Фридрих Незнанский

Провинциальный детектив

© ООО «Агентство «КРПА Олимп», 2009

© Оформление. ООО «Издательство Астрель», 2009

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

В основе книги – подлинные материалы как из собственной практики автора, бывшего российского следователя и адвоката, так и из практики других российских юристов. Однако совпадения имен и названий с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

Глава 1

Тусовка удалась. Ничего не скажешь. Бутылки «Медока» никто и не считал. Пострадали два пузыря с портвейном десятилетней выдержки. Вика добралась до «Вдовы Клико». Хорошо еще, что до папашиного виски ничьи шаловливые ручонки не дотянулись. Весело, значит, но без эксцессов. Траву здесь не курят, у меня такие правила. Кому не нравится, не приходите. Вот так. Но хотят прийти все. Не всех, правда, зовем. Лохам вход воспрещен. Это тоже часть моих правил.

В доме уже почти никого. Расходиться начали потихоньку еще час назад. Уносить никого не пришлось – и на том спасибо. Впрочем, все знают, что размазней здесь не любят. Если у кого голова слабая – пусть дома сидит, мультики смотрит. Эта тусовка не для них. Дурацкое слово «тусовка». Хотя, как это еще назвать? Вечеринка для друзей? Но здесь практически нет друзей. Пожалуй, только Дэн. Все остальные… Как бы это определить? Есть ведь подходящее слово! Да, точно – свита. Именно так. Тогда кто я? Ладно, так можно черт знает до чего договориться. «Дуровоз» скоро вызывать надо будет. С другой стороны, как может человек быть виноватым в своем очевидном превосходстве? Тем более, что все это признают. Без лишних разговоров.

Да, все разошлись уже. Ниночка во флигеле. Родители вернутся не раньше завтрашнего утра. Пусто. Пусто, да не совсем – в холле, прислонившись к стене, сидит Вика. На полу. Этому столику «Вдову Клико» больше не наливать. А на коленях у нее – голова Киры. Вика подозрительно нежно гладит ее по волосам, периодически наклоняется, чтобы что-то сказать. Кира почти не двигается. Можно только предполагать, что имеет место диалог. Впрочем, движения губ с этого ракурса не видно. Весело. Совсем надрались, дуры.

Что за нелепая манера у девиц нежничать друг с другом по поводу и без повода! Сигарету стрельнуть нельзя без сюсюканья и накручивания чужих волос на палец. Если бы парни так между собой общались, диагноз был бы ясный и четкий. А тут сплошная муть. Они что, так тренируются? Но Вика как раз другая. На нее это не похоже. Может, у них случилось что-нибудь? Наверное, Кира сейчас поверяет ей по пьяни какую-нибудь страшную тайну. Ну, прямо очень страшную! Про несчастную любовь, точно, какие еще могут быть варианты? Хотя с Кирой как раз могло произойти и что-нибудь более замысловатое. Троечница. Книжки читает. В голове держит табун больших черных тараканов.

Мальчик вышел на крыльцо. Ночь была темная и теплая. Он достал сигарету. Ему пятнадцать лет. И он начал курить два года назад.

– Ладно, ты хорошо сделала, что хоть мне об этом рассказала. Такое в себе держать нельзя, – голос у девочки, сидящей у стены, был низкий, хрипловатый.

Вторая ответила едва слышно:

– Ты понимаешь, что никому… Никому. Не потому, что это может ему как-то навредить. Мне, в общем, плевать. Просто я не хочу, чтобы кто-то еще знал, что…

– Да ясно. Кому ж такое приятно. Ты, главное, матери не проболтайся. С нее и так хватит.

– Что ты хочешь сказать? Ты что-то еще знаешь?

– Да забей, кто ж здесь чего-то не знает?! Все, всё и про всех. Ну, там родители между собой говорили, не знаю даже. Я уверена, и про моих какие-нибудь сплетни ходят. Не бери в голову. Но матери все равно не говори ни в коем случае.

– Так о чем речь? Если бы я могла ей сказать, стала бы я тут перед тобой…

– Все, закрыли тему. Успокоились. – Будто стараясь смягчить жесткость тона, Вика еще раз провела рукой по волосам подруги. – Давай ты здесь сегодня останешься! Как ты сейчас домой поедешь? Все уже ушли. Можем, конечно, такси вызвать, но лучше ты здесь оставайся. Спальных мест много.

– А что Илья скажет?

– Да ему все равно. Пошли. Ты как, сама подняться сможешь?

У Киры кружилась голова, но встала она довольно бодро, внезапно почувствовав себя лучше, легче, ощутив огромное желание убраться подальше из этого огромного, наполовину стеклянного дома.

– Знаешь, я все-таки к себе поеду. Я маме не говорила, что ночевать останусь.

– Так пошли эсэмэску. – Последние слова звучали уже вдогонку. Кира накинула куртку и пошла к дверям. Не глядя, прошла мимо Ильи, стоявшего на крыльце с сигаретой.

– Эй, ты чего, уходить надумала? Как ты домой добираться будешь?

Кира оглянулась и, прищурившись, посмотрела на лицо, освещенное единственным включенным фонарем. Он нравился бы ей, этот мальчик. Нравился, если бы она набралась смелости. А так, зачем давать себе позволение, если все и так ясно. Без шансов.

– Не волнуйся. Что-нибудь поймаю.

Удерживать он ее не стал.

Вика в гостиной сводила счеты с «Вдовой». В общем, она была не такая уж пьяная. Сейчас даже взбодрилась немного. Что такого «антипохмельного» могла ей рассказать эта психованная с последней парты?

– Ты ее не остановил?

– Да, нет. Она вроде нормальная. В порядке. Не волнуйся ты, нормально доедет. Действительно, поймает кого-нибудь. Сколько раз так делали – ни у кого никаких проблем. А что ты так оживилась? Она тебе про несчастную любовь рассказала? Ты боишься, что она в ближайшей луже утопится?

– Да.

– Не понял? – Мальчик смеялся.

– Чего ты не понял? Не в себе она, разнервничалась. Я волнуюсь, как домой доедет. На улице темно…

– Ага. Ходят маньяки и охотятся за школьницами. Так?

– Ну, приблизительно.

– Слушай, не надо мне втирать. Ты так «часто» за кого-нибудь волнуешься, что мне кажется, будто она рассказала тебе что-то действительно интересное. Колись давай! Поделись улыбкою своей!..

– Отстань. Это секрет.

– Это что тут еще за секреты? От меня?

– Да. От тебя. Представь себе. И вообще, меня бесит эта мания контроля. Контролируй тех, кто перед тобой выслуживается. А от меня отстань! Моя подруга – наши секреты!

Он подошел к ней близко-близко. Ничего не сказал. Просто посмотрел и обезоруживающе улыбнулся.

– Ладно. Не смотри на меня так. Ничего интригующего. Так, очередная сплетня про ее злосчастного папашу.

– Всего лишь!.. – Мальчик засмеялся еще раз.

Глава 2

Поезд на Рыбинск отправляется в четыре. Можно, конечно, вызвать такси и, постояв в московских пробках, лишний час «покрутить» в голове то немногое, что удалось вытащить из клиента. Точнее, клиентки. Турецкий выбрал метро.

Странная женщина. За бешеные деньги нанимает частного сыщика, чтобы расследовать убийство собственного мужа, и при этом информацию из нее нужно буквально клещами вытягивать. Ладно, спишем это на стресс, неадекватное состояние – все-таки ей досталось. Хотя на убитую горем вдову она не похожа.

Народу в метро на удивление мало. Человек десять в вагоне, можно сесть, сохранив личное пространство, да и чемодан, хоть и немаленький, «пристроить» легко. В этот раз Турецкий собрался основательно – было стойкое ощущение, что командировка предстоит долгая. Парой дней тут не обойдешься. Слишком мало вводных.

Хотел немного отвлечься, но даже посмотреть не на кого. Угрюмый гастарбайтер дремлет напротив, тетка без возраста кроссворд разгадывает… Бритоголовый парень читает книгу, обложка скрыта папиросной бумагой. Остается надеяться, что это не «Майн Кампф».

Зачем он вообще на это согласился? То есть, понятно зачем – деньги. Она сама предложила достаточно большую сумму. Больше, чем по прейскуранту. Спорить было бесполезно, аргументы «мне лишнего не надо» не действовали. Стало ее немного жалко, такую холеную, со столетними глазами на гладком лице, со всеми этими ее деньгами, убитым мужем и напускной жесткостью. На самом деле ключ был в одной-единственной фразе: «Я хочу знать, кто убил моего мужа, и главное, за что». Не «почему», а именно «за что». Это зацепило. Там все не так просто, может даже оказаться интересно. Говорим «почему» – подразумеваем «мотив». Происки врагов, передел собственности, грязная и жестокая война, к которой все уже в той или иной мере привыкли. Говорим «за что» – подразумеваем «причину». «За что убили моего мужа?» Было, наверное, за что. И она об этом знает. Дама очевидно не склонна канонизировать своего усопшего. За что, за что, за что?..

На «Баррикадной» вагон резко наполнился громкими голосами. Вошли мальчики – лет пятнадцать-шестнадцать. Трое. Хорошие лица – несовременные. Неиспорченные косыми челками и пирсингом. Как из старых фильмов. Раньше могли быть комсомольцы, будущие строители БАМа. Типаж такой. Но этих ждет другая судьба. О чем говорят – не разобрать. Громко, эмоционально, жестикулируют вовсю. Но слова заглушаются стуком колес.

Итак, что у нас есть? Женщина эта позвонила позавчера в агентство «Глория» и договорилась о встрече. На следующий день пришла, представилась Смородской Анной Федоровной. Просидели долго, пили крепкий Алькин кофе. Точнее, Турецкий пил крепкий, она же предпочла без кофеина. Это новая мода – беречь здоровье, не изменяя старым привычкам. На самом деле, Турецкому врачи давно намекали, что с кофе пора завязывать. Но уж он если откажется от бодрящей черной «отравы», то насовсем. Никаких суррогатов и компромиссов. Однако «продвинутая» Алевтина сказала, что нынче многие клиенты предпочитают без кофеина, и с тех пор в офисе всегда была альтернативная пачка, на всякий случай. Вот и пригодилась. Все-таки от Альки есть толк. Иногда.

Наконец, «Белорусская». Направляясь к дверям, Турецкий прошел в полуметре от несостоявшихся комсомольцев. То, что он услышал, шокировало. Не мат, не подростковый «новояз» – этим уже сложно кого-то удивить. «Я тебе говорю, прочитай эту книгу, там четкий и ясный алгоритм – как совершить государственный переворот», – обращался к приятелю один из троицы. Ответ услышать не довелось – парни остались в вагоне. Электричка с грохотом проехала дальше. Серьезные подростки нынче пошли. Смешно. И страшно немного. Вообще-то, в этом возрасте одноклассниц положено обсуждать. Впрочем, кем положено?

Эскалатор медленно шел наверх. Они тогда говорили долго, но в сухом остатке оказалось мало. Мужа Смородской месяц назад застрелили в их загородном доме. Было открыто уголовное дело, но продвинулись не сильно. Не дождавшись результатов, вдова обратилась в «Глорию». Она слышала про Турецкого от одного общего знакомого, которого тот, еще в бытность следователем, буквально спас от ложного обвинения. Но сколько таких случаев было. Всего не упомнишь. Осторожно придерживая тяжелую стеклянную дверь, Турецкий вышел на привокзальную площадь. Поезд отходил через пятнадцать минут.

– Анна Федоровна, дело еще не закрыто. Полагаю, его и не думают закрывать. Ваши доблестные рыбинские «сыскари» убийцу рано или поздно найдут. У вас есть какие-то объективные причины не доверять официальному следствию?

– Да нет, я доверяю нашей милиции, я просто не слишком в нее верю.

Она еще иронизирует. Хорошо держится.

– Александр Борисович, вы только не думайте, будто я смеюсь над вашими бывшими коллегами. Ни в коем случае. Просто мне кажется, что со стороны будет виднее. Там у нас все слишком повязаны между собой. Ничего плохого этим, кстати, сказать не хочу. Они слишком долго друг на друга смотрят – вот и все. А тут нужен взгляд свежий, не «замыленный».

Вот в таком духе и шел разговор. В общем, все более или менее ясно. Город маленький. Людей у власти или у «кормушки» – по пальцам пересчитать. Все, что можно, они уже поделили лет десять назад. Кто-то сел, кто-то лег – в смысле, на кладбище, а те, кто выжил – наслаждаются относительным спокойствием и абсолютным благополучием. Конечно, многие таят зло друг на друга – чай, не крестом все эти годы вышивали, а серьезными делами занимались. Дорогу часто друг другу перебегали, но, кто старое помянет, тому… Да, именно так и случилось с мужем Смородской. Впрочем, где гарантия, что искать нужно именно в «старье»? Это всего лишь один из вариантов. Хотя сейчас-то чего там делить? Ладно, посмотрим, куда успел впутаться перед смертью лысый пузатый мальчик в «Brioni»… Турецкий вспомнил фотографию, которую показала ему Смородская. Они там втроем где-то на море. В Италии, наверное. А может, на Лазурном Берегу. Это так, предположения, где сделано это фото, женщина не сказала. С ними девочка лет двенадцати-тринадцати. Счастливая семья. Видимо, покойный Смородский был способным человеком – он очень ловко приладил на свое лицо бойцовой собаки личину респектабельности. Вот, уже Пищалкино проехали, проводница говорит, меньше полпути осталось.

Когда она вошла, Алевтина растеклась в своей фирменной улыбке в тридцать два зуба с винирами – на мужчин это обычно действует безотказно. Аля так улыбается всем, говорит, что в этом и заключается «искусство коммуникации». Этому ее точно научили не на юрфаке. Девушка с самого начала пытается прорваться к вожделенной оперативной работе, но уж больно лихо она решает административные вопросы и слишком уж органично смотрится за столиком в приемной. К тому же на зарплате это не отражается. У себя в прокуратуре, куда она сразу после диплома попала на должность мелкого клерка, платили гораздо меньше. В своем жанре она прекрасна – в кофеварках разбирается, в компьютерах нет ей равных. При этом ни приведи Господь назвать ее секретаршей. И даже «секретарем» нельзя. В ход идет обтекаемое «сотрудник агентства», а уж чем он там занимается, этот сотрудник, уточнять не обязательно. Беззастенчиво воспользовавшись слабостью, которую питал к ней старый ловелас Турецкий, Алевтина настояла, чтобы ей сделали стильные визитки, на которых гордо красуется «Дудкина Алевтина Григорьевна. Детективное агентство «Глория». И номер телефона. Ничего лишнего. Алькины амбиции более или менее удовлетворены. Кофе с каждым разом все вкуснее. Нет, у него определенно слабость к этой барышне. Что до оперативной работы, то для этого у нас есть другие кадры.

Так вот, когда Смородская переступила порог приемной, Алька дежурно – в смысле, дежурно-лучезарно – улыбнулась. Женщины в «Глорию» периодически обращались. Как правило, это были довольно банальные заказы на слежку за неверными мужьями, за непутевыми сыновьями и дочерьми, попавшими в секту или связавшимися с так называемой «дурной компанией». Расследование «заказух» в принципе в последнее время стало редкостью. Это, наверное, хорошо. Успокоились люди. Научились решать проблемы более или менее цивилизованно. Да-а… Алевтина, острая на язык, всегда за глаза давала клиенткам меткие характеристики или отпускала что-нибудь едкое, обсуждая ход расследования. Естественно, она меру знала, и если речь шла о чем-нибудь действительно трагичном, вела себя адекватно. Но все же, никак не могла отказать себе в удовольствии проехаться по какой-нибудь «накачавшейся ботоксом старой курице, которая зачем-то хочет убедиться, что муж ей изменяет. Ей что, собственного отражения в зеркале мало? Очень убедительно!» или «завернуть» что-нибудь вроде: «Да что она волнуется? Он никуда и ни к кому от нее не уйдет. Из жалости. На такую без слез не глянешь». И это были далеко не самые яркие примеры Алькиных «перлов».

Смородской, разумеется, тоже досталось. Едва Анна Федоровна, попрощавшись, закрыла за собой дверь, Алевтина скроила рожицу:

– Не похоже, чтобы эта дамочка сильно переживала из-за смерти супруга.

– Аля, имей совесть. Чем она тебе не нравится? Одета в черное. Хочет знать, кто его убил. Говорит тихо, – разговаривая с ней, он сам становился более ироничным. Ловил волну, наверное.

– Не так уж тихо, если я услышала…

– Ах, ты что-то услышала! Надо же. Это говорит не о громком голосе э… – Турецкий глянул на оставленную визитку, – Анны Федоровны, а о том, что у тебя, как всегда, ушки на макушке. И что же ты такое услышала?

– Да ничего особенного. Просто одна фраза напрягает: «Я хочу знать, кто убил моего мужа, и главное, за что?»

Турецкий замер. Оказывается, эта «фигура речи» не только ему показалась странной. Так-так. Уж чего-чего, а интуиции у Алевтины в избытке. Он дал ей договорить, не перебивая.

– Странно как-то. Обычно у «свеженьких» вдов даже по Фрейду не бывает оговорок относительно возможного несовершенства недавно преставившихся. Что бы мужик вчера ни вытворял, только его подстрелили, так жена сразу начинает идеал лепить. И такой он был, и эдакий. Светило науки, купивший «диссер» не задорого. А отец какой! Ничего, что никогда не интересовался, в каком классе сын учится. А муж! А товарищ! Честный, неподкупный, миллионы свои праведным трудом заработал! А эта сразу намекает – муженек был не без греха.

– Хватит. Я и так знаю, что ты язва циничная. Просто женщины, как правило, любят своих мужей такими, какие они есть. Женщины – они вообще хорошие. Одна ты, Алевтина Григорьевна, позор ходячий. Так что тебе там почудилось?

– Александр Борисович, если серьезно, без иронии, я не знаю, как это объяснить. Вроде все нормально, заказчица как заказчица. Но есть какая-то нестыковка. Я чувствую, но сформулировать не могу!

– А ты учись формулировать, Алечка. В оперативной работе пригодится.

– Не надо издеваться, давить на больную мозоль!..

– А-а, значит, тебе можно вербально терзать ближних, а другим…

– Так ведь ближние этого не слышат. И потом, не такие уж это ближние, и вообще, вы же знаете, что я не со зла, это у меня естественные процессы в организме. Как дыхание.

– Хорошо, что как дыхание, а не что-нибудь другое. Ты не обижайся. Кто тебе еще правду скажет, кто печется о твоем самосовершенствовании?! Ладно, шутки в строну. Я завтра хочу выехать в Рыбинск. Ты закажешь билет, а после постараешься разобраться и адекватно, простым русским языком сказать, что там тебе показалось подозрительным. Считай, что это оперативное задание. Это важно: я хочу сличить показания. Внутренние. Твои и мои.

Алька так ничего толком не смогла объяснить, все было «странно», «непонятно», «нехарактерно» и так далее. Может, просто ей лично не понравилась эта женщина. Ей, конечно, никакие женщины не нравились, но, может, эта особенно? В любом случае, Аля подтверждала его собственное смутное ощущение относительно этого дела. В порядке рабочего бреда: может, она его сама «заказала», а теперь подозрения отводит? На это Алевтина намекала? Нет, вряд ли. Усложнять не надо. Рабочий бред – он иногда бред и есть. Для начала примем вариант, что все так, как она говорит. Мужа убили, в душе – пустота, ее надо заполнить. Для этого нужно поскорее узнать, кто это сделал, а рыбинские коллеги вполне могут «подтормаживать на поворотах». И, скорее всего, здесь важен не результат, а именно процесс. Сейчас она собранная, кажется, будто для нее речь идет о решении некой серьезной деловой задачи. Узнает она, кто его убил – и что, станет ей от этого легче?

Поезд со скрипом затормозил. Последняя остановка перед конечной. На ночь глядя, в голову лезут мысли, прямо скажем, мало связанные с сутью предстоящего дела. Копаться в психологии заказчика – занятие неблагодарное, а главное, чаще всего совершенно бесполезное. Приедем на место – будем выяснять, кому было выгодна смерть Смородского. Надо абстрагироваться от этого навязчивого намека на «преступление и наказание». «За что убили моего мужа?» Думается, все-таки, не «за что», а «почему». Такие радикальные способы решения проблем сейчас (и особенно сейчас) выбирают, только когда на кону большие деньги. Чего ради кто-то – потенциальный убийца или заказчик – будет рисковать своим спокойствием? Версию мести, конечно, окончательно отбрасывать не надо, будем держать ее «на периферии сознания», так сказать, про запас, но ориентироваться все же нужно на предметную, логичную мотивацию. С «шекспировскими страстями» нынче туго, народ пошел практичный. Нет, случаются, конечно, убийства из ревности или из мести, но чаще всего это «бытовуха» в состоянии аффекта. Пришел, увидел, придушил… В первую очередь, надо разобраться, в каком состоянии бизнес. Много ли долгов, какова рентабельность. Кто компаньоны? Какие были планы…

Смородская была далека от дел мужа. Как успел выяснить Турецкий во время разговора в агентстве, такая отстраненность была позицией.

– Анна Федоровна, первая мысль – не факт, что правильная – убийство связано, выражаясь казенным языком криминальной хроники, с «профессиональной деятельностью потерпевшего». Чем больше информации вы мне предоставите о состоянии дел вашего мужа, тем легче мне будет работать.

Смородская молча теребила салфетку.

– Я понимаю, что такую информацию направо – налево раздавать опасно, но, раз уж вы ко мне обратились, вы должны мне максимально доверять. Как врачу. Это необходимо…

– Я понимаю, но, к сожалению, много не расскажу. Не потому, что не хочу, а потому, что на самом деле мне особенно нечего сказать. Я в последнее время старалась не вникать в детали. Я точно не знаю, что там у Олега происходило. Внешне все выглядело очень благополучно. Могу сказать это просто исходя из уровня жизни. Он неуклонно повышался.

Последнее прозвучало нарочито наивно или преднамеренно отчужденно, как будто речь шла о соседе, который каждый месяц меняет машину. Как можно не интересоваться деньгами собственного мужа? Ведь это точно так же и ее деньги.

– Не поймите превратно. Олег ничего не старался от меня скрыть. Это было мое решение, моя позиция. Мне так спалось спокойнее. До последнего времени, пока его не убили. У меня своя – пусть не очень яркая и успешная – профессиональная жизнь. В сейфе всегда были наличные. Я уже в том возрасте, когда люди понимают, что все может когда-нибудь закончиться. И эти наличные в сейфе – тоже. Я смогла бы жить и по-другому. Впрочем, я не о том… Я отдам в ваше распоряжение все документы, которые Олег хранил в доме. Остальное постарайтесь выяснить в конторе.

Слово-то какое – «контора»! Не «офис», а незатейливая, старорежимная «контора». Эта женщина случайных слов не употребляет. А насчет «смогла бы жить и по-другому», так в это верится с трудом. «По-другому» – это как? Турецкий оценивающе, по-мужски взглянул на это холеное, ухоженное лицо. Тут и массажи антивозрастные, и ботокс наверняка. По поводу «пластики» не уверен, надо будет у Альки спросить, она такие вещи мгновенно «сканирует».

Смородская глаз не отвела. Если б не знал, что это жена «вылупившегося» в 90-е годы воротилы, подумал бы, что здесь «старые деньги». Холод, уверенность, достоинство – прямо английская леди! Откуда что берется? И какая у нее такая «профессиональная жизнь»?

Хотел спросить, чем же она занимается, кроме хождений по салонам красоты, но вопрос как-то сам собой ускользнул. Впрочем, это успеется.

В поезде можно раз за разом «прокручивать» долгий, вязкий разговор, присматриваться к деталям, «искать блох». С завтрашнего дня времени на рефлексию не будет. В первую очередь – контора. Турецкий улыбнулся. Он тоже про себя начал так называть офис успешного рыбинского предпринимателя. Потом нужно заглянуть к коллегам. Здесь все должно пройти гладко. Начальник местного угрозыска, как практически случайно выяснилось, когда-то учился с товарищем Турецкого, заместителем генпрокурора Меркуловым. Обнаружилась эта почти родственная связь действительно нежданно-негаданно. Косте, как всегда, что-то внезапно понадобилось. В десять вечера того самого дня, когда «Глорию» посетила Смородская, мобильный Турецкого возмущенно запиликал. На экране высветилось «Костя».

– Надо увидеться. Как насчет завтра?

– Если только рано утром. У меня в четыре поезд.

– Нет, в первой половине дня не могу. Тогда отложим до приезда. Это важно, но, в принципе, не очень срочно. А куда и зачем ты собрался, если не секрет, конечно?

Турецкий усталым голосом в нескольких словах изложил суть дела, которое ждало его в Рыбинске. Услышав название города, Меркулов многозначительно хохотнул.

– Передавай привет Леше Подгурскому. Ты там мимо него не пройдешь, все дороги ведут в его кабинет. Давно его не видел.

– А откуда ты рыбинских деятелей знаешь?

Тут Турецкий понял, что сейчас нарвется на цветистую сагу о трудных годах учебы. В принципе, обошлось «малой кровью». Костя, похохатывая, вспомнил пару баек о том, как они с Подгурским грызли гранит юриспруденции, после чего резко сменил интонацию.

– Имей в виду – если что не так, ты там не один. Обязательно в первую очередь зайди к Леше – он тебе весь окрестный пейзаж распишет в лучшем виде. Когда обратно думаешь?

– Да не спрашивай. Там все как-то мутно. Пока не буду загадывать. Боюсь, даже неделей не обойдется. Погляжу своими глазами, и как что-то станет ясно, позвоню.

В общем, с Подгурским получилось удачно. Турецкий по себе знал, что никто не любит, когда пришлые люди влезают в дела. Но он тут выступает не совсем «варягом». Спасибо Косте. Остается надеяться, что у Подгурского воспоминания о годах учебы столь же трогательные.

Ирина на очередной отъезд никак не отреагировала. В последнее время она перестала проявлять яркие эмоции. Едешь – хорошо, возвращаешься – ладно. Тут и оправдываться-то смешно, не для собственного же удовольствия он срывается с места. Сейчас эти вечные командировки стали не такие опасные, как десять лет назад, например. Казалось бы, живи и радуйся. Но что-то непоправимо сломалось. Отчуждение росло.

Это был неуправляемый процесс. С некоторых пор в командировки хотелось уезжать надолго и желательно – далеко. В этом контексте Рыбинск – не самый лучший вариант. Турецкий неожиданно для себя хмыкнул вслух. Да-а, если так дальше пойдет, финал истории предугадать нетрудно. Будет еще одна загадка для знакомых: как, столько лет вместе, дочь взрослая – и развелись? Зачем? Как это возможно? Да вот так! Впрочем, до этого пока не дошло.

По красивым местам едем, да вот беда – не видно уже ничего. За окном – хоть глаз выколи. Поезд замедлил ход, приближаясь к платформе. Аля забронировала номер в гостинице, он даже не стал уточнять, в какой. Надо глянуть в заботливо собранную ею папочку – там все: документы, номер брони, подшивка бумаг – то, что «продвинутому сотруднику» удалось накопать за вечер о местном бизнес-сообществе. Интернет – великая сила. Он просмотрел перед отъездом плоды Алькиных праведных трудов – тут понемногу обо всех крупных предприятиях города, кто чем владеет, кто чем «рулит». Посмотрим, насколько все это пригодится.

Турецкий дождался, пока вагон опустеет. Он не любил выходить первым, особенно на перрон, на котором его никто не ждет. Смородская предлагала прислать за ним водителя, но он отказался. Не хотелось никаких, даже вполне естественных, любезностей от этой высокомерной «вдовушки». Перед зданием вокзала дежурила парочка ведер с гвоздями, именуемых «такси». Сейчас – в гостиницу и спать. Завтра – в контору.

Глава 3

– Чего ты орешь как недорезанная?

Девушка метнулась в сторону от оврага.

– Женя, там труп!

– Какой труп? Успокойся. Дай, посмотрю.

Правда. Действительно, труп. Даже два. И понесла ее нелегкая в кусты именно в эту сторону! Что мешало пойти не направо, а налево? Хотя логично, здесь заросли гуще. И что теперь делать?! Ясное дело, вызывать милицию. Ладно, не так уж страшно, в конце концов, они тут ничего криминального не делали. Гуляли по берегу. Все равно противно – два женских трупа в овраге. Домой черт знает когда возвращаться придется.

– Успокойся, хватит всхлипывать. Сейчас в «ментуру» позвоним – все образуется.

– Что образуется? Я домой пойду, ладно?

– Какое «домой»? Совсем офонарела? Ты представляешь, как я буду выглядеть тут один с двумя мертвыми голыми девицами в кустах? Классно! Маньяк раскаялся и вызвал милицию!

Девицы действительно были голые. И вообще, выглядели довольно мерзко. Впрочем, как еще могут выглядеть трупы? Нет, эти были совсем странные – тела, испещренные ножевыми ударами – сколько их было? Так сразу и не сосчитать. На груди, там, где сердце, раны… Грудная клетка вскрыта.

Милиция приехала быстро. Овражек с чахлыми березками и густыми зарослями кустов быстро оцепили. Долго их там не задержали – так, взяли паспортные данные, спросили, чего они тут на берегу в пять утра делали. Ответ никого не шокировал – гуляли. Действительно, отчего не погулять с девушкой летом на рассвете. И ничего, что у тебя в паспорте штамп о заключении брака с особой, которая к этой прогулке никакого отношения не имеет. Лейтенант, проверявший документы, полистал паспорт и понимающе хмыкнул:

– Давай, Ромео, дуй отсюда. Как понадобится, тебя вызовут.

Хорошо, что за маньяка не приняли.

Место это было красивое. Как и все здесь, красивое неброской, тихой красотой. На открытку не просится. Просится в акварель.

Лейтенант Панюшкин был эстет. В детстве учился в художественной школе. Репиным не стал, жизнь сложилась по-другому. Однако живопись Панюшкин любил, до сих пор иногда в свободное время, которого с каждым днем становилось все меньше и меньше, «баловался» пейзажами. Портреты почти никогда не удавались.

Да, такое красивое место, и такой кошмар. Уже рассвело, легкий туман с водохранилища, придававший всей картине некий мистический флер, рассеялся. Вовсю заголосили птицы. Все стало до боли реальным. И девичьи трупы – в первую очередь. Женскими их назвать язык не поворачивался. Девчонкам, так, навскидку, лет четырнадцать-пятнадцать. Вот это то, что в газетах обычно называют «зверское убийство». И в данном случае уж точно нет никакого преувеличения. Панюшкин был парень молодой, но бывалый. Всякого уже навидался, но такое было в первый раз. И дело тут даже не в кровище и многочисленных ножевых ранениях. Тут, в принципе, ничего нового. От тоски, безденежья и общего вырождения «бытовуха» с «расчлененкой» давно перестала быть экзотикой. Здесь страшно было по-другому…

Панюшкин не сразу заметил, что шагах в десяти от тел, среди кустов и высокой травы, виднеется крест. Могила? Приглядевшись, он понял, что крест не наш, не православный. Перевернутый. Ритуальное убийство. Здорово. Только этого не хватало! Если в городе завелись маньяки-сатанисты, готовые так далеко пойти в отправлении своего сектантского культа, то жди продолжения. Обычно такие случаи единичными не бывают. Веселенькие деньки предстоят! От перспективы «шерстить» среди городских сумасшедших в черных плащах с капюшонами Панюшкина передернуло. Работа, конечно, интересная, но нервную систему ой, как травмирует!

«Находку» отвезли судмедэкспертам, и даже у них, ко всему привычных, реакция была налицо и на лице. Как правило, ее в принципе нет – так и с ума сойти недолго, если на все реагировать. Сказали две важные вещи. Первая – трупам дня три, не меньше. Сделали запрос по заявлениям в милицию о пропавших без вести. Без толку. Никто никого не ищет. Так они, голубушки, и остались неопознанные в холодильниках в ожидании «лучшей доли», когда их отец-мать хватятся. А может, они детдомовские? Не может ведь такого быть – девок три дня как след простыл, а родителям хоть бы хны?

Вторая – общее количество ножевых ранений на оба тела – 666. Теперь уже Панюшкин был окончательно уверен – сатанисты.

Собственно, в этом смысле Рыбинск ничем не отличался от любого другого российского города. Тут много всякой «живности» развелось, от самых безобидных, свидетелей Иеговы, например, до сатанистов. Другое дело, что до сего момента они вели себя довольно тихо, не наглели. Устраивали себе капища в окрестных лесах, но дальше умерщвления бродячих собак и кошек дело не шло. Это, конечно, тоже плохо, но за руку никто никого не ловил, а открывать уголовное дело по факту обезглавливания беглой трехцветной Мурки – это при общем количестве ограблений и убийств человека человеком – для нас пока чересчур. Чай, не в «Европах» живем.

Кстати, капища сатанистов были в народе известны. Там предпочитали без острой надобности не оказываться. Панюшкин прекрасно помнил, как пару лет назад, гуляя по берегу водохранилища в поисках удачного ракурса, заметил среди веток силуэт парня, который совершал очень странные маневры. Сначала он стоял и раскачивался, потом встал на колени, поползал так немного, поднялся, обернулся и весьма враждебно «зыркнул» на Панюшкина недобрым черным глазом. Незадачливый художник предпочел смыться побыстрее, но потом вернулся на это место и увидел, что на пригорке, где непонятная личность выделывала свои «кренделя», земля была то ли тщательно прополота, то ли даже выжжена, и на гладкой ее поверхности четко просматривался выложенный камнями странный знак. Панюшкин предпочел не вникать и больше сюда не возвращался. Как-то обмолвился в разговоре с приятелем об этом случае и в ответ услышал: «Как, ты что, не знал? Это ж капище сатанистов. Нашел, где творчеством заниматься!» Общее мнение относительно подобных мест сводилось к тому, что сатанисты, конечно, вот так среди бела дня на людей кидаться не будут, но все равно лучше там не ходить. Почему? Причины иррациональны. Кто знает, что эти безумные могут и чего они не могут. Почва-то зыбкая… Логически этот безотчетный страх было не объяснить, это что-то сродни боязни кладбищ. Вот чего мертвых бояться? Они же мертвые, что они сделают? И все равно, желающие переночевать на кладбище валом почему-то не валят… Ну, разве что, эти подростки ненормальные, как их там – готы.

Ладно, шутки шутками, а тут дело серьезное. Панюшкин был озадачен.

На следующий день стало чуть-чуть полегче. Поступило заявление от гражданки Гороховой Веры Васильевны об исчезновении ее дочери, Гороховой Екатерины. Со слов матери стало известно, что четыре дня назад (по срокам совершения убийства все сходилось) Катя ушла из дома и не вернулась. На вопрос, почему она начала интересоваться судьбой отсутствующей дочери только сейчас, женщина махнула рукой:

– Да она и раньше по нескольку дней дома не бывала. Говорит, пошла, вернусь, наверное, завтра. А завтра, оно может наступить, когда угодно. Может, через неделю. А может, действительно завтра. Кто ее, Катьку, знает?

Тогда почему же она, если уж дочка ее такая известная «оторва», решила искать ее сейчас, спустя всего четыре дня после ухода? Горохова ответила на это просто и страшно:

– Чувствую. Стряслось что-то неладное.

Тело она опознала сразу. Не кричала, не плакала, просто прошептала: «Я знала, стряслось что-то».

Как ни странно, женщина почти сразу смогла дать показания. Спокойно, монотонно рассказала все, что знала о жизни своей убитой дочери. А знала она немногое. Все четырнадцать Катиных лет она, рабочая на хлебозаводе, «тянула» все одна, некогда ей было интересоваться, кто, что, почему, с кем, когда… Был бы ребенок накормлен, одет да обут, а остальное все как-нибудь образуется. Вот и образовалось… В школу Катя ходила от случая к случаю, на следующий год собиралась в швейное ПТУ, где уже училась лучшая ее подруга Валька. И вот они с этой самой Валькой везде шлялись, накрашенные, как клоуны из ночного кошмара, все в черном. Но она и не переживала особо – полгорода вон в черном ходит, и ничего.

Услышав про подругу Вальку, Панюшкин предположил, что возможно она есть вторая убитая девушка, и спросил Горохову, смогла бы она опознать еще одно тело. Женщина покорно согласилась. Долго разглядывать труп она не стала. Едва откинули простыню, она подтвердила: «Да, это она, Валя, Валентина Гвоздикова, пятнадцать лет ей было». Тут Горохова, не проронившая не единой слезы над телом дочери, горько и отчаянно разрыдалась. Видимо, кончилась эта странная «анестезия», тормозящая реакцию в момент, когда горе внезапно настигает. Она, наконец, осознала, что именно произошло.

Дальше разговаривать смысла нет. Надо дать ей прийти в себя. Панюшкин накапал женщине валокордина, по случаю нашедшегося у судмедэкспертов, и предложил подвезти до дома. Горохова нашла в себе силы сказать «да» и пробормотать адрес.

Пятиэтажки, понатыканные одна к другой, чахлые палисадники перед ними. В подъезде, как ни странно, довольно чисто. Привычные в таком антураже использованные шприцы нигде не валяются. «Дворники работают на совесть», – подумал Панюшкин.

Хилая, практически фанерная дверь, замок на честном слове держится. А впрочем, что здесь брать? Так и оказалось. В коридоре – зеркало с потрескавшейся эмалью и кособокая вешалка. На ней одиноко покачивался черный плащик. «Катин», – догадался Панюшкин. «Конечно, четыре дня назад около тридцати градусов было, зачем ей был плащ? Не надела…» Горохова стояла, прислонившись к дверному косяку, и смотрела прямо перед собой. Лейтенант разулся и молча отвел женщину в одну из двух имевшихся в квартире комнат. Уложил на диван.

– Вера Васильевна, вторая комната – Катина? Я пройду туда, взгляну на ее вещи, может быть, бумаги какие-то найду. Это нужно для следствия.

Ответа не последовало. Горохова продолжала лежать, не двигаясь и уставившись в пространство невидящими глазами. Панюшкин осторожно вышел. Под ногами уныло поскрипывали облезлые деревянные половицы.

Катина комната оказалась меньше той, в которой он оставил ее мать. Узкая кроватка, письменный стол, за которым, как можно предположить, уроки делались редко. На нем – то, что Панюшкин меньше всего ожидал здесь увидеть, – компьютер. Старый-престарый «третий пень». А он вообще еще работает? Приблизившись к запыленному «чуду техники», лейтенант нажал кнопку «power». Процессор глухо заурчал. «Пашет еще, трудяга», – мелькнуло в голове у Панюшкина. В такой ситуации мысли о модификациях компьютеров, пожалуй, самые неподходящие, но удержаться было невозможно. «Третий пень» он в глаза не видел уже несколько лет. Медленно, будто с усилием, на экране образовался рабочий стол. На картинке – полуголая нимфетка в черном. Надо полагать, Катя хотела быть на нее похожей. Папки с файлами. Их было немного, но Панюшкин предпочел бы спокойно просмотреть их дома. Хотелось поскорее уйти из этой квартиры, где поселилось горе. Он уже отстегнул от брелка гигабайтную «флешку» в виде пули, как вдруг его осенило – у этого «динозавра» нет USB-порта. А у него, разумеется, нет с собой дискеты. Он вообще уже забыл, что это такое. Что ж, придется смотреть прямо здесь.

Он решил на всякий случай глянуть, что делает Горохова в соседней комнате. Вера Васильевна спала. Он постоял рядом несколько минут. Женщина иногда постанывала во сне, будто от физической боли.

Вернувшись в Катину комнату, Панюшкин в первую очередь открыл папку, незатейливо названную «фотки». Фотографий, любительских, зачастую с пересветом и расфокусом, было много, около ста. Целый цикл, который можно было бы назвать «какой я хочу казаться». Катя с видимым удовольствием копировала позы моделей из рекламы нижнего белья и парфюма, корчила уморительные рожицы, пытаясь соблазнить неведомого зрителя. Вот только фоном для всего этого «праздника детства» служили не роскошные апартаменты или берег морской, как на вдохновлявших ее снимках, а линялые обои в давно не подвергавшейся ремонту квартире. Может быть, в этой. Может, в любой другой.

Были фотографии, явно сделанные на «мобильник». Это уже был другой жанр – репортаж. Компании подростков, накрашенных, цитируя Катину маму, как «клоуны из ночного кошмара». Одеты в черное – явно синтетические черные кружева, черные юбки, платки, шарфы. Крупные металлические украшения. Готы. Их много в городе. Было несколько фотографий ночных кладбищенских посиделок – на заднем плане угадывались покосившиеся памятники. Эти ребята предпочитали старые кладбища. Наверное, там атмосфера «погуще».

Выделялась пара снимков на детской площадке. Две девочки дурачились на качелях. Катя и, наверное, Валя. Лицо подруги он видел только искаженным предсмертной судорогой и поэтому мог только предполагать с определенной долей уверенности.

Да, да, именно «девочки», несмотря на наивный разврат торчащего из-под джинсов нижнего белья. В этот раз Катя, видимо, забыла «навести красоту» и была такой, какая есть – бледный северный ребенок, выросший вблизи кабельного завода. Панюшкина замутило при мысли, что сейчас это изрезанное в клочья тело в холодильнике у судмедэкспертов. Да, наверное, правду говорят в отделе, ему недостает опыта. Впрочем, это как раз поправимо. Рано или поздно он наберется достаточно опыта, чтобы не реагировать ни на что. А пока приходится внутренне содрогаться.

Быстро пролистав папку «фотки», Панюшкин пришел к выводу, что здесь зацепиться не за что. Была еще папка «картинки». «Кликнув» пару раз, он понял, что и тут ловить нечего. Явно скачанные из Интернета (она еще в сеть с этого агрегата выходила!) фотографии голливудских звезд и известных фотомоделей. Противоречивая она была девушка, эта Катя. «Розовопестрый» гламур плохо сочетался с идеологией готов. Хотя, какая тут может быть идеология? Подросток – он и есть подросток. Хочется любви, красоты и еще быть непохожим на других. Это – главная мотивация. Только почему-то именно непреклонное стремление выделиться, как правило, делает их всех одинаковыми. Рано или поздно Катя поняла бы это сама. Но уже не поймет.

Из соседней комнаты послышался шум. Видимо, Вера Васильевна проснулась. Надо бы подойти к ней.

Но Панюшкин все же решил до конца разобраться с нехитрыми интеллектуальными накоплениями девочки. Было еще несколько папок, связанных, судя по всему, со школой. «Все-таки она не только балду била, еще уроки иногда делала», – мелькнула мысль. Их открывать Панюшкин не стал. Решил, что, в крайнем случае, потом глянет. Его внимание привлекла папка со странным названием – наверное, в момент ее создания Кате захотелось поиграть в шпионов. «XXX» – так она называлась. Он открыл загадочную папку и замер – там было несколько документов. Один представлял собой скачанную целиком страничку из Интернета. «101 правило сатаниста». Вот так. Полюбить – так королеву, потерять – так миллион. Если уж выделяться – так по полной. Ночевки на кладбище – ерунда, игра, бирюльки. Похоже, тут все было серьезнее.

Прямо за его спиной послышались шаркающие шаги. Вера Васильевна, шатаясь и тяжело дыша, ухватилась за стул. Лицо было белее мела. Губы синие. Панюшкин бросился к телефону вызывать «скорую».

Глава 4

Улица, в общем, красивая. За счет зелени. Она придает пространству некое стилистическое единство. Прячет нелепые башенки и эркеры – следы эстетики 90-х, когда каждый был сам себе архитектор. Скрадывает отсутствие пропорций тяжелых кирпичных сооружений, возведенных не иначе как для обороны от неприятеля. Неизвестно, как это будет выглядеть зимой – выстроившиеся в ряд разномастные особняки, а вокруг все белое, небо низкое, серое. Дом Смородской практически не был виден за высокой каменной оградой. Но сама по себе эта ограда – надо отдать должное хозяевам, пощадившим вкус прохожих, – была красивой. Серо-бежевый туф, увитый ползучей растительностью, вокруг – аккуратный газон, на углу – урна для мусора в той же стилистике. Разумеется, это была забота не о ближних, а о себе самих, – мол, раз уж ходите здесь мимо, будьте любезны, мусор на землю не бросайте хотя бы. Разумно. И полезно, в конце концов. Турецкий подошел к воротам, над которыми была установлена камера наблюдения, и позвонил. Молодой женский голос, почти детский, спросил, кто это. Он ответил. Минуты через две ворота отворились, и он увидел перед собой девочку с фотографии на море. Нет, конечно, на той фотографии она была значительно моложе. Должно быть, два-три года прошли. В этом возрасте это разница чувствительная. На снимке совсем ребенок, сейчас – вполне девушка. Вот только одна незадача – откровенно некрасивая. Чтобы сделать такой вывод, достаточно одного взгляда. На отца похожа. Нет, разумеется, черты несколько облагорожены, утончены самой половой принадлежностью, да и материнская порода, видно, даром не прошла. Но все же ей будет тяжело.

– Александр Борисович? Проходите. Мама вас ждет.

На территории – явные признаки усилий ландшафтного дизайнера, но все неброское, приглушенное, под стать хозяйке. Никаких нарочито дорогих, несвойственных климату растений или очевидно роскошных аксессуаров. Как будто заросший пруд, беседка, качалка, мангал. Много деревьев. Пространство большое, стилизованное под кусочек английского парка. По усыпанной гравием дорожке они прошли к крыльцу. Интерьер дома подтверждал предыдущие впечатления. Неброская роскошь. Одна интересная деталь. Пройдя через библиотеку – большую комнату со сквозными дверями и камином, от пола до потолка уставленную книжными стеллажами, – Турецкий увидел обтрепанные старые корешки. Книги из прошлой жизни. Хотелось остановиться и посмотреть, но они быстро прошли к массивной деревянной лестнице и поднялись на второй этаж. Кабинет ситуацию немного прояснял. На фоне тяжелой кожаной мебели и карнизов под позолоту женщина смотрелась неорганично. Эту комнату декорировала явно не она.

– Здравствуйте. Это кабинет Олега. Если что-то может быть интересное для нас, то только здесь. Я нашла кое-что в сейфе и в ящиках. Я ничего в этом не понимаю, но мне показалось, что в этих бумагах нет ничего интригующего. Но вы посмотрите сами и решите. Мы вас здесь оставим. Будете кофе?

Турецкий согласился. В гостинице эспрессо, конечно, был не из цикория, но все равно далек от идеала, а тут есть надежда на наличие нормальной кофеварки.

– Кира, свари кофе Александру Борисовичу. Как ты умеешь.

Интересно. Девочка умеет. Очень интересно. А что она еще умеет? Нехарактерная система воспитания. Минут через десять Кира вошла в комнату с подносом. Кофе действительно оказался отменный.

– Спасибо. Отличный кофе.

– Да не за что. Это моя специализация. Люблю и умею. Обожаю все итальянское, в том числе настоящий эспрессо.

– И что, часто в Италии бываешь? – Сейчас он заметил, что при ближайшем рассмотрении внешность не кажется такой уж безнадежной. Это был не тот случай, когда нескладные черты преображались красивой улыбкой или какими-нибудь необыкновенными глазами, например. Хотя, нет, дело было именно в глазах. Небольшие, широко расставленные, серые и очень умные. И грустные. Впрочем, радикально это ситуацию не меняло. Все равно ей будет трудно, бедняжке.

– Да. По два раза в год с родителями ездили. В этом году одна, наверное, поеду. На языковые курсы. Мама сейчас вообще за границу ехать не хочет. Говорит, лучше в санаторий какой-нибудь в средней полосе.

– А чего не в Карловы Вары?

– Да ясно. Воспоминания. Ассоциации. В прошлом году они туда с отцом ездили…

Ладно. Оставим сентиментальные воспоминания о красивой жизни новорусской семейной пары. Да и красивой ли? Кто знает, что там за воспоминания и ассоциации? Может статься, крайне неприятные. Кто знает?

Девочка уже ушла. На столе лежала небольшая пачка документов. Может, Анна Федоровна права, и там действительно нет никаких зацепок, но все равно стоит глянуть. Вдруг незамыленный взгляд заметит что-нибудь подозрительное.

По большей части бумаги касались страховки на машину – спортивный «Мерседес», видать, любимая была игрушка. В общей куче затесались несколько неведомых резюме каких-то девиц, вряд ли претендовавших на крупные должности в компании Смородского. Анна их видела. И никак не прокомментировала. Впрочем, что она могла сказать по этому поводу чужому человеку, нанятому для расследования убийства? Вряд ли тот факт, что собственник крупной компании явно занимался «мелочовкой», слишком подробно вникая в кандидатуры потенциальных секретарш, мог иметь какое-то отношение к мотиву преступления. Интересно, что, понимая это, она все-таки вложила эти документы в пачку, предназначенную для просмотра следователем. Сознательно или нет? Странный вопрос, похоже, эта дама все делает сознательно. А… вот интересная бумажка…

– Ну, что? Посмотрели? – Смородская бесшумно вошла в кабинет.

– Вы были правы. Ничего, напрямую касающегося работы. Есть один забавный документ, но я в сомнениях, по какому разделу его провести в нашей классификации.

– Что вы имеете в виду?

– Да вот он. Это отчет службы безопасности. За неделю. Отчет о слежке за передвижениями объекта под названием «Ф.Ф.». Кто бы это мог быть?

Анна Федоровна рассмеялась. Видимо, ей документ загадочным не казался.

Глава 5

Панюшкин смеялся от души. «Быть сатанистом – тру». В общем, в этой ситуации, конечно, не до смеха, но удержаться было невозможно. Тем более, что смеялся он над собой. Над своей собственной буйной фантазией. А точнее, над удивительной способностью усложнять ближних. Сколько раз уже была возможность убедиться в том, что окружающие… Даже нельзя сказать, что они примитивнее, чем хочется думать. Нет, они довольно замысловатые и загадочные создания, просто эта таинственность не имеет никакого отношения к роковым страстям и ситуациям, тянущим на закрученный детективный роман. Да, и это даже учитывая его род занятий. На самом деле, никто не отменяет трагедию, которая, как ни крути, произошла. Девочек убили. Вот только была это, видать, просто трагическая случайность. А он-то надеялся на трагическую закономерность…

Скорая приехала через десять минут. Он мог уйти сразу после их прибытия, но почему-то остался. Подождал, пока Вере Васильевне мерили давление, вкалывали какое-то лекарство. Нет, никаких показаний для госпитализации, покой, сон, вы ей кто? Сын? Нет, не сын, я тут так… Пришлось рассказать, что произошло, кто он есть, и насколько ситуация, скажем так, запущенная. Врач очевидно озадачился, оставил какой-то телефон доверия, сказал, что завтра к ней зайдет участковый. «Засандалил» дополнительную дозу успокоительного. Женщина вскоре заснула опять, а Панюшкин ушел, предварительно глянув еще раз на скачанную страничку, чтобы запомнить ссылку.

«Сатанист – верный сын сатаны. Идиот, не внебрачный, а верный». Вот так. Похоже, Катя тоже смеялась, когда читала эти «правила сатанистов». Конечно, всерьез эту историю принимать нельзя. Итак, версия, что девчонки сами нарвались, вписавшись в секту, отменяется. Искать их следы среди последователей Лавея бессмысленно. Скорее всего, это была чистая случайность. Но от этого не легче. Скорее, наоборот.

