Незнанский Фридрих Евсеевич

Страшный зверь

Глава первая

Ночные выстрелы

Свидетели показали, что выстрелы раздались около половины десятого вечера. Они слышали два, во всяком случае. А еще они – муж и жена, возвращавшиеся из гостей и бывшие определенно навеселе по этим, вполне понятным причинам, не сразу сообразили, что явятся в дальнейшем единственными свидетелями дерзкого покушения на жизнь московского следователя.

Они не сразу и сообразили, что произошло в их дворе, прямо у собственного подъезда. Два громких, сухих хлопка, раздавшиеся подряд, в общем-то, не испугали Алексея Владимировича Боронина. Мальчишки во дворе в последние дни перед Новым годом, черт знает где, находили всякого рода китайские петарды и фейерверки, о низком качестве которых постоянно твердили по телевидению милицейские власти, и развлекались тем, что ближе к ночи взрывали их. Бесчисленные хлопки, похожие на выстрелы, грохотали почти до полуночи, когда любителей празднества разгоняли участковые милиционеры и дворники, и уже никого особо не пугали, кроме, разве что, собак и кошек. Но именно на этих животных резвившаяся молодежь вовсе не обращала внимание. А хозяева мирных домашних друзей сердились и жаловались тем же участковым, после чего история шла по замкнутому кругу: резвились, стреляли, жаловались, угрожали, резвились, стреляли и так далее.

Вот все это, вместе взятое, и не насторожило Борониных, когда они входили с улицы под арку ворот во двор дома, в котором жили. Заметили только, что мимо них быстро прошли, можно сказать, почти пробежали двое озабоченных мужчин, которые в буквальном смысле запрыгнули в темную машину, стоявшую у обочины засыпанного палой листвой тротуара, на повороте во двор. Эти двое явно торопились. А Боронин, держа жену под руку, но, скорее, держась за более устойчивую супругу, войдя во двор, немедленно наткнулся рассеянным взглядом на темно-красные в свете лампочки у подъезда «Жигули» седьмой модели – у него были такие же, а возле машины лежащего ничком человека. До него было всего метров двадцать.

Вскрикнула Наталья Александровна, сообразив первой, что здесь произошло, и тогда дошло и до ее супруга. Он остановился в ожидании неизвестно чего и задерживая жену. И в это время лежавший на проезжей части мужчина медленно поднял голову, уставился на них, хрипло, одним горлом, произнес:

– Стоять! Стрелять буду…

После чего он выстрелил в черное небо. Очевидно, как показалось супруге Борониной, насмотревшейся по телевизору разных бандитских и ментовских сериалов, этот человек произвел предупредительный выстрел. Так обычно должны поступать сотрудники правоохранительных органов при задержании опасных преступников. И еще она подумала, что он, вероятно, принял их за грабителей. Или убийц? Но затем голова его, вслед за правой рукой, в которой был зажат пистолет, бессильно упала на асфальт.

А Боронины, исполняя команду неизвестного им человека, стояли, не двигаясь и не шевелясь, и боялись подойти ближе. Но тут вдруг зазвонил телефон, оказавшийся в откинутой в сторону, левой руке мужчины. Алексей Владимирович, не понимая, что он делает, отцепился от жены и медленно пошел к лежащему на снегу, возможно, водителю данной машины. А, подойдя ближе, он тут же обнаружил в открытой дверце водителя два крупных «паучка» от пулевых отверстий. Ну, конечно, только теперь и ему, и его жене стало ясно, что здесь, возле их подъезда, только что тяжело ранили человека, либо он уже умер, потому что лежал без движения. А телефон продолжал настойчиво пиликать неизвестную Боронину мелодию.

И он решился: вынул из руки человека трубку и, нажав на клавишу вызова, поднес трубку к уху. Раздался раздраженный женский голос:

– Гера! Ну в чем дело? Ты где?

– Извините, – робко ответил Боронин, – но если хозяина телефонной трубки зовут Герой, то он лежит убитый возле своей машины.

– Что?! – взорвалась криком женщина. – Где?!

– Возле дома двадцать девять… – пролепетал Боронин. – У нашего дома…

– Не уходите! Стойте на месте, я бегу!

Раздался стук: очевидно, телефонная трубка упала на пол. Жена Боронина между тем, не приближаясь, жестами нетерпеливо показывала мужу, чтобы он бросил трубку и уходил, уходил… Но он ничего не понимал: происходящее было как-то выше его разумения.

Как показалось, минуты не прошло, и громко стукнула дверь подъезда, у которого и стояла машина, и из него выскочила молодая женщина. С криком: «Гера!», – она кинулась к машине. Но не к Боронину, который легко узнал в ней соседку с верхнего этажа Катю Молчанову, диктора местного телевидения, а к лежащему на снегу мужчине.

Она схватила его голову и попыталась повернуть к себе, но Алексей Владимирович увидел, что таким образом она, скорее всего, просто свернет ему шею.

– А что, он еще живой? – спросил Боронин.

– Кажется, да, – с надеждой прошептала женщина. – Дышит, да, да!

– Погодите, надо аккуратно… – Боронин присел возле женщины, чуть не упав на мужчину – выпитое в гостях неожиданно дало о себе знать. – Ос… сто… рожно надо…

– Да вы пьяный?! – с возмущением воскликнула женщина. – Отойдите прочь!

– К… как хотите, – он пожал плечами и с большим трудом встал. – Нате ваше… – протянул ей телефон.

– Зачем он мне?! Немедленно звоните в милицию, в «скорую»! Ну, что вы медлите, пьянь поганая?! Звоните, я приказываю!

– Че… го? – гордость проснулась в душе Боронина. – Тебе надо, сама и звони! – и он кинул трубку на снег рядом с ней.

– Ах, так?! – уже взвилась она. – Ну, ты у меня дождешься, мерзавец! – Она схватила трубку и стала набирать номер.

– Леша, пойдем отсюда, – робко сказала жена, и он пошел к ней, на тротуар.

– Стоять! – завопила соседка. – Не сметь! Всем стоять на месте! – а сама все пыталась вызвать милицию, либо «скорую». И ей это, наконец, удалось.

– Да пошла ты! – заорала и Наталья Александровна. – С ней, как с человеком, а она – как собака на людей! Леша, уходим, тебе это надо – на свою голову?

Молчанова вздрогнула и узнала соседку снизу.

– Ой, Наташа, извините ради Бога! У меня, видно, мозги не на месте! Помогите, пожалуйста! Вы ж видите, он умирает! Не уходите, пожалуйста! Алексей Владимирович, простите, и вас не узнала… Помогите мне… Алло? Милиция?.. Какая пожарная? Причем здесь пожарная?! Простите! Господи! Скорая?! Скорее!..

Боронин забурчал себе под нос и снова наклонился над мужчиной, едва удержав равновесие. Вдвоем они с трудом перевернули мужчину на спину. Лицо его было залито кровью, большая лужа осталась под ним на асфальте. Другой раны не было видно. Женщина в одном халате, без верхней одежды, стояла голыми коленками на ледяном асфальте и не замечала этого. «Скорую» она вызвала, а теперь разговаривала с милицией, диктуя адрес дома. Боронину стало жалко ее – такую молодую и красивую, с обнаженными в раскрывшемся халатике ногами, надо же, черт возьми!.. На экране телевизора она совсем другая, – гордая, величественная. А этой ему почему-то захотелось подложить под ее замечательные ноги свою дубленку. И он уже стал расстегиваться, но вовремя опомнился, сообразил, что чуть не совершил глупость, вспомнив уколы ревнивой супруги:

– Катя, идите домой, оденьтесь, вы же простудитесь… – заговорил он участливо. – А я пока здесь побуду, не бойтесь, не уйду…

– Спасибо… – почти застонала она, закашлявшись. – Я сейчас, я – бегом… – И она убежала, снова хлопнув дверью подъезда, а Алексей Владимирович остался, прислонившись к машине.

– Ну, что, ты доиграешься у меня с этой!.. – сердито заявила супруга, не приближаясь, однако. – Чего тебе-то надо здесь? Что ты все лезешь, стоит ее увидеть?

Наталья Александровна хорошо помнила те, весьма заинтересованные, взгляды, которые кидал обычно ее муж при встрече на роскошные ноги соседки. Да что – он, и все остальные мужики – будто сговорились! Как женщина, Наташа понимала, что ноги у Катерины действительно очень хороши, но, как жена, прямо-таки ненавидела в такие минуты мужа. Ей самой Бог не дал таких ног. Да и возраст уже не тот, и одышка, вот и смотрит Лешка, негодяй, на сторону…

– Слышь, Наташа, иди домой, – морщась, ответил Боронин. – И без тебя тошно, ей-богу! Нельзя же так… – Он громко икнул. – Милиция, не понимаешь? Тебе надо, чтоб к нам в дом шли? А мы – свидетели… Ну… так вышло…

– Ой! Сейчас начнется! Что видели, где были, почему?

– Вот иди и ложись, а я приду… скоро…

«Иди, ложись… Как же!», – размышляла между тем Наташа и с возмущением качала головой. Где ж это видано, чтоб Катерина, полуголой выскакивала наружу, на холод, в таком виде? И кто ей этот? Муж? Нет у нее мужика! Значит, полюбовник! Надо же, ну, хороша! Это какие ж теперь разговоры-то пойдут! Прав Алексей, надо идти домой, не дожидаясь милиции, да позвонить Маринке, рассказать, какая жуть во дворе-то приключилась!

– Хочешь стоять, ну, так и стой, как дурак, на свою глупую голову! – сказала она, поворачиваясь, чтобы уйти в подъезд.

– Иди, иди, – отмахнулся муж пренебрежительно.

– Чего? – вмиг встрепенулась Наталья. – Ты куда это собственную жену посылаешь?! Знаю я тебя! Жена за порог, а у него сразу глазки свинячьи по сторонам разбегаются!

Она, конечно, сразу поняла, уже по одной мужниной интонации, что тот хочет остаться наедине с Катькой, пока не приедут «скорая» с милицией. А когда те приедут, еще ждать да ждать. Ишь, ты, какой быстрый! Не дождется!.. А Маринке и завтра позвонить можно, они ведь уже, поди, давно в постели с Серегой. Вот же повезло бабе с мужиком! Уж как он ее сегодня миловал-то, смотрел как! Под столом коленку гладил – заметно было, а Маринка только что не взвизгивала, хулиганка… Ну, конечно, проводили поскорей гостей, да и… понятное дело… И завидно, и видишь, что твой-то поезд давно ушел… А этот еще и глазки строит! Ну, погоди у меня…

Первой прикатила милиция. В экипаже, естественно, оказался врач, судебный медик. Он, отогнав неизвестно откуда взявшихся «зрителей», склонился над мужчиной, долго ощупывал, распахнув одежду на груди, прислушивался к его дыханию, а затем раскрыл свой чемоданчик со всякими лекарствами и инструментарием. Присевшему на корточки рядом с ним милицейскому майору он негромко сказал, что обнаружил на теле раненого два пулевых следа. Первая – прошла по касательной, раздробив нос и изуродовав щеки. Она и вызвала бурное кровотечение. Но это дело было вполне поправимым, пластическая операция, то, другое, главное, остановить кровотечение. А вот со второй оказалась гораздо хуже: она пробила руку и вошла в грудь мужчины под мышкой, остановившись, по всей вероятности, где-то рядом с сердцем, иначе бы мужчина давно уже был покойником. Как это произошло? Очевидно, он, еще сидя в машине, поднял руку. Может быть, говорил по телефону?.. Нижний след от пули в стекле определенно указывал на это обстоятельство. В общем, здесь требовалась срочная операция.

Майор, узнав из документов, найденных в кармане тяжело раненного, узнал, что тот – старший следователь Следственного комитета при Прокуратуре РФ, подполковник юстиции Ванюшин Герман Николаевич. А еще стало ясно, что он – не местный, а москвич. И расследовал он, скорее всего, уголовное дело, связанное с бывшим начальником областного УБОПа, полковником милиции в отставке Краевым, подозреваемым в организации убийства бизнесмена Неделина. Расследование длится второй месяц, и в этой связи уже задержаны несколько бывших сотрудников отставного полковника, но показаний против своего прежнего шефа они не дали, и дело зависло. А в санкции на арест Краева начальнику следственного отдела милиции отказал областной прокурор. Знал уже об этом, слишком «громком» деле дежурный оперативный сотрудник.

Просмотрев найденные документы и оставив эксперта-криминалиста разбираться с вещественными доказательствами и уликами, майор принялся за осмотр местности. А дежурный следователь прокуратуры занялся допросом свидетелей. Благо они оказались на месте, рядом с тяжело раненным. И среди них следователь Нарышкин с большим удовольствием узнал широко известную в городе телеведущую Катю Молчанову, настоящую «звезду» областного масштаба. Она была одета с небрежностью красивой и свободной от предрассудков молодой женщины, выскочившей прямо из постели, что очень понравилось немедленно вообразившему себе эту картину Борису Егоровичу – так охотно представился ей следователь. Но красавица, похоже, плевала на свой внешний вид: на ней была короткая дубленка, надетая прямо на такой же короткий халатик, – для зимы очень рискованно с голыми-то ногами, да и вообще. На чем он и остановил ее внимание. Точнее, сначала сам запнулся пристальным взглядом на ее замечательных, обнаженных выше колен ногах, а потом уже и на всем остальном – на дубленке, халатике там и прочем. Разыгравшееся воображение продолжало «рисовать» следователю «сладкие» картинки, но Катя, как звали ее все в городе, только отмахнулась, нетерпеливо морщась. Попросту же послала его подальше, на что он нашел в себе силы не обидеться и отнестись к реакции признанной красавицы снисходительно. Она, нервничая, ожидала «скорую», где были и настоящие врачи, и реанимация. Чувствовалось, что ее боязнь «потерять» этого московского следователя была не безосновательной.

Чтобы не «морозить» напрасно чрезвычайно приятную женщину, следователь пригласил ее в дежурную машину, на которой прибыл на происшествие, чтобы снять показания. Но свидетелем она оказалась в буквальном смысле никаким, ибо выскочила, по существу, по звонку собственного телефона, на который ей ответил случайно оказавшийся на месте происшествия сосед с нижнего этажа. И тот, по ее просьбе, ожидал своей очереди. Вместе с супругой, которая все нервничала и норовила уйти домой.

Хоть и не о чем было говорить по существу дела с Катей, Нарышкин не торопился почему-то расстаться с ней, расспрашивал, что она увидела, приблизившись к раненому. А ей уже надоело повторять одно и то же. Поэтому, когда подъехал, наконец, «реанимобиль», она небрежно отмахнулась от «важного» следователя и выскочила из его «Волги». Не положено так поступать какому-никакому свидетелю, разумеется, но что поделаешь? Толку от нее все равно никакого. И Нарышкин, тяжко вздохнув, позвал в машину главного свидетеля Боронина.

Тем временем эксперт-криминалист исследовал входные отверстия от пуль. Одна из них определенно застряла в теле раненого, и достать ее оттуда мог только хирург, а вторая, раздробившая переносицу, пробила еще и противоположное дверное стекло и улетела в пространство двора. Найти ее на дворе, засыпанном толстым слоем потемневшей листвы, не представлялось возможным. Из этого обстоятельства следовало только одно: произвести идентификацию ее можно было лишь после работы хирурга, который извлек бы ее у раненого москвича.

В обойме «Макарова», принадлежавшего Ванюшину, недоставало одного патрона, следовательно, он также произвел выстрел. Об этом свидетельствовали оба члена семьи Борониных, услышавших сначала два громких «хлопка». Думали, что мальчишки балуются, и поэтому не обратили внимания на двоих мужчин, торопливо проследовавших мимо них в «темную» машину, стоявшую у обочины тротуара. Одним словом, там зацепок не было никаких. А затем, уже при них, этот человек, упавший на снег, приказал им не двигаться и сам произвел выстрел в небо, после чего замер окончательно. Но зазвонил телефон в его руке. А дальше из дома выскочила соседка Молчанова, которая и звонила этому мужчине, назвав его Герой. Значит, он был ей хорошо знаком, и она сердилась, что он задержался. Ну а потом она и свидетелей «попросила» подождать приезда милиции. О раздраженном тоне Катерины и краткой стычке с ней Боронин решил не говорить, зачем осложнять отношения с известной, красивой женщиной? Гордиться нынче надо таким знакомством. Больше того, не исключено, что в будущем, напомнив ей об этом ночном происшествии, удастся установить с Катюшей более приятный контакт, а там и в гости напроситься. С вином и цветочками – женщины это любят, чтоб все было любезно и обходительно. А что, Алексей Владимирович вовсе не считал себя пожилым человеком, и с молчаливым юмором относился к совсем не безосновательным подозрениям своей супруги. Уж что есть, то есть, не отнял еще у него Господь умения и сил доставить удовольствие женщине, как бы ни ревновала его рано постаревшая и «обабившаяся» Наташка…

И Нарышкину, и всем остальным членам оперативно-следственной бригады было ясно, что попытка убийства определенно связана со служебной деятельностью Ванюшина. А вот о самой «деятельности», к великому сожалению следователя, ничего толком не знала Катя Молчанова. И это очень расстраивало Нарышкина, размечтавшегося о том, как Катя захочет отвечать ему на подобные «интимные» вопросы не в машине, а пригласит его к себе в квартиру, чтобы рассказать о москвиче. Кто он, что собой представляет, какое отношение имеет к ней, что их связывает? Может, любовные отношения? И с какой стати он приехал к ней так поздно на «Жигулях», взятых в агентстве напрокат? А может, это вовсе не его служебная деятельность здесь виновата и стала причиной покушения, но чья-то ревность? За Катей ведь каждый не прочь приударить, в надежде на… взаимность. Словом, Нарышкину было, о чем поговорить с Молчановой. Если бы та согласилась. И он уже сделал ставку на эти вопросы. Но она просто ушла от темы, заявив, что ее личная жизнь не имеет отношения к покушению. Как он ни настаивал на своей «рабочей» версии, приводя веские, на его взгляд, доводы, и опираясь на личный опыт. Отрезала и – все! Вот и понимай, как хочешь. То есть, унизила его профессиональное достоинство, не стала отвечать, будто в душу плюнула!

Нарышкину, считавшему себя молодым и очень способным следователем, на которого обращали внимание и девушки, и некоторые женщины в Управлении, совсем не безразлично оказалось бы внимание Кати. С этой яркой женщиной просто так ведь не познакомишься, отошьет одним словом, это было тоже известно. Не получилось, ну, что ж? В конце концов, можно и пригласить ее в Следственное управление – для уточнения отдельных вопросов. Вот это уже произведет настоящий фурор! Все дамочки позеленеют от зависти, увидев одни только ноги этой теледивы, проходящей в его кабинет. А уж он-то постарается, чтобы разговорчики пошли, она еще пожалеет о своей резкости.

«Надо же, – все еще предвкушая свое торжество, размышлял Нарышкин, – какой-то следователь-москвич, якобы помогает местной прокуратуре расследовать дело об убийстве Неделина, а на самом деле ночует у Молчановой! Уж это теперь и дураку ясно: вон, в каком виде она его встречала! Из постели выскочила, не иначе. Везет же дуракам, такую бабу отхватил!..»

Но дальше этих соображений фантазия Нарышкина не продвигалась, что-то стопорило ее. Возможно, то обстоятельство, что, по правде говоря, и называть-то Катю бабой было не очень уместно и остроумно. Женщина, конечно, видная, сексуальная, с такой только и заниматься любовью. Да она и сама, вишь ты, почти полуголая выскочила к москвичу. Не о следователе же Нарышкине она думала! Значит, действительно их что-то связывает… Нет, никак не мог отделаться от своей, случайно выдвинутой, версии молодой и способный следователь, умевший производить благоприятное впечатление на женщин и девушек Управления.

Допрашивая затем свидетеля Боронина, а после и его дородную супругу, Нарышкин не мог отделаться от мысли, что с Катей у того потерпевшего все непросто. И он решил проверить по своим каналам семейное положение Ванюшина, небось, и женат, и детей имеет, не молод уже, хорошо за сорок, а туда же! Вот, пожалуй, мотив, на котором можно попробовать и поиграть с непреклонной Молчановой. А почему не попробовать? Ну, обломится, так за спрос, говорят, и денег не берут…

Он наблюдал, как Ванюшина забирала «скорая», а Катя, словно позабыв о своем неприличном виде, пыталась отправиться в больницу вместе с ним, и уговаривала врача. Но тот категорически отказывал, несмотря на то, что прекрасно знал ее, – каждый Божий день в телевизоре видел. И даже, это Борис Егорович немедленно и со злорадством отметил, тот показал Молчановой на ее, мягко говоря, легкомысленный наряд. И непробиваемая Катя, увидел Нарышкин, смутилась, наконец. И, оглядываясь на отъезжающую «скорую», понуро отправилась домой. Вот тут уже не мог выдержать следователь, выскочил из машины, походя, извинившись перед Борониной и сказав, что забыл спросить у свидетельницы Молчановой про одну важную вещь. Он догнал Катю и, «педалируя» свой вопрос, настойчиво попросил ее все-таки ответить, в каких она отношениях с пострадавшим? Очень серьезно спросил, будто от ее ответа зависела его дальнейшая карьера. Понимал же, что не станет она отвечать на его ехидный вопрос, но полез, что называется, напролом, не смущаясь, что унижает этим ее. А, по правде говоря, в нем вдруг взыграло желание отыграться за ее откровенную неприязнь к важной персоне дежурного следователя прокуратуры.

Катя посмотрела на него с нескрываемым уже отвращением, но сдержанно ответила, что он может спросить об этом у самого Ванюшина, когда тот придет в сознание. И, в свою очередь, задала вопрос, кто будет вести расследование по этому делу? Нарышкин с достоинством ответил, что, скорее всего, будет поручено прокурором именно ему, Борису Егоровичу, – он подчеркнул свои имя и отчество, напоминая. Но Катя отреагировала с оскорбительной небрежностью. Она окинула его презрительным взглядом, словно царица – в этом-то своем «постельном» одеянии! – хмыкнула и заметила, что в таком случае ожидать реального результата, видимо, не стоит. И повернулась, чтобы уйти, не прощаясь, что, тем более, окончательно уже «завело» Нарышкина, и без того едва сдерживавшего себя. И он сорвался.

– Не желаешь отвечать тут, вызову повесткой, и только попробуй не явиться, под конвоем доставлю! Ишь, ты, фифочка!

Он и отреагировать не успел, как получил хлесткий удар ладонью по лицу. И замер так, держась за щеку, которую словно лизнуло пламя. А она спокойно шла к подъезду, и за ней громко хлопнула дверь, что и вывело следователя из минутного столбняка.

– Ах, ты, сучка поганая! – бесясь от ярости, заорал он вслед захлопнувшейся двери. – Ну, уж теперь я тебя достану! Не докажу, так ославлю на весь город, поглядим еще, кто из нас сверху окажется!..

Он огляделся: не видел ли кто? Нет, вроде не обратили внимания. Тетка эта – в машине, а опер с фонарем на корточках ползает, ищет улики. Он не знал, что молча ухмылявшийся оперативник все происходящее пронаблюдал от начала до конца. И свидетельница Боронина за окном машины тоже отреагировала, как любая, оказавшаяся на ее месте, оскорбленная женщина, убедившись лишний раз, что все, без исключения, мужики – сплошная мерзость. А Катерина, как бы она к ней ни относилась, права, съездив этому кобелю по его наглой харе. Только так нынче и можно отстоять свою униженную женскую честь. Молодец, Катька!

Поэтому, торопливо заканчивая теперь допрос Натальи Борониной, Нарышкин размышлял только о своей скорой и неотвратимой мести смертельно оскорбившей его Молчановой. Это ж ведь не над ней, а над ним станут смеяться и пальцем показывать! В полутьме салона дежурной «Волги» он приглядывался к выражению лица свидетельницы: видела или не видела, – но кроме ее скуки и неприязни к нему, так ничего и не обнаружил. Кажется, не обратила внимания, и, слава богу…

На следующий день он готовил материалы к возбуждению уголовного дела о покушении на Ванюшина, и решил чувствительно «прижать» строптивую телеведущую. Позвонил к ней домой, но там ее не оказалось. И на службе, на телевидении, куда перезвонил тут же, сказали, что была, но недавно укатила по заданию главного редактора, которого тоже нет на месте. Впрочем, они могли и ошибаться относительно Молчановой. Беседовать с ними у Нарышкина не было охоты, это лишь насторожило бы Молчанову, а пользы – никакой. И он решил подождать. А перед уходом на обеденный перерыв позвонил в Москву, в управление кадров Генеральной прокуратуры. Представившись, попросил дать ему полные сведения о семейном положении старшего следователя по расследованию особо важных дел Ванюшина Г.Н., находящегося в настоящее время в городском госпитале в связи с умышленным причинением тяжкого вреда его здоровью по признакам статьи 111 Уголовного кодекса Российской Федерации. Эти сведения были необходимы в интересах следствия, ведущегося сейчас по факту покушения на жизнь «важняка».

В Генпрокуратуре, естественно, были в шоке, но на вопрос Нарышкина ответили. И ответ Москвы чрезвычайно разочаровал Бориса Егоровича. Он узнал, что жена Ванюшина до брака с ним носила фамилию Молчанова, и что зовут ее Валентиной Андреевной. И у Кати тоже было отчество – Андреевна. Значит, они были родными сестрами. Таким образом, рушилась наиболее удобная версия следствия. Ведь в противном случае расследование могло тянуться сколько угодно, имея в виду, что любовных связей у этой Молчановой наверняка было немало, и тщательный разбор каждой из них предоставил бы Нарышкину несомненное удовлетворение: допросы, очные ставки, «острые и пряные» вопросы… Это будет очень изящная и изощренная месть Бориса Егоровича, не привыкшего, чтобы с ним разговаривали неприличным тоном, да еще и с применением мордобоя, – и это при исполнении служебных обязанностей. Ничего, она еще попляшет перед ним, но он будет неумолим! Жаль, что придется, видимо, в конце концов, расстаться с этой версией…

Впрочем, нервы потрепать самоуверенной сучонке все равно нужно, спесь с нее сбить. Ну, кто, например, возьмется утверждать, что какой-нибудь ревнивый «крутой» бизнесмен, из возможных любовников Катерины, не заподозрил в непотребных, гнусных связях свояка со своей свояченицей? А что? Пусть сама и попытается опровергнуть! Жену Ванюшина – для полного комплекта, что называется, – еще можно допросить, намекая, так сказать… Вон ведь как Боронина-то ее характеризовала поначалу, а ведь ближайшая соседка! Стерва, говорит, все на чужих мужей заглядывается… Правда, она тут же и отказалась от своих слов, велела вычеркнуть… ну, что за народ? Сами говорят и сами же отказываются?!

А прокурору, подумал Нарышкин, эта версия может определенно понравиться. Провинциальная, понимаешь, трагикомедия, и никакой тебе политики. А то ведь расследование дела о покушении, а затем и убийстве Неделина, в котором подозревается участие Краева, активно стимулирует Москва. Но в нем, по-видимому, никак не заинтересованы ни губернатор, ни начальник ГУВД области, ибо там может оказаться немало неприятных намеков, а то и компрометирующих фактов для областного руководства. Прокурор, конечно, как всегда, в курсе, и сумеет ненавязчиво перенести акцент с дела о новом покушении теперь уже на москвича не в связи с его служебной деятельностью, а по причине всяких любовных интриг и проказ известной телевизионной ведущей, несущей с экрана в массы одно, а на деле занимающейся всяким непотребством. А для провинции – так и модно, и остро, и даже пикантно. И пусть, в конце концов, версия о какой-то причастности Молчановой к покушению на ее родственника не оправдает себя, там видно будет: время-то, в данном случае, на кого работает? Так почему же не попробовать?..

Вот на этой версии, отправляясь на доклад к прокурору области, Нарышкин, умевший, как он сам считал, держать нос по ветру, и решил настаивать, имея ее при себе в качестве основной.

Глава вторая

Есть только миг…

Заверещал дверной звонок, и младший юрист Алевтина Григорьевна Дудкина, исполнявшая должности секретаря директора ЧОП «Глория» Всеволода Михайловича Голованова, а также, чем особенно гордилась, личного помощника Александра Борисовича Турецкого, встала из-за стола и пошла к двери.

Было еще рано для посетителей, но ведь никогда заранее не угадаешь, зачем пришел в частное охранно-розыскное агентство утренний проситель. Именно проситель, ибо другие практически не ходят, если только они – не налоговые агенты, не пожарные, не санэпидстанция и не милиция. Последним трем организациям всегда до всего есть дело, даже если оно напрямую их не касается. Но опыт показывает, что любая из этих «контор» наверняка обнаружит какую-нибудь мелочовку, за которую можно наложить «санкции». А можно и не накладывать, – по обоюдному соглашению. Этот бюрократический пережиток социализма свободно и легко перекочевал и в новую общественную формацию, ибо он – по-прежнему живее всех живых. Аля знала об этом и покорно молчала, слушая назойливые и нудные нотации очередного «представителя», обходящего подведомственный район ни свет ни заря чтобы застать на месте ранних руководителей. Позже они обычно бывают слишком заняты и не принимают либо в отъезде.

Высокая и красивая молодая женщина, стоявшая за стеклянной дверью, сразу вызвала у Алевтины… нет, не неприязнь и не отчуждение, а, скорее, серьезное подозрение. Вот уж такие женщины определенно приходят задолго до начала рабочего дня, полагая, что застанут понравившегося им сыщика пребывающим в гордом одиночестве. И верно, кому охота «гореть» на работе, если он не «трудоголик» или не тайный агент конкурирующей организации?..

И первый же вопрос этой бледной отчего-то, но все же, несомненно, очень привлекательной женщины лет тридцати пяти – самый опасный возраст у возможных конкуренток Алевтины Григорьевны – подтвердил худшие опасения девушки. Бывшей, правда, девушки, но до сих пор незамужней, ибо предметом ее исканий и был как раз тот человек, которым интересовалась эта «фигуристая», по мнению Али, и явно темпераментная посетительница. Она с ходу спросила низким, грудным голосом, так, будто была уверена, что частные сыщики прямо здесь же, в агентстве, и ночуют:

– Александр Борисович Турецкий, простите, на месте?

«Ну, почему обязательно Александр Борисович? – сдерживаясь, занервничала, однако, Аля. – Зачем им всем обязательно необходим Александр Борисович? Что, разве других сыщиков нету?»

– Вы уверены, – не то, чтобы враждебно, но с явным недоброжелательством в голосе, спросила в свою очередь Аля, – что вам нужен именно он?

– Увы, уверена, – с печальным вызовом ответила женщина. – Я – жена Геры Ванюшина. Если Саша уже пришел, доложите ему обо мне. Я звонила ему домой, но Ира ответила, что он уехал на службу.

«Саша?! Ира?! Это что-то новое», – совсем занервничала Алевтина и наморщила свой гладкий, очаровательный, как у всех двадцатипятилетних женщин, которых еще долго будут называть девушками, лобик. Ну, конечно, про эту дамочку так уже не скажешь. Никакого Ванюшина среди близких знакомых Турецкого Аля не числила, а она знала многих, если не всех, за два-то года совместной («И очень близкой», – добавила бы она) работы с шефом. Ведь он сам же фактически и переманил ее сюда из военной прокуратуры. Ну, правда, по совести говоря, Аля могла признаться себе, что из военной прокуратуры она попросту сбежала бы и так, поскольку прежний ее шеф и сам оставил свою должность старшего следователя ради адвокатуры. Но оставались его не менее пожилые и уважаемые коллеги, которые не прочь были забрать «под себя» прекрасную помощницу. «А вот фиг вам!» – мысленно ответила на все призывные комплименты Алевтина и, не раздумывая, приняла предложение Турецкого.

Впрочем, сам Александр Борисович в скором времени сознался, что уже изначально совершил несколько опрометчивый поступок, не рассчитав своих сил, и в дальнейшем прямо-таки захлебываясь и утопая в стремительных ласках решительной Алевтины. Хорошо, что коллеги относились к их «игривым» внешне ухаживаниям друг за другом с мужским, сдержанным пониманием. Лихой характер бывшего уже теперь первого помощника генерального прокурора и следователя, что называется, от Бога, был им достаточно хорошо известен. Как и его приверженность немногим, но жестким принципам, среди которых имелся и такой, немного, может быть, необычный для мужчин, имеющих семью: «Если женщина нуждается в твоей помощи, не раздумывай, а немедленно помогай, – ибо она – женщина, и этим все сказано». Хороший принцип, сугубо мужской.

А его помощь, знала Аля, могла быть весьма разнообразной, поскольку и таланты еще недавнего «важняка» были многообразны, но, что еще важнее, убедительны. Вот и нужен был глаз да глаз.

Нет, там, где дело касалось Ирины Генриховны, никакого вмешательства ревнивой помощницы не требовалось, – там действовали иные законы. А в остальных случаях Але приходилось быть постоянно начеку, иначе все эти очаровательные – надо говорить правду – «посетительницы» запросто могли бы «свести», что называется, «нашего бычка» со двора. Вот и эта, вероятно, из тех же. Естественно, отсюда и соответствующая Алина реакция. И нечего смотреть на нее, как на «врагиню»: каждый защищает свое добро как может.

– Александр Борисович, – сухо заявила она, пропуская даму в дверь, – уже на месте, но он вряд ли сможет в ближайшие часы вас принять. Не желаете ли вы изложить ваше дело мне, а я подскажу, кто из наших сотрудников сможет сегодня оказать вам необходимую помощь?

– Я бы сделала это с удовольствием, но только не сейчас. А вы, пожалуйста, передайте Александру Борисовичу, – уже официальным тоном сказала она, – что совершено покушение на хорошо известного ему Германа Ванюшина, и он находится в краснопольском областном госпитале, в коматозном состоянии. Саша знает, что это такое, ему объяснять не надо. И пусть уж он сам решит, кто сможет оказать мне помощь, хорошо?

Вопрос прозвучал хоть и наивно, но достаточно твердо, – спорить с дамой не приходилось. И Аля, усадив ее на стул у своего стола, отправилась в кабинет директора, где за временным отсутствием Голованова обосновался Турецкий.

Аля вошла без стука, как в собственную комнату. Кабы не посетительница, она и так вошла бы туда, чтобы напомнить «неверному» Сашеньке о его обязанностях перед нею, – пока никого из сотрудников нет. Подобное случалось не часто, однако все же происходило, – к вящему удовольствию обоих: пусть и «на скоростях», зато сколько упоения от ощущения того, что их прекрасное уединение в любой момент может оказаться вмиг грубо нарушенным! Она прекрасно знала, о чем постоянно слышала от него же самого, про свои умопомрачительные ножки, про изящную, гибкую талию, ради которых он готов был, не часто, правда, как хотелось бы, но тем не менее сотворить чудо, – пусть даже и на бегу. Но как же обжигало Алю его учащенное дыхание! Какая оторопь охватывала ее тело от его сильных и жадных объятий! Кто бы понимал… Нет, Сашенька умел показать себя молодцом, не заставляя сомневаться «озабоченную девушку» в его неверности. Это ведь – как тест, как лакмусовая бумажка, – все его похождения стали бы сразу заметны. Но все-таки он – умничка, ни разу пока не подвел Алю в ее постоянных ночных ожиданиях, после которых она просыпалась с воспаленными от страсти глазами, чем вызывала озабоченность родителей, давно мечтавших выдать дочь замуж за приличного человека и поскорее начать нянчить внуков. Аля знала, насколько тщетны их ожидания, а разводить Сашеньку с его женой не взялась бы и под страхом смертной казни. «Вот такие уж мы – женщины…», – горько повторяла она про себя, глотая невидимые миру слезы вместе с утренней простоквашей.

– Александр Борисович, – сказала она, видя Турецкого, склонившегося над папкой с выписками из уголовного дела, – извините за беспокойство. К вам по личному делу гражданка Ванюшина с известием, что на ее мужа Германа было совершено в Краснополе покушение, и сейчас он в коме. Вы примете ее?

– Кто, Валя?! – с откровенной радостью, так показалось Але, воскликнул он.

– Извините, я не спросила, как ее зовут… – Аля нахмурилась.

– Неважно! – он вскочил и ринулся к дверям, а Алевтина прижалась к дверному косяку – пусть хоть так заденет ее: ведь каждое его прикосновение, даже случайное, доставляло девушке острое наслаждение. Обычно он замечал это, но сейчас едва не оттолкнул ее. – Валенька, милая! – с ходу закричал он. – Что случилось?! Что с Геркой?

Мрачно высунувшись в холл, Аля с внезапной горечью отметила, как эта, вызывающе выглядевшая дамочка тоже вскочила со стула, кинулась к «ее» Сашеньке, обхватила его, как свою собственность, и буквально зарыдала у него на груди. А он, этот негодяй, прижимал ее изо всех сил к своей груди и гладил, гладил по спине, жадно целовал ее в щеки а она…

Нет, наблюдать этот свой позор было просто невыносимо. Душила ревность. Ах, если бы он вот так «свою Аленьку», ну, хоть разок! Какая бессовестная!..

Однако служебный долг вернул опечаленную Алевтину за секретарский стол, она села и стала с сухим и независимым выражением лица ожидать «руководящих» указаний.

Мадам Ванюшина, как немедленно окрестила ее Аля, продолжала громко рыдать, а Турецкий мягко и настойчиво утешать ее – и, что обидно, все больше руками. Уж это он тоже умел, хорошо знала Аля. И ее колотила дрожь, возбужденно раздувались ноздри. Но тут случилось просто невероятное: Турецкий повернул к Але лицо, которое было совершенно спокойно, и сказал ровным голосом:

– Аленька, приготовь нам, пожалуйста, по чашечке кофе.

И так произнес, что у Алевтины вмиг рассеялись все ее опасения, ну надо же! А он отодвинулся от женщины и, обняв ее рукой за плечи и прижимая к себе, заботливо повел в кабинет. И когда Аля вошла в кабинет с подносом, на котором стояли исходившие паром чашки, золотистая турка, сахарница и вазочка с песочным печеньем, за столом уже шел деловой разговор. Глаза у Ванюшиной были заплаканными, но говорила она четко.

– Понимаешь, Саша, чего я боюсь? Мне Катька звонила, ну, моя сестра младшая, у которой он жил последние полтора месяца, чтобы, как я понимаю, избавиться от навязчивых «глаз и ушей». Так вот она мне сегодня ночью звонила и сказала, что расследование, скорее всего, поручат какому-то их мелкому дегенерату, который готов свести все возможные версии только к одной: интимным отношениям ее с Герой и, соответственно мести какого-то неизвестного ей, отверженного претендента на роль любовника. Во всяком случае, идиотские вопросы звучали в таком ключе, что у нее никакого сомнения в его кретинизме не осталось. И ее нежелание отвечать на эти вопросы ужасно того разозлило. Он повысил на нее голос, это на Катьку-то, и сразу схлопотал по физиономии, представляешь? А я-то уж знаю, за Катькой не задержится! Так что теперь и она уже ждет репрессий от этих местных кретинов. Это ее слова! Саша, ну что ж это творится в нашем долбанном государстве?! – и она опять зарыдала, а потом вдруг сказала самое важное в данный момент: – Катька мне заявила, что не собирается дожидаться, когда у них там начнут таскать ее на допросы, донимать подписками о невыезде и позорить перед всем городом. У нее все откладывался отпуск, но теперь она собирается немедленно улететь в Таиланд. Буквально со дня на день.

– Она не через Москву полетит?

– Если тебе надо с ней встретиться, я попрошу.

– Хорошо, попроси, но только имей в виду, что у этих провинциалов, как я вижу, с осознанием законности не все в порядке, могут и подслушать. И крепко нагадить, просто ради собственного удовольствия.

– Ты думаешь? – испугалась Валя.

– Думать никогда не вредно, – дипломатично ушел от прямого ответа Александр Борисович, полагая, что его «предупреждения» хоть и очень красивой, но еще и умной женщине вполне достаточно. – А вот как тебе помочь, об этом я обязательно сегодня подумаю, можешь быть уверена…

Турецкий озабоченно посмотрел Але в глаза и едва заметно подмигнул: вот, мол, чего на свете делается!.. И его теплый взгляд сразу все поставил на свои места в горючем сердце девушки. «Мой! – радостно повторяла про себя она. – Мой, только мой!». Про Ирину Генриховну, законную супругу Александра Борисовича, она в этот освежающий душу момент как-то и не подумала…

– Что будем делать, Сашенька? – негромко спросила Аля, когда Ванюшина, немного, видно, успокоенная и провожаемая Александром Борисовичем до дверей, ушла. А уж как он умел успокаивать женщин, это Аля по себе знала. И снова в ней вспыхнула ревность.

– Пока понятия не имею, – задумчиво ответил он. – Сделай-ка еще кофе! – И, возвращаясь вслед за нею в кабинет, куда она пошла за пустыми чашками и подносом, продолжил: – Я ее очень хорошо понимаю. И Ирку – тоже. Не дай бог женам переживать подобное.

Он вспомнил о своей коме, в которой провалялся долгое время после взрыва во время теракта в детском доме, в котором сильно пострадал сам и потерял друга – бывшего теперь уже директора «Глории» Дениса Грязнова.

– Я тоже понимаю тебя, – мимоходом бросила Аля. – А эта женщина?.. Она тебе… близка? – спросила уже от двери, не оборачиваясь.

Турецкий рассмеялся.

– Алька, ты просто ненормальная! Слушай, а ведь нас с тобой однажды засекут, и позорища мы тогда не оберемся! Поди доказывай, что это был чисто служебный поцелуй!.. Ты хоть иногда думай, пожалуйста, о чем-нибудь другом, а? Между нами, девочками, у меня тоже иногда так свербит, что сил нет никаких, но я же терплю, не выдаю своих… устремлений к тебе, скажем так. Следи за собой, милая, а то у тебя прямо на лице все прочитать можно!

– Тебе легко говорить, – огрызнулась Аля. – Ты – мужчина. И ничего святого…

И вот тут он расхохотался просто по-наглому! Как она удержалась?!

– Алька, тебе действительно надо врачу показаться! Пусть поглядит, что у тебя там, внутри, творится… Ну нельзя же быть такой бессовестно ревнивой! Я разве даю тебе хоть малый повод?

– Пока – нет! – гордо ответила она. – Но – смотри у меня! – и вышла, вызывающе покачивая бедрами, такая зараза!

– М-да… – озабоченно уже произнес Александр Борисович, с восхищением глядя на нее. И, словно нарочно, память подбросила:

«А Валька стала просто чудо, как хороша! Даже беда ее не портит. Вот что счастливый брак с женщиной делает…»

И еще он вспомнил свой естественный вопрос и ее ответ.

«А что, эта твоя сестрица так же хороша, как ты, и по этой причине на нее могут упасть подозрения?»

Даже в горе женщина ею же и остается, она благодарно улыбнулась ему сквозь слезы:

«Куда уж мне до Катьки!.. Но я Геру своего знаю, вот в чем дело. Можешь мне поверить… А Катюшка – фигура в городе известная, диктором работает на краснопольском телевидении, хвосты поклонников. Понимаешь? И ей такая слава совершенно ни к чему, тут она права…»

Она это таким тоном сказала, что у Турецкого исподволь возникло желание немедленно познакомиться с тем провинциальным чудом. Наверняка ведь – преувеличение, однако, чем черт ни шутит? А размотать такое дело и защитить красавицу – ну, разве не в этом и заключается высший долг мужчины?!

Нехорошо в данном деле было то, что расследование, как он понял из далеко не полного рассказа Вали, поручено следственному управлению Следственного комитета при российской Прокуратуре по Краснопольской области, и появление любого сыщика из Москвы будет встречено местными деятелями с откровенной неприязнью. Отсюда вытекает, что и помогать ему никто не станет, а вот мешать – решительно все. Да и статус у него теперь уже не тот, что прежде. Частное охранно-разыскное агентство, что оно для «гордых» краснопольских «следаков»? Вот так он и сказал Вале, а та – снова в слезы. «Ну, хотя бы в частном порядке! Вы же были друзьями!». Были… И не утешишь ведь…

Валя, видел он, заметно изменилась в лучшую сторону. Похорошела, стала статной, достоинство появилось. Обожал подобных женщин Турецкий. Когда-то, еще на заре капитализма, во второй половине девяностых годов, работая уже в Генпрокуратуре под рукой у Меркулова, он даже попробовал приударить за Валюшкой, с которой, как со своей будущей невестой, его познакомил начинающий тогда следователь Герка Ванюшин. Способный был парень. В рот смотрел опытному уже к тому времени Турецкому. А Валя была не то, чтобы очень уж хороша, но в ней виделась ему большая скрытая страсть. И потом она еще называлась «будущей» невестой, а это не одно и то же, что уже состоявшаяся… Рука, помнится, вздрогнула, когда знакомился с ней. Но вовремя одумался. Во-первых, нельзя обижать «маленьких», то есть младших по званию и положению, а во-вторых, он заметил, как ее ищущий взгляд метнулся вслед Гере, который зачем-то выходил из комнаты, и четко обозначилась мысль о том, что ради собственной мгновенной прихоти разбивать чужое возможное счастье все-таки негоже, и остановился. И правильно сделал. Говорили знающие коллеги, что у Ванюшиных в семье царит такое согласие, какого никогда не видывали. И слава богу…

Потом встречались, и Турецкий, видя Валин проникновенный взгляд, устремленный на него, уже не тешил себя иллюзиями на сей счет: она, конечно, «умела» так смотреть, что в мужчине просыпался бес, однако ни разу не дала повода кому-нибудь из окружающих ее Геркиных коллег заподозрить ее в неверности своему муже. Такая вот семья образовалась, детей только почему-то не было, но и это не препятствие для «простого, человеческого», как говорили тогда, счастья. А они, и в самом деле, наверное, были счастливы вдвоем. Потому, наверное, и компания их безболезненно распалась…

Но, как известно, счастье не имеет, к сожалению, способности длиться вечно. Не сам человек, так обстоятельства обязательно нарушат его спокойное течение. Именно обстоятельства теперь и обрушились на Ванюшиных. Как не так уж давно – и на семью Турецких. И в этом сходстве судеб Александр Борисович вдруг обнаружил, что просьба Вали, почти мольба ее о помощи пала на «взрыхленную почву», и он уже готов был бежать по зову трубы прежнего его служебного долга, когда подобные вопросы: спасать или нет, – вообще не стояли. Только спасать! А как же иначе?

И еще одна мысль «проклюнулась»: «А почему бы, и в самом деле, не взглянуть на ту Катю, до которой Вале, по ее словам, далеко?» Действительно, что мешает? Или Алька с ее неуемной подозрительностью? Но когда-то ж все равно придется начинать потихоньку отучать девушку от неразумных страстей. Пока не совсем получалось, видимо, он слишком много эмоций вкладывал в свои одномоментные вспышки страсти к ней, а она верила и ждала чего-то основательного, что ли? Хуже нет обманутых надежд. Хотя Алька, по ее утверждениям, не претендовала на «всего» Турецкого, оставляя что-то и для Ирины Генриховны, – благородство проявляла. Зато уж сама «отрывалась» так, что Александр Борисович временами полагал, будто возвратился-таки в свою невозвратную молодость, с ее поэтическим очарованием и массой верных подружек. Все они тогда были ему верны, он думал, что и он им – так же. Время рассудило по-своему. Но осталось убеждение, что все в том далеком прошлом были верны друг другу, никто никого не обижал. И нарочитые, с сегодняшней позиции, страсти были искренними…

Он давно обратил внимание, что Алька постоянно смотрит на него умирающими от вожделения глазами Дездемоны, которую через минуту должен будет по действию пьесы «Вильяма нашего, Шекспира» задушить ее любимый негр, причем не торжественно, не театрально, а всерьез.

Нет, ну, почему, в самом деле, девушка страдает? Ведь, кажется, Александр Борисович еще ни разу без серьезной причины не отказал ей в ласках. Правда, когда это бывало удобно. Но такие ситуации не могут складываться постоянно, надо же понимать, что люди в «Глории» еще и делами занимаются, и важными делами. Однако заводить разговор на эту тему опасно. Как и молчать, ничего якобы не понимая. Найденный выход «убивал» сразу двух зайцев:

– Аленька, милая, – максимально проникновенным голосом попросил он, – позвони в приемную Меркулова и спроси, не может ли Костя взять трубку? Дело-то сложнее, чем я думал.

И Алевтина с готовностью откликнулась, твердо зная, что тон Сашеньки говорит ей о его полной готовности молча покориться ее страсти. И самодовольно подумала: «А куда он от меня денется?! Хоть миг, а мой! Правильно поют: „есть только миг, за него и держись!“. Уж Аля-то знала, за что держаться…

Константин Дмитриевич, заместитель генерального прокурора, был тоже на своем «рабочем» месте и свободен от назойливых посетителей.

– А чего ему от меня надо, не сказал? – шутливо спросил он у Алевтины, которую, естественно, знал и относился как к дочке. «Глория»-то была отчасти и его детищем, помогал ее организатору и первому директору, своему другу Вячеславу Грязнову, дяде покойного Дениса, создавать это частное агентство. Вот с тех пор и все его сотрудники были ему словно родными, к которым всегда можно обратиться за помощью в разыскной работе, особенно, когда твое неофициальное расследование нельзя выносить на суд общественности.

– Не знаю, Константин Дмитриевич, – вежливо ответила она. – Так я вас соединяю?

– Давай. А ты все расцветаешь? Ох, завидую я твоему будущему супругу!

– Спасибо на ласковом слове… Александр Борисович, возьмите трубочку…

А сама подумала, что дорого бы отдала за то, чтобы пожелание Меркулова сбылось. Уж она ничего бы не пожалела ради любимого Сашеньки… Да только кто ее подвиг оценит?..

– Костя, здравствуй, – услышала она голос Турецкого, и аккуратно прикрыла дверь кабинета.

– Привет-привет, какие проблемы?

– Геркина жена ушла от нас только что. Сам он – в коме.

– То есть как?! Где?

– В Краснополе, надо полагать. Ночью стреляли. Две пули. Одна – полегче, в голову, но, к счастью, по касательной, а вторая, говорит, – плохая, в грудь. Звонила сестрица Валина, она и рассказала ей. А что, у тебя разве еще нет известий об этом происшествии? Неужели стесняются? – в голосе Александра Борисовича прозвучал явный сарказм.

– Перестань, чего ты, в самом деле? Наверное, просто не успели доложить.

– А ты спроси, – Турецкий усмехнулся. – Я смотрю, годы идут, а служба не меняется. Но у меня другой вопрос, могу спросить?

– Конечно, раз уж позвонил… Погоди минутку, я сейчас… – Турецкий услышал, как он отдал сердитым голосом распоряжение помощнику. – Давай, слушаю.

– Понимаешь, Костя, Валя настоятельно просит, умоляет, чтобы именно я взялся за срочное расследование. Местные деятели пытаются выстроить свои хамские версии и постараются преуспеть в них, – чтоб потянуть время. Это известный ход. Потом они от своих пустопорожних версий откажутся и начнут все заново, что для тебя тоже давно не новость. А вот я сейчас, мягко говоря, на распутье. С одной стороны – частный сыщик, пошлют подальше, и не возразишь. Какие, мол, имею основания для вмешательства в официальное расследование? Каким бы оно ни было дилетантским, или, что хуже, заказным. А с другой, – я ведь ничего не знаю о том, чем там занимался последние недели Герка и за что на него могли взъесться местные «заказчики». Два выстрела, из которых один – в голову, это известный нам с тобой стиль работы. Знакомый почерк. Оружие не найдено, правда, но, возможно, плохо искали. Словом, кроме эмоциональных восклицаний и минимума информации, я ничем толком не обладаю, а потому не уверен, что могу чем-то Вале помочь всерьез. В конце концов, он – твой сотрудник, тебе, думаю, и принимать решение. Но я ведь неплохо знаю Геру, как-никак немало вложил в него, будучи… сам понимаешь. Не советуешь, не стану соваться со своим уставом, поговори с Валей, она обязательно придет к тебе – к кому же еще?

– От тебя-то она чего хочет конкретно?

– Конкретно? Чтобы я назвал преступника. Она мне почему-то верит больше, чем всей твоей Генеральной прокуратуре. А причины я не знаю.

– Ладно дурака валять, не знает он, как же!.. Вы ж с ним одно время, помню, друзьями были?

– Давно было, Костя. Да и не это – главное.

– Я понимаю… – задумчиво пробурчал Меркулов. – Но я в самом деле не имею пока оснований не доверять местным следователям. Опять же и ждать, когда они сядут в галошу, тоже смысла нет… А насчет частного расследования? Что ж, ты вполне имеешь на это право по официальному договору с супругой пострадавшего. Ну а про помощь с моей стороны мог бы и не говорить, будто мы – чужие… Расскажу, конечно, документы кое-какие покажу. Там скверное дело. Бывший местный начальник УБОПа подозревается в организации заказных убийств и прочих противоправных действиях. Кроме того, взяты под стражу несколько, также уже бывших, сотрудников УБОПа. Понимаешь, Саня, там сложилась тяжелая ситуация. По слухам этот сукин сын устроил из области свою вотчину. А еще там какую-то темную роль играет их депутат в Государственной Думе, всячески противодействуя расследованию, – уже несколько запросов прислал. И все бы сходило тому, бывшему, с рук, но он решил подмять под себя очередного крупного бизнесмена, по-моему, пивного босса местного значения, а тот не согласился делиться. Короче говоря, состоялось покушение, в ноябре, но тот малый остался жив, и тогда его «достали» уже в клинике. Наглые действия всплыли, началось расследование. Точнее, областная прокуратура вынуждена была начать его по заявлению жены потерпевшего бизнесмена в Генеральную прокуратуру. Герман и выехал туда… А теперь вот и – его. Да, конечно, это – работа киллера по «заказу», двух мнений быть не может. И, разумеется, если бы я мог, то только тебе и поручил бы новое расследование, но… Разве что попросить заняться в частном порядке? С соответствующими полномочиями? Надо бы с генеральным переговорить, как-никак пострадал наш сотрудник… Да и ты нам не чужой, а лишних людей у меня сейчас просто нет. И не намечается. Все теперь в адвокатуру хотят, денежное дело…

– Ну и что предпринимать будем? Скажем Вале, что дело пущено на самотек? Слушай, Костя, а тебе не кажется, что у Генеральной прокуратуры уже набирается солидный опыт, ссылаясь на всякого рода причины, предоставлять даже собственным пострадавшим сотрудникам возможность, или необходимость, самим разбираться со своими проблемами? Красивая такая нейтральная позиция обозначилась. Мол, в следующий раз пусть они заранее размышляют, подставлять им свои головы под пули или не стоит. Ничего не напоминает?

– Ну, ты – язва, Саня, – спокойно отреагировал Меркулов, как бы предоставляя своим тоном Турецкому право самому спокойно оценить ту ситуацию, в которой оказался, после чего и был уволен из прокуратуры по состоянию здоровья.

Неприятная это была, конечно, для Меркулова тема, ибо обида Турецкого имела под собой твердую почву: старший друг дал слабину, не отстоял перед тем же генеральным, которому строптивый помощник, по-видимому, уже к тому времени порядком надоел. Но ведь Турецкий и сам не стремился в помощники, может, переделать захотел его генеральный прокурор? Только вряд ли, зато прокуратура лишилась опытного следователя, который, вопреки установившимся «обычаям», не имел в своем багаже нераскрытых дел. Генеральная потеряла, а «Глория» приобрела. Александр Борисович и не собирался пока возвращаться на старую службу, хотя ситуация в известном желтом здании на Большой Дмитровке изменилась, и тот же Костя настойчиво звал его обратно. Но удостоверением «важняка», которое ему оставили, учитывая его многолетние заслуги перед обществом и законом, Турецкому козырять при острой необходимости приходилось. И такая необходимость в частном розыске возникала довольно часто. К сожалению, многие ответственные чиновники привычно доверяют только «важной ксиве», а не разумным аргументам.

А по поводу «соответствующих полномочий» Меркулов заметил, имея в виду, что и сам неоднократно разрешал другу Сане ссылаться на свое скорое возвращение в Генеральную прокуратуру, на прежнюю должность помощника генерального прокурора. И это доверительным тоном высказанное известие нередко приводило в трепет тех же чиновников, усматривающих в работе следователя под «крышей» частного охранного агентства особую хитрость этих «москвичей».

– Короче говоря, – сказал, словно собирался завершить разговор, Меркулов, – будешь расследовать в частном порядке, покажу Герины документы. Ну, те, по покушению и затем убийству, с которыми он выехал в командировку. «Крышу» я постараюсь отчасти обеспечить, но тебе все равно придется сдерживать себя и не злоупотреблять полномочиями. Это то, на что ты можешь рассчитывать с моей стороны. А если генеральный упрется, заявит: пусть, мол, сперва вернется, тогда и решим, – тут я бессилен. Придется нагружать кого-то из своих сотрудников. Скверно это все…

– Да уж чего хорошего… Не знаю, за какие «бабки» работать. Опять благотворительность, будь она уже неладна. Это, между прочим, наша зарплата, Костя. И моя, и всех остальных. А откуда у Валентины деньги, чтоб оплачивать труд сыщиков? Сам же говоришь, что дело скверное, значит, и следствие может затянуться надолго. И отказаться совесть не позволяет. А Генеральную прокуратуру, как я понимаю, совесть не мучает… вот то-то и оно…

– Ну, ты не преувеличивай, – сердито отозвался Меркулов и замолчал, потому что и сам знал, что Саня тоже, по-своему, прав. Абы кого не пошлешь, будет вместо расследования смотреть в рот краснопольскому руководству, – нынче ведь все можно заказать, вплоть до заранее заготовленных выводов и эксперта, и следователя. А чтобы официально послать частного сыщика, которому можно довериться полностью – и только на этом основании, – значит, надо изыскивать дополнительные средства. Но, в конце концов, совершено покушение на жизнь собственного сотрудника. И это не каждый день происходит.

