже известна истинная причина столь срочного вызова Грача на допрос, и не сомневался в том, что южане не упустят этого случая. Сейчас они пустят по зоне слушок, будто Грач обгадился вконец, и никакой он не авторитет и не князь, а московский мент из него уже лапти плетет.

– Ох же, мать твою!.. – скрипнул зубами Грач, однако в этот момент скрипнула дверь, и на пороге застыла сутулая фигура дневального.

– Может, чифирку хлебнешь? – предложил он.

– Не откажусь.

Этот чифирок, который дневальный принес ему в черной, прокопченной кружке, не был «царским», но и он согревал душу. И то, что чифир предложил ему не какой-нибудь чиграш или камса зеленая, ходящая в прислугах, а бобер из опытных воров, говорило о многом. И в первую очередь о том, что ему продолжали верить. Что вселяло в него дополнительную надежду.

Кружку с чифирем можно было расценить и как тот факт, что братва уже устала от напористых, не знавших меры и не признающих Закона южан и, видимо, уже приходит к мысли посадить на паханский трон Грача, лишь бы он заломал Тенгиза с его прихлебателями.

Держа в ладонях закопченную кружку и крошечными глотками наслаждаясь настоянным чифирем, Грач стал было понемногу успокаиваться, как вдруг в его сознании что-то ворохнулось, и в памяти тут же воскресла его первая «встреча» с Тенгизом, которая произошла вскоре после того, как он этапом прибыл в боровскую «семерку».

* * *

…Когда стало возвращаться сознание, он с трудом разлепил глаза и вдруг, помимо своей воли, застонал от обрушившейся на него невыносимой боли. Пошарив рукой по цементному полу, он догадался, где находится, и застыл, невольно сжавшись в комок и ожидая нового града ударов.

Сколько раз его били вусмерть, пока авторитетные воры не признали его настоящим вором, хватило бы боксеру из общества «Динамо», но так бить… Умело, хладнокровно и жестоко…

Сначала ребром ладони по горлу, тут же резкий удар кулаком под дых, а потом, когда он, хрипя, но еще будучи в сознании, пытался прикрыть голову руками…

Распластанного на цементе, его умело буцкали тяжелыми ботинками по селезенке, по печени и по почкам, надолго, если только не навсегда, отбивая человеческий ливер и заставляя ужом кататься по полу. По лицу не били. Видимо, для того, чтобы не оставлять откровенных следов, если вдруг новый хозяин зоны вздумает посмотреть, как живется арестантам в штрафном изоляторе. И только последний удар ногой по голове вырубил его из сознания…

Впрочем, сколько времени он провалялся на холодном цементном полу, он бы не смог сказать точно, даже если бы очень того захотел. Он даже не мог определить, что сейчас – все еще вечер, ночь или утро.

Да, эти козлы знали свое дело круто. И на хозяина своего работали, не щадя тяжелых, тупорылых ботинок. Впрочем, буцали не только ботинками. Удар по голове, профессиональный и хорошо отработанный, был, по всей вероятности, единственным. То ли кастетом звезданули по затылку, то ли просто хряпнули башкой о цементный пол.

Эти мысли кровавым, болезненным веером пронеслись в возвращающемся сознании, и он вновь застонал, но уже не столько от боли, сколько от бессильной ярости.

Пытаясь найти точку опоры, чтобы вновь не завалиться на холодно-осклизлый, с могильным запахом цемент, он зашарил рукой по полу, вроде бы нашел более-менее удобную позу и только после этого с трудом оторвал от цемента застывшую, онемевшую от побоев и холода спину. Перевернулся на живот. Полежав немного и стараясь не обращать внимания на пронизывающую боль в области живота, он подогнул под себя колени и, наконец, решился встать на четвереньки. Пробыв в этой позе минуту, а может, и все полчаса – на тот момент время словно остановилось для него, – он наконец-то собрался с духом и, утробно замычав, встал в полный рост.

Ноги дрожали, будто у новорожденного теленка, страшной болью прошило всю затылочную часть, к горлу подкатила тошнота, но он каким-то нечеловеческим усилием воли заставил себя сделать шаг… другой… и почти упал на жесткую шконку.

Немного отдышавшись от боли, осторожно ощупал ребра. Явных переломов вроде бы не было, и это тоже давало надежду, что выйдет из карцера на своих двоих, а не на носилках. Правда, о своей многострадальной печени, явно отбитой селезенке и почках он даже думать пока что боялся.

Да, эти козлы, взявшие его в крутой оборот, не были новичками в своем деле.

Посидев немного, он пошарил по матрасовке и осторожно, страшась сделать лишнее движение, которое могло бы опять принести раздирающую боль, с великой осторожностью лег на матрасовку и с той же осторожностью вытянул ноги.

Теперь уже его спина и каждая клеточка измолоченного, почти ватного тела не втягивали в себя могильный холод цементного пола, и можно было хоть немного расслабиться и заставить работать мозги, чтобы понять наконец-то, что же с ним произошло и каковы его шансы на выживание.

Впрочем, весь расклад и так был понятен. И голову ломать не стоило. А вот насчет его дальнейших шансов на выживание… Вопрос…

Наслушавшись на карантине о том, что южане, не без помощи лагерного кума, уже окончательно подмяли под себя русских мужиков, превратив их едва ли не в лагерное быдло, он прекрасно понимал, что Тенгиз не станет с кем-либо делиться своей властью на зоне, тем более с каким-то русским вором, который даже не был коронован в «закон», и все-таки он заявил о себе как о лидере отрицаловки, для которой паханство Тенгиза – пустой звон. Заявил, прекрасно зная о том, что рано или поздно Тенгиз, которого он еще в глаза не видел, попытается устроить ему серьезную разборку. Но он даже не предполагал, что это случится так скоро, причем в святая святых каждой колонии – в одиночной камере штрафного изолятора, куда он попал за то, что категорически отказался работать на пилораме.

И вот пошли третьи сутки…

После вечерней баланды из разваренной перловки с ломтем квелого черного хлеба, после чего неудержимо тащило на парашу, тягуче проскрипел дверной замок, громыхнул тяжелый засов и в полуосвещенном дверном проеме застыла обрюзгшая фигура коридорного. Стрельнув глазами по камере, словно лишний раз проверяя, нет ли здесь еще кого-нибудь, кроме осужденного Павла Грачева, он остановился скошенным взглядом на его лице и негромко, едва шевельнув губами, произнес:

– С тобой Тенгиз говорить будет!

– Чего, чего-о-о?..

В первую секунду он даже не осознал до конца смысла того, что прогундосил коридорный.

Однако коридорный только ухмыльнулся глумливо на эту его реакцию и вышел из камеры, аккуратно прикрыв за собой тяжеленную металлическую дверь.

«С тобой Тенгиз будет говорить…»

До него наконец-то начал доходить страшный смысл этих слов, и он застонал не столько от собственного бессилия, сколько из-за того, что совершенно не готов к навязанной ему разборке. А то, что это будет именно разборка, в этом он даже не сомневался. Как не сомневался и в том, что Тенгиз будет не один.

От всех этих мыслей, которые стремительным, жарким вихрем пронеслись в голове, у него вдруг засосало под ложечкой и липким потом наполнились ладони.

Южане не заставили себя ждать. За дверью послышались приглушенные голоса, среди которых особо выделялся голос коридорного, настаивающего, чтобы «все честь по чести» было, ему что-то ответил хриплый гортанный голос, после чего вновь скрипнула дверь, и в камеру вошли сначала два мордоворота, видимо недавно спустившиеся с кавказских гор, а уже следом за ними в полутемном проеме нарисовался и сам Тенгиз.

Он, Грач, и сам был далеко не хилого сложения, однако Тенгиз мог бы и переплюнуть его кое в чем. Высокий и поджарый, с размашистыми костистыми плечами, он был чем-то похож на мощного, стремительного зверя, пристальный и тяжелый взгляд которого говорил сам за себя: он не знает слова «пощада».

Он был похож чем-то на своих убийц-телохранителей, и в то же время выгодно отличался от этих рукастых горилл, по самые глаза заросших черной шерстью.

Тщательно выбритый, с аккуратно уложенной прической «на пробор», лет тридцати пяти, он одновременно воплощал в себе и дикую, почти необузданную первобытную силу, и современную цивилизацию, которая каким-то чудом коснулась и его.

Единственное, на что тогда надеялся Грач, так это на то, что убивать его эти черные роботы-мордовороты прямо сейчас не будут. Во-первых, они тем самым подставят коридорного с его вертухаями, и во-вторых, что тоже было немаловажным, среди воров-законников, законы которых южане должны пока что чтить, хотят они того или нет, существовали неписанные правила разборок. Если Тенгиз действительно метит в короли, то он никогда не опустится до того, чтобы в камере-одиночке самолично поставить на нож беззащитного в данный момент Грача, авторитетного вора, который чтил кодекс воровской чести.

Земля, как говорится, слухами полна. А что касается лагерей, тюрем и СИЗО, то здесь беспроволочный телеграф работает более чем исправно. И неприкрытое убийство южанами русского вора просто так им не сойдет…

В общем, появилась хоть и маленькая, но все-таки надежда. И главное для него сейчас – это правильно себя поставить.

Тенгиз между тем уперся в него тяжелым, непроницаемым взглядом.

– Грач?

Его гортанный, словно клекот ворона, голос завис в полутьме камеры-одиночки, и в этом слове, произнесенном с угрозой, было больше ненависти, чем вопроса. Видимо, Тенгиз уже загодя что-то решил для себя и только сдерживался, чтобы не бросить своим рукастым обезьянам тяжелую команду «фас!».

Припоминая тот момент, Грач видел, что в нем также рождался остервеневший, непримиримый зверь. И еще он хорошо помнил, с каким трудом сдерживал себя, чтобы не вцепиться мертвой хваткой в открытое горло, по самые скулы заросшее черным волосом, вцепиться пока ни сам Тенгиз, ни его рукастая банда этого не ожидают. И в то же время он догадывался, чем может закончиться для него самого это нападение.

Скрутят руки, треснут чем-нибудь по голове, потом заделают удавку из его же штанов и повесят на трубе водяного отопления, что тянулась высоко под потолком.

Самоубийство на зоне явление привычное. И лагерный кум, с ведома которого коридорный открыл камеру-одиночку, даже не почешется, чтобы разобраться в причине самоубийства.

– Ну! Допустим, что Грач. И что с того?

Он хорошо помнил, как дернулись к нему две рукастые обезьяны, однако их остановил Тенгиз, гаркнув что-то гортанное на своем языке, и снова немигающим взглядом уставился на своего врага.

– Когда спрашивают, отвечать надо!

– Чего-чего? – опешил Грач, и с его языка слетел вопрос, который едва не стоил ему жизни: – Ты, случаем, не в ментовке раньше горбатился? Там тоже это любят: «Отвечай, когда тебя спрашивают!».

И снова в камере дыхнуло смертью.

Однако и на этот раз Тенгиз все тем же властным движением руки остановил своих горилл.

– Нэ понял!

– А хрен ли здесь понимать! В ментовке это самая главная фраза: «Отвечай, когда спрашивают!». Так что ты от них недалеко ушел.

Видимо, оценив эту хохму висельника, каковым уже мог считать себя Грач, Тенгиз ухмыльнулся, и нечто жесткое, отдаленно напоминающее вымученную кривую улыбку, отразилось на его лице. А может быть, этой улыбкой он хотел снять со своих псов ту злобу и нервное напряжение, чтобы лагерной похоронной команде не пришлось раньше времени примерять на Грача деревянный бушлат.

Видать, не пришел еще срок, сообразил в тот момент Грач, и эта обнадеживающая мысль, молнией пронесшаяся в голове, заставила его взбодриться. И еще он понял тогда, что главное для него – это держать мазу.

Лицо Тенгиза между тем снова приобрело жесткое выражение, и он отрывисто спросил:

– Знаешь, кто я?

– Догадываюсь.

Явно удовлетворенный ответом, Тенгиз склонил свою черную как смоль голову, которую украшал тщательно ухоженный пробор. Чувствовалось, что у него в «семерке» есть не только личный брадобрей, но и парикмахер.

– Надеюсь также, что ты догадываешься, почему в этом гадильнике я и мои люди? – вроде бы вопросительно, но в то же время с жесткой ноткой твердого убеждения в голосе произнес Тенгиз.

Надо было держать мазу, и в ответ Грач только плечами пожал. Поди, мол, догадайся с первого раза, что у твоих на уме. И еще он, как мог, оттягивал тот момент, когда будут расставлены все точки, и одному только Богу было известно, чем закончится для него это проклятое «свидание». Однако, как ни крути, а ничего хорошего от концовки этой паскудной разборки ждать не приходилось.

Он молчал, и первым этого молчания не выдержал Тенгиз.

– Я знаю, Грач, что ты авторитетный вор, и я не хочу, чтобы между нами… – Он замолчал, видимо подыскивая наиболее доходчивые слова, и в этот момент уже понесло его самого, Павла Грачева, Грача:

– Это хорошо, Тенгиз, что ты уже знаешь, кто таков Паша Грач. Но ты еще не все знаешь, коли решился прийти ко мне не как гость, а как храпок, который попер на чужое. – Ему на тот момент надо было взять быка за рога, и он пошел внаглую: – Ты того не знаешь, Тенгиз, что «семерка» для меня не просто зона. Боровск – это моя родина. Я родился здесь, Тенгиз! А эту зону еще мой родитель топтал. Врубаешься, надеюсь?

Однако на этот страстный монолог Тенгиз только плечами пожал.

– Это твои личные проблемы, Грач. А пришел я к тебе как к авторитетному вору. И если не хочешь для себя больших неприятностей… Короче! Я учился в русской школе и поэтому знаю много ваших пословиц. И одна из них…

– Это насчет двух медведей в одной берлоге?

– Угадал.

– В таком случае тебе и твоим абрекам придется подыскивать для себя новую зону.

Он замолчал, прищурился на Тенгиза, на скулах которого вздулись крутые желваки, перевел взгляд на его сторожевых псов, которые явно не понимали, чего это медлит их хозяин. Его несло, но он уже не мог остановиться:

– Или же тебе придется передать мне всю власть! На сходняке, как того требует Закон.

Он замолчал, молчал и Тенгиз, пожирая бешено вращающимися глазами своего врага. Ему, пожалуй, никогда не забыть этого пронизывающего до мозгов взгляда. И вдруг Тенгиза прорвало:

– Так что же?! Ты хочешь сказать, чтобы я сдал тебе зону?! Да знаешь ли ты, покойник, сколько «капусты» вложено в то, чтобы на этой зоне нормальные люди имели возможность жить по-человечески? Да знаешь ли ты, козел, что здесь каждый третий из хозяйской свиты…

«Козел!»

Это было страшным оскорблением, от которого его, Грача, даже сейчас коробило и на которое он должен был немедленно ответить, но драться на тот момент с Тенгизом – все равно что бросаться с финкой на танк, и он произнес негромко, но зло и внятно:

– Вот оно, значит, что? А на пересылке братва голову себе ломает, отчего это боровская «семерка» поменяла окрас?

Эта фраза не требовала расшифровки. Тенгиз обвинялся в том, что ссучился со своими пристяжными и что именно с его помощью лагерный кум сумел выявить всю отрицаловку, а взамен этого благодарная администрация «семерки» отдала ему на откуп большую половину зоны. Братва, мол, из ШИЗО не вылазит да кровью отхаркивается, однако поделать с этой кодлой южан, пахан которой вступил в откровенный сговор с лагерным кумом и сам стал кумовской сукой, ничего не может.

Сказал и тут же пожалел об этом. Но было уже поздно. Взорвался разъяренный гортанный рык, и тут же серия страшных по своей силе ударов обрушилась на Грача…

Когда он очнулся и попытался все расставить по своим полочкам, то вдруг понял, что еще далеко не все подвластно в «семерке» Тенгизу и его людям, как хотелось бы тому думать. Если бы действительно каждый третий из хозяйской свиты кормился с рук Тенгиза и тех людей на воле, которые за ним стояли, то рукастые гориллы замочили бы его прямо там, в камере-одиночке, без лишних свидетелей, а лагерный кум списал бы это на самоубийство осатаневшего от своей безысходности психопата. Однако он, Грач, остался жив, и это не могло не вселять определенную надежду…

* * *

Разогревая себя чифирем, Грач вспоминал события полугодовой давности и невольно думал о том, насколько тонка и непрочна та самая серебряная нить, которая все еще связывала его с жизнью. И если эти козлы не побоялись замочить нового хозяина «семерки»…

Когда зэки уже заканчивали греметь ложками, выгребая из алюминиевых мисок сдобренную смальцем перловую кашу, а особо шустрые даже потянулись к двери, Грач подошел к контролеру, через которого получал с воли грев, и спросил, почти беззвучно шевельнув губами:

– Калистрат сейчас где?

Иван Полозов, Кишка, получивший свое погоняло за то, что даже несмотря на то, что жрал за троих, однако в свои тридцать лет оставался тощим, как кишка, покосился на Грача и также беззвучно отозвался:

– В Хабаровске. Говорят, будто уже показал на допросе, что эту заточку в его руку вложил ты.

Для Грача это не было сногсшибательной новостью, и он негромко уточнил:

– Выходит, парится в СИЗО?

– В нем самом.

– Сможешь выйти на нужных людей?

– Ну-у… – замялся Полозов, – кое-какие зацепки есть, но сам понимаешь, это «зелени» стоит.

– Я тебя не спрашиваю, сколько это будет стоить! – В голосе Грача появились металлические нотки. – Я спрашиваю, сможешь ли выйти на людей, которые смогли бы провести с ним кое-какую работу?

– Ну-у, точно, конечно, обещать не могу, однако…

– Тогда запоминай, что я тебе скажу!..

Глава 12

Спроси вдруг кто-нибудь у Раисы Борисовны, что с ней творится, она бы и сама не смогла толком ответить. Но одно знала точно: обратной дороги к прежней семейной жизни с Полуниным нет и быть не может.