Придя домой, он сразу же набрал эту ссылку в предвкушении чего-то ужасного и таинственного, но обнаружил вот этот откровенный стеб. «Сатана – это такой мрачный и ужасный черт, типа Барлога, только черного цвета. Поэтому его все боятся». Да, Катя и Валя были, видать, просто среднестатистическими троечницами, которые хотели «выпендриться» немного, но ничего экстремального совершать не намеревались. Это очевидно. Насколько было бы проще, если бы эти правила сатанистов оказались серьезными пафосными писаниями, которые могли бы дать пищу для размышлений и зацепок. Так нет же, чья-то сетевая шутка, над которой не обхохочется только ленивый.

«Мыть голову – не тру. Волосы должны быть длинными, черными и сальными – так ты выглядишь мрачно и ужасно». А вот этому правилу, судя по фотографиям, девочки следовали, прямо скажем, инстинктивно. Было, правда, подозрение, что к эстетике такая позиция не имела отношения, просто не возникло за пятнадцать лет жизни привычки мыть голову каждый день. Вот и ходят они, такие «мрачные и ужасные», что самим подчас страшно. Ладно, эти уже не ходят…

Так что это могло быть, в сухом остатке? Случайность случайностью, но к местным сумасшедшим, похоже, сунуться все равно придется. Кому пришла в голову мысль перейти от кошек к людям? Кстати, нельзя отметать возможность, что кто-то просто решил «замаскироваться» под этих самых сатанистов. От этой мысли у Панюшкина заболела голова. Если это так, то дело пахнет «висяком». Искать маньяка, который так заметает следы, – гиблое дело. То есть, не совсем гиблое, конечно, но нужно больше данных, а значит – надо, чтобы он еще кого-нибудь убил. Но, лучше бы он этого не делал.

«Пентограмма – это такая перевернутая звездочка в круге. Ее носят на шее. Что обозначает? Тебе этого знать не надо, просто запомни слово.

Пентограмму можно получить у наставника. Он получает их прямо от Сатаны и освящает кровью невинной девственницы. Или можешь купить ее в любом киоске, торгующем сувенирным барахлом. Пентограмма – твое самое главное оружие в борьбе с врагами. Береги ее. Еще ею можно открывать бутылки с пивом». В общем, правила сатинистов в альтернативном формате одновременно впечатляли, веселили и разочаровывали.

Хорошо. Хотя, ничего хорошего, конечно. Если это убийство окажется единичным, – а на это стоит надеяться, уповать и молить об этом провидение, – но получается, что кто-то целил именно в этих конкретных вполне безобидных разгильдяек, подобных которым в городе полным-полно. Вот кому и, спрашивается, чем могли досадить Катя и Валя до такой степени, что у человека, пусть даже ненормального, возникла мыль проткнуть девчачьи тела ножом 666 раз? Эти девочки, они ж, как в том анекдоте, «неуловимый Джо»! Кому они нужны-то? Но ведь оказались нужны. Даже очень, судя по тем издевательствам, которым подверглись уже мертвые их тела. Вырезать сердце… И что с ним потом сделать? Хорошенький «сувенир»!

В голове, как на зло, крутились те самые злосчастные, уже совершенно бесполезные правила. «Чтобы быть сатанистом-философом, нужно тоже прочитать много книг, только с другой полки, на которой будет бирка «философия». Здесь очень важно запомнить фамилии авторов – это не так трудно, потому что они все смешные, например – Платон или Штирнер». Может, даже толк какой-то есть от этих правил?.. А что, вполне возможно! Вот, прочитает их какая-нибудь пэтэушница и, глядишь, в библиотеку зайдет, поинтересуется, кто он есть, этот самый Платон или Штирнер. Впрочем, поможет ли ей это в жизни? Кто знает? Многие знания, как известно… Тут Панюшкин усилием воли остановил «поток сознания». Не в ту сторону потянуло. Читала Катя Штирнера или нет, но она мертва, лежит в холодильнике у судмедэкспертов со вскрытой грудной клеткой. Да и Валя – совершенно не важно, знала она, кто такой Платон или нет, находится там же, лишенная сердца… Надо в школу, наверное, сходить и в «путягу». Выяснить подробнее про их короткие непутевые жизни. Может, там окажется какая-нибудь зацепка?

Резким движением Панюшкин захлопнул крышку ноутбука. Школа так школа, пойдем в школу.

Глава 6

Итак, загадочный «Ф.Ф.» оказался Филиппом Феоктистовым, а точнее, Филиппом Андреевичем, вторым акционером «Атона» – так называлась компания Смородского. Смешное в этой ситуации виделось только Анне Федоровне, но с нее взятки гладки. В конце концов, стресс, расстроенные нервы, психика неустойчивая. Ей все смешно, и хорошо еще, что так. Многие в такой ситуации рыдают неустанно, а эта ходит, как под анестезией, и хихикать начинает там, где, вроде как, и повода никакого нет. Короче, Анна Федоровна, радостно заливаясь, рассказала, что слежка друг за другом у Олега с Филиппом давно стала своеобразным спортом. Они этим начали развлекаться с незапамятных времен, можно сказать, с самого начала их замысловатой совместной деятельности. И если бы кто-то из них решил убить партнера, то сделал бы это уже давно. А уж повод найти было бы несложно – перечислять, сколько раз за это время они пытались «нагреть» друг друга, пальцев на руках и ногах не хватит. И все же, никто никого не убил, мало того, они до сих пор были вместе. Такой вот альянс, замешанный черт разберет на чем. Хотя, были слухи, что в последнее время у Олега появились мысли разделить бизнес, но там вроде всем должно было по справедливости достаться. В конце концов, времена уже не те, чтобы так просто скинуть кого-нибудь «с поезда современности». Нет, не стал бы Филя Олега заказывать. Он же первый подозреваемый! Нет, первая, конечно, она, Анна Федоровна, а он-то второй, но место тоже почетное. А про раздел фирмы лучше в конторе спрашивать, они там подробнее все объяснят про планы и прожекты…

На словах о первом и втором подозреваемом Турецкий чуть не поперхнулся глотком кофе из второй чашки, заботливо принесенной Кирой. Вот как мы заговорили! Так-так! Но он решил подождать, не давить на женщину. Так или иначе, сама все расскажет. Тем более, если она так откровенно иронизирует по этому поводу, то и секретов тут особенных быть не должно. Все в свое время узнается. А сейчас пора в «контору».

До двери его проводила Кира.

– Вы на маму внимания не обращайте. Она всегда была со странностями, а сейчас – особенно. Она ерунду всякую говорит про «первую подозреваемую», и прочее… а Феоктистов противный. Он мне никогда не нравился. Наверняка там что-то нечисто!

– Спасибо, Кира! – Турецкий улыбнулся. Почему она кажется некрасивой, эта девочка? Ситуация, в общем, не такая плачевная. Два глаза, две руки, две ноги. Ничего экстремального. Одета, как и положено девочке ее круга и возраста. Впрочем, так да не так. Красивые дорогие шмотки не сидят. Она не старается быть красивой. И разве кто поверит, что ей это не нужно, в пятнадцать-то лет? Это какой-то внутренний протест. Откуда что берется? Ладно, вместо копания в подростковой психологии лучше продумать стратегию разговора с загадочным Феоктистовым. Что там за раздел у них намечался, и почему?

Внезапно заверещал мобильник. Послышалось смешное кряканье. Алька! Турецкий специально поставил на нее этот противный звонок. Зачем? Ясное дело, провокация, достойная школьника, который дергает за косичку соседку по парте. Что характерно, Алька на это не обижалась. Умница. По-своему, конечно. Понимает, что это очередное проявление неравнодушия. Ну, уж кто как умеет… Не стреляйте в пианиста, ему уже за пятьдесят!

– Александр Борисович, как устроились?.. Все сложно, говорите? А у нас просто и не бывает! Помощь не нужна?

– Нет, Алечка, тут уже нашлись умельцы варить отличный кофе.

– Фу, какой вы! Я про помощь спрашиваю, может, вам плечо подставить нужно, хрупкое мое, женское!

– Пока не нужно, но если есть что обсудить, позвони вечером в гостиницу. Роуминг, все-таки.

Выйдя с тихой, застроенной особняками улицы на оживленный по местным меркам проспект, Турецкий взмахнул рукой и остановил очередной шедевр отечественного автопрома, промышляющий частным извозом. Продиктовал адрес, который ему дала Анна Федоровна. Он совершенно не представлял, где это находится и как туда ехать, но был совершенно уверен, что это недалеко. По московским масштабам. Поэтому его вдвойне удивила цена. Впрочем, это нормально. В Москве тоже только ленивый не воспользуется растерянностью приезжего. Бог с ним, рыбинским частником, который, видимо, решил заработать на московском пассажире свою дневную норму.

Перед уходом Турецкий попросил показать какие-нибудь фотографии Феоктистова. Казалось бы, зачем? И так ведь увидит его максимум через полчаса. И все-таки, хотелось настроиться. Понять «масштаб бедствия». Кира притащила несколько больших кожаных альбомов. Одинаковых. Сказала, что не проблема, в принципе, но надо поискать. Удивило, что они подходят к этому делу так масштабно. Печатают фотографии, до чего после появления цифры далеко не у каждого руки доходят. Во всем порядок. Ну, почти во всем…

Вразнобой попадались снимки с многолюдных корпоративов, посиделок вокруг мангала, были даже картинки совместного отдыха, чья-то свадьба, дни рождения, «конторские» будни последних лет. Пузатые бульдоги в дорогих костюмах были даже чуть-чуть похожи. Можно было подумать, что родственники. Наконец, одна черно-белая фотография. На ней несколько молодых парней – узнать среди них Феоктистова и Смородского непросто. Слишком фокус размытый, да и давнишняя фотография. Этим парням лет 25. Не больше.

– Вот Олег, второй справа, – прокомментировала Анна Федоровна. – Год, наверное, восемьдесят второй. Мы уже женаты. А с Филиппом они познакомились еще раньше. В институте. В общем, они все это вместе сделали, и еще раз говорю, если они лет десять назад друг друга не перестреляли, то уж сейчас это точно было бы лишено смысла.

– Так я верю. Но поговорить-то все равно не лишнее.

Все-таки Анна Федоровна – странная женщина. Ведет себя так, как будто не она является наследницей половины компании, которую сейчас собираются делить. Как будто ее все это не касается. Самое смешное, что она до сих пор не высказала никаких предположений или версий, за что все-таки могли порешить ее мужа. Не может такого быть, чтобы она действительно ничего по этому поводу не думала… Не верится как-то. Да, запутано тут все, запутано…

Машина затормозила у небольшого, но эффектного бизнес-центра, архитектура которого вполне вписалась бы в деловой квартал любого крупного города. Бизнес центр, кстати, полностью принадлежал «Атону». Это еще Алька в Москве выяснила. Вообще, про «Атон» Турецкий знал уже довольно много. Он вышел из машины и вошел в прохладный кондиционированный холл.

Глава 7

Школа была, кстати, не такая обшарпанная, как можно было предположить. Все признаки недавно сделанного ремонта налицо. Стеклопакеты стоят. «Наверное, к последним выборам в порядок привели», – подумал Панюшкин, идя по коридору, покрытому неизменным для постсоветской школы клетчатым линолеумом. Ремонт ремонтом, а красно-синяя клеточка – это навсегда. Свеженькое благообразие, конечно, радовало глаз и настраивало на оптимистический лад, но, по сути, дела не меняло. Как шли из этой школы процентов восемьдесят в ПТУ, так и идут. Собственно, в самом ПТУ ничего плохого нет, ни в коем случае, никакого социального детерминизма. Так в чем тогда проблема? «В убожестве внутреннем, которое ремонтом не исправишь», – решил Панюшкин и сам испугался своего неожиданного пафоса. Детишки, конечно, все как на подбор… Интересно, когда они такими становятся? В колясках, вроде, все симпатичные, а в этом возрасте потолок уже угадывается безошибочно… С вот такой, далекой от идеала человеколюбия и терпимости, мыслью Панюшкин постучался в дверь кабинета математики на третьем этаже.

Логарифмы… да, логарифмы – вот что пыталась втиснуть в немытые из «сатанистских» принципов головы 9 «В» бодрая тетка средних лет. Где они, строгие, преисполненные благородства учительницы из старых советских фильмов? С кичками… Да и усталые, замученные жизнью, но до тошноты принципиальные «училки» из собственного панюшкинского детства середины восьмидесятых тоже куда-то делись. Эта женщина явно справлялась с вверенной ей оравой на «ура», без лишней рефлексии.

– Катя. Катя Горохова. Ужасно это все, конечно. Кто бы мог подумать… Вы думаете, это серийный маньяк, да? Неизвестно пока, говорите? А кто ж еще-то? Кому ж они могли понадобиться, дурочки, пусть земля им будет пухом?

Панюшкин с самого начала понял, что ловить здесь будет нечего. «Классная» – тетка простая, здравая. Зря «накручивать» не будет, но и наблюдательностью особой не отличается. Они у нее все классифицированы, сидят себе по своим полочкам в зависимости от поведения и успеваемости. Приглядываться к каждому – никаких нервов и сил не хватит. Да это и понятно. Как иначе?

– Да ничего такого особенного они не делали, ни она, ни подружка ее, Валька. Я ее тоже помню, она на год старше, в нашей же школе училась. Они, знаете, были как все. И не смотрите на меня так. Я все понимаю, и не от плиты в школу пришла. И тоже хочу видеть в каждом ребенке личность, и прочее, и прочее, как оно там нынче в методичках говорится, но если она, эта самая личность, годам к десяти, в среднем, пропадает бесследно от всей этой жизни, то что же я здесь могу поделать? Вы загляните в класс, что вы там увидите? Ну-ну! Понимаете меня, да? Именно, как все. И произойти это могло с совершенно любой девчонкой из этой школы, из этого класса, вон, с Веркой, например, Илюхиной, не приведи Господь, конечно! – Женщина устало вздохнула. – Это просто зло. Оно не выбирает, – добавила она почти шепотом.

Панюшкин вздрогнул. Наваждение быстро прошло, учительница вернулась к «социалочке». Ему пришлось выслушать еще какое-то количество неожиданных в своей откровенности и «неполиткорректности» рассуждений на тему «бытие определяет сознание». В общем, тетка забавная, вот только не вытащить из нее ничего.

– Лучшая подруга, спрашиваете? Так лучшая подруга – это Валька, с которой они вместе и… А в классе они все понемногу между собой общаются. Общность интересов, знаете, объединяет. Вы поспрашивайте у девчонок, может, удастся что-то выяснить.

Учительница вошла в класс.

– Так, мы сейчас прервемся ненадолго. Тут пришел следователь, по поводу Кати Гороховой. Ну, вы все знаете. Поговорить хочет. Кто что про нее знает, с кем, куда ходила, с кем дружила, ну, и так далее. Вы после урока к нему подойдите, ясно?!

Все заученно кивнули, но лица вдруг стали кислые, закрытые, в глазах будто опустились шторки. Кто-то отвернулся, кто-то уставился в тетрадку. Вот и все.

В ожидании перемены Панюшкин еще какое-то время простоял по дверью класса, слушая «прямой репортаж» о борьбе подростковых умов с алгеброй. Потом прозвенел звонок. Ему стало немного не по себе от этого резкого дребезжащего звука, который наверняка стал спасением для какого-нибудь двоечника, в ужасе ожидавшего вызова к доске. В рекреацию резко хлынул поток. Все куда-то понеслись. Мимо него. Хоть бы кто-то притормозил.

– Девочка, подожди! – он попытался остановить тощенькую «ведьмочку» с длинными иссиня-черными космами, но она сделала вид, что не слышит.

Куда они все бегут? В столовую, наверное, а может, курить. Кстати!

– Валентина Николаевна, простите, еще один вопрос! А где они здесь курят?

– Где курят? Да в туалете!

Панюшкин напрягся. Ясное дело – девочки курят в женском. Это не самая подходящая ситуация, чтобы поговорить с подростками в неформальной обстановке.

– Нет, ну, сейчас, в мае месяце, они за школой собираются. Слева от входа.

Действительно, за углом стола группа подростков. Несколько парней и три девочки. Две из них были из Катиного класса. Панюшкин оказался прав. Спрятавшиеся в убежище между кустами акации и школьной стенкой, они были более расположены к разговору, чем вблизи кабинета, под надзором «классной». Как и следовало ожидать, парни больше отмалчивались, только плевали в траву в промежутках между затяжками. «Активничала» полная девочка с розовой челкой:

– Да, вот как все вышло, а ведь все хорошо у нее было в последнее время. Хорошо в том смысле, что парень новый появился – это всегда хорошо. – Короткий хриплый смешок. – Старше? Нет, не старше. Мы со взрослыми не гуляем. – Еще смешок. – Ну, может, бывает у кого, но у Катьки нет. Да, я того парня видела, это не «гон», ты чего говоришь? – Толстушка отмахнулась от «ведьмочки», ловко пускавшей колечки дыма. – Я видела его, он за ней после уроков заходил. Красивый, да, не то, что некоторые. – После этих слов угрюмый парень с уже явно просматривающимися усами хмыкнул и в который раз сплюнул. – Да, такой… Как сказать, не знаю, как сказать! – В голосе прозвучало раздражение на себя саму. – В общем, не такой, как наши. Да, он не в этой школе учится. В какой, не знаю. Катька говорила, на улице познакомились. Типа, романтично все у них было. Смешно, конечно, но, кто его знает, может, так и оно было, а?.. Не, ничего она больше не рассказывала, просто не успела. У них же недавно закрутилось. Да, жалко получилось, она радостная такая ходила, правда… очень жалко, очень. Очень… Да…

Глава 8

Человек, который держит в своем рабочем кабинете – заметьте, не в приемной для посетителей и не в предбаннике для секретарши, а прямо рядом с рабочим столом, – двухсотлитровый аквариум со скаляриями и акарами, – это уже интересно. Причем, тут надо понимать, что морской аквариум с затейливыми разноцветными тварями является, разумеется, в том числе имиджевым аксессуаром. А вот такая пресноводная лохань с созданиями, которые, как среднерусский пейзаж или девушка в очках, радуют глаз далеко не каждого зрителя, – это уже просто от любви к рыбкам. И все тут. Филипп Андреевич Феоктистов рыбок действительно любил.

– А как отличаете, где мальчики, а где девочки? – Турецкий, пользуясь незамысловатой стратегией, пытался изобразить интерес к очевидному предмету страсти собеседника.

– Со скаляриями, если честно, никак не понимаю, а с акарами все довольно просто. У самцов более яркий окрас. Такое часто встречается в природе.

– Да, в дикой, пожалуй. А вот среди людей скорее наоборот. – Турецкий сам не понял, чего это его понесло вдруг на малооригинальные обобщения, но надо же было как-то начать разговор с этим типом. Нельзя же было прямо спросить: «Филипп Андреевич, у вас нет идей, кто мог «заказать» вашего компаньона? А не вы ли это, часом, сделали?» Тем более, что с каждой минутой, проведенной в кабине Феоктистова, Турецкий все больше убеждался в правоте смешливой Анны Федоровны. Не он, не он… Шестое чувство. А может, девятое. Конечно, никогда нельзя быть до конца уверенным, но если сама вдова некой иррациональностью поведения и явными проявлениями неустойчивой психики мозгла возбудить подозрения… В чем? Да в чем угодно, честно, говоря… То уж Филипп Андреевич? Нет. Зачем ему это надо? Уже незачем. На лице – все признаки неполадок с печенью. Глаза грустные. Пресноводных рыбок любит. У него, может, и любовницы-то нет. А на остальное денег хватает. С лихвой.

– А у кого до Олега руки дотянулись, я понятия не имею. Вы ведь по этому поводу пришли, да? Так вот, даже предположений никаких сделать не могу. Вы можете меня лично проверить с головы до ног, от прокуренных легких до «посаженных» почек, но ничего найдете. Поверьте, эту версию милиция уже отработала. Про раздел вы знаете, да? Там все прозрачно. Могу вам все документы предоставить. Тут никаких секретов нет. Я хочу продать свою долю москвичам. Ритэйл – это я говорю про два наших торговых центра на окраинах – требует усилий. Этим нужно заниматься. Даже здесь среда уже становится конкурентной…

Вот сейчас станет ясно, какой путь прошел выпускник строительного института, превратившись из перестроечного искателя приключений в преуспевающего бизнесмена. Он ведь реально в этом разбираться начал, наверняка до бизнес-школы какой-нибудь, стокгольмской например, «доехал» на досуге. Отчего не повышать квалификацию, когда уже не торчат из-за каждого угла стволы! Вот такие преимущества спокойной жизни.

– У меня рак печени. Единственное, чего я хочу, покоя и возможности еще подраться за годик-другой вот тут, с рыбками… – Феоктистов хохотнул. – А здесь одна московская сеть давно хотела открыть свои супермаркеты. Мы с Олегом поначалу сопротивлялись. То есть, ясно было, что против корпораций нам не выстоять. Это хуже, чем бандиты. Да… Просто хотелось продаваться не за копейки, а эти две наши точки, они действительно самые лучшие в городе. Хотелось получить максимально. Подождали бы, конечно, еще немного, но тут у меня этот диагноз подтвердился. Мне некогда ждать. Хочу отойти от дел и лечиться, разумеется, пока возможно. Вот так. Так что, нам уже нечего было делить. А эти скалярии, между прочим, у меня тут размножаться начали… Вдруг! Три года плавали, и в некий момент ни с того ни сего икру метать начали…

Турецкий вздохнул. Слишком все гладко. Можно, наверное, «пробить» этих москвичей. Надо дать Альке задание выяснить, кто у них там регионами занимается и с какой степенью профессионального фанатизма, но маловероятно, маловероятно… Будем честны – это цивилизованный, прозрачный бизнес, да и справиться со Смородским, если даже он и вставлял какие-то палки в колеса, можно было массой других способов. Имея фантазию, это не сложно. Нет мотива, мотива нет!

– А вообще, вы не там ищете, мне кажется. Я не лезу не в свое дело. Просто считаю нужным поделиться некими странными соображениями. Пожалуй, мне они самому кажется странными. Но, с тех пор как я узнал про этот проклятущий рак печени, почему-то считаю себя вправе нагружать ближних своими погружениями в метафизику… Вам это, конечно, мало интересно…

– Отчего же! Очень интересно. Раз уж фактов нет, нужно ко всему приглядываться: к «полуфактам», намекам, ощущениям, предчувствиям… Куда без этого? – На самом деле, Турецкому уже порядком надоела эта история, полная одних предчувствий, в которой факты блистали отсутствием, а смертельно больные философы поневоле и женщины «за гранью нервного срыва» вылезали, как кролики из шляпы фокусника. Но, видать, придется заняться вышиванием замыслов витиеватых узоров на этом тонком полотне. Так, если через два дня не найдется никаких зацепок, придется просто сказать Смородской, что ее мужа убили инопланетяне, а это уже по другой части. Тут ни угрозыск, ни детективное агентство не помогут. Это уже «секретные материалы» какие-то… Можно сразу, недолго думая, оправить ее к какой-нибудь бабке-ведунье и расслабиться, наконец…

– Анечка хочет знать, кто его убил? Зачем ей это надо, ума не приложу! – Феоктистов откинулся в кресле, приготовившись разглагольствовать долго и с удовольствием. Ладно, это надо просто вытерпеть. Ну, насколько его может хватить? – Это ж ничего не изменит. Рациональной причины тут быть не может. Она нарвется только на то, что узнает о нем еще какую-нибудь гадость, себе же во вред. Я вам сейчас скажу такую вещь, только не думайте, что я с ума сошел… – На этих словах Турецкий обреченно вздохнул, а что делать, придется, видать, открывать в агентстве должность штатного психиатра, для таких вот случаев. – Ну, в общем, как бы бредово это ни звучало, но мне кажется, что в последнее время Олег просто притягивал к себе зло. Он в нем купался.

Феоктистов замолчал, то ли в ожидании реакции, то ли собираясь с мыслями. Приплыли. Если такие серьезные ребята, – а рак печени тут оправданием служить не может, – пускаются в «гнилую» метафизику и засоряют себе и окружающим мозги рассуждениями о добре и зле, то ситуация тут действительно запущенная.

– Это не работа для детектива. Дедукция с индукцией вам тут не помогут. Здесь нужно заглянуть в другую дверь, уж извините за неловкую метафору.

После «метафоры» Турецкий сдался. Феоктистов продолжил в том же духе. Он говорил долго, очень долго. И может быть, в его словах было рациональное зерно…

Глава 9

Полковник Подгурский злился. И даже не на кого-то конкретно, а на ситуацию в принципе. Сережа Панюшкин сам на себя не похож: третий день ни одной зацепки. Обычно он не то чтобы на ходу подметки рвет, но, в общем, работает довольно стабильно. А тут ерунда какая-то… А ведь дело серьезное, это вам не «расчлененка» по пьяни. Если это действительно серийный убийца, то скоро будут следующие, и вот тогда им всем тут мало не покажется.

– Панюшкин, ты хоть понимаешь, что тут начнется? – Подгурский уже не кричал, запал весь вышел. Да и к чему кричать-то? Криком тут не поможешь.

– А как же?! Понимаю, конечно, пойдет по всей округе «инфа» про серийного маньяка, журналисты добавят подробностей, насколько фантазии хватит…

– А вот это ты точно подметил. – На стол с шумом опустилась газета, имевшая в городе репутацию желтейшей из желтых. – Уже началось. Ты только почитай!

Панюшкин взглянул на страницу и увидел огромный заголовок «Жертвы маньяка-сатаниста. Кто следующий?». Материал был на целый разворот. Места не пожалели. Это понятно – не каждый день в городе появляются два трупа с вырезанными сердцами. Ситуация была описана в «кровавых» подробностях. Откуда они, правда, взялись, непонятно. В официальном пресс-релизе отчет был, прямо скажем, скупой и канцелярский, не располагающий к такому полету фантазии. Неужели информацию сливает кто-то из судмедэкспертизы? Хорошо еще, что фотографий трупов нет. На развороте островками среди убористого текста виднелись снимки того самого оврага с кустиками, где нашли девчонок. Их лица, вырезанные из общих школьных фотографий. И, собственно, все. Ну, и текст, разумеется, с умелым нагнетанием «макабра» – так, чтобы местным домохозяйкам жизнь медом не казалась.

– И это еще только начало. Если в ближайшее время мы сами не дадим им повод написать об этом деле, представив хоть какую-нибудь версию, они найдут ее без нашей помощи. И все. Тогда мы, считай, ситуацию упустили. Начнется паника. А там, глядишь, из Москвы какого-нибудь деятеля пришлют. Тут, кстати, один уже приехал. Правда, по другому поводу.

– Это по какому? – Разговаривая с начальником, Панюшкин пытался изображать неподдельный интерес к его словам, но получалось плохо. В голове прочно сидели эти две девицы и их 666 ножевых ранений. В сознании кружился дикий карнавал из школьниц-пэтэушниц и сатанистов с их разудалыми правилами.

– Помнишь недавний «висяк»? Убийство Смородского?

– Ну, да. Я им не занимался. Но помню. А что, его уже в «висяки» записали?

– Да, увы. Будем честны перед нашим народом, там какая-то чертовщина. У покойничка был, конечно, целый шлейф гадостей, за которые его могли «шлепнуть». Мы покопались и нашли много интересного: там и «подставы» довольно серьезные, в результате которых люди отмотали сроки ни за что ни про что. Тендер на строительство бизнес-центра «Атона» – ну, ты знаешь, в центре, такая стеклянная махина, – тоже был выигран не самым праведным путем. Москвичам тут пытался дорогу перейти. Так что, были причины, были, но в результате оказалось, что это либо совсем седая древность, за которую уже даже мстить некому, либо подозреваемые демонстрировали железное алиби.

– Ну, и… – Панюшкин не понял, чего шефа так резко «снесло» от их животрепещущего вопроса к мало кому интересной «заказухе».

– В общем, мы решили, – а дело это вел Березкин, – тут Панюшкин поморщился, – что это мог сделать кто угодно, ковыряться надо долго. Начали «ковыряться», Березкин до сих пор этим занимается, дело пока не закрыли, но, в принципе, убийство Смородского уже заранее записали в разряд «висяков».

– Ясно, и тут вдруг оказалось, что наш местный «деловар» оказался кому-то страшно нужен в центре, и нам, якобы в помощь, прислали московского следователя?

– Не все так запущенно. – Как будто опровергая свои собственные слова, Подгурский начал нервно чесать затылок. – Вдова наняла частного детектива из Москвы.

Тут Панюшкин засмеялся. Все это действительно казалось крайне весело, прямо сюрреалистично. У них тут две девицы со вскрытой грудной клеткой, а из Москвы приехал какой-то тип, цель которого – перерыть грязное белье почившего в Бозе владельца компании «Атон».

– Он что, уже здесь объявился? – спросил Панюшкин сквозь смех, и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Так чего ему надо? Материалы следствия, наверное, хочет? Шиш ему, так ведь?

– А ты не торопись с выводами, Сережа. Все не так плохо. Он мне уже звонил. И я про него кое-что знаю. Кое-что скорее обнадеживающее. – В этот момент на столе Подгурского зазвонил внутренний телефон. – Турецкий Александр Борисович? Да, естественно, прямо сейчас!

Через минуту дверь кабинета открылась. На пороге стоял Турецкий. Подгурский расплылся в улыбке на все тридцать два вставных зуба. Чего, собственно, и следовало ожидать.

После разговора с Феоктистовым Турецкому было несколько не по себе. Хорошо, наговорить сплетен различной степени достоверности про своего недавно убитого партнера по бизнесу – это не «фокус». А вот подвести все это под стройную теоретическую основу с выводами в стиле: «На каждое зло найдется еще большее зло», – это уже слишком. Тут недалеко и до «Дьявол забрал его грешную душу», и прочее и прочее. И главное, кто все это говорит? Любитель рыбок, сам наверняка далекий от идеала морали и нравственности. Тихо шифером шурша… И далее по тексту. В общем, кабинет Подгурского был последнем «прибежищем» в поисках адекватности. В поисках разума и конкретики. В поисках нормы. Потому что все остальные, с кем Турецкому уже довелось столкнуться в этом городе, были бесконечно от нее далеки. Внешний вид Подгурского позволял верить, что надежда эта была не напрасной. Напротив полковника сидел парень лет тридцати, на первый взгляд тоже не похожий на любителя рассуждать и ходить вокруг да около.

Приветствия, приветы, о погоде и природе заняли минуты две, и вот на столе Подгурского появилась папка с интересовавшим московского гостя делом.

– Александр Борисович, вы гляньте пока папочку, а мы тут с Сережей закончим по нашим делам текущим.

Турецкий начал рассеянно листать «талмуд», от которого, впрочем, не ждал ничего радикально нового, автоматически прислушиваясь к разговору Подгурского с молодым коллегой. Тот это заметил.

– У нас тут, знаете, такое творится, что труп Смородского покажется манекеном в витрине универмага.

Турецкий, на самом деле, был рад отвлечься от местного варианта эпопеи «богатые тоже плачут», и несколько сбивчивый рассказ Панюшкина о последних событиях выслушал с неподдельным интересом.

– Сатанисты, говорите? А они и тут есть?

– Да что вы, маленький город отличается от большого только масштабами, а выборка та же самая. У нас тут каждой твари по паре. – Подгурский с гордостью постучал ногтем по фотографиям из судмедэкспертизы, будто подтверждая тем самым: «У нас тут все, как в Москве. Ничем мы не хуже. Не стоит недооценивать».

– Кстати. О тварях. Вы, Сергей… э…

– Можно просто Сережа.

– Так вы, Сережа, к ним уже ходили?

– Конечно, ходил. Везде ходил. И в школе был, и в ПТУ, и городскую «тусовку» готов уже «пробили». Ничего интересного, типичные подростки из социально уязвимых слоев. Родители давно рукой махнули. Друзья-подружки ничего подозрительного в последние дни не замечали. Так, у одной из девочек какая-то сентиментальная история из серии «золушка и принц». Но никто ничего конкретного сказать не может, да и вряд ли это к делу отношение имеет. А что до сатанистов, я тут вышел на их якобы главного – такой смешной тип по кличке «Аид», – и он все отрицает, а с какой стороны к ним подобраться, непонятно. Им же ничего не пришьешь. Даже убийства кошек. За руку ведь никто не поймал.

– Аид, говорите? Забавные ребята! С фантазией. Но и вам надо фантазию проявить. Что значит, за дела «им ничего не пришьешь»?! Если надо, можно пришить даже пуговицу. – Приятно иногда строить из себя большего циника, чем являешься на самом деле.

Подгурский решил действовать напрямик.

– Александр Борисович, а если мы, так сказать, объединим усилия?! Я вам честно скажу, дело даже не в Костиных приветах из студенческих лет. Я о вас и раньше слышал. Так я вот к чему: мы вам поможем «перелопатить» досье Смородского, может, «хвосты» к кому-нибудь, если надо, приставим, и вообще, подключим административный ресурс на всю мощность, а вы сходите с Сережей еще раз к этому Аиду и поможете его тряхануть, так чтобы кишки одна за другую заплелись? Мне кажется, его просто надо дожать! А Сережа, он…

«Сейчас опять про опыт начнется», – подумал Панюшкин, но, в принципе, сама перспектива лезть еще раз в «аидово логово» в приятной компании совсем не казалась ему отвратительной. Может, он действительно слишком впечатлительный для этой работы… Впрочем, московское «светило» тоже не выглядело каменным. Видно было, что человек порядком устал. Ладно, на двоих действительно можно сообразить больше.

– Почему нет? Вот прямо сейчас и пойдем! У меня тут давеча был премилый такой разговор о власти зла… – Подгурский удивленно поднял брови. – Да, да, именно об этом. А вы не знали, что в местном бизнес-сообществе философы доморощенные повылупялись?..

– Все может быть. Вот только не могу понять, как с таким большим «приветом» человек еще дееспособен оказывается. Тут ведь как в том анекдоте про «не нагибайся», только вместо этого можно поставить «не задумывайся». А если задумаешься, так тебя раз и… – Подгурский характерным движением провел ладонью от уха до уха. – Как Смородского. – Полковник хохотнул.

– Ну, этого, я думаю, по другой причине на тот свет отправили.

– Да уж, покойничек наш, – а я его много лет знал, – особой рефлексией никогда не отличался. Ни раньше, ни в последние годы. Про него много чего можно порассказать, вы хотя бы его компаньона спросите.

– Так философ мой – его компаньон и сеть.

– Вот вы о ком? С этим все ясно. Как узнал про свой рак печени, окончательно «тронулся».

– Я это заметил. После таких дискуссий поход к сатанистам – то, что доктор прописал.

Панюшкин уже стоял в дверях. Его начинала нервировать вся эта история. Что Аида надо еще тряхануть – так это ясно, как божий день, но что для этого надо сделать?

– Не волнуйся, – сказал Турецкий, выходя из кабинета. – Что-нибудь придумаем, скучно точно не будет. Есть пара идей, не отличающихся оригинальностью, простых, как винтовка Мосина, но зато действенных.

Глава 10

«Сатанист носит длинные черные волосы. Если волосы короткие, носи парик, пока не отрастут. Если волосы не черные, придется покрасить. Есть сатанисты блондины, которые волосы не красят, но это не тру, потому что не мрачно и не ужасно. Таких сатанистов мы называем сатанюками».

Панюшкин не помнил, под каким номером проходили в длиннющем глумливом списке из Катиного компьютера эти незамысловатые правила, но, как бы там ни было, Аид точно про них слыхом не слыхивал. Аид был альбинос.

Белые волосы, белесые ресницы и брови, прозрачная кожа, и глаза – будто стеклянные. «Ясно, чего он сатанистом заделался», – подумал Панюшкин. Но тут же остановил поток мыслей – не туда занесло. Точно, не туда! Надо думать не о комплексах Аида (а точнее, Алексея Иванникова, как значилось в паспорте, который служитель князя тьмы был просто вынужден предъявить) – их очевидно больше, чем тараканов в общаге, – а о том, кто из их буйной «компашки» мог окончательно слететь с катушек и начать резать вместо кошек бесхозных пэтэушниц.

Первый раз он был в «логове» Аида позавчера. Один. Эффекта – ноль. Сидит за плохо вытертым столиком нормальный такой парень, лет тридцати пяти, ну, страшненький, конечно, немного, но это не криминально. В конце концов, не всем же адонисами быть. Должны и аиды уравновешивать бытие. Терпимость, главное – терпимость, каким бы невероятным вырожденцем ни казался собеседник. И вообще, он, Сережа Панюшкин, не просто так сюда пришел, а по делу.

Аид сразу начал хамить. Конечно, хамил он по-хитрому. Даже при очень большом желании ему ничего нельзя было «предъявить». Какое уж тут «оскорбление чести и достоинства»? Он просто туманно намекал на слабые интеллектуальные способности некоторых личностей, интересующихся подробностями ритуальных жертвоприношений. Может, кстати, это лично к Панюшкину и не имело отношения, но он, как д’Артаньян из первой главы «Трех мушкетеров», был склонен воспринимать любую улыбку как личное оскорбление.

В общем, Аид, вроде как, хамил, а вот Панюшкин не на шутку злился. Наверное, поэтому ничего и не получилось. Если хочешь добиться своего, волю эмоциям давать не надо. Банальность, конечно, но сложно реализуемая. Панюшкин прекрасно понимал, в чем ошибка, понимал даже в момент ее совершения, но поделать с собой ничего не мог. Аид его просто-напросто бесил, по-подростковому бесил, как бесит прилежного хорошиста двоечник, нагло не признающий своей ущербности.

В прокуренном кафе было темно, как… Напрашивалась избитая и не слишком приличная метафора, опустим ее. В кафе было темно, и понятно, что Аид, получив пачку фотографий, уставился на них, в преувеличенном отупении щуря бесцветные глаза. Он не издевался, он искренне пытался что-нибудь разглядеть.

– И чего вы мне это принесли, не понимаю! Первый раз вижу.

– Уж я надеюсь. Такое зрелище достаточно увидеть один раз. Девочек, может, знаете?

– Во-первых, здесь ничего не разобрать. Это я про лица. А во-вторых, здесь столько народу бывает. Всех не упомнишь.

По первому пункту Панюшкин, даже будучи очень предвзятым собеседником, спорить не стал. Лица на фотографиях были искажены болью, страхом, предсмертной судорогой. Он сам давеча не сразу узнал в кокетливо улыбающейся девочке из Катиных фотографических экзерсисов жертву из оврага. Тут Аид точно не врет. А вот насчет «проходимости» этого заведения в его словах было явное преувеличение. Еще в Москве – ладно, можно поверить, что неблагополучных подростков из многочисленных спальных районов столицы наберется столько, что главный сатанист не будет знать своих последователей в лицо. Здесь – другое дело. Не так их много. И вообще, и в частности.

На самом деле это был психологический трюк. Панюшкин специально показал Аиду сначала снимки из судмедэкспертизы. Он прекрасно понимал, что понять по ним что-нибудь сложно, просто хотелось понять, насколько «сатанюка» «отмороженный». Аид тест выдержал. При виде фотографий его передернуло. «Не все еще потеряно», – подумал Панюшкин.

– Ну, здесь должно быть яснее. – На стол легли напечатанные на глянцевой бумаге фотографии с кладбищенской «тусовки». – Вы узнаете кого-нибудь?

Аид презрительно фыркнул.

– Никого, естественно.

– Почему же так уж «естественно»? – Панюшкин старался говорить без интонаций, чтобы не выдать нарастающее раздражение.

– Да потому что не обязан знать в лицо каждую накрашенную, как клоун, девицу, которая живет в этом городе!

Панюшкин начал злиться всерьез.

– Каждую не каждую, а здесь можно присмотреться и получше. Эти девицы, как вы выражаетесь, сейчас лежат в холодильниках. Грудные клетки вскрыты, сердец нет. Общее количество ножевых ранений на двоих – 666. Тела…

– Да что ты мне рассказываешь! Читал я уже об этом! И что, собственно?!

Спасибо Аиду, когда на следующий день полковник будет возмущаться активностью желтой прессы, для Панюшкина это уже не будет сюрпризом.

– Ну, так неужели непонятно, кто при таких раскладах будет логичнее всего смотреться в качестве подозреваемого? – Он заметил, что Аид, видать на нервной почве, перешел на «ты», но решил пока внимание на этом не заострять.

– А ты эту свою логику знаешь, куда засунь…?

Договорить Аид не успел. Панюшкин со всей дури треснул кулаком по столу перед самым аидовым носом и прошипел:

– Мою логику я засуну тебе, не буду уточнять, куда.

Белобрысый, как ни странно, даже бровью не повел.

– Да делай ты со своей логикой все, что угодно! Тут доказательства нужны, а разве они у тебя есть? Что? Цифра 666? Не смеши меня, ладно? Я лично могу представить алиби на все, наверное, дни последнего месяца. Я один практически не бываю.

«Конечно, все с последователями и последовательницами», – мелькнуло у Панюшкина.

– Ищи ты своего сексуального маньяка – кто тебе мешает? Чтобы тебе было спокойнее, могу сдать пробу волос, тканей, спермы, да чего хочешь!

– Девочки не были изнасилованы.

Тут Аид заметно помрачнел.

– Да?.. Ну, значит, это не сексуальный маньяк… – Было заметно, что он отгоняет от себя какую-то крайне неприятную мысль.

Тогда какой? В общем, от Аида ничего толкового добиться не удалось. Наглый тип, уверенный в своей безнаказанности. А собственно, почему должно быть иначе? Он ведь формально ничего такого не совершил. Что в нем криминального? Кольцо с пентаграммой? Действительно, смешно. Но, с другой стороны, какие-то соображения по этому поводу у него возникнуть должны были. В конце концов, если это не его ребята, значит, кто-то сторонний просто хочет их подставить. Ему самому должно быть интересно выяснить, кто бы это мог быть. Панюшкин был зол на себя ужасно. Что из Аида ничего не удалось вытянуть, так это его, Панюшкина, личный прокол. Не так разговор повел, ясное дело. И с какой стороны прикажете подступаться?

Все это, пригладив немного подробности и умолчав о приступе самокритики, Панюшкин рассказал Турецкому по дороге в «сатанюково» логово. В комплекте был также отчет о содержимом Катиного третьего «пня», о визите в школу и ПТУ. Теоретически, можно было предположить некую ревность по отношению к своему собственному расследованию, но Панюшкин сам себе удивлялся: ничего подобного и в помине не было. То ли разница в возрасте, то ли обаяние этого ироничного московского дядьки, то ли лейтенанту просто надоело в одиночку бодаться с этой чертовщиной.

– А про Валю эту однокурсницы ничего не говорили? Может, у нее какие-то странные знакомства были? Тут, понимаешь, речь идет не о мальчиках из соседнего ПТУ…

Панюшкин устало помотал головой. Нет, не говорили. То есть, они говорили, конечно, но в основном это были дворовые сплетни, никакой связи не имевшие с интересовавшим их вопросом.

– А родители? Неужели ничего не замечали?

– Да ладно! Они исчезновение-то их заметили только через несколько дней. На самом деле, уж извините за цинизм, таких девиц убивать – одно удовольствие. Их только через четыре дня хватились. Никому не нужны, никто не ищет. Отчего не убить-то? Даже в нашей дыре это почти «идеальное преступление». А в большом городе концов было бы не найти вообще.

– Ладно. Это неоправданный пессимизм. Сейчас прижмем Аида твоего, и, глядишь, что-нибудь прояснится. Вот с моим усопшим – это я про Смородского – действительно проблемы. Кто-то его очень профессионально кокнул, а как начинаешь углубляться в «историю болезни», выясняется, что логических, рациональных мотивов ни у кого не было. Зато иррациональных, как я подозреваю, выше крыши. Никто ничего не говорит, все только намекают. И вот в таких условиях приходится работать… – Турецкий хохотнул и по-хулигански пнул ногой валявшийся на дороге булыжник. Интонация контрастировала со смыслом, в ней звучала естественная, природная уверенность: «Конечно, мы найдем. Всех найдем. В любом случае. А что, у нас есть варианты?»

Вариантов не было.

Уже темнело. К вечеру стало прохладнее. Спальный район плавно переходил в частный сектор, застроенный запущенными старыми деревянными домишками. Турецкий невольно вспомнил квартал, где живет Анна Федоровна. Разница чувствительная. Окна в домишках пыльные. Заборы местами покосившиеся, местами – ровные, подправленные. Но эта попытка поддержать благообразный вид смотрелась борьбой с неизбежностью, с неизбежным убожеством.

– Далеко еще? – Собственно, вопрос был задан просто для поддержания разговора. Сколько еще идти, это было не так уж важно. Странно, что Панюшкин оставил служебную машину на ближайшей парковке, вместо того чтобы подъехать прямо к месту назначения.

– Не очень. Минут десять еще. Мы могли, конечно, подъехать на машине… – Видимо, непроизнесенные мысли Турецкого были настолько очевидны, что озвучивать их не было никакой надобности. – Просто я хочу войти туда тихо, неофициально, что ли. Не знаю, почему.

Турецкий рассмеялся.

– Если хочешь, почему нет? К тому же, прогуляться всегда полезно.

За железнодорожной насыпью виднелся небольшой лесок, за которым опять начались новостройки.

– Вон дома справа. Две девятиэтажки и «хрущобы». Нам туда. Это во дворе.

Между домами, согласно типичной советской планировке, притулилось раскоряченное здание детского сада. К нему примыкало небольшое бетонное строение с крошечными окнами. Выглядело оно, как бункер или вход в бомбоубежище. Над дверью слабо мерцала надпись – «Кафе. Клуб».

– Меньше всего на клуб похоже.

– Это смотря о каких клубах идет речь. На заведение для ночных увеселений, конечно, не тянет, а вот на «клуб по интересам» – пожалуй.

Сразу на входе было нечто вроде гардероба. Там, вместо обычной на таком месте вредной бабушки, сидел тощий парнишка в очках с толстыми стеклами.

– Вы куда?

– К Аиду, – буркнул Панюшкин.

– А он вас ждет?

– А как же! Ждет не дождется! Да я уже был у него – старый знакомый. – Панюшкин улыбнулся во всю ширь, как на рекламе зубной пасты.

Парнишка глянул на него с недоверием, но задерживать не стал. Он сконцентрировался на мобильном телефоне, начав, видимо, строчить эсэмэску.

– Не слишком у них оперативная система оповещения. Пока он там напишет, пока сообщение дойдет, мы уже поднимемся, – прокомментировал Турецкий.

– А мы уже, собственно, пришли.

Действительно, они поднялись на один пролет и остановились перед облезлой железной дверью, из-за которой доносилась негромкая, но довольно депрессивная музыка. Панюшкин потянул дверь на себя.

На самом деле, кафе как кафе. То есть, оно, конечно, не похоже на модные заведения в центре, но, пожалуй, в любом спальном районе любого города бывают подобные заведения для местной «гопоты». Ровным счетом ничего особенного.

Они прошли сквозь полупустой зал.

– Народу здесь чего-то негусто, – заметил Турецкий.

– Так еще рано. На самом деле, это обыкновенная дискотека. Начало в одиннадцать вечера. Просто Иванников здесь администратором работает. Ну, и совмещает приятное с полезным.

– Кошмар какой! – рассмеялся Турецкий. – Ничего демонического. Отличная легенда, кстати, – администратор заштатной дискотеки.

Под потолком крутились стеклянные шары. Остатки «эстетики» восьмидесятых.

– А где Аид-то твой?

– Видите дверной проем – там еще один зал. Поменьше. Вроде как поуютней. Насколько я знаю, он там обычно заседает за особым столиком. Еще у него тут комнатушка есть. Для рабочих, так сказать, вопросов. И вообще, может, они там из-под полы анашой торгуют. За руку, конечно, никто никого не ловил… Это еще ни о чем не говорит, я, вообще-то, к отделу по борьбе с наркотиками отношения не имею. Сделал на них запрос, вроде все чисто.

– Тс-с! Это мысль, кстати. Слушай, давай сразу к этому Аиду не пойдем. Сейчас без двадцати одиннадцать. Возьмем по пиву для прикрытия. Посидим, посмотрим. Пусть он нас сам заметит.

Идея была отличная, но воплотить ее в жизнь оказалось не просто. За стойкой никого не было, и Турецкий с Панюшкиным сели за ближайший столик в надежде, что к ним кто-нибудь подойдет. Но тщетно. Минут через десять в зале начали появляться люди – в основном, девицы неопределенного возраста, им могло быть от пятнадцати до тридцати. По щедро разукрашенным лицам понять что-либо было сложно. За стойкой наконец-то возникла стриженная под тифозную барышня. Вид у нее был довольно мрачный. Впрочем, как еще может выглядеть женщина, у которой нос буквально нависает над губой. Турецкий расплылся в широчайшей улыбке:

– Девушка, у вас пиво разливное есть?

– Есть, – буркнула барышня себе под длинный нос.

– Светлое, темное?

– Любое! – Интонации остались все те же, но было видно, что она заметила улыбку Турецкого. На лице отразились сомнения и тяжелая внутренняя борьба. Победила вера в сказку.

– Так вам какое? – Девушка ответила улыбкой на улыбку, обнажив немного кривоватые зубы.

– Два светлых, будьте любезны! А народу у вас, я смотрю, немного.

– Когда как, по-разному бывает.

– Я вижу, девушки в основном.

– Точно, этого добра хватает.

– И что, есть постоянные посетители?

– Да только такие и есть, – стриженная рассмеялась. Это была маленькая победа.

– Вы на меня так не смотрите! Мне, конечно, это заведение не по возрасту. – Турецкий горестно вздохнул. – Я племянницу ищу. Загуляла девица. Вот, прочесываю все дискотеки округи.

Девушка нахмурилась.

– Загуляла, говорите? Бывает.

– Я тут фотографию с собой взял. Не глянете, может, помните такую?

Девушка, видимо, газет не читала. Посмотрев на снимок, она и бровью не повела.

– Не, такую не помню.

В этот момент на ее лице появилось растерянное, виноватое выражение. Она резко отложила фотографию.

– Да, я… я ничего. Возьмите ваше пиво!

Турецкий обернулся. Сзади стоял Аид (а кто же это еще мог быть!) и буравил девицу демоническим взглядом. Ну, может, не таким уж и демоническим, просто, когда радужка не имеет цвета, взгляд в любом случае получается несколько странный.

Панюшкин было дернулся, но Турецкий резко пресек попытку развести нездоровую суету.

– Пойдем, Сережа, пиво выпьем, раз уж пришли.

Аид молча оценивающе разглядывал гостей. И потом сказал без лишних предисловий.

– Пойдемте лучше ко мне. Там спокойнее.

Они прошли через тот самый дверной проем, на который в начале указывал Панюшкин. Второй зал действительно был меньше и несколько приятнее. Эдакий уют недорогого борделя – плюшевые занавески, плюшевые кресла. Освещение более теплое. Но они не остались здесь и прошли дальше. Видимо, Аид вел их в свою «капитанскую рубку».

Так и было. В конце зала находилась небольшая, едва заметная за тяжелым занавесом дверь, которая вела в отдельную комнату. «Рабочий кабинет, значит», – мысленно сыронизировал Турецкий.

Здесь все стало более или менее понятно. До сих пор Турецкий не уставал несколько издевательски восхищаться умелой маскировкой логова сатанистов под провинциальный «дискач» средней руки. Но тут Аид, видимо, дал себе волю. Комната была оформлена в лучших традициях подросткового фильма ужасов. Стены задрапированы черным, повсюду свечи, пентаграммы. Ладно, каждый развлекается, как может.

Аид не предложил им сесть, начав сразу с порога.

– Мы, кажется, уже обо все поговорили. Мне больше нечего добавить.

Панюшкин открыл было рот, но Турецкий опередил его. К этому моменту он уже сидел на первом попавшемся стуле и лениво отхлебывал пиво.

– Так уж нечего? А если подумать?

