Питерский Ярослав Михайлович

ПАДШИЕ В НЕБЕСА

Роман о палачах и жертвах

Да не поразит тебя гнев Божий наказанием! Большой выкуп не спасет тебя.

Библия. Иов. 36:18

Хмурые облака боялись ветра. Хмурые облака то и дело крутились в свинцовом, тяжелом и безжизненном небе. Ветер рвал облака на части. Ветер умел это делать. Это была его работа. Работа, для которой он был рожден там, далеко на севере. Там, возле самой макушки земли. Облака старались изворачиваться. Но это им не удавалось. Они превращались в жалкие обрывки — под тугими холодными струями. Облака из последних сил пытались откупаться от могучего потока снежной крупой. Снег лишний балласт. Они жертвовали им. Они с ужасом понимали, что больше не смогут носить его в себе. Снег не обижался. Он обречено летел к земле, превращаясь в пургу. Ветер завывал от удовольствия. Ему было мало. Он не мог остановиться. Сумрак наступающей ночи лишь подзадоривал его. Но вдруг все закончилось. Ветер стих так же неожиданно, как и налетел. Кто-то неведомый словно выдавил из него жизнь и растворил в черном, холодном воздухе, декабрьского вечера.

Человек в брезентовом плаще грязно-зеленого цвета сидел на самом краю высокого холма. Под ним, в глубине зимнего вечера, светился огнями большой город. Человек сидел прямо на снегу. Он вытянул свои ноги, опершись руками за спиной. Его ладони провалились в белый, пушистый, порошок. Но человек, холода не чувствовал. Казалось, он вообще ничего не замечал. Он, просто сидел и смотрел на огни, там, под ступнями его уставших ног. Человек сидел долго. Он то и дело втягивал ноздрями чистый декабрьский воздух и прислушивался к звукам. Глаза его — то вспыхивали от удовольствия, то безразлично затухали. Вокруг города, в сумраке наступающей ночи, виднелись темно-синие горы. Они, с замысловатыми горбами — казались застывшими гигантскими волнами. Между гор, бежала река. Человек прищурил глаза и попытался рассмотреть ее. Он инстинктивно понял — это могучая и необузданная сила — способна смести и город, и все что попадется на ее пути. Река вырывалась из объятия гор и разделяясь, делилась на несколько русел. Большие и маленькие острова слегка успокаивали ее течение. Но эта был лишь обман. Река сил не теряла. Она, словно играя, убегала дальше — туда, на север. Она знала, что там, станет еще более могучей, что даже Ледовитый океан, будет уважительно принимать ее воды. Человек тяжело вздохнул. Он последний раз втянул ноздрями воздух и встал в полный рост. Снежинки на его ладонях не таяли. Человек их просто встряхнул и поправил разметанные ветром волосы. Шапки на его голове не было. И это было довольно странно — при двадцатиградусном морозе. Неожиданно из-за туч, выглянула луна. Она, висела на небе, словно покореженный, желтый тазик. Ее тусклый свет, осветил лицо человека, смотревшего на город.

Гладкая кожа. Глубоко посаженные, серые глаза. Слегка горбатый нос. Безупречно выбритый подбородок и щеки. Обычная внешность сорокалетнего мужчины. Человек расстегнул свой длинный брезентовый плащ и медленно побрел с холма в сторону города. За спиной залаяли собаки. Их брех, перешел в вой. Псы смотрели на странного путника злыми и рыжими глазами, но побежать вслед за ним, не решились. Вскоре высокая фигура растворилась во мраке зимнего вечера.

Первая глава

В небольшом кабинете было сильно накурено. Тусклый свет настольной лампы тонул в табачном дыме. В полумраке комнаты сидел человек. Он словно пружина склонился над столом. Его мускулистая спина напряжена. Монотонные звуки металлического боя напоминали, какую-то зловещую какофонию, в тишине зимнего вечера. В помещении было холодно. Но человек этого не замечал. Сотрудник газеты с пафосным для того времени названием «Красноярский рабочий» — Павел Сергеевич Клюфт, был сильно увлечен своей работой. Он, барабанил озябшими пальцами по клавиатуре печатной машинки. Но то, что он бил, по клавишам, с рвением кузнеца — никакого эффекта не давало. Скорость печатания текста была черепашьей. На бумаге медленно появлялись строки текста: «Минусинск 12 ноября. Три дня выездная спец. коллегия крайсуда в составе председателя тов. Жильцова, членов коллегии тт. Журавлева и Тимермана рассматривала дело контрреволюционной право-троцкистской банды, орудовавшей в Ермаковском молочно-мясном совхозе». Клюфт прервался. Отклонившись назад на стуле и потянувшись — посмотрел на листок бумаги, торчавший в машинке. Он с горечью понял, что такими темпами ему придется печатать часов до двух ночи. Пальцы с трудом находили нужные клавиши с буквами. Да и иначе быть не могло. Печатную немецкую технику, Павел Сергеевич, начал осваивать буквально пару месяцев назад.

— Черт, ну почему у моего папы не было печатной машинки? Сейчас бы не долбил как курица одним пальцем?! — спросил в слух сам у себя Павел… Клюфт влился в коллектив газеты ровно пять недель назад. До этого, не какого отношения к журналистике Павел Афанасьевич не имел. Он работал писарем в красноярском городском комитете ВКП(б). Писал от руки под диктовку партийных руководителей различные распоряжения и передавал их в машбюро. Но в один из октябрьских дней 1937 года его и командировали в главную краевую газету. Редактор попросил помощи у горкомовских начальников — мол, не хватает кадров. А Клюфт, как никто другой и подходил. Он был грамотным, исполнительным — а главное расторопным и инициативным. Павлу Сергеевичу Клюфту было всего-то двадцать лет от роду. Сын городского аптекаря, он получил неплохое образование — его отец Сергей Августович лично преподал сыну почти полный курс гимназической программы старорежимной России. По национальности Клюфты были немцами. Но Павел всегда пытался скрыть эту деталь биографии. Времена на дворе были сложные и лишнее упоминание об отношении — к буржуазным державам, ничего хорошего не сулило. Да и о своих родителях — Павел Сергеевич тоже не вспоминал — ведь при нынешней власти, папа считался буржуем и кровопийцей. Хотя, сам Павел Сергеевич всегда в этом сомневался — что такого, если его родственник при старом режиме имел аптеку, и помогал людям — делая лекарства?! Отец Клюфта пропал бесследно пять лет назад. Ушел из дома и просто не вернулся. Милиция, вроде, какое-то время искала, да потом все забросила. Мать с горя захворала и вскоре умерла. Так Клюфт остался сиротой. И это в какой-то мере его спасло. Если конечно смерть родителей — можно назвать спасением! Жестоким и бескомпромиссным! Но эта беда не сломила юношу. Когда ему исполнилось шестнадцать, он поступил в пищевой техникум. В анкете о своем происхождении написал — «из семьи служащих». Проверять данные, как не странно — никто не стал, и его зачислили. Учась в техникуме — вступил в комсомол, был старостой группы. В общем — как говорится, сам «ковал» свою биографию. Через три года с отличием его закончил учебное заведение — сказались и данные отцом знания. Получил неплохие характеристики. Но работать Павел, по специальности не пошел — его неожиданно распределили в городской комитет ВКП(б) — там не хватало молодых и инициативных ребят. Но в горкоме проработал недолго — судьба распорядилась сделать его журналистом… …Клюфт, закурил папиросу и вновь склонился над машинкой. Пальцы затыкали по клавишам, выбивая металлическую музыку: «На скамье подсудимых бывшие руководители совхоза: бывший директор, исключенный из партии троцкист Гиршберг, бывший управляющий первой фермой Оносов, тоже исключенный из партии за бюрократическое отношение к рабочим и зажим критики, и озлобленный на партию и советскую власть прораб Лепиков» Клюфт, прервался и затянувшись табаком — задумался. Выпустив дым, вновь спросил сам у себя:

— А не слабенько ли я его? Формулировочка вот какая-то странная — озлобленный на советскую власть? Хм, может добавить — приспешник троцкистской банды?! Павел встал со стула и что бы размяться — сделал несколько рывков руками от груди. Это выглядело довольно смешно. Папиросы изо рта он так и не выпустил. Она нелепо торчала в уголке губ. Клюфту хоть и было двадцать, но выглядел он старше своих лет. Высокий, стройный, с темными волнистыми волосами, зачесанными назад. Голубые глаза и немного выдвинутые скулы придавали его образу некую мужественную романтичность. А быстро отрастающая щетина добавляла его лицу мужской шарм и делала его старше лет на пять. Павел нравился женщинам. Многие сотрудницы редакции бросали на него, томные взгляды. Но Клюфт дал себе зарок — никаких любовных романов на работе. Да и была в его жизни женщина, которая все потуги местных красоток сводила на нет. Клюфт присел пару раз и откусив от намокшей папиросы кусочек гильзы, сплюнул его на пол. Павел собирался вернуться и продолжить печатать, но неожиданно открылась дверь, и в проеме показался силуэт грузной и высокой женщины, одетой в фуфайку. Это была корректор газеты — Вера Сергеевна Пончикова. Она, с презрением и каким-то злорадным любопытством, смотрела на Клюфта. Тот замер, и почувствовал внутренний дискомфорт — словно его застали, за чем-то постыдным и преступным. Вера пялилась маленькими глазками, молча оценивая обстановку. Хмыкнула и басовита молвила:

— Ну, что, спортсмен ударник — иди к главному! Вызывает! Сейчас взбучку получишь!

Клюфт виновато улыбнулся. Он знал — Пончикова, готова его выжить из коллектива газеты. Она не любила Павла. За что — он так и не понял. Но он знал — эту толстую тетку, нужно опасаться. Тем, более, что, она — комсорг газеты. Пончикова покосилась на стол, на котором стояла машинка. Скривив мерзкую улыбку, большую похожую на оскал, язвительно добавила:

— А, вот, курить, так, тоже нельзя! Окурки то, небось, в щели пихаешь? А? Клюфт пожал плечами и виновато ответил:

— Вера Сергеевна! Что вы? Я всегда за собой убираю. Всегда!

— А статью-то, небось, так еще и не написал! А ведь завтра ее в номер сдавать! — словно не слыша ответа Павла, радостно пробубнила Пончикова.

— Да, нет! Уже почти готова! — соврал Павел.

— Ну-ну… завтра посмотрим! И почему, такому вот неопытному — такие важные для нынешнего момента страны, темы дают?! Нет! Надо этот вопрос на очередном заседании нашей комсомольской ячейки поставить! — рявкнула Пончикова и развернувшись, растворилась в полумраке коридора. Клюфт, тяжело вздохнул. Печально посмотрел на одинокий листочек бумаги, торчавший в печатной машинке. Затушил окурок папиросы о каблук и засунув «бычок», в одну из щелей дверного косяка, направился в кабинет к «главному». Идя по коридору, он предчувствовал — разговор будет тяжелый. В такой поздний час в редакции уже никого не было. Свет в коридоре горел лишь рядом с приемной редактора. Маленькая, тусклая лампочка под потолком, с трудом боролась с мраком. Павел открыл тяжелую, резную дверь приемной и остановился. Темнота в помещении немного напугала. Стол секретарши — заваленный бумагами и газетами, казался зловещим, сказочным существом. Толи драконом, толи крокодилом мутантом. Клюфт сжал кулаки и шагнул в темноту. На ощупь нашел ручку двери кабинета редактора.

Прежде чем постучать — Павел погладил ладонью по оббитой дерматином поверхности. Она была совсем холодной. Клюфт тяжело вздохнул и дернул ручку на себя — в последний момент, вспомнив, что нужно было все-таки постучать. Но было поздно. Петли предательски скрипнули. Кабинет показался огромным залом царского дворца. Красная ковровая дорожка. Тяжелые толстые шторы на окнах и огромный дубовый стол в углу. За ним сидел главный редактор. Его лицо освещалось зеленым светом, от абажура настольной лампы — обрамленной бронзовым кольцом. В углу тикали огромные, напольные часы. Бронзовый маятник поблескивал за резным стеклом. Черный, резной, шкаф из бука — наверняка сделанный еще при старом режиме, возвышался, словно сказочный великан.

Главного редактора звали Петр Ильич Смирнов. Это был толстенький человек очень низкого роста. На его лысой голове поблескивали капельки пота. В кабинете тепло — можно сказать даже жарко. Лицо у редактора выглядело немного противным. Толстые губы. Нос картошкой. Маленькие глазки и круглые очки — скрывавшие истинный взгляд. Петр Ильич был одет в темно- зеленый полувоенный френч с карманами и клапанами на груди. Он больше напоминал отставного полковника, нежели журналиста. В коллективе поговаривали, что Смирнова прислали в газету из «органов». Но это были лишь разговоры. Откуда взялся этот маленький и противный на вид человек никто толком так и не знал. Клюфт тихо вошел и встал посредине кабинета. Смирнов, склонившись, что-то читал. На его столе была навалена куча бумаг. Павел, затаив дыхание — боялся прервать эту, немного таинственную, процедуру просмотра корреспонденции. Неожиданно Смирнов поднял голову и посмотрев на Клюфта — зловеще блеснув, очками. Редактор, встал из-за стола и медленно направился к Павлу. У того забилось сердце от страха. Но Смирнов, ласково сказал:

— Ну, что Паша, что стоишь и молчишь? Боишься, что ли? И не дождавшись ответа, добавил:

— Не надо меня бояться. Я не кусаюсь. Или все-таки тебе есть из-за чего бояться? А? — Смирнов противно заглянул снизу вверх, в глаза Павла. Тот, испуганно улыбнулся и пожал плечами:

— Да нет, просто мне вот, Пончикова сказала — что вы собираетесь разнос устроить. Смирнов тоже улыбнулся в ответ. Похлопал Клюфта по плечу и легонько подтолкнул:

— Ты иди — вон на стул сядь. Чаю хочешь? Небось, голодный? Клюфт послушно сел на один из стульев стоящих вдоль стены. Смирнов подошел к маленькому столику возле окна. На нем стоял фарфоровый чайник и вазочка с печеньем. Петр Ильич налил в стакан чая и взяв вазочку, направился к Клюфту. Сев рядом, он протянул Павлу чашку:

— Пей! Павел послушно отглотнул почти холодный чай.

— На вот, печенье бери. Клюфт взял печенюшку и принялся жевать. Смирнов, поставив вазочку, на ковровую дорожку. Отклонившись на стуле — редактор вытянул ноги, одетые в яловые сапоги. Теперь он вообще стал напоминать уставшего офицера. Так, они сидели молча несколько минут. Смирнов, закрыв глаза, гладил лоб. Павел мелкими глотками допил холодный чай, не решаясь нарушить тишину. Наконец Петр Ильич спросил:

— Ну, как съездил в Минусинск?