Да, очень многое изменилось в жизни с тех пор, когда Меркулов сам работал обычным следователем, причем, изменилось далеко не в лучшую сторону. Впрочем, и раньше была «заказуха», но только чаще государственная, а теперь? Сегодня любые споры решаются кардинально, с помощью контрольного выстрела. Абсурд, казалось бы, а ведь уже свыклись…

Но вопрос с Саней тем не менее придется решать здесь, в прокуратуре. А средства? Что ж, проводятся ведь и срочные спецрасследования, вот и… Генеральный должен согласиться, что защита собственного сотрудника – тоже дело чрезвычайно важное. А то ведь иначе и народ поймет неправильно, и станет, в самом деле, размышлять: стоит ему рисковать или не стоит? Вот и добавится количество «заказных» расследований…

– Ты сейчас у себя будешь? – спросил Меркулов. – Или, может, ко мне завернешь? Материалы покажу. А сам пока договорюсь с генеральным, я думаю, он должен понять. Тем более что он все еще надеется, что ты изменишь свое решение относительно… ну, сам понимаешь.

– Костя, у тебя – явное раздвоение личности. Или у твоего генерального. Разве это я отказался от своей работы? Это вы общими усилиями, грубо говоря, меня выперли за дверь. А теперь жалеете, что ли? Так мне здесь лучше, чем у вас. И Ирка довольна, риску, говорит, поубавилось. Частный сыщик ведь не помчится в пекло, сломя голову, он сперва все просчитает, продумает. А у вас – приказ и «время пошло». Я здесь отдыхаю от вас.

– Ну, милый мой, получается так, что именно мы и создали тебе идеальные условия для работы. А ты все недоволен. Зажрался ты, Санечка, дорогой мой.

– Не возражаю, есть маленько, – Турецкий засмеялся, но тут же стал серьезным. – Исходя из сказанного, я мог бы предположить, что Валентина может не беспокоиться по поводу того, из каких средств оплачивать работу сотрудников «Глории»? Я не уверен, что мне не придется обращаться за помощью к своим коллегам, особенно, если как ты говоришь, из этого долбанного Краснополя кое-кто давно уже устроил себе вотчину и решает «наболевшие вопросы» с помощью контрольного выстрела. А потом, в конце концов, Гера не только чей-то муж, но еще и старший следователь по особо важным делам из Генеральной прокуратуры. Так что не жмись, Костя, раз сами ничего не можете, а частные сыщики – народ небогатый и хлеб свой зарабатывает потом и кровью.

– Да ладно тебе, – пробурчал Меркулов. – Не ораторствуй и не прибедняйся, не на хлебе едином сидите, еще и икоркой намазываете.

– Все, Костя! Это была последняя капля, – снова рассмеялся Турецкий.

Не так давно, ранней осенью, сотрудник «Глории» Филипп Агеев завершил дело, связанное с угрозой покушения на одного крупного бизнесмена, владельца нескольких рыбозаводов. Пугающий его идиот был быстро обнаружен и пойман: оказался собственным сотрудником, предпринявшим этот примитивный шантаж по соображениям личной обиды на хозяина предприятия. И хозяин, в благодарность за скорую и качественную помощь, помимо оговоренной суммы вручил Филе большую банку черной икры, половину которой Агеев, естественно, принес в агентство, чтобы побаловать товарищей, уже забывших вкус этого деликатеса. А они интеллигентно лопали и вспоминали, что ведь еще относительно недавно эта самая икра стояла в серебряных судках в рыбных отделах магазинов по всей стране. И еще – бутерброды с черной икрой во всех вокзальных буфетах. Как и крабы в банках, и многое другое. Как дешевая вяленая вобла – под пиво. Или колбаса, которую тогда можно было есть без опасения за свое здоровье. И даже собаки с кошками ею не брезговали…

Алевтина подобные воспоминания «пожилых» мужчин попросту не понимала, это ведь было, хоть и незадолго, но все же до ее жизни.

И надо же было случиться, что, когда сыщики уселись за стол, чтобы «продегустировать» прочно забытую продукцию, в агентство по собственной инициативе завернул Меркулов. Просто ехал мимо и заглянул «на огонек». Так он сказал, во всяком случае. Но никто не поверил, потому что у Кости была редкостная интуиция. Его удивлению тоже не было предела: сидят, понимаешь, знакомые все люди, попивают коньячок и закусывают черной икрой! Это ли не прямое свидетельство того, что «Глория» зажралась?! Переубедить его так и не смогли, да, в общем-то, и не сильно старались, пускай большие начальники завидуют!..

– Больше ты икры не получишь, – подвел итог своим воспоминаниям Турецкий. – И не проси. Знали б о твоей завистливой натуре, убрали б со стола еще до твоего приезда.

– Да ладно вам, – миролюбиво отозвался Меркулов. – Шутки разучился понимать? Так ты давай, подъезжай, а Валентине я лично объясню ситуацию. Конечно, это наше прямое дело, но бывают обстоятельства, когда и к частному сыску прибегать приходится…

– А вот на бедность свою и не думай ссылаться, – перебил Турецкий. – Тебя в этой ситуации не поймут. Никто, ни мы и не она.

Александр Борисович положил трубку и вышел в приемную. Аля посмотрела на него с вопросительным ожиданием.

– Еду в Генеральную, посмотрю материалы по Краснополю. Севе скажи, обязательно вернусь, и мы закроем с ним вопрос, который обсуждали вчера вечером.

– А какой вопрос?

Было бы естественно так спросить для посторонней девушки, но не для «ответственного работника» ЧОП «Глория», на что Александр Борисович немедленно указал Алевтине, и та покраснела. А он тут же нервно подумал: уж не перебрал ли со своими нравоучениями? Женщина, особенно такая вот, юная, – существо хрупкое, ранимое, и обращения оно к себе требует бережного. То есть постоянно бережного, а не от случая к случаю. Впрочем, надо отдать Альке должное: внешняя хрупкость у нее сочеталась с необыкновенной физической выносливостью и радующей душу фантазией. Так что, по правде говоря, он с наслаждением взял бы ее в свою командировку в качестве помощницы. Хотя бы для постоянной релаксации. Но немедленно оборвал свои мечты: уж чем-чем мог он рисковать, но только не ее здоровьем и жизнью, – вот это уже последнее дело. А что риск там предстоит, причем серьезный и острый, в этом он не сомневался. Подобные дела редко обходятся без потерь. И одна уже есть, это – Гера Ванюшин, казалось, еще вчера – способный ученик, а теперь и сам «важняк». Выжил бы только: кома – вещь непредсказуемая.

Глава третья

Сестры

Катя прилетела следующим утром. Валентина позвонила Турецкому на службу и сообщила об этом. Оказалось, что в Краснополе разыгрался спектакль доподлинного абсурда, основой которого были события драматические.

Еще накануне Катя рассказала своему шефу о ночном происшествии, но главным образом о хамских предположениях наглого «пинкертона» и своей непосредственной реакции. Шеф в отличие от нее серьезно оценил ситуацию: он был в курсе начатого в городе расследования «громкого» убийства Неделина, а над предположением следователя хотя и расхохотался, настолько оно было нелепым, но и задумался о возможных последствиях. Он посоветовал Катерине немедленно принять меры, чтобы заранее обезопасить себя от всякого рода наветов и сплетен, обвинений и прочего. И тут же предусмотрительно подписал приказ о ее отпуске – со вчерашнего дня. С чем девушка и улетела в Москву, никого не предупредив из подруг, как прежде обычно делала.

Впрочем, за своих коллег на телевидении она не беспокоилась, да и шеф пообещал при первой же возможности публично «дать наотмашь» всяким фантазерам из прокуратуры.

Естественно, что Турецкий немедленно помчался к Ванюшиным, на Ленинский проспект, вызвав в душе своей верной помощницы очередную бурю эмоций. «Вот так, – убеждала себя Аля, – готов за первой же юбкой – хоть на край света! А говорит-то как?! Как уверяет в своей преданности?!» И без конца повторяла про себя чужую горькую фразу: «Все мужики подлецы, им бы своего добиться, им лишь бы цветочек сорвать…»

Катя, что сразу понял Александр Борисович, действительно стоила, выражаясь «культурным языком», мессы в Париже. Совершенно очаровательная молодая женщина, в меру рыжеватая, с милейшими веснушками на курносом обаятельном лице, – типичная среднерусская красавица из прошлых еще времен. Теперь понятно, почему на своем телевидении она пользуется такой широкой популярностью. Улыбка ее завораживала, а серьезное выражение, появлявшееся на лице, делало Катю комически строгой: ну, кто поверит, что эта кошечка действительно так уж строга с симпатичными мужчинами? Словом, как говорится, нет слов. Но по сравнению со старшей сестрой она тем не менее проигрывала: Валя казалась неприступной и потому более желанной.

Турецкий все равно растаял. Он успел заметить, что не вызвал у младшей сестры ни подозрения, ни, что было бы гораздо хуже, неприятия. Зато убедился, что Валя, называя себя слабым подобием младшей сестрицы, попросту лукавила, может быть, для того, чтобы посильнее заинтриговать его этим делом, представив Турецкому свою сестру в качестве некоей награды «за смелость». Слабым ветерком просквозило в душе Александра Борисовича мгновенное воспоминание о ревнивой Алевтине, – появилось и растаяло. Само собой понятно, что от него требовалось, помимо расследования покушения, еще и защитить Катю от любых нападок дураков! Вот прямо сейчас же, не отходя, что называется, от стола, который накрывала к чаю Валентина, бросая на него такие взгляды, от которых у него мурашки бежали по спине. Взгляды-ожидания, взгляды-обещания, – это, что ли, черт возьми!.. И еще – взгляды-предостережения. Такая вот богатая гамма чувств.

Но ощущения ощущениями, а о деле никогда не забывал Турецкий. И он попросил Катю рассказать максимально подробно обо всей этой истории в Краснополе, поскольку из докладных Германа Ванюшина в Генеральную прокуратуру на имя Меркулова, которые накануне дал ему для ознакомления Костя, уже имел представление, правда, слишком общее, о том, что происходит в городе. Гера знал, конечно, больше, чем сообщал в Москву, и именно этих знаний не хватало Турецкому, чтобы определить для себя хотя бы предварительные подходы к расследованию, которое, без всякого сомнения, придется начинать заново, ибо сам Ванюшин в ближайшее время ничем не сможет помочь. А что придется работать по полной программе, в этом он не сомневался. Иначе в Геру бы не стреляли, а просто «хорошо» предупредили, и никаких контрольных выстрелов тоже не прозвучало бы в ночной тишине.

Рассказ Кати основывался не на ее собственных знаниях вопроса, а, скорее, на тех сведениях, точнее, фактах, в которые ее посвятил сам Гера.

Во-первых, что было немаловажно, наблюдение за собой он обнаружил едва ли не на следующий день после своего приезда в город. Еще в конце осени это было. Но сказал он об этих «хвостах» только Кате, у которой и остановился, чтобы избавиться от гостиничных подглядываний и «прослушек». По собственному опыту он давно знал, что без предварительной тщательной проверки с помощью специальной аппаратуры ни в одной гостинице гостю из Москвы «открывать рот» вообще категорически не рекомендуется. А в данном случае еще у вагона, на перроне вокзала, его стали настойчиво убеждать поселиться в лучшем отеле города, где ему будут обеспечены в буквальном смысле все необходимые условия для приятного проживания, ибо все от него ожидали решительных и скорых действий. Произносимые пассажи казались бы издевательскими, если бы не предельно серьезные выражения лиц встречающих коллег. Что они, эти работники областной прокуратуры, имели в виду, Герман, конечно, догадывался. И тем вернее был его отказ в пользу родственницы, проживавшей в Краснополе. Они поскучнели: очевидно, наказ руководства был жестким, а они не справились уже с первым заданием.

Но это были в самом деле только первые шаги местных лиц, «кровно заинтересованных» в установлении истины. И немного позже, но в тот же день, ему, отказавшемуся якобы от прямого сотрудничества с властью, «подбросили» многозначительный «подарок».

Когда Ванюшин поставил местных деятелей в известность, что желает прямо сейчас же, не заезжая к родственникам, встретиться и переговорить, если это возможно, с пострадавшим Неделиным, с его желанием согласились, правда, неохотно. Стали звонить в городской госпиталь, где лежал в отдельной, разумеется, палате пострадавший от взрыва бомбы, прикрепленной к днищу его автомобиля, «пивной король» – все его так прямо и называли, словно в насмешку, – и выяснять, сможет ли тот принять сегодня у себя следователя, прилетевшего из Москвы? Выясняли долго и пространно: то главного врача не было на месте, то лечащего врача, то дежурной медсестры, то руководителя службы безопасности, обеспечивающего охрану своего шефа. Но, наконец, получили разрешение, хотя, в чем состояла трудность, Герман так и не узнал, не понял. Да, состояние «короля» было средней тяжести, но он оставался в сознании и оказался способным отвечать на вопросы следователя без угрозы для своей жизни. Короче говоря, пока торговались да выясняли, случилось непоправимое. Каким-то таинственным образом, минуя охранника, как позже выяснилось, «отошедшего» на одну минутку в туалет, в палату проник киллер. Он и застрелил бизнесмена Неделина из пистолета с глушителем, который, верный своему «творческому призванию», убийца там и оставил, лежащим сверху, на одеяле покойника. Естественно, что «работал» киллер в перчатках, пальцевых отпечатков, да и никаких иных следов после себя не оставил, а оружие было признано экспертами «незасвеченным». Это было Ванюшину, прибывшему сюда со своим, никому не нужным расследованием, серьезным предупреждением. Вдова же ведь не требует установления истины! Да и зачем ей? Как говорят в предгорьях Кавказа, когда серьезные мужчины беседу ведут, женщине нечего среди них делать. Ей оставлено покойным мужем достаточно денег для безбедного существования! А всем остальным занимается местная прокуратура. Зачем ей московские «варяги»?

Вот таково было мнение многих из тех, с кем позже привелось встречаться московскому следователю. И это уже были не намеки, а прямые предупреждения: не суй ты нос в это дело! А он продолжал расследование. Опрашивал свидетелей взрыва, охрану, пропустившую убийцу в палату, просматривал и изучал документы, касавшиеся производственной деятельности предприятий, принадлежавших Неделину. Короче, надоел всем своим выверенным занудством. И вот – новый результат…

Случайные свидетели говорили, что стрелков было двое, и они уехали на машине, стоящей снаружи арки ворот – наготове, другими словами. То есть покушение на Ванюшина было организовано по всем правилам киллерского искусства. Вот только с оружием оплошали, может быть, хотели действительно перевести стрелку со служебной деятельности следователя на какую-нибудь бытовщину, типа мести влюбленного в Катерину неудачника из «новых русских». И пока, получается, именно на эту версию и «клюнул» следователь прокуратуры. Или ему она была предложена вышестоящим начальством? Но, так или иначе, а разыграл Нарышкин эту версию, как по нотам: уверенно и нагло. Такая вот вчера история приключилась…

А сегодня, совсем, можно сказать, недавно, два часа назад, Валентина звонила матери в Краснополь и поинтересовалась, как в городе развиваются дальнейшие события. Услышанное воистину потрясло ее, о чем она и рассказала Катьке, сидевшей рядом с ней во время телефонного разговора.

Утром Ксении Александровне позвонил следователь прокуратуры, как он представился, и не попросил, а потребовал позвать к телефону гражданку Молчанову Екатерину Андреевну. Мать, уже предупрежденная Катей, знала, что отвечать. Нет дома, а куда ушла спозаранку, не доложилась. Следователь все тем же требовательным тоном велел передать Екатерине Андреевне, что она должна сегодня до двенадцати дня, если не желает служебных неприятностей, явиться в прокуратуру для допроса в качестве свидетельницы по делу о причинении тяжкого вреда здоровью гражданина Ванюшина. В случае ее отказа, по отношению к ней будут приняты санкции. И мать покорно согласилась передать: как только, так сразу. А сама тут же перезвонила на Катин мобильный. Дочь находилась в кабинете главного редактора программы и ответила, что ею уже предприняты встречные меры. После чего на машине шефа она вернулась домой за собранным с вечера чемоданом, а оттуда – прямо в аэропорт. Так и получалось, что при всем желании Ксения Александровна, находившаяся в момент отъезда дочери в отпуск, в соседнем с домом магазине, ничего передать ей не смогла, не успела. А если им надо, то пусть сами ее ищут и сообщают. И где она остановится в Москве, тоже неизвестно. Вряд ли у сестры, поскольку та собралась уже лететь сюда, к мужу. Возможно, у кого-нибудь из московских подруг.

Следователь позже перезвонил, узнал об отъезде Екатерины Андреевны и был страшно недоволен, прямо-таки обескуражен. Он снова пообещал Ксении Александровне, что применит какие-то свои санкции, но все это было, очевидно, очередной «страшилкой», поскольку никто у Кати подписки о невыезде не требовал. Значит, они сами оказались дураками. И уж этого шеф пообещал им не спускать, пусть только позвонят к нему, он им в ближайших же вечерних новостях преподнесет нежелательный сюрприз. Распоясались, понимаешь, законники…

Турецкому рано было высказывать какие-то собственные предположения, ему требовалось хотя бы взглянуть в глаза этому Нарышкину, и, значит, надо срочно лететь в Краснополь, не откладывая дела в долгий ящик. А делать этого страшно не хотелось, будто он что-то важное упускал в своей жизни. Впрочем, он уже знал, что именно. Валя, как он видел, была недоступна, а вот Катя его просто очаровала. Да и сама она, видя внимание, с которым ее слушал Александр Борисович и мягко задавал свои вопросы, не выходящие за рамки «светского» приличия, словно бы проникалась к нему доверием и оттого становилась все обворожительней. Голова у Турецкого шла кругом, но он сумел сообразить, что флирт, каким бы опасным он ни казался, флиртом и остается. И чтобы не оказаться в дураках, иной раз надо просто снизить накал интимности, перевести нарастающее напряжение в шутку. Это проявилась в нем не трусость, а твердая уверенность, что подобных женщин стремительным натиском не завоевывают, и что битва за нее, если он когда-нибудь решится, будет длительной и даже с непредсказуемым финалом. Поэтому лучше все оставить в том положении, в котором они теперь находились. Тем более что и Валентина, как успел отметить про себя Александр Борисович, посматривала на них уже с некоторой удивленной ревностью. И это был не самый лучший вариант в том случае, если бы Саша, как звала его по старой памяти Валентина, решился бы продолжить свое наступление, даже не форсируя событий.

Но еще он понял, что Катя, судя по стремительным огонькам, посверкивающим в ее темных глазах, была бы вовсе не прочь познакомиться поближе со старым знакомым семьи Ванюшиных. Интонации ее волшебного голоса, – профессионально поставленного, разумеется, – слышал он, становились все более глубокими и страстными. Это показалось бы в иной ситуации просто странным, но он будто влюблялся в ее голос, который его попросту завораживал.

Нечто подобное, между прочим, он, не так и давно было дело, уже испытывал. В Новороссийске это случилось, куда он сбежал после серьезной ссоры с женой, и где познакомился с доктором-кардиологом, прелестной дамой, лечившей его тетку. И там тоже поводом для сумасшедшей влюбленности оказался совершенно, надо сказать, волшебный голос не менее обаятельной, чем Катерина, женщины. Но та, которую звали Линой, проявила настоящую мудрость, сумев объяснить буквально очумевшему от любви к ней Саше, что ничего путного, кроме именно мимолетной влюбленности, у них не получится. Она была замужем за моряком дальнего плавания, которого не любила, а про Сашиных жену и дочь она слышала от него же самого. Так вот и расстались, бесконечно влюбленными друг в друга, одномоментно счастливыми, и каждый покорно унося в душе свою неутоленную тоску…

Для Александра тот случай был жестоким испытанием воли и нервов, и он мысленно дал себе слово больше не повторять подобных «экспериментов» над самим собой. Ну и над женщинами – тоже. Разве им легче?.. Но как раз слово-то дать себе гораздо легче, чем устоять перед подлинной красотой. А тут был именно тот самый случай. И даже «проснувшееся» воспоминание о Новороссийске не успокаивало разыгравшегося воображения. Останавливал лишь тот факт, о котором между делом сказала Катя, что она, несмотря на сердечную любовь к старшей сестре и оставленной в Краснополе матери, задерживаться в Москве не собирается. У нее со дня на день уже назначен отлет в Таиланд, где она и собирается провести целый месяц, ни о чем не думая и занимаясь исключительно собственной релаксацией. Устала, чертовски устала от проклятой и любимой работы. Уже бредовые видения стали появляться.

Валентина на этот «пассаж» предположила, в свою очередь, что Катька просто одурела от одиночества, и ей давно пора подумать о толковом муже. Но только не краснопольском, где никогда никого порядочного не было – либо «зацикленные» на своих «мужских качествах» тупые джигиты, либо дельцы полубандитского пошиба. А возраст уже не тот, чтобы, как говорится, начинать всю жизнь сначала. Катя ведь уже «сбегала» однажды, по ее выражению, замуж, но вовремя опомнилась.

Да, тут Турецкий, если бы он не нес на плечах определенных обязательств перед собственной семьей, и мог сделать решительный шаг навстречу. С полным пониманием и огромной охотой. Но…

Правда, ему показалось… ну да, именно показалось, конечно, что Валентина в какой-то момент разговора с Катей подала ему знак, поощряющий его интерес к ее младшей сестре. Будто намекала одним взглядом: не теряйся, мол, не все так неприступно, как тебе кажется… Нет, наверняка показалось. Уж кто другой не знал бы, а Валентина-то была в курсе семейного положения Саши, когда сама только собиралась замуж за Ванюшина. Ну и что, тут же возникло возражение, мало ли что ей известно? Может, также знает и о том, что в семье Турецкого постоянные нелады? А тут родная сестра не пристроена! Недаром же, наверное, заметила, что сама она никакого сравнения с младшей сестричкой не выдерживает. Но тут она явно лукавила – выдерживает, да еще как! Настоящей стала женщиной, в самом соку. А может, это ее способ обратить его внимание на себя? Черт возьми, совсем запутался… Мысли не о том. А о чем?

Катя, без слов, очень хороша, но главный вопрос дня – все-таки Гера, вот на этом и должны быть сосредоточены сейчас главные мысли и действия. А разбираться, скажем, в деле того же Неделина Турецкий вовсе не желал, ну, разве что постольку, поскольку оно пересекалось с делом о покушении на Ванюшина, не более. Поэтому, отвечая на вопрос Вали, собиравшейся не позже завтрашнего дня вылететь в Краснополь, как себя вести с представителями городской администрации, которая, конечно же, станет высказывать свои сожаления, сказал следующее.

Избежать контактов не удастся, как и выслушивать их фальшивые сожаления и оправдания – тоже. Относиться к этому надо спокойно и якобы с пониманием, чтобы не вызывать у них подозрения о каких-то своих предпринятых кардинальных решениях. Можно только сказать, что жена обратилась в частное охранно-разыскное агентство, где работают некоторые бывшие сослуживцы мужа, и они пообещали помочь ей установить истину. Поскольку Генеральная прокуратура ничего толком расследовать не может. Ничего страшного, наверх будет немедленно доложено, а особых оправданий здесь не потребуется: объясним, мол, что нами предпринят такой тактический прием. Но вот кто конкретно станет заниматься расследованиями у них в городе, этого они пока знать не должны. Вопрос о помощи решался с руководством агентства, а не с конкретными сотрудниками. Кто приедет, тот сам и представится. И ничего серьезного о сестре и ее роли. Звонила, рассказала о каком-то наглом сопляке из прокуратуры и улетела куда-то отдыхать: достали – вот основная причина. Буквально этими словами – пусть попрыгают. Зато уже заранее в городе, для дальнейшего оперирования фактами первоначального расследования можно будет при нужде спокойно задаваться вопросами: «Интересно, кто тот сопляк? Какой сопляк? Ах, этот?! Ну, тогда с вами все понятно…» Очень полезно кое-кому бывает услышать о себе постороннее, непредвзятое мнение.

Катю, как и Валентину, понемногу отпускало напряжение, они заметно расслаблялись, и это обстоятельство уже само по себе говорило об успехе миссии Турецкого, попытавшегося внести в семью Ванюшиных, или Молчановых, как угодно, спокойствие и уверенность, что дело закончится не самым худшим вариантом.

Как говорится, и горько, и смешно. Но почему же странный вроде бы намек Валентины никак не выходил из головы? Вот этот вопрос не давал Турецкому покоя. И был момент, когда ему снова показалось, что теперь уже и Катя, со своей обостренной женской интуицией, проникла в его тайные мысли и даже как бы отнеслась к ним с сочувствием и пониманием. Но не с абстрактным пониманием, а так, будто хотела бы поощрить его усилия. Нет, в самом деле, разве женщина должна делать первый шаг навстречу? Турецкий прекрасно знал, что это – прерогатива мужчины. С нетерпеливым и трепетным ожиданием добиваться согласия, либо же – не менее впечатляющей оплеухи. Значит, что, вперед? Нет, боязно. А боязно было оттого, что его непрошеная, незваная активность могла бы показаться этим прекрасным женщинам неуместной, да и просто неприличной, и тогда наверняка рухнуло бы хрупкое, установленное с ними доверие.

Завершая долгий разговор, Александр убедил их, что уже завтра, по всей вероятности, вылетит в командировку, но контакт с Валентиной, которая также собиралась лететь тем же самолетом, установит не сразу, сперва осмотрится в городе, в котором в последний раз был черт-те когда. А остановится он в какой-нибудь скромной гостинице, и разыскивать его не надо, сам появится, когда будет нужда. Затем он записал все необходимые номера телефонов для возможных контактов, в том числе и на телевидении, и решил уже попрощаться. Но Валентина неожиданно огорчилась: целый вечер провели в рассуждениях, и только по чашке чая выпили. А там ужин готов! Неужели откажется? И столько откровенного сожаления и, что важнее, скрытого соблазна прозвучало в ее словах, что Александру стало трудно отказываться. Оставалось немедленно и с энтузиазмом отложить свой уход.

Катя захотела немного выпить, сказывалось напряжение ее последних дней. Турецкий готов был поддержать компанию, не желая и вспоминать о том, что он – за рулем. А за столом как-то сама по себе возникла совсем другая тема. Катя поглядывала на гостя с теплой усмешкой и вдруг спросила:

– Это правда, Саша, что ты… – Они еще в начале беседы перешли на «ты» с легкой руки Валентины. – Что ты когда-то здорово приударял за Валькой?

Нет, ехидства в вопросе не слышалось, скорей любопытство и, похоже, скрытая зависть к более «удачливой» сестрице. Хотя сейчас язык не поворачивался называть ее так – в ее-то нынешнем положении.

– Увы, было дело, – серьезно ответил он, с улыбкой поглядывая на хозяйку дома. – Она уже тогда была просто удивительной женщиной. Ну, девушкой, я имею в виду… То есть еще не женой, и даже не невестой в общепринятом смысле. Герка только еще собирался предложить ей стать его невестой. И мы, помню, горячо обсуждали этот сокровенный для него вопрос.

– И что же было в ней такого удивительного? – тоже улыбаясь, продолжила Катя.

– Валюш, извини, что мы о тебе словно бы в третьем лице разговариваем… А дело, Катюшенька, в том, что она уже тогда была чертовски хороша, просто прекрасна, как, впрочем, и сегодня. Только тогда красота ее казалась хрупкой, трогательной, а сейчас Валя заматерела, так сказать, превратилась в шикарную женщину. Но уже и тогда у нее совершенно отчетливо проявилось потрясающее умение видеть людей насквозь. Все их мысли, чувства там, и прочее. Ей нельзя было врать, это я понял буквально с первых же наших разговоров. Именно это меня и покорило, хотя… – он замолчал.

– Хотя ты был уже не первый год женат, – с легким смешком закончила за него Валентина. И, тоже помолчав немного, продолжила с легкой грустью теплого воспоминания: – А я ведь все замечала. И взгляды твои, и даже, как у тебя учащенно колотилось сердце, ощущала, представляешь? Ах, если б ты был тогда свободен, Сашка!..

– Но ведь Гера тоже был в ту пору… – начал, словно оправдываясь, Турецкий, но Валя его снова перебила:

– Гера всегда был одинаков. Он и сегодня такой же, как десять лет назад, дай бог, чтоб и дальше таким же оставался… – Она вздохнула. – А ты – совсем другой. Я, помню, Катьке, маленькой еще, говорила: вот бы мне такого мужа! Век бы горя за ним не знала… Ты помнишь, Катюша?

– Еще бы! – засмеялась Катерина и посмотрела Турецкому в глаза: – еще как помню! А когда Валька сказала вчера, что собралась встретиться с тобой, чтобы упросить заняться этим делом, у меня будто что-то екнуло внутри: дай, думаю, увижу, наконец, того самого, мифического, о котором, между прочим, в силу своей профессии, немало слышала разных мнений.

– Сплетни-то? – усмехнулся Турецкий.

– Зачем? Не только, хотя хватает всякого. Но главным образом про то, что «некий Турок», если уж за что берется, всегда доводит дело до конца. А за это его и терпеть не могут, и даже ненавидят те, кто попадают в сферу его внимания. Скажешь, неправда? – она хитро уставилась на него.

– Вопрос, однако… – Турецкий постарался придать своей усмешке загадочный вид.

– А еще рассказывают о том, что он просто жуткий бабник.

Вот тут Александр снисходительно пожал плечами и даже покорно руками развел: мол, ничего не поделаешь, куда против правды?

– Но это не все. Говорят, что и женщины от него без ума. А что, это действительно так? Или завистники врут? Цену набивают? Но зачем? Или это он сам такие слухи о себе распускает? Вон, сколько вопросов сразу! Ну, интересно, что скажешь?

И только теперь Александр смутился, чем вызвал невероятно веселую реакцию у обеих женщин, кажется, отстранившихся, наконец, от общей своей беды.

– Что, слабо ответить? – продолжала настаивать Катя, но без сарказма или иронии, а по-прежнему шутливо. – Ты же, говорят, всегда очень храбрый с женщинами?

И он сдался.

– Слушайте, девочки, если я вам скажу сейчас правду, вы же мне не поверите. Тогда зачем она вам?

– А чтоб все-таки узнать твою правду. Разве уже одного этого мало? – с вызовом парировала Катя.

– Правду, говоришь?.. Ну, пожалуйста, мне не жалко ради хороших людей… Знаете, наверное, я все-таки храбрый и, вероятно, решительный, только с теми, кто сам того сильно желает, и я это вижу. А так?.. Скорее, нет. Вот тебе, например, Катюша, я бы ни за что не признался, что с первой же минуты, как увидел, влюбился в тебя. И тут же испугался. Потому что не смог бы ответить себе на простой вопрос: а что дальше? В самом деле, а что дальше? Понимаете, девчонки, получается так, что чем желаннее тебе женщина, чем прекраснее она кажется тебе, тем труднее ей признаться в своих чувствах. Потому что, зная себе истинную цену, она никогда не поверит тебе. Цену, я имею в виду, высшую, духовную, – Саша быстро взглянул на Валю, а затем перевел взгляд на потолок и для верности ткнул туда пальцем. – Ну, а если она и поверит, то, наверное, по той лишь причине, что будет уже твердо знать: этот способен на все, кроме обмана и предательства. А мужики врут, когда говорят, что могут уговорить любую женщину. Если только женщина сама не пожелает, чтобы ее поскорее уговорили. Либо если мужики – давно отпетые негодяи, которые действительно способны на все, вплоть до обсуждения в кругу себе подобных конкретных женских достоинств или недостатков. Таких я не принимаю на дух, хотя их немало, и с ними поневоле приходится общаться. По службе, например… А что обо мне говорят?.. Ну и пусть, если им легче оправдать себя. Это ж, в принципе, понятно, почему так рассуждают: уж если он, ваш случайный кумир так неразборчив в связях, как обычно выражаются завистливые ханжи, то чем я хуже? Но это как раз и означает, что он определенно хуже. А женщину надо любить, ибо в ней природа сосредоточила все, что нужно остальному человечеству. У меня, если хотите, и принцип в жизни такой: если ты можешь сделать женщине приятное, непременно сделай это. Ну а если она еще и нуждается в твоей помощи, тем более. К сожалению, такая постановка вопроса почему-то не находит горячей поддержки у моей жены. А вот почему, до сих пор не знаю и не могу понять на протяжении уже почти двух десятков лет. Так что, если вам, дорогие мои, что-нибудь известно из области этой, в высшей степени темной материи, не томите, подскажите, а то так и помру непосвященным в ваши женские тайны. Что, слабо? – он смешно передразнил Катю и показал ей кончик языка.

– А ведь вывернулся, негодник! – воскликнула Катя. – Нет, ты заметила, Валюха, ведь он же почти сдался было нам на милость, но ухитрился увильнуть и выскочить невредимым? Молодец. И, как я рассуждаю, вполне достоин награды. Нет, Саша, не пугайся заранее, я не потребую от тебя жертвы. Но чисто по-женски хотела бы проверить, так ли то, о чем ты рассуждаешь с неподдельным пафосом? Во всяком случае, твое «непризнание» в своих чувствах мне пришлось по душе. Сестрица моя ненаглядная, как ты считаешь, могу я узнать то, что не удалось в свое время тебе? Пусть даже в лечебно-профилактических целях? – она задорно расхохоталась, снимая возникшее было напряжение.

– А ты – все такая же хулиганка, дорогая моя, – ласково усмехнулась Валентина и вздохнула. – Ну, почему нет? Лечись, дорогая. В любом случае, ты, я уверена, в докторе не разочаруешься. И вообще… – Она вдруг досадливо поморщилась, махнула рукой в сторону соседней комнаты и сказала голосом усталой пожилой женщины: – Знаете, пойду-ка я, ребятки, прилягу, что-то голова весь день не на месте… Катюша, ты поможешь мне убрать со стола?

Турецкий тут же вскочил, предлагая свою помощь, но обе женщины остановили его: сиди, мол, сами управимся. И действительно, быстро освободили стол от посуды, которую унесли на кухню, а потом вернулись и отодвинули его к стене, сложив, как книжку.

Валя посмотрела на Александра странным взглядом и вышла, не глядя на них, только кивнув и плотно притворив за собой дверь. А у Турецкого возникло такое ощущение, будто он только что совершил предательство в отношении Валентины. И он тоскливо посмотрел на Катю как на спасение, но встретил ее слегка насмешливый взгляд и почувствовал, что будто получил от нее неожиданный удар под дых. А ее неестественно блестевшие глаза, в которых только что плавало столько откровенного желания, что совладать с собой Саше оказалось не под силу, оказывается, просто смеялись. Уж не над ним ли? И эта мысль вмиг отрезвила его.

Однако он продолжал внимательно разглядывать лицо Кати, ее прелестные веснушки, разбегающиеся от переносицы по бархатным щекам. Интересно, наверное, подумал он, в интимную минутку попробовать их сосчитать… вслух… И увидеть ее реакцию… Странное дело: родные сестры, но абсолютно разные, ничего общего, даже цвет глаз, не говоря об этих замечательных веснушках. Очевидно, одна похожа на отца, а другая на мать. Но до чего ж обе красивые!

И опять мелькнула мысль о Вале. Зря, конечно, затеялся весь этот разговор о прошлом… Неудобно, стыдно…

– Я знаю, о чем ты думаешь… – усмехнулась Катя. – Но она действительно весь день жаловалась мне на головную боль. Это и понятно. А тебе я хочу сказать совершенно искренне, что если бы мы оказались с тобой вдвоем, Саша, где-нибудь на краю света, я бы, ни секунды не задумываясь, отдалась тебе. И наверняка была бы безмерно счастлива, я знаю… Но, увы. Я Вале не говорила, что у Герки дела очень плохи. Спрашивала врачей, они ничего не обещают. Саша, помоги ей, очень прошу. Ты – крепкий, я тебе верю, помоги ей, не изменяй своим прекрасным принципам… А я? если я тебе так нравлюсь, как ты говорил, что ж, видимо, мне придется просто пожалеть себя и посочувствовать, что вот могла бы, да… не смогла…

Катя с лукавой грустью улыбнулась, и Турецкий понял, что время его кончилось. Он поощрительно подмигнул ей и поднялся, чтобы ехать домой…

Глава четвертая

К месту события

Так получилось, что улетали они почти одновременно, с разницей в полчаса. Первым уходил «Боинг» Кати на Бангкок, а за ним – «Ил-96» Турецкого.

Встретились незадолго до начала Катиной регистрации. Катя была свежа, как распускающийся бутон драгоценного цветка. Просто на зависть. Турецкий поглядывал на нее с мягкой улыбкой тихого восхищения, и невольное сравнение оказывалось явно не в пользу ревнивой Алевтины, попытавшейся устроить ему в агентстве маленький, «семейный» скандальчик.

Оказалось, что она, так и не дождавшись его в «Глории» накануне вечером, – а почему ожидала, ей одной было известно, он же не собирался возвращаться, о чем и обмолвился, уходя, – зачем-то позвонила Ирине. Объяснила, что хотела поговорить с Александром Борисовичем об их намечающейся командировке. Ирка, естественно, в свою очередь поинтересовалась, а где он может быть? И Аля «вывернулась», сказала, что Александр Борисович уехал, чтобы встретиться с женой Ванюшина, которая была утром в агентстве, и с ее прилетевшей из Краснополя сестрой, оказавшейся, насколько известно, свидетельницей покушения. Одним словом, Аля, возможно, того не желая, совершила мелкое предательство. Вот ведь к чему приводит иной раз непрошеная и несанкционированная «верхним» начальником инициатива! Она уж потом так сама себя ругала! Но отчего-то сомневался в ее раскаянии Турецкий.

Это хорошо, что Александр, верный своим принципам не скрывать правды, дозированной, разумеется, явившись поздно домой, честно доложил еще не заснувшей жене, у кого был и по какой причине. Сестры, как и полагал Турецкий, не должны были вызвать у Ирки подозрения. Так оно и оказалось, но надо же было Альке влезть не в свое дело! Вот он, явившись пораньше на работу, и «вставил» ей такой фитиль, что бедная девушка разрыдалась и поклялась больше никогда в жизни не проявлять самодеятельности без необходимых к тому оснований. А в качестве наказания Александр Борисович применил способ, которого больше всего боялась Алевтина: он сердито заявил ей, что уже собирался было взять ее с собой в Краснополь как помощницу в расследовании, но теперь об этом и речи быть не может. Алька чуть не грохнулась в обморок, чем очень повеселила душу «безжалостного» Турецкого. И он в конце концов «снизошел» к ее горю, но не до конца: сказал, что сперва сам ознакомится с обстановкой в городе, а потом подумает и, может быть, вызовет ее к себе для дальнейшего проведения следственных мероприятий – опросов свидетелей, поиска улик и так далее. Нет, конечно, он не собирался рисковать ею, об этом даже и не помышлял, но надо же было как-то определить систему наказаний, а то в следующий раз она еще и за ним следом устремится, от нее теперь всего можно ожидать: любовь – страшная сила. И далеко не всегда созидающая…

Затем он вышел из агентства наружу, сделав вид, что от сильного раздражения должен закурить, а сам достал трубку мобильника и позвонил на квартиру Ванюшиных. Он надеялся еще застать там Катю, которая собиралась улетать сегодня же, а заодно узнать и о планах Вали, тоже, как и он, отправлявшейся в Краснополь, к мужу и маме, переживавшей навалившуюся беду. И угадал, Катя уже уложила свой красный кофр на колесиках, которым успела похвастаться вчера, а Валентины еще не было, она с утра умчалась в авиационную кассу за билетом, и пока не возвращалась. Вот Катя и дожидалась ее.

– А ты запиши мой номер мобильника, – сказала она. – На всякий случай, мало ли? Никто ж не может знать, как сложится наша дальнейшая жизнь, правда?

– Разумеется… – Он достал из кармана авторучку и авиабилет – ничего другого, на чем можно было бы записать, у него при себе не оказалось. – Диктуй, я записываю, – сказал он и усмехнулся, сообразив вдруг, что этот билет становится для него гораздо более важным, чем можно было предположить, документом. – А ты знаешь, – вдруг признался он, – у меня никак не выходит из головы то, о чем ты сказала вчера вечером, ну, насчет края света. Хоть что-то будет согревать, ведь иногда бывает очень холодно…

– Я искренне обрадуюсь, Саша, если издалека сумею тебе помочь… А еще я хочу тебе предложить там, в городе, остановиться у нас с мамой. И ее номер тоже запомни, впрочем, Валька тебе продиктует сама… Кстати, о ней. Я боюсь, что сестренке там станут активно трепать нервы. У нас это очень любят, садизм такой, провинциальный. Зато им и в головы не придет, что ты – это ты. И Валька там же, рядом с тобой, будет. Ей, если случится неизбежное, очень понадобятся, Сашенька, твои поддержка и помощь. Ты прости, что я, возможно, вмешиваюсь в твои планы, но я чувствую, что только с тобой и надежно… Зря, наверное, я улетаю, но я уже три года не была в отпуске, не освобождала голову от наших телевизионных забот, понимаешь? Уже заговариваться начинаю, на людей лаять… Срываюсь без конца. Да и шеф меня с радостью выгнал, воспользовавшись ситуацией. Кстати, вполне можешь и к нему обратиться, тоже запиши его номер. Поддержка в средствах массовой информации тебе не помешает. А шеф на наших «правоохранителей» большой личный зуб имеет… Скажи, а может, мне отложить этот вояж, а?

– Нет, нет, обязательно лети, расслабься, в океане купайся, лопай экзотические фрукты. Это просто необходимо, особенно такой молодой и красивой девушке, как ты. И не думай о плохом. Да и чем ты Вале поможешь, сочувствием разве что? А я тут, если что… ты понимаешь?

– Я не сомневаюсь, Саша…

– А знаешь, – решился он, – чего бы я сейчас хотел больше всего?

– Интересно!

– Не угадаешь… – Он сделал паузу. – Сосчитать твои веснушки на щечках. И почувствовать их бархатную мягкость, вот. Я вчера только об этом и думал, – он засмеялся. – Правда, дурак, да?

– И ничего смешного, – словно бы обиделась она. – Так мне еще никто не признавался в своих… чувствах. Спасибо, Сашенька, можешь мне поверить, я тебе этого никогда не забуду и не прощу… Но тогда и я хочу кое в чем признаться, можно?

– Конечно!

– Если бы я была твоей женой… ну, хотя бы любовницей, понимаешь?.. Я бы тебя убила за одну только мысль о том, что ты способен на такой подвиг. Обожала бы, как ненормальная, но все равно убила бы… Мне вчера вечером, когда ты уже уехал, Валька рассказала о твоей семье. О некоторых твоих фокусах. Слухами ведь земля полнится, а в вашей прокуратуре – тем более. Еще – о своей сумасшедшей любви к тебе – в те годы, конечно. И о том, что главной причиной твоего расхождения с Герой, о чем ты, разумеется, даже и не догадываешься, было то, что он не мог не замечать Валькиных чувств к тебе. Но он был… на что уж теперь надеяться, был, конечно, слишком правильным, чтобы заводить с женой разговор на эту тему. Ты, когда встретишься с ней, не проговорись о том, что я тебе сказала, а то она очень переживать будет. У нее и без того слишком много сейчас… Вот и все, мой милый, очаровательный, несостоявшийся любовник, о чем я очень жалею, можешь мне поверить. До свиданья, возможно, действительно где-нибудь, когда-нибудь… если мы не будем к тому времени слишком старыми!

– Спасибо за то, что оставляешь надежду! – рассмеялся Турецкий. – Ну и когда он, твой самолет-то?

И после ее ответа, с неожиданной для себя радостью, отметил, что он ведь вполне может еще успеть помахать ей ладонью вслед. Просто раньше надо выехать в аэропорт. Но не сказал Кате об этом, а лишь весело простился и пожелал удачи. Но подумал, что без такого вот жеста с его стороны их вспыхнувшие чувства друг к другу остались бы неполными, куцыми, лишенными, черт возьми, так необходимой в подобных случаях ностальгии при расставании.

Катя была чрезвычайно удивлена.

Отыскав в толпе улетающей публики ярко-красный кофр и рядом – ее, не то, чтобы совсем уж скорбную, но явно печальную фигурку, а вслед за тем и вспыхнувший изумлением взгляд, который она, скорее, машинально остановила на нем, не сразу узнав, он поблагодарил себя за мысль проводить ее. Прижавшись щекой к его груди, взволнованная Катя цепко обхватила его подрагивающими руками и шептала без остановки, будто молитву:

– Ты знаешь, а я все-таки и ждала, и не надеялась… Неужели не поймет, неужели не взглянет хоть напоследок?.. Даже загадала про себя, если сегодня еще увижу, все будет хорошо. А тебя не было, и я здравым умом понимала уже, что ничего хорошего ждать не придется. Но ты пришел… А я даже не знаю, что тебе сказать, все мысли и слова из головы вылетели… Нет, я не влюблена в тебя, я понимаю, этого нельзя, и тебе самому будут мешать лишние волнения, как там она, что с ней… Ничего этого не надо, лишь бы знать, что с тобой все в порядке, а, значит, и с моими… Ты ведь не дашь их в обиду?..

Это была первая ее фраза, произнесенная вопросительно. Катя подняла голову и требовательно уставилась Александру в глаза.

– Само собой, разумеется, – ответил он. – А как же иначе? Могла бы и не беспокоиться. Мне показалось, что мы прекрасно поняли друг друга… Ты знаешь, я вдруг почувствовал сильнейшее желание, просто потребность, махнуть тебе рукой – на дорожку, чтоб полет и отдых были удачными, и на душе у тебя осталось тепло от нашей неожиданной встречи.

– Спасибо, милый… – она все не отпускала его от себя. Но вдруг улыбнулась лукаво, здорово у нее это получалось: – Дома не попало за позднее возвращение? У тебя ж принцип – не врать?

Он засмеялся.

– Не врать, это еще не значит выкладывать на стол все без разбору. Дозировать надо информацию, но от этого она не становится ложью. Я рассказал все, как было, кроме… собственных ощущений, до которых никому нет дела. Я, возможно, просто забыл о них, – могут же у меня быть провалы в памяти?.. Опять же – и возраст. Слышала анекдот, как пациент разговаривает с врачом? «Доктор, – говорит, – у меня появились провалы памяти». А доктор: «Давно?» – «Чего, давно?» – «Так провалы». – «Какие провалы, вы о чем, доктор?»

Катя хохотала взахлеб, будто из нее вместе со смехом изливалась горечь последних событий, и она успокаивалась, настраиваясь наконец на волну добра и дружеского тепла, на волну отдыха от всех неприятностей.

– Какой ты молодец, – выговорила, наконец, – как ты умеешь успокаивать!

– Ну и слава богу. Теперь ты, вижу, в норме. А то стоит, понимаешь, мировая скорбь, тут не об отдыхе, а о клинике надо беспокоиться… Умница, ты – очень хороший человечек. Я могу без конца повторять, что искренне счастлив, что познакомился с тобой… Но скажи мне, как все-таки отреагировала на нашу болтовню Валя? Не обидел ли я ее случайно? Откуда ж мне было знать о ее чувствах? И как мне теперь вести себя с ней? Ты же ее знаешь…

– А вот как со мной разговариваешь. Открыто и честно. Она ведь тоже летит где-то совсем скоро. Сегодня, я имею в виду. Может, еще и встретитесь. Не бери в голову. Мы с ней любим друг друга и никогда не ссоримся. Единственное, в чем наши взгляды расходились, это в отношении к Герке. Тот был всегда слишком спокоен, холоден… Все знал, понимаешь? Ни в чем не сомневался. Но у живых людей так ведь не бывает?

– Почему ты все время повторяешь: был? Разве что-то уже случилось? – Турецкий напрягся.

– Да, конечно… – Катя смутилась. – Нельзя так, когда человеку плохо… А я, честное слово, не хотела перебегать дорожку, которую Валька, возможно, мысленно протоптала для себя. Не знаю. Но когда ты появился, я сразу подумала, что мне нужен именно ты, и никто другой. Я ведь тоже очень самонадеянная девчонка, всегда была такой. А у нас, на телевидении, кстати, другой и быть нельзя, – съедят. Так что прости, я, в самом деле, не хотела напрягать ни сестренку, ни тебя, уж как вышло…

– Ты будто оправдываешься, а зачем? И перед кем, передо мной? Но у нас же фактически ничего и не было, кроме… ну, кроме сегодняшнего телефонного разговора.

– А это ты сейчас сам узнаешь, – улыбнулась она и ловко отцепилась от него, как будто и не сжимала только что в своих объятиях. – Обернись и удивись.

Турецкий обернулся и увидел Валентину, которая с тяжелой сумкой в руке пробиралась между группами отлетающих в Таиланд туристов, одетых в теплые куртки, и вертела головой в поисках сестры, кого же еще?

– Секунду, – сказал он Кате и быстро пошел навстречу Валентине. – Валя! – окликнул он, и увидел, как вспыхнуло ее лицо: она явно не ожидала такой встречи.

– Ух, слава богу, успела! – выдохнула она, отдав ему свою сумку, но избегая, однако, взгляда Александра и нарочито пылко обнимая сестру. – А у меня тоже совсем скоро… – сказала, словно оправдываясь, явно для Турецкого. – Катюшенька, ты дома ничего не забыла? Там какие-то купальники…

– Все мое ношу с собой, – хмыкнула Катя. – А это – лишние, не знаю, зачем сунула их в кофр. Ладно, оттуда не звонили?

– Нет… И мамы нет дома. Не отвечает домашний. А с мобильниками… ты ж ее знаешь, она их боится. Как бы не было беды, сердце болит.

– Ничего, Валюшка, – успокоила Катя, – Саша рядом будет, он пообещал. Да, Саша?

– И двух мнений нет, – бодро отозвался он, уже видя, что добровольно взваливает на свои плечи дополнительный груз, и еще неясно, какой из них тяжелей, – служебный или теперь личный. – Как говорится, бог не выдаст, свинья не съест. Так ты каким рейсом, – спросил у Вали, и та, не отвечая, раскрыла сумочку и достала билет. – Не знаю, посмотри.

Все правильно, он летел тем же самым, дополнительным рейсом. Подумалось, что вряд ли это было простым везением. Но не заводить же разговора на эту тему!

– Внимание!.. – разнеслось из динамиков.

– Ну вот, и мой! – бодро сказала Катя, выслушав объявление о начале регистрации билетов. – Вы не ждите, это будет долго. Пойдите, кофейку, что ли, выпейте.

Но у стойки появилась вторая девушка в форме, принялась тоже регистрировать билеты отлетающих пассажиров, и очередь пошла быстро. Александр с Валей дождались, когда подошла очередь Кати. Сестры порывисто обнялись, и Валентина отошла в сторону, как бы уступая место Турецкому. И он не стал церемониться, тоже крепко обнял Катю и звонко, даже вызывающе громко, чмокнул ее в щечку. И подмигнул, отстранившись. Она засмеялась:

– Долго помнить буду! Ну, пока, звоните, если что случится.

– Отдыхай, – отмахнулась Валентина. – Незачем волноваться. Мы уж как-нибудь с мамой справимся… Я поживу у нее некоторое время, пока Гера не… ну, не вылезет из комы.

– Дай вам бог, – кивнула Катя и ушла к стойке. Ее немедленно заслонили другие, странно, по-летнему одетые туристы, отлетающие на курорты южных морей.

– Пойдем, действительно по кофейку? – предложил Турецкий.

– Извини, это у меня случайно так получилось, – оправдываясь, сказала Валя.

– Да что у вас за манера – все время извиняться, как будто вы обе в чем-то виноваты? Валюша, не надо, успокойся, никто тебя ни в чем не подозревает, а вот поговорить нам с тобой обязательно надо, вряд ли там предоставят такую возможность. Потому что уже на трапе, выходя из самолета, мы не будем знакомы друг с другом. До определенного времени, пока я не скажу, ладно?

– А что я могу ответить? Это ж твоя работа… – И добавила без всякой связи: – Катька счастлива… Как я рада за нее…

– Я тоже рад, что вы обе счастливы, – двусмысленно ответил Турецкий. – Ты не бойся за себя, я тебе помогу. А Катюшка у тебя – хорошая сестра, просто отличная. И тебя любит. Только о тебе и говорит. Давно не видел таких отношений между сестрами.

– Тебе ведь она тоже понравилась, – лицо у Вали снова зарделось. – Я очень рада за вас обоих, можешь мне поверить. К сожалению, себе я могла бы разве лишь мысленно пожелать подобной радости. Видел бы ты ее лицо…

– Видел, – тактично напомнил он. – Только что. И тоже восхитился. Но давай пока оставим эту тему, тем более что она и не могла иметь счастливого продолжения. Давай о деле… Итак, Катя все, о чем знала от Геры, мне уже пересказала. Он не был щедр на информацию, потому что, видимо, отлично понимал: чтобы его сломать, заставить отступить, эти типы могли «заинтересоваться», мягко выражаясь, теми, кто его окружал. Сейчас поздно говорить, но он ошибся, невольно подставляя под удар твою маму и сестру. Опытный сыщик не должен совершать подобных ошибок. И отлет Кати – акция очень удачная и своевременная. Это правильно. Я и сам хотел предложить ей спрятаться, скрыться где-нибудь хотя бы на время. Ладно, что сделано, теперь уже не исправить. Но теперь надо думать о тебе. Что может быть тебе известно? Я имею в виду те факты, которые могли бы представлять опасность или прямую угрозу для тех мерзавцев?

– Практически ничего, – ответила Валентина, усаживаясь на подвинутый Александром стул в баре. – Может быть, даже гораздо меньше твоего. У мамы разве что спросить? Но как рассказать тебе, если мы не будем встречаться?

– Это кто тебе сказал?

– Ну… ты же! Или я не поняла?

– Скорей всего, не поняла. Я сказал, что для всех прочих мы с тобой не знакомы. Это чтоб они к тебе не лезли с вопросами, кто нанял частного сыщика? Но факт нашего незнакомства вовсе не означает, что один хитрый сыщик не сможет проникнуть в ваш с мамой дом под покровом густой темноты. Слушай, – улыбнулся он, – а ты чего постоянно краснеешь? Это я, что ли, виноват?

– Перестань, Саша, не надо, – смутилась она.

– Не понимаю, – риторическим тоном заметил Турецкий, – чего не надо? То, понимаешь, надо, то – не надо. Я ж о расследовании говорю. Погоди, а ты – о чем? Чем это твоя прекрасная головка занята? Неужто и у тебя грешные мысли?

– Ну, конечно, грешные, хулиганские, а какие ж еще у меня могут быть, когда я тебя вижу? – попробовала пошутить Валя, окончательно уже смутившись и пряча взгляд. – У меня когда-то прямо по дурацкой пословице получилось…

– Это ж что за пословица такая? Я знаю?

– Не надо, Саша, ну, пожалей меня, не смущай… Я ж говорю, дурацкая… Да и давно было. – Она словно набиралась духу и вдруг выпалила: – Ошиблась кума, мужу дала! – и зажмурилась, будто от страха за свою нелепую храбрость.

– Неплохо, – улыбаясь, отреагировал Турецкий. – Правда, я слышал, по-моему, более точный вариант: «Ошиблась кума, не тому дала». А что, такое гораздо чаще случается в жизни, верно?

Валя фыркнула, словно подавилась глотком кофе, и осторожно, исподлобья, взглянула ему в глаза. Но Турецкий изо всех сил пытался сохранить серьезное выражение лица – ни тени улыбки.

– А ты тоже страшный хулиган, – изрекла наконец. – Ох, парочка, баран да ярочка… Да, Саша, к сожалению, ты больше прав. Именно, не тому. С самого начала. – Она сказала с такой убежденностью и тихой грустью, будто они прощались. – А может, Саша, надо было поступить наоборот? Ну, когда впервые тебя увидела? Женат, ну так что? Зачем же с кем-то и с чем-то считаться? Плевать на все и на всех, кроме своих чувств и желаний! Делать то, что твоей душе потребно и не ждать милостей от природы…

– Подолгу так не выходит, – он развел руками. – Вот ты мне можешь не верить, но я никак не отделаюсь от стыда перед тобой за вчерашние ухаживания… Да у нас с Катей ничего и не могло быть серьезного: красивая женщина, обычный застольный флирт…

И подумал: «Вот покаялся и стало вроде полегче… Только стало ли?»

– Ой, господи, о чем ты! – она принужденно засмеялась. – Не переживай… Это, вероятно, Катя уже успела тебе чего-то наговорить?.. Можешь не отвечать, больше ведь и некому… А за нее я буду только рада, если у вас что-нибудь случится. А то она уже целую систему взаимоотношений с мужчинами для себя выстроила, да такую, в которой для обычной любви и места нет, не говоря уже о сильной страсти там, чтоб ни о чем не думать, и голова – кругом! Раз, говорит, не с кем, значит, и искать незачем. Пошли они все!.. Это даже хорошо, что ты ее… ну, переубедил. Нет, правда, хорошо. И что у сестренки глаза, наконец, засветились, это просто радость… Да и не ревнивая я вовсе.

«Так это или не так, но ведь с Катей-то свела меня, по сути, она сама. И тактично ушла в сторону, сославшись на головную боль. А что у нее в душе в тот момент творилось, только ей одной известно… Не ревнивая, ишь ты! Не тому дала…»

– А у меня и повода для ревности за все десять лет с Герой не было, – продолжала Валя, словно уходя в себя. – Иной раз так скучно, будто в школе зубришь таблицу умножения. Ну, какая там может быть страсть, верно?

– Просто так ревновать, для забавы, наверное, бессмысленно, но… нет, не знаю. Мне известно только одно: сам я жутко ревнивый. И беспутный при этом. Вот и попробуй свести воедино такие несовместимые, казалось бы, понятия.