– А чего тут думать? Я уже все сказал. Девиц этих в глаза не видел. Ребята мои такой ерундой не занимаются. Вы любопытства ради загляните к нам на сайт, – там, знаете ли, все чинно-благородно. Книжки обсуждаем. Вопросы теоретические.

Турецкий картинно прищурился.

– Замечательно. Видимо, кто-то наконец решил перейти от теории к практике.

– Кто-то – вполне возможно. Вот только ко мне этот «кто-то» отношения не имеет. Я уже двадцать раз об этом сказал. Я не могу отвечать за всех сумасшедших в округе, которым придет в голову использовать нашу символику!

Последнее звучало почти гордо. «Пора сбить с него спесь», – решил Турецкий.

– Ладно. Охотно верю. За сумасшедших отвечают соответствующие инстанции. А вы, милейший, должны отвечать только за то, что у вас тут непосредственно происходит, верно?

– Абсолютно. – Аид с шумом выдохнул. Видно было, что он начинает нервничать.

– Замечательно. И что тут у вас происходит?

– Как, что? – Аидовы прозрачные глазки суетливо забегали. – Клуб. Ночной клуб. Люди приходят, выпивают, танцуют. Не понятно? Вы ж сами видели!

– Почему, понятно. Кое-что действительно видели. – Турецкий сделал паузу на глоток пива.

– Ну. Вот… – промямлил Аид.

– Видели девочек, вполне возможно, несовершеннолетних. Пиво глушат без зазрения совести. Одна такая Лолитка на моих глазах сигареты у стойки попросила.

Аид рассмеялся.

– Ах вы вот так, значит? За «жабры» решили взять? Пожалуйста, я вам все лицензии покажу, сертификаты…

«За жабры» – хорошо сказано», – подумал Турецкий и вслух продолжил:

– Да на что мне твои сертификаты, Иванников?

Услышав свою фамилию, Аид позеленел.

– Как, на что? А зачем их выдают тогда? И вообще, если на то пошло, приходите с официальным ордером, проверяйте паспорта и посетителей. У вас на глазах выгоню взашей всех, кому нет восемнадцати. Да хоть на наркотики проверяйте!

– А это мысль, ты знаешь, Иванников! Нагрянет к тебе сюда отдел по борьбе с наркотиками, так ты думаешь, они у тебя ничего не найдут? Если надо, все что угодно найдут! Не нарывайся, Иванников!

Турецкий заметил, что звук собственной фамилии почему-то выводил Аида из себя, и ему доставляло почти садистское удовольствие вставлять ее к месту и не к месту.

– Я тебе по-хорошему говорю. Не нарывайся, Иванников. – Турецкий сделал еще глоток пива.

Судя по всему, Аид начинал постигать масштаб бедствия. Он начал судорожно ерошить свои бесцветные волосы.

– Ладно. Я понял. Но что я могу сделать? Что?! Скажите мне, что? Я честно говорю: понятия не имею, кто это мог сделать! Клянусь!

Тут Панюшкин, стоявший до этого тише воды ниже травы, засмеялся. «Еще бы, сатаной поклялся!», – мелькнула мысль. Турецкий глянул на него строго, но потом тоже решил засмеяться. Для пущего психологического эффекта.

– Как, что? Подумай. Тебе надо крепко подумать! Ради твоего же блага! Ты сам-то не понимаешь, что в этой ситуации подставляют именно тебя с твоим дурацким кабаком, этим нелепыми звездочками, свечками, черными одеяниями, сайтами и прочим?

– А с сайтом, кстати, что? У вас же там форум есть. Я там был. В подфорумах ничего нет, но ведь существуют еще личные сообщения! – быстро протараторил Панюшкин.

Аид свел брови острым углом.

– Верно. Это вариант. Я посмотрю.

Турецкий снова коварно улыбнулся.

– Не «посмотрю», а «внимательно посмотрю». Ты понял, что от твоей внимательности многое зависит, да?

Аид молчал. Он думал. Было видно, как мысль мечется в стеклянных глазах. Очевидно, до него дошло.

– Я внимательно посмотрю. И завтра дам знать.

– Дай. – Турецкий еще раз улыбнулся и вышел.

Уже в гостиничном номере он вспоминал, как для вящей убедительности они с Панюшкиным вернулись в зал и спокойно допили пиво, специально нервируя Аида своим присутствием. Потом прогулялись до машины. Ночь была теплой. Да… теплая, приятная ночь… Ветерок легкий. Звезды, конечно, не южные, но все же! В полумраке даже район с жалкими частными домишками казался не таким уж убогим. Ночь облагораживает.

Внезапно он заметил на прикроватной тумбочке лист бумаги.

«Звонила Алевтина Дудкина. Просила перезвонить».

Видимо, Алька не дозвонилась в номер и оставила сообщение на рецепции, а они принесли записку в номер. Что у нее там может быть срочного? Турецкий глянул на часы – полчетвертого. Перезванивать было, мягко говоря, поздно.

Глава 11

Первое, что сделал Турецкий на следующее утро, – набрал номер московского офиса. Он, конечно, догадывался, что ничего срочного или форс-мажорного произойти там не может – слишком хорошо отлажена система. Но все равно было как-то не по себе. А если вдруг?.. Нет, никакие «вдруг» в нашей системе координат невозможны. И Алевтина просто… Ну, как бы это сказать?.. Женщина. Звонит по поводу и без оного. Ладно. Это понятно, но какого черта там никто не подходит? Длинные гудки нервируют его уже с минуту. Девять утра, Алька в это время должна сидеть на телефоне, как солдат на боевом посту. Та-ак!.. Ладно, надо будет – сами дозвонятся.

Он спокойно спустился к завтраку, планируя не спеша поесть и отправиться к Подгурскому. Но в фойе его уже ждал Панюшкин.

– Доброе утро, Александр Борисович!

Турецкий обреченно вздохнул.

– Привет, Сережа! Я, если честно, еще не завтракал. Желаешь, выпей со мной кофе за компанию.

Панюшкин отказываться не стал. Они сели за столиком у окна. Турецкий лениво размазывал по тарелке овсянку – с утра аппетита, как всегда, нет, но поесть надо. Панюшкин смаковал местный вариант эспрессо.

– Ну, какие ощущения от вчерашнего разговора?

Что характерно, возвращаясь от Аида, они впечатлениями не обменивались. Молчали больше. Каждый думал о своем.

– По-моему, он, как бы это сказать, остался под впечатлением…

– А как же! Старались ведь. Изо всех сил старались. – Турецкий усмехнулся, вспомнив вчерашний спектакль. – Ясное дело, никто ему наркотики подбрасывать не собирался и не собирается, но образ наших правоохранительных органов повсеместно таков, что поверить можно чему угодно. Даже такому бреду.

«Да уж, бред – не бред, но сработало», – подумал Панюшкин. Тем более что он лично знал несколько человек в своем ближайшем окружении, которые такими методами пользовались, при этом не слишком перегружая совесть.

– Чего задумался? Для нас главное было – простимулировать творческое начало нашего бледнолицего приятеля. А оно в нем есть определенно. Как думаешь, когда ему звонить и мрачным голосом спрашивать «Как дела, Иванников?»?

Панюшкин расхохотался. Он представил себе эту картину: Турецкого, изображающего Карабаса-Барабаса в погонах, и Аида, лицо которого искажается, как от зубной боли.

– Ладно, думаю, после обеда стоит его дернуть немного. Поторопить, так сказать. А сейчас я, вообще-то, думал двинуть к вам. С начальником твоим поговорить по моим делам. – Панюшкин молча допивал кофе. – Вот только поднимусь в номер минут на пять – надо в Москву позвонить. Ты меня подождешь здесь, ладно?

Панюшкин кивнул и заказал себе еще чашку кофе. «Кто знает, может разговор будет долгий», – подумал он, решаясь на еще сто пятьдесят граммов малоаппетитной коричневой бурды. Он даже половины не успел допить, а Турецкий уже вернулся.

– Видишь, быстро получилось. Не могу дозвониться до московского офиса.

К Подгурскому езды было минут десять. Достаточно времени, чтобы прокрутить в голове все возможные причины отсутствия Алевтины на рабочем месте. Мобильный тоже не отвечал. Ладно, перед тем как зайти к Подгурскому, надо набрать Антона. Он-то точно скажет, что у них там происходит.

Сказано – сделано.

– Ты иди, Сережа. Я догоню. Покурю тут на крыльце. Звонок один надо сделать.

Антон ответил сразу.

С минуту Турецкий слушал «сводку с фронта», потом замер, возмущенно шмыгнул носом и, наконец, произнес: «Я ее уволю!»

Там, в Москве, Антон торопливо оправдывался: «Зачем так сразу? Ну, приняли решение на свой страх и риск, но, думаю, хуже не будет. В общем, ты, Александр Борисович, не горячись».

Турецкий раздраженно нажал на «отбой», оглянулся в поисках урны и, не обнаружив таковой, загнал окурок ногой в люк. Потом решительно поднялся на второй этаж в приемную Подгурского. Там, за столиком для посетителей, положив ногу на ногу и прихлебывая жидкий милицейский чаек, сидела Алька. Она сосредоточенно просматривала материалы по Смородскому.

Турецкий остановился в дверном проеме, задержал дыхание, приготовившись как следует ее «пропесочить». Но вдруг понял, что на самом деле страшно рад ее видеть. И правда, если бы знал, что надолго застрянет в этой дыре, взял бы с собой кого-нибудь. Тем более что вместо одного дела нарисовались два. Тем не менее, самоуправство должно быть наказано. И вообще, как она здесь оказалась? Почему Подгурский дал ей материалы?

Алевтина подняла на него глаза и резко затараторила:

– Александр Борисович, я в шесть утра приехала, ночным поездом. Хотела номер в вашей гостинице заказать, но там мест нет. Театр какой-то московский на гастроли приехал…

Турецкий действительно припоминал, что сегодня на завтраке было, вопреки обыкновению, многолюдно. Ходили с тарелками какие-то люди со смутно знакомыми лицами. Но ему, естественно было не до них: на голову давило молчание в московском офисе, да и Панюшкин не давал расслабиться своим анализом вчерашней беседы с Аидом. Так-так! Он молча смотрел на молодую нахалку.

– Не, правда. Вы можете меня уволить, и я вас пойму. Но Константин Дмитрич твой вчера Антону звонил…

– Костя?! Он-то чего?

– Ну, как чего? У него дело какое-то было, по его словам, не особо срочное, но важное, еще перед твоим отъездом. Так ты ему обещал дать знать, когда планируешь вернуться. Это я с его слов рассказываю. А тут не звонишь все и не звонишь. А мобильный вне зоны…

Тут Турецкий вспомнил, что вчера действительно телефон разрядился уже на подходе сюда, но он как-то наплевательски к этому отнесся, и к Аиду пошел, считай, без телефона. Связаться с ним действительно было невозможно. Ну, разве что через гостиницу, что Алька, надо отдать ей должное, и сделала.

– Ну, Меркулов, значит, позвонил Антону, спросил, что да как, Антон сказал, что ничего не знает. Меркулов уже вечером позвонил Подгурскому, а тот сказал, что ты пошел к каким-то сатанистам, и вообще… В общем он, Константин Дмитрич сказал об этом Антону, тот – мне, а я подумала, что тебе тут, наверное, нужна помощь, взяла билет и вот, приехала! – Алька уставилась на свои ногти, украшенные французским маникюром. – Это мое решение. Только мое. Хотя Антон, честно скажу, меня не останавливал…

«Да уж, тебя остановишь», – подумал Турецкий.

– Сашенька, я не могу больше кофе варить. Честно, не могу! Тут два дела, а ты один! Можно я останусь, а? – и – через паузу: – Ты меня уволишь, да?

Турецкий устало вздохнул. Ладно, приехала и приехала. Бог с ней. Может, оно и к лучшему. Вот что с ней делать, честное слово, не понятно.

Алька снова погрузилась в изучение лежащей перед ней папки, шестым чувством угадав, что гроза миновала.

– Так, Алевтина. Я тебя уволю, конечно.

Алька вздрогнула и подняла глаза на начальника. Он улыбался.

– Я тебя уволю. Потом. Когда в Москву вернемся.

Алька улыбнулась в ответ.

– А пока живи. Сам не знаю, чего я такой добрый.

Девушка радостно закивала.

– Давно тут сидишь?

– С открытия. С девяти утра.

– Все прочитала?

– Ну, не все, конечно. Но кое-что…

– И скажи мне, что ты по этому поводу думаешь, оперативный работник?

И Алевтина с воодушевлением принялась выкладывать свои многочисленные соображения.

Глава 12

– Аид позвонил!

Панюшкин заметно нервничал, и, войдя в приемную, он даже не взглянул на Алевтину, хотя она очевидно привлекала к себе внимание. Надо полагать, Алька этого не специально добивалась, и вообще, приехала сюда, ведомая жаждой оперативной работы, но это не помешало ей надеть джинсы в стразах и слегка нелепую, на взгляд Турецкого, кофточку с жабо. Она всегда так одевается, но, раз уж рвется в бой, что есть сил, могла бы слегка поменять имидж. Хотя бы для отвода глаз.

Панюшкин всего это не видел. Он был увлечен Аидом. Аидом и только Аидом.

– Звонил. Сказал, что все перерыл и кое-что нашел!

– Ну, еще бы он не нашел! – Турецкий рассмеялся. – Мы его вчера хорошо мотивировали. Он искал добросовестно, я думаю! С душой… И что?

– Что – что? Он от страха себя не помнит. Сказал, что подготовил целый отчет: сгруппировал по темам личные сообщения всех пользователей, которые показались ему подозрительными.

– Замечательно. Только ты уверен, что эта исполнительность сама по себе не является подозрительной? Мне эта аидова выборка доверия не внушает. Я бы сам с удовольствием на этот форум изнутри глянул.

– Александр Борисович! Там сам черт ногу сломит. То есть, я себе представляю, как это выглядит. Очень много сумасшедших. Поначалу они все кажутся «на один юзерпик». Потом уже начинаешь что-то понимать, но для этого надо много перелопатить. В общем, там задача – выявить общие видовые признаки, а потом уже выделить тех, кто как-то выделяется. Такая любительская энтомология. Конечно, в этих букашках в принципе поковыряться лишним не будет. Но пока, мне кажется, можно глянуть на то, что Аид сам накопал. Я правду говорю, он дрожит, как осиновый лист. И очень-очень хочет найти виноватого.

– Ясное дело, кому охота быть крайним? А он какими-то соображениями уже поделился? У него какие-то конкретные мысли есть?

– Есть. Нашел он там несколько недавно зарегистрированных «красавцев», за которых, он, цитируя его дословно, «не отвечает». Он мне зачитал пару перлов. Уму непостижимый бред. Короче, надо читать.

– Он код доступа дал?

– Дал.

– Прекрасно. Вот тогда ты садись туда и не вылезай. А к Аиду мы вечером съездим. Заглянем ему в глаза еще разок. Чтобы не забывал.

– Вы думаете, в такой последовательности? Я бы прямо сейчас к нему рванул!

– Я сейчас не могу. У меня Смородский, знаешь ли… И есть у меня такое ощущение, что с твоими девчонками все гораздо понятнее, чем с ним.

Панюшкин промолчал. Можно, в общем, и так. Хотя Аиду он, как ни странно, верил. Почему? Ясно, почему: Аид руководствовался страхом и здоровым инстинктом самосохранения. Зачем ему покрывать каких-то неведомых типов, которые ему всю «малину» попортили. А что касается представлений о «странностях» – тут все верно. Другое дело, что ему, уже «прочесавшему» открытые страницы форума от первой буквы до последней запятой, странным там казалось все.

– А вот, собственно, Алевтина! Бо-ольшой специалист в современных технологиях! Вот вместе «виртуальной энтомологией», как ты остроумно выразился, и займетесь.

Алька картинно закашлялась, покраснев от возмущения.

– Я?!

– А кто же! – Турецкий догадался, почему Алевтина вышла из себя. Ему это предположение льстило, но он предпочел на нем не концентрироваться. – Конечно, ты! Великий специалист по сбору информации в Интернете. Ты чего хотела? Оперативной работы, правильно? А тут куда уж оперативней – два исколотых ножами трупа и макабр вокруг. Это тебе не кофе варить. Все. Бывайте! – Он быстро вышел из кабинета, даже не взглянув на Алевтину, все еще красную от бешенства.

Панюшкин скептически оглядывал новую коллегу. Он уже отметил и стразы, и дурацкие (по его мнению) оборки на кофточке. То есть, не такие уж они и дурацкие. Если бы он, предположим, встретил Алевтину в гостях или, например, в ночном клубе (впрочем, Панюшкин туда ходил нечасто), то вряд ли бы их отметил. Он бессознательно «отсканировал» бы все эти «красивости» и воспринял бы их очень просто: да, девушка хочет нравиться, и все это «яркое оперенье» предназначено в том числе и для него. Это нормально. Он даже не стал бы оценивать «боевой арсенал» с точки зрения вкуса и эстетики. Информация просто легла бы в предназначенную для нее папку, и начался бы незаметный процесс «обработки». Но тут другое дело. Предполагается, что это чудо в стразах и оборках может ему чем-то помочь. Сотрудница, стало быть, детективного агентства «Глория». И над чем же она там трудится?.. Панюшкин жестом пригласил Алевтину пройти за ним. Непонятно, чем она может помочь, но главное, чтобы не мешала.

Опаньки, «жк»-экран, девятнадцать дюймов. Елки-палки, и здесь «Vista» ненавистная… Ладно, будем работать! Если не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней. Общее место, банальность, конечно, но тут уж ничего не поделаешь! На самом деле, она перестала злиться уже в тот момент, когда ключ Панюшкина еще проворачивался в двери кабинета. А чего зря злиться? Алевтина быстро сообразила, что формально тут никакой «подставы»: дело действительно не менее интересное, чем убийство Смородского. А что, озадаченный ее появлением, Сашенька себя странно ведет и очевидно отодвигает ее «от греха» подальше, то это понятно, почему. Совесть у него есть, вот в чем дело. Собственно, именно это ей и нравится. Это, по крайне мере, оригинально.

– Стул возьми. Там, в углу должен быть. – Панюшкин уже пялился на экран загружавшегося компьютера.

Ага, подвинуть стул для девушки – не судьба. Суровый «мент», однако. Она молча села рядом.

Сайт назывался вычурно – «Темный чертог». Забавные ребятки. Затейники…

– Откуда начнем? За последний месяц? Раньше брать, наверное, смысла особого нет?

В общем, так оно и было. Панюшкин спорить не стал.

– Можно главную страницу глянуть? Так, чтобы понять, о чем речь?

Панюшкин хмыкнул.

– Смотри. Удивишься.

«Менюшка» была довольно толково структурирована. Все грамотно, прямо как на форуме аквариумистов или, например, любителей чихуа-хуа. «О нас», «Новости», «Галерея», «Форум», «Встречи в реале», «Творчество». На разделе «Юмор» Алевтина споткнулась.

– А ты туда заглядывал?

Вместо ответа Панюшкин кликнул мышкой. Вот они, те самые правила. Отсюда, видать, Катя их и скачала. «Пентограмма – твое самое главное оружие в борьбе с врагами. Береги ее. Еще ею можно открывать бутылки с пивом».

– Действительно, смешно.

– Угу. Пока все живы, смешно. А сейчас, на самом деле, не очень. На самом деле, этот «прикол» гуляет по Интернету давно. Они его, наверное, друг у друга перепечатывают. Вот такой юмор.

– Слушай, а тебе не приходило в голову, что, если эти наши «враги» проявлялись только в виртуальном пространстве, то им совершенно не обязательно было «тусоваться» именно на местном форуме. Для Интернета, знаешь ли, местонахождение значения не имеет.

– Спасибо, я знаю, – мрачно отрезал Панюшкин. Московская девица начинала «напрягать». – Но начнем с малого. Если надо будет, прошерстим все сатанистские форумы «рунета». Но начнем с этого, ты разрешаешь?

Алька не ответила. Ироничный, поди ж ты…

Панюшкин ввел пароль. Поехали!

Алевтина подвинулась ближе к монитору. И ближе к напарнику, соответственно.

Глава 13

– Мне абсолютно все равно было. Я бы даже сказала, наплевать. Я вам больше скажу: мы не разводились только потому, что я жуткий консерватор. С большим скрипом меняю что-то в жизни. Даже мелочи, не говоря уже о таких вещах…

Могло показаться, что Анна Федоровна нервничает, но это было не так. Видимо, она просто понимала, что между ее словами и действиями было некоторое противоречие, и оно буквально бросалось в глаза.

– Тогда я одного не могу понять: вам на все наплевать, вы дистанцируетесь от этого человека при жизни. Бывает. Всякое случается. У меня, знаете ли, тоже после стольких лет семейная жизнь не безоблачная. Ну, ладно, я отвлекся. Зачем вам, скажите, тогда обязательно надо знать, кто его убил?

Повисла пауза. Анна Федоровна лениво перебирала худыми наманикюренными пальцами сваленные в кучу фотографии. Турецкий заметил в этот раз, что, по сравнению с его прошлым визитом, в доме появились признаки небрежности. Так, мелочи: те же фотографии, которые явно пролежали на столе в кабинете уже несколько дней. Вещи не на своих местах. В коридоре стихийная гора обуви. Стоявший там же велосипед был увешан куртками, подростковыми рюкзачками и прочей, создающей ощущение беспорядка ерундой. Ослабила, значит, «железная леди» вожжи… Кира от рук отбилась, разбрасывать все начала. Смородская все еще молчала, уставившись в пустоту. Потом положила на стол последнюю выуженную из кучи фотографию и резко вышла из комнаты. Он не стал ее догонять. Посмотрел на снимок. На нем был молодой парень, лохматый, преувеличенно серьезный. На руках у него – толстый глазастый младенец в вязаной кофточке. Да, Кира и в раннем детстве красавицей стать не обещала.

– Извините, – послышался голос со стороны двери.

– Ничего. Это не странно, – ответил Турецкий.

– Что «не странно»? – В голосе послышались металлические нотки.

– Не странно, что вы расстроились. Это нормально. Я вам скажу, что до этого вы подозрительно хорошо держались.

Смородская презрительно хмыкнула.

– Анна Федоровна, я вам в душу не лезу. Просто, если вы не расскажете, что у вас тут на самом деле происходило, мне будет очень трудно выполнить то, для чего вы меня наняли.

– А что вам нужно знать? – Она в притворном недоумении вскинула тонкие брови.

– Не лукавьте. Единственное «темное место» в биографии вашего мужа за последние годы – это его личная жизнь. Так вот…

Его прервал заливистый смех.

– Это вы хорошо выразились – «темное место». В яблочко! Уж точно, «темное». Темнее не придумаешь. – Она посмотрела на него, оценивая эффект, произведенный своей неожиданной откровенностью. Турецкий молчал. – Что вы хотите знать? Что вам может помочь? Я могу дать исключительно субъективную картину.

– Субъективно в той или иной степени все. В этой истории особенно. Анна Федоровна, я здесь уже третий день, и могу вам точно сказать: в профессиональной деятельности вашего мужа нет никаких зацепок. К его чести можно сказать, что бизнес был абсолютно прозрачен. Никаких долгов, проблем с партнерами. Феоктистов, конечно, не без странностей, как и все мы, но раздел фирмы обещал быть относительно безболезненным. По крайней мере, возможные шероховатости не могли стать причиной для убийства. Я, конечно, «зарядил» ребят в офисе на предмет информации о московских покупателях, но и там нас вряд ли ждет что-нибудь интересное.

– Так вы отказываетесь от заказа? – Смородская, казалось, вновь обрела спокойствие.

– Я этого не сказал. Хотя еще чуть-чуть, и я буду вынужден переадресовать вас к ясновидящей. Довольно сложно работать в ситуации, когда главное заинтересованное лицо не считает нужным быть откровенным. Анна Федоровна, вы же знали, что в бизнесе все чисто. Как бы все равно вам ни было, есть трудности, которые нельзя не заметить. По поводу Феоктистова…

– А про него я вам сама сразу сказала – без вариантов.

– Он, надо отдать ему должное, предоставил мне все документы без лишних разговоров, и вообще…

– А чего ему бояться? Вы сами видели – все чисто, да и, в принципе, ему в последнее время бояться нечего. – Женщина нарочито цинично хмыкнула.

Турецкий решил эту интонацию подхватить.

– Он, между прочим, кроме бесстрашия в свете последних событий приобрел еще и склонность пофилософствовать. Хотя, может, она у него всегда была?

– Ну уж нет! Я помню времена, когда он был очень конкретным парнем. А что, «загрузил» вас философ?

– Да не то чтобы. Просто сорокаминутную речь о том, что зло неизбежно наказуемо, вынести было сложно. Это, конечно, здорово, что он открыл для себя эту простую истину. Лучше поздно, чем никогда. Но меня несколько насторожило, что в эти рассуждения он постоянно вплетал вашего мужа. Все мы взрослые люди, и я слабо себе представляю, что такое можно сделать, чтобы настолько поразить воображение ближних и стать в их представлении эдаким воплощением зла.

На последних словах Смородская улыбнулась.

– Да, да, между прочим, все именно так и есть. Я не знаю, что конкретно Филипп имел в виду, вариантов много, но, если уж хотите называть вещи своими именами, то я вам скажу. Олег стал крайне порочным человеком. Боюсь, что он был таким всегда. Впрочем, это уже не важно. Важно то, что я хочу знать «масштаб бедствия». Я хочу знать, насколько морально уродлив был человек, с которым я прожила много лет и которого любила. Да и сейчас, пожалуй, люблю. Это мои личные счеты с моей собственной жизнью. Я хочу знать, что же он такого сделал, что его все-таки убили! И это при том, что в свое время, когда ситуация была для этого гораздо более располагающая, этого не произошло. Я хочу знать, как же он так кого-то допек? Вот так. Не больше и не меньше. Довольны?

Турецкий молчал. Снизу послышался звук открывающейся двери. Кира, наверное, пришла.

– Дайте хоть какую-нибудь зацепку. Какое-нибудь предположение. Иначе мне действительно придется отправить вас к гадалке.

Смородская молча встала, вышла из комнаты. Чрез полминуты она вернулась и положила на кофейный столик листок бумаги, выдранный из школьной тетради. На нем был номер телефона и имя – Ольга.

Глава 14

Что вокруг много сумасшедших, Алевтина догадывалась. В этом ее убеждала каждая поездка в московском метро. Втиснешься в переполненный вагон в час пик и разглядываешь как минимум сорок минут ожившие офорты Гойи. Лица перекошенные, глазки бегают. Они все удивительно некрасивы, но это уродство даже не в чертах лица, оно откуда-то изнутри… Каждый раз, ловя себя на таких мыслях, ироничная Алька, которая не упускала случая поглумиться даже над самой собой, одергивала себя: «На философствования потянуло, Алечка, родимая! Давно, видать, по любимым бутикам не прохаживалась!» Так оно, в общем, и было: покупка новых туфель являлась тем самым маневром, который безошибочно отвлекал от размышлений о несовершенстве солнечной системы. Не лишенная эстетического чутья, она прекрасно осознавала, глядя на себя в зеркало, всю полноту стилистического несоответствия своей губной помады и тех метафизических изысков, которые иногда «забредали» ей в голову. Она прекрасно помнила, как однажды «квакнула» одному не в меру развитому поклоннику что-то про когнитивный диссонанс, и это всего лишь на вопрос о причинах плохого настроения… Так его, заразу, минут десять от смеха лихорадило. «Алечка, девушка с такими ресницами подобных слов употреблять не должна. Это, раз уж на то пошло, диссонанс стилистический!» И он был прав, поганец, а все равно мир сошел с ума.

Вспоминалась байка, рассказанная другим поклонником, студентом мединститута. Они, значит, практику в дурдоме проходили, возвращались домой, и вместе с ними через проходную преспокойно прошел человек в тапочках на босу ногу, бормочущий себе под нос какую-то околесицу. Прошел, не таясь и не скрываясь, сел в пошедший трамвай и уехал в неизвестном направлении. И какие после этого могут быть претензии к правоохранительным органам?

Похоже, весь контингент местного психиатрического стационара сидит в аидовом «Темном чертоге». Чего там только нет! Человек, у которого в анкете пользователя указан 86-й год рождения, со всей серьезностью размещает в форуме объявление: «Магистр темных искусств набирает учеников». Как и чему он собирается их учить?!

И от подобного бреда «Чертог» буквально ломился. Панюшкин был прав: если ориентироваться на систему координат нормального человека, подозрительными тут кажутся все. Но если видеть маньяка в каждом посетителе этого форума, это дело не будет закрыто никогда.

Алевтина подумала по привычке набрать номер Турецкого. Но не стала этого делать. Не будем беспокоить по мелочам! Да и чем он может тут помочь? В конце концов, не такое уж это эпохальное решение – позвонить Аиду!

Не так сложно и доехать до него. В то самое время, когда Турецкий выходил от Анны Федоровны со сложенным пополам листочком в клеточку в руках, служебная машина Панюшкина притормозила прямо у дверей заштатного ночного клуба, которым заправлял альбинос.

При свете дня дискотека выглядела совсем убого. Вечером тут появлялся какой-то «мультяшный», несерьезный флер таинственности, а сейчас все это выглядело печально. Да, именно печально. Алевтина искренне печалилась, что есть на свете люди, вынужденные развлекаться в подобных заведениях.

Все эти ритуальные убийства, если абстрагироваться от антуража, вполне тянули на какой-нибудь закрученный новомодный роман с погружением в средневековую мистику, раскрытием древних тайн какой-нибудь секты, подпольно творящей тут свои темные делишки с незапамятных времен. Сколько дыму можно было бы напустить, кабы пришло желание написать кровавый мистический триллер в подражание какому-нибудь Дэну Брауну. Но это все в теории… На самом деле все крайне просто и убого. Чувствительная к стилистическим несоответствиям Алевтина ясно поняла: посетители этого заведения способны только на «бытовуху» по пьяни.

Аид встретил их, как родных. Без преувеличения. Кинулся пожимать Панюшкину пятерню. Потом судорожно потряс Алевтинину наманикюренную руку. Провел их в свою каморку, попутно велев давешней мрачной девице за стойкой принести им чайник черного чая.

– Или вы кофе хотите? Или пиво? – спросил он срывающимся голосом.

– Нет, пива, пожалуй, не надо. Рановато будет! – Алевтина рассмеялась.

Он их тут всех на уши поставил. Буквально на уши, можете не сомневаться. Всю ночь просидел за проверкой недавно зарегистрированных пользователей. А их не так уж и мало.

– Я вам говорил, что за своих ребят отвечаю как за себя. И я от своих слов не отказываюсь. Но «свои» ребята – это те, кто участвует во встречах в реале, те, кого я знаю в лицо, причем знаю не первый год. А на форуме народу много, вы видели. У нас некоторые обязательные условия регистрации, конечно, существуют, но я, если честно, не припомню, чтобы кому-нибудь в последнее время было отказано. И народ, кстати, не только из нашего города. У нас сайт интересный, популярный…

Алевтина скептически закатила глаза. По ее личному мнению, «Темный чертог» ничем не отличался от несчетного количества подобных сомнительных ресурсов на пространстве рунета. Не скучнее других, конечно. Что верно, то верно. Психов там точно не меньше, чем у других.

– Так что, я не могу чисто физически контролировать каждого, кто регистрируется на форуме. Но я нашел кое-что небезынтересное.

Еще в свой памятный первый визит, когда Аид был склонен корчить из себя «белого и пушистого», Панюшкин просил его проверить на всякий случай, не были ли зарегистрированы на форуме Катя и Валя. Тогда Аид даже разговаривать не стал.

– Я нашел пользователей с такими электронными адресами. Появились еще зимой. Сообщений от них практически не было. Так, мелочевка…

Панюшкин взглянул на лежавшую перед ним распечатку с проявлениями Катиной и Валиной активности на форуме. Жиденько, прямо скажем. Ники – Tiomnaja и Jivaja. Последний теперь уже смотрелся злой иронией. Вот только узнать бы, кто же так пошутил!

Tiomnaja – Катя. От нее сообщений больше. Какие-то дурацкие вопросы почему-то в теме про Ла-Вея. Некто страшно умный и опытный с ником Necro советует ей сначала почитать, а потом уже на форум соваться. Вот так. Везде, оказывается, свои эксперты. Тяжело живется сатанистам-неофитам… Появления на форуме редкие и нерегулярные. Последнее – около месяца назад.

Верно. Все сходится. Панюшкин вспомнил, что говорили девочки из школы: примерно в это время у Кати появился таинственный поклонник. Видимо, стало не до «темных искусств».

Алевтина прервала его раздумья.

– Все замечательно, но это нам ничего не дает. Ну, да, были они зарегистрированы на этом форуме, но я здесь никакой зацепки не вижу.

Аид хмыкнул.

– Я тоже не вижу. Но меня просили поискать, и я нашел, что мог.

– И это все? – Она вскинула брови.

– Нет. Не все. Но остальные мои наблюдения тоже не бесспорные.

Панюшкин молча уставился на альбиноса, взглядом приглашая его к продолжению.

– Это форум существует давно. У нас тут разные вопросы обсуждались. И ритуальные жертвоприношения, не скрою, тоже. Но речь о них шла, как бы это сказать, в диахронии скорее.

Алевтина улыбнулась.

– Что вы на меня так смотрите? Я, между прочим, три курса на филфаке отучился, в пединституте.

Алветина спрятала улыбку и постаралась изобразить на лице как можно более серьезную мину.

– Так вот… Я, конечно, понимаю, что человеку со стороны наше… м-м-м… – Аид замялся, – сообщество может показаться филиалом Кащенко, но это не так. Точнее, не совсем так. Мы тут все, конечно, странные, но… Как бы это сказать? Не настолько странные, чтобы всерьез совершить ритуальное убийство.

Алевтина нетерпеливо вздохнула.

– Здесь это не просто не станут делать. Люди, за которых я отвечаю, не будут это даже обсуждать. В общем, недели две назад был вопрос о жертвоприношениях. Я тогда этому моменту значения не придал, а сейчас… В общем, вот распечатка…

Глава 15

Удивляло пиво. Действительно удивляло. Что девушки могут выпивать, когда «накатит», – это не секрет. Всякое бывает. Но чтобы пиво!

Девушка была очень высокая и очень худая. Она сидела за большим стеклянным столом и без тени смущения хлебала из горла незатейливую «Оболонь». Неожиданному гостю тоже был предложен стаканчик, но он отказался. И от кофе тоже, и от чая. Ольга – Панина Ольга Аркадьевна, до недавнего времени личный секретарь Смородского – была красивая и, что называется, модная. Можно было сказать, «гламурная», но Турецкий искренне не понимал, что значит это затасканное в последнее время словечко, и потому не употреблял его даже мысленно. Все вокруг было модным: и кухонный стол, и массивная металлическая пепельница, и ее якобы домашние шлепанцы на высоких прозрачных каблуках. Выбивалась только эта «Оболонь».

– Да, я, представьте себе, люблю холодное пиво. Стресс снимает, да и на вкус…

У Смородского она работала давно. Конечно, относительно давно, но в масштабах ее жизни пять лет – это срок.

– Мне двадцать семь.

Да, с этими нынешними девицами ничего не понять. Вот что сейчас отличает семнадцатилетнюю от двадцатисемилетней? Только взгляд. Манеры, одежда. Скорее социальные детали, а не физиологические. Гладкая кожа, спортивная фигура, ухоженное загорелое тело, которое угадывается под легким домашним платьем. Но глаза взрослые, движения уверенные, голос поставленный. Чтобы это приобрести, надо сколько-то, да прожить.

– Я не знаю, что вам Аня наговорила, но мы с Олегом давно уже не спали.

Здорово. Сразу быка за рога. Личный секретарь – это много. Особенно с таким человеком, как Смородский.

– Пять лет, да… Но с ним ведь год за три. Там, как на вредном производстве, надо было молоком доплачивать… – Ольга встала, чтобы вытряхнуть переполненную пепельницу. Прозрачные каблуки застучали по кафельной плитке.

У нее все непросто. Школа с золотой медалью. Поступила в Москве, окончила не последний институт. С красным дипломом, между прочим. Такая гордая и красивая, и такая самоуверенная.

– Вот на этом я и обломалась, на самом деле. Очень не хотелось возвращаться. Там была работа, в Москве. Но…

Но в двадцать два года, после того как на защите диплома все рассыпались в комплиментах, пойти клерком в банк или бухгалтером было смерти подобно. Связей нет, гонора много, помыкалась несколько месяцев, дошла до нервного срыва – без преувеличения! В метро не могла войти – начинались головокружение и тошнота. Приехала домой перевести дух немного, и тут звонок – есть место личного секретаря большого начальника. Почему не попробовать? О финансах и кредите пришлось забыть. Тут более важные заботы: чтобы вовремя подали машину Олегу Викторовичу, чтобы его костюм был отправлен в химчистку, чтобы его забрали оттуда.

– А иногда и самой приходилось забирать! И представьте – корона не упала. – Она улыбнулась краешками губ и закрыла глаза.

Турецкий начинал потихоньку возмущаться. Похоже, этот тип был редким мерзавцем, но вот уже вторая женщина обижена на него и оплакивает его. Что ж они в нем находили-то?!

– Вы думаете, Аня этим занималась? Как бы не так! Она очень высоко летает, уважаемая Анна Федоровна! Преподаватель русского языка и литературы!

Видимо, ему не удалось скрыть замешательство.

– А что вы удивляетесь? Ну, ладно, окончить пединститут – это не фокус. Но вот, будучи женой Смородского, продолжать работать в школе – это позиция. «Респект» Анечке. Она, между прочим, даже не ревновала. Ну, в общепринятом смысле. Все знала. Была безупречно вежлива. Когда все кончилось, она и об этом узнала. Стала еще вежливей. Коза железобетонная! На самом деле, они были – два сапога пара. Очень подходили друг другу. Я ведь поначалу, дура наивная, так надеялась, что он от нее уйдет, на мне женится. М-да… Это не его история. И не моя.

Турецкий уже понял, что девушка задолго до его прихода достигла определенной кондиции и, похоже, останавливаться на достигнутом не собиралась.

Она достала из холодильника еще одну запотевшую бутылку.

– Вас ведь не смущает, правда?

Турецкому стало интересно, как она ведет себя, когда трезвая. Наверное, она колючая и деловая. Впрочем, она и сейчас колючая. В любом случае, он был почти уверен, что приди он в другой день, вряд ли на него обрушилась бы сага о любви и преданности секретарши своему повелителю.

– Оля, вы меня простите, но мне кажется, вам хватит.

– Конечно, хватит. Просто очень хочется.

Да, формально проблем-то, собственно, никаких нет. Правда, она без работы осталась, но по этому поводу сокрушаться не стоит. Не самая приятная и перспективная была работа, если уж совсем откровенно. Организация досуга Олега Викторовича – это такая работенка… Ладно, жаловаться не на что. Деньги есть… Много денег. Хватит надолго. Можно забыть обо всем и уехать. Куда-нибудь. Можно на Гоа. А можно в Москву, например. Вспомнить, что когда-то ей прочили блестящую карьеру. Остается только надеяться, что, после того как она в течение пяти лет занималась химчисткой и заказом девочек, квалификация не растерялась окончательно.

Девушка растерянно взъерошила свою платиновую шевелюру.

– Может, мне лучше завтра прийти?

– Да нет, что вы! Вы хотите поговорить о том, кто его убил? Я вам скажу…

Он понял, что надо дать ей выговориться. Может, и проскочит что-нибудь полезное.

– Я скажу вам. Кто угодно!

Турецкий тихо засмеялся.

– Нет, мне точно лучше прийти в другой день. Кто угодно – это кто? Вы, что ли?

– Почему бы и нет? Был момент, когда я хотела. Представляла себе, как я ему нож между лопаток загоню. Или разнесу башку выстрелом в упор!

– Оленька, это не ваш почерк.

Да уж. Там стреляли аккуратно. Снайпер проделал маленькую, точную дырочку. Все красиво. Профессионально. Без эмоций.

Почему она от него не ушла? Пыталась. Дурацкое какое слово. Пытаться – от слова пытка. А это и была пытка. Заявления писала. Все бесполезно. Он намертво к себе привязывал. И дело даже не в деньгах, хотя и это тоже… А вообще, это все ерунда. Там другой механизм работал. А убить его, действительно, мог кто угодно.

– Ну, например, Ленька. Бывший водитель. Не удивлюсь. Олег, он же думал, что всегда можно откупиться, а Ленька реально завелся. На голубом глазу утверждал, что эта его сестра младшая была девочкой. Там вообще история непонятная. Она ведь страшная, как смертный грех. Просто очень маленькая. Семнадцать, а выглядит едва на четырнадцать. Олегу в последнее время все равно было, как выглядит, главное, чтобы маленькая… Вот так. За такое и убить можно. Правда. Вы так не думаете?

Сумасшедший дом.

– А еще были потенциальные мстители?

– Да сколько угодно! Я что, отслеживала? Мне было, чем заняться! Организация разнообразного досуга для Олега Викторовича, понимаете ли…

– Понимаю. Как все это происходило?

– По-разному. Как правило, в загородном доме. Анька туда почти не ездила. Он почти каждые выходные там проводил. Сначала со мной, а потом… – Она внезапно замолчала, и на стеклянный стол закапали крупные, тихие слезы.

Турецкий растерялся. Он всегда терялся при виде плачущих женщин. Даже эта в дупель пьяная девица своими слезами выводила его из равновесия.

– Оля, может, спать?

Она не ответила. Она уже рыдала в голос, закрыв лицо руками. Потом встала и резко выбежала из кухни. Вернулась минут через пять. Умытая. Более или менее спокойная.

– Вы думаете, я по нему плачу? В каком-то смысле, да. Но, если уж говорить правду, самая большая проблема – это то, что я теперь вовек не отмоюсь…

Глава 16

– Девочка, милая моя, ты в своем уме?!

Алевтину девочкой не называли давно. В каком-то смысле это было даже приятно, но в данной конкретной ситуации подобная «лирика» ее раздражала не на шутку. Какая еще девочка! Тут о серьезных вещах речь идет!

– Вот именно! Об очень серьезных! – Подгурский рвал и метал. Это было за гранью добра и зла. – Ты мне скажи, на каком основании я должен выдать тебе этот ордер?

Как, на каком основании? На основании заключения, сделанного их же «программерами». Они тут что, сами себе не доверяют?

– Да дело не в том, что я кому-то не доверяю. Просто все это, в принципе, как-то… – Подгурский замялся. – Мутное это все какое-то… Понимаешь? Какой-то содержатель непонятного кабака у черта на куличках говорит, что на его богомерзком сайте какие-то неведомые люди спрашивали какую-то ерунду о ритуальных жертвоприношениях. И на основании этого бреда я должен выдать ордер на обыск у Кравцова? Смешно!

Конечно, смешно. Очень смешно сидеть и объяснять этому динозавру в погонах, что местонахождение компьютера было определено с предельной точностью, по IP-адресу. И это не какая-нибудь ловкость рук, не цирковые фокусы, а вполне обычная вещь. Причем уже давно. Алевтину приятно поразили вполне грамотные молодые люди, к которым привел ее Панюшкин. Задачу поняли быстро. Выполнили на ура. Хотя, конечно, если уж говорить совсем откровенно, результат и ее саму немножко смутил. Все шло нормально, пока она не увидела округлившиеся глаза Панюшкина, уставившегося на распечатку с адресом и именем владельца, на которого был оформлен дом, стоявший, как потом выяснилось, на одной из самых фешенебельных улиц города.

– Сережа, в чем дело-то? Все нормально?

Тот аж присвистнул. Как бы это сказать?.. Все отлично. Если не считать того, что, похоже, компьютер принадлежит первому заместителю мэра этого замечательного города. И как к нему явиться? С какими словами? Здравствуйте, многоуважаемый Антон Николаевич! Нам тут один тип по кличке Аид сказал, что с вашего IP-адреса было отправлено сообщение на форум сатанистов. Вот так! А интересует нас этот вопрос только потому, что тут давеча в овраге у озера два трупа девичьих нашли, ножами исколотых. А с компьютера вашего вопросы задавали натурально про жертвоприношения. Так что, можно мы в ваш домашний компьютер залезем!

– Так в чем проблема? – фыркнула Алевтина. – Пусть ордер выпишут!

Святая наивность! Панюшкин только развел руками. Ордер она хочет! Вот пусть сама с Подгурским об этом и разговаривает.

Алевтина, в общем, понимала, что вопрос скользкий, и подумала, что будет политически правильно рассказать всю эту трогательную историю Турецкому, и уж пусть он тогда об ордере и договаривается. Набрала мобильный. Он не ответил. Алька решила не настаивать и, вздохнув «во все легкие», пустилась во все тяжкие. С сознанием собственной абсолютной правоты она изложила ситуацию Подгурскому и приготовилась к сопротивлению. Ясное дело, что ордер на обыск у первого заместителя мэра города просто так не выдадут. В общем, она была готова к битве, но уже с первой минуты поняла, что скепсис Панюшкина не на пустом месте вырос.

– Ты понимаешь, что все это не значит ровным счетом ничего?! Ноль! Пыль! Воздух, а не зацепки. Да меня на смех поднимут!

Тяжелый случай. Впрочем, если в ГУВД и в мэрии сидят деятели, столь же подкованные в области информационных технологий, негодование Подгурского можно понять.

– Не смотри на меня так. Я не дикий. У меня даже электронная почта есть. Я все понимаю. Сейчас это делают. Это в порядке вещей. И все было бы нормально, если бы это не оказался компьютер конкретно Кравцова. А вообще, это точно известно? Не может тут быть какой-нибудь ошибки?

Алевтина тяжко вздохнула и, поражаясь собственному самообладанию, принялась терпеливо, в деталях и кровавых подробностях объяснять, как работает схема определения местонахождения того или иного сервера. Не может тут быть ошибки. Не может, и все. Нет, ну бывают, конечно, сложности иногда. Она вспомнила, что рассказывал ей мальчик программист про технологию анонимизации, и ничтоже сумняшися выдала все, что запомнила, Подгурскому. Тот только качал головой, в ужасе от чуда в стразах, толкующего про какие-то неведомые промежуточные звенья в анонимизирующей цепочке доступа. Все это впечатляло и, пожалуй, даже убеждало, но уж очень не хотелось идти на конфликт с городской администрацией.

– Ты понимаешь, каким я буду чувствовать себя идиотом?! Если все это ничем не закончится? А ведь именно так и будет, ничем оно не кончится. Это совершенно понятно. Я хоть и не ясновидящий, но могу тебе это сказать со стопроцентной уверенностью.

Алевтина мрачно поджала губы.

– Нет, ну сама-то как себе это представляешь? Какое отношение может иметь такой человек, как Кравцов, к этому вашему Аиду, его сайту и к этим убийствам.

В принципе, какое угодно, но… Алевтина молчала, как партизанка, но ей самой в голову начали лезть разные мысли, явно не способствующие укреплению ее версии. В конце концов, кто-то мог подделать этот IP-адрес. Но проверить без того самого компьютера, который, согласно базе данных, находится в доме Кравцова, невозможно. Конечно, звучит все это как явный бред, но все же…

– Но я не вижу другого выхода!

«Смелая девушка, – подумал Панюшкин, все это время сидевший рядом. – Впрочем, ей терять нечего. Приехала, взбаламутила болото и уедет…»

Глава 17

Пошлая роскошь. Дорогая гостиница. Да уж, дачка. Не похоже на домик для семейных выездов на природу. Но место красивое. Впрочем, тут вокруг много красивых мест…

Снаружи устрашающих размеров «родовой замок» был выложен светло-серым булыжником. По периметру тянулась широкая открытая терраса. Окна меленькие, как бойницы. С тыльной стороны фасад выходил прямо к озеру, где была оборудована собственная меленькая пристань. Все для получения тридцати трех удовольствий.

Турецкого впустила полная тетка в буклях, похожая на типичную «этажерку» из общаги. Перед тем как окончательно уйти в «астрал», Оля сделала героическое усилие и набрала некую Тамару. Потом сбивчиво объяснила, как добраться. Сказала, что та самая Тамара ему откроет. Поплакала еще немного и успокоилась.

Тамара оказалась улыбчивой «мадам». Такая приветливая содержательница уютного публичного дома. А может, это просто оттого, что он уже знает?..

Он не стал терзать почтенную пожилую женщину вопросами о том, что, собственно, уже знал. Сначала посмотрим, а потом уже поговорим.

А зачем он вообще сюда приехал? Это вопрос интуиции. Что он там, собственно, хотел найти? Что-то. Какую-то зацепку. Она могла быть здесь. Судя по тому, что рассказала Оля, вполне могла. Только вот как она выглядит? Что это? Какое материальное свидетельство он ищет в этой огромной ванной, в бесчисленных спальнях?.. Кстати, если уж Анне Федоровне так захотелось выяснить степень падения своего убитого мужа, то это нехитрое расследование она вполне могла провести сама. С той же Олей по душам поговорить. И наверняка у них были разговоры. Вот только до какой точки они дошли? Можно догадаться, до какой – до той, за которой начиналась запредельная грязь. Она и раньше старалась от нее защититься, дистанцироваться максимально. И сейчас наняла детектива, чтобы не копаться в этих испражнениях своими собственными наманикюренными пальчиками. Проще заплатить и получить результат. Вот только что она потом будет с этим результатом делать?

Он заметил, что в противоположном конце коридора маячит эта любопытная старая курица, которой, похоже, даже обидно, что он совершенно не интересуется той бесценной информацией, которую она может ему предоставить. А ее и спрашивать не надо, сейчас лавиной обрушится очередной поток откровений, которые только сгустят краски, но совершенно не добавят конкретики.

Один глаз у Тамары слегка подергивался, и от этого выражение лица было каким-то тревожным. Или, скорее, внушающим тревогу.

– Здесь комнат много. До завтра искать будете. Я вам его любимую комнату покажу.

Замечательно. А она что, знает, что именно он ищет? Проницательная, однако, консьержка.

Любимой оказалась огромная темная спальня с низкой кроватью и чем-то вроде помоста перед ней. Тамара исчезла так же тихо, как появилась, оставив его одного в полупустом помещении.

Из мебели, которая могла что-то в себе содержать, здесь была только прикроватная тумбочка. Ему ничего не оставалось, кроме как подойти и открыть ее. В единственном ящике набор вещей был случайным, но вполне обыденным: открытая пачка презервативов, таблетки «Спазмалгон», пустой футляр от очков и две неподписанные кассеты формата MiniDV. Он положил их в карман пиджака, затем снова прошелся по всем комнатам и нашел еще несколько. Они валялись совершенно бесхозные, именно что валялись. Их никто специально не прятал. Вещь, для которой не придумано какое-то специальное место, хозяин бросал, куда придется, а Тамара, видимо, была не слишком озабочена вопросом систематизации, и перекладывала их так, чтобы не мешали: на книжную полку, на нижний ярус журнального столика. Одна нашлась даже в пустой, запылившейся вазе для фруктов.

– А где камера?

– Камера? Он ее, вообще-то, с собой забирал. Иногда тут оставлял. Но сейчас ее здесь нет.

– А что снимал-то?

– А я знаю? Все, вообще-то: ну, как друзья приезжают, как они тут сидят. Что все люди снимают, то и он снимал.

Домашнее видео, значит. Тамаре не было резона что-нибудь скрывать. Интересно станет, когда все это кончится. Скорее всего, Анна вскоре оправится окончательно и начнет приводить в порядок оставшуюся от мужа собственность. Этот дом, надо думать, она захочет продать. Вряд ли ей придет в голову приезжать сюда с Кирой по выходным. И вот тогда останется уважаемая Тамара без работы. Впрочем, это так, досужие рассуждения. Надо глянуть, что на этих кассетах. Скорее всего, у Анны есть камера. А если у нее нет, ребята из отделения найдут.

