Фридрих Незнанский

Гейша

1

Под потолком вяло вращались лопасти большого вентилятора. То небольшое движение воздуха, которое производилось им, в результате только мешало: вялые горячие потоки шевелили бумажки на столах и не давали сосредоточиться. Я почувствовал, как по спине стекают струйки пота. Стояла ужасная жара.

Окна в зале суда были раскрыты настежь, и с улицы доносился гул проезжающих машин.

Судья, который, пожалуй, мучился больше всех в своей дурацкой черной мантии, вытер носовым платком пот со лба и проговорил:

– Итак, подсудимый, спрашиваю вас еще раз. Что вы делали в магазине, когда ваши друзья Каменюгин и Запашный совершали ограбление кассы?

Подсудимый, и он же мой подзащитный Вадим Тепцов, покачал головой. Голова его сидела на длинной жилистой шее, которая, казалось, могла изогнуться даже под прямым углом. Мне было жаль Тепцова. Он вместе с напарниками совершил налет на магазин «Стройматериалы». Что именно побудило их, троих работяг, простых слесарей с завода «Серп и молот», пойти «на дело», мне так и не удалось выяснить. Раньше за ними ничего подобного не водилось. Ну несколько драк с последующей отсидкой в ментовке, ну пара-тройка ночей, проведенных в вытрезвителе, – никаких особенных правонарушений, одним словом. А тут полный набор – и тебе разбойное нападение, и предварительный сговор, и группа лиц, и физическое давление на продавцов. Им грозило как минимум по «пескарю», по пять лет общего режима. Просто по пьяни приятели решили обогатиться. Полученная за четыре последних месяца зарплата плюс выпитые на троих две бутылки водки вскружили им голову, потянуло на подвиги… Каменюгин и Запашный давно сознались в содеянном. И только Тепцов упорно отнекивался, несмотря на груз улик и свидетельских показаний. Он все время твердил, что зашел в магазин случайно, купить гвоздей.

– Лоджию застекляю, – говорил он, – вот гвозди и кончились. Решил после смены зайти в магазин.

Из-за этого дурацкого и тупого упрямства ему могли припаять пару лишних годков. Я ему уж по-всякому объяснял, но он устало твердил свое:

– Лоджию застекляю.

Видно, простой работяга Тепцов надеялся на какое-то чудо, которое позволит ему выбраться из Бутырок, вернуться к жене и троим ребятишкам и, конечно, уткнувшись мордой в женин фартук и размазывая по щекам грязные слезы, дать торжественную и страшную клятву никогда, ни за что, ни капелюшечки в рот не брать…

– Показания Каменюгина и Запашного ясно свидетельствуют, что налет на магазин был совершен вами по предварительному сговору. Вы согласны с их утверждениями?

Судья строго смотрел на Тепцова. Тот съежился под этим взглядом. А я попытался послать ему телепатический приказ – «сознавайся, дурашка! Скидка выйдет».

Но нет. Тепцов покачал головой и промямлил свое:

– Зашел в магазин за гвоздями…

Я, конечно, подготовил большую и очень убедительную речь. Без ложной скромности замечу, что произнести такую речь не погнушался бы сам Плевако. Я работал над ней весь вечер. Она действительно получилась на славу. Но после того как мой подзащитный сам, собственными руками выкопал себе яму, произносить речь было совершенно бессмысленной тратой времени. Поэтому я ограничился несколькими фразами о хороших отзывах с работы Тепцова, о его больной жене и маленьких детях, о том, что он не рецидивист и не совсем потерян для общества… Судья выслушал меня вполуха и вместе с народными заседателями отправился в комнату совещаний.

Через полчаса все было кончено. Присутствующие с облегчением вздохнули, когда судья огласил приговор. Все произошло именно так, как я и предполагал. Мой подзащитный получил на два года больше, чем его подельники.

Ну вот – темное пятно в моей трудовой биографии. Согласитесь, если человек не хочет сам себе помочь, что я, простой адвокат юридической консультации № 10 Юрий Гордеев, могу сделать? Ничего. Ровным счетом.

Я вышел из здания суда. Солнце палило нещадно. Асфальт под ногами напоминал поролон – был таким же мягким. В небе ни облачка. Одуревшие от жары прохожие тщетно пытались найти хоть какую-то тень. Безуспешно… Время едва перевалило за полдень.

Мой «жигуленок» уныло приткнулся во дворе суда. Когда я подходил к своему боевому другу, казалось, он укоризненно смотрит на меня своими стеклянными глазами. «Что ж ты так? Оставил меня прямо на жаре… И не стыдно?..» Я действительно не подумал о том, чтобы поставить машину в тень. Торопился очень.

Впрочем, моя непредусмотрительность отразилась на мне же. Когда я открыл дверь и сел за руль, мне показалось, что я попал в микроволновую печь. И сейчас поджарюсь. Салон прогрелся настолько, что на приборной панели, казалось, можно жарить яичницу.

Кстати, неплохо было бы закусить. Я завел мотор, открыл все окна и повел машину к ближайшей закусочной.

Вообще-то, летом нужно отдыхать. Все порядочные люди так и делают. Вместо того чтобы торчать в пыльной, жаркой Москве, купаются, в зависимости от состояния собственных финансов, в Карибском, Средиземном или Черном море. Ну, на худой конец, конечно, сойдет и великая русская река Волга. А я… Скажу честно: у меня началась полоса неудач, и сегодняшнее состояние моего кошелька позволяло мне только пару раз окунуться в воды Химкинского водохранилища. И то если постоянно капризничающий последнее время папин «жигуль» не подведет и не встанет где-нибудь по дороге. Все дело в том, что моя машина уже месяц находилась в ремонте по причине отсутствия запчастей. Пришлось одолжить старый раздолбанный «жигуленок» у папы. В самом деле, не могу же я остаться совсем без колес.

Тем не менее я лелеял мысль выехать куда-нибудь. Дело Тепцова было последним долгом перед родной юрконсультацией. Больше вроде бы мой начальник Генрих Розанов не собирался вешать мне на шею других «бесплатных» дел, то есть дел по назначению суда. Хотя я и сам старался как можно реже попадаться ему на глаза.

«Жигуль», кажется, прочитал мои мысли. А может, оказался настолько злопамятен, что решил отомстить. Позвенел внутренностями, постучал чем-то, громыхнул и встал. Ни туда ни сюда.

Я повертел ключ зажигания – ноль реакции, со вздохом вылез из машины и, сняв тормоз, повел изделие славных тольяттинских автостроителей к обочине. Поковырялся в моторе, заглянул под днище. Оправдались самые мои худшие ожидания. Карбюратор, и так дышащий на ладан, полетел окончательно. Его нужно было давно менять на что-нибудь другое.

Легко сказать, когда в кармане практически ни гроша. Думаете, адвокатам зарплату платят вовремя? Ничуть не бывало! За те несколько гонорарных, по соглашению, дел, в которых я принимал участие в прошедшем месяце, вознаграждение, как назло, задерживали. Лето, все в отпусках. И главное, все мои знакомые, у кого я мог перехватить денег, тоже разъехались. Даже сестра Вава и та укатила на Селигер ловить рыбу и дышать чистым воздухом Валдайской возвышенности.

Что делать? Извечный русский вопрос встал передо мной самым явным образом. Я находился вдали от дома, сотовый телефон отключили за неуплату, никаких автоматов вокруг не было. Но даже если бы и были, у меня все равно не нашлось бы денег, чтобы оплатить эвакуатор. С ближайшего перекрестка на меня уже очень нехорошо поглядывал постовой милиционер.

Я отвел машину в какой-то двор неподалеку и пристроил под деревом. А сам поехал на метро. Куда бы вы думали? Ну конечно. На работу. На поклон к начальнику.

Наша юрконсультация в разгар летних отпусков производит унылое впечатление. То есть унылое впечатление она производит и во все остальные сезоны, но летом – особенно. Почти пустые коридоры, выкрашенные экономичной серо-коричневой масляной краской, ободранные двери с табличками, давно не мытые стекла окон. Когда здесь полно посетителей, как-то веселее. А тут – ни посетителей, ни работников. И только несгибаемый Генрих Афанасьевич Розанов на месте…

Секретарши не было. Видно, шеф отпустил ее по причине практически полного отсутствия дел.

Я постучал в дверь.

– Войдите, – донеслось из кабинета.

– Можно? – спросил я, приоткрыв дверь.

Разумеется, в отличие от всех остальных Генрих Афанасьевич был весь в делах. Удивительно – он всегда умудрялся найти себе занятие, даже в самый что ни на есть мертвый сезон. Вот и сейчас он был весь обложен бумагами и читал сразу несколько документов, делая заметки в большом блокноте.

Я вошел в кабинет. Здесь работал кондиционер! Внезапно я почувствовал, что больше всего на свете хочу остаться тут, в этой райской прохладе.

Он поднял голову и знаком предложил мне сесть. Я выбрал стул и сел. Пусть вас не удивляет, что я не бухнулся на первый попавшийся. Для того чтобы это объяснить, нужно знать психологию нашего шефа. Последнее время он увлекся разными умными книжками по психологии. И теперь считал, что по одним только жестам и мимике может сказать о человеке буквально все. Ну, скажем, если посетитель кладет ладони на колени, значит, он о чем-то умалчивает, если складывает руки на груди, значит, пытается защититься… Я бы добавил: если у него уверенное выражение лица, дорогой перстень на пальце, а приехал он на «мерседесе», значит, у него много денег и упускать такого никак нельзя… Короче говоря, теперь Генрих Афанасьевич все время следил не только за посетителями, но и за сотрудниками вверенного ему учреждения. Все это давно заметили, прочитали книжку «Азбука телодвижений» и вовсю пытались произвести своими жестами самое благоприятное впечатление на Розанова. А тот, бедный, никак нарадоваться не мог, какие у него служат трудолюбивые, энергичные и исполнительные коллеги-адвокаты.

Итак, я выбрал стул, чтобы Генриху Афанасьевичу было удобно наблюдать за моими телодвижениями, сел на край сиденья, принял независимую позу, одной рукой теребя ручку, а другой сжимая папку. По моему замыслу, эта поза должна была обозначать спокойную уверенность вкупе с тревогой по поводу незначительных проблем и энергичной готовностью к действию.

Судя по всему, беглый взгляд, который Генрих Афанасьевич бросил на меня, вполне его удовлетворил.

– Ну что, Гордеев? Как успехи?

Я пожал плечами:

– Похвастаться не могу. Сегодняшний процесс закончился… ну не совсем так, как бы мне хотелось.

– А что такое?

– Моему подзащитному, это Тепцов, который магазин ограбил…

Розанов кивнул, хотя я могу поставить ящик пива, что никакого Тепцова он не помнит.

– Ну вот, ему дали на два года больше, чем его подельникам – другим подсудимым. Но он сам виноват. Колоться надо, а он уперся рогом – и ни в какую.

– Да, бывает, – промямлил Генрих Афанасьевич. – Но ты, я вижу, бодрость духа не теряешь?

– Да нет… Вот только проблемка одна у меня, Генрих Афанасьевич…

– Какая? – насторожился Розанов.

– Машина сломалась. Карбюратор полетел.

– Ц-ц-ц, – поцокал языком Розанов.

– А зарплату все задерживают, – заключил я.

– Да, задерживают. И что же ты от меня хочешь?

– Нельзя ли мне, Генрих Афанасьевич, некую сумму получить? На ремонт машины?

Розанов покачал головой:

– Ты же знаешь, Юра, касса пуста. Отпуска, расходы всякие, туда-сюда… Откуда я тебе денег возьму?

Я пожал плечами:

– Ну тогда я, пожалуй, тоже в отпуск уйду. Отпускные-то вы мне обязаны заплатить.

Я знал, что Розанов не пойдет на такой вариант. В консультации и так оставалось всего два или три работающих адвоката. Не может же он вообще закрыть контору на летние месяцы.

– Ну нет, Гордеев, в отпуск я тебя не отпущу.

– Почему? – недоуменно поинтересовался я. – По трудовому законодательству имею полное право.

– Ты, того… – Генрих Афанасьевич поискал аргумент, но не нашел ничего лучше, как сказать: – Молодой еще. И работаешь у нас всего пару лет.

– Интересно, – вежливо улыбнулся я, – значит, у нас в консультации существует что-то типа дедовщины? Старослужащие имеют право отдыхать в летние месяцы, а новички – только в зимнюю стужу? Вот в президиуме городской коллегии адвокатов удивятся…

Розанов запыхтел как паровоз. Было видно, что он потихоньку созревает. В моем воображении все более явственно появлялась картина: я на берегу Химкинского водохранилища… Красота!

– Ну ладно, – произнес наконец Розанов, – выпишем мы тебе немного денег.

Победная улыбка появилась было на моем лице, когда Генрих Афанасьевич все испортил. Он сказал:

– Но только одно условие. Ты возьмешь одно дело…

Ну вот… Удружил.

– Но, Генрих Афанасьевич! – взмолился я.

– Никаких «но»! У меня людей нет. Простенькое дело. По назначению, в порядке статьи 49 Уголовно-процессуального кодекса. Разберись с ним и езжай куда хочешь. Вот видишь – письмо прокуратуры, просят прислать адвоката по делу об умышленном убийстве.

Он протянул мне пару листов бумаги в прозрачной папке и принял позу, которая недвусмысленно означала: «аудиенция закончена».

– Но тогда, – выпалил я, – чтобы и на накладные расходы хватило. Как вы понимаете, без машины я тоже не могу.

Розанов вздохнул:

– Ну ладно, Гордеев. Выпишем тебе деньжат. Только смотри. Дело хоть и простое, но очень важное. Все-таки статья 105 пункт 3 Уголовного кодекса…

– Умышленное убийство из корыстных побуждений? – напряг я память.

– Вот-вот, – одобрительно кивнул Генрих Розанов.

Так я и знал!

– А что за дело? – Я поднял правую бровь, что означало крайнюю заинтересованность.

– Сходи к следователю, посмотри материалы дела. Ты же должен присутствовать при предъявлении обвинения.

Какая потрясающая заботливость. Голос Розанова приобрел явно отеческие интонации. Неспроста это… Гордеев, кажется, тебя поймали на тобой же приготовленную наживку.

– А что за дело-то?

– Да так, пустяки, – Розанов как-то странно улыбнулся. – Ты телевизор-то смотришь?

– Смотрю…

– Небось «Угадай мелодию»?

– Бывает, а что?

– Слышал, что с Суреном Осепьяном случилось?

Знакомое имя… Кажется, в школе, на уроках истории…

– Да-да! Вспомнил. Был такой бакинский комиссар. Ну из тех, которых было двадцать шесть. Его расстреляли.

Розанов как-то странно поглядел на меня.

– Расстреляли – не то слово. Просто застрелили. И никакой он не бакинский комиссар.

– А кто?

– Заместитель председателя Спецстроя, вот кто.

Ну я же говорил. И зачем мне это на голову?

– В убийстве подозревается его любовница. Вот ее-то ты и будешь защищать. Дело почти доказанное. Везет Мосгорпрокуратуре. Тебе там делать почти нечего. Дави на смягчающие обстоятельства. Понятно?

Как не понять?

– Кем доказанное? – иронически поинтересовался я.

Розанов молча поднял глаза к давно не штукатуренному потолку, что должно было указывать на какие-то высшие силы, решившие для себя исход этого дела. Честно говоря, это мне совсем не понравилось.

– Но позвольте, вы же сказали, что дело простенькое.

– А оно и есть простое. Защищать ее – нечего делать. Обвинение доказано. Просто формально поприсутствуешь, и все дела.

Он выразительно подмигнул.

Что мне оставалось делать? Конечно, я бы мог пойти на принцип и отказаться. Но тогда плакал мой гипотетический отдых. И «жигуленку» пришлось бы стоять в чужом дворе до осенних дождей.

Розанов между тем написал записку нашему бухгалтеру и выразительно поднял ручку, чтобы ее подписать, одновременно глядя на меня. К сожалению, суммы, которую он указал, мне видно не было.

– Ну ладно, Генрих Афанасьевич, – наконец вздохнул я, – согласен.

– Вот и славненько, – проговорил Розанов, подписывая записку и вызывая бухгалтера, – в добрый путь. Если что – заходи, не стесняйся.

Надо сказать, Розанов не пожадничал. В кассе мне выдали изрядную сумму. Моих же, надо сказать, денег. Не к добру все это, помяните мое слово…

2

Километрах в десяти от древнего русского города Тверь, над кольцевой развилкой, возвышался автомобильный мост. На обочине моста, неприметно для проезжающих внизу водителей, стояла патрульная машина ГАИ. Перегнувшись через полосатые черно-белые перила, младший сержант дорожной милиции наставлял на ни о чем не подозревающих автомобилистов датчик, указывающий превышение скорости, и передавал по рации сидящим в засаде коллегам, машину с каким номером следует остановить. Капитан Бирюков устраивал такие засады постоянно. Добычу делили честно – согласно субординации. Любимым местом для засады служил разросшийся березнячок в полутора километрах от кольцевой. Там-то и поджидала зазевавшегося водителя неприятная встреча с представителями дорожной власти.

Смена капитана Бирюкова заканчивалась в семь вечера. Сдав дежурство, он не остался в отделении посидеть с товарищами, как принято после получки, а сразу отправился домой. На даче поспевала первая клубника, и он с женой собирался поехать с ночевкой на свой участок, чтобы с утречка собрать самую лучшую ягоду и отвезти на рынок. Вечером, думал Бирюков, с соседями можно будет и за жизнь покалякать, и пропустить рюмку-другую, а на службе – нечего распускаться.

Супруга капитана Бирюкова готовила на кухне кислые щи из прошлогодней квашеной капусты и смотрела по телевизору «Улицы разбитых фонарей». Бирюков брезгливо поморщился, еще на лестнице учуяв кислый капустный запах. Ну почему так выходит, что и зимой, и летом приходится есть одни соленья? Что, трудно жене сварить те же щи из свежей капусты? Вкалываешь, вкалываешь как конь, вертишься как балерина на сцене, обрабатываешь на даче шесть соток, да еще десять соток, взятые под картошку, а хоть бы раз летом со своей грядки свежий огурец позволили съесть! Нет, все лучшее на рынок, а что остается для себя, то супруга пускает на засолку.

Услышав шум в прихожей, жена выглянула из кухни.

– А, притянулся, – неласковым голосом приветствовала она мужа.

Подошла в грязном фартуке, с ножом и картофелиной в руке, привычным жестом обнюхала физиономию Бирюкова – не пахнет ли от него спиртным.

– На вот, спрячь в семейный банк, – протягивая жене мятые российские купюры и пару однодолларовых бумажек, сказал с наигранной веселостью Бирюков. – Заработал сегодня.

Супруга без улыбки забрала деньги, деловито пересчитала и унесла в спальню.

– Есть что поесть?

– За водой сперва сходи, – ответила из спальни жена, скрипя дверцами зеркального шифоньера. – Опять, сволочи, воду отключили, даже посуду помыть нечем.

Схватив на кухне горбушку черного хлеба и десятилитровый металлический бак, Бирюков пустился в обратный путь. Метрах в пятистах от их дома, посреди пустыря, стояла общественная колонка, куда жители близлежащих пятиэтажек стекались со своими ведрами, канистрами и бидонами. Тропинка проходила через гаражный кооператив. Проходя мимо металлической двери своего гаража, Бирюков всегда ежился от одного и того же неприятного воспоминания: этой зимой жена застукала его в гараже с разведенной соседкой… Что последовало после этого, лучше было не вспоминать.

Принеся воды, он получил от жены керамическую тарелку густых обжигающих щей, в которых плавали сверху желтые кольца лука, жаренного на прогорклом сливочном масле. Жена работала диетсестрой в больнице, поэтому морозильник всегда был забит двух-трехкилограммовыми поленьями сливочного масла. Несмотря на то что все в доме готовилось на сливочном масле, оно не успевало расходоваться и покрывалось зеленоватой плесенью прямо в холодильнике, но и тогда не выбрасывалось, а шло на приготовление поджарок. От этого вся еда неприятно попахивала.

– Опять накурился, – поведя носом, скривилась супруга. – Помирать будешь от рака, не жди, что я за тобой горшки стану выносить.

Бирюков ничего не ответил.

– Переключи, чего всякую ерунду смотришь! – помолчав, снова начала жена. – И так голова трещит.

– Оставь новости, – попросил он, но жена выхватила пульт и нажала на другую кнопку.

По другому каналу шла развлекательная программа, яркая и шумная. Там пели, плясали и гремели на барабанах до зеленых чертиков в глазах.

Бирюков молча взял пульт, переключил снова на новости. Жена чуть не поперхнулась от ярости.

– Что ты делаешь? Дай спокойно телевизор посмотреть! Первый раз за день присела! Быстро переключи.

Вместо ответа он только усилил звук.

– У, сволочь! – Жена замахнулась и треснула Бирюкова по лбу горячим половником, которым помешивала в кастрюле щи. – Кобелина вонючий! Делай, что я говорю, или выметайся к своей крашеной суке.

Завязалась короткая потасовка, в результате которой супруга все-таки овладела пультом и переключила телевизор на другой канал. Тогда Бирюков поднялся, подошел к телевизору, переключил кнопки на самом корпусе и, спиной загородив экран, отнял таким образом у жены возможность переключать каналы на расстоянии.

В пылу семейного скандала ни он, ни она не расслышали начало криминального репортажа. Знакомые слова, произнесенные комментаторшей вечернего выпуска новостей, ничем не выделялись из общей массы подобных репортажей: «Найден убитым в своем доме…», «Местные милицейские чины были подняты по тревоге…», «Генпрокуратура взяла дело под свой контроль…», «Задержан возможный подозреваемый по этому громкому уголовному делу, обещающему встать в один ряд с делами об убийстве Галины Старовойтовой и генерала Рохлина…»

– Заткнись, дура! – вдруг страшным голосом проревел Бирюков, всем корпусом придвигаясь к экрану телевизора и увеличивая громкость.

– Сам заткнись! – бойко выкрикнула в ответ супруга и осеклась, увидев вдруг на экране телевизора свою дочь Лену, которую омоновцы в бронежилетах, с автоматами, усаживали в белый милицейский «форд» с красно-синими мигалками.

– На этом наш выпуск новостей заканчивается, о развитии событий вы узнаете из нашего следующего выпуска, а вас ждут еще новости спорта и погоды, – мило улыбнувшись на прощание, протараторила симпатичная комментаторша, и на фоне веселой музыки на экране возникла навязшая в зубах реклама прокладок с крылышками, которые то и дело поливали какой-то голубой жидкостью.

Супруги Бирюковы так и стояли, замерев и уставившись в экран, где неутомимая учителка Эмма в белых штанах в облипку лезла перед всем классом на дерево. «Хоть бы ты этим самым местом на сук напоролась, дура», – говорила обычно в этот момент супруга Бирюкова. Но на этот раз она промолчала.

– Ой, Господи! – первой опомнилась Бирюкова.

Она вытерла фартуком бисеринки пота, выступившие на носу, и медленно опустилась на табуретку.

– Ты видел? А?

Капитан сделал руками несколько неопределенных движений в воздухе.

– Да не молчи как пень, когда тебя спрашивают!

– За тобой разве что услышишь, – огрызнулся муж. – Трещишь как сорока.

Жена не отреагировала на оскорбление. Дрожащей рукой она протянула пульт:

– На, Саша, переключи на другую программу, может, еще где новости идут? Ох, Господи, ты понял хоть, что там случилось? Убили кого-то? А Ленка наша тут при чем? А может, это и не она была, а так, похожа…

– Ага, и фамилия – простое совпадение, – нажимая по очереди на все кнопки, подколол жену Бирюков. – Сказали же, подозреваемая Елена Бирюкова.

– Ой, Господи! – тихо завыла супруга. – И что теперь с ней будет-то, Саша? Куда она влезла-то, а? Ой, чувствовало мое сердце, я сегодня всю ночь не могла уснуть, все про Ленку думала…

– Да хватит выть! Спать она не могла… Как трактор храпит каждую ночь.

– Скотина ты бесчувственная! – воя, сообщила мужу Бирюкова.

Скорее всего, этот разговор вскоре снова перерос бы в перепалку, если бы его не прервал выпуск новостей на другом канале. Супруги прильнули к экрану и затаили дыхание.

Диктор сразу перешел к криминальным новостям. Скороговоркой он сообщил, что в своем доме, стоящем на такой-то улице (название улицы промелькнуло мимо сознания Бирюковых), вчера ночью был застрелен такой-то важный государственный чиновник (должность покойного заместителя председателя Спецстроя Сурена Осепьяна тоже не врезалась супругам в память). Они ожидали услышать главное и услышали: подозреваемая в убийстве Елена Бирюкова, знакомая бывшего заместителя председателя Спецстроя, была временно задержана сотрудниками милиции, хотя никаких обвинений ей пока не было предъявлено.

– Как нам стало известно из показаний немногочисленных свидетелей, – ровным, равнодушным голосом продолжал говорить диктор, – в ту ночь в доме Осепьяна не было слышно никакого выстрела. Хотя результаты экспертизы станут известны лишь через несколько дней, по некоторым данным, орудием убийства послужил личный пистолет Осепьяна, который хранился в его комнате в ящике письменного стола. Остается лишь выяснить, каким образом произошел роковой выстрел.

– Ох, Господи, да что Ленка делала в том доме? – прошептала вслух Бирюкова, но муж цыкнул на нее, и она умолкла.

Передавали интервью с каким-то милицейским чином в штатском, который коротко и неприветливо отвечал на вопросы журналиста фразами типа: «Выясним», «Когда станет известно…», «Не мешайте работе следствия…»

Весь вечер Бирюковы провели перед телевизором. Не поехали на дачу, не отвечали на телефонные звонки. В перерывах между выпусками новостей шепотом обсуждали случившееся, то переругиваясь, то успокаиваясь. К ночи криминальные репортажи изобиловали все новыми подробностями, но о самом главном – о роли их Лены во всей этой истории – говорилось слишком невнятно и туманно, словно журналисты сами не знали толком, кто такая Лена и что делала она в доме убитого. В одном репортаже ее называли знакомой, в другом – дальней родственницей Осепьяна, временно жившей в его доме, но в то же время другие родственники покойного при приближении камеры отмахивались от журналистов, закрывали объектив руками.

– Скажите, пожалуйста, кем приходилась подозреваемая убитому? – спрашивал журналист в одном репортаже, поспевая за какой-то толстой женщиной, одетой в черное, шедшей через двор к машине.

– Не знаю. Я вообще ее не знаю, – испуганно отвечала женщина, спеша укрыться за тонированными стеклами автомобиля.

– Но говорят, она жила здесь? – не отставал от нее журналист.

– Нет, она здесь никогда не жила.

Охранник оттеснил журналиста от машины. Женщина уселась на заднее сиденье, и черная блестящая иномарка тронулась с места.

…Глубокой ночью, когда все программы закончились, супруги Бирюковы выключили телевизор.

– Что делать-то… Что делать, Саша? – тихонько подвывала Бирюкова.

Капитан Бирюков нахмурил брови, одернул на себе драную и застиранную олимпийку, в которую облачался, придя домой, встал и решительно произнес:

– Надо ехать.

Скорый поезд Санкт-Петербург – Москва останавливался в Твери в половине второго ночи и стоял ровно три минуты. Бирюков решил не брать билет. Он подошел к проводнице, дал ей деньги, и девушка впустила его в пустое холодное купе.

Выбравшись из дома, он ощущал полузабытое тревожно-приятное чувство свободы. Хотелось вытворить что-нибудь эдакое. Например, познакомиться с молоденькой проводницей. А там, может, и…

– Когда прибываем в столицу?

– В половине пятого.

– Эх, жаль, метро еще закрыто будет, – залихватски подмигнул Бирюков девушке, но та не была настроена на шутки с ночным пассажиром.

Да, подумал Бирюков, будь на ее месте бабенка лет за тридцать, она бы оценила его авансы, а эта девчонка совсем соплячка, еще не понимает ничего… Летом в поездах всегда одни пигалицы работают, студентки… Их сразу видно.

– А чайку мне, красавица, не принесешь?

– Вода уже остыла.

Бирюков, не очень-то опечаленный, задвинул дверь своего купе, закинул на багажную полку несвежий пыльный тюфяк, уселся на дерматиновую обивку нижней полки и достал из сумки бутылку пива «Афанасий», купленную загодя в привокзальном киоске.

Как только поезд тронулся с места, капитан открыл бутылку и сделал первый глоток. Тепловатая жидкость неприятно обволокла полость рта. Однако капитан был наверху блаженства. Жена осталась где-то там, далеко, со своим бесконечным прогорклым маслом и прошлогодней капустой. А он ехал навстречу неизвестности, да еще абсолютно беспрепятственно пил пиво. Это было здорово.

Поезд набирал ход. Скоро он несся во всю мощь, и за окном плыл торжественный ночной пейзаж, освещенный круглой луной.

Бирюков, хоть и отправлялся в Москву по важному и, если подумать, довольно неприятному делу (дочь арестована по обвинению в убийстве! Не шутка!), тем не менее чувствовал в себе прилив сил и бодрости – как всегда, когда ему удавалось вырваться из дома. Дорога, поезд, новые люди – все это воскрешало забытые ощущения далекой юности, ощущение свободы и романтики. Студенческие поездки летом в стройотряды на целину, потом – семейные поездки с женой в отпуск на Кавказ, в Гагру… Они недавно были женаты и еще любили друг друга. А потом – поездки с дочкой Леной на юг, по путевке. Лена в детстве постоянно болела бронхитами, и летом ее старались отправить к теплому морю, в Крым или в Краснодарский край…

Бирюков вспомнил одну шикарную блондинку, с которой завертел роман во время одной такой поездки с дочкой в Анапу. Лене было тогда лет пять или шесть, в школу еще не ходила. Он покупал ей мороженое, оставлял на игровой площадке санатория смотреть представление детского кукольного театра, а сам с дамой поднимался в ее номер, расположенный в соседнем корпусе. Ух, какая страстная была дамочка! Между прочим, официантка из вагона-ресторана. Рассказывала, что по тысяче рублей выручала в сезон, доставляя своим поездом Керчь – Ленинград перекупщикам ящики с первыми персиками, вишней и черешней. Вся золотом была увешана с головы до пят. Горячая дамочка, что и говорить.

Допив пиво и посмотрев на часы, Бирюков затосковал. Сначала он просто поднялся, чтобы размяться, но ноги сами понесли его к выходу. Он закинул под нижнюю полку свою спортивную сумку с вещами и банками со всякой снедью, спешно собранной супругой ему в дорогу, взял с собой кошелек и побрел к тамбуру. Там покурил, глядя в окно и скучая, бросил окурок и перешел в соседний вагон. Он думал, что где-нибудь в этом поезде должен быть, по идее, вагон-ресторан. Может, там окажется что-то повеселее?

Ресторан действительно нашелся. В эту ночную пору работал только бар, освещенный тусклым светом лампы под гофрированным красным абажуром. Перед стойкой бара сидела компания. Когда Бирюков вошел, все невольно замолчали и посмотрели в его сторону. Он смутился, но виду не показал.

– Добрый вечер! Или уже доброе утро? Что тут у нас есть хорошенького? Пиво есть?

– Нет пива, – покачала головой барменша, девица лет двадцати пяти с бледным от слоя пудры лицом и черными стрелками вокруг глаз.

– А что есть?

– Все, что на витрине: напитки, сигареты, чипсы…

Компания искоса наблюдала за Бирюковым. Капитан, весело постукивая пальцами по стойке бара, сделал вид, будто внимательно изучает содержимое витрины. На самом деле его сильнее заинтересовала девушка с прямыми светлыми волосами, рассыпанными по обнаженным плечам, сидящая рядом с ним, закинув ногу на ногу.

– Дайте тогда пачку сигарет и одну банку джин-тоника.

Барменша лениво потянулась к ящику под стойкой.

– Сколько с меня?

– Пятьдесят.

Бирюков с неприятным чувством потянулся за кошельком. Те же сигареты и джин с тоником он мог бы купить в привокзальном киоске за половину этой суммы, но не отступать же!

Он лихо бросил барменше новую купюру, взял сигареты, банку с коктейлем и двинул обратно. В принципе ему хотелось бы остаться, поболтать с девицами, но их кавалеры, кажется, не проявляли никакого дружелюбия к ночному визитеру. Они так и сверлили Бирюкова глазами, пока тот стоял рядом.

Но стоило ему выйти из ресторана и затормозить в тамбуре, распечатывая новую пачку фирменных сигарет (дома-то он из экономии курил сигареты без фильтра), как следом за ним из ресторана вышла та самая девушка со светлыми волосами, извинилась и попросила сигарету. Бирюков, обычно даже на работе из принципа никому не одалживавший сигарет, с радостью протянул ей пачку.

– Мама курить разрешает? – чтобы завязать разговор, с деланной строгостью спросил он.

Девушка грустно посмотрела на него:

– У меня нет мамы.

– А где же она?

– Умерла.

– С отцом живешь? – сочувственно поинтересовался Бирюков.

– С бабушкой. А вы в Москву едете? Всей семьей по магазинам?

– Нет, я по делам. Командировка. Я в одной фирме работаю, вместе с другом, открыли на паях свое дело, купи-продай, вот приходится мотаться…

Бирюков долго и подробно рассказывал девушке о несуществующей фирме и несуществующем друге, а она внимательно его слушала, глядя ему в рот. Зачем ему было привирать? Он и сам не смог бы объяснить, но так делал всегда, представляясь дамам то следователем КГБ, то летчиком-испытателем…

– А ты куда едешь?

– Я поступать хочу. В институт… Еду узнать, когда прием, какие экзамены.

– Только школу закончила?

– Нет, я в том году закончила, я работала один год в столовой поваром. Кулинарные курсы закончила.

Девушка нравилась Бирюкову все больше – такая чистенькая, милая, откровенная. Они еще немного покурили, стоя в тамбуре.

– Извините, у вас с собой не найдется бутерброда? – глядя на него полными невинности глазами, спросила вдруг девушка. – Я такая голодная, а ехать еще долго.

– Конечно! Идем со мной!

Бирюков даже обрадовался. Сам бы он ни за что не осмелился предложить ей пойти с ним в его купе.

– А что же кавалеры? – на всякий случай поинтересовался он. – Не будут обижаться, что ты их оставила?

– Да ну! Какие они кавалеры! – пренебрежительно отмахнулась девушка. – Я их даже не знаю. Так, пообщались.

Они шли по спящему вагону. Поезд трясло, раскачивало, и девушка время от времени прижималась к Бирюкову. Он поддерживал ее за локоть.

Войдя в купе, Бирюков снял с багажной полки полиэтиленовый мешок с героями «Санта-Барбары» – любимый пакет жены, который она жалела брать в магазин или на рынок, а ходила с ним «в люди» – например, за пенсией. Теперь она пожертвовала его мужу. В мешке лежали бутерброды с вареной колбасой, вареные яйца, печенье и компот из малины в пластиковой бутылке от кока-колы. Все это Бирюков разложил на столике перед девушкой.

– Тебя как зовут?

– Катя. А вас?

– Александр.

– А отчество?

– Можно без отчества.

В купе заглянула проводница. Хмуро смерила взглядом Бирюкова и его спутницу.

– Чай будете?

– Два стакана, – заказал Бирюков.

– Ой, мне не надо, – с набитым ртом поспешила вмешаться девушка. – У меня денег совсем нет.

– Да ладно, мелочь какая, я заплачу, – расщедрился Бирюков.

– Так сколько нести? – нетерпеливо перебила проводница. – Два? Один?

– Два, – утвердительно кивнул Бирюков. – Раз чай стали разносить, значит, скоро и Москва. Ты там у родственников остановишься или у знакомых?

– У знакомых.

– А в какой институт поступать хочешь?

– В юридический.

– Молодец. У меня дочка юридический закончила, – начал было Бирюков, но вовремя остановился.

Нет, о дочке с ней лучше не говорить.

– Будешь ножку Буша есть? Вареная.

Девушка кивнула, следя голодными глазами, как Бирюков ловко разломал пополам окорочок.

– Знаешь анекдот про двух цыплят, импортного и советского? – протягивая девушке кусок окорочка на ломтике белого хлеба, спросил Бирюков. – Лежат на витрине два цыпленка, импортный толстый, жирный, а наш синий, жилистый. Импортный смотрит на нашего и говорит: «Что ж тебя, брат, совсем не кормили?» А наш выпятился гордо: «Зато я умер своей смертью!»

Девушка снисходительно усмехнулась.

Проводница принесла чай. Пока Бирюков помешивал в своем стакане сахар, его соседка с жадностью выпила свой.

– Хочешь еще?

– Только если вы тоже будете, – виновато улыбнувшись, сказала она.

– Буду.

– Давайте, я схожу, – предложила Катя.

Взяв пустые стаканы со стола, она вышла в коридор вагона. Вернулась через несколько минут, дребезжа подстаканниками и боясь расплескать горячий чай. Один стакан подала Бирюкову, другой поставила на столик напротив своего места, но сразу пить не стала, а грызла печенье и смотрела в окно.

Уже давно рассвело. Небо на горизонте подернулось пурпурной дымкой. Скоро обещало взойти солнце. По лугам низко стелился плотный, как дым, седой туман.

– Денек сегодня будет жаркий, – стараясь привлечь внимание своей спутницы, сказал Бирюков, кивая за окно. – Вон небо какое.

Девушка равнодушно кивнула, не поворачивая головы.

– Да… Знаешь анекдот, как еврей едет в поезде? – снова нарушил молчание Бирюков.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Едет еврей в поезде. В одном купе с ним едет молодой парень. Ложатся они спать. Еврей снимает свои красивые золотые часы и прячет под подушку. Парень видит, что у того есть часы, и спрашивает: «Скажите, пожалуйста, который час?» Но еврей ничего ему не говорит, отворачивается и засыпает. Утром приезжают они в Одессу. Еврей надевает свои часы и говорит: «Сейчас десять утра». Парень удивился: «Я же вчера у вас спрашивал, почему вы вчера не сказали?» – «А! Если бы я вчера сказал, сколько время, вы бы спросили, куда я еду. Я бы сказал, что в Одессу. Вы бы сказали, что тоже в Одессу и что вам там негде переночевать. Я, как добрый человек, вынужден был бы пригласить вас к себе домой, а у меня молодая красивая дочь, вы бы ее обязательно соблазнили, и мне пришлось бы согласиться выдать ее за вас замуж…» – «Ну и что?» – «Как что? А зачем мне зять без часов?»

Рассказав анекдот, Бирюков весело рассмеялся. Девушка тоже усмехнулась.

– Ну теперь ты расскажи что-нибудь, а то все я да я.

– Я никаких хороших анекдотов не помню, – ответила она, пожимая плечами.

Размешав хорошенько сахар в своем стакане, Бирюков сделал несколько больших глотков.

После джина с тоником во рту ощущался горьковатый привкус. Даже сладкий чай не мог его перебить. Подумав, какую импортную гадость приходится пить русскому человеку, Бирюков морщась, без охоты допил чай, лишь бы не выбрасывать зря деньги.

– А, вспомнила анекдот, – тряхнув светлой челкой, сказала Катя. – Возвращается дочка под утро с дискотеки. Отец с ремнем караулит ее в прихожей. «Где ты шаталась всю ночь?» – «Папа! Меня изнасиловали!» – «Это дело на две минуты! Где ты шаталась всю ночь?»

Бирюков попытался рассмеяться, но губы его странно онемели и не растягивались в улыбку.

– Несмешной анекдот, – согласилась Катя. – Я не умею смешно рассказывать.

Бирюков хотел ответить, что она рассказывает хорошо, но вместо этого напряженно сглотнул несколько раз. В горле появилась странная сухость, так что язык приклеивался к нёбу. Бирюков потянулся к бутылке с компотом, чтобы промочить горло, но рука задрожала, и бутылка из-под кока-колы упала со стола и покатилась по полу купе. Бирюков наклонился, чтобы поднять ее. В голове у него зашумело, перед глазами замелькали черные круги, а под сердце подкатила горячая волна. Руки и ноги окаменели, налились свинцовой тяжестью.

– Что за черт?

Он попытался встать, но ноги не слушались. Его большое, грузное тело беспомощно съехало по мягкой дерматиновой спинке над полкой и повалилось на бок.

– Катя, мне плохо, позови кого-нибудь, – хотел произнести Бирюков, но язык не шевелился.

Вместо членораздельной речи он издал невнятное мычание. Катя, повернувшись, внимательно смотрела на него, не шевелясь. Самое странное, что голова Бирюкова продолжала мыслить четко и ясно, но тело перестало его слушаться, как у пьяного.

Вместо того чтобы всполошиться и позвать на помощь проводницу, Катя встала, подошла к двери купе и заперла ее на задвижку. Когда она обернулась, Бирюков невольно испугался – так переменилось ее лицо. Вместо милой девушки на него смотрела хищная тварь. Толкнув его, Катя повалила Бирюкова на полку и принялась деловито обшаривать его карманы. Сняла часы, обручальное кольцо, вытащила кошелек и бумажник с паспортом и водительскими правами.

«Вот же стерва малолетняя! – думал про себя Бирюков, порываясь вскочить или хотя бы отпихнуть воровку. – Это она мне подмешала чего-то в чай».

Ручка купе дернулась. Затем в дверь сильно постучали:

– Стаканы сдавайте. Через десять минут прибываем.

Катя замерла на месте.

– Сейчас, минутку! Я вам сама занесу! – крикнула она через дверь.

Проводница, недовольно бормоча, удалилась.

Катя пошарила по всему купе, но больше ничего ценного не нашла. Сумка, где лежали все деньги, выданные Бирюкову супругой на поездку в столицу, была засунута в багажное отделение. Катя попыталась приподнять полку вместе с Бирюковым, но у нее ничего не вышло. В это время в дверь купе снова настойчиво забарабанила проводница.

– Москва! Сдавайте стаканы.

– Сейчас-сейчас!

Пнув Бирюкова на прощание коленом в пах, Катя шепотом обложила его трехэтажным матерным ругательством, отперла дверь и выскочила из купе, чуть не сбив с ног удивленную проводницу.

Испуганно косясь на распростертого на полке Бирюкова, проводница быстро вошла в купе, сгребла со стола стаканы и вышла, бормоча себе под нос, что, мол, устраивают тут публичный дом, ни стыда ни совести… Через некоторое время поезд замедлил ход, дернулся несколько раз всем составом, заскрипел, заскрежетал и остановился. Бирюков слышал, как мимо него по коридору, оживленно болтая, пробираются в тамбур остальные пассажиры. Он несколько раз пытался закричать, но не мог, попытался подняться, но вместо этого скатился с полки на пол.

…Команда бомжей под предводительством Васи – высокого и очень смуглого кучерявого мужика в драном пальто – обыскивала загнанный на запасные пути состав, подбирая по мусорным бакам пустые бутылки, банки и выброшенную пассажирами снедь в целлофановых кульках и пакетах. Кто-то из пассажиров забыл в купе часы – их тут же отдали Васе вместе с почти неначатой палкой чуть приплесневевшей варено-копченой колбасы.

– Ой, ты, итить твою мать! – воскликнул один из Васиных подначальных, открыв дверь очередного купе и удивленно застыв на пороге. – Тьфу, напугал! Я уж думал, ты покойник! – сказал он, обращаясь к Бирюкову и весело скаля беззубый рот. – Эй, помогите, тут мужик на земле валяется, пособите поднять его, итить твою налево…

Бирюкова подхватили и помогли сесть на нижнюю полку.

– Что там с ним? – заглянула в купе чумазая и беззубая, как ведьма из детских фильмов, баба в болоньевом мужском плаще, с мешками пустых бутылок в обеих руках.

– Загнулся чегой-то мужик. Эй, слышь, ты! – тормошил бомж Бирюкова. – Может, попить дать? Мань, дай ему попить.

Бирюков почувствовал у своего рта стеклянное горлышко бутылки и, собравшись с силами, замычал, отрицательно качая головой.

– Не хочет.

– На улицу помогите… выйти на улицу, – с трудом проговорил Бирюков.

– На улицу хочет выйти, – перевел сердобольный бомж. – Что, выведем?

Бирюкова подхватили под руки и поволокли в коридор. Он снова замычал и забрыкался.

– Ну что еще?

– Сумка…

– Кто сука? – грозно поднял мохнатую бровь бомж.

– Сум-ка… Там!

– Ну, мужик, ты так говоришь, что ни хрена не поймешь.

– Сумка у него под лавкой, просит, чтоб достали, – догадалась бомжиха.

– А! Так бы и сказал, а то ни хрена не понятно.

Бирюков, увидев, что его сумка цела и невредима, позволил бомжам вынести себя на пути. Высаживая его из вагона, бомжи слегка не рассчитали свои силы и уронили Бирюкова на гравиевую насыпь, но в остальном обошлось без ущерба.

– Сиди, сиди, проветришься немного, полегчает, – сказал Вася, помогая Бирюкову сесть на бетонную платформу опоры электромачты. – Ты тут отдохни, а то попрешься через путя с такой головой и враз под поезд попадешь. Чик, и пополам! Дай, что ли, за помощь чирик, на поправку здоровья.

Бирюков замедленным жестом сунул руку в задний карман брюк, но вспомнил, что кошелек украли. Раскачиваясь и постанывая, он тогда расстегнул сумку, вытащил завернутую в газету бутылку тверской водки «Никитин», приготовленную для московского шурина, и подал ее Васе. Бомж с уважением принял подношение, помог Бирюкову застегнуть сумку, поправил ее еще так, чтобы она, не дай бог, не упала и не скатилась на рельсы, и повел свою команду дальше вдоль пустых составов, оставив Бирюкова сидеть на бетонной платформе мачты среди островка чахлой растительности, пропахшей мазутом и соляркой.

Брат жены проживал с женой и двумя детьми в тесной двухкомнатной квартире в Медведкове. Он работал шофером в частном магазине, привозил продукты с оптового рынка, разгружал, словом, был на подхвате. Домой приходил поздно, а уезжал рано. Бирюкова на квартире встретила жена шурина – Анюта. Приезду родственника она не слишком обрадовалась, но что делать?

Проведя Бирюкова на кухню и собрав на стол, Анюта с пристальным недоверием рассматривала подозрительный синяк на физиономии тверского гостя, слушая его рассказ и качая головой. Она и верила, и не верила его рассказу про то, как в поезде на него напали двое кавказцев, избили и ограбили.

– Ладно, на вот, переоденься, – со вздохом сказала она, протягивая Бирюкову новые спортивные штаны мужа, а его пропахшие мазутом брюки забрала в стирку. – Илья сейчас на работе. Детей я в лагерь отправила, так что дома сейчас никого. Я тоже в город хотела поехать. Ты сейчас что собираешься делать? Может, отдохнешь с дороги, телевизор посмотришь или сразу по делам пойдешь?

Бирюков не стал рассказывать Анюте о настоящей причине своего внезапного визита в столицу. Сказал, что приехал по работе, но ни про Лену, ни про убийство Осепьяна говорить не стал.

Еще чего! Может, Ленку через пару дней отпустят, а они на весь свет растреплют, что дочку арестовали? Нет, тут надо действовать по-хитрому. Он и с женой так договорился: рот на замок, и «ничего не знаю, ничего не видел». Жена должна была сегодня с утра позвонить Бирюкову на службу и предупредить, что муж просил оформить отпуск за свой счет, потому что ему пришлось срочно уехать на похороны. После этого жена должна запереть квартиру и уехать на дачу, подальше от любопытных вопросов и разговоров. Если кто и будет что-то спрашивать, то отвечать надо – ничего не знаю, мне Лена вчера звонила и сказала, что у нее все в порядке. А по телевизору – это однофамилица, такое вот совпадение. К счастью, дача у них в деревне, где никто из соседей по фамилии их не знает, там никто вопросов задавать не станет. На даче жена должна сидеть до возвращения Бирюкова.

Он надеялся вернуться в Тверь вместе с Леной, таким образом, сразу отпадут все разговоры о том, она была в доме Осепьяна или не она?..

– Нет, я с тобой в город поеду. Столько дел, что за пару дней командировки всего и не переделаешь, – ответил Бирюков.

Судя по тому, что Анюта лишних вопросов не задавала, известие о громком убийстве и аресте Лены прошло мимо них.

– А у вас что в Москве новенького? Что происходит? – на всякий случай задал наводящий вопрос Бирюков, но жена шурина пожала плечами:

– Да черт его знает, мы же на работе целыми днями. Домой пока притянемся, пока поесть приготовишь, даже телевизор посмотреть некогда.

Гостя такой ответ полностью устроил.

Откуда начинать поиски блудной дочери? Разумеется, от того дома, в котором произошло убийство. Раз по телевизору все время повторяют, что Лена была знакома с убитым, что в ночь убийства она находилась в доме, то не мешало бы для начала съездить, поговорить с родственниками покойного. Они, как надеялся Бирюков, и подскажут, что произошло той роковой ночью, по каким таким мотивам арестовали Лену, где сейчас она находится, кто ведет ее дело и все остальное.

Адрес покойного Бирюков узнал из газетных статей. В переходе метро купил целую пачку свежих московских изданий. Специально попросил продавщицу отобрать те газеты, где есть статьи про убийство заместителя председателя Спецстроя.

– Вы что, книгу про него писать собираетесь? – улыбнулась девушка, подбирая газеты.

– И еще карту Москвы покажите, – напуская на себя важности, попросил Бирюков.

Чтобы скрыть синяк под глазом, он надел солнечные очки шурина, и теперь чувствовал себя настоящим детективом.

А что, если подумать, то он может потом и написать. Книгу не книгу, а какую-нибудь большую статью в газету «Совершенно секретно» или в другую – это запросто. Еще и заплатят, пожалуй…

Нет, для этого придется признаться, что Ленка в самом деле была под арестом.

Значит, со статьей не выйдет. А жаль!

Сидя на лавочке в метро, Бирюков прочитал все газеты. Из них он узнал кое-что про самого Осепьяна, но ни слова про Лену в них не говорилось.

«Это и хорошо, – подумал он. – Никто и знать не будет, что это наша Ленка в это дело вляпалась. Эх, дуреха, и что тебя занесло в этот дом?»

Дом покойного Осепьяна стоял на улице Радужной. Номер дома указан не был, но по фотографии в газете его можно будет узнать. Затем по карте Москвы Бирюков выяснил номер отделения милиции, которое находится в том районе, и как туда добраться на метро. Встал, аккуратно сложил газеты и карту в целлофановый мешок с героями «Санта-Барбары», сел в подошедший поезд и растворился в пестрой московской толпе.

Шурин Илья только вернулся с работы, рассчитывая провести остаток вечера за столом перед телевизором, попивая холодненькое пиво и калякая с тверским родственником о семейных делах, но не успел он переступить порог квартиры, как его в прихожей встретила всполошенная супруга.

– Только что из милиции звонили, тебя спрашивали. Говорят, задержали гражданина, я так поняла, что это Саша. Надо приехать забрать.

– За что задержали?

– Я знаю?! Может, пьяный шел, может, еще что. Я спрашивала, не говорят. Ты же его родственник, так и едь за ним.

…Бирюков сидел в «обезьяннике» рядом с двумя небритыми персонами «кавказской национальности». Ошарашенного шурина он встретил радостным возгласом:

– Наконец-то! Скажи им, что я – это я, а то ведь не выпускают… Ну, блин, предупреждать надо, что у вас в Москве такие порядки! – зло выругался на улице уже освобожденный Бирюков. – Козлы поганые! Трезвого человека ни за что в клетку посадить!

– Тихо ты, не буянь, – осадил его шепотом шурин, ведя к машине.

– Удостоверения у меня при себе нет! Я что, в розыске? Что, моя физиономия у них на стенке висит – «их разыскивает милиция»? – высунувшись из машины, во все горло проорал он, проезжая мимо отделения.

– Тихо, а то еще догонят.

– Ни фига! – вырвавшись на свободу, хорохорился тверской гость. – Стой, ты куда меня везешь?

– Как куда? Ко мне домой. Саша, ты точно трезвый?

– Да не пил я ничего, не пил, у меня тут дело еще одно есть.

– Завтра сделаешь, поздно ведь уже, одиннадцатый час. Какие могут быть дела?

– Ладно, я тебе скажу, только ты никому ни-ни, даже жене. У нас тут дело такое – Ленку мою арестовали…

Бирюков вкратце рассказал родственнику про убийство Осепьяна, про арест дочери и передал суть своего неудавшегося визита к родственникам покойного. Илья остановился на обочине под разрешающим знаком, слушал и изумленно качал головой.

– М-да, ну и дела… Я слышал про это убийство, но не вникал. А тут вон оно что! Ну, брат, сочувствую.

– Я к этим сволочам по-хорошему, мол, так и так, я как отец интересуюсь, помогите. А они сразу за мной патруль вызвали. Машина подъезжает, ко мне два битюга с автоматами подбегают, мордой на капот, руки на затылок, документ, говорят, покажи. Говорю, в поезде украли у меня все документы. Я к людям знакомым поговорить пришел. А они меня и слушать не хотят, забрали в отделение, – с обидой в голосе рассказывал тверской зять. – Посадили меня в «обезьянник». Я им через решетку кричу, мол, что ж вы делаете! Я сам капитан! За что меня на улице арестовали? Вывели меня. Привели к начальнику отделения, майор там сидит такой, рожа кирпича просит. Выслушал он меня, а сам глаза в стол, на меня, сволочь, даже не смотрит. Рукой закрылся, сам пишет что-то и лениво так говорит: ты, мол, папаша, не туда обратился… И нагло так смеется, сволочь! Ты не туда обратился, мы про твою дочку ничего не знаем, она, говорит, скорее всего, на Тверской широко известна, там и спрашивай. Я не понял, говорю, у кого на Тверской спрашивать? А он отвечает: да ты выйди вечером на Тверскую и иди, а они к тебе сами подойдут. И все остальные тоже ржут, сопляки. Ну, я им тут кое-что и объяснил по-нашему, по-простому…

Илья тяжело вздохнул.

– Что ты? – подозрительно глянул на него Бирюков.

– Да не знаю, как и сказать… А ты Ленку свою давно последний раз видел?

– А что?

– Нет, скажи – давно?

– Приезжала на Новый год, неделю у нас была.

– А ты у нее в Москве был когда-нибудь?

– Пока училась, был у нее в общежитии пару раз. Картошки мать просила передать мешок, варенья, то-се. Деньжат ей подкидывал. Сам понимаешь, как сейчас на стипендию одну прожить.

– А потом? Когда она закончила учиться?

– Когда она на квартиру жить перешла, нет. Она же у хозяйки комнату снимала. Хозяйка, сказала, очень строгая, не любит, когда чужие в доме, специально Лена просила, чтобы мы не приезжали.

– А ты к этой хозяйке сегодня не заезжал?

– Нет. Да у меня и адреса ее нет. Да и зачем, чтобы она знала про Лену? А что ты хотел сказать?

Илья помялся, медля с ответом.

– Ты только не психуй, но твой майор, когда про Тверскую говорил… Знаешь, у нас на Тверской проститутки стоят.

– Ну? – не понял Бирюков.

– Ну и вот. Майор, кажется, имел в виду, что твою Ленку проститутки на Тверской хорошо знать должны.

В машине повисла пауза.

– Это что выходит? – медленно произнес Бирюков. – Он что имел в виду? Что моя Ленка – проститутка?

– Я не знаю ничего, – поспешил отмежеваться Илья. – Она нам вообще редко звонила. И не заходила. Я в ее жизнь не лез.

Бирюков тяжело двигал желваками. Он думал, что его дочь делала в ночь убийства в доме Осепьяна? Если она была… Тогда ясно. Но почему в газете писали, будто подозреваемая жила в доме?

– Ты не расстраивайся, еще ничего не известно, – старался утешить родственника Илья. – Ну даже если что-то и было… Ну и что? Теперь многие так. Жизнь вон какая.

– Ленка проституткой не была, – сказал как отрезал Бирюков.

Шурин помолчал, потом осторожно спросил:

– Так что ты теперь задумал?

– Хочу к ним в дом попасть, где убийство произошло.

– Зачем?

– Да выяснить хочу, за что Ленку арестовали. И почему они меня так отфутболили. Я же с ними по-хорошему поговорить хотел, спросить. Должен же я знать, что моя дочь делала ночью у них в доме, – словно оправдываясь, повторял Бирюков. – Ты отправляйся домой, жена небось уже извелась. Я как-нибудь потом до тебя доберусь. Если что, на вокзале переночую.

– Тут тебе не Тверь, – усмехнулся шурин, – опять заметут в отделение. Ладно, делай что хочешь, я тебя буду ждать в машине.

…Двухэтажный особняк, в котором проживал покойный заместитель председателя Спецстроя, стоял на тихой Радужной улице, вдали от шумного проспекта, от метро и автобусных остановок. Возможность добраться в этот уголок Москвы на общественном транспорте вообще исключалась. С одной стороны территория вокруг особняка была надежно защищена высокой ажурной решеткой какого-то научного института, здание которого возвышалось в глубине зеленого парка. С другой стороны его загораживала от посторонних глаз широкая клумба неправильной формы, с невзрачным памятником неизвестному деятелю, стоящим на гранитном постаменте в центре гирлянды из анютиных глазок, настурций и маттиолы.

Особняк Осепьяна был окружен высоким дощатым зеленым забором, на котором нигде не значился ни номер дома, ни название улицы.

Пока Бирюков с шурином плутали в хитросплетении московских дворов и улиц в поисках нужного дома, наступила ночь.

– Кажется, здесь, – неуверенно произнес Илья, глядя из машины на широкие ворота в глухом заборе, из-за которого выглядывали густые кроны деревьев. – Больше негде, мы всю Радужную проехали взад-вперед три раза. Может, спросим у кого-нибудь для верности? – предложил он просто ради того, чтобы оттянуть неприятный момент, но Бирюков отрицательно покачал головой:

– У кого тут спросишь? Ни одного человека поблизости, как вымерло… Ну что? Я пошел?

– Погоди, скажи сначала, что ты собираешься делать? Как ты туда залезешь? Не через забор же?

– А почему не через забор? Подсоби перелезть, раз уж вызвался помогать.

Шурин хотел сказать, что он вообще-то никуда не вызывался, а просто согласился посидеть в машине, подождать, чем кончится авантюра тверского родственника, но промолчал. Они вылезли из машины, подошли к воротам дома.

– Там у них будка с охраной, – определил Илья.

– Где? – шепотом переспросил тверской зять.

– Видишь видеокамеру над воротами? Вон огонек красный светится? А будка там, за воротами, на въезде.

– Я думал, это голубятня, – признался Бирюков, вглядываясь в неприметную зеленую будку, стоящую на сваях, как жилище аборигенов.

– Ага, жди! – насмешливо ответил Илья.

От ворот к дому Осепьяна уходила асфальтированная аллея, с обеих сторон обсаженная невысокими голубыми елочками. Над воротами горел яркий фонарь, освещая пространство перед видеокамерой.

– Пошли скорей, пока охранники на нас внимания не обратили, – посоветовал Илья.

– А вон, посмотри, если незаметно пробраться за елками и залезть во-о на ту крышу…

Действительно, в глубине аллеи, справа, возле дома, виднелась небольшая пристройка с пологой крышей.

– Если на нее забраться, то можно и в дом…

– Ладно, – задумчиво проговорил Бирюков, – пойдем пока…

Они медленно прошли вдоль по тротуару мимо ворот особняка. Перед памятником неизвестному деятелю тротуар сворачивал влево и огибал клумбу. Бирюков и шурин Илья не пошли дальше по тротуару, а свернули в кусты и, стараясь держаться тонкой межи, отделяющей ограду особняка Осепьяна от бордюра цветочной клумбы, потопали вдоль забора, ища подходящее место для проникновения.

Забор завел их в тупик. Вскоре они уперлись в высокую ограду из металлической сетки, которую сразу не заметили из-за разросшейся зелени.

– Все, стоп, дальше не пройдем, – прошептал шурин, наскочив в темноте на спину резко затормозившего Бирюкова.

– Понастроили себе дворцов на народные деньги, – засопел обиженно Бирюков. – Через границу легче проскочить… Ладно, тут и полезу. Ну-ка, подсади чуток.

Московский шурин был на десять лет моложе и почти вполовину тоньше своего тверского родственника. Кряхтя, он поддерживал грузного Бирюкова, который карабкался, как огромная горилла на забор.

– Осторожно, мои штаны не порви, а то Анюта меня убьет, – прокряхтел снизу шурин. – Да лезь скорее! Я же не железный тебя держать.

«У, кабан, – думал он про себя с обидой. – Разжирел там у себя в деревне. А еще жалуются, что москвичи зажрались, пока остальная Россия голодает».

Наконец Бирюкову удалось закинуть ногу и сесть верхом на забор. Шурин облегченно вздохнул, несколько раз согнулся и разогнулся, поправляя затекшую спину.

– Ну что там? – снизу спросил он.

– Не видно ничего, деревья мешают.

– Собак не видно?

– Вроде нет.

– А забор с той стороны гладкий или набитый? Сам сможешь обратно залезть?

Бирюков поерзал на заборе, проверяя ногой, что там внизу.

– Вроде есть, на что наступить. Ну я пошел!

– Где тебя ждать? Здесь или в машине?

– Иди в машину, а то мало ли что.

Бирюков спрыгнул. Шурин приложил ухо к доскам забора, услышал, как глухо ударилось о землю грузное тело тверского родственника, как захрустели под ним сломанные ветки.

– Эй, ты живой? Руки-ноги не переломал?

– Вроде целый, – тихо ответил Бирюков из-за забора. – Все, я пошел!

Шурин услышал, как зашуршали листья и захрустели под ногами песок и мелкие веточки. Потом все стихло. Тогда он тем же путем вернулся обратно к машине, сел и стал ждать.

Бирюков и сам ясно не представлял, что именно он ищет в доме, где произошло убийство, как собирается попасть туда, что будет делать, если наткнется на обитателей дома или, еще хуже, охранников. Четкого плана у него не было, а шел он, полагаясь на «авось», ведомый скорее любопытством, чем ясной идеей. Особого страха он тоже не испытывал – так, скорее, возбуждение.

Сделав несколько шагов, он остановился и прислушался. Было тихо. Впереди перед ним рисовался на фоне светло-синего ночного неба темный силуэт двухэтажного большого дома с острой высокой крышей. На первом этаже за зарешеченным окном горел свет.

К подъезду дома от ворот вела асфальтированная аллея, вдоль которой росли низкие молодые елочки и торчали редкие фонари – круглые плафоны на низких, по новой моде, ногах. От них вверх расходились конусообразные столбы яркого белого света, и в них мельтешила мошкара и ночные мотыльки. Остальная часть сада скрывалась в непроглядной темноте. На зеленых подстриженных лужайках работали распылители воды, разбрызгивали вокруг тонкие струйки. Бирюков лег на землю и по-пластунски пополз по влажной траве, стараясь не высовываться, чтобы не попасть в освещенный участок. Он полз и полз, изредка подымая голову, пока газон не оборвался узкой дорожкой, выложенной плитками. Эта дорожка огибала дом.

Бирюков поднялся и прошмыгнул за угол, спрятавшись в тени вьющегося винограда. Прямо над ним оказалось освещенное открытое окно. До него долетел запах сигаретного дыма. Внутри были люди, до Бирюкова долетал гул голосов, но слов он не мог разобрать.

Он медленно пошел вдоль стены дома. Соседнее темное окно тоже было открыто. Бирюков поставил ногу на узкий выступ фундамента, собрался с силой и попытался, оторвав другую ногу от земли, дотянуться до решетки на окне. Один раз он сорвался, но со второй попытки смог ухватиться одной рукой за решетку. Теперь он стоял на тонком выступе фундамента, распластавшись по стене и держась за решетку, и слышал все, о чем говорили в комнате. Он и не думал, забираясь в дом Осепьяна, что окажется на поминках, но именно так и случилось. Этим вечером после похорон в доме покойного собрались ближайшие родственники.

– И ты не боишься оставлять окна открытыми после всего этого? – услышал он рядом с собой громкий женский шепот.

Женщина, казалось, находилась так близко, что он мог бы дотянуться и дотронуться до нее. То-то визгу бы было!

– Решетки ведь заперты, – ответил другой, тоже женский, но более молодой голос.

Говорили с еле заметным армянским акцентом.

– Все равно, мало ли? Один раз смогли в дом проникнуть, и второй…

– Мама, никто в дом не проникал! Что ты повторяешь всякие сплетни?

– А ты такая глупая, что веришь всему, о чем тебе скажут!

– Мама, хоть сегодня не начинай, а? Давай хоть на поминках не будем ссориться.

– Ладно, Лола, я молчу, – примирительно сказала первая женщина, но замолчала она только на несколько секунд. – Я за тебя волнуюсь. Может, все же переедешь ко мне на время?

– Зачем? Чтобы постоянно ругаться? Нет, я лучше тут останусь.

– А ты не боишься?

– Чего бояться?

– Но ведь отца за что-то убрали. Тсс! Не перебивай меня, дай договорить…

– Ничего не хочу слышать! Я знаю, ты скажешь, что это все неправда. Но я знаю, что в папу стреляла Лена!

– Тише, ради бога.

– В папу стреляла Лена! Что в этом непонятного? Тебе тяжело примириться с мыслью, что отца могла убить любовница?

– Лола…

– Да, любовница! Не бойся, все и так об этом знают. Хватит прятать голову в землю и делать загадочный вид, что виноваты темные силы. Обычный сексуальный скандал. Примитивно… В Швеции даже есть особая статья в криминальном кодексе – убийство партнера в постели во время любовных игр. За это женщине там дают пожизненное.

У Бирюкова затекли руки. Он больше не мог держаться и отпустил решетку. Спрыгнув на землю, он поспешил укрыться за зарослями винограда, опасаясь, что женщины внутри дома услышат подозрительный топот под окном. И правда, за решеткой мелькнуло встревоженное лицо.

Бирюков прижался спиной к высокому фундаменту дома и медленно стал продвигаться вдоль стены за угол. Он все еще не терял надежды пробраться внутрь дома. Из подслушанного разговора он понял, что Лола, дочь покойного Осепьяна от первого брака (эти сведения он почерпнул из газет), была знакома с его Леной.

Обогнув дом, он оказался под высоким крыльцом со стороны подъездной аллеи. Там, наверху, курили и разговаривали мужчины. Бирюков затаился. Прислушался к их разговору. Поначалу речь шла о чем-то постороннем, его не касающемся, но потом молодой мужской голос спросил:

– А с ее вещами что делать? – и Бирюков весь насторожился.

Шестым чувством он понял, что речь шла о его дочери.

– И много там ее вещей? – ответил другой голос, принадлежавший явно человеку пожилому.

– Полная комната. Одежда, техника. Видики, шмидики… Она ведь здесь практически жила. Что нам с ними делать?

– Что, что? Выкинуть надо ко всем чертям, зачем нам лишний шум? Собери все в несколько мешков, отвези в лес, облей бензином и сожги.

– Что, все сжечь? – В голосе молодого человека послышалось недоверие.

– Не хочу знать, куда ты это денешь. Себе забери, своим девушкам раздай, любовнице подари, мне все равно. Я не хочу, чтобы ее шмотки оставались в доме.

– А что делать, если она вдруг выйдет? Ведь она тогда приедет сюда за своими вещами…

– Не бойся, не выйдет.

– А вдруг?..

– Слишком много вопросов задаешь, мальчик. Кажется, я все ясно сказал?

– Да, ясно.

– Чтоб завтра в комнате никаких следов от этой Лены не осталось, ты понял?

– Понял, дядя Акоп. А если ее родственники придут за вещами, что мне говорить?

– Говори, что никакой Лены ты не знаешь, в глаза не видел и что здесь она никогда не жила. Ты понял все или еще вопросы будут?

– Извини, я все понял.

К ногам Бирюкова спланировали, как кометы, два непогашенных окурка. Наверху хлопнула дверь.

«Кажись, пора выбираться», – благоразумно подумал он.

Тем же путем вернулся к забору, благополучно перелез на другую сторону, отряхнул со спортивных брюк прилипшую грязь и травинки.

Шурин даже вздрогнул от неожиданности, когда Бирюков дернул на себя ручку дверцы в машине.

– Ты уже? – обрадовался он, открывая машину. – А я сижу паникую. Думаю, что Люське твоей скажу, если тебя вдруг замели. Ну что там? Был у них в доме?

Бирюков молча кивнул.

– Что-нибудь узнал?

– Поехали, – усталым голосом попросил Бирюков. – По дороге все расскажу.

3

Густой сигаретный дым скапливался под потолком плотным грозовым облаком. Часть облака рассеивалась при соприкосновении с решеткой вентиляционной отдушины, покрытой жирным слоем сажи и паутины, но большая и лучшая его часть плавно огибала дверной косяк и выплывала из кабинета дежурного в коридор.

– Слухи ходят, нас сокращать собираются, – нарушил тишину дежурный капитан. – До Нового года не протянем.

Помощник дежурного сержант Семушкин утвердительно кивнул, мысленно соглашаясь со старшим, и выпустил в атмосферу следующую порцию сизого табачного дыма.

– Нигде в Европе вытрезвителей нету, – сказал он. – Считается нарушением прав человека – насильно оказывать медицинские услуги населению.

Врач медвытрезвителя Петя Трофимов поежился. Разговоры о скором и неотвратимом сокращении всегда приводили его в крайнюю степень уныния, несмотря на то что сама по себе работа в вытрезвителе вызывала у него глубокое отвращение. Более того – он стеснялся отвечать на вопросы знакомых о месте работы. Что это такое – врач в вытрезвиловке? Ну больница, ну медицинская фирма, ну, на худой конец, поликлиника. А это? Тьфу, да и только!

– Права человека тут ни при чем, – с пониманием дела заявил капитан. – Не окупаемся мы.

– А пьяных куда девать? – уныло спросил Петя.

– А никуда. Пускай у начальства голова болит. Мне все равно – под заборами они валяются, на скамейках дрыхнут, песни по ночам горланят… Мне скоро на пенсию.

Произнеся это, капитан замолчал и принялся ковырять пальцем в зубах.

«Тьфу ты! – стараясь не смотреть на капитана, мысленно злился Петя. – Козел старый. Вечно настроение испортит, а самому хоть бы хны».

Обнаружив новые неисправности в своем стоматологическом аппарате, капитан любил повернуться к Пете (как к врачу!), распахнуть рот как можно шире и, тыча пальцем в поломанные мосты и расшатавшиеся коронки, говорить с ним о зубных проблемах.

Чтобы лишить капитана на этот раз возможности продемонстрировать содержимое своего рта, Петя сделал вид, что осматривает лежащего связанным на полу пьяного мужика. Забулдыга спал, пускал во сне пузыри и ухмылялся. Петя наклонился к нему, проверил пульс на обеих руках, осмотрел повязки, не сильно ли они зажаты.

Мужик вдруг беспокойно зашевелился, заерзал, что-то промычал сквозь сон, и из-под него потекла по полу лужа.

– Вше-таки обошшалшя, шкошина, – засунув палец в рот и планомерно расшатывая свои мосты, изрек дежурный.

– Говорил, в камере его надо закрыть, – возмутился Семушкин.

– Швяшоного не полошэно, – ответил капитан.

Вынув палец изо рта, он обтер его о полу кителя.

– Связанный должен находиться под наблюдением, – добавил он уже нормальным голосом.

Семушкин ничего не ответил, затушил окурок в горшке с чахлым растением трудноопределяемого вида и полез за новой сигаретой.

Петя принес этот цветок из дому и очень переживал, что Семушкин повадился использовать гераньку вместо пепельницы, но долгий опыт общения с сержантом показывал Пете всю бесполезность увещеваний, поэтому он только вздохнул и отвернулся.

– Мне говорили, что от пепла никакого вреда растению нет, – сказал Семушкин, словно прочитав Петины мысли. – От него цветы растут еще лучше. Как от удобрения. Пепел вообще штука полезная. Мой дед, например, рассказывал, что он пеплом раны присыпал во время войны. А еще говорят, что на Западе пепел принимают в аптеках, двести долларов за килограмм.

– Твоя мама, наверное, пепел тоннами сдавала, когда беременная была, – буркнул Петя, но Семушкин не обиделся – наверное, не понял намека.

– Так что, Трофимов, можешь искать себе другую работу, – снова завел свою волынку капитан. – Мы – фирма ненадежная. Вот поработаем еще пару месяцев, и закроют. Мне-то что? Мне все равно на пенсию… А ты бы подыскивал пока что-нибудь подходящее, пока не поздно.

Дежурный поднялся, чтобы вытряхнуть из яйцеобразного заварного ситечка старую заварку, но крышка ситечка никак не поддавалась, как ни старался капитан ее сковырнуть.

– Дайте сюда! – раздраженно сказал Петя, забирая у дежурного ситечко.

Он повернул крышку ситечка по оси так, чтобы выступ на верхней половинке попал в специальное углубление на нижней. Крышка ситечка легко отскочила.

– Во, блин! – искренне удивился капитан, следя за Петиными манипуляциями. – Далеко пойдешь!

Пока дежурный заваривал чай, Петя сполоснул над раковиной стаканы.

– Цветок свой полей, что-то он привял, – посоветовал капитан.

– Это от дыма, – ответил Петя, – и пепла твоего хваленого.

Усевшись, он и сам задымил сигаретой за компанию, хотя дома, в обычной жизни, никогда не курил.

Семушкин задремал, сидя на стуле. Дежурный достал из «дипломата» целлофановый кулек с бутербродами, налил в свой стакан чаю и принялся обедать.

– Бери, угощайся, – с набитым ртом сказал он, придвигая поближе к Пете бутерброды с маслом и сыром, но Петя, как ни был голоден, предпочел воздержаться.