— Хм, вроде нормально.

— Это не ответ, — слегка грубовато ответил Смирнов. Павел не знал — куда деть пустую чашку. Он так и держал ее в руке, сжимая пальцами.

— Когда будет статья? Завтра? — Петр Ильич, спрашивал, не открывая глаз.

— Да Петр Ильич, завтра готова будет. Стараюсь.

— Много написал?

— Почти половину, — Клюфт немного расслабился и ответил спокойно.

— Хм, а в чем заминка?

— Понимаете, мне там немного есть, что непонятно. Смирнов вздрогнул. Он, открыл глаза и внимательно посмотрел на Павла:

— А, что, там может быть непонятного? Там все — яснее пареной репы! Я же тебе и так все разжевал, отправляя в Минусинск!

Клюфт — осмелел. Он поставил чашку на стул рядом с собой и вызывающе посмотрел в глаза главного редактора:

— Понимаете, есть там одно но!

— Одно но? Какое еще но? Банда право-троцкистов совершала вредительства! Ее настигла кара нашего советского правосудия! Что тут не понятного?! Павел кивнул головой. Улыбнувшись, посмотрел на часы в углу кабинета. Они показывали без пяти час ночи.

— Понимаете, Петр Ильич, все это выглядело очень уж как-то постановочно. Ну, вот, например, как там его называли — озлобленный на партию и советскую власть, некий прораб Лепиков. За, что, ему было озлобляться?! Ведь он сам из крестьянской бедной семьи! Да и что он говорил?! Он сам себя оговаривал! Понимаете! Я это чувствовал! Он говорил мол — что бы нанести хозяйству большой ущерб, мол, давал распоряжения — так строить коровники, что бы якобы обваливались потолки и возникали пожары! Но как это возможно?! Крыша если бы рухнула — так рухнула бы сразу! А пожар сам возникнуть не может! Надо поджечь! Ерунда полная! Мне вообще показалось, что он — оговаривает себя и говорит, то, чему его научили!

Смирнов, подпрыгнул как леопард. Он, вскочил и склонившись над Павлом, схватил его за грудки. Главный редактор зашипел, словно компрессор. Слова вырывались под таким давлением, что у Клюфта зашевелились волосы:

— Ты, что тут такое несешь?! Ты что вообще несешь?! Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?! В стране идет война с вредителями! Их тысячи! Десятки тысяч! Они окопались среди нас! А ты? Какое вообще ты имеешь право рассуждать?! Ты кто такой?! Тебя, зачем сюда в газету направили?! Направили работать! Освещать эту борьбу! Страна в опасности! Нарком НКВД товарищ Ежов повел непримиримую войну с этой сволочью! Он сдавил их в своих ежовых рукавицах! И вскоре многие гидры этой контры подохнут, как собаки! А ты занимаешься, какой-то болтовней! Демагогией! Да ты знаешь, что тебе может быть за твои слова?! А может тебе жалко этих выродков?! Этих собак троцкистских?! А может ты вообще с ними заодно?! — маленькие глазки Смирнова стали дикими. Клюфт испугался не на шутку. Он прижался к стулу и зажмурил глаза. Главный редактор замолчал, тяжело дыша. Павел чувствовал на себе его пронзающий взгляд. Пауза зависла почти на минуту. Неожиданно спокойно Смирнов спросил:

— Ты еще с кем ни будь, делился своими догадками? Мысли свои кому ни будь, говорил?! Клюфт открыл глаза. Смирнов отпустил его, стоял, упершись руками в бока.

— Нет, — выдавил из себя Павел.

— Хм, хоть тут дров не успел наломать, — главный редактор, смахнул капельки пота, со своей лысины и тяжело вздохнув, сел рядом с Павлом. Сняв очки, достал платок из кармана френча. Протирая линзы, тихо и почти ласково сказал:

— Понимаешь, Паша, такое, вообще говорить нельзя! Никому! Никому! Понимаешь?! Сейчас такие времена начинаются, что можно запросто оказаться в стане врагов! Послушай меня мой мальчик. Поверь. Поверь. Я чувствую — война будет жестокая и выживет в ней сильнейший. А болтуны и правдолюбы — попадутся в лапы этих самых троцкистов перевертышей! Павел почувствовал — Смирнов говорит одно, а подразумевает совсем другое. Словно его слова предназначались кому-то третьему — невидимому, но присутствующему в этом кабинете. Клюфт с удивлением посмотрел на шефа и ничего не ответил. Тот, закончив протирать очки — водрузил их на свой нос-картошку. Улыбнулся и похлопав по плечу Павла, тихо сказал:

— Ладно, что бы завтра статья была! И такая — какая нужна! И побольше, всяких там эпитетов этим гадам троцкистским дай! Не жалей красноречия! Утром, что бы была!

— Да, но у меня нет дома машинки! Не положено ведь дома иметь! Запрет! Закон! — попытался оправдаться Павел. Смирнов покачал головой в знак согласия и ответил:

— Возьмешь на ночь, свою рабочую! Утром принесешь. И поаккуратней! Неси в чемодане. Что б, никто не заметил. Но чтоб утром, статья была. Да еще. Завтра напишешь еще одну заметку.

Смирнов встал со стула и подойдя к столу пошарился в бумагах. Отыскав какой-то листок, протянул его Павлу. Клюфт пробежал глазами по тексту.

«Долгое время в Таштыпском районе в должности прокурора подвизался враг народа буржуазный националист Угдажеков. На глазах у этого мерзавца открыто вели контрреволюционную работу буржуазные националисты, троцкистско — бухаринские бандиты, жулики, воры и проходимцы. Райпрокурор бай Угдажеков ежедневно получал десятки писем и жалоб от трудящихся о действиях врагов. По вполне понятным причинам он был глух и нем, к этим сигналам». Павел, оторвался от писанины и вопросительно посмотрел на Смирнова. Тот, грустно улыбнулся и кивнул головой:

— Да. Паша, да. Еще один вражина затесался. Это заметка из местной газеты «Таштыпский колхозник». Нужно будет ее перелопатить, а то местные журналисты конечно не фонтан, и тоже пустить в номер. Клюфт сложил листок и вызывающе посмотрел в глаза редактора:

— А вам не кажется Петр Ильич, слишком много что-то врагов? Как-то все это странно? Смирнов, покраснел, словно раскаленная сковородка. Глаза его налились кровью:

— Опять?! — взвизгнул он. — Опять?! Кто просит тебя оценки давать?! Кто ты такой?! Тебя сюда, зачем прислали?! Помогать разоблачать этих врагов! Помогать разоблачать! Понял?! — редактор вскочил со стула и забегал по ковровой дорожке кабинета. Он мерил мелкими шагами помещенье. Клюфт, сидел угрюмый, опустив голову. Главный редактор бросал на него гневные взгляды:

— Я вижу, товарищ Клюфт, вы слишком либерально, так сказать настроены! Не за тем вас сюда партия и комсомол направили! Будьте добры, выполняйте свою работу! Вы боец! Идет война! А на войне, как говорится — действуют законы военного времени! Клюфт твердо и громко ответил:

— А если эти люди невиновны? Что тогда? Кто за это ответит? Смирнов рухнул на стул. Он — тяжело дыша, схватился рукой за сердце. Павел испугался, что редактору стало плохо:

— Что с вами?! Что с вами Петр Ильич?! Но тот, отмахнулся от Клюфта и устало ответил:

— Паша, Богом тебя прошу — молчи! Не говори больше такое! Прошу тебя! У меня ведь семья, дети! И ты такой молодой! Молчи и делай! Просто делай! И ничего не спрашивай! Ничего! Поклянись, что не будешь больше такое говорить? Клюфт не понял — какое отношение к их разговору имеет семья редактора, но, почувствовав себя виноватым, буркнул:

— Клянусь…

— Вот и хорошо! А теперь иди. Иди мальчик. Работай. Уже второй час. К утру надо статью написать. Постарайся. Сдашь завтра утром, я тебя после обеда отпущу отоспаться. — Смирнов устало махнул рукой. Разговор, окончен. Павел направился к двери. На ходу, он услышал, как Смирнов тихо, бросил ему вдогонку:

— Еще будет очень много мерзкого Паша в твоей жизни. Готовься. Клюфт вернулся к себе в кабинет, быстро сложил печатную машинку в большой чемодан и выключив свет — вышел. Закрыв дверь на ключ, он уверенной походкой прошел по коридору. В темноте длинного помещенья, он не заметил, что за ним внимательно наблюдали. Грузная фигура Пончиковой, притаилась в дальнем углу. Женщина проводила Павла подозрительным взглядом.

Павел любил ходить по ночному Красноярску. Пустые улицы. Свежий морозный воздух. И скрип снега под ботинками. Ночь словно затаилась. Ветра не было. Луна забавно разбрасывала свой унылый свет на сугробы. Почти желтые снежинки — блестели в полумраке. Где-то вдалеке лаяли собаки. В воздухе стоял запах угольного дыма. Павел любил этот запах. Он, казался, ему каким-то родным и уютным. Сразу вспоминалось детство и его родители. Зимние, долгие вечера — когда вся семья проводила время вместе, в большой гостиной. Мама играла на рояле. Отец читал стихи. А Павла заставляли петь песни. В основном посвящение рождеству. В печке горел уголь, он и попахивал как-то тепло и мило. Но это было так давно. Так давно, что Павел даже боялся вспоминать. Клюфт шел быстрой походкой по проспекту Сталина, где находилась редакция газеты, к улице Обороны. До дома идти минут десять. Купеческий Красноярск построен так, что можно очень быстро из центра с многоэтажными, большими, красивыми, домами, попасть в настоящую деревенскую заимку на окраине — где стоят обычные, бревенчатые хаты с печными трубами и огромными воротами у ограды. Павел несколько раз оборачивался и ставил чемодан с машинкой на снег. Закурив папиросу, он глубоко затянулся. Дым обжег легкие. Клюфт закашлялся. Сплюнув, поднял чемодан и двинул вниз к реке Кача. Улица Обороны была не очень длинной.

Она упиралась в высокий холм, который называли «караульной горой». Давным-давно, еще в семнадцатом веке на этом холме — казаки, осваивавшие Сибирь, построили маленькую часовню. С ней они наблюдали за южными окраинами. Оттуда на Красноярск делали набеги киргизы и хакасы, жившие тут еще до прихода русских. Часовня на караульной горе так и возвышалась над городом, напоминая, о тех далеких временах. Родовой дом семьи Клюфтов построили еще в девятнадцатом веке. Крепкий, бревенчатый особняк с кирпичным полуподвалом, был сооружен основательно, с запасом на временную прочность. Резные наличники на окнах и крытая железом крыша. После революции дом у отца отобрали. Но жилищный комитет большевиков — аптекаря Сергея Августовича Клюфта с семьей и маленьким Пашей, почему-то не выселил, оставив, довольно большую комнату, в полуподвальном помещенье. Окна этой обители, находились на уровне тротуара. Когда маленький Паша смотрел из них на улицу, то видел лишь ноги проходящих людей. Но ему, почему-то, это нравилось. Маленькому Клюфту казалось, что ноги у человека самая красивая, а главное безобидная для всех окружающих часть. Ноги никогда не дадут подзатыльника или пощечины. Ноги могут отнести тебя, куда ты хочешь.

Павлу, оставалось пройти какую-то сотню метров, как он увидел одиноко стоящего человека. Высокий мужчина, одетый в грязно-зеленый, длинный, брезентовый плащ. На голове у незнакомца не было шапки. Это довольно странно. В такую морозную погоду ходить без головного убора опасно для здоровья. Мужчина стоял и смотрел на небо, задрав вверх голову. Павел остановился и поставил чемодан на снег. Клюфту стало немного не по себе. Обойти этого человека он просто не мог — тот стоял прямо у его дома. Закричать и позвать милицию — нелепо, да и как-то трусливо. Вдруг, человек приехал из далека и просто ищет, нужный ему адрес. Павел, стоял в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу. Снег скрипел под его ботинками. Незнакомец отвлекся от рассматривания звездного неба и взглянул в сторону Клюфта. Павел сделал вид, будто не замечает этого человека. Журналист достал папиросу и закурил. Горящая спичка слегка согрела озябшие пальцы. Клюфт украдкой вновь посмотрел в сторону человека в плаще. Тот стоял, не двигаясь, и как будто ждал. Ждал его. Именно его. Павел испугался. Внутреннее чутье ему подсказало — общения с этим странным полуночником, ему не избежать. А это — ничего хорошего не сулит!

— Да, что я, совсем трус?! Блин? А если это милиционер?! Чемодан, машинка!!! Черт! — прошептал сам себе Павел. Клюфт выбросил окурок в сугроб и подняв чемодан, медленно двинулся навстречу незнакомцу. Тот стоял и смотрел на него, засунув руки в карманы широкого и длинного плаща. Когда, они поравнялись, и Клюфту показалось, что он пройдет мимо — мужчина дотронулся до него рукой:

— Извините, вы не знаете, в этом доме комнату в съем не сдают? Павел вздрогнул. Нервы на пределе. Клюфт остановился, как вкопанный.

— Нет, — выдавил Павел из себя.

— А вы, что — тоже, приезжий? — подозрительно спросил человек в плаще.

— С чего это вы взяли? — Клюфт пытался скрыть возбуждение, но ему это плохо удавалось. Голос дрожал. Павел боялся даже посмотреть этому подозрительному человеку в глаза.

— Вон, у вас, какой чемодан, большой и судя по всему тяжелый. Наверное, издалека приехали.

— Нет, я тут живу, живу, просто вот вещи переношу, — Павел, волновался все больше и больше. «Наверняка милиционер. Наверняка! Сейчас последует приказ — пожалуйте со мной в участок!» — мелькнула мысль в голове Клюфта. — «Напечатал статью, будь она не ладна! Объясняй им потом, что взял работу на дом!»

— Вы тут живете? Вот радость-то! — неожиданно воскликнул незнакомец. Клюфт, не знал, что делать?! Схватить чемодан и бежать или продолжать оправдываться — заверяя незнакомца, что он просто задержался на работе!

— Слушайте, а вы меня переночевать не пустите? На ночь. Мне много места не надо. Еды тоже. Я вот в вашем городе первый раз. Сунулся в гостиницу, а там и мест-то нет. Вот решил комнату себе найти. Да уж поздно. Пошел наугад. Ищу хоть прохожего человека. Но, как назло, не души. А стучать в два, вернее в три ночи — неудобно людей будить. А тут, вот вы, на счастье! Помогите! Не оставьте на улице путника! — мужчина схватил Клюфта за локоть. Павел даже сквозь одежду почувствовал, что руки у него ледяные. «Замерз бедняга! Да и без шапки» — подумал журналист.