Такси, на котором он сюда приехал, ждало у въезда на территорию. Он хотел позвонить заказчице прямо из машины, но передумал. Уже войдя в свой гостиничный номер, набрал ее номер.

– Анна Федоровна, у вас есть камера?

– Нет, а что?

– Я тут на даче у вас побывал. Там много отснятых кассет.

– У Олега, может, и была. А я тут при чем?

Опять она в своем репертуаре.

– Мне надо их посмотреть. А для этого нужна камера. Я подумал, вдруг камера была вашим общим имуществом?

На другом конце провода послышался смешок.

– Иронизируете? Ладно. Камера у меня была, но сломалась. Чинить я ее не стала. И вообще, это не такая сложная задача – посмотреть, что на кассетах. Если вы интересуетесь моими предположениями, то я вам скажу – понятия не имею.

– А почему их раньше не изъяли? Сразу после убийства?

– Как почему? Я сразу сказала – кассеты с домашним видео. Не изъяли, и все. Я не хотела, чтобы люди из милиции смотрели эти кассеты. Вы меня понимаете?

Глава 18

Кравцов был фигурой не просто влиятельной, а архивлиятельной. Он вполне мог стать номером «один», но, справедливо рассудив, что в его положении дивидендов столько же, а проблем значительно меньше, вперед рваться не стал. Бессменный первый зам. Богатый человек, между прочим. И, как следует из полученной от Аида информации, потенциальный сектант-убийца.

Ордер был выписан. Подгурский практически смирился с неминуемым скандалом.

– И что вы скажете, когда явитесь к нему? – Он задавал этот вопрос уже много раз. Вразумительного ответа так и не получил. Панюшкин молчал. Алевтина что-то мямлила про высокие технологии.

– Скандал будет, будет скандал! – это звучало, как заклинание. И было очень похоже на правду.

Решили пойти втроем: Панюшкин, Алька и системный администратор из управления.

– Зачем такая представительная делегация? Вы мне можете объяснить? – бушевал Подгурский. Ему почему-то казалось, что чем меньше народу ввалится в дом к влиятельному чиновнику, тем менее наглым будет казаться это вторжение. В глубине души Алевтина была с ним согласна, но при мысли, что фактически кульминационный момент расследования (а она рассматривала визит к Кравцову именно так) пройдет без ее участия, девушку охватывало плохо контролируемое бешенство. В конце концов, это ее дело – и вот такой оборот! Ну, уж нет! Скандал все равно будет. Два или три человека к нему придут – не имеет никакого значения.

Подгурский готов был вырвать остатки волос.

– Может, лучше сначала ему позвонить? Подготовить как-то?.. – Панюшкин, по природе склонный к полумерам, высказал предположение и сразу понял, насколько он не прав.

– Послушай меня, лейтенант! Ты зачем меня в эту историю втягиваешь? Ты сам-то веришь в эти ваши IQ-адреса чертовы и вообще!..

– IP, – пискнула Алевтина.

– А ты, вообще, молчи!

От такой наглости у нее перехватило дыхание. Настолько, что она даже ничего не ответила, и Подгурский продолжил «промывку мозгов»:

– Меня не интересует, как там называется вся эта чертовщина, из-за которой мы можем влететь в поганую историю. Меня интересует, насколько ты сам, Сережа, во все это веришь?! Ты действительно думаешь, что Кравцов имеет какое-то отношение к этим убийствам? Если да, то никаких звонков, просто берешь ордер и идешь к нему. Проверяешь компьютер, и дальше – по обстоятельствам. А если нет, если ты сомневаешься, то никакой звонок, в принципе, не поможет. В это вообще ввязываться не следует. Ты меня понял?! Тут нужно принять решение: да или нет! Уверен или не уверен! В твоем возрасте это надо уметь делать.

Разнос при посторонних (а Алевтина, как ни крути, была посторонней) мог кого угодно вывести из себя. Панюшкин буркнул что-то, отдаленно похожее на «да», и вышел из кабинета. Алевтина собралась было за ним, но Подгурский остановил ее:

– Извини! Тут, понимаешь, ничего личного, просто…

– Да я понимаю, понимаю!

– Очень хорошо. И еще, я надеюсь, ты также понимаешь, что тебе к Кравцову ходить не надо. Опять же, ничего личного, просто это будет выглядеть… Как цирк это будет выглядеть. Понимаешь?

– Ах, ци-ирк?!

Это было уже слишком.

– Хорошо. Цирк. Я вас поняла. До свиданья. – Она взяла себя в руки и, уходя, закрыла дверь нарочито тихо, что никто и в страшном сне не заподозрил, в каком она бешенстве. Выйдя на улицу, задумалась, что делать: ловить машину и ехать в гостиницу, собрать вещи и сразу на вокзал, подальше от динозавров, которые путают IP и IQ и не верят в ее, Алечкин, интеллектуальный потенциал, или все-таки дождаться Турецкого? Все решил телефонный звонок.

У Панюшкина было счастливое свойство характера – он редко злился, а если и злился, то скорее конструктивно. Собственно, после такой сцены можно было и разозлиться. Он и злился, но на себя.

Да и не было здесь ничего особенного. По крайней мере, сисадмин Вовка был в этом уверен:

– Слушай, чего ты паришься? Это вполне штатная ситуация. Меня, например, совершенно не волнует, кем работает этот тип. Да хоть президентом. Система указывает на его компьютер. Может, это, конечно, подстава, но если мы к нему не пойдем, мы этого не выясним. Ну, извинимся, в конце концов!

Полцарства за такое легкое отношение к жизни! Вовке все нипочем, кроме железок! К тому моменту, когда служебная машина выруливала на фешенебельную улицу, застроенную далеко отстоящими друг от друга особняками, Панюшкин уже успел взять себя в руки. Вовка прав. В крайнем случае, всегда можно извиниться. Сказать, что, мол, недоразумение вышло. И вообще, что ж, они должны наплевать на одну из рабочих версий только потому, что туда оказался впутан чиновник? Это тогда не расследование, а черт знает что! Панюшкин набрал воздуха в легкие, подошел к воротам и позвонил.

Ответил, как того и следовало ожидать, охранник. После некоторого замешательства и неизбежного размахивания «ксивами» они прошли на территорию. На крыльце показалась знакомая по репортажам местного телеканала полная приземистая фигура. Он был в вельветовых брюках и свитере. Нормальный такой лысый дядька в очках с почти невидимой оправой. На маньяка-убийцу не похож. Панюшкин подумал, что это, пожалуй, самая идиотская ситуация в его жизни с тех самых пор, как он в детстве попытался проехать зайцем в троллейбусе и был пойман контролером. Зато Вовка, похоже, ни чуть не смущался, разглядывая хозяина дома с бесцеремонным любопытством.

Сам себе удивляясь, лейтенант довольно толково и связно объяснил цель визита. Реакция собеседника его удивила еще больше. Не выказав ни малейших признаков возмущения, Кравцов расхохотался.

– Какой, вы говорите, адрес? Ничего не понимаю, ребята! Я вам честно признаюсь: знаю, как компьютер включить, и знаю, как выключить. И не смотрите на меня так – на работе все, что надо, делает секретарь, а дома я к компьютеру не подхожу: это собственность сына. Зачем мне оно надо? Ну, еще жена почту проверяет, но вы же не думаете, что она будет что-то писать на этом, как его, форуме, как вы говорите, сатанистов? Кстати, если уж заговорили о семье. Может, в дом пройдете, познакомитесь, чаю попьете? Надо видеть лица своих подозреваемых!

Панюшкин был готов сквозь землю провалиться. Даже Вовке, похоже, стало не по себе. Они проследовали за Кравцовым и оказались в огромном зале. Без преувеличения. Назвать по-другому кухню-столовую-гостиную с потолками высотой в два этажа язык не поворачивался. Вечерний тусклый свет лился из огромных окон. Много стекла и блестящих поверхностей, но все равно почему-то уютно.

– Ну, так как? Чай или кофе?

Панюшкин кожей чувствовал, как градус нелепости повышается. Как прикажете себя с ним вести? Но Вовка упорно гнул свою линию.

– Спасибо, конечно, но я бы лучше на вашу машину взглянул.

– На машину? Она-то тут при чем?

– Извините. Я компьютер имею в виду.

– А-а… Ну, как хотите. Пойдемте тогда на второй этаж.

Гладкие скользкие ступени. Как же они тут ходят, и до сих пор шеи себе не переломали? Кравцов, похоже, угадал эти мысли.

– Да уж. Тяжело здесь. Когда проект утверждали, мы так увлеклись эстетикой, что не подумали, как, собственно, передвигаться будем. И еще один пролет. Компьютер в детской.

В огромной, залитой светом двухъярусной комнате можно было устраивать футбольный матч. «Ничего себе, детская! Повезло ребенку!» – подумал Панюшкин. Впрочем, ребенок уже давно таковым не был. За компьютером – а где ж ему еще быть? – сидел парень на вид лет пятнадцати. Как потом выяснилось, ему столько и было.

– Илюша, к тебе гости!

«Хорошее чувство юмора», – еле слышно шепнул Вовка.

Мальчик поднял голову, и эстет-Панюшкин вздрогнул. «Красиво. Очень красиво», – так думают о произведении искусства, а не о нашкодившем подростке. А он и был произведением искусства. И, что самое интересное, прекрасно об этом знал. Благородное высокомерие было в посадке головы, во взгляде, в жесте, которым он взъерошил волосы у себя на затылке. Толстяк-папаша им гордится. Он гордится своим домом, своей машиной, часами. Дизайнерскими костюмами, в которых появляется на публике, наверное, уже нет, – это как-то мелковато для его положения. А вот мальчик, он, безусловно, подпадает под категорию дорогих, изысканных аксессуаров.

Вовка прошел вперед.

– Мы скорее не к тебе, а к твоему компьютеру. Позволь, я кое-что посмотрю?

Мальчик еще раз вопросительно взглянул на отца, тот кивнул. Вовке хватило двух минут.

– Ошибки нет никакой. IP совпадает.

Панюшкин похолодел. Вот, значит, как. Кравцов нахмурился.

– И что вы хотите этим сказать?

– Только то, что с вашего компьютера незадолго до совершения убийств у водохранилища кто-то действительно заходил на сайт «Темный чертог» и задавал на форуме вопросы о ритуальных жертвоприношениях.

– И что, собственно, из этого следует?

– А ничего! – Мальчик в первый раз заговорил. – Абсолютно ничего. Вы что, всерьез полагаете, что это что-то значит? Да, я заходил на этот форум. Ну, так мало ли куда я заходил. Вы посмотрите по журналу – там много чего интересного. Вчера, например, был на гей-форуме. А сегодня с большим интересом сидел на сайте любителей швейцарских овчарок. Но у меня собака другой породы, и мне нравятся девушки. Я просто интересуюсь жизнью во всех ее проявлениях.

«Да уж, за словом в карман не полезет!» – Панюшкин улыбнулся.

– Хорошо. Извини, что мы тебя оторвали от изучения жизни. Можешь продолжать. Да, я думаю, ты уже стал специалистом в этих сферах. Если у меня возникнут вопросы, я к тебе обращусь.

– Нет проблем, – мальчишка снова уткнулся в экран.

Отец удовлетворенно хмыкнул и захлопнул дверь. По его лицу не было понятно, какое впечатление оставил этот разговор. Не может быть, чтобы он совсем, ну, совсем не рассердился на маленького бездельника, который черт знает где в Интернете шарит. Тем не менее, Кравцов и бровью не повел.

– Вы удовлетворены?

– Пожалуй, да. Задача была простая – выяснить, с какого компьютера было отправлено сообщение. Мы это сделали. Спасибо.

По лестнице спускались молча. Панюшкин еще раз извинился за беспокойство – уже перед Кравцовым. Вовка не сказал ни слова. Заговорили они уже на улице.

– Знаешь, перефразируя мой любимый анекдот, и ложки не нашлись, и осадок остался.

– Не то слово – осадок. – Вовка поежился от внезапного холода. Впрочем, почему внезапного – было полдесятого. – Не знаю, есть ли какая-то связь между этим сообщением и девчонками, но что-то тут неладно. Уж больно языкастый этот мальчишка. Тебе не показалось?

Глава 19

Все-таки она позвонила. Наступил тот момент, когда стало ясно, что самостоятельные «телодвижения» будут не к месту. И вообще, она чувствовала себя обиженной. Алевтина, конечно, догадывалась, что и без того раздраженный Турецкий вряд ли ее пожалеет и по головке погладит, но все же… Хотелось понять, как реагировать на всю эту историю.

А какими, собственно, словами все это можно описать? На что жаловаться? Во-первых, по-хорошему, жаловаться вообще не надо. Сашенька этого не любит. Во-вторых, что конкретно произошло? Ну, нахамил ей слегка старик Подгурский, но ведь это все, что называется, «лирика». Дальше… Не взяли ее к Кравцову. Но ведь правда: баба с возу… да и вообще, какое отношение она, объективно говоря, имеет к этому делу? Обрушилась не далее как сегодня утром: «Здравствуйте! Меня зовут Алевтина, я сотрудник агентства «Глория». – Чего-чего?» Ладно, разобрались, спасибо Сашеньке и его ангельскому терпению. К делу подключили. Но права-то, как ни крути, птичьи… А все равно обидно!

Турецкий встретил ее в фойе гостиницы и буквально не дал раскрыть рта.

– Аля, через полчаса Панюшкин принесет камеру. У них там есть какая-то, они на нее следственные эксперименты снимают.

– А зачем тебе камера? При чем тут вообще камера?

– У Смородского был, скажем так, бордель личного пользования за городом. Я там сегодня побывал. Обнаружил довольно много отснятых кассет. Не думаю, что там какой-то компромат. Иначе бы он их прятал, по крайней мере. Но есть у меня ощущение, что надо очень внимательно просмотреть эти записи. Там может быть что-то. Значит, сейчас приедет Сережа, ты сядешь в номере – там есть телевизор. Подключим к нему камеру, и ты будешь смотреть во все глаза и отмечать все, что тебе покажется подозрительным. А я поговорю с Сережей, он сказал, что у него что-то новое по тем убийствам на водохранилище.

– Вот и я об этом! – Буквально захлебываясь от переизбытка эмоций, она все-таки поведала, не стесняясь в выражениях, всю хронику прошедшего дня, закончив отвратительной, по ее мнению, сценой в кабинете Подгурского. – И что ты на это скажешь? Как все это называется?

– Да никак не называется! Он прав на все сто!

Это звучало, как чистой воды предательство.

– Как это – прав?! Да ты сам сказал…

– А что я должен был сказать, по-твоему? Милая моя, Алечка! Я очень рад тебя здесь видеть, пойми! И ты можешь принести реальную пользу. Но от твоей активности мне иногда хочется спрятаться куда-нибудь подальше!

Вот тебе на! Она молча уставилась на свои ногти, разглядывая уже облупившиеся кое-где узоры. Маникюр надо бы обновить. В Москву, в Москву! И чем быстрее, тем лучше! Она уже видела, как, вежливо и сдержанно, – а как же иначе? – дослушав его ироничный спич, встанет и спокойно выйдет. И поедет на вокзал, и уедет, и в «Глорию» не вернется! Потому что так нельзя!

– Нет, ну, правда. Я тебя приезжать не просил, будем уж откровенны. Но раз уж ты здесь, я решил извлечь из этого максимальную пользу. Но ты мне мешаешь это сделать – своими девичьими амбициями. Именно так. У меня другого названия этому нет.

Заплакать – не заплакать? Нет, плакать нельзя. Хотя очень хочется. Обидно очень. Она поджала губы и с ногтей переключилась на скатерть. Узоры на ней были аляповатые, можно сказать, пошлые. Но какое все это имеет значение?!

– К Смородской мне нельзя было ехать с тобой. Она и так не в себе. А на тебя может быть вообще непредсказуемая реакция. И не смотри на меня так! А то ты сама не понимаешь! Она и так напряжена и никому не доверяет, а уж женщинам – и подавно. Женщины женщинам, как я заметил, вообще не доверяют.

– А я заметила, что женщинам никто не доверяет, – выдавила из себя Алевтина.

– Это ты про Подгурского? Там вообще своя история. Нужно быть деликатнее и хоть чуть-чуть видеть людей вокруг. У них тяжелое дело, которое грозит превратиться в «висяк». В это время появляюсь я с вариацией на тему «богатые тоже плачут». И хорошо еще, что у меня есть Костина рекомендация, потому что в любом другом случае возникла бы вполне логичная ревность и никакой помощи мы бы не увидели. Далее: меня просят чисто по-человечески сходить с молодым парнем и глянуть свежим взглядом на подозреваемого – назовем его так. Я что мог, то сделал, а дальше их нужно оставить в покое и не лезть не в свое дело. Не в свое, Алечка, ты меня понимаешь! Если еще раз попросят о помощи, тогда ладно. И потом, ты что, сама не заметила, что у Сережи ситуация не простая? Отвечает за расследование, между прочим, он.

– Да, конечно! А на ордере я настаивала! Как будто мне больше всех надо!

– Вот именно! Я тебя об этом и хотел спросить: тебе что, больше всех надо? Между прочим, он – Сережа, я имею в виду, – сейчас приедет с камерой и, чует мое сердце, на шею к тебе не кинется. Потому что ты оказалась свидетелем очень неприятной для него сцены. Так что ты будь к этому готова. Не «выступай», спокойно возьми камеру и иди смотреть материал. Очень внимательно! А что дальше – посмотрим.

Алевтина смиренно пожала плечами. Уезжать она уже раздумала.

«Замечательная перспектива! Весь вечер смотреть домашнее видео провинциального толстосума! Докатилась!»

Глава 20

Хитрый серый кардинал Кравцов был не лишен простых человеческих слабостей. Он был падок на лесть – более или менее изобретательную, конечно. Подчас злоупотреблял властью, сосредоточенной в его руках, – значительной в местных масштабах. Но не больше чем кто-либо иной на его месте. Орал на подчиненных и никогда за это не извинялся. Зато быстро отходил. Выпивал иногда, но немного. Он умел держать себя в руках. Изменял жене, но скорее из соображений поддержания своего престижа в собственных глазах. Придумал себе недавно изысканное увлечение – начал коллекционировать земские марки. Но, что называется, без фанатизма. Его единственной прочной и, пожалуй, страстной привязанностью был пятнадцатилетний сын. Шесть лет назад родилась еще дочка, но ее появление не стало большим событием в жизни Кравцова. То есть, он ее любил, конечно, но просто потому, что так положено – любить своих детей, тратить на них деньги, ходить в зоопарк, в цирк… Ну, куда еще? В кукольный театр, например. Так поступают все приличные люди, а Кравцов, как ни крути, был человеком приличным. В свое время, когда родился Илья, Кравцов-старший тоже не особенно впечатлился появлением в своей жизни писклявого детеныша. Но Илья его покорил. Он с самого начала был необыкновенным ребенком. Да-да, и это говорили все – от патронажной сестры и няни до его приятелей, которые – было видно – восхищались искренне, не без зависти. Так восхищаются новым удачным приобретением ближнего своего.

Кравцов был склонен к рефлексии. Иногда, глядя на своего ладного, красивого мальчика, который – непонятно в кого – был всегда на голову выше своих сверстников, ловчее, быстрее, сильнее, успешнее в учебе – и это без всяких чрезмерных усилий со стороны родителей, – отец спрашивал себя: а что, если бы Илюша рос маленьким, болезненным, робким или, чего доброго, некрасивым, как, например, сын Кости Остапенко, начальника городского СЭСа? Любил бы он его тогда? Что за вопрос! Конечно, любил бы, но не так. Не так, потому что основой этой любви была возможность гордиться.

Эта история с каким-то безумным сайтом заставила его нахмуриться, но поначалу не слишком серьезно. Он даже не планировал устроить разнос ребятам из ГУВД. Ясно было – мелкие сошки зарвались, горят парни на работе. Совсем, видать, не соображают, что делают. Но хорошо, что быстро сориентировались. Жалко на таких силы тратить, да и настроение, в принцип, хорошее. В общем, повезло пацанам.

Проводив незваных гостей, Кравцов плеснул себе немного «Талискера», постоял на пороге, подышал свежим воздухом и решил все-таки снова подняться к сыну.

– Ты можешь мне объяснить, что это было? – Кравцов, когда надо, умел удержать строгую интонацию даже со своим любимцем.

Илья развернулся на девяносто градусов и сел прямо перед отцом. Он знал, что тот не потерпит разговоров «без отрыва от производства» – уткнувшись в компьютер, отвечая на вопросы с опозданием в полминуты. Так Илья разговаривал со всеми, кроме него. Это было уважение. Или страх. Или осознание своей зависимости от этого человека. В любом случае, он смотрел прямо и отвечал быстро.

– Да ничего особенного. Сидел в Интернете. Сам не помню, как набрел на этот сайт для городских сумасшедших. Задал какой-то дурацкий вопрос в форуме и сразу о нем забыл. Ерунда какая-то. Но они – ну, менты – это быстро поняли, по-моему?

В общем, тут придраться было не к чему. Был бы другой ребенок, троечник какой-нибудь, можно было бы сказать: «Какого черта ты, вместо занятий, непонятно где в Интернете шаришь?» Но не тот случай. Уже давно известно, что будет золотая медаль, причем играючи. Одноклассникам родители нанимают репетиторов по всем мыслимым предметам, и все без толку. А здесь блестящие успехи без видимых усилий. И как можно что-то сказать? В свободное от учебы время человек волен делать все, что ему заблагорассудится и что не противоречит УК РФ. Да, вот последняя ремарка оказалась важной. А впрочем, это все надуманные поводы для беспокойства.

Внезапно ему стало холодно. Какая мерзкая мысль – а может, это все специально? Может, кто-то намеренно «копает» под него, Кравцова-старшего? Конечно, лучше способа не придумать! Бьют по самому больному месту: все знают, как он относится к ребенку. Чьих же рук это дело? Нет, все-таки надо позвонить завтра в управление и выяснить, кто все это придумал! Нельзя расслабляться. Нельзя видеть в том, что происходит, только то, что происходит. Всегда и во всем нужно искать подтекст. Двойное дно. Он всю жизнь следовал этому правилу, и оно его не раз выручало. Ладно, завтра поглядим, кто это там чересчур «активничает».

– Хорошо. Не бери в голову.

Он собрался уже было уходить, но решил воспользоваться случаем и еще немного поговорить с сыном. Такие моменты выдавались нечасто. Во-первых, Кравцов был всегда занят. Это нормально. Все отцы, как правило, заняты. А во-вторых, Илья несколько обескураживал его своим совершенством. В глубине души он уже начинал побаиваться этого холодного, острого на язык подростка. Илья был всегда с ним безупречно вежлив и послушен, но в их разговорах – по крайней мере, в последние несколько лет (Кравцов не мог ясно вспомнить, когда именно это началось) – чувствовалась некоторая отстраненность. И потому постепенно общение свелось к минимуму. Он этого не хотел, но так получалось. Обоюдных претензий нет, так о чем тогда разговаривать? Вроде, не о чем, но иногда хочется. Вот как, например, сейчас.

– Как в школе?

– Нормально.

– Как Денис? – Это была высшая степень заинтересованности. Он помнил, как зовут Илюшиного лучшего друга – вечно насупленного сына «химички».

– Хорошо. Очень хорошо. Разряд недавно по стрельбе получил. – Илья прекрасно понимал, что отцу совершенно наплевать на Дениса, его успехи или неуспехи, но односложные ответы звучали бы непочтительно. Неприлично.

– Вот как… – Что еще сказать, Кравцов не знал. – А как эта девочка?

– Какая конкретно?

Отец понимающе засмеялся.

– Ну, эта, дочка замдиректора с кабельного.

– А, Вика! Хорошо. А как еще может быть?!

Было ясно, что подробности не последуют, да они и не очень-то были нужны. Кравцов провел рукой по темно-русым волосам сына и вышел из комнаты.

Все-таки история нехорошая. Как бы то ни было, с этим надо что-то делать. Хорошо, мозги прочистить им не помешает. Но поможет ли это? Если вся эта бредовая история – случайность, причиной которой излишнее служебное рвение и глупость мелких «ментовских» сошек, – это один вариант. Довольно простой. Но даже в этом случае Кравцов, уже изрядно «накрутивший» себя, отказался от своего первоначального миролюбивого намерения спустить все на тормозах. В конце концов, надо им напомнить, кто есть кто. Чтоб не теряли, так сказать, почвы под ногами. А уж если он прав в своих худших подозрениях, то дело приобретает совсем другой оборот. Кто?! Кто «копает»?! Да кто угодно. На данный момент личность врага не так уж важна. Надо как-то решить вопрос с Ильей. Раз они – эти неведомые злоумышленники – решили действовать таким гадким и подлым образом, значит, они на этом не остановятся. Мало ли, что еще можно придумать? Да и эта затея на самом деле выглядела чистым сюрреализмом. Какие-то сектанты – дьяволопоклонники, кровавые убийства. Какое отношение может иметь ко всему этому он, уважаемый человек? Или его сын? Разумеется, всерьез эту идею никто воспринять не мог. На что они вообще рассчитывали? Это же провокация! Чистой воды провокация! Как же эта мысль не пришла ему в голову сразу? Нельзя расслабляться ни на минуту! И уж точно можно сказать, что за одной провокацией обязательно последует другая. Ну, ничего, он их теперь встретит во всеоружии. В конце концов, и не с такими переплетами справлялись. Надо только выяснить, кто начал эту интригу. И самое главное – обезопасить тылы. Семья – вот куда они метят! Какой изощренный способ изгадить репутацию – через сына!

Кравцов добавил себе еще любимого напитка. Он сидел в своей огромной кухне-столовой-гостиной, не включая света. Видимость сохранялась только благодаря ночнику из муранского стекла, стоявшему в дальнем углу. Виски уже ударило в голову, и теория заговора заработала во все обороты. Он как-то уже забыл о том, что приходившие сотрудники милиции понятия не имели, кто является основным пользователем домашнего компьютера. Он же сам им об этом и сказал. Но все это уже не имело значения. Кравцов увлеченно занимался проработкой стратегии своего потенциального противника. Вот он, черный PR в действии. И главное, далеко еще до выборов. Рановато начинают. И почему он? Логично было бы начать с мэра. Очень замысловатые «подкопы», однако! Хотя, понятно. Это только начало. У них дальний прицел. Причина как раз в том, что до выборов далеко. Ясно – они хотят накалять обстановку постепенно, чтобы дойти до логического предела как раз к выборам. Хитро! Ой, как хитро! Ну, ничего. На каждую хитрость найдется другая хитрость, еще большая! Не первые выборы будут, и есть надежда, что не последние! Живы в памяти еще те времена, когда все так жили. Газетенки-однодневки с чудовищными небылицами появлялись в почтовых ящиках избирателей по всем мыслимым поводам, благо их было немало – в выборных органах в стране недостатка не было. Теперь все не так весело. Пожалуй, от души отплясаться и проявить всю свою творческую фантазию мастера поклепов и кровавых наветов могут теперь только на выборах главы города. Надо выяснить, кто это, и начать ответную игру. И сразу закрутить гайки еще сильнее. Конечно, стратегия будет зависеть от того, кто это. Вроде как, о своих политических амбициях никто в последнее время не заявлял. Что-то говорил в свое время покойный Смородский, даже интервью какие-то давал. Ну, так это когда было! Кроме того, его уже отправили в мир иной. Вот уж на него искать компромат – одно удовольствие было бы, да не придется. Кого же он так достал, этот без пяти минут харизматичный политический деятель? Недоброжелателей у Смородского было много. Кравцов и себя самого не причислял к поклонникам многочисленных деловых талантов покойного, но ненавидеть Смородского до такой степени?! Такие страсти не по местным масштабам. Ладно, может, и по местным, но не для данного конкретного временного отрезка…

Кравцов почувствовал, что отвлекается от магистральной темы: что делать с Ильей? Одним глотком допил остатки виски и снова поднялся на второй этаж, теперь уже в свою собственную спальню.

Люда читала. Обычно в это время она уже спала – типичный жаворонок. Они никогда не совпадали в том, что касается режима. На самом деле, это было самое большое противоречие. В остальном они жили синхронно. За семнадцать лет совместной жизни мысль о возможном разводе не возникла ни разу. Все делали вместе, по взаимному согласию и обоюдному стремлению. Они даже охладели друг к другу одновременно. Может быть, именно поэтому эта стадия совместной жизни, такая мучительная и болезненная для других, в их семье прошла легко и почти незаметно. Хуже бывает, когда у одного помидоры уже «завяли», а второй еще что-то хочет, на что-то надеется. Впрочем, в их ситуации помидоры, видимо, никогда и не «расцветали». Было, конечно, поначалу увлечение, некая игра во влюбленность. Однако для молодого, но не слишком-то горячего уже тогда Кравцова дочка научного руководителя была скорее престижным аксессуаром, высотой, которую должен взять сын матери-одиночки, кассирши, чтобы еще раз доказать свою состоятельность. Умница Люда это понимала. Но про себя решила – «перспективный». И оказалась права, как показали все последующие события.

С годами они стали друзьями. Это была крепкая дружба, основанная на том удобстве, которое они обеспечивали друг другу. На умении это удобство ценить и беречь.

– Не спишь?

– Да. И со мной случается. – Она отложила книгу в строну. Это был какой-то бульварный роман, но по-английски. Кстати, вот это всегда вызвало у Кравцова неподдельное уважение. Дисциплинированная, плоть от плоти его свекра – недюжинного специалиста по теории плановой экономики.

– Милиция приходила.

– Я знаю.

Она слышала, как пришли какие-то люди. Очень поздно, они никого не ждали. Поднялись наверх. Потом быстро ушли. Пока он потягивал «Талискер» в полутемной кухне, она уже успела сходить к Илье и выяснить подробности неожиданного визита.

– И как тебе это нравится?

– Мне это совсем не нравится, если хочешь знать мое мнение. И, в первую очередь, мне не нравится, что он неизвестно чем занимается, вместо того чтобы учится!

– Ну, не вместо! – Кравцов улыбнулся. Люда всегда была матерью строгой, нежностями никого не баловала – ни Илью, ни маленькую дочку. Ей все мало! Учителя не нахвалятся, а ей все мало!

– Ты его разбаловал, вот что я тебе скажу!

– Я? Когда я мог это сделать? Меня и дома-то не бывает!

– А у тебя даже на расстоянии получилось внушить ему мысль о собственной исключительности. И еще уверенность в том, что главная инстанция для него – это ты. Он меня ни во что не ставит!

– А я тебе скажу, что он и меня ни во что… То есть нет, так, конечно, нельзя сказать, но как-то мне в последнее время кажется, что и я для него – небольшой авторитет.

– Замечательно! И ты так спокойно об этом говоришь? – Люда злилась, но делала это своеобразно. Если бы он не знал ее так хорошо, то мог бы подумать, что она над всем этим смеется.

– А что я должен делать! Я тебе всегда говорил, что он необычный мальчик. Да, несколько заносчивый. Да, слишком самостоятельный. Но очень способный. Я бы даже сказал, талантливый!

Люда скептически фыркнула, но перебивать не стала.

– Знаешь, это напоминает анекдот: мама, зачем ты меня учила ходить и говорить, если ты хочешь, чтобы я сидел и молчал!

Тут она не выдержала и расхохоталась.

– Тебя послушать, так тот факт, что он от нечего делать набрел на сайт каких-то моральных уродов и наследил там, – наилучшее проявление его таланта и самостоятельности! Да это просто смешно! Ты с ним говорил? Я знаю, что говорил. Эффекта ноль. Самоуверенный маленький наглец, убежденный, что он всегда прав.

Одутловатое лицо чиновника пошло красными пятнами. Жена поняла, что хватила через край. В какой-то момент Люда пришла к выводу, что если ее не слишком горячий Кравцов кого и любит, так это сына. Ее эта «замкнутая система» вполне устраивала. По крайней мере, были какие-то гарантии, что эмоциональный, а может быть, и материальный, как зачастую случалось, поток не уйдет на сторону. Даже при их отношениях, в которых не было места глупой ревности, ей было бы не слишком приятно, если бы он действительно полюбил другую женщину. Вообще-то она поначалу сомневалась, что он способен на такие чувства, но его поведение доказывало обратное. Про себя она всегда иронизировала над таким чрезмерным чадолюбием, будучи убеждена, что до добра оно не доведет. Так и случилось. Он же ему все спускает! Это уже за гранью добра и зла! На мальчишку никакой управы нет!

– Успокойся! С ним действительно надо серьезно поговорить. Уж, пожалуйста, объясни ему убедительно, как ты умеешь, что на нем лежит большая ответственность. За твою репутацию, между прочим. И этот сайт – это просто цветочки по сравнению с тем, что может быть. А уж когда выборы начнутся, тогда, страшно подумать, что начнется! Они же за любую мелочь ухватятся!

Умница Люда! Какая же она умница! Немного успокоившись, он все ей рассказал – все свои мысли, которые донимали его на темной пустой кухне. Очевидно, что все это чьи-то происки. Прийти к ним в дом по поводу каких-то убийств! В каком страшном сне эта идея пришла тому лейтенанту? Как его фамилия-то? Забыл… Да не в этом дело! И не в Илье тоже! Просто кому-то надо поставить его в идиотское положение, это совершенно ясно! И сейчас оно пойдет по нарастающей, а к выборам только усилится – тут она совершенно права. А Илья, он ничего страшного не делал. Он не говорит, что так и надо – сидеть на сайтах для морально неустойчивых дебилов, но это ведь не преступление, в конце концов. Ну, занесло мальчика немного. Он же всего лишь мальчик!

– Вот и я об этом, – сухо и спокойно сказала женщина. – Мальчик. И его нужно воспитывать. Пока не поздно. Впрочем, по-моему, уже поздно.

Кравцов молча листал ее английскую книжку. Ни черта в ней не понимал. Людочка умница. Баба, конечно, но все равно умница.

– Слушай, а может, отправить его куда-нибудь? Ну, учиться заграницу, я имею в виду? У него такой возраст – все равно будет делать какие-нибудь глупости, а нам оно надо? Так уж пусть делает их не здесь.

Кравцов обреченно вздохнул.

Глава 21

Девицы визжали. Их было три. Две пергидрольные блондинки и одна шатенка, более или менее натурального вида. Практически голые. «Матушки, да им же лет по семнадцать, не больше!» – Алевтина всплеснула руками. Вот такое домашнее видео! Как банально! Как старо! Всего лишь оргия. И это то самое зло, которое не избегнет наказания? Тут все на это так активно намекают, и что? Они тут все святые, что ли? Ну, девицы. И ладно. Хорошо, что не парни. Ну, молоденькие, почти школьницы. Так радоваться надо, не из детского сада. Ну, да, количество участников мероприятия тянет на «групповуху». Ну, так кого же этим нынче можно удивить? Алевтина искренне недоумевала.

Кроме девиц в кадре присутствовали: полный мужчина, похожий на бульдога («Смородский собственной персоной», – догадалась Алевтина), мужчина высокий, бритый («Экий импозантный тип!»), две шестерки лет по двадцать пять («Видно, что шестерки») и еще один деятель необъятных размеров с бабьим лицом и высоким голосом. («Да уж, компания эротоманов!»)

Алевтине было скучно. Она смотрела уже третью кассету. Первую целиком занимали съемки довольно невинной гулянки вокруг мангала. То есть, все присутствующие были, конечно, изрядно пьяны, но это ж не криминал! И девицы там были, тоже пьяные, но одетые. Довольно развязные, между прочим. Но, глядя на них, вовсе не казалось, что их кто-то принуждал к присутствию в столь сомнительной компании и распитию спиртных напитков в неограниченном количестве. А раз все по собственному желанию, то к ситуации нет абсолютно никаких претензий. Просто пьянка «папиков» с девочками. Скучно, конечно, на это смотреть. Да и противно порядком, но бури негодования у нее это зрелище не вызвало. «Наверное, я испорченная», – решила Алевтина.

На второй кассете была совсем тоска зеленая. Кто-то из участников действа, у которого наутро похмелье, видимо, было меньше, чем у других, решил поиздеваться над собратьями по несчастью и устроил на кухне засаду с камерой, снимая каждого, кто выходил в едва запахнутом халате и шлепанцах и трясущимися руками доставал из холодильника бутылку минералки. Лица по большей части были совсем не одухотворенные. Однако и в этом случае Алевтина не решилась осудить ближних – в конце концов, после таких возлияний кто угодно будет выглядеть неважно.

Кошмар! И это та самая «оперативная работа», за которой она ехала? Хорошо, предположим, не только за ней, но и просто… Просто… Нет, лучше об этом не думать. Так много до чего додуматься можно. Но работенка, конечно, оказалась «аховая». Алевтина вздрогнула, вспомнив, как она три часа назад мучилась, судорожно соображая, в какие отверстия на задней панели телевизора нужно воткнуть этот злосчастный провод от камеры. И никто, никто не пришел на помощь! Впрочем, она и не просила! Просто надеялась, что Сашенька сам догадается, как ей тут несладко с этими проводочками-шнурочками, и спасет ее. Но нет! Он оставил ее одну в гостиничном номере с допотопной одноматричной камерой и кучей этих дурацких кассет с домашним порно. Да, да! Именно с ним! Потому что на третьей кассете именно оно и было. Не слишком жесткое, правда.

Девицы сначала визжали просто так. Но потом появилась причина, которая кого угодно заставит издавать такие звуки. «Ой, гадость-то какая!» – подумала испорченная современным обществом и порочной массовой культурой московская девушка. Самое смешное, что Смородский все это даже не прятал! Саша говорит, что все эти кассеты были просто разбросаны по дому. Смотри – не хочу! Совсем мужик ничего не боялся! Ни стыда, ни совести! А Панюшкин говорил ей, что это была известная в городе личность, не без политических амбиций, между прочим. Какие уж тут могут быть амбиции?! Или он людей совсем за лохов держал?

В общем, эти козлы играли «в собачку». Одна из блондинок в ошейнике шлепала на четвереньках, гавкала и выполняла команды, которые с интонациями заправского кинолога выдавал жирный персонаж. Смородский смеялся. Видно было, что все это безобразие его крайне забавляет. Девица подползла к нему, и начала тереться белобрысой головой о брючину. «Хорошая собачка, послушная!» – по голосу Смородского чувствовалось, что он то ли набрался до чертиков, то ли еще чего похуже. Тут решил проявить активность бритый мужик. Он выказал недовольство поведением двух оставшихся девиц. Мол, эта собачка послушная, ручная, а те дикие. Его рука отправилась куда-то за пределы кадра и извлекла оттуда некий предмет, который при ближайшем рассмотрении оказался всего-навсего плетью. И давай охаживать двух «непослушных» псинок. А те давай визжать, кататься по полу и изображать раскаяние. Хлестал он, по всему видно, всерьез, по-взрослому. Так что и раскаяние, видимо, было совсем не шуточное. Когда одна из якобы непослушных девиц, укрощенная и покорная, подползла к бритому и начала лизать ему ботинок, Алевтина не выдержала и выключила.

Экая мерзость! И главное, по ее личному мнению, эта пакость ни на миллиметр не приближала их к разгадке. Ну, извращенец. Ну, дружки у него извращенцы! И что? За это, вроде бы, сейчас не убивают. Кому же оказался нужен этот старый козел?!

Ладно, Саша сказал: «Смотреть внимательно». Значит, надо собраться с силами и смотреть. Такова ее тяжкая «оперативная» доля. Алевтина раздраженно взъерошила шевелюру и снова нажала на «PLAY».

Глава 22

Пальцы стучали по клавишам со скоростью пулемета. Врожденная грамотность сказывается и здесь – ни одной ошибки или опечатки. Вопрос – ответ, ответ – вопрос. Казалось бы, проще созвониться, но за последние три года чат уже стал привычкой. Он, между прочим, «падонсковским» языком никогда не пользуется. Никаких «пасиб», «пысы» и прочих неудобочитаемых монстров, порожденных, по его глубокому убеждению, исключительно ленью. Неужели так тяжело написать «спасибо» или переключить шрифт и напечатать латинское «P.S.»? И, скорее всего, это оправдание для всех прочих орфографических ошибок, которые можно ляпать без зазрения совести, оправдываясь тем, что «это стиль такой». Да, с таким вот, с позволения сказать, «стилем» все равны: и зубрилы, которые учат, как проклятые, правила, и неисправимые бездари, для которых орфография родного языка навсегда останется недостижимой вершиной, и такие счастливцы, как он, которым все, и в том числе счастье писать без ошибок, дано просто так, по праву рождения. Ну, уж нет. Не бывать такому равенству! По крайней мере, в ближайшем окружении. Любая, даже самая красивая девочка, если напишет «чмоки» или «споки», пойдет далеко и очень надолго. Пока не научится писать правильно.

Сейчас его пальцы немного дрожали от возбуждения. Новости были слишком горячими, чтобы писать о них спокойно. Дэн на сообщение о ментах отреагировал на удивление кратко и невозмутимо. «Не парься», – написал он и внезапно исчез из чата минут на двадцать. Такое с ним часто бывает: мама попросит о чем-нибудь – мусор, например, вынести или полы помыть. Он без комментариев испаряется и, видимо, проделывает все эти хитрые маневры. Для Ильи это реалии другой планеты. Года два назад мать настояла, чтобы он сам убирал за собой постель, хотя вообще-то для этого существует горничная. Это была целая история. Отец возмутился, сказал, что приобретение лишних навыков – это просто потеря времени. Мать взъелась на ровном месте и настояла на своем. Ей, конечно, так и не удалось доказать, что умение натягивать простыню на кровати непременно пригодится ему в жизни, но она уперлась, и отец сдался. В мелочах она иногда побеждает.

Дэн появился. «Что значит «не парься»? – Я тебе говорю, не бери в голову. Состава преступления здесь не найти ни при какой погоде. Не суетись. (И много смайликов.) – А я и не суечусь. Просто обидно, что так глупо ошиблись. – Не «ошиблись», а «ошибся». Давай честно, это ты туда полез. (И еще много-много смайликов.)»

Дурацкие смайлики. Он их никогда не ставит. Все должно быть понятно – смех, издевка, ирония, грусть, негодование, восхищение – из текста. С этими смайликами можно просто-напросто научиться выражать свои мысли. И вообще, Дэн слегка зарвался. Только он позволяет себе так с ним разговаривать. Ему, конечно, многое можно, он друг, но все же…

«Не «полез», а написал». И все. Теперь его очередь исчезнуть. Минут эдак на тридцать. Он встал из-за компьютерного стола и поднялся на второй ярус своей огромной комнаты. Упал на кровать – единственный предмет мебели, стоявший там. Хотел почитать, но не стал включать свет. Просто лежал в темноте с открытыми глазами.

– Илья! – послышался отцовский голос. Опять? Что на этот раз? Он нехотя спустился и остановился на последней ступеньке лестницы.

– Ты спал?

– Нет, просто лежал – читал.

Он немного приврал. Просто так, ни для чего. Нельзя же сказать, что он просто валялся и думал. Сразу начнется: «О чем?» и прочие проявления неуместного интереса. Все равно придется врать. В любом случае.

– Мы тут с мамой обсудили то, что произошло…

«Очень хорошо. Обсудили они! Можно себе представить, какие соображения возникли по этому поводу у Люды. (Про себя Илья дано называл мать по имени.) Это становится интересным. И главное, на ночь глядя! Им что, заняться нечем, только ментов очумевших обсуждать?! Впрочем, да, им, наверное, действительно нечем».

Он уже спустился окончательно и занял свое место у компьютерного столика. Отец откинулся на софе у окна. В криво запахнутом халате и тапочках, взъерошенный. Почти смешной.

– Ты не хочешь уехать?

Вот тебе раз! Похоже, папаша не на шутку испугался. Как мало ему, оказалось, надо. Последовали долгие, нудные рассуждения о предстоящих выборах, подковерных играх, происках врагов, опасностях, подстерегающих на каждом шагу.

– Я отлично помню, ты сам хотел съездить на месяц-другой к Эле в Лондон. А там, глядишь, и придумаем что-нибудь с учебой. В конце концов, что тебе дает эта школа для умственно отсталых?!

С последним утверждением спорить было сложно. Свое мнение по поводу этой самой школы Илья не скрывал никогда. Мамаша как всегда гнула свою линию: «Ты жить где собираешься? Здесь? Так, значит, и учиться нужно здесь!» Она всегда была против как заграничного, так и домашнего обучения. Он давно уже хотел перейти на экстернат, и, между прочим, никто не сомневался, что у него получится, но Люда была против. Все долдонила про социализацию – слово-то какое! – и взаимоотношения с людьми. Причем она имела в виду элементарное умение нравиться, и ничего больше. И бесполезно было объяснять ей, что оно у него и так уже есть. Похоже, единственным человеком, не ставшим жертвой его обаяния, была его родная мать. Про себя Илья иронично называл это ее свойство «иммунитетом».

Эля – двоюродная сестра матери. Классная девица. Хотя, какая уж тут девица – младше Люды на десять лет, значит, ей тридцать семь уже. Но все равно классная. Давным-давно получила MBI в английской бизнес-школе, да так там и осталась. Съездить к Эле – это в принципе здорово. Он давно хотел, но Люда упиралась. Несколько раз они были там всей семьей, но одного она его отпускать не хотела. В чем дело? Она что, Эле не доверяет? Впрочем, Люда всегда придумывает какие-нибудь дурацкие запреты, когда надо и не надо. Просто ей скучно. Не работает уже со времен царя гороха, уже на стены от безделья лезет. Значит, предлагают ехать в Лондон? Очень хорошо.

– Не имеешь ничего против? Замечательно. На следующей неделе поедешь в Москву оформлять визу. А сейчас спать, пожалуйста, ложись.

Это ничего не значило, он сказал «спать», надо кивнуть и улыбнуться. А потом выйдет, и можно будет делать все, что угодно. Все равно проверять не будет. А почему он все еще сидит здесь?

Кравцов действительно как будто не торопился уходить.

– Что у тебя опять с мамой случилось? Она говорит, ты ей нахамил.

– Может быть. Смотря что считать хамством.

– Так нахамил или нет?

– Я считаю, что нет. Но все равно извинюсь. Завтра.

– Хорошо. Извинись, уж будь так любезен.

Кравцов поежился, как будто от холода. Но в комнате было тепло. Холодным был сын. Конечно, он извинится. И совершенно не факт, что он действительно надерзил, просто поговорил, наверное, как он умеет, с ледяным безразличием в голосе. Этого хватило. Иногда Кравцов думал: «Хоть бы он влюбился по-настоящему!» Должно же хоть что-то его встряхнуть, растопить? Да, ему определенно пошла бы на пользу неразделенная любовь. Чтоб помучился чуть-чуть, как все нормальные люди. Но только немного, и чтобы все хорошо кончилось.

Когда отец наконец вышел, Илья понял, что действительно хочет спать. Какой, однако, послушный мальчик. Сказали «спать», значит, спать. Надо только Дэну чиркнуть, а то он, наверное, нервничает.

И правда, за последние сорок минут в чате появились три сообщения. Дэн был спокоен, просто излагал свои соображения по этому самому злосчастному поводу. Крепкие нервы. Ничего, у него не хуже.

«Они решили услать меня в Лондон». Ответ пришел сразу: «Меня бы кто-нибудь так «услал»! Ты поедешь? – Конечно. – Ну и засранец! – А что я должен делать? – Ладно. Не бери в голову. Все будет нормально». В ответ, вопреки обыкновению, Илья послал три подмигивающих смайлика и вышел из чата, предварительно уничтожив всю переписку за сегодняшний день. Он знал, что Дэн сделал то же самое.

Глава 23

«Чаевых не дам», – подумал Панюшкин, угрюмо глядя на переполненную пепельницу и пустые чашки из-под кофе, красовавшиеся на столе. Уже десять минут он тщетно пытался поймать официанта, чтобы заказать еще. Обслуживание в гостиничном баре явно оставляло желать лучшего.

Мозговой штурм затянулся. Ситуация на самом-то деле была гораздо сложнее, чем утром. Тогда была какая-то надежда, что зацепка появится через Аида и этот его форум. Теперь с этой версией пришлось попрощаться. Тьфу ты, черт! Только проблем себе нажили! Наверняка Кравцов завтра устроит разнос, каких еще не видывали. На вид он мужик, в общем, нормальный, но любой на его месте разозлился бы. И уж как пить дать, покажет пацаненку своему, где раки зимуют.

– А не факт, что это была такая уж пустая затея, – возразил Турецкий. – Я бы на твоем месте еще поговорил с этим мальчиком с глазу на глаз.

И опять это была у Турецкого чистая интуиция. Не существовало никаких рациональных причин, чтобы настаивать на отработке этой версии.

– Хотите честно, я сейчас больше думаю о том, как отбрехаться, когда завтра будут звонить Подгурскому из мэрии. Вы не представляете, какой кровью был добыт этот ордер.

– Представляю. Алевтина рассказала в красках.

Панюшкин не смог сдержать улыбку.

– Сережа, пока это единственная зацепка. Не дожидайся, пока Кравцов всех за жабры схватит. Он, скорее всего, и не в курсе того, что творит его отпрыск. Понимаешь, это само по себе абсурд: убийство пэтэушниц и этот мальчик с золотой ложкой во рту. Это слишком абсурдно, чтобы быть просто совпадением. Проверь, может, все-таки они знали друг друга?

– Так что мне делать-то? После школы его ловить, что ли?

– А хотя бы и так. Только домой больше носа не кажи. Папаша тебе этого не простит. Да, и у тебя только одна попытка. Думаю, он сразу доложит об этом Кравцову-страшему, и второго шанса тебе не оставят. А насчет скандала у Подгурского не волнуйся. Ну, побушует еще немного. Так ведь не уволит же!

«Как знать, как знать», – подумал Панюшкин и, решив, что без дополнительной порции кофеина уже обойдется, направился прямо к кассе. Поскандалив с квелым официантом, появившимся с таким видом, будто его оторвали от решения проблем мирового масштаба, он ушел.

– До завтра, Александр Борисович!

Про Альку Турецкий как-то забыл. Новости, принесенные Панюшкиным, его взбудоражили. На самом деле он был практически уверен, что все эти проверки IP-адреса и прочие компьютерные фокусы – чистая липа. Проверить, конечно, надо было, но ведь это просто разные жанры – первый зам мэра города и сатанисты – маргиналы. Оказалась не липа. Надо все-таки повнимательнее быть с этими современными технологиями. Странное совпадение. Действительно странное. Главное, что Панюшкин не струсил и продавил эту историю до конца. А то ведь может пойти на попятный со всеми этими чиновничьими скандалами.

Спать не хотелось. Он решил прогуляться. Какой смысл идти в номер, когда все равно будет ворочаться еще часа два как минимум. Рядом с гостиницей был небольшой сквер – там можно нарезать круги, дышать воздухом и думать.

Выйдя на улицу, он без всякой задней мысли поднял голову и посмотрел на окна своего номера. В них горел свет. «Алевтина! – вспомнил Турецкий. – У нее там, наверное, уже голова кругом пошла от погружения в личную жизнь Смородского». Идея с прогулкой отпала сама собой.

Телевизор работал. Рядом на тумбочке лежали подключенная к нему камера и разделенные на две стопки кассеты. Видимо, в одной кучке – отсмотренные, а в другой – нет. Алька спала.

Поза у нее была неудобная, как будто виноватая: на самом краю неразобранной кровати, ноги наполовину свисали к полу. «Будить? Конечно же, будить!» – принял решение Турецкий.