Ему портило аппетит живое воспоминание о желтых прокуренных капитанских челюстях.

– Голодай, интеллигент, – пожал плечами дежурный, с аппетитом уминая кусок за куском. Слово «интеллигент» он произнес с украинским акцентом, что еще больше должно было показать его дистанцированность от означенной социальной группы.

Петя вытащил из своей заначки книгу, открыл на заложенной странице и попытался углубиться в чтение.

– Что читаешь? – спросил капитан.

Не дожидаясь ответа, он перегнулся через стол и принялся рассматривать обложку.

– Достоевский, «Идиот», – прочитал он по складам. – М-да… Я вот, когда еще надзирателем в КПЗ был, всю библиотеку отдела прочитал. Особенно мне раздел военно-патриотической книги нравился. Я и теперь помню всю войну, все сражения, где, что, когда, кто командовал. Я когда в школу милиции поступал, историю на пять сдал один из всей группы… А ты всякую херню читаешь, – заключил он, почесывая зад.

– Херню, Иван Николаевич, – подтвердил Петя, не отрывая глаз от страницы. – Я хороших книг не люблю.

На некоторое время в кабинете воцарилась тишина. Первым соскучился капитан.

– Доктор, – начал он новую тему, – вот ты мне скажи, отчего у меня задница чешется? Даже на людях уже неудобно. И жена тоже ругается. Я ей спать мешаю, ночью чешусь. И перед людьми ей стыдно, говорит, вечно я перед кем-нибудь зад почешу.

«Глисты», – подумал про себя Петя, но вслух поинтересовался, нет ли у капитана еще каких-нибудь жалоб.

Но дежурного ничто больше в своем организме не беспокоило.

– К проктологу сходите, а пока ванны из отвара ромашки принимайте, – мстительно посоветовал Петя, не поднимая головы от книги.

Хотя читать на дежурстве не получалось. Покончив с одной темой для разговора, дежурный изобретал две новые. Теперь он принялся во всех подробностях рассказывать, как однажды, когда он учился в старшем классе школы, физкультурник не отпустил его с урока в туалет, и он наложил перед всем классом в штаны. История была поучительной во всех отношениях, даже Семушкин проснулся, чтобы ее послушать…

…Петя Трофимов с тоской подумал, что его однокурсник Олег Притулин работает в Бишкеке на «Скорой помощи» в реанимационной бригаде, более того – играет на гитаре в местной группе, пишет песни и даже записал альбом. Когда-то, еще в студенческие времена, Петя ссудил Олега парочкой стихотворений собственного сочинения. Теперь на эти тексты Олег написал песни, а недавно звонил и просил прислать еще пару стихов, которые можно положить на музыку.

Подумав об этом, Петя даже улыбнулся.

– Что это ты там вычитал такое смешное? – заметил его улыбку капитан. – Во, во, смотри, опять чешется… Так чего ты смеялся?

– Так, ничего…

В углу кабинета, на тумбочке, запищала включенная на милицейскую волну радиостанция. «Бу-бу-бу… Груз в вытрезвитель… бу-бу…» – сквозь шум и треск донесся обрывок разговора.

Дремавший Семушкин тут же проснулся и вскочил со стула. Лежащего на полу мужика нужно было перетащить в «Палату помещенных на вытрезвление». Шумно сопя, капитан помогал ему, заодно пытаясь развязать мягкие повязки, спутавшие пьяного мужика по рукам и ногам.

«…был связан в связи с буйством и бесчинством, – торопливо заполнял протокол Петя. – Ругался, пытался затеять драку с нарядом вытрезвителя…»

Рука сама выводила запомнившиеся до автоматизма формулировки.

«…Развязан в 18.40».

С улицы донесся шум подъехавшей милицейской машины.

– Уже кого-то волокут! Доктор, иди смотри! – всполошился капитан, хотя машина только остановилась и патрульные даже не успели из нее выйти.

Рация на тумбочке разродилась новым сообщением: «Васюки, тридцать пять – семнадцать в вытрезвителе…»

«Васюки» были позывными отдела, их меняли каждый год, и Петя всегда удивлялся фантазии милицейского руководства. «Тридцать пять – семнадцать» было номером патруля.

Судя по характерному шуршащему звуку и тихим ругательствам патрульных, Петя догадался, что кого-то тянут по ступенькам.

– Принимайте тело! – бодро гаркнул сержант патрульно-постовой службы, первым входя в кабинет дежурного.

Его напарник остался стоять в дверях.

Капитан побежал принимать клиента.

– Доктор, доктор! – раздался в коридоре его взволнованный голос. – Иди сюда! Смотри, кажется, он избитый!

– Лежал на автобусной остановке, – сообщил патрульный.

Петя склонился над очередным забулдыгой.

Это был мужчина лет тридцати пяти – сорока, довольно приличного вида. На руке – тонкая дужка золотого обручального кольца. Щека и руки доставленного были покрыты свежими кровавыми ссадинами, но ничего серьезного Петя в этом не усмотрел.

– Скорее всего, сам ободрался, когда падал, – сказал он дежурному.

– Целенький, – подтвердил патрульный. – И бабок полные карманы.

– О! – Глаза капитана заблестели. – Нам такие клиенты нужны. А то привозите, привозите, а у них денег нету даже штраф заплатить.

Мужчину раздели до трусов. Без особого энтузиазма Петя принялся за свое дело: проверил пульс, прощупал живот и ребра, проверил зрачки. За исключением ссадин на лице и руках, мужчина никаких внешних повреждений не имел. Ну, может быть, отравился алкоголем.

На всякий случай Петя ввел ему внутривенно глюкозу с витаминами.

Капитан уже пересчитывал обнаруженные в карманах деньги клиента.

– О! На штраф хватает… Документы при нем есть?

– Нет, – ответил Семушкин, обшаривавший все потайные складочки на одежде пьянчуги.

Из карманов кроме денег были извлечены на свет талоны на проезд в городском транспорте, телефонная карточка, схема метро и смятый прокомпостированный билет на поезд. Капитан развернул его и прочитал фамилию: Мухтолов.

– Так и запишем, – решил он. – А зовут как? Что придумаем? Иван Иванович?

– Скорее Никита, – ответил Петя. – У него татуировка на плече «Никита».

– Ну ты Шерлок Холмс! Точно профессором скоро станешь, – с уважением посмотрел в его сторону капитан. – Ладненько, пусть будет Никита. Никита Сергеевич Мухтолов.

– Почему Сергеевич?

– А как Хрущев. Или Михалков.

Пока капитан писал протокол, Семушкин уселся на стул и снова задремал.

– Вот уже и проверка скоро, – посмотрев на часы, сказал капитан. – Этот обоссанный до часа проспится, а новый не проспится, будет у нас до утра.

«Проспавшегося» до часа ночи клиента разрешалось отпускать домой.

Петя подумал, что новоприбывший Мухтолов точно не очухается до этого времени и его придется оставить в вытрезвителе на ночь, а это означало бессонное дежурство. А спать уже очень хотелось…

Капитан, по всей видимости, тоже не был в восторге от такой перспективы.

– Может, ты ему укольчик какой сделаешь, чтобы прочухался скорей? – предложил он Пете, когда патрульные ушли. – Только не сейчас, а после проверки, когда ответственный домой уйдет, а?

В принципе Петя знал способы, как поставить на ноги пьяного до потери сознания человека минут за тридцать, но такое «ускоренное вытрезвление» теперь запрещалось, и он немного сомневался. Капитан соблазнял его разными многообещающими посулами.

– Подумаешь, всего один укольчик! Хочешь, я тебе сегодня матрац уступлю? А?

– Посмотрим, – уклончиво отвечал Петя.

Наконец пришел ответственный, проверил, как у них обстоят дела, сделал запись в журнале нарядов и, пожелав всем спокойной ночи, отчалил домой.

По мере того как приближалась ночь и возрастало желание прилечь и закрыть глаза, сомнения в душе Пети таяли с геометрической прогрессией. Бороться со сном он не мог, оставлять пьяного без присмотра на ночь опасно (вдруг вены вскроет зубами? Такие случаи уже были), а тут такая соблазнительная перспектива – всего один укольчик! Немного повздыхав, он наконец решился.

Петя ввел спящему беспробудным сном гражданину «фирменный коктейль» из смеси сердечных и дыхательных аналептиков, а для стимуляции головного мозга – кофеин. Через пару минут бледный, с зеленоватым отливом цвет лица у спящего пьянчуги стал приобретать нормальный розовый оттенок. Дыхание стало более ровным и спокойным. Минут через пятнадцать спящий открыл глаза, поднялся с койки в палате, немного походил взад-вперед, видимо соображая, где он и как сюда попал, и стал стучаться в дверь, прося, чтобы его выпустили.

– О! – немедленно среагировал капитан. – Видишь, как оживился? Сейчас немного побуянит, успокоится и заснет, и мы тоже сможем поспать.

– Эй, выпустите меня! – кричал гражданин. – Я в сортир хочу! Слышите? Выпустите меня!

Семушкин поднялся со стула.

– Ладно, иди!

Он вывел пьянчугу из палаты в коридор, довел до двери туалета, а сам вернулся обратно в кабинет дежурного за сигаретой. Из туалета донесся шум слива в унитазе, потом все затихло, а клиент все не появлялся.

– Эй! Скоро ты там? Выходи, – окликнул его Семушкин.

– Чего он так долго? Скоро второй час, выпускать пора. Выводи обоссанного пока, – сказал капитан.

Семушкин сходил в палату и привел протрезвевшего гражданина, спавшего до этого связанным на полу в кабинете дежурного. Пока капитан выписывал ему квитанцию на штраф, Семушкин пошел к двери туалета.

– Долго ты еще? Выходи, отпускать пора! – крикнул он.

Никакой реакции со стороны клиента не последовало.

Семушкин толкнул дверь и заглянул в помещение сортира. Клиента внутри не было, зато над унитазом зияло черным провалом в ночь распахнутое настежь окно.

Красный, как помидор, Семушкин вбежал в дежурку.

– Сбежал! Голый в окно выскочил и убежал!

Капитан и Петя вытаращились на Семушкина.

– Ну придурок! Ну придурок! – протянул капитан, и неясно было, про кого это он: про сбежавшего в одних трусах клиента или про Семушкина.

– А я знал? – обиделся на всякий случай нерадивый сержант.

– Ну не увидишь ты в этом месяце премиальных! – погрозил ему кулаком капитан. – Напишу я на тебя докладную начальнику!..

Повисла неловкая пауза. Даже забулдыга повесил нос и сидел тише воды ниже травы.

– А может, и черт с ним? – переменил вдруг решение дежурный.

– Далеко он в одних трусах не уйдет, – робко предположил Семушкин. – Патруль увидит и все равно сюда привезет.

– А! Хрен с ним! – махнул рукой капитан. – Протокол я на него не успел оформить, деньги его тут остались, пусть бежит. Если за одеждой явится, то пускай пока одежда в каптерке полежит. На всякий случай надо проверить, может, он в розыске? Чего это он вдруг драпанул?

Капитан достал из ящика стола замусоленный список разыскиваемых и прошелся по нему указательным пальцем, высматривая фамилию Мухтолов. Но такой фамилии в списке не оказалось.

– Нет, ну и хрен с ним! Пошли спать!

Но не успели они разложить на полу матрац и оторванную спинку от дивана (обычно на ней спали Петя или Семушкин, а матрацем безраздельно владел капитан), как под окном взвизгнули тормоза патрульной машины.

– Ну я же говорил привезут! – обрадовался Семушкин.

По ступенькам затопали ботинки. Уже приезжавший этой ночью наряд тридцать пять – семнадцать снова появился на пороге вытрезвителя.

– Забыли отдать! – вваливаясь в кабинет дежурного, гаркнул сержант-пэпээсник, обладатель бодрого баса.

Он положил на стол капитана небольшой спортивный рюкзачок.

– В машине под сиденьем валялся, – объяснил он. – Как хозяин? Спит еще?

– Ага, – вяло пробормотал капитан, глядя на сумку.

– Там вещички его, но документов мы не нашли. Проверяли, нет вроде, – сказал сержант. – Ну пока! Нас в отдел вызывают. Поехали…

Когда патрульные ушли, капитан, Семушкин и Петя склонились над неожиданно свалившимся на их головы багажом беглого алкаша. Никто из них не обратил внимания на слова патрульных, а зря, потому что пару минут назад патруль номер тридцать пять – семнадцать получил по рации сообщение о странном ограблении, произошедшем в их районе. Пожилая тетенька, выгуливавшая своего мопсика во дворе соседнего многоэтажного дома, была застигнута врасплох неизвестно откуда выскочившим голым гражданином безумного вида. Тетенька только ахнуть успела, как гражданин толкнул ее в подъезд, заткнул рукой рот и стал стаскивать с нее спортивные брюки. Женщина принялась кусаться, лягаться и визжать, но неизвестный маньяк успел-таки завладеть ее спортивными штанами «адидас» пятьдесят восьмого размера и домашними шлепанцами, после чего растворился в ночи…

…Но всей этой ужасной истории наряд вытрезвителя, к своему счастью, так и не узнал.

– Что с ним делать? – Семушкин полез в рюкзачок и извлек из него увесистый металлический цилиндр. – На термос похоже, – сказал он, подхалимски заглядывая в глаза дежурному.

– Термос, термос! – передразнил его капитан. – Вместо башки у тебя термос! Умник…

Капитан взял цилиндр в руки, повертел, попытался открыть крышку, подковырнув ее ногтем. Крышка не поддавалась. На цилиндре виднелись следы от выгравированных по металлу цифр и букв, но они были тщательно сбиты молотком и затерты, отчетливо виднелся лишь стоящий в конце строчки жирный восклицательный знак.

– Это не крышка, товарищ капитан, – снова вмешался Семушкин. – Это этикетка. Видите, она по краям маленькими заклепочками крепится?

– Сам вижу, – раздраженно ответил дежурный.

Он уже успел обломать ноготь и теперь был зол, как сто чертей.

– Думаешь, самый умный?

Петя Трофимов в этот ученый спор не лез, он сидел в сторонке и с интересом наблюдал за капитаном и сержантом.

– Какой же это термос, если он не открывается? – тем же злым и раздраженным тоном спросил капитан. – Через что в него чай наливают? Из какого железа он сделан? Тяжелый…

– Может, это немецкий трофейный? – предположил Семушкин. – Мой дед с войны принес похожий, потом с ним на рыбалку ездил, пока не потерял. Или наш, армейский? По оборонной технологии?

– Может, это космический термос? – подлил масла в огонь Петя. – У моего сокурсника авторучка была из куска металла, побывавшего на станции «Мир». На футляре от ручки тоже специальная бирка была и сертификат, что все честно, ручка сделана из куска космического железа.

– Ну хватит, – прекратил споры капитан, утомленный бесполезными попытками развинтить загадочный цилиндр. – Пускай лежит. Раз хозяин все свое добро тут оставил, значит, еще появится.

Он забросил цилиндр обратно в рюкзак.

– Если до утра хозяин не объявится, то я протокол заводить не буду. У него в протоколе только подписи патрульных, это не страшно. А если появится, то отдайте ему шмотки и сумку. Я их пока в каптерке сложу.

Ночь выдалась спокойная. Пьяных больше не привозили, и Пете почти удалось выспаться. Утром он уже собирался домой, когда к нему вбежал, ошалело вытаращив глаза, дежурный капитан.

– Начальник звонил! Проверка идет!

– Из медицинского отдела будут? – поинтересовался Петя.

– Нет. Только по мою душу. А у нас шмотки в каптерке и сумка! Еще подумают, что мы людям вещи не возвращаем. Петя, будь другом, возьми их с собой и выкинь по дороге в мусорный бак, а? Только подальше от нас. Ты все равно домой идешь. Выкинь, а? Мне еще все написать надо успеть.

– Ладно, – пожал плечами Петя. – Давайте.

Одежду сбежавшего клиента сложили в его же спортивный рюкзачок, и нагруженный поклажей Петя отправился домой.

По пути к троллейбусной остановке через дворы жилого микрорайона он высматривал подходящий мусорный бак. Завидев неподалеку от ограды детского сада ряд притаившихся в кустах ржавых мусорных контейнеров, он подошел к ним и хотел было уже зашвырнуть все вместе с рюкзаком, но в последний момент соблазнился загадочным трофейным-космическим-немецким термосом. Открыв сумку, он вытащил цилиндр и принялся его разглядывать. Таинственная штуковина состояла из двух почти одинаковых по величине долек, линия разреза опоясывала цилиндр ровно по центру. На верхней дольке (или крышке?) цилиндра когда-то была проштампована надпись и нарисован неразборчивый значок в кружке, похожий на Знак качества (хотя Знак качества вообще-то стоит в пятиугольнике, а не в круге). Разобрать стертую надпись не представлялось возможным. Петя хотел было забросить цилиндр в помойный бак, но рука не поднялась. А вдруг это что-нибудь ценное и редкостное? Вдруг правда космический термос, герметично закрытый? Или вообще инопланетный предмет с НЛО? Или просто болванка из чистой меди, ее в скупку цветных металлов сдать можно? Мало ли…

Петя сунул цилиндр под куртку, решив, что дома с ним разберется. А выбросить всегда успеет. Одежду беглого клиента он запихнул в рюкзак, но не стал выбрасывать его в помойку, а поставил рядом с баком – пускай подберет бомж или нищая бабуля-пенсионерка. Вещи-то вполне приличные…

4

Утром я созвонился со следователем, ведущим дело. Мы договорились с ним встретиться только в начале первого дня, хотя я рассчитывал закончить все дела с самого утра и сразу из Бутырок поехать в стоматологическую клинику. Зуб заныл еще вчера днем, но боль, зараза, то затихала, то усиливалась, то снова затихала, так что вчера до самой ночи я почти не обращал на нее внимания. Зато ночью прихватило так, что смог уснуть только после двух таблеток анальгина и теплого полоскания с содой.

Утром, бреясь, посмотрел на себя в зеркало и сморщился: что за вид! Рожа мятая, глаза в красных прожилках, под глазами мешки… Тьфу! Будто встал с похмелья.

Утром зуб уже не просто болел: казалось, что вся голова превратилась в гудящий колокол. «Бум! Бум! Бум!» – пульсировала кровь в висках, причиняя неимоверные муки. А еще эта жара!.. В восемь утра градусник за окном кухни уже показывал плюс двадцать два в тени, предупреждая, что часам к трем пополудни Москва превратится в настоящее дымящееся пекло. Как на вулкане… Можно себе представить, что чувствуют те немцы, что ездят по всему миру и следят за извержениями вулканов. Видел я тут по телевизору… Стоишь эдак в ботинках на раскаленной докрасна земле, подошвы под тобой дымятся, а ты ковшиком черпаешь раскаленную, как расплавленное железо, лаву и кайфуешь…

Я проглотил горячий черный кофе без сахара. Утренняя доза: четыре чайные ложки на полстакана воды. Перед глазами сразу же заплясали зеленые мотыли.

Раскаленная лава… И не боятся эти немцы спать в палатке на вулкане? Интересно, слышно, как под коркой земли лава перекатывается? Звук, наверное, как от нашей подземки.

Нет, надо срочно прекращать по ночам смотреть кабельное телевидение, так и с катушек съехать недолго… Хотя зачем подключаться к кабельному, если ничего не смотреть?

Елки-палки, ну что за жизнь?!

Садясь в машину, я поднял голову и взглянул на небо. Ни облачка! Серенькое, цвета выгоревшего ситца, небо над столицей не обещало в скором времени ни капли дождя.

По дороге на работу я то и дело поглядывал на свою физиономию в зеркало заднего вида. Десна вспухла, и я время от времени ощупывал щеку, проверяя, не распухла ли она тоже, так что под конец мне уже стало казаться, будто одна щека у меня больше другой от самого рождения.

Нет, нужно сосредоточиться. Так, что там по клиентке? Обвинение в убийстве. Документы в папке лежат, но вчера я только бегло просмотрел их, все из-за этого зуба. И что с ним? Вроде недавно каналы пломбировали, нерв удален, чему там болеть – не понимаю? А ведь с ума сходишь от боли. И анальгин уже не берет. Что там по телику рекламировали против боли?.. Солпафлекс?.. Солпадеин?.. Опять отвлекся.

Притормозив возле аптечного киоска, я обогнул старушек в очереди. Глаза горят, как у голодной собаки, в голосе дрожащие нотки: люди добрые, помогите, погибаю! Провизорша посмотрела на меня с сочувствием, как та добрая аптекарша Мария из рекламного ролика, которая всех соседей травила своим аспирином. На мою просьбу дать что-нибудь обезболивающее она долго перечисляла незнакомые названия препаратов, которые мне казались абсолютно одинаковыми. Старушки сзади наперебой советовали попробовать свои любимые. Да мне все равно, что угодно давайте, только чтобы не болело!

Прямо у входа дрожащими руками я распечатал пакетики и бросил в рот пригоршню разноцветных таблеток, запил все это шипучей минералкой, прислушался к внутренней деятельности организма. Кажется, все препараты попали по назначению, прямо в пустой желудок. Нет, не совсем пустой, я забыл про четыре ложки кофе…

Через полчаса, подъезжая к воротам Бутырок, я уже не чувствовал никакой боли. В голове – легкий туман, во рту гадкий аптечный привкус. Зато боль как рукой сняло. Жить сразу стало лучше и веселей.

Развалившись на стуле в прохладной комнате для допросов, бросив папку с адвокатским досье перед собой на стол – надо же наконец прочитать! – я допил теплую минералку.

– Как там сегодня? Снова печет? – вступил в беседу дежурный СИЗО, лицо которого было мне знакомо.

Наверное, он меня тоже помнил по прежним визитам.

– Страшное дело, – подтвердил я, попутно размышляя, сколько, интересно, автокатастроф в день происходит в Москве из-за того, что у водителя в крови подозрительная смесь кофеина, анальгина и антибиотиков? – Градусов под тридцать. Может, и больше.

– А у нас тут хорошо, прохладно, – сказал дежурный. – Стены толстые.

– Да, у вас тут просто санаторий.

Дежурный, довольный шуткой, раскатисто засмеялся.

Ему лет двадцать пять, наверное, и ему кажется, что мы ровесники, вот он и решается заговорить. Скучно ему. Сейчас бы на пресловутое Химкинское водохранилище, да с пивком, да с девушкой, да не с одной… А не торчать тут. Это только Довлатов мог прикалываться с должности «вертухая». Да и то, когда служил, навряд ли прикалывался.

Дверь открылась, и в комнату вошел высокий сухощавый тип в роговых очках, похожий на достопамятного члена Политбюро Суслова. Только помоложе.

– Дроздов. Павел Ильич, – проскрипел он, протягивая мне узкую и длинную как вобла ладонь, – я следователь по делу…

Он мельком глянул на обложку папки, которую держал другой рукой.

– …По делу об умышленном убийстве, в совершении которого обвиняется Елена Бирюкова.

– Гордеев, – отозвался я, пожимая его руку, которая и на ощупь напоминала излюбленный у нас дар Каспия.

«Суслов» сел за стол и немедленно закурил. Я с интересом наблюдал за ним. Все-таки забавно представлять себе чужую жизнь, чужие побуждения, привычки, ценности. Вот этот, например, следователь. Ведь наверняка вызвал его начальник и строго-настрого наказал что-то типа: «Не затягивай с делом, Ильич». И Ильич послушно кивнул и пошел домой к своим детям, которых наверняка учит не обманывать. А впрочем, чего это я? Разве Розанов не то же самое мне сказал? А я? Возмутился? Нет, наоборот. Пошел на поводу. Из-за денег. Ну, конечно, я не следователь, я адвокат, мне можно. И потом, если бы не я взял это дело, то Генрих поручил бы его кому-нибудь другому, Славину например. А уж он точно не рефлексировал бы. Хотя чего рефлексировать, если девица действительно укокошила Осепьяна. Сейчас посмотрю дело…

– Сейчас вашу эту… барышню… приведут, – сказал дежурный, сделав паузу перед «барышней», словно специально вспоминал это слово, приготовленное заранее.

Дроздов даже не повернул головы.

– Угу, – промычал я в ответ, пробегая глазами напечатанные на машинке строчки скопированных документов по делу. Посмотрим, что это за убийца бакинских комиссаров…

«Елена Александровна Бирюкова, 1975 года рождения, русская, образование высшее юридическое…»

Коллега? Это уже интересно.

Обвиняется по статье… так-так… УК РФ… часть вторая… убийство при отягчающих обстоятельствах… гр-на Осепьяна С. И.

М-да, здорово влипла. От десятки до пожизненного. Покойный был ее любовником. За что убивают любовников? Из ревности. Покойному было пятьдесят два, ей двадцать четыре… Нет, ревность тут не припишешь. Может, решила обокрасть? Самозащиту тоже трудно будет притянуть за уши. Судя по материалам дела, она стреляла в покойного, когда тот спокойно спал в своей кровати.

– Стойте здесь! – донесся из коридора голос конвоира-контролера.

Дверь открылась, и в комнату ввели обвиняемую. Я спешно дочитывал материалы дела, стараясь побороть охватившее чувство, что мне всучили полный тухляк и безнадегу. Хотя зачем бороться? Я с самого начала знал об этом. Судя по интонациям шефа, от меня требовалось в этом деле только одно – присутствие и формальная защита. Все остальное решили без меня.

На свою подзащитную сразу я почти не обратил внимания, только кивнул ей и снова поглядел на Дроздова. Тот, напротив, с интересом взглянул на вошедшую.

Она сидела напротив: одна рука теребит длинные локоны, другая подпирает щеку, – и скучающе изучала мою физиономию, так что я почти физически ощущал на себе ее взгляд. Странно, но от этого мне сделалось вдруг жарко. Хотя замечу в скобках, что еще жарче бывает только в сауне. Чтобы как-то отвлечь ее внимание от собственной персоны, я молча протянул ей сигарету, выбив щелчком одну из пачки. Она взяла, сама щелкнула моей зажигалкой, прикурила и стала выпускать дым колечками, следя глазами, как они поднимаются к высокому побеленному потолку.

Как только она появилась в комнате, я уже не мог сосредоточиться.

Дроздов зачитал обвинительное заключение, дал Бирюковой подписать и удалился.

Наконец, с трудом вникнув в смысл двух последних бумаг, находящихся в моем адвокатском досье, я поднял голову и откинулся на спинку стула.

– Здравствуйте еще раз. Я ваш защитник. Меня зовут Гордеев Юрий Петрович. Я защищаю вас по назначению суда, который обязан обеспечить вас защитой. Мы с вами будем встречаться по мере необходимости. Елена Александровна, ознакомившись со следственными материалами вашего дела, я пришел к предварительному заключению, что во время следствия имели место некоторые нарушения. Пока предлагаю ухватиться за это…

Взгляд… Ее взгляд моментально заставил меня позабыть и о зубной боли, и вообще обо всем на свете. Я вообще-то гипнозу не поддаюсь, но тут… Что-то странное было во взгляде Лены Бирюковой, завораживающее и таинственное. Я тряхнул головой и снова уставился в бумаги. Лена тонко улыбнулась и села.

– Так вот, исходя из того, что…

– А вы чего такой кислый, Юрий Петрович?

Ее вопрос, а еще больше – тон, которым он был задан, ошарашили меня. Я запнулся на полуслове, моментально забыв, что собирался сказать, и уставился на клиентку, пытаясь вспомнить, где и когда мы с ней познакомились? Таким тоном могла говорить одноклассница, сокурсница, соседка по двору, которую знаешь с детства, но никак не незнакомый человек.

– Нет, серьезно, вы какой-то смурной, – улыбаясь и глядя на меня широко открытыми голубыми глазами, повторила она. – Вы от моего дела так скисли или у вас зубы болят?

– Да. Болит зуб, – промямлил я, все еще напрягая память.

Нет, мы с ней никогда прежде не встречались, даже мельком, теперь я в этом был уверен.

Лицо Лены Бирюковой исказила сочувственная гримаска.

– Ой, бедненький. Я вас понимаю. Вы у врача были?

– Сегодня собираюсь.

– Хочешь, я дам телефончик моей врачихи? Она классно лечит. У нее свой кабинет на Никитской. Она мне все зубы делала, во, посмотрите…

Она придвинула ко мне свое лицо и широко распахнула рот, демонстрируя действительно идеальные, как в рекламе зубной пасты, ровные жемчужные зубы.

– Блеск, правда?

Я вяло пробормотал что-то в ответ.

– Она пломбирует вообще без боли, у нее бормашинка то ли кислородом сверлит, то ли воздухом, я не помню точно, но в общем здорово. Дайте ручку, я вам запишу адрес и ее номер. Скажете, что от Ленки Бирюковой, она без записи примет. К ней очередь расписана на месяц вперед, она всем нашим спортсменам зубы делает, но вас она примет без очереди и лишнего не возьмет.

Продолжая болтать, она взяла у меня из рук шариковую ручку и потянула на себя мою записную книжку. Спохватившись, я вежливо отнял у нее ручку.

– Извините, не положено. Я сам запишу.

Она назвала номер телефона и адрес.

– Спросите Аллу.

– Просто Аллу? А как ее фамилия, отчество?

Девушка искренне удивилась:

– Понятия не имею. А зачем? Просто Алла, и все. Скажите ей, что от меня.

Контролер за дверью загремел стулом. Я спохватился. Черт, время-то летит, а мы тут зубы друг другу заговариваем.

Я постарался вернуться к более официальному тону.

– Алла, то есть Елена Александровна, мы с вами должны…

Она снова меня перебила:

– Ой, давайте перейдем на «ты», просто Лена. Я конечно, понимаю, не положено…

Она озорно подмигнула.

– Да, Юра, и еще, пока не забыла, я тебе список вещей приготовила, которые мне тут понадобятся. Договорись, пожалуйста, со следователем, пусть разрешит мне их передать. Возьми листок, запиши.

– Я запомню.

– Нет, ты забудешь! – убежденным голосом сказала она. – Пиши: шампунь «Шаума» с витаминами для нормальных волос, дневной крем для сухой кожи, зубная паста «Бленд-а-мед», зубная щетка, дезодорант…

Она продиктовала еще с десяток наименований различных косметических изделий.

– Я не имею права передавать сюда вещи. Пусть родственники передадут передачу официально, – с сомнением покачал я головой, старательно выписывая под ее диктовку все подробности, что, с каким витамином и для какой кожи.

– Какие родственники? Нет у меня никого. Ну придумай же что-нибудь! – хлопая длинными ресницами, ответила Лена. – На то ты и адвокат. Насчет денег не волнуйся, я все возмещу. Деньги у меня есть, пять штук на кредитной карточке «Виза», я все время откладывала на черный день. Я бы тебе с удовольствием саму карточку сейчас отдала, но только она осталась в доме Сурика, со всеми моими вещами. Ты ведь не сможешь ее забрать?

Я покачал головой – нет, это уж точно.

– Жалко, но когда все кончится, я смогу ее забрать и все тебе верну, до копейки. Можешь чеки сохранить. В этом смысле я человек надежный, не сомневайся. Чужого не возьму, но и своего не дам, это мой принцип. Договорились? Ты купишь и передашь как передачу, ладно? А лучше сюда принеси во время свидания. Хорошо?

Наверное, что-то в моем лице ее насторожило.

– Ты ведь не сомневаешься, что меня выпустят? – Она посмотрела на меня, и в ее глазах впервые промелькнул… не страх еще, но испуг. – Я ведь его не убивала. Правда. Нет, серьезно, не убивала. Ты мне не веришь?

Я не слишком ей верил, но что делать? Работа такая.

– Как тебе тут вообще? Плохо? – неожиданно для себя спросил я.

С этой девчонкой невозможно было разговаривать иначе, другим тоном.

Я думал, что Лена станет жаловаться на режим, на плохое питание, на сокамерниц, на тесноту и духоту… Перечень проблем всегда и у всех одинаков. Помочь ей в этом я бы не смог, разве что дал бы отвести душу…

– Почему? Нормально, везде люди есть, – поражая меня стоическим отношением к жизни, ответила Лена.

– Может, родителям твоим сообщить? Пусть приедут. Им свидание разрешат.

– Родителям? Нет, не стоит, зачем их волновать? Они люди простые, мне все равно ничем помочь не могут. Зачем им вообще знать, что я здесь? Им ведь не сообщат без моего ведома?

– Не сообщат, – подтвердил я.

– Город у нас маленький, – объяснила Лена.

– Тула?

– Тверь, – поправила она. – Сплетни пойдут. Мама расстраиваться будет. Нет, лучше не надо.

«Интересно, – думал я, возвращаясь из Бутырок в юрконсультацию, – она и в самом деле такая или только прикидывается дурочкой?»

Хотя почему дурочкой? Нет, Лена Бирюкова, несомненно, дурочкой не была. Инфантильной, наивной, легкомысленной – может быть. Излишне непосредственной… Экзальтированной. Провинциальная простота. Та простота, что хуже воровства… Хм, вот никогда не думал, почему так говорится? Может, потому, что из-за такой вот простоты попадешь в передрягу похуже, чем за воровство? Что ж, в случае с Леной так оно и было. Если бы она обокрала своего любовника, имела бы сейчас от трех до пяти, получила бы три условно и освободилась в зале суда…

Красавицей она мне не показалась, черты лица излишне простоватые, нос широкий, зато – блондинка с голубыми глазами. И, конечно, крепкая, стройная фигура, над которой Лена явно усердно работала, по нескольку часов проводя на тренажерах в этих… в фитнесс-клубах.

Каким образом такие вот провинциальные девочки из приличных простых семей становятся содержанками богатеньких пожилых «папиков»? Я подозревал, что со времен Бальзака в этой сфере человеческих отношений мало что изменилось, и все-таки одно дело читать об этом у классиков или в современной желтой прессе, а другое – видеть перед собой обыкновенную девчонку, свою в доску: веселую, заводную, в чем-то простоватую… Ну, об этом я уже говорил…

М-да, а ведь следователь не верит ей ни на грош. Пока из материалов дела трудно судить, врет Лена или говорит правду, а если врет, то в чем и в какой степени… В принципе ничего сверхъестественного нет в самом факте убийства Осепьяна в постели неизвестным или неизвестными. И если бы Лена в этот момент находилась на другом конце Москвы, а не лежала в постели рядом с покойником, то никаких проблем, скорее всего, для нее эта преждевременная кончина заместителя председателя Спецстроя не составила. Но проблема была в том, что Лена оказалась с покойником в одной постели, и неизвестный киллер (если таковой вообще присутствовал) совершенно неожиданно ее пощадил.

И Лену взяли в оборот как единственную явную подозреваемую.

Может, у следователя на то есть свои причины? Может, он знает что-то такое от оперативников уголовного розыска, о чем пока рано заявлять открыто, но что дает ему право видеть в Лене Бирюковой убийцу? Недаром же УГРО имеет сеть информаторов.

А она утверждает, что убийца – человек в черной униформе и в черной соответственно маске. Какой-то прямо ниндзя. Черепашка. Кто такому поверит?

Я шел по тюремным коридорам и снова прокручивал в голове наш разговор.

– …Он был один? Сколько раз он выстрелил?

– Не видела я. Не помню. Нет, ну ты сам представь: спокойно спишь ночью, просыпаешься оттого, что в другой комнате стреляют. Причем тихо так, приглушенные выстрелы…

– С глушителем?

Она пожала плечами:

– Наверное. В такой ситуации вообще не соображаешь, кто стреляет, в кого? Я только и видела одну вспышку в темноте и хлопок, будто шампанское открыли. Испугалась, накрылась подушкой. Думала, они и меня пристрелят. А он вошел и бросил что-то мне на одеяло.

– И что?

– Я как дура это самое схватила. А это был пистолет. А потом вместе с пистолетом бросилась в спальню Сурика. Измазалась кровью… Эх… Одна радость, что меня саму не застрелили.

– Почему?

– Юра, ну ты вопросы задаешь! Слава богу, что не пристрелили, я им за это должна спасибо сказать, а не спрашивать.

– Ну и что дальше было?

Я тогда усмехнулся, но Лена не оценила иронии. Она в самом деле была благодарна неизвестному киллеру за то, что оставил ее в живых и тем самым стопроцентно гарантировал ей место на нарах в Бутырках.

А если все это вранье и сплошная фантазия, то из-за чего такая девчонка могла застрелить своего любовника?

Мотивировки я не видел никакой.

Мешал ей уйти к другому? Ревновал ее? Бил, не давал денег? Но самой зачем же стрелять? Ведь не вчера родилась, могла бы за пару сотен баксов найти забулдыгу из деревни. Всего делов-то…

– Ну что дальше? Ворвались родственники, женщины заорали, мужики бросились в милицию звонить. Забрали меня. На пистолете отпечатки мои, кровь Осепьяна, стреляли из этого пистолета… Кто убил? Конечно, я. Да этот Дроздов и не разбирался долго. Дело для него решенное…

На выходе из тюрмы я столкнулся со Славиным.

По причине тридцатиградусной жары он явился на работу в льняных шортах и сандалиях. Другого адвоката, явись он в таком виде, осмеяли бы за нарушение рабочего этикета, – все-таки мы в Москве, а не в Йоханнесбурге, хотя жара и африканская. Но Славину все как с гуся вода. Его у нас вообще… Подозрительно ценят…

– Привет. Отправляешься на сафари?

– Привет, Гордеев, – томно махнул он загорелой рукой в мою сторону.

Где этот шельмец успел так загореть с головы до ног? Если бы я решился снять брюки и облачиться в шорты, то цвет моих ног, пожалуй, мало чем отличался бы от цвета куриных окорочков. А этот весь бронзовый.

– Ты где так загореть умудрился?

– Надо знать где, – ответил он и, слегка осклабившись, поинтересовался: – А как тебе новая клиентка?

– Ничего.

Я вообще удивился, что он в курсе. Но в ответ на мое нейтральное «ничего» Славин подмигнул.

– Говорят, ничего себе штучка? Цветочек, а? Берегись, Гордеев, – погрозил он.

– В каком смысле?

– В прямом. Слышал, что дело у тебя тухлое, а такие бабенки любят залетать от своих адвокатов. Глядишь, на суде беременной срок скостят, да и на зоне поблажки будут. А ты небось не хочешь, чтобы твой ребенок родился на зоне, а?

Разговор этот, в общем нормальный, даже пустячный, почему-то мне не понравился. Славин известный болван, но, как я уже говорил, постоянно трется возле заведующего юрконсультации и председателя городской коллегии адвокатов, и озадачивали не сами его слова, а то, что сказал их именно Славин. Значит, действительно где-то от кого-то слышал, а раз слышал, значит, где-то кто-то об этом уже болтает, хотя делу – без году неделя, а я занимаюсь им и того меньше.

«Такие клиентки любят залетать от своих адвокатов». Это что, предупреждение или намек, подсказка варианта действий? В адвокатской практике, по слухам, такое происходило не раз, но я лично никогда не встречал адвоката, который признался бы, что помог (не бесплатно, разумеется, но даже и за большие деньги) таким вот образом своей клиентке.

Но Лена и в самом деле была штучкой. Что отрицать?

С недавних пор я обзавелся компактным карманным диктофоном, не больше сигаретной пачки. Использовал его для работы. Лежа в нагрудном кармане пиджака, он отлично писал разговор на расстоянии трех метров. Включался и выключался бесшумно, автореверс позволял не возиться с переворачиванием кассет, в общем, красота. Достаточно было только раз нажать на пуск. Это можно было сделать совершенно незаметно. Чего там адвокат в кармане шарит? Да мало ли чего. Может, носовой платок ищет.

Мне же так было удобно работать, не нужно всякую мелочь в голове держать, записал себе разговор на пленку и прокручиваешь его дома, сидя в одних трусах в любимом кресле перед открытым настежь балконом. Может, по западным меркам это и нарушение этических норм (я не сообщал клиентам, что записываю наши беседы), зато на практике приносило положительные результаты. А если клиент оказывается в выигрыше, то и вообще зачем ему знать, какими методами я этого добиваюсь?

Иногда мне приходила в голову мысль, что когда-нибудь в старости, выйдя на пенсию, я заново прослушаю все эти бесконечные пачки аудиокассет, вспомню старые дела, напишу мемуары – «Записки юного адвоката» или в этом роде. Глупо, конечно. У меня не было времени даже пронумеровать кассеты с записями одного клиента, они валялись без всякой системы в ящиках письменного стола, на кухне в шкафчике, в коробке для спичек… Я все собирался когда-нибудь заняться ими, разложить по отдельным коробкам, надписать и сунуть подальше от посторонних глаз на антресоли, да руки не доходили.

Так вот, запись беседы с Леной Бирюковой запросто можно было отправлять в «Пентхауз» на конкурс писем о сексуальном опыте. И менять ничего не пришлось бы, кроме личных имен.

Из записи беседы с Еленой Б.:

«– Юра, ты смотрел «Твин Пикс»? Угадай, кто моя любимая героиня? Лора Палмерс. Я на нее очень похожа. И по характеру, и внешне. Скажи, похожа?

– Не знаю, наверное.

– Я знаю! Короче, в школе… В школе я училась хорошо, ты даже не поверишь, как легко мне было учиться. Я школу окончила с серебряной медалью. Одна четверка была, по черчению… Ты когда-нибудь задумывался, кто у Лоры Палмерс был первым мужчиной? В фильме об этом почти не говорится, то есть там специально все так снято, чтобы зритель сам мог додумать, кто это был: Бобби, или этот ее чувак на мотоцикле – Джеймс, или толстяк-бармен из «Блэк Джэка». Но на самом деле режиссер пропустил одного персонажа. Я это знаю, потому что со мной так и было. Потому что я – как Лора, мне иногда кажется, что это моя вторая жизнь, в параллельном мире… В четырнадцать лет я как сумасшедшая влюбилась. Знаешь, я до этого думала, что у меня секс будет только в первую брачную ночь, после свадьбы… Сейчас представить жутко, какой я дурой тогда была! А с этим парнем у меня так все быстро завертелось! Уже в первый вечер знакомства мы голыми купались в Волге. Правда, мы не одни были, а с компанией, но все равно. Я жутко стеснялась раздеваться догола, только лифчик сняла. Но еще больше я стеснялась смотреть на него. Целуюсь с парнем, оба голые стоим в воде, он меня обнимает, прижимается ко мне, а я глаза закрываю. Он умел целоваться. Сначала медленно водил языком по моим губам, потом раздвигал их и засовывал язык мне в рот и там начинал водить вокруг моего языка. Я прямо таяла, чуть сознание не теряла. А в это время его руки плавно водили по моей груди вокруг сосков, нежно так, осторожно… Знаешь, не то что другие, которые стараются сразу грязными ручищами залезть тебе между ног, а если и пытаются грудь ласкать, то мнут ее, щиплют за соски… А этот парень так меня целовал, что у меня само по ногам текло, даже не нужно было там трогать. Короче говоря, мы с ним встречались, но до секса у нас не доходило, но однажды мы оказались на турбазе в лесу – там какой-то комсомольский слет устраивался – и первым делом пошли в мой домик, упали на кровать, и все наконец-то свершилось. После этого нас как прорвало, мы могли этим заниматься где угодно и сколько угодно. Я специально трусики под юбку не надевала, чтобы скорее было. Ой, какие безумные времена! Я их даже теперь вспоминаю. Это моя первая и последняя настоящая любовь с парнем моего возраста. Все как в кино. В столовой за нашим столом сидело шесть человек. И вот все болтают, обсуждают, как день прошел, а он незаметно под столом рукой проникнет мне под юбку и пальцем так шаловливо начинает водить вверх-вниз… И при этом мы должны делать вид, будто ничего не происходит, пить кисель, рассуждать о проведении спартакиады по шахматам… Но однажды нас засек на месте местный комсомольский вожак, рыжая скотина. Мы его между собой Шваброй называли. Вместо пароля: «Ты Швабру видел?» – «Видел, в столовой». Мы ржем, а никто ничего не понимает, о чем это мы. Так вот, эта Швабра и раньше ко мне липла, а тут он просто сел на голову. И из комсомола меня попрут, и характеристику он мне испортит, и родителям расскажет, и школу мне закончить спокойно не даст… Короче, пока я просекла, чего ему на самом деле от меня нужно, то много нервов он мне попортил, а когда он внаглую, открытым текстом заявил, какая благодарность с моей стороны ему нужна, я уже созрела…»

Такой вот клиент, точнее, клиентка… Такая вот у нас вышла с ней первая беседа.

Верил ли я сам в то, что Лена невиновна?

Нет, пожалуй, не верил. То есть в том, что она сама стреляла в Осепьяна, я сомневался (несмотря на неопровержимые улики – пистолет и отпечатки на нем), но чтобы она совершенно была к этому убийству непричастна, я не верил. Наверняка был сообщник. Такой барышне и нанимать никого не нужно, достаточно охмурить парнишку попроще, наплести про свою несчастную долю, чтобы он тут же бросился на защиту дамы сердца. Может, следователь ждет, что она посидит-посидит, да начнет колоться? Наверняка у него что-то подобное на уме. Но с другой стороны, если бы она была причастна, то не поступила бы так топорно, не допустила бы, чтобы ее посадили в тюрьму, да еще с такими уликами.

Теперь я даже сомневался в том, что Лена – эдакая наивная девчонка, простая, как две копейки, с открытой душой. Не была ли вся эта ее чрезмерная искренность (с какой стати ей вообще откровенничать со своим адвокатом на такие темы?) лишь игрой, тщательно продуманной дымовой завесой? Мол, я такая простая, глупая баба, язык за зубами удержать не могу, как же я смогла бы задумать и спланировать убийство?

Черт ее знает! Но постепенно, с ужасом я понимал, что ни Генрих Афанасьевич Розанов и никто другой не заставят меня лишь формально осуществлять защиту. Нет. Я буду ее защищать по полной программе. И если она действительно невиновна (выяснить это мне еще предстоит), то я добьюсь от суда прекращения уголовного преследования моей подзащитной. Во мне просыпался какой-то азарт.

Я подумал о номере телефона, который моя подзащитная (весьма настырно, кстати сказать) всучила мне ни с того ни с сего. А что, если она хотела мне что-то этим сказать, но боялась говорить прямо? Может, она намекала, что я должен разыскать эту Аллу? Возможно, она что-то знает или может мне что-то сказать?

Теперь я уже ни в чем не был уверен.

Остановившись на красный свет на перекрестке, я раздумывал, что теперь делать, куда ехать? Свет сменился на зеленый, и я решительно повернул руль. И поехал по указанному адресу.

Алла и в самом деле оказалась зубным врачом, и у нее действительно был собственный уютный кабинет в шикарной стоматологической поликлинике. На его двери была прикреплена синяя табличка с фамилией. «Просто Аллу» звали Алла Эдуардовна Силамикель. Странная фамилия… Испанка, что ли?

На вид ей было слегка за тридцать – ухоженная брюнетка со стройными ногами, в коротком медицинском халате, сильно затянутом на осиной талии. Она приняла меня, как и обещала Лена, без записи. Мы договорились по телефону, и через полчаса я уже сидел в удобном стоматологическом кресле с мягкой спинкой. Она щелкнула выключателями, отрегулировала высоту кресла, направила прямо на меня лампу. Я рефлекторно вцепился в подлокотники.

– Не бойтесь, я скажу, когда будет больно, – предупредила Алла, чувствуя мою напряженность и волнение.

Она натянула резиновые перчатки и взяла какой-то блестящий инструмент. В маске и пластиковых очках она была похожа на хирурга, но от нее пахло не больницей, а дорогим парфюмом.

Окна ее кабинета выходили в тенистый двор. На удобной полке у бормашины, успокаивая нервы, стояли цветы в голубой вазочке. Цивилизация!..

– Сейчас я посмотрю, что с вашим зубом. Давно болит?

Несколько минут мы проговорили исключительно о стоматологии. Затем она отправила меня в соседний кабинет на рентген. Когда я вернулся, она сидела за столом, закинув ногу на ногу, покачивала полуснятой лакированной туфлей и писала.

– Уже сделали снимок?

Аккуратно держа квадратик пленки за острые края, она посмотрела снимок и вынесла приговор – удалять.

– А никак нельзя его подлечить? – робко спросил я. – Лишь бы не болел.

Алла загадочно улыбнулась и отрицательно покачала головой.

Через несколько минут все было кончено, и я, взмокший от волнения, прижимая ватный ком к десне, переводил дух.

– Я выпишу вам антибиотики и обезболивающее. Вот на всякий случай мой домашний номер телефона, если возникнут проблемы, звоните в любое время.

Я промычал «спасибо», не раскрывая рта, сунул рецепты и ее визитку во внутренний карман.

– С чеком зайдите в кассу. Первый кабинет от фойе. Прямо по коридору налево.

Алла что-то черканула мелким неразборчивым почерком на квитанции. Стоя у нее за спиной, я пытался разглядеть, с какой суммой мне придется распрощаться.

Если не хватит денег, оставлю в залог паспорт, пронеслось в голове. Честное слово, меньше всего на свете мне хотелось выкладывать за этот несчастный зуб все деньги, с таким трудом выцыганенные у Генриха Афанасьевича.

Кровотечение прекратилось быстро. Я выплюнул ватный тампон, подвигал челюстями.

– Лена – ваша знакомая? – услышал я вдруг вопрос, обращенный явно ко мне.

– В некотором смысле да. Она моя клиентка.

Рука, протягивавшая мне квитанцию, застыла в воздухе. Алла смотрела на меня с оттенком удивления.

– Ваша клиентка?

– Я адвокат.

– О! У нее неприятности?

– Можно и так сказать. Она содержится в Бутырском следственном изоляторе.

На лице Аллы не дрогнул ни один мускул.

– Вы не удивлены?

– А чему удивляться в наше-то время? – философски изрекла она, пожимая плечами.

– Я думал, вы знаете об этом. Вы ведь подруги.

– Это она вам так сказала? Нет, Лена была моей пациенткой. Я давно ее не видела.

– Вас даже не интересует, что именно с ней случилось?

– Я догадываюсь. Ну ладно, что же с ней случилось?.. Вы ведь все равно не имеете права рассказывать посторонним, не так ли?

– Но ведь вы не совсем посторонняя? Лену обвиняют в убийстве своего любовника.

Алла промолчала, но ее лицо исказила легкая гримаса удивления и сочувствия.

– Я давно Лену не видела, – повторила она.

Протянула мне квитанцию, захлопнула журнал и вышла из кабинета в смежную комнату, плотно закрыв за собой стеклянную матовую дверь.

Когда шторы на окне стали наливаться светло-зеленым цветом, я понял, что ночь кончилась, на улице совершенно светло и что я уже не усну. Зуб, вернее, место, где еще недавно был зуб, казалось мне подобием огнедышащего вулкана. Хоть ту немецкую чету приглашай… Боль была просто адской.

Часы на телефонном аппарате показывали без четверти пять утра. Звонить кому-то в такое время – нажить врагов.

Я вышел на кухню, поставил чайник, растворил кофе, допил последнюю таблетку обезболивающего. Дождался, когда на часах будет пять, и все таки позвонил.

– Простите, Алла, что я вас разбудил…

– Ничего, я еще не ложилась. Болит зуб?

– Просто голова раскалывается. Не мог уснуть. Что мне сделать?

– Где вы сейчас?

– Дома.

– Далеко от Никитской? Приезжайте прямо сейчас, я вас приму.

– Да? – Я ушам своим не поверил. – Сейчас оденусь и выезжаю.

– Договорились.

Охранник молча пропустил меня внутрь поликлиники, как только я сказал, что договорился с доктором Силамикель.

Алла уже ждала в кабинете. В ответ на мои извинения коротко ответила:

– Бросьте извиняться, я сама хотела вам позвонить.

Если бы я мог четко соображать в такое время и в таком состоянии, то, наверное, все же поинтересовался: зачем она собиралась мне позвонить? Но тогда я пропустил это замечание мимо сознания.

Алла включила подсветку над стоматологическим креслом и кивнула мне:

– Садитесь.

И снова я сидел, разинув рот, напрягшись всем телом и испытывая неприятное чувство оттого, что под моими ладонями ручки кресла становятся липкими от пота.

Алла быстро провела какие-то манипуляции, промыла рану, заставила меня сплюнуть, набрала в тонкий одноразовый шприц немного прозрачной жидкости, сказала:

– Вдохните и задержите дыхание.

Игла безболезненно вонзилась в десну.

– Выдохните… Сейчас боль прекратится. У каждого свой собственный болевой барьер. У мужчин он, как правило, ниже, чем у женщин… Знаете, я думала о Лене, о том, что вы мне сказали вчера днем. Наверное, я показалась вам бессердечной? Но меня так шокировала новость, что Леночка в тюрьме, я просто не могла ничего сообразить. Все эти обвинения так серьезны?

– Очень. Если вы знаете что-то, что может ей помочь, то расскажите мне.

Эта фраза стоила мне героических усилий. Мысленно я взмолился, чтобы она ничего мне не рассказывала. Слушать я все равно был не в состоянии.

Словно прочитав мои мысли, Алла покачала головой:

– Да я, собственно, ничего не знала о ее жизни. Мы с ней познакомились довольно давно и не встречались уже года полтора-два… Как ваш зуб? Боль прошла?

Я прислушался и с удивлением понял, что боль действительно незаметно прошла и я этого даже не заметил.

Алла удовлетворенно кивнула.

– Касса сейчас закрыта. Заплатите потом, при случае. Я сохраню вашу квитанцию.

– Спасибо.

– Вы торопитесь? Завтракать вам сейчас нельзя. Предлагаю выпить кофе у меня. Заодно и поговорим. Моя квартира в этом же доме. Удобно, не правда ли?

Я подумал, что смогу тогда прямо от нее поехать на работу. Домой возвращаться через полгорода было бессмысленно.

– Хорошо, – промычал я.

Мы вышли из поликлиники, обогнули здание и вышли на улицу.

Металлические двери подъездов с кодовыми замками уродовали довольно обшарпанный фасад старинного трехэтажного дома. Алла набрала код, повернула ключ и отступила на шаг, пропуская меня вперед.

Подъезд, несмотря на бронированную защиту, оказался расписан примерно так же, как и все наши московские подъезды. Были тут и «кони», и «мясо», и «Черная вонь, из России вон!».

– Идемте пешком, лифт не работает. Третий этаж.

Пока мы поднимались, я с удовольствием рассматривал литые чугунные узоры поручней на лестнице. Если присмотреться, то и разноцветная плитка под ногами, оказывается, складывалась в определенный узор. Красивый когда-то был дом. Профессорский.

На площадке третьего этажа было всего две двери. Алла достала из сумочки ключи и отперла железную дверь, обтянутую дерматином.

– Проходите, куда хотите. Можно посидеть в гостиной, можно на кухне. Где вам больше нравится?

Я заглянул из прихожей в гостиную. Просторная комната неправильной формы, в три окна. Окна выходят в тот же тенистый двор, что и окна кабинета в поликлинике. Кроме ковра на полу, дивана и пары модных ярких кресел в форме подушек, в комнате не было мебели. На низком стеклянном столе перед диваном стояла неприбранная посуда, пара бокалов.

– У вас были гости? – Мне почему-то показалось, что гость был только один, мужчина. – Надеюсь, я вам не помешал?

– Ерунда, – хриплым голосом ответила Алла. – Я отлучусь на кухню, поставлю кофе.

Пока хозяйка занималась своими делами, я прохаживался по полупустой гостиной. Наверняка для дизайнера по интерьеру обстановка этой комнаты показалась бы весьма стильной, но для меня, простого обывателя, требующего от своего жилища хотя бы минимального уюта, обстановка докторской гостиной казалась холодной и сирой, как продолжение стоматологического кабинета. Единственными яркими пятнами на белом фоне служили разноцветные подушки кресел и дивана и в тон им – шторы на окнах и над дверью, ведущей, вероятно, в смежную комнату. Эта задрапированная, по обычаям купеческих гостиных, белая дверь меня заинтриговала. Куда она ведет? И зачем ее так тщательно камуфлировать?

Не удержавшись, я нажал ручку и хотел приоткрыть дверь, но она неожиданно оказалась запертой на ключ. Пройдя по длинному белому коридору, украшенному всего одной, зато красивой и, наверное, безумно дорогой напольной лампой, я очутился в кухне, немного тесноватой из-за массивного гарнитура со множеством шкафов и шкафиков.

– Присаживайтесь, – кивнула Алла. – Хотите что-нибудь к кофе? Каплю ликера, коньяк?

– Нет, еще слишком рано.

– А для меня сейчас поздний вечер, – сказала она, позванивая кубиками льда в своем бокале, где явно была не минералка.

– Вы одна живете?

– Да.

Я немного удивился. Часто вы запираете двери комнат на ключ, если живете в одиночестве? Я такого еще ни у кого не видел. Невольно вспомнилась страшная комната Синей Бороды. Что она там прячет? Тела убитых мужей?

Отвернувшись от меня, глядя в окно, Алла стала рассказывать:

– Лена была не просто моей пациенткой. Некоторое время мы с ней дружили. Она тогда только приехала в Москву из своего городка и была неотесанной, очень провинциальной девочкой, но с большими амбициями. Нас познакомили… Не помню, кажется, у кого-то на даче. Да, именно на даче. Была вечеринка, очень много молодежи… Мальчики, девочки… Все очень юные, студенческая компания. Лена приехала на машине. Хозяйка дачи, тоже очень юная особа, пошла ее встречать к воротам, и мы услышали их разговор… За рулем машины сидел мужчина с бородкой, немолодой, лет около пятидесяти, и вот мы слышим, как хозяйка дачи восклицает с плохо сдерживаемым негодованием: «Зачем ты приехала с папой?!» Я не помню дословно, этот вопрос она задала или другой, но смысл тот же. Я запомнила ответ Лены, очень гордый, даже вызывающий: «Это мой любовник». Так она и сказала. Можно сказать, что все ее однокашники уронили челюсти… Потом часто видела ее с разными людьми, по большей части богатыми.

– То есть, – перебил ее я, – она превратилась в проститутку?

Алла как-то очень загадочно и многозначительно улыбнулась, повела плечом и вдруг, подняв длинные ресницы, посмотрела на меня. Ее взгляд был прямым, откровенным, я бы даже сказал, дерзким.

– Нет, конечно. Это совсем по-другому называется. Лена слишком умна и образованна, чтобы назвать ее банальной проституткой. Мужчина с такой получает намного больше, чем сексуальное удовлетворение.

– Что вы имеете в виду?

– «Таис Афинскую» читали?

– Когда-то в детстве…

– Лена как раз такая. Это не каждой доступно. Это высокая проба. Гетера. Гейша. Ею нельзя стать, ею надо родиться. Понимаете?

Глаза Аллы как-то странно поблескивали, пока она говорила. Я чувствовал, что это не просто слова…

Минут через двадцать я стал клевать носом. Даже кофе не помог. Алла заметила, что я ее почти не слушаю, перебила сама себя:

– Можете прилечь отдохнуть, если хотите.

Я забормотал, что, мол, неудобно ее стеснять, лучше я пойду, на улице взбодрюсь.

– Куда же вы в таком виде? Вам и за руль садиться сейчас опасно. Идемте, я вас устрою в комнате, вы там спокойно часок поспите.

«Не в той ли самой комнате, что заперта на ключ?» – мелькнула у меня мысль.

Нет, оказалось, не в той. Алла отвела меня в небольшую комнату, дверь которой выходила в коридор напротив кухни. Она служила чем-то вроде кабинета: у окна письменный стол, по стенам – книжные шкафы. Окно было зашторено, уютная прохладная полутьма убаюкивала.

– Нет, я в самом деле вам не помешаю?

– В самом деле. Ложитесь и отдыхайте. Когда вас разбудить?

Я посмотрел на часы:

– Неплохо бы часика через полтора.

– Отлично, я вас разбужу. Пока!

Она закрыла дверь. Я бросил пиджак на спинку стула, стащил с себя брюки, рубашку… Испытывая неземное блаженство, растянулся на широкой тахте, стоящей в простенке между двумя книжными шкафами, укрылся пледом, пристроил под голову вышитую букетами диванную подушку, закрыл глаза и моментально уснул…

5

– Иди, иди, не оглядывайся! – строго сказал контролер, ведущий Лену по гулким коридорам Бутырской тюрьмы.

«Как же не оглядываться?» – думала про себя Лена, глядя под ноги, где с монотонностью маятника чередовались железные решетчатые ступени лестниц и выложенные старинным пожелтевшим кафелем пролеты этажей. Прежде подобные мрачные места ей приходилось видеть лишь по телевизору, в передачах на криминальные темы. Стены, выкрашенные некогда масляной краской в тухлый болотный цвет, давным-давно потрескались, и между осыпавшимися кусками краски и штукатурки то тут, то там вылезала сизая плесень.

«Сырость и духота – первые мерзости, с которыми сталкивается новичок – заключенный», – машинально всплыла у Лены в памяти почерпнутая некогда в какой-то книжке информация. В стенах зияют грубо крашенные провалы железных дверей. Все этажи просматриваются охранниками с любого лестничного пролета. В полу дыры, то есть не дыры, а пол попросту отсутствует, а от стены к стене перекинуты пролеты. «Словно мосты в Венеции», – ни к селу ни к городу подумалось Лене. А еще между этажами натянута крупная сетка-рабица, так что если даже захочет какой-нибудь зек броситься вниз и избавиться от всех проблем одним махом, то все равно ничего не получится…

– Стоять! – произнес контролер. – К стене.

Примерно полминуты Лена созерцала крашеную стену, пока контролер гремел ключами, открывая дверь в камеру.

– Заходи!

И она зашла.

Дверь захлопнулась за спиной у Лены. Она вновь услышала скрежет ключей, проворачиваемых в замке, и одновременно почувствовала мощную, как удар по носу, удушающую волну вони, горячих испарений разомлевших от жары человеческих тел. Она была настолько сильной, что чуть не сшибла Лену с ног.

Лена машинально сделала шаг назад. Но за ней была только железная дверь.

Несколько десятков глаз уставились на Лену с любопытством.

– Здравствуйте! – машинально произнесла Лена, борясь с захлебывающимся дыханием. Густой, как разведенный алебастр, запах камеры заполнил ее дыхательные пути. Казалось, еще немного, и она просто-напросто задохнется…

На ее «здравствуйте» не ответил никто.

Большинство обитателей камеры сразу же потеряли к ней интерес и вернулись к своим занятиям. Лена огляделась и попыталась сориентироваться в новом месте. «Это, пожалуй, будет нелегко», – был первый вывод, что пришел ей в голову. Людей здесь было чересчур много для такого скромного места. Двухъярусные нары чуть ли не прогибались от обилия восседавших и возлежавших на них женщин всех возрастов и комплекций. Под потолком были протянуты веревки, на которых сушилось неприглядного вида застиранное белье, тряпки, полотенца и прочие атрибуты женского быта. Примерно в таком духе в кино принято изображать беднейшие кварталы в каком-нибудь приморском итальянском городишке. Недаром Лене уже приходило на ум сравнение с Венецией. Несмотря на все разнообразие женских лиц, в их внешнем виде было нечто общее, какая-то отечность, что ли, Лена не успела сообразить. Вообще соображать что-либо в этом удушливом мареве не очень-то получалось. Кружилась голова, хотелось скорее сесть, забиться в угол, закрыть глаза, никого и ничего не видеть.

– Эй, худосочная, чего стоишь-качаешься, падай куда-нибудь, а то так и останешься висеть, где поставили! – дружелюбно заявила сидящая поблизости полноватая молодуха в грязной полосатой футболке, и пара ее соседок ехидно хохотнули. Лена оглядела нары, кроме позвавшей ее девушки здесь сидели еще двое, на вид примерно одного возраста, лет двадцати пяти. Они чуть подвинулись, и она села на освободившийся краешек. Сверху свешивались нечистые ноги и любопытные физиономии тех, кто обитал на втором ярусе.

– Слушай, Марго! Нам тут самим уже места нет, а ты еще всяких приваживаешь, – немедленно возмутилась тощая, остроносая соседка.

– Да ты, Зойка, не волнуйся так. Не видишь, что ли, девушка стройная, худенькая, много места не займет. А тебя скоро переведут куда следует. Вот место и освободится. Тогда нам тесно и не будет. Тебе, Зоя, постоять лишний раз не вредно будет, а то лежишь целыми днями, скоро пролежни на боках появятся. – Та, которую соседки называли Марго, явно решила показать, кто здесь хозяин, и, раз так, она своих решений не меняет. – Я по лицу вижу, она человек хороший. Пусть подсаживается, будет о чем поговорить.

– Спасибо за гостеприимство, – вежливо сказала Лена.

– Ладно, приземляйся, все мы тут гости, – сказала Марго.

– Ага, в гостях у сказки, – продолжила та же соседка – тощая Зойка, остроносая пигалица с волосами странного серовато-бурого цвета. Остальные опять ухмыльнулись, но уже довольно вяло.

– Любишь ты понудить, – беззлобно укоряла ее Марго, – от твоего занудства тоска берет. Ну попал человек в камеру, жизнь на этом не заканчивается, здесь тоже жить можно, если с умом да с осторожностью. А кто считает, что его несправедливо обидели, так ее, справедливости, нигде нету, ни здесь, ни на воле.

Марго печально вздохнула.

– Ну ты, Марго, у нас всегда права, не знаю только, как такая умная сюда попала, – забурчала Зойка и, заерзав, отодвинулась вглубь.

– Одного ума тоже мало, – продолжала рассуждать Марго, – еще удача должна быть. Я вот смотрю, новенькая тоже на дуру вроде не похожа, такие и в школе в отличниках ходят, и в институтах потом учатся, а вот, глядишь, тоже здесь как-то оказалась. Хотя высшее образование само по себе тоже еще не признак ума, – поразмыслив, заключила она.

– Сейчас это образование никому на фиг не нужно, у нас полрынка продавцов с этим образованием было, даже кандидаты всяких наук и доценты попадались, – подхватила круглолицая татарка с растрепанными рыжими волосами, вся усеянная веснушками, – да вот что-то на хлеб себе не могли заработать ничем, кроме как торговлей…

– Ну, это ты зря… – возразила Марго.

Лена слушала все эти разговоры вполуха. Ее пока что мало волновало происходящее. Не то чтобы она растерялась или испугалась, просто ей казалось, что все это происходит не с ней или не на самом деле. Ее память все еще прокручивала в голове ужасные события минувшей ночи, и она старалась припомнить хоть какие-то детали, способные прояснить происшедшее. Но, как назло, ничего подозрительного так и не удавалось вспомнить. Убийца пробрался к спящему совершенно бесшумно. Вообще-то, обычно сон у Лены достаточно чуткий, и, если бы в соседней комнате появился кто-то посторонний, она бы наверняка проснулась. Ее женское чутье всегда было заодно с ее ангелом-хранителем. Но вчера за ужином они с Суриком выпили по паре бокалов красного португальского вина, и сон ее был крепче обычного. Сурик вообще любил пропустить стаканчик-другой, как он говорил, «доброго винца» перед обедом. Он объяснял это невероятной пользой перебродившего виноградного сока для здоровья вообще и для сердечно-сосудистой системы в частности. Не говоря уже просто о хорошем настроении. Сурен часто повторял, что уважающему себя мужчине в его возрасте нужно особенно следить за своей физической формой. Аргументами служили и восточные традиции кавказских долгожителей, и рекомендации французских ученых-диетологов, которые он черпал из разных книжек. Вообще, у него был просто пунктик на этом. Иногда Лене казалось, что и их отношения он в большой степени относит к разряду поддержания физической формы. Скорее всего, так оно и было… В домашнем баре Сурика всегда хранилось не менее десятка бутылок первоклассных европейских и крымских вин. Некоторые из них были подарены благодарными подчиненными, некоторые привезены друзьями из заграничных поездок, кое-что Сурен покупал сам. Практически каждый, кто имел деловые или служебные отношения с Суриком, прознав о его страсти к тонким винам, норовил задобрить его от себя лично бутылочкой изысканного вина. Лене понравились многие вина из тех, что ей пришлось попробовать за время их знакомства, но в душе она все же отдавала предпочтение более крепким напиткам. Куда как лучше опрокинуть стопарик-другой хорошей водки или, если уж тянет к чему-то необычному, текилы или виски. Как человек, уверенный в своих желаниях, она предпочитала быстрый результат. Ей проще было выпить пару рюмок хорошего коньяку, чтобы сразу почувствовать себя хмельной и раскованной. Сурен же, в силу возраста и восточной любви к церемониям, все время норовил растянуть удовольствие, посмаковать, цокая языком, стараясь уловить все нюансы изысканного винного букета. Нельзя сказать, чтобы Лена была совсем равнодушна к совместным дегустациям, но положа руку на сердце она далеко не всегда обнаруживала все те вкусовые градации, которыми так восхищался Сурен. Вообще, она подозревала, что и он ничего особенного в винах не обнаруживает, а хобби это у него так, для публики больше. Но чтобы не обижать старичка (как ласково она иногда про себя его называла), Лена азартно ему подыгрывала. Она частенько придумывала свои вкусовые и обонятельные ощущения и красочно ему их расписывала. Сурик радовался, как ребенок, и однажды пообещал устроить «своей девочке, с таким утонченным вкусом» ванную из шампанского. «Будешь у меня как Клеопатра», – с акцентом выкрикивал ее хмельной любовник, выплескивая ей на грудь капли дорогого вина и тут же сцеловывая их губами. Лена тогда очень смеялась и убеждала Сурика, что во времена Клеопатры никакого шампанского еще в помине не было. Сейчас, вспоминая все это, она подумала, что, может быть, все, что случилось сегодня ночью, это только сон, и она еще спит, и нужно просто проснуться – и она снова окажется дома в своей комнате или рядом с мирно посапывающим Суриком, живым и невредимым…

– Смотри на нее – сидит как оцепенелая, не спи, замерзнешь, – услышала Лена знакомый голос совсем рядом. И хотя глаза ее были открыты, она ничего не видела вокруг.

– Вставай, а то обед проворонишь, – ее несильно толкнула в бок девушка в полосатой майке. Голос соседки словно вывел ее из оцепенения, и она снова увидела, что сидит на краю лавки, именуемой нарами, застеленной казенными, свалявшимися одеялами. Она заметила, что ее соседки радостно оживились, стали доставать алюминиевые миски и ложки. С верхних полок неуклюже сползали обитатели «галерки», гремя посудой. Все устремились к открывшемуся окошку в двери, где тюремные служащие начали выдавать еду. Самые шустрые бабенки уже получали свои порции дымящейся баланды.

– Что там у нас сегодня на заправку? Клади больше, не жадничай! – деловито покрикивали они в окошко, протягивая руки с мисками и кружками. У самого окошка происходила активная возня. Кто-то ссорился из-за места в очереди.

В центре камеры стоял длинный деревянный стол, сваренный из железных уголков и металлических листов. Женщины торопливо рассаживались на длинных лавках, и свободные места почти все уже были заняты. У некоторых были свои дополнения к скудному тюремному меню. Компания из трех зрелых женщин разложила пожухлый зеленый лук с пожелтевшими головками, чеснок и даже несколько мятых помидоров. Те, кому не досталось мест за столом, с мисками в руках взбирались на нары. Некоторые дожидались, когда поедят первые, другие начинали есть стоя, остальные устраивались прямо на полу. Было видно, что обеденный перерыв – радостное событие в тусклой жизни обитателей камеры. Женское сборище гудело, как улей.

– Новенькая? Бери посуду! Подходи, подходи, не задерживайся, не толпись, бабоньки, всем хватит! – выкрикивала из-за двери раздатчица, разгоняя половником густые клубы пара над огромными алюминиевыми кастрюлями.

Лена получила весь полагающийся паек и вернулась на свое место.

Ее соседки уже доедали свои порции, их лица раскраснелись, и вид они имели вполне довольный.

– Когда я в Крестах сидела, нам уху тоже пару раз давали, но рыбы в ней днем с огнем не отыскать было, – рассказывала сероволосая тощая Зойка. – Но тоже ничего, вкусная была. Перца не жалели, а с ним все вкусней раз в десять.

– Какая там рыба, когда они эту уху из старых консервов делают. Она пока варится, там вся рыба раствориться успеет. А перца много сыпят, когда из протухших продуктов готовят, перец-то, он все остальное собой забивает, – пояснила умная Марго. Она уже все доела и, вальяжно раскинувшись, отдыхала, обмахиваясь невесть откуда здесь взявшейся тонкой брошюркой «Конституции СССР». – То ли дело у нас, на Волге, уху варят. Из осетра свежего, только что выловленного, да на костре. Там от одного запаха, пока варится, опьянеть можно…

– А я вообще раньше уху терпеть не могла, – заметила веснушчатая широколицая татарка в растянутой грязно-розовой майке, сидящая поблизости на противоположных нарах, – сама не ела и мужику своему не готовила. А здесь вот ем – и ничего, еще вкусно кажется.

Голова у Лены все еще кружилась от духоты, она сидела с казенной алюминиевой миской в руках, и тошнота подступала к горлу. Серовато-желтоватая бурда с резким болотным запахом никак не походила на то, что обычно называется «ухой». Есть совсем не хотелось. Было очень жарко, к душным испарениям сгрудившихся человеческих тел примешался отвратительный запах тюремной пищи. Во рту пересохло, и очень хотелось пить. Она уже выпила свою кружку бледного чая, но пить все равно снова хотелось.

– А ты чего сидишь, не ешь? – обратилась к ней Зойка.

– Да вот думаю, как эту бурду есть можно, когда на нее даже смотреть противно, – ответила Лена.

– Жри чего дают, другого не будет! Небось привыкла по ресторанам шляться, шалава, – прошипела какая-то невидимая соседка сверху.

– Ты что думала, что тебя здесь, как у любимой бабушки, разносолами кормить будут? – поинтересовалась Марго, вытирая свою ложку страницей, вырванной из конституции, и пряча ее под подушку.