«Господи-и-и-и!.. – порою чуть ли не кричала она, зарывшись лицом в подушку. – И это когда тебе уже далеко не тридцать и даже не сорок! Прожить с этим человеком больше двадцати лет и вырастить сына с дочерью…»

Она не ведала, что с ней творится, но уже точно знала, что не сможет жить без Рогачева. И от всего этого чуть с ума не сходила, возненавидев не только своего мужа, который все дальше и дальше скатывался в чудовищную бездну алкоголизма, но и Полину, законную жену Рогачева, с которой тот почему-то не торопился разводиться, и эту Людку-секретаршу.

И она опять вгрызалась зубами в мокрую от слез подушку, изводя себя тем, что у Рогачева остались какие-то чувства к своей жене. Ведь любил же он ее когда-то, любил…

И от одной только мысли о том, что он и свою Полину ласкает точно так же, как ласкает ее, уединившись в кабинете, она готова была возненавидеть весь свет. О Людмиле, которая могла заменить ее на протертом диване, она старалась пока что не думать – от этого можно было и в хабаровскую психушку попасть.

Она попыталась было как-то разобраться в себе, в своих чувствах – и не смогла.

Была ли это запоздалая любовь? Возможно. Но она не могла сама себе признаться в этом, потому что никогда ранее не испытывала ничего подобного. Ни в юности, ни тем более в зрелом возрасте. Ни-ко-гда! И еще больше ненавидела своего мужа, обвиняя его во всех смертных грехах.

И если она еще совсем недавно поливала подушку слезами только от жалости к себе, несчастной, то теперь это были слезы ненависти. Лютой и всепожирающей ненависти.

– Господи! – вспоминала она иной раз о Боге. – Да за что же ты меня так?..

Она ненавидела человека, от которого родила сына с дочерью, и мстила ему сейчас за неудавшуюся, как ей теперь казалось, жизнь, и ни-че-го не могла поделать со своей ненавистью, которая разъедала ее душу.

Правда, была еще одна причина этой лютой злобы к Полунину, о которой Раиса Борисовна не могла признаться даже самой себе. Она боялась, что муж узнает о ее любовной связи с Рогачевым. Зная взрывчатый характер Полунина, она догадывалась о том, что он попытается тут же «поговорить» с Рогачевым… О дальнейшем даже думать боялась.

Она не сомневалась в том, что Рогачев тут же начнет открещиваться от нее, постарается «очиститься» и тут же переметнется к этой секретарше, благо подвернулся удобный момент. И это предчувствие страшного и непоправимого не подвело ее…

Боровск уже растворялся в сгущающихся сумерках близкой ночи, когда Раиса, скрипнув калиткой, поднялась на крыльцо. Пожалуй, никому не было известно, как не хотела она сюда возвращаться, с каким трудом поднималась на крыльцо, и только то состояние, в котором пребывал последнее время ее Полунин, не позволяло прорваться наружу ее ненависти, которую она порой даже скрыть не могла.

Однако на этот раз в доме горел свет, и это неприятно удивило ее. Впрочем, Полунин мог завалиться спать и при включенном телевизоре.

Освобождаясь от туфлей на высоком каблучке, от которых за день ноги начинало ломить, Раиса Борисовна сбросила их в сенях и уже босиком прошла в «залу». И что-то екнуло у нее под сердцем. Настороженно-неприятное и холодное.

Полунин сидел в кресле перед телевизором, а чуть сбоку от него, на журнальном столике, стояла бутылка водки.

В общем-то ничего удивительного – привычная картина, но что более всего поразило ее, так это то, что муж был практически трезв, а бутылка водки едва-едва почата.

Судя по всему, Полунин ждал ее давно, видимо весь вечер, пока не стемнело. И ждал ее трезвый. И все это не предвещало ничего хорошего. Хотя, впрочем… Она теперь уже не знала, где кончается «хорошо» и где начинается «плохо».

И от всего этого, от своей неопределенности и от того состояния, в котором она пребывала все последнее время, на нее вдруг накатила такая волна злобы, ненависти и злости, что она едва сдержалась, чтобы не схватить эту бутылку, нарочито выставленную на журнальном столике, и не звездануть ею по заросшему затылку этого никчемного, вконец спившегося импотента.

Бросив сумочку на диван, она направилась было в спальню, чтобы переодеться, но в этот момент в кресле словно ожил Полунин и угрюмо произнес:

– Что так поздно?

До этого момента он никогда не спрашивал ее, отчего она слишком поздно пришла или рано, и то, что он спросил ее об этом именно сейчас, причем таким тоном, вмиг насторожило ее. Она почувствовала, как что-то сжалось внутри, а в голове лихорадочно застучала мысль:

«Неужто догадался? Или сказал кто?»

И хотя она уже давно пыталась подготовить себя к подобному разговору, но сейчас вдруг, чувствуя на себе совершенно трезвый взгляд Полунина, невольно стушевалась, забормотала что-то маловразумительное. И тут новая волна лютой ненависти накатила на нее, то ли от того внутреннего унижения, которое почувствовала в себе, то ли от того, что надо было лепетать, оправдываясь перед этим ничтожным алкоголиком.

Она ненавидела его! Люто и страстно. Но все еще боялась бросить в отечное лицо с набрякшими мешками под опухшими глазами всю правду.

Но она смогла сдержать рвущуюся наружу ненависть и пробормотала на ходу:

– Работы много.

Краем глаза заметила, как усмехнулся при этих ее словах Полунин.

– Какой работы?

И этот его вопрос прозвучал настолько двусмысленно, и было в нем столько откровенного презрения, что она едва не задохнулась, остановившись. И вновь раскаленным молоточком застучало в висках:

«Неужто все-таки знает? Знает!»

Но осознав это, Раиса Борисовна тотчас поняла и то, что не хотела бы сейчас ни этого разговора, ни выяснения отношений. Она еще не была готова к этому. Оттого и ответила, стараясь оставаться спокойной:

– Бухгалтерской работы. Или, может, уже окончательно мозги пропил, забыв, кем я работаю? – Замолчала было, однако тут же перешла в наступление: – Или думаешь, что и мне подобное дозволено? – кивнула она на бутылку.

Однако муж, казалось, даже не слышал ее.

– Работа, говоришь… бухгалтерская?.. И каждый день до поздней ночи?

– Что ты хочешь этим сказать?! – возмутилась Раиса Борисовна. Но Полунин не обратил внимания на этот возмущенный крик, продолжая бормотать, словно находился то ли в бреду, то ли в горячечном беспамятстве:

– Работы… бухгалтерской…

В какой-то момент его лицо поддернулось нервным тиком, и он уперся в нее остановившимся взглядом.

– А эта… работа… вы ее на диване? Или на твоем столе удобнее?

Раиса Борисовна вспыхнула, и ее лицо пошло красными пятнами, будто ей влепили оплеуху.

– Ты… ты о чем это? – хрипло-осипшим голосом выдавила она.

Полунин промолчал и потянулся рукой за бутылкой. Видно было, что этот разговор дается ему нелегко.

– Ты… ты ответь! – напирала она.

– Не надо, – едва слышно пробормотал Полунин, и его лицо перекосила гримаса внутренней боли. – Не надо! Ты… ты сама все знаешь.

Резким движением скрутил пробку с бутылки, наполнил стакан и залпом осушил его. Тяжело сглотнул и, поставив стакан на столик, также угрюмо повторил:

– Сама все знаешь.

И тут Раису Борисовну будто прорвало. Она рванулась к телевизору, ткнула пальцем в какие-то кнопки и, когда экран погас, стала выкрикивать что-то, бросая в лицо мужа унизительно-оскорбительные слова. Полунин вновь было потянулся за бутылкой, но она успела выхватить ее из-под руки и с грохотом ударила об пол.

По крашеным половицам растеклась лужа, и только после этого она замолчала, бросив в лужу какую-то тряпку с дивана.

Молчал и Полунин, совершенно трезвыми глазами наблюдая за женой. Потом спросил тихо:

– Что, слушать паскудно? – Помолчал и сказал, словно ударил наотмашь: – А не паскудно… ноги раздвигать?

Взглядом, полным презрения, Раиса Борисовна уставилась на мужа.

– О чем ты мелешь, алкаш несчастный?

Полунин пожал плечами.

– Действительно, о чем это я? Ведь ничего нового для тебя в этом нет.

Замолчал, и его лицо вновь исказила гримаса боли.

– Но вот то, что Рогачев…

– Алкаш проклятый! Идиот! – взвилась Раиса Борисова.

– Может, ты и права, – угрюмо кивнув, согласился с ней Полунин. – Одно жалко, узнал об этом слишком поздно.

Раиса Борисовна хотела сделать ему еще больнее, спросив, о чем он пожалел, узнав «слишком поздно». О том, что он полный идиот или алкаш законченный? Но что-то заставило ее сдержаться. А он продолжал сидеть в кресле, и только его глаза, наполненные тоской и болью, говорили о том, насколько ему сейчас плохо. В какой-то момент он даже застонал, сжав голову ладонями, но тут же распрямился, и в угрюмой тишине дома завис его вопрос:

– Ты знаешь, отчего проститутке удобен муженек-алкаш?

Помолчал и сам же ответил:

– Чтобы прикрываться его пьянством.

Раиса Борисовна усмехнулась.

– Что, хочешь мне сделать больно? Так можешь не стараться особо. Я-то хорошо знаю, кто я и кто ты. И все, чтобы ты ни говорил сейчас…

– Оскорбить… тебя?.. – усмехнулся Полунин. – Да возможно ли оскорбить тебя чем-либо?

– Алкаш! Алкаш несчастный! Импотент! – взвилась Раиса Борисовна. – Что… что ты хочешь этим сказать?!

– Кроме того, что сказал, ничего.

С этими словами он поднялся с кресла, шагнул было к жене, и Раиса Борисовна инстинктивно отпрянула назад, прикрывшись руками.

– Ударить… ударить меня хочешь?

– Боже упаси, руки о тебя марать!

Остановился напротив жены, в упор рассматривая ее лицо, потом все так же спокойно произнес:

– Пожалуй, в одном ты права. В этой жизни за все надо платить по счету. За все!

Ее ухоженное, красивое лицо дернулось, будто от зубной боли.

– Угрожаешь?

– Зачем? – удивился Полунин.

– А… а зачем же тогда эти слова?

Раиса Борисовна чувствовала, как ее снова захлестывает волна ненависти, замешанной на каком-то животном страхе. Однако и на этот ее вопрос Полунин только плечами пожал. Потом достал из-под телевизора еще одну бутылку водки, сорвал с нее пробку и нацедил себе едва ли не полный стакан.

Когда выпил, отерся рукавом рубашки, вздохнул и негромко пробормотал:

– Вот так-то, жена!

А Раису Борисовну словно заклинило.

– Ты… ты что… угрожаешь нам?

И этим «нам», сорвавшимся с ее языка, она словно призналась в любовной связи с Рогачевым.

Что-то утробное хлюпнуло в горловине Полунина, он бросил на жену остервенелый взгляд и вышел в сени. Не зная, куда он пошел и что намерен делать, Раиса Борисовна метнулась было за ним, но тут же остановилась, безучастно уставившись на захлопнувшуюся перед ней дверь. Потом подошла к журнальному столику, плеснула в стакан немного водки и, даже не поморщившись, выцедила ее до донышка.

Она не знала, что ей сейчас делать. То ли бежать к Рогачеву, чтобы предупредить о грозящей им обоим опасности, или же плюнуть на угрозы этого алкоголика и завалиться спать. Как говорится, утро вечера мудренее. Глядишь, и рассосется все до утра.

Она уж стала склоняться ко второму варианту, как вдруг распахнулась входная дверь и в полутемном проеме выросла фигура Полунина. С ружьем в руке.

И когда Раиса осознала наконец-то, что ружье уже заряжено и взведены оба курка, она вдруг почувствовала, что ее сковал ужас. В первый момент не могла даже рукой пошевелить. Как стояла, прислонившись спиной к шкафу, так и осталась стоять, упершись остановившимся взглядом в приклад.

Полунин же подошел между тем к креслу и, покосившись на онемевшую от страха жену, положил ружье на столик. Потом взял бутылку, налил с полстакана водки и медленно, будто это доставляло ему удовольствие, выцедил ее до последней капли. И все это время Раиса Борисовна неотрывно следила за каждым его движением. Водила за ним глазами, не в силах даже пошевелиться. Наконец разжала плотно сжатые губы, спросила, затаив дыхание:

– Зачем?

– Что зачем?

– Ружье!

Полунин молчал, будто раздумывал, стоит ли опускаться до новых объяснений, наконец произнес негромко:

– Я же говорил тебе… за все надо платить.

И замолчал. И тишина была такая, что стало слышно, как за окном зудит комар.

– И… и ты?.. – сглотнув подступивший к горлу комок, выдавила из себя Раиса Борисовна. – И ты сможешь?..

Переполненная страхом, она следила за каждым движением мужа, словно кошка за мышью, и когда Полунин потянулся рукой к ружью, Раиса Борисовна закричала дико, по-звериному, и бросилась на мужа.

От ее толчка он упал в кресло, и следом за этим раздался гулкий выстрел…

Картина, которую увидели соседи, прибежавшие на женский крик и хлесткий звук выстрела, была ужасной.

В залитом кровью кресле полулежал Олег Полунин, а под его рукой, безжизненно свисавшей с подлокотника, лежало ружье.

На полу в истерике билась Раиса Борисовна.

«Скорая помощь» Полунину уже не требовалась, и соседи вызвали милицию…

* * *

После лошадиной дозы снотворного, которую врач вкатил Раисе Борисовне сразу же после того, когда ее в шоковом состоянии привезли в больницу, она проспала не менее полусуток, и когда открыла глаза, с трудом приходя в себя, небольшую больничную палату на одну койку заливали солнечные лучи. Из коридора доносились голоса и чьи-то шаркающие шаги.

Еще не в состоянии полностью воспринимать действительность, она обвела помутневшим взглядом стены палаты, остановила глаза на стуле, что стоял в ногах, облизала языком пересохшие губы, силясь припомнить, как же она оказалась в этих стенах. В какой-то момент что-то скрежетнуло в голове, словно проржавевшее колесико сдвинулось с места, и услужливая до гадости память вернула ее в прошедшую ночь. В воспаленных мозгах что-то закружилось, и тут же захороводилась кровяная купель.

Совершенно трезвый Полунин, бутылка водки на журнальном столике, ружье… Но главное – его слова. Беспощадные, тупой болью отзывающиеся где-то в затылке:

«Работа, говоришь? Бухгалтерская?.. А эта работа ваша… вы ее на диване… или на твоем столе удобнее?..»

Она вспомнила, как испугалась, что он бросится на нее с кулаками.

«Что, слушать паскудно? А не паскудно ноги раздвигать?.. – И дальше: – Надеюсь, ты знаешь, отчего муж-алкаш столь удобен проститутке? Чтобы его пьянством прикрываться».

Она что-то кричала, бросала ему в лицо столь же злые, полные ненависти слова, как вдруг он проговорил негромко:

«Вот так-то, жена. За все надо платить…»

Вороша в памяти тот страшный момент, она застонала, закрыв лицо руками, а в нос, словно это было наяву, ударил тошнотворный запах крови.

Ее вскрик, видимо, услышали в коридоре, дверь приоткрылась, и в палату вошла молоденькая медсестра.

– Вы проснулись? – участливо спросила она. – Вам плохо?

Раиса Борисовна только головой качнула отрицательно.

– Может, еще немного поспите?

– Нет, не надо.

Сейчас ей более всего хотелось остаться одной, но медсестра не уходила, и это начало раздражать ее.

– Я же сказала, ничего не надо.

Было видно, что девушка замялась.

– Я, конечно, понимаю, сейчас вам нужен покой, но… В общем, посетитель к вам.

В глазах Раисы Борисовны проскользнула настороженность, сменившаяся страхом. Более всего она сейчас боялась назойливо-настойчивых вопросов, оттого и спросила с едва скрываемым испугом:

– Следователь?

– Нет, не следователь. Правда, из прокуратуры звонили тоже и просили сообщить им, когда вы проснетесь и сможете побеседовать с ними.

– Так кто же?

– Господин Рогачев. Никита Макарович. Правда, я сказала, что вы еще спите, но он все-таки решил дождаться.

«Никита!» – эхом пронеслось в голове, и Раиса Борисовна вдруг почувствовала, как ее начинает отпускать страх и уже не так сильно стучит в висках.

– Так что же ты!.. Пригласи!

Она ждала «своего Никитушку», надеялась на него, и единственное, чего опасалась, так это того, что медсестра заметит всплеск радости в ее глазах и сможет догадаться о ее чувствах.

Однако Рогачев зашел в палату один и, плотно прикрыв за собой дверь, спросил едва слышно:

– Ну, как ты тут?

– Нормально, – также негромко ответила Раиса Борисовна, не зная, что он хотел спросить этими, в общем-то, ничего не значащими словами. – Врач укол сделал, успокаивающий… в общем, за ночь вроде бы оклемалась.

Согласно кивнув, Рогачев присел на стул, что стоял в ногах койки, и как-то искоса прошелся по ее лицу настороженным взглядом.

– Это хорошо… хорошо, что оклемалась.

И замолчал надолго, отчего в ее голове сразу же закружился хоровод вопросов.

– Ты… ты здесь один?

Она имела в виду, не сопровождает ли его кто-нибудь из прокуратуры, и Рогачев понял ее правильно.

– Один. Пока что один. – Его взгляд вдруг стал предельно жестоким, и он каким-то неестественным шепотом произнес: – Ты смогла бы подняться сейчас?

– Конечно. А что?

– Поговорить бы надо. Пока тебя следователь допрашивать не стал. В общем, здесь не место.

– Да, конечно… сейчас, – засуетилась Раиса Борисовна, спуская ноги с больничной койки. – Я мигом. Халат вот только наброшу.

Рогачев угрюмо кивнул и все так же негромко проговорил:

– На скамейке буду ждать, в саду.

В больничном саду, огороженном двухметровым штакетником, было тепло и покойно, однако на душе у нее кошки скребли, и когда Раиса Борисовна присела на скамейку, где ее поджидал насупившийся Рогачев, единственное, что она могла сказать, разведя руками:

– Вот так-то, разлюбезный ты мой! Как говорится, человек предполагает, а боженька располагает. Думали одно, а получилось…

И замолчала надолго.