– Обычный, вполне нормальный мужской эгоизм, – Валя пожала плечами и впервые, может быть, за два дня открыто посмотрела Саше в глаза – прямо и пристально. Потом покачала отрицательно головой и закончила свою мысль: – Нет, Саша, ты мне так и не разонравился за прошедшие годы. И будь я на месте… Неважно теперь… Я бы тебе прощала буквально все. Уж если б ты меня полюбил, ты бы и сам твердо знал, что делать и как поступать. Сам, Саша… А в противном случае любые мои ревнивые потуги ровным счетом ничего бы не стоили… И все-то я про тебя знала, но любила. Гера об этом, конечно, догадывался, но я никогда б не призналась ему, а он и не спрашивал: гордый. Я уважаю его искренние старания. Вот такая, наверное, дуреха. Увы, меняться поздно. И давай больше не возвращаться к этой теме. Тебе, говоришь, передо мной неудобно, но это – пустяки, поверь мне, да и нет у меня к тебе никаких претензий. А мне сейчас, Сашенька, дорогой, куда, как трудней. Если что, не дай бог, случится, – никаких перспектив. Гера не хотел, чтоб я всерьез работала, школьная учительница на полставки, чтобы за ним ухаживать… Чтобы порядок в доме был. Неукоснительный. Правильный… Все, ставим точку. До лучших времен. Если они еще будут…

Как-то не складывался деловой разговор. Только начинали, как то он, то она невольно переходили на личное. Конечно, обещать проявлять постоянную заботу и защищать при необходимости гораздо проще, чем оказывать помощь на самом деле. А насколько это трудно – сохранить хотя бы видимость своего инкогнито и при этом стать стеной на пути тех, кто полезет к Вале, узнав, что она прилетела, – уж это Турецкому было хорошо известно. Они обязательно полезут, слишком громким оказалось покушение. Значит, постараются как-то договориться. Нейтральными не останутся, это исключается заранее.

Разговаривая накануне с Меркуловым, Александр Борисович внимательно пересмотрел все материалы по тем преступлениям, которые были совершены в Краснополе за последнее время. Ему необходимо было определить почерк преступников. Как там ни меняй тактику уничтожения своих оппонентов, ход мыслей киллера остается прежним, стандартным. А чтоб тебя не узнали по почерку, надо быть, как минимум, самим Солоником, применявшим нестандартные приемы. И то его вычислили. Сам же Саша в первый раз и ловил его.

Вот и здесь, полагал Турецкий, особых трудностей в смысле определения почерка не представится. Просто надо быть очень внимательным.

Попутно он разузнал о ситуации в области, где давно подозревают в организации преступлений самого начальника УБОПа, правда, бывшего, но никак не могут отыскать улик, учитывая которые местный прокурор дал бы согласие на его задержание и проведение следственных мероприятий. Такой вот, понимаешь, камень преткновения, иного и не скажешь. Тут-то как раз и есть самый главный вопрос.

Герман Ванюшин, знал Турецкий, – достаточно опытный следователь, не одно серьезное дело размотал за десяток прошедших лет. И если взялся всерьез, и в данном случае, – а иначе, между прочим, на него бы и не покушались, – то, следовательно, он имел уже в своем «загашнике» вполне достаточно компрометирующего материала, на котором, видимо, собирался строить обвинение.

Знакомясь с весьма скупыми докладными Геры Меркулову, который лично взял под свое кураторство дело об убийстве «пивного короля» Неделина, совершенного с поражающей воображение наглостью, Александр Борисович никак не мог отделаться от мысли, что в расследовании этого «громкого» дела в городе не заинтересован никто. Причем, решительно не заинтересован. А так бывает, когда партнеры или компаньоны желают избавиться от своего же коллеги по данному бизнесу. Вот потому все у них и шито-крыто. И лазеечки для следователя по своей охоте тебе никто не откроет, можно даже и не рассчитывать. Другое дело, понимал ли это Гера? Нет, наверняка не мог не понимать, – это же на поверхности. И какие же действия он успел совершить? За почти два месяца? Вот на этот вопрос у Турецкого ответа не было. Наверное, по той причине, что его не было и у самого Геры. Но ведь не мог же он, опытный человек, тыкаться, как щенок, наобум? Не мог, это точно. Так что же, значит, где-то что-то было им все-таки зафиксировано?

Оставался у Турецкого единственный вариант ответа: это означает, что где-то у Геры хранятся материалы, добытые им и представляющие серьезнейшую опасность для фигурантов. Недаром же он еще и у Молчановых поселился, а не в гостинице, где все на виду… Вот за это его и не стали «пугать», как это делается обычно поначалу, а отдали киллерам, которые выполнили свою работу халатно. Ранили тяжело, но не добили, хотя и пытались. А почему не добили, угадать не трудно: вполне возможно, что их мог кто-то спугнуть, бежали-то они в свою машину быстро. Это слышала Катя от свидетелей Борониных. Значит, и первые шаги придется предпринять именно в этом направлении: начать искать спрятанные материалы. Время, затраченное на поиск, должно окупиться новой информацией.

А следователь Нарышкин, который так насолил Кате, – это типичный представитель «заказной» прокуратуры. По принципу: «Чего изволите?» Оттого и наглел при допросе Кати. Но они, вероятно, очень заинтересованы в развитии именно этой версии – чьих-то личных интересов в отношении телеведущей. Причем заинтересованы, скорее всего, заранее зная, что их версия ложная и закончится мелким конфузом. Но что им конфуз по сравнению с тем обвинением, которое может быть выдвинуто Москвой, по сути, крупному областному милицейскому начальнику. Хоть он и в отставке. Кстати, интересно знать, по какой причине и как давно? А там, где начальник УБОП, там и остальные руководители и правоохранительных, и силовых ведомств, и наверняка еще и администрации губернатора. Вон, какая цепочка! Поэтому, естественно, инициатива Москвы должна была в обязательном случае оказаться сорванной. Что и требовалось доказать. Школьная теорема, в каком там теперь классе это проходят?..

Сидя почти в самом хвосте самолета, Турецкий шепотом разговаривал с Валей. От нее шел тонкий аромат духов, который постоянно сбивал его с мысли, а она это замечала и, похоже, тихо радовалась про себя. А что делать было, женщина – она всегда, в любых ситуациях, сама собой остается, принимай, как данность и не раздражайся, Александр Борисович. И он принимал, а что ему оставалось еще делать? Тем более, что аромат был очень приятным и возбуждающим всяческие посторонние фантазии. Но уж как с ними-то бороться, Турецкий знал.

– Я тебя попрошу, Валюша, – мягко говорил он, отводя глаза от ее прямо-таки тягучего, проникновенного взгляда – ну, сестрички! – внимательно осмотреться у себя дома. Катя мне так ничего толком и не смогла объяснить по этому поводу… Наверное, он от нее скрывал, чтобы не накликать опасность, не знаю. Но я поступил бы на его месте точно так же. Это же азбука нашей работы.

– Что я должна сделать? – спросила она с таким глубоким придыханием, будто он, как минимум, предлагал ей провести с ним бурную ночь, и она была в растерянности – с одной стороны, а с другой – это как еще посмотреть…

– Мне надо знать, – Турецкий с трудом сдержал улыбку, – где Гера мог спрятать от посторонних глаз те материалы, которые успел раздобыть в городе. А что он их раздобыл, и наверняка не мало, и двух мнений быть не может. Иначе бы не было покушения. За простое любопытство или чисто формальное выполнение следственных мероприятий сегодня уже не убивают. Тем более «важняка», старшего следователя Генеральной прокуратуры. Это ты, надеюсь, понимаешь?

– Так не убили же, – возразила она.

– Не добили. Не успели, или кто-то помешал. Он ведь еще шевелился, кричал что-то, когда появились свидетели. Просто, я думаю, убийцы смылись с места преступления, забыв выполнить свой обязательный ритуал – оставить рядом с трупом оружие. Либо заранее были оповещены о версии с ревнивым Катькиным любовником. Что также нельзя исключить. Тем, кто ее не знает. Но мы-то с тобой хорошо знаем… – Он взглянул на Валю и заметил мелькнувшую у нее усмешку. – Ты чего смеешься? Я не то сказал?

– Как раз то самое, – она уже открыто улыбнулась. – Действительно, кому ж теперь-то и знать ее, как не тебе да мне? Не маме же?..

– Ну, считай, оговорился.

– Да все правильно. Я поняла тебя. Гера, если ему срочно понадобилось бы, наверняка нашел бы такое место у нас, куда можно спрятать любые документы. Он ведь в нашем доме был не в первый раз. И квартиру знает, и гараж наш бывший. А в нем много тайников. Еще папа прятал от матери свои водочные «заначки», мать знала, но никогда не могла найти. Обыкновенные мужские хитрости. А Гера успел познакомиться с ним, даже на рыбалку вместе не раз ездили. Я думаю, если все вспомнить, да хорошо поискать, найти можно. Не маме, конечно, и не Кате. А вот мне бы вспомнить. Если еще и ты поможешь…

Последнюю фразу она сказала, словно в раздумье, можно ли положиться на помощь Турецкого. А вот этих действий как раз афишировать нельзя было ни в коем случае. Если чего и можно, то лишь под покровом темноты. Когда речь о гараже. Ну а в доме? Там видно будет. Тут, главным аргументом является не только наличие компромата, но вопрос: кто первым до него доберется…

Уже на подлете к городу Валя вдруг вспомнила о главном для нее. Ну да, она же специально забрала домашние ключи у Кати, чтобы Саша мог прийти в дом в любое время, когда сможет. И чуть не забыла. Он улыбнулся: еще одна маленькая хитрость!.. Ах, ну конечно, квартира большая, трехкомнатная, в гостиной на старом раскладном диване всегда можно застелить на ночь. Валя, оказывается, сама на нем спать любила, и даже где какая пружинка скрипит, запомнила, кажется, на всю жизнь…

Но, говоря это, она не смотрела на Сашу, словно стеснялась своих, таких ничтожных воспоминаний. А говорила без остановки, скорее, понимал он, от волнения. И теперь собиралась сразу, оставив сумку дома, бежать в больницу, благо она недалеко, в пяти минутах ходьбы. Ведь там сейчас и ее судьба решалась, а любит она Геру или не любит, какое это имеет значение? Он – муж ее, и дай ему, бог, чтоб повезло, выкарабкался, как в свое время Турецкий. А что не сразу, так на то она и кома. Можно и долго проваляться, словно овощ, без сознания и видимых перспектив, на которые обычно ссылаются оптимисты-врачи, сами своим словам не слишком веря. Лишь бы родственников успокоить.

Буквально те же слова, которые слышала в свое время Ирина, повторял Вале и Саша, опираясь уже на свой собственный опыт. И непонятно было, верит она ему или относится как к попытке утешения. Но что она в любом случае была ему благодарна за сочувствие и участие в ее судьбе, это он видел. Ну и на том спасибо…

Еще он посоветовал ей не сидеть сутками напролет у койки, вполне достаточно нескольких дневных часов, а для наблюдения в ночное время можно нанять сиделку. Эти пожилые женщины постоянно крутятся у больниц, предлагая свои услуги. Можно еще и с кем-то из медсестер договориться, за дополнительную плату, чтоб приглядывала постоянно. Как это сделала в подобной ситуации Ирка, важно ведь время от времени посматривать, а не сидеть, тупо уставившись на лежащего и ничего не осознающего больного. Вовремя сменить простыню, проследить за его состоянием, вызвать при необходимости медсестру или врача. Обычные дела…

На трап они выходили порознь. Александр Борисович посоветовал ей взять такси и ехать, нигде не останавливаясь, мол, так он будет спокоен за нее. Он не стал ей ничего говорить о своих подозрениях, но сам-то решил все же проводить ее, а заодно и узнать, где ее дом. А проводить затем, чтобы выяснить, нет ли «хвоста»? Уж этот-то вполне мог быть, поскольку «им» известно, что Катька сбежала, а жена собирается срочно прилететь, чтобы сидеть возле мужа. Доктор знает, могут знать и остальные. Да и мать наверняка уже всем рассказала, – пожилая женщина, она не догадывается, о чем можно говорить, а о чем лучше промолчать.

Со стоянки такси тронулись фактически одновременно, и Турецкий попросил водителя не терять из виду Валину машину. Сам смотрел внимательно, вертел головой, как выражались фронтовые летчики, на все 360 градусов, но никого подозрительного на «хвосте» у впереди идущего такси так и не увидел.

Вале, уже перед выходом из самолета сказал, чтобы та до его прихода ни с кем из знакомых по телефону не разговаривала, могут быть установлены прослушивающие устройства, а неопытный человек их никогда не найдет. Вот он явится попозже и сам посмотрит. И еще он предупредил, чтобы она и с матерью не вела в квартире разговоров о нем. Вообще, о «Глории» и о своих планах. Просто прилетела к мужу – сидеть, ждать и плакать.

Сказал и подумал, что, наверное, все-таки ошибся: ему показалось, что по губам Вали почти незаметно скользнула улыбка. «Что ж, – подумал он, – наверняка женщины всегда знают больше, чем мы. А расспрашивать их бесполезно, их тайны – не для мужчин…»

Он проследил за Валей до самого дома, увидел, как она вышла, огляделась и вошла в первый подъезд.

– А теперь, шеф, давай подъедем к гостинице «Орион».

Эту маленькую и недорогую, но уютную гостиничку подсказала ему Валя. Бывала, что ли, там? А что она там могла делать? – сразу возник вопрос. «Турецкий, – сказал он себе, – а уж ты не ревнуешь ли? С чего бы это?» И на этом вопросе он решил больше не зацикливаться, а сменить тему для размышлений. Все же остальное предоставить вечеру, когда он явится к ним домой.

Гостиница оказалась действительно небольшой и уютной, заграницей Александр живал в подобных – там они считаются семейными, то есть обслуживает гостей и постояльцев одна семья. Здесь, видимо, было тоже нечто похожее. Александр Борисович записался у обладающей, вероятно, превосходным здоровьем и недюжинным темпераментом, хозяйки под фамилией Демидова Владимира Афанасьевича, своего коллеги по «Глории». Показал он мастерски выполненные «паспорт» и удостоверение частного сыщика московского охранного агентства «Шторм». Это полная, жизнерадостная, очевидно, по южному щедрая в удовольствиях, хозяйка отнеслась к Владимиру Афанасьевичу с вызывающим искреннее удовольствие клиента почтением и уважением. А затем, посверкивая выпуклым и глазами-вишенками, страстным грудным голосом рассказала об основных правилах поведениия и проживания в ее гостинице. В них, в первую очередь, входило и нежелательное присутствие в номере приезжего посторонней дамы. Впрочем, если это родственница, – тут хозяйка многозначительно «поиграла» глазами, – можно и договориться. Турецкий понял, что она готова договориться немедленно, и не преминул клятвенно пообещать ей каждый раз обязательно предупреждать заранее. В том смысле, что он не стеснен в средствах. И это обстоятельство, понял он, даме понравилось больше всего. Ну и пусть – сыщик, что в этом плохого?..

До конца дня он хотел еще успеть заехать к областному прокурору, с которым предварительно обещал поговорить Костя, чтобы предварить появление Турецкого. Но Турецкого – не частного сыщика, а личного, так сказать, представителя заместителя генерального прокурора Меркулова. Эту «хитрость» Костя обговорил с генеральным, который после долгих колебаний согласился. Но с условием, что Александр Борисович изменит свое отношение и вернется в прокуратуру. Обещать, ради важного дела, Турецкий мог что угодно и кому угодно, считал, что его не убудет, а дело сдвинется.

Утром Костя позвонил другу Сане и пожаловался, что накануне вечером никак не мог дозвониться, чтобы сообщить о своей маленькой победе: работать можно под «крышей» Генеральной прокуратуры. Это обстоятельство, с одной стороны, облегчало расследование, а с другой – ограничивала возможность очных контактов с Валей. Своими встречами с ней он резко усилил бы «интерес» к супруге Ванюшина со стороны все тех же мерзавцев, что расправились с Герой. Но ей об этом Александр не сказал, чтобы не расстраивать лишний раз.

Таким образом, Турецкий рассчитывал продемонстрировать посторонним заинтересованным лицам, что будет лично вести официальное расследование с самого начала, как следователь, не обладающий даже первичной информацией. Ну, а вы, мол, подскажите, если чего знаете. Ох, как они должны обрадоваться! Наконец, нашелся сговорчивый! Но в помощь себе он собирался вызвать из «Глории», как только появится в них острая необходимость, Колю Щербака и Филиппа Агеева. Эта парочка давно сработалась, и объяснять им ничего не надо.

Вот такая была принята Александром Борисовичем условная диспозиция…

Глава пятая

Схрон следователя Ванюшина

Интересной получилась встреча с прокурором. Представляя, о чем мог говорить с этим Махотиным Константин Дмитриевич, Александр Борисович решил как бы слегка «приоткрыть» то, о чем наверняка не было сказано Меркуловым. Зато можно придать собственной информации форму особого доверия очередного московского следователя к господину областному прокурору. И заодно можно и «вставить» ему, походя, чувствительный «фитиль», маскируя его все той же доверительностью, чтобы посмотреть на реакцию. А не поверит, пускай проверяет, если сможет! Да, впрочем, информация сама по себе незначительная, главное, как ее подать. И пояснить, исключительно из «товарищеских» соображений, какой резонанс она вызвала в московских кругах, – это на фоне покушения на «важняка».

Евгений Михайлович по возрасту был ненамного старше Турецкого, но внешне представлял полную противоположность собранному и поджарому москвичу: толстый и рыхлый, с полусонным взглядом равнодушных, прозрачных, как слеза, глаз. Когда поднялся, чтобы поприветствовать, «личного», так сказать, «представителя», Александру Борисовичу показалось, что тот вышел на работу больным, и специально, чтобы встретить его, Турецкого. И сразу, не сходя, что называется, с места, быстро представившись и назвав себя, с обеспокоенным видом выразил сердечное сочувствие по поводу его болезненного вида.

– Зря вы, ей-богу, зря, честное слово, Евгений Михайлович, приехали на службу. Ну, передали бы секретарше, большое дело, завтра бы встретились. Температуру мерили? Наверняка есть, я бы поостерегся на вашем месте. Погода-то гнилая! Простуду подхватить – самое гиблое дело. – Он говорил фактически без остановки, давя прокурора своей искренней заботой о его здоровье, будто давно все про него знал. – Но уж раз вы решились выйти на работу, то не будем тянуть, верно? Я постараюсь освободить вас «от себя» максимально быстро. – Турецкий обаятельно улыбнулся, как умел это делать перед лицом «высокого начальства», не все же с ним ругаться! – Разрешите присесть?

Турецкий сам носил генеральские погоны, но, обращаясь «за разрешением» тоже к генералу, открыто подчеркивал свое к нему уважение. И тот, очевидно, «клюнул», сонливость его как рукой сняло, даже интерес в глазах появился – льдистый такой, как отметил Александр Борисович, словно у сытого полярного медведя, – но все же интерес. Или, скорее, любопытство.

«Вот и хорошо, – сказал себе Турецкий, – удовлетворим твое любопытство. А самое вкусное в провинции, это, разумеется, – свежие московские сплетни. Значит, пообещаем чего-нибудь…».

– Ну, что ж, – начал он, садясь, – раз уж вы сочли возможным, будучи явно нездоровым, встретиться со мной, позвольте прояснить некоторые вопросы. Не самые важные, вероятно, в нашем с вами деле, но, по-моему, существенные. А на отвлеченные темы, если у вас появится интерес, мы можем поговорить позже, когда вы будете себя лучше чувствовать…

– Да я… – попытался возразить прокурор, привыкший, видимо, к тому, что к его манере выдавливать из себя по слову в час тут привыкли. Но Турецкий этого «не знал», и перебил.

– Не надо, зачем, вы и так «пожертвовали» собой ради меня, я это понимаю и ценю, поверьте, Евгений Михайлович. А спросить я у вас хотел вот о чем. Мне ведь, по ходу дела, обязательно придется «пересекаться», – это он произнес с откровенным юмором, – со следователем, как его?.. Нарышкиным, да, конечно. Он – как? По вашему мнению?

– А вы знакомы? У вас есть что-то против? – насторожился прокурор, пристально глядя на Александра Борисовича.

– Лично у меня, – засмеялся Турецкий, чтобы снизить серьезность вопроса, – ничего нет. Просто я самого себя вспомнил. Ну, те прекрасные годы, когда вместо обстоятельств дела меня в первую очередь интересовали ножки фигуранток. – Продолжая искренне смеяться, он как бы отмахнулся рукой: – Уверен, что и в вашей биографии был такой же «страстный» период! Не мог не быть…

Прокурор продолжал «сверлить» слишком веселого москвича «полярными глазками», но Турецкий «не замечал» его взгляда, увлеченный собственными воспоминаниями.

– Когда Костя мне рассказал… Ой, простите, Евгений Михайлович, разумеется, Константин Дмитриевич… – Александр Борисович мечтательно улыбнулся. – Мы ведь всю жизнь знакомы. Я у него стажером еще в начале восьмидесятых начинал. Можно сказать, вся сознательная жизнь… Да, так вот, когда он мне рассказал о выводах этого Нарышкина, то бишь, о его рабочей версии, я искренне восхитился: наш человек! При виде ножек, которые, как я понял, истинное совершенство, любой бы из нас – в том счастливом возрасте – немедленно выдвинул бы именно такую версию. И, главное, камнем стоял бы на ней. Еще бы, такие перспективы!.. Да, все так, но… Увы, и возраст уже не тот, и обстоятельства, как говорится, не склонны соответствовать нашим мечтам, безвозвратно оставленным в юности… Так что вы, пожалуйста, не относитесь очень уж серьезно к моему вопросу. Я уверен, что и вы прекрасно понимаете… Причем, в первую очередь, и относитесь к такого рода выходкам снисходительно… Ну, короче говоря, посмеялись бы мы, когда бы дело шло о какой-нибудь «бытовухе». Но – увы. Вы, я вижу, и сами прекрасно, лучше моего, понимаете, что дело тут гораздо серьезнее. Впрочем, я не буду повторять того, о чем вы, вероятно, беседовали с Ко… с Меркуловым. Он только просил меня вместе с вами, если у вас будет, разумеется, такая возможность, разобраться также и в ситуации с расследованием, которое вел Ванюшин. Константин Дмитриевич, насколько я понял, высоко ценит ваше умение, порядочность, ну, и прочее. Это, говорил он мне перед вылетом сюда, не комплимент, а констатация известного факта…

И снова расплылся Александр Борисович в самой обаятельной из всех своих мастерски освоенных улыбок. Ну, как устоять было прокурору? Он тоже соизволил «выдавить» скупую ухмылку. Из чего следовал недвусмысленный вывод, что комплимент пришелся вполне «к столу».

Вся дальнейшая беседа состояла в основном из тонких, якобы старательно завуалированных, взаимных комплиментов. А версии Нарышкина прокурор так и не коснулся, словно бы уже давно отказавшись от нее. Видно, дошло до него, что с этой идеей они тут неосмотрительно попали впросак, сели в лужу, и лучше действительно «похоронить» ее, пока «не началось», как в том старом анекдоте.

Пил мужик в ресторане рюмку за рюмкой и приговаривал: «Наливай следующую, пока не началось». Официанту надоело, он и спрашивает: «А когда платить будешь?» И алкаш ответил: «Ну вот, и началось…».

Конечно, хорошо известно, что насмешка – вещь опасная, и можно так попасть «под раздачу», что мало не покажется.

Таким образом, Александр Борисович посчитал, что успешно выполнил первую часть своей задачи: освободил от подозрений Катю, которой всякого рода «вызовы» были абсолютно не нужны, а заодно и у Вали теперь не было необходимости встречаться по данному вопросу с прокуратурой. Похоронили идею, как и не было. Зато теперь будет интересно посмотреть на этого Нарышкина, которому прокурор станет объяснять суть происходящего. Обидно, конечно, но ничего не поделаешь, похотливых «следаков» лечит только насмешка, причем прилюдная. И теперь тот сам должен предложить Турецкому добытые им, но, очевидно, припрятанные до лучших времен, результаты предварительного расследования по делу Геры. Ну а, причинами покушения придется заняться исключительно уже Александру Борисовичу, поручать расследование этого дела тому же Нарышкину было бы просто неумно.

Затем Турецкий перешел к основной своей цели, которую сознательно отнес на второй план, как, скорее, следствие его любопытства, а не камня преткновения. Он попросил Махотина, если тот еще не устал от «назойливости» москвича, совершенно незнакомого со здешней обстановкой, раз уж такой удобный случай выпал, посвятить его в перипетии истории с бывшим начальником УБОПа отставным полковником Краевым. Что за такой «страшный зверь», о котором он, якобы совсем недавно, слышал в «высоких милицейских кругах»?

Говорилось это опять-таки с юмором, который мог оценить исключительно прокурор. Но сам вопрос был задан словно бы между делом, как далеко не самая важная, а, скорее, дополнительная информация, на которой Турецкий вовсе не собирался «зацикливаться». Просто для знания общей обстановки в городе и области.

Для прокурора вопрос был не самым приятным, это заметил Турецкий, но продолжал смотреть вопросительно и с улыбкой, не предвещавшей никакой опасности с его стороны. И Евгений Михайлович, неохотно выдавливая из себя слова, выдал самую простенькую информацию, касавшуюся, в первую очередь, бурной бизнес-деятельности бывшего милицейского начальника. Видимо, прокурор мог бы и не стесняться своих «откровений», наверняка об этом же давно знал и говорил весь город. Во всяком случае Костина информация была полнее и серьезнее. «Стеснялся» прокурор, это было несомненно. Ну и что ж? Зато теперь всегда можно будет сослаться на него, якобы выдавшего Турецкому то, что было неизвестно другим, – поди, проверь: говорил Махотин или нет?

Вот так, шажок за шажком, Александр Борисович потихоньку «подставлял» прокурора в их «сугубо доверительной» беседе. А тот был осторожен, хотя никакого значения его «осторожность» для Турецкого в принципе не имела. Разве тот же Краев поверит, что не «сдал» его прокурор, когда услышит в свой адрес самые серьезные обвинения от известного все-таки московского следователя, прибывшего, как вскоре окажется, по его душу? Как же, как же…

Одним словом, «наговорившись всласть», что особо отметил очень довольный Александр Борисович, и поднимаясь, чтобы, наконец, освободить «больного человека» от своего навязчивого присутствия, он сердечно поблагодарил и высказал предположение, что Евгений Михайлович и в дальнейшем не будет «закрыт» для него. Иначе, как работать? А с Нарышкиным он готов встретиться во второй половине дня. Ибо сейчас очень хотел бы посетить раненого коллегу в больнице.

– Он – славный парень, Гера Ванюшин, – заметил как бы между прочим Турецкий. – Еще, кажется, совсем недавно был моим учеником. Я им на юрфаке курс лекций читал о следственных мероприятиях, потом в помощниках держал, недолго, правда. Он – способный следователь, жаль, что так получилось. Да и Костя просил меня узнать, чем мы можем помочь… Ну а, где-нибудь к пяти, что ли, я бы «пересекся» с Борисом Егоровичем, чтобы посмотреть и обсудить, что он там успел «накопать». Да и Ванюшинские материалы посмотреть. Вы не будете возражать, Евгений Михайлович?

В ответ им было получено твердое заверение, что и Нарышкин, и все остальные в обязательном порядке станут помогать Александру Борисовичу в его расследовании, он может не стесняться, а в любое время обращаться в прокуратуру опять-таки, за любой помощью.

Кстати, и отдельное помещение для московского следователя смогли выделить. Это при их тесноте-то. И Турецкий правильно «оценил» помощь: еще бы, теперь за ним станут наблюдать десятки глаз. И пусть, зато никто не обратит внимания на «незаметных» Колю и Филю, на которых ляжет основной груз сбора доказательств. Сам же Турецкий был намерен развивать активную деятельность исключительно в стенах прокуратуры, а за ее стенами активно демонстрировать абсолютное равнодушие ко всем местным проблемам. Пусть последят и убедятся. И отстанут, в конце концов. Что и было ему нужно в данной ситуации…

Выйдя на улицу, Александр Борисович первым делом позвонил Валентине. Она ответила, что находится в госпитале, назвала адрес. Саша предупредил ее, что «познакомятся» они в госпитале и обязательно у начальника этого лечебного заведения или лечащего врача. А едет он, Турецкий, чтобы посмотреть на раненого следователя, поговорить с врачами о лечении и перспективах его, необходимой помощи и так далее. И еще о своей миссии – от имени Генеральной прокуратуры. С этой целью он и собирается поговорить с супругой своего бывшего коллеги. Это чтоб она знала, как себя вести с ним: не краснела, не улыбалась, демонстрировала полное свое достоинство и даже обиду в адрес Генпрокуратуры, которая до сих пор не удосужилась заговорить о помощи. Сам Турецкий будет смущен, что и заметит врач. О чем и доложит тому, кому потребуется такая информация. А она потребуется, потому что повсюду будут сопровождать глаза.

– Все время, Валечка, помни об этом.

Валя молча выслушала и сказала:

– Хорошо, – спокойным, холодным тоном, очевидно, кто-то находился рядом.

Их «познакомил» начальник госпиталя Судаков, к которому сразу же зашел Турецкий и представился по всей форме, предъявив удостоверение первого помощника Генерального прокурора. И тот, в свою очередь, сообщил, что здесь, в госпитале, в настоящее время как раз находится прилетевшая сегодня из Москвы жена Ванюшина. Он также поинтересовался, знакомы ли они, и удивился, когда Турецкий отрицательно покачал головой.

– Я вас представлю, – охотно предложил он и попросил свою секретаршу найти госпожу Ванюшину и пригласить ее.

А сам он тем временем принялся посвящать Турецкого в подробности диагноза и лечения. О перспективах выразился туманно, кома – вещь непредсказуемая. А положение Ванюшина можно охарактеризовать как стабильно тяжелое. Была проведена операция, но пули извлечь не смогли. Пока. Очень она плохо «сидит», – в предсердной сумке, фактически упирается в сердце. Хирург, который уже оперировал, опасается за печальный исход. Специально для консультации ими вызван известный хирург из Москвы, который должен прилететь не сегодня – завтра. И время поджимает, короче говоря, одно к одному. То есть ничего хорошего. Правда, бывали случаи, когда человек оставался жить, но это, скорее, исключения.

А супруге Ванюшина, естественно, об этом не сказано ни слова, рано еще расстраивать, может, и обойдется, может, окажется тот самый счастливый случай. Но выражение лица Судакова указывало на то, что, скорее всего, по его мнению, не обойдется. Жизнь продолжают поддерживать, однако… Поэтому он и не берет на себя смелость сказать об этом Валентине Андреевне. И Турецкий понял начальника госпиталя так, что тот хочет воспользоваться удобной ситуацией и переложить эту неприятную миссию на плечи Александра Борисовича. Ну, это еще как посмотреть…

Он даже восхитился внутренне, когда увидел, как гордая и неприступная Валя вошла, как спокойно и холодно выслушала начальника госпиталя, а затем и господина Турецкого, лишь кивая вместо ответов. Между тем Александр заметил, что за это короткое время Валя сумела произвести на Судакова неотразимое впечатление, тот так и сиял невольно, поглядывая на нее и совершенно не соответствуя моменту, о котором только что говорил.

«А он – порядочный кобель, – подумал Саша. – Хотя Валя такого пристального внимания, конечно же, стоит. Турецкий, а где были твои глаза?»

Впрочем, собственный вопрос показался ему чисто риторическим, ибо уж сам он-то знал, где они были.

«Значит, что же, совсем уже запутался? Но если нет, то почему взгляды доктора на эту, действительно красивую женщину вызывают у тебя жгучую ревность? Или это только неутолимая жажда постоянно удовлетворять свой собственный приоритет? Сложный вопрос – на засыпку, как говорится… Но это все – чушь по сравнению с тем, что, вероятно, часы Геры уже сочтены. А Валюше действительно придется приготовиться к худшему варианту. Если не произойдет чуда…»

Между прочим, само по себе чудо – не такое уж и… чудо, если рассуждать по правде. Про Турецкого тоже так говорили, не верил уже никто. А Ирка верила. И он поднялся на ноги. И бегает теперь. Снова бегает… куда вот только, это – вопрос… Так что ничего нельзя исключить, надо надеяться до последнего. Вот это он, пожалуй, и скажет сегодня Вале. Хотя, может быть, она сама уже обо всем догадывается, – у этого врача любые его мысли, кажется, на сытой физиономии написаны. Даже фальшивая озабоченность. Ну, конечно, для кого-то – горе, а у него – всего лишь неудачный эпизод в долгой врачебной практике…

Чтобы не обострять своей же игры, Турецкий озабоченным тоном предложил Валентине Андреевне встретиться сегодня же, можно немного позже, когда она освободится, чтобы уточнить кое-какие вопросы, касающиеся финансовой стороны организации дальнейшего ухода за раненым ее мужем. Она не очень охотно с ним согласилась, при этом вопросительно посмотрев на Судакова. А тот, казалось, был готов в лепешку разбиться ради нее. Лишь бы она не уходила так скоро. Но Турецкий передал ей свою визитную карточку с номером мобильного телефона и попросил позвонить, когда она освободится.

Дело в том, что прокурор выделил ему машину, и он готов подъехать за ней. Погода сейчас скверная, холодный дождь, пронизывающий ветер, недолго и серьезно простудиться. Вон, только что разговаривал с прокурором, так на него было просто жалко смотреть, так выглядел болезненно. Да и пришел-то на службу собственно лишь для того, чтобы встретиться с ним, Турецким.

– Здесь хороший народ, понимающий, – серьезно констатировал Александр Борисович, едва заметно подмигнув Вале, – все прониклись вашей бедой, Валентина Андреевна, и искренне сочувствуют. Да и пока остается надежда, что сильный организм Германа Николаевича поможет ему выкарабкаться. Да, будем надеяться.

А вот на что надежда, он не сказал: пусть Судаков сам догадывается, что имеет в виду первый помощник генерального прокурора, предоставив ему право самому подыскивать для себя подходящие слова.

Вообще-то, он подумал, что Валя за те два часа, что провела здесь, уже выяснила для себя основное. И теперь надо заняться организацией постоянного дежурства у постели больного. Об этом он и заговорил с главврачом, полагая, что Валентине договариваться на эту тему с ними будет сложнее. И правильно сделал, он сразу же уловил ее благодарный взгляд, осторожно брошенный на него.

Разумеется, немедленно обнаружились сложности: где взять свободную санитарку или медсестру? Может, супруга предложит кого-то со стороны? Но лучше, конечно, самой. Глаза жены всегда имеют преимущество перед всеми остальными, как ни старайся их заинтересовать в материальном отношении. То есть, другими словами, Судаков хотел, чтобы именно Валя постоянно дежурила здесь, так ему спокойнее. Почему только так, оставалось догадываться, но Турецкий не собирался решать этот кроссворд, слишком красноречивым было предисловие. И он предложил прямо сейчас, не отходя, что называется, от постели больного, договориться с медсестрами. Они вряд ли откажутся от ночных дежурств, если им хорошо заплатить. Но это вовсе не исключает и присутствия в палате жены. Все это Турецкий излагал, исходя из собственного опыта, и начальник вынужден был, к своему неудовольствию, с ним согласиться. Тут же обговорили просьбу со старшей медсестрой, которая очень охотно пообещала посодействовать. Заработки здесь наверняка были мизерными.

Валя сказала, что днем они могут чередоваться с мамой, которая уже была тут и все знает, она и не отказывается. Кажется, шансы доктора падали у него же на глазах, и они у него заметно поскучнели.

«Ах ты, сукин сын!» – думал Турецкий, совершенно не соотнося эти слова с самим собой. Еще чего не хватало! Он решил прямо сегодня же позвонить Косте с тем, чтобы тот срочно обеспечил Валентине приличную материальную помощь от прокуратуры, нечего ссылаться на бедность! Разговор на данную тему был Саше не внове, а вот Вале денежки окажут серьезную материальную поддержку. И пусть Костя только попробует финтить, ему же хуже…

Короче говоря, не прошло и часа, как Валя освободилась, чтобы дать официальные показания по поводу некоторых соображений Александра Борисовича, которые он, как должностное лицо, естественно, тут же и высказал. А для этого им надо было найти подходящее место для разговора под протокол. И с ней, и с ее матерью, которая тоже могла что-то знать о расследовании Германа Николаевича, он ведь жил рядом с ней, возможно, они обменивались мнениями. Аргумент железный, начальник госпиталя вынужден был согласиться с ним и дать свое разрешение на дополнительное дежурство в палате, где находился Герман Николаевич Ванюшин.

Отпустив Валю, которая пошла в палату, чтобы проверить еще раз, что надо будет привезти для мужа, Турецкий не преминул поинтересоваться у Судакова, как же так случилось, что здесь, в его госпитале, посреди бела дня, был убит бизнесмен Неделин? Это что, халатность чья-то или злой умысел кого-то из персонала? Впрочем, времени на выслушивание подробных объяснений и оправданий руководителя медицинского учреждения у московского следователя в данный момент не было, другие дела торопили, но Александр Борисович пообещал Артемию Георгиевичу, таковы были имя и отчество Судакова, в ближайшее время вернуться к этой теме. На этой многообещающей ноте они и расстались.

А еще, уже выходя из кабинета начальника госпиталя, Турецкий подумал, что у того вряд ли снова возникнет острое желание приударить за приятной во всех отношениях женщиной. Этим ходом Александр Борисович словно бы выразил по отношению к нему своеобразное чувство мести: в том смысле, что не цапай – не твое! А чье – это другой разговор…

Пожилой водитель прокурорской «Волги» Николай Митрофанович был, видимо, уже предупрежден своим хозяином, кого придется ему возить, и какие выводы он должен для себя сделать. Александр Борисович, устроившийся в машине, как большой и невоспитанный начальник, на переднем сиденье, сидел вполоборота к Вале, чтобы удобнее было вести с ней разговор фактически ни о чем. И при этом постоянно ловил на себе косые взгляды водителя, будто пытавшегося проникнуть в ход его мыслей. Так же, исподтишка, он поглядывал в зеркальце и на Валю. Возможно, искал какие-то доказательства того, что они могли скрывать и почему? То есть явно был настороже. Александр даже похвалил себя мысленно, что не сел рядом с Валей, наверняка было бы трудно скрыть фактор их давнего знакомства, которое частенько выдает себя, как правило, в интонациях голоса, как этого ни скрывай, ни микшируй. Опытное ухо обязательно услышит.

И в то же время нельзя было поддерживать и слишком официальных отношений, как почти правильно повела себя Валя в кабинете начальника госпиталя. Почти – потому, что в своем положении вполне естественно могла бы либо выказать свою злость по отношению к нерадивым и равнодушным коллегам мужа, либо всплакнуть от горя, что тоже было бы естественно. Но, к счастью, кажется, Судаков этих нюансов не заметил. Все-таки убийство в палате висело на нем очень неприятным грузом, и то, что Москва им заинтересовалась, не обещало ему покоя. И Турецкий, уходя, подтвердил его «догадку» о том, что представитель Генеральной прокуратуры прибыл сюда не только по поводу лечения Ванюшина. Вот и пусть поволнуется еще, – для пользы дела.

А с любопытным водителем – проще. Турецкий уже нашел удобный ход для себя.

– Валентина Андреевна, – произнес он, полуобернувшись к ней, – мне очень важно знать кое-какие привычки вашего супруга. Извините, что я в такую нелегкую для вас минуту вынужден беспокоить вас своими вопросами, но дело, которое начал расследовать Герман Николаевич, отлагательства не терпит, и мы, его коллеги, просто обязаны его завершить. Я понимаю, у вас все мысли там, в госпитале. И по этому поводу хочу сказать следующее. С тем ранением, которое получил ваш муж, люди живут, и достаточно долго. Я разговаривал с Судаковым, всего он вам рассказать не мог, это естественно, но мне он назвал ситуацию весьма нелегкой, но, как говорится, еще не смертельной. Тем более что ожидается опытнейший хирург из Москвы, от Вишневского. Там очень серьезные специалисты. Но пока суд да дело, именно дело не должно стоять на месте… Простите, – он посмотрел ей в глаза и повернулся к водителю: – Николай Митрофанович, надеюсь, вы понимаете, что наш разговор сугубо конфиденциальный? Во всяком случае Евгений Михайлович рекомендовал вас, как человека, которому можно доверять. Так что я прошу иметь в виду мою просьбу…

Турецкий выдержал паузу, дождавшись, когда водитель выразительным жестом отреагирует соответственно моменту, и продолжил, снова повернувшись к Валентине и подмигнув ей левым глазом, – чтоб не видел водитель.

– Вы не вспомните, имел ли обыкновение Герман Николаевич приносить с собой домой какие-либо служебные документы?

Валя задумалась, а потом отрицательно покачала головой:

– Нет, не помню. Он же был всегда очень пунктуальным… Как это называется?.. Ну, чрезвычайно щепетильным, я бы сказала, когда дело касалось его службы и всего, связанного с ней.

– Это хорошо. Мы с ним давно не пересекались по работе, а в прошлом, помню, его даже в пример поставил Меркулов, – как надо относиться к материалам следствия.

– А у вас, Александр Борисович, имеются какие-то подозрения на этот счет?

– Да, собственно, не подозрения вовсе, а, скорее, вопрос. Куда он мог спрятать документы последнего расследования. Их не оказалось при нем. Я имею в виду, в машине, на которой он приехал. И в прокуратуре, в сейфе, что стоит в кабинете, где было его временное рабочее место, тоже почти ничего нет, как сказал мне прокурор. Но ведь такой опытный следователь не мог же за столько времени, почти два месяца, не собрать какого-то материала, верно? Вот я и подумал, что, возможно, он хранил их у кого-нибудь из своих знакомых в этом городе? У него ведь были тут знакомые?

– А что, дома ничего не нашли?

– Нет, иначе б я не спрашивал. Меркулов, который разговаривал, как вы знаете, с вашей сестрой, сказал мне, что она ничего дома не нашла. Ну, уж если хозяйка ничего не обнаружила, то никакой сыщик не найдет тем более. У вас есть сарайчик там или гараж?

– Есть, но мама сказала мне, что в нем ночью кто-то здорово похозяйничал. Замок сломали, перекидали все, что в нем было. А там, по сути, одна старая мебель и хранилась. Машину еще отец добил, кому-то отдал на запчасти, а Катя собиралась купить себе, но так ничего и не купила. А гаражи у нас в городе – дефицит, поэтому до сих пор и не продали. Может быть, там кто-то искал?

– Не исключаю, все возможно. Но, значит, и этот вариант отпадает. Остаются знакомые. Мы сейчас приедем, и вы мне продиктуйте примерный хотя бы список тех, с кем он мог тут пересекаться. А я попробую с каждым снова встретиться и переговорить… Наверное, мне придется взять машину в прокате, нельзя же наглеть, – он усмехнулся взглянув на водителя, – и гонять служебную машину с утра до вечера!

– Если вы обо мне, – отозвался водитель, – то я в полном вашем распоряжении, Александр Борисович, не стесняйтесь, куда надо, туда и поедем.

– Спасибо, конечно, я понимаю, но у вас день все же нормированный, а у нас, увы, нет. Я вовсе не хочу вас эксплуатировать. Так что подскажите, где у вас тут пункт проката, и я на всякий случай арендую ненадолго машинку. Не помешает. Опять же поможет, если придется срочно мчаться в госпиталь. Я ж не стану поднимать вас среди ночи, сам подъеду. Жизнь, Николай Митрофанович, штука непредсказуемая… Так где, говорите?

– На Семеновской есть хороший пункт, я знаю…

– Это далеко?

– Нет, я знаю, где, – отозвалась Валя. – Я подскажу вам.

– Очень хорошо! – бодро воскликнул Турецкий. – Тогда мы и не будем сегодня держать Николая Митрофановича. Я позвоню Махотину, может быть, придется встретить хирурга из Москвы – это сейчас самое главное. Жизненно важное – в прямом смысле, вы согласны, Николай Митрофанович?

– Ну, конечно, – кивнул тот. И по его выражению Турецкий понял, что в глубине души водителю совсем не нравилась перспектива таскаться с москвичом по неизвестным адресам. А что москвич настырный, в этом у него уже не было сомнения. И он с радостью уехал, когда Турецкий с Ванюшиной вышли из машины у ее дома, и Александр Борисович повторил ему, что прямо сейчас и перезвонит прокурору и поблагодарит за поддержку и помощь.

Они зашли в подъезд, и Валя повернулась к нему:

– А ловко ты его… Я так поняла, что он – стукач?

– Ну, а как же! И двух мнений нет. Кстати, а другого пункта проката здесь поблизости нет?

– Я поняла, – она улыбнулась. – Сейчас позвоним, и я узнаю.

– Обязательно позвоним, но только после того, как я проверю всю квартиру. И машину ты возьмешь на свое имя. Поиграем еще немного в шпионов, не возражаешь? – он чуть улыбнулся.

– Поиграем, – с готовностью отозвалась она, – я уверена, что у нас это получится.

«С тобой, – отметил Турецкий. – Живая жизнь сильнее бед и ожиданий… В этом Валя права».

– Слушай, Валюшенька, а в гараже погреба нет случайно? – он сам не понял, откуда у него возник этот вопрос, а она посмотрела на него, как на волшебника.

– Есть. Только маленький. И не погреб, а папин сейф, как он его называл. В углу, под шинами. Надо скорее посмотреть!

– Успеем, – успокоил ее Турецкий. – Когда стемнеет немного… Гера знал об этом?

– Ну, а как же!

– Наверняка папа его посвятил, там же его «заначка» хранилась! Как я не подумала? А ты откуда узнал?

– У меня у самого был гараж – ракушка обыкновенная, возле дома, во дворе. И у соседей – тоже. И у каждого, в том числе и у меня, были в углах такие «сейфы», как ты говоришь. Надобности в них не было никакой, но один сделал, и все остальные – тоже, как мартышки. Психология такая: что-нибудь таить от жен, бутылку водки например, которую собираешься распить с соседом за гаражами, в антисанитарных условиях загаженных кустов. Как будто этого нельзя было сделать дома. Но… вроде как иначе ты – и ненастоящий мужчина…

– Да, – очень непосредственно рассмеялась Валя, – интересная она, ваша психология «настоящих мужчин»! За Германом я такого никогда не замечала. Он – слишком правильный, четкий. Даже во сне не храпел.

– А хотелось бы? – с легкой усмешкой спросил Турецкий и почувствовал неловкость от своего вопроса.

– Чтоб храпел, нет. Я – о другом.

– Не объясняй, я понимаю тебя. Тоскливо бывало, да?

Она долгим взглядом посмотрела на него и опустила глаза.

– Какая теперь разница?.. Что было…

– Не торопись раньше времени. В смысле отпевать.

– А ты сам-то веришь?.. Не надо, Саша. Я тебе благодарна, ты знаешь, не береди рану… Пойдем домой, покормлю тебя, а потом заглянем в гараж. Если он что-то прятал, то только там. Домом он не стал бы рисковать. Это было бы неправильно, – она подчеркнула последнее слово, – понимаешь меня?

– Понимаю, конечно, но иногда очень хочется, чтобы человек поступал неправильно. То есть не по правилам, а по наитию, что ли, под влиянием чувства.

– Вот то-то и оно, – Валя вздохнула. – У нас и ребенка не было потому, что мы морально с ним еще, оказывается, не созрели. И рожать мне было бы неправильно.

– А у нас говорили, что у вас идеальные отношения, и я иногда даже крепко вам завидовал.

– Зря, Саша. Но при маме не будем вести разговоров на эту тему. Ладно? Она ведь до сих пор уверена, что мне страшно повезло в жизни. Такой муж! Она – бывшая учительница русского языка и литературы. И у нее тоже всегда все было бы правильно. Вот только если бы еще муж не пил…

– Бедненькая ты моя, хорошая… – он притянул к себе ее голову и бережно поцеловал ниже щеки, под скулой. И Валя замерла.

Он подержал ее немного, чуть прижимая к себе, и отпустил. Она глубоко вздохнула, посмотрела на него и улыбнулась как-то смущенно, застенчиво, будто девушка, которую впервые поцеловал любимый. Она хотела что-то сказать, даже рот приоткрыла, но передумала и, кивнув, взяла его под руку и пошла к лестнице. Повела в свой дом, – таков был этот жест.

– Ты не смущайся, когда познакомишься с мамой, ее вопросов, любопытства. Она про тебя много знает, так уж получилось…

– Ничего себе, – тихо хмыкнул Саша. – И что же она знает?

– Что ты женат, а я все равно тебя любила…

– Но как же ты… с Катей? – он даже остановился от удивления: уж чего, а такого признания услышать не был готов.

– А я всю жизнь делаю добро другим, улавливаешь? Решилась бы тогда, и тебя увела бы, мне храбрости хватало. Ирину твою пожалела, очень уж влюбленными глазами она смотрела на тебя. И всего-то каких-то десять лет назад… Я и подумала: вон, сколько женаты, а она все глаз с него не сводит. Ошибалась?

– И да, и нет… Всяко случалось. Трудные годы были. Ладно, не будем вспоминать.

– Это верно. От воспоминаний иной раз не тепло, а горько и холодно в душе становится. Но если ты решил бы, Саша, что я могла бы принести тебе душевное облегчение, я бы сделала для этого все, что в моих силах, можешь мне поверить. Независимо ни от кого и ни от каких обстоятельств. Ты только в эти дни не бросай меня, одной просто не выдержать…

– Не бойся, я буду рядом…

Они говорили так, будто приговор был давно уже подписан, и только стража почему-то задержалась, но вот уже слышны ее шаги…

Перед дверью он напомнил:

– Сразу скажи маме, чтоб молчала до тех пор, пока я не осмотрю всю квартиру. И еще спроси, посещали ли ее со времени появления здесь Геры, неважно, кто, – сантехники, телевизионщики и прочие коммунальные службы? Говори с ней шепотом и отходи подальше от электрических розеток, настольных ламп и телефонного аппарата. Сразу скажешь мне, мы выйдем на лестницу. И только потом мы начнем знакомиться, хорошо?

Валя кивнула и доверчиво прижала локтем его ладонь к себе.

Оказалось, что здесь, только за вчерашний день, перебывали представители всех перечисленных Александром служб. Вот так! Он многозначительно взглянул на дочь и мать, смотревших на него несколько ошарашенно. Турецкий усмехнулся, подмигнул им и прижал палец к губам.

– Инструмент, – сказал одними губами, и Валя поняла его, посадила мать на диван, очевидно, тот самый, на котором спала и знала скрип каждой пружинки, а Сашу отвела на кухню и выдвинула ящик кухонного стола. В нем хранился всякий необходимый инструмент: отвертки, молоток, клещи, пассатижи и прочее, вплоть до гвоздей и кнопок.

Вооружившись, Александр Борисович принялся методично исследовать каждую розетку, выключатель, заглянул в телефонный аппарат и даже отвинтил заднюю стенку телевизора. Отмечая очередную «победу над врагом», изымал «жучков», расставленных по квартире. Потом вышел на лестничную клетку и влез в ящик для электрических счетчиков и мест крепления телевизионных антенн и телефонных проводов. И через полчаса мог сказать себе с уверенностью, что работу проделал не зря: постарались «коммунальщики», да и чего им было стесняться старой женщины, которая в современной технике ни «бум-бум».

В конце еще раз прошелся по всей квартире и мысленно поблагодарил Колю Щербака, главного специалиста в «Глории» по части спецтехники, употребляемой обеими враждующими сторонами, который убедил его при отъезде в аэропорт захватить с собой «акулу» – небольшой прибор, фиксирующий наличие в помещении этой самой спецтехники. Небольшую горку пластика и металла Турецкий тщательно завернул в обрывок газеты и, выйдя снова на лестничную площадку, аккуратно спустил это «хозяйство» в мусоропровод.

А «правильная женщина» Ксения Александровна была между тем совсем не старой, напротив, молодилась изо всех сил, будто тяжелое ранение зятя позволило ей обрести дополнительный смысл в жизни. От нее потребовались действия, и это стало ее пробуждением из пенсионерской спячки. Она искренне, как заметил Турецкий, обрадовалась знакомству с ним, и сходу высказала ему комплименты по поводу только что проведенной работы в квартире, стала вспоминать его прошлые дела, очевидно, информированная дочерьми. При этом она лукаво посматривала то на него, то на занятую делом Валентину, которая накрывала на стол к обеду. О Гере спросила вскользь, сказав, что недавно сама звонила и в курсе его физического состояния. И звала она зятя Германн, – слышалось двойное «н» на конце, как у Пушкина. Стариной пахнуло на Турецкого. И еще показалось странным, что и Валя, говоря о муже, тоже называла его не Герой, а Германом, почти официально. Непонятное отношение. Или, наоборот, вполне объяснимое: «правильность» – в основе всего.

А хозяйка тем временем провела его по квартире – большой и с удобным расположением трех комнат. Давно строили, материалов строительных не жалели. Такие дома, в свое время, называли «сталинскими», с массой украшений на фасадах, – обратил внимание Александр Борисович.

В квартире и мебель была полностью из середины прошлого века – массивная, добротная. Но в комнате Кати, куда ему также предложили заглянуть, он с удовольствием увидел и хороший компьютер, и принтер, и прочую современную технику. Это было очень удачно, бегать и искать не надо. Выход в Интернет имеется, значит, информацию можно передавать в Москву без опасений. Если только «они» и в компьютер не влезали. Но «акула» вмешательства не фиксировала, а Ксения Александровна подтвердила, что в комнату Кати они не заходили. Они в основном на кухне орудовали, где кран подтекает, а также в прихожей, где телефон, и в большой комнате – у телевизора. Все правильно, именно там и снимал Турецкий «следы» их пребывания. Молодцы, однако, оперативно сработали. Но это были наверняка не те, конкретно, кто стрелял в Ванюшина, то есть не те же самые, но определенно – одни из «тех».

Потом он позвонил прокурору и недолго, но с большим чувством благодарил того за проявленную заботу о себе. Заодно сообщил, где намерен взять машину напрокат, – на Семеновской. Махотин отнесся к его идее благосклонно: ясно, что отдавать гостю собственную машину – радость не великая, и очень хорошо, что Александр Борисович – вежливый человек, понимающий это.

Турецкий же подумал: «Неужели прокурор играет не в их игры, а в свою собственную? Что ж, тогда с ним можно будет и обменяться кое-какими соображениями. Со ссылкой на высокие инстанции…»

А чуть позже Валя позвонила в справочную и выяснила телефоны еще двух пунктов проката, один из которых был на окраине города. Вот туда и поедем, решил Турецкий, наверняка имеют старье, – на окраину «крутой» хозяин салона не поедет, если только у него нет серьезных для того причин.

Наконец, сели обедать. Памятуя, что впереди масса дел, и все срочные, Александр постарался покончить с пищей побыстрее, но так, чтобы не обидеть и хозяев. Следовало успеть заглянуть в гараж, а затем – в прокатный пункт. Материалы Геры нужны были позарез. Без них действительно всю работу пришлось бы начинать сначала, а уже – ни следов, ни свидетелей. А те, что о чем-то знали, вполне могли и заткнуться, чтобы не пробуждать и не раздражать «страшного зверя», как говорится в сказке. Об этом он и сказал Вале. Она оделась потеплее – на улице было промозгло и сыро, и они отправились в гараж, провожаемые Ксенией Александровной, почему-то смотревшей вслед гостю влюбленными глазами.

Что мог по этому поводу подумать Турецкий? На ум шла только одна фраза, повторявшаяся в разных вариациях: «Ну и семейка, ну, и женщины!», – но при этом сам факт знакомства с ними вызывал у него мягкую улыбку. Валя заметила и спросила, почему он так улыбается? Он поинтересовался, как – так? Но она еще раз взглянула на него, покачала невразумительно головой и не ответила. Ох, уж этот молчаливо-многозначительный «разговор»!..

В гараже царил, что называется, полный бардак. Все, что хранилось, – мебель, бочки, ящики и старые автомобильные баллоны, – было перевернуто, сброшено с полок, раскидано по всему помещению. Не очень, видимо, стеснялись, «шмон» устроили капитальный, но, как обычно для провинции, безалаберный. То есть работали, видимо, профессионалы весьма средней руки, так следовало понимать. Впрочем, Александр подобное наблюдал тоже далеко не впервые.

А про «схрон» он вспомнил вовремя. Пришлось откинуть в сторону несколько пыльных автомобильных баллонов, валявшихся в углу, под которыми, скорее, угадывался, чем имелся в наличии, маленький лючок. Не знаешь, так и не угадаешь. Хитрые были старики. Приподнял лючок Турецкий и увидел картонную коробку из-под обуви. В ней-то и находилась пачка тех самых материалов, из-за которых тяжко пострадал старший следователь по особо важным делам Следственного управления при Прокуратуре России Герман Николаевич Ванюшин. Беглого просмотра Турецкому вполне хватило, чтобы убедиться в этом.

Глава шестая

Любовь, любовь…

Гера, конечно, постарался. Его настойчивость и методичность сквозили в каждой записи, комментирующей тот или иной документ. Другими словами, добывая очередные, необходимые ему материалы, он сразу, словно бы «подшивал» их в определенном порядке в дело, которого, по сути, еще не существовало. Ну да, любил человек четкую систему и ясность мысли… Но ведь как там классик сказал? «Тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп…» Однако…

Турецкий поймал себя на мысли, что тоже, как и Валя, совершенно необдуманно, заговорил о товарище в прошедшем времени, – этого еще не хватало! Ни по человеческим, ни, тем более, по Божеским законам даже и думать так не положено, покуда жизнь еще теплится в организме больного. Говорят, что иной раз умирающего спасает именно это категорическое нежелание других, верящих в него, думать как о покойнике. Только живи, только карабкайся изо всех сил! А что, наверное, действительно спасает…

Вот, врачи же не верили в Турецкого, даже телевизионщики объявили покойником, а все родные и близкие категорически не соглашались, верили и… получилось же! Пересилил организм мнение скептиков. Так что и Гере надо желать только здоровья, без конца повторять, что все образуется, и он выйдет из комы. Как говорят, Господь, да услышит.