Она открыла глаза моментально, от первого звука голоса. Села, взъерошила волосы и метнулась в ванную. Через пять минут вышла и буднично начала рассказывать об увиденном.

– И что? Какой из всего этого можно сделать вывод? Я отсмотрела пять сорокаминутных кассет феерической мерзости, и у меня нет никаких идей по поводу мотива убийства. И можешь сколько угодно говорить о моей профнепригодности!

Турецкий поморщился. Она, что, комплиментов ждет? Или просто шутит? Похоже на последнее – Алевтина ехидно улыбалась, была спокойна, как танк, хоть и выглядела зверски усталой.

– Кассета за кассетой – гулянки с проститутками. Разной степени замысловатости. Проститутки в основном малолетние. Ты мне говорил, что у этого парня были какие-то планы в политике. Так тут я вообще не понимаю, на что он рассчитывал? Он ведь, я так поняла, даже не прятал все это богатство. Он считал, что ему все с рук сойдет? – Алевтина двинулась к шкафчику за плащом. – Хочу тебе сказать, что работа у меня вредная. Для психики. Молоко где?

Шутка была неудачная, но Турецкий подумал, что лучше все-таки засмеяться.

– Ладно. Иди к себе. Завтра опять поговорю с этой сумасшедшей дамочкой.

Следующую мысль он озвучивать не стал, но она заключалась в том, чтобы выставить Анне Федоровне счет по дням, посоветовать обратиться к семейному психологу, послать воздушный поцелуй, уехать в Москву и никогда больше не вспоминать о семье Смородских. Пусть сами разгребают свои авгиевы конюшни. Тут нужен не частный детектив, а ассенизатор!

Алевтина уже стояла в дверях, когда раздался телефонный звонок. Это был не мобильный. Турецкий снял трубку гостиничного аппарата. Помолчал минуты полторы, слушая, что ему говорят.

– Аля, если хочешь, поезжай к себе в гостиницу, а я – в горбольницу. Смородская отравилась.

Алевтина молча проследовала за ним к лифту.

Глава 24

Около проходной стояла Кира.

– Извините, что я вам на ночь глядя позвонила. Просто я больше никому не хотела об этом говорить.

Турецкий был уверен, что найдет Киру в худшем состоянии. Для девочки, папа которой недавно умер, а мама накачалась таблеток, Кира выглядела совсем не плохо. Способность делать хорошую мину при плохой игре, видимо, передается по наследству.

– Как она?

– Да нормально. Сделали промывание. Спит. – Девочка недоверчиво посмотрела на стоявшую рядом Алевтину. – На самом деле, я и сама могла бы справиться. Вы уж извините. Нервы сдали. – За последними словами последовал ироничный смешок.

– Да разве с такими вещами можно справиться в одиночку! – Алевтина старалась быть уместной. Пыталась, чтобы ее слова звучали сочувственно. И ей действительно было жалко девочку, но почему-то получилось все равно фальшиво. Дурацкая ситуация.

– Это моя помощница из Москвы, Алевтина Григорьевна.

– А-а… очень приятно. Но вообще-то я почти привыкла. Это уже не в первый раз. Да и не во второй. – Она хотела продолжить, но запнулась. – В общем, извините еще раз. Вы поезжайте обратно, ладно? А я в отделение пойду.

Он ничего не ответил, только махнул рукой.

Отделение токсикологии находилось на пятом этаже шестнадцатиэтажного здания. Лифт шел вниз мучительно долго и точно так же поднимался наверх. Можно было, конечно, пойти пешком, но больница была большая, и совершенно не хотелось заплутать в лабиринте лестниц и коридоров.

Оставив их на скамеечке, Кира подошла на пост. Они остались вдвоем, издалека наблюдая за слегка нелепой фигурой девочки, опиравшейся на стойку.

– Дочка Анны на нее не похожа, – прошептала Алевтина. – Я ее один раз видела, но запомнила хорошо. Совсем не похожа.

– О чем ты? А вообще-то, я надеюсь, что она ни в чем на нее не похожа. Так для нее было бы лучше.

– Если учесть, что я за вчерашний вечер узнала про ее папашу, на него ей тоже лучше не походить.

Кира вернулась и вжалась в кресло.

– Говорят, что врач вроде как занят. Придет позже. Я буду ждать.

Он попытался уговорить ее пойти домой. Все аргументы были разумными и здравыми, но не действовало ничего. Она будет сидеть здесь в кресле и ждать, когда мама откроет глаза.

– Кира, это бессмысленно. Выспишься дома и придешь завтра. – В этот раз Алевтина постаралась изобразить жесткость.

– Ничего себе «бессмысленно»! Она проснется часа через три, и никого близкого рядом не будет! Не тратьте время! Но все равно, спасибо, что пришли.

Турецкий взял Алевтину за руку и двинулся якобы к посту медсестры. Это был обманный маневр.

– Аля, выйди, – шепнул он ей на ухо. Она недоуменно вскинула голову. – На пять минут. Куда-нибудь: в туалет, покурить. Ну, не знаю. Придумай что-нибудь. Ненадолго.

Может, Алевтина и обиделась, но исчезла мгновенно.

– Теперь рассказывай! – Он тронул за плечо девочку, уже почти впавшую в забытье. Не открывая глаз, она начала бормотать: «А чего рассказывать… Я устала очень. Уже пятый раз».

– Пятый раз после смерти отца? – Произнес и понял, что это просто невозможно. Иначе Смородская просто не вылезала бы из больницы.

– Нет. Пятый раз за последние… да, за последние шесть лет. Мне было девять, когда первый…

– Почему?

– По разным поводам, а вообще-то – все по одному и тому же. Лучше бы они давно развелись. Сейчас ее то «клинит» на почве того, что он умер и ей уже не отомстить, либо она начинает скучать ужасно, вспоминать всякие моменты трогательные. А на самом деле их как будто и не было, этих моментов. Я все видела, все помню. Он всегда был чужой. Так что, чего она вспоминает? – Кира взбодрилась и уже почти затараторила: – Я не знаю, почему они не разводились. И пусть не говорит, что из-за меня. Мне было все равно. Это мне сейчас не все равно, что она делать будет. Скажите, а вы действительно узнаете, кто его убил?

Сыщик вздрогнул. Ничего себе вопросик! И как на него ответить? Честно. Да, пожалуй, только честно.

– Не знаю. Не уверен. Совсем не уверен.

– Я тоже думаю, что не докопаетесь. Если хотите мое мнение – бесполезное это дело. Но вы пока не уезжайте в Москву, ладно? Надо, чтобы она сама приняла решение свернуть это дело. А то она просто ненавидит, когда что-нибудь решают без нее. Разозлится ужасно. А куда, кстати, эта ваша помощница делась? В гостиницу уже ушла, да?

Алевтина давно уже покурила, да и до туалета дошла. Умылась холодной водой. Спать совершенно расхотелось. Обострилось обоняние – в нос ударили больничные запахи. Больницы разные бывают. В некоторых атмосфера какая-то тревожная, пахнет бедой и безнадегой. Эта, несмотря на монструозное советское здание и обшарпанные коридоры, почему-то не действовала подавляюще. Сильно пахло хлоркой, и только. Аля и не думала обижаться на Турецкого, уже свыкшись с мыслью, что здесь все на нее реагируют как на чужеродный, нежелательный элемент. Такая судьба, видать. А девочку жалко. С ней действительно надо поделикатнее.

Она остановилась в дневном проеме и наблюдала за ними на расстоянии. Наверное, он ее ехать домой уговаривает. Алевтина была недалека от истины.

– Кира, сейчас не время разговаривать. Три часа уже. Я к тебе завтра заеду. Хочешь, помогу маму забрать?

Она молча помотала головой.

– Давай домой спать, а?

Она опять помотала головой. Упрямая девица. Внезапно на него накатила неконтролируемая усталость. Вот что делать с пятнадцатилетней упертой ослицей, которая втемяшила себе в голову несусветную глупость и даже слушать никого не желает? Он растерянно оглянулся и заметил прикорнувшую на посту медсестру и стоящую в дверном проеме Алевтину. Она двинулась к ним, осторожно взяла Киру за локоть и, не говоря ни слова, заставила подняться. Та, как ни странно, подчинилась. В машине девочка все так же молчала, постепенно впадая в полный ступор то ли от усталости, то ли от ноющей внутренней боли. Подъехали к дому и еще немного постояли, дождавшись, пока она откроет тяжелые ворота, ведущие на внутреннюю территорию.

– Там с ними кто-то еще живет? – спросила Алевтина.

– Я никого не видел.

– Плохо. Она, получается, совсем одна осталась.

– Не волнуйся, она сейчас спать будет сном младенца. Так устала, что уже не до глупостей.

– Хорошо, что ты так уверен. Все-таки безумная тетка эта Анна Федоровна. Пятый раз травится, и все безуспешно.

– Откуда ты знаешь, может, она раньше другие варианты пробовала.

– А ты циничный стал, Александр Борисович. Для кого спектакль-то устраиваешь? Для ребенка, что ли? Не понимаю…

– Очень хорошо, что не понимаешь. Такое лучше не понимать.

По дороге в гостиницу он думал о том, что Кира на самом деле очень благодарный зритель. Хорошо бы Анне Федоровне понять, что этим злоупотреблять не стоит. Бедная Анна… Завтра наверняка от стыда сгорать будет… Впрочем, завтра – это уже сегодня. Когда он вошел в свой номер, на часах была половина пятого. Сегодня. Сегодня он, может быть, уже уедет из этого сумасшедшего дома, и пусть они сами разбираются. Пусть разбираются сами…

Он заснул беспокойным неглубоким сном, полным беспорядочных цветных картинок.

Глава 25

– Здравствуйте! Я – Настя. Не помните?

Где он видел эту девицу? Страшна, как смертный грех. Бедняжка, зачем она себе челку в розовый цвет покрасила? Хорошее начало рабочего дня!

Настя поджидала «в засаде» у отделения, и выросла перед ним внезапно, будто из пустоты. Настя? Откуда она взялась вообще? Лицо знакомое.

– Не помните меня? Я Кати Гороховой одноклассница. Вы к нам недавно в школу приходили.

Ах, вот оно что! Как же она его нашла? Да легко и просто. У «классной» спросила. Ладно, это было не так уж просто, потому что грымза принялась выпытывать, зачем ей, что она ему такое сказать собирается. Насилу удалось отбрехаться. Стояла тут, ждала с самого утра…

Она с утра ждала, а Панюшкин еще со вчерашнего вечера злился. Даже не злился, а, скорее, сетовал. Ну, почему, почему все это происходит именно с ним? Лучше бы десять «бытовух», лучше что-нибудь… Ограбление, например! Да что угодно! Все было бы лучше, чем этот сумасшедший дом с сатанистами и «золотыми» мальчиками! Почему все это свалилось именно на него, Сережу Панюшкина?!

Настя неловко переминалась с ноги на ногу.

– Ты вспомнила что-то еще? Давай, выкладывай!

Ерунду какую-нибудь сейчас скажет. Сплетню, наверное, новую в курилке поймала и решила, что это хороший повод школу прогулять. Надо выслушать, набрать воздуха в легкие и пойти прямо к старику. Нельзя откладывать «казнь» надолго. Сразу, сразу к Подгурскому. Ему, наверное, из мэрии уже позвонили. Все уже высказали, как пить дать. Да, нелегко сейчас будет. А в чем он, собственно, виноват? Нет, ну в чем? Версию с отправителем подозрительного сообщения на форум нужно было отработать в любом случае. А если бы этого оказался компьютер дяди Феди – сторожа с автостоянки, то что? Ладно, у дяди Феди нет компьютера, но возьмем кого угодно, только не Кравцова. Ведь не было бы никаких проблем! Нормальная рабочая ситуация. И почему на него, старшего лейтенанта Панюшкина, должны действовать такие мелочи, как должность подозреваемого? Нет, ни в коем случае не должны! И если рассматривать эту ситуацию чисто теоретически, Подгурский сам бы ему именно так и сказал. Надо проникнуться этим благородным негодованием и с гордостью за проделанную работу явиться пред светлые очи начальника. Не виноват он ни в чем, и точка!

– Извините, может, это и не важно совсем, но я, кажется, вспомнила, как звали мальчика.

Какого еще мальчика! Она вроде как бредит, чучело с розовой челкой!

– Как, какого? Я же вам рассказывала, вы что, забыли уже? Мальчик у Кати новый появился незадолго до этого… этого убийства. Но это, наверное, действительно не важно. – Девочка нервно теребила свои засаленные розовые пряди и тем самым раздражала его еще больше.

– Ладно, говори, как его зовут, и дуй отсюда. У меня времени мало.

– Игорь, по-моему. А может, Илья. Ну, что-то такое, на «и»…

Панюшкин взвился. Тупица! Чертова двоечница! Ничего в голове не держится!

– Ты можешь точно вспомнить – Игорь или Илья? Это важно, действительно важно!

– Да?! – Девица расплылась в блаженной улыбке. Кто его знает, может, ей вообще первый раз в жизни сказали, что она сообщила нечто важное.

– Вспомни! Вспомни, пожалуйста!

Настя засуетилась. Глазки, едва заметные под густым слоем иссиня-черной туши и фиолетовых теней, забегали. Так, наверное, она себя ведет на экзаменах, когда ей дают последний шанс получить вожделенную тройку.

– Я не могу! – Она зажмурилась, как будто в приступе боли. – Не могу. Правда, не получается. Точно говорю: то ли Игорь, то ли Илья. Точно!

– А может, Ираклий? – Панюшкин начал злиться всерьез.

– Нет, не Ираклий! – Девица радостно заржала. – Точно!

Ладно, какая разница – Игорь или Илья? То есть, разница, конечно, огромная, но внутренний голос настойчиво твердил, что начинает литься вода на его, Панюшкина, мельницу. Игорь или Илья?.. Разберемся!

– Спасибо тебе, Настя! Ты мне очень помогла.

– Правда?! – Смешная толстая школьница почти прыгала от радости и преданно заглядывала ему в глаза. – Ой, как здорово-то!

– Ладно. Все, иди. Спасибо тебе! Иди, давай, поскорее…

Он влетел в отделение, а она продолжала стоять стоймя, все еще в шоке от собственной, внезапно обретенной значимости. Надо же, как получилось: вспомнила какую-то ерунду, а оказалось действительно важно.

В приемной Подгурского сидела Женечка, секретарша. Бодро стучала по клавишам и прихлебывала чаек. У него было два вопроса, всего лишь два, но оба очень важные: бушевал ли старик, и школа, какая у нас теперь в городе самая «мажорная» школа? Женечка пожала плечами.

– Понятия не имею, бушевал он или нет. К нему час назад пришел московский следователь, помятый, будто всю ночь не спал. Они в кабинете заперлись и сидят. Вот. А что до школы?.. – Она начала давать краткие характеристики каждому известному ей среднему учебному заведению. А знала их Женечка немало, потому что буквально год назад устраивала ребенка в школу и провела целое исследование. А может, и «расследование» – это с какого боку взглянуть. Ладно, шутки шутками, а лучшая школа – двадцать вторая. Да-да, самая лучшая. Там ее Владик учится, уже во второй класс перешел. А самая престижная, то есть «мажорная», как изволил выразиться старший лейтенант Панюшкин, это тринадцатая. Ну, в центре, сразу за парком. Только вот, самая престижная вовсе не то же самое, что самая лучшая. Именно так. И никто ей обратного не докажет!

Глава 26

Турецкий выглядел действительно плохо. Спал четыре часа – в его возрасте это уже катастрофически мало. Вот Алевтина, например, и того меньше спала – это она его разбудила в восемь утра бодрым телефонным звонком, – а по ней и не скажешь. Возраст, да, всего лишь возраст. Он вспомнил, как был последний раз на обследовании и жаловался на боли в спине. Сделали снимок, сделали МРТ. Врач смотрел результаты, смотрел на него, качал головой, складывал губы трубочкой. И сказал следующее: «Знаете, Александр Борисович, это даже не болезнь. Это просто старение организма». Вот так. И ничего не поделаешь.

Алевтина поехала за Кирой, а он прямиком к Подгурскому. В конце концов, с делом Смородского, как это ни прискорбно, уже можно было прощаться, а с сатанистами варианты еще оставались. Конечно, напрямую эта история его не касалась, но ведь ввязался уже, и обидно будет, если Сережу остановят на полдороге из-за недовольства какого-то надутого местного чинуши.

– Нет, удивительная, конечно, женщина Анна Федоровна! – Подгурский выпустил облако дыма. Он говорил не о давешней попытке самоубийства. Турецкий ему ничего об этом не сказал, решил – зачем? Слух рано или поздно и сюда дойдет, а с работой этот факт напрямую не связан. Почему-то именно сейчас не хотелось мыть Анне кости. – Удивительная! Я ей с самого начала говорил: если мы ничего не нашли, то никто не найдет! Вот ведь упрямая какая! А из мэрии еще сигнала не было, между прочим! Даже странно! Чем это там Кравцов так занят?

Турецкий кратко изложил все свои соображения по этому поводу. Что бы Кравцов ни сказал, когда все-таки позвонит, – а в этом можно не сомневаться, – Сереже палки в колеса ставить не надо. Не бывает таких совпадений. Что-то тут нечисто. По крайней мере, с парнишкой точно надо поговорить. Хуже не будет. Он, конечно, настучит папаше, но с ним, судя по всему, отношения и так испорчены, так что…

«Конечно, испорчены. И бесповоротно», – подумал Подгурский. Александру Борисовичу-то все нипочем, он сегодня уезжать собрался, и больше в нашу дыру наверняка не приедет. Для него первый заместитель мэра – фигура почти абстрактная. Это им здесь оставаться и разгребать эту… как бы поприличнее выразиться?.. Нехорошую ситуацию.

– А за девочку свою не обижайтесь! – Подгурский решил напоследок прояснить и этот вопрос. Как бы то ни было, ему было немного неловко за свою… прямоту. Он был склонен так называть свою манеру разговаривать с подчиненными, которую Алевтина характеризовала не иначе как хамство.

– Вы про Алю? Да ладно. Я все понимаю. – Турецкий поднялся, оправляя пиджак и хватаясь за портфель. Хотелось поскорее покончить со всей этой историей.

– Вот и замечательно! А вы, я погляжу, собрались уже? Не спешите, давайте еще напоследок по чашке чая? – Не дожидаясь ответа, Подгурский снял трубку внутреннего телефона. – Женечка, два чая будьте любезны! Один черный и… – Он вопросительно посмотрел на Турецкого.

– Тоже черный, – последовал ответ и тяжелый вздох. Неизбежность чаепития была очевидна. Ладно, лишние двадцать минут погоды не сделают.

– Два черных чая, Женечка. – Подгурскому хотелось задержать московского варяга, чтобы он дождался звонка из мэрии и своими ушами услышал, на какой конфликт обрекает его продолжение этого нелепого расследования. А в том, что звонок вскорости последует, Подгурский был на сто процентов уверен.

Вошла Женя с подносом. Вид у нее был таинственный.

– Между прочим, Панюшкин прибегал. Десять минут в приемной просидел и только что опять ушел.

Подгурский грозно сдвинул брови.

– Куда это, интересно? И что он в приемной столько времени без дела сидел?

– Почему без дела? Про вас спрашивал. И школами почему-то интересовался. Престижными. Как он выразился, «мажорными».

Подгурский продолжал буравить секретаршу взглядом.

– Что вы на меня так смотрите? Я ему рассказала все, что знаю, и он ушел. Вот и все. – Женя поставила чашки, водрузила посередине стола сахарницу и величественно удалилась.

Подгурский схватился за голову. Похоже, парень уже начал реализовывать ценные советы московского коллеги. Он набрал мобильный Панюшкина и не успел даже «а» сказать, как на него обрушился поток информации. Он успел только вставить «хорошо» и положил трубку.

– А на самом деле ничего хорошего. Он пошел в школу, которую ему наша всезнающая Женечка описала как самую престижную, сходил к директору, наплел что-то про исследование криминогенной обстановки в школах, и окольными путями подтвердил, что мелкий Кравцов учится именно там. Теперь сидит в «засаде», ждет.

Турецкий нетерпеливо постукивал ложкой о края фарфоровой чашечки. Что тут можно сказать: молодец парень. Зря время не теряет. А вообще-то, уже пора: надо съездить в больницу, поговорить со Смородской – и домой… Как можно скорее!

Чай был допит. Последовало крепкое рукопожатие, и московский гость вышел из кабинета. И как только дверь за ним закрылась, раздался телефонный звонок. Подгурский застонал: вот оно, неминуемое возмездие за излишнее доверие современным технологиям! И разгребать все это придется ему одному! И за что на него все это?!

Глава 27

Из широкого, открытого настежь окна «сталинки» был виден сплошной зеленый массив. В этом парке во время физкультуры бегают кросс. После занятий гуляют с девочками. Хорошее место. Спокойное.

– Здесь не надо говорить. После математики выйдем и там, за поваленным деревом, спокойно все обсудим.

Мальчики прошли по пустой – урок уже начался – рекреации к кабинету. Вошли. Извинились. Сели за свою парту – вторую в среднем ряду.

Еще с начальной школы, когда у него только-только стало падать зрение, Люда требовала, чтобы он сидел на первой парте. Носилась со справками от окулиста, размахивала им перед училками. А их и убеждать не надо было – все и без того хвостами перед ней вилять готовы. Ему не хотелось сидеть на первой парте. Компромиссом оказалась вторая. Рядом подсадили еще одного близорукого анархиста – Дэна.

Поговорить надо было. С глазу на глаз, не по Интернету, не по телефону. Что-то надо было делать со всей этой историей.

Математика – любимый предмет. И все равно он сидит и ждет не дождется, когда урок закончится. Слишком много всего важного надо обсудить. Дэн, похоже, тоже нервничает. Хотя это может заметить только тот, кто его хорошо знает. Боится? Может быть, хотя, в общем-то, нечего пока. Что это за неконтролируемое беспокойство? Стыд? Скорее, какая-то странная неловкость. С этим надо разобраться. Может, действительно лучше ему уехать? Все-таки хорошо отец с Элей придумал.

Звонок заходится истерическим визгом. По крайней мере, так кажется ему.

Панюшкин, стоя недалеко от входа, видел, как младший Кравцов вышел из школы. Но он был не один. С приятелем. Куда он сейчас пойдет? Домой? Нет, мальчики обогнули здание и направились в сторону парка. Он проследовал за ними. Погулять решили. Надо признать, ничего криминального в этом намерении нет. Действительно, почему не погулять после уроков?

В парке оказалось на удивление людно. Толпами бродили мамаши с колясками, сновали шустрые дети на велосипедах и самокатах. Хозяева выгуливали смешных мелких собачонок. Бабушки оккупировали скамейки.

Лавируя между прохожими, Панюшкин шел на некотором расстоянии от мальчиков, ожидая, когда же они, наконец, разойдутся и Кравцов-младший останется один. Дойдя до оживленного перекрестка двух аллей, на котором стояли несколько палаток с мороженым и сахарной ватой, они вошли в покосившийся синий домик с надписью «Тир». Панюшкин засомневался: с одной стороны, были опасения, что Илья запомнил его, узнает, и тогда разговор уж точно не получится. С другой стороны, стрельба для мальчишки – момент показательный. Очень хотелось увидеть его с оружием в руках. Пусть даже с игрушечным…

Возле тира стояла взмыленная молодая «мамочка», – Панюшкин давно выделил для себя этот типаж, – и шумно препиралась с пацаненком лет восьми.

– Мама, ну, дай пострелять!

– Да ты все равно не умеешь! Только деньги зря потратим! Пойдем лучше на качели.

– Да ну их, эти качели! Каждый день качели! И вообще, как я научусь, если пробовать не буду!

– Потом, на выходных пойдем с папой, он тебе покажет. Все! Давай руку!

– Ма-ам! Ну, давай постреляем! Все равно на выходных никуда не пойдем, я же знаю, опять ругаться будете.

Мамаша густо покраснела и крепко сжала детскую ручонку, собираясь потащить сына за собой. Панюшкин быстро сориентировался.

– Девушка! – Никакой реакции не последовало. – Девушка!

– Вы ко мне обращаетесь? – Панюшкин, как мог, улыбнулся ей. Как ни странно, это сработало.

– Давайте, я с ним постреляю! Пожалуйста! Мы оба вас просим!

Мальчик недоверчиво посмотрел на мать.

– Я приглашаю! – Панюшкин уставился на нее и улыбнулся еще раз, нарочито восхищенно и, как ему самому показалось, слегка лукаво. Как оно было на самом деле, сказать сложно, но, тем не менее, цели своей он достиг. Усталая молодая женщина улыбнулась в ответ, хоть и не без некоторой подозрительности.

В тире воняло чем-то затхлым, за стойкой стоял давно небритый парень, смеривший вошедших равнодушным взглядом. Панюшкин занялся мальчишкой, периодически поглядывая в дальний угол, где угадывались фигуры двух подростков. Прикрытие было идеальным. Даже если Илья его узнает, что маловероятно – он, похоже, слишком увлечен собой, – придраться будет не к чему. Отец пошел пострелять с сыном. Пересеклись случайно, что ж тут такого? Город-то маленький…

Стрелял один из мальчиков. Кто именно, Панюшкину было не разобрать – они были примерно одного роста и одной масти. Стрелял хорошо, можно даже сказать, отлично. Один за другим запускались паровозики, начинали махать крыльями игрушечные утята и цыплята. Тот, что стоял рядом, отпускал комментарии. Панюшкин напряг слух и узнал голос – уже окончательно сломавшийся, оформленный, лишенный подросткового повизгивания гладкий тембр Кравцова-младшего.

Маленький подопечный лейтенанта тоже требовал внимания, и Панюшкин сделал три показательных выстрела – разумеется, успешных, – потом дал мальчишке извести остаток купленных им пуль. В качестве приза полагался небольшой слоненок из синтетического меха расцветки «вырви глаз». Панюшкин вручил его мальчишке и двинулся было к выходу, но именно в этот момент мимо них прошли завершившие уже свои баллистические экзерсисы объекты его импровизированной слежки. У одного из них в руках был призовой тигренок из того же игрушечного семейства, что и панюшкинский розовый слон.

– Отдай ты этого зверя ребенку, – предложил Илья.

Тигренок оказался в руках у обалдевшего от такого неожиданного счастья мальчишки.

– Что ты стоишь? Скажи «спасибо»! – Панюшкин продолжал изображать заботливого отца. Сын чиновника на секунду задержался взглядом на его непроницаемом лице и вышел из тира вместе с приятелем.

Что ж, не удалось его увидеть с «оружием» в руках. Панюшкин вручил ребенка, прижимавшего к груди только что приобретенный зверинец, матери и отправился вслед за мальчиками по главной аллее.

Когда мимо на бешеной скорости проехали две девицы на роликах, Панюшкин отшатнулся, отвлекся на долю секунды и почти потерял свой «объект» из вида. Растерянно оглянулся и заметил, что мальчишки сошли с дорожки и пошли куда-то в сторону, в направлении оврага, заросшего мелким подлеском. В общем и целом, этот парк в центре города был довольно ухоженный и благоустроенный, но и здесь можно было найти бесхозные уголки, до которых еще не добрались ландшафтные дизайнеры и устроители детских площадок. «Конечно, нам чем хуже – тем лучше», – подумал Панюшкин и смирился перспективой безнадежно испачкать начищенные с утра ботинки. Достигнув оврага, он заметил, что приятели остановились и довольно удобно устроились на некоем подобии естественного «дивана», образовавшегося из стволов нескольких поваленных деревьев.

Панюшкин остался стоять у края оврага: отсюда ему было кое-что видно, но, разумеется, совершенно ничего не слышно. Его уже начинали порядком раздражать эти подростковые игры в дурацкую таинственность. Но это нормально – все пятнадцатилетние мальчишки любят обставлять свои простенькие дела и секреты кучей ритуалов, которые любому взрослому человеку покажутся ужасающей нелепостью. Панюшкин вспомнил себя самого в пятнадцать лет и своих дачных и дворовых дружков. Даже ближайший поход на рыбалку или, например, Нинку, соседку, они не могли обсудить просто так на скамеечке. Надо было обязательно напустить на себя жутко таинственный вид и забраться как можно дальше, придав тем самым пустяковому делу невообразимую важность. Может, и здесь то же самое?

Строить предположения и ругаться ему пришлось долго – мальчишки просидели на поваленном дереве без малого минут сорок. Сам Илья говорил спокойно, не жестикулируя. Изредка до Панюшкина доносился его прерывистый смех. Второй мальчишка ерзал, размахивал руками, несколько раз порывался уйти. Наконец, они поднялись оба и решили, видимо, подняться по другому склону оврага. Панюшкин в который раз раздраженно выругался. Про себя, естественно. Если он сейчас пойдет за ними, то треск веток под ногами будет слышен во всей округе, и тогда эти любители навести тень на плетень поймут, что они тут не одни. Оглянутся – и все, провал «операции». Он вспомнил, что как раз за оврагом, в боковой части парка, есть еще один выход. Похоже, они туда и идут. Можно рискнуть. Даже если он ошибается, это не такая уж драма. В конце концов, они и так уже почти «ушли». А если нет, тем лучше. Стоит попробовать.

Он почти бегом вернулся на тот перекресток, где стоял тир, и по боковой аллее обогнул заросли. У ворот никого не было. С чувством закономерного разочарования Панюшкин вышел из парка и для очистки совести огляделся. Приблизительно метрах в двухстах виднелись две фигурки, бодрым шагом удалявшиеся в сторону автобусной остановки. Подъехала маршрутка. Они ее пропустили. Следом остановился старый автобус с «гармошкой» – такие еще ходили по городу. Когда он отошел, меткого стрелка на остановке уже не было. Там стоял только один Илья. Панюшкин-таки дождался.

– Привет! – сказал он, и мальчик оглянулся. – Ты ведь помнишь меня? Я вчера вечером к тебе домой приходил. Из милиции.

– Да. Я помню, – отрезал Илья и быстро зашагал вперед.

Панюшкин шел рядом в том же темпе.

– Мы с тобой вчера так толком и не поговорили, тебе не кажется?

– А о чем? – Противный мальчишка даже не смотрел в сторону собеседника.

– Как о чем? О девочках.

Илья остановился и нарочито цинично расхохотался.

– О девочках? О них я всегда не прочь поговорить. Вам какие больше нравятся – блондинки или брюнетки? Или, может, рыжие?

– Не ерничай. – Панюшкин сам себе удивлялся. Ни капли раздражения. Он как будто ожидал этот язвительно-дурашливый тон. И в самом деле, как еще можно на это реагировать? – Илья, я хотел поговорить с тобой о девочках, которых недавно убили на водохранилище. Одну из них звали Катя. Мне кажется, ты ее знал.

Маленький наглец и бровью не повел.

– Откуда?

– Это ты мне расскажи, будь любезен.

– Нет, ну, правда, откуда я мог знать эту девочку. – Илья остановился. Он говорил спокойно и совершенно серьезно. – Мы учились в разных школах. Жили в разных районах. Наши родители не знакомы. Я в этом практически уверен, и вы, думаю, тоже. Где бы я мог с ней познакомиться?

Панюшкин пожал плечами:

– Чего я тебе буду объяснять – по Интернету. На том самом сайте, по поводу которого мы к тебе вчера приходили.

Илья улыбнулся мягко и как будто покровительственно:

– Я с девушками по Интернету не знакомлюсь. – И пошел дальше. Панюшкин последовал за ним.

Глава 28

Анне Федоровне было стыдно. Но даже стыд у нее был какой-то странный. Он проявлялся в некой особенной мрачности и резкости. Как будто все вокруг виноваты в произошедшем, кроме нее самой. Вообще-то это выглядело как чистое хамство, но Турецкий прекрасно понимал, что причиной всему стыд. Всего лишь стыд, не более того.

А чего еще можно было ожидать? Взрослая женщина, мать, наглоталась таблеток, будто нервный подросток. Конечно, тут есть чего стыдиться.

– Здравствуйте, Александр Борисович! – Голос был слабый, тихий. Лицо бледное. Глаза смотрят из-под полуприкрытых век. – Я заболела немного, как видите.

Ах, вот как это у нее называется! Заболела… Заболела она давно, прекрасная Анна Федоровна. Вот только не лечилась почему-то. Сказать ей об этом?

– Я знаю, – сказал Турецкий. – Как вы сейчас себя чувствуете?

Вопрос был дежурный, ответ подразумевался. Плохо ей, ясное дело. И еще долго будет плохо. Слабость, головокружение, отсутствие аппетита. Слезливость, наверное. А отдуваться будет, разумеется, Кира.

Смородская не ответила ничего. Натянула одеяло до носа и отвернулась к стене.

– Я понимаю, что не вовремя. Но нам нужно принять какое-то решение.

В комнату вошла женщина с подносом. Сиделку, стало быть, взяли. Еще бы, Кира в школу ходит, а Смородскую одну в доме оставлять нельзя. Мало ли что еще учудить может. На самом деле, конечно, ничего. Просто Кира боится, и это нормально.

На подносе стоял стакан с водой, рядом с ним несколько кружочков разных цветов и форм – таблетки. Еще там была высокая фаянсовая кружка, от которой шел приятный, щекотавший ноздри запах. Бульон.

Лекарства Смородская безропотно приняла, а кружка с бульоном так и осталась на тумбочке, нетронутая. Сиделка быстро ушла, снова оставив их одних.

– Да, я заболела… О каком решении вы говорите? Да, кстати, спасибо, что помогли Кире, когда я…

– Не за что, разве ж это помощь? Она, вообще-то, молодец.

– Я знаю. Молодец. И даже больше, чем вы думаете.

– Да уж я догадываюсь. Анна Федоровна, это, конечно, не мое дело, но… – Тут он прервался, решив, что это действительно не его дело. – Ладно, оставим.

– Нет, вы скажите! – В надтреснутом голосе звучала вся ярость, на которую эта женщина была способна в данный момент, несмотря на слабость и упадок сил.

– Девочку пожалейте!

– А вы совершенно правы, не ваше это дело. – Она снова повернулась лицом к стене. – Так о каком решении вы пришли поговорить?

Так спрашивает, как будто сама не понимает. Все предельно ясно – тупик. Причем полный. Много тени, темных углов, но как наводишь на них свет, ничего не находишь – только кучки экскрементов из чужой, уже прожитой жизни. И никаких зацепок. Совсем никаких. Оля не помогла. Она, кстати, славная девушка, может, Анне и неприятно об этом слышать. Честная по-своему. И ужасно несчастная, между прочим.

– А рядом с Олегом все становились несчастными. Это у него такой дар был. Даже удивительно. Стараюсь и не могу вспомнить, кого же он осчастливил за свою жизнь? Вот, пожалуй, разве что Тамарку… Вы ее видели – тетка, которая сторожила этот его бордель личного пользования. Сидела без работы, он ее пристроил. Бедная Тамарка. Я ж ее выгоню.

«Да уж. Ты выгонишь. Злая ты, Аннушка. Впрочем, все вы тут девушки недобрые». – Турецкий незаметно для себя отключился, слушая ее негромкое раздраженное бормотание. А Оля бедная… Бедная молодая Оля. Такая старая уже. Старше, чем Анна. Та отгородилась от окружающей ее бездны стеной из гордости, переходящей в гордыню, а Оля хлебнула по полной. Говорит теперь, что ей вовек не отмыться.

Последние слова он произнес вслух.

– Конечно, не отмыться. На что она вообще рассчитывала, ввязываясь в этот «блудняк» – назовем вещи своими именами? Надеялась, что он со мной разведется и на ней женится? – Смородская начала смеяться и закашлялась. – Я его совершенно не держала. Если бы захотел, ушел бы. Да не к ней.

Турецкому захотелось воздеть руки к небесам: «Девочки, спорить больше не о чем! Предмет спора помер. Он уже больше никому не будет расшатывать нервную систему. Кто-то заботливо избавил вас от этого «геморроя»! Разумеется, он этого не произнес, да и от жестикуляции воздержался.

– Так вы отказываетесь дальше заниматься этим делом? Я правильно угадала ваши намерения?

– Анна Федоровна, я не вижу здесь дела, поймите. Да, считайте, что я сдаюсь, хоть это и не в моих правилах. Но я действительно не представляю, что еще с этим можно сделать. Считайте, что вашего мужа постигла… м-м-м… заслуженная кара.

Смородская презрительно хмыкнула.

– Я оплачу вам все усилия, которые были затрачены, чтобы прийти к такому ценному выводу.

– Еще бы, конечно оплатите. Лишнего я с вас не возьму, уж поверьте. И еще хочу сказать: пожалейте вы и себя, и ребенка! Сейчас учебный год закончится, поезжайте с ней куда-нибудь, все равно, куда, лишь бы подальше отсюда. Лучше всего, в такое место, где вы не были втроем.

– А таких мест очень немного. Может, это покажется странным, но мы много путешествовали вместе. Да… Мы были почти врагами, но нам никогда не было скучно.

Конечно! С врагами скучно не бывает. Разве может быть скучно при таком напряжении?! Она тоскует по своему врагу, она прекрасно понимает, что с момента его смерти обречена на безысходную скуку. И вся суета, которую она развела, стремясь найти убийцу, – всего лишь попытка развлечь себя. Но не помогает. Все равно скучно.

Она относительно молодая, довольно интересная женщина. И вот такое творит! Почему? Такое горе? Он смотрел на ее лицо, едва выделявшееся на фоне белой подушки. И тут ему показалось, будто он что-то понял.

– А вы очень умная, Анна Федоровна! Вот только у меня есть ощущение, что вы оказались умнее себя самой. И мучаетесь теперь. Я вам тут не помощник. Вы не оставили улик.

Она вздрогнула и как будто очнулась от своего забытья.

– Вы о чем? – Она искренне оживилась. Лицо просветлело.

– Не делайте вид, будто вы меня не понимаете.

Царевна Несмеяна излечилась. Она зашлась в веселом девчачьем хохоте.

– Александр Борисович, не усложняйте меня. Не нагружайте на меня больше, чем я могу увезти. – Отсмеявшись, она немного успокоилась и допила воду из давешнего стакана для лекарств. – Я, конечно, не очень умная и, как видите, истеричная тетка, но я не чудовище. Я моего мужа не убивала. Иногда, конечно, хотелось… Но вы поймите, у меня просто мозгов бы не хватило закрутить такую комбинацию, которую ни вы, ни милиция разгадать не в состоянии. И потом, зачем мне тогда обращаться к вам? Это ж дикий вариант! Я, даже если напрягусь, ни одного романа не могу вспомнить, где было бы нечто подобное! Это же безумие! Я понимаю: в ваших глазах я выгляжу, особенно после того, что случилось, как сумасшедшая скучающая дамочка, у которой слишком много денег. Наверное, так оно и есть. Но мужа моего я не убивала.

На последних словах Смородская почти кричала. На шум в комнату вошла сиделка и укоризненно покачала головой.

– Анна Федоровна, вам нельзя так волноваться. – Она подошла к кровати и стала решительно оправлять подушку. – Вам бы поспать! – Она с упреком посмотрела на отошедшего к окну Турецкого. – Если вы еще не закончили, приходите завтра, например. Ей уже будет лучше.

– Да нет, у нас уже, собственно, все. До свиданья, Анна Федоровна! Извините, что заставил вас нервничать.

Она не ответила, снова отвернувшись к стене.

Уже в палисаднике его настиг телефонный звонок. Голос был слабый, но спокойный.

– Извините. Я даже не попрощалась. Разнервничалась. Удачи вам и спасибо. Сколько я вам должна, кстати?

– Я вам вышлю счет, когда доберусь до офиса. Оплатите по безналу. Выздоравливайте. И берегите Киру.

Все, кончился кошмар. Сериал «Кто убил Олега Смородского?» закончился открытым финалом. Пусть сами разбираются. Анна Федоровна очухается рано или поздно. Девочку жалко, ей несладко будет в этом дурдоме. Но она, вроде бы, сильная. Справится.

Он решил пройтись пешком до ближайшего большого перекрестка. Здесь машину ловить бесполезно. Ездят только те, кто здесь живет, а они уже точно никого подвозить не будут, ни за деньги, ни из христианского милосердия.

Небо затянуло тучами. Гроза будет, сильный дождь, и станет легче. Сейчас на станцию, за билетами. От приятных мыслей его отвлек еще один телефонный звонок. Алевтина.

– Да, Аля! Я уже вышел. Все решили, как и предполагалось. Жди меня на станции.

– Саша, мне тут Сережа звонил. Нес какую-то ересь непонятную. Настаивает на том, чтобы встретиться. У него горячка, по-моему. Если хочешь мое мнение, то надо с ним поговорить.

Турецкий вспомнил про несчастного Панюшкина, который неуловимым призраком исчез сегодня утром из приемной Подгурского и пошел на поиски школьных приключений. Неужели удалось что-то серьезное откопать? Сомнительно.

– Аля, встреться с ним сама. Я не могу. Это выше моих сил. Это вампирское семейство из меня все соки высосало. Я решаю вопрос с билетами, а тебе оставляю на откуп «оперативную работу», – закончил он ехидным смешком. Пусть наслаждается, она же так этого хотела. Бедная Алечка, нарвалась на свою голову. Сидела бы себе в Москве спокойно, на звонки бы отвечала. Так нет, понесло ее в туманную даль. Он, конечно, прекрасно понимал, зачем конкретно и куда именно ее «понесло», но предпочитал не артикулировать эти мысли даже про себя.

Впереди были шоссе, поток машин, автобусная остановка. Подъехала маршрутка, из нее выбрались несколько человек. Большая часть пошла в сторону многоэтажек, стоящих по ту сторону шоссе, но одна фигурка отделилась от общей массы и направилась к нему навстречу. Мальчик или девочка? Так издалека не разберешь. Кепка, невразумительный балахон – это может быть кто угодно. Походка смешная, немного подпрыгивающая. Где-то он уже такую видел… Идет, пинает камень прямо перед собой. Кира!

Девочка поравнялась с ним и остановилась.

– Здравствуйте! Вы у нас были?

У них, конечно, а где же еще. С мамой говорил, и нельзя сказать, что беседа удалась, и тем не менее…

– Удачи тебе, Кира!

– Вера Васильевна с ней?

– Ты сиделку имеешь в виду? Да, с ней.

– Я тогда провожу вас немного, ладно?

Бедная девочка, как же ей не хочется возвращаться в этот безумный, абсолютно безумный дом!..

Глава 29

«Нет, это уже за гранью добра и зла!»

Кравцов был вне себя. Он, конечно, им «хвосты накрутил» как следует. Не может быть, чтобы не подействовало. Похоже, они там совсем «отмороженные». Или конкретно этот мент окончательно с ума сошел и престал понимать, где он находится и что здесь вообще происходит.

– Чего, ты говоришь, он от тебя хотел? О девочках поговорить?

– Ни больше, ни меньше! – На лице у мальчика было смешанное выражение обиды и лукавства. Отец этого не замечал и продолжал бушевать дальше.

– Ему, что, о девочках больше не с кем поговорить, только с подростком пятнадцатилетним? И чего делать с этим? Опять звонить, как его, Подгурскому? Он что, не понимает, что это мой сын?

– А дело, между прочим, совершенно не в том, что это твой сын. И мой, кстати, тоже. – Со второго этажа спускалась Люда. Говорила, как всегда, с ехидцей. – Тут два варианта: либо этот мент совсем не прав, либо он абсолютно прав!

– Ты о чем вообще? Какое здесь может быть «прав» или «не прав»? Он проходу не дает пятнадцатилетнему мальчику, можно сказать, еще совсем ребенку! Из приличной семьи!

– Насчет семьи это не всем очевидно, – Люда язвительно хмыкнула, – а вот по поводу ребенка, это очень хорошо, что до тебя вдруг дошла такая простая истина. Именно что – ребенок!

Илья, оказавшийся невольной причиной и свидетелем перепалки между родителями, на последних словах побледнел от злости, но разумно рассудил, что в данной ситуации лучше не лезть под горячую руку. А если точнее, четыре горячие руки, и отложить доказательство своей взрослости и самостоятельности на потом.

Кравцов-старший открыл было рот, но Люда не дала ему издать ни звука, продолжая неумолимо и холодно излагать свои убийственные аргументы.

– Так вот, преследовать невинного мальчика-отличника беспочвенными подозрениями в наличии каких-то связей с какими-либо фигурантами убийства, о котором все желтые газеты в городе написали, – это, конечно, нехорошо. И тут совершенно не важно, кто этот мальчик – сын крупного чиновника или сын уборщицы.

С последней сентенцией Кравцов был в корне не согласен, но смолчал. Если Люда начинала, лучше было ее не останавливать. Бесполезно. Пока топливо не выработает, не успокоится.

– И это, безусловно, так, если подозрения действительно беспочвенные. А если нет?

Отец и сын, не сговариваясь, абсолютно синхронно подняли головы и уставились на Люду. Она к этому моменту уже оказалась на кухне и стояла, прислонившись к стеклянной колонне, в шелковом халате и с компрессом на шее – у нее был такой метод лечения остеохондроза. И вообще, вид у нее был очень гордый – ни дать ни взять, древнеримский оратор на форуме.

Наконец, Кравцов выдавил:

– Что значит «если нет»?

– А то и значит! – В голосе Люды зазвучали нотки «Пассионарии». – Тебе не приходило в голову, что наш с тобой сын – совершенно неуправляемый, чудовищно самоуверенный и абсолютно не знающий жизнь подросток – действительно вляпался в какую-нибудь мерзкую историю?

Было похоже на то, что Кравцов решил взять тайм-аут. Он молча встал, прошел к шкафу с бутылками, в котором между бутылками с оливковым маслом, кока-колой и регулярно потребляемым Людой розовым вином стоял его любимый «Талискер». Щедро плеснул. Отпил. И наконец изрек, не глядя на сына:

– Илья, ты вляпывался за последнее время в какие-нибудь истории?

Мальчик отреагировал на удивление собранно и четко:

– Смотря что называть историями. Я ж не знаю, что мама имеет в виду.

Это было уже слишком. Он перебрал: надо было дать себе труд изобразить хотя бы минимум смирения.

– Не изображай из себя идиота! Ты прекрасно понимаешь, что именно мама имеет в виду!

Илья продолжал упрямиться.

– Нет. Не понимаю. И менту этому именно так и сказал.

– Похвальное упорство. – Люда устало села рядом с ним. – Илюша, я твоя мама. Я тебе желаю добра.

Начинается! С этим уже не справиться никому. Добра она желает! В принципе, Илья в этом не сомневался. Конечно, добра. Уж не зла, это точно. Просто она дура. Она не видит дальше своего носа. Ничего ей не объяснить. Надо что-нибудь придумать. Не врать – нет, это не так называется. Обвести вокруг пальца. Точно! Это будет не сложно. Тем более, что она сама этого хочет.

Он повернулся к матери лицом.

– Илюша, не бывает таких совпадений. Если бы они «докапывались» на ровном месте, из чистого желания досадить отцу, это все выглядело бы по-другому. Этот твой лейтенант Панюшкин, судя по тому, что ты рассказал, он ведь такой… простодушный. Если не сказать дурачок. Он бы не стал тебя донимать, если бы ему не казалось, что на то есть причина.

Кравцов оторвался от стакана.

– А если этому твоему простодушному, как ты выражаешься, дурачку внушили те, кому это надо, что причины есть, а их на самом деле нет? Людочка, ну, какие тут могут быть причины?

– Как какие? А может, он действительно знал эту убитую девочку?

– Откуда, милая моя?

– Да не знаю я, откуда! Откуда угодно! И ты не знаешь! Что ты вообще знаешь о своем сыне? И только не надо мне говорить все тот же бред про то, что в Интернете можно куда угодно забрести!

– Сын, между прочим, и твой тоже! И ты знаешь о нем ровно столько, сколько и я! А может, и меньше!

– Согласна. Только я отдаю себе в этом отчет.

Как он ненавидел всегда эту бессмысленную и беспощадную ругань! С детства. Но приходится сидеть и терпеть. Вот сейчас они наорутся всласть друг на друга, и можно будет начинать операцию «запудривание мозгов». Они так заняты друг другом, что это ничего не стоит. Легко! Ловкость рук – и никакого мошенничества!

– Я действительно знал эту девочку.

Стало тихо. Ему показалось, будто он слышит, как оседают пылинки на стеклянных сверкающих поверхностях. Наконец Кравцов шумно выдохнул:

– Рассказывай!

А что рассказывать? Познакомился с девочкой. В парке школы. Просто гуляли там с Дэном, как обычно. И они тоже гуляли, эти девчонки. И как-то так получилось, слово за слово… Ну, познакомились. Потом встретились. Она не очень красивая была. А подружка ее – и того хуже. Но эта Катя… Что-то в ней было. Такое… Ну, как объяснить? Трогательное. В общем, как-то ее жалко немного стало. Нет, он даже не думал начинать с ней встречаться. Ни в коем случае. Ему и по улицам рядом с ней идти было немного неловко. Но все-таки что-то в ней было.

Люда почти расчувствовалась. Надо же, вот и выяснилось, какая у ее мальчика тонкая душевная конституция! Странно все это как-то. Илюша, даже когда был маленький, никогда не таскал домой бездомных животных, не плакал над слезоточивыми сказками и мультфильмами. Оказывается, она знает его еще хуже, чем думала сама. Как смешно: Илюша – и жалкая некрасивая девочка, которой место в ПТУ! Глаз да глаз нужен! Пока маленькие проблемы, а потом что может такое случиться – подумать страшно! Фокус удался: мысли матери потекли в нужном русле. Вернее, ушли из ненужного.

Он продолжал. А, собственно, что еще сказать? Ну, проводил он ее пару раз от школы до дома. Жила она, кстати, в жутком районе. И от этого ее было жалко еще больше. Она была счастлива. По крайней мере, говорила, что счастлива. Это так приятно – делать кого-то счастливым.

Люда не верила своим ушам. Вот это момент истины! Давай, Илюша, рассказывай дальше!

А что дальше? У них ведь не было ничего общего. Совсем ничего. И увлечения у нее были какие-то нелепые. Это она ему рассказала про сатанистов. Он зашел на сайт. Оказалось забавно. Спросил про жертвоприношения. А ведь это действительно интересно: они столько мрака вокруг себя нагоняют, а все на самом деле – детские игрушки. Ничего серьезного. Кишка у них просто тонка. Он именно это ей и хотел показать, что все ерунда. А вот оказалось, что не совсем… Но они уже давно не общались. Ему стало с ней совсем не интересно. Просто невозможно стало дальше. К тому же Вика. С ней, вроде как, серьезно. Нехорошо было бы, если бы она узнала. Стыдно как-то. Она бы не поняла. У него не было ни малейшего объяснения этому бреду. В общем, все закончилось давно – и тут вдруг эти убийства! Глупо как-то, да?

Глупо. Не то слово. Кравцов налил себе еще. С одной стороны, легче. Ларчик, как оказалось, открывался крайне просто. А с другой стороны, как же это ужасающая нелепость? Особенно учитывая его утренний звонок Подгурскому и разнос, который он там устроил! Вот это то, что называется по-простому – «подстава». А он-то, старый идиот, развел вокруг этого подросткового знакомства целую теорию заговора! Происки политических противников, как же! В общем, мораль у басни простая: воспитанием сыновей надо заниматься, даже если они и так круглые отличники. Какой же он оказался глупый щенок! Кто бы мог подумать?

Тут Люда совершила неожиданный поступок: подошла к мужу и отхлебнула из его стакана. Она же виски на дух не переносит. Сдают, видать, нервы.

– Очень хорошо, Илюша, что ты, наконец, все рассказал. Ситуация идиотская. Ты вел себя неосмотрительно, но, в конце концов, нет ничего предосудительного в том, чтобы чувствовать жалость. Просто имей в виду на будущее, что на всех твоей жалости не хватит. Да и толку от нее немного. А сейчас иди спать.