– Если не будешь, мне отдай, я бы еще рубанула, – сообщила Зойка, вытирая губы кусочком черного хлеба.

– Вот обжора, сколько ни съест – все ей мало, – укоризненно заметила Марго, и соседки засмеялись. – И куда только все девается – ни мяса, ни жиру, один перевод продуктов. А ты не зевай, – добавила она, уже обращаясь к Лене, – ешь, пока есть что, а то здесь сидеть и еще не жрать – быстро ноги протянешь.

– Я, наверное, не хочу есть. Жарко очень, пить хочется.

– Ну раз не хочешь, тогда отдай Зойке, у нее солитер внутри сидит. Вообще, ты еще первый день с воли, поэтому можешь и поголодать. А пить я, так и быть, тебе сейчас дам. У меня тут свои запасы имеются. – Марго ловко извлекла из-под нар пластиковую бутылку из-под колы. – Подставляй стакан, это – кипяченая вода с вареньем, пей, и давай знакомиться.

– Меня Лена зовут, – представилась Лена, наслаждаясь подслащенной водой, – очень вкусно.

– А я Маргарита, можно просто Марго, это Зойка, это Римма, – указала она на усыпанную веснушками татарку. – Тут напротив Шурок с Надюхой. С остальными потом познакомишься. Мы тут вместе уже третий месяц, друг друга не обижаем и другим не даем. Раз уж ты здесь с нами оказалась, то живи по общим правилам, и тебе и всем лучше будет.

– Если бы еще вчера кто-нибудь сказал мне, что сегодня меня угораздит оказаться в следственном изоляторе, да еще по подозрению в убийстве, я бы в лучшем случае подумала, что человек большой шутник, а в худшем – что у него с головой проблемы, – горько усмехнулась Лена. – Знала бы заранее, сухарей бы, что ли, насушила.

– Лучше бы ты пачку сигарет припасла, а лучше целый блок, здесь табак – та же валюта, – посетовала Марго.

– От сумы да от тюрьмы, как говорится…

– Никто сюда не собирается.

Марго явно благоволила к Лене, и та, хоть и не подавала вида, в глубине души была этому очень рада. Внешне Марго совсем не казалась похожей на уголовницу. Было видно, что в прежней жизни она привыкла следить за собой и продолжала делать это и здесь, автоматически. Ее гладкие каштановые волосы были аккуратно причесаны и даже немного отливали неярким блеском. Хотя темные корни уже отросли, все же было заметно, что когда-то ее волосы были окрашены какой-то дорогой краской. Конечно, некоторая отечность и россыпь мелких язвочек на коже роднили ее с остальными. Что поделаешь, это следствие неизбежной, так называемой «бутырской болезни», связанной с постоянным недостатком кислорода и стрессовым состоянием. Но все язвочки были аккуратно помазаны зеленкой. Одежда на ней была довольно чистой, даже ногти на руках выглядели вполне ухоженными. Вот и сейчас, после обеда, она достала маленькую пластмассовую пилочку и, не афишируя своего занятия, безмятежно полировала ногти. Может быть, Марго и собиралась оказать ей свое покровительство, но Лена не чувствовала в этом никакой угрозы для своей независимости. Более того, Марго показалась ей симпатичной в человеческом плане, а своему чутью на людей Лена доверяла. Ничего плохого, если кто-то поможет ей адаптироваться в новых страшных условиях жизни, в которых так неожиданно пришлось оказаться. Ведь неизвестно, сколько времени ей придется здесь находиться, пока следствие обнаружит улики и разберется, что совсем не Лена убийца Сурика. А в том, что улики будут найдены, она не сомневалась. То, что ее подозревают и упрятали сюда, конечно, возмутительное заблуждение, но как будущий юрист она даже в чем-то могла понять тех, кто ее заподозрил. Никого, кроме нее, рядом с Суриком в эту ночь не было, пистолет в комнате. Но то, что эта чудовищная несправедливость рано или поздно не будет разрешена по справедливости, она даже не могла себе представить. Поэтому, пока следствие не выйдет на след настоящих киллеров, Лене придется ждать здесь, и ей нужно научиться выживать среди этого ада…

6

Вернувшись домой с ночного дежурства, Петя Трофимов первым делом принял душ и сразу же завалился на диван отдохнуть часок-другой после работы. В квартире никого не было: родители уже уехали, младший брат был в школе – благодать! На целый день квартира в полном его распоряжении! Хочешь, телик смотри, хочешь, приглашай подругу и танцы-шманцы устраивай под громкую музыку…

Но девушки у Пети на данном этапе жизни не было, а постоянное общение с жертвами зеленого змия отучило его от многих студенческих привычек и злоупотреблений.

Поспав немного, Петя без аппетита пожевал оставленный мамой на кухне остывший завтрак, сделал себе чашку кофе со сгущенкой, закупленной родителями во время прошлогоднего августовского ажиотажа… Пора было заняться делом. На холодильнике мама оставила для него записку с просьбой пропылесосить ковры и помыть посуду, но хозяйственными проблемами Петя решил заняться попозже, а сначала разобраться с таинственным цилиндром.

Порывшись в ящике с инструментами, он нашел небольшие тиски и разводной ключ. Прихватив в прихожей цилиндр, лежавший в кармане куртки, Петя вышел на балкон. Там Трофимов-старший держал небольшой верстак, на котором приучал работать сыновей.

Закрепив на верстаке тиски и загнав в них цилиндр, Петя попробовал отвинтить верхнюю половину при помощи разводного ключа, но у него не получилось. Ключ оказался слишком маленьким. Тогда Петя поднатужился и попробовал отвинтить верхнюю половину руками. Как ни странно, это сработало. Верхняя половина цилиндра подалась и стала отвинчиваться, открывая мелкую и частую резьбу. Петя стал отвинчивать ее быстрее, но резьба была очень длинной, так что верхняя половина цилиндра сделала, может, сто оборотов, прежде чем окончательно отделилась от нижней. При этом на верстак просыпался черный мелкий порошок, похожий на графит, находящийся в телефонной мембране.

Сняв наконец верх, Петя с волнением кладоискателя заглянул внутрь цилиндра, но, к своему разочарованию, ни бриллиантов, ни секретных чипов и микрофильмов он там не обнаружил. Внутри цилиндра лежала стеклянная колба, запаянная с обоих концов. Между колбой и стенками цилиндра находилась прослойка из вышеупомянутого черного порошка, то ли для изоляции, то ли для мягкости. Внутри цилиндр был покрыт слоем свинца толщиной примерно пять миллиметров.

«Вот отчего он такой тяжелый», – подумал Петя, выковыривая колбу.

Но оказалось, что колба весит почти столько же, сколько пустой цилиндр.

«Интересно, что внутри?»

Петя посмотрел сквозь колбу на свет, покачал ее из стороны в сторону, но ничего не увидел. Нельзя было даже определить, чем она заполнена внутри – жидкостью, воздухом или еще чем?

«Может, там вирус эбола? Бактериологическое оружие?»

От нехороших мыслей Петю отвлек длинный, настырный звонок в дверь. Чертыхнувшись, он прямо с колбой в руках пошел открывать. На пороге стоял дядя Коля, сосед по площадке. От него пахло первой утренней рюмкой. В руке он держал свернутую трубкой рекламную газету.

– Здорово!

– Здравствуйте.

Петя отступил на шаг в прихожую, пропуская соседа в квартиру, хотя тот и сам без особых церемоний уже заносил ногу через порог.

– Отдыхаешь?

– Да, только что с дежурства вернулся, собирался спать лечь, – соврал Петя, надеясь такой ценой откупиться от соседа.

– Ничего, я ненадолго, я позвонить хотел, – объяснил сосед.

«Когда же вы наконец телефон себе поставите, жмоты?» – подумал Петя, пропуская соседа к телефонному столику.

Усевшись в кресло, сосед долго искал по газете номер, потом несколько раз набирал.

– Все время у них занято, – извиняющимся тоном сказал он, возвращая трубку на рычажки.

– Ничего, вы звоните, сколько надо, – скрепя сердце разрешил Петя.

Молчание затягивалось. Дядя Коля пустился в объяснения:

– Я до фирмы не могу дозвониться. Они мне прибор неисправный продали, надо же заменить? На даче были в эти выходные?

– Родители были.

– Как у вас огурцы в этом году?

– Не знаю, – пожал плечами Петя. – Есть вроде бы. А у вас?

Спрашивал он из вежливости, но сосед в такие тонкости не вникал и долго объяснял Пете, что растет у него на участке и на что в этом году урожай.

– А вы свои продукты на радиацию проверяете?

Петя покачал головой:

– Нет.

– Вот и зря, – поучительно сказал дядя Коля. – Обязательно надо проверять. Особенно на рынке. Мало ли чем они там торгуют? Грибы особенно. Мясо тоже. Может, оно с Украины, из чернобыльской зоны? Я вот не поленился, съездил в фирму и купил себе счетчик… этот… как его?

– Гейгера? – подсказал Петя.

– Точно. Только они то ли бракованный подсунули, то ли что… Отчего счетчик может все время пищать? Как ни включу, пищит. На все пищит. Может, на него жара действует?

Петя пожал плечами:

– Вряд ли. А вы когда купили?

– Да только что приехал.

У Пети засосало под ложечкой.

– Главное, я там просил проверить, – объяснял сосед, – исправный он или нет? Так проверили, вроде работает. На нем как на калькуляторе цифры появляются.

– А дома включили, и он трещит? – упавшим голосом спросил Петя.

– Да я сейчас принесу, покажу.

Пока дядя Коля ходил к себе за счетчиком, Петя на балконе трясущимися руками пытался завинтить обратно проклятый цилиндр. Сунув на место колбу, он рукой смел с верстака весь черный порошок внутрь цилиндра, но, как только он попытался соединить обе половины, порошок весь просыпался обратно. Махнув в отчаянии рукой на эту мелочь, Петя закрутил цилиндр так плотно, как только смог. Оставил его на верстаке, плотно запер балконную дверь, бросился в ванную и долго, тщательно тер руки щеткой, которой мама чистила кафель.

– Это я! – крикнул из прихожей сосед.

С полотенцем в руках Петя вышел ему навстречу.

Сосед шел по квартире, держа перед собой счетчик Гейгера, как копатель колодцев держит две палочки лозы.

– Смотри, смотри, – радовался сосед, когда счетчик при приближении Пети издал первый сердитый треск.

Петя шарахнулся от него в сторону. Дядя Коля прошелся по всей квартире, Петя плелся за ним, изнывая от тоски и дурных предчувствий. Он уже обо всем догадался, но не знал, что теперь делать со страшной находкой.

Как в детской игре «тепло – холодно», дядя Коля шел по следу цилиндра. Счетчик то терял интерес к квартире Трофимовых, то вновь оживал и выдавал порцию треска и писка.

– Да, у вас тоже самая грязная зона в районе балкона, – изрек наконец дядя Коля. – И у меня.

«Ну еще бы! Балконы-то у нас смежные», – подумал Петя.

– Вы будете еще звонить? – напомнил он.

– Ты спать хочешь ложиться? Ладно, я потом позвоню. Я сейчас еще к соседям снизу схожу, у них померю. Может, сегодня на улице радиационный фон повышен? Ты в самом деле белый какой-то… Не заболел? А то у меня полечиться чем есть. Заходи, если надумаешь. Пока!

С этими словами дядя Коля покинул квартиру.

Тщательно заперев за ним дверь, Петя в панике заметался по квартире.

«Как я сразу не понял? Ведь нам в институте на основах военной медицины рассказывали! Что с этим цилиндром теперь делать?»

Обратиться в милицию? Перед товарищами неудобно. Ведь в милиции нужно будет рассказывать, каким образом у него в руках оказались радиоактивные элементы, значит, придется рассказывать и про сбежавшего Мухтолова, и про то, как дежурный капитан порвал протокол и приказал Пете вещи беглого выбросить в мусорный бак.

Выбросить этот контейнер в мусор? Нет, Петя не до такой степени ненавидел человечество, чтобы разбрасываться радиоактивными цилиндрами. В помойках дети роются, бомжи. Найдут, разобьют колбу, устроят маленькую Хиросиму в отдельно взятом районе Текстильщики…

Нет, избавиться от цилиндра надо таким образом, чтобы никто не пострадал.

«За город вывезу и там где-нибудь в лесу закопаю», – решил Петя.

Сложив в целлофановый пакет цилиндр, щетку из ванной, полотенце, мыло с мыльницей, тиски и разводной ключ, – словом, все, что могло оказаться заражено, Петя оделся, запер квартиру и двинул в сторону метро.

Он не знал, куда конкретно отправится. Решил, что выйдет на любой станции, как только увидит из окна достаточно густой лесной массив.

Добравшись до станции, Петя вышел из перехода метро на платформу, просмотрел расписание, купил билет на ближайшую электричку и, стараясь держаться подальше от детей и беременных женщин, принялся ждать.

Мимо него по платформе взад-вперед прохаживался милицейский патруль. Новая светлая мысль осенила несчастного молодого врача: нужно подкинуть пакет с радиоактивным добром на видное место. Милиционеры его обязательно заметят и подберут, сейчас ведь все так настроены на поиски взрывных устройств! Главное, чтобы пакет оказался в руках у милиции, а все остальное не страшно! Ни за что им не под силу будет разгадать, каким образом радиоактивная колба оказалась в целлофановом мешке на вокзале. Ни полотенце, ни китайская мыльница им в этом деле не помогут…

Петя проследил глазами траекторию хода патруля, подошел к мусорному ящику, стоящему возле закрытого киоска, и как бы невзначай оставил возле него свой пакет. Оглядевшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, Петя быстрыми шагами направился в толпу у билетной кассы, чтобы оттуда пронаблюдать дальнейшую судьбу проклятого пакета с цилиндром.

Поначалу все шло, как он и задумал. В третий раз пройдя мимо странного одинокого свертка, патрульные замедлили шаг и остановились возле мусорного ящика, явно заинтересовавшись целлофановым пакетом. Затем Петя увидел, как один милиционер остался сверток караулить, а другой, говоря что-то по рации, двинул в сторону опорного пункта милиции в здании билетных касс. Но тут свершилось непредвиденное: к оставшемуся на посту милиционеру неожиданно подошел старичок в старом пиджаке, с полинявшими наградными планками на лацкане и, показывая головой в сторону Пети, стал быстро что-то шептать милиционеру на ухо. Патрульный моментально повернул голову и, пристально всматриваясь в толпу, стоящую в очереди к пригородным кассам, что-то забубнил в рацию.

Когда взгляд милиционера встретился со взглядом Пети, тот, сам не зная почему, глупо хихикнул и помахал сержанту рукой.

«Тьфу! Я так совсем рехнусь!» – мелькнуло при этом у Пети в голове.

Сержант подхватил целлофановый пакет и направился прямиком к Трофимову. Петя почувствовал, как мурашки поползли у него по спине.

– Гражданин, ваша вещь? – недружелюбно сказал, поравнявшись с Петей, сержант.

– Ага, – промямлил Петя, давя из себя улыбку.

От волнения он схватился за деревянный стояк возле кассы, чтобы не упасть.

– Ваши документы? – попросил сержант.

Петя полез за пазуху и протянул милиционеру паспорт. Внимательно просмотрев листок с пропиской, сержант вернул документ, быстро козырнул и протянул Пете целлофановый пакет.

– Не оставляйте, – буркнул он, удаляясь.

У Пети едва хватило сил взять с пола пакет и отправиться на платформу. Он чувствовал себя несчастным человеком, на которого помимо его воли возложена ответственная миссия – спасти человечество от атомной заразы, ни больше ни меньше. Собой при этом, понятное дело, придется героически пожертвовать.

Усевшись на жесткую деревянную скамейку в вагоне пригородного поезда, Петя приник к окну.

Дорога предстояла длинная. Электричка все шла, шла, а дома вдоль железнодорожной полосы все не кончались. За московскими спальными микрорайонами потянулись девятиэтажки ближайших подмосковных городков, за ними – поселки, дачи, снова поселки, престижные зоны частной застройки с недостроенными мини-дворцами и роскошными коттеджами… В дороге на каждой станции в электричку входили торговцы, предлагали купить газеты, мороженое, горячие беляши, крышки для консервирования, наборы ножей, выключатели и прочую мелочевку… За торговцами, не отставая, двигали нищенствующие беженцы, фальшивые сироты, бездомные погорельцы, безногие ветераны неизвестных войн в камуфляжке, с гармонью наперевес…

– Слышишь, красавец, позолоти ручку, всю правду скажу, – вкрадчиво обратилась к Пете здоровенная пожилая цыганка, поглаживая его по плечу. – Всю правду скажу, миленький. Что было, что будет…

Петя с неприязнью настоящего москвича посмотрел на приставалу. Цыганка была одета в индийскую юбку из марлевки, на грязных ногах – домашние шлепанцы. От нее пахло потом, а когда она улыбалась, то обнажала полный рот золотых зубов.

Петя отодвинулся от нее подальше и отвернулся, показывая всем своим видом, что не желает вступать с ней ни в какие разговоры.

– Не отворачивайся, милый, давай погадаю! Чистую правду скажу.

– Пошла к черту! – вдруг рявкнул на цыганку Петя.

– Ой, дорогой! Какой злой! Нельзя так с женщинами разговаривать, а то детей не будет.

Выдав это пророчество, цыганка рассмеялась и пошла дальше по вагону, громко переговариваясь на румынском диалекте со своими товарками.

У Пети, держащего на коленях проклятый радиоактивный цилиндр, упало сердце. Он быстро сбросил пакет и задвинул ногой под скамейку.

«Ведьма!» – с ненавистью думал он про цыганку, испортившую и без того не радужное настроение.

«И вообще, чего я своей жизнью рискую? Закопать в первом попавшемся месте, и дело с концом!»

Решив это, Петя схватил пакет и пошел в тамбур. Электричка остановилась на какой-то станции. Петя вышел из вагона на платформу, огляделся. С одной стороны тянулись железнодорожные пути с грязными цистернами и товарными вагонами. С другой стороны было поле. Чахлый лес зеленел где-то на горизонте. К нему Петя и направился почти бегом по проселочной пыльной дороге.

Вбежав в лес, Петя пошел вперед по первой попавшейся тропинке, протоптанной грибниками, потом свернул в чащу. В лесу на него сразу набросилась мошкара. Огромные, как шмели, слепни лезли в волосы и в лицо. Отбиваясь от них руками и проклиная все на свете, Петя шагал через буреломы, по пояс утопая в листьях папоротника.

«Все, хватит! А то назад дороги не найду!» – решил он, останавливаясь возле ямы, над которой возвышались облепленные землей корни поваленной ветром старой толстой сосны.

«Здесь и закопаю», – решил он, прыгая в яму.

Орудием труда ему служил складной ножик и обреченный на утилизацию родительский разводной ключ. Брать с собой лопату или хотя бы тяпку Петя не стал, чтобы не привлекать внимания соседей. Ножом взрыхляя землю, он выгребал ее при помощи рук и разводного ключа, пока не выкопал более-менее сносное углубление, куда входил целлофановый пакет вместе с цилиндром и прочим добром. Эта работа отняла у него массу сил и времени. Наконец злосчастный мешок с радиоактивной начинкой был надежно погребен под слоем земли и камней. Выбравшись из могильника, Петя перевел дух, посидел немного на стволе сосны, отдохнул и медленно, с чувством выполненного долга, направился назад на станцию.

…Вернувшись домой в девятом часу вечера, Петя перво-наперво отправился к соседу дяде Коле.

– Ну как ваш счетчик? Заменили?

Сосед развел руками:

– Да ты понимаешь, пока я до них дозвонился, он сам исправился.

– Что, уже не пищит?

– Нет.

– И на балконе смотрели?

– Да нет же, говорю. Я всю квартиру обмерил, картошку, что жена с дачи привезла, грибочки, – с восторгом рассказывал сосед.

Видно, человек от души радовался новой игрушке.

– Хочешь, заходи, – предложил он.

– Нет, в другой раз, мне домой надо. А хотя… Может, вы меня промеряете, на всякий случай?

Дядя Коля с удовольствием помчался за счетчиком Гейгера и долго тщательно водил им вверх-вниз над Петей.

– М-да, – сказал он наконец. – Вроде все в норме, но руки и куртка у тебя сильнее фонят, а ноги и голова меньше.

– И на том спасибо! – улыбнулся Петя. – Ну пока! Я пошел.

Войдя в квартиру, он облегченно вздохнул. Хотя до облегчения было далеко. Пете на ум то и дело приходили давно позабытые симптомы болезней, вызываемых повышенной радиацией. Выпадение волос и зубов… Лейкемия… Белокровие… В итоге – смерть в страшных муках.

Петя от отчаяния вновь забегал по квартирке. И тут взгляд его упал на буфет, где среди хрустальных стаканов и фужеров стояла полуторалитровая бутыль водки «Кристалл» в виде некоего подобия кувшина с ручкой. Петя вспомнил когда-то слышанную историю об испытателях водородной бомбы. Их было двое, они отправились обследовать кратер на месте взрыва. Причем один выпил предварительно бутылку вина, а второй пошел так. Выжил выпивший – его показывали по телевизору, правда совершенно лысого, больного, но живого!

Пете Трофимову вдруг до боли, до ломоты в зубах захотелось жить. Уволиться из вытрезвителя, поступить в аспирантуру, защитить диссертацию, стать профессором… Пусть даже лысым.

Он решительно вынул бутыль из буфета вместе с объемистым хрустальным стаканом…

7

– Привет, Юра! Куда это ты запропал?

Такими словами встретила меня Лена Бирюкова.

Я поднял голову.

Моя подзащитная вошла во всем своем великолепии. Унылые стены тюрьмы почти никак не повлияли на ее фонтанирующее обаяние.

– Доброе утро, – как можно более официально поздоровался я, косясь на контролера.

– Ну что? У Алки был?

Усевшись напротив, Лена уставилась на меня пронизывающим взглядом. Я мучительно напрягся. Казалось, она видит на моем лице следы вчерашних безумств и излишеств.

– Зуб больше не болит?

– Нет, все в порядке, – стараясь не подавать виду, ответил я, раскладывая на столе папку с документами. – А как твои дела? Косметику следователь пока не разрешает тебе передать, только мыло, шампунь и зубную пасту. Сегодня должны доставить тебе передачу.

На этот раз, идя на встречу с Леной, я дал себе слово вести себя с подзащитной максимально сдержанно и официально и ни в коем случае не позволять ей втягивать себя в болтовню на различные отвлеченные темы.

– И на том спасибо, – уныло протянула подзащитная.

– Как отношения с сокамерницами?

– Нормальные, – сквозь зубы процедила она, явно не желая распространяться на эту тему.

– Хорошо, не будем терять время на болтовню. На чем мы в прошлый раз остановились?

Лена закинула ногу на ногу и с романтическим видом закатила глаза.

– Кажется, на истории совращения несовершеннолетней школьницы неким комсомольским вожаком цвета спелой морковки. Кстати, он оказался просто секс-машиной. Хотел, чтобы я за него замуж вышла, представляешь дурака? Когда я похихикала над его предложением руки и сердца, он так обиделся, говорит: «Я твоим родителям расскажу, что между нами было, они заставят тебя за меня замуж выйти». Такой вот зануда и урод моральный оказался. Я еле-еле от него отбрыкнулась. Поехала в МГУ поступать и назло всем поступила. Ну, я же страшно умная, школу с медалью закончила. Все наши дуры в мед и в пед рвались, а что за удовольствие в школе надрываться, на малолетних хулиганов свои нервы тратить? Или в больнице, где зарплату по полгода ждут… Нет, я решила круче всех взлететь. А этот, рыжий, он и в Москве меня доставал, домогаться пытался. Приезжал, строил из себя жениха из провинции: «Ваня, я ваша навеки!» – но тут я его уже четко отшила. Тем более что у меня новый роман закрутился.

– Лена, ты можешь о чем-нибудь еще говорить, кроме своих романов?

– Могу, но об этом интереснее, – засмеялась она. – Юра, ты не психуй. У тебя все получится. Не нервничай.

– Ты о чем? – не понял я.

Из-за этих постоянных разговоров о самом интимном фразочка типа: «У тебя все получится» – напрашивалась на двусмысленные ассоциации.

– Да я о моей защите, – объяснила Лена (а я уж было подумал!..). – Ни один суд в мире не поверит, что я могла грохнуть Сурика. Да с какой стати?

– Вот о мотиве я и хотел с тобой поговорить. Давай отталкиваться от противного. Что ты выигрывала и что теряла со смертью Осепьяна?

– Хочешь свести обвинение к минималке?

– Да, хочу переквалифицировать для начала с умышленного убийства на убийство по неосторожности.

– Ладно, попробуем. Что я выигрывала от смерти Сурика? – Лена привычным жестом потянулась к пачке моих сигарет. – Никак не могу бросить курить, – вздохнула она.

Я подал ей зажигалку.

– Так вот, что я выигрывала? – продолжила она. – Да ничего абсолютно. Наследства он мне не оставлял, выгонять без гроша в кармане тоже в ближайшем будущем не собирался. Ну, понятно, все его подарки у меня бы остались, но сколько там этих подарков? Ради них человека убивать? Нового любовника у меня тоже не было. Зато с его смертью я многое теряла. Крышу над головой – это раз. Теряла по деньгам – это два. Теряла протекцию – это три.

– Осепьян что, тебя протежировал? – удивился я.

Лена посмотрела на меня широко открытыми глазами, как на ненормального.

– А как же?! Конечно, это входило в его планы. Ты представь все на классическом примере: богатый человек, какой-нибудь заводчик Савва Морозов, содержит оперную примадонну. Но это же не значит, что она теперь должна петь только для него и у него дома. Наоборот, он всячески ее пропихивает во все театры на главные роли.

– А куда Осепьян тебя пропихивал?

– Ну, можно сказать, знакомил с нужными людьми, или, наоборот, я первая знакомилась по его просьбе, а он уже через меня. Сам понимаешь, на красивую женщину легче клюют, чем на старого козла.

– Как это происходило, конкретно?

– Ну, например, надо Сурику познакомиться с кем-то из администрации президента, например, чисто деловое знакомство завести. Мы с ним идем на вечер, в гости или в сауну, где будет нужный человек. Я, естественно, при полном параде и порхаю весь вечер вокруг нужного человека, но строю из себя такую невинную девочку с голубыми глазами. Рано или поздно он клюнет, полезет знакомиться, шампанским угощать, то да се… Осепьян меня, кстати, всегда представлял в качестве своей племянницы. Знаешь, так по-французски, «племянница». У французов это слово так и обозначает в переносном смысле любовницу пожилого месье… Ну, так вот, когда я с нужным человеком уже вовсю хихикаю и массаж ему делаю на краешке бассейна, тут Сурик подруливает, представляется, я их знакомлю, и все в лучшем виде. Ой, мне однажды нужно было познакомиться с послом Японии, он Сурику был нужен для какого-то дела, то ли крабов продавать, то ли икру, ну, короче, что-то в этом роде он туда хотел продавать. Так я что придумала? Буквально за полчаса перед приемом в посольстве вызубрила наизусть целую книжку японских классических трехстиший хайку, да еще запомнила имена авторов: Исса, Сёу, Бусон… До сих пор помню. Они такие милые, эти хайку, но их с душой надо произносить, не завывать нараспев, как русские, а кратко и четко. Ну, вот помню:

Ливень весенний.

Вливаются в океан

Мутные воды…

Это Ёса Бусон. Ты можешь себе представить, он жил во времена Вальтера Скотта, а так современно писал? Или вот другое:

Ветер подует —

и на новую ветку вспорхнет

бабочка на иве…

Это Мацуо Басё написал, он вообще жил во времена д'Артаньяна и кардинала Ришелье, а какие вещи сочинял!

Под вишней сижу.

Всюду – в супе и в рыбном салате —

Лепестки цветов…

Мощно сказано, а? А главное, для всех случаев жизни. С нашими стихами еще мучайся, цитаты запоминай, чтобы в нужном место строчку вставить… «Я с тобой не стану пить вино, потому что ты – мальчишка озорной, потому что ведь у вас заведено с кем попало целоваться под луной…» Что-то типа этого, да?.. Тоже универсальная фраза в своем роде, Ахматова не дура была, когда писала. Но японские стихи сами так и ложатся в тему, их особо за уши притягивать даже не надо. Видишь, Юра, какая я разносторонняя личность! – перебивая сама себя, сказала Лена, протягивая руку за второй сигаретой. – А ты думал, что со мной только в постели интересно?

– Ничего я не думал, – буркнул я, вспоминая странный блеск глаз Аллы Эдуардовны, когда она говорила о Лене. Нет, тут все не так просто.

Я и в самом деле не предполагал, что она, приехав в Москву, всего нахваталась.

– Я и о живописи поговорить могу, – хвастала вовсю Лена. – У меня один любовник был, так он западных экспрессионистов коллекционировал. Я у него многому научилась. А того японца я так очаровала, что Сурик после этого целый год каждые три месяца в Токио летал вместе с ним, на его личном самолете, а мне из Японии привез наряд японской гейши: шелковое кимоно, деревянные сандалии, как скамеечки для ног, знаешь? И длинные заколки для волос, как вязальные спицы. Еще бумажный веер, разрисованный ветками цветущей сакуры, и полный прибор для чайной церемонии. Я дома перед ним наряжалась в японку, лицо гримировала белилами, подрисовывала губы бантиком, миндалевидные глаза, кланялась и устраивала перед Суриком японскую чайную церемонию. Он меня после этого стал звать «Елена-сан» и вообще называл «моя гейша».

Лена улыбнулась своим воспоминаниям. Я попытался представить себе эту тверскую девчонку с льняными волосами в ярком, как крылья бабочки, кимоно японской женщины, с высокой сложной прической… И знаете, получилось совсем неплохо. Ничем не хуже плоскогрудой низкорослой японки…

– М-да, – со вздохом вернулся я к своим баранам. – Получается, что у тебя с Осепьяном были взаимовыгодные деловые отношения? Жаль только, что все те люди, которые с вами тесно, так сказать, общались, не захотят выступить свидетелями в твою пользу… Ладно, насчет протекции умолчим, будем опираться только на то, что со смертью Осепьяна ты теряла жилье и деньги. Сколько в месяц ты примерно получала от него?

– Наличными около штуки на карманные расходы, плюс иногда подарки, плюс он оплачивал мои покупки, если они были заранее согласованы. Ежемесячно он оплачивал мне массаж, бассейн, абонемент в фитнесс-клубе, косметичку и парикмахера.

– Доказательства у тебя есть?

– Ну если все они согласятся признать, что им всегда платил по счету Сурик, тогда есть.

– Допустим, согласились. Убийство по неосторожности – неосторожное обращение с оружием. В деле говорится, что выстрел произведен из пистолета покойного.

– Ну я не знаю…

– Я тоже. Тем более результатов экспертизы пока нет. И когда будут – неизвестно.

– Ясно. Может, месяц, а может, и год, – горько усмехнулась Лена.

Я грустно кивнул.

– Осепьян учил тебя обращаться с оружием?

– Никогда в жизни. Да он и сам, по-моему, не слишком умел с ним обращаться.

– Ты когда-нибудь перед посторонними держала в руках его пистолет?

– Никогда в жизни.

– Даже в шутку? Даже когда Осепьян его чистил?

– Когда он свою пушку чистил, а это было раз в сто лет, он устраивал такой напряг с утра, словно он первый и единственный обладатель атомной бомбы. Он запирался один в своей комнате, никому не разрешал входить, и это продолжалось часа четыре. Я старалась на это время уйти из дома, чтобы его не нервировать.

– Ты знала, где Осепьян хранил свой пистолет?

– Это все домашние знали. В верхнем ящике в шкафу, вместе с носовыми платками. Лежал в полированном деревянном ящике. Ящик закрывался на ключ, но его можно было любой булавкой открыть. Старый замочек, я сама пробовала ради интереса.

– Надеюсь, тебя никто из домашних не застал за этим интересным занятием? – не мог не сыронизировать я.

– Никто.

– Следователь упирает на то, что после выстрела ты испугалась содеянного, спрятала пистолет и выдумала историю о нападении.

– Ничего не поделаешь. Так оно и было. Ну, кроме «испугалась содеянного», так как никакого «содеянного» не было. А пистолет попыталась спрятать. Да родственники не дали…

Она выругалась.

– Не злись, Лена, тебе это не поможет.

– Да я знаю, но просто бесит, как они меня со всех концов обложили!

– Они – это кто?

– Ну кто, кто? Родственнички покойного, конечно. Это благодаря им я тут оказалась. Что, все они в ту ночь ослепли и оглохли, ни выстрела не слышали, ни как я кричала?

– Давай поговорим о родственниках Осепьяна. У тебя с ними были какие отношения? Натянутые?

– Брат Сурика писал кипятком от зависти, что братцу такое счастье подвалило. Так и норовил всякий раз мне под юбку залезть, всю меня облапал, места живого не осталось. А сынулька его сексуально озабоченный аж сознание терял, стоило мне в комнату войти. А перед бабами своими строили из себя целомудренных поборников морали, просто мама моя! Не верю я, что калибр совпадает, – добавила она вдруг. – Это было бы слишком большой невезухой… Даже подумать страшно. Что же это получается? Какой-то урод специально пристрелил Сурика из пистолета его калибра? Чтобы на меня легче было свалить? Тогда выходит, что киллер знал про пистолет, какой у него калибр и так далее… Это что, кто-то свой был? Не удивлюсь, если узнаю, что кто-то из этого гадючьего семейства сам Сурика и пришил. Они вечно друг другу завидовали, все богатство поделить не могли. Бывшая жена Сурика – она же родная сестра жены его брата, представляешь, какая гремучая смесь кипела в стенах их дома?

– Ладно, подумаю и над этим, – согласился я, делая пометки в своем адвокатском досье. – Расскажи мне теперь, не происходило ли в последнее время с Осепьяном каких-нибудь неприятных происшествий?..

– Происшествий? Да у него вся жизнь – сплошное происшествие. Ему в последнее время сильно не везло, ну просто проклятие какое-то нависло над человеком. Его невестка, жена брата, даже специалиста по белой магии вызывала, чтобы он проверил дом. Честное слово! – рассмеялась Лена, словно я мог ей не поверить, и добавила: – Да они все свихнутые в этой семейке. Один Сурик был нормальным человеком, и то, если подумать… Только он мог связаться…

– С кем связаться?

– Да не с кем, а с чем. Ну да ладно, это к делу не относится, – уклонилась от ответа Лена. – В общем, он любил всякие гнилые варианты лбом пробивать.

– Если ты знаешь что-то, то расскажи, – посоветовал я.

– Нет, это к делу не относится, – повторила она. – Тут скорее психоаналитика надо подключать, а не адвоката. Чтобы объяснил, зачем некоторые люди сами на рожон лезут? Вроде все у них пучком, а они знай ищут, где потруднее. Или эта любовь к подвигам у всего их поколения в крови?

– А конкретно что плохое в последнее время произошло?

– Нет, ничего такого, но вот не везет человеку, и все. Если идет по ровному месту и там лежит банановая кожура, то он обязательно на нее наступит, вот в этом смысле. В автомобильную аварию попал, сломал ногу, машина всмятку разбита, а он ее только на прошлой неделе купил, тридцать тысяч долларов. О, это еще та история! На него чуть уголовное дело не завели. Ты про это знал?

– Нет. Из-за чего уголовное дело?

– Да из-за этой аварии. Хозяин второй машины потребовал компенсацию ему заплатить. Та, вторая машина тоже на металлолом пошла после аварии, но никто не пострадал. Сурик выпил – обмывал удачную сделку – и ехал домой, а та машина на обочине была припаркована, хозяин на минутку в магазин отлучился. Он и врезался. Еще фонарный столб протаранил. Он вообще без шофера как слепой котенок за рулем, а тут купил новую тачку, как же ее самому не опробовать? Ну и сел за руль, а его охрана на заднем сиденье. В общем, человек сам себя наказал на тридцать штук, а тут еще с него какую-то компенсацию требовать. Там и машина-то вторая фуфло, «фольксваген» года девяносто первого выпуска, и платить за нее вроде немного – всего штук пять, но Сурик полез в бутылку, мол, ничего они с меня не получат. Позвонил тому, другому, и это дело замяли. Сделали того капитанишку козлом отпущения.

– Какого капитанишку?

Слушая вполуха, я все же позволял себе иногда вставлять замечания.

– Ну того, хозяина угробленного «фолькса». Он оказался бывшим военным, отставником. Из Германии пригнал себе этот драндулет и таксистом колымил. В принципе я его понимаю, он на этой машине бабки зарабатывал, дома жена с голоду воет, двое детей, дом-развалюха в деревне…

– Постой, постой, ты что, знала его? – не понял я.

– Конечно, не знала! Сурик меня потом, когда уголовное дело замяли, посылал раз к нему, чтобы договориться по-хорошему. Я ему две штуки привезла, а он не захотел брать, полез в бутылку. Из меня, говорит, боевого офицера, козла отпущения сделали, гаишники написали в протоколе, что я пьяный в тот день был, а я не был пьяный, так что заберите свою вонючие доллары, теперь я еще требую, чтобы передо мной извинились… Ну, короче, мужик совсем того, свихнулся на чести мундира и всякой такой брехне.

– И не взял деньги?

– Сам не взял, выпихнул меня из дома чуть ли не пинками, а когда за мной его жена, плача, побежала, чтобы потихоньку от этого тирана деньги у меня взять, так он за женой при мне погнался, кулаками ее в морду. Деньги из лифчика у нее выдрал, принес мне, мол, забирай и уноси ноги отсюда поскорее. А дома – голытьба полная, весь огород крапивой зарос, детишки чумазые во дворе с собакой в песке возятся. Ужас! И фамилия у этого капитана была говорящая, как у гоголевских персонажей, – Бейбулатный. Прирожденный военный, одним словом. Защитник отечества, мать его за ногу.

8

Конечно, Лена и прежде не была избалованной маменькиной дочкой. Самостоятельная жизнь в столице давно закалила ее природные бойцовские качества. Лена никогда не боялась незнакомых людей и новых коллективов. Она давно, еще в детстве, заметила, что ее своенравный характер и бойкий язык уже при первом знакомстве вызывают у людей непроизвольное уважение. «Сильные мира сего», начиная от учителей в школе или «правящей группировки» в классе, всегда стремились привлечь ее на свою сторону. Те, кто считался слабыми, старались заслужить ее расположение. Несмотря на дружеские отношения со всеми, Лена все-таки всегда держалась немного особняком. И в общем-то всех, и в первую очередь ее, это устраивало. В школе ее никогда не обижали. У нее ни разу не было каких-либо обидных прозвищ. Никому даже в голову не приходило дразнить ее – это казалось совершенно бесполезным. И ее всегда удивляло, зачем время от времени детские компании в классе или во дворе избирали какую-нибудь несчастную жертвой своей детской агрессивности и устраивали травлю в виде так называемого «бойкота» или просто злобных нападок. Сама она никогда в таких вещах не участвовала, но и заступаться за обиженных ей не приходило в голову.

Лишь однажды ей пришлось почувствовать мерзкий холодок подобных поползновений в свой адрес. После окончания шестого класса родители в очередной раз отправили ее в пионерский лагерь. Лагерь был новый и незнакомый. Раньше Лена любила проводить лето в пионерских лагерях. Первые дискотеки, танцы с мальчиками, участие в КВНах, самовольные вылазки с компанией подобных себе сорванцов в лес и т. д. Здесь она чувствовала себя как рыба в воде. Именно в лагерях она завела много новых друзей, с некоторыми из них потом вела переписку. В этот раз она с предвкушением хорошо повеселиться поехала в новый лагерь. Все ребята были незнакомые, кроме довольно близкой приятельницы, долговязой нескладной Тоньки, с которой они жили по соседству. Еще в автобусе, который вез детей в лагерь, Тонька встретила какую-то старую знакомую.

– Ленка, знакомься – это Дина Бершидская! Мы с ней в прошлом году в «Буревестнике» в первую смену вместе были! – так и юлила Тонька вокруг Дины.

Лена приветливо улыбнулась, на что Дина с ядовитой гримаской смерила ее взглядом с ног до головы. Лена решила, что это ей показалось. Дина уже вступила на путь преобразования из девочки в девушку-подростка. Ее будущая женская стервозность уже искала себе выхода и применения. Для девочки двенадцати лет Дина выглядела вполне сформировавшейся. Она была несколько полновата, и, может быть, благодаря этому ее формы уже довольно четко обрисовывались. У нее были томные, с поволокой, черные глаза, густые брови и уже пробивающиеся усики. Несомненно, она считала себя красавицей. Первая и последняя стычка произошла в первый же день, во время расселения. Дина решительно взялась за распределение пространства и ролей в комнате, где они должны были жить. Шесть кроватей для шести девочек и маленький мирок, где каждому отводилась роль жалких спутников, вращающихся вокруг одного солнца – Дины. Лена была неприятно удивлена, заметив, что Дина пытается навязать ей определенное место в своем окружении. Она просто собрала свои вещи и перешла в соседнюю комнату, обитательниц которой не волновали иерархические разборки. Позже Лену весьма позабавило, с каким рвением Тонька принялась исполнять роль служебной собачки, следуя как тень за своей хозяйкой Диной. Всю оставшуюся смену Дина то пробовала подлизываться к Лене, то пыталась установить свое превосходство, а поняв, что ничего не добьется, враждовала, увлеченно плетя интриги. Сейчас, вспоминая школу, пионерские лагеря, Лена прикидывала в уме, насколько ограничение свободы и вынужденное подчинение старшим тогда, когда она была ребенком, сопоставимы с ее новой подневольной жизнью.

– Елена Прекрасная, у тебя карты есть? – поинтересовалась Марго.

– Какие карты? – не поняла сначала Лена. – А, игральные, что ли? Нет, нету. Меня сюда практически из постели вытащили, слава богу, зубную щетку и мыло сообразила прихватить. Я вообще не особенно люблю в карты играть.

– Да нет, игральные у нас есть, у нас гадальных нет. Совмещать же нельзя. Врать будут.

– Я помню, примету такую слышала, если нецелованного человека посадить на колоду карт, то они врать не будут. – Лена сама удивилась своим познаниям.

– Нет, это все равно не то. – Марго перебирала в руках старые замусоленные карты. – Да и где мы сейчас нецелованных здесь искать будем. Даже если и есть, не признаются. Надо будет не забыть свекровь попросить, чтоб новую колоду передала.

– К тебе что, свекровь приходит? А муж где?

– Я это тоже хотела бы знать. – Марго погрустнела на глазах. – Свекровь говорит, что он боится близко к тюрьме подходить. В чем-то я его могу понять.

Марго поделилась с Леной своей историей. Выяснилось, что чистюля Марго совсем недавно, еще несколько месяцев назад, была наркоманкой, сидевшей на героине. Вместе с ней торчал и ее муж, такой же молодой бездельник, как и она сама. Когда-то Марго приехала в столицу из старинного провинциального городка на Волге. В институт не поступила, а вскоре встретила своего будущего мужа. Они были влюбленными и беспечными и поженились совсем юными. Петюня был младше Марго на несколько месяцев, и они ждали, когда ему исполнится восемнадцать, чтобы отнести заявление в загс. Дети среднестатистических обывателей, где в семьях главной добродетелью считалось стремиться к тому, чтобы все было «как у людей». Молодых отправили жить в бабкину коммуналку. Тогда же все и началось. На их взгляд, вполне невинно. С друзьями – такими же молодыми оболтусами – субботними вечерами от безделья курили анашу. Это продолжалось несколько лет подряд. Перебивались случайными заработками. Получать образование казалось лишней обузой, когда люди вокруг наживали деньги какими угодно путями, безо всякого образования. Кто-то принес что-то покрепче, первый раз пустили по вене. Потом еще кто-то угостил… Ничего особенного, думала Марго, просто баловство. Поиграем и забудем. Потом стали покупать сами, так как по случаю была крупная сумма денег и возможность время от времени зарабатывать кое-какие деньги. История настолько банальная, что умная Марго представить не могла, что все последующее может с ней случиться. Первое время она даже курение анаши не поощряла, но не хотела лишний раз брюзжать на мужа и его, а значит, и ее друзей. Родители ни о чем не догадывались и, в общем, не особенно влезали в жизнь своих взрослых чад. Первый раз Марго с Петюней всерьез перепугались, когда умер их первый общий друг от передозировки. Но остановиться не смогли. Денег уже давно не хватало ни на жизнь, ни на наркотики. Марго время от времени подрабатывала маникюршей на дому. Клиентки были из числа друзей, знакомые знакомых. Марго была аккуратна, приятна в общении, о том, что она употребляет наркотики, пока никто не догадывался. Иногда она перепродавала кое-какие шмотки или драгоценности по просьбе одних клиенток другим. Но денег катастрофически не хватало. Петюня с приятелем-наркоманом научились по ночам вскрывать оставленные на улице автомобили. Они крали автомагнитолы и все, что неосторожные водители легкомысленно оставляли в салоне. Потом краденое перепродавалось и деньги пускались на наркотики. О том, что рано или поздно все это плохо кончится, думать не хотелось. Но первой попалась Марго. Чтобы добыть денег, она стала красть вещи в больших магазинах дорогой импортной одежды. Она брала несколько вещей в примерочную и там принесенными с собой кусачками вскрывала пластиковую заглушку, благодаря которой должна срабатывать сигнализация, когда вещь пытаются вынести из магазина. Марго все еще довольно прилично выглядела и не вызывала подозрения. На первый взгляд ничто не выдавало в хорошо одетой молодой женщине опускающуюся на дно наркоманку, вынужденную воровать. Так однажды в магазине Марго не заметила одной заглушки, и на выходе завыла сигнализация. При обыске обнаружились двое украденных брюк и шарф-кашне. Все вместе тянуло долларов на двести, не больше. Этого оказалось достаточно, чтобы в милиции обратили пристальное внимание на персону Марго. Обнаружились исколотые вены. Самое тяжелое было пережить ломки в первые недели заключения в изоляторе. Марго каталась по полу, выла в голос, часами тряслась в лихорадке. Пару раз за такое буйное поведение она оказывалась в карцере. Там, сидя в темноте и одиночестве на ледяном полу, изнемогая от физических и душевных страданий, она дала себе зарок покончить с наркотиками раз и навсегда. Петюня виделся ей теперь причиной всех ее страданий, ведь втянул ее в это дело именно он. А какой глупой представлялась сейчас ей ее радость, когда они вместе с Петюней принимали наркотики. Соседки в камере кто сочувствовал ей, кто осуждал, но постепенно вокруг нее сложилась маленькая компания зауважавших ее молодых баб примерно одного с ней возраста.

Серая, как мышь, тощая Зойка, бывшая пэтэушница и малярша-лимитчица, загремела в СИЗО уже второй раз за мошенничество с фальшивыми лотерейными билетами. Первый раз она отделалась двумя годами условно, но не прошло и года, как снова влипла в подобную историю. Правда, теперь все было связано с более крупными деньгами. На словах Зойка была злая на весь белый свет, но в общем оказалась неплохой бабой и любила поспорить с Марго «про жизнь» и «подлую людскую натуру».

Рыжая татарка Римма появилась вскоре после Марго и вначале примкнула к своим, двум шумным татаркам, сидевшим по обвинению в перепродаже краденого золота и драгоценностей. Они громко судачили на родном языке, время от времени вставляя в свою тарабарщину неожиданные русские слова. Но вскоре двух ее землячек перевели в другую тюрьму, и Римма присоседилась к Марго и Зойке. Хитроватая Римма имела богатый опыт торговли на столичных и казанских рынках, и Марго, неравнодушная к коммерции, быстро нашла с ней много тем для разговоров. Марго так до конца и не поняла, за что Римма сюда попала, то ли кто-то ее обманул, она должна была отомстить и тоже обманула, то ли кто-то у нее украл товар, она хотела его вернуть, то ли кто-то подкинул ей краденое из ювелирного магазина золото, с которым ее вроде бы и взяли. Перемежая русскую речь татарскими словами, сбиваясь и перескакивая с одного на другое, она запутывала собеседницу так, что через пять минут та уже полностью теряла нить повествования и забывала, о чем шла речь. Пару раз поморочив с ней мозги, Марго больше не имела желания вникать в ее историю.

– Ты сильная женщина, – говорила ей Римма – Так быстро переломаться – это какую же силу воли иметь нужно! Я видела всяких наркоманов, и тех, кто завязал, и тех, кто не смог, а их больше. Я знаю, что люди в больницах под капельницей мечутся и врачи им ничем помочь не могут. У моего мужа брат двоюродный наркоманом был. Хотел бросить, несколько раз пытался. У него жена, ребенок маленький. Хотел все-таки жить по-человечески. А когда понял, что не сможет с иглы слезть, бросился с балкона, с девятого этажа. Сразу отмучился. Жену жалко, она поначалу словно рассудком помутилась, все тоже хотела с балкона шагнуть. Только через год немного в себя приходить стала.

– А я считаю, женщина сильная должна быть, как Скарлетт в фильме «Унесенные ветром», и, по-моему, ты, Марго, на нее чем-то похожа. Я когда кино смотрела, даже поплакала немного, а когда закончилось, подумала, вот если бы я такой же была, я бы всем показала… – говорила Зойка, потрясая кулаком в адрес невидимых врагов, не уточняя, что именно она собиралась им показывать.

Когда Марго попала в камеру, ей пришлось столкнуться со всеми мрачными сторонами тюремной жизни. Порядками в камере заправляла небольшая компания матерых уголовниц, «могучая кучка», как их прозвала про себя Марго. Главной у них была крепкая коренастая зечка лет сорока с небольшим со странным для женщины прозвищем Дядя Вова. Она не участвовала в обязательной для всех по очереди уборке камеры, и у нее всегда водились сигареты и чайная заварка. Нары «могучей кучки» находились в самом лучшем месте, в непосредственной близости от единственного в камере окна – источника драгоценного свежего воздуха. Хотя сквозь густую решетку маленького окошка, прорубленного в бетонной стене под самым потолком, мало что просачивалось, но все же многие хотели бы спать там. Во время обеда Дядя Вова садилась за стол первая, а еду ей приносили ее подчиненные. Говорили, что у Дяди Вовы водились даже наркотики. Вскоре Марго довелось это проверить. В первую неделю, когда Марго валялась, скрученная болью наркотических ломок, Дядя Вова предложила ей купить у нее порцию кокаина.

– Конечно, это не героин, но отключиться на время от боли тебе поможет, – искушала ее Дядя Вова, – для тебя будет все равно что наркоз.

Как ни ненавидела себя Марго за свою слабость, но соблазн был велик.

– У меня нет денег, мне передали только продукты и одежду, – отвечала Марго слабым голосом. Это была чистая правда. Недавно к ней приходила свекровь. Она принесла домашних пирогов с вишней и батон копченой колбасы. Это было буквально пару часов назад, и их еще не успели умять соседки Марго.

– А вот мы и посмотрим, какую жратву тебе принесла старая стерва. – Дядя Вова довольно чмокала языком, ковыряя в гнилых зубах заточенной спичкой. – И барахло свое тоже неси.

Пока Дядя Вова оценивала трофеи, остальные члены «могучей кучки» выжидали своей доли. Дядя Вова забрала и пироги и колбасу, взяла чистую футболку, принесенную свекровью.

– Этот лифчик твой мне надеть не на что, – она похлопала себя по плоской мускулистой груди, – а вот Грачихе в самый раз пойдет, – и Дядя Вова бросила почти новый импортный бюстгальтер Марго своей прихлебательнице, смуглой, сильно смахивающей на цыганку брюнетке с неопрятными, засаленными волосами.

– Ей здесь только лифчиков с кружевами не хватало – парашу чистить, – сострила другая их подруга. Все заржали и стали тянуть и разглядывать несчастный бюстгальтер. Вслед за бюстгальтером к Дяде Ване перекочевали рулон туалетной бумаги, кусок мыла и чистые носки.

– А это что тут у тебя? – спросила Дядя Вова, разглядывая коробку с гигиеническими тампонами.

Марго удивилась: неужели кто-то еще не знает о предназначении этих женских штучек. Пришлось объяснять все как есть.

– Ну ни хрена ж себе! – восхитилась Дядя Вова. – Прямо туда запихиваешь и ходишь? Так ведь небось и кайф без мужика словить можно, – мечтательно закатила она глаза, – давай их тоже сюда, попробуем на досуге.

– Ты хоть пару штук мне оставь, – спохватилась Марго, – а то что я делать буду, когда мне понадобится.

– Ничего, перебьешься, тебе еще принесут, – отрезала Дядя Вова.

– Чего все делают, то и ты будешь, – добавила Грачиха, примеривая лифчик, – носок скатаешь да подложишь, ничего с тобой не случится.

– А чем ты еще недовольна? – прищурилась Дядя Вова. – Это все твое барахло все равно по цене не тянет на дозу настоящего кокаина. На твоем месте надо спасибо сказать доброй тете, то есть Дяде Вове. – И она расплылась в улыбке, довольная своим каламбуром. – А то, может, ты вообще не хочешь дорожку занюхать, так и скажи, на том и разойдемся.

Марго уже чувствовала приближение новой волны боли и судорог, и хотя ей и было жалко своего добра, но зубы уже стучали. Поэтому она не стала продолжать спор.

– Слушай, Дядь Вов, я тебе отдала, что обещала. Все, как договаривались. Больше у меня ничего нет. Давай скорее, а то мне стоять тяжело. – Марго хотелось скорее принять дозу и расслабиться.

– Ничего, подождешь. – Дядя Вова еще раз пересчитала все изъятое у Марго и дала знак Грачихе выдать ей обещанное. Крошечный бумажный сверток с белым порошком сразу же заставил забыть обо всем.

– Ты, Маргуня, приходи еще, не обижу, – бросила ей вслед Дядя Вова.

То, что купленный порошок оказался не кокаином, Марго поняла гораздо позже. Вначале она думала, что в ее состоянии кокаин перестал действовать или дает необычный эффект. Ночью ее по-прежнему рвало, потом еще пару дней она ничего не могла есть. Но, как нет худа без добра, так и в том, что Дядя Вова подсунула ей безвредный порошок, было свое благо. Может быть, это ее и спасло в дальнейшем от наркотической зависимости. Ужасные боли от ломок, озноб и температура продолжались еще несколько недель. Но со временем и они постепенно пошли на убыль. Днем, когда стало особенно плохо, она просила охрану отвести ее к врачу, но ей было отказано.

– Я больна, я умираю! – чуть не плача кричала Марго. – Мне нужно обезболивающее.

– Не положено! – рявкали контролеры. – Если каждую сучку-наркоманку здесь, в лазарете, лечить, врачей не напасешься.

– Фашисты вы, вот кто, – кричала обезумевшая от боли Марго и бросалась с кулаками на запертую дверь. После чего первый раз и угодила в карцер. Так постепенно, вне зависимости от ее воли Марго стала отходить от наркотической зависимости.

Впрочем, коварная Дядя Вова тоже по-своему поплатилась за обман. Домашние продукты, обманом отобранные у Марго, не пошли «могучей кучке» впрок. То ли желудки матерых зечек отвыкли от качественной пищи, то ли в жуткой жаре еда успела испортиться, а колбаса оказалась слишком жирной после постных тюремных харчей, но только к вечеру у них всех так скрутило животы, что еще сутки вся компания, матерясь и громыхая, носилась между нарами к туалету и обратно. Охранники не могли понять, что творится в камере, и на всякий случай пару раз врывались с резиновыми палками наперевес, опасаясь массовых беспорядков. Происходящее усугублялось страшной духотой.

Потом, рассказывая Лене, как ее обидчицы боролись с поносом, Марго не могла удержаться от смеха.

– Нет, ну ты представляешь, я тут лежу загибаюсь, а они мимо носятся и воздух портят. Друг друга от параши отпихивают. Бабы их матерят, а они сами всех в ответ кроют. А вообще, если кто к тебе приставать будет, не обращай внимания. Здесь, чтобы тебя оставили в покое, сначала наедут, проверку на вшивость устроят. Но ты на это наплюй.

– Меня сейчас больше интересует, когда следствие разберется, кто на самом деле убил моего любовника. – Лена не стала делать тайны из своего обвинения, хотя знала, что убийц негласно сторонятся и не очень-то с ними общаются.

Отдельные члены «могучей кучки» пробовали наезжать на Марго. Кто-то из них подозревал, что она специально отравила колбасу. Они даже хотели ее избить. Но Дядя Вова в последний момент дала отбой. Про себя она решила, что с этой паршивой овцы она еще свой шерсти клок поимеет. В свою очередь Марго в глубине души чувствовала мстительное удовлетворение, тем более что «возмездие» состоялось само собой, помимо ее воли, значит, есть все таки хоть какая-то справедливость в мире.

Дядя Вова, как и прежде, восседала на своих нарах в окружении «могучей кучки». На ней красовалась футболка Марго, и в зубах дымилась сигарета. Многие заключенные долго не задерживались в изоляторе. Те, чьи дела не вызывали сомнений, уже через пару недель переправлялись дальше. Но вокруг Дяди Вовы скапливались камерные долгожители. Они кипятили воду с помощью самодельного кипятильника, выменивали кипяток на сигареты, варили чифирь, играли в карты, вымогали вещи у беззащитных, ругались между собой и с окружающими и ждали своей дальнейшей участи.

Когда Марго попадала в ее поле зрения, Дядя Вова пыталась завести с ней беседу, но Марго не реагировала на провокации.

– Ну что, Маргуня, комсомольскую бригаду сколачиваешь? – с фальшивой доброжелательностью спрашивала Дядя Вова. – Скоро на Колыму поедете Байкало-Амурскую магистраль достраивать?

– Да вот соберем побольше барахла, чтобы у тебя, Дядь Вов, кокаинчику прикупить, и поедем.

– Ну, вы собирайте быстрее, а то прокиснет кокаинчик-то.

– Знаешь, ты можешь сколько угодно считать меня своим врагом, но я все равно тебе благодарна за то, что твой кокаин оказался фальшивым. Ты, сама того не желая, сделала доброе дело.

– Вот видишь, Марго, нет худа без добра.

Лена уже давно заметила, что Дядя Вова косо на нее поглядывает. Видимо, она считала ее прихлебательницей Марго. Один раз она, как бы нечаянно, толкнула ее под руку. Это было во время обеда, когда Лена несла от двери тарелку с похлебкой. Тарелка выпала из рук, обдав горячим варевом шедшую следом зечку. Та чуть не бросилась на Лену с кулаками, но она вовремя заговорила ей зубы. Лена старалась обходить мрачную Дядю Вову стороной и соблюдать нейтралитет. Однажды после завтрака Дядя Вова затеяла, если так можно выразиться, прием душа. Старая железная раковина располагалась в глубине камеры, из ржавого краника текла хлипкая струйка холодной воды. Те, кому было все равно, мылись холодной водой, как она есть. Но большинство все же не ленились и, как могли, грели воду самодельным кипятильником, сооруженным из двух безопасных лезвий с проложенными между ними спичками. Обычно неприхотливая, Дядя Вова на этот раз подошла к делу весьма обстоятельно. Вокруг раковины стояли баночки, стаканы и кастрюли с кипятком. Старая зечка перестирала всю одежду, надолго захватив общественную раковину. Лена видела издалека, как обнаженная по пояс Дядя Вова намыливает свой оплывший торс. Кожа у нее была нездорового кирпичного оттенка. Короткие жесткие волосы топорщились, как колючки у ежа. Лена искоса поглядывала в сторону «купальщицы» и подумала, что грозная Дядя Вова на самом деле – несчастная, стареющая женщина с исковерканной судьбой, никогда по-настоящему не чувствовавшая себя женщиной. И от этого Лене стало ее немного жалко.

– Слушай, ты не знаешь, за что Дядю Вову посадили? – поинтересовалась она у Марго.

– За изнасилование, – сострила та.

– Вообще-то, я бы не удивилась, но все-таки? – не унималась Лена.

– Таких, как она, всегда найдется за что посадить. Даже если ничего конкретного им не пришьешь, рецидивисты всегда первые под подозрением.

– Я слышала, бабы говорили, вроде у нее организация притона, где работали проститутки с Украины, из Белоруссии и провинции, – рассказала Зойка. – Вроде они там еще наркотики продавали.

– Странно, по-моему, уж на кого-кого, но на сутенершу она никак не похожа, – размышляла Лена, – слишком уж неотесанная какая-то.

Дядя Вова плескалась у раковины, неуклюжая Грачиха услужливо выливала ей на голову горячую воду из кастрюль и банок.

– Что-то долго она сегодня возится, – недовольствовала Римма, – я собиралась белье постирать, а она там застряла. Теперь воды не набрать и не вскипятить, и чего это она сегодня размылась, ведь никогда не любила раньше.

– А ты пойди поторопи, – не без ехидства подначивала Марго. – Напомни им, что они не одни и хватит общую раковину занимать.

– Ну уж нет, Марго. Ты им сама напоминай, если хочешь неприятностей, я уж лучше подожду, – надулась Римма. – Это к тебе Дядя Вова неравнодушна. Ты же, считай, ей почти как крестница. А мне лишний раз никакого удовольствия с ней балаболить.

– А я вообще еще даже умыться не успела и зубы не почистила, – вспомнила Лена.

Лена ощутила противную несвежесть во рту и почувствовала непреодолимое желание прополоскать рот сейчас же во что бы то ни стало. Она решила набрать воды в кружку и хотя бы просто сполоснуть рот. Достав из-под подушки свою эмалированную кружку, она отправилась к оккупированной раковине набрать воды. Намыленная Дядя Вова стояла босыми ногами в луже. Глаза ее были закрыты, чтобы в них не попала пена едкого хозяйственного мыла. За ее спиной неопрятная Грачиха с самодельным кипятильником в руках пристраивала его в очередную кастрюлю, чтобы вскипятить новую порцию воды. Внезапно провод в руках у Грачихи начал шипеть и искрить. Лена поняла, что произошло короткое замыкание и сейчас кого-то неизбежно ударит током. Она даже подозревала, кого именно… В ту же секунду Грачиха громко вскрикнула и стала оседать на пол. Кастрюля с искрящим проводом вывалились у нее из рук. В какую-то долю секунды, за мгновение до того, как кастрюля с проводом упали прямо в лужу, где стояла босая Дядя Вова, Лена с диким криком «В сторону!» схватила ничего не видящую Дядю Вову за руку. Она буквально выдернула ее на сухой пол из лужи, куда мгновение спустя упал смертоносный электрический провод.

– Ты чего, охренела, что ли, коза бешеная! – заорала ошалевшая от неожиданности Дядя Вова, размахивая руками и пытаясь разглядеть сквозь мыльные ресницы того, кто посмел помешать ее водным процедурам.

– Спокойно, Дядя Вова! Я не собиралась твою жизнь спасать, само случайно вышло, – сообщила Лена, переводя дыхание. – Просто с детства не люблю, как паленое мясо воняет. Вон, погляди! Протри глаза и погляди!

Она показала на лужу, где только что стояла Дядя Вова. Провод искрил и шипел.

Со всех сторон стали подбегать испуганные сокамерницы. Провод выдернули из розетки. Бедная Грачиха лежала на полу в мыльной луже и не двигалась. Из-под ее черных спутанных волос медленно расплывалось алое пятно крови. Женщины подхватили и перенесли пострадавшую на ее место. Одни рвали пуговицы у нее на блузке, чтобы сделать искусственное дыхание, другие пытались нащупать пульс. Было непонятно, мертва она или просто потеряла сознание. Неожиданно Грачиха тихо застонала. «Жива!» – закудахтали бабы. От двери уже бежали охранники. Лена все еще стояла возле раковины со своей кружкой в руках, где полуголая Дядя Вова напяливала на мокрое тело майку и ошарашенно наблюдала за происходящим.

– Слушай, ну ты прямо Илья Муромец какой-то. Ты же меня почти на два метра в сторону отбросила, – почти дружелюбно негодовала Дядя Вова, обращаясь к Лене. – Рука вся болит, где ты вцепилась. – Она растирала запястье. – Чувствую, точно синяк будет.

– Она еще недовольна! С синяком-то жить можно, через неделю пройдет – и забудешь. А вот Грачиха в лазарете под капельницей лежать будет, и еще неизвестно, что у нее теперь с головой. – Лена не нуждалась в Дяди-Вовиной благодарности. Она с ужасом думала, что и сама тоже пользовалась этим самодельным кипятильником, а значит, и сама могла попасть точно в такую же ситуацию.

– Ну а вообще-то ты молодец, девка, что не испугалась. Опоздай ты на чуть-чуть, и меня бы тоже за компанию током треснуло, – с присвистом говорила Дядя Вова сквозь отсутствующие зубы. – Господи, ну что ж мне так не везет в последнее время?! Что ж я за несчастная баба! – неожиданно в сердцах запричитала обычно невозмутимая, как бревно, старая зечка.

– Разве это не везет? Наоборот, считай, в рубашке родилась, – успокаивала ее Лена.

– Я и мыться-то не люблю, но тут надо было обязательно. У меня же суд через три дня. Ведь припаяют на полную катушку ни за что ни про что. А там вообще неизвестно, когда еще помыться придется. Одежонку опять же простирнуть перед дорожкой.

– Так уж «ни за что»? – осмелев, иронично заметила Лена.

Дядя Вова бросила на нее короткий, но очень внимательный взгляд. Каким-то шестым чувством Лена поняла, что в эту долю секунды решается ее судьба. Либо Дядя Вова не примет ее фамильярность и жизнь в камере, по крайней мере на те три дня, что зечка будет здесь, окажется для нее сущим адом, либо…

Дядя Вова, видимо, выбрала второе. Может, чудесное спасение от удара током повлияло, может, вспомнила она себя вот такой же, начинающей уголовницей, впервые оказавшейся в следственном изоляторе, может, просто после помывки у нее было благодушное настроение. Как бы там ни было, Дядя Вова улыбнулась печально и сказала:

– Да, представь себе. Всегда было за что, а теперь… По глупости на этот раз попалась, блин…

У Дяди Вовы на лице отразилась неизбывная тоска и обида на жизнь.

– А в чем дело, Дядь Вова, расскажи, – попросила Лена, чтобы поддержать разговор.

– Да что уж там, – махнула рукой та, – словами делу не поможешь. Вот будет суд, и загремлю я на полную катушку.

Она покачала головой.

– Ну расскажи.

Дядя Вова смахнула набежавшую слезу и начала:

– Да по глупости… Дело-то у меня хорошее было. Я же завязать решила, а раньше все по наркоте работала. И вот предложили солидный бизнес, понимаешь, почти что легальный. Подмога, думала будет, на старости лет, дура! Сняли квартиру большую, трех блядей с Хохляндии на работу приняла, чуть ли не трудовые книжки завела! На телефон бабульку посадила, все чин чином. Сама нос в квартиру не казала, только деньги считала. Так, думала, и будет. Но нет, принесла меня нелегкая туда! И надо же – ментура в тот самый момент набежала! Вот невезуха! Видно, мне на роду написано на зоне загорать! Эх, жисть моя жестянка!

– А кроме того, что ты там оказалась в момент облавы, никаких улик больше нет?

– Да в том-то и дело, что нету! Бляди-то мои, конечно, языки в задницы позасовывали, если скажут, что хозяйка была, значит, и им больше припаяют. И старуха молчит.

– А что же они против тебя имеют?

– А то! Сыночек у меня есть родненький! Шоферские курсы закончил, чтобы они сгорели! Решила, дура старая, возле себя мальца пристроить! Блядей возить, значит. Ну и говорят, что раз и мама и сын вместе, значит, и в работе заодно. Да еще и судимости мои! Эх!

– И больше ничего?

Дядя Вова отрицательно помотала головой.

– Тебе что, мало?!

– А адвокат что? – не отставала Лена.

– Какой там адвокат! Нехристь какой-то хитрожопый попался. Он мне сразу сказал: или пять штук баксов, или ничего сделать не сможет.

– Что же, у тебя денег не было? – недоверчиво прищурилась Лена.

– Да в том-то и дело, что были! – плача и чуть не разрывая на себе футболку, воскликнула Дядя Вова. – Да держала я их в банке! В СБС-Агро! Идиотка! А этот гаденыш очкастый, стервец недобитый, кризис устроил! И все. Плакали мои денежки.

Она закрыла лицо ладонями и зарыдала. Девки из «могучей кучки» испуганно поглядывали на атаманшу. Такой Дядю Вову еще никто не видел.

– Да погоди ты нюни распускать, – чуть не прикрикнула на Дядю Вову Лена, – еще неизвестно. Может, и выкрутишься.

– Куда там! Нет, мне одна дорога…

– Так какую статью тебе шьют?

– Известно какую. Организация притона.

– Двести сорок первую?

– Угу. А ты-то откудова знаешь, девчонка? – удивленно подняла брови Дядя Вова.

– Знаю-знаю, Дядя Вова, я экзамен по Уголовному кодексу сдавала, – усмехнулась Лена.

– Как так? – изумилась атаманша. – Ты что же, в ментовской конторе работала?

– Да нет. Я на юрфаке учусь. Будущий адвокат.

– Ого! – уважительно повела подбородком Дядя Вова. – Значит, тоже будешь деньги с таких несчастных, как я, тянуть…

На ее лицо начала ложиться черная, как грозовое облако, тень. Однако в планы Лены Бирюковой никак не входило становиться для матерой уголовницы «социально чуждым элементом». Поэтому она торопливо возразила:

– Ну не такая уж ты несчастная, Дядя Вова, не прибедняйся. Давай вместе подумаем, что можно сделать.

– Что тут сделаешь? – обреченно сказала Дядя Вова, однако в ее водянистых глазах с пожелтевшими белками появилось что-то вроде надежды.

– Что у них есть, какие доказательства? – допытывалась Лена.

– Да не знаю… Вроде бы ничего, кроме сына. Ну и то, что я там находилась в момент облавы… Принесла же нелегкая. Аж зло берет.

– Понимаешь, Дядя Вова, в статье этой, которую тебе шьют, минимальное наказание – семьсот окладов штраф. А максимум – пять лет. Чувствуешь разницу?

Дядя Вова кивнула:

– Так вот за эту разницу адвокатишка и требует с меня бабки.

Лена помассировала виски, глубоко задумалась и наконец выдала:

– Ты должна доказать, что в тот день пришла туда по какому-то делу.

– Ага, – невесело заметила Дядя Вова, – следователь об этом как раз и талдычит. Дескать, колись, Вовка, пока не поздно.

– Давай вместе подумаем. Что кроме твоих непосредственных интересов могло тебя туда привести?

– Ну я не знаю… Если б я мужиком была, то сказала бы, что девчонку захотелось. А так…

– Ну может быть, какие-то еще дела? – не отставала Лена.

– Какие у меня дела в бардаке могут быть?

Обе замолчали.

– Ну ладно, – заключила Дядя Вова, – ничем тут не поможешь.

И пошла к своим.

Лена всю ночь не смыкала глаз. Листала затертый до дыр Уголовный кодекс. И утром опять подошла к Дяде Вове.

– Слушай, Дядь Вова, мне тут неплохая мысль в голову пришла.

Атаманша без энтузиазма повернулась к ней:

– Ну?..

– Сын твой! Он может помочь.

– Что – сын мой? Это одна из главных улик!

– А мы постараемся улику эту в свою пользу обратить. Ты ведь могла туда зайти, чтобы с сыном какой-то вопрос решить?

– Ну могла.

– Только это должно быть подтверждено документально, понимаешь? Чтобы комар носа не подточил.

– Где ж я такую причину найду?

– А ты подумай, Вовочка, подумай. Сколько ему лет-то?

– Да двадцать один. Здоровый бугай вымахал.

– А машина на кого оформлена?

– На меня.

– А ездит он по доверенности?

– По доверенности.

– Так вот, – Лена с облегчением улыбнулась, – ты должна сказать, что в тот день принесла ему доверенность, которую у нотариуса продлевала. Поняла?

– Хм, – задумалась Дядя Вова, – а где ж доверенность взять?

– Ну ты как маленькая, честное слово. Нотариусов в Москве больше, чем простых граждан.

Дядя Вова с сомнением покачала головой:

– Не думаю, что это поможет.

– Поможет, – уверенно произнесла Лена, – не зря же я на юрфаке училась!

Через три дня Лена Бирюкова получила записку. С воли. На вырванном из клетчатой тетради листке неровным почерком Дяди Вовы было нацарапано:

«Ленок! Выпустили меня представляешь! Все зделала как ты сказала они и выпустили. На суде все бес сучка бес задоринки прошло. Век не забуду, если чтонадо ты меня найди. По гроб жизни тебе обязана. Хароший ты человек, хоть и одвакат.

Дядя Вова».

9

События последних дней так замотали меня, что я никак не мог улучить свободную минуту и заехать в зубоврачебную клинику на Никитской, расплатиться за срочный ночной (или, лучше сказать, утренний) визит, и в то же время оттягивать дальше было стыдно. Мне не хотелось, чтобы у Аллы создалось впечатление, будто я пропал, не заплатив по счету.

Что делать?

Я решил позвонить ей вечером, чтобы извиниться и хотя бы предупредить, что задерживаюсь, но обязательно рассчитаюсь рано или поздно.

– Зачем же обязательно ехать в поликлинику? – вежливо поинтересовалась Алла, выслушав мои жалкие извинения. – Я знаю, касса у нас работает ужасно неудобно, с девяти до семи. Нормальные люди в это время еще на работе. Послушайте, почему бы вам не привезти деньги мне домой? Мой адрес вы знаете. Я допоздна не сплю. Позвоните сначала, предупредите и приезжайте.

– Спасибо вам огромное.

– Не за что. Как вообще ваши дела? Зуб уже не беспокоит?

– Нет, все отлично, вы хороший стоматолог.

– Я знаю.

Мне показалось, что Алла улыбнулась.