— Ну, я и не знаю. Вернее как-то вот вас не знаю. Пускать первого встречного в дом… — Клюфт говорил это почти обреченным, на согласие тоном.

— Да вы не смотрите на мою внешность! Я не бандит! Не похож же я на бандита?! Ну, посмотрите на мое лицо?! Посмотрите?! — уговаривал незнакомец. Глубоко посаженные, серые глаза излучали доброту. Слегка горбатый нос. Безупречно выбритый подбородок и щеки. «На злодея, вроде, непохож?! Но ведь злодеи и шпионы, не обязательно должны выглядеть — как страшные угрюмые люди?! Напротив — они обычно маскируются. Придают своему образу добродушие. Нет! Пускать первого встречного домой! Опасно!» — мысли роились в голове у Клюфта. — Но другой, внутренний голос, ему говорил: «Каждый может оказаться в такой ситуации! И подозревать всех людей в том, что они — негодяи и преступники, нельзя! Люди, в большинстве своем, напротив — все-таки хорошие. А этот? Ну, что они сделал плохого? Стоит в два тридцать ночи, посреди улицы, без шапки, без малейшей надежды найти ночлег?! Да и цвет лица, какой то нездорово-бледный. Нет — точно замерз. Умрет еще от воспаления легких! И эта смерть будет на его совести!» — подумал Клюфт.

— Так вы пустите меня? — радостно воскликнул мужчина.

— Ладно, пошли! Вон моя дверь! — обречено махнул рукой Павел и поднял чемодан.

В комнате у Клюфта было тепло. Уютная обстановка. Большой дубовый стол посредине. В углу комод. Шкаф с книгами. Две железные, кровати с коваными спинками. Одна из них двуспальная. Два больших кожаных кресла и письменный стол со стулом из бука в левом углу, возле маленького окошка. Вся эта мебель Павлу досталась от отца. Вернее это все, что осталось от их мебели. Остальное, в двадцать четвертом — экспроприировали. На стенах висели фотографии родственников. А над большой кроватью портрет вождя. Сталин на этом фото смотрел, куда то вдаль. Словно размышляя о будущем. Возле печки тикали ходики. Их маятник монотонно качался. Гирьки в виде кедровых шишек болтались, как настоящие плоды тайги. Темно-синие обои успокаивали. Гость снял сапоги, плащ и встал в нерешительности. Павел поставил чемодан с машинкой у вешалки и тоже разделся.

— Да вы проходите. Проходите. Вон кресла. Садитесь. Я сейчас чай согрею, правда, у меня, кроме хлеба, ничего и поесть то, нет. Но ничего. Печку затоплю. Хотя ее, как видите, топить то и не надо. Соседи топят. А у нас стена общая их печки. Вот у меня автоматически и нагревается. Хорошо. Правда, они на меня, ругаются. Говорят, что бы я платил за половину их угля. Но я говорю — не хотите, не топите. Они и замолкают, — Клюфт суетился, как радушный хозяин. Он подошел к печке, где весел умывальник и сполоснул руки. Вытер полотенцем.

Повернувшись, неожиданно увидел, что гость сидит в одном из кресел и внимательно смотрит на него.

— Что-то не так?! — Павел смутился.

— Нет-нет! Вы не суетитесь! Не надо! Чай если хотите, пейте сами. Я не голоден. Мне есть не надо, как я вам и говорил. Я просто вот посижу тут. В тепле. На вашем удобном кресле. Павел пожал Плечами. Он увидел — у гостя нет чемодана. Он называет себя приезжим, а вещей нет. Даже шапки.

— А вещи-то, ваши, где?

— На вокзале. В камере хранения. Не буду же их с собой таскать, — ответил незнакомец. Павел поймал себя на тревожной мысли. Этот человек не представился. Как его зовут, Павел не спросил. Пустил в дом, а про фамилию не спросил.

— Простите, мы не познакомились. Меня зовут Павел. Павел Клюфт. Я журналист местной газеты «Красноярский рабочий». А вас — как звать? Мужчина улыбнулся. Его глаза стали печальными. Он постукал кончиками пальцев по подлокотнику кресла и сделав паузу ответил:

— Зовите меня просто — Иоиль.

— Как?!! — недоуменно переспросил Клюфт.

— Иоиль. Меня зовите Иоиль. А фамилии моей вам знать не надо… Ответ гостя обескуражил Клюфта. Он вновь насторожился. Человек со странным именем и без фамилии. «Шапки на голове нет. Странный плащ и никакого чемодана. Может спросить у него документы? А что?» — подумал Клюфт. Но гость, словно прочитав, его мысли сказал:

— Документы у меня тоже остались в чемодане, в камере хранения. Если надо, я вам потом покажу. Клюфт пожал плечами:

— А вы, зачем в наш город то приехали? В командировку? Или в гости к кому? Иоиль усмехнулся. Он тяжело вздохнул и как-то странно положил себе правую ладонь на грудь. Это жест выглядел нелепо. Словно человек пытается в чем-то поклясться.

— Я богослов.

— Что? — оторопел Клюфт. — Кто простите? Я не расслышал?

— Я богослов. Несу слово Божье. Вернее не несу, а разъясняю его людям. Вот моя командировка. Я путешествую по всей стране. По всем городам. Клюфт от удивления сел на стул. Павел не знал, как себя повести в этой ситуации.

— Странная, какая-то у вас профессия — богослов! Разве есть сейчас такая? Разве, она разрешена властью? Богослов! Странно!

— Что ж тут странного? Говорить о Боге — ничего странного! Мне кажется — все обычно. Я же не делаю ничего противозаконного. Просто хожу и говорю о Боге, — Иоиль вел себя довольно уверенно. Его речь была убедительной. Хотя Павел удивился, что этот человек совсем не боится говорить о том — чем занимается. «Да и вообще — нормален ли он? Может, Клюфт пустил себе в дом сумасшедшего? Сумасшедшего. Нет, надо поговорить. Сейчас все выяснится!» — подумал журналист.

— Вы считаете меня сумасшедшим? Или подозреваете, что я такой, так ли? Клюфт, вздрогнул. Иоиль будто читал его мысли. Нет. Определенно зря он пустил этого полуночника к себе в комнату.

— А вы, Павел, журналист, как сказали?

— Да.

— Хм, значит, вы тоже мастер слова. Это страшная профессия, не так ли?

— Это почему еще? — Клюфт решился чем-то заняться. Встав со стула, он стал разжигать примус. «Лучше говорить, с этим странным типом, не глядя на него!» — решил Павел.

— Но, ведь вы тоже несете слово!

— Ну, в общем да, — ответит Клюфт, ставя на примус чайник.

— Значит, вы тоже можете и убить, и исцелить человека.

— Подождите, а я то, как могу это сделать? — Павел налил себе кипятка в кружку. Посмотрев на Иоиля, кивнул ему и предложил:

— Может, все-таки выпьете чая?

— Нет, я же сказал. Мне пища не нужна. Так вы Павел мне не ответили — можете ведь вы убить и исцелить?

— Нет, конечно. Я могу написать статью. Могу, конечно, помочь людям. Но, что б — убить?!! Нет уж! Тут, вы перегнули!