Потупив глаза, изображая полное смирение, он почти бесшумно поднялся наверх. Когда со второго этажа послышался звук закрывающейся двери, Кравцов немного расслабился и тихо захихикал.

– Знаешь, это полная ерунда, конечно, но мне сейчас даже как-то легче стало. Во-первых, можно забыть о таинственных интригах, которые я себе надумал. А во-вторых, легче в том смысле, что он – нормальный. Понимаешь? Как все. Способен на глупости. Он ведь раньше никогда не ошибался. Меня это даже пугало. Представляешь, я почти боялся собственного сына, маленького глупого говнюка! – Он как будто отпустил струну и начал смеяться еще громче. Он чувствовал себя почти счастливым.

Люда победно улыбнулась.

– Наконец-то до тебя дошло. Я уже, если честно, устала убеждать тебя, что это совершенно обычный мальчишка, которому иногда даже полезно получить по одному месту. Но, это так, фигура речи. Для ее буквального воплощения уже немного поздно. А уехать ему нужно в любом случае. Если этот упрямый молодой мент даже после твоего звонка не одумался, он и дальше будет проблемы создавать. Это никому не надо. Он поедет оформлять документы завтра. Ну, в крайнем случае, послезавтра. Со школой я вопрос решу. Ему надо уехать, и чем быстрее, тем лучше!

Глава 30

– Как поговорили?

– Да не очень. – Это уже не имело значения, поэтому можно было быть честным.

– Она не в настроении?

– А то сама не знаешь?

– Не отвечайте вопросом на вопрос. По-разному бывает.

Мама всегда была… как бы это сказать… не такая, как все мамы. А какие они, все мамы? Так сразу и не скажешь. По крайней мере, исходя из поверхностных наблюдений, они не бывают явно влюблены в пап. Во всяком случае, они это не афишируют. А она… Она всегда вела себя, как героиня какого-нибудь романа. Поэтому обижаться или злиться на нее невозможно. Просто бесполезно. Ведь нельзя обижаться на литературный персонаж. Вот так… Но зато интересно. Скучно не бывало никогда.

– Она сейчас не готова говорить ни о чем серьезном. Подожди немного. Придет в себя, поймет, что так нельзя дальше. Уедете куда-нибудь.

Кира покачала головой с выражением глубокой уверенности в своей правоте.

– Мне кажется, что нет. Не поймет. Это будет уже не она.

Они свернули с широкой оживленной улицы и постепенно углубились в пыльные переулки, блуждая без цели. Похолодало, и Кира вытащила из школьного рюкзака очередной бесформенный свитер, – видимо, других в ее гардеробе не водилось.

– Ты сама себе одежду выбираешь?

Зачем Турецкий об этом спросил? К делу, вроде бы, не относится. Она еще может заподозрить подвох и обидеться. Говорить о Смородском больше не хотелось, да и вообще, было интересно, почему она напяливает на себя это уродство? Она же не дура и не слепая. Да и взрослая уже…

– Да. Мама давно перестала вмешиваться.

– Почему? Ей все равно, как ты выглядишь?

– А что, неужели так плохо? – Кира рассмеялась открыто и беззлобно.

Да, мама, она эстетка. Сначала, конечно, пыталась объяснять, что такое хорошо, а что такое плохо. Потом бросила это бесполезное дело. Решила «не противоречить индивидуальности ребенка». Во всяком случае, она это так для себя объяснила. А на самом деле ей было все равно, по большому счету. Она была всегда занята только собой. Или, скорее, собой и папой. В отрыве от него она и собой-то не слишком интересовалась. И все эти «декларации независимости»: я сама по себе, мне ничего не нужно, меня ничего не волнует – это все поза. Кто бы ей поверил? Уж точно не Кира. Она же все видела. Всегда. С самого начала. По крайней мере, с того момента, когда он начал, очевидно, ей изменять. Это, конечно, было обидно, но ведь всегда можно уйти. Она ей говорила: «Давай бросим его к чертовой матери! Прорвемся! Зачем он нам такой нужен?!» Ничто не действовало.

Поначалу был какой-то сумбур. А может, и не было его, просто она этот период не помнит. А потом появилась та самая Оля. Это была совсем уж неприкрытая наглость, но почему-то с этого момента стало как-то легче. Определенность – это важно. Можно было принимать решения. Но никто их не принял. И Оля тоже в болото влезла. Она теперь уже, будто член семьи. Смешно даже.

Кира продолжала весело похихикивать, будто рассказывая забавный анекдот из чужой жизни.

– Вы эту Олю видели, да?

– Видел. Бедная девушка. – Он вздохнул. Сейчас ведь придется объяснять, почему бедная. Хотя, похоже, что Кира сама все понимает. Взрослая. Пожалуй, самая взрослая в этой сумасшедшей семейке.

– Бедная. Вы правы. Но она сама виновата. К тому же, ей все нипочем – она красивая. У нее и так все будет хорошо.

Не такая уж она и взрослая, эта девочка. Точнее, где-то – да, а где-то – нет. Самое время Анне Федоровне очнуться от зачарованного сна и попытаться разобраться в голове собственного ребенка. Сделает она это? Неизвестно.

Так вот, Оля «обломалась». И она действительно сама виновата. Ей что, в детстве родители не объясняли, что так поступать плохо?! Есть вещи, которые делать не стоит. Так что тут все по справедливости произошло. Вот только от этого не легче. Ни ей, ни маме. Потому что потом началось самое ужасное. Самое… Нет, бывали, конечно, и «просветления». Иначе никто бы этого терпеть не стал. Даже мама с ее своеобразными представлениями о прекрасном. Но это не семья. Скажем, это не нормальная семья, как это обычно люди представляют.

– Может, сейчас у нас, наконец, будет нормальная семья. Маленькая, но нормальная. Я и она…

Девочка явно домой не собиралась, предпочитая строить воздушные замки в отрыве от конкретных обстоятельств, которые, как было ясно любому здравомыслящему взрослому человеку, к реализации этих фантазий не располагали.

– Кира, а у тебя бабушка есть?

– Бабушка? Ну, это вы прямо, как в том кино. Нет, уже нет. Да и когда были они, толку особого не было. С папиной стороны бабушка была такая типичная – простая обычная бабушка. Между прочим, пироги с капустой вкусные пекла. Но совершенно ничего не понимала в этом нашем дурдоме. Ни во что не лезла, жить не учила, но иногда кажется, что лучше бы лезла. А вот мамина мама – это экземпляр. Советская интеллигенция – классика жанра. С ногами на диван – нельзя, громко говорить – нельзя, громко смеяться – нельзя. А что можно-то? Я иногда думаю: бедная мама, как же ей тяжело было, когда она была такая, как я! А вы это к чему спрашивали? Интересуетесь, остался ли у нас тут вменяемый персонаж, достигший совершеннолетия? Скажу вам – не остался. Но мне недолго ждать – еще три года, и права получу, и на выборы, может, даже схожу, хотя это вряд ли!

– На выборы необязательно. – Картина вырисовывалась, и постепенно становилось понятно, почему Анна Федоровна – барышня со странностями. А вообще-то тут есть «нестыковочка». Правда, это к Смородской не относится. – Кира, уж извини за прямоту, но мне показалось, что ты не слишком-то убиваешься по отцу? – Он ждал взрыва, обиды, истерики наконец. Пусть заплачет! Это ей полезно. Особенно после того, что давеча случилось. И ничего. Пугающее спокойствие.

Девочка остановилась и, выдержав паузу, спросила:

– Вы куда? На вокзал уже, да? Ну, так я вас провожу прямо туда и расскажу спокойно все, как есть. В любом случае, надо выговориться, а здесь и поделиться не с кем. С мамой все давным-давно сказано, к тому же есть вещи, о которых ей лучше не знать. Так вот, я не жалею, что папа умер. Он был очень плохой человек.

На новость это заявление не тянуло.

– Кира, а ты считаешь, она сама этого не знала?

– Знала, конечно, но не до такой степени. Понимаете, есть разница. Можно иметь любовницу. Ну, две любовницы. Даже три. Можно тратить на них бешеные деньги. Можно их брать на работу, ездить с ними отдыхать…

– Подожди, вы ведь всегда вместе ездили?

– Ну, да, но…

Были, например, такие варианты: благополучная, крепкая семья едет в Ниццу. Красота, лепота, мир и полное благоденствие. Мать счастлива. Через два дня выясняется, что у отца образовались там какие-то дела: мол, надо встретиться с некими партнерами. Спрашивается, откуда они там нарисовались? Но мать всему верит. И дальше прекрасные развлечения – нарезать круги по городу, смотреть и ничего не видеть. И вдруг где-нибудь на площади Гарибальди – папаша. Сидит, например, с той же Олей (это самый безобидный вариант) и уплетает устрицы. Мама, разумеется, не показывает виду, будто что-то заметила. Страдает молча. Папаша отдыхает на два лагеря, как ни в чем не бывало.

Однажды ее день рождения попал на такой вот «релакс». И он забыл. Появился только через день. А она весь свой «день варенья» сидела в номере. Даже не напилась – это было бы, по крайней мере, понятно. Но мама не удержалась и таки спросила его, что все это значит? А он на голубом глазу ответил: извини, я так устаю, мне надо расслабиться. Вот. Но это ерунда. Это их отношения. Поначалу была обида за нее, а потом стало ясно (видимо, инстинкт самосохранения сработал): если она готова терпеть, как об нее ноги вытирают, это ее проблемы. Но Кира всегда была с ней рядом – должен же кто-то «скорую» вызывать.

– С какого-то момента мне это перестало… причинять боль.

– Подожди, это все лирика. Ты взрослая девочка и прекрасно понимаешь, что вот так просто «вердикты» не выносят. Что значит «плохой» человек? То, что ты описываешь – это плохой муж, нелюбящий муж. Нагло изменять жене – этого маловато, чтобы назвать человека вот так сразу плохим.

Почему он, взрослый мужчина, разговаривает с ребенком так жестко? Так нельзя. Нужно мягче, какими-то эвфемизмами. Нужно с ней осторожно. Зачем ее еще больше травмировать?

Нет. Больше уже некуда. Она не хочет ходить вокруг да около. Все правильно. Сюсюканий она не поймет. Она ждет другого.

– Так вот я и говорю – есть разница.

Поссориться с мамой – это не событие. Она вечно к словам придирается. Можно терпеть, сглаживать. Но, в конце концов, у всех бывает плохое настроение. Очень плохое. Не то чтобы хочется умереть, но уж точно – исчезнуть. А куда? Можно пойти гулять в лес, долго гулять, заблудиться и умереть с голоду. Но это ерунда, детство. Да, бывает так, что уже картинка возникает: они находят тело, плачут, мирятся, наконец. Устраивают пышные похороны. Может, берут ребенка из детдома. Но так не бывает, а исчезнуть хочется. Хотя бы на несколько дней. Хочется, что она беспокоилась и искала. Но недолго, а то разволнуется слишком сильно. И тогда мало не покажется никому. Вариантов немного…

– В общем, я не помню, как мне пришла в голову эта идея, но я решила поехать к отцу. Она, правда, очень сильно меня достала. То не так, это не так… У всех, наверное, случается… Но я обычно терплю. Значит, решила ехать… Я там не была давно. На даче, я имею в виду. Да это и не дача. Это папина частная территория. Ладно, я решила, что мешать ему не буду. Дом большой. К черту – с Олей он там или с Клавой какой-нибудь, но я тоже человек, и для меня диван найдется. Звонить не стала. Ясно было, что он скажет что-нибудь через губу, типа «помирись с мамой», «ты ей так нужна» и прочее, и прочее. Он ей тоже нужен был. Ладно, это была глупость – ехать к отцу, но ведь все иногда делают глупости. Как туда добраться, я толком не знала. Я же на рейсовом автобусе туда никогда не ездила. Насилу нашла. Телефон отключила, думаю, пусть посуетится чуть-чуть. Посижу на даче пару дней. Отцу ничего объяснять не буду и в его дела тоже лезть не стану. Пусть поделится кусочком личной территории. А если не станет?.. Тогда не знаю. Будет плохо. Что-нибудь решу. Так вот, когда я туда приехала…

Девочка говорила, и ее слова шли как будто бы закадровым текстом к изображению, которое он никогда не видел. Турецкий так и не посмотрел тогда своими глазами кассеты с фиксацией подвигов Смородского, но по Алькиному описанию впечатление составил. Все это было довольно мерзко, и у Алевтины вызвало здоровую брезгливость, но он не помнил, чтобы это ее так уж потрясло. Впрочем, тут нельзя сравнивать. Одно дело – ощущения двадцатипятилетней столичной девицы с некоторым жизненным опытом. Она смотрит видео из чужой жизни, к которой не имеет ни малейшего отношения. И совсем другое дело – девочка, которая воочию видит родного отца, развлекающегося в извращенной форме с проститутками едва старше ее самой.

– Да. Две были чуть старше, а одной было тоже пятнадцать… Он меня поначалу даже не заметил. Меня Коля увидел. И я скажу честно, что они все не на шутку перепугались. Чего, правда, непонятно. Что я им могла сделать? В общем, кайф я им сломала конкретно.

– Подожди, а как ты узнала всякие подробности? Про возраст девиц, например?

– Только не смейтесь – я ему стала мораль читать: папа, да как же можно?! Что же ты делаешь? В общем, вела себя, как идиотка. А он знаете, что ответил? Сказал: «Ты дура! Живешь в домике из сахарной ваты и жизни не знаешь! А девочки в твоем возрасте, в пятнадцать-то лет», – и махнул рукой в сторону одной из этих голых девиц, – на жизнь вынуждены зарабатывать!» Не, ну, я согласна, я жизни не знаю, но это было слишком. И главное, не боялся ведь ничего – это ж статья! Нет, я конечно, не Павлик Морозов, но все-таки… В общем, я оттуда убежала. Меня догнал Колян, начальник охраны. Пытался поговорить по-человечески, насколько он вообще на это был способен в тот момент. Ерунду какую-то нес. Про ссору с мамой я, естественно, сразу забыла. Поехала к ней. Она, между прочим, даже не заметила. Что со мной что-то не то. Но я рада, что она не стала докапываться. Даже не знаю, что бы я ей сказала…

А если правду? Сказать матери правду… И что? А неизвестно. Непредсказуемо. Она могла наглотаться таблеток, могла замкнуться в себе, как часто делает, – и это гораздо хуже. А могла и выздороветь. Очнуться и развестись с ним, наконец. Все-таки степень риска была очень велика. Нельзя, нельзя ей было об этом рассказывать.

На неделе отец приехал домой. Они оба вели себя так, как будто ничего не случилось. И все. История заглохла. Нет проблемы, значит, и обсуждать нечего. Единственное, он после этого сделал ей один подарок. В принципе, ничего странного – отец делает подарок дочери. Но это была вещь… несколько неадекватная ситуации. Баснословно дорогие бриллиантовые серьги. Как будто из чужой жизни. Еще на совершеннолетие это было бы понятно, хотя, вообще-то, Кира предпочла бы мотоцикл. Он не собирался никак комментировать этот подарок, но она выглядела слишком потрясенной. И он сказал: «Ты уже взрослая». И все. От этой взрослости хотелось умереть…

Десерт удался. Какое счастье, что скоро Москва! Нормальный человеческий криминал, если можно так выразиться. Ладно, пусть домой идет. Турецкий посмотрел на девочку. Она была явно не готова отправляться в свободное плавание. Сейчас скажет: «Я вам первому об этом рассказываю». Наверняка именно это и скажет!

– Я проболталась. Нельзя было, конечно, об этом никому говорить, но я проболталась. Все выложила одной подруге… Впрочем, теперь уже все равно.

– А подруга-то никому не сказала?

– Не знаю. Видимо, все-таки никому, потому что ничего не выплыло. А теперь-то какое это имеет значение?!

Абсолютно никакого. Но уж увязалась, так накрепко. Похоже, придется проболтать до самого вокзала. Он послал Альке сообщение, что задерживается, и стоически продолжил:

– А что за подруга-то?..

Вика. Одноклассница. Дочка замдиректора с кабельного. У них школа такая – все чьи-то дети. Хорошая девчонка. Спокойная. Не сплетница. Вообще, странно, что она именно ей об этом рассказала, они ведь никогда не были особо близки. Так, общались. Но чтобы дружить? А Кира ни с кем не дружит. Да и Вика, если честно, тоже. Пожалуй, только с Ильей Кравцовым. Но это не так называется. Они встречаются. Вика красивая…

Услышав фамилию Кравцова, Турецкий насторожился. В конце концов, пусть поговорит еще. Может, что-то полезное проскользнет, по крайней мере, для Сережи. Можно, конечно, не забивать себе голову зря и дать ему «пароли-явки», вот только когда у нее в следующий раз будет такое настроение? Замкнется опять, и не достучишься.

– А ты с этим Ильей не дружишь?

– Шутите? Мне до него, как до луны. Он меня, конечно, в гости иногда приглашает, когда у себя вечеринки устраивает. Но это из-за Вики. Если бы не она, Илья бы вообще не помнил, что я есть на этом свете.

– А он тебе нравится?

Девочка покраснела. В первый раз она явно смутилась.

– В каком смысле?

– Да просто, по-человечески. Скажем, он вызывает у тебя симпатию?

– Эк вы завернули! Илья и симпатия – это что-то несовместимое. Он… да, знаете, он мне нравится. Он меня восхищает. Он яркий. Он – личность. Наверное, единственный такой парень в нашем классе. Ну, может быть еще Дэн…

– А это кто?

– Друг его. Сын нашей учительницы химии. Кстати, единственный в параллели, кто… ну, как бы это сказать? Просто сын учительницы химии.

– Я тебя понял. Ты точно выразилась. И что они, дружат, да? И что же их связывает? Я так понял из твоих слов, что Кравцов – парень высокомерный. Правильно?

Нет. Илья не высокомерный. Он просто такой. Нормальный, в общем-то, парень. Илья же не виноват, что он лучше всех, да еще и знает об этом! И остальные тоже знают. Непонятно, почему это так явно, но никому ни разу даже в голову не пришло усомниться в этом явном превосходстве.

А с Дэном он дружит по-настоящему, это видно. Что их связывает? Так сразу и не сказать. Наверное, равенство. Дэн сумел себя так поставить. Он пришел в их школу не так давно. В классе, наверное, в седьмом, в тот год, когда у них появилась новая «химера», которая таким образом пристроила в элитную школу своего сына. У них там все не лыком шиты. Если не брать во внимание Илью, возвышающегося над всеми явно и безоговорочно, то все остальные между собой отчаянно соревнуются. Кто лучше всех одет, у кого круче модель телефона или плеера. Такое, скорее всего, во всех школах происходит, просто у них еще сильнее, потому что у всех есть ресурс, для того чтобы идти в этом соревновании дальше и дальше. Кира в этих «разборках» не участвует. Поэтому, наверное, ее не принимают всерьез. И не дружат. Зачем дружить с «блаженненькой»? И Дэн тоже сразу так себя поставил, как будто весь этот балаган не имеет к нему ни малейшего отношения. Все поначалу удивились. Потом привыкли. Первую же свою контрольную по математике он написал лучше всех. Даже лучше Ильи. Тот, конечно, обалдел – он не привык, что кто-то его обходит. Начал задирать новенького. Даже нет, не задирать, – он этого никогда напрямую не делает. Просто указал ему на его «место». Илья умеет это делать с совершенно неподражаемым изяществом. Выставляет идиотом перед всеми, подлавливает на какой-нибудь нелепой ошибке, доводит до истерики – даже мальчишек! И все, противник сразу поднимает лапки. А тут не вышло. Дэн целый месяц его не замечал. Илья всем велел не разговаривать с «гордецом», и был просто натуральный бойкот. Кире-то на это наплевать было, она бы с ним общалась, но он сам не захотел. И это понятно. Сблизишься с изгоем – и сам таким станешь. Так оно тянулось какое-то время, а потом они подрались. А… а потом как-то сразу подружились. Это уже совсем необъяснимо.

В общем, это два самых классных парня в параллели. Но ей до них, правда, как до луны. Один только раз Илья соизволил обратить на нее внимание, когда вдруг нечаянно получилось, что она написала самое лучшее сочинение по «Мцыри». Действительно, нечаянно… Просто она любит эту поэму: там про изгоя и свободу. Она об этом и написала. Наверное, получилось хорошо, потому что искренне. Она совершенно не хотела, чтобы «училка» читала это сочинение вслух. Но эту старую дуру «заклинило», и она, ничтоже сумняшися, принялась зачитывать всему классу все, что у нее, у Киры, на душе. Она чуть со стыда не сгорела. Все начали ржать, как идиоты, а Илья сказал: «Надо же, она по-русски изъясняться умеет!» Это было обидно, но с того момента он начал говорить ей «привет». Ну, иногда на тусовки приглашает, но это уже благодаря Вике. Вика…

Не надо про Вику. Не надо про себя. Ясное дело, что именно про это и хочется. Про свои чувства, свои проблемы, свои горести. Но надо как-то аккуратно вывести ее на Кравцова. Тем более, что говорит она о нем охотно. И довольно эмоционально. Последнее, скорее, помеха для объективного понимания ситуации, но все же лучше, чем ничего.

– А чем они вообще интересуются? Я так понимаю, что не телефонами и плеерами?

– Нет, конечно. Илья такими мелочами вообще не «заморачивается». Ему зачем, у него и так все лучшее. Я же говорю, он не включен в это вечное соревнование, потому что он и так впереди всех. А Дэн сделал так, что это круто – ходить в школу в потертых джинсах и почти дырявых кроссовках. А если они в встречаются вне школы – ну, едут, например, куда-нибудь, – он вообще носит комуфляж. Это типа стиль такой.

Интересуются они чем-то своим? Особым? Если бы она только знала, да ведь кто ж с ней поделится! Периодически что-то «проскальзывает». Например, на той же литературе, когда проходили «Преступление и наказание», выяснилось, что они с Дэном уже давно эту книжку читали, да и не только эту. Много разных. Почти всего Достоевского. У Кравцова, видать, собрание сочинений стоит. Так вот, они читали и обсуждали. И делали какие-то свои, довольно странные выводы. Она тоже читала «Преступление и наказание» гораздо раньше школьной программы, но ей там совершенно другое показалось… Получается, они книжки читают. Редкое, между прочим, увлечение… А еще они стреляют…

А вот это интересно. Впрочем, все мальчишки стреляют. В школе у них начальной военной подготовки наверняка нет. «Калашниковы» больше никто не разбирает и собирает на время. Но ведь точно должны были остаться какие-нибудь «зарницы» или районные соревнования по стрельбе.

– Да, да. Дэн тут на «зарницу» ездил, второе место в личном зачете занял. Илья тоже хотел, но Вика говорит, что его мать не пустила.

– Как же это так? Он же юноша самостоятельный, как я понял?

– Ну, мамашка у него крутая. Мне моя рассказывала. Она же на родительские собрания раньше все-таки иногда ходила. Так, приличия ради, да родительские «взносы» платить надо было. Не все же через детей передавать. Так вот этой Людмиле… Не помню отчество, в общем, маме Ильи, палец в рот не клади. Вика говорит, что они скандалят часто. Ну, на свой лад. Если вообще можно скандалить с Ильей.

– Скандалить можно с кем угодно, по-моему.

– Нет, вы не понимаете. С Ильей нельзя. У него нервы железные. Спокойный, как танк. Все делает спокойно, даже наказывает.

– То есть как «наказывает»?

– Да очень просто. Они с Дэном придумали такой «кодекс» для всех, кто хочет с ними общаться. А хотят все. И кто нарушает, того наказывают.

Кира замолчала, понимая, что сказанное ею может произвести некоторый эффект. И ждала реакции. Что скажет нормальный взрослый человек про их славные обычаи? Турецкий пожал плечами.

– Всяко бывает. Это не фокус. Подростковые замкнутые сообщества – модель социума. А там правила жесткие. Так что ты меня не слишком удивила.

Она хмыкнула и тоже пожала плечами.

– Ясно, что это, конечно, полный бред. Чистой воды мания величия, но почему-то все соглашаются. Никто ни разу не воспротивился. Можно дистанцироваться и сделать вид, что все это не для тебя, но тогда остальные сделают вид, что тебя просто нет. Это тяжело.

Она замолчала, давая понять, что последнее – это про нее.

Вспомнила и такой случай. Костя Шершнев, есть такой мальчик в классе. Учится плохо. Едва-едва до тройки дотягивает, причем по всем предметам. Тихий. В шахматы хорошо играет. Впрочем, популярности и уважения окружающих это ему добавить не может. Потому что ни Дэн, ни Илья в шахматы не играют. Ему давали списывать по математике. Всем дают, тут нет никакой проблемы. Просто совсем уж безнадежные «тупицы», как выражается Илья, должны платить. Он сам обычно решает, кому бесплатно, а кому – нет. И дело даже не в деньгах. Просто так унизительнее. Так вот, Косте много раз давали списывать. Он был должен, но не платил. Его отец – у его отца дорогущий ресторан в центре и сеть блинных «для народа», как он говорит, – лишил его карманных денег за какую-то провинность. А Костя же не мог сказать, что ему надо заплатить за списывание. Это был бы скандал. Он пытался поговорить с Ильей, объяснял, что потом заплатит, когда отец его простит, но все было бесполезно. Илья сказал, что это долг чести, и его надо платить. Сказал, что у него есть выбор. Или признаться во всем отцу, и тот даст ему денег. Ну, и всыплет, конечно. Или понести наказание от них. И тогда ему простят долг. Только этот, разумеется. До появления следующего. Костя предпочел, чтобы отец ничего не знал.

Обставили это дело с жуткой помпой. После уроков большая часть класса – не все, Киры, например, там не было, ей потом Вика рассказала, – пошли в парк около школы, нашли там глухое место, и там все, собственно, произошло. Самое смешное – Костя шел послушно, как теленок на заклание. Его даже тащить не пришлось. Илья, разумеется, не стал мараться сам. Выбрал двух парней – из наиболее «безбашенных». Они были «экзекуторами». Били при всем честном народе, долго и старательно. А этот дурак даже не сопротивлялся. Просто мешок с опилками…

– А никому не пришло в голову сказать, что так нельзя?

– Нет. Если честно, я в эти дела никогда не вмешиваюсь. Все равно не послушают, только дурой выставят. Или, чего доброго, придумают какое-нибудь «наказание за принципиальность». Стыдно, конечно… А остальные даже не считают, будто тут что-то не так. У них – у Дэна и Ильи – есть какая-то удивительная способность убеждать окружающих в своей правоте.

У них есть дурацкая теория, и откуда она взялась, непонятно. Достоевского, может, перечитали? Вот только увидели там не то, что есть… Они уверены, что есть некие совершенные «сверхлюди», которым дано право судить окружающих. И разумеется, «сверхлюди» – это они. Никто, конечно, их совершенства не оспаривает, но все же это слишком…

– Кира, а как думаешь, могла эта твоя приятельница Вика рассказать Илье про твоего отца?

– Не знаю, может, и могла. Она сплетница. Но не думаю, на самом деле, потому что он никак не проявил, что знает про меня какую-то тайну.

С тайнами можно поступать по-разному. Можно кичиться своим особым знанием, а можно использовать его так, как тебе кажется нужным. Вот только какой интерес может быть у подростка, у которого в голове каша из бредовых вымороченных идей, к личной жизни взрослого высокопоставленного человека?

Кира устала. Ей уже не хотелось говорить ни об Илье, ни о себе самой.

– Все-таки уезжаете?

– Думаю, да. Посмотрим.

– То есть, вы не уверены?

– Здесь ни в чем нельзя быть уверенным. Если что, я тебе позвоню.

– Мне? Не маме?

– Ее сейчас лучше оставить в покое.

На привокзальной площади девочка села в первый подъехавший автобус. Турецкий набрал номер Алевтины, которая уже минут сорок ждала его около железнодорожных касс.

Глава 31

Говорят, что это у женщин семь пятниц на неделе. В принципе, Алевтина всегда была с этим утверждением согласна, но в последнее время поведение любимого начальника заставило ее сомневаться в истинности этого наблюдения. Десять минут назад она была уверена, что они уже практически на всех парах двигают в сторону Москвы. А вот сейчас выясняется, что нет. Не все еще доделано. «Не иначе, как из следователей Сашенька решил переквалифицироваться в психиатры. А если так, то лучшей практики, чем здесь, уж точно нигде не найти!» Алевтина злилась.

– Да, ты же виделась сегодня с Сережей?

– Виделась. И даже попрощалась. И Подгурскому от тебя пламенный привет передала. Они уже уверены, что никогда нас больше не увидят.

– Они ошибаются. Мы тут все же задержимся еще чуть-чуть.

– Зачем? Ты же и Смородской сделал ручкой. Думаешь, она хоть копейку заплатит за лишние усилия?

– Если они будут результативными, то, разумеется, да. А они будут таковыми.

– Откуда твоя уверенность?

– Внутренний голос.

– Замечательный источник информации. Я в восторге. Я уже, между прочим, маме позвонила, что завтра буду.

Турецкий вскипел.

– Аля, я тебя не держу. Ты сама сюда явилась, по собственному почину. Неизвестно зачем. Я тебя не звал.

– Ах, неизвестно зачем? Я тебе помочь хотела, между прочим!

– Замечательно помогла. Просто слов нет. Пользуешься моим предвзятым к тебе отношением. Приезжаешь, кокетничаешь с Панюшкиным, нарываешься на конфликты с Подгурским, а толку?!

Это было уже слишком. Если последние два обвинения имели какую-то связь с действительностью, то инсинуации по поводу Панюшкина звучали просто обидно. И главное, повода-то нет никакого. Неужели он так ничего и не понял? Или наоборот понял, старый циник, и пытается ее уколоть побольнее? В общем, Алевтина не зря гордилась своим умением быстро обрабатывать информацию. Ей хватило секунд пятнадцать, чтобы прокрутить в голове весь диапазон от неконтролируемого негодования до попытки трезво оценить ситуацию. В результате было принято здравое решение не реагировать.

– Да, в общем, так и есть. Хотела помочь, но не получилось. Благими намерениями, знаешь ли…

– Знаю. Пойдем в кассу, возьмем тебе билет.

– Александр Борисович! Не надо. Можно я останусь? Я очень хочу остаться! – И дальше про то, как она будет стараться оказаться полезной, вести себя тише воды ниже травы, с Подгурским вообще разговаривать не станет – только «здравствуйте» и «до свидания». А про Сережу? Это ж вообще, можно сказать, глупость. О чем вообще речь-то? Если есть какие-то глобальные проблемы, то она сегодня же вечером в гостинице все стразы с кофточек отпорет, и все дни, что им осталось сидеть в этой дыре, краситься не будет. Только бы не уезжать!

Как можно сердиться на человека, который умеет тебя рассмешить? У Алевтины определенно был талант изрекать обезоруживающие глупости. Талант, спасительный для нее.

– Аля, да разве дело в кофточках?

Выпили на вокзале кофе, созвонились с Панюшкиным. Договорились встретиться. Где? В кабинете Подгурского, разумеется. Они все еще на работе.

Сережа прибежал вечером, высунув язык, и стал выкладывать столько сбивчивых и бестолковых соображений, будто у них до сих пор «летучка» продолжалась. Но если все так бестолково, то о чем вообще можно говорить? Да, кажется, есть о чем. Есть такое ощущение…

Опять ощущение! Здесь везде и всегда ощущения! Факты будут когда-нибудь или нет? Следователь злился не на зеленого Сережу, – что толку-то? – а на себя. Ведь у него была та же история. В очередной раз за эту феерическую командировку придется делиться с коллегами ощущениями, подозрениями, предчувствиями! Когда же этому конец-то наступит!

– Александр Борисович! Решили все-таки повременить с отъездом? – Подгурский улыбался с видом человека, который знает тайну Бермудского треугольника – ни больше, ни меньше. – Что же вас задержало?

Турецкий решил не поддерживать эту интонацию и вокруг да около не ходить.

– Хотите мое мнение? Надо организовать «хвост» за этими двумя героями – младшим Кравцовым и его приятелем. Там что-то нечисто.

Панюшкин буквально подпрыгнул на стуле.

– А я что говорил? Я именно это и говорил! А вы меня не слушаете!

– Нет, вы все с ума посходили! А кто разгребать последствия этих инициатив будет? Я! Кто ж еще! Утром у меня был наиприятнейший разговор с мэрией. После этого Сережа опять отличился. Я уже предчувствую, что мне светит дальше, а вы предлагаете увязнуть в этом болоте по самую макушку!

Легко убеждать, когда у тебя на руках неоспоримые факты. Но как настаивать на своем, когда единственный аргумент – это то, что буквально «набередила» пятнадцатилетняя девчонка в расстроенных чувствах? В сухом остатке информация, полученная от Киры и заставившая его отложить отъезд, сводилась к тому, что Илья Кравцов – парень со странностями. Даже как-то стыдно о таких вещах всерьез говорить.

История Панюшкина была не лучше. Был у этой Кати мальчик, которого звали то ли Игорь, то ли Илья. Ну и что? Мало ли в городе парней с таким именем? И дальше – не лучше. Два подростка играют в таинственность, шатаются по городскому парку, обсуждая свои мальчишеские секреты. Ну, в тир зашли… Это не криминал, опять-таки!

И все же… Одна деталь его встревожила уже тогда, во время разговора с Кирой. «Стрелялки». Они все время присутствуют в том или ином виде. Не может быть, чтобы это было просто так.

– Почему же не может? Очень даже может. – Подгурский продолжал отстаивать свою «примиренческую» позицию, но видно было, что он вот-вот уступит под натиском общественности, как-то хором уверовавшей в шестое чувство. А что, собственно, им еще оставалось делать? – Так вы, Александр Борисович, предлагаете проследить за другим мальчиком, не младшим Кравцовым? – Было видно, что он нервничает именно по поводу возможных конфликтов с влиятельным папашей.

– За ним. У меня у самого такая мысль возникла, и только укрепилась после Сережиного рассказа.

– Хорошо. Приладим ему «хвост» на денек-другой. А что вы там увидеть-то рассчитываете?

Опять двадцать пять! Как объяснить человеку, что ничего конкретного от этой затеи не ожидается и что это в принципе невозможно. Давно пора это понять.

Панюшкин молчал. Он, видимо, уже растратил весь свой запал еще раньше. Алевтина обещала держать рот на замке и стойко держала слово.

– Один день этого мальчика позволит понять некоторые закономерности, – спокойно произнес Турецкий. – На самом деле, мы знаем уже очень много, просто это надо сложить в определенную картину. Некоторые детали – и я думаю, весьма незначительные, – выпадают. Нам нужно их восполнить. Вот и все.

Он рассказал практически все, что вынес из разговора с Кирой. Все – да не все. Как они в принципе тогда вышли на Кравцова? Через его подружку, которой Кира рассказала про инцидент с отцом. Вот такая цепочка. Что это значит? Пока не ясно, но что-то значит определенно. В этой истории нет бессмысленных совпадений. Картина складывалась в голове – логичная, чудовищная, нереальная в принципе, но в данной ситуации единственно возможная. Полностью делиться своими соображениями по этому поводу Турецкий не счел возможным.

В любом случае, все смертельно устали. День был длинный. Хотелось уже что-то решить. И решили – за. Подгурский махнул рукой. Радовал хотя бы тот факт, что больше не придется напрямую дразнить людей, владеющих административным ресурсом.

Что до Панюшкина, то он, конечно, до конца понять полет фантазии московского следователя не мог, но у него было ощущение, что они разными путями пришли к одним и тем же выводам, озвучивать которые на данном этапе никому не хотелось. Панюшкин очень надеялся на результат завтрашней слежки.

По дороге в гостиницу Алевтина, наконец, открыла рот.

– В жизни не поверю, что ты решил остаться в этой дыре только из любви к искусству и любви к ближнему – это я наших коллег имею в виду. По-твоему, все это как-то связано со Смородским?

Однако, девочка сообразительная. Или просто слишком хорошо его знает.

– Да, я так думаю.

– Но как?

Он ответил после некоторой паузы.

– Не скажу, Аля, оставь это пока. Завтра станет ясно.

– Ты что, на самом деле думаешь, что слежка за пятнадцатилетним пацаном даст ответ на все вопросы?

– Да ничего я не думаю. Дай завтрашний день прожить. Увидим.

– Но мне важно понять. Просто ход мыслей уловить. А то я себя каким-то слепым котенком чувствую.

– Если тебя это хоть чуть-чуть утешит, скажу тебе, что чувствую себя не лучше.

– И все же ты настаивал на своем, убеждал Подгурского, столько нервов потратил. Из-за чего?

– Я не хочу озвучивать свои мысли. Если я ошибаюсь, то проедем эту ситуацию, и все. А если нет, сама поймешь, что я имел в виду. Это слишком страшно, чтобы говорить вслух, не имея подтверждений.

Алевтина чувствовала раздражение. Они все видят здесь какое-то двойное дно. «Прикопались» к этим нелепым мальчишкам. Ничего там нет, точно! По крайней мере, ей хотелось, чтобы ничего не было. Во-первых, из-за того, что обидно было высокомерие со всех сторон, – шеф не удосуживается ничего объяснить, Панюшкин смотрит, как на стенку. Ерунда полная. Очень хочется, чтобы слетела спесь с этого самоуверенного провинциального «комиссара Мегре». Конечно, вместе с выкладками Панюшкина полетят к чертовой матери и предположения Турецкого, но ей на это было уже наплевать. Уж слишком обидно, что они все ее в упор не замечают.

– Аля, ты зря пригорюнилась. Завтра вместе с Панюшкиным займешься Дэном. Он тебя не знает. И младший Кравцов тебя ни разу не видел. Очень хорошо, что тогда по поводу компьютера ребята без тебя ходили. Сереже ведь теперь, после его последних приключений, лицом особенно «светить» нельзя.

Алевтина как-то сразу «просветлела». Предательские мысли из головы будто ветром сдуло. А правда, чего он с ней так возится? Ведь от нее действительно пользы, как от козла молока. И приехала она сюда, потому что… А он вообще понимает, почему? Похоже, что да. А иначе, почему он спускает ошибки, одну за другой? Не из христианского же милосердия, и уж точно не из педагогических соображений. Алевтина точно знала, что она не такой уж ценный «кадр», чтобы вкладывать в ее «взращивание» столько сил. Зато в других своих способностях она была более чем уверена.

Восемь пятнадцать утра. Ни минутой раньше. Все правильно: он выходит ровнехонько, чтобы не опоздать в школу. Можно проехать пять небольших остановок на маршрутке, но мальчик идет пешком, пиная поношенным ботинком попадающиеся под ноги камушки. Что характерно, по дороге не курит. Очень возможно, что он вообще не курит. Спортсмен.

На крыльце не задерживается, сразу в здание. Теперь ждать… А сколько? Алевтина подошла к охраннику.

– Доброе утро!

– А вам что нужно, собственно?

– Племянник учится тут у вас. Договорились, что после школы зайду за ним, а сколько у него уроков, спросить забыла. А «мобильник» он дома оставил. – Алевтина состроила озабоченную мину.

– Хорошо, а от меня-то вы что хотите?

– Ну, можно я пройду в вестибюль, расписание гляну?

– Не положено, – отрезал пожилой дядечка в «камуфляже».

– А что же мне делать-то? Я ведь не могу здесь полдня ждать, пока он выйдет!

– Девушка, ничем помочь не могу.

Алевтина сложила бровки домиком.

– Ну, может, вы сами посмотрите на расписание? Чего вам стоит? Мне всего-то нужно знать, во сколько уроки заканчиваются!

Дядька хмыкнул, выражая глубокое сомнение. Впрочем, девица на террористку не походила. Хотя, кто знает, как они выглядят, террористки-то!

– Ладно. В каком классе племянник учится?

– В десятом. Вот только не смейтесь, не помню, «а» или «б»!

– Да один черт. Уроки у них разные, а количество одинаковое. Кстати, а фамилия как?

– Моя? Дудкина.

– Это еще что такое? Никакой Дудкин в десятом классе тут не учится! Я их всех наперечет знаю!

– А… – Алевтина нервически рассеялась. – У него-то другая фамилия. Анциферов. Денис Анциферов.

– Такой есть, правда. Вот только не знал, что у него такая симпатичная тетя!

Алевтина изобразила смущенную улыбку, и охранник скрылся за дверями школы. Если Анциферов, то нет никаких проблем. Кому он нужен-то? Вот если бы кто другой, могли бы быть неприятности. Тут ведь за некоторыми машины с телохранителями приезжают.

Пока он ходил, девушка успела только прикурить сигарету.

– В три приходите, не ошибетесь. Последняя у них физика, там такая учительница строгая – все время после уроков задерживает.

Алевтина с победой возвратилась в машину. Выслушав ее «реляцию», Панюшкин вскипел:

– Нет, ну, у тебя с головой все в порядке?! Этот старый пень ведь наверняка скажет ему про «тетю». Парень как пить дать заподозрит неладное. И все это дело разом потеряет смысл!

– А что я еще могла сделать?

– Мозги включить! Лучше шесть часов прождать, чем вот так смешно «запалиться»!

Панюшкин был прав: это был очевидный прокол. Оставалось надеяться на удачу.

– Да не скажет он ничего! Забудет уже!

Охранник Василий Петрович ничего не забыл, но в этот день Алевтине везло. Именно сегодня «физичка» сама смешила, ждала гостей к четырем, распустила класс в аккурат на перемене, и они вышли, смешавшись с толпой других школьников. Василий Петрович Дэна просто не заметил. Дано, в конце концов, про тетю можно спросить и завтра.

«Тетя» уже минут двадцать сидела в машине за углом и наблюдала за дверьми, не находя себе места от волнения. Мальчик, не оглядываясь, пошел к остановке. Это настраивало на оптимистический лад. Значит, ничего не подозревает. Никого не ищет.

Автобус поехал в сторону центра.

«Не домой едет», – подумал Панюшкин.

– Заметь, он без Кравцова. Обычно они вместе выходят.

– Обычно? – Алевтина мстительно хмыкнула. – Ты имеешь в виду «один раз»? Тот самый, когда ты за ними проследил. Мы же об их «обычно» никакого понятия не имеем.

Панюшкин поджал губы:

– Не знаем, так сейчас узнаем.

– Уж я надеюсь. – Алевтина почувствовала громадное облегчение, после того как выяснила, что ее «прокол» не оказался фатальным, и уже могла позволить себе «хорохориться».

Мальчик вышел на одной из центральных улиц, завернул за угол и вошел в дверь, над которой красовалась надпись «Старый солдат». Они припарковались за три дома и стали ждать. Прошло около десяти минут.

– Вот чего он там застрял? – вздохнула девушка.

– Как чего? Ясное дело. Это самый «пафосный» в городе магазин оружия. Там есть, что посмотреть.

– Посмотреть – да. Но ведь не купить? Там все дорого должно быть?

– Не дешево. Но все равно…

На Панюшкина нахлынули воспоминания. Он сам, будучи подростком, буквально прилипал к витринам «военторгов» и охотничьих магазинов. Без всякой надежды, просто, чтобы посмотреть и помечтать. Впрочем, этот парень на «мечтателя» не похож.

– Может, я зайду? Гляну, что он там делает?

– Нет, ты все-таки странная! Ну, войдешь! И что скажешь? Что ты перепутала «Старого солдата» с парфюмерным магазином? Не смеши.

– А чего ты так сразу? Могу сказать, что ищу хорошую пневматику мужу в подарок. Почему нет?

– Это бессмысленно. Я лучше сам попозже зайду. С ними ведь еще и поговорить не лишнее будет.

Дэн «окопался» в «Старом солдате» минут на сорок. Алевтина успела за это время выкурить пять сигарет. Она почему-то нервничала, хотя в принципе сложно было придумать что-либо более невинное и безопасное, чем слежка за пятнадцатилетним мальчишкой. Панюшкин угрюмо молчал.

– Вышел! Поехали!

– И без тебя знаю, что делать!

Машина медленно тронулась с места.

Выяснить с ним отношения прямо сейчас? Или все же подождать более удобного момента? Пожалуй, нет никакого смысла доказывать, что ты не верблюд, человеку, которого видишь последний или, может, предпоследний раз. Зачем? Она скоро уедет в Москву и больше никогда не увидит этого провинциального хама. Пошел он к черту!

Теперь мальчик направлялся в сторону дома. Жил он, между прочим, в неплохом районе. Это, конечно, не пригородный рай, в котором стоит особняк Кравцова, но и не заводские «хрущобы», откуда ушли умирать Катя и Валя. От монотонности происходящего Панюшкин пустился в сравнительные социологические рассуждения. Но тут произошла неожиданность.

Денис, вместо того чтобы сразу войти в подъезд, перепрыгнул через низенькое заграждение, отделявшее от дороги детскую площадку, и подбежал к качелям.

– Ребенок!

– Конечно, – согласился Панюшкин. – И, похоже, даже не слишком испорченный.

Мальчик раскачивался от души, почти взлетая. Катался долго и сосредоточенно. Впрочем, он все делал именно так. Потом вдруг резко остановился, подобрал брошенный на траву рюкзак и вошел в подъезд.

– И что теперь? – Алевтина вновь закурила.

– Думаю, пошел уроки делать. Учится-то хорошо.

– Значит, это надолго.

– Я тоже так думаю. Знаешь, что мы сейчас сделаем? Ты останешься здесь. Посидишь на детской площадке, понаблюдаешь за подъездом. А я смотаюсь к «Старому солдату». Есть у меня пара вопросов.

– Замечательно придумано! Ты, значит, по делу поедешь, а я буду здесь сидеть, в носу ковыряться?

Панюшкин улыбнулся не без ехидства:

– Ну, уж я не знаю, что ты тут будешь делать, сидючи на скамеечке. Можешь и поковыряться, действительно. Но в любом случае, один из нас должен остаться. Иначе у нас очень большой шанс упустить его. А другой должен поехать в оружейный магазин, потому что зайти туда в любом случае надо. И лучше по горячим следам. А теперь сама подумай логически, кому лучше поехать, а кому остаться?

Да, все верно. Панюшкин лучше знает местные реалии и, как ни крути, лучше разбирается в оружии. Она, конечно, может снова изобразить заботливую тетю, выбирающую подарок племяннику, но, если честно, крыть нечем.

– Ладно. Я поехал. Если он выйдет, иди за ним и срочно звони мне.

Алевтина молча кивнула и медленно побрела к качелям, на которых только что взлетал в небеса Дэн.

Панюшкин решительно сорвался с места. Уже на выезде со двора он оглянулся. Девушка тихонько раскачивалась. Слышался тоскливый, терзающий нервы скрип.

В оружейном магазине не было ничего странного, ничего подозрительного. И главное, не наблюдалось никакой связи с трупами в овраге. Но надо отработать все. Все увлечения, все страсти и страстишки. Другой-то зацепки нет, это последний шанс. Если не сработает, придется сворачивать всю эту канитель с сатанистами и ритуальными жертвоприношениями. Терпение и еще раз терпение. Надо пройти все пошагово. Любит оружие? Очень хорошо. Посмотрим, что мы здесь имеем. Все ли здесь чисто.

Панюшкин настолько погрузился в свои расчеты и выкладки, что едва не проехал нужный поворот. Его не оставляло предчувствие находки. Это как предчувствие влюбленности. Ошибки тут, конечно, случаются, но редко.

«Надо будет как-нибудь сюда просто так, не по работе зайти». Панюшкин переступил порог «Старого солдата», и у него перехватило дыхание. Все-таки в каждом мужчине живет ребенок. Уж, казалось бы, его вообще чем-либо таким удивить сложно, но все же… Вот, например, красавица – Diana 46. Но с его «ментовской» зарплатой о такой и мечтать глупо.

Продавец – молодой парень, бритый наголо – смотрел на него с профессиональной любезностью. Панюшкин помялся немного и попросил показать «Диану» поближе. Красавица! Настоящая принцесса. Вот оно, совершенство, да не про него.

– У вам тут около часа назад мальчик заходил, – сказал он, не отрываясь от созерцания «Дианы».

– Заходил, а что? А вы вообще какого мальчика имеете в виду?

– А у вас тут их много бывает? – Панюшкин скептически улыбнулся.

– Заходят. Мальчишки вообще такие вещи любят.

Панюшкин извлек цифровой фотоаппарат и продемонстрировал одну из фотографий Дэна, сделанных во время утренней слежки.

– Что-то я разобрать не могу – экран больно маленький.

Эх, не хотят люди помогать ближнему. Решив, что уже пора, лейтенант достал удостоверение.

– Ну, что? Так более разборчиво?

Продавец оказался понятливый.

Мальчик заходил. И вообще он тут завсегдатай. Уже год, наверное. Почти никогда ничего не покупает. Один раз пришел с мамой. Сказал, что у него день рождения. Купили камуфляжную куртку. И все, собственно. А обычно просто так приходит. Смотрит. Спрашивает. Умный мальчишка. Про оружие уже все знает. А что он такого сделал, что им вдруг «органы» заинтересовались?

– Да вроде бы пока ничего, – ответил Панюшкин, в некоторой растерянности оглядывая магазин. – А может, и натворил кое-что. Кое-что серьезное.

И это все? У него почему-то было предчувствие, что здесь что-то найдется. Как же так?

– Боевыми стволами у вас, естественно, не торгуют?

– Нет, конечно, нет. – Продавец слегка побледнел, замолчал и начал упаковывать «Диану» обратно. – Вам нравится?

– Да. А как же такое может не нравиться?

– Это точно. Взять не надумали?

– Нет. Пока нет.

– Вам кажется дорого? На самом деле, нет. «Диана» того стоит.

– Я знаю, это не дорого. Просто мне не по карману.

– Можно сделать скидку. Я поговорю с хозяином.

– Хорошо. Я подумаю.

Не на шутку расстроенный, Панюшкин направился к выходу.

– Подождите!

Лейтенант оглянулся уже в дверях.

– Вы – про мальчика. Он хороший мальчик, правда. Давно сюда ходит. Но… вы спросили про боевые стволы… Так вот он ими тоже интересовался. И не раз, и не два.

– И что? Вы же не смогли удовлетворить его интерес?

– Конечно, нет. Просто вы спросили, и я вдруг вспомнил.

– Ну, хорошо. Но где, по-вашему, в этом городе, не влезая по самую макушку в полный криминал, можно удовлетворить такую экзотическую прихоть?

Продавец смутился.

– Есть места. Но вы поймите, для мальчика это не вариант. Это действительно дорого.

– Что за места?

– А то вы сами не знаете?

– Те места, которые знаю я, не знает этот мальчик. Зуб даю.

Продавец почесал бритый затылок.

– Хорошо. Но я вам ничего не говорил!

– Да не вопрос.

Панюшкин вернулся к прилавку.

Поначалу Алевтина злилась. Потом плюнула. Если та особо ответственная работа, на которую направил ее обожаемый начальник, заключается в том, чтобы полтора часа сидеть на качелях и бить баклуши, то остается расслабиться и получить удовольствие.