Молчал и Никита Макарович, и только угрюмое сопение выдавало его состояние. Наконец он поднял голову и хрипло спросил, уставившись неподвижным взглядом в какую-то точку на огромной лиственнице.

– Зачем?.. Зачем ты его?

На его крутых скулах играли взбугрившиеся желваки. Раиса Борисовна удивленно сморщила носик.

– Ты это о ком?

– О Полунине! – резким голосом бросил он. – О муже твоем законном!

Раиса Борисовна вскинула на Рогачева удивленные глаза. Более всего ее поразили последние слова: «О муже твоем законном!» Будто не он рога Олегу наставлял. Она сжалась, словно на нее замахнулись кулаком, и с неподдельной болью в голосе прошептала:

– Что-то не пойму я тебя, голубь ты мой! У Олега белая горячка началась… он за ружье схватился…

– Ты эту сказочку про белую горячку следователю в прокуратуре рассказывать будешь, – оборвал ее на полуслове Рогачев, и было видно, что он едва сдерживает себя. – Следователю! А не мне…

Ее лицо пошло красными пятнами, губы побелели, и она процедила с непонятной ей самой ненавистью в голосе:

– Вразумись, Никита! Или ты, что же… убийцу из меня хочешь сделать?

Раиса Борисовна вскинула на Рогачева воспаленно-красные глаза, еще не веря в свое предчувствие и надеясь увидеть на его лице хотя бы немного сочувствия, но сжатые челюсти Рогачева продолжали оставаться каменными. Словно и не он это был, любящий и нежный, а какой-то совершенно другой Рогачев – жестокий, чужой и невосприимчивый к ее беде и боли.

– Ты… ты что же… ты хочешь сказать?.. – продолжала бормотать она бессвязно-горячечным шепотом.

– Рая-я-я! – выдохнул Рогачев, с силой сжав ее ладони. – Очнись! И я тебе русским языком повторяю: всю эту чушь про белую горячку и про самоубийство своего дебила ты будешь нести в прокуратуре, а не мне…

– Он… он сам!..

– Врешь! – качнул головой Рогачев. – Врешь! Я уже с племяшом своим встречался, и он…

Раиса Борисовна отшатнулась от Рогачева в сторону, и ее лицо перекосила судорожная гримаса боли.

«Врешь!..»

Никогда раньше этот человек не позволял себе так и в таком тоне разговаривать с ней.

«Господи милостивый, за что?»

Ей бы сейчас самое время разреветься по-бабьи, но она все-таки нашла в себе силы собраться и негромко, словно боялась, что ее могут услышать, пробормотала:

– И что он… твой прокурор?

Никита Макарович только рукой махнул на это.

– Господи, и надо же дурой такой быть! Ну зачем… зачем тебе надо было Олега?..

Она долго, очень долго молчала, не в состоянии понять, что же такое творится с любимым ею человеком, в котором она видела свою надежду и опору, и едва слышно произнесла:

– Я… я испугалась очень, а он… он хотел убить меня. И когда схватился за ружье… – И она всхлипнула, закрыв лицо руками. – Я… я даже не думала, что в нем осталась хоть капля ревности.

– Ревности?.. – настороженно переспросил Рогачев. – Так что, твой Полунин?..

Отерев ладошкой заплаканные глаза, Раиса Борисовна утвердительно кивнула.

– Да! Донесли ему!

Никита Макарович едва не застонал сквозь стиснутые зубы.

– Ты уверена в этом?

На ее лице отразилось некое подобие кривой ухмылки.

– А с чего бы он тогда, спрашивается?..

– Вот же твари! – скрежетнул зубами Рогачев, лихорадочно соображая, какие последствия для него лично могут быть, если вдруг этот «доброжелатель», настучавший Олегу Полунину про любовную связь его жены с его же покровителем и другом, сообщит тому же Рябову, что Полунин руки на себя наложил не просто по пьяни, а когда узнал про измену своей жены с главой районной администрации, всесильным Никитой Рогачевым.

Ничего хорошего при таком раскладе ждать не приходилось. Ни ему лично, ни тем более Раисе. И ежели его прокурорский племяш не сможет удержать эту ситуацию в своих руках, то паскудный мент, с которым у него не складывались «нормальные» отношения, расколет эту дуру с кукольной мордочкой и красивыми, белоснежными бедрами в один присест.

А Раиса Борисовна бормотала, словно в забытьи:

– Я люблю тебя, Никитушка! А он… Олег…

– Заткнись! – почти рявкнул на нее Рогачев. И когда она замолчала, непонимающе-обиженно хлопая глазами, уже чуть мягче произнес: – Не будь дурой и… забудь все.

– Что… все? Я… я не понимаю тебя. И я… я очень люблю тебя, Никита.

Рогачев снова едва не застонал в бессилии перед бабьей дурью, но все-таки сдержался, чтобы не обложить ее матом. Только и сумел, что сказал, ненавидяще сверля глазами:

– Мой племяш Рябова от тебя уберет, а в прокуратуре продолжай настаивать на своих первоначальных показаниях. Мол, этот твой дебил сам себя, и ты даже ружье не могла перехватить. Надеюсь, это тебе понятно?

– Понятно, – глухим эхом отозвалась Раиса Борисовна.

– Хорошо, теперь слушай дальше! До его похорон прокантуйся в больнице и сразу же после поминок уезжай хоть в Хабаровск, хоть к черту на кулички.

Раиса Борисовна вопросительно уставилась на Рогачева.

– А ты?.. Как же я без тебя-то?

Никита Макарович чуть не взорвался от бабьей непроходимой дури.

– Делай, что тебе говорят! И помни… помни про Рябова. Этот волчара церемониться с тобой не будет. И пальчики твои на прикладе высветит, и следственный эксперимент проведет.

Однако то ли она продолжала находиться под воздействием сильнодействующего лекарства, то ли у нее действительно мозги напрочь отшибло после того страшного кровавого выстрела, но она, судя по всему, мало что понимала относительно Рябова и только выдавила из себя свистящим шепотом:

– Я, значит, к черту на кулички, а ты здесь к этой малолетке под юбку?

Теперь уже в ее зеленых глазах плескалась откровенная ярость, и она не могла себя более сдерживать. Наружу рвалось все то, отчего она не спала ночами:

– Ну и сволочь же ты, Рогачев! Когда я тебе нужна была, так ты в любви клялся, а как насытился да молоденькую дуру на мое место заприметил, так сразу же на выселки меня? Благо, повод хороший нашелся! А я-то, дура…

– Ты о чем, Рая? – вскинулся Рогачев, думая в то же время о том, как бы не услышал все это посторонний. – Окстись! О чем ты?

– О Людмиле твоей! О секретарше. Или думаешь, что тебе здесь все дозволено?!

– Не будь дурой! – попытался осадить ее Рогачев. – Или у тебя мозги расплавились?

– Мозги, говоришь, расплавились? – прищурилась на Рогачева Раиса Борисовна. – Они у меня не сейчас расплавились, а когда ты меня убаюкивал, чтобы я с тобой в постель легла. Но ничего, ничего, – горячечным шепотом шептала она, не в силах, видимо, уже сдерживать рвущуюся из нее ненависть: – Ничего, голубь ты мой, ничего! Своего Полунина я похороню по-божески, но запомни: отсюда я ни-ку-да не уеду, и моли Бога, чтобы я не отправила в краевую прокуратуру нашу с тобой бухгалтерию по «Алтынлесу».

Замолчала было, поднимаясь со скамейки, и уже чуть спокойнее закончила:

– Надеюсь, понимаешь, о чем я тебе говорю?

Глава 13

Будучи профессиональным сыщиком, Вячеслав Иванович на своем личном опыте знал, что такое уличное ограбление. Если грабителя не взяли по горячим следам, трудно надеяться, что убойный отдел МУРа или тот же Турецкий смогут выйти на убийцу. И он решил еще раз напомнить о себе Турецкому. Набрал номер его мобильного телефона и был весьма удивлен, услышав бодрый голос друга?

– Славка! Рад тебя слышать. Считай, что ты сэкономил на моем джете кучу денег – только что собирался тебе звонить.

– Что?.. – насторожился Грязнов. – Удалось накопать что-нибудь конкретное?

– Ну, насчет конкретики – это пока что вилами на воде писано, но кое за что мне удалось зацепиться. Не без помощи Бойцова, конечно.

Грязнов не верил своим ушам.

– Так, хорошо. И за что же удалось зацепиться?

– Ну, хотя бы за то, что ты был прав в своем предположении. Судя по всему, ограбление было всего лишь прикрытием убийства твоего коммерсанта.

Задумываясь порой о нелепой смерти Ходуса, которая пришлась на пике противостояния боровских промысловиков всемогущему «Алтынлесу», Вячеслав Иванович мог предполагать и подобное развитие событий, но чтобы вот так, с уверенностью в голосе…

– Это что, одна из версий убойного отдела или…

– Считай, что это рабочая версия, и слушай сюда. Пока что стопроцентно утверждать не могу, но мне вроде бы повезло, и я вычислил убийцу твоего коммерческого директора. Насколько я могу предполагать, это профессиональный киллер, работающий только кастетом, причем по одному и тому же сценарию.

– Ночное ограбление и убийство?

– Да. Но только в обратном порядке. Убийство и уже как прикрытие – ограбление. Точно так же в июле прошлого года был убит в Москве некий Владов. И убийца, естественно, не найден.

Владов!

Грязнов вдруг почувствовал, как в голову ударило жаркой волной, и он осипшим от волнения голосом уточнил:

– Геннадий Владов? Ты, случаем, не ошибся?

И то, каким тоном это было сказано, заставило Турецкого насторожиться.

– А ты что, знал этого Владова? Да, Геннадий Николаевич Владов.

– Знал ли я Владова?! Да его весь Хабаровский край знал! Спецкор краевой газеты. И после каждой его публикации на криминальную тему здесь начинался такой ор, что не приведи господь.

– Интересно! Весьма и весьма, – пробормотал Турецкий. – А в Москве-то что он делал?

– Что в Москве делал? – напрягая память, переспросил Грязнов. – Точно, конечно, я сказать не могу, но, если не ошибаюсь, он решился раскрутить ту цепочку из больших и малых чиновников, которые переводят кедровники и елово-пихтовую тайгу во всякую ненужную хренотень, после чего нашим лесорубам выдаются порубочные билеты и тот же кедр беспрепятственно уходит в Китай, в Японию и в Корею. Что он узнал в Москве, я не ведаю, но когда в Хабаровске поднялся ропот относительно его убийства – знавшие его люди не очень-то верили в версию ограбления, им быстренько закрыли рты, а Владова похоронили на городском кладбище.

– То есть он хотел размотать тот клубок откровенно криминальных чиновников, которые жируют на вашей тайге?

– Не только чиновников, но и всех этих АО и прочих совместных предприятий вроде рогачевского «Алтынлеса».

– Ясно, – подытожил Турецкий и тут же задал вопрос, заставивший Грязнова сделать «стойку»: – Слушай, Слава, я вот о чем подумал… В том черном списке Владова вашего «Алтынлеса» случаем не было? Я имею в виду, Владов не накатывал на руководство «Алтынлеса» в своих публикациях?

– Господи, да о чем ты спрашиваешь?! – уже думая о возможной взаимосвязи этих двух убийств, повысил голос Грязнов. – Именно «Алтынлес» был отправной точкой Владова. И если бы не это убийство, то еще неизвестно, чем бы лично для Рогачева закончился тот вояж Владова в Москву.

Замолчал было, однако тут же спросил:

– Выходит, ты тоже не исключаешь версии, что убийства Ходуса и Владова имеют общую цель?

– Пока ничего точно сказать не могу, но, как сам догадываешься…

– Что, слишком много наслоений?

– Считай, что угадал.

Это уже было то самое «что-то», за что Александр Борисович Турецкий мог бы зацепиться в дальнейшей раскрутке убийства Ходуса. И Грязнов «озвучил» вертевшийся на языке вопрос:

– Слушай, Саня, а по убийце Владова что-нибудь удалось накопать? Я имею в виду оперов Бойцова.

– В том-то и дело, что крохи. Свидетельница, знакомая Владова, с которой он и шел к ней домой и которая просто чудом осталась жива после скользящего удара кастетом в висок, показала на допросе, что она запомнила на всю оставшуюся жизнь, так это синюшные от наколок кисти рук убийцы. И еще, что также запомнилось ей, это огромные, несмотря на его молодость, залысины, которые обнажились после того, как с его головы упала кепка.

– А рост, возраст, какие-то особые приметы?

– Что-то около тридцати лет, довольно высокий, плечистый мужик. Судя по ее рассказу, рост около ста восьмидесяти пяти сантиметров. На это, кстати, указывают и характеристики тех ударов кастетом, от которых скончались и твой Ходус, и журналист Владов.

– А словесный портрет? – не отставал Грязнов.

– Вот с этим, должен тебе признаться, совсем худо. По тому, что слепили муровские криминалисты, можно брать каждого второго мужика ростом выше ста восьмидесяти сантиметров.

Теперь можно было бы и закругляться, Турецкий и так сделал выше возможного, однако Вячеслав Иванович не удержался, чтобы не задать вопрос «на посошок»:

– Что думаешь дальше делать?

– Работать, Слава, работать. Ну, а там уж… посмотрим, куда кривая выведет.

Поблагодарив Турецкого и пообещав «в самом скором времени наведаться в Москву», Вячеслав Иванович достал из холодильника початую бутылку водки – на Пятигорье уже наваливался вечер – и, пошарив глазами по коммунистически пустому холодильнику относительно закуски, наполнил свою любимую хрустальную рюмку. Он понимал, что после разговора с Турецким не сможет заснуть, и надо было проанализировать и разложить по полочкам всю ту составную информацию по Москве, Хабаровску и Боровску, от которой, видимо, и надо будет плясать, как от печки.

Последнюю рюмку он выпил, когда уже засеребрились в рассветной подсветке кроны вековых лиственниц на сопке, и он чисто машинально посмотрел на часы. Четыре утра, точнее говоря – пятый. В МУРе, поди, уже все опера в разгоне, и у начальника убойного отдела образовалось крохотное оконце. Теперь можно вроде бы и позвонить.

Бойцов словно ждал этого звонка. По крайней мере явно обрадовался, услышав знакомый генеральский баритон.

– Вячеслав Иванович, рад слышать вас!

– А я-то как рад слышать тебя, – не удержался Грязнов. – Кстати говоря, большое тебе спасибо за ту помощь, что оказал Турецкому. Он тут намедни прозвонился мне, и я… Короче говоря, в долгу не останусь. Как только начнется осенняя охота, жду тебя у себя.

– Да о чем вы, Вячеслав Иванович! Это Турецкому спасибо. Он сделал то, что надо.

Бойцов, видимо, хотел сказать, что Турецкий проделал ту работу, которую должны были проделать следователь районной прокуратуры и опера убойного отдела, но Грязнов не дал ему договорить:

– Ладно, не прибедняйся! И Турецкому спасибо, и тебе. И вот что я по этому поводу хотел бы уточнить…

Он попытался как можно точнее сформулировать вопрос и наконец произнес:

– Слушай, Игорь, сейчас трудно найти в Москве профессионального киллера?

– Вы имеете в виду – нанять? – уточнил Бойцов.

– Естественно.

– Да как сказать? – не очень-то поспешая с ответом, задумался Бойцов. – Сейчас, конечно, не девяностые годы, когда киллеров на Москве было больше, чем актеров на Мосфильме… Да, впрочем, все это вы лучше меня знаете, но сейчас…

– Я имею в виду рискового и в то же время умного профессионала, – уточнил Грязнов.

– Трудно!

– А если срочная необходимость?

– Будут искать на стороне.

– А если воспользоваться услугами тех, кто был осужден в те же девяностые, а теперь вышел на свободу?

– Вышел на свободу? – задумался Бойцов. – Ну, что я могу сказать? Лично у меня подобных вариаций не было. И думаю, не будет. Залетные – и те соглашаются редко, а вот что касается тех, кого взяли на Москве и он уже оттоптал зону?..

Он хотел сказать, что дураков сейчас осталось мало: каждый приличный киллер знает, что он «висит» на картотеке в МУРе и, как только где-нибудь проклюнутся его почерк и характеристики, он тут же будет взят убойным отделом МУРа. Знал это и Вячеслав Иванович Грязнов, а потому, еще раз поблагодарив Бойцова, положил на стол мобильник и снова посмотрел на «ходики», что висели на стене. Пора было принимать душ, бриться, пить чай и идти на работу.

* * *

Когда Грязнов расспрашивал Бойцова о том, возможно ли сейчас в Москве найти надежного профессионального киллера, он еще сам не мог понять, что именно насторожило его в рассказе Турецкого, и только после обстоятельного анализа всех фактов его интуиция профессионального опера подсказала версию, которая могла бы стать рабочей. В одиннадцать дня, когда начальник Боровской криминальной милиции заканчивал все разгоны, оперативки и непредвиденные совещания, он поплотнее прикрыл дверь своего кабинета и вытащил из «памяти» телефон Рябова.

После обмена взаимными любезностями спросил негромко:

– Ты сейчас в кабинете один?

– Как узник замка Иф, – отшутился Рябов.

– Говорить можешь?

– Само собой.

– В таком случае слушай сюда, как говорят в Одессе, а потом я тебе задам несколько попутных вопросов.

И он пересказал вкратце информацию Турецкого, заострив внимание Рябова на том, что и журналист Владов, и коммерческий директор зверопромхоза Ходус были, судя по всему, убиты одним и тем же лицом, хотя, по всей вероятности, и Ходус, и Владов совершенно не знали друг друга. И закончил, казалось бы, совершенно необязательным вопросом:

– Так вот, я и спрашиваю тебя, товарищ подполковник, не наводит ли все это на определенные размышления?

Рябов молчал, и Грязнов вынужден был повторить свой вопрос.

– Да-да, я слышу, – наконец-то откликнулся Рябов, и в его голосе было нечто такое, что заставило Грязнова насторожиться. – Скажи, а эта информация насчет кастета… точная?