— Ничуть! Ничуть! Я вот вам приведу пример! Напишите вы статью, а завтра, людей, про которых вы напишите — расстреляют! Вот и все. Вы и убьете их! Клюфт чуть не поперхнулся горячим чаем. Этот Богослов Иоиль, словно знал, что сейчас Павел будет писать статью — о судебном процессе в Минусинске. Статью, от которой, в принципе, будет зависеть общественное мнение и может быть, и судьба, тех самых подсудимых — врагов народа. «Нет! Странный тип! Надо его завтра же сдать в милицию! Завтра! Сейчас уже поздно. Да и в милиции не поймут. А вот завтра, он пойдет и расскажет о странном типе!» Клюфт нашел выход. Нужно уложить спать этого подозрительного типа. Нет, зачем он пустил его в дом?

— Вы, наверное, спать хотите?

— Вообще то нет, я вообще не сплю почти, — ответил равнодушно Иоиль.

— Вы ложитесь, вон на ту, маленькую кровать. Там постель чистая, — настоятельным тоном, будто не замечая, слов Иоиля, сказал Павел.

— Ну, хорошо. Я вижу, вам мешаю. Вам, наверное, поработать надо. Я полежу. Отдохну. Я буду молчать. Вы, делайте. Делайте, — Иоиль послушно встал с кресла и, подойдя к кровати — не расстилая ее, улегся поверх покрывала. Он, вытянул ноги и подложив руки под голову, закрыл глаза. Клюфт посмотрел на него со злобой. Он разозлился на этого человека — бесцеремонно напросившегося на ночлег и говорящего сейчас странные слова. Павел грубо спросил:

— А вас Иоиль, почему до сих пор не арестовали? Тот не открывая глаз, устало ответил:

— А почему меня должны арестовать?

— Ну, вот вы ведь, ведете буржуазную пропаганду! Религию насаждаете в массы! Людям голову дурите!

— Это с чего это вы взяли? — Иоиль говорил это равнодушным тоном. Клюфту показалось, что Богослов зевнул. Он лежал, не открывая глаз, и не двигался. Словно это был не живой человек.

— Как это с чего?! Вы же, как я понимаю, про Бога рассказываете? Так ведь?

— Ну да…

— А ведь, это вранье!

— Это почему?!

— Да потому, что Бога нет! Это выдумка! Сказка, придуманная попами и капиталистами, что бы усыплять бдительность трудового народа! Иоиль молчал. Он затих, словно не зная, что ответить. Клюфт обрадовался! Он сказал правду в глаза этому аферисту и тот, своим молчанием, признался, что он обманщик! Это была какая то триумфальная, для Павла, тишина! Еще через минуту Клюфт подумал, что Иоиль уснул. Он даже не дышал. Лежал без движения — словно покойник, вытянувшись на кровати. Павел прислушался. Подойти потрогать пульс? Может, умер? Еще этого не хватало! Потом объясняй милиции — зачем он пустил в дом этого типа. Клюфт медленно встал со стула и крадучись подошел к кровати. Но в этот момент Богослов тихо спросил:

— А вы Павел, точно уверены, что Бога нет? Клюфт чуть не упал от неожиданности. Выпрямившись, он почесал голову и обиженно ответил:

— Да, я точно знаю…

— Откуда?

— Хм, откуда?! Это доказано советскими учеными! Да и наш — вождь, и учитель, товарищ Сталин — сам учился в духовной семинарии, но потом понял, что все это вранье! Занялся революционной борьбой! Привел нашу страну вот к победе социализма! Ведь у нас теперь социализм построен! Он уже вошел в нашу жизнь! А с принятием сталинской конституции — так вообще все понятно и просто! Товарищ Сталин говорит — нет никакого Бога! Нет! Иоиль открыл глаза. Он привстал с кровати. Внимательно посмотрел на Павла и жалобным тоном спросил:

— А кто это — товарищ Сталин? Клюфт, вскипел. Он вернулся к столу и хлопнув кулаком по крышке громко крикнул:

— Ну, хватит! Хватит! Хватит тут изображать из себя сумасшедшего! Хватит! Я сейчас действительно — милицию вызову! Они то, разберутся с вами — кто вы такой?! Так говорить может только враг народа! Я не намерен тут у себя прикрывать врагов разных! Хватит — выметывайтесь из моего дома! Иоиль испуганно спрыгнул с кровати. Он стоял, опустив голову, как нашкодивший ребенок. Он кивал головой в такт словам Павла. Затем, прижав руки к груди — бухнулся на колени. Клюфт опешил от этой сцены. Богослов запричитал, словно приговоренный к расстрелу:

— Простите! Простите меня великодушно! Я больше не буду! Я не знал, что этот человек вам так дорог! Простите! Я больше никогда так не скажу! Только не выгоняйте меня! Павел отошел быстро, так же как и разозлился. Ему стало жалко этого полуночника. «Сумасшедший. Явно — сумасшедший и больной человек» — думал журналист. «Нужно оставить его до утра, а завтра отвести в больницу. Да и может, он сбежал или потерялся, из какой ни будь психоневрологической лечебницы». Клюфт подошел к стоящему на коленях Иоилю и погладив его по плечу, ласково сказал:

— Ладно, ладно. Я понял. Вы не в себе. Ладно. Ложитесь. Переночуйте у меня. Завтра решим, что с вами делать. Ложитесь спать. Иоиль поднялся с колен и послушно лег на кровать. Он закрыл глаза и почти мгновенно, как показалось Павлу — уснул. Медленное и ровное дыхание. Клюфт дотронулся до его руки. Она оставалась ледяной. Этот человек почти за час не согрелся. «Явно болен. Явно. Нет нужно его в больницу» — решил для себя Клюфт. Павел вздохнул и взяв у вешалки чемодан поставил его на стол. Достал оттуда печатную машинку. Ласково погладил по ее металлическим бокам. Они были еще холодные от мороза.

— Ничего, я тебя сейчас разогрею, — ласково шепнул Клюфт машинке, словно живому существу.

Павел зажег настольную лампу и поставил рядом печатную машинку. Придвинул стул и сел. Когда листок был заправлен и Павел уже хотел, ударить по клавишам, он понял, что непроизвольно разбудит гостя. Клюфт, недовольно посмотрел на Иоиля. Тот не двигался. Глаза закрыты. Нездорово — бледное лицо. Крючковатый нос. «А, что делать? Статья нужна утром. Смирнов устроит разнос, если не сдать! Да и на хрена он припер домой машинку? Ничего — потерпит шум. Если устал и хочет спать — будет спать. Так бы вообще вон на улице ошивался» — подумал Павел и забарабанил по кнопкам машинки: «Зал, где происходило заседание суда, был переполнен народом. Слушая показания пойманных с поличным бандитов, все присутствующие на процессе выражали гнев и призрение к подлым выродкам, врагам народа!

— Подлецы, их нужно уничтожить! — возмущенно требовали рабочие совхоза в зале суда. Первым допрашивается обвиняемый Лепиков. Этот матерый враг пытается спасти шкуру, прикинуться наивным дурачком и потому в первой части своего показания не говорит о всех подлых делах, за которые он должен получить суровую кару. Прямые вопросы государственного обвинителя тов. Бакланова заставили гаденыша Лепикова говорить правду. Более часа рассказывал этот вражий ошметок суду о своих вредительских делах» Павел поймал себя на мысли, что ему печатается на удивление легко. Слова сами складывались в единое целое. Через час он написал статью. Он описал, всех обвиняемых и как ему показалось — раскрыл их страшный образ. Но когда нужно было выходить на «последний абзац» и подводить итог — у Клюфта, возникла заминка. Как он, не старался, в голову не «лезла» последняя, эффектная, заключительная фраза — которая должна была стать украшением всей статьи. Павел, откинулся на стуле и размял виски. Закурил папиросу. Неожиданно захотелось спать. Сон, начал сковывать сознание, бороться не было сил. Чтобы не отключиться, Клюфт, вскочил со стула и несколько раз присел. Посмотрев на ходики, на стенке — удивился. Без пяти шесть утра!