Хорошо еще, что погода не портится. А если бы дождь внезапно зарядил, что бы она делала? Одно дело ждать в машине, хотя там, конечно, тоже тоскливо, совсем другое – погибать смертью храбрых на детской площадке перед домом. Панюшкин, наверняка, сейчас все без нее обделает, и все лавры ему достанутся. А она, Алевтина, будет большой умницей, терпеливо сидя под окнами. Не дала сбежать особо опасному преступнику пятнадцати лет от роду. А на самом деле, чего Панюшкин в том оружейном магазине может накопать? Это ж бред сивой кобылы! Ладно, осталось немножко помучиться, и – в Москву! К нормальным делам! Да здравствуют неверные жены и подозрительные партнеры по бизнесу! Там хоть что-то понять можно. Или ей вообще лучше уйти из «Глории»? В конце концов, шеф, похоже, ее всерьез не воспринимает. Ни в профессиональном смысле, ни в каком бы то ни было еще. Одно расстройство. Надо расставить точки над «ё». Давно пора это сделать. Нельзя же всю жизнь отвечать на телефонные звонки, варить кофе и ко всем встречающимся на пути юношам относиться по принципу «временный вариант, перекантуемся, пока до него, наконец, не дойдет». Не дойдет! Пора с этим смириться. Пора это принять как данность и пойти дальше…

Качели отчаянно скрипели и нагоняли тоску. Дурацкие мысли. Надо их гнать к чертовой матери! Она раскачалась, что было сил, и едва не сделала «солнышко». Волосы разметались, немного полегчало.

Наконец, на детской площадке появилась небольшая группа мамаш с детенышами разных возрастов. Пришлось уступить качели и передислоцироваться на скамеечку. Хотелось ей того или нет, но так или иначе от выслушивания типичных разговоров «песочного сообщества» отвертеться не удалось. Скамеечка стояла напротив подъезда Дэна, а на соседней расположились мамаши. Через десять минут Алевтина уже знала, какой из копошащихся на детской площадке младенцев когда пошел, когда у него прорезался первый зуб и насколько охотно он ест пюре из цветной капусты. «Какой кошмар! И вот так проходит жизнь!» – ужаснулась Алевтина. Ужаснулась, скорее, сама себе, своему неожиданному цинизму. Ведь среднестатистическая нерожавшая особь женского пола должна изо всех сил восторгаться любым встреченным на пути ребенком. Но зрелище, которое она видела в данную минуту, вызывало у нее только жалость к этим молодым, довольно симпатичным, но крайне неухоженным и усталым женщинам. Потом мысли приняли другой оборот: «А что, еженедельно обновляемый французский маникюр сам по себе сделал кого-нибудь счастливым? Вот, в частности, ее, Алевтину? Нет. Как все сложно, тьфу ты черт!» Ей хочется и красивого ласкового младенца, который не будет пачкаться с ног до головы в песочнице и орать как оглашенный. И при этом хочется оставаться самой собой, со всеми своими составляющими – ногтями, каблуками, пресловутыми стразами и прочими важными деталями. В общем, хочется счастья. Видимо, недостижимого.

– Ы-ы-ы! – К ней «приковылял» полуторагодовалый малыш и радостно протянул игрушечную машинку «Скорой помощи» без передних дверей.

Алевтина неожиданно для себя искренне улыбнулась:

– Спасибо, маленький!

Дэн, похоже, делал уроки серьезно и вдумчиво. Выхода нет – придется полюбить маленьких детей.

«Посмотрим, зачем этот парень так старательно подставляет конкурентов!» Панюшкин выруливал на одну из окраинных улочек. Да и какие же это конкуренты? Разве можно сравнивать шикарного «Старого солдата» в самом центре города и вот эту захолустную дыру? Кто сюда вообще ходит?

Подвал был с такой лестницей, что впору шею сломать. Усатый татуированный мужик стоял за прилавком. На стеклянную поверхность легла фотография Дэна, предварительно распечатанная в одной из фотомастерских в центре. За ней последовало удостоверение, не произведя при этом никакого эффекта.

– Послушай меня, лейтенант! Если ты хочешь что-то купить, в чем я сомневаюсь, то выкладывай, что тебя интересует. Если нет, проваливай. Меня этими корочками не проймешь. У меня тут все чисто.

– Да надо же!

Общение с московскими коллегами не прошло даром. Панюшкин даже бровью не повел. Неожиданно складно и живописно он обрисовал усатому его жалкие, совершенно безрадостные перспективы. Он все описал: и что найдут при официальном обыске в этом магазине, если он продолжит изображать из себя святую невинность, и что конкретно с ним самим после этого произойдет.

– И всего-то от тебя требуется – внимательно посмотреть на фотографию и вспомнить, был ли здесь этот мальчик и покупал ли он что-нибудь?

– За идиота меня только держать не надо, ладно? Зачем мне себя подставлять?

– А как ты себя подставляешь? Ты напряжешь память и скажешь то, что вспомнишь. И это будут всего лишь слова. А настоящая «подстава» случится, когда я приду сюда с ордером и еще кое с чем.

– Совести у вас совсем нет!

Панюшкин довольно рассмеялся. Он хорошо смотрелся в своей новой роли.

– Ладно. – Усатый взял лист бумаги и печатными буквами что-то написал. Затем сказал: – Около месяца назад. Это все, что у меня для тебя есть. Больше ничего не добьешься. И это, кстати, никаким доказательством служить не может!

– Конечно, не может! Мы же договорились!

Продавец недоверчиво хмыкнул и молча ушел в подсобку.

Панюшкин внимательно посмотрел на оставленную бумажку, и сердце его затрепетало: из этого оружия можно убить.

– Аля, ты там сидишь?

Хороший вопрос, смешно даже. Конечно, сидит! Этот захватывающий опыт не забыть никогда. По крайней мере, к тяготам материнства она уже готова. А это оказалось не так страшно, между прочим. Посреди ора, визга и хоровых завываний – естественных звуков детской площадки – два с половиной часа прошли почти незаметно. Мамаши начали потихоньку разбредаться – пора было кормить чад ужином, да и спать потихоньку укладывать. Одна сердобольная бабушка, гулявшая с внуком, поинтересовалась, почему, собственно, Алевтина, не имея на то видимой цели и причин, торчит столько на площадке? На оригинальный вариант сил не хватило.

– Да я ключи забыла. Я вообще из Москвы. У подруги тут остановилась, а она с работы возвращается поздно. Вот и жду ее.

– И сколько тебе еще здесь сидеть?

– Не знаю. Пока она не вернется.

– А что за подруга-то? Я в этих домах всех знаю!

Алевтина слегка растерялась, но быстро сориентировалась. Насколько удачно – это уже другой вопрос.

– А она не в этом доме живет. Я уже довольно далеко от того места отошла. Гуляла-гуляла и вот сюда забрела. Мне ж необязательно ее у подъезда ждать. Есть ведь телефон.

– Ну, да, – бабушка нашла этот довод разумным. – А все равно, чего тебе здесь сидеть? Ты замерзла уже, наверное?

– Да нет! Погода-то хорошая!

– Ну, знаешь, если так долго сидеть, и в хорошую погоду околеть можно. К тому же вечереет. Пойдем с нами. Чайку попьешь. Согреешься. А там и подруга позвонит.

Бабушка «упаковала» в коляску внука – того самого мальца, который растопил Алевтинино сердце, поделившись с ней «Скорой помощью» без дверей, – и ждала только благодарного «да», чтобы отправиться домой всей шумной компанией.

Вот народ! Незнакомую девицу готовы в дом притащить, чаем напоить! Ничего не боятся. В Москве такое даже вообразить невозможно. Алевтина тяжко вздохнула. Сложно сопротивляться доброте. К тому же силы были уже на исходе.

– Спасибо, конечно. Но я лучше здесь посижу. Воздухом подышу. – Это был единственный ответ, который пришел ей в голову.

– Ну, как знаешь. – Бабушка озадаченно покачала головой. И вот тут-то заверещал телефон.

Об Алевтине он вспомнил не сразу. Слишком много всего случилось. Первая мысль была – позвонить Турецкому.

– Вот так «находка», Александр Борисович. Связи с моими трупами никакой, но все равно что-то!

– Ох, Сережа! Ты даже не понимаешь, что это за «что-то»! Еще раз назови модель и калибр.

Отчет по делу Смородского уже сутки как лежал в отделении. Турецкий его вернул, думая возвращаться в Москву. Теперь надо гнать обратно. Или позвонить? Так быстрее будет.

Подгурский долго охал и кряхтел. Слышно было, как он копошится в бумагах, листает, ищет. Да! Калибр и модель совпадали.

На секунду стало холодно. Теплый майский вечер, и вдруг – мороз по коже. Слишком все это жутко. Так не бывает! Да нет, бывает, как видно…

Нужно было действовать быстро и максимально скоординированно. С такими опытными и дисциплинированными сотрудниками, как Алевтина и Панюшкин, это было довольно сложно. Ладно, лучше решать проблемы по мере их поступления.

Договорились, что Панюшкин заедет к ним в гостиницу, и в машине, по дороге, они все обсудят. Распивать кофе и устраивать рекогносцировку времени уже не было. Турецкий узнал, что сегодня вечером Илья Кравцов уезжает в Москву. Нужно было спешить.

– Поехали за «стрелком», – так «ласково» называл Дэна про себя Турецкий. – Будем брать.

– Как брать? – встрепенулся Панюшкин. – А ордер? А основания?

– Не смеши меня, Сережа. Его надо напугать. Напугать сильно. Чтобы все было серьезно, по-взрослому. Разговор по душам дома не «прокатит». Надо везти в отделение.

И вот тут они вспомнили про Альку.

– Ты там все еще сидишь?..

– Конечно, сижу. А что мне еще остается? Что случилось? У тебя такой голос, как будто удалось раскрыть все «висяки» за последние десять лет!

Замерзшая, голодая и злая, она еще могла шутить.

– Мы едем к тебе.

– Ну, наконец-то! Надеюсь, термос с кофе есть?

– «Губозакатывающую» машинку мы тебе везем!

Через три минуты машина уже была во дворе, и Алевтина подорвалась со скамеечки, как ужаленная.

– Объясните же хоть что-нибудь!

– Некогда! Жди здесь. Мы сейчас вернемся.

– Опять ждать?! Ну уж нет!

– Так! Хватит! Сережа, вперед!

Однако «бунт на корабле» назрел нешуточный. Панюшкин тоже решил открыть рот, и явно не к месту.

– Александр Борисович! Вы уж, правда, объясните! А то я сам ничего не понимаю. Потащим парня в отделение, пугать, как вы выражаетесь, будем, только я не понимаю, зачем? То есть я не сомневаюсь, что на то есть причина, вот только какая! Мне это нужно знать, хотя бы чтобы действовать адекватно ситуации. К моим-то девицам вся эта история с оружием никакого отношения не имеет! Мне ж надо знать, чего мы от него добиваемся!

– Ах, тут уже «нарисовалась» целая история с оружием? – почти взвизгнула Алевтина. – А днем это было просто детское развлечение с пневматикой.

– Так! Бардак прекратить! – гаркнул Турецкий. – В двух словах: калибр пули, которой был убит Смородский, совпадает с калибром ружья, который, как ты выяснил только что, Денис купил у твоего усатого приятеля. Есть вопросы?

Коллеги побледнели одновременно. Панюшкин промямлил:

– То есть, это значит?..

– Сам еще толком не понимаю, что это значит. Но что-то значит, определенно. Так ты идешь? – кивнул Панюшкину. – А ты, Аля, здесь. Мы скоро будем.

Алевтина только сейчас заметила, что в пачке осталась последняя сигарета. Онемевшими от холода и шока губами она затянулась и сразу закашлялась. Все это было за гранью. За гранью разумения нормального человека! Но где ж тут нормальные люди-то?

Дверь открыла худощавая женщина с седыми волосами, но не старая. Просто она не считала нужным скрывать седину. Панюшкин одернул себя: как можно сейчас думать о такой ерунде?!

– Вы по какому поводу?

Панюшкин взмахнул удостоверением.

– Мы к Денису.

Лицо женщины стало белым, как мел. Турецкий решил вмешаться.

– Лариса Александровна, – с Кириных слов он запомнил, как хвали учительницу химии, – вы не волнуйтесь. Мы проедем с ним в отделение, поговорим недолго и вернем домой в целости-сохранности.

Это была ложь, она почувствовала.

– Что происходит? Если ненадолго, то почему вы не можете поговорить с ним здесь? И что он вообще сделал? Он попал в какую-то историю?

– Неизвестно. Именно это мы и хотим выяснить. Давайте не будем терять время!

Непонятно, откуда взялся у Панюшкина этот жесткий тон, но в данной ситуации ничего лучше он не мог придумать. Успокаивать бессмысленно: все равно не поверит.

– Подождите здесь. Я сама его позову.

Женщина скрылась за дверями комнаты в конце коридора. Панюшкин огляделся. Квартина на первый взгляд казалась не маленькой, но очень скромной. На стенах свежие, но очень дешевые бумажные обои. От середины коридора начинались книжные полки высотой до потолка. Лампочка давала глухой, депрессивный свет. «Вкрутили бы помощнее, что ли», – Панюшкин опять удивился, насколько дурацкие мысли могут внезапно полезть в голову.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять Дэн вышел, одетый так же, как и утром, когда шел в школу.

– Добрый вечер.

– Здравствуй, Денис.

Самообладанию этого парня можно было позавидовать. На лице не было ни тени беспокойства или смущения.

– Мама сказала, что мне нужно с вами проехать? Это зачем? По какому поводу? Вы меня в чем-то обвиняете? – В последней фразе звучал даже определенный гонор.

– Давай позже поговорим. Собирайся.

– А я, собственно, уже собрался. Просто хочется знать, по какому поводу меня везут в отделение милиции? По-моему, нормальное желание. Ведь так?

Вступила Лариса Александровна.

– Денис, не рассуждай. Раньше уедешь – раньше вернешься.

Жесткая женщина. Похоже, воспитывает сына одна. Почему? Вдова? Разведена? О личной жизни учительницы химии и о семейных обстоятельствах «стрелка» Кира не рассказывала, а Турецкий и не спрашивал. Просто сейчас его поразила эта жесткость. Откуда что берется?

Мальчик сунул руки в карманы и с независимым видом вышел за дверь первым.

– Так вы идете?

Отца Денис не помнил. Даже фотографий не видел. Фамилия у него была мамина. Отчество, конечно, тоже присутствовало, как у всех нормальных людей, Анатольевич, Анциферов Денис Анатольевич. Значит, папа был Анатолий. Однажды Денис попытался поговорить о нем с матерью, но без особого успеха. Она сказала, что они разошлись, когда ему было два года. Почему? Не сошлись характерами. Исчерпывающий ответ. Канцелярский, ничего не значащий и не оставляющий надежды на продолжение. В тот раз разговор не получился, и больше Дэн его не возобновлял. Да и сам старался об этом не думать. Они всегда были вдвоем – сын и мать. Только вдвоем, и жилось, в общем, неплохо. По крайней мере, без скандалов, которые, что ни день, случаются у Ильи Кравцова с матерью.

И все же она почти ничего о нем не знала. И не пыталась, Дэн считал, что это и к лучшему: врать матери у него бы не получилось, пусть уж она вообще ни о чем не спрашивает.

А вот сейчас спросила. Вошла в комнату тихо. Он сидел в наушниках и ничего не слышал. Тронула за плечо и сказала спокойно:

– К тебе пришли. Из милиции. Что случилось?

Повисла пауза. Затем он сказал:

– Ничего.

Он был прав: врать матери, по крайней мере, его матери, невозможно.

– Это неправда. Денис, скажи мне, что случилось?

– Я не знаю.

– Но что-то ведь случилось, так ведь?

– Мама, я правда не знаю! – голос был почти умоляющий.

– Ладно. Собирайся. Они ждут тебя в коридоре.

В машине мальчик молчал. Даже если он был напуган, этого не чувствовалось. Встретившись взглядом с Турецким, он не отвел глаза. Похоже, он мнил себя если не невиновным, то уж точно правым. А иначе так себя не ведут.

В отделении он немножко стушевался. Обстановка, наверное, давила. Турецкий и в этом оказался прав.

Панюшкин не знал, с чего, собственно, начать. Спросить: «Денис, зачем ты купил винтовку?» А что он ответит?..

Дэн засмеялся, самообладание у него было действительно недюжинное.

– Я? Это шутка, да? Я, может, и хотел бы купить винтовку, но у меня даже на курок от нее денег нет. Честное слово!

– И все-таки ты купил оружие. Зачем? Стрелять? В кого?

«Допрос» не клеился. Тяжело допрашивать человека, который чувствует свою правоту. Или все-таки невиновность? Нет, именно правоту. Он купил оружие. Он стрелял из него. И он считает, что был прав. Ужасная ситуация. Особенно, когда речь идет о ребенке.

– Сережа, выйдем на минутку. – Турецкий вывел Панюшкина за дверь. – Чувствую, это растянется надолго. Мне надо идти. Мелкий Кравцов сегодня уезжает в Москву девятичасовым поездом, и мне надо успеть. А эту ситуацию я оставляю на тебя.

Турецкий сделал несколько шагов к выходу, когда Панюшкин кинулся к нему и лихорадочно зашептал:

– Но что? Что я должен заставить его рассказать? Про винтовку?..

– Да. Зачем он ее купил? На какие деньги? В кого он из нее стрелял и зачем?

– А вы уверены, что он действительно стрелял?

– Да, Сережа. Я в этом абсолютно уверен…

Ерунда какая! Ну, что с ним делать, с этим пацаном? Винтовку он купил, это правда. Но откуда у Турецкого такая уверенность, что он пустил ее в ход, и именно в связи с делом, которое расследуется? Все валилось в кучу: несчастные мертвые девицы и Смородский, на которого все уже давно махнули рукой. Сам черт ногу сломит в делах этого типа! Все можно было предположить, но вот это?! Зачем парню, сыну учительницы химии в самой престижной школе городе, стрелять в отца своей одноклассницы? Уму непостижимая нелепость! Но ведь винтовку он все-таки купил! И – для чего-то. На какие шиши? Тоже непонятно, между прочим. Смешная идея – напугать его. Парень, похоже, ничуть не смутился. Значит, не виноват. Не может быть у пятнадцатилетнего пацана столько хладнокровия и самообладания, чтобы так хорошо держаться! Но он же сам что-то чувствовал. Еще недавно его собственная интуиция твердила, что здесь что-то нечисто. Они – и Анциферов, и Кравцов – как-то связаны с этими девицами. И тут – эта винтовка. Мозг взрывался!..

Панюшкин вернулся к мальчику. Надо было с чего начинать. Более сложного допроса в его практике до сего момента не было.

– Денис! Я знаю, что ты купил эту винтовку. Зачем?..

Глава 32

Ужасный день… Поскорее бы кончился. Поскорее бы уехать… Какое-то постоянное смутное беспокойство… Чувство вины? Нет. Надо взять себя в руки…

Вике он сказал только вчера. Она обиделась. А что тут можно сделать? Жениться и жить долго и счастливо вместе до конца дней? Смешно! Впереди столько всего интересного! И суть даже не в девчонках, это дело десятое, просто – целый мир вокруг! Целый мир, а не этот городишко. Может, и хорошо с какой-то стороны, что произошла вся эта «заваруха» с компьютером и «ментами», а то бы мать еще целую вечность сопротивлялась его отъезду. Он давно хотел свалить отсюда, и вот, наконец! Вчера с Элей разговаривал. Теперь он прямо дрожал в предвкушении. В предвкушении чего? Сам не знал. Но будет круто, это точно!

Много вещей брать с собой не надо. Только «ноут» и самые необходимые шмотки на первое время. Там он новые купит. И вообще, там все новое будет: новая жизнь, новые друзья.

А Дэна жалко. Он тут остается. И, видимо, надолго. До поступления, это точно. Интересно, будет он подбивать клинья к Вике после его отъезда? Очень возможно. Да, в общем-то, теперь все равно, даже если и да – не жалко. Он их забудет уже завтра. Он их уже забыл…

Почему так? Ведь говорили про дружбу, про избранность, а теперь надо уезжать, и внутри ничего не шевелится? Наверное, из-за этой поганой истории. Заигрались немного. Надо забыть. Выкинуть из головы, и все. Точка. Это самый лучший выход. Да, иногда отцу приходят в голову дельные мысли…

А вот и он! Кравцов был уже одет. С портфелем в руках. Все как всегда, только вид какой-то необычно «замороченный». На работе что-то? Или он еще из-за той истории напрягается? Или из-за предстоящего отъезда сына?

– Илья, я ухожу, вернусь к вечеру. Времени поговорить спокойно уже не будет. Давай сейчас.

Хорошо. Только о чем говорить-то? Выслушать наставления? Ценные указания? Придется потерпеть. Сколько раз он уже слушал всю эту ахинею. Ну, не всегда ахинею, но все равно занудство. Как будто он сам разобраться не может?

Нет, конечно, нехорошо получилось, что он втянул отца в эту историю, но ведь все обошлось! И теперь можно будет забыть об этом раз и навсегда.

– Илья, я тебе, собственно, ничего нового не скажу, но…

Кто бы сомневался! Что тут вообще можно изобрести нового? Сейчас начнет зудеть про ответственность, достойное поведение, недремлющих политических конкурентов и так далее, и тому подобное… Тут уж точно ничего нового нет.

– Илья, я очень за тебя волнуюсь.

От неожиданности мальчике резко вскинул голову и посмотрел на отца. У него дрожали губы.

– На самом деле, ты ведь никогда надолго от меня не уезжал. Летний лагерь на Мальте не считается. Ты был еще маленький, к тому же там все отрядом ходили и воспитатели за вами смотрели.

Какая, однако, наивность! Сколько они тогда успели приключений найти на одно место в том летнем лагере. И воспитатели, вообще-то, смотрели в какую угодно сторону, только не на них. Нет, конечно, ничего радикально опасного для здоровья не было, но в принципе провели время весело. Есть что вспомнить…

– Если я волнуюсь, то можешь себе представить, как волнуется мама. Она очень переживает. Я сейчас уеду, и ты поднимись к ней, постарайся ее успокоить.

Вот это задачка! Не для слабонервных. Успокоить маму! Да она сама кого хочешь успокоит. Пора уже что-то ответить, в конце концов.

– Да что вы волнуетесь-то? Ну, что со мной может случиться? Там Эля!

– Эля работает вообще-то. Она, конечно, обещала приглядеть за тобой, но, пока не начнется учеба, ты будешь, по сути, предоставлен сам себе.

– А что со мной может случиться в Лондоне? Это же цивилизованный город! Только не надо начинать про наркотики, ладно? Если бы мне хотелось, я бы и здесь давно уже все нашел.

– Я знаю. Поэтому я и отпускаю тебя. Но все равно волнуюсь.

Слова иссякли. Отец взял его за руку и крепко сжал. От этого стало как-то не по себе. Это ведь любовь, а он не может на нее ответить. Может, он моральный урод какой-то?

– Папа, пожалуйста, не переживай! Я буду очень осторожным, очень благоразумным. Все будет хорошо, честно!

– Вот и ладно.

Мальчик осторожно высвободил руку.

– Я с мамой поговорю. И вообще, мы с тобой еще вечером увидимся.

Хотелось сказать жестко: «Хватит! Держи себя в руках. Ты ведь взрослый мужик, в конце концов!» От этого желания стало стыдно. Такое редко случалось. Крайне редко.

Мальчик снова остался в комнате один. Собирать уже было нечего, все почти готово. Осталось только ждать. Как мерзко. Поскорей бы! Поскорей бы все кончилось!..

В школу он естественно сегодня не пошел. Зачем? Он уже там не учится. А у остальных уроки заканчиваются около трех. Вика после этого обещала зайти. Зачем-то ей хочется устроить прощание по всем законам жанра. Вот будет сцена!

Но это потом, а сейчас нужно пережить другую сцену – с матерью. Нужно собираться с силами.

Люда лежала с компрессом на голове. Ее в последнее время – так она сама выражалась – донимали ужасные боли. Последнее время – это лет десять, наверное. Сколько себя Илья помнил, она всегда жаловалась. Однажды отца это по-настоящему достало, и он устроил ей полное обследование. Буквально с ног до головы. В результате нашли гастрит в зачаточном состоянии, а в остальном сказали, что Люду можно в космос запускать без ущерба для здоровья. А головные боли, сказали, от «нервов». С тех пор отец повторял, как заклинание: «Нельзя нервировать маму!» Да кто ее нервирует? Она сама себя нервирует и вообще кого угодно может довести до нервного срыва.

Он застыл в дверном проеме. Чего сказать-то?

– Мама!

Она открыла глаза.

– Мама, папа сказал, что ты волнуешься. – Более идиотского начала для душещипательного разговора придумать было сложно.

Люда возвела глаза к потолку.

– А как, ты предполагаешь, я должна себя чувствовать?

Опять раздражение. И опять же искусственное. У отца были неподобающие «взрослым мальчикам» сопли, но они были искренними. А здесь вообще ничего не получается.

Она говорила долго – сотрясала воздух. О неосторожности, неблагоразумии, неблагодарности и еще много-много «не», а он молчал.

По-хорошему, надо было подойти к кровати, наклониться и уткнуться лицом в ее волосы – он делал так в детстве. Но не получится. Все фальшиво. Выслушав длинный Людин спич, Илья ушел.

Потом слушал музыку. Бартока. Он любил Бартока. Посидел в Интернете. Полистал каталоги оружия. Еще раз проверил чемоданы – все на месте. Часы тянулись томительно медленно.

Раздался телефонный звонок: завибрировал маленький плоский аппарат. Это Вика. Пригласить ее сюда? А это вариант. Все равно придется ужинать с Людой вдвоем, отец придет только на вокзал. Тяжко будет, а тут живой громоотвод. Решено.

– Привет! Да… Ну, ты заходи. Поужинаешь у нас… Нет никаких проблем. Хоть поговорим спокойно.

Сейчас придет. У него заранее поднималось раздражение. Почему? А потому, что она уже – вчерашний день. Самая красивая девочка в классе. Но теперь будет другой класс. Даже не класс, а целая жизнь. И там будут другие «самые красивые девочки». Не факт, что красивее. Просто другие. Новые. Все новое манит.

А она действительно хороша! Она похожа на свою мамашу – значит, не «испортится» с возрастом.

В руках у нее был блестящий зеленый пакетик. Неужели прощальный подарок?! Надо взять, поблагодарить и не делать из этого историю.

Уже у себя в комнате, изображая трогательное нетерпение и любопытство, он разорвал зеленую оберточную бумагу, идеально гармонировавшую с цветом пакетика, и извлек оттуда коробочку. Открыл. Зажигалка. Полезная вещь. И действительно красивая. В виде обнаженной девушки. Есть такие зажигалки, вот только они, как правило, ломаются быстро. Тут надо выбирать – либо красота, либо функциональность.

– Очень красивая. Спасибо. – Илья поцеловал Вику. – Но ты лучше.

Тьфу ты, какая пошлость! Жуткая безвкусица! Нельзя так! Даже перед собой как-то неловко. Никогда такого не было. Фальшивить начинает. Это он-то! В общем, не туда понесло. Пора было с этим кончать.

– Ты ведь останешься с нами, правда?

Вроде как ужин был спасен. И то правда, при Вике Люда не слишком «занудствовала». Несла всякую чушь про великое и прекрасное будущее, которое ждет его там, в Англии. Это была такая форма садизма – и даже не слишком изощренного. Знает ведь, что Вика расстраивается из-за его отъезда, и мучает девочку нарочно. На самом деле Люда ревнивая. Он в последнее время начал это замечать. Она начала как-то нервно реагировать даже на его близость с Дэном. А уж про Вику можно и не говорить. Главное, придраться не к чему: хорошая девочка, неплохо учится, красивая, из семьи приличной, одевается нормально… Чего еще надо?! Но Люда и тут умудрилась найти недостатки. Говорит: «слишком правильная»! Какое счастье, что теперь мать не будет донимать его своим мнением по поводу его девчонок!

В какой-то момент он заметил, что они обе повели себя странно. Между ними наметилось что-то вроде сообщничества. Они начали вместе его подкалывать, подтрунивать, отпускать дурацкие шуточки. Он это ненавидел. Вообще считал, что самоирония, как и скромность, нужна только тем, кому больше похвастаться нечем. И Вика, между прочим, прекрасно об этом знала. Эта «великая шутница» никогда не позволяла себе отпустить какую-нибудь колкость в его адрес. А тут – нате вам, пожалуйста! С его родной матерью спелась! Люда внезапно перестала превозносить замечательное житье-бытье, которое ждет его в скорости. Иронизировать начала. К чему бы это? Вообще, все просто: они обе почувствовали, что он «не здесь», и это их в равной степени бесило.

И вот следующий поворот: они начали делать вид, будто за столом остались вдвоем. Люда заинтересовалась Викиными планами на жизнь, о чем раньше никогда не расспрашивала.

– Значит, ты собираешься на факультет журналистики?

– Да, на отделение PR.

– Я бы тебе не советовала. Мне кажется, сейчас нужно выбирать специальность… я бы сказала, более прикладную.

– Ну, знаете, по-моему, эта профессия очень даже «прикладная». Куда уж больше!

– Как раз нет! К сожалению. Или, скорее, к счастью. Впрочем, ты девочка. Для тебя это не так важно.

Вика собиралась уже всерьез обидеться на последнюю сентенцию, когда он решил остановить этот маразм. Противно, когда собеседник беззастенчиво изображает интерес к теме, которая его ни капли не волнует. Конечно, так вся жизнь устроена, но вот сейчас это было ему особенно противно. Жалко Вику.

Илья собрался уже вмешаться, но тут раздался натужный булькающий звук – это затрясся в конвульсиях поставленный на режим вибрации мобильный телефон. Пришло сообщение…

Не может быть! Вот же упрямые козлы! Нет, не может этого быть! Но ведь если они продолжают «компостировать мозги», значит, у них действительно что-то есть! Что?! Где ошибка? Не было ошибки. Илья точно знал, что прокола не было. Все чисто. Мистика какая-то!

Внезапно Илья почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Это уже не смешно… Неужели Дэн расколется? Не может быть. Тем более что у них действительно ничего нет. А у Дэна нервы железные.

Метод самовнушения не работал. Лица матери и Вики двоились. Казалось, что за столом полно народу. И голоса, голоса тоже превращались в смутный далекий «гур-гур». Так дальше нельзя.

Он молча спрятал телефон в карман. Допил воду в своем стакане. Потом резко встал из-за стола.

– Извините. Я плохо себя чувствую. Мне нужно полежать перед отъездом. Извините… – И убежал в свою комнату.

Рассуждения о равенстве – просто ерунда. Нет никакого равенства! Ему, например, хватило нескольких уроков биологии, чтобы понять: все рождаются разными, и жить должны по-разному. Законы природы. И главное, все это знают, все живут по этим законам, но талдычат о равенстве. Отвратительное лицемерие!

Он понял это давно, но говорить об этом было не с кем. Это – крамола. Скажешь – заклюют. Ему, собственно, все равно, кто что о нем подумает. Просто не хотелось метать бисер. На литературе о таких вещах говорили часто, но он всегда молчал. И сочинения писал «приличные». Зачем себя выворачивать перед незнамо кем?

С Дэном они поняли друг друга сразу. Было действительно забавно смотреть на лица этих баранов-одноклассников, когда на следующий день после той знаменитой драки они демонстративно пожали друг другу руки. С себе подобными не враждуют. Это противоестественно. Говорят: «Ворон ворону глаз не выклюет». Значит, они вороны. Ну, в крайнем случае, воронята.

У него появился друг. Может быть, в первый раз в жизни. И объяснять было ничего не надо. Почему они стали друзьями? Потому что они – избранные. Это же ясно. Их мало. Избранных не может быть много. Поэтому у него только один друг. Может, когда-нибудь появится еще и другой. Сильные всегда одиноки. И конечно, лучше быть сильным одиночкой, чем слабым стадным животным, обреченным на рабство. Он не такой…

Глава 33

На маленьком вокзале запутаться сложно. Но в этот день народу было много. Или это только так кажется, потому что нужно найти только одного человека. Найти как можно быстрее.

Молодые ребята с пивом – у привокзального кафе. А вот еще группа с огромными рюкзаками на спинах. Бабулька тащит сумку на колесиках. Дети бегают среди толпы. Цыганка с чумазым младенцем притаилась в углу. Тут всего-то три платформы. Откуда отправляется поезд на Москву? И когда точно?

Безликий женский голос возвестил по громкой связи, что поезд на Москву будет подан на первую платформу. Еще только будет! В конце концов, Кравцовы могли еще просто не прийти на вокзал. Турецкий взглянул на табло – действительно, еще минут сорок до оправления.

Можно перевести дух. Наверняка они появятся минут через десять, поезд будет уже стоять, и останется время попрощаться спокойно. Все задуманное будет крайне сложно исполнить: у него нет полномочий для задержания. Скорее всего, затея кончится ничем. Останется только обрабатывать дальше упрямого Анциферова.

Вот они! В дверях показались отец и сын. За ними чуть поодаль шел спортивный мужчина в строгом костюме. Охрана. А мать, значит, не пришла проводить сына. Довольно странно.

Ничего странного, на самом деле. Илья к такому «раскладу» был готов и даже обрадовался, когда выяснилось, что Люда уже сказала ему все, что хотела, дома. А говорила она много.

После того как он заперся в комнате, никто, вопреки опасениям, не кинулся его догонять. От Вики потом пришло крайне холодное сообщение с пожеланиями счастливого пути. Он не ответил. Даже «спасибо» не написал. Люда оставила его в покое минут на сорок. Наверное, думала, что он сам выйдет. Потом начала суетиться. Пришла, пыталась открыть дверь, а когда обнаружила, что заперто изнутри, начала скандалить прямо в коридоре. Сначала он молчал, сил не было отвечать. Наконец, стало ясно, что так просто не отделаешься. И вообще, неприлично как-то. Она же все это принимает на свой счет. Ей не объяснить, не рассказать про эту треклятую эсэмэску от Дэна. Остается только стиснуть зубы и делать вид, что все это – следствие его извечного эгоизма и несдержанности.

– Тебе плевать на меня! Это я понимаю! Даже в день твоего отъезда! Но девочка несчастная в чем виновата? Она ушла с таким видом, будто ей на голову нагадили. Ты прекрасно знаешь, я никогда не понимала, что такое особенное ты в ней нашел, но зачем же вот так? Это просто невоспитанно, если хочешь знать! Мне стыдно за тебя!

Стоило немалого мужества выйти и попросить прощения. Сказать: «Извини. Я вел себя, как идиот. Прости меня». Она, в общем, удовлетворилась. Потом, правда, еще продолжила «воспитательную беседу», но уже без прежнего запала.

Он ее не слышал. Голову сверлила только одна мысль – как? Как такое возможно? Неужели у них есть какие-то доказательства? Не может этого быть. Тогда почему Дэн… Это, наверное, какое-то недоразумение. В любом случае Дэн не проговорится. В этом можно не сомневаться. Надо взять себя в руки и как-то дожить до поезда.

К приезду отца Илье удалось совладать с волнением. И на вокзале он появился с каменным, абсолютно непроницаемым лицом.

Турецкий решил сразу не подходить. Лучше выждать немного и выбрать наиболее удобный момент. Может быть, старший Кравцов все-таки отойдет хотя бы на пару минут. Но эта надежда не оправдалась, похоже, отец не собирался оставлять сына до самого отъезда. Нужно было торопиться, времени оставалось немного.

Поезд уже стоял на платформе. Кравцовы двинулись к своему вагону, вслед за ними все так же следовал неприметный мужчина в скромном костюме. Следователь догнал их практически у входа в тамбур.

– Здравствуйте! Моя фамилия Турецкий! – Он протянул Кравцову-старшему свою визитную карточку.

Тот, не глядя на машинально взятый им картонный прямоугольник, попытался уклониться от разговора. Впрочем, довольно вежливо.

– Извините, я, правда, совершенно не расположен в данный момент разговаривать. Я – видите – сына провожаю. Надолго. Давайте завтра. Приходите на прием.

– А я как раз по поводу сына. И думаю, сейчас нам самое время поговорить.

Мальчик вздрогнул, но промолчал. Зато Кравцов-старший взвился, как ужаленный.

– Какого черта?! По какому праву?! У меня уже вся эта история знаете, где? Вы можете оставить нас в покое? Я не знаю, кто за все этим стоит, но можете передать проходимцам, которые все это затеяли, что ничего у них не выйдет! Мой сын уезжает отсюда надолго туда, где вы уже до него не доберетесь.

Турецкий старался держаться спокойно.

– Я именно поэтому сюда и пришел. Именно потому, что это последний шанс поговорить об Илье. Это очень важно, поймите!

– Я ничего не желаю понимать из той ахинеи, которую мне уже пытались «впарить» предыдущие визитеры. Отстаньте от нас! А если нет, то не придется применить иные методы!

– Послушайте, мне нужно всего лишь задать Илье несколько вопросов. Это будет быстро. А потом он уедет. И все, что случится после, от нас уже практически не зависит.

– Я вам все уже сказал! Если вы сию секунду не отойдете, это кончится плохо. Я вам обещаю! – Кравцов был в бешенстве. А еще он был напуган, это чувствовалось. А раз напуган, значит, действительно может натворить дел. Турецкий с подозрением покосился на охранника, стоявшего в пяти шагах.

– А вам никогда не приходило в голову, что все это – не происки врагов, а правда?

– Какая правда? О чем вы вообще говорите? – неожиданно тихо спросил Кравцов.

– Да о том, что Илья действительно мог впутаться какую-нибудь нехорошую историю.

– А-ах! Илья, скажи, пожалуйста… – тут Кравцов все-таки соизволил взглянуть на визитку Турецкого и многозначительно хмыкнул – Александру Борисовичу, – ты в какую-нибудь историю в последнее время попадал? Ну, или впутывался, вляпывался, не знаю уж, как это назвать!

Тон был ернический. В голосе слышались неестественно высокие нотки – это от волнения. Последний звук замер в воздухе и сменился гулом вокзала. Илья отцу не ответил.

Дальше все было как в замедленной съемке. Медленно проплыли перед глазами все те же дети, носившиеся между прохожими, цыганки в грязном, но ярком тряпье, группы студентов с рюкзаками и пивом, старушонки, тащившие к электричкам свои бесформенные сумки. Человеческие голоса стали далекими и глухими. Лицо Кравцова исказилось.

– Где он? – Непонятно было, кому адресован вопрос: охраннику, Турецкому или проводнику, проверявшему рядом билеты у входивших в вагон пассажиров? Или всем вместе?

– В туалет отошел, наверное, – растерянно пробормотал охранник, а Турецкий в это время уже бежал к выходу.

Сбежал! Но ведь это бессмысленно! Куда можно отсюда убежать? К тому же, ясно ведь, что парой вопросов можно только испортить настроение – не больше. Но Илья все, абсолютно все понял, хотя мальчик никогда в глаза не видел Турецкого! Почему он так взвился? Неужели Анциферов успел предупредить? А если и да – такое возможно, – то все равно непонятно, зачем он бросился бежать? Чтобы вот так убегать, нужно либо быть неумным невротиком, – а уж это точно не про Илью, – либо быть по уши в дерьме. Последнее похоже на правду…

А вот он, кажется! Подросток выходил из туалета в другом конце зала ожидания. Как все просто оказалось! Мальчик поднял голову – нет, это не он. Турецкий услышал сзади тяжелое дыхание – Кравцов догнал его.

– Где он? Вы его нашли?

– Нет. Куда он мог деться?

– Что на него нашло? Он сейчас на поезд опоздает и никуда не уедет! – Кравцов едва не вцепился Турецкому в ворот. – Это все из-за вас! Слышите, из-за вас! – Ясно было, что причина беспокойства – вовсе не опоздание сына на поезд. Кажется, и до Кравцова дошел, наконец, «масштаб бедствия». – Где мне теперь его искать?! Где?!

С улицы донеслись крики. Турецкий рванул к выходу. Там собралась большая толпа народу. В общем шуме и беспорядке понять что-либо было сложно. Расталкивая всех на своем пути, Кравцов пробился сквозь толпу и исчез за спинами впереди стоящих.

А потом был стон. Турецкий нырнул в человеческую массу, но буквально споткнулся о полную старуху в съехавшем на затылок берете. Та запричитала:

– Что же такое делается-то, а? Я тележку на ступеньки затаскиваю, а он мимо меня, как вихрь проносится. Я чуть было не упала, клянусь! Хотела уже его обругать – чего бегает-то так, как очумевший? А тут скрип, скрежет, грохот! Оглядываюсь – лежит. И машина рядом. Батюшки мои! Хоть бы смотрел, куда бежит-то!

– Кто, бабушка, кто?

– Да как кто? Мальчишка этот! Вот беда-то! Помер, наверное. Удар-то был сильный?

Последние слова Турецкий уже не слышал. Он выбежал на площадь и увидел картину из «Дорожного патруля»: поперек дороги стояла одна из «консервных банок», промышлявших извозом у вокзала. Водитель опирался о капот, вытирая пот со лба. На земле лежало тело. Над ним скорчился Кравцов. Он плакал.

Через минуту подъехала скорая. Мальчика погрузли на носилки. На вторых оказался сам Кравцов.

Турецкий кинулся к врачу.

– Что с ним?

– Пока жив. Посмотрим. Не спрашивайте.

– А с отцом?

– Шок. А может, и сердечный приступ.

Народ потихоньку расходился. Разговора не получилось.

Когда «скорая» подъезжала к больнице, мать была уже там. Видимо, охранник ей позвонил. Она была бледной и спокойной.

Кравцов вышел из машины, закрывая лицо руками, но она не кинулась к мужу или сыну, а сразу подошла к врачу.

– Переломы. Сотрясение. Жизненно важные органы не задеты. Все остальное будет ясно позже. А вот с мужем вашим действительно плохо. Сильнейший шок. Давление зашкаливает.

Турецкий подъехал минут через десять.

– Мальчик, которого привезли сейчас… Что с ним?

Медсестра вскинула брови. Она уже знала, кто этот мальчик и кто его отец.

– Вы родственник?

– Нет. – Он показал удостоверение. – Что с ним?

– Это с врачом надо говорить, а не со мной.

– Я пройду в отделение?

– Нет. Вам нельзя. Ждите здесь.

Медсестра ушла и скоро вернулась.

– Он в реанимации. Пока в сознание не приходил.

– А когда придет?

– Я не знаю. Ждите. А с другой стороны, зачем? Поговорить с ним вам не скоро удастся. До завтра точно можете расслабиться.

Ощутив полную растерянность, Турецкий остался в приемном покое. Нужно было собраться с мыслями и решить, что делать.

Глава 34

Как это получилось? Теперь уже и не вспомнить. Но это – его мысль, его собственная идея. А как он до нее дошел? Может, будет звучать странно, но дело было в справедливости. Да, именно в ней. Только не надо говорить, что тут налицо мания величия. Просто в какой-то момент стало ясно, что всем остальным или наплевать, или они просто не «доходят» до таких элементарных вещей. Мозгов не хватает. Да, в мире много несправедливости. С этим надо что-то делать, определенно. Кто этим займется? А нет такого человека. Дяденька милиционер? Это смешно. В общем, кто-то должен был взять на себя… миссию. Назовем это так. Но началось, конечно, с игры…

Вот, например, школа… «Наведение порядка» в классе он всерьез не воспринимал. Это была игра. Игра во власть. Он-то понимал, что все не по-настоящему, понарошку, детские шалости. Вот только остальные этого не понимали. С какой радостью они начинали повиноваться, с каким рвением принялись следовать всем правилам, даже самым абсурдным!

Наверное, если бы с самого начала было хоть какое-то сопротивление, так далеко бы не зашло. Но самое странное, что все как будто даже обрадовались. Будто только ждали, что кто-то начнет ими командовать и рассказывать, что такое хорошо и что такое плохо. Странные люди, им мало учителей и родителей? И главное, все, буквально все! Хоть бы кто-нибудь «квакнул»! Нет, ну есть, конечно, экземпляры типа лохушки Смородской, но она вообще «уплывшая». Вести себя так, словно то, что происходит вокруг, ее не касается. Впрочем, это неудивительно… Главное, что это не потому, что у нее такой «бунтарский дух», а потому, что она не здесь, она в своем мире. С нее взятки гладки.

В общем, все вокруг согласились быть «тварями дрожащими». Причем безропотно. Что ж, пришлось признать себя «право имеющим». Поначалу было не по себе, но потом привык. И стало скучно. Ближний круг отстроен и отлажен. Захотелось навести порядок за его пределами. А уж там поле деятельности широкое – стоит только посмотреть вокруг, дух захватывает!..

Кравцов уже не плакал. Это была минутная слабость, там, на привокзальной площади. Успокаивающе действовала близость жены. К тому же врач сказал, что для жизни опасности нет.

Сейчас, когда рассеялись первые, самые ужасные страхи, появились другие. Почему он убежал? И что за персонаж с визиткой сыскного агентства появился? Какое это к нему может иметь отношение? Что за бред? Это все из чужой жизни…

– Как произошло? – Люда стояла рядом. Голос был спокойный, но нехарактерно хриплый.

Он сбивчиво рассказал ей то, что помнил сам. Все было, как во сне. Он провожал мальчика. Только подали состав. Они собирались войти в вагон, оставить вещи и выйти снова – постоять немного на платформе, как обычно. И вдруг – этот человек. Кравцов в первый раз его видел и сначала даже не понял, что продолжается та же история. Подумал, что у того какое-то дело. Мужчина выглядел серьезным, вполне положительным. По крайней мере, не вызывал желания с места в карьер послать его к чертовой бабушке. А оказалось… Оказалось, что и он – туда же… А как исчез Илья, он не помнил. И никто не помнил – все были заняты перепалкой с московским следователем. Илья просто исчез. В какой момент он убежал, может быть, сразу? А потом была площадь, все эти люди и «скорая»…

– Врач говорит, повезло, что это была «пятерка», «консервная банка». Если бы что-нибудь потяжелее…

Кравцов застонал. Он давно ослабил свой элегантный галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки и выглядел не совсем презентабельно.

– Люда, как ты сейчас вообще можешь об этом говорить?!

– Твоя правда. Сейчас о другом нужно думать. Ты, значит, так и не успел толком поговорить с этим москвичом?

– Как?! Да я вообще не понимал, о чем я с ним должен разговаривать! Это же бред какой-то!

– Нет, не бред, и ты сам это понимаешь. Иначе бы Илья сейчас был не здесь, а в поезде. У него были причины паниковать. Я тебе тогда ничего не рассказала, но он перед самым отъездом вел себя более чем странно. Пришла эта девочка, Вика. Мы сидели, ужинали, разговаривали. Он ерничал, как обычно, а потом вдруг сорвался и ушел. Буквально убежал и заперся в комнате. А перед этим ему пришло сообщение. От кого, не знаю.

Кравцов молчал, по-прежнему закрыв лицо руками.

– В общем, соберись. Похоже, он вляпался в какую-то действительно серьезную историю…

Играли и доигрались. Наверное, должно быть стыдно, но стыда нет. На такие вещи «ведутся» даже самые серьезные, взрослые люди. Это опасная игрушка – власть. Когда ты можешь судить, кто прав, кто виноват, кто живет правильно, а кто нет. И все верят твоим словам, как оракулу.

Стало скучно, да… Все было слишком легко. Если попытаться разобрать все «по косточкам», то окажется, что мотивации были простые. Да, конечно, присутствовало желание «навести порядок», причесать все «по справедливости», но вообще-то главное было проверить, работает ли система во внешнем мире, или он только в своем маленьком мирке «царь и господин». Оказалось, работает. Страшно.

Как выбирали? Сначала так, чтобы было полегче. Ну и чтоб идея была. Нельзя без идеи. В первом случае идея, конечно, оказалась немного примитивная. Достойная бритоголовых уродов из ПТУ. Но делать было нечего. Придумали – сделали. Надо было с чего-то начать, в конце концов.

На самом деле, этот бомж – дядя Вася – действительно просто небо коптил. У него была «нора» за гаражами, он там жил и пил, что удавалось раздобыть. А удавалось, как ни странно, немало, потому что трезвым его не видели ни дня. Они как-то сели с ним и «побазарили». Дядя Вася выложил всю свою довольно неприглядную подноготную. Сам он был виноват и совершенно ни в чем не раскаивался, кстати. Или, может, у него от денатурата совсем мозги расплавились. В общем, он с пьяными слезами вспоминал свою «старуху», которую был смертным боем, когда они жили вместе. Надо полагать, она того стоила, но дядя Вася еще и жертву из себя изображал. Да, ему нравилось все это убожество! Точно, нравилось жить, как скотине, и распространять туберкулез. В общем, это был идеальный вариант. Его даже искать никто не стал бы!

Так и случилось. Наверное, труп все-таки нашли, но даже в местной криминальной хронике сообщить не удосужились. Начало было положено. Система работала. Можно было судить и наказывать. И никто об этом ничего не знал. И не узнал бы…

Врач разрешил отцу сидеть рядом с сыном. Кравцов хотел держать его за руку, когда тот откроет глаза. И что он тогда ему скажет? Уж точно, не будет спрашивать его про весь этот кошмар. Всему свое время. Главное, чтобы Люда не начала разбор полетов, от которого никому легче не станет. Она, наверное, из камня…

Следующим был таджик. Такой же никому не нужный. На этот раз совершенно безымянный. Замаскировались под скинов. Оставили труп на пустыре, у развалин какого-то бункера. Нарисовали там свастику. Написали «Россия для русских». Шутки шутками, но ведь так и есть. Дэн, по крайней мере, завелся не на шутку. Он, похоже, действительно так думает. Но Дэн не убивал. Он просто был рядом. Правда. Честное слово.

А «менты» и это «схавали». На самом деле, им было плевать. Кто будет всерьез расследовать убийство бесправного гастарбайтера? Одним «висяком» больше, одним меньше. Какая им разница! У них всегда статистика – «не фонтан».

И не надо говорить, что его на солнечной родине ждут жена и куча чумазых детей. Это – очередная «небокоптилка». Он так думал тогда, и сейчас так думает.

После таджика стало казаться, что можно все. Никто ничего не замечает. Ничего не подозревает. Ходишь в школу, учишь алгебру, а на самом деле ты можешь решать, кто достоин жить, а кто… Головокружение! А потом опять стало скучно.

Алевтина вошла в приемный покой и молча села рядом с Турецким. В то, что произошло, было трудно поверить. Спросила тихо:

– Как он, Сашенька?

– Вроде нормально. Говорят, скоро в себя придет. Вот только неизвестно, когда с ним можно будет говорить.

– А с родителями ты уже виделся?

– А зачем?

Действительно, зачем? С Кравцовым сейчас говорить невозможно. Остается надеяться, что он пустит к сыну, когда тот немного «очухается».

– А что Анциферов? – спросил Турецкий.

– Плохо.

– Что значит «плохо»?

– А то и значит. Ему бы в разведку. Нервы железные. Даже не верится, что это пятнадцатилетний мальчишка.

– Панюшкин «лажает»?

– Я бы не сказала. Просто ситуация действительно непростая. Я объективно говорю.

В непредвзятости ее суждений Турецкий не сомневался, учитывая то, что в последнее время Алевтина даже смотреть не хотела в сторону лейтенанта, обижалась, видимо, на недостаток внимания к ней. А у Панюшкина действительно черт ногу сломит, крепким орешком оказался Анциферов. Его пугают, а ему не страшно.

– Но ведь ты прав, Саша! Там точно какая-то «собака порылась», иначе бы парень не сиганул с вокзала. На что надеялся вообще?

– Да ни на что, просто нервы не выдержали. Но я, если честно, сам удивился. Он меня видел первый раз в жизни. Видимо, парень в тот момент уже был на взводе. Не иначе как Анциферов успел его предупредить.

– А почему нет? Он вполне мог позвонить приятелю, прежде чем пойти с нами. Или сообщение послать.

В любом случае, сейчас все зависит от того, что Илья скажет, когда очнется. А ведь, по сути, у нас ничего конкретного на них нет. Ну, совпадает калибр пуль с теми, которыми был убит Смородский. Но показания продавца из магазина еще нужно подтвердить и зафиксировать. Той бумажкой, которую Панюшкин притащил, вообще-то подтереться можно. Но и это другая история. А по девчонкам нет абсолютно ничего, кроме имени Катиного знакомого. Это тоже несерьезно.