А касательно «системы» Александр Борисович мог бы с уверенностью сказать, что сам на такой «подвиг» не способен, и никогда не пытался совершить его. Меркулов еще в прошлые годы постоянно гонял его, просматривая подшитые в «Уголовное дело» материалы и документы. Все понимая, Турецкий зачастую не мог пересилить себя, хотя и умел, бесспорно. Но эта принципиальная методичность не то, чтобы раздражала, портила нервы и настроение, она порой казалась никчемной, хотя, увы, обязательной. А эту работу, как правило, если ему удавалось, охотно делали за него бесконечные стажеры и стажерки, а позже – помощники и помощницы типа младшего юриста Альки Дудкиной, очень способной девушки. «Вот, кого мне сейчас не хватает», – подумал он, словно предугадывая, какое количество еще не собранных и не систематизированных материалов ожидают его. А, кроме того, он представил себе, насколько проще, будь она рядом, пережил бы свой вчерашний стресс в гараже. Но тут же остановил себя: Алевтина стала бы, несомненно, и палочкой-выручалочкой, и самым слабым его пунктом. Если бы бандиты захотели его «обезоружить», чтобы продиктовать свои жесткие условия, лучше жертвы похищения, чем Алевтина, было бы трудно придумать. Так что пусть уж все остается в том положении, как есть, включая и стрессовые моменты…

Когда обнаружили материалы в тайничке, и Александр стал их бегло перелистывать, он вдруг почувствовал на себе непонятное давление. Почти физическое, хотя стоял один, а Валя находилась в стороне, возле приоткрытой двери гаража, что называется, «на стреме», чтобы предупредить вовремя, если рядом появятся посторонние. Ведь не исключено, что за ними следили. Правда, посторонних «глаз» Турецкий, выходя из дома, не обнаружил и не почувствовал интуитивно, что следят. Обычно интуиция помогала ему, а здесь пока вроде бы не было «беспокоящих глаз». Но, стоя в гараже, вдруг ощутил это «давление». Быстро поднял глаза от бумаг и встретил устремленный на него, напряженный Валин взгляд. Она смотрела как-то странно отрешенно, но так призывно, что ему стало неловко. Он сдержанно кашлянул и сказал:

– Валюша, я думаю, все это надо сейчас перенести к вам домой, я еще раз прогляжу все его записи внимательно, а потом уйду и унесу их с собой. Надо будет продумать только, где их снова спрятать. Здесь их хранить больше нельзя. Тем более что мы с тобой говорили об этом гараже в присутствии прокурорского водителя, а кто он, мы с тобой не знаем.

– Можно спрятать в доме, – напряженным голосом сказала она.

– Нет, категорически! Здесь «эти» уже постарались. Явятся и туда. Причем обязательно, их ничто не остановит. В этих документах Гера, мне кажется, заложил настоящую бомбу. И если она рванет, то крепко заденет и всех вас. А надо сделать так, чтобы там, у «этих», узнали, что документы найдены, но перепрятаны лично мной, и вы с мамой даже не догадываетесь, где. Тогда вы «им» не будете нужны, хотя в принципе вы с матерью – отличная приманка для того, чтобы начать шантажировать меня.

– Зачем все это? Давай, я их суну к себе за пазуху, кто полезет?.. Кроме тебя? – Валя со скромной ухмылкой опустила глаза, потупилась.

– И что, так постоянно носить будешь? Неумно… Ну, разве что сейчас, до квартиры, где я, так уж и быть, и… это… – он хмыкнул, пытаясь разрядить напряжение, которое почему-то не спадало, не рассеивалось.

Валя молча подошла к двери, накинула внутренний крючок на петлю в дверном косяке и вернулась к нему, с готовностью распахивая свою дубленку на груди. Турецкий с улыбкой протянул ей бумажную стопу, еще не зная, куда и как она намерена ее спрятать, но женщина ладонью отстранила бумаги, и вдруг с силой прижалась к Александру, обхватив его обеими руками. Ее нос оказался на уровне его горла, и Турецкий почувствовал, как ее горячие губы словно впечатались, впились в его шею. Валя придушенно застонала и начала исступленно целовать его, дрожа, как от сильного озноба.

– Я больше не могу… не могу больше, Саша… Сашенька…

«Клин – клином!», – мелькнуло у него в голове. И он, не выпуская из руки бумаг, тоже обхватил ее и прижал к себе с такой бурной страстью, что она смогла лишь выдохнуть со стоном: «А-а-ах…». И вот тут уж он сам начал ее целовать с аналогичной исступленностью. Свободной рукой подхватил ее голову у подбородка и немного грубовато, демонстрируя совсем уже пылкую, неуемную свою страсть, запрокинул ее. Он жадно, с придыханием, целовал в губы, в глаза, в подбородок, в щеки, под скулами – с одной и с другой стороны, тяжко дышал ей в уши и повторял, словно в забытьи, и испытывая при этом нешуточное наслаждение, словно умело «входил в роль»:

– Потерпи… потерпи… милая, хорошая, славная, замечательная… потерпи, нельзя же здесь, мы с тобой с ума сошли… я тоже не могу, я сейчас сорвусь… Господи, помоги!.. – И снова: – Потерпи, потерпи… – как бесконечное заклинание.

И, наконец, почувствовал, что ее объятия ослабевают. Она тоже шумно задышала, а он все не давал ей возможности опустить голову и бессчетно целовал под подбородком, у шеи. Она задохнулась и совсем ослабла. И тогда он бережно разжал свои руки и, подхватив ее под мышками, осторожно посадил на пустой ящик. Опустился на корточки перед ней, положил бумаги на бетонный пол и уже двумя ладонями сжал ее щеки. Приблизил лицо к лицу почти вплотную, так, как это может себе позволить сделать только безумно влюбленный человек, не видящий уже четких границ для изъявления своих бурных чувств:

– Ну, что ты, Валюшенька, милая, хорошая, потерпи еще немного. Я тебя понимаю, и сам едва сдерживаюсь, но потерпи… так надо… Ты – прекрасная, замечательная, нежная, страстная, горячая, чудная, сумасшедшая… красавица моя… – продолжал с торопливым придыханием заклинать он, и чувствовал, что у него, кажется, получалось. Валя буквально таяла в его сильных руках.

Наконец, отпустил ее щеки, ласково погладил обеими ладонями, и она закивала, глядя на него мокрыми, виноватыми глазами.

– Прости, – сказала шепотом, – я действительно чуть с ума не сошла… Это невозможно больше терпеть… Я понимаю… Да, в самом деле, – она оглянулась и с горькой усмешкой, совсем «трезвым» голосом выдохнула: – Сумасшедшая… не здесь же, конечно…

– Вот и умница, – с ласковой улыбкой сказал он и, потянувшись к ней, нежно поцеловал губы, она же лишь чуть заметно шевельнула ими. «Кажется, удалось», – решил он, пряча свои глаза, чтобы она не увидела, о чем он подумал. Как там у чекистов? «Они не должны знать, что мы знаем о том, что они знают…» Вот-вот, о том самом…

Турецкий поднял с пола бумаги и сунул их себе за пазуху, – на всякий случай. Потом поднялся и помог подняться Вале. Она быстро пришла в себя, даже спокойно навесила в петли большой замок и закрыла его. Турецкий снова внимательно огляделся, подхватил Валю, и они быстрыми шагами прошли к подъезду. Там тоже никого не было. Ну, как говорится, дай бог!

Дома Александр Борисович устроился на кухне, у окна, выходившего во двор, чтобы увидеть, если кто-нибудь появится и станет совершать «шпионские» пассы. Света он не зажигал, чтобы не привлекать к квартире постороннего внимания. «Они» ж знают, на каком этаже…

Валя ушла в дальнюю комнату и прилегла на кровать. Ксения Александровна перешла к ней, и они там о чем-то негромко разговаривали, Турецкий не прислушивался. Он хотел как можно быстрее пролистать материалы, понять, что в них главное, придумать место для своего «схрона» и смыться отсюда раньше, чем мать выйдет из комнаты дочери. Уж если Валя решилась признаться ему, да так страстно, то от своей цели она не отступит. В конце концов, будь, что будет, – долой ханжество! – но только не сейчас, не теперь… Это сильно осложнило бы работу, – нашел он оправдание для себя.

А Валю-то он отлично понимал. Вот тут в первый раз и вспомнил об Альке, которая могла бы выручить в данной ситуации, но после этого наверняка создала бы уже свою собственную, уже куда более опасную. А, кроме того, за таким неохраняемым объектом, как ни наблюдай, все равно не уследишь. Другими словами, или уголовным делом заниматься, или… в принципе, понятно, чем.

Мелькнула-таки идея. Турецкий быстренько «обмозговал» ее и решил, что пора «отчаливать» в свою гостиницу, а по дороге… Он прислушался, отодвинул бумаги и вышел из кухни в коридор. Говорили явно о нем.

– Мама, ты ничего не понимаешь, – страдальческим тоном негромко повторяла Валя, а ей в ответ бубнила Ксения Александровна:

– Ну, дочка, как ты сама не понимаешь, у тебя же ничего не получится, кроме очередных огорчений… Надо же сперва хорошо подумать, прежде чем предпринимать какие-то шаги. Папа на твоем месте…

– Мама, мне наплевать, я не могу, пусть хоть час, но мой! – почти выкрикнула Валя и добавила свистящим шепотом: – Я же чувствую его, пойми… Ты не представляешь, как чувствую!.. И не хочу я слышать ни о каких условностях, пойми меня!..

«М-да, – подвел итог услышанному Александр Борисович, – тяжелая ситуация… А Валька здесь, что ли, собирается предпринять новую атаку? Так ведь и действительно не устоишь… Мама – сейчас единственное спасение… Нет, надо срочно отваливать в гостиницу… Отваливать от Вали, – неплохо сформулировано, – он хмыкнул. А затем постучал в филенку двери и сунул голову в комнату:

– К вам можно на минутку? – деловым тоном, не допускающим двоякого толкования, спросил он.

– Да-да, конечно, – мать торопливо поднялась с кровати, на которой сидела возле лежащей навзничь дочери, и с явной неприязнью опустила глаза.

– Дорогие дамы, – с легкой шутливостью произнес он, пряча, однако, глаза, – требуется ваша срочная помощь… Валюша, а ты уж не простудилась ли там, в гараже? – спросил с откровенным беспокойством. – Может, тебе лучше забраться под одеяло и чего-нибудь горяченького выпить? И ноги растереть бы спиртом. Или водкой. Хорошенько, докрасна.

– Нет, нет, – Валя села и легко скинула ноги с кровати.

И у Турецкого при виде ее обнаженных выше колен, сильных и напряженных ног, словно нарочно обращенных к нему, будто что-то оборвалось в животе. Вполне понятное волнение, чай тоже не железный, к тому же и сам только что хорошо постарался, чтобы утихомирить Валин стихийный взрыв, – до сих пор на губах вкус ее помады и аромат духов, надо же!.. И он замер на миг, неотрывно глядя на эти совершенно «обалденные» ноги, тут же вспомнил Катю и покачал головой: та, конечно, очень хороша, но до Вали ей все же далеко. А когда опомнился и воровато поднял глаза, понял, что Валя успела зафиксировать его взгляд. Даже, кажется, едва заметно усмехнулась. Вот уж, воистину, валькирия-победительница!.. Но как хороша, зараза!..

– Мне бы вот, что нужно узнать, дорогие мои, – поморгав глазами, словно от яркого света, сказал он, – как добраться на ту окраину? Каким видом транспорта?

– Одного я тебя не отпущу, – твердо, будто решила давно, ответила Валя. – Только вдвоем.

– Вдвоем, Валюшенька, мы слишком заметны.

– Значит, надо стать незаметными, – решительно возразила она. – Мама, посмотри, кажется, у нас остались в кладовке старые рыбачьи папины валенки с галошами, тулуп там и прочее, что он брал с собой на рыбалку.

– Зачем? – изумилась мать.

– Надо, – ответила Валя, и Турецкий сразу понял ее задумку. А, поняв, искренне восхитился:

– Молодец, Валька! – совсем по-мальчишески воскликнул он. – Еще бы и удочку в руку, да? И ящик рыбацкий, и кошелку старую… Прекрасно, да только эта маскировка – для морозов, для раннего утра, а не для ночной рыбалки… Хотя, с другой стороны, а почему бы нам не выбрать нечто среднее?

И вот тут восхитилась она: только что усталые и тусклые глаза ее засверкали, засияли, она с таким восторгом уставилась на Сашу, что тот понял – опять переиграл. Но, раз уж так получается, то положение еще можно спасти.

– А тебе, Валюшенька, тогда надо бы надеть какой-нибудь древний капор и шарфом подпоясаться. Я буду старый и горбатый, а ты – моим поводырем. И пройдем по жердочке, как две храбрые птички. А поймаем такси, в нем и переоденемся. Вернее, снимем маскировку и затолкаем в ту же кошелку…

Темнело быстро, и если где-то неподалеку затаился наблюдатель, то он наверняка не обладал приборами ночного видения, а, значит, должен был бы как-то выдать себя: ну, хотя бы приблизиться к подъезду. Света на кухне Турецкий так и не зажег, и Ксению Александровну попросил не делать этого. Он пристально всматривался в окно и убедился, наконец, что был прав.

Не человек приблизился к подъезду, а машина тихо подъехала, постояла напротив, будто выбирала себе место, и затем медленно проехала к следующему, где был прогал между машинами, куда она ловко втиснулась. Еще короткое время постояла и погасила фары, но из салона никто так и не вышел. «Что и требовалось доказать», – пробормотал привычную фразу Александр Борисович.

– Дорогие мои, – сказал он, выходя из кухни, – все, как я и предполагал. За нами следят. Поэтому будем делать вид, что в квартире никого нет, свет не зажигаем, давайте обойдемся пока настольной лампой, вон той, и поставим ее на пол, чтоб самим видно было. А мы с тобой, Валюша, одеваемся и начинаем спектакль. Им и в голову не придет, что мы – это мы. Вас же, Ксения Александровна, я попросил бы смотреть сегодня телевизор негромко, и ни о чем не беспокоиться. У вас, я видел, щеколда на двери, вот ее и задвинете, когда мы уйдем. И никому не открывайте, пусть звонят, стучат, не отзывайтесь, не войдут и не влезут. Я оставлю вам один из своих мобильников, мы позвоним, предупредим, а если случится что-то непредвиденное, то сами и в госпиталь позвоним. Вы же посмотрите телевизор и спокойно ложитесь спать, хорошо?

– Да, но как же?.. – попыталась возразить она, но Валя перебила:

– Мама, если Саша так говорит, значит, надо. Давай слушаться его. А за меня ты не беспокойся, если он будет рядом, можешь быть уверена, что со мной ничего не случится.

И Турецкому почудилось, что в последнюю фразу она вольно или невольно вложила изрядную долю эпического пафоса далеко не бесталанной провинциальной трагической актрисы.

«Ну, что ж, – он мысленно „пожал плечами“, – чему быть, того, очевидно, уже не миновать. Возможно, по-своему, по-женски, она права, эта прекрасная победительница. Да и кто мы такие, чтобы противоборствовать желанию высших сил? Или главному своему предназначению в этой недолгой в сущности жизни? Непослушные, самонадеянные дураки…»

Но вот куда Гера смотрел, это оставалось для Турецкого загадкой…

Эпизод из «шпионского» фильма – «Уход из-под слежки» – разыграли вдохновенно.

Из подъезда под свет фонаря на столбе медленно вышли две фигуры – старика и пожилой женщины. Больше всего они походили на бомжей, но не обнищавших, а, скорее, неприкаянных. Сгорбившийся старик, опираясь на палку, повернул было в сторону машины, а когда женщина ему что-то сказала, он показал палкой свое направление. Но женщина торопливо обежала его и, размахивая руками, стала показывать в обратную сторону. Уговорила и повела, подхватив за руку. Предельно понятная семейная сцена ни у кого не должна была вызвать подозрения.

– Не оборачивайся, – тихо сказал старик, приволакивая ногу и не поворачивая к женщине головы. – Я скажу, когда…

Они повернули за угол и ускорили шаг, но не побежали. Пройдя в таком темпе весь квартал, Турецкий остановился, наконец, как усталый путник, которого непогода выгнала из тепла на пронизывающий ветер, и медленно обернулся, словно бы в ожидании автобуса. За ними никого не было. Значит, ушли. Но и торопиться не следовало.

– Лови попутку, отца больного домой везешь, – сказал он Вале, и та вышла к обочине, подняв руку.

И скоро перед ней остановились потертые «Жигули». Валя назвала адрес, объяснив водителю свою нужду, но тот, видно, заломил такую цену, что женщина испугалась. Попросив подождать, она подошла к Турецкому, по-прежнему мастерски изображавшему старика.

– Саша, – сказала тихо, – он триста рублей требует.

– Это много?

– Конечно, вдвое, считай…

– Скажи: едем, у меня есть.

И они уселись на заднем сиденье. Валя, как заботливая дочка, немедленно подняла воротник у «отца», закрыла им его лицо и прижала к себе. Хоть так, понял Турецкий, и «доверчиво» прижал голову к ее груди, слушая учащенный стук ее сердца. Волновалась сильно… Ничего, для пользы дела.

Машину они остановили, как и договорились заранее, не доезжая до пункта проката, около старых домов. Валя расплатилась и помогла «отцу» выбраться из машины, что он и проделал, вполне натурально кряхтя и боясь, чтобы Валя не расхохоталась. А она потом сказала ему, что была близка к истерике, и если бы «высадка десанта» не закончилась так быстро, наверняка сорвала бы «операцию». Водитель уехал, а они посмотрели ему вслед и сделали несколько шагов в сторону домов. Зайдя за угол одного из них, Александр помог Вале стянуть с сапожек большие боты, размотал шарф и капор и все спрятал в кошелку. Ту же операцию проделал и с собой, сменив валенки на ботинки, спрятанные в той же кошелке, и бросив на руку тяжелый рыбацкий тулуп. В таком «цивильном» уже виде подошли к дверям салона.

Турецкий тяжело опирался на палку, демонстрируя больную ногу. Это и была причина того, что машину оформляли на даму. Что говорила усталому за долгий день от безделья менеджеру фамилия Ванюшина? Да ничего, ровным счетом. Клиентка сказала, что прилетела с мужем, – вон он, с больной ногой, машины осматривает, – к своей матери, на недельку-другую. Менеджер переписал ее и матери адреса и стал выписывать чек.

Турецкому приглянулась далеко не новая, но вполне добротная «хонда». Неяркая, серенькая. Валя села за руль, проехала немного, сдала назад, и Турецкий «с огромным трудом» устроился на заднем сиденье. Бросил рядом кошелку и тулуп. Сказал: «Поехали». На соседней улице Валя остановила машину. И они поменялись местами.

– Ну, вот и все, – сказал он спокойно.

– А ты совсем не волновался? – с удивлением спросила Валя.

– А с какой стати?

– Ну, ни капельки, ни чуточки?

– За тебя волновался, боялся, что ты расхохочешься, когда я кряхтеть начал.

Вот тут она и созналась. И сразу успокоилась. Спросила:

– Куда теперь?

– На вокзал, – ответил он. – Ты посидишь в машине, а я схожу в автоматическую камеру хранения. Надеюсь, кошелка вам с мамой в ближайшее время не понадобится?

Валя лишь медленно покачала головой и с откровенной любовью уставилась на него.

«Опасный взгляд, – пронеслось в голове у Турецкого, – так недалеко и до необдуманных поступков… – Но тут же с фатальной неизбежностью ответил себе: – А ты-то сам на что рассчитывал? Вот и пожинай теперь…» И еще подумал при этом, искоса посматривая на Валю, глядевшую в маленькое зеркальце своей пудреницы и карандашиком помады подводившую губы: «Зато жатва будет весьма обильной…» Он облизнулся, снова ощутив на собственных губах привкус ее помады…

– Позвони пока маме… все ли у нее в порядке? Возьми мой мобильник и нажми тройку.

Ксения Александровна отозвалась сразу, будто держала трубку в руке. Валя спросила, как у нее дела, и мама ответила, что было несколько телефонных звонков, но она не поднимала трубку. Звонили в дверь, тоже не открыла. Вот и сидит, не зная, чего ожидать.

Турецкий понял, что идея с гостиницей накрылась. И тогда Валя, с его слов, передала матери, чтобы та не волновалась, а спокойно дожидалась их приезда. Они позвонят ей, уже стоя возле двери на лестничной площадке. А если ее что-то испугает, пусть она на той трубке, что держит в руках, наберет цифру один, и ей ответят. Словом, успокоила. А потом с вопросительным ожиданием уставилась на Сашу. А он что, не понимал смысла ее молчаливого вопроса? Еще как знал. Но тогда зачем же тянул с ясным ответом? Теперь-то уж ему деваться просто некуда. И он сказал:

– Сейчас вернемся к вам, ты тоже успокоишься, примешь душ, попьем чего-нибудь на сон грядущий, если есть не хочешь, и… – Он с усмешкой посмотрел на нее, а Валя смутилась, ну, прямо как девушка на выданье. – Вы же, надеюсь, найдете для меня местечко на ночь? А то очень не хочется ехать в гостиницу, да и вас оставлять одних – теперь тоже. Мало ли!.. Ну, чего молчишь, девушка? Может, несмотря на некоторые ваши разногласия, все же отыщите местечко для меня? А я обещаю вести себя смирно.

– Зачем ты так?.. – ему показалось, что на глазах у Вали блеснули слезы. – Ты же прекрасно знаешь… Я бы сейчас больше всего хотела оказаться с тобой вдвоем в твоей гостинице… Нельзя разве? – спросила и словно сжалась в ожидании ответа.

Ну, понятно, решила, что он даст резкую отповедь.

– Запросто. Вот только предчувствие у меня нехорошее. Уж поверь, я знаю свою проклятую интуицию, дыма без огня не бывает…

– Как считаешь нужным, – покорно ответила она, но Турецкому почудилось, что она обиделась.

– Валюшенька…

– Ой, не говори так, у меня же все внутри переворачивается, ну, пожалей, пожалуйста…

– Господи, какой ты чудик… маленький… если человек чего-то очень сильно желает, у него, как правило, обязательно сбывается. Ну, не всегда сразу, терпеть приходится… Поверь в это и успокойся. Ты сейчас должна быть сильной.

– Почему ты это говоришь? – быстро и тревожно спросила она. – Ты что-нибудь знаешь?

– Если бы я что-то знал, то сидел бы наверняка не здесь, с тобой, и не в этой машине…

«А предчувствие-то штука тяжкая…», – понял он две минуты спустя. Потому что за эти краткие минуты раздался телефонный звонок, он услышал голос Судакова, принял его извинения, будто начальник госпиталя оправдывался, и понял главное: Гера только что скончался. Реанимация оказалась бессильной.

Валя все поняла по выражению его лица, закрыла глаза руками и затряслась в бессильном, молчаливом плаче. А он вздохнул с непонятным самому себе облегчением. Отмучился. Что ж, это тоже выход…

Он не стал ничего объяснять, просто сказал негромко:

– Валюшенька, давай-ка я отвезу тебя домой, а сам поеду туда. Займусь необходимым делом.

Она отрицательно затрясла головой:

– Нет, только с тобой…

– А это не будет вызовом здравому рассудку?

– Почему? Ты же его товарищ и коллега!

– С одной стороны, да.

– А другая сторона сейчас никого не интересует. Кроме меня. Мне необходимо твое плечо. Ты разве способен отказать мне в этой малости?

«Умерла в ней трагическая актриса… А что, разве актеры – не люди?.. – спросил себя Турецкий. – Драму чувствуют куда острее, а делают вид, что все им по фигу. Вот то-то и оно…»

Артемий Георгиевич, как все на свете врачи, умело делал вид, что искренне сопереживал вместе с очаровательной вдовой ее горькую утрату. Тихим и проникновенным голосом разговаривал с Турецким, а смотрел исключительно на нее.

Диагноз не отличался от подобных ему какими-то существенными подробностями: сердечно-сосудистая недостаточность. Оно и понятно, если иметь в виду, что так и не извлеченная пуля осталась в предсердной сумке. Завтра патологоанатом достанет ее, и можно будет идентифицировать. Другой ведь пули так и не нашли, хотя и пытались «перелопатить» весь двор.

Турецкий поинтересовался, где сейчас тело? Уже отправили вниз, Судаков лишь развел руками. Сказал, что ввиду особой важности события и требования прокуратуры, вскрытие произведут уже завтра, следовательно, послезавтра можно будет и забирать покойного. Решать, где хоронить, соответственно произвести необходимые действия, сам начальник госпиталя был готов оказать вдове посильную помощь со своей стороны. Валя слушала и отрешенно кивала. Между прочим, чтобы не везти тело в Москву, можно произвести захоронение и здесь, где фактически проживают его родственники. Судаков вопросительно посмотрел на Валю, а та так же отрешенно кивнула, соглашаясь. Ну, это уж ее дело, решил Александр Борисович. Где скажет, там и предадут земле. Но везти оцинкованный ящик в Москву, где у Геры, кроме собственной жены, кажется, нет уже никаких других родственников, дело хлопотное и не самое приятное. А тут хоть бывшая теща навестит могилку, все – память…

В общем так, решил для себя Александр Борисович, Вале здесь, в госпитале, больше делать нечего, придется заняться организацией похорон самому. Да и не пристало женщине бегать по всем задействованным в этом печальном процессе учреждениям, раздавая за скорость и обязательность исполнения взятки. А следователь прокуратуры – другой компот, как говорится, никуда они не денутся.

Все это он сказал Вале, возвращаясь вместе с нею домой, где, очевидно, спала еще ничего не ведавшая Ксения Александровна. Турецкий посмотрел на часы: двенадцатый, а думал, что уже скоро наступит утро. Может, и не спит.

Подъехав к подъезду, загнал машину двумя колесами на тротуар, как это обычно делают в Москве. Посмотрел машинально вперед и с удивлением обнаружил все так же стоящую машину, которая вызвала у него подозрения. Стоят! А может, не они? И стало неспокойно на душе: чего им надо, и кто конкретно? Московский следователь Турецкий? Так вот же он, подходите. Александр специально постоял у машины, пока Валя выбиралась из салона и медленно шла к двери. Только потом, полагая, что в полутьме вряд ли кто разберет, что это у него в руках, достал из салона тулуп с остальными деталями их «маскировочной» одежды, с которыми и догнал Валю, открыв перед ней дверь. Она послушно вошла.

Он, конечно, понимал, что сейчас у нее такой момент, когда лучше ничего не говорить, не трогать ее, не прикасаться к ней, дать пережить самой, если она на самом деле переживает, а не изображает из себя несчастную вдову. Впрочем, чтобы проверить это, достаточно подождать немного, и она сама бросится ему на шею в этом подъезде с его сумрачными светильниками. Нет, не бросилась, ну и слава богу.

Естественно, как бы она ни относилась в последнее время к Гере, он оставался ее мужем, с которым она, худо-бедно, прожила добрый десяток лет. И наверняка не самых худших в своей жизни. А «застарелая», скажем так, любовь к Саше особо за все прошедшие годы не проявлялась. Но, возможно, Валя в своем горестном положении хотела теперь выдать желаемое за действительное? Либо вспыхнуло прошлое, которое и не могло состояться в ином варианте. В любом случае, сейчас, на виду, что называется, у местной «общественности», никаких атак на «друга семьи» она предпринимать не станет, – неприлично. Ее доля на ближайшие дни – скорбеть по безвременной утрате. И, если захочет какой-то помощи, ей в этом благородном деле охотно помогут тот же Судаков и прочие, якобы чувствующие себя виноватыми перед ней.

Значит, надо ее просто предупредить об этом и заняться текущими делами. И в первую очередь, срочно связаться с Москвой, чтобы продиктовать в «Глорию» свои срочные вопросы. А, кроме того, так же срочно вызвать сюда, в город, Филиппа Агеева с Колей Щербаком. Они понадобятся в первую очередь, ибо за Турецким уже установлена, а будет теперь еще более жесткой, система слежения. Это означает, что в ближайшие дни заниматься оперативной работой он просто не сможет. Ни встречаться с кем бы то ни было, ни проводить допросы и беседы, ни искать новых свидетелей, а это нервотрепка не на один день.

Ну, и кроме всего прочего, возникли срочные вопросы к Максу, главному компьютерному богу агентства. И все должно быть проделано стремительно и тайно. А вот Александр Борисович с его непонятными «заморочками» на это время окажется открытой мишенью. Нет, убивать его не станут, но припугнуть постараются. Вот и пусть побегают, а он будет так конспирироваться, что этим «вшивым» провинциалам и не приснится. Поводит их за нос, чтобы озверели и стали «лепить» ошибки, которые со стороны и обнаружат такие опытные сыщики от военной разведки, как Филя и Коля, люди, в общем, внешне невидные, не яркие, зато не дай бог кому-то из «этих» встать у них на пути.

Вот из этих соображений он и позвонил, но не в «Глорию», где наверняка давно уже никого не было, а на мобильник Агеева. И Филипп понял с полуслова. Вылетят, сказал он, первым же утренним рейсом. Спросил насчет гостиницы, Турецкий посоветовал тот же «Орион», – так они будут рядом, и всегда смогут пересечься при нужде, не вызывая ни у кого подозрений. А о своих документах сыщики пусть сами подумают, им не впервой.

Пока они с Валей без лифта поднимались по лестнице, она слушала, о чем он говорит, и смотрела на него со смешанным чувством удивления и даже какого-то восторга, что ли. Она, по правде говоря, впервые наблюдала за работой сыщика, Гера никогда не посвящал ее в тайны своей служебной деятельности. И краткие пояснения Турецкого по телефону, его четкие задания относительно различных фигурантов, набор вопросов к Максу, говорили ей о том, что сейчас работает настоящий мастер, у которого нет времени на переживания, но зато имеется четкое понимание проблем и обстановки. Она словно бы нечаянно посвящалась им в «святая святых», что, в свою очередь, налагало и на нее особую ответственность. Ну да, конечно, какая там страсть, любовь, когда тут такие дела делаются! И Турецкому показалось, что он достиг своей цели: Валя не станет брать его за горло, ну, а дальше видно будет.

Потом он позвонил Ксении Александровне. Та отозвалась, но не сразу, узнала голос дочери на площадке и заторопилась открывать дверь. И с ходу начала повествовать, как старалась не бояться, а они… Тут она заметила следы невысохших слез на щеках дочери и, кажется, всполошилась, но не по тому поводу, по какому следовало бы. Она, возможно, решила, что Турецкий обидел Валю, и посмотрела на него, словно свысока и с гордым вызовом.

Но Александр не отреагировал, хотя внутренне усмехнулся, и сказал негромко:

– Мы из госпиталя. Гера умер.

Мама всплеснула руками и уставилась на дочь, ожидая, видимо, теперь ее бурной реакции. Но Валя спокойно ответила на незаданный вопрос:

– Если не возражаешь, будем хоронить здесь, возле папы. Я страшно устала, прости, мама. Саша, проводи меня…

«Вот оно, начинается… – подумал Турецкий, но повернул ее к себе и помог снять шубку. Кошелку с тулупом он бросил в прихожей на пол, под вешалкой. Потом взял Валю под руку и повел туда, куда она сама направила шаги.

В комнате, где она уже лежала, Валя остановилась у кровати, повернулась к нему, посмотрела и сказала тихо:

– Отвернись, пожалуйста… – И стала раздеваться. Легла в постель и позвала: – Мама, мы можем постелить Саше здесь? На раздвижном кресле… Ты прости, Саша, но это самое длинное лежбище у нас, все остальные тебе будут коротки. Вон то кресло, – она показала обнаженной рукой, и он отметил ее плавную красоту. Вот же, черт возьми! И уйти было бы теперь неловко, и оставаться… Может, все-таки в другой комнате? Но она недаром же сказала о кресле.

Вошла Ксения Александровна со стопкой постельного белья и начала молча и сосредоточенно раздвигать кресло с помощью Александра, а затем и застилать его. Надела наволочку на подушку. Равнодушным тоном обиженной служанки спросила, надо ли дать одеяло? В доме тепло.

Турецкий мрачно отказался. Ну, в самом деле, хоть кто-то же должен в трагическую минуту изображать горе! Или они, эти женщины, уже заранее обо всем между собой договорились? Похоже на то, но он-то в чем перед ними виноват? Сказать: «Девушки, вы чего делаете?» – в высшей степени глупо, раньше надо было думать. Хотя такого хода с их стороны он не предполагал, был уверен, что Валя окончательно успокоилась, – увы!..

Но потом, уже раздеваясь и глядя на затылок женщины с разбросанными по подушке густыми каштановыми волосами, которые пряно пахли, как помнил он, Александр с неожиданным спокойствием подумал о том, что если Валя на достигнутом не остановится, то… То что? Тогда только одно ему и оставалось.

Если правда, что душа умершего человека какое-то время парит над близкими ей людьми, то «слишком правильный» Гера, для которого больше уже не существует таких сугубо земных понятий, как зависть, огорчение, ревность, душевная боль, тоска по оставленным им, родным людям и так далее, может вполне удовольствоваться хотя бы тем, что увидит, как его жена искупается в незнакомом ей и, очевидно, невероятном для нее блаженстве и наслаждении.

Женщины – это знал Александр – в момент своей отчаянной страсти, в те мгновения, когда их души и тела возносятся над всем сущим, становятся невероятно, просто изумительно красивыми. Сфотографируй ее и покажи потом снимок, она сама себя не узнает, спросит с завистью: «А кто эта красавица?» Пусть хоть это утешит Геру, если он еще нуждается в земном утешении. Что весьма проблематично…

А может, все это – глупые фантазии, и Валя сейчас уснет, утомленная за день своими бесконечными переживаниями, и ни о чем «таком» она и не думает. Это был бы самый лучший вариант, подумал Турецкий, тихо ложась и не решаясь сказать ей даже «спокойной ночи», чтобы не разбудить.

Выходя, мама плотно закрыла за собой дверь, будто была соучастницей заговора. Да, они же и говорили о чем-то подобном, вспомнил Александр. Только он не принял этого всерьез. И событий после этого произошло немало. Ну, ладно, авось пронесет. А, в самом деле, не бросать же в такой тяжелой ситуации женщин одних! Только дурак этого не поймет, не оценит, а станет выдумывать всякую чушь про какие-то «отношения»…

Он лежал, вытянувшись и прикрывшись легкой простыней, смотрел на Валю, отвернувшуюся от него. Вдруг заметил висевшее на спинке ее кровати кружевное белье, уж в этом-то он разбирался. Это что же, она легла полностью обнаженная? А зачем?..

Впрочем, ответа на свой вопрос он так и не получил. Вернее, не успел получить. Потому что, утомленный делами и переживаниями минувшего дня, он попросту заснул с так и недодуманной до конца мыслью. Или фантазией на «вольную тему», – и так можно выразиться.

Глава седьмая

Гости

На следующий день, прямо с утра, Турецкий поневоле вынужден был заняться печальным, но обязательным делом: организацией похорон коллеги. На центральном городском кладбище уже нашел себе последнее пристанище Андрей Сергеевич Молчанов – отец Вали и Кати. Рядом с его могилой оставалось еще достаточно места, обнесенного черной железной оградкой, для других родственников. Но Ксения Александровна вовсе не собиралась соседствовать с мужем, она мечтала еще понянчить внуков, – не у одной, так у другой дочери. Однако у Валентины с мужем почему-то не получалось, а Катя и не собиралась пока замуж. Вот и нашел зять место для успокоения.

Даже в таком, казалось бы, небюрократическом деле требовалось все оформить, обежать добрый десяток организаций, причастных к обязательному последнему ритуалу. Александр Борисович как посмотрел на это дело, так сразу и решил перепоручить это муторное дело агенту. Нашлась и контора соответствующая, предлагавшая такие услуги, о которых и не помышлял Турецкий, давно забывший все, что касалось похорон вообще, и агент – пухлый, юркий и веселый мужичок, олицетворявший собой неизбывную силу жизни. Он с ходу пообещал, только взглянув в удостоверение Александра Борисовича, что его стараниями дорогой «покойничек» обретет вечный покой в считаные часы, когда будет угодно господам провожающим. И Турецкий охотно поверил ему, потому что связываться с прокуратурой тот вряд ли решился бы…

Очевидно, крепкий сон помог безмерно утомленной переживаниями Вале обрести спокойствие и уверенность мудрой вдовы, осознавшей тщету и бесперспективность дальнейших страданий по поводу всего безвременного в земной жизни. Верно говорится, что живое – живым.

Все внутренние «заморочки» Турецкого она легко сняла с него солнечным утром, которое вдруг пробилось через многодневные, затяжные дожди, охватывающие души живых людей лютой, ледяной сыростью.

– Саша, – сказала Валя с отрешенной улыбкой, – не сердись на меня, пожалуйста. Ты даже не представляешь, как хорошо, что ты был сегодня моим спасением. Я чувствовала твое присутствие рядом, и уже одного этого оказалось достаточно, чтобы набраться сил на все, оставшиеся здесь дни. Я, правда, люблю тебя, и маме созналась, и Катька поняла… А отбивать тебя у Иры я не буду, хотя раньше сделала бы это, не задумываясь. Скажи, могу я в будущем рассчитывать… нет, надеяться, что сумею хоть мельком, на несколько минут, иногда, видеть тебя? Не бойся, ничего не прошу, только бы знать, что я не совсем безразлична тебе… Можно, любимый мой?..

Что он мог ответить? Тем, что и сам совершенно запутался? И давно уже пора начать разгребать свои житейские кладовые, забитые сплошными противоречиями? Возможно, и так. Но ему очень не хотелось обижать Валю.

Ну, конечно, конечно, а как же иначе?.. Он готов был обещать ей все что угодно, лишь бы у нее не возникло подозрения в его обмане, в лживости и коварстве распутника, добивающегося утоления собственной страсти через фальшивое сострадание в самые трудные для нее минуты. Чего стоила одна только сцена в гараже, где он, как теперь ни пытался оправдать свои слова и действия исключительно необходимостью немедленно успокоить женщину, на самом деле, говорила как раз об обратном. И прежде всего о том, что он и сам был почти на грани срыва, готовый послать все приличия и условности к чертям собачьим. И это он прекрасно сознавал. Какая там игра?! Зачем же самому-то себе доказывать, что все это совершенно не так и что он сам не сгорает от бешеного желания? Да, противно чувствовать себя вконец запутавшимся идиотом, так и не нашедшим реального выхода из той ситуации, которую сам же для себя и создал. Или не искавшим?

А, с другой стороны, он понимал, что не смог бы, даже если бы и очень захотел, вырваться из этой ситуации. Обстоятельства оказались сильнее, да и самого чувства вины, в сущности, не было. Руководящий принцип – помогай женщине! – вполне устраивал и успокаивал его самолюбие. И, к тому же, он четко осознавал, что и сам готов любить бесконечно, причем по-настоящему, – жарко и почти отрешенно, и обеих сестер, и Альку, будь она неладна, и собственную жену, без которой как-то не мыслил уже своей жизни. Противоречия? А куда без них? Но другой вопрос: а куда с ними? Как там сказано у Омара Хайяма? «Так и живем под сводом голубым – полубезбожники и полумусульмане…» Значит, единственное, что ему остается, это жить, любя всех и все, что тебя окружает… Делать добро. Не приносить зла. Сострадать, когда любимым горько. Утешать, если они мечтают об утешении. И, конечно же, любить – безотчетно и отрешенно. Вот как только Ирка на это посмотрит?.. Но ведь ей можно и не говорить, чтобы не расстраивать жену понапрасну. Скажем так: ложь во спасение. И такое бывает необходимо.

А потом – явилась спасительная мысль – как можно отказать прекрасной валькирии? Он и не собирался отказывать, в будущем…

Но самое главное, что дал вчерашний день, как ни странно, заключалось в том, что Валя действительно успокоилась, пришла в норму и стала трезво мыслить по поводу дальнейшей жизни. Маму надо забирать в Москву. Катюшка, с ее талантами, вполне могла бы работать на центральном телевидении. Надо только все детально обдумать. Ну, а пока приходится заниматься и печальным делом. Спасибо, Саша помогает, сам все делает. Вот закончится и… А что будет после «и», она, примерно, догадывалась… Всю свою нежность и благодарность Саше она могла бы выразить только здесь, – в Москве ее чувствам места не будет. Значит, и следует поторопиться, тем более что сама слышала от него в трижды распроклятом гараже, где сердца их бухали, почти заглушая его прерывистый шепот: «Живое – живым, любимая моя… Успокойся, все у нас впереди…» Вот и не верь ему после этого!.. А его светлый и любящий взгляд утром? Да чего она себе голову морочит, они ведь и дышали в унисон, а уж куда дальше?..

Растворяясь в ожидаемом блаженстве и размышляя только о Саше, Валентина как-то и не заметила, что стала думать о Гере уже не в прошедшем, а словно в давно прошедшем времени. Да, остались определенные заботы, но их теперь немного, и уже начинается другая жизнь, и думать надо о ней. И, кстати, острое чувство мести, которое Валя поначалу испытывала к тем, кто убил ее мужа, как-то неожиданно притупилось. Она и сама не заметила, что и к убийству тоже стала относиться, как к давно прошедшему событию, этакий немецкий плюсквамперфект. Наверное, поэтому она и не придала особого значения появлению тех, кому запросто, услышав звонок и даже не спрашивая, «кто», открыла дверь.

Вошли двое молодых парней, обоим было лет под тридцать. В куртках и спортивных шароварах, коротко стриженые, рожи тупые. Первый небрежно отодвинул ее в сторону и прошел в комнату, а второй закрыл дверь и встал возле нее.

– Иди сюда! – крикнул первый. – А ты уйди! – махнул он рукой матери, выглянувшей из кухни. – Ну, я кому приказал, старая б…? – Он толкнул женщину на кухню и рывком закрыл дверь. – Где ты прячешь документы своего покойника?

Валя неожиданно для себя обрела спокойствие.

– Ничего я не прячу. Следователь Турецкий нашел какие-то документы в гараже и увез с собой. А какие они и о чем, я не знаю.

– А чего он тут, у тебя делал? Он что, твой…? – парень грязно выругался. – Тебя всю ночь…? – он захохотал. – Или не захотел? А может, это ты не дала? Так мы сейчас узнаем, почему он не захотел. Тебе понравится! А бабку твою пришьем, чтоб не воняла!

– Он – друг моего покойного мужа, которого вы застрелили, – почти теряя сознание, едва слышно проговорила Валя.

– Ну, положим, не застрелили, – осклабился парень, – он сам дуба дал в клинике. А где этот твой… документы держит?

– Да откуда же я могу знать? Меня и муж никогда в свою работу не посвящал. А Турецкий – тем более. Он хоронить мужа мне помогает. А если хотите знать, спросите у него.

– Есть номер его «трубы»? – он кивнул на мобильник, лежащий на столе. – Вызывай!

Валя взяла телефонную трубку и нажала на «единичку». Александр немедленно отозвался:

– Что случилось?

– Тут двое бандитов…

– Ну, ты! – рявкнул парень.

– Ты сам слышишь, – продолжила Валя.

– Как они попали? – едва сдерживая себя, сквозь зубы, в ярости процедил Турецкий.

– Позвонили, я открыла дверь…

– Но я же умолял вас! – проревел Александр.

– Поздно теперь, – отрешенно ответила Валя.

– Чего им надо от вас? – тяжелым голосом спросил Турецкий.

– Требуют какие-то документы. Угрожают изнасиловать, наверное, убьют…

– Значит, так, ничего не бойся, ни-че-го! А я уже еду. Передай ему трубку. И не бойся! – выкрикнул Александр.

– Ну? – парень взял трубку. – Где бумаги, следак? А то мы сейчас исполним то, что твоя… просит, сечешь?

– Слушай меня, – жестко начал Турецкий. – Я не знаю твоего «погоняла», и знать не хочу. Ты сейчас же позвонишь своему полковнику, или тому, кто вас послал, и скажешь, что я прилетел сюда для того, чтобы посадить Краева. А он должен знать, что слов на ветер я никогда не бросаю, и все свои дела всегда довожу до суда. Еще передай, что я готов с ним встретиться в любое время. И последнее. Если я в течение ближайших пяти минут застану вас в квартире, я лично перестреляю вас, как поганых собак! Я – профессионал, а не как вы – дешевки! Стрелки говенные! И если с женщин упадет хоть волос, я с вас шкуры сдеру и расстелю на набережной, чтоб прохожие ноги о них вытирали. А номерок с вашей «бехи» я уже «срисовал». Все, время пошло!

Турецкому нечего было уже терять, и он пошел «ва-банк». Что ж, не он, так, значит, другой возьмет Краева за яйца. В конце концов, он же не обещал Косте сажать полковника. А кто преступники, и так ясно. Успеть бы только… И он мчался, толчками сердца подгоняя машину, которая скользила стертыми шинами по невысохшей еще мостовой. Только бы успеть!..

А парень швырнул трубку на стол и достал свой мобильник. Поглядев на женщину, хмыкнул и вышел в прихожую. Там и поговорил о чем-то с тем, кто их послал сюда. И вернулся в комнату. Достал из кармана бумажный сверток и швырнул на стол.

– Вот, приказано передать «бабки», а ты, как закопаешь своего, немедленно сматывайся отсюда, и чтоб больше не появлялась! И… «следака» забери отсюда! Усекла?

Валя подавленно молчала.

– Усекла, сучка? – грозно прикрикнул парень.

– Усекла… – покорно кивнула Валентина и опустила голову. Почувствовала, как трудно стало дышать, провела ладонью по мокрому лбу.

Ни слова больше не говоря, парень вышел в прихожую, и Валя услышала, как там оглушительно – так ей показалось – хлопнула дверь. И в квартире настала мертвая тишина.

Она упала на свой старый, любимый диван и зарыдала громко и отчаянно. Пружины под ее бьющимся в истерике телом скрипели, словно хотели успокоить, убедить, что смертельная опасность уже позади. Но она теперь боялась верить. Даже прибежавшая мама с закутанной мокрым полотенцем головой, не могла, как ни старалась, ее успокоить…

Раздалось несколько резких, нервных звонков в дверь, Ксения Александровна, тоже не спрашивая, открыла дверь. Она едва не упала на пол от напора ворвавшегося Турецкого. Он замер на миг, услышал глухие рыданья и белыми от бессильной ярости глазами впился в лицо матери:

– Что?!

– Испугалась, – сразу поняла смысл вопроса Ксения Александровна. – Реакция такая, Сашенька…

– Вас не тронули? – с трудом переводя дыхание, спросил он.

– Нет, нет, голубчик…

Турецкий, не снимая куртки, прошел в гостиную, остановился в дверях и кинулся на колени перед лежащей ничком на диване, все еще вздрагивающей Валей.

– Успокойся, моя хорошая, – ласково забормотал он. – Все обошлось, правда? Успокойся и подробно расскажи мне, чего они от тебя хотели. Это очень важно. А насчет угроз ты плюнь и забудь, они бы вас и пальцем не тронули, им я нужен, а не ты или твоя мама. Это они себе цену набивали.

– Документы нужны, – нервно всхлипывая, Валя оторвалась от дивана и села. – Сашенька, любимый, я так испугалась! – она упала головой на его плечо и снова заплакала, но тише, почти молча, только слезы лились, не переставая, а она не вытирала их. – Я знаю, я виновата… Я за маму боялась… Прости меня, Сашенька!..

– Ничего страшного не произошло, я тебе повторяю, успокойся и иди в ванную. Ты очень красивая с размытыми своими ресничками, – он засмеялся, почувствовав, наконец, облегчение. – Ну, все в порядке, дай-ка, моя храбрая трусиха, я тебя в носик поцелую… – Он погладил ее колени, сжал их ладонями с откровенной, но сдержанной страстью и добавил шепотом: – А знаешь, я очень понимаю этих мерзавцев. Такую красоту невозможно не заметить…

– Ой, да ну тебя, ей-богу! – и она всхлипнула в последний раз, поглядев на него уже с «мокрой» улыбкой. – А что ты им сказал? Они сразу стали звонить, потом бросили деньги на стол – вон, в газете, – она показала рукой, – велели мне убираться отсюда и тебя забрать с собой. И ушли, ругаясь.

– Сказал то, что и должен был, не бери в голову, тебя это уже не касается. Это проблемы Генеральной прокуратуры. А вот деньги? – он поднялся, взял и развернул сверток, взглянул на приличную пачку тысячных купюр и прикинул на вес: тысяч на пятьдесят, не меньше, и спокойно заметил: – Ну, что ж, считаю, что они тебе еще понадобятся.

– Ты что?! – испугалась Валя, глядя на него растерянными глазами.

– Это плата за твое молчание. Не больше. А ты и так ничего не знаешь. Поэтому, даже если и захочешь что-нибудь рассказать, то не сумеешь. Нечего тебе рассказывать. Бери и молчи, я знаю, что говорю. Тем более что никаких расписок ты не давала. Вот так, и не спорь, я лучше знаю.

– Но что ты им сказал? – настаивала Валя.

– Сказал, что знаю, кто их послал и потребовал встречи с ним. А им приказал немедленно убираться. И то, что ты мне только что рассказала, указывает на то, что они четко выполнили мой приказ. Если б еще не ругались, верно? – он засмеялся, подмигнув ей, и тем окончательно снимая напряжение.

Затем вышел на кухню, дав Вале возможность привести себя в порядок. Там он посмотрел в окно: вчерашней «БМВ» на стоянке не было, все правильно, он же действительно запомнил номер этой машины. Но узнать про нее могли только коллеги из «Глории», либо прокурор Махотин, если он захочет. Что неизвестно.

Зато известен вопрос: «Что делать, когда нечего делать?». Вот он-то и встал теперь перед Александром Борисовичем во всей своей прямолинейной полноте. Раз послушались, значит, приняли его приказ. И теперь все наблюдение ляжет на Филиппа с Николаем, которые наверняка уже прилетели и ожидают его в гостинице. Вообще-то, хоронить можно уже завтра, если успеют могильщики, а они обещали. А сегодня надо обязательно встретиться с ребятами. До того, как господин Краев решит встретиться с ним. А что захочет, это однозначно. За себя Турецкий не боялся, убивать его не станут, но попугать попробуют, а когда поймут, что он не боится, постараются купить. Ну, что ж, за хорошие деньги, – только очень хорошие, – он, пожалуй, согласится. А что остается делать? Работать ведь все равно не дадут, вот он и выберет теперь, как говорится, из двух зол… третье…

Валя подошла к нему, обняла сзади за шею, положила на плечо голову, – ну, прямо семейная идиллия, да и только! И Турецкий чуточку пожалел, что он не мусульманин и не дано ему иметь хотя бы двух жен, а как было бы прекрасно! Одна – для постоянных ссор, а другая – для нежных и страстных утешений! Увы!..

– Сашенька, я не знаю, честное слово, что делать с этими деньгами. Совесть не позволяет мне… Не могу я, вроде как за Геру взятка, понимаешь?

– Понимаю. Тогда поступим иначе. Ты мне одолжишь их – на время, а я в Москве верну тебе свой долг, хорошо? Кстати, таким образом, у нас с тобой появится и отличная причина для встречи, ага? – он уставился на нее хитрым взглядом, и Валя просияла. – И никаких тебе обманов!

– Ох, какой ты!.. Ты и не представляешь, как я тебя люблю, и ради свидания с тобой готова на любые твои условия…

Вон, как она ловко «перевернула» его предложение: вроде, встреча и свидание – одно и то же, но по настроению и, естественно, по результатам, это еще надо посмотреть!

– Значит, договорились… А теперь еще раз слушай меня и внимательно. Как мама слушала и потому не сделала ни единой ошибки… в отличие от тебя.

– Ну, прости, – опечалилась она.

– Давно простил. Очевидно, мне придется принять их условия, правда, не навсегда и только отчасти. Понимаешь? Итак, сейчас еще не слишком поздно, вы накрепко запираетесь, а я подъеду к себе, в гостиницу. Так и скажи маме. И серьезно отнесись к тому, о чем я прошу: двери никому не открывать. Кто бы ни приехал – милиция, прокуратура… Никому! Кроме меня.

– Ясно, – она расплылась в счастливой улыбке. – Ясно, любимый мой…

– Теперь – о деле. Если у тебя кто спросит, ты не должна ничего знать о том, что в гостинице у меня назначена одна важная встреча, понятно? Сейчас бандиты наверняка сняли наблюдение, в нем, после нашего телефонного разговора, пожалуй, нет необходимости. Но все равно проверка не помешает, и одному мне это будет сделать легче, не смотри на меня так, больше не возьму с собой! Теперь это дело становится по-настоящему опасным.

– А разве нельзя пригласить того, с кем тебе надо встретиться, к нам, сюда? Чтоб ты никуда не уезжал? Сам же говоришь, что больше за нами не наблюдают? Или я неправильно тебя поняла?.. – помолчав, Валя спросила осторожно: – Или ты это делаешь из-за мамы?

– Не только. Еще и про себя не забывай. Именно ты для них – самая лакомая приманка. А я должен завершить еще сегодня основные дела. Похоронить Геру они мне позволят, это бесспорно, но потом наверняка станут выдвигать условия, от которых я, к сожалению, не смогу отказаться. Объяснять тебе ничего не буду, только скажу одно: рисковать вами я не желаю, раз вы такие непослушные дурочки. И это понятно?

– Значит, все-таки из-за нас?

– Глупенькая, у меня еще так много незавершенных дел… А за меня ты не бойся. И потом, я все же выполняю не только твой заказ, но, главным образом, решение Генеральной прокуратуры. Поэтому чуть позже, возможно, еще сегодня, когда вернусь, я проведу твой официальный допрос, касающийся посещения этих бандитов. Ты постараешься быть максимально точной, и не станешь стесняться бранных выражений, которые мы будем обозначать отточиями. Мне особо важно записать все их условия, которые они тебе выдвинули… А потом мы подробно поговорим и о том, как выглядели эти бандиты. Ты опишешь их внешние особые приметы, те, что запомнила. Короче говоря, мы с тобой нарисуем их словесные портреты, – это так у нас называется. После чего эксперт-криминалист попробует изобразить их, и получится фоторобот, который будет передан в руки правоохранительных органов. И, кроме того, телефонная трубка. Надеюсь, после его разговора со мной ты ее не брала в руки?

– Нет, а что?

– Очень хорошо, я просто забыл, да и не смог бы, тебя предупредить. На ней ведь наверняка остались отпечатки его пальцев, а это – весомая улика, ясно? Она понадобится экспертам-криминалистам, которые будут производить идентификацию личности преступника, понимаешь?

Она с уважением посмотрела на него и кивнула: «умные» юридические термины ее впечатляли.

– Принеси-ка теперь целлофановый пакетик, ну, обычный, из магазина.

И когда Валя подала его, вышел с ним в гостиную и аккуратно положил внутрь трубку мобильника. Предостерегающе поднял палец к губам.

– А вам я другой оставлю. Вот, – он вынул из кармана новую трубку и отдал Вале. – Для разговора со мной надо нажать цифру пять. Вернусь, если не сегодня, то завтра утром, и я узнаю у нашего агента время похорон. Он обещал мне подготовить все, что необходимо. Кстати, и денежки понадобятся, давай-ка их сюда. Ну, вот, пожалуй, и закончили.

Валя его внимательно выслушала, а затем вдруг сказала, словно звенящим, непререкаемым тоном:

– Один ты больше никуда не поедешь. Я понимаю, что помощница, а тем более защитница, я – никакая, но вдвоем мне будет за тебя спокойнее. А шантажировать нас моей мамой они не посмеют!

– Глупая, еще как посмеют, если поймут, что ты мне дорога.

– Ты знаешь, Саша, – сказала она вдруг, резко сменив свой воинственный тон на задумчивый, – чем бы я могла заплатить за эти слова, если бы ты сказал мне их тогда, десять лет назад? Всей своей жизнью… но, поверь, мне и сейчас они нужны, от них становится легче и на душе, и на…

– …теле, – закончил он ее фразу, улыбаясь. – Да?

– Какой дурачок… – она легонько погладила его ладонью по щеке. – Если б ты только представить мог себе, что я испытала после твоих слов там, в гараже, – она качнула головой в сторону быстро темнеющего по-зимнему окна и глубоко вздохнула. – Я действительно такая глупая, что чуть не поверила тебе, понимаешь? Так хотелось поверить… Но я все, к сожалению, понимаю. И тебя… И себя… И… всех остальных – тоже. Нам сейчас ничего нельзя, поэтому ты можешь быть спокоен, я тебя не подведу. Возьми меня с собой. Вместе и вернемся…

– Что ж, если ты обещаешь мне… А пообедаем с тобой в гостинице. Дела у тебя дома еще есть? Нет? Тогда поедем. Но сначала я выгляну сам, узнаю, что там и как. А ты пока объясни маме, что мне все-таки очень неудобно перед ней, потому что она определенно что-то подозревает. Пусть только не обижается и поймет также и мое моральное состояние. Как говорят: не то Иван Иванович шубу украл, не то у него украли, но в чем-то непристойном он все же замечен. Ну, ты сама понимаешь. И выходи за мной минут через пять…

День уже близился к концу. Примчавшийся к Вале домой Александр Борисович, второпях, оставил свою машину чуть ли не на проезжей части. И теперь сел в нее и развернулся, заехав, как вчера вечером, одним боком на тротуар. Посидел немного, присматриваясь к окружению.

«Они», конечно же, видели его вчера и тоже «срисовали» номер, – так что, скрывай – не скрывай, знают. И о том, что в доме одни женщины, а его нет, тоже утром знали наверняка. Так стоит ли усложнять? Проще «убежать» от них, это Турецкий умел и устраивал подобные гонки не раз, и всегда успешно. И когда ехал сюда, внимательно приглядывался к уличкам и переулкам. А потом, ведь в гостинице, он уже отметил, есть свой внутренний дворик, и за определенную плату «южная красотка» позволит ему загнать машину туда…

Зачем он, вопреки своему желанию, забирал Валю из дома? И вообще, разве нельзя было действительно устроить встречу здесь, в квартире? Или настоял на своем, смотался бы в гостиницу, договорился обо всем, что нужно, со своими коллегами и вернулся… Нет, он, что называется, нутром чувствовал, что после сильной стрессовой встряски, Валя нуждается, как говорят ученые люди, в релаксации. И к тому же возможность остаться наедине с ним – это же для нее в данных условиях фактически единственная радость, и отказать ей в такой мимолетной, чисто дружеской, ласке сейчас способен разве что отпетый негодяй. Она должна сейчас постоянно ощущать свою женскую силу, вернуть уверенность в себе, ведь завтра будет труднейший день, и неизвестно еще, как отреагирует ее психика на кладбище. Тут все непредсказуемо, а женская нервная система – область сплошных догадок…

Валя вышла и огляделась. Турецкий приоткрыл дверцу с ее стороны. Она быстро юркнула внутрь. Вот ведь хоть и крупная «девушка», а ее подвижности можно только позавидовать. Турецкий улыбнулся, на миг проскользнули видения прошлого вечера, вызывающе выставленные перед ним ее совершенно изумительные коленки… Он даже потряс головой, чтобы не отвлекаться.

– Что с тобой, голова болит? – забеспокоилась Валя.

– Нет, гораздо лучше.

– А что может быть лучше головной боли? – не поняла она.