Уже догадываясь, что его рассказ чем-то зацепил начальника криминальной милиции, Грязнов все так же негромко, чтобы не услышал кто-нибудь в коридоре, произнес:

– Точнее не бывает. Это заключение двух судебно-медицинских экспертиз и тех экспертов, которые работали по этим убийствам. А что это ты вдруг?..

Он хотел было спросить, с чего бы это начальник сделал стойку на точности проведенных экспертиз, однако явно взволнованный Рябов понял его без лишних слов.

– Убийство Парамонова помнишь?

– Это что, того кандидата, который претендовал на место главы администрации нашего района? И был главным конкурентом Рогачеву?

– Он самый! Они тогда при первом голосовании равное количество голосов набрали, Парамонов даже обогнал немного нашего Макарыча, и все уже думали тогда, что спекся Рогачев. Возможно, так бы оно и случилось, если бы…

– И убили его, кажется, незадолго перед повторным голосованием?

– Так точно! Он допоздна засиделся в своем штабе, а когда чуть ли не под утро возвращался домой, его ударили кастетом по голове. После чего обчистили карманы, и убийца словно испарился в воздухе.

Вячеслав Иванович верил и не верил в свою удачу. Опять профессионально поставленный удар кастетом по голове, и опять прикрытие ограблением.

– Карманы обчистили, а часы с руки не сняли? – осипшим от волнения голосом уточнил он.

– Да, именно так и было. Я еще подумал, не спугнул ли кто грабителя.

– Можешь быть уверенным, не спугнул, – успокоил Рябова Грязнов. – Точно так же были зачищены и Ходус с Владовым. Все карманы вывернуты наизнанку, а весьма дорогие часы остались на руке. И я так думаю, что тот умелец был весьма опытным «мясником», который хорошо знал, что деньги не пахнут, а вот дорогие часы – это улика… – Замолчал было, однако тут же спросил: – Ну, и что дало следствие?

Рябов поначалу только хмыкнул, однако Грязнов ждал развернутого ответа, и он нехотя пояснил:

– Короче говоря, так. Наш прокурор, считай, взял весь ход расследования в свои руки, полностью отстранив моих оперов от этого дела, и его сучий следователь выдвинул версию, с которой уже не желал сворачивать.

– Судя по всему, по приказу того же прокурора, – уточнил Грязнов.

– Естественно! Впрочем, он даже не скрывал этого.

– И они, если не ошибаюсь…

– Да, выдвинули обвинение к помощнику Парамонова, который якобы знал о том, что конкурент товарища Рогачева носит всегда при себе довольно крупную сумму в валюте, якобы для подкупа избирателей, и состряпали все так, что парня укатали на десять лет колонии строгого режима.

– Лихо!

– Вот и я о том же говорю.

– А наш Никита Макарыч после этого…

– Так точно! У него уже не было достойных соперников, и он стал полновластным хозяином района.

Это был еще один факт в пользу версии Грязнова, и он, уже не сомневаясь в своей правоте, спросил:

– Слушай, Иван, а ты никогда не думал о том, что убийцей Парамонова мог быть какой-нибудь умелец, завязанный на вашей «семерке»?

– Да о чем ты, Вячеслав Иванович! Это была наипервейшая версия, которую я стал прокачивать, но… – Рябов тяжело вздохнул, будто его уличили в чем-то нехорошем, и пояснил: – Можно сказать, китайским неводом прочесал весь район, однако это была пустая трата времени. Из тех зэков, которые после освобождения остались в районе, никто ничего подобного сделать не мог. Во-первых, это вполне адекватные мужики, которые вряд ли по новой хотели бы вернуться на нары, а во-вторых, практически у всех надежные алиби.

В исходе подобного «прочесывания» Грязнов даже не сомневался, и он тут же уточнил свой вопрос:

– Я имею в виду не освободившихся к тому времени, когда был убит Парамонов, а тех, кто еще мотал сроки на зоне.

И снова послышался сначала тяжелый вздох, а потом столь же удрученный ответ:

– Ты же знаешь, что ход туда для меня и моих оперов заказан. И первыми меня туда никогда не пустили бы бывший хозяин лагеря и его правая рука – лагерный кум, у которого с зоной были довольно сложные отношения.

– Южане и славяне? – уточнил Грязнов.

– Да, они самые. Насколько мне известно, на него работал Тенгиз со своей группировкой, и он как можно сильнее старался зажать тех, кто не желал ходить под южанами.

– Ясно, – подытожил Грязнов. – Ну, а сейчас ты бы мог кое-что провентилировать относительно «семерки»? Я имею в виду тех зэков, которые освободились год назад или чуток поболее?

– Надо будет попробовать.

– В таком случае послушай. Не сегодня-завтра мне должны переслать из Москвы фоторобот убийцы Владова, сделанный со слов свидетельницы, и, судя по всему, этот же умелец замочил и Парамонова с Ходусом. Так что не позже, чем завтра, он будет у тебя на столе, а теперь бери карандаш и записывай его характеристики. Кстати, забыл спросить… Тот убийца, который приложился кастетом к голове Парамонова, случаем не левша?

– Честно говоря, не знаю. Удар, который был нанесен этому несчастному, пришелся прямо по темечку.

«Темечко! – мысленно отметил Грязнов. – Ходус также был убит поставленным ударом кастетом по темечку. И только в случае с Владовым он был нанесен ближе к левому виску. Судя по всему, помешала та женщина, которая шла рядом с Владовым».

Пока что все работало на его версию, и, уже положив мобильник на стол, Вячеслав Иванович мысленно перекрестился, чтобы не спугнуть удачу.

Глава 14

Скорчившись от боли, которая захватывала в огромные раскаленные клещи все его тело, расползаясь от паха к спине, а от челюсти, до которой он боялся даже дотронуться, к затылку, Калистрат лежал на грязной шконке и с ужасом думал о том, что ждет его ночью. От омерзительно грязной стены с выщербленной штукатуркой тянуло вековой затхлостью, будто он не в СИЗО был, а на заброшенном кладбище с провалившимися могилами. Ему хотелось сейчас умереть, но он не мог. И от этой своей немощной беззащитности и от полнейшей безнадежности изменить что-либо Калистрату впору было завыть тягуче-тоскливым звериным воем, но он не мог позволить себе и этого.

«Пикнешь, с-с-сучара, кол в жопу засадим!»

Он знал, что эти слова, брошенные ему кем-то из сокамерников, не были пустой угрозой, и теперь лежал, скрючившись от пожирающей боли и только боялся застонать лишний раз. Он уже знал, что последует за этим. Зловонное дыхание Палача, как мысленно окрестил он рукастого громилу, один вид которого вселял ужас, резкий рывок и удар лицом о бетонный пол.

Пронзительная боль с подступающей к горлу тошнотой, но его уже заставляли подниматься с пола и вновь забираться на шконку. А «помогали» ногами.

Еще и суток не прошло, как его бросили в этот кошмар, в этот омерзительно-грязный пенал полутемной камеры, а он уже начинал понимать, в какое дерьмо вляпался и чем все это может для него закончиться. И от этой тяжести навалившегося понимания зарыдал беззвучно, сжавшись в комок. Он корчился от боли и в то же время не хотел верить в тот кошмар, который ему еще предстояло пережить. И затрясся невольно, не в силах сдержать рвущихся из глотки рыданий.

– Что, хреновато? – раздался над ухом «участливый» хрип Палача, более похожий на клекот старого, простуженного ворона. – Так это, козел, пока что только разминка. А вот по-настоящему хреново… думаю, ты еще даже не догадываешься…

И заржал радостно, будто кайф словил необыкновенный. Радостно загоготали и три подельника по пыточному делу, которые до этого лениво перебрасывались в картишки за колченогим столом. А кто-то из них прокаркал:

– Ты того… спроси у этого петуха, может, целяк еще? Ежели целяк, то я первым буду.

Онемевший от страха Калистрат с ужасом слушал, что ждет его ночью, а за столом уже давились от радостного гогота.

– Спроси-спроси! Я страсть как люблю таких!

Дальнейшего Калистрат не слышал. Его мозг сковал животный ужас, и он уже не понимал, о чем говорят его мучители. Он был наслышан про пресс-хаты и камерные разборки, проводимые в назидание крысятникам и провинившимся, однако здесь творилось нечто совершенно иное, страшное и беспощадное. И его теперь мучил один-единственный вопрос: почему?.. Почему именно его, Калистрата?.. И в чем же он настолько провинился, что его бросили на растерзание этим волкам?

Он пытался доискаться до ответа, но его мозг отказывался работать, закрывшись от боли и внешнего мира каким-то барьером, и Калистрат вдруг почувствовал, что его глаза слипаются и он засыпает помимо своей воли. Однако это не было сном и не было явью. Просто он увидел себя в той самой боровской «семерке» и будто бы наяву услышал голос Тенгиза:

«Откуда будешь, шкет?»

Он хотел было огрызнуться на «шкета», но вовремя сообразил, что перед ним стоит пахан «южан», о котором был наслышан еще на этапе, и довольно спокойно ответил:

«Хабаровский этап».

«Первоходок?»

Калистрат на это только вздохнул тяжко.

Судя по всему, Тенгиз оценил этот его вздох по-своему и уже более доброжелательно спросил:

«И за что же тебя, голубя, на строгий режим?»

«Мокруха!»

«Даже так?!» – удивился Тенгиз, а его ближайшее окружение уважительно хмыкнуло. Мокруха – это уже серьезная заява на свое место в криминальном мире.

«И как же тебя звать-величать прикажешь?»

«Калистратом».

«Ну что же, погоняло достойное, его и носить будешь, – подытожил Тенгиз и кивнул черной как смоль головой на свободную панцирную койку: – Обживайся помалу и будь как дома».

Наслушавшийся в СИЗО о тех порядках и законах, которые господствовали на зонах, и уже готовившийся к самому худшему, Калистрат чуть не расплакался тогда от этих слов и уже загодя стал послушной и верной тенью Тенгиза. И продолжалось так до тех пор, пока зону не принял новый хозяин, полковник Чуянов, видимо, решивший обломать рога пахану, под которым уже ходила большая половина колонии.

В то утро, Калистрату оно запомнилось омерзительно дождливым и холодным, его поставили на подчистку промзоны, сунув в руки метлу, как вдруг его окликнули. Обернувшись на голос, он увидел незнакомого зэка, махавшего ему рукой от ворот столярного цеха.

Положив метлу, он подошел к воротам столярки и негромко, с достоинством произнес:

«И чего скажешь?»

Однако блондин даже не обратил внимания на его вопрос и только усмехнулся нехорошо. Правда, эту его усмешку он вспомнил чуть позже.

«Калистратом, значит, будешь?»

«Ну!»

«Привет тебе от Сизого».

В ту минуту он даже сообразить не успел, что к чему, а его уже заволокли в столярку, и он только там понял, что вместе с этим «приветом» надвигается нечто страшное. Рванулся было к двери, но кто-то подставил ему подножку, и уже когда он падал, его догнал хлесткий удар кулаком в ухо.

Потом еще удар, еще… Кто-то ткнул его мыском сапога сначала по ребрам, потом по печени, он сжался было, прикрываясь от сыпавшихся на него ударов, но в этот момент чей-то литой кулак опустился ему на затылок, и он словно завис в болезненно-кровавом пространстве.

Очнулся от запаха дурманно пахнувшей стружки, и единственное, что раскаленной болью пронзило его сознание, это то, что ему не просто «передали привет» от Сизого, который также топтал зону в малолетке, но сейчас его еще и опустят, приложившись к его оголенной заднице поочередно.

И тут его вырвало.

Вырвало страшно, выкручивая кишки наизнанку, будто все внутренности воспротивились тому страшному, унизительному и паскудному, что ждало его впереди. Ему мстили страшной местью, видимо, выполняя заказ Сизого.

Он шевельнулся на куче, придерживая рукой спущенные штаны, и в этот момент его пробил не менее страшный понос…

«Вот же падла! – выругался кто-то. – Не мог, козел, не обделаться».

В этот момент дернулась входная дверь, предупредительно закрытая на щеколду, и в нее требовательно забарабанили кулаком. Это было спасением.

Барахтаясь в собственной блевотине, он стал натягивать штаны, а ему в уши уже вкладывали слова:

«Запомни! В должниках ты у Сизого ходишь. За то, что подставил его и он из-за тебя теперь, сучара поганая, зону топчет. Так что, все еще впереди».

Уже за дверями столярки его вырвало снова, и он, словно пьяный, побрел на подкашивающихся ногах к огромной луже, чтобы замыть свой позор.

Когда рассказал об этом Тенгизу, тот только скрипнул зубами и пробормотал негромко:

«С нового этапа беспредельщики. И уже кто-то проплатил за твою задницу. Судя по всему, все тот же Сизый».

«Как… проплатил?»

Калистрат хорошо помнил, как на него, как на недоразвитого, удивленно покосился Тенгиз.

«Да очень просто. Заказали, выходит, твою задницу. Чтобы с позором великим по зонам шел».

«И что же мне теперь делать?» – голосом, осевшим от страха, спросил он.

«Меня держаться, – посоветовал Тенгиз. – Попробую разобраться, но не сразу, конечно. И еще совет: не вздумай об этом языком своим трепать, тебе же хуже будет».

Однако он страшился не только позора. Боялся он и того, чтобы лишний раз не остаться одному в каком-нибудь укромном месте. Что ж касается столярки, то обходил ее за три версты. И когда бугор приказывал вывезти оттуда стружку с опилками, находил сотни причин, чтобы только не заходить в нее.

И страх этот, навязчивый уже, не покидал его ни днем, ни ночью, превращаясь в нечто обволакивающее и материальное. А Тенгиз все молчал, будто испытывал Калистрата на вшивость.

К разговору этому он вернулся едва ли не через полмесяца, когда Калистрат, от которого съедающий страх оставил только кожу да кости, уже больше ни о чем думать не мог.

«Значит, так, щегол, – произнес Тенгиз, отхлебнув из черной кружки свежезаваренного чифирка. – Тебя действительно решили наказать за твоего Сизого, который, судя по всему, в своей малолетке набирает авторитет. И накажут, как бы ты ни брыкался».

После этих слов, которые прозвучали как приговор, Калистрат вдруг почувствовал, как у него словно оборвалось все внутри, и он только смог выдавить из себя:

«И что же мне делать теперь?»

«Что делать, говоришь? – покосился на него Тенгиз. – Можно, конечно, кое-что сделать, но для этого у тебя кишка тонковата».

«Да ты скажи… скажи только! – взмолился Калистрат. – Я на все пойду!»

Он хорошо помнил, как Тенгиз отхлебнул еще глоток чифиря и с какой-то пристальной настороженностью покосился на Калистрата.

«Короче, так. Надо заявить о себе. И заявить так, чтобы о тебе не только в «семерке», но и по всем зонам братва заговорила. – И пояснил: – Чтобы тебя сразу же в авторитеты возвели. И вот тогда-то уже никакой Сизый тебя домогаться не сможет. Его самого на заточки возьмут».

«Но как?!»

«Да очень просто. Замочить кого-нибудь по-серьезному. Скажем, того же хозяина. Больше тех пятнадцати, которые ты уже имеешь, тебе не дадут, а вот братва и люди серьезные о тебе по всем зонам заговорят, это я тебе гарантирую. – Подумал немного и добавил: – Ну, а если боишься, жди, когда суд над тобой сотворят…»

…Боль, казалось, немного отпустила, и вышедший из полузабвения Калистрат с тоской думал о том, был ли у него на тот момент еще какой-нибудь выход. И сам же себе ответил: «Не было». Оттого и согласился с тем, что сказал ему Тенгиз. Будто в омут с водой бросился.

А потом… Потом Тенгиз сунул ему в руки самодельную финку, а за голенищем сапога посоветовал держать заточку, так, на всякий случай. И случай этот вскоре подвернулся.

В тот день, паскудно-слякотный, часть отряда осталась в бараке, и он торчал в коридоре у окна, которое выходило на плац. И вдруг его стала бить лихорадочная дрожь. Поначалу он даже не понял, с чего бы это, и только когда увидел Хозяина, идущего в столовую, понял, что наконец-то пробил его час. И от этого ощущения неотвратимости, жуткого и страшного одновременно, он вдруг неожиданно успокоился и бросился к своей шконке, где под матрасом были припрятаны финка с заточкой. Сунул заточку за голенище и, сжимая в кармане финку, снова уставился в окно, ожидая, когда выйдет из столовой Хозяин.

Он не помнил, как полоснул финкой дневального, попытавшегося было остановить его, но что он действительно отчетливо помнил, это то, как он, выхватив из-за голенища заточку и раззявя в крике рот, ударил полковника в незащищенную спину. В тот момент он хотел одного: чтобы кончился раз и навсегда тот кошмар, который настиг его в столярке.

И его действительно зауважали. Это он понял сразу же, как только его этапировали в следственный изолятор. С ним делились жратвой и куревом, да и контролеры его не очень-то пинали. Неплохо жилось и в психушке, куда его засадили на целую неделю, дабы проверить, действительно ли у него не поехала крыша. Его там просто боялись – и психи, и врачи, и те мордовороты, которые почему-то называли себя «медбратьями». Но когда его снова перевели из психушки в СИЗО и сунули в эту камеру, он вновь почувствовал всю ничтожность своей жизни.

Теперь он хотел и жить, и умереть одновременно.

И уже проклинал в душе Тенгиза, который втянул его в это бессмысленное, как оказалось, убийство, которое еще неизвестно чем закончится. Изнуряющей и мучительной смертью здесь, в этой зловонной камере СИЗО, или же пожизненным сроком. Это ему пообещали, когда переводили из психушки в СИЗО, а он хотел жить и в то же время боялся этой жизни.

* * *

С тех самых пор, как Калистрата бросили в пресс-камеру, у него даже крошки хлебной во рту не было, однако природа брала свое, и в какой-то момент он понял вдруг, что если не сползет сейчас с нар и не доползет до параши в углу камеры, то уделает свою шконку так, что потом неделю придется щетками драить и двери настежь держать. То ли со страху, то ли еще отчего, но в животе забурлило так, будто он пару мисок закисающей гороховой баланды сожрал. И теперь он должен был расплачиваться за это.

Намертво сцепив зубы и с трудом сдерживая рвущийся наружу понос, Калистрат развернулся было на бок, скосив глаза на пристроившихся за столом сокамерников, и едва не застонал от увиденного.