– Но вы ведь думаете ставить металлокерамику?

Я со вздохом признался, что в принципе думаю, но за работой света белого не вижу.

– Это ведь займет кучу времени. Может быть, потом, когда разгребусь с делом вашей подруги.

– Как у Лены дела? Я могу ей что-нибудь передать? Продукты… Что ей нужно?

– Вряд ли. Может быть, потом.

– Какая у вас сложная работа. Столько человеческой боли…

– Ну уж не больше, чем у вас!

Она рассмеялась:

– Неужели вы хотите сказать, что у нас схожие профессии? Это звучит как комплимент. Чем вы сейчас занимаетесь? Может быть, не будем откладывать в долгий ящик наши финансовые дела? Вы не хотите прямо сейчас ко мне заехать?

– Вообще-то я собираюсь лечь спать, мне завтра к десяти…

– Ах да, я забыла, что вы у нас ранняя пташка. Кстати, как вы выбрались в тот день из моей квартиры? Благополучно?

– Меня выпустила ваша домработница. Я боялся, что она начнет звать милицию, но старушка не задала ни одного вопроса, хотя явно не ожидала обнаружить меня на вашем диване.

– Мне ужасно стыдно, – сквозь смех ответила Алла, – но я забыла ее предупредить. Думала, что вернусь еще до того, как вы исчезнете. Между прочим, вы не заметили, у вас ничего не пропало?

– Заметил. Мой «паркер». Я думал, что вытряхнул его на работе. Он у вас?

– Можете забрать в любое время.

В одиннадцать часов вечера на Тверской, у поворота на Театральную, со мной случилась большая неприятность: у меня опять встала машина. Карбюратор я заменил, но давно следовало поменять еще и фильтры, да все руки не доходили, и вот я застрял. Но на этот раз деньги у меня были и я решил вызвать ремонтную машину.

Ожидая, пока ко мне приедет вызванная «аварийка», я сидел в машине, пил пиво и поглядывал на часы, надеясь, что ситуация разрешится раньше, чем закроется метро, и мне не придется возвращаться домой на такси.

– Привет, хочешь?

В открытое со стороны пассажирского кресла окно просунулась девичья голова. Лица девушки не было видно за упавшими на лоб и щеки длинными волосами.

– В другой раз.

Девушка отошла в сторону. Теперь я мог ее рассмотреть. Лет двадцать на вид, волосы крашеные, белые джинсовые шорты с кокетливой кружевной оторочкой, издали похожие на дамские панталоны конца прошлого века, плотно облегают бедра. Под мышкой держит свернутый целлофановый пакет. И что они таскают в этих пакетах? Запас презервативов или смену белья? Скользя равнодушным взглядом по проезжающим мимо машинам, девица жевала жвачку и взглядом выискивала подходящих клиентов.

– Сигареткой угостишь?

Новая «подруга жизни» уже лезла рукой в машину, пытаясь открыть замок и сесть рядом со мной. Шлепнул ее по руке:

– Отвали!

Она не обиделась и не ушла, а повисла на дверке, вихляя бедрами и туманно улыбаясь мне из-под челки.

– Не хочешь шары погонять?

– Не хочу, пошла отсюда.

– Че ты такой сердитый? Жена не дает? Я могу тебя расслабить.

Пришлось поднять стекло со стороны тротуара, но девиц это не отвадило. Они продолжали подходить, заводить разговорчики, липнуть, как мухи к клейкой ленте.

Я знал, что большинство из них – приезжие с Украины, из Молдавии и Белоруссии «волонтерки», что у всех у них наверняка одна мечта: скопить тысяч пять-шесть долларов, уехать в родной город, где у большинства подрастает на руках у бабушки с дедушкой маленький ребенок, а то и несколько… Никто там не узнает, чем и как приходилось им торговать в далекой Москве, дома они будут рассказывать про добрых людей, устроивших их на рынок продавать чужой товар… Мечтают эти девушки купить свой дом или квартиру, зажить самостоятельно, выйти замуж с хорошим приданым…

Может быть, среди них есть и порядочные девчонки, добрые, умные, работящие…

И все-таки я не мог заставить себя смотреть на них как на нормальных людей, не испытывая гадливости, словно все они были грязными или с отвратительными уродствами.

– Привет, малыш! Скучаешь? Могу развлечь… Можно вдвоем… Или втроем. Хочешь? Не жмись, весело будет…

Да что же это такое? Я так и буду для них приманкой?

– Девушка, катись отсюда, я жену жду.

– Жена не стена, отодвинем.

Неужели ими кто-то пользуется? Кто – кавказцы?.. Да нет, столичные проститутки от «черных» бегут как ошпаренные. Иностранцы? Они тоже, но и свои вон ребята подкатили. Сторговалась… Села к ним в машину, поехали.

Неужели не боится одна ехать черт знает куда, черт знает с кем?

А мужики… Не боятся подцепить СПИД или что-нибудь из знаменитого букета – «сифон-трипак-канарейка»?..

А вот и их гвардия. Перебегая трусцой дорогу перед машинами, в мою сторону направились двое бритоголовых крутых парней с золотыми цепями на шеях. Видно, я им давно глаза мозолю. Едва успел поднять стекло, как уже подбежали, окружили с двух сторон машину, забарабанили по капоту.

– Э, мужик, давай отсюда, двигай! Ты че тут стоишь?

Нет, я не борец за высокую мораль и нравственность, но есть кое-какие не принципы даже, скорее нормы: не пользоваться чужим носовым платком, не чистить зубы чужой щеткой, не влезать в чужие комнатные тапочки, мыть руки после езды в общественном транспорте… И в этот же список можно включить проституток.

Даже Лена Бирюкова, при всей ее, мягко говоря, пикантной личной жизни, не торговала собой вот так откровенно. Жить с мужчиной ради его денег… Ну, так многие поступают, и раньше так делали, и теперь. Разве родители сами не стремятся выдать дочь за богатого человека, чтобы она ни в чем не нуждалась? Да если оглядеться, то сколько знакомых семейных пар, вполне благополучных на первый взгляд, цементируют свой союз общей выгодой? Так где же эта самая граница, отличающая «порядочную» от «гулящей»?

Когда мою машину отбуксировали к дому, я понял, что настоящий капитальный ремонт, который был жизненно необходим папиному старичку, я пока не потяну. Поэтому я просто загнал «жигуль» в ракушку и оставил до лучших времен.

Поскольку я на неопределенный период времени остался без собственных колес, пришлось обращаться к приятелю – Женьке. Не раз в пиковых ситуациях он выручал меня, одалживая одну из своих машин. На этот раз мне достался новый, сверкающий темно-синей полировкой «вольво» прошлого года выпуска, недавно пригнанный моим другом из Швеции. На нем я и отправился в поликлинику к Алле.

Она кивнула мне, как старому другу.

– Если не торопитесь, обождите в той комнате. Я скоро закончу. Мне нужно сказать вам пару слов, – сказала она, сдвинув на подбородок маску.

В кресле перед ней страшно нервничал, то сжимая, то разжимая пудовые кулаки, здоровенный детина двухметрового роста, лицо которого показалось мне смутно знакомым, ассоциируясь то ли с футболом, то ли с хоккеем. Наверное, один из сонма тех спортсменов, о которых упоминала Лена…

Счет, который Алла Эдуардовна предъявила мне за срочный и неурочный визит, оказался настолько смехотворным, что у меня резко улучшилось настроение. А я-то уж мысленно распрощался с парой-тройкой портретов американского президента Гранта, купеческая бородка которого делает его таким похожим на нашего банкира Дубинина… Только Грант смотрит с пятидесятидолларовой бумажки сурово, а наш, помнится, все время посмеивался. Просто жуть берет оттого, что наш банкир вечно, о чем его ни спроси, пребывает в веселом настроении! Ведь знал же, что не сегодня завтра случится кризис и полстраны потеряет последние деньги. Ну да бог с ним, это я так, к слову.

Сбросив с себя груз ответственности и убедившись, что в ближайший час можно никуда не спешить, я решил вернуться в кабинет и дождаться Аллу.

В таинственной комнатке за матовой дверью, смежной со стоматологическим кабинетом, оказалась душевая кабина и удобный топчан, на котором я тут же и растянулся, свесив ноги.

Да, научились и у нас строить по евростандарту. С невольной грустью встала перед глазами собственная рабочая кабинка, забитая старыми случайными казенным столом и стульями с металлическими бирками, о которые мужчины рвали брюки, а женщины – колготки. Кипы папок и бумаг повсюду… Конечно, это вам не приемная Генриха Падвы или Генри Резника. Мы – мелкие фигуры, безликие вассалы Фемиды.

Я и не заметил, как Алла вошла в комнату.

– Не вставайте, – жестом пресекла она мою попытку привстать. – Я тоже люблю растянуться вот так, расслабиться в перерывах между пациентами. Весь день сидеть, согнув спину, на стуле и держать руки на весу, знаете, как устаешь?

Она присела рядом со мной, закинув ногу на ногу. Я вдруг обратил внимание, какие у нее длинные, загорелые ноги с шелковистой кожей, маленькими изящными ступнями и покрытыми ярким красным лаком ногтями. Короткие полы медицинского халата волнующе расходились у нее на бедрах. Между полными округлыми бедрами лежала глубокая тень, подстегивая фантазию в определенном направлении. Я заерзал и решил привстать, но Алла снова удержала меня, мягко положив руку на плечо и ласково улыбнувшись.

– Лежи, лежи.

От нее исходил тонкий, но стойкий аромат дорогих духов. Волнующий и манящий аромат.

– Вы собирались что-то мне рассказать? – дав петуха и откашлявшись, едва выдавил я из себя, чувствуя, что неудержимо краснею, как мальчишка.

– А вот что, – ответила она и, наклонившись, обвила одной рукой меня за шею и поцеловала. – Что ты на это скажешь?

Мое сердце радостно подпрыгнуло. Я крепко обнял ее за плечи, прижал к себе, впился губами в ее мягкие, сочные губы. Свободной рукой расстегнул на ней халат. Два тугих мячика грудей с буграми твердых розовых сосков уперлись мне в грудь. Она уселась мне на колени и, плавно вихляя бедрами, стащила с меня галстук, сняла через голову рубашку, бросила на пол.

– Как тебе нравится, мой милый? Сверху или снизу?..

…Через полчаса мы плескались в тесной кабине душа, весело брызгая друг другу в лицо.

– Ты не боишься, что сюда кто-нибудь войдет?

– А я заперла дверь, – хитро улыбнувшись, ответила Алла.

– Ты что же, заранее все спланировала? – засмеялся я, промокая ее плечи полотенцем.

– А ты как думал? Да, я заранее задумала тебя соблазнить. Ты прелесть!

Она чмокнула меня в щеку.

– Какие у тебя планы на сегодня? – спросил я, рассчитывая провести этот вечер в романтической обстановке, но моя дама озабоченно взглянула на часы:

– К сожалению, через десять минут я должна быть на Пресненской набережной. У меня деловое свидание. Подвезешь?

– Конечно.

Машина Женьки, я заметил, произвела на нее хорошее впечатление. Откинувшись в удобном кресле, она всю дорогу улыбалась и смотрела на меня, слегка щуря карие глаза.

У входа в ресторан «Дикая орхидея» Алла попросила остановиться.

– Когда мы увидимся?

Я обрадовался, что она первая об этом спросила.

– Когда ты свободна? Может, завтра?

– Отлично, завтра. Позвони мне.

Мы поцеловались на прощание, и она упорхнула, оставив мне аромат своих духов.

10

Квартиру, которую снимала в Москве дочка, Бирюков отыскал по старому адресу на поздравительной новогодней открытке, которую Лена отправила в прошлом году своим московским родственникам. По его просьбе Анюта, жена шурина, отыскала эту открытку на антресоли среди прошлогодних детских школьных тетрадок и рисунков.

С самого утра Бирюков отправился на станцию «Филевский парк» и долго плутал во дворах, пока не нашел нужную улицу и номер дома. Квартира располагалась на пятом этаже в доме без лифта. Пока Бирюков поднимался наверх, он имел возможность читать на размалеванных стенах всякие похабные надписи, оставленные местными малолетками. «Деньги есть – Иван Петрович, денег нет – козел и сволочь» – значилось рядом с искомой квартирой.

Он позвонил в обшарпанную деревянную дверь. Открыла старуха лет шестидесяти с живым петухом под мышкой и с папиросой в зубах.

– Проходи, – кивнула она, не интересуясь, кто и к кому.

Все это пока никак не вязалось с образом строгой квартирной хозяйки, любящей чистоту и тишину, о которой рассказывала Лена.

Бирюков переступил порог и очутился в полутемной грязной прихожей. Со стен клочьями свисали затертые обои неопределенного цвета, сверху давил закопченный потолок.

– Здравствуйте, вы не подскажете, Елена Александровна Бирюкова здесь проживает? – спросил он, изумленно оглядывая и прихожую, и старуху с петухом.

Старуха сделала затяжку и вытащила сигарету из зубов.

– Это Ленка, что ли? – изрыгая в лицо Бирюкова облако вонючего табачного дыма, спросила она. – Так Ленка редко сюда заходит. А ты к ней, что ли?

– Да, к ней.

– У, милок, ты ее тут не найдешь… Иди, Петенька, побегай, побегай.

Старуха пустила петуха на пол. Он тут же принялся раздуваться шаром и наскакивать на незнакомые мужские ноги. Бирюков осторожно отбивался от него целлофановым пакетом.

– А когда Лена заходила последний раз?

– Не помню когда. Может, месяц назад, может, два. А вы кто будете, я извиняюсь?

– Отец ее. Вот жаль, документы у меня в поезде увели, я бы вам показал, – со вздохом развел руками Бирюков. – Отец я ее, из Твери приехал. Она у вас комнату снимала?

– У меня, да, – подтвердила старуха, внимательно Бирюкова разглядывая. – Похож вроде. На Ленку, говорю, похож. А что ж ты ее не предупредил, что приедешь? Она бы тебя встретила.

– Да я проездом, – солгал Бирюков, не зная, что еще и спросить. – Так что, получается, Лена тут практически и не живет? А где она тогда может быть?

– Ну, это уж ты сам у нее спроси, – пыхая сигаретой, ответила хозяйка. – Я ей таких вопросов не задаю. Девушка она порядочная, платила всегда аккуратно, а живет она, не живет – это не мое дело. Вещи свои она тут оставляла. Да ладно, я тебе дверь-то отопру, коль хошь, – предложила она.

– Да, уж вы, пожалуйста, откройте, – обрадовался Бирюков.

Старуха заглянула в свою комнату и вернулась с ключом, висящим на грязной ленточке. Этим ключом она отперла дверь соседней комнаты, вошла сама и позвала Бирюкова.

– Вот, смотрите. Комната хорошая, чистая, я обои новые поклеила, перед тем как сдавать. Кровать есть, стол. Все, что надо.

Хозяйка продолжала зудеть над ухом, как осенняя муха, но Бирюков ее уже не слышал. Он увидел в углу, на столе, горой сложенные старые чемоданы, покрытые пылью. С чемоданами они с матерью когда-то отправляли свою Лену в Москву учиться, с другими он сам приезжал к дочери в общежитие, когда привозил ей гостинцы из дому: новую одежду, варенье, соленья, домашнюю ветчину и колбасу. Чемоданы были старые, ключи от замков давно утерялись, и в дорогу для надежности мать всегда перевязывала их старыми ремнями от плащей – очень удобно.

Бирюков подошел к столу, щелкнул замочками на верхнем чемодане и открыл крышку. Внутри лежали книжки, новые общие тетрадки, так и не начатые, ненужные вещи вроде электрического кипятильника, новое постельное белье из пестрого ситца, которое мать шила сама из-за дороговизны магазинного белья. Бирюков перебрал стопку лежащих на дне чемодана свитеров домашней вязки из шерсти и акрила, которые мать вязала по образцам из журналов «Бурда» и «Сандра». Там же, завернутые в газетную бумагу, лежали ненадеванные вязаные шерстяные носки и шапки, шарфы, перчатки, которыми мать снабжала Лену в каждый ее приезд домой. Видно было, что дочка их никогда не носила.

– Я сама тут редко в последнее время появляюсь, – болтала хозяйка, прохаживаясь взад-вперед по комнате. – Сын у меня женился недавно, взял разведенную с дитем, но я подумала, пускай. У нее и квартира своя двухкомнатная, и работает. Теперь он на одном конце города живет, а я на другом, но невестка, знаешь, уважительная попалась, мамой меня зовет, сынок ее бабушкой меня называет. Я у них обитаю. Приеду вот раз на день Петю покормить, и снова туда. Хоть бы она скорей моему сына уже родила иль дочку. Мне все равно, был бы внук или внучка…

Бирюков ее не слушал. Он озадаченно перебирал дочкины вещи. Мысль, что Лена и в самом деле жила другой, тайной, двойной жизнью, скрытой от родительских глаз, укреплялась в его сознании.

«Что я матери скажу? – думал он о жене. Теперь старые обиды между ними были временно похоронены под тяжестью свалившегося на обоих неожиданного горя. – Она ведь с ума сойдет, если узнает…»

– А когда Лена у вас комнату сняла? – спросил он у хозяйки.

– Когда? Дай бог память… Года два, наверное, назад. Да. Года два уже будет. Сейчас вспомню. Володька мой тогда еще не освободился, а я его комнату решила сдать…

Старуха пустилась в воспоминания.

Два года назад… Бирюков постарался напрячь память и вспомнить, на каком курсе тогда должна была учиться Лена. На первом? Или она к этому времени уже перешла на второй? Может, и так… Кто ж его знает. Это мать всегда помнила все подробности дочкиной учебы, а он как-то по этому поводу не напрягался.

– И давно она перестала тут жить? В смысле, давно не ночует?

Старуха посмотрела на него с удивлением.

– Так она, почитай, никогда тут и не жила. Так, придет, уйдет, вещички свои оставит.

Бирюков почувствовал тяжесть под левой лопаткой.

– А она телефона никакого вам не оставляла? Где ее искать в случае чего?

– Оставляла пару раз, – пожала плечами старуха. – Да я уже не помню, куда я их положила. Я и не звонила туда никогда. А зачем? Она всегда аккуратно платила, за все время ни одного дня не просрочила. Поискать, что ль, телефончик?

– Поищите, пожалуйста.

Хозяйка ушла.

Бирюков открывал один чемодан за другим, надеясь отыскать какие-нибудь намеки, следы, которые привели бы его к дочери. Нашел записные книжки, в которых вперемежку с адресами и номерами телефонов почерком Лены были оставлены записи, расписание институтских лекций, списки библиотечных книг… На всякий случай он спрятал записные книжки в карман. Потом, на досуге, можно будет просмотреть их. Вдруг зацепка появится?

Под кроватью обнаружилось несколько десятков банок с вареньями-соленьями, которые дочка тоже, видимо, не употребляла. Этот факт больше всего поразил капитана. Если человек даже не ест присылаемые из дома заготовки, значит, он ведет какую-то странную и непонятную жизнь.

– Вот ее последний номер.

Старуха появилась в комнате с оранжевым листком самоклеящейся бумаги.

– Да, вроде этот, – подтвердила она, щурясь и держа листок на отлете.

– Когда Лена его вам дала? – спросил Бирюков, переписывая номер в свой блокнот.

– Не помню уже когда. Ну с полгода назад будет.

– А вы звонили по нему?

– Нет.

Дорогу в общежитие юрфака МГУ он помнил очень хорошо. По пути, сидя в вагоне метро, Бирюков успел просмотреть внимательно записную книжку, на обложке которой Лена аккуратным ученическим почерком вывела: «МГУ, Москва».

Бирюков думал поговорить с комендантом общежития, узнать, когда Лена выписалась, с кем жила вместе в комнате и тому подобное, но оказалось, что визит к общежитскому начальству и не нужен. Вахтерши всегда знают всех жильцов лучше всяких комендантов. Бабули, сидящие на вахте в студенческих общежитиях, всегда более активные и продвинутые, чем остальные их сверстницы. Дежурят они по парам, пьют кофе, смотрят по телевизору сериалы и знают всех студентов в лицо и пофамильно.

Бирюков понял, что тут лучше не признаваться, кем на самом деле доводится ему разыскиваемая. Он представился дядей Лены, сказал, что в Москве проездом из Сибири, хотел навестить племянницу, но точно не знает, где она теперь.

– Леночка Бирюкова? Как же, как же, я очень хорошо ее помню. Она от нас уже выехала, к сожалению, – сообщила Бирюкову сильно молодящаяся дама лет семидесяти, с голубой взбитой шевелюрой на голове.

Ее напарница, не менее экстравагантная бабуся в джинсах и кофточке малинового цвета, кокетливо накинутой на плечи поверх футболки, выглянула из подсобки с термосом в руках, с любопытством прислушалась к разговору.

– Да, Лена, та, что жила в комнате с Ирой Капустиной, – подсказала она. – Она выписалась еще два года назад. А вы и не знали?

– Не знал, – развел Бирюков руками, усиленно стараясь соответствовать образу далекого сибирского родственника. – А она вам случайно свой новый адрес не оставила?

– Нет. Леночка сама пару раз заезжала, письма забирала, но я давно ее уже не видела.

– Лена такой красавицей стала, – доверительно сообщила ему вахтерша с голубыми волосами. – Просто фотомодель. Настоящая москвичка. Мы тут следим, как приезжают девочки из провинции и как они в Москве расцветают!

В это время с улицы в общежитие зашла группа студентов, и вахтерша в джинсах энергично зажестикулировала в их сторону:

– Ира! Ира Капустина! Подойди-ка сюда.

– Да? – удивленно спросила полноватая некрасивая девушка в круглых очках, останавливаясь рядом с Бирюковым.

– Тут мужчина Леной Бирюковой интересуется, – объяснила вахтерша, кивая на Бирюкова.

Девушка повернулась к нему.

– Лена уже здесь не живет, – качая головой, сказала она.

– Я знаю, да вот адрес ее новый не могу найти. Может, вы знаете, кому она могла оставить?

– Не знаю.

Бирюков постарался отвести Ленину соседку подальше от любопытных ушей вахтерш, чтобы порасспросить ее более подробно.

– Дело в том, что я отец Лены, – вполголоса сообщил он. – Но я с ними не живу, у меня другая семья. Вот, случайно в Москве оказался, решил дочку повидать. Давно ее не видел.

Он заметил, что по лицу Иры Капустиной промелькнула тень сочувствия.

– Когда я Лену в последний раз видел, она у меня свою записную книжку забыла. Тут какие-то фамилии есть и телефоны. Друзья ее, я так понимаю. Может, вы их знаете, с кем она училась, с кем дружила. Я бы им тогда мог позвонить, поинтересоваться…

– Конечно, давайте, я помогу, – согласилась Ира.

Бирюков протянул ей записную книжку дочери. Бывшая соседка внимательно пролистала алфавитный список телефонных номеров.

– Ну, я знаю, что она с этим парнем вроде бы дружила, – сказала она, остановившись на букве «О».

Бирюков внимательно взглянул на имя: Олег Савелов.

– Можете ему позвонить, – посоветовала девушка. – Олег тоже учился у нас, только на пару курсов старше. Уже давно закончил. Может, он и знает, где Лена сейчас живет. Он с ней дружил.

– А еще кто? Подруги какие-нибудь?

Соседка пролистала список до конца.

– Она еще со Светой Федоровой общалась и с Настей Каменевой. Может, они знают?

Войдя в прихожую квартиры, Бирюков по сердобольному взгляду, брошенному в его сторону Анютой, догадался, что, несмотря на уговор, московский шурин раскололся и рассказал-таки жене, зачем прикатил в Москву из Твери родственник.

– Я щи свежие сварила, иди поешь, – предложила Анюта.

Бирюков боялся, что сейчас начнутся досужие бабьи расспросы, но жена шурина героически молчала. Видно, Илья взял с нее слово, что все рассказанное останется тайной, но по тому, с каким вниманием она наливала в тарелку щи, добавляла сметану и нарезала хлеб, Бирюков понимал, что она знает о его вчерашних подвигах. Знает, но молчит.

«Ладно, – подумал он, – так даже лучше. Не надо ничего объяснять, притворяться, где был, что делал. Главное, чтобы она не лезла с вопросами, а так – пускай знает. Шила в мешке не утаишь».

Из всех знакомых Лены ему удалось отыскать по телефону только Олега Савелова – того самого дочкиного приятеля, что фигурировал в ее записной книжке под литерой «О», – да и то женский голос ответил ему, что сейчас Олег на работе. Бирюков представился, объяснил, что он папа знакомой девушки Олега и что ему необходимо обязательно с ним встретиться. Помявшись, женщина согласилась дать рабочий телефон Савелова.

Позвонив ему на работу, Бирюков вкратце описал ситуацию. К его большому удивлению, неизвестный Савелов изъявил желание лично встретиться и поговорить. Условились, что Бирюков подъедет к шести вечера к зданию Юго-Западного банка на Полянке.

Бирюков приехал вовремя и успел еще выкурить сигарету, прохаживаясь взад-вперед мимо шикарных, с бронзой, вертящихся дверей банка. Олег Савелов оказался очень молодым человеком, не старше двадцати пяти. Он появился на ступеньках, держа в руке массивный деловой портфель коричневой кожи. Одет он был в светлый летний костюм, белую рубашку с пестрым шелковым галстуком.

– Вы Бирюков? – протягивая руку спросил он. – Добрый вечер. Значит, вы ищете Лену?

– Да.

– Давайте поговорим в машине, – деловито кивнул молодой человек, направляясь к припаркованной у тротуара блестящей иномарке.

Пискнула, отключаясь, противоугонная сигнализация. Молодой человек отпер машину. Бирюков забрался на переднее сиденье.

– Я слышал, что с Леной случилось, – без обиняков приступил к делу Савелов. – Кто вас послал ко мне?

– Никто, собственно, – пожал плечами Бирюков. – В дочкиной записной книжке был ваш номер телефона, я позвонил… Там какая-то женщина дала рабочий…

– Ясно, – обрывая его на полуслове, сказал Олег. – Что вы от меня хотите?

– Ничего, собственно.

От волнения Бирюков стал повторяться, не замечая этого. Почему-то в обществе этого молодого и наглого парня он чувствовал себя, как в кабинете начальника.

– Хотел узнать, как Лена там оказалась, кто ее в это дело впутал. Я же отец все-таки! Мы с матерью волнуемся. Вот, мать меня в Москву собрала, поезжай, мол, помоги Ленке, что да как…

– Ясно, – снова оборвал его молодой человек. – Я все понял. Вам нужно в прокуратуру обратиться, там вам скажут, кто ведет ее дело, назначен ли ей защитник. Я лично вам ничем помочь не могу и моего отца тоже не позволю впутывать в эту историю. Лена ваша сама во всем виновата. Никто ее ни во что не впутывал. Я понимаю, услуги адвоката стоят дорого, но если вы надеетесь что-то получить от нас…

Молодой человек покачал головой.

– Я согласился с вами встретиться, чтобы лично предупредить. Если вы не прекратите ваши домогательства, я буду вынужден принять меры.

– Постой, постой! – Бирюков даже головой помотал. – Что ты несешь, сынок, какие домогательства? Что ты катишь?

– Я тебе не сынок, – тоже перешел на «ты» Савелов, – и пока предупреждаю по-хорошему. От моего отца вы не получите ничего. Таких, как твоя Лена, у него было сто, на каждую блядь не напасешься.

– Ах ты, щенок!

Бирюков размахнулся, чтобы съездить зарвавшегося сопляка по уху. Савелов среагировал мгновенно, умелым приемом перехватил в воздухе занесенную руку и вывернул ее так, что Бирюков невольно ойкнул.

– Не рыпайся, папаша, и просеки, о чем я толкую, – процедил он сквозь зубы, не отпуская руки Бирюкова. – Оставь моего отца в покое. Денег ты с него никаких не получишь. Лена девочка умная, деньги у нее должны быть припасены на черный день. Передай ей, что этот день настал. Если она надеется еще что-то содрать со своих клиентов, то она сильно ошибается. Не те времена. Ты все понял?

– Понял, отпусти, – выдохнул Бирюков.

Савелов разжал пальцы.

– Ну все, визит окончен. Вали отсюда и передай своей дочке привет.

Ошарашенный Бирюков вылез из машины, потирая онемевшее запястье. Иномарка элегантно отчалила от кромки тротуара и, набирая скорость, исчезла из виду в конце улицы.

«Да что ж это за люди такие, Господи?» – думал он, глядя вслед удаляющейся машине.

Советом Олега Савелова он тем не менее воспользовался и сразу же с Полянки отправился в Генпрокуратуру. Дежурный милиционер на вахте первым делом попросил предъявить документы. Пришлось долго и унизительно втолковывать ему, что их украли в поезде, и что жена там сходит с ума от волнения за судьбу единственной дочки и на порог его не пустит, пока он все тут в Москве не разузнает, и «войди, друг, в мое положение, а если бы твоя дочка вдруг в беду попала?».

Наконец дежурный сдался и неохотно пообещал помочь, но завтра, потому что рабочий день сегодня уже закончился.

– Завтра приходи, папаша, часикам к восьми утра. Приемные дни по вопросам граждан у нас вторник и пятница, с девяти до двенадцати. Вон там табличка висит, видишь? Завтра пятница, ты и приходи, но пораньше, часам к восьми, а то народу набьется полный коридор, не попадешь на прием, если заранее не займешь очередь.

Не зная, то ли радоваться, то ли огорчаться, Бирюков вышел на улицу и пошел пешком, не выбирая конкретного маршрута. С одной стороны, завтра он может попасть на прием и узнать конкретно, что с Леной и где она, кто ведет ее дело, а главное – что теперь делать им, родителям, как спасать своего единственного ребенка?

С другой стороны, его мучила мысль, что вот он уже второй день ходит по Москве, а до сих пор ничего не узнал. Жена небось вся извелась от страха и неопределенности, а он так ничего и не добился.

«Ведь мать, наверное, надеется, что я вернусь вместе с Леной».

Теперь он сам удивлялся своей наивности, когда вспоминал, что и он искренне рассчитывал вернуться в родной город с дочкой, уберечься от сплетен. Теперь черта с два убережешься. Все, что он узнал тут за эти два дня, не укладывалось в голове. Здоровый сильный мужик, не привыкший особенно терпеть и унижаться, Бирюков бесился от чувства собственного бессилия, и в этом состоянии мысли, одна безумнее другой, лезли в голову.

«Да что я, ей-богу, вокруг да около! Чего я боюсь? Вот поеду к ним и прямо заявлю, что я – отец Лены и требую, чтобы мне объяснили, что случилось с моей дочкой в ихнем доме!»

Сжимая кулаки, Бирюков решительно шагал к станции метро, но, войдя внутрь и увидев ряд таксофонов, он переменил намерения и решил сначала позвонить по номерам Лениных подружек, которых днем он не смог застать.

Ему повезло – по одному номеру ответили. Он попросил позвать к телефону Свету Федорову, и снова повезло – это была сама Света.

Бирюков постарался как можно доходчивее объяснить цель своего звонка, сказал, что разыскивает дочь по всей Москве, обзванивает ее подруг.

– Девушка, дорогая, поймите меня, мы с матерью за нее переживаем, волнуемся. Лена попала в беду. Вы, наверное, уже слышали?

Про себя он решил, что если Света Федорова ответит: «Нет, не слышала, а что случилось?» – то он наврет чего-нибудь. Но подруга Лены со вздохом ответила:

– Да, я слышала. Хорошо, я вам дам номер телефона и адрес, по которому она жила в последнее время, но вы не говорите, кто вам его дал, иначе у меня могут быть неприятности. Пишите, улица Радужная, дом 27.

У Бирюкова упало сердце.

Это был адрес Осепьяна. Затем девушка продиктовала номер. Он совпадал с тем номером, который Бирюков утром получил у Лениной квартирной хозяйки.

– И она что, действительно жила в том доме? – упавшим голосом переспросил Бирюков.

– Да.

– Но как она попала в ту семью? В смысле, что ее связывало?.. – Он мялся, боясь произнести роковую фразу, но Света Федорова не приходила на помощь. – Она что, правда была его любовницей?

– Да, правда, – спокойно произнесли на том конце.

– Девушка, а мы с вами не могли бы встретиться, чтобы лично поговорить, а то по телефону неудобно обсуждать кое-какие вещи, – начал было Бирюков, но его перебили:

– Нет, извините, но я больше ничем не могу вам помочь.

Девушка повесила трубку.

Бирюков еще некоторое время стоял, опустив руки. Потом он снова вставил в автомат карточку и набрал номер дома Осепьяна. Ему ответил мужской голос с сильным кавказским акцентом. Бирюков представился, объяснил, кто он такой, и сказал, что собирается заехать к ним, поговорить о том, что случилось в их доме с его дочерью.

– Вы ошиблись, – был ответ. – Никакой Лены тут не было. Мы не знаем, о чем вы говорите. Она здесь не жила.

– Я знаю, что она жила! Она мне сама сказала, – уперся Бирюков.

– Слушай, зачем кричишь, а? Говорят тебе, не знаю никакой Лены. Кто ты такой? Чего звонишь, сам не знаешь куда?

– Я тебя, засранца, прекрасно знаю! – зло рявкнул Бирюков. – Сказал, что приеду, значит, жди! И нечего мне мозги пудрить. Сейчас приеду, а ты все ее вещи приготовь, я заберу.

Он первым бросил трубку на рычаг вздрогнувшего таксофона и решительным шагом направился к эскалатору, ведущему к платформе метро.

Всю дорогу он представлял, как возьмет штурмом проклятый дом, что, если понадобится, он будет молотить всех подряд руками и ногами, пока его самого не свяжут и не повезут в отделение.

«Пусть, пусть, мне уже терять нечего. Пускай попробуют!.. Завтра все газеты напишут, как в доме убитого Осепьяна родственники избили отца подозреваемой. Я еще во «Времечко» позвоню, пускай они своего корреспондента пришлют!» – в мрачном предвкушении повторял он про себя, представляя собственную окровавленную физиономию за решеткой «обезьянника» и толпу тележурналистов напротив.

Наконец-то дело, за которым он явился в Москву, сдвинется с мертвой точки.

Ему хотелось совершить что-то деятельное, решительное, что сразу позволит ему приблизиться к дочери. Для поддержания боевого духа он на выходе из метро приобрел в киоске пластиковый стакан «русского йогурта», то бишь просто стограммовой порции водки, проглотил его двумя глотками, косясь на прохожих, удобный стакан с крышкой спрятал в карман – еще пригодится в хозяйстве – и отправился разбираться с семейством покойного Осепьяна.

Но как только он приблизился к воротам уже знакомого двухэтажного особняка, от памятника неизвестному деятелю отделились двое высоких, крепко сбитых парней, прогуливавших на клумбе ротвейлера. Поравнявшись с Бирюковым, один из парней вежливо попросил прикурить. Только капитан полез в карман за зажигалкой, как парень неожиданно нанес ему мощный удар в солнечное сплетение.

Охнув, Бирюков переломился пополам, хватая ртом воздух, как снятый с крючка карась. В штанину ему с рычанием вцепился огромный пес, но не с целью разодрать ее, а лишь попридержать хозяина штанов, чтобы не сбежал, пока оба парня будут учить его уму-разуму. Дав для острастки Бирюкову пару тумаков под ребра и по почкам, парни шустро обыскали его карманы, но не обнаружили ничего, кроме пустого стакана из-под «русского йогурта». После этого владелец собаки взял Бирюкова за редеющий чуб, задрал его голову и крикнул прямо в лицо:

– Это ты Ленкин папаша? Имей в виду, сейчас мы с тобой пока разговариваем по-хорошему, но если не перестанешь людям мешать, мы поговорим по-плохому.

Подхватив его под руки, парни оттащили Бирюкова в кусты, бросили на землю и принялись пинать ногами, словно боксерский мешок с песком. Боевой дух капитана Бирюкова несколько приостыл, и он решил применить тактическую военную хитрость: встав на четвереньки и закрываясь руками от твердых подошв кроссовок, он заныл противным плачущим голосом алкаша-доходяги:

– Ребятки, за что? Я вот это, ну, выпил чуток после работы, домой иду. И денег у меня с собой нет. Сынки, за что вы меня, а? Я ж того, ничего…

Хитрость подействовала. «Сынки» поверили, что по ошибке замели не того, и остановились.

Бирюков, плаксиво размазывая руками грязь по лицу, трогал ворот порванной рубашки.

– Рубаху порвали, а? Теперь старуха меня совсем запилит. Вот, ребятки, если вам на бутылку не хватает, то так и скажите, а то драться… Зачем драться? Меня толкни, я сам повалюсь.

Он стал совать в руки парням металлические рубли, в пылу битвы выпавшие из кармана брюк и раскатившиеся по земле.

– Ползи отсюда, алконавт гнилой, – ответили «ребятки» и принялись между собой совещаться.

– Ну что, не он это? – удалось расслышать Бирюкову.

– Наверно.

– А как он выглядит, ты хоть знаешь?

– Никто не знает. Ну, сказали, мужик под пятьдесят примерно должен быть, и все.

– Не хило!

Бирюков привстал, нарочито медленно отряхнул брюки, надеясь еще что-нибудь услышать, но парни с собакой отошли довольно далеко. Издали они помахали ему пудовыми кулаками и посоветовали уносить отсюда костыли, и чтобы больше они его в этом районе не видели.

Идя вниз по Радужной улице, Бирюков рассуждал, что поступил глупо, предупредив врагов о своем появлении. Теперь они усилили охрану, и прорваться неожиданно в дом – и думать нечего. Но отступать он вовсе не собирался, наоборот, неожиданное поражение распалило его стратегическую фантазию и заставило пересмотреть наступательный план.

Ожидая наступления темноты, Бирюков тусовался возле станции метро. Приняв на грудь еще один стакан «русского йогурта» и закусив чебуреком, запах прогорклого масла от которого живо и неприятно напомнил о доме, постояв за стойкой летнего кафе, Бирюков повеселел и остаток светлого времени суток провел в изобретении собственного варианта знаменитого «коктейля Молотова», который можно было бы собрать из подручных средств, продаваемых в киосках. Выпросив на ближайшей бензоколонке два литра бензина, вроде для хозяйственных нужд, Бирюкову удалось соорудить из двух пивных бутылок подобие гранат. В обмотанных скотчем горлышках вместо фитиля торчали свернутые газетные листы. Третью бутылку он поджег для пробы, выбрав затишок на зеленом пятачке за гаражами. Бутылка горела исправно. Учитывая, что она должна была разбиться от удара об оконную решетку, а горящий бензин растечься огненными брызгами по занавескам, солидный пожар Осепьянам был практически обеспечен.

Вооружившись подобным образом, Бирюков забрался в кусты, разросшиеся за гаражами, прилег на траву и уснул. Никто его там не побеспокоил, поэтому он спокойно прохрапел часа три. Проснувшись, он привычно взглянул на кисть левой руки, но часов там не было. Помянув про себя недобрыми словами ту шалаву из поезда, похитившую его «командирские», он рассовал по карманам бутылки с адской смесью и пешком направился к Радужной улице. Судя по пустынному проспекту с редко-редко проезжающими мимо автомобилями, стояла глубокая ночь.

Подойдя близко к дому потенциального противника, Бирюков затаился, выглядывая, нет ли где рядом с домом охранников, выставленных дозором? Но ничего подозрительного не было ни видно, ни слышно. Капитан по противоположной стороне темного узкого бульвара миновал дом, затем рысцой перебежал на другую сторону Радужной улицы и нырнул в темные заросли, где пару часов назад его отдубасили молодчики с мерзкой псиной. Оказавшись там, Бирюков снова затих и затаил дыхание, прислушиваясь, но никаких посторонних звуков ни за забором, ни вокруг не было слышно.

Сбросив туфли и для верности сунув бутылки с «коктейлем Молотова» за спину под рубашку, Бирюков с ловкостью гориллы полез на сетку, цепляясь за густые ячейки пальцами рук и ног. Оказавшись на нужной высоте, он стиснул зубы и перепрыгнул с сетки на дощатый забор дома Осепьяна. Звук, который при этом издало дощатое строение, громом раскатился по ночному бульвару. Бирюкову повезло: он поймал верхнюю перекладину. Скрипя зубами, капитан подтянулся на руках и перевалился через забор животом. Отдохнул немного, вися вниз головой в такой позе, переводя дух и прислушиваясь, но никакой тревоги в доме его оглушительный прыжок, судя по всему, не поднял. Поправив за спиной бутылки, предательски позвякивавшие, несмотря на то что он дополнительно обмотал их своей майкой, Бирюков закинул ногу на забор и, наученный опытом, не прыгнул вниз, как в прошлый раз, а степенно слез по перекладинам, нащупывая оные ногой и при этом всего лишь раз умудрившись напороться босой ногой на острие гвоздя.

К дому он пробирался тем же методом, как и в прошлый раз, – по-пластунски. Преодолев отделявшее его от заветной цели расстояние, капитан встал на четвереньки, нырнул за угол, подобрался к окну, под которым подслушивал в прошлый раз семейные тайны родственников покойного заместителя председателя Спецстроя, выпрямился в полный рост, вытащил из-под рубашки бутылку, взболтал на всякий случай ее содержимое и, приняв позу Александра Матросова, чиркнул зажигалкой… Голубоватое пламя, резво расползаясь по газетному фитилю, осветило темные заросли винограда, растущего под окном, и в этом освещении капитан Бирюков неожиданно увидел прямо перед собой среди виноградных листьев размалеванное черной краской живое лицо человека. Блестели только белки глаз, уставившихся на капитана. Ниже лица виднелась почти невидимая в темноте пятнистая камуфляжка и прижатый к животу автомат.

Все остальное произошло в считанные доли секунды. Бирюков, решивший, что перед ним один из охранников, с оглушительным ревом: «Вот вам, суки!» – с размаху швырнул в окно бутылку. Зазвенело разбитое оконное стекло, в темном окне полыхнуло. В ту же секунду человек в камуфляжке прыгнул на Бирюкова, всей тяжестью повалил его на землю. Со всех сторон послышался вдруг топот, треск вышибаемых дверей, грубые мужские окрики, словно дом брали штурмом. Истошно залаяла и резко смолкла собака.

– Лежи, гад, тихо, а то пристрелю! – услышал Бирюков голос человека в камуфляжке.

После чего сильный рывок вздернул его на ноги и распластал по стенке дома.

– Ноги расставить, руки на голову!

Острый болезненный пинок дулом в почку.

Неизвестный быстро обшарил Бирюкова с ног до головы, вытащил вторую бутылку с «коктейлем Молотова», разбил ее об угол дома, после чего двинул Бирюкова по голове ручкой автомата. Капитан рухнул, как подкошенный. Когда он очнулся, то рядом никого не было. Из окна несло дымом и гарью. Из-за дома доносились крики и ругань. Вместо того чтобы, пользуясь ситуацией, тихо смыться, Бирюков ползком рванул вокруг дома уже знакомым маршрутом, ведущим под крыльцо.

– Где товар, я тебя спрашиваю? Леж-жать, армянская морда! Рылом в землю, глаз не подымать, пока я с тобой говорю! Что, перехитрить меня захотел? Колись, сука, а то я из тебя живого кишки вымотаю своими руками, падла!

Капитан осторожно высунул нос из-за угла дома и увидел, что на асфальте, перед крыльцом, лежат лицом вниз на земле двое мужчин: один помоложе, в плавках, другой постарше, в халате. Их держали под прицелами автоматов трое бритоголовых парней в спортивных костюмах. Поодаль на земле лежали поверженные охранники, скованные «ласточкой». Их держал под прицелом тот самый «ниндзя» в камуфляжке, с размалеванной мордой.

Перед лежащими сродниками покойного Осепьяна прохаживался взад-вперед широкомордый бородач в приличных светлых летних брюках и рубашке с короткими рукавами. Время от времени он пинал лежащих носком туфли. Это его голос слышал Бирюков.

– Где товар? Считаю до трех. Одному из вас яйца сейчас отстрелим. Раз!.. Два!..

На крыльце закричала женщина.

– Ради бога, не трогайте их! Мы ничего не знаем! – кричал женский голос.

– Заткните этих сук, а то я, ей-богу, их пристрелю! – заорал взбешенный бородач, поворачиваясь к крыльцу. – Заткнитесь, бляди, а то я за себя не ручаюсь!

Вой и плач резко прекратились.

– А ну идите обе сюда! На землю! Быстро!

Две женщины: черноволосая растрепанная толстуха в халате и молодая девушка в спортивной футболке, подгоняемые дулом автомата, скатились вниз по ступенькам крыльца.

– На колени обе, быстро!

Толстуха, истерично всхлипывая, послушно опустилась на колени. Девушка пыталась сопротивляться, ее сбили с ног одним ударом.

– Еще рыпается, падла гнилая! Что, к папе захотела? Это я могу устроить. Билет в один конец!

Бородач заржал.

– Давай, мужик, думай быстро, пока я твоим бабам мозги по стенке не размазал. Куда твой брат дел товар? У меня времени мало. Или хочешь прокатиться со мной? Проветришь мозги по дороге, поумнеешь? Давай, поехали, и эту блядь с собой берите, развлечемся по дороге.

Бородач дернул девушку за руку, рывком подымая ее с земли, пока другие бандиты пинками ставили на ноги мужчину в халате.

– Ради бога, оставьте ее! Она тут ни при чем! – взмолился брат Осепьяна.

– О, да у тебя, смотрю, голос прорезался? А ну-ка, пацаны, займитесь девчонкой. Глядишь, ее дядя еще что-то скажет…

Двое бритоголовых, перекинув за спины автоматы, схватили девушку, распластали на земле, прижав руки. Пока один держал, другой раздвинул ей ноги пошире и приспустил свои штаны.

– Лола! Ой, Лола! – тихо выла толстуха, закрыв лицо руками и раскачиваясь из стороны в сторону.

– Ну, говори, быстро! А то мои ребята сейчас пустят твою племяшку под трамвай.

Бирюков в ужасе попятился назад, поздно сообразив, что пора сматываться, но почувствовал, что его спина уперлась в чьи-то ноги.

– Та-ак, а это еще кто? – приветствовал появление нового участника ночной сцены главарь бандитов, с удивлением глядя, как «камуфляжник» дулом автомата гонит в его сторону спотыкающегося от волнения мужичонку с разбитой мордой.

– Кто это? – рявкнул он уже серьезно, поворачиваясь к толстухе.

– Не знаю! – плачущим голосом прорыдала женщина.

Все участники мрачной баталии невольно уставились на Бирюкова.

«Камуфляжник» сделал ему подсечку. Капитан рухнул на колени, держа руки на затылке и чувствуя, что спину его буравит черный взгляд автоматного дула.

– Свищ! – негромко окликнул «камуфляжник» главаря и шепотом сказал несколько слов ему на ухо.

Главарь даже присвистнул.

– Ну, давай колись, камикадзе, кто таков, зачем пожаловал? – почти дружеским тоном спросил он, присаживаясь на корточки перед стоящим на коленях Бирюковым.

Капитан подумал, что в принципе ему нет смысла скрывать свое имя, как Зое Космодемьянской, тем более что главарь неплохо осведомлен о семейных делах Осепьянов.

– Папаша я той девчонки, что жила с покойником, – глухим голосом признался Бирюков, глядя на Свища и думая, что теперь будет?

Бородатый, видно, слегка озадачился таким поворотом дела.

– Родственники, значит? – нормальным человеческим голосом спросил он, кивая Бирюкову.

Капитан неопределенно пожал плечами.

– А зачем дом собирался поджечь?

– Так они это, вещи дочкины зажали, не отдают. Я забрать хотел, приехал специально. Обидно, понимаешь, – снова не своим голосом, кося под дурачка, ответил Бирюков.

– Зажали, значит? – задумчиво повторил главарь, обводя взглядом всю компанию.

Поднявшись, он молча прошелся взад-вперед по дорожке. Посмотрел на племянницу покойного и махнул своим парням рукой, мол, ладно, отпустите ее. Девушка, дрожа всем телом, бросилась к толстухе. Та обняла ее, прижала к себе, накрыла полами своего халата-кимоно, как курица крыльями накрывает цыплят.

– Такие, выходит, семейные дела, – повторил Свищ, задумчиво переводя взгляд с одного человека на другого.

Он все еще что-то обдумывал.

– Ну что ж, берите их. Этого! – Свищ деловито ткнул пальцем в сторону мужчины в пижаме. – Этого! – кивнул он на лежащего лицом вниз молодого человека в плавках.

Затем повернулся, долго смотрел то на девушку, то на Бирюкова…

– И этого! – ткнул он наконец пальцем в сторону капитана.

– Меня? За что, мужики! – взревел, вскакивая, Бирюков, внезапно осознав всю серьезность своего положения, но его сшибли с ног, повалили на землю, заклеили клейкой лентой рот и глаза, а руки сковали за спиной наручниками и волоком поволокли по траве.

Бирюков по толчку понял, что его сажают в машину с высокой посадкой, джип или микроавтобус. Сверху на него бросили еще два тела. Стукнули двери, заработал мотор, и машина тронулась с места, увозя на время ослепшего и онемевшего Бирюкова.

11

Бывает же такое: раз в жизни хочешь кому-то позвонить и поговорить конфиденциально, без посторонних, так пробиться к служебному телефону оказывается невозможно.

Раз в жизни нужно поговорить о том, что касается только двоих, так набивается полная комната слушателей.

При этом в любом коллективе обязательно найдется один (или парочка) сотрудников, которые часами висят на проводе, обсуждая громким голосом самые интимные стороны своей жизни, и ничего, хоть бы хны, никто на них и внимания не обращает. В нашем тесном кругу таким любителем трепаться о личном по телефону был Славин, и речь его при этом журчала так плавно и усыпляюще, что о чем бы он ни распространялся: о грибке на ногтях, о чесотке у любимой кошки, о ценах на нижнее мужское белье или о своих снах, но его голос странным образом выпадал из вашего сознания, словно бы Славина вообще не было в комнате.

Но стоит любому другому человеку (скажем, мне) набрать украдкой номер и тихим голосом произнести:

– Привет, это я. Как дела? Когда увидимся? – как тут же все начинают пялиться в мою сторону и делать далеко идущие выводы.

Скажете, у меня паранойя?

– А ты, Гордеев, я смотрю, цветешь и пахнешь, – зачем-то поправляя на мне галстук, проворковал Славин, как только я повесил трубку.

Черт бы его побрал! Специально бегал звонить из общего телефона в холле, чтобы напороться на главного сплетника.

– Да и ты отлично выглядишь.

– Ну не сравнить, не сравнить… Как твоя подопечная?

– Какая именно?

– Ой, да ладно прикидываться! Кто, кто… Как будто мы не знаем…

Что за манера разговаривать?

– Извини, я спешу.

– Привет передавай своей киске!

В ответ на мой свирепый взгляд Славин засмеялся:

– Ха-ха, шучу, я ничего не слышал, не имею такой привычки. Кстати, у тебя шикарная тачка. Мои поздравления.

…Мы с Аллой договорились, что я заеду за ней на работу.

Фильтры на своей тачке я уже поменял, но возвращать Женьке его «вольво» не торопился. Собственно, он и не подгонял. Настоящий друг.

– Куда отправимся? – бодро спросил я, переступив порог ее кабинета.

Алла подняла голову от журнала и ласково улыбнулась:

– Разве обязательно куда-то ехать? Мне кажется, мы неплохо могли бы провести время и здесь.

– Как хочешь, – постарался я скрыть разочарование.

Кажется, у меня это не слишком получилось, потому что Алла, усмехнувшись, сказала:

– Не расстраивайся, вечер тебя не разочарует.

Продолжая смотреть мне в глаза, она медленно, пуговка за пуговкой расстегнула свой белый халат и сбросила его, демонстрируя великолепное холеное тело в прозрачном кружевном белье и белых чулках. Ну просто сексапильная медсестра из шведского порнографического фильма.

– Позади тебя холодильник. Достань лед и шампанское.

Загадочно поглядывая на меня, она бродила кругами по кабинету, пока я возился с пробкой.

– А бокалы?

– Сегодня мы поиграем в больницу, – ответила она, протягивая мне два стеклянных пузырька аптечного происхождения.

Я видел, что она что-то задумала, и волнительное предвкушение предстоящей любовной игры защекотало нервы. Нехитрый сюжет порнофильма продолжал воплощаться наяву.

Мы выпили шампанского. Алла уперлась ногой в стоматологическое кресло, троном возвышающееся посреди кабинета.

– Залезай, – кивнула она.

– А больно не будет? – с притворным испугом произнес я, усаживаясь на место экзекуции.

– Не бойтесь, я скажу, когда будет больно…

Синяя лампа зажглась у меня над головой. Тихо загудел подъемник. Кресло поползло вниз, его спинка мягко отъехала назад. Алла забралась мне на колени и уселась верхом. Я попытался ее обнять, но она строгим голосом ответила:

– Не хватайте меня за руки! Лежите спокойно, откройте рот.

Я послушно распахнул рот.

– Хороший мальчик, вот умница… Сейчас добрая тетенька-доктор все ему полечит, – воркующим низким грудным голосом прошептала Алла, расстегивая на мне брюки. – Сейчас мы посмотрим, все ли у нас в порядке?.. Лежи, не двигайся.

Ее язык жадно проник в мой рот…

…В полном изнеможении мы оторвались друг от друга и перевели дух. Наша одежда была разбросана по полу в полном беспорядке. На шее Аллы был мой галстук, а на мне… Ладно, не скажу, какая часть своего туалета озорная «медсестра» натянула на меня. Лежа на кушетке в комнате для отдыха, мы допили шампанское. Алла закурила.

– Я забыла захватить твой «паркер».

– Жаль, я по нему соскучился.

Она тихо рассмеялась.

– Богатый мальчик с хорошей работой и дорогой машиной может купить себе новую ручку.

– Это подарок.

Я не врал. Ручку за сто пятьдесят долларов с золотым пером, скинувшись всем миром, мне преподнесли коллеги в мой первый день рождения, празднуемый в рабочем коллективе. Помнится, добравшись домой после той пятничной вечеринки (не помню, как это произошло, моя транспортировка лежала исключительно на совести коллег), мне пришлось обращаться за помощью к соседке-фельдшерице, которая сердобольно уколола мне раствор глюкозы и аскорбиновой кислоты… Брр!

– Раз так, то понятно, – ответила Алла.

В начале одиннадцатого мы прошли мимо сидящего на выходе охранника, с которым Алла привычно простилась, меня разобрал смех оттого, что этот парень даже предположить не мог, почему доктор задержалась на работе во внеурочное время.

Мы отправились ужинать в китайский ресторан. В начале первого я отвез Аллу домой. Остаток вечера она молчала и вообще выглядела рассеянной, но я не обратил на это внимания, думал, что она достаточно изнемогла от наших кульбитов, чтобы теперь оживленно болтать. Но позже, дома, я понял, что был один омрачающий момент, который я поначалу пропустил. В зале ресторана стояла стеклянная витрина, в которой выставлялись для продажи и ради интерьера изящные украшения в традиционном китайском стиле: золотые и серебряные ожерелья, браслеты, серьги и всякие изящные безделушки вроде вееров и шкатулок. Алле очень понравился ажурный золотой браслет с драконами, в глаза которых были вставлены мелкие зеленые камешки. Она попросила достать его из витрины и примерила.

– Тебе нравится?

Я пожал плечами.

– Я в этом абсолютно не разбираюсь.

Алла еще немного повертела браслет в руках, затем вернула его и попросила показать лакированную шкатулку.

– Милая, правда?

– Ага, – подтвердил я достаточно равнодушно, оглядываясь на наш столик, к которому официантка уже подкатывала тележку со всякой снедью.

Я был голоден и в тот момент не оценил Аллино пристрастие к китайскому антиквариату.

Прощаясь с ней у подъезда, поцеловав подставленную щеку, я спросил:

– Завтра увидимся?

– Не получится, завтра у меня много работы. Я сама тебе позвоню, – произнесла она довольно сухо и, не ответив на мой поцелуй, зашла в подъезд.

Стоит обзавестись автоответчиком, чтобы получать моральное удовольствие, отключая его время от времени и со злой радостью представляя, скольких людей ты лишаешь тем самым возможности сообщить тебе (как правило, не вовремя) неприятные неожиданные новости.

Алла ни разу не позвонила, хотя я специально оставлял в автоответчике чистую кассету. И с каждым днем ощущение недостойности собственного поведения в ресторане во время первого свидания росло в геометрической прогрессии. Слабые напоминания внутреннего голоса о том, что скромные финансовые возможности начинающего юриста не позволили бы мне подарить Алле не то что золотой браслет, но и самый завалящий из предложенных для продажи серебряных колокольчиков, отгоняющих, по версии продавца, злых духов от вашего дома, не имели никакого действия.

Я решился первым навести мосты.

Надо признаться, что с самого начала я повел себя с Аллой немного нечестно, пытаясь создать у нее впечатление, будто я – богатенький мальчик, любящий красиво поразвлечься. Согласитесь, в таком случае в ресторане я выглядел просто жмотом. Ну не мог же я пуститься в рассуждения о светлых и темных полосах в жизни?! Поэтому я решил заявиться к Алле на работу в своем нормальном виде: голодный, усталый, помятый, в повседневном костюме и галстуке, на старом папином драндулете с новыми фильтрами. Ну, может, я снова слегка переборщил, разыгрывая из себя деревенского простачка (нельзя же все время быть серьезным!), но, переступая порог священного храма медицины, я нес в руках в дар любимой женщине трехлитровое пластиковое ведерко первой подмосковной клубники, сорванной вчера вечером на даче у Женьки. Вид при этом у меня был еще тот. Проходя по длинному коридору поликлиники, я не без удовольствия замечал на себе удивленные вопросительные взгляды посетителей и персонала.

Хотели получить простого русского парня? Получили!

При виде меня Алла изумленно подняла брови. В кресле перед ней с открытым ртом сидел пузатый мужичонка в мятых льняных брюках, с сотовиком в руке. Зачем ему, интересно, сотовик, если он говорить все равно не может?

– У нас только по записи, – пролепетала медсестра, порываясь встать из-за стола, чтобы «не пущать». – Вы записывались?

– А то как же? – весело возмутился я голосом, в котором помимо моей воли стали проскальзывать какие-то деревенские нотки, то ли в стиле есенинского крестьянского парня, то ли великого нижегородца Алексея Максимовича Горького. – Конечно, с самого утречка и записан.

– Фамилия?

– Анампедистов, Егор Евлампиевич.

Медсестра без улыбки уставилась в свой талмуд.

– Вас тут нет, – произнесла она обиженным голосом.

– Как это нет, когда я здесь?

– Алла Эдуардовна, мне вызвать охрану?

– Не надо, это ко мне, – благородно признала Алла, сдвигая маску на подбородок. – Подождите в коридоре, – повернувшись ко мне, сказала она.

– Ничего, я могу и здесь на стульчике подождать.

– Я сказала, подождите в коридоре, – со льдом в голосе повторила доктор Силамикель.

Пришлось выметаться.

После толстяка с сотовиком в кабинет прошествовала дама с девочкой лет семи. Я ждал. За ними прошла еще одна дама. Я еще не терял надежды, но когда за дамой двинулся вызванный медсестрой верзила с внешностью охранника из частного сыскного бюро, который по ночам, вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, хлещет водку со знакомыми девицами, смотрит по казенному видаку порнуху, а за это получает зарплату вдвое больше моей, я возмутился.

После охранника должна была идти старуха с внешностью престарелой кинозвезды, но я наговорил ей комплиментов, поцеловал ручки, пообещал не задерживаться и прорвался вперед.

– Алла, нам надо поговорить!

Она сняла маску и защитные очки. Вид у нее был усталый.

– Сходи в лабораторию, – попросила она медсестру, цербером смотревшую на меня из своего угла. – Садись, раз пришел. Открой рот.

– Какой, к черту, рот? – Я схватил ее руки, занесшие надо мной сверкающее зеркальце и пинцет. – Когда мы увидимся? То есть я пришел, чтобы извиниться за свое поведение в ресторане и сказать, что я подлец и скотина и, наверное, запудрил тебе мозги, но в душе я хороший… Когда мы увидимся?

По ее губам промелькнула сдерживаемая улыбка. Я понял, что почти прощен, и прижался к ее мягкой, приятно пахнущей груди.

– Аллочка, я по тебе ужасно скучал. Чем я могу искупить свои грехи, а?

– Я не люблю жмотов и тупиц.

– Я не жмот. Но я тупица. Клянусь, я только дома сообразил, как тебе понравился тот браслет.

– И? – полным нетерпения голосом произнесла она, поглаживая меня по голове.

– Что и?.. – не понял я.

Повисла неловкая пауза. Алла явно чего-то ждала, глядя на меня сверху вниз. Улыбка ее постепенно таяла, а взгляд наливался огнем.

Я вдруг совершенно отчетливо осознал, что именно должен был бы на моем месте сделать сейчас настоящий киногерой, мечта всех женщин, Бред Пит какой-нибудь: запустить руку в карман, вытащить изящный бархатный футляр, открыть его и надеть на руку Аллы тот самый браслет…

Черт бы меня побрал, зачем я вообще о нем вспомнил? Идиот!

– И что? – нетерпеливо прервала мой поток сознания Алла. – Надеюсь, ты не рассчитывал отделаться от меня ведром клубники?

– Нет, что ты! Что ты, я это по дороге… по дороге, заехал, вот…

– Понятно, – процедила она, меряя меня с ног до головы изучающим взглядом.

– Может быть, встретимся сегодня? – пробормотал я без особой надежды, но неожиданно она решила сменить гнев на милость.

– Ладно, встретимся, только не сегодня. Давай завтра. Заезжай вечером ко мне домой, часиков в девять.

Ушам своим не верю!

– Ты серьезно? Завтра? Буду как штык! Сходим куда-нибудь или проведем романтический вечер дома? Шампанское, свечи, потом… ну потом мы что-нибудь придумаем…

– Потом – клубничное варенье, – в тон продолжила Алла, глядя на меня сверху вниз с легкой усмешкой. – Я еще не решила, как развлечемся. Приезжай, на месте сообразим.

Сопровождаемый, как совестью, этим укоризненным взглядом, я вылез из кресла и поплелся к выходу.

– Клубнику можешь оставить, – крикнула мне вслед Алла.

Догнав меня, она обхватила меня за плечи, поцеловала, прошептала на ухо:

– Юра, ты прелесть!

Забрала проклятое ведро и, легонько подталкивая в спину, выпроводила меня за дверь так ловко, что я только в машине опомнился и, как тот придурок в рекламе, почесал за ухом с мыслью: «Ой, блин, че ж я сделал-то?»

12

– Ну ты смотри! Как на подбор, а?

Трое пленников сидели рядком, привязанные к стульям. Первым был самый высокий и крупный из них – Бирюков в порванной клетчатой рубашке и брюках. Место посредине занимал пожилой армянин, привезенный в пижаме и шлепанцах. Крайний и самый маленький из пленников был сын покойного Осепьяна, юноша лет восемнадцати, сорванный с постели во время ночного налета и привезенный в одних плавках.

С глаз пленников уже сорвали клейкую ленту, но рты оставили заклеенными, чтобы своими нервными выкриками они не мешали работать.

– Родственники, – любовно заметил Свищ, прохаживаясь по подвалу взад-вперед и глядя то на одного, то на другого.

Бирюков, как только с его глаз сорвали липучую ленту скотча, ошалело таращил глаза и озирался, пытаясь всем своим видом показать, что он тут человек случайный и ни в чем таком не замешан. Но на его отчаянное мычание никто не обращал внимания. Брат покойного Осепьяна, сидящий с ним рядом, вел себя более спокойно. Мальчишка, перепуганный до полусмерти, дрожал мелкой дрожью и тупо смотрел в пол, ни на что не реагируя. Он был в шоке.

Сверху слепил яркий свет от низко подвешенной лампы, так что троица сидела в освещенном кругу, в то время как стены и углы помещения, в котором они находились, скрывала непроглядная темнота. Из этой темноты долетали только голоса бандитов и виднелись красные точки их сигарет.

Свищу подали вертящееся кресло на колесиках. Он бухнулся в кресло со словами: «В ногах правды нет».

– Гена, и попить чего-нибудь принеси, – щелкнув пухлыми пальцами и звякнув золотым браслетом, попросил он.

Из темноты вырисовалась фигура в бело-голубом найковском спортивном костюме. К креслу шефа приставили деревянный ящик из-под апельсинов с яркой оранжевой наклейкой на боку. На ящик выставили запотевшие, соблазнительно-влажные бутылки пива и минеральной воды.

Свищ зубами сорвал пробку с минералки, высосал бутылку до дна и смачно перевел дух. Вытер ладонью вспотевший лоб.

– Духота…

Гена проявил инициативу, принес и поставил с другой стороны от кресла вентилятор на высокой ноге. Мягко зажужжал синий пропеллер, нагоняя прохладу.

– Молодец, сынок, – оценил Генины старания шеф. – Годзилла, ты где?

От темной стены отделился и шагнул на свет «камуфляжник». Боевую раскраску он еще не стер, но автомат уже где-то оставил.

– Не уходи далеко, можешь понадобиться. Мясник здесь?

– Я здесь, – ответил из темноты низкий бас.

– Сейчас будем работать, – предупредил его Свищ.

Бирюков понял, что вступительная часть закончилась, и у него засосало под ложечкой. Ему даже думать не хотелось, что подразумевал главарь под словами «будем работать».

– Значит, так, родственнички, – потирая руки, негромко произнес Свищ, обводя пристальным взглядом своих пленников. – Сейчас вы слушаете меня. Потом я даю каждому минуту на выступление, как в парламенте. А потом, если ответы меня не удовлетворят, с вами поработает Мясник, да так, что вы легкими и печенкой харкать будете. В ногах у меня валяться и собственное говно жрать. Понятно? Теперь слушайте. Твой брат, – Свищ указал пальцем на пожилого армянина в пижаме, – он же твой папашка, – кивнул он на мальчишку в плавках, – и он же твой покойный тесть, – повернулся Свищ к Бирюкову, – перед своей преждевременной и, надеюсь, мучительной кончиной проставил меня на очень большие бабки. Мы с ним заключили договор, я отдал ему деньги, а он должен был достать товар. Вместо этого покойник неожиданно умер. У меня есть предположения, что товар был доставлен и сейчас находится либо в доме, либо в известном покойнику надежном месте. Но я также думаю, что один из вас это место должен знать. Вот вопрос: кому из вас покойник больше доверял?

Свищ замолчал, пытливо глядя то на Бирюкова, то на брата, то на сына Осепьяна.

– Вопрос посильнее «Фауста» Гете, – сам себе ответил Свищ. – Любопытно, с кем же из вас троих покойник вел свои дела? А, Мясник? Как ты думаешь?

Из темноты на свет вышла квадратная туша со сложенными на груди ручищами. Часть лица Мясника была изуродована багровыми следами от швов.

– Сын, брат или любимый тесть?

– Брат, – басом прорычал Мясник.

– Ты на него ставишь? Хорошо, тогда я поставлю… Нет, я не скажу, на кого я поставлю. А ты, Годзилла?

– На тестя, – ответил голос из темноты.

– Гена?

– Может, сынулька? Что-то он сильно забздел.

– Сын, – с улыбкой повторил Свищ. – Хорошо. Теперь вопрос: где покойник держит мой товар? Минуты на размышление давать не буду, думать тут сильно нечего. С кого начнем?

– С него! – кивнул Мясник на сына Осепьяна.

Подручный в «найке» подошел к трясущемуся от страха мальчишке, рывком содрал с его рта клейкую ленту.

– Слушаем, – произнес Свищ.

Мальчишка слегка пошевелил посиневшими губами.

– Смелее, громче, где?

Тот от страха совсем потерял голову и не отвечал.

– Где, тебя спрашивают? – заорал на него Гена, для большей доходчивости подкрепляя свой рев ударом кулака, но мальчишка только сильнее задрожал.

Из разбитого носа на грудь потекла алая струйка крови.

– Я не знаю, – собравшись с силами, едва слышно произнес он.

– Что?

– Я не знаю.

Сын Осепьяна всхлипнул. По лицу его покатились слезы. Он закусил губы и закрыл глаза, низко опустив голову.

– Э-э, сопли распустил, как баба, – улыбаясь, сказал Свищ. – А может, ты и есть баба?

Но тот ничего не отвечал.

– Ладно, не говори, у нас будет время проверить. Зададим-ка лучше вопрос тестю. Кому же еще довериться в этой жизни, как не отцу женщины, с которой спишь, а? Верно? – подмигивая Бирюкову, весело спросил Свищ. – Рот ему освободите. Давай говори.

Сердце Бирюкова бешено заколотилось. Он почему-то решил, что, если Свищу выложить все правду, тот обязательно ему поверит и поймет, что Бирюков ни при чем в этой истории, что покойного он в жизни никогда не видел и понятия не имел о его делах… Может, Свищ его сразу же и отпустит?

Захлебываясь в потоке собственных слов, он принялся подробно и как можно более точно описывать, каким образом попал в столицу, как узнал, что его дочь жила с покойным, и что эта новость огорошила его своей неожиданностью… Рассказал, как безуспешно пытался помочь своей арестованной дочери, как для этого решил связаться с семейством покойного Осепьяна и что это самое семейство самым бессовестным образом его отшило.

– Значит, вещи дочкины приказали отвезти в лес и сжечь, а тебя побили?

– Побили, сучата! Подкараулили под воротами двое таких лбов здоровых, собачища у них, зубы как у акулы, во! Охранники, должно быть… Заволокли в кусты и ногами, ногами меня по почкам, гады, – глядя на Свища широко открытыми честными глазами, рассказывал Бирюков.

Он слышал, как по ходу его рассказа со всех сторон раздавались короткие смешки, и специально старался рассказывать как можно смешнее, чтобы вызвать у бандитов симпатию.

Слушая Бирюкова, главарь тоже усмехался в бороду, вертел головой.

– Нет, ну артист, а? – произнес Свищ. – Вот как надо убеждать! Чтоб огонь в глазах, пар из ноздрей… Слушай, мужик, если честно, ты мне нравишься, – наклоняясь к Бирюкову, доверительным тоном сообщил он. – Ты меня почти убедил. Мне даже хочется тебя отпустить, понимаешь? Я тебе верю, хотя вообще я никому никогда не верю. Но, понимаешь, так будет нечестно. Ребята на тебя ставили? Ставили. Если ты уйдешь, то остальные ставки станут недействительными, так, что ли?

Бирюков вынужденно кивнул, показывая, что согласен с доводами главаря.

– Так что ты уж посиди с нами, послушай, что другие будут говорить, а? – дружески предложил Свищ. – Или тебе не интересно?

Бирюков повел плечами, стесняясь признаться, что ему на самом деле плевать на такой интерес и, будь его воля, он бы бежал от этого интереса так быстро, что только пятки бы мелькали.

– Не интересно? – удивленным тоном переспросил главарь. – Вы слышите? Вот это мужик. Мы тут корячимся, решаем дело на пять лимонов, а ему на это дело насрать, так? Ему бы скорее вернуться к себе в Тверь, к жене, на свои кулацкие шесть соток, носом в навоз зарыться и сидеть… Так, папаша?

Бирюков уловил в голосе Свища металлические нотки и испугался. Он никак не мог понять, что могло главаря так разозлить?

– Вот из-за таких, как ты, навозных жуков, которые уткнутся рылом в землю и дальше своего хомута ничего не видят, ничего не слышат, мы все в таком дерьме и сидим! Вся Россия! Ты понял? – вдруг заорал Свищ, хватая папашу за грудки. – Не думал раньше своей тупой куркульской башкой, как бабки зашибать, чтобы девка твоя, когда вырастет, не блядовала? Дурачком всю жизнь прикидывался? Россия дураков любит, дуракам у нас легко живется, но ты не знаешь, папаша, что я, лично я дураков не люблю, я их ненавижу. Ты понял? А раз понял, то сиди тихо и не рыпайся!

Свищ откинулся на спинку кресла и перевел дух. Все еще грозно поглядывая сверху вниз на сникшего Бирюкова, он зубами сорвал пробку с бутылки пива, выплюнул ее на пол и осушил всю бутылку.

– Падла, ненавижу, – сквозь зубы процедил он, отшвыривая бутылку в угол.

Тоскливо звякнули осколки.

На мгновение в подвале стало тихо, лишь мерное жужжание вентилятора нарушало гробовое молчание.

– Ладно, вернемся к делу.

Свищ ленивым жестом показал, что со рта брата покойного Осепьяна пора снять клейкую ленту.

– Послушаем, что ты нам расскажешь, но желательно покороче и без цирка, – добавил он.

Но брат покойного, судя по серьезному выражению его лица, не думал ни дурачиться, ни тянуть резину.

– Я не вел никаких дел с покойным Суреном, – произнес он, глядя в глаза главарю. – Брат мне не доверял, мы жили двумя отдельными семьями и никогда особо не были близки. Если у брата и были какие-то тайные дела, то я о них не знал, но… Но я думаю, что он вел их с этим человеком, – брат покойного кивком указал на Бирюкова.

– Ах ты морда! – так и взвился оболганный Бирюков, но крепкий удар Гены усадил его на место.

– Тсс! – Свищ приложил палец к губам. – Заткните его.

Бирюкову снова заклеили рот.

– Почему ты так думаешь?

– Судите сами. Зачем он тайно полез ночью в наш дом? Наверное, хотел забрать товар. Знал, где он лежит, и решил забрать себе.

– Что, он не отец той девчонки, что спала с покойником?

– Сомневаюсь. С родителями Лены я сам лично беседовал накануне по телефону. А этот человек несколько дней терся вокруг дома, охранники его один раз турнули, но он вернулся. Я думаю, это он вам нужен.