– Только любовь, только любовь! – пропел он и оглянулся: показалось, что ли? – Застегни ремень.

Рывком бросил машину вперед, ловко повернул раз, другой и резко остановился с другой стороны дома. Оглянулся. За ним «хвоста» не было, значит, действительно показалось, что у одной из машин мигнули подфарники. И Александр Борисович, по-прежнему поглядывая в зеркальце заднего обзора, помчался в гостиницу «Орион». В любом случае он должен был приехать туда раньше преследователей, если они следили за ним. Но никого подозрительного сзади он так и не увидел, быстро добравшись до гостиницы. Сказал Вале:

– Иди в холл, сядь там и жди меня.

А сам, едва она вышла, завернул за угол дома, где видел ворота во внутренний двор, которые сейчас были открыты, и там разгружалась продуктовая машина. Турецкий по-хозяйски загнал машину в самый угол, закрыл ее и отправился через служебную дверь к любезной хозяйке, чтобы произвести с ней некоторые дополнительные расчеты: как-никак, машина, женщина… она поймет. Охотно поймет.

Так оно и вышло. Правда, хозяйка, которая не упустила возможности представиться «приятному гостю», и назвалась Елизаветой Семеновной, видно было, несколько огорчилась по поводу дамы, ожидающей гостя в холле. Кто ее знает, на что она рассчитывала! Но «Владимир Афанасьевич» намекнул ей, что у него в гостях действительно прямая его родственница, жена двоюродного брата, – он многозначительно уставился на Елизавету Семеновну в ожидании ее «полного понимания». А потом усмехнулся и добавил, что тот собирался не сегодня, так завтра подъехать за ней, а сам он, просто – Володя, не собирается в ближайшие дни покидать столь уютную и гостеприимную гостиницу, да еще с такой замечательной хозяйкой, и поэтому в дальнейшем все возможно… абсолютно все…

Его пронзительный взгляд, определенно «поплывший» от ее прямо-таки осязаемых южных прелестей, утвердил хозяйку в уверенности, что щедрый москвич не забудет своего обещания. Остальные же обстоятельства, в том числе и родственница, уже не имеют ни малейшего значения. И Елизавета Семеновна, просто – Лиза, охотно разрешила той даме, так уж и быть, переночевать в его номере, если ей больше негде. Ну, разумеется, она же прекрасно понимала, откуда эта «родственница», даже успела посмотреть на нее опытным взглядом и подумала, что вкус у москвича все-таки отменный, эффектная дамочка, откуда бы она ни прибыла в город, того стоила…

Александр, естественно, не стал огорчать Валю своими наблюдениями за мыслями хозяйки, а, приведя ее в свой номер, будничным тоном сообщил, что обо всем договорился, и, пока они здесь, она может чувствовать себя здесь совершенно свободно. И еще одна важная деталь: в присутствии посторонних очень желательно, чтобы она называла его Володей Демидовым, – это его имя по паспорту. Ну, а для тех, с кем он встретится немного спустя, он – по-прежнему Саша. У бедной Вали глаза «вылезли на лоб», но Александр, хмыкнув, показал ей документы, выписанные на Демидова Владимира Афанасьевича и с вклеенными фотографиями Александра Борисовича Турецкого. Подобные фокусы Валя действительно видела впервые и долго не могла прийти в себя, глядя на Сашу как на живое чудо.

Чтобы сразу вывести ее из этого состояния смешной прострации, он, уже, можно сказать, привычно, присел перед ней на корточки, прищурился, сжал ладонями ее щеки и сказал прямо из губ в губы, что на острые ощущения, к сожалению, им здесь рассчитывать не стоит. Но зато, молча, они могут вытворять все, что душе угодно. За исключением предосудительных поступков, за которые им самим потом было бы неудобно друг перед другом. К примеру, просто сладко целоваться – не предосудительно, но без всяких задних мыслей, исключительно, так сказать, по-родственному, раз уж ей выпало стать женой его двоюродного брата, о котором он, правда, никогда и не слыхивал… Но надо ж было дать Вале хоть какую-то свободу, раз уж она вырвалась из тисков жестких условностей!

Валя просто засверкала глазами от такого замечательного хулиганства, позабыв, что ей полагается выглядеть траурной и печальной. И, когда все-таки прорывалась эта мысль, она просто тихо «скисала», и Турецкий прекрасно понимал, что происходит в ее душе. И не смешил ее, старался сохранить серьезность, даже хмурился, когда следовало. Короче говоря, создавал для Вали необходимый фон, на котором ей не нужно было бы что-то выдумывать или тереть глаза луковицей.

А по поводу тех пресловутых материалов, добытых Герой, Саша сказал Вале, что как раз сегодня отправил их в Москву, чтобы ни для кого не создавать новой ненужной опасности.

– Когда же ты успел? – Валя ему не поверила, посчитала, что это у него «ложь во спасение».

– Когда? Хочешь подробный отчет? Пожалуйста. Я сегодня и на кладбище успел, и туда, куда срочно потребовалось следователю по особо важным делам, ясно, носик-курносик?

Он так ласково улыбался, что Валя окончательно успокоилась: видимо, эти документы, из-за которых разгорелся сыр-бор, ее крепко напрягали. А теперь с ними покончено, и она об этом знает, и честно ответит об их судьбе любому, кто ее спросит об этом, ну, к примеру, хоть и на том же кладбище. Вот и ладушки…

Конечно, понимал Александр Борисович, что, судя по блеску в глазах буквально тающей женщины, ему не удастся развеять подозрение у Фили с Николаем, будто у него с Валей так ничего и не было, решат, что он хочет утаить от их опытных взглядов очевидное. Что делать, тем более что познакомить их с Валей ему все равно необходимо. Ведь в «Глории» они так и не видели ее, не успели познакомиться, но о ней могла им, бог весть о чем, натрепаться Алевтина. Так что, наверное, лучше, чтоб они все-таки знали от него правду, а не строили веселые догадки. Ну, типа того, как юная жена, только что ставшая вдовой, отдается слишком настойчивому любовнику, но требует, чтобы тот действовал медленно и печально…

Тогда и на кладбище завтра они появятся, может, как случайные прохожие, либо старые знакомые семьи Молчановых, соседи Ксении Александровны, – какая разница, ведь не в пустоте живет человек! Пусть постоят в «толпе» провожающих, – там всего и народу-то вряд ли более десятка соберется. Заодно поглядят повнимательнее, кто из посторонних захочет обратить «пристальное внимание» на траурную церемонию. И «запечатлеют» их – скажем, на память. А потом, если действительно появится такая нужда, но не у своих, а у других провожающих, разумеется, то, чтобы не нарушать принятого на Руси обычая, можно будет посидеть часок-другой в каком-нибудь кафе и помянуть покойного добрым словом…

На сегодня же оставалась лишь одна встреча – с «агентами». Валя знала о ней, и этого достаточно, а после главного разговора с ними и обмена информацией, они отправятся в ресторанчик при гостинице, там она познакомится с ними. На нейтральной территории, так сказать.

Наискосок от номера Турецкого располагался небольшой холл с телевизором и низкими столиками и диванчиками, – очень удобный, но, главное, из него легко просматривались двери номера. В нем Александр Борисович и предложил посидеть Филиппу и Николаю. А Валентину он попросил ненадолго остаться в номере и не выходить из него, а лучше всего, полежать в ванне – дома ей было не до того. Он же зайдет за ней, и они отправятся обедать. Или ужинать, как угодно.

Проходя от хозяйки мимо дверей ресторана, он заглянул туда и приметил очень удобное местечко в углу, за раскидистой пальмой в бочке. И попросил «мэтра» зарезервировать этот столик за ним, мало ли, вдруг народ повалит? Вечер – самое время все для той же релаксации. Но сначала должен был состояться важный разговор о том, что в самые ближайшие дни предстоит сделать его коллегам и помощникам.

Выйдя из номера и попросив Валю запереть дверь на ключ, Турецкий увидел сидящих в холле Щербака с Агеевым. Перед Николаем на столике лежал небольшой кейс. Турецкий усмехнулся: молодец, предусмотрительный. Сам он вряд ли стал бы проверять «акулой» этот холл – на предмет «вредных насекомых», так называемых, «жучков». А Коля ничего не оставляет без внимания.

Увидев спокойные, даже равнодушные, лица, Александр не мог сдержать улыбки: всегда приятно видеть друзей, примчавшихся к тебе на помощь. А их помощь именно сейчас, в осложнившихся условиях, продиктованных необходимостью защищать двух женщин, была крайне желательна. Без них он ничего не смог бы сделать.

Поздоровались кивками так, будто расстались пять минут назад, и Александр Борисович сразу приступил к делу. Он передал Филе ключ от камеры хранения и рассказал про кошелку и про их с Валей вчерашний выход на улицу. Сыщики сдержанно посмеялись.

– А эта Валя… – начал Николай, но фразы не закончил.

– Она самая, – кивнул Турецкий. – Сегодня такое пережила! Она вам расскажет немного позже. А сейчас там, – он кивнул на свой номер, – она ванну принимает, отходит.

– От чего? – с интересом спросил Филипп. – Или от кого? – он хитро уставился на Александра и засмеялся негромко. Турецкий поддержал.

– Да бросьте вы, ребятки, о чем можно говорить в этой ситуации? Жалко ее, очень хороший человечек, умница, с удовольствием вас познакомлю. Завтра похороны, надо, чтоб она держалась.

– Ну, ты уж тоже постарайся, – поддел Филипп с серьезным выражением на лице, – не урони престиж нашей конторы и мужской чести.

– Он постарается, – репликой из фильма «Ко мне, Мухтар!» ответил за Турецкого Щербак. Хорошо, что не в присутствии Вали.

Турецкий рассмеялся: вот же черти, еще, как говорится, и не приехали толком, а уже все знают! Ну, Алька, попадет же тебе однажды за твой язычок! А с другой стороны, каждый защищает себя по-своему, и разве она не права? Увы, такова жизнь. Видно, мысли Александра были написаны на его лице, потому что и сыщики снова дружно рассмеялись. Но на этом веселье и закончилось.

Александр Борисович начал вводить коллег в существо дела, рассказал о первых своих выводах, которые возникли у него после прочтения тех материалов, которые успел собрать, прежде чем его убили, Герман Ванюшин.

Итак, что он успел сделать за время своего пребывания в городе?

Он собрал показания свидетелей и родственников людей, ставших жертвами убийц Краева. Так полагал Гера, очевидно, имея к этому основания. И среди этих материалов, – хватило даже беглого взгляда, – особое место занимали жалобы женщин, пострадавших от действий и бандитов, и самого Краева. И все это говорилось, что называется, прямым текстом, без всяких стеснений. Короче, жуткие картины насилий, учиненных над ними, после похорон убитых бизнесменов. И как только эти женщины несчастные, среди которых были три вдовы, дочь и даже мать одного из покойных, решились поведать Гере о своих несчастьях. Конечно, такие документы – бомба! Правильно делал Гера, что прятал их, попади они в руки местного правосудия, ни одна из «жалобщиц» не осталась бы в живых.

Странно только, размышлял Турецкий, что именно эти материалы Гера так и не передал Меркулову. В чем дело, боялся утечки? Или не считал их достаточно достоверными? Неужели теперь придется все проверять сначала? Адов труд… Да еще и неизвестно, согласятся ли жертвы насильников подтвердить лишний раз свой позор…

Вот это и были, пожалуй, самые «сильные» его материалы, уж на присяжных-то они подействуют!

Была еще в пачке ученическая тетрадка, куда Ванюшин заносил собственные догадки, не предназначенные, видимо, для широкого обсуждения. Даже некоторые планы действий фиксировал в отношении тех или иных свидетелей, либо возможных соучастников. Эти записи показались Александру Борисовичу не менее ценными, в смысле дальнейшей разработки. В общем, Гера словно посвящал своих «продолжателей», будто заранее догадывался о такой вероятности, во все свои планы, коим, полагал, здесь уже не суждено будет осуществиться.

Затем Александр Борисович поведал друзьям-сыщикам о своем разговоре с местным прокурором, высказал неясные пока соображения относительно него: доказательств, с кем он, пока нет.

Особо, разумеется, остановился и на своем телефонном разговоре с бандитами, после чего передал им впечатления, которыми «поделилась» с ним Валентина Андреевна.

Услышав имя и отчество женщины, Филя хмыкнул и небрежно заметил, что, наверное, ее проще называть просто по имени, не так ли? И опять едва не покраснел Турецкий, а Филипп, довольный, ухмыльнулся. Но это все – среди своих, не при ней. Там, в ресторане, за столиком, ребята ни за что не выкажут своего «легкомысленного» отношения к судьбе несчастной вдовы, а вот что касается Александра Борисовича, большого мастера сыска, то тут порезвиться – в самый раз. И без всяких обид. К тому же это еще и необходимая отдушина, не все ж время быть в постоянной готовности и максимально собранным и сосредоточенным!

В конце своей подробной информации Турецкий высказал им соображения о том, как, по его мнению, станут в ближайшее время развиваться события. Более того, он сам же их и спровоцировал, понимая, что этим отвлекает внимание преступников от женщин, которые могут в любой момент стать предметом торговли и шантажа. И попросил напрямую связываться с Максом, который уже получил от него задание по полковнику Краеву. Их желательно прочитать до завтрашнего утра. Если они имеются, конечно. Сам Александр Борисович получить «передачку» от компьютерного бога «Глории», естественно, не мог, а у сыщиков был с собой ноутбук. И после ознакомления с информацией они втроем даже этой ночью могли бы обменяться мнениями относительно того, как Турецкому вести себя с Краевым, на что опираться, а чего не затрагивать, но только намекнуть. В гостинице это сделать можно было без труда. А ехать «всей толпой» на квартиру Молчановых – было бы крайне нежелательно. Хоть наблюдение за ней вроде бы и снято, но поручиться всерьез было нельзя.

А что касается самого Краева, то именно на него, кстати, и ссылается большинство документов, добытых покойным теперь Ванюшиным. Конкретно на эту зловещую, по местным масштабам, фигуру и обратил в первую очередь внимание Герман. По его мнению, это прямо какой-то «страшный зверь», если судить по отзывам тех, кто сталкивался с бывшим начальником областного УБОПа. Ну, и, кроме того, в материалах Геры проходит еще ряд фигурантов, к которым необходимо вернуться и заняться ими вплотную. В частности, один из них – мало кому известный нотариус Шевлаков Никифор Иванович из нотариальной конторы № 52 на улице Серебрякова. Вот его бы хорошо проверить на «вшивость». Именно он и заверял многие сделки, после которых имущество отдельных лиц, занимающихся в городе и области бизнесом, престранным образом становилось собственностью никому неизвестных господ, в свою очередь, чем-то сильно обязанным бывшему полковнику милиции Краеву Корнею Петровичу. Такие вот дела творятся за закрытыми дверьми правоохранительной власти в этих благословенных, южных краях.

Словом, сыщики получили от Турецкого подробную информацию, но на том уровне, который был достигнут стараниями Ванюшина, за что Гера и пострадал.

Александр Борисович видел также материалы предварительного расследования, пообщался со следователем Нарышкиным, которому поручено расследование покушения на Ванюшина. Это полный «нуль» в профессиональном смысле, но, вероятно, очень послушный работник с чувствительным обонянием, но данные «способности» ровным счетом ничего не значили для местной прокуратуры. Ну, заменят там одну версию другой, и будут продолжать тянуть со следствием, поскольку становится очевидным, что в скорейшем раскрытии причин, по сути, убийства московского «важняка» здесь никто не заинтересован. Короче говоря, требовалось форсировать этот процесс, и по возможности отыскать хотя бы исполнителей покушения. Правда, они могут быть известны, один из них, явно издеваясь над вдовой, словно бы проговорился, что они не убили, а тот сам умер в клинике. Их бы и отыскать. Будет словесный портрет одного из них. И Александр Борисович, пользуясь своими возможностями, конечно, постарается помочь им это сделать, но не уверен, что ему не будет сделано категорическое «предложение» немедленно убраться из города, если он не хочет пожертвовать «своими» женщинами. А уж тут риска допускать никак нельзя, придется «послушаться». И на все про все имеется сегодняшний вечер, ночь, ну, и завтрашний день – до окончания процесса похорон. Тут, видно, не любят тянуть с «решениями».

Нельзя не воспользоваться возможностью встретиться с самим Краевым, о дальнейшей судьбе которого Турецкий объявил тем бандитам четко и недвусмысленно. Значит, наверняка захочет посмотреть на самоуверенного следователя, обещавшего его посадить при любых обстоятельствах. Очевидно, что здесь с бывшим полковником никто не осмеливался разговаривать в подобном тоне. Но вот как состоится эта встреча, Турецкий не знал, он просто вызывал в тот момент огонь на себя, рисковал, зато получил некоторое преимущество в гамбите. Во что выльется дальнейшая партия, предугадать трудно. Но в любом случае обеих женщин надо отсюда срочно убирать. А сам он может, в конце концов, перейти и на «нелегальное положение», если удастся, – глаз ведь спускать не будут, пока самолет не взлетит.

Всем тут, в городе, понятно, что «спускать на тормозах» дело об убийстве своего «важняка» Генеральная прокуратура не станет, а следовательно, расследование будет продолжаться. И к чему оно приведет, в конечном счете, тому же Краеву, прочно осевшему в своей «вотчине», знать не дано. А незнание своей, «ясной, как божий день, судьбы» заставит Корнея Петровича сильно нервничать. И почти наверняка, будучи не в себе, он обязательно наделает ошибок, вот только когда, – один господь знает. Значит, придется его поторопить, чтобы вызвать у него необходимость совершить ошибку. И женщины здесь – фактор, работающий на него.

Потом Турецкий высказал еще ряд предположений, на чем они и остановились. Александр Борисович предложил им пойти поужинать, а заодно и познакомиться с прекрасной, без тени юмора, женщиной. Которая, кстати, когда-то довольно давно, как выяснилось, была даже влюблена в молодого следователя Сашку Турецкого. Вот надо же? Через столько лет открываются сердечные тайны! И поэтому тоже он просто обязан помочь Валентине и ее матери, двум прямо-таки очаровательным женщинам, испытывающим в настоящий момент серьезные морально-нравственные и даже физические страдания.

Некоторый пафос сказанного не произвел особого впечатления на сыщиков: уж они-то знали своего коллегу, и если осуждали, то исключительно за то, что некоторые из его похождений становились фактом более широкого обсуждения, нежели просто безосновательными догадками любопытных приятелей и знакомых.

Полагая, что он не до конца убедил коллег в своей, сугубо, бескорыстной и высоко гуманной миссии, Александр Борисович хотел уже продолжить речь, но плохо скрываемые ухмылки друзей и коллег подсказали ему, что в оправданиях вообще нет никакой необходимости. Дети, что ли?

– А женщина, я слышал, – якобы безотносительно к теме заметил вездесущий Филя, – действительно очаровательная. Может, врут, не знаю, еще не видел. Или это про ее сестру с местного телевидения? Сан Борисыч, ты, наверное, в курсе?

– Да ну вас к черту, – захохотал Турецкий, – пошли ужинать!

– Тебе-то просто, отмахнулся и валяй дальше, – не отставал Филипп, – а лично я получил ответственное задание от одного младшего юриста – проконтролировать деятельность известного сыщика на предмет дальнейшего укрепления его нравственной позиции. В смысле, так ли уж он верен своим принципам, или изменяет им направо и налево? Принципам, конечно, а не младшим юристам…

Отсмеявшись, Турецкий вынужден был внести в этот вопрос, как говорится, преждевременную ясность. Принципы остаются, и он по-прежнему верен им. Особенно, главному: во всех жизненных ситуациях помогать несчастным женщинам, чрезвычайно нуждающимся в его крепкой опоре. Ну, а что он имел в виду под этой конкретной опорой, расшифровывать просто не стал: очень есть захотелось. Да и «ребятки» не дали, им было почему-то очень смешно, и они веселились, как в детском саду!..

Впрочем, пожалуй, в таком настроении сейчас больше всего и нуждалась Валя, потому что, как ни говори, а «посещение» бандитов не прошло для нее бесследно. О чем Александр Борисович и сказал друзьям. И они понимающе закивали, отправляясь в ресторан, за столик под пальмой, чтобы для начала «пощупать», все ли там в порядке, а то от местных «деятелей» всякого можно было ожидать…

Глава восьмая

Похищение

Явление Валентины произвело впечатление. Филипп с Николаем многозначительно переглянулись и с нескрываемым уважением посмотрели на Александра, а тот едва успел спрятать торжествующую ухмылку, так быстро отреагировала Валя. Она кинула на него искоса короткий взгляд и тут же прикрыла глаза ладонью, но улыбку, скользнувшую по губам, скрыть не смогла. И этот их, почти мгновенный, «разговор» без единого слова, как предполагал Турецкий, вполне мог бы внести в знакомство простоту и непринужденность, однако этого не произошло.

Валя старательно делала вид, что ей приятны комплименты новых знакомых, но Турецкий-то видел, что в глубине ее глаз все равно таилась тревога: вероятно, она все-таки чувствовала себя «не в своей тарелке». Мельком подумал даже, что зря, наверное, собрал их всех вместе. И, чтобы снять возникшее напряжение, сразу негромко заговорил о деле, прерывая свои соображения лишь тогда, когда подходил официант, обслуживающий их столик. Тут он резко менял тему и вспоминал, например, как, будучи студентом, забегал в ресторан «Советский», что на Ленинградском проспекте. И там тоже, как и в «Орионе», только по всему залу, стояли большие пальмы в кадках с землей, и в нее курящие за ближайшими столиками непременно стряхивали пепел, а то и окурки потихоньку закапывали, утверждая, что для роста именно пальм это очень полезно. Но официанты и уборщицы не разделяли их взглядов. Может, оттуда и пошли запреты на курение в ресторанах? В зале «Ориона» во всяком случае курить не разрешалось, предлагалась курительная комната между двумя туалетами – женским и мужским. Правда, очередь в женский туалет бывала наверняка длиннее мужской.

Попутно вспоминали, что подобная совместная «обслуга» предлагалась и в солидном Доме Союзов, и даже во многих театрах Москвы. Видимо, такая постановка дела значительно упрощала нравы.

Пока официант принимал заказ, затем обслуживал, Александр Борисович внимательно оглядывал зал, присматриваясь к немногочисленным посетителям. Но едва официант отходил, как деловой разговор продолжался.

Среди записей Ванюшина, относящихся к планам расследования, имелась и такая: «Нелли определенно что-то знает, но молчит: купили? Или застращали?..» И больше это имя нигде не упоминалось. Как и смысл «покупки» тоже был не совсем ясен. Турецкий эту короткую строчку запомнил, его коллеги, естественно, еще не видели ее, им только предстояло забрать кошелку из камеры хранения. Важно было обратить на запись внимание, и выяснить, кто такая Нелли. Сам Ванюшин это имя не расшифровал, хотя определенно знал, иначе бы не упомянул о ее молчании. Кто она, надо срочно выяснить.

Судя по реакции Валентины, с которой она внимательно слушала предположения и конкретные советы Александра, Герман действительно не посвящал ее в «тайны» своей работы. Потому даже сам разговор заставлял ее по-новому присматриваться к троим коллегам-сыщикам. Получалось, что они, и в самом деле, «открывали» для нее «Америку». Об этом она позже сказала Саше, когда они все порознь возвратились в номера, и Турецкий проверил свой еще раз с помощью «акулы».

А за столом договорились окончательно, что ни Турецкий, ни Валентина с сыщиками не знакомы. Так им будет удобнее действовать. Но, может, мама знает. Может, это папины знакомые по совместным рыбалкам.

Подробно повторил свой рассказ Александр Борисович и о «посещении» бандитов, а также о своем демарше по поводу Краева. Валя, насколько могла, добавляла и уточняла отдельные фразы, их реакцию на разговор с Сашей. Пришли к единому выводу, что бывший полковник теперь просто обязан, чтобы не потерять своего лица, – а у братвы с этим делом жестко, – отреагировать на абсолютно недвусмысленное заявление самоуверенного москвича. Какова будет реакция, неизвестно, но киллером здесь не пахнет, это означало бы, что Краев попросту сам сдает себя властям. Ибо никто не сомневался, что все акции против родственников Ванюшина инспирированы только им и никем другим. Поэтому совсем уже откровенно подставляться он, конечно, не захочет, а, значит, скорее всего будет предпринята попытка переговоров. Либо, на худой конец, похищение. Вопрос в другом: как реагировать? Поддаться или, наоборот, встретить в штыки? Любой вариант возможен, но выгоднее в данной ситуации все-таки встретиться и поговорить. Ну, начнутся уговоры, торговля – это обычная практика. Взятка там…

Кстати, вопрос о взятке: брать?

Сыщики в один голос подтвердили:

– А как же?! Напротив, было бы неплохо еще и поторговаться. Уж если Турецкий берет, то никак не мелочь. Пусть они так и знают, – с улыбкой предложил Филя, и Щербак охотно поддержал его.

– Но это же все будет фиксироваться, – усмехнулся Турецкий.

О взятке Валентине он им не сказал, поскольку считал, что те деньги к расследованию отношения не имеют.

– А мы на что?

Николай поднял брови, словно удивляясь, что Турецкий такой тупой, когда диспозиция предельно ясно даже непричастному человеку. Он кивнул на Валентину и поймал ее врасплох. Она испуганно вздрогнула, и все рассмеялись. Таким образом, они всякий серьезный вопрос словно бы переводили в шутку, чтобы зря не «напрягать» симпатичную и милую женщину.

Заговорили и о предполагаемом времени контакта. Пришли к единому выводу, что сорвать похороны вовсе не в интересах Краева, следовательно, любая встреча, то есть первоначально – предложение сыщику сесть в машину будет сделано сразу по завершении церемонии. И к этому моменту надо быть готовым. То есть если Щербак будет на всякий случай осуществлять негласную охрану Вали и ее мамы, то ключи от машины Турецкого должны заранее оказаться в кармане Филиппа, а приемное устройство с магнитофоном, установленное в «хонде», будет фиксировать буквально каждый звук в транспортном средстве тех, с кем поедет Турецкий. И для этого в толстом воротнике свитера Александра Борисовича будет также загодя закреплена булавочка микрофона с керамической головкой, на которую не реагируют всякие металлоискатели и прочая спецтехника. Да у них тут наверняка и нет такой, какая им нужна. Так что и опасаться за нечаянный прокол нечего.

Договорились, что Филипп не будет подходить к Турецкому, а ключи от машины ему передаст Валя уже на кладбище, после чего Филя вообще уйдет подальше от могилы и будет оставаться лишь на связи с Николаем. А, может, ему стоит надеть даже и робу могильщика, на них обычно никто не обращает внимания.

Сказал Турецкий и о своих подозрениях, что в машину его сторожившие у дома Молчановых, наверняка успели вставить «жучка». Поэтому и ездить приходится молча, даже по телефону не поговорить. Между прочим, и квартира Молчановых была напичкана спецтехникой, правда, весьма низкого качества. Такую в Москве, на Митинском рынке, всяким «лохам» всучивают: мол, слышно – и ладно. А как слышно, никого не колышет. Из чего напрашивается вывод, что с техникой у господина Краева определенная «напряженка». Возможно, в здешних условиях другая им и не нужна, так зачем же большие деньги зря тратить? Логично.

Николай пообещал утром найти возможность проверить машину, ну, и «распорядиться» соответствующим образом. Короче говоря, за этот «участок» Филипп мог не беспокоиться, и пусть пока он тайно осуществляет охрану матери с дочерью. А на кладбище сыщики поменяются ролями.

Разработав таким образом необходимую диспозицию на завтрашний день, они по одному покинули ресторан, а вслед за ними отправилась в свой номер и Валентина, скромно прикрыв на всякий случай широким шарфом свою, не к месту, да и не ко времени расцветшую красоту.

Турецкий, заплатив за ужин, уходил последним. Он знал, что «ребята» подстрахуют Валю при необходимости, и потому сам внимательно следил за публикой в холле – немногими из тех, кто предпочитал эту тихую гостиничку, либо вкусный и не слишком дорогой ресторан при ней. Но никого подозрительного ни здесь, ни в холле он не обнаружил. Вполне возможно, что их временно оставили в покое. Или нечаянно потеряли из виду, но ненадолго, в этом можно было не сомневаться. Саша по себе знал.

Войдя в номер и закрыв его на ключ, который по въевшейся привычке оставил в скважине, он обнаружил, что Валя была готова решительно ко всему, но только не возвращаться, как договорились, к себе домой. Это обстоятельство не то чтобы как-то разочаровало его, но все-таки насторожило. Ведь не исключено, что Валина утренняя эйфория теперь может оказаться слишком уж заметной посторонним, ну, матери, в первую очередь, да еще, не дай бог, на кладбище… Вот ведь как неловко получится!

Нет, не смог он всерьез противостоять ее козырному аргументу, который сам же перед ней, кстати, и обозначил: разрешается сладко целоваться, но не более. А что там – более, и что – менее, кто определит, в конечном счете? Это уже – личная инициатива каждого. Вот так, и даже не думай сопротивляться, Сашенька! Хорошо, как ты сказал, и начнем с поцелуев, женщина только об этом и мечтает всю жизнь…

Лежавшая в кровати, Валя резко обернулась к нему и уставилась большими в полутьме, глубокими глазами. Они некоторое время смотрели друг на друга в упор. Потом она поднялась и села, медленно спустив свои роскошные ноги с кровати. Откинула простыню, и сомнения Александра на этом ее жесте закончились. Полностью обнаженная, будто уверенная в магическом действии своего тела, она пошла к нему, а он, не спуская с нее остановившегося взгляда, стал торопливо раздеваться. Потом они легли рядом, и Валя прижалась к нему горячим животом и почему-то ледяными ногами. Но уже через мгновение она решительно просунула под его голову гибкую, требовательную руку и, глубоко вздохнув, с отчаянным стоном впилась в его губы своими, источавшими сладковатый, ароматный привкус…

Кажется, мужчины все же немного перестарались, помогая красивой женщине освободиться от мрачных мыслей и скверного настроения. Она, конечно, ожила, посчитав, вероятно, что никакими слезами горю действительно не поможешь, значит, незачем и ставить перед собой невыполнимые задачи. Однако каким же прекрасным оказалось вдруг стремительное продолжение слишком затянувшегося поцелуя!.. Наверное, они оба уже слишком долго и нерешительно приближались к этой цели, потому что времени на размышления – так это или не так, хорошо или плохо? – они себе не оставили. Кинулись друг в друга с такой страстью, словно только и жили до сих пор сплошным ожиданием…

Пропал Турецкий…

Знал ведь заранее, что сопротивление бесполезно. И сам не желал сопротивляться. Да и как тут будешь, если, не отдавая себе отчета, он рванулся навстречу этой желанной женщине с потрясающей фигурой валькирии и «критической массой» нерастраченных эмоций? Уже не помня себя, сграбастал ее обеими руками, отдаленно услышал, как она снова призывно застонала, отчаянно забилась, и только тогда почувствовал, с какой медленной, томительной мощью, изогнулось под ним ее раскаленное, сильное тело…

Пропал, одним словом. Потерял себя, утонул, растворился, расплавился в желанной женщине…

Где-то около двенадцати, когда Саша и Валя, так и не разжав объятий, меньше всего думали о своих преследователях, в номере раздался телефонный звонок. Турецкий с недоумением посмотрел на аппарат, потом на расслабленную женщину, глаза которой в полутьме прикрытого салфеткой ночного светильника, светились «божественным» внутренним огнем, и поднял трубку. Он услышал торопливый и задыхающийся, словно от быстрого бега, страстный шепот Елизаветы Семеновны.

Первая мысль была такой: она с ума сошла от вспыхнувшего в недобрый час желания. Но скороговорка не совсем разборчивых слов, произносимых с придыханием, заставили Александра Борисовича напрячься.

– Владимир Афанасьевич, – почти рыдала от переполнявшей ее любви к постояльцу и от страха за его драгоценную жизнь хозяйка гостиницы, – приходили двое, проверяли списки проживающих в моей гостинице. Документы у них были из милиции. Но никто, кроме вас, их почему-то не заинтересовал. Они уже хотели стучаться к вам, но я заявила протест, указала на время посещения… Это противозаконно, пусть предъявят ордер на обыск. Ведь так у меня все постояльцы разбегутся! Я ни слова не сказала, с кем вы, Володя, а им пригрозила, что немедленно позвоню дежурному по городу, я знаю его телефон. А потом захотела еще вызвать и свою охрану. И они ушли, почему-то ругаясь. А может, это не милиция, а бандиты?! – пронзительным шепотом «высказала» она догадку.

– Спасибо, дорогая моя! – с чувством произнес Турецкий. – Не знаю, как вас благодарить! Поверьте, я не забуду оказанной вами услуги, поистине драгоценной для меня! До завтра, дорогая! – тоже с придыханием воскликнул он, и Валя посмотрела на него с откровенным изумлением:

– Это кто у тебя дорогая?!

«О-о, первые сцены ревности!». Но Александр, призвав все свое актерское мастерство, в комических красках описал свой разговор с хозяйкой при вселении в гостиницу. Дождался, когда Валя рассмеялась, и тут же стал серьезным:

– Валюша, милая моя, это очень неприятный симптом. То, что они нашли меня, – в порядке вещей. Мы об этом сегодня уже говорили. Но я совсем не хочу, чтобы при моих контактах с ними присутствовала ты – даже в качестве невольной свидетельницы. Это очень опасно. Поэтому рано утром, когда нормальные люди еще спят, я тебя отвезу домой, где ты и доспишь, – он с юмором посмотрел в ее глаза, – потерянное ночью время. Позвоним маме и предупредим. И в машине, запомни сразу, ни слова! Не исключаю, что они поставили в ней «прослушку», мы говорили с ребятами, если ты помнишь. А Коля просто физически не мог проверить ее…

– Ничего страшного, помолчим, если надо. Главное, что ты – со мной рядом…

– Слушай, а ведь у нас с тобой осталось не так уж и много времени, – с досадой сказал он, поглядев на часы, чтобы узнать, сколько времени до рассвета. – А мы ведем себя, словно ненормальные, оголодавшие дети, дорвавшиеся, наконец, до запретных сладостей!..

– Тогда не теряй его, – резонно укорила она. А потом, немного позже, добавила уже рваным, стонущим шепотом: – Я знаю, что веду себя неприлично, наверное, даже отвратительно, Саша… так нельзя, конечно, и завтра жуткий день… но иначе я просто не могу… я умру, я не выдержу, родной мой… я ужасно боюсь покойников… прости меня, пойми…

И он верил ей: Валя не лукавила, она действительно задыхалась от страсти, боясь вслух выражать свои эмоции. И дело тут, вероятно, было не в том, что она, наконец-таки, оказалась в объятьях человека, в которого была влюблена еще бог весть когда. Точнее, не только в этом, как понимал Саша. Но вот другого, более важного, он никак понять не мог: почему Гера был с женой так скуп на ласки, на любовь? Да еще с такой женой! Неужели его ревность, если он каким-то образом догадался о тайной любви Вали, доходила до такой крайности? Но ведь это же просто глупо! А самого Геру многие считали умным и проницательным человеком… И вот – поди ж ты! Странно…

Но теперь Турецкий утешал свою нравственность тем аргументом, что спит он не с женой бывшего сослуживца и приятеля, а с его вдовой, что далеко не одно и то же. А потом ему казалось, что такой неожиданный, в сущности, и резкий срыв в любовный штопор гораздо важней для Вали. Этой славной, этой удивительной женщине именно сейчас необходим был крепкий заряд уверенности в себе и отчетливого понимания того, что она по-прежнему, как в юности, хороша и любима, а все остальное – преходяще, каким бы трагическим оно ни было…

Произнося надгробную речь, – в качестве представителя Генеральной прокуратуры, – в которой он долго и подробно перечислял высокие заслуги покойного перед обществом и правосудием, Турецкий не забывал поглядывать по сторонам. Явных бандитов не было. Но они могли оказаться не здесь, а у выхода с кладбища. Значит, там ему надо появиться одному. Ну, или с могильщиком неподалеку, в форму которого переоделся Филя Агеев, – умудрился-таки достать их синюю куртку. Он и старые сапоги, и даже лопату отыскал где-то. Типичный такой представитель славного племени философов и пьяниц, верных слуг самого Харона, главного «паромщика на переправе», как с большим чувством поет о нем одна знатная певица, у которых за душой – ровным счетом ничего святого.

Другой «могильщик» в таком же виде, небрежно опирался на воткнутую в мерзлую землю лопату неподалеку от вдовы, опиравшейся на плечо матери. Обе были в черном. И «могильщик» не обращал на них никакого внимания, но Турецкий знал, что Коля тоже не упустит из виду ни одного постороннего движения, которое может быть обращено к скорбным женским фигурам.

Могилу окружали еще несколько человек. С двоими Александр Борисович уже познакомился: это были ребятки с местного телевидения, шеф Кати Молчановой – Дмитрий Николаевич Ушаков и сотрудник редакции новостей Петя Коржиков, как он попросту представился. Вроде бы они обещали Кате помочь, если вдруг понадобится, маму там подвезти, или сделать что-то другое. Ушаков держал перед собой диктофон, записывая «прощальную речь» известного московского «важняка», друга и соратника покойного. Может, для того, чтобы потом и Катя услышала. У них же свои подходы…

Был здесь еще и следователь городской прокуратуры Борис Егорович Нарышкин, специально прибывший на похороны, очевидно, в надежде на то, что именно здесь, во время гражданской панихиды, ему удастся установить причины покушения на жизнь Ванюшина. А может, он решил, что Турецкий в своей речи подскажет ему верную версию? Или это его прокурор Махотин прислал, видя бесперспективность расследования одними местными силами? Все может быть…

Следовало еще учитывать настырный интерес Краевского «окружения» к «секретной папке» Ванюшина. Подлинную ценность в ней представляли лишь те материалы, которые отсутствовали среди немногих оригиналов, оставшихся в сейфе прокуратуры и перешедших «по наследству» следователю Нарышкину – очевидно, для выяснения мотивов убийства Германа. Копии тех материалов, которые предусмотрительно снял Гера, также имелись в его «секретной папке». Вот их-то и решил Александр Борисович передать Нарышкину. Всерьез, без насмешки, мол, другого ничего и не было, стоило ли огород городить? «Щедрый» такой подарок решил сделать! Таким образом, до поры до времени и «тайна» папки будет сохранена, и рисковать из-за нее не будет необходимости. Ну а у тех, кто полезет за ней к Турецкому, можно будет серьезно спросить: что им здесь надо? Уж такие-то простенькие вопросы «ребятки» из «Глории» здорово научились «спрашивать».

К такому конструктивному решению сыщики пришли рано утром, после того как Филипп съездил за кошелкой на вокзал, и материалы ими были прочитаны, а Турецкий вернулся в гостиницу.

Ну а тетрадка – это вообще разговор особый. И о ней позаботился Александр Борисович. Рано утром, когда привез домой Валю, он устроился за компьютером и передал в Генеральную прокуратуру, на имя Меркулова, все содержимое и тетрадки, и свидетельств «жалобщиц», подвергнутых насилию. А оригиналы, возвратившись в гостиницу, оставил у Щербака. Так что пуст был во всех отношениях Александр Борисович, и не собирался этого скрывать, хотя такая ситуация могла усложнить его положение. Но тут расчет строился уже на Филиппе Агееве, который должен был весь начинающийся день постоянно находиться «на связи» с Турецким…

Присутствовали на похоронах также несколько мужчин и женщин, скорее, пожилого возраста, что выдавало их как соседей или знакомых Ксении Александровны. Они и Валю, оказывается, знали, здоровались с ней у входа на кладбище, когда она приехала вместе с матерью на такси, которое аккуратно организовал для них Щербак.

Значит, с этой стороны можно было не беспокоиться: народу достаточно, чтобы кто-то незнакомый вдруг решил «покуситься» на скорбную вдову.

Александр Борисович произносил долгую речь с умыслом: понимал, что, скорее всего, больше никто ничего говорить не будет, а на «скоростях» можно пропустить, не заметить тех, кто явится по душу Турецкого. И он продолжал старательно перечислять «громкие» дела и заслуги Германа Николаевича, отдавая должное и его семье, которая помогала ему в трудные минуты. Но все однажды приходит к концу. Турецкий произнес заключительную казенную фразу по поводу «спокойного вечного сна» и обернулся к агенту, ведущему церемонию. Тот понял, и началось персональное прощание…

Они явились, как и предположил Александр Борисович, к концу церемонии. Из глубины кладбищенской аллеи вышли двое мужчин средних лет, одетых вполне пристойно, если иметь в виду кладбище, и остановились, не подходя близко, но и не упуская провожающих из виду. Турецкий сразу «узнал» их и взглянул на Щербака, тот едва заметно кивнул, берясь за лопату, чтобы кидать землю на опущенный в могилу гроб. А Филя, как «старший» бригады «похоронных дел», подошел к Турецкому, чтобы с него получить за работу. Александр кивком поблагодарил его, протянул деньги и вместе с ними ключи от машины. Филипп отошел к одному из могильщиков и незаметно, чтоб не отвлекать того от работы, сунул деньги в его карман, а сам, воткнув лопату в землю, отправился в сторону кладбищенской конторы. Миновал двоих, стоявших посреди аллеи и внимательно наблюдавших за церемонией, незаметно для них «оставил себе на память» с помощью миниатюрного фотоаппарата, и спокойно отправился в сторону выхода. Затем, зайдя в подсобку, переоделся, оставил форму и вышел другим человеком. Который, проходя мимо большой черной машины и не обнаружив ней водителя, на секунду задержался, даже присел возле нее на миг. А затем он сел в машину Турецкого и отогнал ее в сторону от «беэмвухи» с номером, уже известным ему от Александра Борисовича. Все ясно: одна шайка-лейка действует. Значит, и заказчик один. О чем Филипп тут же сообщил Щербаку, а тот, в свою очередь, будто машинально, кивнул Турецкому. Что ж, можно сказать, операция началась.

Подходя к вдове и ее матери, чтобы открыто выразить свое глубокое соболезнование по поводу безвременной потери, Саша наклонился, пожал и поцеловал Вале руку и негромко сказал:

– Незаметно постарайся взглянуть назад, не те ли это, кто побывал у вас? Мне не говори, только кивни.

А тут как раз и сзади подошел Нарышкин, чтобы тоже посочувствовать родственникам. Валя обернулась к нему и поглядела исподлобья на двоих в аллее. И тут же отрицательно качнула головой. Ну, правильно, понял Турецкий, они тоже не дураки, чтобы вот так, запросто, «светиться». Но это определенно за ним. Он повернулся к Ушакову, которого сам же назначил за старшего.

– Дмитрий Николаевич, сделайте одолжение, помогите еще немного в одном вопросе, надеюсь, последнем. Там заказано кафе, Валентина Андреевна знает. Автобус тоже заказан, так что надо туда подъехать и подвезти провожающих. Не откажите в любезности. А мне необходимо ненадолго отлучиться по делу, и я чуть позже появлюсь. Не возражаете? Личная просьба.

Заметил, что Валя посмотрела на него с тревогой, – зря она демонстрирует свое внимание, договорились же… Однако, что поделаешь, женщина ведь… И ему пришлось кивнуть ей с легкой улыбкой и жестом показать необходимость отлучиться.

Фили не было видно, значит, он уже занял свою позицию. Что ж, тем лучше. Турецкий аккуратно положил букет живых цветов на могильный холм и пошел к выходу из кладбища, прямо на тех двоих, якобы ничего не подозревая.

Они расступились зачем-то, пропустили его и затем окликнули:

– Господин Турецкий?

– Да, что вам угодно? – теперь уже Александр Борисович имел все основания в упор разглядеть их, что он и сделал – нарочито внимательно.

– С вами хотел встретиться для важного разговора один человек, – сказал низким голосом тот, что был постарше, наверное, ровесник Александра.

– Я знаю его? – с иронией спросил Турецкий.

– Да, разумеется. Но встретиться не здесь, – мужчина обвел ироническим взглядом ряды могил, – а в его доме. Это недалеко. Он понимает, что у вас ответственный день и не станет вас надолго задерживать. Если не возражаете, проедемте с нами?

– А, я все понял. Конечно, о чем речь… Корней Петрович, надеюсь, хорошо себя чувствует?

Турецкий усмехнулся и подумал, что говоривший, скорее всего, адвокат Краева. Или кто-то другой, но не менее ответственный, из полковничьего ближнего окружения: одет чисто и со вкусом, не провинциальным, кстати. В распахнутом пальто видны дорогой костюм и явно французский галстук, – уж в этом-то его как-никак научила разбираться супруга Ирина Генриховна, старательно прививавшая непослушному мужу хороший вкус. Не будь ее, Саша так и бегал бы в удобной, поношенной ковбойке.

– С ним все в порядке, – натянуто любезно усмехнулся «адвокат», как окрестил его Турецкий. – Прошу, машина ожидает у выхода…

Садясь на заднее сиденье рядом с «адвокатом», Александр Борисович «случайно» обратил внимание на то, что его «хонда», находившаяся не там, где он ее оставил, а значительно дальше, тронулась с места.

Ехали молча, да и о чем говорить? О черном «БМВ», номер которого Турецкий уже знал наизусть? Смешно. А, впрочем, становилось ясно, что Краев и не пытался ничего скрывать от него, значит, твердо уверен в своей силе. Это хорошо: с уверенными в себе легче воевать. Они не сомневаются там, где следует сперва подумать, зачем противник так охотно ввязывается в драку? Увы, общая ошибка «господ влиятельных кротов», – Александр Борисович вспомнил неожиданно один из любимых «мультиков» дочери – про Дюймовочку.

«Надо бы поговорить, – думал он между тем, – Филя наверняка успел подсуетиться… Вот и посмотрим сейчас…»

– Далеко еще? – обернулся к «адвокату».

– Нет, не очень, минут пятнадцать. Это за городом. Но глаза вам завязывать я не собираюсь, – тот усмехнулся. – Как и выяснять, с чьими документами поселился в «Орионе» один московский частный сыщик. Все в шпионов никак не наиграетесь?

– Да о чем вы? Исключительно, от вас прятался, чтоб работать не мешали, не похищали, как заложника.

– А в этом нет ни малейшей нужды… Дело добровольное…

– Принудительно добровольное, так вас надо понимать?

– Да как хотите, так и понимайте, – снисходительно и без всякого почтения бросил «адвокат». – Один не захотел, так его только что похоронили… – Он с насмешкой взглянул на Турецкого.

Нет, на подобные ходы требовалось отвечать, причем, жестко, чтоб отбить охоту «шутить».

– Поучительный пример… Но, увы, от пули киллера никто из нас больше не застрахован. Это ведь сегодня всех касается. В том числе и вас, да и вашего полковника – тоже. Бывшего, ко всему прочему.

Турецкий хмыкнул и посмотрел на «адвоката», у того напряглись скулы, но он промолчал. Однако долго не выдержал, видно, не так был воспитан:

– Ну, конкретно вас это вряд ли коснется. Есть куда более удобные мишени. И похищение, как вы изволили выразиться, тоже достаточно условное. Сами сели, сами поехали. Вот если б увезли с поминок, тогда другое дело. Наверняка ведь вдова окажется сговорчивее, не так ли?

Он с откровенной насмешкой посмотрел на Турецкого. И теперь пришла очередь Александра Борисовича подвигать скулами: он вспомнил некоторые «картинки» из свидетельств изнасилованных женщин, и понял, кто руководил операциями бандитов. Помимо Краева, который предпочитал это делать с женщинами прямо в доме очередного покойника, сразу после похорон. То есть давал вдовам возможность немного опомниться, прежде чем перейти в его руки. Или, при их сопротивлении, к бандитам.

– Тем более что она, насколько стало известно, – ухмыляясь, продолжал «адвокат», – либо собирается, либо уже разорвала с вами контракт, не так ли? О, это женское непостоянство!..

А ведь – точно адвокат, если судить по его «изволили выразиться». Тем лучше, запись-то наверняка идет. Вот и будет очень «симпатичный» материалец для местного телевидения – острый и с гнильцой, самое то, что просит массовый зритель.

– Насчет вдовы, я думаю, вы ошибаетесь. У нее характер Германа Николаевича, я супругов с молодости знаю. А потом похищать женщин, хоронящих мужей, – последнее дело даже для таких отпетых, как вы тут… Подобного, насколько мне известно по личному, представьте, опыту, даже моджахедам не приходило в головы. Да, не завидую я вам… Что же касается вашего непосредственного указания ей по поводу того, чтобы со мной был разорван контракт на поиск убийцы, тут можете успокоиться. Я понял ее опасения и вернул Валентине Андреевне подписанный ею и нашим агентством договор, и она завтра, если уже не сегодня, с удовольствием и нетерпением покинет ваш излишне гостеприимный город. Но я-то действую здесь вовсе не по ее заказу, а по указанию Генеральной прокуратуры, прошу не путать.

– Да ладно, вам, – презрительно отмахнулся «адвокат», – кто не знает, что вас еще полтора года назад поперли из Генпрокуратуры?

Турецкий непринужденно рассмеялся, чем поставил своего соседа в тупик.

– Ай-я-яй! Стыдно такому, возможно, и опытному адвокату, по местным, разумеется, меркам, покупаться на детские розыгрыши!

– С чего вы взяли?.. Кто – адвокат? – не «окрысился», но тихо обозлился сосед.

– Да вы, вы… Я ж вашего брата столько перевидал на своем веку, что даже угадать могу, кто почем берет за оказание клиенту особых услуг. Сверх таксы. И вы – далеко не исключение! Бросьте трепаться и пойдите к черту!..

Александр Борисович откинулся на спинку сиденья: все, что его интересовало, он практически узнал, теперь можно и помолчать. Ситуация прояснялась. Краев угрожать поначалу не станет, предложит поторговаться. Либо будет навязывать свою волю. А угрозы – это уже в конце, если не договорятся. А почему бы и не договориться? Ну, скажем, пойти на вынужденные уступки? Кто может помешать, этот дурак, что ли?..

Кстати, хорошая, «круглая» сумма здешней прокуратуре окажется далеко не лишней, а передачу полученной «взятки» можно будет красиво оформить с помощью того же Димы Ушакова, как он предложил запросто его называть. Кажется, сей теледеятель далеко не равнодушен к своей сотруднице, осваивающей в настоящее время побережья и пляжи южных морей. Он во всяком случае настойчиво интересовался, встречался ли с ней в Москве Александр Борисович и какое у нее было настроение перед отлетом? Заботливый… Да явно заинтересованное лицо, вот и пусть помогает… А что, надо будет обсудить такой вариант с Костей, интересно, что тот посоветует?..

Корней Петрович оказался полноватым и вальяжным шестидесятилетним, или чуть старше, мужчиной, – с вполне впечатляющей внешностью провинциального успешного бизнесмена. Но глаза были небольшие и смотрели остро и недобро – на протяжении всей «беседы». Адвокат, в чем окончательно убедился Александр Борисович, оказался рядом, словно фиксировал для истории каждое слово, каждый жест хозяина» и его «добровольного гостя».

Как и предполагал Турецкий, разговор, без всяких обиняков, сразу зашел о деле, которым занимался Ванюшин, то есть покушением, а затем и убийством в больнице Неделина. Ничто иное не интересовало Краева. Даже убийство следователя Ванюшина, будто вопрос об убийцах был уже им давно решен.

Проще говоря, Краев, уверенный, что никто их разговора не слышит, взял, что называется, с места в карьер. К тому же Александра Борисовича тщательно обыскали при входе двое «молодцов», которые наверняка и были либо киллерами, либо теми, кто приносил взятку Вале. Они, естественно, ничего на следователе из Москвы не нашли. Турецкий и не сопротивлялся, просто смотрел на них насмешливо и молчал. А чего он мог говорить им? «Вопросы спрашивать?»

Александр Борисович понял еще один момент, который показался ему очень важным. По его мнению, отставной полковник милиции готов был заплатить за все материалы, добытые Ванюшиным, приличные деньги, на которые вдова, которой так активно сочувствует господин Турецкий, существовала бы безбедно. Это означало, что Краев все-таки боялся чего-то. Но чего?.. А вот намек на «сочувствие» был понятен. Наверное, именно это они вчера и проверяли: у него ли в номере Валентина, если знали, что дома ее нет. Ну, и узнали, и что?.. Главное сейчас не в этом, а в том, чего побаивается Краев? Значит, известно кошке, чье она мясо съела…

А вот это, по идее, могли узнать только «ребятки», которые собирались тайно встретиться с Нелли, вдовой Неделина, о которой они ухитрились узнать еще утром. И надеялись расположить ее к себе. Правда, лучше всех это мог бы сделать Филя, – женщины на него реагируют обычно как-то неадекватно, и довольно быстро затаскивают невидного внешне, но весьма хваткого сыщика прямо в постель. Особый талант иметь надо, понимал Турецкий. Там-то многочисленные «верные подруги» и умудрялись раскрывать перед ним такие тайны, на что в других обстоятельствах не решились бы и под страхом публичного позора. Отменное качество для сыщика…

И что же готов был отдать Краев? Чем пожертвовать? Оказалось, что с нравственностью, даже бандитской, у него совсем плохо: он откровенно и цинично пообещал Турецкому сдать обоих киллеров, которые «прокололись» дважды. Они должны были Неделина убить, а вот следователя только ранить. А вышло у них все наоборот. Что подтвердил и адвокат, к которому якобы за подтверждением своих слов тут же обратился Корней Петрович.

Краев говорил совершенно спокойно, будто перед ним сидел не следователь Генеральной прокуратуры, а случайный слушатель, которого нет нужды стесняться. Ну да, ведь никаких средств для звукозаписи у гостя не обнаружили, так действительно, чего ж опасаться? Или – кого?

– Я так понимаю вас, Корней Петрович, – сказал Турецкий после недолгого раздумья, – что следствие обнаружит парочку трупов, а при них оружие, из которого были убиты обе последние жертвы? Неделин и Ванюшин?

– Мне известно, что вы – умный следователь. Иначе бы вас ни за что не отпустили из прокуратуры, – сомнительно сострил Краев. – Так договоримся? В конце концов, вам-то что за дело до наших внутренних проблем? А свое дело вы провернете. И симпатичная вдовушка, как я знаю, питает к вам некоторые чувства, так что мне не стоит, наверное, мешать ей проявить их в отношении вас до конца, верно?.. Я не ханжа, поверьте, но, с другой стороны, вовсе не хотел бы рисовать перед вами непристойные «картинки» ее, вполне возможного, куда более чем тесного общения с беспринципной, в некоторых смыслах, братвой… Правда, поверьте, я знаю, о чем говорю. А вы – нормальный мужчина, которому не чужды ни сильные страсти, ни сожаления, ни огорчения. Так зачем вам?.. Ну, что скажете? Материалы-то ведь у вас, никто вас за язык не тянул. Отдайте и улетайте с богом, выполнив свое задание. А мы еще и в средствах поможем, чтобы вашу нравственность не слишком напрягать.

– Забавно… – пробормотал Турецкий.

– В каком плане?

– В плане – «заманчиво». Да и выбора, похоже, нет.

– Вы поступите предусмотрительно, если быстро согласитесь. Но не пытайтесь финтить.

– А что, это еще возможно? – Турецкий ухмыльнулся и отрицательно покачал головой.

– Вы правильно оцениваете ситуацию.

– Я – да, а вот вы, по-моему, нет. Предлагая мне взятку за дальнейшее неучастие и молчание, вы рискуете вытянуть пустышку. Мне не выгоден, конечно, такой вариант, взятка может оказаться неадекватной, – он непринужденно рассмеялся. – Вроде как деньги взял, а надежды не оправдал. Дело-то в том, что больше нет при мне никаких материалов. Я эту папку перед похоронами передал следователю Нарышкину, которому прокурором поручено расследование обоих убийств. Поэтому, если у вас имеется выход на него, – Турецкий заулыбался, – обращайтесь. Вы ж, насколько я понимаю, всесильны здесь, так позвоните и спросите у Нарышкина. Вам он наверняка не откажет. А, вообще-то говоря, не знаю, Корней Петрович, сколько его совесть стоит, вам видней, но моя – дорого.

– Хм… интересный получается разговор, – усмехнулся Краев и задумался. – А что в материалах есть такого, что представляет серьезный интерес для следствия?

Александр Борисович пожал плечами.

– Протоколы допросов свидетелей. Тут Герман преуспел, но они могут и не иметь ровным счетом никакого значения. Это если будут «обнаружены», вы понимаете, трупы исполнителей. Правда, эти материалы, пожалуй, в умелых руках выведут на заказчика. В умелых, я подчеркиваю. А здешние мои коллеги вряд ли поднимут такую проблему, я уже убедился после ряда бесед с ними. И Москва им, скорее всего, не поможет. Так что сами смотрите… Моя же миссия, если будут названы исполнители, на том и закончится. Так стоит ли нам с вами огород городить?

Турецкий понимал, какие материалы должны вызвать у Краева конкретный интерес. Это и упоминание о вдове Неделина, и нотариуса Шевлакова, который знает гораздо больше, чем ему положено, и показания женщин, ну, и некоторые наметки по поводу дальнейшего расследования. Но подставлять всех этих людей Турецкий не собирался. А вот если трупы обнаружат, – это даже необразованному в юридическом отношении человеку понятно, – дело будет прекращено в связи со смертью исполнителей обоих «заказов».

Александр Борисович сейчас размышлял об этом холодно и бесстрастно, так как понимал, что слово у Краева с делом не расходится, и трупы киллеров-неудачников наверняка уже лежат где-то «готовенькие», потому и думать о них нечего. Одним словом, решил Турецкий, этот Краев способен понять, на что способен опытный следователь, если его не остановить, неважно чем: взяткой или пулей. Предпочтительнее, первое. Так и он сам будет уверен, что избежал опасности: собственное спокойствие, даже временное, иной раз дорогого стоит…

Краев медлил, принимая решение. Потом поднялся и, ни слова не говоря, лишь махнув рукой адвокату, удалился с ним в соседнюю комнату, прикрыв дверь. Турецкому ничего не осталось, как попытаться, наконец, осмотреть помещение – большую комнату, почти зал, с антресолями по окружности второго этажа. Дворец, да и только. Но – неуютно, вот она, печальная судьба всех нуворишей. Скучно господам, потому и развлекаются, сходят с ума от «размаха» разве что во всяких там Куршевелях, дома – скучно, никакие девки не скрасят одиночества. А с огромными деньгами человек всегда одинок. Никому не верит. Всего боится, хотя бояться вроде и нечего. Ничего не хочет, ибо любое желание немедленно исполняется, а это уже неинтересно, вот так…

– Захотят проверить и поискать, ну что ж? Пусть. Одна-то ведь попытка у них вчера вечером провалилась… М-да, ну, ладно…

Филя должен был услышать.