Разложив на столе сало с хлебом и огромный шмат копченой колбасы, камера готовилась к ужину, а Палач уже закусывал очищенной луковицей, макая ее в соль.

Худшего момента для Калистрата невозможно было и придумать. Спустись сейчас он со своей шконки и вздумай сесть на парашу – смерти позорной ему не миновать. Сесть на парашу, когда народ в хате решил перекусить, это значит плюнуть в морду всей камере и поставить себя выше остальных. А подобное не прощается, он застонал, уже не в силах сдерживать себя. Оторвавшись от жратвы, перестал хрумкать луковицей Палач и поднял на Калистрата глаза. Зачавкал было, смачно перемалывая своими жерновами луковицу с хлебом, как вдруг застыл с набитым ртом и негромко прокаркал:

– Жрать, курва, хочет!

– Не, не хочет, – гоготнул плечистый, но какого-то ублюдочного вида мужик с лысой, как бильярдный шар, головой и рассеченной губой.

– А зачем ему жрать-то? – не оборачиваясь и продолжая ломать на равные доли колбасу, пробасил третий. – Один черт, подыхать скоро.

И тоже загоготал радостно. Будто смерть Калистрата могла доставить ему необыкновенное удовольствие.

Боясь пошевелиться и разразиться поносом прямо на нарах, Калистрат закрыл глаза и, еще крепче сцепив зубы, застонал, не выдержав пытки, которая не могла сравниться ни с какими побоями. Этот стон его мучители поняли по-своему, а может, и что-то человеческое проснулось в них, но Палач перестал жрать свою луковицу и, уставившись на Калистрата своими бесцветными глазами, участливо спросил:

– Что, козел, хреново?

Калистрат только и смог, что кивнуть.

– Так чего же ты тогда, с-с-сучара… – просипел было «бильярдный шар», однако Палач, остановив его движением руки, уже поднимался из-за стола.

Остановившись напротив Калистрата, негромко прокаркал, выдохнув в лицо зловонно-луковичный запах:

– Колоться будешь?

Калистрат закрыл глаза и едва слышно выдавил из себя:

– Да.

– Так чего же ты?! – взвился было «бильярдный шар», но Палач остановил его властным движением руки.

– Заглохни! – И цепко ухватился пальцами-крючьями за подбородок Калистрата. – Так чего же ты… сразу-то?..

– Не… не знаю.

– Боялся?

Калистрат открыл глаза, и эта рукастая горилла прочла в них все то, что и хотел бы рассказать, да не мог брошенный в пресс-камеру зэк.

– Значит, боялся, – сделал свой собственный вывод Палач и вдруг задал вопрос, от которого Калистрат и про брюхо свое забыл, и про парашу в углу камеры: – Того козла боялся, который на зоне тебе все мозги засрал? Тенгиза?

Ничего не отвечая и с ужасом уставившись на Палача, Калистрат лихорадочно соображал, откуда ему известно про лагерного пахана южан. Но почему в этой пыточной камере известно про Тенгиза?..

«Уж не сам ли Тенгиз раскололся?» – пронеслось в его голове, и он облизал шершавым языком пересохшие губы.

– Ну же?! – потребовал Палач.

– Да.

– Он же и на Хозяина натравил?

– Да.

Палач уставился на него немигающим взглядом.

– А теперь все с самого начала! – И уставился на Калистрата своим остекленевшим взглядом. Словно удав на кролика смотрел, размышляя: прямо сейчас сожрать этот перепуганный комочек мяса или подождать малость.

Не в силах выдавить из себя ни слова, Калистрат тупо молчал, и тогда кто-то произнес негромко:

– Может, нового срока боится? Пожизненного. Но ты ему скажи, что здесь ему не фраера подсадные, чтобы ментам сдавать. Нам самим интересно правду узнать…

Когда Калистрат закончил свой рассказ, предварительно опорожнившись на параше, Палач только прокаркал удивленно:

– Так он же тебя просто подставил, твой Тенгиз. И тот цирк в столярке, будто тебя хотели опустить… Короче, козел твой Тенгиз, а козлам – козлиная честь. Так что, садись и пиши маляву.

– К-какую еще м-маляву? – заикаясь, выдавил из себя Калистрат.

– Признательную, – пояснил Палач, пододвигая Калистрату шмат колбасы и кусок хлеба. – Малявку братве на зону, в которой ты, у следака на допросе, поведаешь братве и про Тенгиза своего, и про то, как он тебя на Хозяина науськивал, и про то… Короче, так! Пожрешь сейчас с нами, а, потом уже, помолясь…

Маляву на зону писали всей камерой. Вернее, Палач диктовал, подбирая емкие слова, а Калистрат выводил на клочке бумаги то, что ему приказывали писать. Рука не слушалась, но это уже был совсем иной страх, нежели тот, потливый и обволакивающий, который еще совсем недавно сковывал его волю и сознание раскаленным обручем.

* * *

Маляву из хабаровского СИЗО читали в кочегарке, куда набилась братва, поддерживающая Грача.

«Братва! – писал Калистрат. – Появилась возможность передать вам эту малявку, и я пользуюсь этим случаем. Не знаю, что будет клеить для меня прокурор, но я каюсь перед вами за ту расправу, которая и на вас легла за мою дурь. И я хочу, чтобы вы все знали, кто в этой крови, пролитой понапрасну, повинен.

Просьба у меня к вам одна. Отпишите малявы по всем зонам российским, чтобы знала братва, кто нагадить может в собственной хате.

Имя этому козлу – Тенгиз!»

Почитав маляву до конца, Грач оторвал глаза от бумажного листочка и жестко произнес:

– Все слышали? Так вот, теперь надо сделать так, чтобы об этом знала вся «семерка».

Глава 15

Уж который день подряд Никита Макарович Рогачев пребывал в угнетенно-злобном состоянии, когда вдруг все стало валиться из рук, и он, пытаясь отложить решение даже самых неотложных задач «на потом», ни о чем больше думать не мог, кроме как о длиннющей череде обстоятельств, слившихся в цепь-удавку, которая могла и кислород перекрыть. Это в лучшем случае, а в худшем… О самом плохом, что могло бы его ожидать, он старался не думать, хотя уже начинал просчитывать бессонными ночами самые худшие для него лично варианты.

Последним звеном этой цепи стал «Круглый стол» по всероссийскому каналу, где собравшиеся попытались расставить все точки над i в затянувшемся расхищении дальневосточной, сибирской и алтайской тайги российскими и прочими смешанными фирмами, которые вырубали под корень все, что только можно было вывезти из России. А вывозить можно было буквально все – купленные на корню таможенники давали «добро»: закрывали глаза даже на те факты, когда через российско-китайскую границу уходил поистине золотой реликтовый лес. Прошлись они горячим утюжком и по Боровскому району, помянув недобрым словом его главу и почтив минутой молчания коммерческого директора пятигорского зверопромхоза Ходуса, убийство которого пытаются списать на примитивный грабеж.

Правда, если говорить по большому счету, на этот треп по телевизору, к которому были подключены не только защитники кедровников елово-пихтовых лесов, но и особо горластые депутаты Госдумы, можно было бы и наплевать с высокой колокольни – это не прежние времена, когда из-за таких «столов» можно было и с партбилетом расстаться, если бы не та удавка, которая все туже и туже сжималась вокруг «Алтынлеса». С одной стороны его давила московская, жадная до наличных денег высокопоставленная «крыша», с другой стороны давил столь же жадный до халявных денег Хабаровск. Но все это был просто мелкий чих по сравнению с той опасностью, которую представлял «бывший мент Грязнов». Поначалу даже не придавший отставному генералу особого значения, он, хозяин района, только сейчас почувствовал его бульдожью хватку, понимая в то же время, что Грязнов уже не отпустит его никогда. Ему же он приписывал и организацию «Круглого стола» на телевидении.

К тому же не давала покоя и «эта сука Раиска». Иными словами Никита Макарович даже вспоминать о ней не мог. Она сразу же, как только выписалась из больницы, явилась к нему в приемную, чуть ли не шваркнула о стол Людмилу, о чем сейчас уже судачат за каждым углом, и поставила ему ультиматум, выслушав который, он только зубы сцепил намертво.

Эта сучка заявила в открытую, что не желает оставаться в положении полунищей вдовы, которую к тому же могут в одночасье выбросить с работы, и поэтому требует срочного развода Никиты Рогачева с его ненаглядной женушкой. В противном же случае…

Что может натворить эта обезумившая стерва в «противном случае», Никита Макарович догадывался. Подобные стервы своих угроз просто так на ветер не бросают.

И анализируя все это, вместе взятое, Рогачев уже понимал, что без помощи директора деревообделочного комбината ему не обойтись.

Попросив Проклова задержаться после вечерней пятиминутки и наказав Людмиле никого не пускать к нему и отключить телефоны, Рогачев кивнул Проклову на кресло, что означало серьезный приватный разговор, и, достав из бара бутылку французского коньяка, наполнил хрустальные рюмки. Когда выпили по второй, а потом и по третьей, закусив лимонными дольками, Рогачев покосился на директора комбината и, понимая, что тот ждет разговора, спросил, топчет ли зону тот умелец, подстреливший прошлым летом Тайгишева.

Они были деловыми партнерами, знали друг о друге много такого, отчего можно было и загреметь на ту же зону, и поэтому им нечего было таиться.

Проклов утвердительно кивнул.

– Не только топчет, но и здравствует до сих пор. – Он потянулся рукой за очередной долькой и уже без лишних экивоков спросил: – Что, проблемы серьезные появились?

Рогачев угрюмо помолчал, наполняя рюмки, и так же угрюмо пробасил:

– Серьезнее не бывает.

– Опять Тайгишев? – настороженно спросил Проклов, уже наслышанный о том, как Тайгишев пытается поднять общественное мнение на защиту боровских кедровников и елово-пихтовых участков по Боровой.

Рогачев пожал плечами и пояснил:

– С этим гаденышем отдельный разговор будет, а сейчас…

Он покосился на Проклова, будто лишний раз хотел убедиться в его благонадежности, и поднял свою рюмку.

– Короче, этот генерал из Пятигорья на пятки сел. Смотрел, поди, «Круглый стол» по телевизору? Так вот и это его работа! И я не ошибусь, если скажу, что еще немного, и он не только нас с тобой, но и «семерку» без хлеба с маслом оставит.

– Это нас с тобой – без хлеба с маслом? – хмыкнул Проклов. – А их, бедолаг, просто без хлеба?

– То-то и оно, – согласился Рогачев. На его щеке дернулся нерв, и он негромко добавил: – Хлеб с маслом – оно бы черт с ним, можно было бы и поутихнуть на время, пока весь этот сыр-бор не успокоится, но здесь опасность в другом.

– Думаешь, может натравить следаков из генеральной прокуратуры?

– По крайней мере, лично я этого не исключаю. И вот тогда-то, Максимушка, и нам с тобой небо в клетку покажется. Я уж не говорю о наших людях в «семерке».

– Конкретно! Что предлагаешь?

– Надежный человек нужен! – уклончиво ответил Рогачев.

– Человек… надежный… – Проклов оторвал глаза от пустой рюмки и пронзительным взглядом уставился на Рогачева: – Надежный, говоришь? Такой, чтобы белку в глаз?

Рогачев молча кивнул.

Какое-то время Проклов мысленно переваривал предложение хозяина кабинета и наконец негромко произнес:

– Что, поучить малость нашего генерала хочешь?

Рогачев усмехнулся, и на его широком лице застыла жесткая гримаса.

– Зачем же… поучить? Он и без нас с тобой все академии давно прошел.

Они оба еще боялись произнести слово «убийство», но оно и без того уже витало в воздухе.

– А ежели прокуратура копать начнет? – после долгого молчания засомневался Проклов. – Все-таки одно дело – «случайный выстрел», как это было с Тайгишевым, и совсем иное…

Он не договорил, но и без того было ясно, что на этот раз будет более сложно вывернуться из цепких лап того же Рябова, не говоря уже о хабаровских следаках из прокуратуры. Однако Никита Макарович успокоил его:

– Если ты насчет будущего следствия, то можешь забыть про него. Пока районным прокурором мой племяш, все будет так, как я скажу. Тем более что на нас с тобой никто никогда не подумает. К тому же этот мусорок московский столько врагов по району и в своем хозяйстве нажил, что желающих поквитаться с ним на дюжину охотоведов хватит.

Помолчал немного и добавил, поднимаясь с кресла и ставя на журнальный столик еще одну бутылку французского коньяка:

– Я уже думал об этом, много думал. Именно по этому следу, по следу обиженных пятигорским охотоведом людей, мой племяш и пустит своих нюхачей.

Рогачев говорил что-то еще и еще, а в сознании Проклова осело одно-единственное слово, произнесенное хозяином этого кабинета, – «поквитаться». Выходит, Никита Макарович был даже покруче, чем его знал он, Проклов. И не «поучить» намеревался он пятигорского охотоведа, а крест на нем поставить. Чтобы впредь под ногами не болтался, мешая «развивать российско-китайское сотрудничество». И резон у него был прямой: дело-то прогорало многомиллионное.

«Поквитаться…»

Он не ослышался, нет. Зная характер Рогачева и его упертость в задуманном, можно было догадаться, что в случае отказа Проклова в содействии он сможет найти исполнителя и без его помощи. Это, конечно, освобождало Проклова от лишней головной боли, но этот же отказ мог обернуться и отчуждением хозяина района от директора ДОКа. Мол, кишка тонковата у директора комбината на серьезные дела. Но именно подобный вариант их взаимоотношений как раз и не устраивал Максима Петровича. Ему, Проклову, нужен был всесильный хозяин района, а Рогачеву – человек, на которого он мог бы рассчитывать в самых рискованных делах.

Все это у него пронеслось в голове в считанные доли секунды, и Проклов согласно кивнул, мол, на том и стоять будем. Единственное, правда, о чем он заикнулся, это о деньгах.

– Сколько? – только и спросил Рогачев.

– Пока не знаю, но…

– В таком случае постарайся выяснить как можно быстрее… Короче, так! Времени у меня для этого не осталось! Боюсь, как бы он не подключил к нашим с тобой кедровникам кого-нибудь из своих людей в Москве, из той же президентской команды. А если подключит, то мои узкоглазые компаньоны могут и в штаны наложить. Это, как сам понимаешь, не в наших с тобой интересах.

Распрощавшись с Рогачевым и сев в машину, более осторожный директор боровского ДОКа, научившийся брать не только нахрапом, но и выжидать, догадывался, что сейчас самое бы время притихнуть малость Никите Макарычу и, возможно, даже сдать какие-то свои позиции, чтобы в более удобный момент единым махом наверстать упущенное. Однако в Рогачева словно бес вселился или крыша поехала, как ныне стало модно говорить. Хозяин района не только не желал идти в отступную «перед зарвавшимся мусором», но к тому же еще и настаивал на сиюминутной заброске бригады вальщиков-зэков в верховья Боровой. И уже поднимая «на посошок» янтарный коньяк, с сумасшедшинкой в голосе приговаривал: «Нам бы только в бой ввязаться, а там уж…». Судя по всему, годы партийной работы не прошли для Никиты Макарыча даром, и отдельные цитаты из работ Ленина он умело приспосабливал к своим личным проблемам.

Впрочем, на все это директору комбината было глубоко наплевать, если бы вконец свихнувшийся на собственном всесилии хозяин района не настаивал на скорейшем «решении проблемы» с пятигорским охотоведом.

– Что, нет человека – нет проблем? – уже стоя на пороге кабинета, подковырнул его Проклов.

Рогачев скользнул по его лицу настороженным взглядом и так же негромко произнес:

– Можешь считать, что так и есть. И могу заверить тебя, что тот человек, который первым высказал эту мысль, был далеко не последним человеком в этом мире.

* * *

Неуютно чувствовал себя все эти дни и Тенгиз. И причиной тому был Грач, откровенно и нагло заявивший о своем праве на паханство в «семерке».

От кумовских чертей, которые подкармливались от его стола, он уже знал всю подноготную Грача, которой хватило бы не только на «объективку» или отрядную характеристику, но и на полное «личное дело», и эта информация не могла его не тревожить. Даже после той зачистки на зоне, которая прошла в «семерке» после убийства нового хозяина и когда он, Тенгиз, вновь стал подниматься на ноги, Грач не оставлял мыслей о своем паханстве. И, судя по тому толковищу шестимесячной давности, которое состоялось в камере ШИЗО, стало окончательно ясно, что Грача уже ничто не остановит.

Грач был авторитетным вором, пользовался поддержкой «воров в законе», и, затребуй он вдруг большой воровской сходняк, на котором будет поставлен вопрос о паханстве, его тут же выберут смотрящим. А заодно объявят и «вором в законе». И залогом тому были даже не личные качества Грача, хотя и этого у него не отнять, а тот раскол на славянское крыло и южан, которым воспользовался Грач.

И в этом отношении Грач мог оказаться той самой проходной шашкой, которая в одночасье могла прорваться в «дамки».

Понимал это и прежний кум, майор Готовой, увидевший прямую опасность не только для себя лично, но и для всей «семерки». Этот ушлый, многоопытный жучило, любивший время от времени втолковывать лагерным мужикам, что «закон – что дышло: куда поверни, туда и вышло», и поимевший от этого погоняло Дышло, лучше всех понимал, что без пахана на зоне, с которым он имел бы взаимный контакт, ему не справиться с блатными и отрицаловкой, которых надо было постоянно держать в ежовых рукавицах. И то, что он через своих чертей донес до Тенгиза полную информацию о Граче, говорило о многом.

Этим самым он откровенно развязывал Тенгизу руки и давал понять, что он полностью на его стороне.

Впрочем и Дышло можно было понять. Он боялся перемен на зоне, которые полгода назад принес в «семерку» новый, еще не изученный им хозяин, полковник Чуянов. Однако он, видимо, даже не сомневался в том, что стоит только Грачу опериться и заявить свои права на паханство, как блатные и отрицаловка тут же поднимут головы. И этого, пожалуй, он боялся более всего.