— Ну, все! Пишу, что в голову лезет и надо идти! — буркнул себе под нос Клюфт и вновь сел за машинку. Но фраза не лезла. Мысли, как будто отключились. Неожиданно прозвучал глухой голос, его гостя:

— Вы, я вижу, мучаетесь с кодой? Павел, посмотрел, на Иоиля и удивился. Тот, внимательно смотрел на хозяина комнаты.

— А вы, что не спите?

— Нет, я все это время не спал. Я просто вам не мешал. А вот сейчас чувствую, что у вас трудности. Мыслей нет. Не знаете, чем закончить.

— Откуда вы это знаете? — спросил опешивший Клюфт.

— Вижу. Вижу. Когда человек, не знает, чем закончить, он мучается — трет виски, делает приседание. Вы этим занимаетесь. Вот я и решил — вы не можете закончить свою статью. Не так ли?

— Так, — выдавил из себя Клюфт.

— А хотите, я вам помогу?

— Как? — Клюфт подкурил очередную папиросу. Руки у него дрожали. Спичка, тряслась, и ее огонь опалил ресницы.

— Да я вам могу, ну допустим, мысль подсказать. Вот, например, вы же должны написать, что эти люди понесут наказание?

— Какие люди?

— Ну, те, о которых, вы пишите в статье? — Иоиль словно надсмехался над Клюфтом. Павел хмыкнул и глубоко, затянувшись папиросой, попытался успокоиться.

«Ерунда. Этот тип элементарно подсмотрел, что он печатает, а я и не заметил» — подумал Клюфт.

— И какую же мысль вы можете мне подсказать? — спросил он скептически у богослова. Тот пожал плечами:

— Ну, допустим вот, эти люди должны получить по заслугам. А вы должны написать, крепкую фразу, которая, вселит в читателей неизбежность этого наказания, так ведь?

— Ну, так.

— Ну, тогда напишите что-то типа: Доколе невежды будут любить невежество?

Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их! И придет им ужас как вихрь! Принесет скорбь и тесноту! А мы посмеемся над их погибелью порадуемся, когда придет к ним ужас! Вот так примерно. Клюфт был поражен. В этих словах столько энергии, что у Павла перехватило дыхание. Он тяжело дышал. На лбу выступили капельки пота. Этот, странный богослов, сказал, все очень емко — а главное попал в точку. Клюфт невольно потянулся к машинке. Он, стесняясь, тихо переспросил:

— Как, вы, там, сказали?

— Доколе невежды будут любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их! И придет им ужас как вихрь! Принесет скорбь и тесноту! А мы посмеемся над их погибелью, порадуемся, когда придет к ним ужас! Пальцы, сами, выбивали слова, барабаня по кнопкам печатной машинки. Павел торопился. Ему казалось еще чуть-чуть, и он забудет фразу, произнесенную богословом. Но слова в голове, звучали, словно эхо — в огромном, каменном тоннеле. Эхо! Клюфт дописал и откинулся на стуле. Ему вдруг стало совсем, спокойно. Сердце ритмично разгоняло кровь по телу. В руках и ногах, была, какая-то, неведомая ранее, легкость.

— Ну, как я вам помог? — смиренно спросил Иоиль.

Клюфт закрыл глаза. Ему не хотелось отвечать этому человеку. Зачем? Признаться в том, что он сказал нужную ему фразу? Ему! Этому, как он, говорит — богослову! Ему — может быть — сумасшедшему?! Нет молчать. Молчать, это лучшее. Клюфт вытащил лист из машинки. Он перечитал все, что только, что написал. Статья получилась яркая и главное едкая. Наполненная энергией! Этой невидимой энергией ненависти! Ненависти к тем, страшным людям — врагам народа! Людям, которые пытаются разрушить устои. Устои всего, что есть сейчас! Всего государства. Павел вдруг ощутил приступ, блаженства от своей жестокости. Жестокости к этим мерзавцам и негодяям! Клюфт улыбнулся. Ему стало смешно и немного стыдно за то, что он, еще несколько часов назад сомневался в их виновности. Этот Лепиков — прораб вредитель. Человек, по вине, которого, погибли сотни коров, которые, так не обходимы его полуголодной стране. Павел очнулся, когда почувствовал холод. Рядом с ним стоял Иоиль. Он внимательно смотрел на Клюфта. От богослова весело ледяной пустотой.

— Господи! Да ведь вы замерзли?! От вас холодом прямо таки тащит! — виновато улыбнулся Клюфт.

— Что вы сейчас сказали? — робко спросил Иоиль.

— Я говорю, от вас холодом, как от покойника веет, — хмыкнул Павел и отвернулся. Он посмотрел в маленькое окошко под потолком. На улице уже скрипели каблуки прохожих. Шесть утра. Нужно было идти на работу.

— Ну, вот видите, вы сами себе противоречите, — весело заявил Иоиль. Богослов подошел к вешалке и надел длинный, и грязный на вид, плащ.

— Что противоречу? — удивленно переспросил Клюфт. Ему было даже чуточку жалко, что богослов собирается уйти. Ему, вдруг захотелось — оставить этого человека, у себя дома.

— Вы же сказали, что Бога нет? — Иоиль одел сапоги.

— Я и сейчас это могу повторить. И меня никто не переубедит, — воскликнул Павел с бравадой.

— Хм, странно. Секунду назад вы сказали, что он есть, — Иоиль ехидно улыбался.

— Я?! Когда? — разозлился Павел.

— Вы сказали — Господи да ведь вы замерзли! Вы это сказали мне. Павел вдруг понял, что богослов прав. Он действительно это сказал — инстинктивно. Просто. Так. Для связки слов.

— Я не то это имел в виду, — зло оправдался Клюфт.

— А что? Что же вы еще могли иметь в виду, когда говорили слово — Господи! Вы это и имели в виду. Вы верите в Бога. Просто не хотите, почему-то в этом сознаться. Самому себе. И даже не потому, что вы боитесь окружающих. Вы, почему-то, боитесь самого себя. Вам трудно. Но это ничего. Все придет. Наступит время, когда вы не будете бояться верить, признаться, что вы — верите в Бога.

Более того, вы даже будете этим жить! И это время не за горами. Когда же поведут вас, чтобы отдать под суд, не беспокойтесь заранее о том, что говорить, но, что дано, будет в тот час, то и говорите, ибо не вы будете говорить, а святой дух. И отдаст брат брата на смерть, и отец — ребенка, и восстанут дети против родителей и отдадут их на смерть. И будете ненавидимыми всеми — за имя мое! Но кто выстоит до конца, тот спасется! — Иоиль, торжественно поднял руку вверх, указав пальцем на потолок.

Клюфт замер. Он смотрел на человека, который говорил страшные слова, но в этих словах звучала тоска правды. Павел вдруг ощутил, что в этих замысловатых и на первый взгляд бессмысленных предложениях — скрывается неведомая пока ему тайна. Тайна, с которой он непременно столкнется.