Армянин говорил с легким акцентом, спокойно и даже с достоинством, хотя и видно было, что он волнуется.

Бирюков возмущенно мычал что-то сквозь кляп, пытался вскочить, но его все время усаживали.

Свищ подманил рукой Мясника:

– Давай, за работу.

Великан одной рукой сгреб за шиворот Бирюкова, сорвал со стула и поволок в дальний угол помещения. Там его за наручники подцепили на крюк, свисающий на цепи с потолка, а к ногам привязали шестнадцатикилограммовые гири. Мясник нажал на кнопку, и лебедка под потолком заработала. Зазвенела, натягиваясь, цепь. Бирюкова вздернуло на этой дыбе сантиметров на двадцать над землей. Если бы кляп не закрывал ему рот, то крик слышен был бы за километр вокруг. Подержав жертву несколько секунд в подвешенном состоянии, Мясник опустил его на пол. Ноги не держали Бирюкова, подкашивались в коленях. Он болтался, как мешок. Мясник с отмашкой ударил его обрезком резинового шланга по пояснице, по почкам. Бирюков, извиваясь, как пойманный на удочку угорь, вертелся из стороны в сторону. Методично сосчитав удары, Мясник снова включил лебедку и подвесил истязаемого на дыбу.

Пытка повторилась раз пять.

В это время Свищ пил холодное пиво, закусывал солеными орешками и говорил по телефону с женой.

– Да, да, дорогая, не забыл. Как малышка? Температуры уже нет? Я тебе говорил, что ей нельзя давать на улице мороженое. Врач приходил? Что говорил? Хорошо, обязательно. Позвони Маше, пусть придет, поможет тебе сегодня ночью сидеть с ребенком. Пошли за ней машину. Ах, так? Тогда дай ей денег на такси. Да, я сегодня вечером задерживаюсь. Не знаю когда… Ну все, целую. Не скучай без меня. Хватит пока, – сказал он, отключив свой сотовый. – Что он теперь скажет?

Бирюкову освободили рот.

Сквозь стоны он повторил все то же самое: что не знает ни про какой товар, что он отец любовницы покойного Осепьяна, приехал из Твери…

– Это он, сука черножопая, все знает! – задыхаясь, твердил он, глядя на брата Осепьяна. – Он меня подставляет, а сам все знает. Я до тебя доберусь, гад!

– Еще раз, – приказал Свищ.

Орущего и пытающегося вырваться Бирюкова снова поволокли на дыбу. На этот раз ему рот не заклеивали, и дикие, звериные вопли и рев разносились под сводами полуподвала, оглушая остальных.

– Не знаю ничего! А-а-а, суки! – выл от боли Бирюков. – Брат… Он знает… Хватит, хватит, я больше не могу. Хватит, ради бога, я ни при чем!

Он уже рыдал в голос.

Свищ внимательно следил за реакцией оставшихся двух пленников.

– Это еще не больно, – доверительно глядя на Осепьяна-брата, сказал он. – Это пока разминка. Вот следующему будет гораздо хуже.

Бирюкова пытали, пока он не потерял сознание. Ничего полезного из его бессвязных стонов и криков Свищ не узнал. Было похоже, что тверской родственник и в самом деле ни при чем.

– В камеру его отнесите, – приказал Свищ.

Гена и еще один бритоголовый парень подхватили Бирюкова под руки и поволокли из подвала.

– Ну что? Может, теперь я услышу что-то интересное? – произнес Свищ.

Оба пленника молчали.

– Бери его, – кивнул Свищ на мальчишку.

Словно выведенный из состояния прострации, сын Осепьяна закричал от ужаса, когда к нему приблизился Мясник.

Мясник схватил мальчишку в охапку и потащил к крюку.

Свищ понимал, что единственным вероятным партнером покойного Осепьяна, знавшим что-нибудь о товаре, мог быть только его брат. Пытая мальчишку, он надеялся таким образом повлиять на дядю.

И действительно, как только загремела цепь и из дальнего конца полуподвала раздался нечеловеческий, надрывный крик, брат Осепьяна зашевелился.

– Постойте, не надо трогать мальчика, – быстро произнес он. – Я уверен, что он ничего не знал о делах отца. Он ведь еще совсем ребенок. Сурен ни за что не втравил бы сына в такие дела. Это, насколько я понимаю, дела для взрослых мужчин. Отпустите мальчика.

– Ты знаешь, где товар?

– Нет, я не знаю, но если вы скажете мне, что это должен быть за товар, какого свойства товар мой брат должен был достать, то я смогу предположить, кто его должен был доставить брату и где брат мог его держать. Такое у меня предложение.

Свищ призадумался.

Брат покойника темнил. Он что-то знал, но тянул время.

– Ты рассуждаешь как деловой человек. Мне это нравится, – неожиданно легко согласился Свищ.

– Может быть, поговорим наедине, раз это касается только нас? – предложил армянин.

– А разве тут есть чужие?

– Армен еще мальчик, зачем ему знать о таких вещах? Я думаю, что дела лучше обсуждать без свидетелей.

Свищ секунду подумал.

– Добро, – кивнул он и махнул рукой на сына Осепьяна. – Этого закройте вместе с первым!

Придя в себя в темном каменном мешке размером метра два на два, Бирюков первым делом принялся ощупывать руки и ноги, проверяя, целы ли кости. Потом попытался приподняться. Все тело болело, словно он в одиночку разгрузил трейлер с кирпичом. Бирюков для начала встал на четвереньки, потом на колени и, держась за стену, смог встать.

«Ничего, я двужильный, – думал он, представляя, как удивился бы Мясник, если бы увидел, что его жертва уже может самостоятельно передвигаться. – Фашист проклятый! – думал о нем Бирюков. – Гестаповец. Устроили тут себе эсэсовский застенок. У главного ихнего рожа бородатая, что у попа, тьфу! Дураков он не любит!.. Вишь, скот, морду отъел и умным себя считает. Из «калашникова» бы вас всех покрошить в мелкий винегрет, посмотрел бы я на тебя тогда, умника… Ничего, от гестаповцев люди убегали, и от вас, шантрапы, смогу уйти…»

Двигаясь в кромешной темноте, держась одной рукой за стену, Бирюков неожиданно наткнулся на чьи-то ноги и даже вздрогнул, испугавшись, что на полу камеры валяется чей-то труп. Перспектива оказаться запертым в тесной камере вместе с трупом его не радовала.

– Кто тут? – тихо спросил Бирюков, боясь ощупать ноги.

Никто не отвечал.

– Эй! Кто живой есть? – снова спросил он.

И снова – тишина.

Бандиты весьма легкомысленно не обыскали карманы своих жертв, так что при себе у Бирюкова остались и зажигалка, и ключи от тверской квартиры со складным ножиком вместо брелка, где кроме самого ножа имелись штопор и открывалка.

Чиркая зажигалкой, Бирюков осветил пол, стены и потолок своей камеры. Сын покойного Осепьяна безвольно сидел на полу, обхватив руками голые колени, и вроде плакал. Это на его ноги наткнулся Бирюков в темноте.

– Чего не отвечаешь, раз спрашивают?

Мальчишка и на этот раз ничего не ответил Бирюкову, только дернулся всем телом.

– Били тебя? – с сочувствием спросил Бирюков, опускаясь на корточки рядом с Осепьяном-младшим. – Кто они такие, ты знаешь? Чего они хотят?

– А ты кто такой? – огрызнулся мальчишка.

– Я Ленин отец.

– Ленин-отец, – передразнил тот.

– А ты сын этого, что в доме ночью застрелили? – шепотом спросил Бирюков. – Скажи, что там ночью на самом деле произошло? А? За что мою Ленку в тюрьме держат?

Мальчишка молчал.

– Сучка твоя Ленка, вот что, – ответил он.

– Ты это, того, помалкивай, – обиделся Бирюков. – Еще от горшка два вершка, чтобы про взрослых болтать. Скажи лучше, что произошло тогда? Кто его убил? Небось эти бандюги?

Мальчишка молчал.

– У твоего папаши с ними дела какие-то были, я понял. А почему тогда на Ленку свалили? Кто на нее все свалил, а?

– Отстань от меня, чего привязался! – взвизгнул мальчишка. – Ты мент, что ли? Не знаю я ничего! Ленка сама убила, меня вообще в ту ночь дома не было!

Бирюков почувствовал, что мальчишка повторяет заученные слова.

«Все знают, гады. Дядька этот его, предатель, морда армянская, все знает небось… Специально на Ленку наговорил, как на меня перед этим бандитом. Небось при нем эти же бандюги покойника и пристрелили, а он все на мою Ленку свалил, чтобы братца своего прикрыть».

Эта мысль раскаленной иглой прожгла Бирюкова от головы до самых пяток. Он лихорадочно заметался по камере. Мысли его путались, но ясно было одно: вот бы выбраться отсюда незаметно да привести сюда ментов, чтобы взяли они сытомордого бородача в оборот и выдавили из него показания. Тогда Лену точно освободят и он сможет вернуться с дочкой в родной город.

«Загородил полкамеры своей задницей», – вслух бормотал он, намеренно всякий раз спотыкаясь о вытянутые ноги мальчишки-Осепьяна.

Щелкая зажигалкой, Бирюков принялся осматривать стены и пол камеры. Пол был бетонный, неровный и пыльный. Стены – кирпич, с одной стороны – тоже бетон.

«Вроде как фундамент», – ощупывая шершавую поверхность, решил Бирюков.

«Да-а, везде кирпич… Интересно, куда нас привезли? Мы все еще в Москве или вывезли за город? Хотя и ехали вроде недолго, но это смотря в какую сторону ехать… И сырости в этом подвале нет, даже нож между кирпичами не просовывается. Хорошо построено, крепко. Тут подкоп не сделаешь, как тот граф, что на острове сидел, в замке…»

На железной двери камеры со скрипом, от которого мурашки побежали по коже, открылся засов. Дверь распахнулась, и в прямоугольнике света в проеме нарисовалась фигура в широком спортивном костюме, с автоматом на плече.

Бирюков испуганно замер на месте, а сын Осепьяна даже не шелохнулся, сидя в той же позе в углу.

Бандит шагнул внутрь камеры. Мальчишка, взвизгнув, неожиданно прыгнул вперед, обеими руками обхватил бандита за ноги, дернул под колени и повалил его на землю. Все произошло так неожиданно, что бандит не успел даже охнуть. Бирюков увидел, как мальчишка сорвал с тела поверженного автомат и прикладом принялся молотить бандита в лицо, пока оно не превратилось в сплошное кровавое месиво.

Бирюков же осторожно, как мышь, выглянул наружу. Никого вокруг вроде не было. Их камера находилась в дальнем углу длинного и вытянутого ангара с полукруглой крышей, похожего на заброшенный и разворованный заводской цех. Из бетонного пола торчали намертво к нему привинченные остовы каких-то станков, разобранных до последней гайки, которую еще можно было отвинтить и унести с собой. Тусклый утренний свет едва проникал сквозь покрытые вековым налетом пыли и копоти окна, расположенные высоко под крышей ангара. Там, наверху, гнездилась целая колония голубей.

Бирюков быстро побежал, прячась на всякий случай за редкими кирпичными колоннами, к железной лестнице, ведущей наверх, на решетчатую платформу. Оттуда он надеялся через окно выбраться на крышу ангара.

Забравшись наверх, Бирюков принялся отдирать забитые оконные рамы, но они не поддавались. С большим трудом он приоткрыл форточку и просунул в нее голову, чтобы оглядеться. Вид, открывшийся из окна, обнадеживал: прямо под окном проходила узкая железная лесенка, предназначенная, наверное, для мойщиков стекол. Ангар окружал небольшой лес, а примерно в километре виднелось шоссе, по которому то и дело проносились огромные грузовые фуры.

«Только бы добежать до шоссе, а там уже не страшно!»

И Бирюков снова принялся отдирать намертво прикрепленную к оконной коробке раму. Он сломал лезвие перочинного ножа, погнул штопор и теперь орудовал открывалкой, осторожно вытягивая из рамы гвоздь за гвоздем. Иногда он посматривал вниз, следя за обстановкой, но ни мальчишки, ни бандитов не было видно. Бирюкову уже удалось вытащить все гвозди, когда внизу раздались трескучие автоматные очереди, крики и одиночные выстрелы. Рванув со всей силы на себя раму, Бирюков выбрался через окно на лестницу и заметался, ища глазами спуск, но на этой стороне ангара лестницы вниз не было видно. Он побежал кругом.

С обратной стороны он увидел лестницу, но также увидел и стоящие перед воротами ангара две вместительные иномарки, принадлежавшие, судя по всему, бандитам Свища. Стрельба и крики не прекращались. Казалось, что стреляли прямо у входа в ангар. Но делать было нечего, Бирюков стал осторожно спускаться вниз. Спрыгнув на землю, он помчался к зеленеющей опушке леса. Рядом, у самых ног, из земли вырвался фонтанчик песка, другой, третий. Бирюков понял, что это стреляют в него, и запетлял, как заяц. Что-то больно ткнуло его в левый бок. Бирюков машинально схватился за него рукой, и спасительные заросли молодого березняка поглотили его и спрятали.

Пробежав еще пару сотен метров, Бирюков рухнул на землю. Сердце выпрыгивало из груди, под ребрами жгло, перед глазами темнело. Полежав немного, он попытался привстать и с ужасом увидел, что вся рубашка на груди и левый бок залиты кровью. Он с ужасом разорвал рубашку, ища на своем теле раны. Пуля попала в него сзади, вошла с левой стороны. Он попытался вдохнуть полной грудью, но не смог: страшная боль, проснувшаяся слева под лопаткой и под ребрами, мешала дышать. Но мысль о том, что ранение может оказаться смертельным, не посетила Бирюкова. Он встал и медленно побрел через лес к шоссе, придерживая раненый бок обеими руками.

Он не знал, что произошло в ангаре и из-за чего поднялась стрельба, и не испытывал никаких мук совести оттого, что бросил там мальчишку – сына покойного Осепьяна. Он думал только о том, как доберется до шоссе, остановит машину и попросит отвезти его в ближайшее отделение милиции…

Он не знал, что, когда он поднялся наверх, чтобы выбраться из ангара через окно, мальчишка Осепьян с автоматом прокрался в то помещение, где ночью Свищ устраивал допрос пленников. В это время там сидели Мясник и Годзилла. Выскочив с отчаянным криком на середину помещения, Осепьян-младший нажал на спусковой крючок и стал стрелять во все стороны, почти не целясь. Мясник был сразу же смертельно ранен в грудь и живот, Годзилле пуля угодила в плечо, но он успел спрятаться за крышкой перевернутого стола и стал отстреливаться.

На звук выстрелов сбежались остальные бандиты. Мальчишка Осепьян был убит, а его дядю, который всю ночь разговаривал со Свищом и в принципе успел с ним договориться, озверевшие бандиты долго избивали, потом накинули на шею проволочную петлю и задушили. Трупы положили в пластиковые мешки и бросили в заросший пруд.

…Дорога до шоссе оказалась труднее и дольше, чем предполагал Бирюков. Он сбился, потерял ориентировку и плутал кругами. Из раны в боку шла кровь. Повязка, кое-как сделанная из рубашки, вся промокла, на нее садились слепни и мухи. К тому же Бирюкова мучила сильная жажда. Когда он выбрался наконец на обочину шоссе и остановил проезжающий мимо допотопный зеленый «Москвич», прошло минут тридцать со времени побега. В машине он потерял сознание.

Шофер легковушки отвез Бирюкова не в милицию, как тот просил, а в больницу ближайшего подмосковного поселка Авдотьино. Там Бирюков и скончался от потери крови в приемном покое, не дождавшись, когда соберут бригаду хирургов для срочной операции. Документов при нем никаких найдено не было. Единственное, что мог сказать изумленный шофер прибывшему участковому, – это что босой и окровавленный человек остановил его на шоссе километрах в семи отсюда, сказал, что он – капитан ГИБДД Бирюков, что его похитили бандиты, что в него стреляли и что его нужно немедленно доставить в ближайшее отделение милиции.

Сотрудники райотдела милиции для установления личности погибшего первым делом проверили всех офицеров ГИБДД Московской области, но капитана по фамилии Бирюков среди них не нашлось. Имелся один прапорщик, но тот был жив. Тогда проверили пофамильно всех московских капитанов дорожно-постовой службы Бирюковых, но и в Москве, судя по всему, погибший не проживал. И неизвестно, сколько времени понадобилось бы для установления личности человека, скончавшегося в приемном покое Авдотьинской больницы, если бы спустя несколько дней на всякий случай не сверили его приметы с приметами из списка пропавших без вести в столице за последнее время. Среди исчезнувших в списке значился некий капитан Александр Владимирович Бирюков 1948 года рождения, житель Твери.

Когда Бирюков, отбывший по своим делам, не пришел ночевать, его московские родственники не знали, что и подумать. Он не появился и в течение следующего дня. Ближе к вечеру Илья решил позвонить в Тверь сестре, узнать, не появлялся ли Бирюков дома?

Тверская квартира не ответила. Но Илья смог дозвониться соседям Бирюковых по даче и передать, чтобы сестра срочно позвонила в Москву.

И в эту ночь Бирюков на квартире у родственников не появился. Встревоженная Анюта допоздна обзванивала городские больницы в надежде узнать что-то о пропавшем, но так ничего и не узнала.

– Что делать будем? – спросила она утром, разогревая мужу на завтрак гречневую кашу.

– Не знаю, – пожал плечами Илья. – Может, в милицию обратиться?

– А если его снова задержали без документов и сидит он, избитый? – предположила Анюта. – А в больнице кто ж его без документов держать станет? Может, плохо человеку с сердцем стало на улице, а его в приемник для бомжей отправили… Скажи, что он там такое затевал?

– Ничего я не знаю! Ничего вроде не затевал, так только, встретиться хотел с той семьей, где его дочка жила.

Анюта вздохнула.

– Вот так вот, растишь детей, растишь, и ни благодарности на старости лет не увидишь, ни помощи, одни беды и заботы. Правильно говорят, малые дети спать не дают, большие жить не дают. Вон что Ленка устроила своим… Сердце кровью обливается, как подумаешь.

– Слишком они ее распускали, – твердо сказал Илья. – Балованная девка была с детства. Я сестре всегда говорил, чтобы не позволяла ей на голову садиться, да где там.

– У многих так, у кого один ребенок в семье, – вступилась из женской солидарности Анюта.

К обеду второго дня, как пропал Бирюков, из Твери наконец смогла позвонить его жена. Известия оказались пугающе неутешительными: в Твери Бирюков не появлялся.

Поговорив с сестрой, Илья отправился в райотдел милиции сообщить о пропаже зятя. Оттуда его отослали в Бюро регистрации несчастных случаев, куда стекалась вся информация о пропавших людях и найденных неопознанных покойниках.

Еще два дня он с женой планомерно объезжал все приемные отделения больниц, куда за последние трое суток поступали пациенты без сознания и без документов, но тверского родственника среди них не было, как вдруг после обеда на четвертый день раздался телефонный звонок.

– Вы заявляли о пропаже вашего родственника Бирюкова Александра Владимировича? – спросил вежливо-равнодушный женский голос.

– Мы, – упавшим голосом подтвердила подошедшая к телефону Анюта.

(«Я как чувствовала, – рассказывала она потом всем знакомым, – беру трубку и уже знаю, что звонят из милиции, что нашли Сашу».)

– Можете приехать для опознания.

На такую неприятную процедуру, как опознание, отправился один Илья, хотя Анюта из любопытства и только ради того, чтобы можно было потом рассказать всем знакомым о пережитых ужасах, с удовольствием заменила бы его в этой миссии.

В подмосковный поселок Авдотьино отправилась из Москвы машина со следственно-оперативной группой Московского областного управления внутренних дел. Илью подсадили к ним, чтобы не пришлось добираться самоходом.

О моргах Илья до сих пор имел представление в основном по голливудским фильмам-триллерам, которые очень любил смотреть по телевизору. Таким образом в его сознание впечатался образ комнаты с железными ящиками по стенам, в которых, как в ячейках, удобно располагаются мертвецы. Еще там обычно бывает холодно. Медработники в аккуратных чистеньких халатах непременно надевают одноразовые резиновые перчатки, перед тем как дотронуться до покойника, следователи и полицейские любят устраивать в моргах совещания рядом с трупом пострадавшего…

Морг поселковой больницы представлял собой одноэтажное, побеленное строение. Уже в коридоре Илья почувствовал неприятный запах, и сердце его сжалось от предчувствия.

– Возьми, – протянул ему флакон с нашатырем судмедэксперт, ожидавший прибытия столичных следователей. – Все время держи возле носа. На пол постарайся не наблевать, а то мыть некому, санитарка ушла в отпуск.

Он провел Илью по коридору и отпер обычную белую деревянную дверь.

– Хорошо еще, что жара спала, – сказал он, вводя Илью в комнату, посреди которой стоял оцинкованный стол, накрытый грязной простыней. – Если жара, мы сразу проводим вскрытие, составляем акт и стараемся быстро захоронить.

– А что, холодильника у вас нет? – осторожно поинтересовался Илья.

– Нет, конечно.

– А как вы тогда?..

– Формалин колем в вену, хотя труп все равно распухает и запах от него идет. Советую на лицо сразу не смотреть. На ноги сначала, потом медленно вверх. Может, у него татуировки были? Тогда можно по татуировкам…

– Не было вроде, – сглатывая от волнения, тихо выдавил Илья.

– Ну тогда смотрите.

Судмедэксперт сдернул с трупа простыню.

Илья только взглянул и грохнулся в обморок.

«Даже толком и не рассмотрел ничего, – обижалась потом Анюта, задетая скупостью мужниного рассказа о таком интересном деле, как опознание трупа. – Только увидел, что это Саша, а всех подробностей и не разглядел. И как это можно? Не видел даже, куда его ранили. Эх, мужики, если бы вам рожать пришлось, то точно люди давно бы вымерли, как мамонты!..»

13

Только утром, приехав на работу и посмотрев в свой ежедневник, я понял, какого дурака свалял, согласившись сегодня в девять встретиться с Аллой. Совершенно из головы вылетело, что еще две недели назад на сегодня я назначил свой отчет. Что за отчет? Сейчас объясню. В прошлом году наш шеф ввел такую традицию, не традицию, а что-то вроде трудового почина… Вообще, эти нынешние руководители, чья карьера закладывалась в эпоху трудовых коллективных соцсоревнований, очень любят привносить в нынешнюю действительность все те методы, которым они обучились в пору юности: планерки, оперативные совещания, субботники, «непрерывки» накануне праздничных затиший. Вот и Розанов ввел новшество: раз в неделю собираться всем коллективом на совещание по повышению квалификации и поочередно отчитываться по какому-нибудь бывшему адвокатскому делу, причем дело он выбирал сам. Отчитывался тот, кто дело сие успешно провалил или, реже, выиграл. После выступления основного докладчика обычно проходило коллективное обсуждение, во время которого каждый из коллег мог, да и обязан был вставить свои пять копеек по поводу ведения дела, что правильно, что неправильно было сделано и так далее. В целом что-то вроде конференций по обмену опытом.

Нет, не спорю, мысль сама по себе очень и очень здравая, но почему-то в каждом конкретном случае она выливалась в поток обид, ругани, взаимных упреков и нелицеприятных замечаний, так что оздоровлению в рабочем коллективе это никак не способствовало, скорее наоборот, усугубляло. Тем более что время от времени шеф приглашал на эти собрания кого-либо из своих коллег, видных юристов, начальство из президиума Московской городской коллегии адвокатов или «потенциальных клиентов», так сказать, которые приходили со своими сотовиками и тихо бубнили в них на протяжении всего заседалища. И над всем этим, как Зевс-громовержец в окружении олимпийцев, парил сам Розанов, сталкивая нас лбами и потом благодушно взирая сверху, как мы, букашки, там, внизу, барахтаемся в собственном дерьме…

Пока что в нынешнем году мне удавалось избегать участия в этом сомнительном коллективном мазохизме, но недавно, во время передачи мне материалов по делу Лены Бирюковой, на меня пал взгляд шефа, и я был предупрежден, что энного числа я должен буду отчитаться перед коллективом за ведение защиты последнего дела, кстати говоря, одного из самых позорно проигранных в моей короткой трудовой биографии. Отчет по нему, не менее убогий, чем сама защита, я накропал сразу, по горячим следам, зная, как легко со временем все забывается. Он лежал в ящике моего стола. Проблема была в том, что собрание должно было начаться в семь вечера. С учетом всего вышесказанного выходило, что к девяти я не успевал, разве что оставалось отправиться на свидание прямо «от станка», но такой вариант меня не устраивал.

Не явиться же вообще (в смысле, на собрание, потому что к Алле я собирался приползти даже в коматозном состоянии)… так вот, взять, наплевать и просто не явиться на этот симпозиум было равнозначно неявке на собственные похороны: самому приятно, гостям и приглашенным – не слишком.

Улучив момент, я проник в кабинет шефа и заискивающим голосом спросил, нельзя ли перенести акт моей публичной порки на другой день?

Розанов не удивился, но и помочь отказался, сославшись на то, что он загодя пригласил на собрание болельщиков из адвокатской конторы Адольфа Могилевского и теперь уже поздно им перезванивать и просить приехать к нам с дружественным визитом в другой раз.

Ну еще бы, подумал я. Масштабы не те!

Мало мне своего личного позора, так Розанов решил еще выставить меня дураком перед лучшей адвокатской конторой Москвы. Не понимаю, ему что, приятно от мысли, что работать приходится в окружении тупиц и неудачников? Есть на кого списать собственные провалы? Не знаю, не знаю, мысли начальственные неисповедимы…

Утро стрелецкой казни, происходящее, собственно говоря, вечером, началось с опозданием на сорок минут, потому что высокая делегация от клана Могилевского сначала явилась с опозданием, а потом еще для разминки пила кофе в кабинете Розанова. Глядя на часы, я тихо зверел. Наконец все расселись в зале для приема – самом вместительном нашем помещении. Юрконсультация наша в этот день работала до половины седьмого, так что в эту пору никого из клиентов, обычно сидящих там же, в предбаннике, не было. Расселись за длинным стеклянным столом, кто не вместился – вдоль стен на стульях и диванах. Само светило – Адольф Могилевский – сидело рядом с Розановым. Я видел его, не по телевизору, впервые в жизни и так близко, что мог чувствовать запах его одеколона. Меня потряс огромный перстень на мизинце светила и мощный золотой браслет, выглядывающий из-под манжета его рубашки. В остальном Могилевский походил на остальных смертных: курил, стряхивая пепел на ковровое покрытие, кряхтел, размещая свои округлые телеса в узком кресле, потел и поминутно терзал свой сотовик. Глядя на Розанова, я позлорадствовал в душе тому, что я – не шеф и потому не обязан прогибаться перед подобными неприятными человеческими существами.

Быстро отчитавшись, я сел и предоставил другим возможность полить собрата грязью. Круглые часы, висевшие на стене над головами гостей, избавляли меня от надобности потихоньку поглядывать на циферблат свих собственных. Стрелки, как пишут в романах, неумолимо приближались к девяти. Проигранное мной дело на свежий взгляд выглядело таким простым, что давало возможность каждому блеснуть своими собственными соображениями. Мне казалось, что даже секретарша, подававшая всем кофе, если бы ей вдруг позволили высказать свои мысли, и та нашла бы, чем меня пнуть. В девять слово взял Розанов. Я его уже практически не слушал. Все мои мысли сосредоточивались на телефонном аппарате, стоящем на столе. Вот бы сейчас кто-нибудь позвонил и сообщил, что в здании заложена бомба.

Я представил, как бы мы тогда с шумом выскакивали в двери навстречу свободе и я бы летел первым, локтями раскидывая остальных, а жирный Могилевский, кряхтя и отдуваясь, карабкался бы последним, и наши модницы, громко визжа, оттаптывали бы ему ноги своими каблуками… Ах, какое роскошное зрелище! Все бы за это отдал…

Примерно в половине десятого высокий гость стал проявлять первые признаки беспокойства. Он дважды посмотрел на свои часы, вздохнул, покрутил головой, поерзал в кресле, вытянул ноги, затем перегнулся и, заглянув за спину, посмотрел на часы у себя над головой. Думал, наверное, что его швейцарский «роллекс» остановился… Нет, миляга, часики твои тикают, просто шеф у нас любит позаливаться соловьем, особенно над чужой могилой. В данном конкретном случае – моей.

Наконец и до Розанова дошло, что Могилевский торопится и с беспокойством поглядывает на часы. Он чуток скомкал триумфальную заключительную часть своей речи и через пару минут объявил, что мы все свободны.

Я с последнего школьного звонка не летел вон из помещения с такой скоростью. Раз уж опоздал и нет мне никаких извинений, я решил реабилитироваться в глазах Аллы любой ценой. Нет, на золотой браслетик с драконами я по-прежнему не тянул (от аванса, подкинутого Генрихом Розановым, оставались рожки да ножки), но самую мелкую резную шкатулку из слоновой кости (и что в ней женщинам нравится? Грязно-серый цвет, и не разберешь, что за рисунок, собственно, вырезан) я решил раздобыть. На сдачу я купил у метро белую розу и, присовокупив ее к шкатулке (люди! Берегите слонов! Их кости стоят очень дорого!), в начале одиннадцатого объявился у двери Аллиного подъезда.

Домофон долго не отвечал, так что я уж было впал в отчаяние и подумал, что дама моего сердца, не дождавшись меня, куда-то ушла. Я готов был ждать, сколько понадобится, хоть до утра, но тут в динамике раздался незнакомый скрипучий женский голос:

– Але! Слушаю, говорите.

Я понял, что это домработница.

– Добрый вечер, я друг Аллы. Мы договаривались с ней встретиться сегодня. Она дома?

– Дома, – неуверенно, как мне показалось, ответила старушка.

– Можно войти?

– А вы с ней точно договаривались?

– Точно, на девять вечера.

– А уже десять, – заметила бабуля.

– Опоздал, на работе задержался. Она меня ждет, я знаю!

– Ну ладно, заходите, – без особого доверия в голосе разрешила домработница.

В замке клацнуло, и я вошел в подъезд.

Дверь уже была открыта, и домработница поджидала меня в прихожей. Судя по ее строгому взгляду, я еще должен был пройти «фейс-контроль». При виде розы и еще какого-то пакета с явно подарочным содержимым в моих руках лицо бабули подобрело.

– Проходите. Алла сейчас освободится. Подождите пока в зале.

Она провела меня в уже знакомую гостиную, практически свободную от мебели. Я уселся в кресло-подушку, на деле оказавшееся очень удобным, даже несмотря на то что при посадке в него мои колени поднялись выше подбородка.

– Можете себе чего-нибудь налить выпить, – предложила домработница. – Вон там, на столике, все стоит. Водка, коньяк, мартини, соки разные.

– Спасибо, – кивнул я.

Домработница заботливым взглядом окинула гостиную, положила на стеклянный стол передо мной салфетку, подала хрустальный стакан, вздохнула, поправила завернутый угол ковра на полу и, сославшись на кухонные дела, оставила меня в одиночестве.

Я положил розу и пакет со шкатулкой на стол, прошелся по гостиной, налил себе мартини – гулять так гулять. Из кухни доносился плеск воды и звон кастрюль. Бабуля хозяйничала. Я допил коктейль, а меж тем хозяйка дворца не появлялась. Наверное, решила меня наказать за медлительность, а может, наводит марафет? Как бы роза не загнулась без воды… Я ведь думал красиво преподнести ее лично в руки, а жизнь, как говорится, «вносила свои коррективы». Я поискал глазами емкость, подходящую по размеру к метровому стеблю, и не нашел ничего более подходящего, чем полуторалитровая бутыль из-под шампанского, ускользнувшая, как видно, из-под бдительного ока бабули.

Как это говорил персонаж Джигарханяна в фильме про тетушку Чарли? «Кажется, она любит выпить? Надо этим воспользоваться…»

Я прогулялся мимо кухни в ванную, наполнил бутыль водой и вернулся в гостиную. Никаких признаков жизни квартирка не подавала, только домработница исправно гремела кастрюлями над раковиной.

Где же Алла? Я поставил розу в воду, еще раз прошелся по гостиной, удивляясь отсутствию такой необходимой мелочи, как большой цветной телевизор, перед экраном которого так приятно коротать лишнее время. Из кипы газет и журналов, небрежно разбросанных на столике в прихожей, я вытянул наугад одно издание, оказавшееся сугубо медицинским. Пролистав его до конца, я наткнулся на юмористическую страницу, где пара убогих карикатур соседствовала с шутками типа «селезенка – сестра селезня» и «паралич – двуличный человек», что доказывало наличие у наших доморощенных гиппократов чувства юмора. Но больше всего меня потрясла поэма, сочиненная кем-то из медработников и присланная на конкурс. По своей художественной силе она могла бы соперничать со знаменитой «Гаврилиадой» Ильфа и Петрова. В поэме живописалось, как «здоровый крепкий парень, упитанный на вид, сидел там, где сидеть-то был должен инвалид».

Тогда старушка робко красавчику сему сказала:

«Уступили б место…», а он ей – «Не могу!»

Как видно, притомился на рынке заправлять,

Добавил: «Не желаю вам место уступать».

И так далее и тому подобное. Матерый такой человечище… Непонятно только, к чему все это напечатано в издании для медработников? Ответ я обнаружил в финале поэмы, где говорилось, что:

…А старушка, на палочку пока

Стояла, опираясь, – трамвай ее качал, —

Не выдержав, поднялся старик (с протезом!), встал!..

После этого ум у меня зашел за разум и я оставил поэму, не дочитав до конца.

М-да, гвозди бы делать из этих людей!

Все еще находясь под мрачным воздействием медико-литературного опуса, я отшвырнул подальше газету, налил себе еще мартини, совершил новый круг по гостиной, и наконец ноги мои сами остановились перед дверью заветной запертой комнаты, которая так удивила меня в прошлый раз. По моей версии, хозяйка дома должна была бы прятать там тела своих покойных мужей, погибших страшной мучительной смертью…

Нет, а кроме шуток, интересно, что там? Будуар?

Я внимательно исследовал двустворчатую широкую дверь, выкрашенную белой краской и полускрытую от посторонних глаз роскошной портьерой с золотыми кистями, точно такой же, как на окнах.

Мне показалось, что из-за двери доносятся какие-то звуки человеческой деятельности. Голос или голоса, шорохи, шевеление всякое, одним словом.

А вам разве не любопытно было бы, а?

Я наклонился к замочной скважине, приложил ухо. Отчетливо услышал тихое жужжание бормашинки (или это уже звуковые галлюцинации начинаются?), чьи-то болезненные стоны, затем звон, словно какой-то металлический предмет (ложка? шпатель?) полетел в тазик.

Неужели Алла практикует на дому? В таком случае, наверное, она и не знает, что я пришел?

Присев на корточки перед замочной скважиной, я осторожно нажал на ручку двери, и она неожиданно подалась вперед, а я почти кубарем ввалился в комнату.

Первое, что я увидел, подняв голову, было старое, времен Очакова и покорения Крыма, стоматологическое кресло, стоящее в центре черной комнаты. Не знаю, то ли стены были выкрашены в черный цвет, то ли просто завешены черной тканью, впопыхах я этого не разглядел, а второй такой возможности мне уже никогда не представится. В кресле, привязанный за руки и за ноги резиновыми фиксаторами, сидел голый жирный волосатый дядька в розовой балетной юбочке, слегка прикрывающей его чресла. Рот его был распахнут, глаза дико вытаращены. Над ним, под самой лампой, яркий свет которой направлен был страдальцу прямо в лицо, сидела верхом на каких-то металлических козлах Алла, затянутая в кожаную сбрую, которая ничего не скрывала, а, наоборот, подчеркивала все интимные места. В одной руке у нее был большой искусственный член, а в другой она держала сверло бормашины…

Но не это меня потрясло, а другое: сидящим в кресле в розовой балетной юбочке оказался не кто иной, как Адольф Могилевский!

– Извините, – промычал я, встал с четверенек и быстренько ретировался, плотно прикрыв за собой дверь.

Оказавшись в гостиной, я выскочил в прихожую, самостоятельно справился со сложным замком, прыжками сбежал вниз по лестнице, рывком завел с места свою машину и долго еще оглядывался по дороге, представляя, как гонятся за мной ведьма в черной сбруе и голый адвокат Могилевский в розовой юбочке и с искусственным членом, торчащим из соответствующего места…

О своем невероятном открытии я, разумеется, молчал как рыба. Первым делом я сдал кровь на СПИД, и те полдня, пока в лаборатории делали мой анализ, я метался, как утопленник в водопаде.

Это же надо так вляпаться! Так глупо вляпаться! А если она меня заразила?

Кто она такая? Вдруг – психически неуравновешенная ВИЧ-инфицированная? Я вспомнил случайно где-то почерпнутую информацию, что вирус СПИДа в первую очередь поражает клетки мозга, больные становятся психически неадекватны, у них может появиться маниакальное стремление заражать здоровых людей.

Нет, нет, Господи, все, что угодно, только не это! Прожить остаток жизни, лет пять или семь, среди убогих доходяг в нищей нашей государственной больнице?

Меня всего затрясло от такой перспективы.

Но страх, как и все в этой жизни, притупляется и со временем проходит. Два анализа дали отрицательную реакцию, и через неделю я уже превратился в циника, и даже предупреждение врача о том, что вирус может проявиться через несколько лет после заражения, не смогло поколебать мою самоуверенность.

Лене Бирюковой я поначалу готов был голову снести, но через неделю, когда мы снова с ней встретились, я лишь лениво упрекнул:

– Ты что же не предупредила меня насчет своей подруги? Насчет Аллы?

Лена удивленно вскинула брови.

– Да ладно, ты дурочку из себя не строй.

– Она что, тебя?..

Лена многозначительно подвигала бровями.

– Вот именно.

Лена захихикала.

– Ой, прости, я и не думала, что она тобой заинтересуется в этом смысле. Ее обычно интересуют мужички с бабками.

– Может, она мной платонически заинтересовалась, совмещая полезное с приятным? – предположил я, но Лена глянула на меня так уничижительно, что эту мысль пришлось отмести сразу.

– И какой счет она тебе выставила? – вежливо и по-деловому поинтересовалась моя милая подзащитная, окончательно добивая меня такой перспективой.

– Как, она еще и счет выставляет?

– А как же! Так сколько она с тебя затребовала?

– Пока нисколько, а что, может?

– Обязательно, – предупредила Лена. – Слушай, Юра, ты меня извини, а? Я по-честному не думала, что у тебя с Алкой так выйдет. Но она классная врачиха, правда?

Я вынужден был согласиться. Да уж, этого у нее не отнимешь.

– Слушай, если бы я была на воле, я бы с ней поговорила. Мне теперь перед тобой так неудобно. Ну хочешь, я сама за тебя ей заплачу? Когда выйду…

– Не хватало еще! Спасибо, я уж сам что-нибудь придумаю. Может, она еще и нарушит свои правила. Мало ли? В конце концов, у нее мой «паркер» за полтораста баксов остался и еще кое-что…

Я припомнил шкатулку из слоновой кости, оставленную на столике в гостиной, и храбро пообещал:

– Спасибо, конечно, за предложение, но я все-таки мужчина и сам могу за себя заплатить.

Лена с сомнением пожала плечами, но возражать не стала.

Через пару дней в мой почтовый ящик залетела первая ласточка – на фирменном бланке поликлиники вежливое напоминание о том, что я должен явиться в кассу и оплатить услуги стоматолога. Сумма тактично не упоминалась.

Все-таки иногда люди бывают полными болванами (это я о себе!). Кажется, не вчера на белый свет родился, да и по работе постоянно приходится сталкиваться с аферистами, так что, казалось бы, пора уж видеть все и вся насквозь, ан нет! Получив вежливое официальное напоминание из поликлиники, я никак не соединил этот факт с тайной личной жизни доктора Силамикель, а набил бумажник дензнаками и с утра пораньше поперся на Никитскую в полной уверенности, что действительно я чего-то там задолжал за лечение, тем паче повод был.

По случаю раннего утра находясь пока в подавленном состоянии, с мыслями о бренности всего сущего, я доплелся до кассы, не глядя, подал кассирше напоминание и вытащил из кармана кошелек. Из состояния прострации меня вывел голос кассирши, равнодушно произнесший сумму, от которой у меня волосы встали дыбом.

– Что?!

Она внимательно перечитала чек и произнесла ту же трехзначную сумму.

– Условных единиц.

Я поискал глазами табличку, на которой было бы указано, какая именно валюта является эквивалентом «условной единицы» здесь. Может быть, японская иена? Или итальянская лира? Судя по сумме, вполне могло быть и так.

– Долларов, – сухо уточнила кассирша.

Все надежды рухнули…

– Я это что, должен оплатить? – задал я совершенно идиотский вопрос.

– Если не можете всю сумму сразу, оставляйте паспорт.

– Нет, я не понял, за что?

– Как за что? Вы же лечили зубы. Сами знаете за что. Если вас наши цены не устраивают, зачем шли?

– Нет, но я… Я почти не лечил, мне только вырвали зуб, я уже все оплатил.

Кассирша театральным жестом возвела глаза к небу, схватила чек и раздраженно принялась водить по нему пальцем:

– Тридцатого числа, срочный вызов. Пятого числа вы у нас были? Были. Два часа работы, пломбирование, косметическая чистка, удаление зубного камня. Доктор Силамикель. Было такое?

– Может быть, – чувствуя неприятный шум в ушах, сказал я.

– Флоссинг и покрытие зубов защитным слоем эмали. Делали вам?

– Наверное, – смирился я, судорожно соображая, что бы могло означать загадочное слово «флоссинг». Может, это так теперь называется? Для конспирации…

– Все претензии к коммерческому директору, – отрезала кассирша.

Вечером я не ложился спать, твердо намерившись дозвониться Алле, чтобы обсудить создавшееся положение. В два часа ночи она наконец подошла к телефону.

– Что это за шутки со счетом за лечение? Ты меня решила таким образом наказать?

– Никаких шуток, все честно, – усталым голосом произнесла она. – Тебя обслужили два раза по полной программе, а ты чем-то еще недоволен?

– Я не совсем тебя понял, повтори?

– Юра, не строй из себя наивного мальчика. Я тебя обслужила, сходи и заплати. Чем скорее, тем лучше.

– Алла, признаюсь, ты меня озадачиваешь.

– Ничего тут сложного нет.

– Предупреждать надо заранее.

– Я думала, ты все знаешь. Ты ведь сам сказал, что ты от Лены?

– Ты прекрасно знаешь, почему я пришел! И не надо рассказывать, что я все знал. Ничего я не знал.

– Юра, как это у вас говорится? «Незнание закона не освобождает от ответственности», так?

Она надо мной откровенно смеялась.

– Даю тебе время на размышления, но советую поскорее заплатить. Такому зажиточному мальчику это сделать нетрудно, и не пытайся меня убедить, что я с тебя последнюю рубашку снимаю. Пока!

Она повесила трубку, и сколько я ни пытался дозвониться, все время натыкался на вежливый голос автоответчика.

«Даю время на размышления…» Вот стерва! Тут и размышлять нечего, денег у меня сейчас нет, одолжить могу только у родителей или ближайших друзей. Ни у тех ни у других денег тоже нет. Вот незадача!

И я решил поступить так, как поступает истинный джентльмен, попавший в затруднительную финансовую ситуацию, а именно – послать все к черту и не платить!

Прошло несколько дней. Алла никак не давала о себе знать, и я расслабился. История со счетом стала казаться мне шуткой, я даже стал надеяться, что в поликлинике мне вернут отданный в залог паспорт.

Но однажды, сидя на работе, я был выбит из колеи неожиданным неприятным звонком. Звонила кассирша из поликлиники.

Дома меня тоже ждал сюрприз: на автоответчике было записано нелицеприятное напоминание о том, что мне следует заплатить долг. Голос был мужской и звучал довольно угрожающе.

Это продолжалось несколько дней. На работе меня доставали женские голоса из поликлиники, а дома – мужские. Неизвестного происхождения. Я вспомнил верзилу с мордой охранника. Мог звонить и он. Запросто.

После того как неизвестный звонивший пообещал встретить меня в подъезде, я решил снова поговорить с Аллой. Застать ее дома можно было лишь поздно ночью, но я дотерпел. Решил выложить ей все начистоту: что денег таких у меня нет, а если меня покалечат, то ей от этого легче не станет. И вообще, я все-таки ее подругу защищаю.

Алла выслушала меня молча.

– Ладно, ты меня разжалобил. Ради Ленки могу скостить тебе сотню. Хотя она мне никакой подругой не была. Она отбила у меня хорошего клиента.

– Сотню? Мне от этого не легче.

– Ничем больше не могу помочь.

– Алла, ты просто не понимаешь…

– Это ты не понимаешь! Думал, побаловался и на этом все кончится? Плати, иначе сильно пожалеешь. Никакая экспертиза не докажет, лечился ты у меня или нет. Я тебя серьезно предупреждаю.

Два часа, разгар рабочего дня. Остатки нашей юрконсультации, не ускользнувшие еще на отдых, заняты важным делом: ругались, кому более необходимо идти в отпуск в летние месяцы. Это дело движется под девизом: «Вам нравится теплое пиво и потные женщины? – Конечно, нет. – Значит, в отпуск поедете в декабре».

Все перессорились из-за этой очередности и смотрят друг на друга косо. Только мне отпуск в ближайшее время никак не светит, поэтому я расслабился за чашкой кофе, отгородившись от остального мира свежим номером «МК». В это время на моем столе мягко запиликал телефон.

– Юра? – Я узнал голос нашего шефа и внутренне напрягся. – Можешь зайти сейчас ко мне в кабинет?

– Да, иду.

Даже без видимой причины ничего хорошего от подобного вызова я не ждал.

В обители шефа было прохладно и сумрачно из-за ясеня, разросшегося прямо под окном. Розанов за своим столом пил холодный чай на травах, всем своим видом стараясь изобразить, что и он – простой смертный. Все в нашей консультации знали, что у него проблемы с печенью. На наших вечеринках он отделывался бокалом минералки и уезжал первым, оставляя нас радоваться жизни. За это ему многое прощалось!

Я сел на стул.

– Как у тебя дела? – ласково начал шеф.

Я неопределенно пожал плечами, не понимая еще, куда ветер дует.

Розанов принялся расспрашивать меня о жизни: нравится ли мне адвокатская работа, хватает ли на жизнь гонораров, как поживают мои родители?.. Очень удивленный таким вниманием к собственной персоне, я отвечал, что проживаю один, родители здоровы и так далее, не понимая, зачем завконсультацией понадобились все мои анкетные данные?

– Как дело Бирюковой?

Я коротко обрисовал ситуацию.

– Юра, ты мне очень нравишься. Мне кажется, ты умный парень, перспективный адвокат, у меня на тебя большие планы, – интимным тоном сообщил вдруг шеф. – Объясни, будь добр, что это еще за история с неоплаченным счетом из поликлиники? – усталым и сочувствующим голосом добавил шеф.

Гром грянул.

Я заерзал на стуле, замямлил, как школьник, что разберусь, мол, там какая-то ошибка вышла…

– Ты уж, пожалуйста, разберись поскорее, – вздохнув с облегчением, обрадованным голосом сказал шеф. – Если у тебя сложное финансовое положение, то так и скажи, мы подумаем, чем тебе еще помочь.

Он сделал недвусмысленное ударение на слове «еще».

– Изыщем средства. Потом отдашь.

– Нет, что вы! Спасибо!

Эх, кто бы знал, чего мне стоил этот отказ! Хотя, с другой стороны, я уже просто хотел пойти на принцип.

– А то мне просто неудобно выслушивать, как мальчишке, выговоры за моральный облик своих сотрудников. – Розанов возвел глаза к небу, поясняя, откуда на него каплет.

– Извините меня, я обещаю поскорее разобраться.

– Вот и правильно. Если что понадобится, обращайся.

– Обязательно, но ничего не нужно. Спасибо. Я разберусь.

На полусогнутых ногах я выполз из кабинета.

Ну вот, началось. Что теперь делать?

Вечером, входя в неосвещенный подъезд собственного дома, я сначала внимательно осмотрел лестничную площадку перед лифтами, и не зря. Там стояли и курили двое высоких парней в спортивных шортах. В груди заныло от нехорошего предчувствия. Двое, как в той песенке конца восьмидесятых годов: «И в подъезде два амбала встретили меня… Кошечка! Я даже имени не знаю твоего, но для тебя не пожалел бы ничего…»

Я подошел к лифту. Один сразу навалился сзади мне на плечи, вывернул руки назад, а другой вытащил из-под футболки пистолет и приставил дуло к моему животу.

– Заткнись и двигай в лифт, – шепотом приказал тот, что был с оружием.

Второй сильным пинком направил меня в нужном направлении.

Если бы они думали, что я смогу сбежать, то первым делом обшарили бы мои карманы и достали ключи от квартиры. Им ничего не стоило протянуть руку и достать связку гремящих ключей из заднего кармана брюк, но им это и в голову не пришло. Я понял, что сейчас, по их плану, я должен сам впустить их в свою квартиру и отдать деньги, которых там и в помине не было. Если они подумают, что я их дурачу, то пристрелят, чего доброго, а потом обшарят квартиру.

Дверь лифта раздвинулась. Тот, что держал пистолет, спиной вошел в кабину, не сводя с меня глаз и соответственно дула своей пушки. Второй пинком попытался втолкнуть меня в кабину. Я с силой двинул его каблуком в носок старых стоптанных кроссовок и, не давая опомниться, резко откинул назад голову и затылком ударил в лицо. Раздался хруст сломанной носовой перегородки. Громила ослабил хватку, но не отпустил меня, тогда, оттолкнувшись обеими ногами от стены лифтовой шахты, я опрокинул его назад, спиной на металлические почтовые ящики. По подъезду прокатился жуткий грохот – целое звено ящиков рухнуло на пол вместе с куском штукатурки. Рухнул с ними и бандит.

Одним прыжком преодолев короткий лестничный пролет, отделяющий площадку перед лифтами от входной двери, я выскочил на улицу и спрятался за дверью. Второй, с пистолетом в руке, догонял меня гигантскими прыжками. Он выбегал из подъезда, не ожидая, что я жду за дверью. Я ударил его дверью в лицо и сбил с ног и только после этого кинулся бежать. К счастью, в тот вечер я не успел поставить машину в гараж, а оставил на той стороне дома, под окнами своей квартиры. Напролом через клумбы, кусты жасмина и сирени я бросился бежать за угол. Если за мной и гнались, то вряд ли сразу смогли сообразить, в какую сторону я побежал. На улице было темно, хоть глаз выколи.

Машина завелась сразу. Только доехав до ближайшей станции метро, я смог немного перевести дух. Позвонить в милицию? Смысла нет, нападавшие давно убежали, а украдено ничего не было.

Решив, что в одну воронку снаряд два раза не падает, я сделал круг почета вокруг нашего квартала и повернул к своему дому.

Эту ночь я еще решился провести под родной крышей, но наутро, встав пораньше, собрал в чемодан нужные документы и кое-что из одежды, поставил квартиру на охрану, запер дверь и удалился «в неизвестном направлении», рассудив, что лучше будет пока пожить в другом месте.

Вечером домой к Женьке позвонила моя мама. Меня еще не было, и тогда она решила выложить все ему.

– Ты знал, что Юра должен кому-то большую сумму денег? И что его разыскивают бандиты? Почему он мне ничего не рассказал?! Почему он не обратился в милицию?! Передай ему, что я сама подам заявление в милицию, если он не подаст! Что это такое!.. Женя, ты как друг должен на Юру повлиять, ведь он у меня такой бесхарактерный, упрямый…

Маман еще долго терзала несчастного Женьку, который только что вылез из ванной и вынужден был выслушивать материнские стенания, стоя босиком в мокром полотенце, обернутом вокруг талии. Когда я пришел ночевать, он все еще сушил голову, сидя в халате перед телевизором.

– Твои бандиты до смерти напугали тетю из Астрахани, – проорал он, стараясь перекричать гул фена и футбольных болельщиков.

– Что?

– У тебя тетя в Астрахани есть?

– Не тетя, а мамина подруга молодости.

– Ну, значит, ее и напугали. Несчастная старушка приехала в столицу за покупками, а ее встретили в лифте твои бандиты.

– А что она делала в моем лифте?

– Сечешь с полуслова.

– Неужели родители догадались поселить ее в моей квартире?! О, Господи!

Я в буквальном смысле схватился за голову, представив себе эту картину: двое громил наставляют на бедную старушку пистолет и требуют предъявить меня.

– Мать в трансе?

– А то! Обещала в милицию заявить. Ты что, не предупредил ее, что к тебе пока ходить нельзя?

– А что я должен был ей сказать? Что у меня в доме эпидемия чумы?

– Тоже неплохо. Она просила, чтобы ты срочно ей перезвонил.

– Ни за что. Вообще лучше выключи телефон. Тетя жива?

– Жива.

– Надеюсь, она с перепугу подробностей не запомнила.

– Зря надеешься, то, что не надо, она очень хорошо запомнила. Твои бандиты ей прямо заявили, что женщинам долги тоже надо платить. Вместо женщин вставь слово из шести букв, первая «б».

– Так и сказали? Вот подонки.

– А я и не знал, что ты любитель, – с подковыркой заметил Женька. – Или у вас в коллегии принято так развлекаться, а? Что-то вроде кастовой принадлежности, как игра в гольф на прогнившем Западе?

– Чего ржешь? – огрызнулся я. – И ты бы мог так вляпаться, пока Ира с ребенком на даче. Что бы сейчас делал на моем месте?

– Типун тебе на язык, но на твоем месте я бы продал все, что есть, и расплатился поскорее, пока жена не узнала.

– У тебя жена есть. Хоть какой-то стимул, – уныло ответил я.

– Так женись. Вот и появится стимул, – насмешливо предложил Женька.

Вместо ответа я поплелся на кухню жарить яйца. Пока Женькина жена жила на даче, мы вели суровый, спартанский образ жизни, не забывая регулярно спускать в мусоропровод пустые банки от пива на тот случай, если Ирина решит внезапно проинспектировать московскую квартиру.

Правильно говорят: если не знаешь, что делать, – ничего не делай. Пускай на самотек, рано или поздно что-то само изменится.

Так и вышло.

Однажды вечером, заскочив на несколько минут домой за нужными документами, я обнаружил Аллу на лестничной площадке перед собственной дверью. Она писала записку. Дверь лифта с шумом раскрылась, она обернулась, и я понял, что ретироваться потихоньку не получится.

– Привет, ты мне нужен! – заявила она, бросаясь к двери лифта, словно опасаясь, что я поскорее нажму кнопку «ход» и скроюсь. – Ты мне нужен по срочному важному делу. Мне надо с тобой поговорить.

– Ты одна пришла поговорить или со своими летучими обезьянами?

– Одна. Юра, мне очень нужен совет юриста, – серьезно произнесла она.

– Обращайся в городскую коллегию адвокатов.

– Я серьезно. Пожалуйста, давай поговорим.

Я еще поколебался, впускать ее к себе или не впускать, но решил не ломаться, тем более что квартира стоит на охране, и если я через пару минут ее не сниму, то наряд прибудет минуты через три: опорный пункт находится во дворе соседнего дома.

– Ладно, проходи.

Я распахнул перед Аллой двери своей берлоги. За две недели в квартире завелся нежилой дух. Первым делом я открыл окно на кухне и балконную дверь в комнате. Потом скомкал постельное белье, оставленное на диване, сунул его в ящик, а диван собрал. Пока хозяйничал, Алла оглядывала мое убогое жилище.

– М-да! – вырвалось невольно у нее. – Как я могла с тобой так ошибиться?

– Не знаю. Кажется, я и не намекал, что мой папа – Рокфеллер.

– Я обшарила твои карманы.

– Когда это ты успела?

– А когда ты уснул у меня дома, – откровенно призналась она.

– Хитро. Небось подсыпала чего-нибудь в кофеек?

– Зачем так примитивно? Укол обезболивающего тоже обладает седативным эффектом.

– Поэтому ты меня к себе и притащила? Проверить?

– Да. У тебя в бумажнике лежали триста баксов. Неплохо для карманных денег? И «паркер» с золотым пером.

– Деньги не мои вообще, вез в долг от одного человека другому, – нагло соврал я. – Ручку подарили на работе на день рождения.

– Машина за тридцать тысяч? Тоже не твоя?

– Угадала.

– Ты скотина, – произнесла она без особых эмоций, усаживаясь на моем диване.

– Могу о тебе сказать то же самое.

В дверь позвонили. Выглянул в глазок – так и есть, ровно три минуты.

Немного потрепавшись с прибывшим милицейским нарядом, я сослался на сломанный телефонный кабель, показал им свой паспорт с пропиской, на том и отвязался. Теперь я был уверен, что Алла не привела на хвосте пару-тройку бритоголовых горилл, чтобы меня убивать. Если гориллы и имели место быть, то давно смылись, озадаченные неожиданным налетом кавалерии.

– Ну выкладывай, что у тебя ко мне за дело? – сказал я, возвращаясь в комнату. – Только быстро, я спешу.

– Я тоже спешу, и так уйму времени потратила, пока тебя разыскала. Мне нужна консультация у юриста, которому я могла бы на сто процентов довериться.

– И ты решила, что мне можно довериться? – хмыкнул я.

– Тебе можно, ты и так про меня все знаешь. Давай сразу договоримся: если ты мне поможешь, я прощу тебе долг. О'кей?

Я пожал плечами:

– Смотря что надо сделать. Если передать кому-то в тюрягу оружие или наркотики, то я – пас.

Алла презрительно фыркнула:

– За кого ты меня принимаешь? За Маньку-Облигацию? Если я и имею дело с бандитами, то так же, как и ты. Они мои клиенты! Я тебе уже говорила, что у нас похожие профессии. Так вот, ты что-нибудь понимаешь в налоговом законодательстве?

– Что-нибудь понимаю, а у тебя трения с налоговой полицией?

Нельзя сказать, что я произнес это без злорадной улыбочки. Нет, на такое благородство по отношению к дамам я не способен.

Алла деловито кивнула, расстегнула сумку и вытащила папку с документами. Взглянув на бумаги, я понял, что она не шутит. Консультация квалифицированного «цивилиста» ей действительно была необходима.

– Даже не знаю, смогу я сразу что-нибудь придумать или нет. – Просмотрев все документы, я почесал в затылке. – Тут неплохо было бы посоветоваться с адвокатом, специализирующимся по налоговому законодательству и у которого есть практика в подобных делах. Или с хорошим бухгалтером…

– Я согласна, – не раздумывая кивнула Алла. – Только чтобы это был твой человек. Которому ты доверяешь.

– А он что будет с этого иметь? Твою вечную благодарность?

– Один процент. С выигранной суммы.

– И ты еще меня упрекала в жмотстве?! Пять процентов, как принято на цивилизованном Западе.

– Ты знаешь, сколько мне лет? – вспылила Алла, хватая меня за рукава рубашки. – Мне скоро сорок, ты это понимаешь? Да что вы понимаете, мужики! – От волнения у нее перехватило горло.

Она выпустила мою рубашку, откинулась на спинку дивана и дрожащими руками поднесла к сигарете зажигалку.

– Мне тридцать восемь лет! Через два года кому я буду нужна? Да на меня даже семидесятилетний старый козел не польстится, когда вокруг полно двадцатилетних длинноногих дур типа твоей Ленки, готовых за стольник вытворять с ним в постели черт знает что. Кто в моем возрасте может еще так работать? Шарон Стоун? – Алла горько хмыкнула. – Так она принимает ванны из минералки. А я хочу спокойно пожить на старости, и желательно подальше от этой гребаной страны. У меня, между прочим, сыну скоро пятнадцать. Вот и связалась с этой недвижимостью на Кипре. Я почти все свои деньги вложила в этот дом. Мне обещали, что через полгода я получу вид на жительство… Господи, Юра, да помоги же мне!

– Ну ладно, – сказал я.

– По рукам? – спросила Алла.

Я мысленно прикинул в уме, сколько это примерно выходит, и удовлетворенно кивнул.

– Ладно, сейчас попробую позвонить в одно место.

Я вышел с телефоном на кухню, для пущей таинственности плотно запер дверь и набрал номер сотовика моей подруги юности, с которой некогда, говоря высоким штилем, состоял в романтической связи. Лет нам тогда было по семнадцать-восемнадцать, что и позволило, несмотря на причиненные друг другу моральные пытки, сохранить в дальнейшем мирные и почти родственные отношения. Сейчас моя романтическая возлюбленная превратилась в матерую бизнес-вуменшу в костюме от Армани, с сотовиком, портфелем из крокодиловой кожи и служебной черной «ауди». При встрече меня охватывало чувство безмерной благодарности ей за то, что в свое время она меня решительно отвергла. Быть ее мужем казалось мне теперь выше человеческих сил.

– Привет, – сказал я, услышав в трубке солидное короткое «Да!». – Хочешь заработать миллион?

– Привет, Гордеев, – ответила она. – Ты в своем репертуаре. Говори сразу, что тебе нужно, у меня начинается совещание.

Мы договорились, что завтра она встретится с Аллой.

– Твоя клиентка?

– Наоборот, в некотором смысле я ее клиент.

– По-прежнему напускаешь на себя таинственность, – иронично парировала моя бывшая любовь. – Не поможет.

Бедняга, она искренне верила, что я до сих пор питаю к ней возвышенные платонические чувства.

Вернувшись в комнату, я бодрым голосом произнес:

– Ну, можешь расслабиться, я договорился. Завтра со всеми документами подъезжай к двенадцати часам к подъезду Центробанка. Там будет стоять черная «ауди» с госномером 59–16, садись в нее и выкладывай все, как на духу.

Алла слабо улыбнулась.

– Спасибо. Извини за все. Хочешь, поедем куда-нибудь, поужинаем? Угощаю.

– Нет уж, лучше я тебя угощу. Любишь буррито?

– Никогда не пробовала.

– Да ты что? Ладно, пошли.

Через пятнадцать минут мы стояли внутри метро, в подземном бистро, и ели мексиканские кукурузные блинчики с обжигающе горячей и острой мясной начинкой, запивая ледяной колой из бумажных стаканов. За соседним столом расположилась компания студентов и с веселой жадностью поглощала хот-доги.

– Ну что, чувствуешь себя на двадцать лет моложе? – развязно спросил я, чтобы Алла ни в коем случае не догадалась, что мне ее жалко.

Она грустно покачала головой.

На прощание она подала мне руку.

– Спасибо за все. Извини еще раз. Прощай.

– Пока!

Я отправился на метро по своим делам, а она поднялась наверх, чтобы поймать такси. Только потом я вспомнил, что забыл про свой «паркер». Через несколько дней я заехал в поликлинику, чтобы вернуть отданный в залог загранпаспорт. На вопрос, работает ли сейчас доктор Силамикель, кассирша ответила, что она в отпуске.

Больше мы с Аллой не виделись. Иногда, открывая почтовый ящик, я вспоминаю о ней. Вдруг когда-нибудь получу глянцевую открытку с изображением пляжа, отправленную из Никосии или какого-нибудь Лимасола? А может, Алла передумала уезжать и по-прежнему работает в своем кабинете на Никитской? Можно заехать, поинтересоваться, да все некогда…

14

Свою первую ходку на зону Свищ, а в миру просто Сергей Горелик, совершил еще по малолетке, когда, проходя практику на заводе газовой аппаратуры, как-то раз ночью проник через форточку в цех, где стояло недавно завезенное из Америки электронное оборудование, и вывинтил из станков золотосодержащие платы стоимостью по тридцать тысяч советских рублей каждая. О настоящей стоимости похищенных плат Сережа Горелик, разумеется, не имел понятия, но однажды кто-то ему наплел, что в этих деталях содержится золото, и мальчишка решил путем нехитрой химической реакции это золото «выпарить» и продать цыганам. Рассчитывал взять на этом рублей сто и купить подержанный мотоцикл «Ява». Однако мечте юного Ломоносова сбыться не удалось, поскольку он был пойман на обратном пути заспанным сторожем, вооруженным двустволкой.

За кражу госимущества на страшную по тем временам сумму – аж девяносто тысяч советских рублей – Сережа Горелик, хоть и был в момент совершения преступления несовершеннолетним, получил по максимуму: семь лет, хотя в целом отсидел всего пять.

После совершеннолетия доматывал срок на «взрослой» зоне, где заработал кликуху Свищ и обзавелся полезными связями, сильно пригодившимися ему в будущей жизни, когда, оперившись и став на крыло, он вылетел из гнезда за колючей проволокой на волю. Без дела долго ему гулять не пришлось, и Свищ вошел в одну из одинцовских банд.

В те далекие перестроечные годы одинцовской братвой руководил опытный вор в законе по кличке Белый. Занималась братва грабежом богатых квартир по наводке расплодившихся тогда, как грибы после дождя, кооператоров, хозяев частных пошивочных цехов, шашлычных и кафе. Свищ наконец-то мог позволить себе красиво пожить – это он особенно любил. Деньги текли у него сквозь пальцы, как вода, но тратил он их не на баб и рестораны, как другие, а с умом: постепенно обзаводился недвижимостью. Одевался во все заграничное, ездил на иномарке и водил свою девушку – не какую-нибудь шалаву, а дочку известного московского инженера-электронщика – ужинать в престижный ресторан ЦДЛ, куда свободно входил по поддельным красным мосфильмовским «корочкам». В богемной московской тусовке Свищ выдавал себя за режиссера Одесской киностудии.

Банду взяли после налета на квартиру одного коллекционера. Хозяин квартиры – старый арбатский цеховик-кооператор, которого «сдала» братве бывшая жена его внука, недовольная разделом имущества при разводе, – случайно раньше времени вернулся домой с дачи и оказался во время налета в квартире. Никакого сопротивления бандитам старикашка оказать не мог, поэтому его даже не били, а примотали шелковым бельевым шнуром к креслу и заткнули рот, чтобы не кричал. Однако дед, видимо, просто из принципа откинул лыжи – умер от сердечного приступа, не пережив потрясения при виде того, как подлинники Кандинского и Филонова грубо вырезаются прямо из рам людьми в масках.

Из-за смерти коллекционера на банде повисла «мокруха» и подозрение в контрабанде исторических ценностей, ими занялась Лубянка, и в конце восьмидесятых банду взяли. Горелик получил пять лет. Его адвокат сумел убедить судью, что во время ограбления старичка-коллекционера его подзащитный ожидал во дворе в машине, следовательно, никакого отношения к смерти старого цеховика иметь не может.

Вышел на волю Свищ через четыре с половиной года признанным авторитетом.

Одинцовская братва после гибели Белого пребывала в состоянии мелкой междоусобицы. Свищ встал на сторону авторитета по кличке Борода – одного из трех самых влиятельных среди одинцовских. В благодарность Борода сделал его своей правой рукой и распорядителем «общака», но и отрабатывать свое хлебное место Свищу приходилось в поте лица. Стреляли в него и свои, и чужие, но чаще свои, а в тюрьмах Польши, Финляндии и Германии он сделался просто известнейшим человеком. Но после того как бандиты из конкурирующей с Бородой группировки поймали его как-то зимой, отвезли в лес, избили и попытались утопить в проруби, предварительно стукнув пару раз кастетом по голове, Свищ понял, что пора на некоторое время сделать перерыв в карьере и уйти в отпуск.

Как и положено всякому уважающему себя братану, добровольный отпуск Свищ отгуливал на теплых курортах Израиля, где совершенно неожиданно встретил ту самую девушку, с которой когда-то любил культурно отдохнуть в дубовом зале ресторана Центрального дома литераторов. В город-порт Хайфу ее увезли эмигрировавшие на историческую родину папа-электронщик и мама-пианистка. Но, поселившись в одном из красивейших приморских городов мира, девушка не испытывала энтузиазма от созерцания горы Кармель, откуда вознесся на небо пророк Илья, а тосковала по снегу и чаду столицы нашей родины. Встреча со старой московской любовью оказалась весьма кстати. Былое чувство возродилось, как птица феникс из пепла, и даже оказалось взаимным, ибо Свищ давно подумывал обзавестись «параллельным» гражданством какого-нибудь теплого виноградно-кипарисного государства. Израильское гражданство показалось ему вполне приемлемым, оставалось лишь обойти всякие бюрократические препоны, но для гражданина Израиля это оказалось делом плевым. Свищ совершил вояж в Рязань, на родину своей матушки, в девичестве гражданки Носовой, а по второму мужу-дантисту – Касперович, дал там кому следует в лапу и оформил на имя матери новое свидетельство о рождении взамен старого, якобы утерянного, где в графе «национальность» стояло «еврейка», а вместо фамилии Носова оказалась вписана фамилия второго мужа. Выправив подобное свидетельство о рождении и для себя, Сергей Борисович Горелик превратился в гражданина Израиля, обзаведшись настоящим, а не липовым паспортом иностранного гражданина, что при его суетливой профессии всегда могло пригодиться.

Однако, пожив некоторое время на исторической родине новообретенной супруги, Свищ убедился в том, что нигде, кроме его собственной исторической родины, невозможно так легко и практически безнаказанно «варить бабки». Он решил вернуться в Москву.

Для жены и ребенка Свищ купил на проспекте Мира просторную трехкомнатную квартиру с шестиметровым балконом-лоджией, украшенным сталинской лепниной и мозаикой на тему героизма социалистического труда, а сам увлекся коммерцией. Собрал братву, в основном старых знакомых еще со времен одинцовских подвигов, и стал собирать дань с палаточников, торгующих на Даниловском рынке. Эта территория охранялась весьма лихими на вид казаками, но Свищ сумел найти подход к атаману, пожертвовав на храм и пообещав спонсировать регулярные поездки православных казаков в Израиль и Иорданию по святым местам. Живо представив себе волшебные теплые края, атаман басом пробубнил: «Любо!» – и дал Свищу карт-бланш на обихоживание рынка. С тех пор казачки норовили отдавать Свищу честь при встрече и даже собирались преподнести именную шашку. Но Свищ этого не одобрил. Он не любил фамильярности.

Гораздо труднее было договориться с азербайджанцами, которые издавна торговали в районе Даниловского рынка всеми видами наркотиков. Но, договорившись с благоденствующими в то время чеченцами, он заставил азербайджанцев потесниться.

Вытеснив всех конкурентов с Даниловского рынка, он постепенно переподчинил под свою крышу все имеющиеся в том районе коммерческие ларьки, магазины, стихийные рынки, организовавшиеся вокруг крупных универсальных магазинов и станций метрополитена. Для прикрытия у него имелась пара-тройка своих фирм и частных охранных организаций. Обзавелся Свищ и своей «мохнатой лапой» в милиции, каждый месяц отстегивал «бакшиш» местному милицейскому начальству, не допускал в своем районе произвола обдолбанных наркотой малолеток и процветал, но мысль заняться чем-то действительно крупным не давала ему спокойно спать по ночам.

Что в наше время дает настоящую, солидную прибыль?

Наркотики. Оружие. Проституция.

Но все эти сладкие куски пирога схвачены так плотно, что сунуться в этот бизнес человеку со стороны без серьезной поддержки, без покровителей в правительстве или парламенте и думать нечего.

Но Свищ был таким человеком, что не думать не мог. А кто ищет, тот всегда найдет.

…Столпившись, братва молча стояла над окровавленным телом своего товарища. Мертвый Мясник лежал, раскинув руки, на бетонном полу. Чтобы кровь из-под него не растекалась ручьем по полу, под убитого подстелили кусок черной целлофановой пленки.

Второй раненый, у которого мальчишка Осепьян сумел отнять автомат, был еще жив и слабо дышал, но надежды на то, что он выживет, ни у кого не оставалось. Лицевые кости у него были размозжены, череп проломлен, из жуткой раны на затылке вытекал мозг. Свищ разрешил положить раненого на диван в своем «офисе» – единственном обустроенном помещении на территории ангара.

Никаких сантиментов к убитым он не испытывал, но понимал, что для поддержания дисциплины в банде важно продемонстрировать своим парням, как он о них печется и заботится. Нельзя, чтобы братва точила зуб на своего батю, шушукаясь у него за спиной, что он оставляет раненых подыхать на полу, как собак.

В спертом воздухе полуподвала еще стоял пороховой запах.

– Кто еще ранен? – спросил Свищ, оглядываясь по сторонам.

– Годзилла и Славон.

– Я целый, – ответил Славон. – Только поцарапал, гаденыш.

Он сидел на изрешеченной пулевыми пробоинами столешнице перевернутого стола и прижимал к шее окровавленный кусок бинта, сплевывал сквозь зубы и тихо матерился.

– Годзилла, ты как? Терпеть можешь?

– Угу, – промычал тот.

Он полулежал на полу, прислонившись спиной к стене, и здоровой рукой прижимал к ране на груди мокрую от крови повязку. Пуля прошла навылет, пробив плечо под ключицей. Лицо Годзиллы было белым как мел, пот проступил на нем мелким бисером. От потери крови его начинало лихорадить. Кто-то накинул ему на плечи затертое байковое одеяло, и теперь фигура раненого бандита напоминала индейца.

– До дома дотянешь?

– Дотяну.

– Второй где? – отрывисто спросил Свищ, подразумевая второго пленника, сидевшего в камере вместе с убитым мальчишкой-армянином.

– Сбежал, – ответил Ленчик. – Я в него стрелял. Попал, кажется.

– Попал или кажется?

– Должен был попасть.

Свищ в упор посмотрел на Ленчика.

– Проверь быстро, может, валяется где в кустах. Но далеко не ходи. Обшарь поблизости лес, посмотри, есть ли кровь на земле, и живо обратно. Надо собираться, пока сюда менты не нагрянули.

Отведя в сторону Косого – единственного человека в банде, на которого можно было полностью положиться, – Свищ обнял его и похлопал по плечу. Мясник приходился Косому двоюродным братом.