Боялся он того, что и Тенгиз потеряет свое влияние над мужиками, которые практически за бесплатно пахали не только на комбинате, но и валили тайгу. А это уже полный крах, который куму не простят ни хозяева района, от которых кормился не только он сам, но и его товарищи-офицеры из администрации колонии.

Боялся Тенгиз и нового хозяина, который полгода назад принял «семерку» и о котором ходили самые неприятные для кума слухи. Честен, мол, и подношений не берет, а потому будет наводить порядок по-своему. И когда Тенгизу надежные люди подсказали, что кум, зам. начальника по режиму и еще кое-кто из администрации спят и видят, как бы избавиться от Чуянова, он разработал план, когда одним выстрелом, точнее говоря, единственным ударом заточки в спину Чуянова, он убивал сразу нескольких зайцев.

И все бы ничего, если бы не Грач. Ну кто мог предполагать, что этот достанет Калистрата в хабаровском СИЗО и заставит его накатать маляву, зачитав которую, против него, Тенгиза, и его пристяжных ощетинилась вся зона!

И Калистрат теперь лучше кого бы то ни было понимал, что полностью находится в руках Грача и, если только тот скажет слово, его тут же посадят на ножи.

Скрипнув зубами от собственной беспомощности, Тенгиз оторвал от подушки голову и поднялся с койки, отчего под ним скрипнула панцирная сетка. Сунув ноги в мягкие тапочки, прошел на второй этаж барачной постройки, где находился кабинет начальника отряда, и, даже не постучавшись, пнул ногой дверь.

Его распирали злость и ненависть, и он плевал теперь на все.

– Неплохо было бы и постучаться, – подняв голову от стола, пробурчал начальник отряда. Однако Тенгиз даже глазом не повел. Буркнул, катая на крутых скулах вздувшиеся желваки:

– Позвони заму по режиму.

– Что, срочно?

– Срочно! Разговор есть.

– А я тебе не могу помочь?

– Нет.

Видимо, почувствовав что-то серьезное, зам по режиму не стал откладывать разговор в долгий ящик и, когда Тенгиз прикрыл за собой тяжелую, обитую кожей дверь, спросил, кивнув ему на стул:

– Что за разговор? Случилось что?

Тенгиз кивнул и так же молча уставился злыми глазами на майора.

– Что?

«И он еще спрашивает что!» – злым эхом отозвалось в голове Тенгиза. Он едва сдерживал себя, чтобы только не сорваться и не заорать в морду этому самодовольному ублюдку, что по крайней мере на Кавказе так дела не делаются. И если у тебя есть возможность прикрыть человека, который работает на тебя, то его прикрывают.

– Про маляву от Калистрата слышали? – звенящим от злости голосом спросил он.

– Ну, и что с того? – майор пожал плечами. – У нас и не такое бывало. Погуляет по зоне, да и забудут про нее.

«Погуляет… и забудут…»

Он, как на больного, смотрел на развалившегося в кресле майора. «Дурак или прикидывается?»

Однако и тот и другой вариант был для него неприемлем. По крайней мере в данном случае.

– Может, когда-нибудь и забывали, – слегка повысил он голос, – да только сейчас это не тот вариант.

– Что, боишься Грача? – прищурился на Тенгиза хозяин кабинета.

– Зачем же только Грача? – обиделся Тенгиз. – Я зону боюсь. И то, что они могут меня в любой момент на ножи посадить…

Он замолчал, бешено сверкнув глазами, но и без того было ясно, что именно он хотел сказать.

– Так, может, перевести тебя временно куда-нибудь подальше от Боровска?

– Не поможет. Эта малява сейчас по всем зонам гулять пойдет. И если я здесь все еще что-то значу, то там… – И он безнадежно махнул рукой.

– Ну, и что ты предлагаешь?

– Побег.

– Сейчас это исключено, и без того на зоне убийство висит, а тут еще побег.

Тенгиз предполагал, что поимеет подобный ответ, и тут же привел свой собственный контрдовод:

– В таком случае ждите моего ареста. Я еще удивляюсь, как меня до сих пор не повязали. Но учтите! Идти паровозом и брать убийство хозяина на себя не собираюсь.

В кабинете застыла почти осязаемая могильная тишина, которую нарушил сам же хозяин этого кабинета:

– Угрожаешь?

– Нет! Просто жить хочу. Так же, как и вы все.

Зам по режиму откровенно ненавидящим взглядом уставился на Тенгиза и жестко, словно ставил точку в этом разговоре, произнес:

– Хорошо, я устрою тебе побег. Мой человек выведет тебя в верховья Боровой, и уже оттуда тебя заберет вертолет.

– А что… поближе нельзя? – насторожился Тенгиз.

– Отчего же нельзя, можно. Но ты должен будешь выполнить мою последнюю просьбу, и когда все будет сделано, получишь свои бабки.

– То есть уже в вертолете?

– Да.

Тенгиз не стал уточнять, что за дело ему предстояло провести в верховьях Боровой, и только спросил, поднимаясь со стула:

– А как насчет погони и прочего?

– Насчет этого можешь не беспокоиться. Мы своих людей не сдаем.

Глава 16

В свое старое зимовье, срубленное еще в первую осень его работы в зверопромхозе, Грязнов добрался только к вечеру, когда уже солнце падало на закат, багрянцем подсвечивая верхушки высоченных кедров, и вся природа, умиротворенная хорошей погодой, отходила ко сну. Время от времени напоминала о себе старая рана от бандитской пули, и то расстояние, которое опытные промысловики пробегали по тайге, словно сохатые, требовало от него почти полной отдачи сил. К тому же уже на подходе к зимовью он забурился в кочкатый, непролазный буреломник и, пытаясь поскорее выбраться из него, подвернул стопу. Когда же наконец добрался до приземистой охотничьей избушки, всех сил оставалось только на то, чтобы покормить Агдама, разжечь костерок да пристроить над ним треногу для котелка. А потом спать, спать и спать, забравшись в спальный мешок из оленьей шкуры и как можно удобнее вытянув ноги, гудящие от усталости. Да еще надо было набрать воды из ручейка, что журчащей змеей извивался меж обнажившихся валунов и впадал в Боровую.

Собственно говоря, если бы не этот ручеек с мшистой подстилкой по берегам, фиксирующей даже мало-мальский след, может быть, Грязнов так бы и не заметил того, что неожиданно заставило его мгновенно насторожиться. У ручейка, неподалеку от того места, где он за черпнул ведерко воды, четко обозначился внушительный след сапога. След от резинового сапога, разлапистый, с литой подошвой. И этот, казалось бы, ничего не значащий в другой ситуации факт заставил Грязнова мгновенно насторожиться.

Ни один охотник не пошел бы в тайгу, натянув на ноги тяжеленные резиновые бахилы. Мало того, что в них далеко не уйдешь, коверкая взопревшие ноги в буреломном валежнике, так можно еще и ревматизм от этой резиновой гадости заработать.

Но если здесь не охотники, которым в это время года просто нечего было делать в тайге, тогда кто?

Геологи, разбившие свой лагерь в самых верховьях Боровой? Но эти ребята, кроме привычных кирзовых сапог да дешевеньких кроссовок, ничего более не признают.

Браконьеры залетные? Но эти экипируются так, что любой промысловик слюной изойдет от зависти. И уже чего-чего, а в пудовую резину они ноги забивать не будут.

Но если это и не геологи, и не пришлые браконьеры, решившие попытать счастья в добыче пантов, тогда кто? И почему он не увидел в избушке следов или хотя бы каких-то признаков заночевавшего здесь человека?

Все эти вопросы и еще с десяток других моментально пронеслись в голове Грязнова, и он вдруг почувствовал неприятное ощущение паскудного холодка, пробежавшего по его спине.

И тут же в памяти всплыли телефонные звонки ему лично и Тайгишеву, заставившие его всерьез подумать о том, что, объявляя войну браконьерам и разного рода рогачевым, он постоянно и ежечасно должен помнить о том, что подставляется под «случайную браконьерскую» пулю. Именно такою была версия, выдвинутая в свое время следователем районной прокуратуры и закрывшая уголовное дело по факту ранения Тайгишева. Это война. Причем война не на жизнь, а на смерть. Он уже знал, что, отстаивая свои собственные интересы, эти люди не остановятся ни перед чем.

– Господи, помоги и пронеси! – мысленно перекрестился Грязнов и, все так же сторожко наблюдая за кустами смородинника, которым густо порос противоположный берег ручья, выдернул из прозрачного потока ведерко с водой, неторопливо распрямился, поднялся в полный рост.

Ежели кто и следит сейчас за ним из схрона, то важно было сделать вид, будто он, Грязнов, ничего не заметил.

И так же неторопливо, стараясь не расплескать воду из ведерка на осклизлых камнях, он направился к избушке, надежно скроенной и удобно примостившейся в глубине небольшой зеленой поляны, которую обрамляли высоченные кедры вперемешку с лиственницей и сосной.

Однако изобразить именно эту вальяжность оказалось труднее всего. Пока он шел к спасительной избушке, держа в руке ведерко с ключевой водой, покрылся жарким липким потом, почти явственно ощущая спиной вороненый ствол охотничьего карабина, нацеленного ему промеж лопаток. И мысленно проклинал себя, что оставил в избушке Агдама. По своей собачьей глупости тот бы сразу бросился в ручей, взбаламутил донным песком прозрачную, кристально чистую воду ручья, который начинался чуть выше по течению Боровой из какого-то горного ключа.

– А может, и хорошо, что не взял? – пробормотал Грязнов и невольно вздрогнул от звука собственного голоса. Сказывалась привычка говорить с самим собой и разговаривать с собакой, когда он надолго уходил в тайгу.

Перехватывая довольно тяжелое ведерко другой рукой и как бы разминая затекшую кисть, он оглянулся и обшарил глазами кусты смородинника. Однако нигде даже веточка не колыхнулась, и он, не углядев ничего подозрительного, уже спокойнее пошел к избушке. Думая в то же время о том, что если бы тот хмырь, оставивший след резинового сапога у ручья, задался целью убить его, Грязнова, то уложил бы еще там, на камнях, когда он зачерпывал ведерком воду из ручья. Более удобного для убийства момента трудно было дождаться.

«Выходит, не пробил еще час», – угрюмо усмехнулся Грязнов и вдруг подумал о том, что, может, его и спасло сейчас от пули то обстоятельство, что он не взял с собой хоть и смышленого, но еще по-щенячьи непослушного и оттого слишком уж ребячливого Агдама. В силу своих охотничьих кровей тот бы непременно, поддавшись таежным запахам, бросился от ручья к прибрежным кустам, в считанные минуты обшастал бы кромку таежной подковы, которую обрамлял густой березняк, и спугнул бы стрелка.

– Видать, отвел Бог, – по привычке едва слышно пробормотал Вячеслав Иванович и вдруг подумал о том, что ежели его сразу не прикончили, то, выходит, еще не судьба. А может, и промашку дал тот хмырь, слишком долго поджидая его в таежных дебрях. Расслабился человек, с кем не бывает.

Однако как бы он себя ни уговаривал, все равно не переставал ощущать между лопаток нацеленный в спину ствол. И ощущение это, паскудное от беззащитности, не покидало его до тех пор, пока не взялся рукой за дверную скобу и в лицо не дохнуло каким-то особым запахом таежного жилья. А под ногами уже скулил радостно-возбужденный Агдам.

– Место! – приказал Грязнов, ставя на пол ведро с водой и поплотнее прикрывая за собой дверь, обитую изнутри старенькой шкурой оленя. И только когда опустился на грубо сколоченные нары и выдохнул скопившийся в груди воздух, смахнув со лба капельки пота, стало пропадать почти животное чувство страха, уступая в то же время место непонятному облегчению.

Радостному облегчению и в то же время зыбкому. И состояние было такое, словно кто-то нашептывал на ухо: «Дыши, дыши! Перед смертью все равно не надышишься».

Выругавшись, отчего Агдам поднял на своего хозяина полный недоумения взгляд, Вячеслав Иванович заставил себя успокоиться и, когда почувствовал, что уже в состоянии здраво размышлять и думать, чтобы проанализировать всю эту чертовщину со следами непрошенного гостя, буквально обшарил глазами свое зимовье, в котором могли уместиться только грубо сколоченный стол из оструганных досок, табуретка подле небольшого оконца, выходящего на ручей, нары с брошенным на них спальным мешком, из которого выглядывал уголок подушки, да небольшая печурка, добротно сваренная умельцами из Пятигорья. Да еще небольшой самодельный шкафчик, намертво приколоченный к стене, в котором хранились не только крупы с сахаром и солью, но и более чем скромная посуда, без которой не обойтись в тайге охотнику.

И нигде, ни в одном месте, ни малейшего намека на то, что в избушке побывал гость. Возможно даже, что не один. В одиночку в буреломной тайге не очень-то далеко уйдешь.

И то, что на зимовье не осталось даже намека на «посетителей», тоже наводило на определенные выводы и особой радости не прибавляло.

«Пришлый», как мысленно называл теперь незваного гостя Грязнов, оставил все-таки четкий отпечаток своего сапога в прибрежном мшанике, видимо, оступившись на осклизлом валуне, когда ходил за водой к ручью, но при этом ухитрился не оставить в избушке ни единого следа или хотя бы малейшего намека на свое гостевание в зимовье. В тайге нормальные люди так себя не ведут. Ну а если у Пришлого были серьезные основания скрывать свое появление на зимовье…

Подумав об этом, Вячеслав Иванович вновь невольно выругался. Он ненавидел сейчас себя уже не за то, что практически бессилен перед черным зрачком нацеленного в него ствола карабина, а за то, что, подобно страусу, пытался спрятаться от грозившей ему опасности.

И какое, к черту, «непонятное появление», накалял он сам себя?

После телефонного звонка, когда ему пригрозили откровенной расправой, сказав, чтобы перестал генеральскую задницу рвать из-за кедровников и не мешал людям дело делать, ему надо было ожидать всего что угодно, вплоть до пули в затылок. И то, что его решились в конце концов приструнить, а может, и просто убрать с дороги неугодного охотоведа, – об этом ему следовало бы подумать пораньше, а не ждать у моря хорошей погоды. Чудес на свете не бывает, а ежели и случаются где, то только с другими людьми. И это он должен был знать, как бывший мент.

Видимо почувствовав излишнюю нервозность своего хозяина, заскулил пристроившийся у ног Агдам. И этот негромкий скулеж, но главное – преданные собачьи глаза, в которых светилось почти человеческое недоумение, сделали то, чего до этого не мог с собой сделать Грязнов. Он вдруг совершенно успокоился, потрепал по холке Агдама и смог проанализировать создавшуюся ситуацию.

Правда, непонятным оставалось одно.

Отчего еще он пока жив и почему вдруг его отпустили с ручья, если на него действительно была устроена охота?

Следуя логике, вывод напрашивался один.

Каким-то образом прознав о том, что он собирается навестить свое зимовье и привести его после зимы в должный порядок, Пришлого, а может быть, и не его одного, забросили на этот ручей, где «охотники за скальпами» и должны были поджидать свою жертву. Однако он задержался в Пятигорье, и заброшенный в таежные дебри «десант» вынужден был убраться отсюда, так и не дождавшись его.

И никогда бы он не узнал об этом, если бы не тот след резинового сапога у ручья, случайно оставленный Пришлым.

Этот вариант был бы самым приемлемым для Грязнова. По крайней мере в него хотелось верить.

Правда, был еще один, который нельзя было сбрасывать со счетов. Прибыв в какой-то день на зимовье, Пришлый убрался отсюда в тайгу, чтобы не наследить. И спокойно ждет его сейчас где-нибудь неподалеку от избушки, уютно устроившись в схроне с карабином в руках.

Однако и в том и в другом случае не давал покоя вопрос, который занозой засел в его голове.

Кто?! Кто из конторских служащих, которые знали о том, что Грязнов собирается в ближайшие дни навестить свое зимовье, мог продать его за тридцать сребреников.

И когда стал перебирать в памяти «конторских», то насчитал не менее дюжины коренных пятигорцев, которые держали зуб на главного охотоведа хозяйства. И та перспектива, что его могли назначить генеральным директором зверопромхоза, лишала сна не только конторских, но и многих промысловиков.

Придя к столь неуспокоительному выводу, Вячеслав Иванович горько усмехнулся. Нет, его не подставили, его сдали со всеми потрохами, и ему в этот раз просто повезло по жизни, что он вынужден был задержаться в Пятигорье, а не уйти сразу же в тайгу, как и намечал.

Так кто же его все-таки сдал?

Грязнов прекрасно понимал, что на первый вопрос ему ответа не получить, по крайней мере в ближайшее время, а вот что касается второго вопроса…

Впрочем и здесь он не очень-то надеялся на то, что сможет выйти на твердый ответ.

Если не считать потомственных охотников, деды и прадеды которых рубили первые избы в Пятигорье, то народ в поселке живет самый разный. Кроме того, довольно много пришлых, осевших здесь в девяностые годы, когда в городах рушилась промышленность, и поручиться за этих людей – значило быть полнейшим идиотом, который видит свет только в розовых тонах.

И еще один фактор, который также нельзя было сбрасывать со счетов.

Что ни говори, но хоть и уважали бывшего генерала в хозяйстве, однако были и такие, кто поимел на него зуб и только подыскивал случая, чтобы поквитаться с ним «по-свойски». Не в пример своему предшественнику, Грязнов изучил по карте богатые зверем и дичью места, на которых паслись в свое время боровские браконьеры, и за дело свое взялся довольно круто. Штрафанул на крупную сумму несколько человек, решивших проверить нового охотоведа «на вшивость», отчего и поимел как в самом Пятигорье, так и в Боровске не только надежных друзей, но и заклятых врагов.

Думая обо всем этом, Вячеслав Иванович потянулся рукой за двустволкой, что висела на вколоченном в бревно гвозде. Переломил «тулку» надвое и, порывшись в рюкзаке, выудил оттуда два патрона, заряженных жаканами, загнал их в стволы.

Теперь вроде бы можно было поговорить с тем, кто умудрился оставить отпечаток сапога на влажном мшанике.

Перед тем как выйти на улицу, подумал было, не оставить ли Агдама в избушке, но уж слишком велик был риск самому нарваться на пулю, и он кивнул собаке, чтобы шла за ним. Преданно смотревший на него Агдам уперся лапами в дверь, радостным лаем напоминая всем и вся, кто здесь настоящий хозяин.