Хозяин не задержал гостя надолго, скоро появился с небольшим портфелем. За ним шел адвокат. Сели, и жестом хозяин предложил присесть и Турецкому, который осматривал большую картину на стене: явно украденную в каком-то музее, судя даже по старинной раме.

Александр Борисович подошел к своему стулу и сел, очевидно, ожидался впечатляющий финал.

– Я много знаю о вас, Александр Борисович, – почти по-домашнему начал Краев.

– Не могу похвастаться тем же, Корней Петрович, – учтиво отозвался Турецкий.

– И хорошо, значит, можем договориться. Какими бы материалы ни были, они все равно представляют определенный интерес для прокуратуры, возбуждать который мне совершенно ни к чему. Я готов поверить вам, но хочу быть уверенным, что вы не водите меня за нос.

– Сделайте одолжение, – равнодушно ответил Турецкий. – Но как вы собираетесь проверять? Снова пришлете в гостиницу своих молодцов для проведения обыска? А если их гостиничная охрана не пустит? Как вчера, – тут он засмеялся и посмотрел на адвоката, заметив, как тот нахмурился. Может, это его и не пустила несговорчивая и заботливая хозяйка гостиницы в номер «Владимира Афанасьевича»?

– Не волнуйтесь, в вашем присутствии, Владимир Афанасьевич, – Краев словно прочитал его мысли и насмешливо хмыкнул: – никто их не задержит. А я должен убедиться в том, что лично вы больше не будете фигурировать в расследовании, которое, надеюсь, на этом акте и закончится. И ваше присутствие в городе, видимо, в этой же связи станет совсем необязательным. Полагаю, что уже сегодня, максимум завтра, вы можете спокойно вылететь в Москву, прихватив с собой и вдову, которая будет вам за это только благодарна. Она ведь уже получила свою долю, верно? И не сильно протестовала. Очевидно, это вы ее убедили не делать глупостей, и правильно. Молчание еще никому не вредило, так, я слышал, говорили древние мудрецы.

– Не совсем точно. Это сказал генерал ордена иезуитов Игнацио Лойола. «Ничто, о чем я промолчу, мне не повредит». Он не древний, но достаточно старый. И умный, – Турецкий ухмыльнулся.

– Сами, что ль, читали?

– Да.

– Ну, что ж, пусть так. Спасибо за подсказку. А поедете вы вот с этим господином. Как вы проницательно догадались, он действительно мой адвокат. И в его портфеле деньги. Как вы понимаете, хорошие. Дома сами посчитаете. Согласны?

– А что мне еще остается?

– Это правильно. Мы живем в коммерческий век, некоторые, привычные прежде понятия сместились, на первый план вышел индивидуальный человеческий фактор. Это приходится учитывать. А то, что вы – частный сыщик, а не государственный, делает вам честь. Мне приятно, что мы поняли друг друга. И надеюсь, что следующая наша встреча, если она состоится, пройдет в иных условиях и с другим настроением. Портфель мой помощник передаст вам в гостинице, и – счастливого полета. Не забывайте, Александр Борисович, главного фактора: благополучие семьи, родных и близких, да и просто любимых женщин, к примеру, сейчас – самое важное в нашей с вами жизни.

– Именно эти обстоятельства и заставили меня принять ваше предложение.

– От которого вам трудно было отказаться, – с «юморком» вставил адвокат.

Турецкий холодно посмотрел на него, как умел это делать при встречах с матерыми преступниками, и ничего не ответил. Краев руки не протянул, гость, естественно, тоже. Так и расстались, кивнув друг другу.

Александр Борисович ехал в город снова в той же машине. Но думал сейчас лишь об одном: как быстро среагируют ребятки? Он дал им подсказку, теперь была важна их своевременная реакция.

– Сумма-то хоть приличная для следователя моего уровня? – небрежно спросил он у адвоката.

– Вполне, – холодно ответил тот.

– Не знаю, – с сомнением протянул Александр Борисович, – какой интерес у Краева к этим материалам? Там же фактически нет ничего достойного его внимания. Все в основном по убийству Неделина. Свидетели, врачи… Это же все известно… Да, послушайте, я надеюсь, что сам факт передачи мне денег не будет фиксироваться документально? В противном случае, я отказываюсь от сделки подобного рода, мне собственная честь, знаете ли, дороже, да и с сыскной практикой завязывать я вовсе не собираюсь…

Адвокат промолчал, а потом, словно нехотя, выдавил:

– Да все нормально. Раз договорились, слово надо держать.

– А я разве против такого договора? Вынудили. Ну, и черт с вами, с вашим городом и вашими проблемами… А странное это похищение, не правда ли, господин адвокат? Вы со всеми так решаете свои вопросы? Я имею в виду, настолько цивилизованно?

– Слушайте, не морочьте мне голову, – будто обозлился тот. – Сделано и – сделано. Может вас обрадует, что лично я был против. Благодарите полковника, он, оказывается, слышал о вас и уважает.

– Ну, и на том спасибо, – Турецкий с иронией взглянул на него, безнадежно вздохнул и замолчал. До самой гостиницы…

Войдя вместе с адвокатом и водителем машины в свой номер, он достал из шкафа сумку и передал ее «гостям». Те порылись, потом заглянули в шкаф, в ящики стола у окна, – но больше для проформы, как увидел Турецкий.

– А в том доме? – кивнул в сторону адвокат.

Турецкий понял, о ком речь, и пожал плечами.

– Могу дать слово, что им о содержимом папки вообще ничего не известно. Но если не верите… – он снова пожал плечами. – Все, о чем я говорил Корнею Петровичу, в руках Нарышкина.

– Хорошо, – кивнул адвокат. – И здесь – все, – он кинул на стол портфель. – Вот еще, – достал из кармана конверт. – Здесь три билета на самолет в Москву. Будет лучше, если вы улетите сегодня, и этим снимете некоторое напряжение в городе. Или перенесите отлет на утро. А данные о трупах получите через часок по вашему мобильному.

– Дать номер?

– Не надо, он нам прекрасно известен, – ухмыльнулся адвокат.

– А этих не жалко? Люди ведь, какие-никакие…

– Работать надо чисто, – бросил адвокат и вышел, не прощаясь.

Турецкий дождался, когда шаги в коридоре стихнут, и сел на кровать, не притрагиваясь к портфелю.

Вошел Филя и спросил:

– Все по плану?

– Если вы слышали… – Турецкий кивнул на стены. – Проверили?

– Шутишь, Борисыч, – подмигнул Филя. – Портфелочку ручками не трогал? – он кивнул на стол.

– Что я, самоубийца?

– Колька звонил: тризна еще не закончилась. Может, подъедешь?

– Теперь не уверен. Мне Ушаков нужен, и не один. И часа полтора свободного времени, не больше, чтобы встретиться с прокурором.

– Я тебе скажу, как тот раввин из конца семидесятых прошлого века: «Что бы нам ни говорили, а ехать таки надо…» Но можно и завтра, раз это не противоречит выдвинутым условиям. Давай сюда, я обменяю на завтра, – и он забрал конверт. – Ты, надеюсь, не сильно возражаешь? – он подмигнул, и оба легко рассмеялись.

– Не угадал, а такой сообразительный. Ехать, как ты выразился, надо. Но не завтра, и не в девять вечера, как указано в билетах, а гораздо раньше. Ты позвони Николаю, а тот пусть скажет Вале, чтоб они быстро «закруглялись» с поминками, мол, самолет на Москву не ждет, билеты куплены на… На какой час ты можешь поменять?

– Даже так? – Филипп задумался. – Тогда не буду терять времени, позвоню из порта, тут недалеко, за полчаса управлюсь, у них, я смотрел, рейсы на Москву чуть ли не каждый час, весь же Кавказ летает…

– А Коля пусть отвезет их домой и быстро поможет собраться, после чего сам же и отвезет их в аэропорт, а я примчусь прямо к рейсу.

– Похоже на непредвиденную ретираду, коллега? – Филя озадаченно хмыкнул.

– Более того, на самый унизительный побег.

– Ну и ну… – Филя был явно озадачен. – А причины?

– Непредвиденная реакция наших фигурантов. Но об этом – позже, с твоего позволения. И еще, Филя, было бы очень уместно, если бы ты еще сегодня сумел встретиться с Неделиной, а Коля – с Шевлаковым. У меня уже не получится, глаз не спустят. И мы бы потом «обменялись», по телефону, разумеется. Из Москвы.

– Так моя уже запланирована, – ухмыльнулся Филипп и посмотрел на наручные часы: – Через два часа, чтоб ближе к темноте и без опоздания, видно, боязливая вдовушка предпочитает вести переговоры под одеялом. – Филя тяжко вздохнул. – С ней, похоже, случилась та же история, что и с остальными женщинами, которые привлекли на похоронах внимание этого Краева. Хотел я поменяться с Колькой, но тот забастовал. Это у тебя, Филя, говорит, нет принципов, а у меня… и пошел, и пошел… Скучно, девушки, как заметил классик… Думаю, что моя вдовушка, в отличие от уже известной нам, будет долго плакаться в жилетку, а потом горе ее отпустит, и она позабудет свои мытпрства… А у кого я оставлю ваши билеты, позвоню и скажу? Ты, надо полагать, сюда больше не вернешься?

– Думаю, нужды не будет.

– Тогда давай и сумку, кину в камеру хранения, а номер ячейки напишу на билете.

– Это было бы вообще идеально.

– Я уже так и чувствую. Но тебе придется обойтись без «тачки», иначе я нигде не успею.

– Вопросов нет, потом сам сдашь, вот адрес салона.

Турецкий достал из кармана квитанцию из салона проката и передал Агееву, а потом стал быстро забрасывать в сумку свои вещи.

Глава девятая

Побег

Смирившаяся с необходимостью срочно покинуть давно обжитое и привычное место жительства, пусть и на некоторое время, Ксения Александровна, пригорюнившись, сидела возле иллюминатора и с тоской смотрела на неприютную землю, темневшую в разрывах между облаками. По земле уже «шествовали» сумерки, а над облаками вовсю светило заходящее солнце. Турецкий прекрасно понимал ее состояние, но пока ничем утешить не мог. Валя, сидевшая между ним и матерью, чтобы не отвечать без конца на недоуменные ее вопросы, положив голову Саше на плечо, делала вид, что подремывает.

Необходимость присутствия матери в Москве легко оправдывалась тем, что дочери ее после смерти мужа будет на первых порах очень трудно одной. Тем более что другая дочь в настоящее время – на краю земли, и вернется не скоро, значит, и ухаживать за ней пока нет необходимости.

Это была внешняя сторона дела. А суть же заключалась в том, что очередной демарш, который предпринял Александр Борисович, мог снова поставить под угрозу жизни обеих женщин. За себя Турецкий не боялся, но женщинами рисковать не желал.

После ухода из его гостиничного номера адвоката, разговора с Филей и пространной беседы с Москвой, с Костей Меркуловым, он созвонился с Димой Ушаковым, сообщив тому, что имеется зубодробительный, «гвоздевой» материал. Но понадобится еще и оператор, который должен будет все это запечатлеть в прокуратуре, куда им и следует срочно подъехать. И пока те созванивались и ехали, Александр Борисович договорился о встрече с прокурором Махоткиным, с которым, в свою очередь, созвонился Константин Дмитриевич и прояснил тому ситуацию. Словом, не прошло и часа, как в кабинете прокурора собралась «интересная» компания. Махоткин, уже зная, о чем пойдет речь, пригласил следователя Нарышкина и эксперта-криминалиста. Присутствовали также шеф городской программы телевизионных новостей и его оператор. Нашли и понятых, необходимых при вскрытии портфеля, который привез в прокуратуру Турецкий, аккуратно завернув его в целлофан.

Покидая гостиницу и памятуя о том, что обижать женщин – великий грех, Александр Борисович не преминул заглянуть, буквально на бегу, к Елизавете Семеновне, очень раздосадованной неожиданным отъездом симпатичного москвича. Но Турецкий с такой неожиданной для хозяйки храбростью и нескрываемой страстью «нанес» ей несколько обжигающих поцелуев, в основном, в глубокий вырез между двух впечатляющих холмов на груди, что «южная красотка» вмиг утонула в грешных мыслях. И совершенно упустила тот момент, когда внезапно возникший в ее уютном кабинетике «ах, Вовочка!» так же стремительно исчез из ее поля зрения и осязания.

Спектакль сыграли в лучших традициях русских провинциальных театров. Турецкий говорил в камеру, эксперт работал, снимая отпечатки пальцев с портфеля и пачек денег, извлеченных из него, прокурор неодобрительно качал головой, а Нарышкин сидел с выпученными глазами. Теперь, понимал он, папка с материалами, переданная ему Турецким, становилась опасной, как граната с вырванной чекой, – и держать трудно, и бросить некуда. Но все это были уже мелочи жизни.

Неожиданно эксперт-криминалист сделал существенное открытие: все деньги, на сумму 100 тысяч американских долларов – во столько оценил Краев «потерянную невинность» Турецкого, оказались меченными флюоресцентной краской. И это обстоятельство надо было понимать так, что господин бывший полковник милиции желал своим «малоблагородным „поступком“ застрелить двух зайцев: и широту души продемонстрировать, и убрать с дороги наглого московского „следака“, торжественно пообещавшего посадить его. Но, увы, пальцы предусмотрительного Александра Борисовича не „засветились“. А вот к господину Краеву немедленно возникли резонные вопросы: откуда у него появились „меченые“ купюры, используемые исключительно в спецоперациях. Вопрос, как сказано, конечно, интересный. Но задавать его Корнею Петровичу Турецкий не собирался, оставив право осмысливать возможные ответы городской прокуратуре и лично Евгению Михайловичу Махоткину. Самому же Александру Борисовичу вполне достаточно было факта несанкционированного использования спецсредства частным лицом.

Похоже, Краев потерял контроль над собой и своими действиями. Либо был абсолютно уверен в собственной неуязвимости.

Договорились о главном: репортаж из прокуратуры выйдет в эфир в вечерней программе. А до того о нем никто не узнает, чтобы потенциальные жертвы могли спокойно покинуть город.

И вот уже до передачи оставались считаные минуты. Но самолет успеет приземлиться, а Валя с матерью окажутся уже дома, пока до господина Краева дойдет понимание того, какая бомба разорвалась над его головой. Если, конечно, кто-то не успел предупредить его, а он не принял соответствующих «тормозящих» мер. Он же утверждает, что все может! Сам прокурор вряд ли это сделает, не в его интересах, но вот следователь Нарышкин – вполне способен на подобный «подвиг».

Естественно, что ни Валя, ни Ксения Александровна ничего не знали о том, какой «финт» выкинул Саша, хотя его и предупредил Краев насчет того, чтобы он «не пытался финтить». Собственно, в этом недвусмысленном предупреждении и заключалась, в первую очередь, причина столь срочного вылета «всей семьи» в Москву.

Но ведь таким образом, в буквальном смысле, исполнялось требование, господина Краева. Отдельные фрагменты из аудиозаписи диалога бывшего полковника со следователем по особо важным делам также фигурировали в репортаже, недвусмысленно указывая на прямого заказчика «громких» преступлений. Да, конечно, и эти улики были добыты несанкционированным оперативным путем, но от этого они не становились фальшивкой, а общественное мнение с успехом заменило бы любые санкции. Кроме того, программа новостей собиралась на следующий день прокомментировать данный репортаж впечатлениями губернатора, если удастся, либо кого-то из ответственных лиц из его администрации и руководства областного управления внутренних дел. Массированный такой подход к частному, вроде бы, факту предполагал и соответствующую реакцию в городе. И тем не менее отлет в Москву был вынужденным бегством, как и дальнейшая охрана лиц, причастных к этому делу.

Об этом теперь и были все мысли Турецкого. Но отчасти интуитивно, возможно, понимала ситуацию, судя по ее настроению, лишь Ксения Александровна. В головке же Вали, беспечно лежавшей на плече Саши, если и крутились какие мысли, то наверняка никак не связанные с уже завершенным, по ее мнению, уголовным делом.

Счастливая женщина, ей вполне хватало такой вот близости любимого человека, и она, не задумываясь о перспективах, была действительно счастлива самим моментом сбывшегося желания. Почему только мама этого не понимает? Да, скорее всего, мама с ее несовременным взглядом на вещи и на взаимоотношения мужчины и женщины, не одобряет того, что произошло с ее дочерью. Но в еще большей степени то, к чему дело может пойти. Ну, что поделаешь, все ее помыслы были, естественно, направлены в одном направлении, обозначенном словами: «счастье дочери». Только что-то не виделось ей этого в ближайшей перспективе…

Валя понимала, конечно, о чем больше всего думает мать и о чем совсем не думает Саша. Легче от такого понимания не становилось, но не было и горечи разочарования. Она время от времени бросала ласковые взгляды на озабоченного Сашу, и не понимала, что еще может его заботить?

Турецкий же размышлял о том, как неприятно будет нынче вечером Корнею Петровичу, у которого разочарование в Турецком, принятым им с таким гостеприимством и даже с добродушием, ляжет тяжким камнем на душе. Вот, мол, акт добра попытался совершить, а в ответ – такая отвратительная неблагодарность. И куда смотрели эти сопляки-охранники?! Неужто прав оказался «ручной» адвокат Воропаев, который настойчиво советовал покрепче прижать москвича? Взять ту же бабу в заложницы и поставить его перед свершившимся фактом: попользовался, дай и другим! А что бы он сделал? Да в лепешку бы расшибся, чтобы спасти ее. А так – договоры, разговоры… бесполезная болтовня, одним словом.

Нет, удар, нанесенный Краеву, конечно, сильный, но не смертельный. Странно еще, что прокурор согласился участвовать в этой акции. Но тут, наверное, надо отдать должное Косте, умеет он разговаривать с этой публикой на местах. Опять же и с Махотиным там, в городе, ничего не сделают, ничем он особо и не рискует: Генеральная прокуратура, в данном случае, за него и решает, и расписывается. А с упрямыми телевизионщиками нынче расправиться довольно трудно, хотя их, возможно, спасает только сенсационность материала. Да и центральное телевидение наверняка подхватит эстафету: убит-то ведь московский следователь.

А вот как отреагирует власть предержащая, неизвестно. Ушаков и сам не уверен, что адекватно. Однако же пошел на риск, толковый парень. Да Катька, по правде говоря, того и стоит. Дай им бог удачи…

Но из всего «вышепередуманного», как понимал Турецкий, пока можно сделать лишь один вывод: битва с Краевым только начинается. Тот не спустит такой для себя «конфузии» и попытается принять ответные шаги. Не исключено, что в городе ему, по большому счету, мало что грозит, наверняка «сильные мира сего» прикроют его, попытаются спустить разоблачительные факты на тормозах. Найдут других экспертов, которые станут всерьез доказывать, что продемонстрированные фрагменты аудиозаписи – фальшивка, а «меченая» взятка подстроена прокуратурой нарочно, чтобы обвинить и унизить достойного человека. И остается только догадываться, в чьих интересах это делается. В самом деле, откуда у частного лица, хоть и широко известного, такие деньги?! Кто располагает подобными спецсредствами? Да, конечно, исключительно оперативные службы, к которым господин бывший полковник давно уже не имеет никакого отношения! И уж об этом-то станут говорить долго и громко, подключив все, подчиненные властям, средства массовой информации.

А потом сам Краев, уверенный в солидной поддержке, еще и в суд подаст на того же Турецкого – за клевету и публичное оскорбление. И вызовут его, «болезного», повесткой в районный какой-нибудь суд, давно уже купленный Краевым на корню, чтобы, не слушая возражений, влепить обвиняемому соответствующую статью. И ведь сделают, не задумываясь. И судебного исполнителя своего в Москву отправят с целью доставки строптивого частного сыщика под конвоем в здание суда. На все пойдут ради спасения человека, которому, очевидно, слишком много известно такого, о чем следует молчать…

И Ушакову подобного демарша не простят. Но тут еще как посмотреть: фрагменты записи беседы – это ведь еще не вся беседа, много чего осталось «за бортом» недосказанного, о чем Корней Петрович, послушай он себя заново и на свежую голову, наверняка захотел бы промолчать…

Из всего этого следует, что оставлять ситуацию статус кво нельзя, надо готовить очередные удары, но только такие, которые не были бы связаны с опасностью для жизни свидетелей: их убирают, не глядя. Как тех двоих киллеров-неудачников, о которых было сообщено в гостиницу по телефону голосом неизвестного человека. Как и обещали: два трупа в Серебряковском проезде, на пустыре, и оружие при них, из которого производились выстрелы в Неделина – в больнице, и в Ванюшина – возле дома Молчановых. Валяйте, идентифицируйте! Получилось просто замечательно, так как именно в этот момент городской прокурор комментировал для телевидения суть сказанного Краевым, отвечая на вопросы Ушакова. Такое невольное наложение событий и комментариев к ним несказанно усилило в телерепортаже главную интригу. Правда, неизвестно, как с ним еще обойдутся телевизионные начальники, если они пронюхают о качестве бомбы до выхода телерепортажа в эфир, но это уже, как говорится, дело везения.

Своим отлетом из города вместе с семьей Ванюшина Турецкий также «развязывал руки» Николаю с Филиппом, вынужденным до того основное свое внимание и время уделять безопасности свидетелей.

Анализируя теперь общие наработки, Александр Борисович с наслаждением вдыхал аромат, который источали пышные каштановые кудри дремлющей возле его щеки женщины, и размышлял о вещах, чрезвычайно далеких от «простого, человеческого счастья». А еще он чувствовал, что сегодня вряд ли попадет домой, потому что сидящие рядом женщины именно теперь остро нуждаются в его защите. Впрочем, и командировка могла же закончиться днем позже… Нехорошо, конечно, но… жизнь иной раз диктует свои законы и правила…

И последней посетила Турецкого еще в небе совсем простая и понятная истина. Да, ради спасения дорогих тебе людей можно сыграть и в труса. Ну, и пусть побег, пусть… что угодно, зато все живы. «А мы, – размышлял он, – тем временем, определим наш откровенный побег, как тактический прием с целью перегруппировки сил и дальнейшего сосредоточения их на главном направлении намечающегося удара. И если кто-то скажет, что вот, мол, струсил „следак“, укусил и сбежал, мы подтвердим мнение догадливых, ибо следующий ход оставляем за собой. Партия-то продолжается. И эндшпиль еще покажет, чей перевес был в гамбите…»

На верхней панели салона зажглось табло: самолет пошел на посадку…

О том, как Филя «брал интервью» у Нелли, он рассказал рано утром по телефону. Позвонил он на мобильный, естественно, а не по домашнему, справедливо полагая что Александр Борисович еще не вернулся из командировки.

– Как ты догадался? – ответил Турецкий вопросом на вопрос Фили: «Как чувствуют себя прекрасные дамы?», – поглядев при этом на насторожившуюся Валю, с лица которой еще не сошли следы ночного блаженства.

– А чего тут гадать? – ухмыльнулся Агеев. – Я исхожу из обыкновенной мужской логики. Ты же не предупреждал заранее Ирину Генриховну о своем возвращении, а любой муж, возвращающийся из командировки, просто обязан быть тактичным в этом смысле, если только он не желает нечаянно разрушить благополучных семейных отношений. Помнишь этот анекдот? Ну, муж, возвращаясь из командировки, дал жене телеграмму, а вернулся, – у него в кровати ее любовник. Крик, шум, ссора! «Я тебя убью! Ты – проститутка!» А любовник защищает ее: «Да никакая она не проститутка, просто телеграмму твою не получила».

– Негодяй ты, Филя, – засмеялся Турецкий. – Но, как всегда, прав. А настоящим коллегам и товарищам никогда и в голову не придет сделать это за него. Отвечаю: конечно, хорошо. Они успокаиваются.

– Так долго? Плохо стараешься.

– Кончай трепаться. Лучше расскажи, какова там, у вас, реакция? Видел телерепортаж?

– Коля видел, а мне некогда было, лучше послушай про мою вдовушку.

– Ты уверен, что лучше?

– Ага, а Щербак на очереди, он рядом, у него история не менее поучительная… И он успел увидеть передачу, пусть сам рассказывает.

После чего Филя стал докладывать.

Коротко говоря, в данном случае, повторялась извечная история неудовлетворенных молодых жен успешных бизнесменов, которые с трудом выбиваются «в люди» и больше всего на свете боятся неудачи и разорения. До жен ли им? Конечно, нет. И вся тоска бедной вдовы была немедленно и многоразово утолена заботливым Филей. Взамен его информационный багаж пополнился интересными сведениями, которые Нелли почерпнула из случайно подслушанных телефонных разговоров мужа. А в них было много любопытного, ибо «высокодоходный бизнес» господина Краева, еще в бытность того начальником областного УБОПа, развивался буквально на глазах у Неделина. А также с его прямой помощью, либо финансовым участием.

Однако, вырастая, «хищный птенец» начал охотно пожирать все, что сначала лежало рядом с ним, затем – дальше и больше. Настала очередь и «близорукого родителя», который и оказался последней жертвой Краева в его бизнесе.

Что характерно для Краева: подчиняя себе «бизнес» того же Неделина, как до него и многих других, поверивших в искренность слов и поступков неожиданного благодетеля от правоохранительной власти, Корней Петрович тут же бесцеремонно с ними расправлялся. Это он, как становилось понятно, устраивал автомобильные аварии, случайные нападения пьяных хулиганов, неожиданные бандитские «разборки», создавал другие тяжкие ситуации, которые заканчивались одинаково трагически для ограбленных им жертв. Однако местные правоохранительные службы почему-то не замечали явных улик. В процессах расследований по непонятным причинам терялись свидетельские показания и вещественные доказательства, а то исчезали и сами свидетели. Словом, было видно, что Краев не брезговал ничем, что его богатая фантазия специалиста по борьбе с организованной преступностью помогала ему претворять в жизнь собственные планы.

Незадолго до своей гибели Неделин узнал из каких-то своих источников, – Нелли не могла их назвать, – что все захваченное добро оказалось необходимо мародеру от бизнеса Краеву, главным образом, для прикрытия основной сферы его деятельности – наркоторговли. И это было очень серьезно. Несколько лиц, знакомых семье Неделиных, просто исчезли, видимо, по причине того, что вольно или невольно проникли в тайну «страшного зверя», как некоторые называли Корнея Петровича. Вероятно, именно эти опасные «знания» и послужили, по мнению Филиппа, истинной причиной гибели Неделина. А его «пивной бизнес» – это уже так, по ходу дела, прибрал Краев по привычке ничего не упускать из своих рук.

По признанию Нелли, раньше она предпочитала отдыхать в Таиланде, нередко ее сопровождал муж, где они встречались и с Краевым. Тот тоже полюбил это сказочную во всех отношениях страну. Не оттуда ли протянулись и связи господина бывшего уже к тому времени полковника милиции в этом преступном бизнесе? Стоило бы посмотреть. Тем более что в Федеральной службе по контролю за оборотом наркотиков наверняка что-нибудь, да известно о краснопольском дельце, который, по убеждению Неделина, держал в своих руках весь юг страны. И бесцеремонно расправлялся с любым, кто становился помехой в его бизнесе.

Правда, жестокий хищник все же оставлял родственникам своих покойных конкурентов достаточно, по его мнению, средств для дальнейшего существования, забирая лишь сам бизнес, а далеко не все счета в банке. Но делал это вовсе не из альтруистических побуждений. Напротив, за его «доброту» облагодетельствованные им вдовушки обязаны были расплачиваться «натурой». И самой Нелли также пришлось вытерпеть его извращенные «ласки», он просто заставил ее пройти это отвратительное испытание, потому что в соседней комнате находились мордовороты – охранники Корнея, готовые прийти на помощь хозяину и вмиг «утихомирить» строптивую вдову.

Он, по словам заново пережившей со слезами на глазах свой позор Нелли, явился к ней домой, когда она вернулась с кладбища и даже не успела еще снять траурную одежду. Цинично заявил, что эта одежда ее очень красит и, так и не позволив ее снять, лишь задрав до груди, «качался» на женщине до полуночи. А потом вошли оба мордоворота, которым он «уступил» в их желании тоже пообщаться с ней, после чего те на глазах отдыхающего хозяина насиловали бедную вдову до самого утра. А «лучший друг» ее покойного мужа тем временем объяснял теряющей сознание, несчастной женщине, что она, оказывается, таким образом, «отрабатывала» свои средства для дальнейшей безбедной жизни, которую ей «разрешал» отныне вести Краев. Утром они ушли, обещая вернуться, если она попытается хоть кому-нибудь «вякнуть» про эти ночные увеселения. И она точно так же, как и все подобные ей, вынуждена была униженно благодарить «бывшего друга» за то, что тот не пустил ее по миру.

Ласковая настойчивость и нежность Фили теперь словно бы вернули ее к нормальной жизни, потому что она после такого насилия два месяца не выходила из дома, сидела взаперти, ибо физически не могла видеть мужчин – любых. А вот Филя сумел найти к ее разоренной душе ключик, и она оттаяла. Но продолжала жаловаться на то, как этот поганый Корней, время от времени, присылал ей издевательские приглашения посетить его загородную виллу, мол, его мальчики по ней соскучились. Нелли с ужасом боялась повторения и не отвечала, впрочем, Краев и не настаивал. Видимо, его вполне устраивала тактика постоянного напоминания несчастной женщине о пережитом ею кошмаре.

Александр Борисович представлял себе, о чем думал Филипп. И собственные мысли крутились вокруг того, что возможно на очереди у Краева была и Валя Ванюшина, также получившая «компенсацию» за смерть мужа. О чем он и сказал ей, но позже, когда закончил разговор с сыщиками.

Валя пришла в ужас от услышанного, но на губах ее почему-то плавала улыбка. И Александр вдруг понял, в чем дело: это она так, пытаясь смеяться, защищала себя от страха. Но Турецкий не собирался мучить ее «непечатными» подробностями издевательств, просто сказал об этом. И объяснил, что в принципе только встречный его демарш остановил Краевских бандитов, готовых увезти ее к хозяину. Ну а дальнейшие угрозы Краева отдать вдову на растерзание братве наверняка вполне реальны, и должны были изначально устрашить женщину, обеспечив тем самым условия ее молчания. Но рассчитаны они были, как объяснил Вале Турецкий, конечно же, и на то, что он тоже заткнется, резонно опасаясь за жизнь близкой и приятной ему женщины. Именно поэтому Валя и должна быть все это время крайне осторожной и никому не открывать дверей, хотя и они – защита слабая. Но все же лишнего шума никто не любит, даже местные бандиты…

Рассказывая о своих злоключениях, Нелли взяла с Фили честное слово, что он ни словом, ни духом, и ни при каких обстоятельствах не выдаст ее. Филя умел все-таки производить достойное впечатление на женщин, это – безусловно. А между тем месть Краева грозила реальным и нешуточным наказанием, это знали жены и другие родственники всех, без исключения, его жертв. И молчали. А что им оставалось делать? Лезть под топор, который так и оставался вечно нависать над их головами?..

Все это Филя рассказал Турецкому, понимая, что рисковать и жизнью Нелли Александр Борисович тоже, конечно же, не станет, зато атмосфера вокруг дела некоторым образом прояснится.

И в качестве трофея, которым завладел Филипп, помимо устной информации, был блокнот с записями Неделина, типа краткого дневника. В нем муж Нелли помечал свои мысли, интересы, перспективные планы и комментарии к отдельным событиям, среди которых, как заметил Филя, лишь бегло пролистав исписанные странички, были сведения и о погибших коммерсантах. Этот блокнот, вероятно, зная, или догадываясь о его существовании, разыскивал сам Краев с подручными, посетивший после похорон Неделина его дом. Приехали, чтобы высказать вдове свои соболезнования и попутно решить ее финансовые вопросы. Но пока Корней Петрович вкушал «сладкую благодарность» несчастной вдовы, его бандиты в буквальном смысле перевернули вверх ногами весь дом в поисках возможного компромата. Однако так ничего и не нашли, кроме отдельных финансовых документов, которые и забрали с собой. А блокнот Нелли нашла позже и не где-нибудь, а в собственной спальне, под кроватью, куда никто, естественно, не заглядывал. И Краеву, понятное дело, было не до того.

Как там оказался блокнот, Нелли не знала, возможно, муж просто сунул его под подушку, а тот выпал. Но, прочитав несколько страничек, исписанных знакомым, круглым почерком мужа, Нелли пришла в ужас. Там про Корнея такое написано! Узнает, что она смотрела, убьет на месте! Растерзает! Бандитам своим отдаст, как заявил сразу, когда она только сделала попытку сопротивляться, когда он потащил ее в спальню.

Отдавая блокнот Филе, который настоящей, искренней лаской и теплом сердечным обогрел ее озябшую душу, а сильными руками ее скорбящее тело, – ведь несчастные женщины это особо тонко чувствуют, – вдова, в первую очередь, избавлялась от своего постоянного, леденящего душу страха. Она по-прежнему смертельно боялась, что Корней снова явится к ней, а она не выдержит, сознается, и что тогда будет – одному богу известно…

Но Филя поклялся наивной все-таки вдовушке, что никогда и ни при каких обстоятельствах не употребит эти записи во зло прекрасной, хотя и временно несчастной, одинокой, женщине. А потом до самого утра, успокаивал и успокаивал Нелли, чтобы внушить ей твердую уверенность в том, что в ее жизни все еще образуется…

Затем трубку взял Николай. Он, в свою очередь, прочитал написанное, как сам прокомментировал, дрожащей рукой, некое подобие «явки с повинной» или «чистосердечного признания», которое просто не мог не написать под влиянием его настойчивой просьбы Никифор Иванович Шевлаков, нотариус 52-й нотариальной конторы, пожилой и трусливый человечек, имевший семью и небольшую дачку в пригороде. Наверное, еще и небольшой счет в банке – за особые заслуги. Нотариус все темнил, ссылался на плохую память, на несчастную семью, в которой он – единственный кормилец. Но безжалостный, холодный и противный, как осьминог, Щербак не хотел принимать такие объяснения. И тогда у Шевлакова, неожиданно даже для него самого, проснулась совесть. И он заторопился изложить то немногое, что успел вспомнить. А, возможно, у него настал момент истины, то есть экстренного выбора, который и вынудил его поделиться своими фактами и наблюдениями. Но при этом он не забыл предварительно взять с Николая, как и вдова – с Фили, честное слово о «неразглашении» только одному ему ведомых данных об интересующем господина сыщика субъекте. Впрочем, Николай, как и Филипп, охотно дал такое слово, ибо тоже не собирался использовать информацию во зло «источнику» и его семье.

Другое дело, как он добился такого искреннего признания, но это уже – детали сыскной работы, у каждого ведь свой метод проникновения в человеческую душу… Турецкий и не стал расспрашивать, веря на слово, что у Щербака с нотариусом обошлось без особых обострений. Разумеется, не совсем так просто, легко и приятно, как у Фили, или как он сам рассказывал, но абсолютно без членовредительства. Индивидуальный подход, вот и весь секрет…

А телепередачу Николай прокомментировал следующим образом. К ее началу он успел вернуться из аэропорта в гостиницу, передав обеих женщин, что называется, с рук на руки Турецкому, от которого и узнал о вечернем выпуске новостей. Большой телевизор, стоявший в холле этажа, никакого интереса ни у проживающих в гостинице, ни у обслуживающего персонала не вызвал. Сам же Николай, знакомый с материалом, мог сделать вывод о том, что бомбочка все же рванула. Насколько сильно, покажут ближайшие два-три дня. Особенно живо прозвучал комментарий Александра Борисовича к вопросу о том, почему он улетает, якобы не закончив расследования. Вот тут и прозвучал взрыв. Получилось живо, как в настоящем кино: Турецкий ответил, что спасает свидетелей от расправы. А потом, в качестве иллюстрации сказанного им только что, пошла магнитофонная запись текста Краева относительно того, что конкретно ожидает вдову следователя Ванюшина, которого только что предали земле на центральном городском кладбище, когда она вынуждена будет пообщаться с местной беспринципной братвой.

А дальше получилось еще «шикарнее».

Что касается исполнителей двойного убийства, сказал в камеру Турецкий, то с ними, вероятно, уже решил вопрос сам заказчик. И Краев, и его адвокат господин Воропаев час назад сообщил, что исполнители, нечетко выполнившие задание хозяина, теперь никому не нужны, а об окончательном решении их судеб Турецкий узнает по телефону отдельно. И тут же, что называется, в реальном времени, прямо перед телевизионной камерой, мобильник Турецкого «сыграл» несколько тактов из Моцарта. Александр Борисович выслушал голос человека, который был ему не знаком, а звонивший, естественно, не представился, что на пустыре, в районе Серебряковского проезда, для прокуратуры оставлены два трупа, и при них – то самое оружие, из которого были убиты Неделин и Ванюшин. По данному факту, как тут же прокомментировал для телезрителей это совершенно невероятное по своей наглости известие разгневанный прокурор Махотин, будет немедленно возбуждено уголовное дело. И на место преступления тут же отправится оперативно-следственная бригада.

Как говорится, все остальные комментарии были излишними. Адвоката Воропаева в городе хорошо знали, о чем и заявил следом прокурор. И это оказались действительно наиболее сильные моменты в репортаже.

О реакции фигурантов, естественно, никто еще не знает, но первые «ласточки» появятся уже сегодня, – был уверен Щербак. Остается немного подождать. Впрочем, Саня может сам позвонить прокурору Махоткину и узнать последние новости и «отклики» властей. Но, может быть, это лучше сделать все-таки Меркулову. С высоты его положения такой звонок будет очень уместен.

Александр Борисович тоже так подумал, но ему очень не хотелось отвечать на нелепые вопросы Кости о том, куда он поехал и где ночевал, вернувшись еще вчера из командировки? Наверняка ведь тот позвонил Ирке, чтобы получить последние известия от самого Сани. Конечно, не «продал» друга, узнав от жены Турецкого, что ее муж еще не прилетел, но «скрипеть», уничижительно морщиться и старчески брюзжать, – уж это за ним не задержится.

Ну а, в общем, ничего больше и не остается, как позвонить супруге из «аэропорта Домодедово». Ситуация в данном случае «работала» против того, чтобы Александр Борисович с прежним творческим напряжением продолжал исполнять свою подвижническую миссию, исчерпывая до донышка собственные силы и возможности. Валя должна его понять, она умная и благодарная женщина. А что у нее с мамой некоторые разногласия по ряду чисто этических моментов, так на то они и родители, чтоб до самых последних минут собственной жизни учить взрослых детей уму-разуму…

Но когда он уже вышел на лестничную площадку, Валя, провожавшая его, вдруг почему-то смутилась, как невинная девушка, потом невольная улыбка тронула ее губы, и она протянула Турецкому два ключа на колечке.

– Это – запасные, от двери. Катюшка оставила, когда улетала. На всякий случай, Саша, ладно?

Что означало «ладно», было понятно. Это уже не просто вежливое приглашение на чай. Она ему вручила и определенные права на себя, надеясь, что он ими обязательно воспользуется. А почему? «А потому, Турецкий, – мысленно объяснил он себе, – что у нее теперь, кроме тебя, никого нет, и ты абсолютно ничем не рискуешь, неожиданно и без приглашения явившись к ней в любое время дня и ночи. Вот так, Александр Борисович. Представляешь, какое тебе оказано доверие, и какая на тебя ложится ответственность, черт возьми!»…

– Где был? – спросил Меркулов, когда Турецкий с сумкой через плечо появился в его кабинете, бодрый и раскрасневшийся от свежего январского морозца. – Все помогаешь семьям приятелей?

«Наглеет? – отметил Александр Борисович. – Нет, это он так свою неловкость микширует…»

– Да, Костя, да. Все помогаю, понимаешь ли, и словом, и делом семье вашего, кстати говоря, погибшего при исполнении служебных обязанностей сотрудника, которому вы так и не удосужились элементарной материальной помощи даже на похороны оказать. На бандитские деньги хоронили, чтоб вам стыдно было. Еще вопросы есть?

– Да не злись, не злись, – миролюбиво ответил уязвленный таки Меркулов. – Сказал же: окажем. А кому оказывать-то, если никого из семьи Германа не было в Москве? И что помог, – молодец, Саня, я разве в тебе сомневаюсь?.. Так где сам-то был? Я позвонил, а Ирина…

– Ну да, тебе ж неизвестен номер моего мобильника. Давай и я теперь буду по каждому поводу Леле твоей названивать.

– Мог бы просто предупредить… Я ж не знал… Ладно, доставил семью домой, и хорошо. А что, разве имелась опасность?

– Ты же не видел вчерашней вечерней передачи в телевизионных новостях из Краснополя. И полного интервью господина Краева, тем более, не слышал. Я попросил Диму Ушакова, шефа новостей, прислать тебе кассету с полной записью. А нашу беседу с Краевым дам потом послушать, картинка и прояснится. Поэтому говорить сейчас о каких-то частностях просто бессмысленно, цитировать надо точно, чтобы составилось полное впечатление. Ну, подождем реакции. А что она будет, мягко выражаясь, антигуманной, могу дать голову на отсечение. Страшный зверь, как этого типа там зовут, пощады не знает. Перед отлетом, предупредив, между прочим, меня заранее, он подбросил парочку трупов своих исполнителей, которые оказались ему больше не нужны. А мы, мол, по факту обнаружения мертвых киллеров вынуждены будем сами прекратить дальнейшие расследования. Вот так, Костя, в наших провинциях работают: спокойно и гласно, никого и ничего не боясь. А по поводу Валентины он мне очень подробно и доходчиво рассказал, что с нею сделает братва, если я немедленно не увезу ее в Москву и сам не отчалю.

– М-да… Ну, а реальный материал-то хоть имеется?

– Есть кое-что, но придется крепко еще попахать у коллег по наркотикам.

– А они-то причем?

– Там должны быть концы, Костя. Если они пойдут нам навстречу, в чем я все-таки имею основания сомневаться. Но – посмотрим… Ребятки наши остались, но ненадолго, основные материалы привезут они. А еще я думаю, что Краев теперь сорвется с резьбы. Поэтому безопасность Вали и ее матери надо обеспечить нам. Отправить бы их ненадолго куда-нибудь, в хорошее место, как в добрые старые времена. Как Славка Грязнов в свое время умел это делать…

– М-да, Вячеслав… У него связи были…

– Ну да, у тебя их нет, чин не тот.

– А то! Сравнил: начальник МУРа и чиновник от прокуратуры… Что от него слышно? Не собирается возвращаться?

– Молчит… Связи – связями, но ты-то подумай, что будет, если братва доберется до вдовы, чтобы развлечься, как рассказывал мне Краев, и отомстить, таким образом, почему-то частному сыщику Турецкому.

– Так ты ж сам около нее, – усмехнулся, не удержавшись от иронии, Костя.

– Не возражал бы, если бы объяснения с Иркой ты взял на себя… Мы вчера поздно прилетели, пока довез их, пока то да се… Надо было, конечно, позвонить, но что бы я ей сказал? Что срочно вывез из города от грозившей им смертельной опасности двух женщин – старую и молодую, и остаюсь на ночь у них, так, что ли? Кстати, а предупредить, что я уже здесь, все равно нужно…

И, не обращая внимания на скептический взгляд Меркулова, он позвонил домой. Ирина удивилась:

– Прилетел?.. А тебе еще вчера Костя звонил, разыскивал. У тебя телефон был отключен?

– Нет, просто я иногда не имею возможности отвечать, но кто мне звонит, знаю. А, кстати, мой закрытый мобильник всегда включен. Это вы о нем забываете. А про Костю уже знаю, из его кабинета звоню, – Турецкий выразительно поглядел на Меркулова, и тот смутился, наконец. – Скоро приеду домой, договорюсь только о дальнейших действиях. Устал, Ирка, и соскучился…

– Неужели? – словно бы удивилась супруга и мягко засмеялась. – Ладно уж, приезжай, куда тебя денешь, как-никак свой босяк. Ох, Шурка, ничто тебя, наверное, не исправит! Никакие героические раны…

В голосе жены появилась теплота, и Турецкий воспрянул духом: по первости пронесло. Но вдруг подумал, что Ирке-то, в его положении, тоже ведь нужна временная охрана, а на два дома он просто не разорвется уже, чай не мальчишка. И мгновенно родилась идея – чудовищная по форме, но кристально чистая по своей задумке. Он взглянул на Костю, предполагая, какова будет его реакция, и сказал в трубку:

– Слушай, Ир, пока я еду, подумай, пожалуйста, вот о чем. Я тут разворошил такое жуткое осиное гнездо, что придется какое-то время опасаться крупных неприятностей, пока ситуация не успокоится, не войдет в норму. Так вот, ты не могла бы на это время – неделю-две, думаю, не больше, – отъехать из Москвы, скажем, к тетке в Ригу. Ну, хотя бы на новогодние праздники и зимние каникулы. И была бы вдвойне молодчиной, если бы захватила с собой Валю Ванюшину с ее матерью. Та же история: им позарез надо исчезнуть отсюда, если их сейчас не защитить, бандиты достанут их, понимаешь? Меня уже поставили в известность, что с ними сделают. Поэтому мы и удрали, поменяв билеты на самолет, Филя со Щербаком помогали. А я бы спокойно занимался тем временем главным убийцей…

– Ничего себе! – вырвалось у Ирины. – И как ты это себе представляешь?

– Очень просто, – ответил Турецкий, наблюдая, как у Кости выпучились глаза от несусветной его наглости, – куплю вам билеты, посажу в поезд, и вы уедите. Или на самолет. А потом позвоните. Если у тетки сложности, помоги Ванюшиным снять какое-нибудь частное жилье. Валентину ты прекрасно помнишь, а мама у нее вполне нормальная пожилая женщина. Мне пришлось самому, помимо следственных действий, заниматься еще и похоронами Герки, никто ж из его коллег так и не озаботился, – это он кинул в адрес Меркулова в ответ на его взгляд. – Так что подумай, я тебя очень прошу. Я и сам догадываюсь, да и Костя, вижу, тоже понимает, что месть нашего садиста может оказаться весьма изощренной, тем более что я вчера успел еще и взорвать над его башкой приличную бомбу. Но он наверняка уже опомнился. Мстить он будет, в первую очередь, мне. А мои слабые места – это ты, ну, и еще теперь Геркина семья, поскольку пришлось заниматься их проблемами. Поэтому вам и надо убираться из Москвы срочно. Чтоб развязать мне руки. Не исключаю, что мне вскоре еще придется вернуться в то осиное гнездо.

– Если все действительно так плохо?.. Ты можешь передать трубку Косте?

– Да ради бога… Возьми, тебя просит, – он протянул трубку Меркулову.

– Слушаю, Ира, здравствуй… – И пока она говорила, хмуро поглядывал на Саню, а потом как бы подвел итог: – Лучше, если вы сделаете именно так, как он предлагает, я с ним полностью согласен, дело очень опасное. А риск в таких вещах надо исключать полностью, иначе работать невозможно… Да нормально, говорю же, все у него будет нормально! – это сказал уже с легким раздражением, видно, доставала его Ирка. – Сейчас я его отпущу домой до… – он взглянул на часы. – До пяти. Пока, Ирочка.

Костя вернул трубку и, заметив настороженный взгляд Турецкого, объяснил:

– Все о тебе, дураке, заботится. Хоть бы ценил…

– А я чего делаю? – фразой из старого анекдота ответил Саня.

– М-да, вот то-то и оно… чего делаешь… Ну, давай не будем терять дорогого времени, садись, не маячь перед глазами, и рассказывай, что там у вас и как, чтоб я успел обдумать. А во второй половине дня, ты слышал, я жду тебя снова, попробуем договориться с директором службы по наркотикам…

Когда Турецкий закончил свой рассказ и, ответив на несколько уточняющих вопросов Меркулова, поднялся, чтобы уйти, Костя остановил его движением руки. – А с Ригой ты неплохо придумал… дипломат…Я им, пожалуй, помогу с консульством… Сам предупредишь?

– Лучше ты, как большой начальник, которому сверху видней. И от солидного предложения им будет невозможно отказаться. Церемонные, между прочим, женщины.

Костя посмотрел на Саню с большим сомнением, усмехнулся, – мол, ладно заливать! – махнул рукой и закончил традиционно:

– Иди, не мешай работать!

Глава десятая

Перемена курса

Меркулов проявил завидную оперативность: очевидно, сказалось прежнее мастерство следователя – «важняка». За час до конца, отпущенного им Турецкому «домашнего времени», он позвонил и сказал, что Александра Борисовича к половине шестого вечера ждет заместитель директора ФСКН, поскольку самого на месте не оказалось. Не в службе, а в городе вообще. Как это Косте удалось, оставалось только догадываться, впрочем, он многое умел, когда хотел.

Заодно сообщил, что договорился и с латвийским консульством, точнее, с самим консулом, бывшим сотрудником рижской прокуратуры, объяснил тому ситуацию, и Карл обещал выдать краткосрочные визы всем женщинам в течение часа. И пока Турецкий ехал на Большую Дмитровку, Константин Дмитриевич взял на себя смелость и позвонил и Ванюшиным, и Ирине. Те наверняка уже отправились в консульство, так что билеты будут брать на поздний вечерний поезд.

Турецкий смотрел теперь на «скромного» Костю и улыбался: все-таки удалось его «достать» одним даже упоминанием о Славкиных связях.

– Чего ты смеешься? – словно бы обиделся Меркулов. – Когда речь о жизни, а не всяких там фигли-мигли «турецкого покроя», – это он так уязвил друга, – мы тоже кое-что можем.

Александр Борисович красноречивым взглядом выразил свое восхищение оперативностью Кости и поднялся, чтобы ехать в ФСКН, но Меркулов остановил его жестом.

– Погоди, время у тебя еще есть. Давай обговорим параметры нашей просьбы. Наглеть, Саня, не надо, но и не жди, что они, если даже имеют богатое досье на твоего фигуранта, все немедленно тебе выложат на стол. Не те парни. Постарайся поэтому не напускать на себя важности и попытайся их убедить, что слава тебе не нужна, напротив, даже противопоказана, а делаешь ты это дело лишь в силу вынужденных обстоятельств. Расследование убийства «важняка» из Следственного комитета прокуратуры России, которое ты проводил по согласованию с нами и по договору с его вдовой, подвергшейся серьезной угрозе со стороны убийц, вывело на крупного криминального дельца, у коего торговля наркотиками, – будем пока считать так, – является всего лишь одним из направлений его преступного бизнеса. Мол, есть у нас и другие, куда более серьезные причины заниматься этим фигурантом. И убийства там, и прочее. Так что и все твои усилия в плане прямых интересов их Федеральной службы, пойдут на пользу не тебе, а, в первую очередь, их «конторе». Ну, не этими словами, сам понимаешь, а то с тебя станется.

– Спасибо, учитель, – кивнул Турецкий, – и что бы мы все без тебя делали?..

– Ну, то-то, поезжай…

Костя, надо полагать, в воду глядел. Замдиректора – из новых, Турецкий не был с ним знаком, – проявил сплошное, если так можно выразиться, доброжелательство. И глазом не моргнул, когда услышал фамилию Краев, но по тому, как рука его непроизвольно сделала неосмысленный пасс по абсолютно пустой, полированной крышке письменного стола, Александр Борисович мог бы сказать со стопроцентной уверенностью, что Сергей Венедиктович Сухопалов не только слышал эту фамилию, но, возможно, даже и знаком с ее «носителем». И пока Турецкий «живописал» о всякого рода слухах, которые он выдавал за подлинную информацию, добытую лично им во время проведения следственных действий, ни словом не касаясь проблемы наркотиков, лицо заместителя директора службы было устало непроницаемым. Все это было ему неинтересно. И когда в одной из пауз Турецкий словно бы переводил дыхание, чтобы продолжить рассказ о своих мытарствах, Сергей Венедиктович не очень вежливо, как сильно занятый и очень серьезный «государственный» человек, не любящий терять времени попусту, не очень вежливо перебил его:

– Это все, наверное, интересно частному сыску, но давайте вернемся к нашей теме, которую мы обговорили с заместителем генерального прокурора. Выкладывайте, какая информация у вас имеется о противозаконной торговле наркотиками господина Краева? Желательно, чтобы вы также проинформировали нас, откуда она получена, надежными ли являются источники и так далее. Вам, как бывшему опытному следователю, естественно, должен быть хорошо известен уровень ответственности за распространение недостоверной информации…

«Оп-па! – сказал себе Турецкий. – Сразу два таких дешевых прокола в одной фразе указывают на то, что этот зам либо уже повязан с потрохами, либо просто дурак. Но, может быть, и то, и другое – в одном стакане. В любом случае, он, не ведая того, выдал себя. Во-первых, он совершил ошибку, назвав меня бывшим опытным следователем. Так бывшим или опытным? Умные люди такие глупые ошибки не делают. Значит, наводил справки второпях, но так до конца и не узнал, почему Генеральная прокуратура не сама занимается расследованием убийства своего сотрудника, а поручила это мне. Точно та же ошибка была и у Краева – один к одному. Отсюда – второй вывод: этот зам не только слышал фамилию Краева, но и знает его лично. На что, в свою очередь, указывает третий пункт: фраза об ответственности за распространение недостоверной, то бишь непроверенной информации. Такая идея могла прийти в голову только адвокату Краева. Либо Сухопалов уже информирован о репортаже на краснопольском телевидении. А почему он должен быть в курсе? А потому, что и сам повязан с Краевым. И здесь возникает четвертое: с какой стати я должен „выкладывать“ ему сведения о наркоторговле Краева и своих источниках? Вот и получается: умный, умный, а дурак. Сам себя „переиграл“. Значит, мы с Костей вытащили пустышку. Что ж, отрицательный результат – тоже результат, будем хоть знать, с кем имеем дело…».

И теперь Александру Борисовичу оставалось только одно действие: уйти, не уронив своего лица.

– Мне понятны ваши интересы, Сергей Венедиктович, – обаятельно улыбаясь, начал Турецкий. – Но только мы, видимо, не поняли друг друга. По договоренности с заместителем генерального прокурора я приехал именно к вам за информацией по конкретному лицу. А вы требуете ее от меня? Не вижу логики. Далее, вы уж извините, но я так понимаю, что смотреть передачу краснопольского телевидения вы не могли, на Москву она ведь еще не транслировалась. Отсюда вывод: вам известно о ней из других источников. Но почему она вас так интересует, – Александр Борисович прямо-таки изумился с неподдельной искренностью, – если в ней не было сказано ни слова о причастности Краева к наркоторговле? Кто ж это так поторопился? И почему конкретно вам сообщили? Вон, сколько сразу вопросов возникло у бывшего опытного, как вы считаете…

Турецкий обаятельно рассмеялся. Но Сухопалов сидел с выражением мрачной настороженности на лице и не отреагировал на веселье посетителя. Напротив, он словно чего-то ожидал еще.

– В этой связи я хочу, – «помог» ему Турецкий, – уважаемый Сергей Венедиктович, поблагодарить вас за то, что вы нашли для меня время, оторвав его у своих высших государственных забот. Я не хочу больше отнимать его у вас, тем более что и ваш рабочий день фактически кончился. Всего доброго. Да, – добавил, уже поднимаясь, но, не протягивая руки, – Корней Петрович в курсе того, что я обещал посадить его. Так вы, при удобном случае, не сочтите за труд, передайте ему, что свои обещания я всегда исполняю. Так уж научили строгие учителя. Еще раз благодарю вас за внимание.

Он отвернулся и пошел к двери, не оборачиваясь, потому что ему было противно смотреть в физиономию этого хищного и наглого хорька, который, не стесняясь, «сверлил» его спину ненавидящим взглядом.

Костя был еще на службе, и Александр попросил его задержаться немного для обмена важной информацией. Он мог догадываться, что разговор с Сухопаловым сегодня же достигнет, если уже не достиг ушей Краева. Но при всем при том последняя фраза, брошенная Турецким, обязательно должна еще больше насторожить бывшего полковника: получается, что этот проклятый «следак» его действительно не боится, а вовсе не играет роль неустрашимого?! И сразу десятки вопросов, важнейшие из которых: но почему, в чем причина его храбрости? Какими сведениями, каким убийственным компроматом он обладает и что у него за источники? Наконец, что ему требовалось узнать в ФСКН? Любое раздумье, вызванное неясностью, должно остановить Краева от немедленных решительных действий. А именно сейчас выигрыш во времени будет определенно работать против него.

Ну а, кроме всего прочего, еще и этот Сухопалов наверняка получит от Корнея Петровича «по мозгам» за то, что ни черта не узнал, и только прокололся перед Турецким. Корней – человек, конечно, умный, и даже простой набор вопросов Турецкого ему ясно укажет на умственный уровень ответственного чиновника. А как Краев умеет убирать неугодных, теперь хорошо известно…

Меркулов был удивлен и раздосадован, но кто ж мог знать, что так получится? Он попросил Турецкого дважды повторить по возможности максимально точно диалог с Сухопаловым, снова и снова анализировал и, подобно другу Сане, пришел к выводу, что тот, к сожалению, прав. Видимо, ему не давало покоя то, что он сам вывел Турецкого на этого, явно продажного, типа. Но разговор о Сухопалове может быть продолжен лишь с самим директором Федеральной службы, и для того он вряд ли станет приятным. А сейчас требовалось срочно принимать действительно кардинальное решение. И его подсказал сам Александр Борисович.

– Слушай, Костя, не переживай, ну, прокололись маленько, зато теперь знаем, куда нам нельзя соваться. Я вот подумал, а, может, нам самое время сейчас вспомнить про старую дружбу с Тарасом?

Генерал-майор милиции Тарас Григорьевич Казаченков был начальником Главного управления в центральном аппарате МВД и возглавлял Национальное центральное бюро Интерпола в России. И Турецкому, и Меркулову в недалеком прошлом приходилось частенько «пересекаться» со службой Тараса, когда дело касалось фигурантов, скрывавшихся от российского правосудия на территории сопредельных и более отдаленных государств. Они не то, чтоб дружили, но, как говорится, «испытывали приязнь» друг к другу.