– Ничего, я в норме, – глухим голосом ответил тот.

– Ты давай тут, разберись с парнями, – сказал Свищ. – Если беглый выживет, этому месту кранты, через два часа тут менты все засрут и затопчут. Держи ключи от дома, – он протянул Косому брелок со связкой ключей. – Как приедете, вызови врача.

Ленчик обернулся в два счета.

– Кровь на земле есть, но вроде смог уйти, – сообщил он виноватым голосом.

Свищ и Косой переглянулись.

– Звони мне каждый час. Жду вестей. Ну, увидимся!

Косой кивнул – мол, будь спок, все устрою.

Проводив Свища до машины, он проследил глазами, как красная спортивная «тоёта» скрывается из виду на лесной дороге в направлении шоссе. Теперь он остался за главного.

Раненого Годзиллу нужно было срочно показать врачу, и еще оставалось решить, что делать с трупами Мясника и недотепы-охранника. В том, что он умрет, Косой нисколько не сомневался.

У банды имелась в поселке Зверево своя база, куда обычно привозили раненых. Заведующий местным ФАПом – спившийся врач предпенсионного возраста, которому терять уже было нечего, – время от времени оказывал банде необходимые услуги. Правда, до сего дня ничего особо сложного ему делать не приходилось.

Еще в прошлом году Свищ приобрел через подставных лиц несколько смежных земельных участков в Звереве, став обладателем куска земли, равного по площади половине княжества Монако. Теперь на этих участках полным ходом шло строительство комфортабельных коттеджей. Чтобы обеспечить себя всем необходимым, Свищ финансировал – не из своего кармана, конечно, а через нужных людей – строительство асфальтированной дороги от шоссе до поселка. Эту дорогу местные жители ждали еще со времен Олимпиады-80, но заветные три километра, отделяющие их от цивилизованного мира, были преодолены только сейчас. На открытии дороги Свищ торжественно разрезал красную ленточку и говорил с импровизированной трибуны. Он собирался осесть в Звереве всей бандой всерьез и надолго, закрепиться на этой земле, для чего в ближайшей перспективе рассчитывал занять пост главы здешней администрации. После этого можно было начать пробиваться хоть в Госдуму, хоть в Кремль.

Один дом – трехэтажный, под добротной крышей из шведской металлочерепицы – был уже практически готов. Туда и направились Косой и остальные бандиты.

Годзиллу, уже начавшего бредить и нести всякую чушь, уложили на кровати в подвале и послали в амбулаторию машину за врачом. Врач приехал быстро. Осмотрев раненого, он обработал рану, сделал укол обезболивающего и антибиотика и посоветовал поставить капельницу.

– Просто чудо, что не задета подключичная артерия. И все же он потерял много крови. Антибиотики и обезболивающее придется колоть через четыре часа. Я сам буду приходить.

За отсутствием штатива держать пакет с плазмой откомандировали одного из членов банды.

– У нас тут еще один раненый, доктор, – тихо сказал Косой, когда врач закончил возиться с капельницей. – На всякий случай и на него гляньте, хотя… Вряд ли вы ему поможете.

Он самолично отвел врача в гараж. Второго раненого даже не стали доставать из машины, чтобы не заляпать весь двор кровью. Он так и лежал на куске черного целлофана рядом с убитым Мясником.

Деревенский врач привык не задавать никаких вопросов. Он делал свою работу без лишнего шума, и не только ради денег, но из убеждения, что он не нарушает клятву Гиппократа, помогая этим людям.

Косой развернул целлофан и показал врачу раненого.

Пощупав пульс, врач покачал головой:

– Здесь я ничего не могу сделать. Нужен рентген, нужна томография, надо срочно оперировать.

Косой закрыл целлофан.

– Долго он еще будет отходить?

– Не могу сказать. Если сердце крепкое, то… Когда это случилось?

– Часа полтора назад.

– Ну, может быть, еще пару часов.

– Ему больно?

– Скорее всего, нет, он без сознания.

– А… А можно ускорить?

Врач внимательно посмотрел на Косого:

– Вы хотите, чтобы я его убил?

– Убил? – хмыкнул Косой. – Его уже убили, считайте, что он на том свете. Скорей бы отмучился. Можете ему что-нибудь ввести, снотворное какое-нибудь. Ну, в кино врачи это как-то делают?

Он видел, что врач колеблется.

– Вы же сами сказали, что ему осталось пару часов. Все равно помирать, так уж скорей бы…

– Хорошо. Мне надо съездить за лекарством.

– Вас отвезут. Деньги нужны?

– Пока нет, потом, может быть.

Когда врач уехал, Косой позвонил Свищу:

– Мы уже дома. Что будем делать с Мясником и вторым?

– Второй уже ушел?

– Сейчас отойдет.

– Дождись и звони участковому. Мой дом ограбили.

– Все понял.

План был простой: неизвестные совершили налет на дом и убили двоих охранников. Оставалось немного дополнить картину. Косой приказал своим парням топором выбить входную дверь, сломать пару дверей внутри дома и вскрыть сейф.

Вернулся врач. Косой отвел его в гараж. Плотно закрыл дверь, чтобы никто из парней случайно не увидел, чем они там занимаются. Разложив на сиденье микроавтобуса ампулы и шприцы, врач наполнил шесть одноразовых шприцев прозрачной, как вода, жидкостью. Косой стоял рядом и чувствовал, как от врача пахнет водкой. Видно, по дороге он успел выпить пару рюмок, но руки его не дрожали, и в вену он попал с первой попытки. Медленно он вводил кубик за кубиком прозрачную жидкость. Когда содержимое шприца кончалось, врач оставлял иголку в вене, быстро доставал шприц и на его место вставлял следующий.

– Скоро? – шепотом спросил Косой.

Врач пощупал пульс. Оттянул у раненого веко единственного целого глаза (второй глаз вытек) и посветил фонариком, проверяя, реагирует ли на свет зрачок. Вставил в уши трубочки стетоскопа и выслушал сердце.

– Все.

Косой удовлетворенно кивнул, накрыл труп клеенкой. Затем вытащил из кармана толстый тисненый бумажник, отсчитал три зеленые сотенные купюры, протянул врачу.

– Спасибо, доктор. Это вам за работу.

Врач взял деньги, полез в карман старого пиджака за своим кошельком, но, достав его, повертел в руках и передумал. Кошелек его был затерт до дыр, и «молния» давно не застегивалась. Врач положил деньги во внутренний карман пиджака и собрал свои вещи в деревянный чемоданчик с красным крестом.

– Я скажу, чтобы вас отвезли, – сказал Косой.

После того как врач уехал, трупы Мясника и второго бандита вынесли из гаража и положили во дворе, придав им надлежащие позы. Косой сам позвонил в милицию. Дом стоял на отшибе, в стороне от поселка. Шабашники из Молдавии, нанятые для строительства трех остальных коттеджей, ночевали в общежитии поселка. На ночь территорию вокруг дома оставались охранять двое-трое людей Свища. Все складывалось очень кстати. Никто не сможет связать неожиданное убийство двух безоружных охранников со стрельбой на территории бывшего заводского цеха под Авдотьиным, в семидесяти километрах отсюда.

…Вечером Косой вновь перезвонил Свищу:

– Все в ажуре. Похороны завтра в два часа.

– Хорошо, молодцы. Теперь можешь позвонить им домой, предупреди семьи. Жене Славона дай штуку, жене Мясника четыре. Все расходы возьми на себя.

– Это я понял.

– Увидимся завтра на кладбище. Как третий?

– Жить будет. Спит сейчас. Доктор у него был.

– Доктору полтинник за каждый визит, и спроси, может, ему помочь с чем-нибудь надо? Кажется, он дом строит, так помоги ему, машину песка, камня, цемент, вагонку, там… Все привези, что надо.

– Понял. Все будет хоккей.

– Ну добро. Если что, звони.

Свищ отключил свой сотовик и положил в карман. Расшаркался в сторону гостей:

– Извините, Фазиль, Рахмет. Дела!

Туркмены расположились на диване. Дорогие костюмы из ткани с шелковой нитью и яркие галстуки (любят эти азиаты, чтобы все на них блестело!) сидели на них, как на корове седло. Загорелые до горчичного цвета руки гостей с неаккуратно обстриженными грязноватыми ногтями украшали массивные золотые перстни-печатки.

– У вас кто-то умер? – вежливо поинтересовался Рахмет.

Он говорил по-русски свободно, но с заметным акцентом. Его спутник по-русски не говорил вообще, и время от времени Рахмет переводил ему, о чем идет речь.

– Да, – вздохнув, сказал Свищ. – Умер мой хороший друг.

В подробности он вдаваться не стал.

– Очень плохо, – ответил туркмен. – Мы приехали не вовремя. Может быть, отложим дела до лучших времен?

«Хитрая черножопая морда! Такой же ты туркмен, как я жид», – подумал Свищ, а вслух произнес:

– Зачем откладывать, тем более что все уже готово, осталось только привезти.

– Товар уже у вас?

– Конечно.

– Мы слышали о смерти Осепьяна и боялись, что из-за этого наш договор сорвется.

– К счастью, мы с Осепьяном успели закончить свои дела.

– Где же товар?

– Все лежит в надежном месте за городом. Как только я скажу, мы поедем туда и вы все получите.

Рахмет перекинулся с товарищем несколькими фразами на своем языке.

– Тогда зачем ждать два дня? Мы можем забрать товар сегодня.

К такому повороту событий Свищ не был готов, но он знал, как нужно ответить.

– Нет, нет, нет! Сегодня вы мои гости. Никаких разговоров о делах больше мы вести сегодня не будем! Отдыхайте с дороги и ни о чем не беспокойтесь.

– Для нас каждый день имеет значение. Чем скорее, тем лучше.

Когда нужно, Свищ умел говорить позаковыристее любого восточного дервиша.

– Я понимаю. Вы люди войны и чувствуете себя здесь, у нас, не в своей тарелке. Вы думаете, что там остались ваши товарищи, для которых дорога каждая минута. Но подумайте и о том, какой долгой и трудной будет ваша дорога обратно. Вы получите уран, и с этой минуты в вашей жизни не останется ни одного спокойного дня до тех пор, пока не осуществится ваш великий план.

Об этом плане Свищ имел смутные представления, но подозревал, что чурки решили собрать небольшую бомбу, чтобы устроить у себя военный переворот. «Ну и черт с ними, хоть бы все перерезали друг друга», – думал он про себя.

Все в этой жизни происходит случайно и в то же время закономерно. С этими туркменами Свищ сошелся месяца три назад, когда его люди рассказали, что в их районе засветились двое чурок, которые скупали оружие – гранатометы, ручные ракеты «земля – воздух», противотанковые мины, но при этом интересовались более экзотичным товаром – ураном. Свищ моментально приказал взять их под личный контроль. После коротких переговоров он послал к ним Косого. Встретились на нейтральной территории. На встречу приехали Фазиль, Рахмет и трое туркмен-телохранителей. Предложение показалось Свищу более чем заманчивым. Туркмены предлагали полмиллиона долларов за четыреста граммов обогащенного урана любой марки, применяемого в боевых целях. До сих пор он не имел дела с подобными операциями, но пройти мимо – это было не в его стиле.

Единственное, что его смущало, – почему купцы приехали в Москву, не зная конкретно, к кому им следует обратиться? Ну не у метро же они собирались расспрашивать, как найти полкило урана! Но при личной встрече со Свищом (была и такая встреча!) совершенно неожиданно Рахмет признался, что они знают конкретного человека, который однажды помог их товарищу раздобыть триста граммов стронция-352. Есть только одна проблема: они не могут напрямую с этим человеком связаться, потому что он «слишком высоко сидит».

– А почему же этот ваш товарищ, который знает нужного человека, сам не может с ним связаться и предупредить, что у вас к нему есть деловое предложение? – спросил Свищ.

– Потому что наш товарищ уже соединился с Аллахом, – поднимая глаза к потолку, ответил Рахмет. – Мы не можем прямо прийти к этому человеку и попросить его достать для нас уран. Нужно, чтобы это сделал кто-то свой, кому тот человек будет доверять. Мы знаем, что русские доверяют только своим. Восточным людям они не доверяют. Они боятся, что восточные люди постараются их обмануть, но сами они обманывают нас чаще. Поэтому мы ищем партнеров здесь, в Москве.

Резоны туркмен казались Свищу вполне понятными. Еще с месяц Свищ оттягивал время, стараясь по возможности навести справки об этих восточных купцах, но слишком долго тянуть тоже было опасно: гости могли в любой момент переметнуться к другим посредникам. В конце концов они договорились.

Таким образом Свищ узнал о существовании Сурена Осепьяна. Месяц назад, беря у туркмен аванс, Свищ обещал им к послезавтрашнему числу доставить нужное количество урана. Неожиданная и непредвиденная смерть Осепьяна смешала все планы. Свищ понимал, что эти гости не примут во внимание никаких форс-мажорных обстоятельств. Бизнес есть бизнес, договор есть договор.

Хитрые туркмены неожиданно свалились на голову на два дня раньше. Свищ понял, что они хотят прощупать почву, проверить, все ли у него в порядке. Убийство Осепьяна их насторожило. Прежде чем произвести окончательный расчет, они хотели удостовериться, что заказанный товар действительно получен и что Свищ согласен отдать его купцам по той же цене, согласно прежним договоренностям.

…Свищу необходимо было задержать их на два-три дня. За это время он рассчитывал отыскать оборванную со смертью Осепьяна нить, связывавшую бывшего заместителя председателя Спецстроя с неизвестным поставщиком (или поставщиками) урана. Поэтому он готов был разбиться перед туркменами в лепешку.

Уговаривая их задержаться, Свищ ораторствовал вдохновенно:

– Как бы ни торопился караван, а караванщик не должен проходить мимо оазиса! Он должен остановиться, напоить верблюдов, дать им отдохнуть, иначе он никогда не доберется до конца пути. Дайте же отдохнуть вашим верблюдам! Наберитесь терпения и спокойно отдыхайте сами. Вы мои гости, я ваш слуга, просите, чего хотите, я как хозяин выполню любую вашу просьбу. Судьба забрала у меня одного друга, а взамен дала двух новых. За это надо выпить. Элла! Девочка, неси все сюда!

Из кухни в комнату вошла, толкая перед собой тележку с вином и закусками, любовница Свища. Восточные гости так и впились глазами в ее пышный зад, обтянутый цветастой юбкой-парео, полы которой распахивались при каждом шаге. Свищ предупредил ее, что должны прийти люди восточные, и Элла оделась по своим представлениям о Востоке. Кроме «разлетайки», как называл Свищ такую юбку, на Элле был короткий топ с округлым декольте, в котором, как две гладкие спелые чарджоуские дыни, покоились пышные груди любовницы.

Вежливо всем улыбаясь, девушка расставила на столе стаканы, блюда с фруктами, тарелки с бутербродами. Она была стройной и одновременно мощной – сразу видно, бывшая пловчиха. Свищ нашел ее в украинском борделе на Житной, проникся и забрал к себе. Ему нужна была запасная квартира для всяких деловых встреч. Ну не домой же, к жене и детям, поведешь таких вот клиентов. Элла была покладистой и чистоплотной, умела и борщ сварить, и гостей по-всякому развлечь.

Выйдя следом за ней на кухню, Свищ шепотом приказал срочно позвонить в арабский ресторан и заказать на дом плов и жареную баранину, а также созвать подружек. Туркмен нужно обслужить по полной программе. Вернувшись в комнату, он достал из шкафа привезенный из Арабских Эмиратов кальян с серебряной инкрустацией, поставил его перед гостями. Вынул из тайника объемистый пакет. Вечер, постепенно обрастая всеми атрибутами востока, обещал быть знойным. Вскоре гости перебрались с дивана на ковер на полу. Фрукты и закуски пришлось разместить на скатерти прямо на полу. Трубка кальяна пошла по кругу, в комнате повис сладковато-тошнотворный запах опиума… «Подруги» явились вовремя и активно занялись гостями. Элла, как хозяйка, следила за тем, чтобы у гостей всего было вдоволь. Когда туркмены были сыты, пьяны и довольны, Свищ незаметно покинул их. Выйдя на балкон, он достал сотовик и позвонил Косому.

Из-за утренней спешки они не успели обсудить самое главное. Брат Сурена успел прошлой ночью рассказать Свищу кое-что ценное о деловых связях и знакомствах покойного Осепьяна. В частности, он припомнил, что бывший заместитель председателя Спецстроя во времена своей юности учился не где-нибудь, а на отделении теоретической физики физико-математического факультета МГУ и среди его старых друзей и однокашников имелось множество ныне здравствующих физиков-ядерщиков, более или менее успешно трудящихся на государственной научной ниве и вместе с этой самой нивой страдающих от хронического государственного недофинансирования.

Среди прочих бывших коллег по студенческому братству, особенно активно напомнивших о себе брату, когда он уже занял пост заместителя главы Спецстроя и его фамилия стала мелькать в СМИ, Осепьян вспомнил некоего гражданина – между прочим, жителя Арзамаса-16.

«Хорошо хоть, что успел из старого козла выдоить нужную информацию раньше, чем щенок схватился за автомат», – подумал Свищ, нажимая кнопки на телефоне.

– Срочно бери двоих и дуйте в Люберцы, – сказал он, когда Косой ответил. – Проверьте все гостиницы, ищите приезжего из Арзамаса, фамилия Мухоловов, или Мухтолобов, или Мухтолов, что-то в этом роде. На вид лет тридцать пять. Поговори с администраторами, пусть проверят регистрационные книги за прошлые месяцы. Он останавливался у них раза три-четыре за прошлый год. Если не найдете этого Мухолова в Люберцах, найди его адрес в Арзамасе и дуй туда. Вытряси из него печенки и душу, если понадобится, но чтобы товар был у меня не позже чем послезавтра. Иначе дело плохо. Звони, как только что узнаешь, я хочу быть в курсе.

Косому не надо было объяснять долго и дважды.

– Понял. Сейчас выезжаем, – ответил он ровным голосом, словно звонок босса и не поднял его с постели в час ночи.

Воспоминания о давешней стрельбе на территории бывшего цеха вызвало у Свища приступ озноба. Подумать только, шестнадцатилетний пацан смог угробить двоих и еще двоих ранить. А что, если бы в это время Свищ не сидел с его дядей в «офисе» за бронированной дверью? Если бы он остался с Мясником? Все, ящик!.. И завтра на кладбище в Звереве черный мерседес-катафалк с гофрированными шторками на окнах отвез бы его, Свища, гроб.

«Все под Богом ходим, – подумал он, складывая телефон. – Надо сказать жене, пусть завтра сходит в церковь, поставит свечку. Самую толстую».

Бог для него был олицетворением силы, которая нарушала любые планы и запросто могла в любую секунду оборвать человеку жизнь. Эту силу Свищ всегда принимал в расчет, уважал ее и боялся.

15

Приключение с Аллой отвлекло меня от дел. Пора было поглубже вникнуть в дело Лены Бирюковой.

Лена очень неохотно рассказывала о своих связях. Вот что касается разных пикантных подробностей – это пожалуйста. А когда требовалась конкретика – молчок. Она даже не хотела, чтобы я известил ее родителей о том, что она арестована. Хотя тут я понять могу. Каким родителям понравится, что их любимая дочь, уехавшая в столицу учиться, превратилась в гейшу…

В институте ничего путного о ней не сказали, в общежитии тоже. Подруг (кроме Аллы) у нее не было. Вообще, полезной информации о личности подзащитной в этом деле – кот наплакал.

Выход подвернулся совершенно неожиданно.

– Слышал новость?

– Какую?

– Убит папа твоей подзащитной.

– Что?!

Я вытаращенными глазами уставился на Славина.

– Откуда ты узнал?

– Да по телевизору в новостях только что сообщили… Сказали, что защиту дочери осуществляет молодой, но уже подающий большие надежды адвокат… Шучу, шучу, не смотри на меня так.

Этот идиот сидел на моем столе, перебирал ручки в вазочке и пялился на меня с усмешкой.

– Ну и шутки у тебя, – буркнул я.

– Но папашку на самом деле убили, это я серьезно.

– Отвяжись, я занят.

– Слышите? Он мне не верит! – объявил во всеуслышание Славин. – Точно убили. Вот те крест.

– Славин, отстань. Я тут работать пытаюсь.

Он захохотал счастливым смехом.

– Так я же тебе помочь хочу. Гордеев, правда убили. Вот только что оперативно-следственная группа из прокуратуры и милиции выехала в Авдотьино на место. Начальник МУРа даже взял дело под свой контроль. Ну если мне не веришь, спроси у самого начальника МУРа Грязнова! Ты же с ним вроде в близких отношениях?

Я уставился на Славина, не зная, верить ему или нет.

– Ну если это очередной твой идиотский розыгрыш!.. Убью.

– Честное слово, клянусь. Сам только что узнал – и сразу к тебе.

Я вскочил из-за стола.

– Куда конкретно группа отправилась?

– Я же сказал, в Авдотьино. Кажется, в больницу.

– Еще были какие-нибудь сведения?

– Нет, – пожал плечами Славин, – а ты съезди. И там на месте все выяснишь. Езжай скорей, если хочешь успеть.

– Шефа предупредите, что я ушел по делам! – крикнул я уже на ходу.

Авдотьино – унылый с виду поселок с населением в семь тысяч, застроенный серыми хрущевками и деревянным «частным сектором», расположился среди бурьянов и лопухов вдоль ветки железной дороги. Я добирался до него от шоссе по разбитой проселочной дороге. Больница – белое одноэтажное здание вековой постройки, стоящее в глубине яблоневого сада, – встретила меня прохладой и непривычной тишиной. Летом, когда на приусадебных и дачных участках идут основные сезонные работы, здесь явно не наблюдалось большого наплыва пациентов.

Скучающая пожилая медсестра сказала мне, что следователи из Москвы уже приехали и вроде бы пошли к моргу, но, может, уже и уехали, она точно не знает.

– Вон в том крыле у нас морг находится. Идите прямо по дорожке и поворачивайте за угол. Там стрелочка на стене нарисована. Увидите сами.

Мне повезло, Грязнов еще не уехал. Он стоял во дворе перед дверью морга и разговаривал с бледным как мел мужичком простоватого вида. «Свидетель или родственник», – подумал я.

Поздоровавшись с Вячеславом Ивановичем, я подошел к стоявшему поблизости мужику в штатском, но явно из местных авдотьинских милицейских чинов.

– Родственник? – спросил я, кивая на бледного мужика.

– Вроде свояк, – подтвердил тот, ногтем стряхивая пепел сигареты.

Я тоже закурил для компании и стал дожидаться, когда освободится Грязнов.

– Не уезжайте пока, вы можете понадобиться, – повысив на прощание голос, сказал наконец Грязнов родственнику покойного и направился в мою сторону.

– А насчет похорон как? Можно забирать? – торопливо семеня за ним следом, повторял родственник.

Грязнов на ходу кивнул.

– Можно, можно… Ну что, Гордеев, ты-то тут каким ветром?

– Да так, случайно. А что тут у вас? Убийство?

– Да вроде того.

– Покойник случайно не Бирюков Александр, отчества не помню? Из Твери? Лет пятьдесят…

– А ты откуда знаешь? – удивился Грязнов.

– Да это отец моей подзащитной.

Мой собеседник тихо присвистнул. Взял меня под локоть, отвел в сторону.

– Давай колись, что ты об этом деле знаешь?

Я вкратце рассказал, что знал.

– Думаешь, это как-то связано?

– А вы как думаете? – вопросом на вопрос ответил я, хотя это и не слишком вежливо.

– Ну да… Глупый вопрос. Это и ежу ясно.

– Так можно мне с вами тут немного походить, посмотреть?

Грязнов кивнул.

– Ходи, смотри, что ж с тобой поделаешь, – усмехнулся он. – Познакомься с Николаем Павловичем. Начальник районного отдела милиции.

Я пожал курильщику в штатском руку.

– Вот, Николай Павлович, – представил меня Грязнов, – это Юра Гордеев, тоже наш человек. Он тебя может просветить вкратце, что тут произошло. Или уже не успеем? Что, со всем закончили? – спросил он у человека, вышедшего из дверей морга.

– Закончили, – кивнул он, застегивая «молнию» на старой кожаной папке.

– Тогда поедем.

– Куда вы теперь? – спросил я, бестолково путаясь у всех под ногами.

– Свидетеля надо расспросить.

– А что, нашелся свидетель убийства?

– Ну да, ишь чего захотел! – засмеялся Грязнов. – Нет, конечно. Мужичок тут один живет в соседнем поселке, вот Николай Павлович его знает. Он этого покойника, твоего знакомого, раненым на дороге подобрал и до больницы довез. С ним надо поговорить. Может, еще что интересное расскажет, хотя… Дайте ему пока рапорт почитать, – попросил он у человека с папкой.

Тот вначале замялся (я все-таки был тут посторонним), потом без особого желания вытащил из скоросшивателя двойной лист из школьной тетради в клетку, исписанный мелким почерком незнакомого мне авдотьинского стража порядка.

– Вот все, можно сказать, что удалось записать по горячим следам, – протягивая мне листок, сказал Грязнов. – Пока почитай, а я тут еще порасспрашиваю народ.

И убежал куда-то по своим делам, оставив меня с Николаем Павловичем.

Я углубился в дебри милицейского почерка.

Начальнику Авдотьинского

районного отдела милиции

майору милиции Беспамятному Н. П.

от младшего сержанта Сивохина С. Ю.

Рапорт

31 июня сего года в семь двадцать пять утра на пульт дежурного поступило сообщение из приемного покоя Авдотьинской районной больницы о том, что к ним привезли раненого с огнестрельным ранением.

Прибыв на место, я установил, что в больницу был доставлен раненый – мужчина без документов, возраст примерно 50–55 лет, бывший без сознания, одетый в черные брюки и клетчатую рубашку с короткими рукавами. Он умер в реанимационном отделении больницы.

Доставивший его в больницу водитель Бейбулатный Н. М., проживающий в д. Загорье Авдотьинского района, ул. Зои Космодемьянской, д. 108, автомобиль «Москвич» зеленого цвета, госномер г56-08 МА 50rus, в это время находился в приемном отделении больницы. Водитель Бейбулатный обнаружил раненого на Владимирском шоссе приблизительно в семи километрах от железнодорожной станции «Авдотьино». Раненый вышел на шоссе из леса, остановил проезжающую мимо машину «Москвич» и попросил водителя Бейбулатного Н. М. доставить его в ближайшее отделение милиции. Раненый сказал, что его фамилия Бирюков и что он – капитан ГИБДД, в него стреляли бандиты и он от них убежал. В машине раненый потерял сознание. Водитель решил отвезти его в больницу.

Я осмотрел одежду убитого, но никаких документов не обнаружил.

Прилагаю к рапорту заключение хирурга о причине смерти.

Бегло прочитав это заключение врача-хирурга, подписанное кроме хирурга еще и главврачом больницы, в графе «причина смерти» я прочитал: геморрагический шок в результате проникающего огнестрельного ранения брюшной полости и повреждения селезенки.

– А результаты вскрытия? – спросил я, возвращая документы.

– Только что была проведена судмедэкспертиза, понесли куда-то на подпись.

– А известно, где Бирюкова подстрелили? – спросил я Николая Павловича.

Он промолчал.

– Фамилия знакомая – Бейбулатный, – вслух подумал я.

Главный авдотьинский борец с оргпреступностью снова ничего не ответил.

Я заметил, что народ, снующий во дворе морга, стал расходиться.

Грязнов прошел мимо меня, оживленно беседуя с кем-то из местного милицейского начальства, сердечно простился с ним возле своего служебного «форда» и, кряхтя, полез на заднее сиденье. Следом за ним к машине устремился и авдотьинский начотдела. Вооруженные милиционеры забрались в «газон».

– Залезай, Гордеев, потеснимся, – пригласил Грязнов и меня.

Я нырнул третьим, оставив свою машину в больничном дворе. Удобное место рядом с шофером занимала дама со строгим и необщительным лицом провинциальной бюрократки. Я всю дорогу хотел спросить у Грязнова, кто она, да момента подходящего не выпадало.

По дороге неожиданно ливанул дождь, да такой, что в один миг все небо почернело, словно наступил вечер.

– Левый дворник опять залипает, – со вздохом заметил Грязнов, глядя на лобовое стекло машины, вымытое дождевыми струями. – Почем у вас ведро клубники, Николай Павлович?

– Вы думаете, у меня есть время по рынку ходить? – непонятно почему обиделся тот.

– А так, если навскидку? Рублей двести?

– Да не знаю я. Я вообще клубнику не покупаю.

– Да ну? – не отставал от человека Грязнов. – И варенье дома жена не варит?

– Так варит из своей, с огорода. А на рынке я уже забыл, когда был последний раз.

Я сидел и помалкивал. Меня всегда страшно умиляли все эти необязательные разговоры на житейские темы, которые ведут между собой люди на работе. Лежишь, к примеру, на операционном столе, над тобой уже стоит полубог в белой маске со скальпелем и готовится вырезать тебе аппендицит, и ты уже мысленно молишь небо, чтобы по ошибке в тебя не зашили марлевый тампон, как вдруг этот полубог заводит с ассистентом разговор о способах вязки ажурных свитеров по модели из журнала «Сандра» и какой номер крючков для этого нужен… И ты понимаешь, что резать тебя собираются две простые русские бабы.

Ливень закончился так же неожиданно, как и начался. Когда мы подъехали к воротам дома и вышли из машины, мне за шиворот упало несколько теплых мелких брызг, и тут же из-за тучи выглянуло солнце.

На необычную делегацию выглянуло полюбоваться почти все неработающее население улицы. Из-за заборов палисадников, над калитками торчали головы, детишки облепили милицейский «газик» и глазели на милиционеров с автоматами, сопровождавших Грязнова.

– Добрый день! – громко выкрикнул в пространство авдотьинский начотдела, открывая калитку дома, в котором жил искомый свидетель.

Во дворе никого не было видно. Истошно лаяла на цепи маленькая собачонка, привставая на задние лапы.

Следом за Николаем Павловичем во двор вошла неизвестная мне дама, за ней Грязнов и я, за нами – все остальные.

Двор вокруг дома казался грязным и запущенным. Выкопанный во дворе погреб зарос метровой крапивой. Часть двора за домом, до самого огорода, занимал самодельный загончик для кур, сколоченный из досок и старых кусков проволочной сетки. По загончику бродили разноцветные куры и молодая коза с кокетливым кудрявым чубом.

– Неужели дома никого нет?

– Должны быть, я специально с утра заехал, предупредил, что мы днем заедем, – недоумевающим голосом сказал Николай Павлович, заглядывая в окна веранды.

Никого там не увидев, он потянул ручку двери, но дверь веранды оказалась запертой.

– Может, в огороде все? – пожав плечами, сказал он.

Пройдя мимо веранды, он заглянул за угол дома, и в тот же момент откуда-то сверху раздались выстрелы. Все, кто где был, в панике бросились бежать врассыпную.

– Живым не дамся! Не подходите, всех положу! – заревел истошным голосом засевший в доме неизвестный снайпер, пуляя в белый свет как в копеечку.

Укрывшись за углом дома, я поднял голову и заметил вороненый ствол «тулки», торчащий из разбитого чердачного окна.

Неизвестная мне дама, оказавшаяся неожиданно для себя отрезанной от остальных, со страху кинулась перелезать через забор куриного вольера, чтобы укрыться в сарае. Взобраться на забор оказалось легко, со стороны двора он до половины был завален досками, зато спрыгнуть с него дама не смогла, точнее, спрыгнуть-то она спрыгнула, но в полете зацепилась подолом за торчащую проволочную сетку и повисла, истошно визжа и болтая в воздухе ногами, открыв для всеобщего обозрения такой вид на Европу, что только держись.

Ополоумевшие от стрельбы милиционеры с автоматами залегли на меже, готовые без всяких предупредительных выстрелов секануть очередью неизвестного стрелка, но тут с улицы во двор влетел парень лет тридцати и с криками:

– Ребята, не стреляйте! Не стреляйте! Он больной! – кинулся в дом.

Через несколько минут все кончилось. Вовремя подоспевший парень самостоятельно разоружил своего непутевого родственника, а милиционеры, ворвавшись уже после этого в дом, выволокли стрелка под руки и положили во дворе под березой мордой в землю. Авдотьинский начотдела изъял, как вещдок, охотничью «тулку».

– Только не забирайте брательника, – умолял, путаясь у всех под ногами, брат неизвестного стрелка, едва успевший прибежать на место событий. – Контуженый он, офицер бывший, инвалид. Под Тирасполем на мине подорвался. Так он тихий, только иногда на него найдет. Не забирайте, а? Он и не пьет совсем.

Красную как рак тетку наконец-то сняли с забора. Она быстро смылась, спряталась в машине Грязнова от любопытных взглядов.

Не знаю, чем для стрелка кончилось дело, я не успел досмотреть, потому что Грязнов с Николаем Павловичем принялись расспрашивать единственного свидетеля по делу Бирюкова (им как раз и оказался брат контуженого снайпера), и я старался не пропустить ничего из их разговора.

– А что еще рассказывать? Я все уже рассказал. Все так и было, как в протоколе написано, – пожимая плечами, говорил свидетель. – Еду я. Километров семь до станции не доезжая выходит из леска мужик, прямо передо мной на дорогу из оврага выползает. Я по тормозам, думал, пьяный в ж… в дугу, – вовремя поправился рассказчик, – а он встает, за бок держится, шатается, а у него все руки и штаны внизу красные от крови. Я испугался. Он ко мне подошел, говорит: я капитан ГИБДД Бирюков, в меня бандиты стреляли, я от них убежал, скорее отвези в ближайшее отделение милиции. Ну, мне что? Я на старом «Москвиче», вроде угонщикам польститься не на что. Если бы еще на дорогой машине ехал, то побоялся бы взять, мало ли что, а так… Ну сел он, я по газам, а он в машине у меня и вырубился. Сознание стал терять. Я испугался, ну его в баню, думаю, лучше допру его до больницы, а то еще окочурится прямо у меня в машине. Довез его до больницы, сдал в приемный покой, оттуда уже и в милицию позвонили. Ну все вроде, – подкрепляя свои слова кивком, закончил парень.

– На месте сможете показать, где он вас остановил? – спросил Грязнов.

– Смогу, наверное, – усмехнулся парень. – Уже вчера ему показывал, – он кивнул на оперуполномоченного, – так че ж сегодня, забуду, что ли?

– Тогда пройдемте с нами. Сейчас мы туда съездим, вы все и покажете.

– Что, еще раз?

– Да, еще раз.

– Ладно. А с брательником что? Не заберете?

– Да черт его не схватит, твоего брательника, – огрызнулся Николай Павлович. – Участкового пришлю, с ним и разбирайся. Лечиться надо, раз контуженый, – бурчал он по дороге к машине.

Я подумал, что этот Николай Павлович, должно быть, здорово в штаны наложил, раз теперь так злится.

…– Вот это место, – топая ногой в сырой после дождя асфальт, уверенно определил свидетель.

Мы стояли на насыпном шоссе, продуваемом всеми ветрами. Справа и слева, за полосой оврага, зеленел молодой березовый лес. Стоящий на противоположной стороне дороги синий дорожный указатель информировал, что отсюда до Москвы пятьдесят восемь километров, а до Владимира сто семьдесят.

– Я с этой стороны ехал, а он примерно отсюда из молоднячка в овраг вышел и из него уже соответственно на дорогу, – показывая рукой, объяснил парень.

– Что там за труба торчит? – вглядываясь в даль поверх резных березовых макушек, спросил Грязнов.

– Да там цех металлообрабатывающий когда-то был, от Московского завода металлоизделий, – ответил Николай Павлович. – Уже лет пять, как не работает.

– А что еще в радиусе трех-пяти километров имеется?

– Да ничего вроде. Ну что теперь?

– Пойдем туда, посмотрим.

Мы двинули напролом через мокрый лес. Пока дошли, в туфлях у меня захлюпала вода.

Бывший цех металлообрабатывающего завода некогда окружала унылая ограда из бетонных плит, но теперь она была растащена рачительными местными жителями, и на ее месте в земле кое-где виднелись лишь вбитые намертво в землю бетонные столбы.

Переступая через лужи, подернутые по краям зеленой химической накипью, мы подошли к двери похожего на вкопанную в землю гигантскую бочку бывшего заводского помещения.

– Осторожно, под ноги глядите, куда ступаете! – скомандовал Грязнов. – Следы могут оставаться, не затопчите.

Войдя внутрь, оперативно-следственная группа быстро растеклась по всем укромным уголкам. Место действия напомнило мне фильм про Терминатора: те же непонятные решетчатые настилы или навесы под потолком, приваренные металлические конструкции, обилие лестниц, похожих на корабельные трапы… Милиционеры проверили на всякий случай верхний уровень и, соблюдая меры предосторожности на тот случай, если в помещении еще находились бандиты, спустились в темный полуподвал.

В бывшем заводском цехе никого уже не было. Только дырки от пуль, окурки на полу, битое стекло бутылок и разбросанные разноцветные упаковки от чипсов и соленых орешков показывали, что недавно здесь были люди.

– Здесь они его держали, – утвердительно сказал Грязнов, осматривая свежие дырки от пуль в дырявом, как решето, столе.

На полу виднелись следы крови. Пол и стены были изрешечены пулями.

– Что тут за стрельба была? Непонятно.

– Может, они тут заложников расстреливали? – предположил кто-то из следственной группы.

– Все здесь хорошенько осмотрите! Во дворе следы от протекторов должны остаться.

– Дождь же был.

– Все равно проверьте. И здесь все обыщите.

– Шеф, смотрите, как это понять?

Единственная запертая бронированная дверь во всем этом разобранном и разбитом цехе вела неизвестно куда. Дверь казалась новой, недавно вставленной. Выломать ее с налету не получалось.

– Тут автоген нужен, – высказался спец.

– Николай Павлович, узнай, не снимала ли на территории цеха какая-нибудь частная фирма помещение? – приказал Грязнов. – Если да, то все разузнайте о фирме и ее хозяине. Кто, что, когда и так далее…

Я вышел из здания цеха на свежий воздух, чтобы не мешать работе фотографа и трех экспертов. Какие такие дела могли занести папашу Бирюкова в это чертово место? Каким бандитам он успел перейти дорогу за недолгие дни своего пребывания в Москве? И как нелепо он погиб – за два шага до настоящей свободы…

Возле бочкообразного здания цеха имелось заросшее камышом и ряской озерцо. Стоя на берегу и покуривая сигарету, я и представления не имел, что в паре метров от меня, на дне озера, в черных полиэтиленовых мешках покоятся трупы брата и сына покойного заместителя председателя Спецстроя Сурена Осепьяна.

– Пожалуй, мне тут уже делать нечего, – сказал я, увидев во дворе Грязнова. – Вячеслав Иванович, ваши ребята, – я показал на «газон», – не подкинут меня до больницы? Там моя машина осталась.

– Садись к ним. Мы все равно мимо поедем.

– Если будет что-то интересное… Ничего, если я вам позвоню?

– Звони, конечно, поделимся информацией. И ты не пропадай.

– А что вам рассказал родственник Бирюкова, который на опознание приезжал, когда Бирюков пропал?

– Пять дней назад, во вторник двадцать шестого, ушел во второй половине дня, вроде бы у него была назначена встреча с кем-то в городе, но с кем, он то ли не знает, то ли не хочет говорить. Вообще, у меня такое впечатление, что этот его шурин недоговаривает чего-то. То ли боится, то ли скрывает. Но я же вижу, крутит что-то человек.

– А давно Бирюков был в Москве?

– Недавно, вот у меня тут записано: приехал двадцать четвертого, пропал двадцать шестого. Еще сказал, что в поезде папашу твоей знакомой кто-то обчистил, все документы его тю-тю.

– А чем Бирюков эти два дня в Москве занимался?

– Так вот я и говорю, что родственник его крутит, не говорит. Искал, мол, знакомых своей дочки, а больше я ничего не знаю, покойный, дескать, мне ничего не рассказывал.

– Как вы думаете, а если мне с ним поговорить? – предложил я.

Грязнов на меня уставился, словно я только что на свет народился у него на глазах.

– Вроде я человек не совсем для них посторонний, – развивал я свою мысль, – и в то же время я вроде бы на их стороне, адвокат все-таки. Представлюсь, скажу, что защищаю дочку покойного Бирюкова, то есть их родственницу, рад познакомиться с ее семьей, то да се. Может, мне они больше расскажут?

– А мы, значит, не на их стороне? – хмыкнул Грязнов.

– Так я же с их точки зрения…

– Ладно, господин адвокат, попробуй, только лишнего им сам не наболтай. Вы, адвокаты, поговорить любите.

– Тем и кормимся, – с фальшивой скромностью развел я руками.

Семья покойного Бирюкова пошла со мной на контакт охотно. В этом не было ничего удивительного. Если бы я первым не дал о себе знать, то, скорее всего, через несколько дней мать Лены Бирюковой сама бы меня отыскала.

С детства не люблю я ни свадеб, ни похорон, ни своих, ни тем паче чужих. И в том, и в другом случае вечно мелькают перед глазами заплаканные женские лица и толком невозможно ни с кем разговаривать, потому что едва присядешь, как твоя собеседница уже вскакивает и со словами: «Ой, я про холодец забыла!» – пропадает на полчаса.

Только отыщешь ее, только снова привлечешь к себе внимание, как новая мысль напрочь заслоняет все кругом: «Ой, на столе хлеба мало! Надо нарезать».

И такая круговерть целый день, и некогда людям сесть и сосредоточиться ни на своем горе, ни на своей радости. А потом сваливают все на национальный характер.

Вдова Бирюкова приехала в Москву за телом покойного супруга на один день и остановилась на квартире у своего брата. По телефону я наврал, будто хочу с ней встретиться, но на самом деле мне был нужен ее брат, единственный возможный свидетель похождений Бирюкова в Москве в последние дни жизни. Мать Лены тоже хотела со мной встретиться и очень переживала из-за того, что не успевает заехать ко мне на работу. Я убедил ее, что мне абсолютно ничего не стоит самому приехать.

Мне открыла дверь пожилая женщина с опухшим от слез лицом, в черной кружевной косынке на голове и в темном платье.

– Вы Юрий Петрович? – спросила она, глядя на меня изумленными глазами. – Такой молодой?

Она не смогла скрыть своего разочарования, но вовремя опомнилась.

– Ой, что это я говорю. Проходите, пожалуйста. Не разувайтесь, ради бога, не разувайтесь, у нас пол не мыт, – испуганно замахала она руками в прихожей, словно пол в их квартире был посыпан толченым стеклом. – Ничего, если мы с вами в детской поговорим? – шепотом сказала она, провожая меня в комнату.

В квартире из-за занавешенных окон и зеркал стояла невыносимая духота. Я заметил сквозь приоткрытую стеклянную дверь зала новенький гроб, стоящий на составленных кухонных табуретках. Гроб был из самых недорогих, обитый красным шелком с черными траурными рюшами.

Увидев весь этот антураж, я понял, что с призрачными мыслями о том, что родственники внесут хоть какой-то гонорар за защиту Лены, придется расстаться.

– Брат пошел машину доставать, – объяснила Бирюкова. – Надо же мужа домой везти хоронить. Ой, горе, ой, горе! – тихо всхлипнула она, прижимая к сухим глазам мятый носовой платок.

Узнав сразу, что моего предполагаемого свидетеля нет дома, я расстроился и уже пожалел, что пришел. Зачем я здесь? Что нового могу сказать этим людям? И так на душе кошки скребут, еще слушать чужие вопросы…

Детская казалась единственной комнатой в квартире, которую не затронул похоронный аврал. Окно в ней было открыто и воздух был свежий. Со светлых обоев на стенах на меня смотрели веселые львята и черепахи в солнечных очках.

– Кофе хотите? Или чаю? – спросила, заглядывая в комнату, моложавая женщина в светлом халате, но с траурной косынкой на голове.

«Жена ее брата», – подумал я и не ошибся.

– Спасибо, ничего не нужно.

Но обе женщины принялись так активно упрашивать, что волей-неволей пришлось согласиться на кофе.

Мать Лены засыпала меня вопросами о дочери, но у нее не хватало сил вдуматься или хотя бы вслушаться в мои ответы. Сама того не замечая, она перебивала меня на полуслове, то рассказывая, какой Лена была хорошей, умной девочкой, когда училась в школе и в университете, то вспоминала тот вечер, когда она с мужем услышала по телевизору как громом поразившую их весть, что Лена арестована… То она принималась расспрашивать меня о самом убитом Осепьяне, то снова, спохватываясь, повторяла в сто первый раз:

– Ну как моя Леночка там в тюрьме? Не похудела? Как ее там хоть кормят?

В это время невестка Бирюковой принесла в детскую поднос, на котором кроме кофейника и чашек громоздилась целая гора свежей домашней сдобы. Снова поднялась суета, женщины наперебой принялись угощать меня:

– Попробуйте. Вот пирожок с капустой, а этот яблочный. Или, может, вы с творогом любите? Этот, кажется, с творогом.

В результате мне попался все же пирог с капустой, который с кофе ну никак не сочетался и который мне пришлось мужественно прожевать и проглотить.

– А может, по сто грамм? – неуверенно переглядываясь с невесткой, предложила мне вдова.

Но от «ста грамм» я просто наотрез отказался самым категоричным тоном, какой только мог из себя выжать.

Поставив передо мной поднос, невестка не ушла по своим делам, а из любопытства осталась стоять в дверях и слушать, о чем я говорю. Впрочем, она мне не мешала, даже помогала своим присутствием, потому что время от времени останавливала словесные излияния Бирюковой грозным окриком:

– Люда! Да дай же ты человеку сказать!

Я понял, что в этой ситуации невестка соображает лучше, чем подавленная свалившимися на нее горем и хлопотами мать Лены, и что вряд ли я узнаю от Бирюковой что-нибудь интересное. Побыстрее допив свою чашку и дожевав пирожок, я посмотрел на часы и поднялся, всем своим видом показывая, что спешу. Каждый метр до входной двери пришлось брать с боем. Мать Лены вцепилась в меня мертвой хваткой и, казалось, не выпустит, не рассказав, какие оценки ее дочь получила во время последней сессии в университете и как она любила в детстве вязать мишкам свитера и шарфики.

– Моя Леночка очень хорошая! Помогите ей, прошу вас! Мы люди не богатые, но я вам все отдам! Квартиру продам, если понадобится, – зарыдала в конце концов Бирюкова, совершенно выбив меня из колеи.

Чувствуя себя совершенно запутавшимся, я едва вырвался из ее объятий и выскочил вон.

Черт меня побери, если еще хоть раз сунусь домой к обезумевшим от горя родственникам…

Но рано, рано я паниковал. Все, что нужно, я преспокойно узнал от невестки, выскользнувшей следом за мной на лестницу с мусорным ведром, якобы к мусоропроводу, а на самом деле догнавшей меня возле кабины лифта.

– Вы на Люду не обращайте внимания, она от всего этого немного свихнулась, – шепотом сообщила невестка, пожирая меня горящими от любопытства глазами. – Мы с Ильей сами не все ей рассказываем. Боимся, она этого не перенесет. Сначала с дочкой такая беда, а теперь с мужем… Вы ведь что-то спросить у нее хотели? Да?

Пытливые глаза уставились на меня, словно просвечивая рентгеном.

– Так вы у меня спрашивайте, я все про них знаю. Люду лучше не беспокоить, она от нервов сама не своя.

Я понял: вороне Бог послал кусочек сыра. И не стал скромничать.

– Я, собственно, хотел узнать, с кем отец Лены встречался здесь, в Москве? Чем он вообще занимался в последние дни? Ведь он вроде бы приехал, чтобы узнать, как у Лены дела. Почему же он меня не разыскал?

Невестка мелко-мелко закивала, показывая, что вопрос ей понятен и что она уже знает ответ.

– Я все знаю, – захлебываясь от радости, зашептала она. – Илья, мой муж, с ним везде по городу ходил. Только Люде мы рассказывать ничего не стали. Лена теперь для нее свет в окошке, если она правду узнает, то и не знаю, что с ней будет. Вы ведь уже знаете, чем ихняя Ленка тут в Москве занималась?

На ее лице отразилось фальшиво-сочувственное выражение, хотя видно было, что ее всю трясет от пикантности ситуации.

Я кивнул.

– Ну так вот… Только вы Илье не говорите, что я вам все рассказала, а то он у меня такой, слова лишнего из него не вытянешь. Следователь у него тоже уже спрашивал, что Саша перед смертью в Москве делал, куда ходил, так он ничего следователю не рассказал. Я ему говорю потом: ты что! Надо было все рассказать ему! Ведь хуже-то уже не будет. А он мне – молчи, ничего никому говорить не надо, с этими людьми только свяжись, потом хлопот не оберешься.

– С какими людьми?

– С той семьей, в которой Ленка жила.

Я насторожился.

– С Осепьянами? Бирюков что, встречался с ними?

– Хуже! Они и на порог его пустить не захотели, сказали, мол, мы никакой Лены в глаза не видели, слыхом не слыхивали, никто тут с нами не жил. Так Саша что удумал, земля ему пухом…

Невестка суеверно перекрестилась мелким скользящим движением руки.

– Он ночью через забор залез на ихний участок, где дом их стоит. – Женщина понизила голос до полного шепота. – И мой дурень ему помогал, только мой снаружи остался, а Саша к самому дому подкрался и под окном подслушивал, о чем эти армяне между собой разговаривали. А они говорили, что Ленкины вещи надо в лес завезти и сжечь, чтобы родственники никаких следов потом от нее не отыскали. Вот какие люди есть! Бессовестные!

– И что потом?

– Не знаю, но после той ночи Саша сам не свой весь день был, он и к квартирной хозяйке Ленкиной ездил, и в общежитии у нее был, но он уже нам ничего не рассказывал, видно, стыдно ему было, что дочка у него такая пустельга, по рукам пошла. Переживал за нее очень. Он Ленку крепко любил. Небось он ее и разбаловал, раз она такой выросла. Как вы думаете, она на самом деле застрелила сожителя своего? И как это у нее рука поднялась?

И снова на ее лице мелькнуло фальшиво-скорбное выражение сочувствия.

– И сколько Ленке за убийство светит?

– Я не судья, не могу сказать, – уклончиво ответил я.

– Ну да, ну да, – недоверчивым тоном подтвердила женщина, толкая носком комнатного шлепанца ведро с мусором. – Ох, Люда, дожиться до такой беды на старости лет!

– А как вы думаете, к кому мог отправиться на встречу Бирюков в день своего исчезновения?

– Думаю, что к ним, к армянам этим, – решительно заявила невестка. – Не мог он допустить, чтобы Ленкины вещи взяли да и выкинули в лес, как хлам какой. У нее ведь там и дорогая одежда была, и шуба, и обувь всякая модная. Саша хотел забрать все домой. Мало ли? Еще пригодится небось. Может, продавать еще что придется, чтобы от тюрьмы ее откупать.

Я посмотрел на часы:

– Извините, мне в самом деле нужно спешить. Если что, я вам еще позвоню?

– Конечно, пожалуйста, звоните в любое время.

– Вот моя карточка, – я протянул ей визитку. – Матери ее отдайте. Может, еще понадобится что-то передать или сообщить.

– Обязательно. И вы вот возьмите, просим вас…

Неприметным движением руки женщина извлекла из складок своего халата бутылку «смирновской» водки. Вот те раз! Нет, только у нас адвокатский гонорар может заключаться в бутылке водки… Я почувствовал себя слесарем-водопроводчиком.

Между нами произошла короткая борьба. Я пытался отбиться, а тетка Лены Бирюковой старалась впихнуть бутылку в карман моего пиджака.

– Не отказывайтесь! Ни за что! Берите, берите, мы вас еще бог знает как благодарить должны… За работу, надо, надо, обычай такой. Люда вообще с ума сойдет, если узнает. Она все глаза выплакала. Если не возьмете, то подумает, что у Ленки совсем плохи дела, раз адвокат и от подарка отказывается…

Аргумент оказался железным. Водку пришлось взять.

Грязнову я позвонил вечером домой. Известие, что покойный Бирюков в последние перед смертью дни пытался пробиться на аудиенцию к Осепьянам, его заинтересовала, но не чрезвычайно.

– В принципе я это предполагал. Но все равно спасибо, что не поленился, съездил.

– Как вы думаете, мог Бирюков отправиться в тот вечер снова к ним домой? Один раз ему удалось в дом проникнуть, мог и второй раз попытаться.

– И дальше что?

– Ну, охранники могли по приказу хозяев отвезти непрошеного гостя за город в лес, избить, а когда он попытался от них сбежать, кто-то в него выстрелил…

– Ты все под себя гребешь? – усмехнулся Грязнов.

– Разве это не повод поехать к ним, поговорить с охраной?

– Так они тебе ответят, что никакого Бирюкова никогда не видели и никто к ним не приходил.

– Возьмите мать Лены и поезжайте к ним. Пускай хотя бы ей вещи дочери вернут.

Грязнов ответил с раздражением:

– Слушай, Гордеев, я тебя не пойму – ты об имуществе ее печешься или что? В правозащитники наймись, раз приспичило побороться за мировую справедливость.

– Вообще-то я и есть защитник… Ни о чем я не пекусь, просто Осепьяны тут замешаны – это же очевидно.

– А для меня пока ничего очевидного в этом деле нет. И не только для меня. Доказательства где? Или ты забыл про эту маленькую деталь? Ну, все ясно, как в адвокаты ушел, так логика из головы – вон…

Последовала пятиминутная лекция о том, как человек меняется, стоит ему перейти из следователей в адвокаты. Я терпеливо выслушал. К таким лекциям, время от времени произносимым Грязновым или бывшим моим коллегой во время работы в Генпрокуратуре Турецким, я уже давно привык…

Вот такой у меня вышел приятельский разговор со старым знакомым. Но плохо бы я знал Грязнова, если бы на следующий день днем он как ни в чем не бывало не позвонил мне на работу, чтобы сообщить последние новости:

– У Осепьянов дома никого нет, кроме двух баб, запуганных вусмерть, – дочки покойного Осепьяна и жены его брата. Обе молчат, как Зоя Космодемьянская под пыткой. Где брат покойного и его сын, вразумительно ответить не смогли. То ли за границей, то ли на отдыхе, но позвонить туда нельзя и вообще точные координаты местонахождения назвать отказываются.

– А с охраной вы говорили?

– Говорил, то же самое. То ли всех их здорово запугали, то ли я вообще ничего не понимаю.

– А когда они исчезли, удалось узнать?

– Да в том-то и все дело. На работе брат Осепьяна не появляется с двадцать седьмого.

Я едва не подскочил на стуле.

– А Бирюков двадцать шестого пропал!

– Тихо, не радуйся так громко. Это еще в принципе ничего не доказывает.

– Но все-таки!.. А узнали что-нибудь про здание цеха под Авдотьином?

– Да, арендовала там помещение какая-то частная лавочка вроде охранной фирмы, но концов ее пока найти не удалось. Ищем… Ну все, потом поговорим, сейчас на всякий пожарный личность свидетеля потрясем, посмотрим, кто он есть такой, этот Бейбулатный. Пока!

Я повесил трубку.

Бейбулатный… Знакомая фамилия, черт побери, так и вертится в голове, где только я ее слышал?

Чтобы подстегнуть сообразительность, я сходил в приемную и сделал себе кофе. Затем сел и пролистал на всякий случай свою записную книжку, где встречалась куча разных фамилий.

Точно! Бейбулатный, авария… Капитан из раздолбанного пьяным Осепьяном «фольксвагена»!

Меня слегка кинуло в жар.

Что, совпадение?

Я напряг мозги и стал вспоминать все, что рассказывала Лена (эх, жаль, я свой диктофон оставил дома! Раз в жизни нужен до зарезу, и нет его!).

Так, что же Лена рассказывала про ту аварию?

Осепьян сделал водителя угробленного «фольксвагена» козлом отпущения. Компенсацию не заплатил. Послал Лену к нему домой с подачкой, тот отказался взять. Лена точно говорила, что тот Бейбулатный жил в деревне где-то в Подмосковье. Неужели это тот же Бейбулатный, что подобрал ее раненого отца на шоссе? Фамилия не из самых распространенных. Эх, и как я мог не спросить ни как звали того капитана, ни его точного адреса? Адвокат хренов!

Я снова побежал в приемную, где у наших секретарш в шкафах хранились разные телефонные книги, справочники, адресные книги, «желтые страницы» за последние пару лет. Вооружившись толстенным и тяжеленным адресно-телефонным справочником «Московия» за позапрошлый год, клятвенно заверив девушек, что не собираюсь выдирать страницы и заливать бесценный фолиант кофейной гущей, я снова метнулся к своему столу и стал искать поселок Загорье Авдотьинского района. Общий список всех абонентов Загорья занимал полстраницы мелким шрифтом. На букву «Б» имелся только один абонент с фамилией Бейбулатный, он значился между двумя Безруковыми и целым кланом Беловых. Это был тот самый Бейбулатный, у которого, повиснув на заборе, светила трусами тетка из районной администрации.

Расширив зону поиска, я на два часа ушел с головой в изучение телефонных абонентов с фамилией Бейбулатный по всему ближайшему Подмосковью и убедился, что единственный обладатель боевой фамилии проживал в Загорье.

В принципе телефонный справочник еще не истина в последней инстанции, ибо до всеобщей телефонизации всей страны нам еще шагать и шагать, но все же…

Следующая встреча с Леной должна была состояться на будущей неделе. Я мог бы подождать и при встрече выяснить у нее имя-отчество и адрес обиженного покойным Осепьяном водителя «фольксвагена», но столько времени пребывать в неведении я не мог.

Знакомый дом на улице Зои Космодемьянской я отыскал без особого труда. Поставив машину на обочине, возле забора, я обогнул лужу и, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на коровью лепешку, подошел к калитке.

Зеленый «Москвич» стоял во дворе возле веранды. Значит, хозяин дома. В заросшем травой палисаднике на одеяле, разостланном под вишней, возились с куклами похожие друг на дружку две девочки с одинаковыми растрепанными белыми косичками.

Я поздоровался с ними через забор:

– Добрый день. А папа дома?

Девочки подняли на меня глаза. Кажется, мое появление привело их в легкое замешательство.

Не часто к ним заглядывали в гости новые люди.

– Дома, – неуверенным голосом ответила наконец старшая девочка лет десяти.

– Можешь его позвать? Скажи, следователь из Москвы приехал.

Я решил прибегнуть к этой маленькой лжи, чтобы не вдаваться в лишние объяснения.

Девочка вскочила с одеяла и побежала к дому, неловко размахивая длинными тонкими загорелыми ручонками. Вторая по-прежнему смотрела на незнакомого дядьку со смешанным чувством испуга и любопытства. Я пожалел, что при себе нет ни конфет, ни печенья, чтобы угостить девчонок.

– Щас папа выйдет! – крикнула, появляясь на пороге, старшая.

Следом за ней, подтягивая грязные спортивные штаны, на крыльцо вышел водитель «Москвича», подобравший на шоссе раненого Бирюкова.

– Добрый день!

– Здравствуйте.

Хозяин смотрел на меня с любопытством.

– Заходите.

Я открыл калитку и вошел во двор.

– Жена так и сказала: раз с вами свяжись, уже не отвяжешься, – весело сообщил он, идя навстречу. – Что еще на этот раз? Снова ехать показывать, где я человека нашел?

– Нет, не надо никуда ехать. Я пришел кое-что у вас спросить.

– Ну слава те господи, а то мне делать больше нечего, как одно и то же сто раз показывать. Садитесь, посидим.

Он кивком указал на лавку, вкопанную в землю под вишней.

– А что, тот следователь, что в прошлый раз приезжал, сегодня не приехал?

– Нет, он не приехал.

– Нашли что-нибудь?

– Ищем пока, работаем, – как можно уклончивее ответил я.

– Ищите, ищите, – насмешливо протянул Бейбулатный, демонстрируя свою полную уверенность в неспособности нашей милиции что-либо найти.

– Собственно, я по другому вопросу приехал. В этом году вы попадали в аварию на автомобиле «фольксваген»?

– Кто, я? – удивился Бейбулатный. – Нет, это вы путаете. Это мой брат попал, Миша. Я Коля, а он Миша, нас кто не знает, часто путают. Это мой брательник, ну тот, что в прошлый раз… Да вы помните! – засмеялся он. – Попугал вас малость… Это ему в Москве машину разбили. А что?

– А после этого к вам девушка приезжала с деньгами?

Николай Бейбулатный посерьезнел.

– Да, вроде приезжал кто-то. Меня дома не было, жена Мишина говорила. А что? – повторил он уже чуть встревоженно.

Из дома на крыльцо, чуть прихрамывая, вышел мужчина лет сорока – тот самый, что загнал на забор курятника районную чиновницу. При ближайшем рассмотрении стрелок действительно оказался похож на моего собеседника: те же темно-русые, чуть вьющиеся на концах волосы, те же светлые глаза под темными густыми бровями. Поздоровавшись со мной кивком, он спустился во двор, открыл капот «Москвича» и принялся копаться в моторе, прислушиваясь издали к нашему разговору.

– Такое вот совпадение вышло, – вполголоса объяснил я, – что тот человек, раненый, которого вы на дороге подобрали, был отцом той девушки, что приезжала к вам с деньгами.

– Да вы что?!

Николай присвистнул, философски кивая.

– Как говорится, мир тесен… И что теперь, проверяете, не причастен ли я к этому делу?

Я развел руками:

– Приходится, сами понимаете.

– Ничего, понимаю, – пожал плечами Николай, хотя настроение его заметно снизилось.

Он закурил. Пальцы его мелко дрожали. Видно, расстроился человек. Помолчав, он заговорил дрогнувшим от обиды или от волнения голосом:

– Что я могу сказать? Что я тут ни при чем, так это любой так скажет. Жена говорила, что не надо было этого мужика подбирать, теперь из тебя, говорит, они же и виноватого сделают. А я что? Случайно мимо ехал… Ну нельзя же в самом деле человека бросить в лесу и смыться. Надо же по-людски, по-человечески!.. Во дурак!

Николай покачал головой, словно сожалея о своем поступке.

– Да зачем вы расстраиваетесь? Никто же вас ни в чем не обвиняет.

– Ну да! Когда обвинят, поздно будет. У нас из невинного мигом виноватого сделают, только повод дай. Вон как из него, – он кивнул в сторону брата. – Всего богатства человек за жизнь нажил – этот сраный «фольксваген». Здоровье потерял, инвалидом стал. Пригнал из Молдавии машину, всего год на ней проездил, как тот урод поганый, чтоб он сдох!..

Николай от волнения не договорил.

– А ведь у Миши и связи старые остались в войсках, и то не помогли. Что тогда про меня говорить! Кому я нужен?

Голос у него сорвался.

Я уже и не рад был, что так напугал человека, а главное – не знал, как Грязнов посмотрит на мою самодеятельность: приехал к свидетелю, наговорил ему черт-те чего… Да еще и от лица следствия… Нет, пора выпутываться.

– Да, собственно, вы рано паникуете, никому и в голову не пришло вас в чем-то обвинять, – с самой легкомысленной усмешечкой, какую смог выдавить, сказал я. – Вы меня не совсем правильно поняли, я не член следственной бригады и к вам заглянул совершенно по другому поводу. Я адвокат и защищаю интересы дочери того человека, которого вы подобрали в лесу. То есть фактически мы в одной лодке. Та девушка, которая привозила вашему брату деньги за разбитую машину, в данный момент попала в трудную ситуацию, а я ей помогаю. Я лишь собираю факты по ее делу.

Николай смотрел на меня и, казалось, с трудом понимал, что я сейчас такое несу.

– Так вы что, не следователь? – переспросил он.

«А ведь так могут и в морду дать», – мелькнула у меня страшная догадка, которую я постарался задавить в зародыше.

– Нет, успокойтесь, я не следователь, я адвокат девушки, отца которой вы попытались спасти. Вы совершили прекрасный поступок, поверьте! Вы не должны ни о чем сожалеть. Я приехал, чтобы передать, что эта девушка вам благодарна за то, что вы пытались помочь ее отцу…

Я нес совершеннейшую чушь, а сам с тревогой вглядывался в синие глаза своего собеседника, стараясь прочитать по ним, врежет он мне сейчас или нет…

Контуженый брат Николая бросил возиться с начинкой старого «Москвича» и медленно приближался в нашу сторону.

– Значит, вы не следователь, – задумчиво повторил Николай Бейбулатный.

Казалось, это единственное, что он понял из моей длинной патетической речи, и я не мог пока определить, как он относится к этому открытию.

Бывший десантник, наступивший на мину под Тирасполем, подошел к нам и остановился напротив, небрежно постукивая гаечным ключом по стволу яблони. Я осторожно покосился на человека, на днях обстрелявшего из охотничьего ружья случайно забредших на подворье людей.

– А в чем ее обвиняют? – спросил он.

– Кого, простите?

– Ну эту, вашу клиентку?

– В убийстве, – ответил я.

Братья помолчали.

– Ну что ж, я, пожалуй, поеду, – нарочито бодрым голосом произнес я, вскакивая со скамейки. – Спасибо за то, что согласились со мной побеседовать. Всего доброго! До свидания!

Я пожал руку Николаю, с трудом приходящему в чувство.

– До свидания! – пожал руку его брату и резвой походкой направился к калитке.

Контуженый брат Михаил изъявил желание меня проводить. Чувствуя за спиной его медвежье дыхание и пружинистый шаг, я мечтал поскорее оказаться в машине. И как это его отпустили на свободу после такого переполоха? Даже пятнадцать суток не дали. Патриархальные нравы, что и говорить. Деревня!

– А кого она?.. Ну, в смысле, ее обвиняют за кого? – задал не совсем вразумительный вопрос брат Михаил, но я его отлично понял.

– Ее обвиняют в убийстве того человека, который расквасил вашу машину.

Михаил кивнул:

– А-а!

Я открыл калитку и сделал пять спасительных шагов навстречу своей машине. Лужу пришлось перепрыгнуть.

– Она приезжала сюда, – ни к селу ни к городу сказал Михаил.

– Да, я знаю, она говорила.

– А где она его застрелила?

– В его доме.

– Я ее видел, – снова повторил Михаил. – Красивая такая. Она что, с ним жила?

– Извините, я тороплюсь, – натягивая на лицо резиновую улыбочку, произнес я, стараясь обойти огромную фигуру бывшего десантника, преградившего мне пути к отступлению, но Бейбулатный не двинулся с места.

– А что следствие?

– Следствие? Ничего. Пока все улики против нее. Извините…

Я снова попытался обойти брата, на этот раз с другой стороны, но он снова загородил мне дорогу.

– Колька тут ни при чем в этой истории. Его даже дома не было, когда она приезжала, а что он ее папашу на дороге подобрал, так это просто судьба.

– Я вам верю. До свидания. Всего наилучшего!

Наконец мне удалось сесть за руль и завести двигатель. Натянуто улыбаясь Бейбулатному, я быстренько развернул машину и поехал по улице в сторону шоссе. В голове у меня звучала, повторяясь, одна фраза брата Бейбулатного: «А где она его застрелила?» Откуда он знает, что она именно застрелила, а не зарезала, забила скалкой, отравила?

Ладно, допустим, в газете прочитал или по телевизору слышал. Зачем тогда спрашивать где? Раз знает, что застрелила, то знает и где. Вообще, с чего бы ему так волноваться за судьбу Лены? «Красивая. Я ее видел!» А брат его? Брат даже не знал, что Осепьян уже мертв. Слишком уж искренне пожелал тому сдохнуть.

…Бывший боевой офицер, обиженный властью, доведенный до крайности в поисках правды. Сколько таких сейчас по России-матушке? Кто спивается, кто идет в бандиты и киллеры, кто просто сходит с ума, вот как этот контуженый… Бейбулатному еще повезло, у него руки-ноги целы. А если бы стал инвалидом? Только и осталось бы, как просить милостыню по улицам и вагонам метро, отдавая всю выручку оборотистым и даже не подозревающим о существовании слова «совесть» цыганам…

Если так разобраться, то у Бейбулатного была самая веская причина ненавидеть Осепьяна. Может, у контуженого офицера больше в жизни ничего и не было, кроме этого старенького «фольксвагена». Конечно, я был далек от мысли предположить, что Бейбулатный мог иметь какое-то отношение к убийству: слишком уж разного полета эти птицы. Хотя… В жизни всякое бывает…

– М-да, ну и наворошил ты дел, руки бы за это пообрывать! Нет, Гордеев, ты скажи, ты в своем уме? Что ты себе позволяешь, мать твою? Полюбуйтесь на этого Шерлока Холмса – недоучку.

– А что такого? – защищался я. – Имею полное право общаться со свидетелями.

– Да я не об этом, – гремел Вячеслав Иванович. – Зачем ты их запугал? Зачем следователем представился? Теперь они замолкнут навсегда и никаких показаний не вытащишь.

Я сидел в его кабинете повесив нос и разглядывал шашечки паркета на полу. Чего огрызаться? Он прав в принципе. Чего я сунулся к свидетелям, прикрываясь несуществующей должностью следователя прокуратуры? Ну да, виноват, виноват. Хотя можно было бы разговаривать и повежливее. Но, как говорил революционный матрос в одном фильме, тут вам не Институт благородных девиц.

Выплеснув на меня накопившиеся отрицательные эмоции, Грязнов постепенно успокоился.

– Ну все, шагай на все четыре стороны, не мешай работать, – сказал он наконец. – Дай расхлебать кашу, которую ты заварил. Теперь важные свидетели Бейбулатные ни за что не пустят нас на порог. А уж рассказать что-то внятное…

Он обреченно махнул рукой.

Ни слова не говоря, я поднялся со стула и вышел из кабинета. Ну, во-первых, мне было все же обидно за такой разгон. Все-таки я лицо совершенно независимое. А во-вторых, чего размусоливать? Я же Грязнова знаю. Через пару дней он сам объявится как ни в чем не бывало.

…Но пара дней прошла давно, а Грязнов не звонил, так что я даже подумал: может, он и в самом деле на этот раз крепко на меня разозлился?

Ну а раз все дружеские отношения по боку, то терять мне осталось нечего, и я на свой страх и риск решил встретиться с родственниками покойного Сурена Осепьяна, чтобы задать им пару давно назревших вопросов. Чтобы заранее не наткнуться на отказ, я приехал без предупреждения. Подъехал к воротам.

– Вы к кому? – донесся из динамика в углу ворот голос охранника.

– Адвокат Юрий Петрович Гордеев, – я развернул в сторону видеокамеры свои «корочки». – Нужно поговорить с кем-нибудь из членов семьи.

– Вы договаривались?

– Не имел такой возможности.

– Подождите.

Я ждал, выставив локоть в открытую форточку машины и любуясь собственным надменным выражением в зеркале заднего обзора. В принципе Осепьяны могут запросто послать меня на фиг. Зачем им со мной беседовать? Но если мои предположения правильные, и брат и сын покойного Сурена Осепьяна сейчас прячутся где-то в укромном месте в страхе перед «длинной рукой» тех же сил, что «заказали» заместителя председателя Спецстроя. Если, конечно, Сурена не пристрелила моя подзащитная Лена Бирюкова по каким-то своим загадочным причинам…. Тогда моя теория, что мужчины рода Осепьянов прячутся в синей дали от неизвестных бандитов, рассыпается в прах. Может, оба они где-нибудь в Давосе укрепляют пошатнувшееся здоровье и шляются по кабакам? А папашу Бирюкова сгоряча подстрелили охранники? М-да, господин адвокат, все твои палочки-выручалочки с двумя концами… Одни сплошные «если»… Если бы, да кабы, да во рту росли грибы…

– Проезжайте, – неожиданно ожил динамик домофона в углу ворот, и сами ворота медленно поехали в сторону, открывая передо мной красиво уходящую полукругом влево аллею, ведущую к особняку Осепьянов.

Оставив машину перед подъездом, я поднялся на крыльцо. Дверь мне сразу же открыла невысокая девушка лет двадцати трех, с буйными кудрями коротко остриженных черных волос.

– Добрый день, – кивнула она, меряя меня с ног до головы внимательным и строгим взглядом. – Проходите в зал. Я Лола, дочь Сурена Осепьяна, а вы кто?

– Юрий Петрович Гордеев, адвокат Елены Александровны Бирюковой.

Дочь Осепьяна ничего не ответила.

Следом за ней я прошел в небольшую гостиную, обставленную мягкой современной из светло-коричневой кожи, а также антикварной мебелью. Я не разбираюсь в антиквариате и не могу на глазок отличить «чиппендейла» от псевдо-древнеримских изысков знаменитого краснодеревщика эпохи ампир месье Жакоба, но оценить по достоинству красоту массивного бюро на гнутых ножках, овального чайного столика и буфета, увенчанного овальной резной короной, уходящей под потолок, я смогу.

Единственное окно в комнате упиралось в разросшиеся под окном кусты сирени. От этого даже днем здесь царили вечные сумерки.

– Я вас слушаю, – усевшись на диван и жестом указав мне на кресло напротив, произнесла дочь Осепьяна.

Она пыталась разыгрывать передо мной роль настоящей хозяйки дома. Отлично! Тогда я разыграю настоящего адвоката.

– Во-первых, я хочу поблагодарить вас за то, что вы не отказались встретиться со мной.

Лола кивком ответила, что не стоит благодарности.

– Примите также мои соболезнования в связи со смертью вашего отца… Надеюсь, вам уже известно, что отец моей клиентки тоже убит?

– Да.

– Вы встречались недавно с ним в Москве?

– Нет.

– А кто-то из членов вашей семьи?

– Нет.

– У меня есть свидетель, который видел, что отец Лены самым неформальным способом проник на территорию этого дома.