Алевтина вздохнула.

– Я, кажется, понимаю схему. Кошмар. Сумасшедший дом. Такое и в страшном сне не увидишь.

– Мне самому не верилось. До последнего. До того самого момента, когда он дал деру с платформы.

– Химичку жалко. – Алевтина уткнулась в свои ногти. Маникюр недельной давности уже угадывался довольно слабо.

Хотелось серьезного дела. Проверить себя. Так, чтобы можно было сказать: «Я всех обвел вокруг пальца». Бомжи и гастарбайтеры – это не фокус. Новый «проект» виделся более замысловатым.

Во-первых, на этот раз «чистка» должна быть «взрослая». Должна быть вина. Настоящая. И наказание. И реализация не такая примитивная, как в тех двух случаях. Работать «санитарами леса» действительно становилось скучно. Хотелось придумать красивую комбинацию.

Мысль пришла внезапно. Вика, дурочка, поделилась девчачьим секретом, и вот оно! Само пришло! Как же они раньше не догадались!

Сначала эта затея показалась, пожалуй, чересчур смелой. Не абы кто, а большой человек. Вроде бы даже всеми уважаемый. По крайней мере, с виду. То есть все, конечно, знали ему цену, да и он сам помнил, как родители на кухне обсуждали Смородского, его сомнительные деловые принципы и еще более сомнительную личную жизнь. Но это все было как-то абстрактно. А тут эта история с малолетними проститутками. Отвратительно. Действительно гадко, особенно учитывая подробности, которые эта чокнутая рассказала Вике по пьяной лавочке.

Было ли стыдно смотреть Кире в глаза? Ну, во-первых, Илья в сторону этой юродивой вообще не смотрел, а во-вторых, были большие сомнения, что для нее смерть этого морального урода станет таким уж горем.

И еще важный момент: сложность задачи. Да, поначалу она казалась невыполнимой, а потом раскинули мозгами, просчитали варианты, и выяснилось, что все возможно. Абсолютно все. И главный «прикол» в том, что уж это-то убийство будут расследовать на полную катушку. Но ничего не найдут, все чисто. Это особая удаль – обвести вокруг пальца лохов в милицейских погонах, которые способны только гопников гонять.

Кто же я знал, что Анне Федоровне шлея под хвост попадет, и она вызовет из Москвы частного детектива, чтобы узнать, кто лишил ее такого сокровища. Вот дура! Самое время вздохнуть полной грудью, плюнуть на все и пойти дальше. Но нет! Ей хотелось углубиться в это болото. Станет ли она счастливее, когда узнает правду?

Все продумали: покупку оружия, место для «снайпера», удобный момент. Ни дать ни взять – заказное убийство с деловой подоплекой. И стрелял, кстати, он сам. Дэн ружье купил. Это правда. Не на свои, конечно, деньги. Но на курок нажимал он, Илья. Он хорошо стреляет. Лучше всех.

Крайне забавно было слушать кухонный треп родителей. Они всерьез обсуждали, кому мог понадобиться Смородский. Вникали в подробности раздела его конторы. Строили предположения, кто заказал – москвичи или Феоктистов? Про его несостоявшуюся политическую карьеру говорили. Даже смешно! Какая там могла быть карьера? И никому в голову не пришло, что сидит на втором этаже мальчик за компьютером, и у него в руках все ниточки. Головокружительное ощущение.

Вика как-то смутилась после этой истории. Конечно, она ничего подозревать не могла. Но она сама сказала, что ей было как-то не по себе.

– Странное такое чувство. Как будто я тебе тогда все это рассказала и словно джинна из бутылки выпустила. Я с ума схожу, да?

Он удивлялся ее интуиции. Вот уж действительно шестое чувство. Так можно начать верить во всякую мистику и эзотерику.

– Да не бери ты в голову. Думаю, тем, кто это сделал, было совершенно наплевать на то, как Кирин папаша проводил свободное время. Но она сама, наверное, не слишком-то убивается?

– Не скажи. Она на себя не похожа. Но, наверное, это из-за матери.

Нет, все-таки женщины, они удивительные! Про Смородского сплетничали все, кому не лень, весь город буквально, а она все это терпела, да еще оплакивала его, как образцово-показательная вдова. Нравилось ей все это, что ли? А что же еще можно подумать?..

Они решили для себя – еще разочек, и хватит. Это вовсе не было наркотиком. Не нужно было никакого повторения. Просто проверка. Еще одна проверка. В других условиях. Попробуем еще как-нибудь, совсем по-другому, и хватит. И сама экзекуция не доставляла никакого удовольствия. Исключением был, пожалуй, только выстрел. А все остальное – через «не хочу». Не хочу, но надо. Я ведь взялся судить. За свои слова нужно отвечать.

Страшные сны не снились, спалось хорошо. Очень крепко. В школу вставал с трудом. Хотелось спать и видеть сны про путешествия, приключения. Здорово родители с Лондоном придумали. Жалко только, что теперь всего этого не будет…

А что до Смородского, то он был редкий козел. И ни капельки он не раскаивается. Кто-то должен был это сделать! Почему всегда виноваты те, кто берет на себя ответственность? Это несправедливо. Ну вот, опять к справедливости вернулись…

Похоже, ее нет и быть не может. Теперь он это понял. Отрицательный результат – тоже результат.

Что теперь будет? Не хочется об этом думать… тут даже папа ничего не придумает. Ну и не надо! Важно, что все делал он сам. Дэн просто был рядом, не более.

Если кого и жалко, так это папу. Несмотря на всю свою власть и грозный прищур, он какой-то… хрупкий. Когда они в последний день в его комнате сидели, это стало так явно. Нет, нельзя никого так любить. Это слабость. А слабые проигрывают… Ладно, кто бы говорил. Он сам теперь проигравший. Но даже поражение нужно уметь принять достойно. Уж он это сможет. И о снисхождении просить не будет. Вот так!..

– Извините, сейчас, наверное, не приемные часы… Я просто хотела спросить, как Илья Кравцов. Я его одноклассница. Просто волнуюсь.

Медсестра, сидевшая на посту в приемном покое, подняла голову. Красивая девочка, радом с ней другая, попроще.

– Деточка, кто ж тебя в такое время в отделение пустит? Но с ним все нормально, не волнуйся. Сколько народу за этого пацана переживает!

Вторая девочка, та, что «попроще», обернулась без цели, просто так, чтобы оглядеться, и увидела Турецкого.

– Александр Борисович! Вы?!

– Да, а ты что так поздно здесь делаешь? Тебе с матерью надо быть!

– Да она спит. Таблетки приняла и спит. Она, наверное, даже не заметила, что меня нет. А это моя подруга, Вика. Вы помните, я вам про нее рассказывала.

– Как же, помню!

Вика напряглась, сдвинула брови. Зачем про нее рассказывать непонятно кому?

– Да я про наш класс говорила. Ну, и про тебя… Вот… Мне Вика позвонила, сказала, что с Ильей несчастье. Он ведь сегодня уезжать собирался. А вы, Александр Борисович, почему здесь сидите?

– По делу.

– По какому? – На этот раз спросила вторая девочка, ее голос дрожал.

– Да не важно. По моему делу.

Открылась внутренняя дверь, это Люда спустилась. Она шла на улицу покурить. Вика кинулась к ней навстречу, засыпав лихорадочными, сбивчивыми вопросами.

Девочки… С девочками все было не так просто. Илья с Дэном еще раз решили усложнить себе задачу. Вся эта история развивалась практически параллельно со Смородским, просто подготовка заняла больше времени. Там были свои детали. Эти девочки не были настолько маргинальны, как дядя Вася или таджик. Но они были из другого мира. Их грехи не были столь бесспорны и ясны, как у Кириного папаши. Их нужно было понять. В чем они виноваты? Это предстояло выяснить.

Гуляя по городу, парни видели множество бледных маленьких чудовищ, разукрашенных с ног до головы, как адские клоуны. Впрочем, отсутствие вкуса – недостаточное основание, чтобы умереть. Эти, скорее, жертвы. Тоже «небокоптилки», но все-таки нужно было иметь еще какое-то основание. И вообще, сама подготовка была интересной. Хотелось вникнуть.

Однажды Дэн сказал, что «склеил» на улице пэтэушницу.

– Что, настоящую пэтэушницу?

Тот рассмеялся.

– Ну ты как маленький. Настоящую, они есть, по улицам ходят. Хочешь познакомиться?

– Ну уж нет, спасибо большое, такого счастья не надо.

– А зря. Там все очень интересно.

Эта девица ему «дала». Нельзя сказать, что это было таким уж везеньем. Она, похоже, всем давала. Но это было не самое интересное. Она оказалась беременной. Неважно, от кого, об этом она не распространялась. Она просто попросила денег на аборт. Тот, кого это напрямую касалось, видимо, слинял. А может, она и сама толком не знала, от кого забеременела. В общем, решила, что нашла спасительного лоха.

– Вот, просит, значит, раздобыть денег на аборт. А у нее, между прочим, уже недель тринадцать. На таком сроке аборты делают только по медицинским показаниям.

До Ильи дошло не сразу.

– Не понял. Почему?

– Ты вообще на биологию ходил, отличник? На таком сроке там уже все есть. Это человек. Живой человек.

Все было по-честному: пэтэушницу уговаривали. Довольно долго, между прочим. Ты, мол, лучше роди, а потом сдай в детдом, лучше будет. Она упиралась. Девять месяцев с пузом отходить – та еще радость! В общем, ей дали шанс, она его не использовала, и тем решила свою судьбу.

Пэтэушницу звали Валя. Сделав аборт, она стала «давать» Дэну регулярно. Видимо, из благодарности.

А дальше все стало совсем весело. Илья любил в детстве мультик «Король Лев». Там есть фраза про то, что ни в коем случае нельзя играть со своим обедом. Это когда злой лев играет с маленькой мышкой. Валя мышкой точно не была, уж лучше сказать, крысой. Но она была добычей. И они решили поиграть с ней, вопреки своим правилам.

У Вали была подружка – такая же хилая и страшная. Абортов она пока не делала, но при случае поступила бы точно так же.

Сначала у них установился ежедневный ритуал: они вчетвером – Дэн с Ильей и два страшилища – гуляли в парке. Потом игра усложнилась: Илья несколько раз встретил после школы эту вторую девочку. Ее звали Катей.

Илья никогда не увлекался жучками и червячками, но его погружение в иной мир было сродни энтомологии. Катя рассказывала про свою жизнь, и у него прямо голова кружилась. Кошмар, полнейшая бесперспективность! Она была обречена, эта несчастная Катя.

Но ее еще можно было спасти, отыскать в ее биографии хоть что-нибудь примечательное. Этим стоило заняться.

Идея с сатанистами была логичной. Обе девицы нагнетали вокруг себя макабр всеми доступными им средствами, вот только получалось у них неважно. Недостаточно перемазаться черной тушью, чтобы стать «прожженной сатанисткой». Да они и сами толком не знали, что это такое, просто мода… Глупо…

Катя рассказала ему, что мечтает побывать на настоящей «черной мессе». Скинула ссылку на сайт аидовой шайки, пожаловавшись, что ее почему-то там не особо привечают.

– Ну, «черную мессу» мы им организуем, – сказал Илья. – Нет проблем.

И вот тогда случился «прокол». Какого лешего он полез в «Темный чертог» со своими дурацкими вопросами? Ведь явно не для того, чтобы сделать «церемонию» аутентичной. Кате-то явно все равно. Не для нее «старался»… Это было праздное любопытство, мелкое хулиганство. «Игра с обедом», как в том мультике. И вот, доигрался.

Они умерли сразу. Не мучились. Не было такой задачи – сделать им больно. Все остальные удары наносились уже после. И, что важно, Дэн просто стоял рядом. Он не убивал. Честное слово.

Было ли их жалко? Нет. Это же спасение. Не умри эта самая Катя сейчас, ну что бы с ней стало? Такого убогого существования и врагу не пожелаешь! Вот только было немного не по себе оттого, что она ему доверяла. И как гордилась их близостью. Нет, у них ничего такого не было, ни в коем случае. Но она это воспринимала как признак серьезности отношений. Сияла как начищенный самовар. Это было немного смешно и очень страшно. Не потому, что он собирался с ней сделать, а потому, что, если она не умрет, возможно, ничего более интересного в ее жизни уже не случится. И это правда. Это не его мания величия. Просто ее жизнь была действительно крайне убогой. И, что самое абсурдное, она была бы довольна, если бы узнала, что о ее смерти написали в газетах.

А милиция! Вот что добавляло особую соль во всей этой затее! Ладно, еще можно понять, почему история с дядей Васей и «чучмеком» ничем не закончилась. Они никому не нужны, именно на это и был расчет. Но со Смородским идея была подергать за усы родимые правоохранительные органы. Никогда они не вызывали у Ильи ни малейшего уважения. Ну разве что в детстве дяденьки в форме казались серьезными и внушительными, а потом все исчезло. Да, собственно, что еще и могло быть, после того как папа столько высказывался, не таясь, по поводу этой управляемой «охранки»? Всегда все свои вопросы он решал через ментов, а уж как часто местные крупные чины к нему на поклон приходили! А начальник городского ГУВД, надравшийся до свинского визга на папином юбилее! Все это уважения к людям в погонах недобавляло. А уж когда они сели в лужу после убийства Смородского, стало совсем весело. Как легко все оказалось! Даже не верилось! Но с девчонками прокололись… Если бы не оказался здесь, как назло, московский следователь, этот «висяк» тоже заглох бы безнадежно!

Все оказалось проще, чем ожидалось. Уже под утро Кравцов-старший спустился в приемный покой и подошел прямо к Турецкому. Вид у него был обреченный.

– Он хочет вас видеть.

Вот так. Мальчик открыл глаза и попросил позвать того дядьку, который «прикопался» к ним на вокзале. Отец поначалу сделал вид, что не заметил эту странную просьбу, но сын настаивал.

– Илюша, сейчас не время. – Кравцов был мягким, но строгим. Как много лет назад, когда маленький мальчик требовал мороженого во время простуды.

– Время! – Силы у сына нашлись только на это коротенькое слово.

Дальше Кравцова прорвало. Он старался держать себя в руках и не говорить слишком громко – все-таки больница, но получалось почти смешно: крик шепотом.

– Ты хоть сам понимаешь, что происходит? Если да, то объясни мне хотя бы сейчас! Я в отчаянии, ты это понимаешь? И мать в отчаянии!

– Уж она-то точно! – пробормотал Илья.

Если бы он не лежал наполовину в гипсе, отец бы его ударил. Впервые за довольно долгое время. В этот момент, показавшийся ему бесконечным, Кравцов почему-то подумал, что зря почти не наказывал маленького Илюшу. Ему казалось, что принцев наказывать нельзя. Лучше бы сын не был принцем!

– Зачем тебе сейчас нужно видеть этого человека?

– Надо. Найди его.

– А что его искать? Он ждет в приемном покое с того самого момента, как тебя привезли на «скорой». Такое ощущение, будто он стережет добычу.

Мальчик улыбнулся.

– Это, в общем-то, правда, позови его. Мне нужно ему кое-что сказать.

– А что? Я имею право знать, что именно ты хочешь сказать ему?

Мын молчал. Он боялся? Или не знал, что ответить?

– Илья, я с хожу с ума! Это не из моей жизни! Скажи мне, что из всего этого бреда правда? Ты действительно знал тех девчонок, про которых говорил тот лейтенант?

– Да.

– И что? Ладно, уже не важно, где ты с ними познакомился, черт с ними! Но неужели это причина, чтобы убегать, сломя голову, с вокзала и попадать под машину?

И опять – молчание.

– Скажи мне правду: ты имеешь какое-то отношение к этим убийствам?

– Да.

Кравцов почувствовал, как пальцы его холодеют. Голова начала кружиться, глаза застилала мутная пелена.

Илья отвернулся к стене.

– Хорошо. Я позову его. Это будет справедливо.

Выйдя в коридор, Кравцов присел рядом с Людой и уставился перед собой. Ее внезапно осенило: до этого момента совершенно спокойная, как замороженная, она вдруг вцепилась в мужа и начала лихорадочно трясти:

– Что?! Что случилось?! Что он тебе сказал?! Что с тобой? Скажи мне! А то я с ума сойду!

Он не сопротивлялся. Тело было, как мешок с тряпьем.

– Да какого же черта! – Она встала и метнулась в сторону двери в палату. – Я сейчас сама поговорю с ним! Это невозможно! Я ему мозги промою!

– Поздно.

– Что поздно? – Она замерла, закрыв глаза, будто от невыносимой боли.

– Поздно промывать. Раньше надо было.

Турецкий вошел в палату и сел рядом с койкой.

– Вы уже все знаете, да?

– Наверное, не все, но многое.

Илья начал говорить. Сбивчиво, слабым голосом. Начал издалека, с каких-то дурацких подростковых теорий, и в итоге рассказал все. Были там, конечно, некоторые нестыковки. Он старательно выгораживал своего товарища. Но это было неважно – очевидно, что если уж кто в этой парочке и нажимал на курок, так это обладатель разряда по стрельбе Анциферов. Однако и это уже не имело значения. Будет еще время разобраться в подробностях.

Никто не ожидал, что все решится так быстро. Турецкий был готов ко всему – сопротивлению со стороны Кравцова-старшего, к молчанию мальчика, к максимальному запутыванию истории. В конце концов, улики были косвенные. Ребятки могли еще «кувыркаться» и увиливать довольно долго. Работы непочатый край, и никаких гарантий удачного исхода. Особенно учитывая папашин административный ресурс. Все что угодно могло произойти, и надо было только успокоиться и подождать… Вот всегда так… Следователь просчитывает возможные действия противника, ставит себя на его место, и этот противник, как правило, не пятнадцатилетний мальчишка. Здесь же логику было найти трудно. Преступление без логики. Да и развязался узел тоже без видимых причин и предпосылок.

В общем, меньше всего Турецкий ждал исповеди.

– Глупо получилось, да… теперь я уже это понимаю. У вас ничего не было. Если бы я тогда на вокзале спокойно постоял пять минут рядом с отцом, то уже был бы в Москве. И очень скоро в Лондоне. Нервы не выдержали. Видите, я думал о себе лучше, чем я есть на самом деле… Я просто устал. Очень устал. Потому что это очень страшно, правда!

Раскаяния не было. Просто так легли карты. Из всех возможных комбинаций выпала именно эта. Что тут поделаешь? Проигрывать тоже нужно уметь.

Илья замолчал и натянул здоровой рукой одеяло до самого подбородка. Он был мальчик, на самом деле, просто маленький мальчик…

Турецкий вышел в коридор. У окна стоял Кравцов. Он наверняка услышал стук закрывающейся двери и глухие шаги по больничному линолеуму, но не счел нужным обернуться. Говорить уже было не о чем, и борьбы больше не будет.

Турецкий отошел к лифту и обернулся – чиновник продолжал глядеть в окно.

Глава 35

Ночь Дэн провел в отделении. В принципе, Панюшкин, ничего не добившись, мог бы отпустить мальчика, но не сделал этого. Именно потому, что допрос ничем не кончился. Он был слишком зол.

Про травму Ильи Дэн узнал утром от Алевтины. Она приехала в отделение и первым делом закатила жуткий скандал.

– Я, конечно, понимаю, что это меня не касается, но вообще-то методы у тебя фашистские!

Панюшкин мрачно посмотрел на «воспитательницу». Он чувствовал усталость и опустошение. И остатки злости.

– Ты меня будешь учить жить? Ты бы лучше научила, как от него хоть слова добиться?

Алевтина злорадно расхохоталась.

– А не поздно ли ты спохватился, дорогой товарищ? Ты вчера меня к нему на пушечный выстрел не подпускал! И я еще кое-кого «отмазывала», говорила «все так сложно, все так сложно»!

Она замолчала. Все было действительно непросто, но злости на Панюшкина это не отменяло. Хотя, что он мог еще делать: загонять иголки под ногти? Вообще, она пришла к выводу, что зря осталась, надо было ехать на вокзал с Турецким. Может, мальчишка не сбежал бы и не попал под машину, – еще одна пара глаз никогда не лишняя.

На новости про Илью Дэн отреагировал эмоционально. Может быть, даже излишне эмоционально. А вот сам характер эмоций был в этой ситуации скорее странный. Вместо того чтобы выказать нормальное в подобных случаях беспокойство за товарища, мальчик разозлился.

– Идиот! Нет, ну какой же он все-таки идиот!

Алевтина с Панюшкиным переглянулись. Мог бы хоть про состояние своего друга спросить – это было бы в порядке вещей.

– Почему идиот?

Дэн криво улыбнулся.

– Дорогу надо осторожно переходить. Сколько раз ему говорил. Но хоть жив остался – уже хорошо.

Панюшкин насторожился. Странные эти игры – в настоящую мужскую дружбу, без соплей и сантиментов.

Надо было Дэна отпускать. Ничего уже из него не вытащить, по крайней мере, сейчас. Но Панюшкин не успел озвучить это человеколюбивое намерение, его остановил телефонный звонок. Собственно, звонили-то на мобильный Алевтины.

– Турецкий, – буркнула она, глянув на дисплей. – Погоди немного, дай отвечу. Разговор был недолгий.

– Денис, мы думали тебя уже отпустить, но сначала ты проедешь с нами в больницу.

– А я и как раз туда и собирался. Нет проблем.

– Вот и славненько.

Перед тем как выйти всем вместе, Панюшкин вытащил Алевтину в коридор.

– Неужели у Александра Борисовича что-то выстрелило? А иначе, зачем пацана в больницу тащить?

– Говорит, не «что-то», а «все». Ладно. Поехали. Там узнаем.

Если по дороге в отделение милиции Денис выглядел спокойным и уверенным в себе, то сейчас было видно, что он боится. Он не плакал, – вот еще! – не грыз ногти – этой дурацкой привычки слабаков и неврастеников у него никогда не было. Он вдруг стал необыкновенно разговорчивым. Можно даже сказать, болтливым. И суетливым. В машине все время ерзал. И разговаривал. Обо всем – о школе, о маме, об уроках, о везунчике Кравцове, который уезжает учиться в Лондон. В общем, всеми силами изображал, что ни капли не взволнован. А получалось наоборот.

В палате все встало на свои места. Дэн молча сел у койки. Илья помолчал еще с минуту, а потом выдавил:

– Я все рассказал.

– Что – все?

– Все, – коротко ответил Илья и снова отвернулся к стене.

Вот тут Денис подскочил и схватил сидевшего рядом Турецкого за руку.

– Извините, можно выйти с вами на секундочку!

Илья никак не отреагировал. Турецкий встал.

Как только они оказались в коридоре, Денис набрал воздуха в легкие и затараторил:

– Что он рассказал? Что он мог рассказать? Он же под машину попал и не соображает ничего! Ему вообще верить нельзя!

– Успокойся. Он рассказал все. Про Смородского. Про девочек. Еще кое-какие истории.

– И что?

– Ничего. Ты-то что можешь на эту тему сказать?

– На какую?

– Про Смородского, например.

Денис отвел глаза.

– Я стрелял.

– Очень хорошо. Илья говорит обратное.

– Врет. Верьте мне. Я ж говорю, он сейчас не соображает ничего.

– Не преувеличивай. Он себя чувствует довольно неплохо.

– Ладно. Но я свое сказал.

– Хорошо. А девочки?

Это был жесткий разговор. По-другому не получалось. Было жалко парня.

Денис поднял голову и посмотрел Турецкому в глаза.

– Это я. Только я. И затея была моя. И осуществление.

Хорошая история. Турецкий поежился. Похоже, придется выслушать это «захватывающее повествование» еще раз.

– Без подробностей. Скажи только, зачем?

Тот ответил сразу, не задумываясь, как будто готовился к этому вопросу.

– Пытался сделать жизнь чище.

– Хорошо. А Илья какое отношение ко всему этому имеет?

– Никакого. Абсолютно никакого. Просто он был в курсе. И все.

– Ладно. Пойдем обратно в палату. Спросим у него.

И вот тут случился взрыв.

– Пожалуйста, не надо!.. Не надо у него ничего спрашивать!.. Он вам такое наговорит!.. Верьте мне, пожалуйста! Он же после аварии! Он не в себе!..

Дальше все было предсказуемо. Можно было пускать ситуацию на самотек. Турецкий оставил в палате подошедшего Панюшкина и спустился в вестибюль. На выходе из больницы к нему подошла женщина. Он где-то видел ее, но не помнил где. Недавно, буквально вчера, наверное. Ему стало не по себе. Даже больше – немного жутко.

– Здравствуйте, я мать Дениса. Мы с вами вчера встречались, когда увозили его в отделение.

Да, это она, женщина средних лет. Она, наверное, всю жизнь учительница «средних лет». Скорее всего, она уже знает. Что она знает? И что она хочет от него?

Вот теперь Турецкий понял, как чувствует себя хирург после неудачной операции, когда нужно выйти и сказать родственникам правду. Нет, и раньше всякое бывало, но не такое. Как сказать женщине, что у ее единственного пятнадцатилетнего сына нет будущего? По крайней мере, в том смысле, в каком она себе это представляет. О чем она для него мечтала? Как все нормальные люди: закончит школу, поступит в институт. Потом – жизнь. Уж какая получится, но все равно интересно. Однако ничего этого теперь не будет. Это уже данность. Просто факт, не поспоришь.

Женщина говорила ледяным голосом.

– Денис попал в историю?

– Да… – Турецкий подумал, что так проще: она будет задавать вопросы, он будет отвечать. Не нужно будет придумывать, с чего начать и чем продолжить.

– Насколько это серьезно?

– Очень.

– Что случилось?

– Извините, можно, он сам вам расскажет? Он – наверху.

Это было уже слишком, нельзя так, он не хирург. К тому же «операция» как раз прошла успешно. Как странно все вышло: еще вчера было непонятно, чем все это закончится и закончится ли вообще. А сейчас будет трагедия. Для Кравцова и для учительницы химии. Это разные трагедии, но масштаб одинаковый. Не спасает даже тот факт, что у Кравцовых, как он слышал, есть еще дочка. Кстати, где она? Отправили, наверное, за город с наступлением жары.

Как можно было всего это не видеть? Маленькие странности, которые при ближайшем рассмотрении складываются в стройную картину безумия. Как можно было смотреть сквозь собственных детей? Равнодушие? Нет, ни в коем случае. Любовь? Совершенно очевидно, что Кравцов своего сына любит, а уж про учительницу и говорить нечего. Тогда что? Самоуверенность? Да, излишняя самоуверенность. И дело даже не в том, что человек не подозревает в собственном ребенке убийцу. Это нормально. Но ведь наверняка все началось гораздо раньше. Были знаки, надо было только протереть глаза. Но нет. Самоуверенность. Убежденность в том, что все, сделанное тобой, правильно. Правильно живешь. Правильно воспитываешь детей. Правильно наказываешь. Правильно хвалишь. И сам правильный. А значит, глядя на тебя, твой ребенок вырастет таким же. И вот, выросли. Хорошие мальчики.

У «химеры» все еще сложнее. Дочери у нее нет. Ни за городом, ни где-либо еще. И мужа нет. У нее есть только этот мальчик. И что сейчас с ним будет? Об этом лучше не думать.

Турецкий уже несколько дней мечтал забыть об этой истории, и вот теперь можно это сделать. К тому же, с ощущением выполненного долга. Правда, выполнен ли он? В общем, да, вот только это произошло само собой. Судьба… Авария… Что было бы, если бы Илья не попал под машину?.. Если бы да кабы…

Глава 36

Надо было зайти к Смородской. Все-таки есть результат. Хотя, может, Кира ей уже все рассказала. Но, скорее всего, поберегла болезную. У Турецкого подход был простой: она хотела результат, и она его получит. В конце концов, она заказчик, и именно за это деньги платит. От этой правды ей легче не станет, но она на нее старательно нарывалась. Так пускай теперь наслаждается!

Анна Федоровна сидела во дворе, накрыв ноги клетчатым пледом, – воздухом дышала. Выглядела уже заметно лучше. Сошла мертвенная бледность, последствия передозировки, но взгляд все равно рассеянный. Зрачки растерянно бегали, не находя, за что зацепиться.

Увидев его, она не удивилась. Видимо, уже все знала, но вида не подала.

Выглядела она лучше, но все равно как-то отстраненно, как будто была не здесь. Вот только где? К Смородскому, несмотря на все свои показные поползновения, она все же не стремилась. И где она теперь?

– Садитесь, Александр Борисович, – женщина замолчала, нарочито загадочно прищурившись.

«А теперь будем про деньги…» – решил Турецкий. Но нет, это не был предмет для обсуждения. Конверт. Она сама открыла, перебрала в руках красные бумажки.

– Здесь больше, – кивнул Турецкий.

– Да бросьте вы! За моральный ущерб. Ведь так испачкались…

Да уж, конечно, испачкался. Впрочем, это слово не очень подходило. Здесь была даже не грязь, – смешно было бы, если бы следователь с его опытом боялся вляпаться в грязь. Это зло. Вспомнилась одна из первых его встреч в этом городе: любитель рыбок Феоктистов. Ведь он оказался прав. И он сам даже не догадывался, насколько. Ясно, что покойный Смородский на главного демона не «тянул». Просто порочный самовлюбленный кретин. Нехорошо, конечно, так про покойного. Но зло нашло его, странно только, что таким способом.

– Я помню этого мальчика, – сказала она вдруг, что называется «без разбега». Меньше всего была похожа на человека, который собирается что-то произнести.

– Вам надо отдохнуть.

– Не увиливайте. – Взгляд стал более сосредоточенным.

– Хотите поговорить про этого мальчика? Что ж, давайте обсудим…

– Не иронизируйте. Я действительно хочу поговорить о нем.

Вот это интересно. Тон был такой, как будто ей на самом деле есть, что сказать.

– Он не виноват, этот мальчик, – заявила она.

Его передернуло от ужаса. Именно от ужаса! Хорошенькое дельце! А не поздно ли ее на признания пробило? Что еще у нее в секретном ящичке? Видимо, он бездонный…

– Анна Федоровна, виноват. Он признался. Это доказано. Что бы вы сейчас ни сказали, назад пути нет.

Она покраснела до ушей.

– Вы меня не поняли. Я вовсе не собираюсь открыть вам какую-нибудь страшную тайну, которая поставит все с головы на ноги. Я о другом. Ведь есть фактическая сторона, а есть… более тонкие вещи.

Турецкий насторожился. Сейчас начнется!

– Он правда не виноват, – продолжала она. – Он орудие. Не знаю, почему именно он. Просто так получилось.

Анне Федоровне действительно надо уехать и подлечиться. Она говорила редчайшую ерунду. Это ж надо было: потратить столько денег, чтобы прийти к таким выводам!

– Если уж на то пошло, то вы так думали с самого начала. Кто бы ни убил вашего мужа, вы изначально воспринимали его просто как орудие возмездия, не так?

– Да, если угодно. Спросите, за что возмездие? За измены, скотское отношение, равнодушие? Просто плохой муж. Мелковато получается. Но вот такая я мелочная. Это ведь моя жизнь. Другой не будет. И вот что с ней стало…

– Какая разница, за что? Меня это не касается. Теперь уж точно.

– Ценю вашу деликатность. – Она откинулась на шезлонге и уставилась в сторону. В никуда.

– А что до мальчика, вопрос «почему так получилось» нужно его родителям задавать. Я, по крайней мере, так думаю.

– А что родители? – она снисходительно мотнула головой. – Более или менее приличные люди. Кравцов, во всяком случае, не самое большое дерьмо в нашей мэрии.

– Эк вы жестко! И тем не менее…

– Да нормальные они. Жалко.

Что ей жалко? Жалко у пчелки, уж извините за банальность. Это горе, какая уж тут жалость!

– Да. Жалко. Кире этот мальчик нравился.

Кстати, о Кире. Не его, конечно, это дело, но высказаться надо. Потому что, кто еще скажет?!

– Анна Федоровна, прекратите посыпать главу пеплом и скорбеть о загубленной молодости!

Она оживилась.

– А почему вы решили, что скорблю?

Скорбит – скорбит! И продолжает сводить счеты со своим покойником. Есть такая мысль, что у каждой девушки должен быть в жизни роковой негодяй. Чтобы страдания, слезы, чтобы было что вспомнить. Но нельзя это растягивать на всю жизнь. Это просто вредно. И теперь речь уже даже не о том, что это вредно ей…

– Конечно! – она покачала головой. – Какая, собственно, разница? Со мной уже все кончено, вы ведь это имеете в виду, да?

На какой сарказм пробивает уязвленное самолюбие! Пусть как хочет, так и понимает. А если есть проблемы, нужно идти к психотерапевту, а не близким голову морочить.

– У меня уже нет проблем, – отрезала Смородская.

– Ошибаетесь. Есть. Или скоро будут.

Она мгновенно натянула на лицо маску высокомерия и равнодушия, тем самым будто желая сказать: «Ну что вы можете понимать в моих проблемах?!»

– Это очевидные вещи, – продолжил Турецкий. – Я не понимаю, почему вы этого не замечаете. Или не хотите замечать. Ваша девочка – хорошая девочка, просто очень закомплексованная, нервная и одинокая. И одета отвратительно, уж извините за прямоту!

Смородская подняла голову. Видать, задело за живое.

– А что я с этим могу сделать?

– Купить что-нибудь, как минимум.

Она засмеялась.

– Да я не об этом. Это меньшее из зол. Так сказать, следствие. Она ведь очень на него похожа, на Олега. Закрытая, упрямая и… странная. И от этого все проблемы.

Если бы! Проблемы оттого, что оба родителя ее в упор не замечали, каждый по своим причинам. Это яснее ясного. А все остальное – отговорки и самооправдание.

– Я знаю, что вы думаете. Вы думаете, что, погрузившись в свои мелкие или крупные личные трудности, я ее не видела. В общем, так и есть, но, как ни странно, это дало положительный эффект. Она тоже в них погрузилась. Я знаю, что мне просто по неизвестной причине колоссально повезло. Она меня любит. И нельзя сказать, что это нечто само собой разумеющееся. Может быть, она меня любит немного не так, как положено дочерям любить матерей…

– А почему вы решили, что это хорошо?

– А потому что, извините за цинизм, занимаясь мной и любя меня, она до сих пор не вляпалась ни в одну идиотскую подростковую историю! Все скучно и блекло по сравнению с тем, что у нас тут творилось.

Феерический эгоизм. Неприкрытый и бесстыдный, как и ее попытки наглотаться таблеток. Интересная женщина! А ведь вроде бы не дура! А ей не приходило в голову, что пора уже куда-нибудь «вляпаться»? В какую-нибудь историю? Нет, конечно, как показывают последние события, история истории – рознь. Но это должна быть своя собственная история, а не существование на периферии разборок мамы с папой и действительностью.

– Говорите, он ей нравился, этот мальчик?

– Да. Но не в том смысле… Ладно, уже не так важно.

– Это точно. А скажите мне честно, вы не жалеете, что своими руками запустили весь этот процесс? Это, конечно, случайность, но она с чего-то началась?..

Да, она началась с визита ухоженной дамы без возраста в детективное агентство «Глория». Зачем это было нужно? Что такого она узнала, что теперь сделает ее жизнь лучше? Хорошо, пусть не лучше, но честнее и яснее? Только вот нужна ли теперь эта ясность?

– Вы правы. Я зря эту кашу заварила. Только Кравцову жизнь испортила. Он, правда, мужик неплохой. И, не поверите, у меня напрочь пропала всяческая жажда справедливости. Знаете, в детстве я читала детективы, и мне очень часто хотелось, чтобы преступник ушел от возмездия… Тем более, что мальчик-то, правда, не виноват. Попал под раздачу «золотой» мальчик…

Спорить было бесполезно. Турецкий встал, сунул конверт в портфель и протянул руку. Жест был неопределенный. Что он собирался сделать: пожать руку или поцеловать? Может, и последнее, но Смородская взяла его ладонь своей слабой холеной ручкой и довольно вяло потрясла.

– Уезжайте в Москву, Александр Борисович, и не вспоминайте больше об этом сумасшедшем доме.

Да уж, об этом даже просить не надо. Забыть, и как можно скорее!

– Анна Федоровна, что делать собираетесь?

Она отвернулась.

– Странно, вы были таким деликатным.

– Извините, до свиданья.

Уже стоя у ворот, он оглянулся и крикнул все еще сидевшей в шезлонге женщине:

– Берегите девочку!

Она не ответила.

Глава 37

Алевтина пила кофе в привокзальном кафе. Бурда редкая. Купила журнал – не читалось. Настроение было паршивое. Почему, неизвестно. Вроде и кончилось все более или менее благополучно, если вообще можно обсуждать эти вещи в таких выражениях. Казалось, будто ее лично очень сильно обидели. Детское такое ощущение. Но вообще-то причина заключалась в несовершенстве солнечной системы. Лучше бы они ошиблись по всем статьям, честное слово. А то уже больно все паршиво. Ей было жалко. Кого? Да всех. Вот, пожалуй, только бесцветную гордячку Смородскую не жалко, и этого высокомерного мальчишку. Такие маленькие «говнюки» всегда куда-нибудь, да влезут. Но, правда, лучше бы он придумал другой способ доказать свое превосходство и обустроить жизнь на земле.

А больше всего жалко было «химеру»… Турецкий все не шел, она ждала его уже минут двадцать. Допивала уже третью чашку «бурды». Скоро уже из ушей польется! Внезапно кто-то дотронулся до нее сзади.

– Какого черта! – Аля с детства ненавидела, когда к ней подходят со спины, касаются. Не любила также, когда сзади открыта дверь, из которой пробивается тревожный сквозняк.

– Ты чего? Сразу в оборону! – Панюшкин засмеялся.

– Александр Борисович еще не пришел. – Она демонстративно уткнулась в журнал.

– Хорошо. Я его здесь подожду, если ты позволишь.

– Да пожалуйста! – Она чувствовала, как лицо у нее становится, словно печеное яблоко, но поделать с этим ничего не могла, это было выше ее сил. Чтобы скрыть особенности мимики, решила прикурить пятую подряд сигарету.

– Аля, пока мы тут одни, давай уж выясним отношения?

Вот это новость! Он считает, что тут есть, что выяснять? Здорово! Она молча на него посмотрела, постаравшись придать лицу выражение, внушающее надежду. Пусть поговорит. А она послушает.

– Аля, ты, наверное, на меня обижаешься. И скорее всего, есть за что. Но ты и меня тоже пойми…

Поскорее бы пришел Турецкий! Эту болтовню просто невозможно слушать! И главное, непонятно, чего он хочет: то ли клинья подбивает напоследок, то ли действительно совесть проснулась. Последнее больше похоже на правду. Тоска-то какая!

– Да брось. Я на тебя не обижаюсь. Не на что. Лучше расскажи, как там?

Панюшкин всплеснул руками.

– Ох, сложно!

Старший Кравцов вышел из своего коматозного состояния и развил бурную деятельность. С самого утра сидел в кабинете Подгурского и бряцал оружием. Грозился нанять лучших адвокатов, подключить все ресурсы, порвать всех на британский флаг. Дошло до того, что он пообещал справить заключение психиатра о невменяемости Ильи.

В общем, это была просто другая форма все той же истерики.

– А что химичка?

Полное бездействие. Отсутствие каких бы то ни было попыток переломить ситуацию. Вот это было по-настоящему страшно. А что до самих мальчиков, то они оба замкнулись.

– Надо будет устроить очную ставку Дениса с тем торговцем из оружейного магазина. Хотя чего суетиться, признание-то есть!

– А ты все же подсуетись, – послышался голос сзади. – Старший Кравцов может еще тридцать раз развернуть всю эту историю. Нужны прямые улики.

– Александр Борисович!

Панюшкин почувствовал, что за прошедшие дни прикипел душой к этому московскому «варягу», который явился и начал учить всех уму-разуму. Самое смешное, что его это и поначалу не раздражало в силу природного добродушия и отсутствия буйных амбиций. А сейчас у него было ощущение, что ему будет сильно не хватать старшего товарища.

До отхода поезда оставалось двадцать минут, но Турецкий решил, что все-таки успеет выпить кофе.

– Это совсем отвратительно, то, что у тебя в чашке? – спросил он у Алевтины.

– Крайне! – она повеселела. – Но все равно бодрит. Так что давай травиться вместе.

– Пожалуй. Тут девушки подходят, или самому нужно к стойке идти?

– Вот еще! Будут к тебе девушки подходить! – Ее уже на шутки потянуло.

Он направился к кассе. Повернувшись, заметил мешковатую фигурку в дверях. Она стояла, не делая никаких попыток подойти.

– Кира, ты что здесь делаешь?

– Поговорить хотела. Но без этих, – она мотнула головой в сторону Алевтины и Панюшкина.

– Что-то новое и срочное?

– Да нет. Про Илью хочу спросить.

– Так это не меня надо спрашивать, а как раз лейтенанта Панюшкина.

– Да ну его! – Девочка прикусила губу. – Скажите, что будет теперь с Ильей?

Да что ж они все так за него волнуются, как за родного?! Мать честная, он отца ее убил, а она хочет знать, что с ним будет. Она ведь теперь должна его ненавидеть, если рассматривать эту ситуацию с точки зрения простой человеческой нормы. Но это теоретически, а на практике выясняется, что тут нормой и не пахнет. Она здесь не ночевала, не пролетала, наверное, вообще не имеет понятия, что это такое.

– Не знаю, что с ним будет. Откуда мне знать, что его папа еще придумает? В принципе, пространства для маневра немного, но кто знает…

– Я теперь понимаю, почему вы тогда так внимательно расспрашивали меня про класс, про Илью, про Дениса. А еще удивлялась, почему вы слушаете всю эту ерунду, да еще подробностями интересуетесь. Получается, я сама вас на него вывела!

– Не преувеличивай. Мне и так уже было кое-что известно.

– Ладно. Я на себя не беру больше, чем могу унести. Я просто хочу, чтобы вы знали одну вещь… – Она набрала воздуха в легкие, как будто готовясь нырнуть. Он оглянулся на столик. – Алевтина и Панюшкин демонстративно не смотрели в его сторону.

– Кира, не нервничай ты так! Если хочешь, позвони мне в Москву – поговорим спокойно.

– Нет. Я хочу, чтобы вы услышали это прямо сейчас. Так вот… если бы Илья не пристрелил его, я бы в один прекрасный день сделала это сама. А это было бы гораздо хуже. А теперь до свиданья. И спасибо.

Она выбежала из кафе. За спиной смешно подпрыгивал увешанный всякой мелкой ерундой рюкзак. Бедная девочка! Турецкий вытер со лба выступившую испарину. Если Анна Федоровна не очухается и не возьмется за ребенка, очень скоро станет поздно. Совсем поздно.

– Похоже, что мне придется пить растворимый кофе в поезде. Пойдем.

Панюшкин подхватил Алевтинин саквояжик, и они пошли к перрону. Сейчас начнется обычное «звони-приезжай», а ведь он – парень простой, может и позвонить. У самого вагона Алевтина прикурила новую сигарету:

– Хочу здесь, а то в тамбуре обычно не продохнуть.

Турецкий отвел его в сторону.

– Сережа, только не спусти эту ситуацию на тормозах. Тут еще далеко не все сделано. И вообще, звони, приезжай.

Вот, как в воду глядел.

– А я приеду. – Панюшкин улыбнулся.

Турецкий пожал ему руку, ободряюще похлопал по плечу. Алевтина махнула ему рукой, сверкнув белыми, несмотря на сигареты и кофе, зубами. Он все же подошел.

– Аля, ты правда не обижаешься?

– Правда-правда. Не бери в голову.

Дожидаться отправления лейтенант не стал. Оглянулся один раз, дойдя до конца платформы. Алевтина уже ушла. Вот так всегда. Он только сейчас сообразил, что она ему нравится. Да ладно, все равно без шансов.

Уже пересекая привокзальную площадь, где Илья попал под машину и тем решил исход дела, он увидел группу подростков, одетых так, будто они собрались на лысую гору. И понял, что за все эти дни, занимаясь Дэном, Ильей, Кравцовым и несчастной химичкой, он так и не вспомнил про женщину, для которой совсем недавно вызвал «Скорую помощь» в ее убогую «хрущобу».

Горохова… Да, Горохова. Она вообще поймет, что произошло? Или сочтет за сюрреалистический бред? Она знает только, что ее дочери больше нет. А уж кто и как хотел улучшить жизнь и усовершенствовать мироздание, на это ей наплевать.

На душе, как ни странно, было спокойно, но он не был доволен собой. Не было никаких поводов для гордости. Ни малейших. К тому же, Турецкий прав, работы еще непочатый край. С Кравцовым еще придется пободаться. Тот не даст так просто себя съесть. А со дня на день начнутся проблемы с журналистами. Надо будет хоть как-то контролировать выплеск информации, а то еще напридумывают чего-нибудь похуже, чем есть на самом деле. Хотя куда уж хуже. Впрочем, фантазии местным борзописцам не занимать…

Внезапно завибрировал телефон в кармане. Сообщение с московского номера. Алевтина. За эти дни он так и не «забил» в телефонную книгу ее номер. На дисплее высветилось: «Удачи!» Он зажмурился – то ли от вечернего солнца, то ли от удовольствия.

Глава 38

Вагон был полупустой. Как странно, что никому не надо в Москву. По крайней мере, сегодня. Две полки в купе были свободные. Можно было говорить о чем угодно, не опасаясь чужих ушей, вот только говорить не хотелось.

Алевтина тоже предпочитала молчать, листая свой бессмысленный глянец и не задерживаясь больше десяти секунд ни на одной странице. А что там читать? Девяносто процентов каждой страницы занимают яркие, раздражающие глаза картинки. Под ними буквы. Неужели они там для того, чтобы их читали?

Через некоторое время она переключилась на мелькающие за окном деревья. Потом не выдержала.

– Саша, я, наверное, уйду.

– Уйдешь? Куда? В тамбуре поедешь? – Он отвечал машинально, не задумываясь над смыслом реплик.

Она хмыкнула.

– Да нет, я о другом. Я, наверное, из «Глории» уйду, вот… – По всему было видно, что эта фраза далась ей нелегко. Она ее буквально выдавила из себя по словам.

Он поймал себя на том, что разволновался. Почему? Речь не шла о потере особо ценного сотрудника. Да, вообще, это гнилой треп. Куда она денется-то?

– И куда? У тебя внезапно нарисовались радужные карьерные перспективы?

– Не иронизируй, ладно? Пойду работать по специальности. Она у меня есть, между прочим. – Аля поджала губы, изобразив на лице достоинство и уверенность в собственных силах.

Да кто ж в этом сомневается, что у нее есть специальность? Она у всех есть, по крайне мере, в дипломе всегда что-то указано.

А может, она и права? Все равно, и это совершенно ясно, в «Глории» она будет отвечать на звонки и варить кофе. Будем смотреть правде в глаза: грамотное распределение обязанностей – основа управления. Со своими Алевтина справляется прекрасно, а вот для оперативной работы есть другие люди. И учить он Алевтину не будет. А ей тошно сидеть на телефоне. Ну, и что делать? Наверное, она права. Надо уходить. Тем более, что такие фортели, как вот этот внезапный приезд, не каждый выдержит. Это могло и плохо кончиться, между прочим. Кстати, а почему он, собственно, спустил все это на тормозах?

Турецкий тяжело вздохнул. По той же самой причине, по которой он не хотел бы, чтобы она уходила. Вот такие у него замысловатые мотивации, и как с ними бороться, он не понимал. Тяжело, самому с собой уже не договориться! Дожили! А что делать? Зарплату ей повысить? Можно, конечно, но это не будет решающим моментом. Серьезного повышения не получится. Поручить ей что-то действительно ответственное? Может быть… Но в любом случае это будет мелочевка…

Турецкий предпочел промолчать, и Алевтина обиделась.

Утром будет дома. Он только сейчас вспомнил, что за все это время только раз позвонил жене. Но и она тоже не утомляла его своим вниманием. А, собственно, она и знала, что никаких гонок с перестрелками не предполагается. Зачем же серьезного человека от работы зря отвлекать?.. Вот только что это была за работа!

Сила случайности… Одна случайность тянет за собой другую. Надо уметь увидеть их и найти между ними связь. Чистая интуиция. Немного логики, конечно, но в основном – интуиция. Да, все произошло будто само собой, но это «само собой» нужно было подстеречь. Пожалуй, нормальная работа даже проще в каком-то смысле. А здесь было слишком много неопределенности, и это изводит. Нужно уметь ждать. Иметь железные нервы. И, на самом деле, не менее важно просто не принимать все близко к сердцу. Не получается, и ладно. Значит, история «сопротивляется». Не может же все получаться… А потом происходит хитрая штука, как с собакой, которая чувствует адреналин. Если ты не боишься, она тебя не укусит. И здесь то же самое. «История» чувствует, что тебе, в общем-то, все равно, и начинает поддаваться. Вот такие маленькие хитрости… Каждый придумывает себе из воздуха такие схемы, оправдывающие ход вещей. Примерно как Смородская, которая говорит, что Илья не виноват. У нее теория орудия и возмездия. Что ж, если ей так легче…

От этой самодельной философии его отвлек голос Алевтины.

– Так ты понял, что я ухожу? – она говорила, не поднимая глаз.

– Да, понял.

– И ты согласен? – она встрепенулась и заговорила возмущенно.

– Нет, не согласен. Но что я могу сделать?

Действительно, что? Она попала в свою собственную ловушку и решила на время «съехать» с темы.

– Как думаешь, удастся Панюшкину их посадить?

– Дениса – точно. Насчет Ильи не уверен. Кравцов – тертый калач. Слушай, Аля, давай по поводу твоего ухода завтра поговорим в конторе, спокойно. Сейчас не могу. – Он придвинулся к ней поближе. – Думаю, я все-таки сумею тебя переубедить, а?

Она тихо засмеялась и потянулась к нему.

– Я тоже так думаю.

Посреди ночи он проснулся на своей верхней полке, на которую забрался только потому, что всю жизнь любил ездить наверху. Показалось, что в купе, помимо него и Алевтины, есть кто-то еще. Спустился, чтобы проверить, а заодно и покурить, и обомлел. У окна, освещаемый мелькающими за окном фонарями, сидел… Илья Кравцов!

Турецкий замер. Это было непостижимо. Как такое возможно? Тот не выглядел даже слегка потрепанным – ни следа аварии и пребывания в больнице. Сидит и спокойно смотрит в окно. Но почему здесь, именно в этом купе?! И вообще, откуда он взялся?!

– Илья! – шепотом позвал он.

Мальчик обернулся. Нет. Не он. Обман зрения. Иллюзия. В профиль – он. В фас не он. Хорошо-то как!

– Извините! Я вас разбудил? Я на последней станции вошел. – При ближайшем рассмотрении мальчик был совсем простой. Ничего общего с лежащим в больнице провинциальным инфантом.

– Нет, я сам проснулся.

На нижней полке напротив мирно спала Алевтина. Спокойно. Никаких галлюцинаций. Если верить теории Анны Федоровны, зло уже нашло выход. Оно не вернется. По крайней мере, в ближайшее время.

Вслепую он нашарил на полу ботинки и все-таки вышел покурить. В тамбуре, вопреки Алькиным опасениям, практически не было дыма. А почему? Да курить некому, вагон полупустой.

Турецкий встал у окна и, пока неторопливо тлела межу пальцами сигарета, завороженно смотрел на пролетающие мимо километровые столбы.

Content

Фридрих Незнанский
Провинциальный детектив

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38