– Погоди, погоди!.. – глаза у Кости словно засветились. – А ведь мысль! Только с чем мы к нему? Есть у тебя что-нибудь?

– Ну вот, давай решим… Нелли Неделина, с которой имел беседы наш Филипп, – вдова «пивного» бизнесмена, которого по указанию Краева, это уже можно считать доказанным, добили в больнице. Есть же текст: не того убили и не того ранили, все надо было сделать наоборот. За что собственно киллеры и поплатились. И еще, чтоб нам дать повод срочно покинуть город. Так вот, она говорила Филе о том, что в недавнем прошлом любила отдыхать с мужем в Таиланде. И там они не раз встречали Краева, – тогда еще Неделин и Краев были друзьями и партнерами. Краев, мол, тоже полюбил эту сказочную страну.

– Полюбил? – удивился Меркулов.

– Костя, я просто цитирую. У Фили все записано на диктофон, можешь быть уверен, он и в постели не перестает быть оперативником…

– Ох, ребятки… – вздохнул и при этом укоризненно покачал головой Костя. – Хорошо устроились!

– Не надо, Костя, у всех свои методы получения информации. У тебя были другие, ну, и что? Другое и время было.

– Ладно, ладно! Время ему… Так что твой информатор?

– Она наверняка ничего не знает о наркотиках, но одна ее фраза настораживает. У них тогда, говорила Нелли, были какие-то – я подчеркиваю – общие дела. Какие, она не в курсе. Теперь помыслим дальше. Тот же Неделин оставил в своих записях указание на то, что сегодняшний Краев, по существу, держит в своих руках торговлю наркотиками по всему югу страны. А это, сам знаешь, огромная территория. Более того, я готов утверждать, что Краева интересовали вовсе не пивные предприятия Неделина, а те сведения, которыми тот обладал относительно бизнеса своего бывшего партнера. И, помимо того, в момент, скажем так, становления наркоторговой империи Краева, о каком партнерстве может идти речь, кроме самого конкретного? Возможно, дальше их пути разошлись. А по какой причине? Они ж друзьями даже были, как утверждает Нелли. Правда, сразу после похорон ее мужа бывший «друг» явился в постель к супруге покойного вместе с двумя мордоворотами, чтоб она не очень брыкалась. Но это уже – частности, Нелли, якобы переживала, однако… благополучно пережила, хотя Краева она искренне ненавидит и смертельно боится. Видать, крепко он ее прижал. Ну, это манера такая у Краева, – в обязательном порядке употреблять потом вдов своих партнеров. Мания, понимаешь ли…

– М-да… аналогии не просматриваются?

– Костя, – Турецкий поморщился, – давай не будем путать Божий дар с яичницей. Твое замечание неуместно. Надеюсь, ты понимаешь смысл пословицы? Что есть Божий дар, а что – обыкновенный омлет.

– Ну, хорошо, прости, – охотно согласился Меркулов, и уставился на Саню взглядом, в котором «плавала»-таки усмешка.

– Другими словами, пребывание Нелли в Таиланде понятно и оправдано: отдых жены богатого бизнесмена. В конце концов, и его присутствие там тоже объяснимо: проходит релаксацию вместе с супругой. Но причем здесь Краев? Тоже «релаксируется»? Посмотрел бы ты на него! Тот еще бычок! Значит?.. Давай, попробуем сделать вывод. Чем, помимо тайского эротического массажа и прочих экзотических юго-восточных прелестей, славится эта благословенная страна? Ничего не напоминает?

– М-да, есть, о чем подумать… – Костя осуждающе покачал головой. – Но если он там бывал, то и следы его наверняка остались тоже в тех краях, не так ли? Ты ведь на это намекаешь?

– Вот именно. И если Краев, стараниями, того же твоего Сухопалова, не «засвечен» в ФСКН, то не исключаю, что он вполне может «иметь место быть» в картотеке Интерпола. И кому, как не Тарасу, и знать-то об этом? А в общем, я вижу, что нам надо срочно менять, так сказать, курс. Оставив цель прежней.

– Логично, а что, есть шанс!.. Слушай, Саня, там, на югах, как я понимаю, его не выдадут. Я – об области и ее руководстве. У нас следы его деятельности тоже, видимо, тщательно затушевываются и скрываются. К сожалению, Сухопалов тому яркий пример. И наверняка не он один… Но ведь зарубежные контакты Краева не могли проходить совсем уж незамеченными их спецслужбами. Тем более, если он, судя по всему, занимается масштабными операциями. Возможно, имеются и у нас какие-нибудь запросы, и справки, и письма – мало ли? – на что я не обращал внимания? Нам же не выдают регулярно наших преступников, ну, и мы, соответственно… Попробуй-ка действительно поговорить с Тарасом, может, он чего умного подскажет?

– Обязательно попробую. Кстати, и одной идеей поделюсь. Но я хочу попросить тебя, Костя, все-таки предварить мое появление у него завтра с утра пораньше твоим телефонным звонком. Чтоб Тарас осознал «ответственность», он – хороший мужик, честный, наш. А если мы ему представим еще и некоторые доказательства… скажем, в виде магнитофонного диалога, ну, сам понимаешь?..

– Договорились.

– А я тогда помчусь провожать дам на поезд.

– Эй, не переборщи с эмоциями! У них на подобные дела очень чуткий нюх.

– Ну, конечно, уж тебе-то это точно известно!

– Ладно, ладно, – отмахнулся Меркулов, – мое дело предупредить, а ты сам смотри.

«Черт побери, а ведь Костя-то прав…» – мысленно «поздравил» себя с «открытием» Александр Борисович, быстро шагая по перрону Рижского вокзала и видя вдали характерные фигуры трех женщин, стоящих возле купированного вагона.

Выйдя из здания Генеральной прокуратуры, Турецкий позвонил жене. Ирина сказала не очень, мягко выражаясь, приятным, скорее, сухим тоном, что уже выходит из дома, чтобы ехать на вокзал. Поезд через полтора часа, но пробки на улицах!.. И вообще, он мог бы уделить своей жене немного больше внимания!

Александр Борисович принял упрек молча и покорно. Напрашивался, конечно, вопрос: немного больше кого? Но лучше промолчать, а то ответ супруги может вдруг слегка и ошарашить его. Дамы ж наверняка уже встречались в консульстве. Не исключено, что успели и «обменяться»… Да и не объяснять же сейчас по телефону, что занимался срочными делами. Как будто отъезд жены для него – дело обыденное. Сказал, что тоже мчится на вокзал, чтобы успеть поцеловать в щечку и внимательно выслушать все остальные упреки.

Потом он перезвонил Вале Ванюшиной, и та ответила, что они с мамой едут в машине, вызвали такси, но повсюду пробки проклятые… Словом, та же проблема. И им сказал, что встретит у поезда, чтобы дать необходимые указания. А вот как это все совместить, он пока не знал. Хорошо, если приедут порознь, тогда еще кое-как можно и проявить свои чувства, а если все вместе? «М-да!», – как сделал бы Костя свой популярный вывод. Подытожил бы, так сказать…

Они приехали раньше и уже уложили вещи в вагоне, а теперь стояли втроем на промерзшем перроне, под неярким фонарем, словно укор и назидание всем неверным мужьям и безосновательно самоуверенным любовникам. Но Александр Борисович, наблюдая эту, почти идиллическую, картину мирно беседующих, красивых же, черт возьми, женщин, с блуждающей улыбкой на лице размышлял о том, насколько все на белом свете условно и зыбко. Ведь при желании можно опошлить любые сокровенные движения души, а можно их возвысить до невероятных границ, – зависит от момента и собственного взгляда. С этой мыслью и подошел к ним, с ходу заметив иронию на лице супруги и с трудом скрываемую радость – у Вали. Матушка же была рассеянна, как любая пожилая предновогодняя сказочница – мечта малых детишек. Славное трио. Да вот только как теперь прощаться? Кого целовать, куда целовать, зачем целовать? Вон сколько серьезнейших вопросов. Но выход «подсказался» сам. Из только что мелькнувшего наблюдения.

– Эх! – с ходу начал он. – Жаль, фотоаппарата нет. Такая роскошная картинка! Три замечательные женщины, истинное наслаждение для глаз! Просто чудо, девушки дорогие… – Он вздохнул, «убрав» счастливое выражение с лица, и уже озабоченным тоном продолжил, обращаясь не к кому-то персонально, а ко всем троим: – Все взяли нужное? Ничего не забыли? Смотрите, если что, я потом смогу с проводниками передать. А теперь в двух словах о прошедшем совещании. Теперь мы, кажется, поймаем-таки его. Есть идея, как расставить силки, откуда он не вырвется.

Александр Борисович не стал обсуждать с женщинами свою идею, которая появилась у него после разговора с Меркуловым. Но посчитал нужным создать этакий деловой фон своей глубокой озабоченностью.

– Ирка, я тебя прошу, помоги Вале с мамой, у тебя ж там отличные связи. И тетке мой низкий поклон передай. Может, мне еще удастся к вам выбраться, но не уверен. Дальше. На наш домашний телефон не звонить категорически, проверять мне его некогда. Есть закрытый мобильный, вы знаете номер, только на него, если что. Не торопитесь возвращаться, я дам знать. Самому мне придется еще поездить, а может быть, даже, – он таинственно приложил палец к губам, – Кате привет от вас передать, вам, надеюсь, понятно, как я могу это сделать?

Многозначительное «понятно» озадачило женщин. Турецкий улыбнулся:

– Валь, ты потом Ире расскажи про Катю, где она сейчас, чем занимается, в чем смысл ее поездки в Москву, ну и так далее.

– Но ведь она… – неуверенно начала Валя.

– Вот именно, – кивнул Турецкий. – Далекая, экзотическая страна… Всякие радости, забавы, типа распространения самых разнообразных наркотиков, в том числе. Я ж, по-моему, после сегодняшнего телефонного разговора с Филиппом обмолвился о некоторых приоритетах известного нам бывшего полковника? Забыла?

Женщины, похоже, ничего не поняли, но сказанное их насторожило. А Валя кивнула и слабо улыбнулась:

– Это опять с Краевым связано, да? Ну… с его тем бизнесом, да? С той вдовой несчастной?

– Молодец, правильно соображаешь. Только эти сведения не должны выйти из вашего круга. И первое время попытайтесь там все-таки не очень «светиться», вы – девушки заметные, красивые, даже эффектные, и вас очень легко запомнить. Не надо пока, я вас очень прошу.

– Ты думаешь, найдется, кому?.. – в глазах Вали мелькнула тревога.

– Я ничего не думаю, я знаю. А сейчас настолько напряженная ситуация, что лучше все-таки «недо», чем «пере», ясно? Но это вы уже в поезде обсудите… Ксения Александровна, – он широко улыбнулся, – я вас очень прошу, вы уж там присмотрите за ними, за такими ж красавицами постоянно глаз да глаз нужен! Неровен час, уведут со двора, и ахнуть не успеем!

– Так ты ж только рад будешь! – засмеялась Ирина. – Свобода!

– Как тебе не стыдно! А еще – жена любимая… Валь, ну, неправильно же это, скажи!

– Конечно, неправильно, – улыбнулась и она, чуть подмигнув ему незаметно.

«Вот же, чертовка!..»

– Ну, все, девушки, давайте целоваться, и заходите в вагон, осталось меньше пяти минут. По старшинству… Ксения Александровна! – и он чмокнул ее в щеку. – Счастливой дороги, с Новым годом поздравлю вас позже… Ирина Генриховна! Я очень надеюсь на вас! – и он «вжарил» жене такой шикарный поцелуй, что та покачнулась и несколько напряженно рассмеялась, будто ей показалось не совсем уместным такое откровенное проявление чувств.

– Ну, Шурка, ну, ты ж и хулиган!

– А то! – задорно сверкнул он глазами. – Валентина Андреевна! Что, девушка-душенька? Как самая младшая красавица, извольте слушаться старших красавиц! И подставляйте сюда свою щечку! – он шутливо протянул к ней руки.

Но поцелуй был легкий, тактичный, скользящий, скорее, даже осторожный. И Валя, кажется, оценила его находчивость. Тоже улыбнулась, но застенчиво, как должна отреагировать на подобный демарш чужого мужа любая хорошо воспитанная женщина. Или девушка, как публично «решил» за нее этот вопрос Турецкий. Вот и пусть остальные теперь догадываются, с чего бы это он так. Но по взгляду Вали, бегло брошенному на него так, чтобы Ирина не заметила, он понял, что она только усилием воли сдержала себя, чтобы тоже не обозвать его, в лучшем случае, хитрющим хулиганом. Или не ответить на его поцелуй так, как она это с блеском умела делать. В чем он уже с наслаждением не раз убеждался…

«Что поделаешь, – привычно вздохнул Александр Борисович, – когда ничего не поделаешь?» – И с легкой грустью и нарочитым местечковым акцентом из старых анекдотов констатировал вслух, уже глядя вслед уходящему поезду:

– Однако ж, таки вывернулся…

«Ничего, – подумал он, – временное изменение курса бывает даже полезно. Особенно, если удастся взять врага чужими руками…. Впрочем, такая „жирная“ цель оправдывает все средства…» Но обсуждать этот вопрос он решил утром и только с Тарасом, которому полностью доверял.

Глава одиннадцатая

Новые соображения

Тарас Казаченков неспроста носил свою фамилию, предки его были донскими казаками. Собираясь поутру к нему в офис НЦБ Интерпола, который находился в районе Якиманки, в Казанском переулке, Александр Борисович недолго раздумывал, с чем ехать. Дело в том, что генеральские погоны Тарас получил сравнительно недавно. Александр, естественно, поздравил его, но по телефону, а вот встретиться не удалось тогда. И теперь у него был подходящий повод не только повидать, но заодно и поздравить доброго товарища с присуждением ему очередного высокого милицейского звания. Собственно, идея родилась сразу, и Турецкий не видел серьезных препятствий для ее осуществления, кроме одного.

Эту, превосходно выполненную из искусственного хрусталя саблю в ножнах, наполненную хорошим коньяком, ему подарили коллеги из «Глории» в день рождения в прошлом году, после того, как он вернулся из Новороссийска, хорошенько «начудив» в прикубанских станицах. Ирине подарок очень нравился, и она устроила его в застекленном буфете, не разрешая мужу ни глотка содержимого, потому что он несколько раз покушался «обнажить» эту саблю. И хорошо сделала. Славное казацкое оружие оставалось нетронутым. Ну, пыли немного, так это легко смыть. Другое заботило: Ирка же ни за что не поверит, что Турецкий мог(!) передарить столь роскошный и дорогой подарок! Значит, выпил с очередными дружками. И обиды не миновать. Александр Борисович вспоминал, где-то в продаже видел такую же «сабелюку», но искать сейчас тот фирменный винный магазин не было времени. И он решил эту подарить генералу, а себе, когда увидит, купить другую, Ирка вряд ли заметит подмену!

Сказано – сделано. С аккуратно протертой и завернутой в бумагу саблей Турецкий вошел в офис и, провожаемый «уютной», миловидной секретаршей, проследовал в кабинет генерала, уже ожидавшего его. А великолепная Юлечка, так звал хозяин девушку, по его кивку немедленно принесла поднос с готовым кофе и всякими разностями на тарелочках, будто догадывалась о том, с чем явился посетитель. Александр Борисович почему-то ревниво подумал, что начальники умеют выбирать себе таких вот помощниц, и почувствовал укол совести, вспомнив, с каким нежным теплом в глазах встретила его недавно в «Глории» Алевтина. Да чего там рассуждать, зависть такого рода всегда присутствует во взгляде мужчины, видящего «не свое»…

Неожиданному подарку Тарас, естественно, обрадовался. Но Турецкий не собирался «разорять» подарок, что также, а, может, и еще больше, понравилось гостеприимному генералу. Александр шутливо-торжественно вручил славному потомку донских казаков «наградное» оружие, обнял Тараса и сел, взявшись за чашечку. Генерал долго рассматривал саблю, восхищался, а потом осторожно поставил ее на специальные подставки в шкаф, закрыл стеклянную дверцу на ключ и спрятал его в карман, хитро ухмыльнувшись при этом. Настроение у него было отменным, а, значит, и дело Турецкого вполне могло «выгореть». Взятка – не взятка, а вовремя оказанное уважение всегда помогает решению важных вопросов.

Попивая кофе, Александр Борисович подробно рассказал о своей поездке в Краснополь, о делах, похоронах, встречах и угрозах. Достал из кармана диктофон с наушниками и дал послушать Тарасу свой диалог с Краевым, а затем и признания адвоката Воропаева. Потом изложил суть тех сведений, которые добыли по своим каналам Филипп с Николаем, – материалы были ими переданы в «Глорию». За ними собственно и заезжал Турецкий, и едва сумел «устраниться» от требовательного взгляда Алевтины, таинственным образом уже осведомленной об отъезде Ирины Генриховны. От кого поступили сведения, Турецкий даже не догадывался, неужели от Кости? Стареет, что ли? Болтливым становится. Кто еще мог знать?.. Но вот куда отъехала жена Сашеньки, Алька не знала, да и знать не желала, но определенно рассчитывала на какую-то взаимность. О чем усиленно намекала и взглядом, и «волнительными» движениями рук, и всем своим неожиданно, видно, разгоряченным телом, – еще бы, столько не виделись!

«Турецкий, ты – ненормальный! – сказал себе Александр Борисович и тут же поправился: – Или это – они?» В любом случае, эту ситуацию следовало сперва хорошенько обдумать…

Тарас Григорьевич внимательно просмотрел материалы и выслушал аудиозапись, сказав, что сегодня же постарается выяснить по данному вопросу все, что только возможно. Ну, как отказать другу! Да еще после такого щедрого подарка!

Вот собственно и весь результат визита. А окончательное решение будет им принято, очевидно, сегодня во второй половине дня. Либо завтра утром, в это же время. Турецкий даже подивился такой оперативности. Особо генерал пообещал «провентилировать» вопрос с Таиландом. Ну, и прочими возможными контактами фигуранта. При этом напомнил Александру, что за границу по своим «неотложным делам» Краев вполне мог выезжать и по документам на чужое имя. И, значит, не исключено, что потребуется соответствующая идентификация, понадобятся фотографии. Вот о них и надо срочно подумать, на всякий случай…

Турецкий отправился в «Глорию», чтобы срочно связаться с «ребятками» в Краснополе и попросить их так же срочно выйти на Диму Ушакова, который, несомненно, имеет в своем архиве фотографии Краева. А если не имеет, то надо их немедленно добыть, и чем больше, тем лучше, чтобы тут же передать в «Глорию». Они должны уже к вечеру поступить в агентство.

Александр Борисович, словно почувствовав на своей спине ощутимый обжигающий укол, резко обернулся и увидел взгляд Алевтины, устремленный на него с недвусмысленной целью. Так смотрит голодная кошка на жирного воробья, беззаботно клюющего «халявные» семечки. И он с легким огорчением понял, что пощады ждать не придется. Какое счастье, что все родные и близкие разбежались по «заграницам»!

Последний вывод последовал после того, как Алька с придыханием сообщила ему на ухо о том, что в своей квартире она совершенно одна, родители уехали встречать Новый год к старым друзьям аж в Воронеж, и их возвращение в ближайшие дни не ожидается. Они «отдыхают» от нее, а она – от них. Такая договоренность, что она встречает праздник с подругами, но готова немедленно и решительно изменить все свои планы, если только Сашенька… О, Господи! Якобы все только от него одного и зависит!

Он твердо пообещал ей подумать. О том, как разгрести самые срочные дела. Ну, а потом… Александр Борисович таким красноречивым взглядом уставился на девушку, что та зарделась. Но это совсем не означало, что он уже изъявил свое твердое согласие, вовсе нет… С озабоченным выражением на лице он делал вид, что усиленно размышляет над глобальными – ничуть не меньше – проблемами, в то время, как его шустрая мысль, словно мышь, металась в клетке неизбежности. И среди разных вопросов, возникавших перед его глазами, все более отчетливым становился самый простой: а хорошо ли это? Но тут же масса примеров из реальной жизни подсказала ему, что единственный выход для одинокого мужчины, которого все «бросили», это найти себе утешение в объятьях милой и нежной женщины, которая заранее, как замечено в хулиганских стихах покойного уже поэта из молодости Александра Борисовича, «была на все согласна, и даже на худой конец…».

Оставалось согласиться самому. Что Турецкий и сделал после «мучительных раздумий», но взамен потребовал обеспечить ему «бесперебойную связь» с сотрудниками «Глории», находящимися в командировке. Он имел в виду Филю и Колю. Затем должно было последовать новое посещение НЦБ Интерпола, необходимые беседы, и только потом можно рассчитывать на то, что… А, в общем:

– Пожрать-то у тебя хоть чего найдется? – С прежним сомнением спросил он, и на возмущенную гримасу Альки добавил в том же тоне: – Ну, а тяпнуть там чего-нибудь?

Женщина – не мужчина, она твердо знает, что духовно-физическое состояние желанного друга твоего «сердца и тела» необходимо поддерживать реальными, а не мифическими витаминами. У Альки же, словно специально, все заранее имелось в холодильнике, и в большом достатке. Ну, конечно, генеральская же семья! Ох, Турецкий, не доведет тебя до добра твое мягкосердечие и неумелые возражения против настойчивых женских капризов…

Если бы Александр Борисович знал, насколько был не прав в своих сомнениях, ему бы и в голову не пришло «сверлить» многозначительным испытующим взглядом восхищенное лицо Алевтины Григорьевны Дудкиной, жаждущей не абстрактно-заоблачной, а вполне логичной и конкретной любви. Он должен был, не раздумывая и в полном соответствии со словами великого русского поэта, «задрав штаны, бежать за комсомолом».

Но, увы, как однажды высказал вслух и свое прозрение другой великий поэт, «нам не дано предугадать…».

Когда его решение почти созрело, зазвонил служебный телефон. Турецкий взглянул на определитель номеров и вздернул брови, узнав телефон Марии Васильевны, соседки по дому, которая с любыми сложными житейскими вопросами постоянно обращалась к нему. Считала, что он все знает, все может и обязательно окажет помощь. Обычно, уезжая надолго, Турецкие просили ее приглядывать за квартирой, нередко даже ключи от входной двери оставляли. Интересно, что ей теперь понадобилось?

– Слушаю, теть Маша, – сказал Турецкий и сделал Але, вмиг навострившей ушки, знак молчать.

– Ой, Сашенька! – запричитала соседка. – Здесь такое! Такое! Умоляю, приезжай скорей!

– Да что случилось? – нетерпеливо перебил он, зная, что причитания – это одна из любимых форм проявления Марией Васильевной своего доброго к нему отношения.

– Не у меня, – у вас! Ой, тут такое!.. Дверь без ключей открыта! Мамай прошел! Я жду, скорей! – и она отключилась.

Перезванивать, чтобы выяснять, что случилось, было бессмысленно: тетка зациклилась на слове «такое». Надо ехать. И на подозрительный и вопросительный одновременно взгляд Али ответил:

– Очевидно, что-то серьезное дома произошло… – Он задумался, огорченно уставившись на девушку и понимая, что скорого «счастья» у нее опять не получится, рухнула ее надежда и в этот раз. А может, так оно и к лучшему? – Это соседка звонит, Ирка, наверное, попросила ее, как обычно, следить за нашей квартирой. Не понимаю… Ну, может, посидишь еще немного, а я смотаюсь и посмотрю, в чем дело? И перезвоню попозже… А тебя очень прошу проследить, чтоб «ребятки» обязательно передали сюда фотографии Краева. И вообще, что у них еще появилось на него. И пусть не отключаются в связи с возможными новыми заданиями… Нет, не понимаю, что там могло случиться? Я ведь точно закрыл дверь на два замка… И оба – с секретом. Не понимаю…

А мог бы понять, ибо его вдруг словно обожгла мысль о том, о чем он старался меньше всего думать. Вероятно, чувства его слишком уж явственно отразились на лице, потому что Алевтина спросила с тревогой:

– Сашенька, а это не может быть оттуда?.. – она качнула головой в сторону и показала пальцем. Турецкий понял, о чем она подумала, и даже восхитился:

– Молодец, Алька, у меня только что мелькнула такая мысль. Но если это произошло не у меня одного, значит, тут, в самом деле, что-то есть. И мы очень вовремя сообразили и подсуетились с прибалтийским побережьем… А ты-то как догадалась?

– Это потому что я все время о тебе думаю. И о твоем деле, – бесхитростно ответила она.

В который уже раз за последнее время в голове у Турецкого метнулась, порядком уже осточертевшая ему своей навязчивостью, фраза: «Ну, не можешь ты сделать всех своих женщин, которых любишь, с которыми спишь, или которые тебе просто нравятся, – счастливыми! Даже и не пытайся!» Но врожденное упрямство немедленно возразило: «От хорошей попытки еще никому плохо не стало!» И это была его правда.

– Я помчался, жди звонка…

Мария Васильевна, что называется, убитая увиденным в квартире Турецких, дверь в которую была попросту открыта, хотя оба замка считались «секретными». Оно и правильно: сделанное одним человеком, обязательно будет повторено другим. Какие там тайны!

А в квартире, как с ходу выразилась соседка, царил бардак. Нет, поломано или перебито ничего не было, видно, «работали „профи“, а не отморозки-бандиты, которые, в первую очередь, стали бы крушить мебель и бить посуду. Или они шума боялись? Но зато знали твердо, что в квартире никого нет, и в скором времени не будет. Оттого, видимо, и не торопились. Потому что все ящики столов на кухне и в кабинете, как и полки в шкафах, были пусты, а хранящиеся в них бумаги, вилки, ножи, кухонные предметы, одежда и белье были разбросаны по полу, будто ветер пронесся и распахнул, выпотрошил все столы и шкафы. Действительно, Мамай прошел!

Все это Турецкий увидел, заглядывая в комнаты, но, не заходя в них, чтобы не «затаптывать» чужих следов, если таковые тут окажутся. В чем особой уверенности у него не было. Профессионалы просто так их не оставляют, а если и оставляют, то целенаправленно, как предупреждение. Ясно пока одно: произошло проникновение недавно, возможно, они даже следили и ожидали, когда он уедет на работу, чтобы затем «поработать».

Другой вопрос: кто здесь работал? Были варианты. Первоначальные предположения Александра Борисовича касались приезжих с юга. То есть, братва Краева, которая имела задание «прижать» Турецкого, показать ему, что он запросто досягаем, как бы ни финтил, куда бы ни бегал и где бы ни прятался.

Далее, Корней Петрович, как бы он ни был уверен в себе и прочности своих позиций, вполне мог испугаться. Ему вряд ли пришло бы в голову, что московский следователь выкинул перед ним «фуфло». Он же знает Турецкого, по словам адвоката Воропаева, как серьезного и опытного человека, и даже вроде бы, по-своему, уважает. Сотня тысяч «баксов» – тому реальное подтверждение. Однако публичный, перед телекамерой, отказ Александра Борисовича от этой взятки, с которым он ловко опередил Краева, определенно, указывал тому на полнейшую независимость «наглого следака», не нуждающегося в «таких!» деньгах. По-своему, кстати, фальшивых, о чем не мог не знать бывший начальник УБОПа. Из чего мог последовать и вывод Корнея Петровича, что опасные документы покойного Ванюшина все-таки существуют. И они где-то спрятаны…

Значит, подобная акция вполне может быть уже проведена и в квартире Ванюшиных, поскольку там никого нет со вчерашнего вечера. К счастью. Если здесь старательно искали, но не нашли компромата против Краева, бывший полковник вполне мог предположить, что следователь спрятал их не у себя дома, а у той же Валентины. Это предположение надо срочно проверить.

И, наконец, вариант, к которому никак не хотел бы склоняться Александр Борисович: «работали» ребята из спецотдела ФСКН, Сухопаловские сотрудники, коим шеф дал приказ проверить, чем располагает Турецкий, каким компроматом на его друга, приятеля, подельника, хозяина, – кто знает?.. И теперь, поскольку они не побоялись «засветиться» здесь, а также, естественно, ничего не нашли и у Ванюшиных, то они не преминут проникнуть и в «Глорию», где эти документы, по их мнению, и могут находиться.

А вывод из всего этого следующий: «они» поверили, что у Турецкого имеется убийственный материал против Краева. И теперь не слезут с шеи. Но почему Сухопалов такой смелый? Или вынужден так поступать, кому-то возражать не смеет?..

В любом случае, возможное повторение обыска и в квартире Ванюшиных послужит четким подтверждением «горячей заинтересованности», прежде всего, Краева. Сухопалов без посторонней подсказки вряд ли рискнул бы пойти на подобную акцию. Но отсюда, с Фрунзенской набережной, проверить это нельзя, значит, надо быстрее ехать туда, на Ленинский.

Ну, а уборкой в квартире можно заняться и после. Вот, кстати, и Аленьке подходящая работенка, девушка сочтет за честь помочь ему в этом благородном деле, за что, возможно, и удостоится давно ожидаемой награды. Девушка не должна подолгу томиться в ожидании, а ее чересчур горячие желания должны все-таки время от времени исполняться – хотя бы частично. В них ведь заложены и ее физическое здоровье, и душевная бодрость, и острое желание трудиться «на благо»… В то время как бесконечное и тщетное ожидание всегда мешает работе.

Надо ехать, но и этого безобразия у себя, без соответствующей оценки, оставлять бы не следовало. И Александр Борисович позвонил в МУР, его начальнику и старому своему товарищу Владимиру Михайловичу Яковлеву. Коротко объяснил ситуацию. Володе долго объяснять не требовалось, и он пообещал сразу подослать Володю-второго, своего сына, оперативника, вместе с экспертом-криминалистом, чтобы те вдвоем прикинули ситуацию «на пальчики». Авось прокололись, и отпечатки пальцев можно будет отправить в картотеку для идентификации. Ну а, на нет и суда нет.

Обсуждать этот же вопрос с Меркуловым Александр Борисович не собирался: сплошные объяснения без реального выхода на фигурантов. Вот если эксперт «покажет», тогда можно будет и подумать конкретно.

И, когда «муровцы» прибыли, Турецкий попросил Марию Васильевну помочь им, если понадобится, слушаться во всем, а когда уйдут, запереть за ними дверь. А сам, договорившись с Володей созвониться чуть позже, выскочил из дома, сел в машину и, оглядываясь на тех, кто ехал за его спиной, кто пристраивался и словно бы «вел» его, помчался на Ленинский проспект.

Как повествует старый анекдот, было у еврея три жены – три родные сестры. Когда умерла первая, он, по совету родителей этих сестер, женился на второй, а когда благополучно скончалась и вторая, он женился на третьей, самой младшей. И через какое-то время пишет этим родителям: «Послушайте, мама и папа, вы будете сильно смеяться, но Ривочка тоже умерла…»

Анекдот вспомнился, когда Александр Борисович поднялся на пятый этаж дома, в котором жили Ванюшины, и он, взявшись рукой в перчатке за дверную ручку, чтобы проверить, и обнаружил, что дверь не заперта. Он приоткрыл ее, прислушался и, ничего не услышав, тихо вошел. Еще вчера утром он выходил из этой квартиры, провожаемый к лифту смущенной и счастливой Валенькой. И все здесь оставалось в порядке. А сейчас картина была аналогичной той, которую он недавно обнаружил у себя дома. «Эти» и тут хорошо «постарались». Вещи и бумаги валялись кучами на полу, как будто целью «посетителей» были не секретные» материалы Турецкого, а простое желание позабавиться, выбрасывая из шкафов хранившееся там белье и одежду. Это-то зачем? Удальство или жажда собственную неуязвимость показать? В высшей степени глупо. Или наоборот: желание впечатлить Турецкого тем, что для них ничего тайного о нем не существует…

Подумал, что надо бы замки проверить. Вскрывали-то определенно профессионалы, без ключей, а следов взлома не заметно. Значит, специалисты. И позвонил Володе на мобильный, чтобы они, когда закончат, перебрались поскорее по новому адресу, но к той же картине.

По поводу замков Володя сказал, что эти придется снимать для экспертизы, а на обе двери ставить новые, и тоже с «секретами», хотя каковы они сегодня, можно легко себе представить…

Александр Борисович, вынужденный лично сторожить «бесхозную квартиру», попросил Володю самого купить и поставить те замки, которые эксперт сочтет наиболее надежными. Деньги – при себе, и Турецкий готов был оплатить любую цену. Володя, смеясь, пообещал.

Турецкий посмотрел на часы. Подходило время созваниваться с «донским казаком», и он решил предупредить Тараса, что до приезда «муровцев», покинуть чужую квартиру не может и, значит, подъехать к нему сегодня в офис вряд ли успеет. Но данная ситуация, как нельзя лучше, подтверждала приведенные им факты во время утреннего разговора.

Попутно Александр Борисович как-то отстраненно подумал, что ключи, отданные ему Валей, решительно никому теперь не нужны, и это он ей при встрече передаст новые. Вот станет смеяться! Да, когда ей страшно, заметил уже Турецкий, она пытается смеяться. Ну и пусть, важно, чтобы ощущение опасности и у нее, и у всех остальных, кто задействован в этом деле, прошло до их возвращения домой. А для этого необходимо обеспечить господину Краеву возможность начать отвечать всерьез на многочисленные вопросы следствия. Как бы тот ни был уверен в своей прочной неуязвимости.

И другой вариант напрашивался. И даже в отдельные моменты размышлений казался более доступным для исполнения. Хотя проведение его в жизнь на девяносто процентов зависело от тех сведений, которые он хотел получить от Казаченкова.

Турецкий даже с Костей не хотел пока делиться своими соображениями, потому что тот обязательно назвал бы план чистой авантюрой и стал бы немедленно приводить массу ярких примеров и условий, по которым данная идея показалась бы ему невозможной. Но – таков Костя. Вот и пусть подождет, когда откроются подходящие условия…

А сейчас надо действовать решительно, потому что этот сукин сын будет все больше убеждаться в том, что он всесилен, и пойдет на более опасные деяния. Мол, если уж Турецкого напугал, которого, по собственному признанию, считал умным человеком, то от остальных ожидать каких-то неприятностей для себя и вовсе нет нужды. Что ж, наверное, пока разубеждать его в этом и не стоит, тем неожиданней и больней станет нанесенный ему удар. Вот вокруг этого вопроса и надо сосредоточить главное внимание.

И Александр Борисович позвонил в Российское Национальное центральное бюро Интерпола.

– Вот хорошо, – сказал Тарас, – а я тебе собрался уже звонить. Слушай, Саша, если у тебя сейчас имеется свободная минутка, подскочи, тебе есть смысл. Тут кое-что накопали по твоей части. И возникла одна мыслишка. Я буду долго, не беспокойся.

– Да я не беспокоюсь, кабы не обстоятельства.

И он рассказал Казаченкову о происшествиях в двух квартирах. Тот помолчал и ответил, что на месте Турецкого не стал бы поднимать сейчас шума и пытаться возбуждать уголовные дела по данному поводу. Лучше съесть пилюлю молча. А Турецкий и не возражал, у него самого было такое же мнение, что проще на время забыть. Сменить замки и забыть. А когда хозяйки вернутся, пусть убирают потихоньку. И у себя дома тоже не торопиться, разве что Алевтина? Эта кинется немедленно помогать! А что, может ведь сотрудница агентства чем-то помочь своему непосредственному шефу, когда у него возникают определенные бытовые трудности… «Ну да, конечно, давай, Турецкий, оправдывайся, только кто тебе поверит? Да ты и сам, в первую очередь…»

Ладно, отмахнулся он, нечего кашу по столу ноздрей размазывать, «сэрьезным дэлом» следует заниматься, как один грузин заметил, «дэнги» считать, а не спрашивать, где ближайшая станция метро…. Поторопить, что ли, коллег из МУРа?..

А те уже, оказалось, были в дороге и даже ключи от новых замков с собой везли. Быстрые ребятки, подумал Турецкий. Так еще сегодня можно будет предпринять кое-какие активные действия. И еще он подумал о том, что если Тарас, срочно – не срочно, а все же зовет к себе, то, значит, действительно его служба что-то имеет, да такое, о чем по телефону не говорят. Во всяком случае заканчивается уже период размышлений и прикидок, и приближается пора принятия «сэрьезных» решений…

Глава двенадцатая

Время принятия решений

– Ну, ты – метеор! – ухмылкой встретил Турецкого Казаченков. – Третий час жду! Ей-богу, ловко ты обставил меня! Кабы не она, – он кивнул себе за спину, где в шкафу «полулежало» «наградное» оружие, – давно б уже в баньке парился.

– А с чего это вдруг в будний день – праздник души? – удивился Александр Борисович.

– Ты, смотрю, со своими «умельцами» совсем отстал от жизни. Пятница сегодня. Кончились будни. Собственно, поэтому я и вынужден был дожидаться тебя, нахал ты все-таки…

– Враги, Тарас, только они, враги проклятые, – развел руками Турецкий. – И рад бы… А насчет пятницы ты мне хорошо напомнил. Вовремя, а то я действительно совсем запутался в днях недели. Так, значит, завтра я уже на службе никого не застану? И всего неделя до нового года? Кошмар! Я же ничего не успею!

– Ну, это уж не в моей власти. Хотя, – усмехнулся он, – если тебя интересует, например, Америка, то там уже начинается субботнее утро. Но лично тебе я, так и быть, готов помогать до скончания дня. Сегодняшнего… Садись и слушай…

«Он сказал: Америка… – подумал Турецкий, устраиваясь напротив Тараса и открывая свой блокнот – для памяти. Давно усвоил, что самые слабые чернила всегда предпочтительнее самой твердой памяти. – А ведь этот казак, и в самом деле, не так уж далек от истины, хотя вряд ли имел в виду что-нибудь, связанное с ней…»

– Как тебе должно быть известно, Саша, во всех субъектах Российской Федерации в структурах центральных милицейских органов мы создали филиалы нашего НЦБ Интерпола. Есть таковой и в Краснопольской области. Я запросил своего коллегу и получил ответ, который должен тебя определенно заинтересовать. Вот послушай…

– А я, честно говоря, как-то не знал. Может, мне надо было с самого начала обратиться к ним?.. Не сообразил.

– Нет, ты правильно сделал… – Тарас улыбнулся. – Что не знал. Вряд ли получил бы нужный ответ. Мы ж, ты в курсе, не любим особо раскрывать свои оперативные наработки. Это, Саша, не честь мундира, а положение особой секретности. Ну, кто ты для Воскобойникова? Да обыкновенный частный «сыскарь», который «стрижет бабки», работая на очередного клиента. Следовательно, и интересы, чаще всего, частные. А если бы ты стал доказывать, что послан под «крышей» Генеральной прокуратуры и собираешься, ни много, ни мало, заняться «громкой» фигурой, которая в настоящий момент как раз, возможно, и находится в оперативной разработке и документировании, то – сам сообрази, – зачем ты им нужен? Только мешать будешь со своими амбициями, инициативами. Есть возражения? – Тарас испытующе уставился на Турецкого.

– Ты абсолютно прав, Тарас, – не моргнув глазом, немедленно согласился Саша. – И я отлично понимаю вас. Но для собственного успокоения: если бы именно я об этом знал, то, конечно, немедленно отошел бы в сторону, чтоб не путаться под ногами. Другое у нас с тобой плохо, Тарас. Никакой решительно координации! Потому такой базар и получается. Готовы на ноги наступать… Ну да, приоритеты! Куда без них!

– А ты думаешь, в других странах иначе? К примеру, хоть в тех же Штатах. Тоже различные службы, как правило, противостоят одна другой. Их агенты и пересекаются постоянно, и мешают друг другу. Так что говорить о согласованности действий весьма трудно, примеров полно. Но не о них у нас с тобой речь. Скажу проще, когда у меня с Мишей, я имею в виду Воскобойникова, пошел разговор конкретно о тебе и о твоем деле, он засмеялся. Оказался отчасти в курсе. Правда, не знал некоторых подробностей, о которых ты мне сообщил утром. Извини, но я счел необходимым его проинформировать. И, должен сказать, что информация пришлась как нельзя кстати. Там, у них, не хватало нескольких звеньев в цепи оперативных мероприятий, так можно сказать. И твоя подсказка кое-какие события поставила на свои места. Это хорошо. А Миша, можешь мне поверить, оперативник опытный, сказал, что с удовольствием поработал бы с тобой. Они у себя замыслили одну спецоперацию, но тоже не готовы еще ее форсировать. И ты, как я понимаю, со своими американскими связями мог бы внести серьезную лепту в это дело.

– Ну, хорошо, все это мне приятно слышать, сам понимаешь, особенно, от опытного специалиста, но у меня возникает законный вопрос: сколько времени они собираются держать Краева в разработке и документировании? Я готов поверить тебе на слово, что ваши «ребятки» очень опытные сыщики, которые умеют работать основательно. Да только вот у меня нет на это времени, понимаешь? Пока они будут документировать, этот, как его называют там, страшный зверь принесет много горя, потому что он, как тебе известно, ни перед чем не останавливается, чувствуя свою силу. Знать бы, откуда она у него, кем она санкционирована, – вот главный вопрос. Может, они знают? Хоть бы поделились.

– Это, очевидно, не простой вопрос, Саша. Могу пока сказать тебе, что Краева «держит» кто-то в Москве. Кому-то он очень нужен, выгоден.

– Слушай, а не может так быть, что мы напрасно создаем себе монстра? Вдруг это не его кто-то поддерживает, а он сам содержит «своих» в столице, чтобы в нужный момент успеть нажать на рычаги? Такой вариант твоим коллегам не приходил в голову?

– А на чем основан такой вывод? Или, точнее, предположение? У тебя имеются какие-нибудь конкретные факты?

– Я слышал там, что он сам чуть ли не в Государственную Думу собирается. Во всяком случае, не раз заявлял об этом в разных компаниях, которые считал «своими». Тот же Неделин свидетельствует. Может, кто-то усиленно проталкивает его? Конечно, не доказательство, но… повод для размышлений. И, между прочим, в записках Неделина отмечен факт, что именно Краев собирал «взносы» со своих коллег и, естественно, ныне покойников, на выборы депутата от области в Госдуму. И сам Неделин вынужден был «отвалить» сто тысяч долларов. А этих успешных бизнесменов, которым вдруг потребовался свой депутат в столице, было тогда «охвачено» Краевым десятка полтора. Ну, половина из них уже пребывает на том свете. Вот и делай выводы. Так кому конкретно был нужен «свой» депутат? Краеву или еще кому-то, стоящему за кулисой? А мы рассуждаем, где у нас коррупция, смешно…

– Хм, а что, любопытный вариант… Так мы что же, по-твоему, действительно с «соломенной страшилкой» имеем дело? Но ведь факты, в том числе и твои, говорят как раз об обратном.

– Любой факт можно повернуть, куда угодно, в зависимости от нужды.

– А ты знаешь, я сейчас, пожалуй, тоже готов предположить, что именно он сам и может стоять во главе какой-то крупной организации. Один же вряд ли бы справился с тем, чтобы удержать в своих руках контрабанду наркотиков по всему югу страны. Если это, на самом деле, так. Записок покойного Неделина для доказательства такого обвинения, ты понимаешь, недостаточно. Да к тому же, по твоим словам, тот и сам вполне мог быть замешан в торговле наркотиками. В начале, в конце, – это теперь не суть важно.

– Я тебе скажу так, Тарас, уж извини мою откровенность. Если твои парни до сих пор не выяснили, какой пост в своей организации занимает и чем вообще занимается Краев, тогда что они вообще умеют делать? Получается, что я за два дня выяснил для себя гораздо больше, чем они за все время своей оперативной разработки и документирования? И это ты называешь толковой работой?

Казаченков расхохотался:

– Ну, так что, саблю назад заберешь?

– Да иди ты со своей саблей! Ты мне вот о чем скажи. Если они там внимательно наблюдают за объектом, то, может быть, в курсе того, какова реакция этого монстра после выступления телевидения? Я знаю лишь о самом факте передачи. А о реакции ничего, не у кого спросить. Прокурор, между прочим, ответил мне невнятно, что, мол, они там, у себя, думают сейчас, потому что не все, относительно Краевской взятки, оказалось при ближайшем рассмотрении, именно так, как оно первоначально им всем представлялось. Видишь, какой изысканный оборот речи? А, по-моему, он просто получил по жопе от того же Краева, и вся его смелость и принципиальность оказались как раз там, откуда растут его ноги.

– А я к этому вопросу сейчас и подхожу, – улыбнулся Тарас. – Твой наскок с саблей наголо, конечно, впечатление в городе произвел, но… Дорогой Саша, не все действительно получилось так просто и убедительно. Реакция есть, но она тебя вряд ли обрадует.

– Погоди, Тарас, сделай паузу. Я тебе сейчас сам расскажу, какова реакция, а ты просто ответишь мне: да или нет, и этого нам с тобой будет вполне достаточно. Готов?

– Слушаю внимательно.

– Итак, прокурора Махотина, разделившего вместе со мной негодование перед камерой телевидения и, естественно, массовой зрительской аудиторией, вызвали в администрацию или еще куда-то для того, чтобы объяснить популярно, что он глубоко не прав, неразумно поддавшись влиянию момента. Этим «высоким чином» может быть кто угодно, не исключая даже заместителя генерального прокурора по федеральному округу, которому столь громкий скандал совершенно не нужен. По каким причинам, рассуждать мы с тобой не будем, зачем нам сейчас вмешиваться в чужие государственные дела, верно?

Казаченков медленно, словно в раздумье, кивнул.

– Идем дальше. В тот же день, то бишь вчера, в прокуратуру, либо прямо в суд, поступило гневное заявление господина Краева, в котором тот объясняет, как в самом деле складывались события. Приезжий частный сыщик Турецкий, к которому лично он отнесся с огромным уважением, помня его прошлые заслуги перед правосудием, потребовал от него крупную взятку за то, что не станет строить свои обвинения на том, будто якобы заказчиком обоих «громких» в городе преступлений последнего времени является Корней Петрович Краев. У него, сыщика, имеются, мол, к тому веские доказательства. По этому поводу Корней Петрович, уважаемый в городе, области, федеральном округе и родном отечестве человек, для которого всю жизнь путеводной звездой была одна лишь истина, решил посоветоваться со своими бывшими коллегами, мнению которых он безусловно доверяет. И те предложили ему принять это гнусное предложение и дать наглому москвичу взятку, но… мечеными купюрами. Что и произошло. Но вот спецслужбы, как нередко бывает, оказались не на высоте. Опоздали перехватить сыщика Турецкого с мечеными купюрами, чтобы взять его «на горячем». Но, к великому изумлению всех честных людей в городе, приезжий Турецкий оказался самым обыкновенным провокатором, ибо, выманив взятку, немедленно отправился с нею на городское телевидение. Дальнейшая его цель действий была понятна. Обманным путем, с помощью городского прокурора, который, ввиду собственной близорукости, простительной, однако, в связи с его преклонным возрастом, попал, как кур в ощип, а также мерзкого типа Дмитрия Ушакова, главного редактора городских телевизионных новостей, этот Турецкий провернул гнусную, позорящую честь и достоинство уважаемого господина Краева, телепередачу. В этой связи почетный гражданин города, области и т. д. и т. п. подает в суд на Турецкого А.Б, с требованием немедленно привлечь того к уголовной ответственности сразу по двум статьям УК РФ – сто двадцать девятой и сто тридцатой, с вменением ответчику иска на сумму три миллиона рублей за клевету и оскорбление чести и достоинства гражданского лица, нанесшие личности господина Краева и его бизнесу серьезный ущерб. По поводу чего Краснопольский городской, или лучше – районный, суд тут же вынес решение о вызове ответчика для дачи показаний, а в случае его неявки, признать необходимым доставить указанного Турецкого под стражей… У-фф, – Турецкий выдохнул: – Устал формулировать.

Казаченков, смеясь, покачал головой.

– Ты серьезно ошибся, Саша. Во-первых, ущерб он оценивает не в три, а в пять миллионов рублей, ровно столько стоят его честь и достоинство. Во-вторых, о конвоирах нет пока речи. А, в третьих…

– Постой, я не все сказал. Еще важный момент. Заявление могло быть написано не самим Краевым КаПэ, а его адвокатом, господином Воропаевым, выступающим от имени и по поручению своего знаменитого клиента.

– В-третьих – снимаю. А в остальном ты прав. Закономерен и твой уточняющий вопрос: откуда мне стало известно? Отвечаю, парни, как ты их назвал, работают действительно не очень быстро, зато основательно.

– У меня был в молодости приятель, который всякий раз оправдывался следующим образом: за неимением лишнего времени приходится напиваться быстро и основательно. Выходит, можно? Или нет?

– При желании все можно, – Казаченков улыбнулся. – Но меня радует, что ты не теряешь присутствия духа.

– А почему я должен его терять?

– Потому что пришлют повестку с вызовом, а ты, как честный и ответственный человек…

– Ошибаешься, не дождутся. У меня есть дела куда важнее.

– Это какие же?

– Ну, для начала надо срочно посадить Краева, нельзя же все время только обещать ему, так ведь он и привыкнет, и перестанет бояться.

– А ты сейчас уверен в этом?

– Ну, если и ты не уверен, останусь в гордом одиночестве… Во всяком случае, спасибо тебе, Тарас, за информацию. Я-то был убежден, что так оно и должно было случиться. И этот факт уже определенно указывает на то, что мы имеем дело с опытным провокатором, беспринципным и холодным насильником и убийцей. А где у нас должен находиться преступник? Он должен сидеть в тюрьме… Ладно, твоим, естественно, ничего не известно о депутате?

– Выясним.

– Обязательно выясним. И очень скоро. Спросишь, почему? А потому, что этот их депутат наверняка, не сегодня-завтра, ринется в Генпрокуратуру с запросом: кто такой, почему, как посмел, на каких основаниях, и прочее? И Костя будет вынужден буквально по каждому идиотскому вопросу «отгавкиваться», сохраняя при этом максимально серьезную мину на лице. И, как бы, отрекаясь от собственного «сына». Но и это мы тоже «проходили», как-нибудь переживем и теперь. Мне бы вот только одну операцию провести… Небольшую. И всего одну.

– Какую?

Александр Борисович внимательно посмотрел в глаза Тарасу Григорьевичу, покивал, словно в раздумье, и наконец ответил:

– Выманить бы его за кордон.

Казаченков изумленно уставился на него:

– Зачем?!

– Он же не знает, что там мне легче справиться с ним, – Турецкий тихо засмеялся. – Здесь, дорогой, у него «крыши» вокруг, а там?.. Вот и посмотрим. А этот Воропаев мне нужен лично, в свеженьком виде.

– Ничего себе! – Тарас даже присвистнул. – Такое мне, честно говорю, и в голову не пришло бы. Сам придумал? Когда? И зачем тебе адвокат? Не понимаю…

– Слишком много вопросов. Придумал… точнее, пришел к окончательному выводу, пока тебе рассказывал про реакцию Краева на телепередачу. Адвокат нужен для серьезного разговора. При этом мне наплевать, в каком виде он появится. Это не моя забота. А вот парня жалко, спасать придется. Я про Димку Ушакова. Славный парень. Дай, Бог, чтоб не успели. Ну, ничего, попробуем, думаю, он только крепче станет…

– А у тебя там – что?

– Ты хотел спросить, кто? Люди. Ты ж своих не выдаешь, так чего от меня хочешь? Есть… Команды ждут. Но сперва все-таки надо еще разок крепко этого «зверя» пугнуть. И в этом деле, Тарас, мне бы твоя помощь оказалась, как нельзя, кстати.

– Ну, ты – генерал!.. – восхищенно произнес Казаченков. – Стратег, куда там… А в чем помощь-то?

– Было бы очень спортивно, Тарас… Слышал анекдот, как один егерь сказал своему хозяину? Ну, тот во время охоты увидел, как его юную красавицу-жену в сторожке с жаром употребляет другой егерь. Так вот: «Было бы чертовски спортивно, сэр, если бы вы взяли его на взлете».

Казаченков трубно расхохотался, что совершенно не соответствовало атмосфере и напряжению момента.

– Я к тому, Тарас, что твои храбрые парни вполне могли бы приоткрыть малую частичку своей жгучей тайны и кинуть кому-нибудь, шибко ответственному, в местном ГУВД о том, что у них в разработке некто Краев, за которым та-акое числится, что… одним словом, мама, не горюй! И очень скоро прозвучит легкий взрыв атомной бомбы. И больше ничего, без объяснений. А я бы постарался сработать со своей стороны. Да хоть уже и в понедельник. Если успею договориться за выходные.

– Точно успеешь? – кажется, Тарас готов был принять его сторону.

– Так и твои тоже не раньше понедельника смогут запустить легкую «дезу».

– Ну, почему дезинформация? – словно обиделся за своих коллег Казаченков.

– Потому что до принятия конкретных решений вам еще, ой, как далеко! А время не ждет. Ты представляешь, что было бы, если бы дома, во время налета, оказались и моя жена, и Валя Ванюшина со своей матерью? Я ж их вовремя убрал, как сердце чуяло… Нет, Тарас, я все еще доверяю собственной интуиции. А когда в руках заложники, и разговор у нас другой.

– Э-э, милый друг, так ты – чего? Хочешь сам взять адвоката заложником?

– Да на кой он мне хрен нужен? – Турецкий засмеялся. – Его просто подержат в руках и отпустят, а Краев получит немедленно максимально подробную информацию на своего ближнего помощника. С конкретными фактами, против которых никак не возразишь. Чай доверенное лицо. Вот и вся недолга, как говаривали наши предки. Ну, что скажешь, товарищ?

Казаченков долго молчал, мысленно прикидывая и точно так же возражая себе, а потом кивнул:

– Рискнем!

– Да риск твой – минимальный, Тарас. – Турецкий поднялся. – Тогда – что, до понедельника?

– А ты где будешь? Опасно ведь, сам говоришь.

– По мобильному легко достанешь. Есть одна норка…

И подумал: «Вот Алька-то будет рада!»… Но додумать мысли во всех ее психологических тонкостях не успел, потому что в кармане раздались аккорды увертюры Моцарта. Звонил Макс, компьютерный бог и бродяга на просторах «всемирной паутины».

– Борисыч, – густым басом прогудел он, – тут полтора десятка каких-то личностей поступило. На твое имя. С пометкой «Оч. сроч». Чего делать?

– Это, должно быть, один человек.

– Похоже на то.

– Диктую «имейл», давай сюда свое «оч. сроч»…

Турецкий, с подсказки Тараса, продиктовал электронный адрес НЦБ. И минут пять спустя, получили набор фотографий – цветных и черно-белых, на которых был запечатлен один и тот же человек, – представительный, с усами и без оных, даже с короткой бородкой, с шикарной прической и совсем лысый, с бритой головой. Было понятно, что это Краев – в разные периоды своей жизни. В основном, во время работы в УБОПе, но были явные и до, и после. Очень хорошо! Для опознания – прекрасный исходный материал. И сразу у коллег появилось срочное дело: разговоры кончились.

– Хорошо бы получить информацию вот по этим фотографиям, когда и под каким именем, кроме своего собственного, появлялся этот господин в интересующих нас странах? Во-первых, Таиланд. Потом, кажется, Нелли говорила, надо проверить еще раз, они встречались в Париже и Мадриде. Ну, типичные туристические поездки. Совсем было бы прекрасно, если бы мы знали также, с кем он там встречался.

– Я тебе так скажу, Саша, если его «ведут» давно, то и контакты его определенно «засвечены», как бы он ни старался. Уж на этот счет наши – мастера. В чем другом, а здесь можно полагаться. Узнаем…Но с ходу, как ты понимаешь, такие вопросы не решаются, придется подождать. Получить кое-какие визы. День-другой уйдет, но выходные тут ни при чем, служба всегда работает. А насчет фамилий, это ты прав. Он же УБОПом командовал, следовательно, на любые, самые доподлинные документы, всегда мог рассчитывать. Ничего, придется проводить идентификацию по фотографиям. Какая здесь последняя?

Турецкий раскидал их веером, потом вынул и бросил отдельно две.

– Таким он был во время нашей недавней встречи. Хорошие, между прочим, фотики-то! Интересно, откуда их взяли? Но это уже не наши тонкости, а телевизионщиков, надо полагать.

– Ну, а эта, в кителе полковника – из последних месяцев службы, надо понимать, – сказал Тарас и тоже отложил фотографию к тем двум. А эти передадим просто для общего сведения. Так что, Саша? Начинаем? – он улыбнулся и подмигнул.

– Я тебе так скажу, Тарас, – серьезно ответил Александр, – будет тебе, в придачу к холодному оружию, и нечто горячее. Твердо обещаю. Если жить оставят.

– Да брось ты! Какие наши годы? В общем, будем считать, дружище, что решение нами принято. А там уж…

– Нет уж – «там уж», на самотек пускать такой товар просто грех великий. А лично мне слава не нужна, я просто злой на него. Зато все лавры – вам… Разве что дадите один листочек – для хорошего харчо.

– И больше дадим! – рассмеялся Казаченков. – Для доброго дела специй не жалко! Ну, иди, отдыхай, а я еще порезвиться хочу немного. Сам понимаешь, Лион, Бангкок… много пунктов на карте. Как раз до полуночи. Но ради вкусного харчо? Почему не постараться, верно? А там – посмотрим, как у нас с аппетитом дело пойдет. Пока! Утром свяжемся… Ох, и на что не пойдешь, ради хорошего товарища!

– Слушай, товарищ, ты не возражаешь, чтоб мои приятели за эти выходные немного поговорили с адвокатом? По-хорошему, потому что тот плохого разговора просто не выдержит? Ну, давай примем, наконец, радикальное решение – время же теряем! Сделаем хотя бы первый шаг, с которого, как говорят мудрые китайцы, и начинается дорога. Решим сами, не ставя никакие инстанции в известность. Сошлемся, на худой конец, на неудачную личную инициативу «неуправляемого» Турецкого.

– А что, если б только от меня зависело, я бы еще, может, и раздумывал. Недолго, наверное, – он подмигнул Турецкому. – А у вас, вольных стрелков, свои законы и порядки. И способы достижения «недостижимых» целей. Разве я не прав? Но, разумеется, без уголовщины, а то никто не поверит, что человек, даже если он «крутой» адвокат, способен запросто продать своего клиента и хозяина. Это какой же, поистине государственной ответственностью надо проникнуться!