Лицо девушки слегка изменилось, она побледнела.

– Это произошло ночью. Через некоторое время этот человек был застрелен.

Девушка судорожно сжала пальцы.

– Да? И что вы от меня хотите? – хриплым голосом прошептала она, не глядя в мою сторону.

– Насколько мне известно, вас не было в доме в ту ночь, когда убили вашего отца?

Она удивилась. Она не ожидала, что я сменю тему. Подняв на меня темные красивые глаза, она ответила голосом, приобретшим почти прежнюю уверенность:

– Да, я учусь в Королевской школе искусств в Стокгольме. Я срочно прилетела в Москву, когда узнала о смерти папы.

– И о том, что произошло в доме в ту ночь, вы, следовательно, знаете понаслышке? Кто же был в ту ночь в доме? Ваш дядя, который тоже, как я знаю, неожиданно исчез, ваша тетя и ваш брат… Где он?

В комнату буквально ворвалась полная женщина средних лет и, не глядя на меня, бросилась к Лоле.

– Все, достаточно! Визит окончен! Она не скажет вам больше ни одного слова! Какое вы имеете право врываться в дом и ее допрашивать? Я пожалуюсь в коллегию, если вы не оставите мою дочь в покое! – закричала она, загораживая от меня девушку, словно я собирался в нее стрелять.

– Мама! Прекрати, я сама разберусь!

– Я тебе запрещаю! Молодой человек, уходите, пока я не вызвала охрану.

Я поднялся с кресла.

– Всего хорошего. Извините, что доставил вам беспокойство.

В прихожей меня уже поджидал квадратный охранник. Я замешкался перед зеркалом, поправляя галстук, и даже провел расческой по волосам. Охранник недвусмысленно маячил в дверях, следя за каждым моим движением. Он был вооружен газовым пистолетом. Интересно, а огнестрельное оружие у кого-нибудь из них имеется?

Грязнов был прав. В этом доме творится что-то неладное.

– Немедленно собирайся, ты едешь ко мне! – доносилось в прихожую из-за плотно запертой стеклянной двери гостиной.

– Мама, оставь меня в покое, я не маленькая!

– Я тебя здесь не оставлю… Ты хочешь, как он?..

Дальнейших слов я не расслышал. Женщина внезапно перешла с крика на задушенное бормотание. Мне послышались всхлипывания.

Неблагополучно в этом доме, как говорил дядя Чехов. Неблагополучно…

Проводив глазами машину, на которой уехал заезжавший к брату московский адвокат, Михаил Бейбулатный вернулся в дом.

Жена еще не пришла с работы. Девочки играли во дворе.

Пополам с Николаем он занимал небольшой родительский дом. Каждой семье по комнате, кухня общая. Войдя в свою комнату, Михаил плотно притворил дверь и сел на кровать, обхватив голову руками. В висках шумело, мысли немного путались, а в ногах чувствовалась неприятная болезненная слабость. Казалось, встанешь – и пол уйдет из-под ног…

«Что же делать?»

Сердце бывшего десантника учащенно билось. Неприятное предчувствие подкатывало под горло, как тошнота. Тревожное ощущение края, границы, за которой все полетит к чертовой матери.

«Господи, что с ними будет, если меня возьмут?»

Михаил смотрел в окно на девочек, возившихся под вишней на одеяле. Их тоненькие голоса и смех ранили его сердце, доводя до отчаяния.

«Кто их обует-оденет, накормит? Колька? У него своих трое… Что же делать? Что придумать?»

Хоть бы жена пришла сегодня раньше с работы! Нет, вряд ли, не придет. Сегодня день раздачи пенсий, она ходит с сумкой по домам стариков. Раньше вечера не притянется. С ней бы посоветоваться!

А хотя что она может сказать? Она сама от этой проклятой жизни ходит как потерянная. Даже не верится, неужели когда-то и она была молодой, веселой, ходила на танцы, носила туфли на каблуках… Писала ему в училище письма каждую неделю… Господи, кто же знал, что такая жизнь настанет? Что так все обернется, хоть в петлю полезай. Если бы не дети… С ними-то что будет?

Михаил с силой сжал голову руками, как стальным обручем стянул кадушку. Вот еще немного, и хрустнет череп, и мозги по стене…

«Хоть бы застрелиться. Кому я такой нужен? Только она одна меня и терпит, и то, может, думает, что с детьми кто еще ее возьмет?» – с неожиданной злостью вспомнил он о жене.

И тут же сам себя устыдился. Разве жена виновата, что от вечного безденежья, от жизни беспросветной, без праздников и выходных, без отпусков и мелких бытовых радостей они стали скандалить, даже драться?

«Посадят, она еще биться будет, как рыба об лед, передачи возить, посылки на зону слать… Нет, уехать надо, уехать, пока эти не нагрянули со всей своей кавалерией, ведь я же живым не дамся, пару человек на месте еще смогу положить голыми руками. А! Пускай бы, кажется, пристрелили, да и дело с концом, но девчонки… Каково им, если увидят, как отца у них на глазах убивают?»

Черная, черная тоска комом встала под горлом. Михаил сидел на кровати, бессмысленно глядя в одну точку на обоях. Потом резко вскочил. Сбегал в кладовку, принес запылившуюся походную сумку, сшитую из камуфляжки, разложил ее на полу в комнате и принялся торопливо запихивать в нее свою одежду.

Из вещей он взял из дома железную кружку, складной нож, пачку спичек и маленький кипятильник. Все деньги оставил жене. Документы, подумав, оставил на прежнем месте, в ящике зеркального трельяжа, взял только военный билет, для которого он снимался давным-давно еще молодым круглолицым парнем.

Взвалив сумку на плечо, он вышел из комнаты в сени. В кухне на буфете громко тикал будильник, отсчитывая последние минуты спокойной домашней жизни. На веранде Михаил выглянул из-за занавески во двор. Брат Николай возился возле сарая, обтесывал колья, чтобы подправить теплицу. Михаил в последний раз оглянулся на своих дочек. Потом тихо открыл дверь и вышел во двор. Никто не заметил, как он уходил огородами, стараясь не попадаться на глаза соседям.

16

Когда все краны газовой плиты были открыты, Мухтолов вышел в прихожую, на всякий случай выглянул в глазок на грязную лестницу типового девятиэтажного дома, никого не увидел, запер замок на два оборота, накинул цепочку и перешел в соседнюю комнату. Там он наглухо закрыл форточки и даже задернул плотную штору на окне, чтобы сквозняк не смог помешать ему на этот раз свести счеты с жизнью. После чего он вернулся на кухню, закрыл за собой филенчатую дверь с матовой стеклянной вставкой, сел на табуретку перед открытым жерлом духовки и стал ждать смерти.

Жена после очередного бурного выяснения отношений забрала детей и уехала в Нижний Новгород к маме. Друзей у Мухтолова давно уже не было, а соседи им не интересовались, так что никто не мог своим неожиданным приходом помешать ему покончить с собственным существованием в этом суетном и бренном мире. Чтобы не так скучно было ждать прихода курносой в саване и с косой, Мухтолов откупорил припасенную заранее бутылку коньяка «Наполеон», плеснул в хрустальный стакан густую ароматную жидкость и сделал первый глоток. За первым последовал второй, третий и четвертый, и вот в его руке уже пустой стакан. Коньяк явно расходовался быстрее, чем наполнялись смертоносным газом кубические метры престижной крупногабаритной кухни.

Эта трехкомнатная квартира в «закрытом» Арзамасе-16, казавшаяся когда-то настоящим дворцом всем бесквартирным друзьям и родственникам Мухтоловых, проживающим в соседних «открытых» городах, за десять лет постепенно ветшала, пока не превратилась в убогое подобие человеческого жилища, такое же, как и сам ее владелец, – потертое, неухоженное и требующее срочного ремонта. Все, что могло протекать, давно протекало, что могло засориться – засорилось, что могло оторваться – оторвалось. Ничего удивительного в этом не было. Вместе со смертью советской системы постепенно ушло в небытие и привилегированное экономическое положение жителей «закрытых» городов, работающих в сверхсекретных НИИ, КБ и почтовых ящиках. Как тонущий корабль, государство сбрасывало за борт балласт вместе с пассажирами. Некогда процветающие маленькие города, где жила научная элита страны, как и квартира Мухтолова, ветшали, пока вконец не превратились в безжизненные населенные пункты, а на улицах, носящих звонкие имена Кибернетиков и Атомщиков, все чаще в рабочее время стали появляться праздношатающиеся пьяненькие граждане в очках и потертых узких пиджаках с университетскими ромбиками на мятых лацканах.

Всеобщее пьянство от безысходности и повальная, убийственная нищета охватывали население бывших научных центров со скоростью чумного поветрия. Люди пропивали все, что успели накопить в былые годы: машины, мебель, женины драгоценности, дорогую бытовую технику, последние сбережения.

Кто мог, уезжали с насиженных мест, продав за бесценок квартиры. Евреи и этнические немцы потянулись в эмиграцию. Русским, особенно пожилым, решиться на этот шаг было равносильно решению об изменении пола. Вся их предыдущая жизнь, все их представления о жизни требовали радикальных перемен, но для этих перемен не хватало уже ни моральных сил, ни смелости, ни решительности… Всё казалось, что постепенно жизнь «образуется», всё ожидали получить от государства зарплату за декабрь прошлого года, всё надеялись, что «люди как-то живут, и мы проживем». Но «как-то» жили лишь те, кто мог зарабатывать челночными поездками за границу. Остальные даже не жили, а кое-как существовали. А кто же выпустит в челночный вояж подписавшего документ о неразглашении служебной и государственной тайны физика-ядерщика?

…Мухтолов с сожалением наблюдал, как кончается коньяк. Так и есть! Дорогущее французское пойло исчезало в его желудке, желанная смерть пока не наступила, а самоубийцу уже терзала жажда и страстное желание продолжить.

Черт бы побрал этот газ без запаха. Как узнать, много его уже накопилось в кухне или мало? Была бы на кухне клетка с канарейкой, что ли, как у шахтеров. Откинулась птичка, – значит, скоро… Интересно, а аквариумные рыбки для этого дела сгодятся? Может, они тоже будут реагировать на загазованность в квартире? Как-нибудь метаться по аквариуму, выпрыгивать, бить хвостами…

Мухтолов не поленился, сходил в детскую и приволок на кухню огромный тридцатилитровый аквариум, в котором дети разводили скалярий и меченосцев. Примерно треть воды при переноске он расплескал на ковры и половики по всей квартире, но для человека, готовящегося к смерти, что такое несчастные десять литров воды на фамильном ковре?

Потревоженные рыбки недовольно метались из угла в угол, недовольные таким небрежным обращением. Мухтолов взгромоздил аквариум на кухонный стол, при этом задев край фарфоровой тарелочки от чайного сервиза, которым жена разрешала пользоваться только по большим праздникам – этот сервиз ей подарили на свадьбу. Тарелка под тяжестью аквариума треснула и раскололась. Мухтолов в панике бросился было искать клей, чтобы немедленно склеить погибшую вещь, но, вспомнив, что подобные мелочи больше не должны его волновать, махнул рукой, небрежно смел осколки в помойное ведро и снова уселся на табурет, не забыв дополнить содержимое своего стакана.

Жизнь, жизнь!

Как приятно с тобой проститься! Сбросить навсегда груз ответственности за самое себя, за потерянный ценный груз (ох, об этом позорном моменте Мухтолов не хотел вспоминать даже на смертном одре!), ответственности за семью, за жену и двоих детей, которые вечно хотят конфет и бананов и которым три раза на год приходится покупать обувь… Освободиться от вечной зависимости от работы, от денег, от бухгалтерии, которая снова не начислила, от начальства, которому завидуешь смертной завистью, но при этом и ненавидишь… Нет страха, нет отчаяния, есть только удивление: и как это я раньше не догадался? Ведь ответ на все мучительные вопросы бытия и быта валялся на поверхности: «Умереть, уснуть, уснуть и видеть сны…» Ах, как чертовски хорошо сказал об этом Гамлет, принц Датский, в переводе Пастернака. Как емко и кратко выразил суть… суть… Да, нальем-ка еще… Однако, как быстро пустеет бутылка!

У Мухтолова появилась даже нехорошая мысль, что он не один в пустой квартире, что тут еще кто-то спрятался и, пока он ходил в детскую за аквариумом, этот кто-то отпил немного коньяка из бутылки. Схватив кухонный нож, он пробежался по всем комнатам, зажигая везде свет, заглянул в ванную, в туалет и в чулан. Но посторонних в квартире не обнаружил.

Вернулся на кухню, опустился устало на стул и снова приложился к бокалу.

…Коньяк кончился. Красиво уйти из жизни не получилось. Оставалось ерзать на жесткой табуретке и пялиться в обвалившуюся местами кафельную плитку. Время тянулось непривычно медленно. Мухтолова с каждой минутой все сильнее мучило желание выпить еще.

Сравнить это можно было лишь с любовным томлением, когда безумный влюбленный готов не есть, не спать, бежать сломя голову в ночь с одной лишь мыслью – встретить даму своего сердца. Не выдержав этой моральной пытки, Мухтолов вскочил, решительно закрутил все газовые краны и кинулся в комнату. Там, на столе, на видном месте перед телевизором, лежала в конверте его предсмертная записка жене и остатки денег – все, что осталось от его тайного и неудачного бизнеса. Деньги он благородным жестом решил оставить своей будущей вдове вместе с мягкими упреками в непонимании и душевной черствости, а также детям, которым в скором времени предстояло стать сиротами. Трясущимися руками вскрыв запечатанный конверт, Мухтолов вытряхнул на полированную поверхность стола зеленые американские купюры. Их было ровно десять. Разложив их веером, Мухтолов после недолгой душевной борьбы жадно схватил одну и сунул в нагрудный карман рубашки. Почувствовав легкий толчок в сердце и прилив головокружения, он бодро вскочил на стул, рывком раздвинул шторы и открыл балконную дверь. Не хватало еще умереть раньше времени, не надравшись напоследок, умереть глупо, когда в кармане лежат деньги и до ближайшего круглосуточного магазина бежать пятнадцать минут! Нет-нет, он сведет счеты с жизнью, но не теперь, не сейчас…

Вернувшись в квартиру минут через двадцать с двумя бутылками, нежно прижатыми к животу под потертой джинсовой курткой, Мухтолов снова принял меры предосторожности, заперев входную дверь на цепочку, и расположился на кухне.

На этот раз (гулять так гулять!) он купил бутылку коньяка «Мартель» с летящей ласточкой на этикетке, с серебряной завинчивающейся пробкой, на которой так же изящно наискосок была выгравирована волшебная надпись: «Produced and bottled in cognac france», из-под которой тонкая шелковая ленточка с теми же витиеватыми латинскими литерами спускалась прямо к круглой серебряной нашлепке-печати, которую следует сорвать, для того чтобы откупорить напиток…

А сама бутылка! Как гладко она лежит в руке, как легки ее формы, как изгибаются по бокам три хрустальные грани, словно крылья. Ее этикетка цвета кофе с молоком вся покрыта едва заметными шоколадными силуэтами той же ласточки, застывшей в стремительном полете, а внизу она опоясана тонкой серебристой лентой, на которой тонко выведено каллиграфическим почерком имя создателя, отца-родоначальника этого божественного нектара. Слава, слава этому неизвестному для простых смертных господину Т. Е. Ф. Мартелю. Кем был ты? Что подвигло тебя в 1715 году растворить янтарь и мед, смешать и превратить их в напиток?..

Стой же ты во главе стола!

А вторая бутылка? Вторая бутылка… Иди же и ты сюда, вторая любимая подружка – редкая гостья, волшебная пери, звездная фотомодель, сошедшая прямо с подиума в грязную и сирую кухню спившегося молодого физика, согласившаяся разделить с ним его последнюю ночь этой жизни, пришедшая утешить и подбодрить его в тяжкую годину. Ты так же прекрасна, как и первая гостья. Вы обе – француженка и шотландка – будете с ним в тот момент, когда закроются его глаза, упадет на стол отяжелевшая голова и «пока смерть не разлучит нас…»

…Пропев мысленно оду крепким спиртным напиткам импортного производства, Мухтолов переместился подальше от открытых конфорок газовой плиты в угол кухни, на такой же жесткий, как табурет, но все же более удобный угловой диван. Сквозь прорехи в дерматиновой обивке дивана вылезал пожелтевший от старости поролон, служивший удобным убежищем для тараканов. Ну все, теперь можно было снова начать умирать. Процесс переселения в мир иной обещал происходить легко и комфортно.

Подумав, с чего начать, с коньяка или с виски, Мухтолов решил сразу откупорить обе бутылки. Ведь кто знает? Начнешь с одной, а вдруг смерть подкрадется незаметно и наложит костлявую лапу на содержимое второй бутылки? Обидно будет помереть раньше времени, не попробовав всего, на что уже потрачены деньги.

Плеснув себе для начала коньячку, Мухтолов выпил сразу половину бокала жадными глотками и закрыл глаза. Мысли его плыли красиво и ровно. Даже удивительно ровно для человека, решившегося на такой крайний шаг. Самоубийца мысленно прощался с супругой и детьми, с бывшими друзьями и коллегами по работе, с немногочисленными родственниками, с которыми еще не успел окончательно поругаться и прекратить всяческие отношения. Он представлял, как все вышеперечисленные люди станут плакать, ахать и охать, узнав о его преждевременной кончине. Немалое чувство удовлетворения в эту картину собственных похорон добавляло и сознание того, что предсмертное письмо, несомненно прочтенное сотрудниками внутренних органов, приведет их прямо в кабинет к тому самому руководителю, который втравил безвременно ушедшего молодого, талантливого, перспективного, подающего большие надежды физика… нет, лучше – подающего большие надежды русского ученого в криминальную торговлю ураном…

Из кабинета арестованного, плачущего и дающего против самого себя показания начальника Мухтолов мысленно перенесся в свою квартиру, где увидел жену свою, сидящую на диване и читающую его предсмертное письмо. Вид у жены был печальный. Ее явно мучили угрызения совести, хотя Мухтолов всячески постарался сгладить тон прощального письма и не попрекать супругу слишком уж сильно.

Вообще, изливая на бумаге свои мысли и чувства, самоубийца постарался придать общему тону письма торжественность и некоторую вневременность, потому что, по его замыслу, предполагалось, что это письмо еще будут читать его дети – не сейчас, разумеется, но когда вырастут и все поймут, – и, в гроб сходя, Мухтолов постарался их благословить, как Державин Пушкина, и передать завет вести себя хорошо, жить честно, трудиться в поте лица, заботиться друг о друге, любить друг друга… и т. д., и т. п. Он живо представил себе эту картину: взрослый шестнадцатилетний сын в костюме, в галстуке, с дипломом об окончании средней школы в руке и его взрослая дочь-студентка в очках, с сигаретой сидят рядышком на диване. Декорация та же: зал квартиры Мухтоловых. Входит постаревшая и поседевшая жена, похожая на бабушку из рекламного ролика про домик в деревне. У жены седые букли замотаны в фигу на затылке, из одежды на ней бесформенное синее платье с белым воротником домашней вязки. В руках она держит шкатулку, в которой все эти годы хранила прощальное письмо мужа. Она достает это письмо и в волнении протягивает его сыну со словами: прочти это вслух. Сын читает, запинаясь в трудных местах. Дочь и жена слушают. Пауза…

И вдруг Мухтолов слышит, как сын, дочитав письмо, совершенно не по сценарию отвечает: «Все равно никогда не прощу этому придурку, что он отравил моих рыбок!»

Мухтолов так и подскочил. Открыл глаза. Схватил со стола аквариум и, обливая живот и ноги, бегом понес его через всю квартиру обратно в детскую. Рыбки едва не выплескивались через верх, все камешки и ракушки сдвинулись со своих мест, а поднявшийся со дна ил замутил воду. Взгромоздив аквариум обратно на подоконник в комнате детей, Мухтолов перевел дух. Уф! Кажется, спасены…

Нагнувшись, он позвенел пальцем по стенке аквариума, проверяя рыбью реакцию. Скалярии и меченосцы забились подальше от него, укрылись за ветками водорослей. На их лупоглазых мордах читалось презрение.

Возвращаясь через зал на кухню, Мухтолов бросил взгляд на прощальное письмо, лежащее возле телевизора. Не дописать ли еще детям пару слов, пока есть время? Он вытащил письмо из конверта, еще раз пробежал глазами пафосные строки: «Моя дорогая Илона и дети! Я никогда не был хорошим мужем и отцом. Постарайтесь простить меня и как можно скорее забыть!» – и далее в том же духе на пяти страницах, но тут его взгляд расшибся, как о стену, о маленькую скромную цифру-единичку с тремя нулями…

Черт его дернул написать жене, что оставляет ей тысячу долларов! Идиот! Идиот! Ведь уже не тысяча, а только девятьсот баксов остались в конверте, а от этого весь пафос письма улетучивался, к чертовой матери! Жена сразу поймет, что даже в последний момент перед смертью он думал не о ней и детях, а о бутылке… Мухтолов кинулся искать ручку, чтобы срочно исправить 1000 на 900, но зачеркнутая и переправленная цифра выглядела еще более подозрительно и выдавала его с головой. Теперь жена вообразит, что он мог оставить ей девять тысяч, и все пропил! Нет, письмо нужно было срочно переписать на чистовик, а первый вариант испепелить.

Мухтолов снова бегом бросился на кухню закрывать конфорки. Он не мог умереть ни с того ни с сего, не переписав на чистовик прощальное письмо. Вот будет картина, если жена, вернувшись домой, обнаружит тело мужа, уткнувшееся носом в недописанный лист. Она сразу обо всем догадается, у нее нюх!

Проклятая жизнь все цеплялась за него, как ревнивая супруга, не отпуская в объятия любовницы-смерти.

Открыв на всякий случай форточки на кухне, Мухтолов удалился в зал и, не забывая прихлебывать из стакана коньяк, принялся аккуратным почерком переписывать прощальное письмо. После всего выпитого рука самоубийцы бежала вперед быстрее мысли и во многом даже ее опережала, поэтому Мухтолову приходилось сдерживать себя, чтобы не напропускать букв в словах.

Наконец письмо переписано. Внизу Мухтолов поставил дату и витиевато, по-профессорски, расписался. Оставалось уничтожить следы первого варианта письма. Лучше всего для этого подходил туалет. Сжечь над унитазом и смыть пепел! Старый, надежный метод, многократно испытанный.

Склонившись над унитазом, самоубийца сложил письмо тонким фитилем, свободной рукой достал из коробка спичку и чиркнул головкой по коричневому боку коробка… В следующую секунду раздался оглушительный хлопок, словно невидимый каратист съездил Мухтолова одновременно двумя руками по ушам, разрывая барабанные перепонки, а перед глазами в воздухе из ничего образовался столб пламени, от которого моментально вспыхнула бумага, волосы и полусинтетическая рубашка.

Пулей выскочив из туалета, самоубийца-неудачник ринулся в ванную и залил самого себя из душа. Бровей и ресниц как не бывало! Рубашка на груди превратилась в обугленную паутину. Мухтолов в ярости сбросил ее и стал топтать ногами. И как это он не принял во внимание, что вентиляционная вытяжка ведет из кухни в туалет и что, следовательно, там скопилось газовое облако? Загасив на себе дымящиеся джинсы, Мухтолов вернулся в туалет с ведром холодной воды. В пластиковой мусорной корзине факелом полыхала использованная туалетная бумага, на полу догорали остатки испорченного предсмертного письма. Не найдя ничего лучшего, Мухтолов вытряхнул горящую бумагу в унитаз и залил сверху холодной водой. Пошел густой едкий дым. От резкой перемены температуры фаянсовый унитаз вдруг страшно затрещал и раскололся. По всей квартире разнесся запах гари.

Разнося тапочками по полу следы черного пепла, Мухтолов вернулся на кухню и без сил опустился на угловой диван, уронив голову на руки. После такой беготни и треволнений ему захотелось спать. То ли газ начинал действовать, то ли он слишком много выпил, но глаза так и слипались. Нужно только снова открыть конфорки газовой плиты, закрыть форточку и уснуть, чтобы больше не проснуться никогда, никогда…

Перекрыв доступ свежему воздуху и вновь открыв кран газовой плиты, Мухтолов вернулся к дивану. Но новая тревожная мысль уже зудела в голове, как комар, мешая провалиться в сон. Что будет, если жена вернется домой не завтра утром, как обещала, а задержится у мамы в Новгороде еще на пару деньков? Что, если газ так и будет выходить, выходить, растечется по всей квартире, потом по подъезду… И что произойдет, если кто-то закурит на лестнице?

Мухтолов представил себе последствия взрыва. От его квартиры не остается и следа: мощная взрывная волна пробивает стены, полы и потолки, на месте квартиры в стене дома образуется обугленная воронка… Горят соседние квартиры… Слышны крики и проклятия погорельцев. По улице с завыванием несутся пожарные машины и «скорая помощь»… Из соседних подъездов выскакивают перепуганные соседи и выстраиваются цепью во дворе, с любопытством глядя на объятый пламенем третий подъезд.

А если жена с детьми войдет в квартиру и, не разобравшись, раньше чиркнет спичкой?.. Подумать страшно… Нет, нет, только не это…

Надо бы что-то придумать, но что? Никакие иные способы уйти из жизни, как-то: веревка и мыло, нож или бритва, затяжной прыжок с верхнего этажа и т. д. – Мухтолову были в принципе неприемлемы из-за своей болезненности или общей кровожадности. Уйти бы из жизни тихо, мирно, без громких выстрелов и прочих кровавых эффектов…

Мухтолов зевнул и поерзал на диване. Так не хотелось шевелиться, вставать, куда-то идти, о чем-то думать, но проклятая жизнь упрямо цеплялась за края его одежды, явно не желая с ним расставаться. Последним усилием воли Мухтолов оторвал кусок бумаги от перекидного календаря, висевшего над столом, нацарапал на нем большими буквами: «Осторожно! Я включил газ! Выломайте дверь и закройте конфорки!» – и, выбравшись на лестничную клетку, засунул записку за край дерматиновой обивки на своей двери.

На большее уже не хватало сил. Закрыв дверь, забыв накинуть цепочку и вообще принять всяческие меры предосторожности, Мухтолов вернулся на кухню, допил прямо из горлышка остатки шотландского виски «Чивас Ригал», лег на угловой диван и уснул.

…В начале шестого тихим туманным утром во двор типового девятиэтажного дома по улице Академика Капицы въехал синий микроавтобус «мазда» с подмосковными номерами и притормозил у детской игровой площадки. Из микроавтобуса на асфальт выпрыгнули друг за другом Косой, Ленчик и негласный телохранитель Косого по кличке Вася-Капотня. Проверив списки жильцов, вывешенные на дверях подъездов, они бесшумно вошли в третий подъезд.

Лифт в такой ранний час еще не работал. Стараясь не шуметь, бандиты стали молча подниматься по лестнице на шестой этаж.

Почти всю эту ночь люди Свища провели без сна. Вырванный из постели звонком босса, Косой прихватил, как договаривались, еще двоих бойцов и отправился с ними в Люберцы, где исправно обшарил все имеющиеся в наличии гостиницы в поисках приезжего из Арзамаса с непонятной фамилией. Поиски увенчались успехом. Заспанная администраторша третьесортной гостиницы «Колосок», где проживали афганцы и прибывшие из среднеазиатских республик беженцы побогаче, навела их на некоего Мухтолова, который действительно останавливался пару недель назад в их гостинице, где и снимал койку в трехместном номере. Косой сунул администраторше двадцать долларов и попросил разрешения немедленно осмотреть этот номер, объясняя свой интерес утерянной дорогой поклажей. Администраторша взяла запасной ключ и повела Косого на второй этаж. Обитатели номера и их гости – смуглые загорелые южане, запрудившие все свободное пространство картонными коробками из-под импортных фруктов, – в этот поздний час еще не спали. В номере полным ходом шло застолье с девочками. Вторжению посторонних они нимало не огорчились, наоборот, стали зазывать к столу.

Пока Косой разговаривал с гостями столицы, Ленчик и Вася-Капотня проверили всю комнату, но ничего, похожего на утерянную капсулу с четырьмястами граммами урана, не нашли.

Вернувшись на вахту, администраторша по регистрационной книге выяснила адрес, по которому был прописан приезжавший гражданин. Косой был настроен решительно. Он не собирался, как Свищ, разводить долгие церемонии с вопросами-ответами, давить морально, выискивать в человеке слабые места. Все по-настоящему слабые места он и так наизусть знал. Горячий утюг к животу, и глухонемой заговорит как миленький!

Судьба уранового гонца Мухтолова была решена заранее. Поднимаясь пешком по лестнице, Косой готов был содрать с него живого кожу, чтобы узнать, где и у кого находится уран, за который Свищ выложил Осепьяну практически весь аванс, полученный от туркмен, – двести пятьдесят тысяч. Туркмены, как понял Косой из телефонного разговора со Свищем, уже висели у них на хвосте и готовы были в любой момент потребовать либо товар, либо деньги. Пока же в наличии не было ни того, ни другого.

Косой рассчитывал ворваться в квартиру, застать хозяина безмятежно спящим в теплой постели рядом с любящей женой, поставить их обоих на колени лицом к стене, приставить дула автоматов к затылкам, если понадобится, схватить ребенка…

Поднявшись на шестой этаж, бандиты распределились по лестничной площадке так, чтобы не попадаться в обзор дверных глазков. Обитую пыльным дерматином дверь под номером 109 украшал обрывок цветной бумаги. Косой снял его, прочитал обращенную ко всем людям доброй воли записку самоубийцы, и тихое утро превратилось для него в кошмар.

– Скорее открывай дверь! – зашипел он, пропуская вперед Ленчика, как спеца по отмычкам. – Только без шума! Тихо и не дышите! И не вздумайте в него стрелять. Кажется, мужик задумал все тут взорвать.

Ленчик тихо вскрыл простенький дверной замок и, первым приоткрыв дверь, проскользнул в прихожую. Никакого шума не последовало, и за ним вошел Вася-Капотня. Косой замыкал.

В прихожей, как и по всей квартире, горел свет, но из комнат не доносилось ни звука, ни шороха. Спрятав бесполезные пистолеты обратно в кобуру, бандиты на цыпочках продвинулись из прихожей дальше, к коридору, из которого вели две двери – на кухню и в зал. Двери зала были распахнуты, на полу – грязные следы от подошв, пепел и лужи с плавающими в них странными клочками зелени. Косой молча показал пальцем на пол и, приложив палец к губам, знаками показал, что ступать в эти лужи не стоит – вдруг бензин? Раз хозяин квартиры решил рвануть дом, то от него всего можно ждать.

Осторожно переступая через пятна жидкости на полу, Ленчик и Вася-Капотня первыми выдвинулись из-за угла прихожей. Один из них легким кошачьим прыжком преодолел коридор и оказался в зале, другой медленно, распластавшись по стене, двинул к кухне. Косой ожидал в прихожей. От волнения его била легкая дрожь.

Ленчик из зала помахал рукой, мол, тут все чисто. Косой знаками посоветовал ему поинтересоваться, что находится за дверьми, ведущими из зала в комнаты. Ленчик кивнул и на цыпочках пошел проверять. В это время Вася-Капотня добрался до двери кухни и осторожно выглянул из-за угла. Сквозь мутное стекло кухонной двери он увидел открытую духовку газовой плиты и торчащие из-за стола ноги в джинсах и рваных китайских кроссовках. Ноги неподвижно лежали на кухонном угловом диване и не подавали признаков жизни, но это еще ничего не доказывало. Их владелец запросто мог сидеть, зажав в кулак зажигалку, и пялиться безумным взглядом в кухонную дверь, чтобы чиркнуть колесиком, как только кто-нибудь попытается сунуться на кухню.

Вася-Капотня отодвинулся на пару шагов назад, где по силуэту моющей руки пластмассовой девочки на двери обнаружил ванную. Как он и предполагал, за дверью ванной, над умывальником, висело зеркало в пластмассовой раме. Телохранитель Косого снял зеркало со стены и, стараясь не выдать себя ни звуком, ни шорохом, вернулся на начальную позицию. Заглядывая в отражение в зеркале, он наконец смог увидеть противоположный угол кухни, скрывающийся за выступом стены. Обладатель рваных китайских кроссовок лежал навзничь на угловом диване. Одна рука его безжизненно свешивалась, другая была неловко подоткнута под голову. Глаза мужчины были закрыты.

– Косой, тут никого! – зашептал из зала Ленчик.

Он уже успел заглянуть в спальню и детскую и никого там не обнаружил.

Вася-Капотня открыл дверь кухни, осторожно подкрался к лежащему на диване и кинулся на него, первым делом перехватив на всякий случай его руки, но мужчина не оказал ни малейшего сопротивления. Он был вял и безжизнен, одним словом – мертв.

– Косой, мужик откинулся! – крикнул Вася-Капотня.

Топот бегущих ног в коридоре показал, какое впечатление произвела эта новость на Косого.

– Газ закройте! Окно нараспашку! – скомандовал Косой, врываясь на кухню. – Балкон есть? На балкон его волоките!

– Соседи увидят.

– На хер соседей! Если не воскресим его, нам всем хана! Тащите его на балкон, живо!

Ленчик и Вася-Капотня, подхватив самоубийцу за руки, за ноги, рысцой помчали его через всю квартиру на балкон. Косой шел за ними и по ходу распахивал попадавшиеся под руку окна. Вскоре по всей квартире заметался утренний прохладный сквознячок, шевеля белые гардины на окнах.

– Не дышит, – сообщил Ленчик, приложив ухо к груди самоубийцы. – И сердце вроде остановилось.

Косой топнул ногой в пол, стиснул зубы, сжал кулаки.

– Делайте с ним что-нибудь! Что вылупились? Искусственное дыхание кто-нибудь из вас умеет делать? Массаж сердца. Быстро! Поубиваю всех, уроды!

Опустившись рядом с трупом на колени, все трое в полной растерянности старались оказать первую помощь. Вася-Капотня массировал грудную клетку самоубийцы с левой стороны, Ленчик неумело пробовал делать искусственное дыхание рот в рот. Косой чуть с ума не сошел. Схватив свой сотовик, он набрал 03.

– Несчастный случай, отравление газом. Человек без сознания, уже не дышит. Срочно присылайте реанимационную бригаду. Улица Академика Капицы, дом 19, квартира 109, Мухтолов…

Ленчик и Вася-Капотня смотрели снизу вверх на Косого квадратными глазами.

– Что уставились? Массаж, массаж! Дыши, сволочь, слышишь, дыши! – заорал вдруг Косой, выхватывая вдруг из кобуры под пиджаком пушку и приставляя дуло к виску покойника.

Вася-Капотня увел своего босса с балкона в спальню. Тот смеялся истерическим смехом, вытирая набежавшие на глаза слезы.

– Дыши, урод! Дыши! Не думай, что подохнешь и от меня отделаешься! На том свете достану! – пытаясь вырваться из крепких объятий телохранителя и выскочить на балкон, орал Косой, пиная ногами в бессильной ярости супружескую двуспальную кровать Мухтоловых, покрытую розовым покрывалом в мелких оборках.

Вася-Капотня вывел шефа в зал и усадил на диван перед телевизором. Немного успокоившись, Косой спрятал пушку, машинально достал сигарету и зажигалку. Поворот колесика – и столб голубоватого пламени вырвался из зажигалки и взвился к потолку, успевая прихватить при этом раздувшуюся от сквозняка тюлевую гардину. Гардины вспыхнули моментально, как сухое сено. Матерясь, Косой швырнул на пол зажигалку, раскрошил сигарету.

– Скотина! Дом он решил взорвать, выродок! Убивать таких надо. Как он там? Дышит?

– Нет, – ответил с балкона Ленчик.

– Обыщи еще раз квартиру, может, этот урод письмо какое перед смертью решил оставить, – безвольно глядя на пылающие гардины и шторы, сидя на диване, сказал Косой.

Вася-Капотня прошелся по комнате. Взгляд его сразу упал на стол под телевизором. Взяв конверт, он заглянул внутрь и передал Косому.

– Это, наверное.

Косой взял прощальное письмо самоубийцы и стал читать.

Огонь со штор перекинулся на обои и пополз к книжной полке. В комнате запахло дымом.

– Вася, костерок-то залей, – фальшиво-ласковым голосом попросил Косой, глядя в письмо.

Вася-Капотня кивнул и отлучился в ванную за ведром воды. Когда он вернулся, то увидел, что Косой в каком-то танце кружит по комнате и подбрасывает в огонь книги с полки. На полу, на паркете, уже горел настоящий костер. Первым делом Косой сжег прощальное письмо Мухтолова.

В это время в дверь резко затрезвонили прибывшие на место врачи «скорой помощи». Это отвлекло Косого от его милого занятия.

– Пойду открою, – сказал он, проходя мимо Васи в коридор.

Телохранитель проводил шефа озадаченным взглядом. Он подумал, что от потрясения у Косого малость поехала крыша, но ничего не сказал. Вылив ведро воды на пол, он ковром прибил пламя на стенах и затоптал догоравшие шторы и тюлевые гардины. Как раз вовремя – в зал вошли люди в белых халатах.

– Дальше, дальше проходите, он на балконе, – как у себя дома, распоряжался Косой. – Несчастный случай – забыл на ночь закрыть газ на кухне. Хорошо, что я утром пораньше решил заглянуть. Ради бога, скорее сделайте с ним что-нибудь. У него двое детей! Жена еще ничего не знает! Он будет жить?

– А вы кто? – хмуро спросил реаниматолог, склоняясь над безжизненным телом Мухтолова.

– Я? Я его брат! Доктор, я достану любые лекарства, все, что нужно, вы только скажите! Он будет жить? Как он? А? Мы пока искусственное дыхание ему делали. Ну как? Пульс есть? – путаясь под ногами и всем мешая, повторял Косой.

Реаниматологи подключили к Мухтолову портативный кардиомонитор. Последним, что успел увидеть Косой, уводимый из спальни под руки Ленчиком и телохранителем, была слабо пульсирующая, почти ровная зеленая линия на экране кардиомонитора.

…Желтая реанимационная машина, завывая сиренами, мчалась по проспекту к больнице «Cкорой помощи». За ней, не отставая, летел микроавтобус «мазда». Немногочисленные прохожие, завидя издали этот кортеж, прижимались к кромке тротуаров и думали, что в больницу везут не иначе как важного начальника, раз сзади за ним следует машина с охраной.

Косой прорвался сквозь больничные препоны к самым дверям отделения интенсивной терапии.

– Пустите меня! Я его брат! Я имею право! – кричал он, отбиваясь от больничной охраны.

Если бы понадобилось, он готов был выхватить пистолет и разогнать лишних людей парочкой выстрелов, но, к счастью, этого не потребовалось. Вася-Капотня и Ленчик следовали за шефом по пятам.

Мухтолова увезли в палату интенсивной терапии. Косой дежурил под дверью, коршуном налетая на каждого нового человека в белом халате, появляющегося на пороге палаты.

– Любые лекарства. Только скажите! – шептал он, хватая врачей за руки и заглядывая им в глаза. – Достану из-под земли. Что ему нужно? Брат для меня дороже жизни!

Мухтолов, все еще не пришедший в сознание, лежал на высокой «функциональной» кровати, покрытый простыней, весь облепленный проводами и капельницами. Вид у него был значительный.

– Пустите меня к нему! Дайте мне с ним проститься! – кричал Косой, рассовывая по карманам белых халатов долларовые купюры.

– Подождите, товарищ, не надо так нервничать, – спокойным голосом сказала, подходя к Косому, пожилая женщина – завотделением, с усталым и мягким выражением лица. – Мы делаем все возможное для вашего брата. Если нам что-то понадобится, мы вам скажем. Можете подождать здесь, в коридоре.

– Он будет жить?

– Пока он в очень тяжелом состоянии.

– А если пойдет на поправку? Вы меня позовете к нему? Мне необходимо его увидеть.

Неопределенно покачав головой, заведующая отделением удалилась в ординаторскую. Через некоторое время она снова подошла к Косому.

– Вашему родственнику необходимо переливание крови, а у нас в больнице не хватает донорских запасов. Нужно заказывать из области, но пока «скорая» привезет… Мы потеряем часа четыре.

– Это плохо? – сглотнув, тревожно спросил Косой.

– У него очень сильное отравление. Интоксикация может поразить мозг.

– Он может дебилом стать?

Врач вздохнула:

– Ну, возможны некоторые расстройства памяти…

Косой решительно закатал рукав и выкинул вперед правую руку, на запястье которой еще с армии были вытатуированы римские цифры, обозначающая группу крови и резус-фактор.

– Берите мою кровь! Я могу быть донором. И они тоже! – кивая на Ленчика и Васю-Капотню, решительно объявил он.

…Через короткий промежуток времени молоденькая и сексапильная медсестра-лаборантка, кокетливо поглядывая на красивого мускулистого парня, опытным движением сунула ему в вену толстую иглу и подсоединила к пластиковому мешку систему для переливания. Немного бледный Вася-Капотня, у которого оказалась подходящая группа крови, полулежал перед ней на кушетке и мужественно сжимал-разжимал в руке резиновую грушу, перекачивая собственную кровь на пользу неудачливого самоубийцы.

– Как только ваш брат придет в сознание, мы вас к нему проводим, – пообещала Косому медсестра из реанимационного отделения. – Можете пока в буфет сходить или в скверике перед больницей погулять.

– Нет, нет, я лучше тут подожду! – заверил ее Косой.

– Но это может произойти не скоро, – сочувственно предупредила медсестра, пряча в карман только что полученную от Косого двадцатку.

– Ничего, я буду ждать, сколько понадобится.

…Медсестра провела мокрым марлевым тампоном по пересохшим губам Мухтолова.

Самоубийца открыл глаза и посмотрел на зеленую стену палаты. Как обрывки сна, проплывали в сознании отрывочные воспоминания о том, что его куда-то везли, перекладывали на кровать, переворачивали на бок, подкладывали под него холодное металлическое судно, говорили над ним громкими голосами, хлопали по щекам и вообще мешали спать. Он то проваливался в сон, то снова просыпался. На этот раз его разбудили мухи. Они пролезли сквозь дыры в простыне и щекотно ползали у него по ногам. Он попытался взбрыкнуть ногами, но ничего не получилось. Тогда он разлепил губы и слабым голосом окликнул медсестру:

– Поправьте…

– Что поправить? – резким и слишком громким голосом переспросила непонятливая дура в белом халате.

Мухтолов снова взбрыкнул ногами.

– Лежите, лежите, не дергайтесь, а то иголка выскочит, – напустилась на него медсестра, поправила капельницу и вышла из палаты.

Мухтолов закрыл глаза, а когда снова открыл, то увидел низко склоненное над собой доброе лицо незнакомого человека. Человек улыбался.

– Привет! – произнес он. – Ну как ты? Держишься? Держись, братан. А я вот тебе минералки купил.

Он повертел перед носом Мухтолова пластиковой бутылкой.

Мухтолов напрягся, чтобы вспомнить, кем бы мог приходиться ему этот неизвестный добряк, но так и не вспомнил.

– Я поставлю воду в тумбочку, – сказала медсестра, забирая у незнакомца бутылку.

Как только медсестра отошла в дальний угол палаты, Косой еще ниже склонился над ожившим самоубийцей и ласково прошептал ему в самое ухо:

– Куда уран подевал, придурок?

И Мухтолов понял, что это уже не сон.

17

Всю неделю после похорон злосчастного цилиндра Петю преследовало злобно-тоскливое настроение. После трехдневного запоя в профилактических целях он вдрызг переругался с родителями, которые обвиняли его в праздности и отлынивании от исполнения домашних обязанностей. Он пустился во все тяжкие, знакомился с девушками и поздно возвращался с дискотек. Слова цыганки, брошенные всуе, поселили в нем страх и желание обратиться к специалисту-андрологу. И на работе все валилось у него из рук. Однажды он едва не ввел помещенному на вытрезвление пациенту внутримышечно лекарство, предназначенное строго для внутривенного введения.

Как-то поздно вечером, возвращаясь домой с очередных погулянок, Петя вошел в пропахший мочой подъезд собственного дома. Лампочка на площадке перед лифтами, как всегда, была вывинчена неизвестными вредителями, и в подъезде было темно, как в угольной шахте после взрыва метана. Только откуда-то сверху, с третьего этажа, лился тусклый желтый далекий свет.

Поднимаясь по ступенькам, Петя не увидел, а скорее физически ощутил чье-то присутствие. Кто-то наверху стоял и не двигался. Петю кольнуло дурное предчувствие, но тут же легкомысленная мысль: «А! Наверное, влюбленная парочка обжимается» – разогнала все сомнения. Он стал подниматься по лестнице, поравнялся с темными фигурами и хотел было повернуть на следующий лестничный пролет, да не успел. Чьи-то руки схватили его, зажали рот, вдавили в стену. У самого своего лица Петя увидел блестящий ствол пистолета и услышал негромкое клацанье предохранителя.

– Тихо, если жить хочешь, – прошептал на ухо тот, что держал его сзади, сдавливая согнутой рукой за горло.

Другой стоял впереди и тыкал Пете в нос пистолетом.

– Где контейнер с ураном?

– Закопал в лесу, – моментально сознался Петя.

– Не заливай, мурло. Паяльник в жопу как вставляют, знаешь? Говори, куда сплавил контейнер.

Петю затрясла мелкая дрожь.

– Клянусь, правда, в лес завез, – лихорадочно зашептал он. – Ребята, не убивайте, клянусь, я все отдам. Я не знал… Думал, так, цилиндр… Термос, думали. Может, понадобится, а он… а он ради… радиоактивный, оказывается. Я испугался, решил выкинуть. Клянусь!

– Ты что, за лохов нас держишь?

– Нет, я правда закопал. Я найду, я все отдам.

Кажется, его сбивчивые, но искренние показания вызвали у бандитов замешательство.

– Так ты понял? Чтобы завтра все привез. Встретимся завтра, в семь вечера на Павелецком в переходе к поездам. Если не придешь, ты покойник. Всю семью убьем. И не вздумай в милицию идти, слышишь, урод?

Съездив для профилактики Пете по физиономии рукоятью пистолета, двое бандитов выбежали из подъезда.

Всю ночь Петя не мог уснуть. Только под утро забылся тревожным сном, но долго поспать не удалось. Рано, еще раньше, чем проснулись родители, Петя оделся и выскользнул из квартиры.

Он добрался электричкой до нужной станции, вышел и пошагал по дороге к лесу. Он думал, что выкопает цилиндр, отдаст его неизвестным бандитам и на том его участие в этом деле благополучно окончится. Он и не знал, какую шутку готовится сыграть с ним судьба…

18

Сознаюсь, что безо всякого душевного трепета я открывал романтический дневник Лены Бирюковой, посвященный исключительно ее амурным похождениям на вершине власти и созданный, кажется, только ради того, чтобы рано или поздно попасть в историю. Об этом говорило все: и аккуратный почерк, которым велись записи, и практическое отсутствие помарок в тексте (значит, писалось не сгоряча, а «с чувством, толком, расстановкой…»). Если бы все это напечатать, даже и без фамилий основных действующих лиц, то фурор несомненный книжке был бы обеспечен. А если на обложку поместить еще и фотографию главной героини, желательно обнаженной! Эммануэль не Эммануэль, а все же…

Но я не собирался вдаваться в художественные тонкости дневника, а искал возможные улики или намеки на таковые, поэтому вечером завалился на диван с тарелкой бутербродов и банкой холодного пива и, вытирая жирные пальцы о старые джинсы, открыл первую страницу.

Круглым красивым почерком Лены на первой странице было написано: «Сегодня я познакомилась с удивительным человеком…»

Я взглянул на дату, венчающую эту судьбоносную запись. Дело происходило пять лет назад, в июне.

О предыстории знакомства с министром экономики Савеловым я уже был заранее наслышан от самой Лены. Учась на первом курсе, она влюбилась в парнишку, который учился двумя курсами постарше. «Ослепительный блондин с глазами пьяными, как у цыгана. Великолепный сукин сын, абсолютный циник», – Ленино собственное художественное описание.

«Я от него сходила с ума. Если бы он не оказался таким подонком, то это, наверное, единственный человек в мире, за которым я могла бы босиком пойти в Сибирь. Меня всю трясло от одного его прикосновения. Это электрическое притяжение иначе не объяснить. Он проходил мимо по коридору универа, а меня словно мягкой горячей волной окатывало с головы до ног. Причем я не могу объяснить, почему от него все бабы с ума сходили, он не такой уж и красавец, ростом ниже меня и фигурой не Аполлон. Он был просто мужчиной, мужчиной на все сто, со всеми мужскими недостатками и прелестями. А уж комплексов у него было, как на паршивой собаке блох! Сам развратник, каких свет не видел, но женщина обязательно должна быть Девой Марией, чтобы на ней ни пятнышка не было. А что с этой Марией в постели делать, он понятия не имел, бесился, психовал, напивался как свинья… Только напившись до поросячьего визга, мог расслабиться и позволить себе что-то такое, но тут уж он меры не знал, его как прорывало, он зверел, когда на женщину набрасывался. Казалось, он искусать может. Ну и что? Натрахается до звона в ушах, тут же упадет мордой к стене и отрубится, хоть из пушек пали. А наутро, самое поганое, вытаращит на тебя свои наивные глазки, похлопает ресницами: «Как, что-то я тебе обещал? Я ничего не помню…» Урод моральный! Как я его любила, так потом и ненавидела».

Итак, парнишка женской лаской избалован был сверх меры, но Лена прицепилась к нему, как репейник, что любому могло польстить. Таскалась всюду за ним и его компанией, тратила последние папины-мамины деньги, сэкономленные дочке на учебу, но все же за сытыми детками московских светил ей было бы не угнаться, если бы недостаток материальных средств Лена Бирюкова не компенсировала с лихвой своей веселостью и отвязным поведением, таким, что у остальных дух захватывало. Купаться голой в фонтане ночью? Устроить пляски со стриптизом на столе в ресторане? Подойти и без всяких комплексов познакомиться с залетной заокеанской поп-звездой, ужинающей в ночном клубе в окружении свиты и телохранителей? Пожалуйста, проще простого. При этом она не была наглой и жесткой, и любая безрассудная выходка сходила ей с рук.

«Со мной ему было интересно», – объясняла мне потом Лена, почему Олежек Савелов, сын министра, уступил ей краешек своей широкой любвеобильной постели.

Но интерес интересом, а скудость материальных средств сильно ограничивала Ленины возможности. Она не могла, как остальные приятели из их компании, отправиться на Рождество в Париж, а на летние каникулы на Майорку.

– Ах, как было весело! Жаль, что тебя с нами не было, – щебетали, вернувшись из очередного вояжа, ее мажористые приятельницы. – Ты бы обязательно придумала что-нибудь незабываемое.

Лене оставалось лишь зубами скрипеть.

И вот – счастливый случай. «Сегодня я познакомилась с удивительным человеком…»

Этим человеком оказался не кто иной, как Савелов-старший, папа ее парнишки.

«…Это произошло на даче. Я сидела на качелях и плакала, потому что Олег собирался на будущей неделе уезжать в Англию на курсы и не хотел брать меня с собой, хотя я знала – это ему ничего не стоит. Ко мне подошел незнакомый мужчина, которого я никогда прежде не видела, но его лицо показалось мне знакомым. Возможно, потому, что оно напоминало мне Олега, только лет на двадцать старше.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – очень вежливо спросил он.

Но я только покачала головой.

– Я плачу, потому что меня не любит человек, которого я очень люблю. Так что вы ничем не можете помочь.

Мужчина ничего не ответил и ушел в дом. Я думала, он обиделся, что я так резко ему ответила, но через некоторое время он снова вышел и подошел ко мне. У него в руках было ведерко со льдом, из которого торчало горлышко бутылки шампанского, и два бокала…»

Несмотря на достаточно нудное, во всех подробностях, описание первой встречи, знакомства и состоявшейся тогда беседы, я очень живо представил себе эту сцену: юная длинноногая блондинка в купальнике телесного цвета на тонких ниточках-бретельках, похожая на печальную русалку, вяло покачивается на качелях, привязанных к нижней ветке толстой березы. И пятидесятилетний, умудренный и обаятельный мужчина сидит рядом на удобной скамье и рассуждает о превратностях любви и бессмысленности страданий.

Могу представить, что Лена была искренне поражена и очарована Савеловым-старшим. С ней никто раньше не беседовал так откровенно и в то же время так «культурно» о самых сокровенных человеческих желаниях и переживаниях. Не сомневаюсь, что Лена смотрела на министра снизу вверх, чувствуя себя маленькой девочкой на коленях отца, рассказывающего ей прекрасную сказку.

«…Ни один мужчина в мире не стоит твоих слез, – сказал он. – Наши женщины не умеют быть повелительницами. Не умеют быть королевами. Они привыкли подчиняться, по сути своей они рабыни. Им кажется, что мужчинам нравится повелевать. Да, нам это нравится, но, как любое блюдо, которое ешь слишком часто, это тоже приедается. Тот, кто привык повелевать, втайне мечтает, чтобы его покорили и заставили подчиняться. Как великий полководец, легко завоевавший полмира, мечтает столкнуться с по-настоящему мощным противником, так и мужчина, избалованный женским вниманием, мечтает, чтобы его заставили страдать, унижаться, просить, исполнять желания…»

Я пролистал несколько страниц.

Лена описывала беседу с Савеловым так же подробно и занудно, как Платон записывал по памяти философские диалоги Сократа. Для нее фигура нашего министра экономики казалась сошедшей с Олимпа. Девочка явно мечтала попасть в историю, но, надо отдать ей должное, она умела слушать и делать выводы. Она очень скоро оценила всю прелесть сложившейся ситуации. Думаю, ей в тот же день захотелось стать королевой. Хотя бы для начала ради того, чтобы отомстить вероломному юному возлюбленному, укатившему в Англию с ее подругой, тоже чьей-то дочерью.

Роман с Савеловым-старшим развивался стремительно.

Хотите узнать, как выглядит наш министр «без портфеля»? Эксклюзивная цитата, только в этом сезоне!

«Я впервые увидела его обнаженным, и поначалу мне стало неловко. Мне нравятся мужчины с красивым телом, а Сергей Сергеевич уже в возрасте, и хотя он активно занимается спортом, хорошо играет в теннис и много плавает, у него смешной пивной живот, да еще мохнатый, как у медведя. И еще мне не нравится, когда мужчины носят на шее толстые золотые цепи, это пошло.

Мы сидели в парилке. Потом плескались в бассейне, выйдя из воды, сели на деревянные лавочки в предбаннике. Он попросил меня снять купальник и сесть ему на колени. Он стал меня целовать и везде трогать, и в отличие от своего сынульки он делал это очень умело, так, что мне было приятно, а не противно. Я никогда еще не занималась сексом после расслабления в парилке, думала, у меня сердце выскочит от полноты ощущений, а Сергей Сергеевич был как огурчик. Я его зауважала – не всякий двадцатилетний выдержит такой темп. Потом он пил холодное пиво, но мне не разрешил, сказал, что после бани я могу схватить ангину. Эта забота с его стороны тоже приятна. Уверена, что Олег никогда бы не подумал в такой момент обо мне».

…Лена была очарована папой своего приятеля. Сравнение с обожаемым, но далеким во всех смыслах Олегом играло на пользу Савелову-папе. Разница в возрасте придавала отношениям пикантность – приятно почувствовать себя покорительницей старого льва, приятно видеть, как мужчина вдвое старше тебя готов исполнять любые твои капризы…

Я думаю, Савелов-старший умело играл на ее честолюбии. Сомневаюсь, чтобы министр так уж рвался исполнять капризы семнадцатилетней девчонки, зато он умело создавал видимость (не зря же работал министром!).

«Вскружил голову» – так говорили в пушкинские времена. У Лены и в самом деле голова закружилась. Должно быть, ей здорово пришлось натерпеться унижений в компании богатеньких юнцов, ставивших ей на вид каждый бокал коктейля в ресторане, за который она платила не сама. С Савеловым-старшим Лена почувствовала себя шикарной дамой, настоящей женщиной, которой и в голову не придет в ресторане платить самой по счету. У нее наконец-то появились наряды и даже недорогие драгоценности: золотые серьги, золотой кулон.

«Сегодня я была с С. С. Он расспрашивал меня о моих бывших любовниках и смеялся. Затем он спросил, занималась ли я когда-нибудь групповым сексом и как вообще к нему отношусь? Я ответила, что никогда не занималась и поэтому не знаю, как отношусь. Тогда он дал мне почитать книгу Маркиза де Сада. Поначалу мне было немного противно, особенно там, где описывалось, как брат трахается с родной сестрой. Я представила себе, что могла бы трахаться с братом, и меня затошнило. Но потом, когда они все стали заниматься сексом, и партнеров все прибавлялось, и они меняли позиции, чтобы на всех хватало, – меня стало увлекать и даже слегка пробрало. Сергей Сергеевич спросил меня потом, хотела бы я попробовать это на себе? Я подумала и ответила, что если бы остальные участники были незнакомыми, но при этом чтобы я могла им доверять, в смысле, что они не заразные и я от них не наберусь никакого СПИДа, то почему бы и нет? Сергей Сергеевич засмеялся и спросил: «А ты кого предпочитаешь, мужчин или женщин?» Я ответила, что мужчин, но, если другие женщины будут, я не против, только бы они не были сухими и мужиковатыми, как все лесбиянки, и чтобы ко мне не лезли, а сами пускай занимаются друг с другом чем хотят. Сергей Сергеевич рассмеялся, словно я сказала что-то очень смешное, и кивнул.

Через несколько дней он пригласил меня прогуляться за город, на дачу одного его знакомого. Я уже чувствовала, что там должно что-то произойти, и приятно волновалась. Он сам выбрал, во что я должна быть одета. Мы приехали. «Дача знакомого» оказалась шикарным загородным домом из красного кирпича, с готическими островерхими башенками и флюгерами над входом, окна в форме бойниц представляли собой разноцветные витражи, и входная дверь окована железными цветами. Очень красиво и совсем не пошло, как у всех этих «новых русских». В зале стены отделаны темным деревом, а пол выложен черными и белыми плитами и застелен шкурами. Когда мы приехали, в доме уже были гости, но я никого не знала. Все пили и жалели, что сейчас лето и нельзя растопить громадный камин. Я так и не поняла, кто хозяин дома, потому что все кругом вели себя так, словно они тут были хозяевами: сами ходили, куда хотели, целовались, обжимались, ели, пили, наливали, что хотели…

Когда все достаточно напились, началось веселье. Все попадали на эти шкуры на полу, сбросили лишнюю одежду, и тут такое началось, что я даже и не знала, куда мне вклиниться. Сергей Сергеевич спросил, весело ли мне? Я сказала, что нормально. Они стали придумывать всякие позы, как у Маркиза де Сада, чтобы все трахали всех, и старались при этом одновременно кончить. Всего в этой куче-мале участвовало шесть человек, включая меня и С. С. Остальные сидели как зрители или устраивали междусобойчики. Я заметила, что женщины вели себя более отвязно, а мужики сдерживались. Не знаю, получалось ли у всех кончить одновременно, но у меня ничего не получалось, я только устала. Мне понравилось только смотреть. Сергей Сергеевич потом спросил, не ревновала ли я к другим женщинам? Чтобы сделать ему приятное, я сказала, что немного. После той вечеринки он подарил мне сережки с изумрудами в оправе в виде сердца…»

Черт с ним! Хоть и занятно, но опустим завесу над дальнейшими гнусными подробностями.

Роман с министром продолжался все лето. К началу учебных занятий в университете, когда из Англии возвратился бывший возлюбленный, Лена стала неузнаваемой. Она тщательно готовилась к их первой встрече после летней разлуки. Могу себе представить, как она мечтала отыграться по полной программе. Дневник отражает все ее надежды и переживания. Разумеется, она представляла себе онегинский сценарий развития событий. Он пишет любовные письма и падает перед ней на колени с отчаянными воплями: «Ужель та самая Татьяна?» – а она холодна и непреклонна. Но все оказалось совсем не так, как Лена себе нарисовала в воображении. Олег весьма цинично отреагировал на «перерожденную» провинциалку, Лена почувствовала себя оскорбленной в лучших чувствах, между ними произошла бурная перепалка.

Я пролистал еще пару страниц.

Наступила осень. Савелов-старший снял для Лены двухкомнатную квартиру в доме с тихим тенистым двором, возле станции метро «Киевская». Их роман держался в секрете.

Лена во всех подробностях вела учет праздникам и тихим холостяцким вечеринкам, устраиваемым министром на квартире любовницы для себя и для ближайших друзей. Список этих самых друзей поражал воображение. Лена коллекционировала знаменитостей, как энтомолог-любитель коллекционирует бабочек и жуков. Артисты, госчиновники, генералы, частные охранники, силовики, бывшие шпионы – сколько всяких интересных личностей с громкими и, наоборот, совершенно неизвестными широкому кругу фамилиями перебывало за год в квартире на «Киевской»!

Лена постепенно входила во вкус. Она начинала воспринимать себя не просто как провинциальная девчонка, вытащившая счастливый билет. Она находила в своем новом положении некую философскую подоплеку. Она поразительно быстро училась искусству приносить наслаждение:

«Я – гетера. Я умею приносить не только физическое наслаждение. Со мной мужчина забывает обо всем, что творится за стенами квартиры. Я могу сделать так, чтобы он всем своим существом, до последней клеточки мозга наслаждался мной. В принципе им даже не обязательно спать со сной. Они и так могут наслаждаться моим обществом. Объектов для банального траха полно. А я чувствую, что даже мой взгляд заставляет мужчину трепетать и испытывать какое-то новое ощущение. Что это, сказать не могу, но это есть».

А может быть, ей и не надо было учиться? Тем более не у кого было… Может, права Алла, и это врожденное?..

…На следующее лето министр увез Лену с собой в Сочи, затем на дачу в Завидово… В университете она почти не появлялась. Летнюю сессию перенесла на осень, сославшись на болезнь матери. Осенью, боясь, как бы ее не отчислили, она впервые пожаловалась на свои трудности Савелову. Проблема была решена в считанные минуты, одним звонком проректору по учебной части. Больше ее не беспокоили такие мелочи, как хвосты и задолженности по семинарам. Оценку «хорошо» она получала автоматом.

…Я невольно вздохнул, вспомнив, как сам ночи не спал накануне сессий, с каким остервенением вгрызался в гранит наук, и все ради чего?.. Чтобы теперь рисковать своей шкурой за десять адвокатских сребреников да протирать штаны в пыльном зале юрконсультации или суда? Да, не судил мне Бог родиться длинноногой блондинкой с пышной грудью, тонкой талией и «без комплексов», как пишут в объявлениях для знакомств, и должен я теперь всю жизнь в поте лица зарабатывать хлеб свой насущный. Эх, эх…

19

Сидя в кабинете оперативников на третьем этаже желтого здания на Петровке, 38, Петя Трофимов рассказывал и рассказывал, и, по мере того как вырисовывались все новые подробности появления в медвытрезвителе неизвестного гражданина с радиоактивным цилиндром, в тесный кабинет следователя набивалось все больше народу…

Поначалу, не желая выступить в малопочетной роли предателя коллективных интересов, Петя старался как можно в более выгодном свете представить поведение дежурного капитана, сержанта Семушкина и самого себя в то ночное дежурство, но оперативник задавал такие прямые и недвусмысленные вопросы, что несчастному молодому врачу ничего не оставалось, как выложить голую правду. Клиент в одних трусах и носках сбежал из туалета вытрезвителя через окно, протокол о его задержании дежурный капитан уничтожил, а вещички приказал выбросить в мусорный бак… Мысленно ежась при мысли, какие печальные последствия может иметь это из ряда вон выходящее происшествие для капитана и Семушкина, Петя Трофимов о своей роли в этом деле рассказывал без прикрас, с мазохистской искренностью и жаждой понести наказание.

Он рассказал, как развинтил цилиндр, как увидел внутри непонятную запаянную с двух концов колбу из толстого стекла, как, испугавшись, отвез цилиндр в лес и закопал в безлюдном месте.

Затем он рассказал, что спустя несколько дней после «утилизации» цилиндра, вечером, в подъезде дома его подкараулили двое неизвестных и, угрожая, стали требовать вернуть цилиндр. Как Петя пообещал им привезти цилиндр, как все утро прошарил по лесу в бесплодных и отчаянных поисках, а поняв, что до встречи, указанной бандитами, он не успевает, решил обратиться в органы…

Его складный рассказ прервался внезапным и громким шлепком ладони по столу.

Оперуполномоченный выслушал Петю, подумал, взял трубку внутреннего телефона и набрал три цифры.

– Вячеслав Иванович! Здесь дельце очень интересное…

Через пять минут Петю препроводили в гораздо более просторный кабинет начальника МУРа, где ему пришлось повторить свой рассказ заново.

Грязнов внимательно слушал кающегося, опустив глаза в стол и механически вычерчивая остро заточенным карандашом карикатурных чертиков на листе перекидного календаря. Со стороны могло показаться, что мысли Вячеслава Ивановича бродят где-то совсем далеко. Пете казалось, что его попросту не слышат. Тогда он начинал сбиваться, спотыкаться и умолкал на полуслове, совершенно теряясь.

«Кажется, я дурака свалял, что к ним приперся! Да им всем наплевать на то, что я рассказываю!» – думал Петя.

– Как они тебя нашли? – не поднимая глаз от карикатурных чертиков, спросил Грязнов.

Петя понял, что тот не пропустил ни слова из его рассказа.

На столе зазвонил телефон. Грязнов поднял трубку, выслушал говорившего, коротко ответил: «Да… Нет… Сейчас я занят… Минут через двадцать…»

– Так как эти бандиты на вас вышли? – повторил он, впервые поднимая голову и внимательно глядя на Петю.

Оперуполномоченный, сидевший за отдельным столом и записывающий в протокол показания допрашиваемого и к которому Трофимов вынужденно сидел спиной, не сводил взгляда с Петиного затылка.

– Они в вытрезвитель приходили, – смущаясь, признался Петя.

– И что?

– Спрашивали, кто дежурил такого-то числа? Мол, их родственник у нас находился, сумку с ценными вещами потерял, они ищут.

– Дальше…

– Ну, дежурный проверил по графику и сказал, что наш наряд дежурил.

– И фамилии, и адреса дал? – насмешливо переглядываясь с оперуполномоченным, спросил Грязнов.

Петя обиженно пожал плечами:

– Почему? Нет, он не дал. Они спросили, когда мы снова дежурим, и ушли. Пришли в следующее дежурство. В наряде были капитан и сержант Семушкин, а у меня в тот день как раз отгул был, вместо меня фельдшер принимал. Ну капитан им и сказал, что я все вещи должен был в мусорный бак выбросить.

– Значит, он им твой адрес дал?

Петя пожал плечами. До сих пор эта мысль не приходила ему в голову.

Начальник МУРа набрал две цифры на стоящем у него на столе телефонном аппарате.

– Игорь Сергеевич? Это Грязнов. Зайдите в мой кабинет. Тут интересное дело… Угу… Да-да, похоже на то… Жду. Во сколько они назначили тебе встречу? – положив трубку на рычаг, спросил оперуполномоченный.

– В семь часов вечера на Павелецком вокзале, в переходе, ведущем на платформы. У выхода на Павелецкую площадь.

Петя и Грязнов вместе посмотрели на часы, висевшие на стене кабинета. Они показывали без пятнадцати минут семь часов вечера.

– Как они должны быть одеты? Вы о чем-то еще договаривались?

– Нет, – поспешно потряс головой Петя. – Я должен был стоять, они сказали, что сами подойдут.

Дверь кабинета у него за спиной скрипнула. Петя оглянулся на вошедшего высокого пожилого человека в штатском костюме, в очках с темными стеклами, как у генерала Пиночета, и на всякий случай кивнул ему:

– Здрасьте…

Игорь Сергеевич внимательно смерил взглядом посетителя, подошел к столу Грязнова и, наклонившись, долго переговаривался с хозяином кабинета тихим голосом. Петя старался уловить хотя бы слово из этого разговора, а пока исподтишка с любопытством осматривался по сторонам. До сих пор кабинеты знаменитой Петровки, 38, он видел только в кино.

– Послать опергруппу… Видеокамеры… Оператора… Выход к поездам на Павелецком… Ровно в семь… – долетали до Трофимова отдельные обрывки важного разговора.

В кабинете Грязнова поднялась суета. Кто-то входил, кто-то выходил из него, звонили телефоны, Грязнов требовал срочно оснастить оперативников видеокамерой и ругался с кем-то, по какой-то причине не желавшим желанную видеокамеру дать. Затем в кабинет вошли трое сотрудников помоложе, двое мужчин и женщина лет тридцати, крикливо накрашенная и похожая на дешевую вокзальную шлюху. У мужчины с художественной небритостью на лице под мышкой болтался черный кофр, по всей видимости, с видеокамерой.

– Что, вы еще не уехали? – накинулся на своих сотрудников Грязнов.

– Батарейки садятся! – рычал мужчина в ответ. – Что я такими батарейками сниму? Особенно в переходе. Там темно, вообще на пленке ни фига не получится!..

Грязнов застонал, вытащил из кармана кошелек, протянул художественно небритому оператору деньги.

– Пулей в магазин и на Павелецкий!

– Если успеем, – мрачно ответила женщина, похожая на вокзальную проститутку.

В это время по другому телефону Игорь Сергеевич звонил куда-то по инстанциям, добивался, чтобы выделили отряд ОМОНа для прочесывания местности в районе станции Токарево, и там тоже кто-то ругался и не желал выделить нужное количество человек…

– На что мне десять человек? Что я заткну десятью штыками? – кипятился Игорь Сергеевич. – Вы мне не рассказывайте, во сколько сейчас темнеет, я вам сам скажу, что темнеет сейчас…

Он перегнулся через стол и заглянул в перекидной календарь Грязнова.

– …В двадцать один пятьдесят три… Да, еще два часа. Успеют!.. Конечно, не успеют, если вы мне десять человек даете. А я говорю – пятьдесят!

В царящей суете Пете показалось, что о его присутствии в кабинете просто забыли. Он был на ногах с семи утра, успел перекусить вокзальными пирожками по дороге в электричке, а потом ему просто кусок в горло не пошел, когда он понял, что потерял цилиндр. Сейчас же за чашку горячего кофе он готов был отдать полцарства.

Поискав глазами, где в этом кабинете может находиться электрочайник, Петя встал и направился к тумбочке.

– Ты куда это? – остановил его Грязнов. – Ну и шустрый!

– Я с утра ничего не ел, – объяснил Петя, облизывая пересохшие губы. – Может, у вас можно хотя бы чаю попить?

Грязнов махнул в его сторону рукой:

– Ладно, поищи в тумбочке, если там что-нибудь завалялось.

– А домой мне пока нельзя? – робко поинтересовался Петя, немного осмелев.

Его вопрос вызвал у присутствующих взрыв иронии.

– Домой! Ты домой не скоро теперь попадешь…

– Если вообще попадешь…

– Вот именно! Забудь и сиди тихо. Сейчас с нами поедешь!

Грязнов набрал номер и заорал:

– Прокуратура, привет! Константин Дмитрич, выдели мне следователя!.. Очень надо… Только скоренько. Тут операция совершенно исключительная!.. Кого? Савицкого? – Грязнов недовольно поморщился, видимо, кандидатура следователя Савицкого его не слишком устраивала. – А никого больше нет свободного?.. Ну ладно, давай Савицкого. Ага, лады!

Следователя Савицкого Владимира Николаевича Грязнов знал давно. В принципе неплохой професcионал, тот тем не менее не слишком нравился Грязнову. «Нет в нем полета мысли, – говорил Вячеслав Иванович, – нет следовательской творческой жилки. Он дело расследует, как сапоги тачает».

Чайник закипел. Петя только успел заварить в фарфоровой кружке с надписью «BOSS» пакетик жасминового чая и откусить кусочек овсяного печенья. И тут в кабинет начальника МУРа вошел высоченный командир ОМОНа в защитном шлеме, бронежилете, с автоматом.

– Здрассть! По вашему приказанию прибыл! Ребята в машине, – сказал он.

Грязнов и Игорь Сергеевич сорвались с мест. Грязнов, проходя мимо Пети, похлопал его по плечу.

– Пошли, пошли, герой, быстро…

Обжигаясь горячим чаем, Петя торопливо сделал несколько больших глотков, а остатки овсяного печенья рассовал по карманам.

– Мы куда? – с набитым ртом спросил он. – Мне бы маме позвонить! Родители волнуются… И на работу…

– Некогда, вечером перезвонишь! – таща за собой Петю в коридор, ответил Грязнов. – Детский сад какой-то…

Бегом они стали спускаться по внутренней лестнице, следуя за командиром омоновцев. Идущий впереди Грязнов столкнулся на лестнице с поднимавшимся им навстречу невысоким мужчиной средних лет.

– Успел? – бодро воскликнул он.

– Успел, успел. Привет, Володя! Знаком с Игорем Сергеевичем?

– Добрый вечер! – Мужчина обернулся на ходу и протянул Игорю Сергеевичу руку. – Савицкий, Владимир Николаевич.

– Добрый вечер, – приветствовал тот Савицкого.

Они вышли через обшарпанную узкую дверь во внутренний двор, где стоял военный зеленый грузовик, в кузове которого под брезентовым тентом сидели солдаты ОМОНа. Выглядывая из-за низкого бортика, нервно повизгивала немецкая овчарка.

Командир ОМОНа направился к кабине грузовика, а вся остальная компания вместе с Петей Трофимовым быстрым шагом, почти рысцой, побежали к белому «форду» с мигалкой.

– Где это, Вячеслав Иванович? – спросил Савицкий у Грязнова, который торопливо вводил его в курс дела.