– Тихо, тихо, Агдам, – проворчал Грязнов, набрасывая дверной крючок и прикидывая на глаз, с какого места лучше всего начать обход «подковы» по периметру.

Расчет был прост. Если Пришлый действительно забрался в эту таежную глухомань по его душу, а в этом Вячеслав Иванович уже не сомневался, то он должен был подстерегать его не в самой избушке, куда охотовед мог завалиться в паре с кем-нибудь из промысловиков-соседей, а уже в самой тайге, возможно даже, на кромке поляны, заросшей густым березняком и оттого практически непроходимой. И если он еще поджидает его в своем схроне, то пущенный вперед Агдам обязательно вспугнет его.

К тому же если Пришлый умудрился оставить след у ручья, то уж на месте своей стоянки оставит следы обязательно. В этом Вячеслав Иванович даже не сомневался.

Углубившись неподалеку от зимовья в таежную кромку, Грязнов снял с плеча двустволку, затем, поудобнее перехватив ее правой рукой и взведя оба курка, потрепал насторожившегося Агдама по холке и спустил его с поводка.

– Давай, малыш, не подведи.

Словно поняв то, что сейчас от него требуется, Агдам рванул в заросли, за которыми начинался бурелом, и только сухие ветки зашелестели за ним.

Агдам не подвел. Минут через пять после того, как Грязнов углубился в тайгу, держа свою «тулку» наперевес и сторожко прислушиваясь к малейшему шороху, откуда-то из середины заросшей непроходимым березняком кромки послышался собачий лай, совершенно непохожий на тот, которым Агдам поднимал с земли боровую дичь или облаивал засевшую на сосне белку. Лай этот был угрожающе-вопросительным, с надрывной хрипотцой, и явно звал хозяина поторопиться.

Со страхом ожидая выстрела и хриплого в смертельной агонии собачьего визга, Грязнов на какое-то мгновение даже растерялся, ругая себя, что послал Агдама на верную смерть, но кроме призывного и в то же время надрывного лая более ничего слышно не было, и он, не веря, что судьба помиловала его и на этот раз, заторопился на голос Агдама.

Когда в просвете деревьев показался Агдам, продолжавший облаивать что-то такое, что было скрыто пока что от глаз его хозяина, Грязнов чисто интуитивно притаился за необхватным кедром и чуть приподнял свою «тулку», готовый при малейшей опасности спустить курки. Однако все было спокойно, и он, уняв гулкое биение сердца, выглянул из-за ствола, вглядываясь чуть выше того места, где над палевой спиной взъерошенного Агдама закручивались кольца хвоста.

Сквозь ветви деревьев проглядывала профессионально сработанная засидка и, видимо, совершенно недавно оставленная ее хозяевами. И лаз этой засидки выходил на кромку поляны, за которой отчетливо просматривалось зимовье Грязнова. Небольшое оконце, обшитая оленьей шкурой дверь. И при желании можно было не только снять его единственным выстрелом из карабина, но и наблюдать за ним сколько угодно, чтобы выбрать для этого выстрела наиболее подходящий момент.

М-да, видимо, ангел-хранитель еще не отступился от генерала, несмотря на все его большие и малые грешки.

Успокоив Агдама, Грязнов подошел поближе и воочию убедился, что был прав относительно своего предположения.

На этой засидке его поджидал не один только Пришлый, резиновыми сапогами которого было истоптано все вокруг, но и еще кто-то из мужиков, приобутый в стоптанные кирзачи сорок третьего или сорок четвертого размера. И убрались они отсюда недавно, видимо решив, что ждать уже не имеет смысла.

– Вот так-то, Агдам, – пробормотал Грязнов, потрепав собаку по вздыбленной холке.

Осмотрев небольшое, аккуратно прибранное костровище, он распрямился в полный рост, и в этот момент…

Он даже не успел сориентироваться на угрожающий рык Агдама, метнувшегося в буреломные заросли, как его обожгла острая боль в левом предплечье, и он, метнувшись к кедру, подле которого оставил свое ружье, упал на землю, правой рукой успев схватить заряженную «тулку».

Раздался второй выстрел, слившийся с собачьим предсмертным хрипом, и следом за ним – третий, пуля от которого просвистела где-то над головой и с чмоком вошла в корневище дерева.

Судя по всему, стреляли из буреломных зарослей, где затих Агдам, с высоты двух-трех метров, и Вячеслав Иванович, вскинув ружье и перекатившись за ствол кедра, спустил курки, отчего громыхнуло на всю тайгу, и тут же загнал в стволы патроны с картечью на волков.

– Вот же с-с-сука! Еще отстреливается, – послышался грубый, с легким акцентом голос, и следом два выстрела, пули от которых с чмоком вошли в поваленный ствол кедра, за которым прятался Грязнов.

Он успел заметить краем глаза качнувшуюся ветку и тут же громыхнувшим на всю тайгу дуплетом откликнулся на «суку». Из-за кустов послышался резкий вскрик, сопровождаемый трехэтажным матом, и канонада хлестких выстрелов обрушилась на кедровую падь.

Стреляли уже не целясь, с какой-то остервенелой яростью, и это было лучшим доказательством того, что он зацепил кого-то картечью.

Решив пока не стрелять, он перекатился чуток левее и занял позицию, с которой хорошо просматривались кусты с «охотниками за черепами». Однако там тоже вскоре послышался хруст валежника, который показался Грязнову маршем победы.

Еще не веря своим собственным ушам, Вячеслав Иванович привалился спиной к стволу кедра и, стащив с себя окровавленную ветровку, осмотрел рану.

Слава богу, пуля прошла навылет, даже не зацепив кость, и он, уже с легким сердцем, перетянул предплечье рукавом рубашки. Крови было не так уж и много, и он осторожно, чуть ли не ползком, продвинулся в глубь кедровника и уже по большому периметру обошел полянку. К кустам, из-за которых в него стреляли, приблизился с необыкновенной осторожностью – все еще боялся оставленной там засады, однако кроме убитого наповал Агдама, в которого стреляли чуть ли не в упор, да свежих пятен крови ничего и никого в засидке больше не было.

Возвращаться к избушке было опасно – эти двое могли навечно законопатить его в ней, Вячеслав Иванович едва ли не ногтями выкопал небольшую могилку для Агдама и, еще раз осмотрев рану, неторопливо зашагал в сторону Пятигорья.

Сейчас ему надо было экономить силы.

До поселка добрел только на второй день к вечеру и уже совершенно обессиленный, ввалился в избу Крылова. Сил хватило, чтобы пошутить:

– Гостей принимаете?..

* * *

Возглавляемая Рябовым группа захвата вернулась в Пятигорье ни с чем, впрочем, в подобном исходе Вячеслав Иванович не сомневался с того самого момента, когда Рябов со своими операми вылетел в тайгу. Те умельцы, что устроили охоту на главного охотоведа зверопромхоза, не идиоты, чтобы ждать, когда их повяжет милиция, и ему даже пришлось успокаивать черного, как осенняя туча, Рябова, чтобы тот не очень-то переживал свою неудачу.

– Куда они денутся?! – стараясь казаться этаким бодрецом, вещал Грязнов, заваривая на кухне чай и вываливая из холодильника свои припасы. – Возьмешь еще их, как миленьких возьмешь. Тем более что один из них, видимо, серьезно ранен. А Боровск, как сам догадываешься, не Москва и даже не Хабаровск. И не сегодня-завтра он должен будет обязательно нарисоваться или в вашей больничке, что я, естественно, исключаю, или в аптеке, чтобы закупить побольше бинтов, йоду и, возможно, даже каких-нибудь антибиотиков. Так что, все в твоих руках.

Подобный вариант Рябовым был тоже просчитан, и он только кивнул согласно, помогая хозяину дома резать мясо. А чуть погодя, когда немного отошел, посмотрел на Грязнова и негромко пробормотал, покосившись на дверь в комнату, где в ожидании обеда расположилась перед телевизором ударная группа подполковника Рябова.

– Ладно, Вячеслав Иванович, эти двое на моей совести, но и я все это время без дела не сидел.

– Даже не сомневаюсь в этом, – хмыкнул Грязнов.

– Сомневаетесь, товарищ генерал, сомневаетесь. А потому и не спрашиваете меня относительно того киллера, что Владова замочил.

Забыв про мясо на огромной чугунной сковороде, Грязнов вскинул на Рябова стремительный взгляд.

– Что… неужто я оказался прав?

– Можно сказать, в десятку попали. Стулов Иннокентий Анатольевич, кличка Кеша. Родился в семьдесят пятом году, в Охотске. После окончания школы перебрался в Хабаровск, ну а тут уже… Короче говоря, специализировался на грабежах и работал только кастетом. Говорят, великим мастером был по этому делу. И как только я тот фоторобот муровский кое-кому показал, Кешу сразу же признали.

Грязнов верил и не верил услышанному.

– А как насчет его алиби? – на всякий случай спросил он, хотя уже и без того знал, что Рябов ошибиться не мог.

– Какое там алиби! – пробурчал Рябов. – Освободился в прошлом году и, естественно, ни в Хабаровске, где о его кастетном ремесле был наслышан весь уголовный розыск, ни тем более в Охотске он не задержался и как бы растворился без следа и остатка. Кое-кто даже думал, что с Кешей посчитался кто-то из его бывших подельников, а оно вон как оказалось.

– Ах, Рябов! Ах, молодчина! Видать, недолго тебе осталось ходить в подполковниках. Давай-ка за это и выпьем. Ты даже не представляешь, какое дело сделал!

Потом Вячеслав Иванович убрал бутылку в шкафчик, пообещав допить ее, когда будет взят Кеша Стулов.

– Ты уже сообщил об этом в Москву?

– И Юнисову прозвонился, и вашему Бойцову.

– И?..

Явно довольный произведенным эффектом, Рябов усмехнулся:

– Вы же знаете Юнисова. Только и сказал, что наконец-то он Рогачева «распечатает».

– А Бойцов?

– Грозился коньяку ящик поставить.

– И поставит, – заверил его Грязнов.

Рябов видел, что хозяин дома словно забыл про свое ранение, и негромко произнес:

– Только я думаю, что Стулова будет брать не Москва, а мы. Так что, насчет ящика коньяка…

– Не понял! – насторожился Грязнов.

– Сейчас объясню. Короче, про любовную историю нашего Рогачева с бухгалтершей «Алтынлеса» вы уже наслышаны. Так вот, видимо, очень хорошо зная своего любовника, она боится теперь за свою жизнь, тем более что Рогачев пригрозил удавкой, если она не будет держать язык за зубами. А вчера она позвонила мне по мобильному, и я подъехал к ней домой, где она и передала мне все выкладки по черной бухгалтерии «Алтынлеса». Хищение лесных массивов в особо крупных размерах, уход от налоговых обложений, а это на сегодняшний день – зона.

– Что, Рогачев? – уточнил Грязнов.

– Но не только он. Там и Хабаровск, и Москва завязаны. В общем, Рогачев не теряет надежды, что ему помогут его московские покровители, и вроде бы как закусил удила.

– Короче говоря, хозяин тайги? – хмыкнул Грязнов.

– Если не больше.

– Это ясно. Но я не понимаю, при чем здесь Кеша.

– Бывшая любовница Рогачева – Раиса Борисовна Полунина, – как о чем-то само собой разумеющимся пояснил Рябов. – То, что он уже не верит своей Раечке – это факт, да и мой визит к ней домой, судя по всему, не остался незамеченным. Рогачев догадывается, что она находится сейчас в таком состоянии, что готова сдать его со всеми потрохами – нет ничего страшнее все еще любящей, но брошенной и растоптанной женщины. И я не сомневаюсь, что он уже заказал ее.

Выслушав логическое построение Рябова, Грязнов утвердительно кивнул, но его сейчас гораздо больше волновал другой вопрос:

– Дорогой, я с тобой в отношении Полуниной согласен. Но при чем здесь Стулов? И где та Москва, и где Боровск?

– Ты хочешь спросить, не проще ли найти исполнителя в Хабаровске или в Боровске? Так вот, хорошо зная нашего главу района и его осторожность, могу заверить, что ни в Хабаровске, ни тем более в нашем Боровске он не будет искать исполнителя. Хабаровск слишком близок, а Боровск… Об этом чуть позже. И остается нашему Никите Макарычу только Москва. Тем более что там на них работает уже прикормленный киллер. И я не сомневаюсь, что наш Рогачев не сегодня – завтра…

– Хорошо, пусть будет так, – согласился с ним Грязнов, – а что ты хотел сказать насчет Боровска?

– Точнее говоря, насчет «семерки». Короче, у них побег! Зона гудит растревоженным ульем, и сейчас вряд ли кто из наших беспредельщиков согласится на предложение Рогачева.

– Даже так? – насторожился Грязнов, вспомнив, с каким настроением от него уходил Паша Грач. – И… кто же это?

Он боялся услышать слово «Грач», но когда Рябов назвал кличку зэка, рванувшего с зоны, даже не поверил сказанному.

– Тенгиз?! Он и двое его пристяжных?!

Рябов догадался, что заставило бывшего муровского генерала так насторожиться, и пояснил:

– Калистрат раскололся и показал на Тенгиза как на организатора убийства полковника Чуянова.

И усмехнулся кривой, вымученной улыбкой.

– Только не думай, что это следователь его расколол. Там он держал свою наработанную заготовку: Грач, мол, ему в руки и финку, и заточку сунул. И вдобавок ко всему пригрозил, что, если он хозяина не уберет, его прилюдно опустят.

– Что, пресс-камера? – догадался Грязнов.

– Судя по всему, да. Но только заваренная не следаком, а кем-то из зэков, что в это время кукует в СИЗО.

– И?..

– И Калистрат накатал маляву, которую переслали в нашу «семерку». И как только она попала на зону… Короче, он назвал Тенгиза, и тому ничего не оставалось, как рвать в бега.

СИЗО… малява, в которой Калистрат показал на Тенгиза… побег…

В памяти Грязнова невольно всплыли слова, которые произнес напоследок Паша Грач: «Самому бы разобраться…» Выходит, разобрался.

– Но ведь это же не так просто – побег, – произнес Грязнов, думая о своем «крестничке».

– Само собой, что не просто, – согласился с ним Рябов. – Видать, помог кто-то.

Глава 17

После неудавшегося покушения в зимовье Вячеслав Иванович даже представить себе не мог, что Рогачев решится на подобное, однако хозяин Боровского района решился. Видимо, верил в увесистую поддержку со стороны Москвы или того же Хабаровска, да и удила, судя по всему, закусил так, что пена изо рта пошла.

Короче говоря, решился пойти ва-банк.

Когда к нему домой, где он отлеживался после ранения в предплечье, ввалились двое промысловиков, отправленных им в верховья Боровой для обустройства зимовий на участке «Кедровая падь», у него екнуло в груди, и он, уже предчувствуя недоброе, спросил настороженно:

– Ну?

Мог бы и не спрашивать. Неугомонный Крылов еще с порога выпалил, бросив на пол потрепанный рюкзачишко с парой запасных портянок да с харчами:

– Кедрачи рубят!

И выругался, стаскивая с головы темно-багровую от комариной крови кепку.

– Не понял!

– А хрен ли тут понимать! – обозленно отозвался напарник Крылова, заставив Грязнова побагроветь.

И действительно, какой ты главный охотовед, к тому же не исполняющий обязанности генерального директора хозяйства, к тому же хоть и бывший, но все-таки генерал милиции, если не в состоянии защитить не только кровные интересы охотников, но и государственные тоже! Что, для себя, что ли, они пушнину добывают, по полгода не вылезая из тайги, для своего кармана? Не-ет, милок. От этой пушнины казна государства пополняется, и выходит, что в первую очередь ты государственные интересы должен защищать…

– Ладно, рассказывайте, – приглашая охотников на кухню и ставя на плиту чайник, уже чуть спокойнее приказал Грязнов, – только без эмоций и поподробнее.

– Какие там эмоции! – отозвался более сдержанный Крылов. – Эти волки из «Алтынлеса», что с китайцами дружбу поимели, вконец обнаглели.

– Рогачев, что ли? – уточнил Грязнов, хотя и без того было ясно, о ком идет разговор.

– Ну, а кто же еще! Он самый и есть – Никита Макарыч, наш глава и защитник.

И столько презрения было в этих словах, что Грязнова даже передернуло.

– Рассказывайте!

Когда промысловики замолчали, закончив свой коротенький и сбивчивый рассказ, Грязнов молча прошел к плите, на которой уже закипал чайник, засыпал в заварник пригоршню крупнолистового чая и только после того, как залил его кипятком, спросил негромко:

– Шли через Кедровку?

– Ну! – утвердительно кивнул Крылов и пожал плечами, не понимая, к чему бы это хозяину дома спрашивать о своенравном ручье, который по весне нес в Боровую такие воды, что иная речка могла показаться перед ним полувысохшим руслом.

– Вездеход пройдет?

Теперь уже Крылов с напарником уразумели, к чему клонит Грязнов, и одновременно закивали.

– Господи, Иваныч, да как же не пройти-то! Да там, в Кедровке, воды-то осталось – куропатке по колено.

– Охолонь малек, не суетись, – неожиданно для Грязнова осадил своего напарника Крылов и повернулся к нему лицом. – Иваныч, ты того… ты хорошо все обдумал? Ведь сам понимаешь, но такое дело, что…

Замолчал было, но тут же добавил:

– В общем, как бы крови не случилось и плохого чего не вышло. Мужики-то наши и без того обозленные. Могут так сорваться и такого настругать, что…

Слушая промысловика и разливая чай по стаканам, Вячеслав Иванович и сам понимал, что тот говорит сейчас вполне разумные вещи, но он догадывался также и о том, что отступи он сейчас перед главой администрации Боровского района, который ведет себя на исконных угодьях зверопромхоза так, будто он и только он полновластны» хозяин боровской тайги, позволь ему начать рубку в Кедровой пади, и варварское уничтожение кедровников уже невозможно будет остановить. Он знал, на что способен бывший партийный работник Никита Макарович Рогачев, а потому и ответ его был однозначным:

– Нам ли с вами волков в тайге бояться? К тому же, думаю, не дебилов же он в тайгу забросил. И ежели у них хоть немного мозгов осталось, то должны будут сообразить, на чьей стороне закон и правда.