– Спасибо за дружескую поддержку! – с чувством произнес Александр Борисович. – А то меня все не оставляли сомнения в правоте нашего общего дела. Так я им скажу?

– Скажи, – кивнул Казаченков, и оба расхохотались.

Глава тринадцатая

Первые шаги

Поздно вечером позвонил Меркулов. Последовал сакраментальный вопрос:

– Ты где?

– Разговариваю с тобой по телефону.

– Я не спрашиваю, что ты делаешь!

– А я не отвечаю на неумные вопросы. Но, так уж и быть, ради старой дружбы: на конспиративной квартире.

– А почему не дома? Я звонил…

– Костя, я сто раз тебе повторял одно и то же, помилуй, утомился уже! Домашний телефон для меня давно не существует. Он прослушивается, а проверять его всякий раз у меня просто нет времени.

– Ах, да… Ну, ладно. Был у меня сегодня…

– Погоди немного. Депутат?

– Его помощник. Молодец, догадливый.

– Станешь таковым, когда на тебя охота объявлена, и загонщики – со всех сторон. Только я – через флажки… Чего хотел? Крови? Головы? Сильно возмущался?

– Будешь смеяться.

– Уже смеюсь, неужто с отчетом в Думу потребовали явиться?

– Слушай! – Костя захохотал, как маленький. – Ну, ты – молодец! Как догадался?

– Обстановку лоцирую, где могу. Погоди, еще не то будет… Но ты, надеюсь, еще не отдал меня им на съедение? Или генеральный велел все-таки пожертвовать, ради собственного спасения? Тогда плакал я по Генпрокуратуре, не вернуться мне в родные пенаты! Какая жалость, а я так надеялся на прощение!

– Не паясничай! – серьезно оборвал Костя. – Дело гораздо серьезнее, чем ты предполагал.

– Неужто президент рассердился? Или оба спикера – разом? Так могу дать дельный совет.

– Саня, я тебя очень прошу выслушать меня…

– Готов. Но ты, надеюсь, все-таки с мобильного звонишь? И про некоторых женщин никому не успел «обмолвиться»?

– Да, Господь с тобой! О чем ты?! Совсем меня за школьника держишь?

– Ну, слава Богу… Теперь слушаю. И, кстати, за советом хотел обратиться, правда, думал – завтра. Но раз ты сам…

– Нет вопросов. И послушай. Они там всерьез взялись за тебя. И громкое судилище, подозреваю, им вовсе не нужно. Им надо, чтобы ты замолчал. Заткнулся. Лучше – навсегда. Эта «прозрачная» мысль проскользнула у помощника депутата Мазурина как бы нечаянно, без акцентировки. В том плане, что если я имею на тебя хоть какое-то влияние – по старой памяти, то предупредил, предложил, помог, что ли, в крайнем случае, исчезнуть из страны. Ненадолго, на время, куда и «некоторые», как ты только что сказал, женщины отправились, и правильно сделали. Но сказано было без уточнения адреса. Хотя, сам понимаешь, узнать место прибытия – сегодня не проблема. Повторяю, прямая угроза высказана не была, скорее, как настойчивый совет. А теперь можешь меня презирать окончательно, – произнес Меркулов с заметной обидой, – но я вынужден был пообещать ему, этому отморозку, что обязательно переговорю с тобой и сделаю все, чтобы убедить тебя принять их предложение.

– Ну да, – насмешливо отреагировал Александр Борисович, – от которого, как говорится, трудно отказаться. Что ж, Костя, я с тобой согласен. Когда выхода нет, надо принимать продиктованные условия. Даже на уровне руководства Генеральной прокуратуры. Это нынче модно, ссылаться на политическую необходимость. Так вот, можешь им ответить хоть сейчас, что их трусливое желание выжить под прессом полностью совпадает с моим. Я действительно собрался уехать. В первый же рабочий день следующей недели. Если не раньше. Но до отъезда или отлета – один хрен, мне надо сделать парочку ответственных звонков и дождаться от абонентов ответа. Поэтому с данной минуты переходи на закрытую связь, буду отзываться только на звонки по секретному мобильному телефону.

– Понял. Разумно.

– Ответ-то когда должен дать? – ухмыльнулся Турецкий.

– А я думаю, он им и не потребуется, настолько они уверены в своей силе. Боюсь, Саня, что наша с тобой история вышла на очередной виток, который мы уже проходили в самом начале девяностых, если помнишь. Когда нас пытались уже расстреливать. Я подозреваю, что этот Краев крепко связан с кем-то очень важным из спецслужб, который не собирается сдавать его правосудию. И сделает все, чтобы прижать любых оппонентов. А это они всегда умели, не тебя учить… Вот и думай себе… А совет-то о чем?

– Да вот я уже и думаю, стоит ли по телефону? Даже по мобильному?.. А впрочем?… В Штаты хочу улететь, Костя. Осточертело здесь. А они там уже приглашали меня. Говорили: с вашими-то знаниями!.. Или к Питеру, в Германию, давно зовет. Только обрадуется. Буду лекции читать о бессмертной «русской мафии» и несгибаемой никакими президентами и законами, российской коррупции. Поучительно хоть. Где-то борются, а мы размножаемся. Пока сами себя жрать не станем.

– Ладно, это все – беллетристика. А к кому в Штаты?

– К боевой подруге. К Катеньке. Вот уж точно обрадуется, да?.. Чего молчишь?

– Думаю… – И вдруг заговорил сварливым тоном: – Не понимаю тебя, Саня, все – как об стенку горохом! Говори – ни говори! Когда же тебе, наконец, надоест? Когда совесть проснется?! Когда ты перестанешь по девкам своим таскаться?! – голос стал грозным. – Доколе, Саня?! Нет, видно, горбатого только могила исправит… – Он тяжко вздохнул. – М-да… Катенька… помню я эту девочку. Неужто уже выросла? И как тебе не совестно? Ах, только молчи! Что ж, на время можешь, вероятно, и у нее устроиться. Даже привет передать от дяди Кости, если она меня еще помнит… Ох, время, время, растут дети, вырастают… И с такими вот, как ты, мошенник, любовь крутят, надо же!

– Ну, так я тогда…

– Да, давай, давай, исчезай поскорее. Потому что я чувствую, что у них назревает какой-то конфликт, в котором свидетелей, как правило, не оставляют. А ты – свидетель, и опасный, вот и надо убраться с глаз. Я рад, что ты согласен со мной. Когда будешь готов, позвони, постараюсь проводить. По старой памяти. Понял меня? Ну, не теряй дорогого времени.

– А чего его терять? Меня ничто здесь больше не связывает. В квартирах полный бардак. Убирать не хочу. А тебе еще, возможно, позвоню, если спать не ляжешь, – он засмеялся и нажал «отбой».

Потом Александр Борисович задумчиво поглядел на молчащую трубку телефона, перевел взгляд на замершую в тревожном ожидании Алевтину.

– Ну, что скажешь? Достают?

– Мне страшно за тебя, Сашенька.

Кажется, она уже приготовилась плакать, но мужественное ожидание обещанной радости пересилило ее душевное волнение. А Турецкий посмотрел на нее, такую красивую и готовую к любым испытаниям любви, с легким сожалением. Но, видит Бог, он не виноват, дела, дела, сплошная полоса важных дел.

– Аленька, дорогая моя, – полились с языка привычные эмоции, – ты такая красивая, и плакать или хмуриться тебе вовсе не идет. Ты прекрасна именно своим неиссякаемым оптимизмом, так не огорчай же меня, не волнуйся, все равно того, что есть, не отнимешь, а того, чего нет, не прибавишь. Кажется, так сказано в Библии, или что-то похожее. А в принципе, все суета сует и всяческая суета. Вот тут точно цитирую. Это еще царь Соломон сказал, задолго до нас.

– Я знаю, что ты – умный, но от этого мне не легче. Ты обещал быть со мной, а сам где-то далеко, вот я и переживаю.

– Я вернусь, вернусь обязательно, – пообещал он. – Вот съезжу быстренько в одно место, правда, на другом конце Москвы, и тут же вернусь. Думаю, управлюсь быстро. А ты ложись пока спать, я приду и обещаю немедленно разбудить тебя, чтобы не спать уже до завтрашнего обеда. Ну, а ты пока набирайся сил, их тебе потребуется много…

Так, за шутками, он быстро собрался, вышел, оглядываясь на всякий случай, из подъезда и сел в припаркованную у тротуара машину. На улице не было мороза, и двигатель заработал сразу: вот оно, преимущество иномарок, – в отличие от отечественных «Жигулей», на которых долгое время ездил Турецкий, проклиная их зимой каждое утро.

Ехать надо было действительно через всю Москву: от метро «Войковская» до середины Ленинского проспекта. «За спиной» никого не было, если только в машине уже не стоял «жучок», определяющий его место пребывания. Подумав об этом, Александр Борисович остановил машину, прижавшись к обочине, вышел и позвонил Алевтине.

– Аленька, забыл предупредить: закрой дверь на все замки и запоры, погаси в квартире свет и ложись. Будут звонить, никак не реагируй. Я позвоню, когда буду уже на этаже. Все, не волнуйся и жди.

Интересно, как же это она не будет волноваться? Перед уходом он спросил у девушки проникновенным голосом:

– Аленька, дружочек, а у твоего папы есть именное оружие? Наверняка ведь держит где-то?

Она посмотрела на него с сомнением, потом ответила, что есть, только зачем оно Сашеньке нужно? Он ответил, что на всякий случай, Стрелять наверняка не придется, но иной раз предъявить случается необходимость. Короче, уговорил, что исключительно в целях личной безопасности. А как вернется, так они сотрут все пальцевые отпечатки и уберут оружие обратно в сейф, никто и не узнает.

Это был обычный «Макаров» с металлической пластинкой на рукояти, свидетельствующей о том, что министр обороны высоко ценил трудовые и личные качества своего многолетнего помощника. Полная обойма лежала в ящичке сейфа отдельно. Турецкий привычно, будто с утра до вечера только этим и занимался, вставил со щелчком обойму и передернул затвор, после чего сунул оружие в карман дубленой куртки.

Носившей еще недавно форму с погонами, Алевтине явно понравилось то спокойствие, с которым проделал обычную операцию ее Сашенька. И, слава богу, может, хоть это ее успокоит. И тут же засмеялся: вспомнился смешной эпизод, совсем недавно, практически, только что.

Алька вышла из своей комнаты, закутанная в широкое полотенце и готовая немедленно пасть в объятья собственной сладкой мечты. Но «мечта» взглянула на нее и рассмеялась, едва не обидев девушку.

– Ты чего? – спросила она, и ухватилась за углы полотенца, которое несколько своевольно, но очень уместно распахнулось на ее груди, представив стройную розовато-молочную фигурку во всем ее великолепии здоровой молодости. У Турецкого же перед глазами мелькнуло другое видение. Гостиничный номер, поднимавшаяся из постели и шагнувшая ему навстречу Валя. Чертовски красивая, но не девушка, а зрелая женщина. И вроде видения аналогичные, а ощущения в корне разные. Страсть и нежность, – вот и разберись, что в данный момент тебе важнее, Турецкий.

Теперь-то ясно: необходимость срочно увидеться с Костей Меркуловым. Раз зашла речь о прощании «по старой памяти», значит, у Кости имеется срочная и особо важная информация для него, и это обстоятельство, в свою очередь, указывало на то, что немедленная встреча не только желательна, но и обязательна. Вот и мчался на Ленинский проспект, где жил Меркулов. Намекнув при этом, что попозже позвонит. Не по телефону, в дверь. Это Костя тоже понял. Главное, не привести к нему «хвост», который спокойно мог и прятаться где-нибудь, надеясь на установленный в его машине «маячок». Знать бы, где, да искать некогда. Ну, ладно, обойдется. Причем без всяких там «авось».

Место, где проживала семья Меркуловых, Турецкий хорошо знал. Неподалеку, – вот ведь как сложилось! – была квартира Ванюшиных, новые ключи от которой Александр Борисович вез с собой. Как и свои собственные. Их, если придется задержаться, или что случится, Костя обязательно передаст хозяевам.

А чуть подальше, ближе к «Юго-Западной», была квартира Дениса Грязнова, закрывшего «дядь Саню» собой, когда рванула бомба юной террористки. Бесхозная теперь стоит квартира, запечатанная. У Славки рука не поднимается продать ее. Да, как память дорога, тяжкая память прошлого…

За Меркуловым, Турецкий был почти уверен, наверняка установлено наблюдение: как же, друзья-приятели. Да и Махотин наверняка «раскололся», прижатый к стене «старшими товарищами» – по значению, не по возрасту. Ну, сейчас-то, посреди ночи, вряд ли кто «пасет» его, тем не менее приходится соблюдать осторожность.

Он поставил машину во дворе дома в соседнем квартале. Вышел, запер, поставив на сигнализацию, и бегом отправился дальше.

«А ничего еще пельмешек, – подумал он, приближаясь к дому Кости и даже не запыхавшись. – Вот, что такое любовь молодых женщин! Что они все понимают?!» В сущности, это объяснение было единственным у Александра Борисовича, которое никогда не требовало доказательств.

И в подъезд, зная код, проник без затруднений. Никаких машин с приспущенными стеклами не было, и дымок сигаретный из них не шел.

Турецкий позвонил по мобильнику прямо от входной двери и коротко сказал:

– Я здесь.

Меркулов открыл дверь, не спрашивая, и только удивился:

– Ну, ты у нас, как метеор! Тихо, все спят.

– Ты мне второй об этом говоришь. О метеоре. Ну, пошли на кухню. Надеюсь, верхний свет ты выключил?

– Не учи дельфина плавать, – ворчливо возразил Меркулов.

– Ну да, а отца… словом, понятно. Какие новости?

– Есть кое-что.

– До завтра не терпело?

– Саня, лучше сразу, я думаю… Садись, чай, кофе?

Остановились оба на кофе, и Меркулов поставил чайник на плиту, у него был только растворимый. И на том спасибо.

– Я ж тебе просто не мог всего рассказать по телефону, а уже завтра я и сам не знаю, что произойдет. Но вот, о чем речь. Как я тебе доложил, – он усмехнулся, – помощник этого Мазурина, – так и тянет назвать мазуриком! – некто Квитенко с места в карьер потребовал, чтобы я явился в Госдуму с полным отчетом, по какому праву послал частного сыщика с угрозами и провокациями в адрес уважаемого имя-рек?

– И ты сказал, что я не просто частный, но еще и немногий среди честных? – не удержался Турецкий.

– Помолчи и не перебивай. Я ответил, что если мне понадобится Мазурин, я его повесткой вызову. А отчитываться перед ним я не собираюсь. Вот спикер попросит, тогда, может быть, если время будет… Он заерзал на стуле. Думал, испугаюсь. Мелкий такой и наглый хорек. И стал упирать на то, что мною был послан… и по новой: провокатор, взяточник и тэ дэ. А я обрезал его, сказав, что насчет взяточника у депутата ложная информация, и ему в самый бы раз проверить своих информаторов, а то ведь с таким конфузом можно красиво прогреметь в центральных средствах массовой информации. Сник. Я добавил, что, по моим сведениям, взятку в буквальном смысле, всучил следователю сам Краев, который теперь разыгрывает из себя, когда его публично уличили во лжи, невинную девицу. Помощник возмутился, а я ему про то, что у нас магнитофонная запись их беседы имеется. В смысле, в распоряжении Генеральной прокуратуры, как вещественное доказательство, подлинность которого уже установлена специальной криминалистической экспертизой. Он вроде бы попытался успокоиться, но, видно, задание его было обязательным к исполнению. И тогда попер насчет публичных оскорблений. Невероятно! Безобразно! Антизаконно! Поощряется Генпрокуратурой! Ну, я подождал и сказал, что по поводу законных действий господина Краева у нас, в Москве, большие сомнения. Имеются показания многочисленных жертв, которые были подвергнуты лично Краевым и его помощниками зверским насилиям. В собственных кроватях. Самым циничным образом. Показания официальные, имеются медицинские заключения по большинству эпизодов. А говорю я это ему с той целью, чтобы все они, защитники Краева, запомнили: если с головы любой из женщин упадет хотя бы волосок, господину Краеву я настоятельно рекомендую как можно быстрее добраться до ближайшего КПЗ, иначе безопасности его никто в городе гарантировать не сможет. Его попросту растерзают возмущенные жители. Ничего ход? Правда, насчет медицинских освидетельствований пострадавших я погорячился, но надо же было как-то припугнуть этого мерзавца!

– Правильно, молодец. Надо, чтобы у него под ногами земля задымилась. А эти немедленно доложили, не сомневаюсь. И теперь он перед дилеммой: против Генпрокуратуры танком не попрешь, депутат тут промахнулся в своих полномочиях, а трогать там кого-то Краев сейчас вряд ли решится. Ему бы отвалить на время, пока шум не утих. А вот телевизионщикам кинуть бы материалец про Краевского защитничка. Очень было бы уместно!

– Погоди, успеется. В общем, он занервничал без поддержки, потом заявил, что весь наш компромат на Краева – это сплошь фальшивка или специально подстроенное, и так далее. И нет, и даже не может быть у нас никаких доказательств противоправной деятельности господина Краева. Ну, тут я не выдержал и спросил, почему это господин депутат так горячо печется о настроении своего прямого покровителя? И на абсолютно непонимающий взгляд помощника, объяснил, кто «сдавал» деньги на его выборы, и по сколько – с носа. Так что у нас имеются все основания рассмотреть вопрос о коррупции во время проведения в городе выборной кампании и возбудить по данному факту уголовное дело. Здесь он совсем скис. И когда встал, чтобы уходить, я приоткрыл ящик письменного стола и показал ему на лежащий там диктофон: мол, весь наш содержательный разговор мной записан. Убежал, – не ушел. Как думаешь, что предпримут?

– Ну, во всяком случае, к тебе они больше не сунутся. Будут искать иные пути, чтобы выяснить, причем, в срочном порядке, чем мы располагаем. Пойдут требования, предложения и прочее. И вот уж тут придется стоять крепко, иначе, если дадим слабину, сомнут, сожрут вместе с…

– Прекрати, пожалуйста, – Меркулов поморщился. – Ладно, это – чтоб ты знал. А теперь про Америку… Ты ведь мадам Вильсон имел в виду?

– А кого же? У меня Кэтрин – одна на всю Америку. Заместитель министра юстиции, шишка. Мне сегодня Тарас, из Интерпола, между делом, сказал, что в системе Министерства юстиции Соединенных Штатов существует специальное подразделение – агентство по контролю за соблюдением законов о наркотиках, в общем, контора с аббревиатурой DEA. Вот я и подумал, что если где-то наш фигурант «засветился», то сведения о нем обязательно будут в этом агентстве. Ну а дальше, как говорится, дело техники. Тарас дал мне почитать несколько материалов об их деятельности, в частности в Колумбии, и я понял, что парни «пашут» не за страх, а за совесть. Вот бы их и привлечь, как считаешь?

– Только – «за»! Интерпол, конечно, серьезная организация, но, по моему мнению, несколько медлительная, хотя и очень добросовестная.

– Вот и я об этом. Примерно, так и сказал Тарасу, что их добросовестность, ну, конечно, другими словами, часто тормозит следствие.

– А он?

– А что он? Хоть идеей загорелся, и на том спасибо. Обещал помочь, даже в офисе остался, когда я уезжал. Он фотографии нашего фигуранта рассылал по филиалам, так я понял. Пусть проведут идентификацию. Я уверен, что Краев обязательно должен был выезжать по другим документам, свой же «паспортный стол» в полном распоряжении. Живут же люди! А ты старое удостоверение из Генеральной прокуратуры тычешь в нос, а тебе в ответ: а отчего ж просрочено? Ну и так далее. Стыдоба…

– Сам виноват, давно б новое имел.

– Не готов, Костя, морально не созрел. А теперь, после того, как какой-то помощник мошенника диктует моей родной конторе свои условия, и вовсе разочаровался, расстроился. Ладно, спасибо за информацию, поеду, а то неудобно.

– Это перед кем же тебе неудобно? – Меркулов вскинул брови.

– Я ж дома сейчас ночевать не рискую. «Самообороняться» нечем, понимаешь ли.

– И где ж ты пристроился на этот раз – Костя уставился на Саню в упор и вдруг изумился: – Неужели осмелился?! Она же – ребенок еще! Ты что, с ума сошел?!

Видел бы Костя, как этот «ребенок», не далее, как три часа назад, появился из ванной, в чем мать родила, с раскинутой по розовым плечам золотисто-рыжеватой гривой, которая однажды восхитила Турецкого до потери пульса, и уставилась на своего шефа с нетерпеливым вопросом в глазах. А он ничего не мог придумать умнее, как сказать, что форма с погонами младшего юриста когда-то тоже произвела на него невероятное, ошеломляющее впечатление, от которого он до сих пор не может отделаться, настолько она ей шла. И что же? Эта «артистка» вмиг убежала и вернулась, минуту спустя, в одном распахнутом парадном кителе, шикарно приталенном и пошитом, вероятно, самим Юдашкиным, который любит «одевать» военных. А какой она кинула на него наивно-прозрачный взгляд юной и неопытной десятиклассницы – победительницы школьной олимпиады по всем прикладным наукам, – просто обалдеть! «Вот так, Костя дорогой… Есть многое на свете, друг Гораций, о чем не снилось мудрости твоей…»

Славка Грязнов обожал эту глубокомысленную фразу Гамлета, которой укладывал наповал других генералов милиции. Где-то он сейчас?.. То есть, где, известно, зверушек от браконьеров оберегает, поскольку, как он считает, не смог даже родного и единственного племянника уберечь от проклятой бомбы… Приезжал, точнее, прилетал, пару раз, но не выдерживал какого-то собственного одиночества, после чего вскоре возвращался в свою уссурийскую тайгу, обладающую всеми признаками настоящих субтропиков…

– Костя, кончай свою демагогию, этот ребенок, как ты считаешь, гораздо умнее и опытнее нас с тобой, вместе взятых. Но только я, – не моргнув глазом, соврал он, – не по этой части. Мы работаем вместе, и подозрения этих «беспредельщиков» могут с таким же успехом пасть и на нее, как на тебя. Наверняка «пасут», но делают это не Краевские любители, а настоящие профи. Видел бы ты учиненный ими шмон! Так что оставь свои подозрения, тем более что и мне она очень нравится, но становиться генеральским зятем я вовсе не собираюсь, а она – девочка, как ты изволил заметить, честная и искренняя. Помнишь, когда-то цитатами всякого рода пробавлялись? У великих списывали – на все случаи жизни. Например, «не дари поцелуя без любви!». А если она влюблена, так что же ей делать, не дарить? Сомнительно, не поверит она Льву Толстому, или кто там это сказанул? Другое поколение, Костя, другой век…

Турецкий тихо рассмеялся. А Меркулов лишь сердито махнул рукой: мол, сделал свое дело и убирайся! Не мешай… чего? Работать? Так ночь же! Или спать в тихом блаженстве возле единожды любимой Лелечки? Вот это, пожалуй, вернее. Именно за такие цельные нравственные качества и уважал своего вечного шефа Александр Борисович Турецкий, где теперь таких найдешь? Сейчас самые умные и удачливые люди, в основном, по всяким куршевелям стрессы сбрасывают… И куда мужику податься? К постаревшим красным или возрождающимся белым? А что, серьезный вопрос. И ответ пока не просматривается…

Александр Борисович сразу отметил, что на фактически заставленном «спящими» машинами дворе в этот час ночи прогуливаться могут только ненормальные автолюбители. Либо «собачники» Но чтоб сразу трое стояли чуть в стороне от того места, где была припаркована его машина, и делали вид, что заняты распитием одной бутылки пива, – так вот в это Турецкий не поверил бы, что называется, по определению. Да и по понятиям – тоже. Он и успел только выглянуть из-под арки – по привычке зря не лезть на рожон, и немедленно дал «задний ход». Что ж, они наверняка знают, кого «пасут» вот так, в наглую, не скрываясь и не маскируя своих намерений. Значит, «выручать» машину теперь придется через седьмой, «автоугонный» отдел МУРа, а потом еще и тщательный «медосмотр» проводить, на предмет обнаружение все тех же «вредных насекомых». Не впервой, конечно, но времени нет. «Ладно, чего-нибудь придумаем, в крайнем случае, соврем…», – подумал он.

Обойдя двор с другой стороны, и высунувшись теперь из противоположной арки, Александр Борисович увидел все тех же «выпивох» – крепких таких ребятишек, которые никуда так и не собрались уходить, и ночь им – не ночь. И парочка новых машин стояла почти вплотную к «тачке» Турецкого, раньше их не было. Ну, конечно, по его душу. Что ж, раз вы такие умные, валяйте, «пасите» дальше, зимние ночи долгие, к тому же и не очень холодно сегодня.

Турецкий с легким сердцем пожелал оперативникам, чьими бы они ни были, удачи и ушел на проспект. Вышел подальше, чтоб не привлекать внимания, если этим надоест бесцельное ожидание, и они появятся на проспекте. И скоро остановил ночного частника. Тот взялся за солидную сумму доставить его к метро «Войковская», от станции которого Турецкий предпочел двигаться пешком. Незачем давать невольным свидетеля ненужные им поводы для пустых размышлений. И скоро – поскольку Москва была почти пустой, вышел из машины.

Цветов, разумеется, в этот час в продаже не было, и бедному «ребенку» сегодня, видимо, придется обойтись без зримого уважения со стороны мнительного шефа. Но уж какой есть…

Она была так счастлива, будто уже не верила никаким обещаниям, а они взяли, да вдруг все, до последнего, исполнились. Ну, чем можно было ответить на это? Только вытащить из «макарова» обойму, затолкать в нее патрон, извлеченный из патронника, и все аккуратно разложить по своим местам в ящичке сейфа, не забыв протереть тряпочкой все следы пребывания оружия в чужих руках. А полуобнаженная Алька стояла рядом с Сашенькой и внимательно наблюдала за его быстрыми и умелыми движениями, как за самым настоящим священнодействием. Много ли надо влюбленной девушке! Наверное, побыстрее зримо и осязаемо удостовериться, что все теперь на своем месте. И вскоре она начала торопливо и решительно в этом убеждаться. А что, завтра ведь суббота! И кому, в конце концов, какое дело до того, чем заняты почти оглохшие от нескончаемого дневного напряжения шеф и любящая его сотрудница. Точнее, верная помощница.

В последнем Турецкий немедленно убедился, едва они оказались в ее постели – узкой, их почему-то называют «девичьими», – но такой, оказывается, удобной и уютной. А единственная подушка была словно окутана золотисто-рыжим, душистым покрывалом.

– Ну, и как у нас дела? – серьезным тоном спросила Алька, пылко обнимая его и нетерпеливо сверкая глазами в свете маленького ночника.

– Нормально, девочка, – Турецкий меньше всего ожидал именно сейчас такого вопроса, но – что поделаешь, девушка ответственно относится к своему делу. – Сделан удачный первый шаг.

– Отлично, ты молодец, – она прижалась к нему всем телом и закончила свою мысль: – Значит, больше сегодня нам с тобой ни о чем думать не надо…

«Вот, поди ж ты!..»

Глава четырнадцатая

Цель достигнута

Дорожка в американское консульство в Москве была давно уже протоптана Александром Борисовичем. Впрочем, в Штаты он немедленно лететь не собирался. Ему требовалось, чтобы те, кто, несомненно, пытались наблюдать за ним, если еще не потеряли свой объект слежения, убедились в его правдивости. Наверняка болтались где-нибудь поблизости от консульства. Ну, что ж, в Америку – так в Америку! Никакого вызова в суд он не получал, ничего не знал об этом и был свободен в собственных волеизлияниях. А визу, в Соединенные Штаты, в любом случае надо было обновлять. Шенгенскую же он продлил в своем зарубежном паспорте совсем недавно. Так что, без проблем.

Еще рано утром, от Алевтины, естественно, он позвонил в Вашингтон доброй приятельнице Кэтрин Вильсон, попросту Кэт, и объяснил ей свою нужду в «тесном сотрудничестве» с их спецагентством, занимающимся наркотиками, но, главным образом, в серьезной консультации по поводу одного, вероятно, международного, наркобарона, подозреваемого в незаконном обороте наркотиков, причем в особо крупных размерах. И если бы такая возможность представилась не на Северо-американском континенте, а где-нибудь в Европе, в той же Германии, например, то он был бы так обязан… ну, и прочее. А изумительная мулаточка Кэт – вот уж, на ком в свое время просто великолепно сидела форма начальника криминальной полиции Нью-Йорка! – превосходно знала, что своих обещаний «друг Алекс» на ветер не бросает.

Посожалев, что, очевидно, в ближайшее время встреча с Алексом у нее не состоится, Кэт пообещала быстренько этот вопрос «провентилировать» – она любила такие дурацкие русские выражения: интерес этот возник еще в Гармише, во время их обучения в школе Реддвея. Они все должны были в совершенстве владеть пятью – десятью основными языками мира, и Александр Борисович, помимо своих прямых обязанностей преподавателя тактики проведения оперативных мероприятий, принял тогда на себя еще и роль российского консультанта. Отчего и симпатии возникали. А потом вместе со «студентами» участвовал и в ряде операций, что тоже им запомнилось.

С согласия Казаченкова, Александр Борисович сослался в разговоре с Кэт на его непосредственную помощь в расследовании дела Краева, отставного полковника милиции, недавнего еще борца с организованной преступностью, подозреваемого ныне в организации широкой сети торговли наркотиками по всему югу России. Уж это заместитель министра юстиции США госпожа Вильсон должна была правильно понять. Она пообещала также немедленно – в их молодое время, лет этак с десяток назад, буквально все дела решались именно в таком стремительном режиме.

Короче говоря, она пообещала Алексу, или, совсем по-домашнему, – Сашье, дать указание своим чиновникам «провернуть» по линии Минюста всю имеющуюся на этого фигуранта информацию, если таковая вообще имеется. И передать ее… Турецкий назвал электронный адрес Тараса, уж к нему никто не сунется, важно только не «светить» его. Не демонстрировать заинтересованность и его ведомства в расследовании и дела бывшего полковника милиции. А генерал Казаченков, в свою очередь, передаст ведомству Кэт всю информацию, касающуюся данного фигуранта. На том и порешили.

Необходимо отметить, что Алевтина, слышавшая от начала до конца диалог Турецкого с высокопоставленной американкой, который велся, естественно, по-английски, а она знала язык, недовольно посверкивала глазами, небрежно расчесывая при этом спутанные за бессонную ночь волосы. Она явно подозревала, – и полагала, что не без оснований, – своего собственного уже Сашеньку в очередном, некрасивом, естественно, адьюльтере. Утешало, видимо, понимание того, что все это могло быть очень давно, когда она еще в школу с портфельчиком бегала. И по этой веской причине Аля вынуждена была прощать его «беспутство»…

Чтобы утишить душевную муку милой помощницы во всех отношениях, Александр Борисович лукаво подмигнул Альке и сказал, что если чего-то и было, то так давно, что он уже и сам не помнит, а вот просто приятельские отношения с тех пор сохранились. Не рассказывать же девушке, что во время предыдущей своей поездки в Штаты он даже один раз переночевал в вашингтонском особняке мадам Вильсон.

А тогда, кстати, тоже расследовалось дело о клевете, только объектом был не Турецкий, а довольно скверный писатель-пасквилянт, и Кэт со своими сотрудниками помогла ему обнаружить улики, на которые опирался компромат клеветника. Имидж того «поборника свободы» после публикации материалов о нем резко упал в России. А ведь у него, кроме этого, ничего и не было. Даже состояния не скопил на безбедное существование. А, между прочим, тот, кого защищал Турецкий, по его мнению, вовсе не стоил таких усилий со стороны правосудия, у самого было рыло в основательном пуху, но… есть и государственные интересы, куда ж без них…

Лететь в Штаты Александр Борисович собирался через Германию, никак не минуя старого друга Питера Реддвея, чья международная школа специалистов по проведению антитеррористических операций располагалась в предгорьях Альп, в баварском городке Гармиш-Пантрекирхене. Турецкий, в свое время, преподавал там «студентам», был даже заместителем старины Пита. И это тоже многим «деятелям» в спецслужбах было хорошо известно, так что никаких сомнений его временная остановка в Германии не должна была у них вызвать.

О ситуации со своей машиной Турецкий с утра рассказал генералу Яковлеву. Владимир Михайлович пообещал разобраться, а синий «пежо» Турецкого определить на «муровскую» автостоянку на Петровке, 38.

После посещения консульства Александр Борисович немедленно отправился на такси в представительство «Люфтганзы» и долго выяснял, какие самолеты этой авиационной компании, куда летают, а потом приобрел билет на вечерний рейс. В запасе у него оставалось еще время, которое требовалось использовать «на всю катушку». То есть созвониться с Тарасом Казаченковым и узнать у того, на чьи усилия в их системе он может рассчитывать. В других городах, регионах и странах. Это – во-первых. Во-вторых, следовало вывести его на прямую связь с Минюстом США, куда надо передать по электронной почте и общие сведения о Краеве, с которыми Турецкий явился к Тарасу накануне, и его фотографии для возможного опознания фигуранта, если он выезжал за границу под другой фамилией. Ну а, информацию о новых сведениях Александр Борисович мог получить в любой точке земного шара, где существует спутниковая телефонная связь. Поэтому и задерживаться здесь больше не было смысла, да и этим «козлам» заботы с ним меньше. Алевтина вот только никак не желала оставлять его в одиночестве, намекала, что дома у нее – самое надежное для него убежище. Наверное, так оно и было, но больше рисковать и приводить за собой хвост Александр Борисович не хотел. К тому же надо было заскочить и домой, чтоб захватить с собой хотя бы минимум необходимой одежды и оставить дубленку: в Таиланде сейчас нормальное, жаркое лето, а не предновогодняя стужа.

Все остальные вопросы были им оговорены с Меркуловым и Казаченковым. Даже и с Алей, которую сумел убедить, что самая главная роль теперь отведена только ей одной: быть координатором общих усилий. Что это будут за усилия, не столь важно, по ходу дела, возможно, станет ясно. Но, прежде всего, она должна будет подробнейшим образом проинформировать Севу Голованова, находившегося в отъезде, поскольку официальным руководителем ЧОП «Глория» являлся все-таки он, а не Турецкий, на которого Сева, да и все остальные, с охотой вешали организационные и даже коммерческие вопросы.

Вот, собственно, и все, итак – домой. По его просьбе Костя прислал в агентство «Люфтганзы» своего водителя на «Волге» с «мигалкой» и спецпропуском, – слишком заметную, чтобы от кого-то скрываться. Пусть-ка теперь попробуют остановить!

Доставив Турецкого на Фрунзенскую набережную, водитель уехал, условившись вернуться вместе с Меркуловым к шести вечера, чтобы сразу ехать в аэропорт. А оставшиеся несколько часов Александр Борисович потратил на то, чтобы привести хоть в какой-то порядок «загаженную» нелепым обыском квартиру…

Пока неторопливо занимался хозяйством, со странным постоянством надоедал городской телефон, но Александр Борисович не реагировал. Несколько раз «исполнял» Моцарта и мобильник, отвечать на вызовы которого Турецкий тоже не собирался. Молчал только один – главный, секретный. А по нему должны были пробиться, чтобы сообщить об успехе или неудаче операции «Адвокат», как окрестил ее Турецкий, давая задание Филиппу с Николаем.

Для крупных специалистов задачка была, конечно, не больно, какая сложная. Важно было только выманить адвоката из дома, а все остальное – дело техники. Тот ездил в машине один, сам сидел за рулем. И он не знал, в глаза не видел ни разу ни Агеева, ни Щербака. Глаз предпочитает не замечать, не обращать внимания на такую мелочь, как какие-то кладбищенские «копатели». Это и позволяло им оставаться для личного адвоката и помощника Краева «незаметными».

Словом, Турецкий нетерпеливо ожидал известий, а они «работали»…

Прослушивающее устройство, поставленное сыщиками на черный «мерседес» Воропаева, указывало им, какие планы строил на ближайшие часы своей жизни их потенциальный «клиент». По телефонному разговору адвоката со своим хозяином они поняли, что помощник должен был прибыть в загородный дом Краева к четырем часам дня. Совещание какое-то срочное собирал тот. И связано оно было с неотложным делом, о котором пока приходилось только догадываться. Что ж, адвокат мог и опоздать, сославшись, например, на отравление чем-нибудь несвежим. Отчего ему приходилось каждые пять минут бегать в сортир. А уж эту «необходимость» сыщики могли ему обеспечить запросто. Так и решили действовать.

Дорога, по которой должен ехать Воропаев, была им уже хорошо известна: все повороты, кочки и выбоины, присыпанные палой листвой. А самую крупную из них они под видом дорожных рабочих несколько углубили и расширили, поставив для проезжающих автомобилистов упреждающие знаки и освободив для них чистую полосу.

Они решили, что тяжелая машина адвоката, скорее всего, провалится одним колесом в яму, прикрытую ветками и листьями, потому что «чистая» сторона дороги в момент проезда Воропаева будет перекрыта растяжками. А по этому дачному, в сущности, шоссе мало, кто ездит, в основном, те, которые живут в элитном поселке. Поэтому и рабочие на дороге – картина не новая. А чтобы «клиент» только разбил себе нос, а не простился с жизнью, «дорожники» поставили впереди знак, снижающий скорость движущегося транспорта до сорока километров. В общем, приготовились аккуратно, поскольку уничтожать форменную одежду и оборудование, позаимствованное предыдущей ночью в ремонтной конторе, портить не хотели, людям же отвечать за это. И занялись своим «дорожным» делом.

Операция «Адвокат» была разыграна, как по нотам, и уже в половине четвертого связанный и не совсем пришедший в себя адвокат уже трясся на заднем сиденье неприметной «хонды», абонированной еще Турецким. На Воропаеве, лежащем ничком, сидел Филя и ровным голосом рассказывал, что с «этой падлой гнойной» они сейчас, как приедут на место, станут делать. Ровный и спокойный тон сильно не нравился Воропаеву, хотя он и пытался храбриться, мыча, что он их сам «распнет» на набережной. Но Филя подпрыгивал на дорожных выбоинах, которые Щербак намеренно выбирал на дороге, и у адвоката все громко «екало» внутри.

Завязывать глаза пленнику они сочли лишним, и привезли его в маленький дом на окраине города, который сняли исключительно для этой цели на одни сутки.

Крепкий оказался, поначалу, орешек, но Щербак несколькими несложными действиями заставил того открыть рот и начать краткую исповедь. Для этого его ни резать, ни колоть не потребовалось, есть много иных приемов, которые используются всеми специальными подразделениями в мире, которые заставляют пленников говорить правду. Причем говорить охотно, ибо реакция ведущего допрос бывает часто непредсказуемой, и пленник не знает, откуда ему следует ожидать очередной приступ совершенно одуряющей боли. Так лучше не рисковать, тем более что Воропаеву было твердо обещано, что его отпустят и даже на совещание к хозяину подвезут, правда, посещения сортира не отменяются. Это и станет оправданием. А вот определяющим фактором искренности станет магнитофонная запись их добровольной беседы, из которой станет немедленно ясно, что холоп начисто продал хозяина. Ну а расправа в таких случаях адвокату давно и хорошо известна. Поэтому ему стоит заодно подумать и о нравственном, да, впрочем, и физическом здоровье весьма симпатичной будущей вдовы, госпожи Воропаевой и несовершеннолетней еще дочки Леночки, с которыми обязательно, причем, очень охотно, порезвятся нынешние коллеги адвоката. Им ведь тоже будет крайне интересно понаблюдать вначале, как льют сопли и слезы мама с дочкой в руках бывшего полковника, прежде чем обе жертвы перейдут к ним в долгосрочное пользование. О ком, конкретно, речь? А как их фамилии-то, этих мордоворотов?..

Вот так, капля за каплей, стекалась информация о бизнесе господина Краева и его подручных. Информация была стоящей, адвокат понял, что выход его лишь в полном послушании. Да он и в страшном сне представить себе не мог мучений своих «девочек»! И что все остальные муки по сравнению с их здоровьем и жизнью!..

Для окончательного решения вопроса с «искренностью» сыщики велели Воропаеву собственноручно удостоверить на листе бумаги, что вся информация, записанная на диктофон, является подлинной, – не подделкой и не фальшивкой, в чем он сам и расписывается. Объясняя при этом, что его добровольное признание есть результат его собственных глубоких раздумий над тем, чем занимается, на самом деле, Корней Петрович Краев, и какую отвратительную, преступную роль вынужден он, адвокат, играть в «грязном» бизнесе своего хозяина. По причине страшных угроз в свой адрес, естественно. Видел же сам, как расправляется и дает приказы о расправе с «непослушными» жестокий «оборотень».

Заодно было рассказано и о том, где тот держит свои сбережения, в каких банках в стране и за рубежом. Уж этой-то информацией адвокат владел в полной мере. Как и той, кто стали жертвами Краевского «объединительного» бизнеса. И в чем заключается его основной интерес.

И вот тут речь пошла о наркотиках. О поездках Краева за границу и установлении контактов с известными в их преступных кругах, наркобаронами в Афганистане и Колумбии. Начав говорить, Воропаев теперь сам охотно делился своими знаниями, будто чувствуя облегчение от такой вынужденной поначалу исповеди. Он рассказал, что хозяин действительно выезжал, в частности в Таиланд, по паспорту выписанному на другое имя, но с фотографией Краева, так что сомнений в подлинности документа не вызывало ничто. Перечислил он и несколько фамилий. И вот эта, особо ценная информация, выданная Воропаевым, окончательно сломила его. Он поклялся жизнью и здоровьем Леночки и Нины, что ни словом, ни намеком не выдаст тайны этой беседы.

В ответ от поверивших ему сыщиков он получил новую, никому еще не известную информацию для Краева. Ему следовало уверить своего хозяина, что источник надежный, из Генеральной прокуратуры, с которым когда-то был знаком адвокат. Короче говоря, на Краева началась серьезная облава. В разработку ФСБ и ФСНК взяты собственные сотрудники, которые участвовали в преступном бизнесе. Воропаев сам назвал их фамилии, осталось лишь получить подтверждение упорным слухам. И это – опасный сигнал! Его совет: на какое-то время уехать за границу, да хоть и в Таиланд, где у Краева давно уже, еще со времен дружбы с Неделиным, появилось и свое убежище, и подельники по общему бизнесу. Какое-то, совсем недолгое, время следует переждать, не выступать с заявлениями и гневными речами, предоставить всю эту работу адвокату и его команде, а уж они-то справятся, разгонят тучи, не впервой…

Речь должна быть максимально убедительной, тем более что и воевать сейчас не с кем. Турецкий, по сведениям из того же источника, уехал к какой-то своей шлюхе в Штаты, и будет отсиживаться там до посинения. В то время как в постоянном развитии бизнеса Краева нельзя делать перерыва.

И последнее. Хосе Марканис, партнер из Колумбии готов в ближайшие два дня прибыть в Бангкок для переговоров по поводу поставки новой, очень солидной, партии высококачественных наркотиков. Готовится сделка на сто пятьдесят миллионов долларов. Об этом сообщил помощник Хименеса – Сантъяго Родригес в телефонном разговоре, из-за которого собственно и произошла задержка. А потом – эта сволочная авария на шоссе… Словом, пришлось добираться пешком. Оттого и вид помятый, и ссадины на руках и лице. Ну а, если тот потребует от Родригеса, или самого Марканиса письменного подтверждения, адвокат будет знать, на какой адрес выйти, и получит полнейшую информацию. Сыщики твердо рассчитывали, что с такой задачей Максу из «Глории» справиться труда не составит, просто надо, чтоб он был информирован и готов приступить в любой момент…

С такой информацией Александр Борисович Турецкий и вылетел, но только не в Германию, а в Бангкок, просто транзитным самолетом компании «Люфтганза».

В самолете он крепко спал, потому что вся предыдущая ночь… в общем, понятно, не до сна мальчонке, когда девочка просит. А что поделаешь, Александр Борисович в некоторых, чисто житейских, вопросах был фаталистом. Ну, и женским угодником. Поэтому сейчас сон его был спокойным и беззащитным: все, что от него требовалось, он сделал. Помощь Фили с Колей оказалась поистине бесценной. Адвокат сломался, почувствовав «железную» убежденность сыщиков, которые не сочли необходимым скрывать от него свою «принадлежность». То есть, другими словами, они доказали Воропаеву, что в «Глории» никого не обманывают: обещали посадить, и ведь посадят… Поэтому и сомнения следует отбросить напрочь. Что тот и сделал. А что на него больше воздействовало, – физические страдания или нравственные? – это ведь теперь никого не волнует: победителей не судят…

Самое интересное для Турецкого заключалось в том, что в этой поездке ему впервые за все годы работы отводилась роль своеобразного наблюдателя, и никакой профессиональной деятельности от него не требовалось. Напротив, позвонив ему перед самым вылетом самолета, Кэт сообщила, что у нее все в полном порядке, а необходимая информация уже поступила на сайт НЦБ Интерпола в Москве, откуда пришло подтверждение. Александр не знал, как и благодарить свою подругу, но та, смеясь, предупредила, что при первом же удобном случае обязательно потребует от него выполнения его обещания, и такой случай им представится в скором будущем. А что, о чем ей известно, если сам Турецкий еще ничего не знает? Впрочем, время – тоже категория непредсказуемая, хотя кажется, что уж с ним-то все ясно…

И еще одна краткая информация задела его сознание. Кэт намекнула, что в этой операции будет задействован один, относительно новый сотрудник спецагентства, работающий в регионе Юго-Восточной Азии. Он, кстати, неплохо владеет русским языком, и если Турецкий с ним случайно встретится, то не стоит особо афишировать это невольное знакомство. Таково было непременное условие агента, согласившегося принять участие в операции с российским наркобароном. Интрига? Да нет, наверное, просто обычная осторожность, эти ж ребята, в прямом смысле, ходят по лезвию остро отточенного ножа…

В прекрасной гостинице спалось очень хорошо, Александр Борисович даже подумал, что зря, вероятно, отправил женщин в Прибалтику, – вот, куда надо было! И опасности никакой, и душе роскошный отдых. Надо будет в дальнейшем иметь в запасе подобные варианты.

Утро было сказочным, правда, настроение немного взбудоражило сообщение из Москвы: «Он вылетел». Ясно, кто. И чего волноваться? Вечером за Турецким заехал посыльный, очевидно, адъютант начальника Центрального бюро расследований, генерала полиции Адисорна Нонси. А тот, в свою очередь, познакомил господина Турецкого с представителем Минюста США Аурелио Паскуалле. Последний был наблюдателем от американской спецслужбы по Контролю за соблюдением законов о наркотиках.

Американец был сама любезность, вероятно, сыграло роль знакомство Турецкого с госпожой Вильсон. Они и посвятили, правда, только отчасти его в некоторые подробности операции. Господин Моисеенко, он же Краев, как показала экспертиза по фотографиям, присланным из России, находился в разработке у американцев. По данному материалу уже делались запросы в Москву, в Генеральную прокуратуру, с просьбой о выдаче правосудию США крупного международного наркоторговца, господина Моисеенко, но все ответы были странно расплывчатыми, указывавшими на то, что Россия и в этот раз предпочитает не выдавать своих преступников зарубежному правосудию. Но, как оказалось, причиной была путаница с фамилиями. Теперь ошибка устранена, госпожа Вильсон имела беседу с генеральным прокурором и его заместителем Меркуловым, и по вопросу о задержании Моисеенко-Краева между ними достигнута полная договоренность.

«Так бывает, – подумал Александр Борисович, – годы уходят на достижение взаимопонимания и на всяческие согласования, а дело решается росчерком пера. И это его впервые обрадовало, кажется, за все время, пока он занимался этим неприятным делом».

Брать преступника решили прямо в аэропорту, в момент выхода его из самолета. Для этой цели в аэропорту будет сосредоточено до двух взводов полицейских таиландской столицы, переодетых в штатское, а также несколько сотрудников американского агентства, уже знакомых с фигурантом по его прошлым появлениям в Бангкоке.

Аурелио обещал ближе к вечеру заехать за Турецким, чтобы вместе отправиться в аэропорт. Видимо, таковой была просьба Кэт. Или ее опасения, что при задержании поднимется стрельба, и ее друг «Сашья» может нечаянно пострадать. Подумав так, Александр Борисович вдруг со всей ясностью понял, что без женщин на этом свете и в этой жизни он бы так ничего путного и не сделал. А так хоть есть, чем гордиться. Или кем?.. Тоже вопрос…

Он увидел и узнал Корнея Петровича издалека, и показал на него американцу, который отреагировал странно холодно: просто посмотрел искоса и отвернулся. И Турецкий правильно его понял. В азах сыскной науки сказано, что посмотреть, даже случайно, по неведению, в лицо преступнику, означает, сорвать операцию. Он немедленно поймет, что происходит, поскольку нервы его – на пределе, и он внутренне готов к любым «случайностям». И тогда он быстро вернется в самолет, а там уже не подзаконная тайским властям территория. И уж «свои», дома, в Москве, наверняка постараются вытащить подельника из переделки. А там и депутат Госдумы, и прочее… Все правильно, Турецкий отвернулся тоже, испытывая при этом жгучее желание увидеть своими глазами, а не по рассказам участников, сам момент ареста. Это же катастрофический удар! Краев поймет, что все, без исключения, карты его биты. Тайцы немедленно отвезут его в тюрьму, в которой, по словам очевидцев, жизнь – далеко не сахар. А затем его наверняка экстрадируют в Штаты, где на Краева имеется приличное досье. И – все, и – точка. Американцы со сроками не церемонятся, Краеву это должно быть известно…

Но, черт побери, как же хочется взглянуть! Он посмотрел на американца и увидел, как тот с неподдельным интересом уставился туда, где должен находиться следующий по стеклянному коридору преступник. Что такое? Американец улыбался. Александр Борисович проследил за его взглядом и увидел, как Краева окружили трое высоких людей среднего возраста, двое держали бывшего полковника за руки, а третий спокойно надевал на них наручники. Все трое были, что особо отметил Александр Борисович, олимпийски спокойны, будто делали самую обыденную, даже осточертевшую им, по-своему, работу.

И только теперь, увидев багровое от напряжения, оскаленное лицо Краева, который понял, наконец, что бежать и прятаться некуда, потому что со всех сторон его окружали двойным кольцом низкорослые тайские полицейские, вооруженные пистолетами. М-да, как заметил бы Костя, обратного пути нет…

Щелкнули наручники, и двое повели задержанного по быстро пустеющему коридору фактически навстречу Турецкому и стоящему рядом с ним американцу. И они сделали одновременно по шагу назад, чтобы дать дорогу. Американец, заметил Турецкий, был равнодушен, а вот ему хотелось выкинуть что-нибудь. И когда опустившего глаза Краева, в роскошной цветастой рубашке, проводили мимо, Александр Борисович негромко кашлянул. И этот звук словно остановил бывшего полковника. Он дернулся, будто его кто-то уколол в задницу, запнулся в шагу и вскинул голову.

Ах, с каким трудом сдержался Турецкий, чтобы не сказать вслух: «Ну, говорил же, что посажу!»

Но Александр Борисович только поймал его взгляд, иронически ухмыльнулся и вдруг увидел, как кровь стала отливать с лица Краева. Он быстро бледнел, потом в глазах его сверкнула звериная ненависть, он дернулся, – зачем? Конвоиры держали его крепкими, тренированными руками. И один из них – высокий блондин, тоже посмотрел с нескрываемым любопытством на того, из-за которого споткнулся и замер в шагу задержанный.

Взгляд, немедленно привлекший внимание Александра Борисовича, скользнул по нему, и в нем отразилось что-то, не совсем ясное, что немедленно объяснить во всяком случае Турецкий вряд ли смог бы. Охранник чуть улыбнулся, но улыбка показалась Александру несколько напряженной, словно искусственной, будто на лице у него была надета почти незаметная, прозрачная маска. Турецкий невольно пожал плечами, – это лицо решительно ни о чем не говорило ему. Что-то мертвенное было в нем. Но… живут же люди и с такими, мягко выражаясь, не самыми симпатичными, слишком «правильными», лицами.

Александр Борисович машинально слегка улыбнулся конвоиру, показывая, что в высшей степени доволен их работой, и повернулся к американцу:

– Настоящие парни, молодцы, да?

– Отличные ребята, – достаточно громко отозвался тот. – Наша цель достигнута.

Спотыкающегося и понурого, будто из него враз выкачали весь воздух, Краева повели-потащили дальше. Подошел широко улыбающийся начальник полиции и радостно сообщил, что операция прошла на самом высоком уровне. Как будто они только что этого сами не видели.

Поглядев вслед уходящей группе, Турецкий чисто машинально отметил, что у того конвоира, с которым они переглянулись, немного странная походка. Что-то она напоминала давно забытое, словно Турецкий уже однажды обращал внимание на такую же походку, когда мужчина почти незаметно, самую малость, загребал ногами. Подумал, что походка – это не самая запоминающаяся черта при описании и внешности человека, ведь она постоянно меняется в зависимости от обстоятельств. Наверняка и здесь такой же случай…

Поздним вечером, после разговора Александра Борисовича с Москвой, с Костей, с Севой Головановым, с Алькой, которая взвизгивала от счастья, полагая, что Сашенька лично, без всякого оружия, одними голыми руками брал преступника, которого все называли «страшным зверем».

Костю он проинформировал и попросил с утра перезвонить в Прибалтику по номеру, который он и продиктовал ему. А У Севы попросил, как вежливый человек, разрешения на «парочку деньков» для собственной релаксации, и Сева, смеясь, ответил, что просто слов нет, отдохни, а то тут снова каверзное дельце возникло – на приличную сумму. Увы, надо было думать не только о себе, но и о зарплатах коллег, которые взяли безропотно на себя едва ли не самую сложную часть оперативной работы.

Ну, понятно, сейчас в Краснополе начнется чистка. Вот уж всплывет такое, отчего кое-кому мало не покажется! Костя пообещал снова взять тамошнюю ситуацию под свой контроль, а всех преступников – судить. Если получится, добавил бы Александр Борисович. Мало кто любит публично расчесывать свои язвы…

Закончив телефонные переговоры, он решил перенести на завтра звонок Кэт, хотя следовало бы, хотя бы из уважения и благодарности, два слова сказать сегодня. И он взялся снова за мобильник, но тот зазвонил в его руке.

– Слушаю, Турецкий, – сказал Александр Борисович и в ответ услышал до сердечной боли знакомый голос:

– Здорово, дядь Сань!

Так его мог приветствовать только один человек на всем белом свете, но он около двух лет лежал на Троекуровском кладбище в Москве.

– Ну, что язык проглотил? Неужели позабыл? А я-то рассчитывал… – голос смеялся.

И Турецкий вдруг поверил и спросил звенящим шепотом:

– Дениска?

– Ну, наконец! А ты ничего выглядишь… Хорошо оклемался.

– Постой, Ден, – по-домашнему назвал «голос» Александр Борисович, – так это ты?

– Нет, Гамлет, я тень твоего папы. – И он расхохотался.

И вот этот, такой знакомый хохот убедил Турецкого, что ему не снится. Но голова закружилась, поплыли стены перед глазами.

– Но как же? – только и хватило сил у него спросить.

– При случае, дядь Сань, при случае. Сейчас должен улететь. Операция завершена, спасибо за оценку.

– Постой, так это?! – воскликнул Турецкий, мгновенно вспомнив человека с несколько искусственной улыбкой. – Ты-ы-ы!.. Но как же?!

– Как все на свете, дядь Сань. Случайно. Случайно обнаружили пульс, случайно попался хирург, знакомый с тибетской медициной, случайно… одним словом, поставили на ноги, собрали из кусочков, десяток операций перенес. Год в Тибете провел. Моя прошлая практика помогла еще, ты же помнишь, что я их медициной увлекался и даже у йогов проходил стажировку? Вот, а теперь работаю. А ты разве не знаком с одним оперативником нашего спецагентства по Юго-Восточной Азии, аналога вашего Гармиша, который довольно сносно говорит по-русски? Так вот знай теперь. Дядь Сань, как там дядька, виноват я до самой смерти перед ним, но ничего не мог поделать, такие условия были. Ты бы осторожненько как-нибудь подготовил, что ли, его к известию, а? А наша «Глория» как?

– Вовсю, Денчик, мечтаем Славку обратно заполучить и передать бразды. И теперь, я уверен, все получится. Но ты-то как? Ну, что это такое? – жалобно закричал он, – Неужели так и не встретимся?

– Смеешься, дядь Сань? Обязательно и, думаю, скоро. Но – извини, посадку объявили. До скорой встречи! Тете Ире привет не забудь и дядь Косте со всем его семейством! Пока!..

«А вот голос не изменился. И походка, оказывается, тоже, хоть и по кусочкам собирали…».

Захотелось немедленно повторить все звонки в Москву, такой сумасшедший азарт захватил. Но, трезво подумав, решил пока помолчать: агент, который не хочет, чтобы его расшифровывали, но пошедший на откровенность с близким человеком, должен быть в полной уверенности, что его понимают и никогда не раскроют, ради даже собственного покоя и радости…

Ночь показалась такой сказочной, что Александр Борисович решил ни на час не откладывать своего возвращения, там же свои родные люди, они верят и ждут. Это очень надо человеку – поддерживать в себе уверенность, что тебя, несмотря ни на какие беды и разочарования, обязательно ждут. И верят тебе.

Вот и Дениска наверняка позвонил для того, чтобы восстановить в своей душе эту уверенность… А Славку теперь не в Москву вызывать нужно, а лететь к нему, чтобы поддержать в тот момент, когда у него подкосятся ноги. Не от горя – от счастья. Которого, в сущности, так немного на грешной земле…

Content

Незнанский Фридрих Евсеевич Страшный зверь

Глава первая Ночные выстрелы

Глава вторая Есть только миг…

Глава третья Сестры

Глава четвертая К месту события

Глава пятая Схрон следователя Ванюшина

Глава шестая Любовь, любовь…

Глава седьмая Гости

Глава восьмая Похищение

Глава девятая Побег

Глава десятая Перемена курса

Глава одиннадцатая Новые соображения

Глава двенадцатая Время принятия решений

Глава тринадцатая Первые шаги

Глава четырнадцатая Цель достигнута