– Лес возле станции Токарево, – пояснил Грязнов. – Лучше всего найти сегодня, до темноты, иначе потеряем еще полсуток.

– Это он, что ли? – показывая глазами в сторону скромно молчащего Пети, спросил Савицкий.

– Он, он…

– Запрос в билетные кассы на этого Мухтолова?..

– Уже пошел.

Савицкий удовлетворенно кивнул.

– Из спецов с нами кто-нибудь едет?

– В отряде имеется свой дозиметрист, – ответил Игорь Сергеевич.

Автомобильная трасса подходила к станции Токарево с другой стороны железной дороги, поэтому Петя сразу не узнал местность и лес, на окраине которого остановились обе машины. Омоновцы выпрыгнули из грузовика.

– Ну что ж, веди нас, Сусанин-герой, – обратился к Пете Грязнов.

– Я с этой стороны местность совсем не узнаю. Я только от станции помню, как шел.

– По карте определиться можешь? – с невыразимым презрением в голосе спросил командир ОМОНа.

Петя пожал плечами:

– Может, смогу…

Он судорожно вспоминал уроки географии в школе: контурные карты, топографию и ориентирование на местности. Из всего этого он помнил только одно, чудом засевшее в глубинах мозга, малопонятное слово – «азимут».

Командир омоновцев разложил на багажнике автомобиля крупномасштабную карту местности.

– Показывай, как ты шел от станции.

– А где здесь станция? – осторожно поинтересовался Петя.

Кипя молчаливым презрением, командир ткнул пальцем в черный прямоугольник, пересеченный прерывистой черной линией.

Рядом с черным прямоугольником станции на карту были нанесены непонятные топографические знаки. Петя помнил, что косые штрихи обозначают болото, а загнутая крючком палка с отходящими от нее стрелками обозначает хвойный лес. Он водил наобум по карте, но ничего не мог понять.

– Бесполезно, – сердитым голосом сказал командир. – Он не покажет. Что, возвращаемся к станции?

Грязнов согласился, что лучше вернуться к станции. Снова погрузились в машины.

От станции не шли пешком, а медленно ехали по проселочной дороге. Петя показывал дорогу шоферу легковушки. Грузовик с омоновцами пылил сзади.

– Вот тут я в лес свернул, – уверенно показал Петя на дорожную развилку.

Широкая тропа сворачивала с проселочной дороги и углублялась в лес.

Снова вышли из машин.

– Ну давай, веди, – кивнул Грязнов.

– А может это… Собака след попробует взять?

– Так ты ведь уже сегодня успел на этом месте наследить?

– Ага, – подтвердил Петя.

– Ну, значит, все, собака ничем не поможет. Веди, показывай дорогу.

Отряд, следуя за Петей, ступил на лесную тропу.

Чем дальше они шли в лес, тем менее уверенными и более запутанными были указания Пети. Они топтались на одном месте, кружили, заходили «не туда» и возвращались в исходную точку.

– Партизан хренов, – шипел в усы командир омоновцев. – Ты хоть примерно помнишь, возле какого дерева ты цилиндр похоронил?

– Дерево помню, – уверенно отвечал Петя. – Сосна вывороченная с корнем. Под ней – яма. В яме и похоронил, то есть закопал.

– Направление помнишь? Север, юг?

– Не знаю, – пожал плечами бедолага. – От тропинки налево свернул, шел сначала прямо, потом вроде бы направо повернул.

– Солнце в какой стороне было?

– А в тот день дождик накрапывал. Я еще подумал, что не надо вглубь далеко уходить, а то не выберусь.

Выстроившись жидкой цепью, омоновцы медленно двинулись от тропинки в чащу. Вскоре их камуфляжные костюмы исчезли среди зелени. Грязнов, Игорь Сергеевич и следователь Савицкий остались с шофером возле легковушки.

– А мне теперь что делать? – решился прояснить свою судьбу Трофимов.

– Ничего, жди.

– Я в смысле, домой мне как теперь возвращаться? На встречу я не пришел… Меня ведь убьют, если поймают. Что мне сейчас делать?

Повисла неловкая пауза. Пете даже показалось, что его вопрос поставил начальство в тупик.

– Может, мне пока дома не ночевать?

– Ну, в идеале лучше не ночевать, – с облегчением, как показалось Пете, согласился Игорь Сергеевич.

– А сколько не ночевать? Пока вы их не поймаете?

– Ну, в идеале пока не поймаем.

– А когда вы их сможете задержать?

Этот вопрос, как показалось Пете, окончательно добил начальников. Они угрюмо повесили носы и дружно задымили сигаретами. У Пети от их молчания волосы на голове зашевелились.

– Значит, так. Человека мы к тебе сможем приставить, но только на пару дней, – сказал следователь Савицкий. – Ночевать будешь дома. Один живешь?

– С родителями и с младшим братом.

– Им на некоторое время лучше переселиться в другое место. Есть куда?

– Разве что на дачу, – неуверенно ответил Петя. – Только они работают.

– Придется взять отпуск за свой счет.

Петя недоверчиво хмыкнул:

– Вряд ли им разрешат…

– Почему?

– Они вместе на частном колбасном заводе работают. У них отпуск две недели в году. Хозяин даже к врачу нехотя отпускает. Или увольняйся, или не болей.

Савицкий посмотрел на Грязнова.

– Я могу поговорить с хозяином, – предложил Грязнов.

Петя пожал плечами:

– Да, только это вряд ли поможет. Он их сейчас отпустит, а через две недели уволит по сокращению.

Снова повисла неловкая пауза. Затем Савицкий продолжил инструктаж:

– Значит, человека к тебе мы приставим. Он будет находиться все время в квартире. Ваш телефон поставят на прослушивание. Жди звонка от этих людей. Скажешь им, что опоздал на встречу, потому что долго не мог найти цилиндр. Извинишься и договоришься о новой. Понял?

Петя кивнул.

– А если они не позвонят, а снова придут?

– Я же тебе сказал: в квартире постоянно будет наш человек.

– Да, но их же двое!

Савицкий невольно усмехнулся.

Игорь Сергеевич пробормотал что-то язвительное насчет новой молодежи и что раньше никто не привередничал, оказавшись в подобной ситуации.

– Да раньше и ситуаций таких не было! – разозлившись, ответил Петя.

Он тут жизнью своей семьи рискует, а они еще насмехаются!

Из лесу выбежал, слегка запыхавшись, омоновец с собакой. Доложил:

– Цилиндр найден. Можно пройти на место. Идите за мной.

В лесу сумерки сгустились раньше, чем в поле. Под деревьями было почти темно. Петя инстинктивно старался держаться как можно ближе к высокому и мощному на вид Грязнову. Они шли, утопая по пояс в мокрых от росы папоротниках. Ноги спотыкались о вывороченные корни старых деревьев.

– Эх, сколько лесу повалило, – сокрушался Игорь Сергеевич, аккуратно ступая след в след за следователем Савицким. – Наверное, с прошлогоднего урагана остались залежи… Тут бы технику подогнать да вывезти. Сколько лесу хорошего… М-да, а доски теперь дорого стоят. А стропила достать! Эх, эх…

Ему никто не отвечал. Видимо, вопросы строительства ни Грязнова, ни Савицкого не волновали.

Наконец пришли. Петя даже удивился – это место теперь, в сумерках, казалось ему вовсе не похожим на то, где он закапывал цилиндр. И сосна вроде бы не той формы, и яма кажется намного меньше, чем в прошлый раз, и никакой горки поблизости не видно, а в тот раз горка справа была… Он даже испугался, что омоновцы могли найти не его, а другой, совершенно посторонний источник радиации, но Савицкий, кивнув, подманил Петю к себе.

– Этот? – спросил он, присаживаясь на корточки перед свинцовым контейнером, в который омоновцы упаковали находку.

Осторожно, держа двумя руками, Савицкий вынул цилиндр из гнезда и приподнял над контейнером.

– Этот, – подтвердил Петя, – только осторожно, он очень радиоактивный.

Савицкий отпустил ладони как ошпаренный.

– Где дозиметрист? – заорал он.

Подбежавший дозиметрист измерил радиацию.

– Ого! – присвистнул он. – Порядочно. В руках держать его не рекомендуется.

Омоновец-дозиметрист закрыл контейнер. При свете фонарика Савицкий (который тщательно вымыл руки с мылом) составил протокол об осмотре места происшествия и изъятии цилиндра. Все присутствующие его подписали.

Отойдя в сторонку, Савицкий, Грязнов и Игорь Сергеевич минуту посовещались, говоря тихо, вполголоса. Петя переминался с ноги на ногу, стоя на краю ямы. Ему хотелось домой. Он устал и чувствовал, что замерзает.

– Хорошо, – придя, очевидно, к консенсусу, громко произнес Грязнов. – Значит, в четверг?

– Посмотрю, если получится, то можно в среду. Но не обещаю, – на ходу ответил Савицкий.

Командир ОМОНа приказал своим бойцам возвращаться к дороге. Пока шли, в лесу совсем стемнело. Петя зацепился ногой за какой-то торчащий из земли сук или корягу, споткнулся, упал и больно растянул ногу. К тому же он порвал на колене почти новые джинсы. Злой и несчастный, плелся он, прихрамывая, за Грязновым.

– А когда вы меня отпустите домой? – садясь на заднее сиденье легковушки рядом с Игорем Сергеевичем, спросил он едва не со слезами в голосе.

– Ха, домой! – язвительно заметил Игорь Сергеевич. – Домой ты теперь не скоро попадешь. Тебя еще проверить должны.

Но Грязнов оказался великодушнее своего коллеги.

– Подождите еще немного, Петр, – с официальной сухостью, но вполне нормальным человеческим голосом ответил он. – Мы сейчас на Петровку прокатимся, ты нам поможешь опознать тех ребят, что за цилиндром приходили, а потом наш шофер отвезет тебя домой.

– Их уже задержали?! – радостно удивился Петя, вызвав издевательское хихиканье и комментарии Игоря Сергеевича.

– Нет. Ты пленку видеонаблюдения просмотришь, – объяснил Грязнов.

Устыдившись собственной наивности, Петя сник и молчал до самой Петровки.

Во внутреннем дворе оперативно-следственная группа разделилась. Савицкий, завладев дозиметристом, который нес контейнер с цилиндром, отправился с ним в одну сторону, а Грязнов с Игорем Сергеевичем повели Петю вверх по лестнице на третий этаж, в тот же кабинет, где он уже был сегодня вечером.

– Можешь домой позвонить, предупредить, что скоро приедешь, – разрешил Грязнов, переступая порог своего кабинета. – Родители, конечно, не знают, что ты у нас?

– Нет, – вздохнул Петя, крутя диск телефонного аппарата.

Пока следователи беседовали с кем-то по другому телефону, он пытался объяснить матери, что задерживается «в одном месте», а все объяснения откладываются до тех пор, когда он вернется, но такие неубедительные аргументы не могли помешать его маме крикнуть в трубку железным голосом: «Немедленно езжай домой! Ты слышишь? Немедленно!»

Занятый своими семейными проблемами, Петя не заметил, как в кабинете Грязнова появились новые люди.

– Давай, давай, быстренько, – поторопил его Грязнов, стуча указательным пальцем по запястью левой руки и тем самым показывая, что часики-то тикают, время бежит.

– Мам, приеду и все объясню, – быстро буркнул в телефон Петя и положил трубку.

Все присутствующие в кабинете сгрудились у большого экрана телевизора. Петя заметил, что те оперативники – тип с художественной небритостью на лице и женщина, одетая под вокзальную проститутку, – тоже находятся в комнате. Кто-то вставил кассету в приемник видеоплейера.

– Во сколько были на месте? – спросил Грязнов.

– В семь часов четыре минуты.

– Смотри внимательно, – предупредил Грязнов Петю. – Если увидишь кого-то похожего, скажи, мы остановим запись. Рассмотришь внимательнее.

Петя кивнул. Его пропустили на почетное место – на мягкий стул возле самого телевизора. Прильнув к экрану, Петя стал вглядываться в толпу на Павелецком вокзале, снующую через полутемный арочный переход к платформам поездов. Сначала Петя думал, что узнать в этой толпе тех двух, что пристали к нему в подъезде, будет несложно, но чем дольше он всматривался в нечеткие, расплывчатые лица, да еще снятые с дальнего расстояния средним планом, тем сильнее все люди казались ему на одно лицо, и он уже сам не помнил, как же должны были выглядеть те двое бандитов… В подъезде было темно, а он так испугался, что и не старался запомнить нападавших. Помнил, что один вроде светло-русый, стриженный коротко, почти наголо, парень в спортивном костюме… А второй?

– Постойте, этот вроде похож, – воскликнул Петя.

Человек с пультом нажал на кнопку стоп-кадра.

Петя прильнул к экрану и разочарованно покачал головой, – нет, не он, показалось!

Кассета была просмотрена вся до конца, а нужных людей Петя так и не смог на ней опознать.

– Не расстраивайся, – подбодрил его Грязнов. – С первого раза это трудно. Хочешь, повторим?

– Была бы техника получше, – шепотом простонал оператор. – Эту пленочку бы на покадровую промотку поставить. А так!.. Конечно…

– Смотри не только на тех, кто проходит через арку. Смотри вокруг, – посоветовал Игорь Сергеевич, наваливаясь Пете на спину.

Теперь Петя узнал в толпе женщину из опергруппы. Она прошла медленно дважды к платформам и обратно. Купила у торговки бутылку кока-колы… Стоп!

– Стоп! – возбужденно закричал Петя, тыча пальцем в фигуру, полускрытую за тележкой торговки. – Можно чуть-чуть назад?

Запись промотали на пару секунд назад. Когда торговка наклонялась вниз, к стоящему на земле ящику, чтобы достать бутылку кока-колы, из-за ее спины выглядывала широкая физиономия белобрысого парня, одетого во что-то синее.

– Кажется, он, – стуча пальцем по экрану, взволнованно говорил Петя. – Тот, что в спортивном костюме. Он пистолет мне к горлу приставлял.

Грязнов многозначительно посмотрел на парня с художественной небритостью на физиономии.

– Точно, я говорил, – удовлетворенно цокая языком, произнес тот, словно он уже заранее знал, что белобрысый парень должен был быть замешан в эту историю.

– Увеличьте и распечатайте, – приказал Грязнов, кивая на экран телевизора. – Значит, он подождал, подождал, а потом пошел звонить?

– Точно, – подтвердил небритый оперативник из группы наружного наблюдения. – Позвонил из перехода метро, потом спустился на станцию и уехал.

Петя был рад, что ему удалось опознать хотя бы одного из своих обидчиков. Все кругом говорили громкими, возбужденными голосами, и он тоже был возбужден и хотел громко говорить и смеяться.

– Значит, ты понял дальнейшие свои действия? – обратился к нему Грязнов. – Иди домой и жди звонка от бандитов. Ваш телефон сегодня ночью уже должны поставить на прослушивание. Один из квартиры ни шагу. Наш человек будет с тобой все время.

Петя спустился с небес на землю.

– Поехали, отвезем тебя домой, – поправляя под пиджаком кожаную шлею портупеи, на которой болталась коричневая кобура с пистолетом, сказал мужчина лет тридцати.

Он встал и протянул Пете руку.

– Олег.

– Петя, – тихо ответил Трофимов, пожимая его могучую лапу.

– Значит, Олег, ты все знаешь, – напутствовал оперативника Грязнов. – Через двенадцать часов тебя кто-нибудь подменит. Звони.

– Ладно, всем пока!

Петя тоже простился со всеми и, мучимый предчувствиями предстоящих разборок с родителями, следом за Олегом двинул по коридору к лестнице. Служебная «девятка» ожидала их во дворе, чтобы доставить Петю и его телохранителя домой.

Выяснить, что пассажир поезда № 195 Нижний Новгород – Москва по фамилии Мухтолов, обладатель паспорта серии V-ДР номер 37826, проживает по адресу Арзамас-16, улица Академика Капицы, 19, квартира 109, для следователя Савицкого не составило никакого труда и отняло полтора часа времени.

Савицкий все привык делать методично и тщательно. Поэтому, раз за разом звоня по справочным организаций, билетным кассам, учреждениям, где регистрируются граждане, он неизменно получал результат – положительный или отрицательный, но никаких «перезвоните через некоторое время», «мы должны поднять архивы» и «человека, который этим занимается, на месте нет» не допускал. Он с каким-то необыкновенным талантом мертвой хваткой вцеплялся в чиновника и не отпускал, пока тот не давал нужной информации.

Позвонив в Арзамас и выяснив, что вышеупомянутый гражданин Никита Мухтолов является научным сотрудником НИИ, связанного с разработкой ядерных технологий, Савицкий принял решение брать Мухтолова немедленно. Задержать его должны были местные, арзамасские милицейские кадры и препроводить в Москву для дальнейшего разбирательства, но выяснилась неожиданная подробность: Мухтолов находился в реанимационном отделении местной больницы скорой помощи после неудачной попытки самоубийства, и немедленно арестовать его не представлялось возможным.

Савицкий отправился в Арзамас лично. Найденный в лесу цилиндр с ураном еще не вернулся с экспертизы из лаборатории института им. Курчатова, но научные нюансы о содержимом запаянной колбы следователя Савицкого интересовали менее всего. Результаты экспертизы – это лишние подробности для толстого уголовного дела, для изучения прокурором и адвокатами. Следователя интересовало другое: кто заказал Мухтолову уран?

Он прибыл в больницу на служебной машине. Удивленная и взволнованная зав отделением реанимации, взглянув на служебное удостоверение, попросила Савицкого в ординаторскую.

– Главврач сейчас в отпуске, – сокрушалась она. – Наверное, вам лучше с ним поговорить?

– Мне лучше поговорить с самим Мухтоловым, – мягко, но настойчиво попросил Савицкий. – Он в сознании?

– Да, он в сознании, но… Вы присаживайтесь. А что с ним такое? Что-то серьезное? Знаете, не часто к нам из милиции, да еще из Генеральной прокуратуры…

Женщина остается женщиной, будь она даже заведующей отделением реанимации. Савицкий улыбнулся.

– У вас очень уютно здесь. Даже у нас в Москве не в каждой больнице такая ординаторская. Ковры, картины… Вас министерство финансирует или вы – ведомственная больница?

– Ведомственная, да что толку? – махнула рукой зав отделением. – Вот раньше мы хорошо жили, а теперь, когда атомщики никому не нужны стали… Слезы, а не финансирование. Лекарств мало, оборудование устаревшее. Зарплаты у врачей с гулькин нос. А ведь у нас по-своему уникальный опыт, особенно что касается лечения специфических профессиональных заболеваний, знаете – мужская слабость, малокровие, психические расстройства…

Савицкий, кивая, посмотрел на часы.

– Так в какой, вы говорите, палате находится Мухтолов?

– Да, да, я помню, что вы спросили, но дело в том, что он не в себе. Мы даже вызвали для консультации психиатра, но он пока не приехал.

– Что значит «не в себе?» – насторожился Савицкий.

– Крайне возбужден. Несколько раз пытался убежать из палаты, осколком стакана пытался вскрыть себе вены. Пришлось привязывать его к кровати. Плачет, впадает в истерику, кричит, угрожает… В общем, вот так. Жаль, что его брата сейчас нет, вы могли бы с братом его поговорить.

Савицкий вспомнил, что по данным, предоставленным арзамасским ГРОВД, никаких братьев-сестер за гражданином Мухтоловым не числилось. А зав отделением продолжала расхваливать высокие моральные качества брата Мухтолова:

– Я такое редко видела, чтобы за братом как за своим ребенком ухаживал, с такой любовью. Так волновался, чуть не плакал, под дверью реанимации дневал и ночевал, всех сестричек по именам звал уже, лекарства достал.

– Брат? – уточнил Савицкий.

– Да, да… Жаль, что он уже уехал. Он все просил, чтобы его пропустили в палату. Он ведь и привез нам его, без сознания уже самоубийца-то наш был, газом надышался. Брат ему и искусственное дыхание делал, и все… Ну просто зависть берет, есть же в некоторых семьях нормальные человеческие отношения…

Савицкий встал.

– А как этот брат его выглядел?

Врач задумалась.

– Ну как… Молодой. Лет сорока… Высокий, красивый… Только вот с глазом у него… Косой он на один глаз.

– Косой? – вырвалось у Савицкого.

– Да. На правый, кажется. Заметно так, особенно при разговоре. А в остальном видный такой мужчина. И так по брату убивался, чуть не плакал. Говорит, не могу уехать, не поговорив с ним.

– И поговорил? Вы его пропустили?

– Да. А что? Что-то случилось?

– Ничего, – обаятельно улыбаясь, ответил Савицкий, спеша к двери ординаторской. – Так во сколько мне сегодня зайти, чтобы поговорить с Мухтоловым?

– А сейчас вы не желаете с ним поговорить? – удивилась зав отделением, тоже вставая и направляясь к выходу.

– Нет, сейчас я должен отлучиться. Я зайду после обеда, хорошо?

– Конечно, заходите.

Почти бегом сбежав по ступенькам во двор больницы, Савицкий сел в машину и попросил шофера отвезти его в местный отдел УВД. Оттуда факсом на Петровку пошел запрос на имя Грязнова:

«Вячеслав Иванович!

Прошу уточнить местонахождение Власенкова Игоря Матвеевича (клички Косой, Глаз), проходившего по делу «Антиквар». Вы должны помнить – это дело об ограблении арбатского коллекционера, он еще скончался от инфаркта.

Прикажите установить за Власенковым наружное наблюдение.

Выясните по возможности его местопребывание 5 и 6 числа сего месяца, не ездил ли он в Арзамас-16?

Срочно вышлите факсом по этому номеру фотографию Власенкова. Кажется, что-то проклевывается.

Владимир Савицкий»

В ожидании ответа он пообедал в ресторане «Монастырское подворье» и часок погулял по городу, любуясь местными красотами и красотками. Как первые, так и вторые радовали глаз.

И откуда, думал Савицкий, берутся в провинции такие ядреные девицы с точеными талиями, от ушей растущими ногами и круглыми попками? А еще жалуются, будто генофонд нации теряется. Жаль только, что все эти точеные девицы, прогуливающиеся с задумчивым видом по площади мимо фонтанов, повыходят через год-другой замуж, нарожают детей, растолстеют или, наоборот, усохнут в вечных заботах и хлопотах… Мужья будут пить, приносить нищенскую зарплату, если вообще захотят работать, будут бить спьяну жен, а жены будут ходить в халатах, перестанут брить ноги и подмышки, опустятся и по вечерам будут сидеть на лавочке возле подъезда и сплетничать с соседками…

Грязнов прислал лаконичный ответ:

«Арзамас-16,

Владимиру Савицкому

Власенков-Косой прописан в Подмосковье, пос. Зверево. Под наблюдение взят. Местопребывание 5–6 сего месяца выясняю.

Грязнов»

Под строчками сообщения находились два не-качественных изображения Власенкова-Косого, полученные путем ксерокопирования с фотографий из его старого уголовного дела. Косой был изображен анфас и в профиль. Перед тем как фотографировать, его остригли и одели в тюремную робу с номерком. Савицкий посмотрел на изображения и вздохнул…

М-да! Кто не знает, тот отдыхает, это точно… Но за неимением лучшего…

Через двадцать минут он снова был в больнице и разговаривал с заведующей реанимационным отделением.

– Этот был у Мухтолова?

– Да, – удивленно рассматривая некачественную копию фотографии, ответила врач. – Да, это он, его брат. А что, он уголовник?

Савицкий кивнул.

– Боже мой! – всплеснула врач руками. – А ведь такой мужчина! Никогда бы не подумала. Вы его ищете?

– Когда он здесь был?

– Последний раз? Кажется, еще позавчера вечером был. Зашел к Мухтолову в палату, поговорили они, и он уехал с друзьями на машине.

– Так он не один приходил?

– С ним двое еще были, но они сюда не приходили, в основном в машине сидели. Хотя… Да! Один из них кровь свою сдал для этого, самоубийцы.

– Подготовьте мне пока его паспортные данные, – попросил Савицкий. – У вас ведь наверняка остались, раз он донором был?

– Хорошо, сейчас. А вы?..

– А я зайду к вашему самоубийце в палату. Не возражаете, если я с ним поговорю с глазу на глаз?

– Нет, но… он немного не в себе, не забывайте.

– Что, он до сих пор связан?

Зав отделением кивнула.

– Не волнуйтесь, я знаю, что делать, – заверил ее Савицкий.

Мухтолов лежал неподвижно на высокой «функциональной» кровати, спеленатый по рукам и ногам, похожий на мумию. Лицо его покрывала трехдневная темная щетина. Взгляд блуждал по стенам палаты. Губы шевелились – связанный тихо бормотал что-то себе под нос.

Савицкий подошел поближе. Сел на табурет, стоящий рядом с кроватью. Самоубийца тревожно посмотрел на вошедшего незнакомца. Губы его зашевелились быстрее.

– Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать миллионов, тридцать один, – торопливо считал он, с тревогой глядя на Савицкого.

– Добрый день. Считаете баранов? – любезно улыбнулся Савицкий.

Мухтолов не отвечал.

– Я старший следователь Генеральной прокуратуры, – представился Савицкий, разворачивая перед носом самоубийцы служебное удостоверение. – Зовут меня Владимир Николаевич Савицкий. А вас, кажется, зовут Никита, не так ли?

– Сорок два, сорок три, сорок четыре, сорок пять, – бормотал Мухтолов, глядя то на книжечку в красной обложке, то на следователя.

«Правда свихнулся или косит?» – подумал Савицкий, глядя на самоубийцу.

– Вы помните, из-за чего хотели покончить с собой?.. Не бойтесь. С вами ничего плохого не произойдет. Ваш цилиндр мы нашли. С ним тоже все в порядке, никакой опасности для людей он теперь не представляет.

Мухтолов запнулся, сбился со счета и умолк.

– Мы знаем, кто толкнул вас на этот поступок, можете не опасаться мести с его стороны. Все кончено, – вдохновенно соврал Савицкий.

Он понял, что его хитрость сработала. В глазах самоубийцы блеснул лучик.

– Ваша семья и вы в полной безопасности. Этот человек уже задержан и дает показания.

Савицкий достал из кармана листок с факсом Грязнова и, сложив его так, чтобы был виден только портрет Косого, показал листок Мухтолову.

– Он был у вас в больнице?

– Да, – хриплым голосом прошептал самоубийца.

– Он угрожал вам?

– Нет.

– Чего он хотел?

– Чтобы я сказал, где уран, – едва слышным шепотом признался Мухтолов.

– И вы сказали?

– Да.

– Что потеряли его?

– Да, потерял.

– Или забыли в вытрезвителе?

Лицо самоубийцы исказила гримаса раскаяния и отвращения к самому себе.

– Не бойтесь, все в порядке. Мы нашли цилиндр. Сейчас он в безопасном месте. Вы везли уран ему? – Савицкий хрустнул листом факса.

– Не знаю.

– Не бойтесь, можете говорить все. Я лишь проверяю показания этого человека, – напомнил Савицкий.

– Правда не знаю. Я должен был оставить сумку с ураном в автоматической камере хранения на Казанском вокзале. Я не знаю, кто должен был забрать. Меня попросили… точнее, почти приказали… то есть не приказали прямо, но принудили, фактически заставили, но… но за деньги, – вымученно признался Мухтолов. – Что со мной теперь будет? – дрогнувшим голосом спросил он после короткого молчания.

– Лечитесь. Выздоравливайте. Становитесь на ноги. Семья у вас есть? Жена? Им сообщили, что вы в больнице?

По небритому, осунувшемуся лицу самоубийцы покатились слезы. Он хотел было вытереть мокрую дорожку, прочерченную слезой от глаза до уха, но его руки были примотаны бинтами за кисти к краям кровати.

– Скажите им, чтобы развязали меня, – попросил он. – Хватит меня связанным держать! Эй! Развяжите меня! Развяжите меня! Развяжите меня! – неожиданно заорал он во весь голос. – Слышите, суки? Развяжите меня! Всех поубиваю!

У него началось что-то вроде истерического припадка. Из коридора в палату быстро вошли врач и две медсестры. Пока одна прижимала к краю кровати руку извивающегося Мухтолова, другая вводила в вену успокаивающее.

– И часто у него так? – шепотом поинтересовался Савицкий, следом за врачом выходя из палаты.

– Раза два-три на день.

«А может, и косит, – шепнул на ухо Савицкому бес сомнения. – Надеется, что с шизика взятки гладки. Да так оно и есть. Ничего ему не будет. Отправят на три месяца в психушку, да и все. Пожалуй, даже с работы не прогонят».

…Итак, пока складывалась более-менее логичная цепочка.

Мухтолов (по его словам, не по собственной инициативе, хотя это еще следовало подтвердить) отправился с грузом в Москву. До камеры на Казанском вокзале он не добрался в силу известных причин. Не получив товара, Косой отправляется в Арзамас на поиски…

Только что могло связывать известного в криминальной среде, но в целом мелкого отморозка Косого-Власенкова с урановым цилиндром? Зачем ему уран? Не соседу же в колодец подсыпать? А с торговцами оружием Косой никогда связан не был. Сидел два раза, но оба раза по статьям за грабеж и вымогательство. На заказчика уранового цилиндра Косой явно не тянул. Тогда на кого он работал?

По приезде Савицкого в Москву в здании Генеральной прокуратуры собралось совещание. Присутствовали кроме прочих Грязнов, начальник отдела по борьбе с терроризмом Капитонов и один из заместителей Генерального прокурора Вьюгин.

В перерыве Грязнов и Савицкий вышли покурить.

– Значит, эта фирма, что арендовала помещение на территории металлообрабатывающего цеха под Авдотьином?.. – продолжая начатый еще в кабинете разговор, сказал Савицкий.

– Частное охранное агентство «Забрало», – подсказал Грязнов. – Да, Власенков был с ней связан.

– Документы на фирму раскопать удалось?

– Никаких. По бумагам выходит, что она уже с мая развалилась.

– Владелец?..

– Никаких концов пока. По документам выходит, что фирма переходила из рук в руки. Власенков был всего лишь заместителем.

– Вы все там на территории проверили? Никаких следов? Чем они там занимались, что охраняли?

Грязнов побарабанил пальцами.

– На территории цеха недавно стрельба была. Естественно, бывшие владельцы «Забрала» утверждают, что они тут ни при чем.

– Нет, так не годится. Территорию надо проверить еще раз. Слишком уж много совпадений. Власенков связан с «Забралом», Власенков связан с ураном… Заброшенный цех в лесу идеальное место, чтобы прятать уран. Надо еще раз проверить территорию, на этот раз с дозиметрами. Если они прятали там радиоактивные элементы, то следы останутся.

– В принципе можно, – согласился Грязнов.

На повторный осмотр территории, прилегающей к корпусу металлообрабатывающего цеха, выехали оперативно-следственная бригада во главе со следователем Савицким, Грязнов, группа экспертов и взвод ОМОНа.

Осмотр местности начался в одиннадцать утра, при ясной погоде.

В течение часа двое дозиметристов проверили всю территорию внутри здания цеха, но никаких следов хранения или присутствия на территории радиоактивных элементов не было выявлено.

В начале первого взвод ОМОНа приступил к осмотру прилегающей к заводскому корпусу территории и окраины леса, но повышения фона радиоактивного излучения ни в одном из квадратов зафиксировано не было.

Грязнов, глядя на следователя, понял, что Савицкий разочарован и обозлен. Он не любил терпеть фиаско, да еще при таком крупномасштабном представлении: толпа народу, эксперты, оперативная съемка…

Злой как черт, ни с кем не разговаривая, Савицкий мерил шагами берег заросшего зеленой ряской пруда. Когда командир ОМОНа, закончив проверку местности, подошел к нему и доложил, что проверка закончена и никаких радиоактивных элементов на территории не выявлено, Савицкий полез в бутылку:

– Что вы мне говорите! Как это проверка закончена? Вы всю территорию проверили?

– Так точно.

– И территорию озера тоже проверили?

Командир ОМОНа молчал.

– Не стойте, не стойте, не смотрите на меня так! – язвительно уколол его Савицкий. – Приступайте к осмотру озера.

Командир ОМОНа, козырнув, вернулся к своим.

Савицкий нервно шагал взад-вперед вокруг водоема, громко именуемого озером. Несколько раз взглянув на часы, он с рассерженным видом подошел к автобусу, в котором отдыхали члены оперативно-следственной бригады, и ни с того ни с сего напустился на них:

– Вы бы еще шашлыки на природе устроили! Что это такое?

– Перекусить-то людям надо, Володя, – миролюбиво защитил их подошедший Грязнов, который стоял рядом, жуя бутерброд. – Чаю тебе налить?

– А почему озеро до сих пор не проверяют?

– За резиновыми лодками пришлось в город машину отправить.

– Лодки, – буркнул Савицкий, залезая в автобус. – В этом болоте воды – воробью по колено, можно и на своих двоих проверить. Паразиты…

Савицкому протянули пластиковую крышку от термоса, в которую добрая душа плеснула чаю с лимоном. Он взял чай и вроде поутих.

– Пей и не злись, никто не виноват, – философски заметил Грязнов.

Прошел час. После обеда на свежем воздухе на всех напала вязкая лень. Хотелось лечь под березкой на опушке, раскинуть руки и закрыть глаза…

– Скоро они там? – стряхивая с себя сонное оцепенение, рванулся в бой Савицкий. – Сколько можно эти поганые лодки ждать? Что, по колено в воду зайти боятся? Не зима, не страшно и штаны замочить.

– Не положено, – хмуро сопротивлялся командир ОМОНа.

Чтобы доказать ему, что нет ничего страшного в пешем преодолении водной стихии, Савицкий отыскал в лесу двухметровую палку и под тихие язвительные замечания сидящих в тенечке коллег принялся тыкать палкой в воду, стоя на краю берега. Время от времени он вытаскивал палку и показывал всем мокрый, облепленный мутью и ряской отрезок, сантиметров на семьдесят уходивший под воду и достигавший дна.

– Вот, видите? Вот всего глубины. Полметра! Что, трудно зайти?

Чтобы его аргументы выглядели убедительнее, Савицкий не поленился и обошел кругом все озеро, проверяя его глубину у берега.

– Нечего тут рассиживаться! Сняли бы ботинки да зашли в воду. Вот, смотрите, с этой стороны вообще по колено.

– Ага, а посередине яма метра три глубиной, – хмуро отбивался командир. – Это же не природное озеро. Это карьер. Знаю я такие карьеры…

– Какой карьер? Обычное лесное озерцо, – доказывал Савицкий.

– Сами в него и лезьте, – огрызался командир. – А если кто-то из моих утонет, я отвечать буду?!

– Хорошо, ладно, отлично! – вконец разошелся Савицкий. – Смотри, я полезу.

Он решительно сел на землю и стал расшнуровывать туфли.

– Володя, ты что? Прекрати! Сейчас привезут лодки! – останавливал его Грязнов.

– Нет, но что он мне будет говорить? – возмущенно кричал Савицкий, стаскивая с себя брюки и прыгая по траве в рубашке и черных носках. – Он мне будет доказывать, что это карьер! А я говорю, болото по колено глубиной!

– Чего ты в эту грязь полезешь? Чесотки еще наберешься. Там пиявок должно быть до хренища! – убеждал Грязнов, но Савицкий уже завелся.

Коллеги тихо посмеивались. На берегу озерца столпилась вся оперативно-следственная бригада. Все подавали Савицкому советы, как безопаснее проверить глубину.

– Палкой впереди себя тыкайте! – кричали с берега. – Не ступайте сразу, а палкой сначала дно нащупывайте.

Раздевшись до трусов, обув на босу ногу туфли, чтобы не наступить на обрезок металла, осколок стекла или острую корягу, вооруженный своим двухметровым щупом, Савицкий вошел в воду. При соприкосновении тела с грязной, мутной, черной водой, покрытой зеленью, Савицкий невольно передернулся, но мужественно двинул вперед. Палкой он ощупывал впереди себя дно.

– Ну что, видите? – освоившись более-менее в новой стихии, крикнул он. – Мелко совсем! Смотрите, смотрите! Вот!

Он медленно продвигался от берега на середину озерца. Вода доходила ему до пояса.

– Что, карьер, говоришь? Три метра глубиной? – победно кричал Савицкий. – Да запросто сейчас на тот берег выйду.

Он миновал середину озера. Вода подступила к груди, но сразу же, как только он миновал середину, уровень ее упал до прежней отметки – чуть повыше его пупка.

– Все, раздевайтесь и лезьте! – командовал, пробираясь к противоположному берегу, Савицкий.

Его палка наткнулась на что-то, лежащее на дне. Остановившись, он задумчиво потыкал в воду.

– Что там? – крикнули с берега.

Савицкий сосредоточенно молчал.

– Володя, что там? Ногу пропорол? Порезался? Эй, что с тобой, отвечай!

– Кажется, тут что-то есть, – поспешно отходя в сторону от загадочного предмета, ответил Савицкий и что есть силы рванул к берегу.

– Что там? – наперебой спрашивали его окружившие коллеги.

Савицкий вышел из воды черный, как болотный черт. Ему на спину вылили ведро чистой воды, добытой из крана на территории цеха.

– Ну что?

– Там на дне что-то лежит, – ответил Савицкий, вытираясь и прыгая, чтобы скорее обсохнуть на ветерке. – Что-то большое. Мягкое. Вроде полного мешка…

Он замерз и надел рубашку. Белая ткань мигом пропиталась влагой.

– Подтяните багром к берегу! – скомандовал Грязнов. – Эй, на всякий случай отойдите подальше! – махнул он рукой коллегам, из любопытства столпившимся на берегу. – Багра нет? Да что вы, в самом деле! Палку длинную возьмите, рогатину в лесу вырубите. Елы-палы, сами не догадаетесь? Эй, ты! Проверь его по счетчику, – кивая дозиметристу на Савицкого, попросил Грязнов.

Дозиметрист исследовал мокрого Савицкого щупом. Ответил:

– Не фонит.

– Что, нашли? Тянете? – прыгая на одной ноге, чтобы попасть в брючину, спрашивал Савицкий у омоновцев, занятых поисками непонятного мешка на дне озера.

– Ага. Что-то есть. Зацепили вроде!

– Оператор! Снимаешь? Снимай на всякий случай.

Все сгрудились на краю озера, напряженно вглядываясь в грязную поверхность. Омоновцы подтягивали «нечто» к берегу двумя рогатинами.

– Лох-Несское чудовище наконец поймано, – тихо прокомментировал какой-то шутник.

Ряска, у берега плотным зеленым ковром покрывавшая воду, разошлась в одном месте, и в образовавшейся дыре показался кусок черного целлофана.

– Тянем, тянем, не отпускаем, – покрикивал командир, налегая со своей стороны на рогатину. – Сергей и Гришин, полезайте за ним. Осторожно, осторожно…

Двое омоновцев, брезгливо морща носы, хватали руками невидимые под слоем ряски концы черного целлофанового мешка.

– Тяжелый! Не сдвинуть!

– Вы двое, за ними.

Еще двое солдат оказались в воде. Ухватив наконец мешок, они поволокли его по дну озерца к берегу. Поднатужившись, они вчетвером выволокли мешок и положили на берегу.

– Так, на всякий случай все отойдите, – попросил Грязнов. – Оператор, под руками не болтайся. Стань у меня за спиной и снимай.

Присев на корточки, Грязнов аккуратно, ножницами сделал надрез и замычал, отвернув лицо от струи жуткой вони, вырвавшейся из образовавшейся дыры.

Сквозь надрез в мешке оператор через объектив видеокамеры увидел обезображенное до неузнаваемости, раздувшееся, как подушка, человеческое лицо.

– Трупы, – сказал Грязнов, вставая с колен. – Нет смысла дальше разрезать. Так в мешке и повезем. Легче будет.

Через два дня, вечером, на стол следователя Савицкого легла бумага, присланная с курьером из Московского городского бюро судебной медицины.

СПРАВКА

О СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОМ

ИССЛЕДОВАНИИ ТРУПОВ

ДВУХ НЕУСТАНОВЛЕННЫХ СЛЕДСТВИЕМ ЛИЦ

В помещении морга Московского НИИ судебной медицины было произведено судебно-медицинское исследование двух неопознанных трупов, обнаруженных 14 августа с. г. на территории, прилегающей к металлообрабатывающему цеху в пос. Авдотьино, во время выезда на место происшествия оперативно-следственной бригады, возглавляемой следователем Генпрокуратуры России Савицким В. Н.

Со дна озера были подняты трупы двух неизвестных мужчин: одного в возрасте от 40 до 50 лет и другого в возрасте от 16 до 24 лет.

Судя по характеру естественных изменений, наступивших в тканях в результате длительного нахождения трупов в воде при температуре воздуха выше +20°, смерть в обоих случаях могла наступить 25–30 июля с. г.

На погибших обнаружены остатки одежды.

…Смерть в обоих случаях наступила в результате многочисленных пулевых ранений в область головы и шеи.

Полагаю, что смерть наступила непосредственно перед тем, как трупы были положены в целлофановый мешок и опущены на дно озера…

Заведующий кафедрой НИИ судебной медицины доктор медицинских наук Волков А. И.

Судмедэксперт кандидат медицинских наук Кикченко Ю. Ю.

Еще через день Савицкий получил рузультаты баллистической экспертизы.

Внимательно все прочитав, он приказал принести ему папку с оперативным делом по убийству Бирюкова, которое и переслал Грязнову.

20

Приехав утром в юрконсультацию, я с удивлением обнаружил, что оказался в атмосфере праздника и всеобщего дуракаваляния. Оказалось, еще остающийся в Москве народ уходит в отпуск, и по этому поводу происходит небольшое распитие.

Фу-ты, как время быстро летит! Я и не заметил, как большая и лучшая половина лета кончилась. Так вот и жизнь когда-нибудь промелькнет… Ну хватит философствовать с утра!

Начальство было в командировке, поэтому проводы остатков нашего коллектива на заслуженный двухнедельный отдых прошли на славу. Нас не остановило даже то, что была половина двенадцатого утра. Выпив джина с тоником и зажевав легкой необременительной закуской типа плавленых сырков с перцем, все почувствовали себя раскрепощенными и способными любить весь мир. Даже Славин, уезжающий отдыхать в Анталью, показался мне приятным человеком. Жаль будет, если его случайно подорвут в каком-нибудь кафе неугомонные курдские сепаратисты, мстя за своего Оджалана. Я вспомнил, что именно Славин навел меня на убийство папаши Лены Бирюковой, и разразился в его адрес длинным благодарственным тостом. После тоста пошли обоюдные слюнявые заверения в уважении и вечной благодарности, а все кончилось распитием той самой дареной бутылки «смирновской» водки, которую мне всучила московская родственница Бирюковых.

После этого я вышел на свежий воздух и на метро поехал на свидание с Леной в тюрьму, успев, правда, по пути съесть пирожок с сосиской.

Она уже знала, что ее отец погиб. Эта новость отразилась на ее искрящейся внешности. Сегодня Лена казалась спокойной и задумчивой, но не унылой. Ее золотистые волосы, небрежно заколотые на затылке, с выбившимися отдельными прядями, показались мне необычайно красивыми.

– Привет. Ты хорошо выглядишь, – сказал я. – Мало кому удается сохранить в тюрьме человеческое подобие. А тебе это удается, можешь мне поверить.

– Спасибо, Юра. Я знаю, что твой комплимент дорогого стоит, ты не из таких…

– Ты получила передачу от мамы?

– Да. Она все знает про меня? Ты ей рассказал?

– Нет, я не стал ей ничего рассказывать.

Лена слабо улыбнулась:

– Правильно. Я знала, что ты замечательный парень. Спасибо тебе за все.

Про себя я подумал, что согласился бы не быть таким уж «замечательным парнем», если бы и обо мне однажды красивая девушка типа Лены могла бы с тайной тоской сказать: «Он мужчина на все сто!» И почему женщины выбирают всяких подонков, чтобы влюбиться в них, а потом страдать?

– А папа? Он узнал про меня?

Я кивнул:

– Да, кажется, он все узнал.

Лена уронила голову на руки.

– Боже мой! Как мне перед ним стыдно. Хотя я ничего плохого никому, кроме самой себя, не делала. Бедный папа…

Она вытерла ладонью набежавшие слезы. Единственная минута слабости. Я и не представлял, что Лена еще способна плакать.

Я протянул ей сигарету, но вместо этого она взяла мою руку и крепко ее сжала.

– Разве то, что я делала, так уж плохо? – спросила она, глядя на меня в упор. – Да, конечно, нас с детства учили, что надо жить скромно, презирать модную одежду, презирать роскошь, но ведь это же была просто коммунистическая пропаганда от безысходности, от неспособности дать людям действительно то, что им нужно: красивую одежду, машину, квартиру, удобства. Но ведь сейчас все поменялось! Во всем мире люди живут нормальной, не этой уродливой жизнью. Им в голову не приходит из экономии отказаться от туалетной бумаги, а пользоваться вчерашней газетой. Самый заядлый гринписовец на это не пойдет. Никому в мире не будет стыдно от того, что он хочет жить один в своей собственной большой квартире, а не ютиться с родителями в двухкомнатной хрущевке! Разве плохо, что я хочу жить хорошо? Разве за это можно винить человека? У нас не винят женщин, которые по десять абортов сделали или которые от своего ребенка в роддоме отказались. Скажи, тебе противно со мной общаться?

– Нет, что ты! Ты вообще не должна так думать. Ты – это ты, у тебя своя жизнь, у других своя. Кто может судить, правильно ты живешь или не правильно?

– Нет, Юра, ты скажи, тебе лично я отвратительна? Ты меня осуждаешь?

– Да нет, по-моему, ты очень милая, – искренне ответил я.

– Ты в самом деле так думаешь?

Ее глаза засияли. Наверное, подумал я, этой девушке просто необходимо было знать, что ее любят. Это и было ее стимулом в жизни.

– Юра, ты такой замечательный, – прошептала она и, наклонившись, неожиданно поцеловала меня в губы.

Первой моей реакцией было оглянуться на дверь. Обитая кожей дверь была закрыта.

– Тсс! Никто ничего не видел, – веселым голосом прошептала Лена, нежно проводя своей щекой по моему лицу.

– Так, – строго произнес я, – это в первый и последний раз. Не забывай, где ты находишься. И главное сейчас – вытащить тебя отсюда.

Вид у меня, наверное, был слегка обалдевший, ну примерно как у кота, которому неожиданно удалось стянуть из-под носа у хозяйки целое кольцо колбасы, и он сам не знает теперь, то ли хватать колбасу в зубы и быстро драпать с ней в укромное место, то ли лучше не поддаваться на провокацию и отойти с гордым видом, а то ведь можно и по ушам метлой схлопотать.

– Ну хорошо, хорошо, – примирительно сказала Лена, – не буду больше…

– Добро… – неожиданно для себя ответил я по-полковничьи официально.

– Ты читал мой дневник? – спросила она немного погодя. – Ну как?

– В смысле?

– Нашел что-то полезное?

– Не знаю пока.

– А как он тебе в смысле чтения? Нормально написан? Я старалась. Конечно, это не литературное произведение, но я, перед тем как писать, дневники Толстого изучила, посмотрела, каким стилем он вел записи.

Я, честно говоря, был потрясен. Толстой, будь он жив и услышь этот разговор, был бы потрясен не меньше.

– Нормально написано, – ответил я. – Живо. Особенно в некоторых местах.

Лена кокетливо улыбнулась.

– Правда?

Из дневника Лены Бирюковой:

«Август.

На днях Сергей Сергеевич познакомил меня со своей прошлой любовницей. Ее зовут Кристина, она дочь бывшего члена Политбюро. Ей слегка за сорок, она работает в МИДе. Я ее сразу не узнала.

– Вы меня не помните? Я видела вас на том вечере на даче, – сказала она.

– У меня плохая память на людей в одежде, – ответила я.

Сергей Сергеевич очень смеялся. Ему вообще нравится, как я шучу.

Сегодня мы были в гостях у этой дамы. Она живет в огромной квартире, перепланированной из двух, расположенных друг под другом. Я никогда еще не видела такой, по московским меркам, гигантской городской квартиры, да еще почти в самом центре, в районе метро «Таганская». Наверное, всего в ней комнат шесть или семь, не считая огромного холла на первом уровне. Из холла витая лестница с блестящими никелированными поручнями ведет на второй этаж. Потолок холла выложен черной зеркальной плиткой, и в ней, как звездочки, горят люминесцентные лампы.

Сергей Сергеевич предложил мне некоторое время пожить у этой дамы, потому что моя квартира на «Киевской» срочно понадобилась хозяевам, а искать новую у него не было времени: он уезжал по делам в Брюссель. Я поняла, что он задумал со мной расстаться, но он делал это по-джентльменски, поэтому я не сильно огорчилась, только спросила, увижу ли я его еще? Он засмеялся и пообещал привезти мне из Брюсселя подарок. Кажется, ему польстило, что я огорчена. Я спросила, как мы будем уживаться вдвоем с этой дамой, если мы обе были его любовницами? Сергей Сергеевич ответил, что я очень понравилась Кристине и она хотела бы познакомиться со мной поближе, но что я вправе сама выбирать, оставаться мне здесь или нет.

Пока они беседовали, я гуляла по квартире и осматривалась. Кристина наблюдала за мной. Я слышала, как она сказала обо мне: «Она похожа на кошечку на новом месте. Не останется, пока все не обнюхает».

Я поняла, конечно, что она положила на меня глаз, но не могла пока ее понять. Она казалась мне издали хоть и не совсем противной, но какой-то злой и колючей. Вечером С. С. ушел. Я спросила, в какой комнате я могу остановиться? Кристина, кажется, удивилась: как, тебе еще нужна своя комната?

Я подумала, что сейчас меня выставят вон, но она только кивнула и отвела меня в одну из спален на втором уровне.

– Эта тебе нравится?

Еще бы! Комната была обставлена мебелью в старинном стиле, даже кровать со столбиками и кисейным балдахином, как у принцессы, и комод, и туалетный стол с зеркалом… Ну просто Джен Эйр! Я сказала, что мне здесь очень нравится. В тот же вечер Кристина устроила «ужин знакомства». За ужином Кристина дотошно расспрашивала меня, что мне нравится в Москве, почему я приехала, где учусь, что люблю читать, какие фильмы смотрела, кто я по зодиаку и так далее… Мне не нравилось, что она говорила со мной в таком тоне: насмешливо, резко. Я не представляла, какой выйдет секс, если мы едва терпим друг друга?

Я заметила, что в квартире кроме нас находились еще двое молодых мужчин, и спросила, кто они? Она ответила, что охранники, и полезла с новыми расспросами: нравятся ли они мне? И кто мне вообще больше нравится, мужчины или женщины? Я ответила, что мне не нравится иметь дело с грубыми людьми. Все остальное не важно. Кристина разозлилась, но сдержалась. Прямо из-за стола она позвонила в секс-агентство и вызвала на вечер мужчину. Приехал парень лет тридцати, красивый, но заметно голубоватый. Кристина попросила, чтобы мы с ним танцевали и медленно раздевались, а сама забралась с ногами на диван, налила огромный стакан коньяка, пила и наблюдала за нами. Парень из агентства оказался очень классным. Он хорошо танцевал и вообще двигался. До этого я не имела дела с профессионалами. Мы быстро нашли общий язык. Он просек в секунду, кто тут что из себя представляет, и выступал зачинщиком всяко-разных примочек, а я уже ему подыгрывала. В конце концов мы все трое оказались в одной постели. Я все ждала того момента, когда Кристина открыто выразит свои чувства, но более закрытого и закомплексованного человека я еще не встречала. Она не могла показать, что хочет меня. В жизни она привыкла командовать, а в постели пассивно ждала, что ее обслужат. В конце концов мы с парнем просто занимались любовью у нее на глазах, а затем он сделал с ней все то, что она хотела получить от меня. Когда она вырубилась, мы с ним пошли принимать ванну. У Кристины джакузи стоит в спальне на мраморном пьедестале, словно в апартаментах Клеопатры. И зачем этой тетке столько сексуальных примочек, если она в душе сухая, как пустыня Сахара? Парень (он работает под псевдонимом Гюнтер) объяснил мне, что эти комплексы у Кристины от избытка идеализма и что он таких людей встречает на каждом шагу…

Октябрь.

…До этого я еще ни разу не изменяла своему клиенту, но с Кристиной я истосковалась по нормальному живому сексу. С ней я себя чувствовала так, словно меня насилует мумия. Кончилось тем, что на одной из ее так называемых вечеринок (где много пьют и много говорят о работе) я выловила тайком более-менее трезвого и молодого мужика, заперлась с ним в ванной и отвела душу. Когда мы оба пришли в себя, оказалось, что мой визави – известная личность. Это стало нашей с ним сладкой тайной. Теперь Кристина удивляется, должно быть, с чего это к ней внезапно зачастил вице-президент Нефтепрома?

Декабрь.

Кристина застукала нас на диване «при исполнении», так сказать, и у меня было такое чувство, словно меня одновременно застигли за адюльтером мой муж и моя мать… В тот же день мне пришлось собрать свои вещи и уйти от нее. Ч. не мог привести меня домой, потому что его жена понятия не имела о похождениях своего благоверного. Он временно устроил меня на даче своего друга.

Новое увлечение захватило меня с головой. Ч. только в этом году занял пост вице-президента Нефтепрома, а до этого он был вице-премьером, и я видела его по телевизору почти в каждой программе новостей. Это так смешно! Могла ли я когда-нибудь подумать о таком знакомстве? Он сравнительно молод – ему нет еще и сорока пяти. Любит верховую езду и теннис (кто же теннис не любит?). Мы шутим, что он похитил меня у злой ведьмы. С ним у меня больше общего, чем с С. С. Жаль только, что в Москве мы не можем открыто появляться вдвоем в обществе, только за границей.

Апрель.

За те недолгие полгода, что мы знакомы, я успела побывать в Швейцарии, во Франции и в Бельгии, но я видела эти страны, как спортсмен из окна автобуса, – из окна своего номера в Президент-отеле. Умираю от скуки. Часами сидеть одной в гостинице, пялиться в телевизор и ждать, когда у Ч. кончится очередное бесконечное совещание, невыносимо! Я даже не могу выйти из номера и прогуляться по городу, потому что он требует, чтобы я ждала его. «Я беру тебя с собой не для того, чтобы возвращаться в пустой номер!» – его слова. Не дай бог, если он вернется, а меня нет! Он устраивает скандалы и даже бьет меня. Однажды он дал мне пощечину в лифте прямо перед лифтером и обозвал русской блядью только за то, что я играла в карты с его охранником. Как будто сам он не русский, подонок! От него одна польза: он открыл на мое имя счет в банке.

Июнь 199…

Сегодня мы были на авиасалоне в Ле Бурже. Видела, как летают наши Су и Миги, и познакомилась с генеральным директором Росвоенпрома. Это солидный дядечка с офицерскими манерами, хоть и в штатском.

После салона китайцы пригласили русскую делегацию в ресторан отметить удачную сделку. Подавали русские блюда, но на французский манер: канапе с черной икрой, заливную осетрину, грибы (наверняка трюфели, а не нормальные русские боровики). Ч. устроил мне скандал, придравшись к мелочи, как он обычно делал. Ему не понравилось, что я много смеюсь: «На тебя все смотрят, ты выглядишь, как идиотка!» Кончилось тем, что он напился и стал приставать ко всем юбкам. Его быстро подмела какая-то полукровка из азиаток. Когда стали разъезжаться, выяснилось, что он меня попросту бросил в ресторане одну. Росвоенпромовец предложил подвезти меня до отеля. В машине мы немного поговорили.

Когда я подошла к двери номера, Ч. не захотел мне открывать. Я попросила коридорного открыть дверь своим ключом. Ч. заперся с этой азиаткой в спальне. Увидев меня, кинулся на меня с кулаками. Произошла жуткая драка. Я отбивалась от него гостиничной лампой на длинной ножке. В конце концов Ч. вышвырнул меня за дверь. Росвоенпромовец пытался его урезонить, но разве он в состоянии кого-то слушать? Я хотела собрать вещи и улететь в Москву, но росвоенпромовец отговорил. Он пригласил меня переждать бурю в его номере. Я согласилась.

Слово за слово. Он сказал, что на будущей неделе уезжает на авиасалон в Малайзию и без обиняков предложил поехать вместе с ним. («Донна Роза! Я старый солдат и не знаю слов любви. Но когда я увидел вас, донна Роза…» Нет, это не его слова, конечно, это слова генерала из фильма про тетушку Чарли. Но смысл был примерно тот же.) Сергей Станиславович мне сразу понравился. Что ни говори, а в мужчинах другого поколения осталось хотя бы элементарное чувство галантности по отношению к женщине. Сергей Станиславович сразу честно предупредил, что для его семьи я не существую, но он позаботится о том, чтобы у меня в Москве было жилье и необходимые средства.

В ту же ночь я стала его любовницей и до сих пор ни разу не пожалела о том, что Бог избавил меня от Ч. Этот мелочный придурок в отместку аннулировал мой банковский счет и забрал половину драгоценностей, которые я по глупости оставила на прежней даче его друга. Урок на будущее: в любую поездку все брать с собой! Ведь никто не знает, что может случиться!

С Сергеем Станиславовичем я отдыхаю. Он не извращенец (по крайней мере, пока я этого за ним не замечала), любит здоровый секс и коллекционирует западных экспрессионистов. Я живу в пансионате «Подмосковные зори», у меня отдельный домик с финской сауной, обедаю в ресторане, занимаюсь на тренажерах (с Ч. я совсем себя запустила!), учусь играть в теннис на здешнем корте и могу гулять сколько влезет по сосновому бору. Здесь все охраняется, как на военном полигоне. Соседей я не знаю, они меня тоже. Сергей Станиславович навещает меня раз в неделю, остается на два-три дня…»

21

Когда я ворвался в кабинет Грязнова, часовая стрелка едва подошла к цифре «10».

Вячеслав Иванович Грязнов и следователь Савицкий сидели за столом и пили чай. Вид у них был какой-то… нерадостный, что ли…

– Вызывали? – весело спросил я.

Настроение с утра у меня было очень хорошим. Я проснулся рано утром, совершил небольшую пробежку вокруг дома, немного позанимался с восьмикилограммовыми гантелями, потом принял контрастный душ. Одним словом, я чувствовал себя замечательно.

Правда, стоило мне выйти из ванной, как задребезжал звонок телефона. В трубке раздался голос Грязнова:

– Юра, можешь заехать ко мне? Срочное дело. – И, не дожидаясь ответа добавил: – Жду.

Вячеслав Иванович в своем репертуаре…

И вот через сорок минут я был в МУРе.

– Заходи, – кивнул мне Грязнов, – садись.

Я присел на свободный стул и приготовился слушать.

– Итак, – начал Грязнов, – Лена Бирюкова твоя в полной несознанке, как я понимаю?

– Почему это «моя»? – возмутился я.

– Вячеслав Иванович хотел сказать «твоя подзащитная», – объяснил Савицкий.

– А-а… Ну да. Если это можно назвать «несознанкой». Мы тут прикинули с ней, никаких причин для того, чтобы убивать своего любовника, у нее нет.

Грязнов с Савицким одновременно презрительно фыркнули.

– «Прикинули», – передразнил меня Савицкий, – «с ней». Конечно, она тебе столько причин найдет, по которым ей совершенно невыгодно мочить своего Осепьяна, что ей скорее надо будет орден давать. А вот следователю, который занимается делом об убийстве Сурена Осепьяна, почему-то так не кажется.

Я пожал плечами:

– Ну, разумеется. Его дело – обвинять, а мое – защищать. Почувствуйте разницу.

Савицкий сердито покачал головой.

– Не «обвинять», а разобраться в причинах преступления. Серьезного, между прочим. Умышленного убийства. Вот видите, Вячеслав Иванович, какие они, адвокаты эти, – добавил он, поворачиваясь к Грязнову, – так и норовят передернуть…

– Ну-ну, Володя, – защитил меня Грязнов, – Юра бывший наш коллега. Я его хорошо знаю. Он лишнего никогда не скажет.

Савицкий недоверчиво посмотрел на Грязнова и фыркнул. Как я понял, эти двое знали друг друга давно и хорошо.

– Ну прошу прощения, ошибся. Но знаете, Владимир Николаевич, когда Генрих Розанов попросил меня взять это дело, то сказал, что все уже в принципе решено. Там, – я выразительно поднял указательный палец вверх, – понимаете? Я не думаю, что если кто-то неизвестный уже все решил заранее, то решение это справедливо.

– А чего же ты согласился? – задал провокационный вопрос Грязнов. – Если подозревал, что тут нечисто?

– Каюсь, деньги нужны были. А Розанов, конечно, условие поставил. С другой стороны, ну поручил бы он это дело кому-то другому, тому же Славину, например. Что бы от этого изменилось? Ничего. И кроме того, я же не знал обстоятельств дела, когда Розанов мне его подсовывал…

– Ясно. Ну а теперь ты с обстоятельствами знаком?

– Вполне.

– Хорошо, – Савицкий положил перед собой объемистую папку, – вот следственные материалы дела об убийстве Осепьяна.

– Можно ознакомиться? – Я потянулся к папке.

– Ручонки-то шаловливые при себе держи, – закрыл руками папку Савицкий, – придет время, закончится следствие – ознакомишься. И подзащитную свою тоже ознакомишь. Только имей в виду, теперь я занимаюсь этим делом.

– Как так? – удивился я.

– А вот так. После того как стало ясно, что Осепьян был одной из заинтересованных сторон в торговле радиоактивными материалами, руководство приняло решение соединить дело, которое веду я, с делом об убийстве Осепьяна.

– Власенков-Косой раскололся, – вставил Грязнов, – он назвал и Осепьяна, и каких-то неизвестных туркмен, с которыми бандитский авторитет Свищ имел дело.

– Да, – продолжил Савицкий, – конечно, если бы не папаша твоей подзащитной и врач вытрезвителя, хрен бы мы на этого Власенкова вышли.

– Ну и что? При чем тут моя подзащитная?

– А при том. Слушай сюда. Сурен Осепьян имел каналы, по которым доставал радиоактивные материалы. Через подставных лиц к нему стекалось то, к счастью немногое, что удавалось украсть с атомных станций и обогатительных комбинатов. Охрана там пока еще надежная. Но некоторым, типа Мухтолова, удается упереть время от времени что-то радиоактивное. Он не раз уже воровал контейнеры, которые попадали к Осепьяну. Поэтому ему и доверяли функции курьера. Кстати, в нашем случае это оказалось самое настоящее боевое вещество. Значит, Мухтолов этот направлялся к одному из людей Осепьяна, чтобы сдать ему товар. Но по пути его замели в вытрезвитель, хотя он и не был пьян. И контейнер пропал. Разумеется, о том, когда приедет Мухтолов, что привезет с собой и какое количество, было известно заранее. Об этом знал сам Осепьян.

Осепьян даже успел найти покупателя. Им оказался Свищ. А Свищ собирался продать контейнер туркменам. Понимаешь?

Я кивнул.

– Если бы не пропажа контейнера и неожиданное убийство Осепьяна, все и на этот раз прошло по многократно обкатанной схеме. Но контейнер пропал, и Осепьяна убили. Ну контейнер-то ладно, пропал он случайно, с кем не бывает. А вот с Осепьяном сложнее, убит он совершенно не случайно, а я бы даже сказал, совершенно преднамеренно. И самым вероятным претендентом на роль убийцы остается, как ни крути, твоя подзащитная – эта Лена Бирюкова.

– Ну вот, – опешил я, – из чего же сей вывод следует?

– Очень просто, Юра. Осепьян был очень опытным человеком. И, разумеется, всегда принимал меры предосторожности. Самый лучший способ обезопасить себя от возможных наездов со стороны партнеров – это сделать так, чтобы они в тебе нуждались. Чтобы цепочка без твоей персоны разорвалась и перестала функционировать. Понимаешь? Так и было на этот раз. Свищу убрать Осепьяна равноценно собственной погибели. Туркмены разберутся с ним по-своему и не посмотрят, что он один из самых крутых московских авторитетов. Туркмены сами с Осепьяном знакомы не были – об этом заботился Свищ. Теперь – с другой стороны. Партнеры Осепьяна – это его родственники. Мы тут провели проверку, и выяснилось, что вся семейка держалась на Осепьяне как карточный домик на одной-единственной карте, которую если вытащишь – все рухнет. Он позаботился о том, чтобы каждый, я подчеркиваю, каждый член его семьи полностью зависел от него. Так что они должны были пылинки сдувать с Сурена Осепьяна.

– Но и у Лены не было никаких причин убивать Осепьяна! – вставил я.

– Погоди. Слушай дальше. Вот заключение баллистический экспертизы. Сурен Осепьян убит из пистолета системы Стечкина. Установлено, что пистолет Осепьяна был как раз этой системы. Более того, выстрелы сделаны из его собственного пистолета.

– Убийца бросил пистолет на одеяло Лены, – возразил я. – Она его схватила и…

Савицкий улыбнулся:

– Какой же суд этому поверит? Свидетелей-то сколько того, что Бирюкова стояла над постелью Осепьяна с пистолетом в руках?

– Вся семья, – признал я.

– Но в отличие от семьи у Бирюковой не было никаких причин сдувать пылинки со своего любовника. Наоборот, он мог ей, например, надоесть. Или обидеть. Или еще что-нибудь.

Я покачал головой:

– Это все пока что чистой воды домыслы. А как насчет фактов, Владимир Николаевич?

Савицкий открыл папку и достал из нее пару листов бумаги.

– Вот данные, полученные из «Лионского кредита». Знаешь, банк есть такой, один из крупнейших в мире?

Я кивнул.

– Три месяца назад Сурен Осепьян сделал вклад. На имя Елены Бирюковой. Очень, я бы сказал, неплохие деньги – сто двадцать тысяч долларов. Вот, поинтересуйся.

– Ну и что из этого?

– А то, что условия вклада были таковы: она может получить эти деньги только через пять лет. Единственное исключение – смерть Сурена Осепьяна. Тогда она может распоряжаться вкладом свободно. Понимаешь?

Я молчал. Добавить было нечего. Значит, Лена подло водила меня за нос, пытаясь вызвать жалость к несчастной судьбе провинциальной девчонки, по воле случая вынужденной стать гейшей при столичном толстосуме. Еще и дневники свои подсовывала… А застрелила своего патрона из-за денег… Непонятно только, на что она рассчитывала?..

– Ну что, как тебе мотив убийства?

Я развел руками:

– А вы убеждены, что она знала об этом вкладе?

– Нет. Но ничего не говорит и о том, что она о нем не знала. В любом случае мотив убийства налицо. Это – корысть! И заметь, Юра, Лена Бирюкова на сегодняшний день единственный человек, который действительно был заинтересован в смерти Осепьяна. Как это на первый взгляд ни покажется странным.

– А не было ли у него других партнеров, которые могли быть заинтересованы в этом?

Савицкий снова покачал головой:

– Мы со Славой подробно проанализировали деятельность Осепьяна. Всех, с кем он имел дело, знали только родственники. И если уж и понадобилось бы убрать, то скорее убили бы их.

– Понятно…

Действительно, поверить в то, что Лена не знала о том, что Осепьян сделал на ее имя вклад в банке, да еще на таких условиях, мог только самый отъявленный идеалист.

– Но все-таки, Владимир Николаевич, – попытался возразить я, – почему Розанов так напирал на то, что все уже решено?

– Очень просто. Сурен Осепьян – важная шишка. И по своей должности, и по положению в криминальном мире. Поэтому с расследованием причин его смерти не должно быть никаких проволочек. Этого не допустит никто. Поэтому и Розанову, и – что греха таить – Косте Меркулову как заместителю Генерального прокурора были сделаны соответствующие звонки. Конечно, я не хочу сказать, что меня или Костю призывали к тому, чтобы мы поскорей засадили кого попало. Но следствие и суд должны пройти в максимально короткие сроки. Свято место пусто не бывает – всем хочется поскорее закончить эту историю. Понимаешь?

– А как же Свищ?

– Свища со дня на день мы поймаем, это не проблема. Свищ – слишком заметная фигура. Не уйдет…

Настроение, если честно, у меня испортилось напрочь.

Факты, приведенные Савицким, были просто убийственными. Этот злосчастный вклад… Хотя почему злосчастный? Сто двадцать тысяч – деньги немалые. Особенно для Лены Бирюковой. За них можно и побороться. И, скажем прямо, даже в тюрьме посидеть. Хотя зачем сидеть в тюрьме, когда она и так получила бы их через пять лет? Неужели она надеялась, что ее не будут подозревать в убийстве? Нет, на дурочку она не похожа. Скорее всего, она рассчитывала, что среди многочисленных криминальных связей Осепьяна обязательно найдутся люди, которые кровно заинтересованы в его смерти.

И все-таки мне не верилось, что Лена способна на такое. Хоть режьте меня на куски, не могу я предположить, что она в душе – законченный циник, способный ради денег застрелить человека из его собственного пистолета…

Сначала я хотел было поехать в Бутырки, чтобы сразу же объясниться с Леной. Но потом решил вернуться домой. Нужно было все хорошенько обдумать.

Я поднялся на свою площадку, открыл дверь и вошел в квартиру. Закрыл входную дверь и в полутьме нащупал выключатель.

Однако свет почему-то не зажегся. Опять, что ли, электричества нет?

Я почти на ощупь пошел по коридору, как вдруг каким-то шестым чувством почувствовал, что я в квартире не один. И через долю секунды на моем горле сомкнулись чьи-то сильные пальцы…

За спиной я ощущал тяжелое дыхание. Неизвестный, не издав ни звука, пытался задушить меня. Я схватился за его пальцы и попытался отклеить их от своей шеи. Не тут-то было! Они держались почище стального кольца. Я чуть-чуть повернул голову и увидел волосатые предплечья неизвестного убийцы.

Что это был именно убийца, я не сомневался. Он решил задушить меня – это было ясно. У меня перед глазами уже поплыли синие и зеленые круги.

Собрав волю в кулак, я отвел руки вперед и со всей силы ударил его локтями в грудную клетку, одновременно слева и справа. От неожиданности неизвестный чуть ослабил свою хватку, чем я не преминул воспользоваться. Я схватил его за запястья и попытался выкрутить их.

К счастью, это удалось. Я как ящерица проскользнул под мышкой противника и, не ослабляя рук, перекинул его через себя.

Вернее, попытался перекинуть. Стены узкого коридора помешали мне это сделать. Да и вес моего противника оказался не маленьким.

Он рванулся к двери с явной целью убежать. Но теперь я схватил его за загривок и ударил ребром ладони по шее.

Что-что, а сбить человека с катушек я могу. Неизвестный стал медленно оседать, и вскоре тяжеленная туша шмякнулась на пол.

– Ты кто?! – крикнул я.

Нет ответа.

Я открыл дверь в комнату. В коридоре стало намного светлее. Крупная фигура неизвестного лежала ничком. Я поднял его голову и обомлел.

Это был контуженый десантник Бейбулатный…

Уже через час он давал показания, сидя в кабинете Грязнова. Следователь Савицкий был тут же.

Нет, все-таки как иногда удачно поворачиваются события! Если бы я тогда не поехал к Бейбулатным и не напугал до смерти бывшего десантника, то, скорее всего, за его преступление пришлось бы отвечать Лене Бирюковой. Другого «кандидата» на роль убийцы Осепьяна просто не нашлось бы.

Но, впрочем, все по порядку.

Из показаний Бейбулатного следовало, что, после того как Осепьян разбил его «фольксваген», бывший десантник затаил на «мироеда» лютую злобу. Долго готовился, планировал убийство. Втерся в доверие к одному из охранников. Узнал, что у Осепьяна есть пистолет. Изготовил глушитель.

В один прекрасный день (вернее, ночь) Бейбулатный перелез через забор, проник в дом (благо сделать это было не так уж сложно, несмотря на охрану), добрался до спальни и застрелил Осепьяна. Затем пошел в спальню Лены, бросил ей на одеяло пистолет и преспокойно удалился. Он отомстил за себя.

Когда же я появился в Авдотьине, Бейбулатный забеспокоился. И недолго думая решил и со мной «разобраться». Однако пистолет он выбросил, поэтому пришлось прибегнуть к банальному удушению.

Бейбулатный не стал запираться – выложил все как на духу.

– Ну что, Вячеслав Иванович, иногда и многолетний опыт может дать сбой? – не удержался я, когда мы все вместе вышли в коридор МУРа.

Грязнов вздохнул и положил мне руку на плечо.

– Ну что, Володя, – повернулся он к Савицкому, – пора, видно, нам на покой. Молодежь на пятки вовсю наступает…

Следователь Савицкий ничего не ответил. Только развел руками и задымил сигаретой.

…Осталось добавить совсем немного.

Бейбулатный находится в «психушке» и выйдет ли оттуда, неизвестно.

Банда туркмен, которая занималась скупкой атомных материалов, по оперативным данным, уехала из России на родину. Следователь Савицкий со свойственной ему настырностью завершил дело о хищениях ядерного топлива, в результате которого были осуждены еще пять человек.

А Лена Бирюкова благополучно вышла из тюрьмы. Я ее устроил по знакомству в нашу юрконсультацию № 10 – пока секретаршей, а потом, после того как она закончит юрфак, будет видно… Никаких, конечно, «мерседесов» и прочих миллионерских штучек, зато честно и безопасно. Скоро она должна получить те деньги, которые ей оставил Осепьян. Думаю, когда закончатся все проверки и формальности, она обязательно поделится ими с адвокатом, который ее спас от тюрьмы.

Всякий раз, когда мы встречаемся в коридоре, у меня по спине пробегает холодок. Взгляд у нее все тот же – пронзительный и завораживающий. Взгляд гейши.

Content

Фридрих Незнанский
Гейша

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21