– Закон и правда… – с язвинкой в голосе усмехнулся Крылов. – О чем ты говоришь, Иваныч?!

* * *

Пока они добирались на двух вездеходах до Кедровой пади, Грязнов думал о том, правильно ли он сделал, решившись на эту акцию. Дюжина злобно настроенных, вооруженных карабинами охотников – это та сила, которая может снести не один десяток вальщиков, высаженных на охотничьих угодьях, которые по закону и по праву принадлежали еще отцам и дедам этих промысловиков. И вздумай сейчас лесорубы окрыситься, плохо будет.

Лишь бы действительно до крови не дошло!

Правда, охотники были проинструктированы, как себя вести, и предупреждены строго-настрого, чтобы не зарывались, качая свою правоту. Но прежде всего это были люди, отцы семейств, которым надо было не только себя прокормить, но и детишек. А кормились они от боровской тайги, от тех кедровников, которые вознамерился вырубить глаза районной администрации на потребу своим китайским партнерам. А если вдруг десант рогачевских вальщиков заартачится и начнет с дуру качать свои права?.. О возможном развитии дальнейшего сюжета даже думать не хотелось, однако все мысли крутились вокруг возможного инцидента.

Грязнов трясся на дюралевой скамейке старенького вездехода, отчего рана разболелась еще сильнее.

«Да неужто настолько одурел от вседозволенности господин Рогачев, что решился бросить нанятых им мужиков в возможную мясорубку? Он что, до сих пор не может понять, что промысловики не отдадут ему на порубку не только Кедровую падь, но все то, что находится на территории хозяйства?»

Спрашивал он себя и не мог найти ответа.

«А может, он специально подобранных им людей на Боровую забросил, чтобы проверить на вшивость именно его, генерала Грязнова?»

Однако как бы там ни было и что бы он ни думал, а в верховья Боровой были заброшены бригады вальщиков, и первые кедры, которые они завалили после того, как поставили палатки, были там – в Кедровой пади.

Судя по тому, с какой поспешностью они принялись за рубку, им было наказано времени зря не терять, и та торопливость, с которой они стали кромсать богатую пушным зверем тайгу, могла означать одно: не все так уж и ладно у Рогачева с документами на порубку кедра, как хотелось бы ему представить. И это вселяло в Грязнова хоть и небольшую, но все-таки надежду.

Надрывный визг цепей, с силой вгрызающихся в неподатливую древесину, они услышали сразу же, как только вездеходы проскочили Кедровый ручей, и взобравшись на пологую невысокую сопку, под которой расстилалась Кедровая падь, замерли неподвижно с выключенными моторами. Кто-то попробовал было пошутить по поводу того, что в гражданскую войну, мол, вот так же боровские мужики друг на дружку с карабинами ходили, но тут же замолчал под пристальным взглядом Крылова. Сейчас каждый и этих охотников понимал, что заряженный карабин в руках – это не только для острастки. И уловив это напряжение, Грязнов, пожалуй, только сейчас по-настоящему осознал, какую ответственность взвалил на себя, подняв вооруженных охотников против творившегося здесь произвола. Однако идти на попятную было уже поздно. Да и не мог он себе позволить подобного.

Приказав водителям оставаться возле вездеходов, с остальными мужиками стал спускаться в падь. И чем ближе они подходили к разработанному участку, тем пронзительнее становился надрывно-натужный визг цепей. Этому визгу, казалось, не будет конца, как вдруг где-то совсем рядом и чуть впереди, натужно и почти по-человечески охнув разорванной древесиной, рухнул сначала один великан, за ним – другой. И все это – с пронзительно горьким хрустом ломающегося на корню подроста.

– С-с-суки вербованные! – пробормотал Крылов, и они ускорили шаги. К бригаде вальщиков вышли, когда «дружбист» уже заканчивал основной надрез, а плечистый парень в черной куртке пристраивал поудобнее вырубленную из березы слегу под неохватный в комле кедр, чтобы тот падал в нужную сторону.

Заметив появившихся из зарослей вооруженных людей, вальщик выдернул было полотно цепи из глубокого нареза, но уничтоженный великан, на котором, словно на новогодней елке, висело великое множество шишек, глухо, совсем по-человечески охнул, качнулся, из его нутра послышался смертельный стон разрываемого по живому волокна, и он стал сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее заваливаться по склону, пока всей своей массой не рухнул на зеленый подрост.

Едва успев отскочить от подпрыгнувшего, словно футбольный мяч, комля, вальщик аккуратно положил «Дружбу» на землю и, смахнув рукавом пот со лба, хмуро поинтересовался:

– Кто такие?

– Вот же сволота! – то ли удивился, то ли восхитился кто-то из промысловиков, но, уловив брошенный на него предостерегающий взгляд Грязнова, тут же осекся.

– Не понял! – настороженно и все так же хмуро отозвался «дружбист», прицеливаясь оценивающим взглядом на Грязнова, в котором, видимо, сразу же определил начальство.

– Щас поймешь! – с нескрываемой злостью в голосе произнес Крылов, однако Грязнов, понимая, какой кровью может закончиться даже небольшая словесная перепалка, сделал шаг вперед, прикрывая собой невысокого, но охочего до драки промысловика.

– Главный охотовед Пятигорья Грязнов, – как можно спокойнее представился он и тут же повысил голос: – На каком основании проводите порубку?

Вальщик покосился на двух довольно внушительного вида парней, руки которых синели от наколок, и его лицо исказила вызывающая ухмылка.

– А тебе-то, охотовед, что за дело?

– Иваныч… – сунулся было вперед все тот же Крылов, но Грязнов успел перехватить за рукав ретивого мужика. Почувствовал, как острой болью отозвалось в простреленном предплечье, и, едва сдерживая рвущуюся наружу злость, произнес, пытаясь оставаться хотя бы внешне спокойным:

– Вы ведете незаконную порубку кедра на территории зверопромхоза.

– А она что, твоя, что ли, тайга-то? – встрял в разговор плечистый помощник вальщика, поудобнее перехватив увесистую слегу.

– Моя, баран, моя! – клацнув затвором карабина, сунулся было к парню кто-то из мужиков, и снова Грязнов успел отвести неминуемую, казалось бы, беду.

– Это охотничьи угодья зверопромхоза, – стараясь удержать и самого себя от срыва, произнес он. – И в кедровниках этих испокон веков охотились те, кому они и сейчас принадлежат по закону.

Грязнов продолжал говорить что-то еще и еще, одновременно осознавая, что несет какой-то детский лепет, никому сейчас не нужный. Что, этот многоопытный, заросший трехдневной щетиной вальщик, который с десятикилограммовой «Дружбой» обращался как с детской игрушкой, не осознает, чьи кедровники он валит и всю незаконность этой порубки? Знает! Хорошо знает. И все равно продолжает держать свои позиции. М-да, рогачевская команда была подобрана неплохо.

Грязнов искал и не находил ответа на извечный русский вопрос «что делать?», как вдруг его окликнул Крылов, нырнувший за минуту до этого в заросли зеленого подроста, за которыми светлела небольшая полянка.

– Иваныч, подь-ка сюда!

Понимая, что дальнейшее общение с вальщиком ни к чему дельному не приведет, Грязнов замолчал на полуслове и, не очень-то поспешая, направился к Крылову. Надо было как следует обдумать создавшуюся ситуацию, а для этого надо было хотя бы успокоиться.

– Ну, что тут у тебя? – опросил он, забираясь в непроходимый подрост.

Явно взволнованный Крылов кивнул в сторону полянки, на которой стояли палатки, а рядом чернело выжженное пятно костровища с закопченным ведром.

– Гляди! Вон там, у палатки!..

Вячеслав Иванович посмотрел, куда показывал Крылов, и замер от неожиданности.

Рядом с откинутым пологом четырехместной палатки сушилось на кольях несколько черных курток, на которых просматривались «фирменные» нашивки боровской «семерки». Номер отряда, номерной знак осужденного, его инициалы и фамилия.

Всего, чего угодно, мог ожидать Грязнов, но только не подобного поворота событий.

– Кто-нибудь еще из наших об этом знает? – едва слышно спросил он, обшаривая глазами полянку.

– Вроде бы нет. Я и сам-то случайно увидел.

– В таком случае никому об этом ни слова, и уводим людей от греха подальше.

– Но ведь… – попытался было сказать свое Крылов, однако Грязнов остановил его движением руки. – Слушай меня и делай, что скажу. Нам эта бойня сейчас ни к чему. К тому же мы не знаем, чем, кроме слег и топоров, они вооружены. Так что тихо-мирно сдаем свои позиции и возвращаемся в Пятигорье. Ну, а там уж… В общем, все остальное я беру на себя.

– Как же так, Иваныч?! – взвился было Крылов, однако Грязнов вновь не дал ему договорить.

– Делай, что сказано! Можешь считать это приказом.

* * *

В Пятигорье они вернулись еще засветло, и Грязнов тут же позвонил Юнисову. Поначалу не поверив услышанному – уж слишком дикой представлялась ситуация, когда спецконтингент строгого режима вывозят без охраны в тайгу, как на пикник, – Юнисов переспросил даже, не ошибся ли, случаем, «товарищ генерал», однако Грязнов только рявкнул на него. Но и без этого «рыка» Юнисов уже осмысливал неожиданную для него информацию.

– Слушай, Вячеслав Иванович, – наконец произнес он, – ты помнишь я тебе рассказывал о большой партии наркоты для боровской «семерки», которую курьеры уже чуть ли не полмесяца держат на съемной квартире в Хабаровске?

– Ну!

– Так вот, вчера они договорились с летунами, что хотели бы зафрахтовать вертолет на пять-шесть часов, причем в ближайшие дни. Маршрут – Кедровая падь.

– Так ты думаешь, что это они?..

– Здесь и думать нечего! – перебил Грязнова Юнисов. – После гибели Чуянова не так уж много и времени прошло, чтобы все устаканилось. Насколько мне известно, обстановка в «семерке» напряженная, и, видимо, оттуда пошла команда изыскать новый и более надежный канал переброса наркоты на зону, чем тот, которым они пользовались раньше.

– То бишь, через контрактников?

– Так точно! И этот новый способ был подсказан именно из «семерки».

– То есть мужиков вывозят на валку кедра в тайгу…

– Причем вывозят тайком и, естественно, не без участия в этом предприятии руководства колонии.

– И ты думаешь, что кто-то из офицеров знает про наркоту?

– Точно утверждать не могу, – замялся Юнисов. – Короче, когда возьмем с поличным, все прояснится.

– Летуны не подведут?

– Исключено!

– С чего бы вдруг такая уверенность?

– Дело в том, что это то самое частное предприятие, услугами которого пользуется господин Рогачев. Само собой, мои ребятки уже нарыли на руководство этой компании весьма весомый компромат, а лишаться лицензии ради какого-то Рогачева им нет никакого смысла. Ну, ты предупреди своих мужиков, чтобы язык за зубами держали относительно того, что десант в Кедровой пади оказался зэковский. Тут кое-какие дела наворачиваются, и мне необходимо выждать несколько дней, чтобы накрыть все это гнездо в одночасье… Да, и вот что еще! – спохватился Юнисов. – В Чите снят с поезда и уже этапирован в Хабаровск Тенгиз, а у нас мои ребятки умудрились выйти на того гаденыша, которого ты умудрился достать своей картечью.

Это была приятная новость. Как бы ни храбрился Вячеслав Иванович, однако его не покидало осознание того, что кто-то из охотников за скальпами не выполнил проплаченного заказа и должен будет отыграть эти деньги.

– И кто же этот несчастный? – поинтересовался он, стараясь не показать своего облегчения.

– Некий Василий Буранов. Он же, оказывается, стрелял в прошлом году и в Тайгишева. Мстил ему за те два года, что вынужден был провести на зоне.

– А я, выходит, заказной?

– Выходит, что так оно и есть. И если бы не твой Агдам, который смазал ему первый прицельный выстрел, сам понимаешь…

Об остальном не хотелось ни говорить, ни думать.

Глава 18

«Кое-какие дела», о которых упомянул полковник Юнисов, сводились к тому, что Рябов оказался совершенно прав, когда высказал предположение, что Рогачев постарается избавиться от Раисы Борисовны. Она превратилась для него в бомбу замедленного действия. Закрывшись в своем доме, Раиса не просыхала несколько дней, и Рогачев, видимо, понял, что уже не в силах повлиять на озлобившуюся любовницу.

Распечатка телефонных разговоров Рогачева с Москвой не оставляла сомнений в том, что он решился на самую крайнюю меру.

В разговоре с начальником службы безопасности сенатора Голованько, весьма влиятельного в деловом мире человека, он попросил в срочном порядке «командировать» в Боровск Кешу.

«Надолго?» – уточнил смышленый секьюрити.

«Думаю, в день-два управится».

«Хорошо, завтра вылетает».

Завтра вылетает…

Для Юнисова, Рябова и Бойцова это был сигнал для проведения операции по захвату киллера.

Из Москвы до Хабаровска Кешу сопровождали два опера убойного отдела МУРа, а в Хабаровске его встречали опера Юнисова. Казалось бы, все было ясно и понятно: бери Кешу тепленьким, однако Юнисов настаивал на задержании в момент истины, то есть когда Кеша обнажит свой кастет, и Бойцов с Рябовым вынуждены были согласиться с ним.

Кеша был слишком важным звеном в этой цепи, чтобы позволить его адвокатам заблокировать обвинение по двум московским убийствам и одному в Боровске. Что же касается четвертого убийства, которое еще только готовилось, его к делу не пришьешь.

В Боровск Кеша приехал вечерним хабаровским поездом, когда уже сумерки накрыли тихий в этот час городок, и, взяв билет на поезд до Хабаровска, который уходил в пять сорок пять утра, сел в автобус и уже в начале первого прибыл на остановку «рынок», где его поджидал на своей машине Рогачев.

Судя по всему, Кеша получил вместе с пачкой долларов необходимые указания, и Рогачев высадил его за квартал от дома, в котором жила его зазнобушка. Сопроводил его последними наставлениями и, отъехав еще с квартал, припарковал машину под необъятной раскидистой лиственницей.

Теперь ему оставалось только ждать и надеяться на мастерство киллера.

Замерла в ожидании и засада, оставленная в доме Раисы Борисовны. Еще днем она «познакомилась» в винном отделе магазина с такой же, как она сама, брошенной мужиком бедолагой, и ее новая знакомая, набрав побольше водки и пива, напросилась к ней в гости, чему Раиса Борисовна была несказанно рада.

Приготовленная заранее водка оказалась сногсшибательной, и теперь Раиса Борисовна сладко спала, похрапывая.

Ее новая знакомая и группа захвата были готовы к достойному приему столичного гостя…

Кеша прошел из конца в конец улицу и, убедившись, что все тихо и спокойно, остановился напротив темных окон дома с высоким крыльцом. Осмотревшись по сторонам, осторожно открыл калитку и так же осторожно, без малейшего стука, закрыл ее на щеколду. Еще раз осмотрелся вокруг и кошачьим шагом поднялся на крыльцо. Достал из кармана ключ и, открыв входную дверь, вошел в сени.

Подсвечивая себе узеньким лучом фонарика, прошел в комнату и, убедившись, что его жертва спит непробудным сном начинающей алкоголички, достал из кармана тонкую, но, видимо, довольно прочную бечеву с заготовленной заранее петлей и уже со стула закрепил второй конец веревки за кованый крюк, на котором висела люстра. Смахнув со стула следы ног, он подошел к раскинувшейся на диване женщине и, подхватив ее под мышки, рывком подтащил к свисающей петле и, облапив за грудь, набросил петлю на шею…

В то, что случилось дальше, Кеша не мог поверить до последней секунды. А когда все-таки осознал, что ему теперь грозит, забился в дикой истерике.

В комнате вдруг зажегся ослепительный свет, кто-то подхватил Раису Борисовну, а ему уже выворачивали руки, бросив лицом на пол.

Когда его обыскали и достали из кармана лист бумаги с криво выведенными буквами, пришла очередь удивляться операм.

«Дорогие мои сынуля и заинька-дочка! – якобы карябала спьяну Раиса Борисовна. – Простите меня, ради бога, что я ухожу из жизни, но я уже не могу с собой ничего поделать. Ваш отец не кончал жизнь самоубийством, его застрелила я, и я прошу за это у вас прощения.

Простите меня и прощайте. Любящая вас – мама».

– Лихо! – пробормотал Рябов, с силой усаживая Кешу на стул. – Выходит, ты это дело хотел под самоубийство пустить? Мо-ло-дец!

И тут же, рявкнув в его лицо:

– Ну что, все на себя берешь или все-таки будешь колоться?

Долгое, очень долгое молчание – и наконец угрюмый выдох:

– Спрашивайте.

– Заказчик?

– Рогачев, с-с-сучара!

– А почему «сучара»?

– Побожился, падла, что все пройдет как по маслу и уже сегодня вечером я вернусь в Москву.

Рябов сверлил глазами скуластое лицо киллера.

– Где он сейчас?

– Кто?

– Рогачев.

– Поджидает меня за квартал отсюда.

– Что, должен был доставить обратно на вокзал?

– Да. Билет на поезд уже на кармане.

Все сходилось, Рябов не удержался, чтобы не спросить:

– Не боишься, что он от всего будет отпираться, а тебя паровозиком пустит?

– А чего мне бояться? – оскалил зубы Кеша, видимо, начиная понимать, что главный боровской мент охотится не столько за ним, сколько за хозяином района. – Ежели чего, то я этого крысятника в таком дерьме утоплю, что ему на полный срок хватит…

* * *

Этим же утром хабаровским спецназом были задержаны с партией героина в багаже курьер с охраной, контролер-контрактник, который должен был проследить доставку героина на зону, и та бригада бесплатной рабочей силы, которая в свое время была отдана на откуп Тенгизу.

В Хабаровске, в Москве и Боровске начались допросы, задержания и аресты…

Content

Фридрих Незнанский
Дело чести генерала Грязнова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18