— Вы говорите ерунду, — выдавил из себя журналист.

— Эх, как знать. Как знать. Спасибо вам добрый человек за кров. Мне нужно идти. Может быть, мы еще и встретимся, — с этими словами Иоиль вышел, махнув на прощание рукой.

Дверь за ним закрылась со зловещим скрипом. Клюфт икнул и затушил папиросу. Он еще минут пять сидел молча — сложив руки на колени и опустив голову. Слова этого бродяги, полуночника, запали ему в сердце. Брат на брата, отец отдаст ребенка. Нет. Он определенно, где-то это уже слышал. Там, в прошлой жизни. Давно, когда он был маленький, когда — было все не так. Когда он, сам, был другой. Когда мир ему виделся из его подвала совсем иным — чистым и светлым, как свежевыпавший снег, перед новым годом.

Клюфту стало очень грустно. Так грустно, ему не было — с похорон матери. Павел едва не заплакал. Слезы, горячей волной, накатили на глаза. Но журналист сдержался. Он глубоко вздохнул и потянулся за очередной папиросой. Закурив — ему стало легче. Пару затяжек и голова просветлела.

— Вот черт! Богослов проклятый — заболтал! Нет, нужно идти на работу — еще машинку тащить, уже пол седьмого, — проворчал Клюфт и вскочил со стула.

Вторая глава

Главный редактор довольно покряхтывал, потягивая чай из стакана, который был вставлен в бронзовый, почти черный от времени, подстаканник. Лицо Смирнова полно блаженства. Он наслаждался чтением. Его нос-картошка, дергался — подбрасывая круглые очки. На лбу выступила испарина. И хотя верхняя пуговица, его оливкового цвета френча, была расстегнута, главный редактор, вытирал пот с раскрасневшейся шеи, носовым платком.

— А ведь можешь, засранец! Можешь, когда хочешь! Молодец! Удружил! Вещь — какие нужные слова нашел! Какие верные! Как точно метишь! Основной задачей вредительской группы было уничтожение совхозного скота, озлобление рабочих против мероприятий партии и правительства. Все это они старались делать, так чтобы замести всякие следы! Ах, молодец! Молодец! — Смирнов в очередной раз вытер вспотевшую шею носовым платком. Клюфт сидел и ерзал от нетерпения на стуле. Ему было приятно слушать похвалу шефа. Он, еще совсем недавно — неизвестный рядовой работник горкома ВКП(б), вдруг стал, известным в крае «журналистом-разоблачителем»! Его будут бояться — все эти мрази и выродки, покусившиеся, на советские устои! Нет, все-таки судьба обошлась с ним благосклонно! Все-таки, как хорошо, что его направили работать сюда в газету!

— Молодец! Особенно мне понравилась твоя кода! Доколе невежды будут любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их! И придет им ужас как вихрь! Принесет скорбь и тесноту! А мы, посмеемся над их погибелью, порадуемся, когда придет к ним ужас! А! Как сказано! Сам придумал?

— Смирнов сурово посмотрел на Клюфта. Павел поежился. Рассказать о ночном постояльце? Нет! Зачем? Да и он вряд ли увидит теперь этого странного человека — со странным именем. Нет! Славу нельзя делить ни с кем! Слава, она ведь, как жена — должна принадлежать, только одному человеку! Иначе, это будет не слава, иначе, это будет, просто — легкий успех. А это, уже не то! Нет! Иоиль просто был его фантазией! Просто ночным видением!

— Сам! Конечно сам! Кто ж мне, что ночью то подскажет? — соврал Клюфт и слегка покраснел.

— Слушай Павел! — Смирнов отложил листы со статьей. — А ведь ты талант. Мы, тебя, наверное, на курсы повышения квалификации в Москву направим. Подучишься! Хочешь в столицу-то? Павел пожал плечами. Почесав макушку, посмотрел на главного редактора и улыбнувшись, довольно ответил:

— Кто ж в столицу-то не хочет. Хочу, конечно!

— Ну, вот и хорошо! Вот и поедешь. После нового года. А то пока работы навалом. Кстати как ты уже там думаешь о второй статейки то? Ну, о прокуроре в Таштыпском районе?

— Хм, да. Думаю. Завтра напишу, — с готовностью ответил Павел.

— Ну, вот и ладненько! Вот и хорошо! Эту мы сегодня в номер, а завтра, завтра уже будем планировать следующую! Я, понимаешь, не хочу, что бы у тебя перерыв был! Что бы ты у нас в каждом номере, что-то такое! Ух! Делал! Что бы все видели — в крае идет работа по выявлению этих право-троцкистских, бухаринских, оборотней! Да и в крайкоме будут видеть — наша газета держит пульс на ритме этой борьбы! — Смирнов говорил это с пафосом, будто на митинге.

Павел покрутил по сторонам головой. Ему вновь показалось, что главный редактор говорит эти слова, вовсе не для него, а для кого-то третьего — невидимо, присутствующего в кабинете.

— Ну и последнее. А как назовем то статью? А то, вот названия то нет! Не называть же ее просто и банально — суд в Минусинске? — спросил Смирнов. Клюфт задумался. Над названием он действительно не успел поработать. Да и когда? Он и так то ели-ели успел. Нужно выкручиваться. Нужно именно сейчас доказать Смирнову — что он подающий надежды журналист. Его мозг лихорадочно работал. Неожиданно для себя Клюфт выпалил фразу, которой поразился сам:

— Мерзость, несущая опустошение! Смирнов, от удивления, приподнял пальцами очки на носу. Он сидел, открыв рот. Молчание длилось почти минуту:

— Как, как, ты сказал?!

— Мерзость, несущая опустошение, — повторил Клюфт робко и опустил глаза.

— Гениально! Гениально! Молодец! Как сказал! — рассыпался комплементами Смирнов. Клюфт совсем покраснел. Он не знал, куда деть руки и то и дело теребил обивку на стуле. Петр Ильич, вскочил со стула и выбежав из-за стола, схватил трубку телефона.

— Алло! Наборщики! Набирайте — мерзость, несущая опустошение! Да! Все! В номер! Все! Я подпишу! — Смирнов бросил трубку на аппарат и подошел к Павлу. Тот, в смущении встал. Главный редактор, смотря ему глаза, снизу вверх, ввиду своего маленького роста, крепко пожал руку. Клюфт почувствовал, что ладонь, у Петра Ильича — горячая и липкая от пота.

— Ну, что ж, мой мальчик! Мы еще поработаем! Поработаем! — Смирнов похлопал Клюфта по плечу. Достал из кармана носовой платок и сняв очки, протер их.

— Кстати, я вижу — настроение у тебя в корне поменялось. Вижу! А то ночью, мне, всякую чушь тут нес! И помни, ты мне поклялся! Никому больше ничего подобного не говори! Никому! Ладно! Что ты хотел у меня спросить? Клюфт опустил глаза, словно был в чем-то виноват. Павел никогда не любил просить. Особенно за себя. Это было для него настоящей мукой. И, тем не менее, он выдавил:

— Петр Ильич, вы обещали меня отпустить. Я ведь вот как всю ночь работал…

— А! Да! Конечно! Вижу! Вижу! Надо! Но я старый лис — знаю, спать не пойдешь! Тут другое! Шерше ля фам! Черт с тобой — иди! Но завтра! Завтра что б утром был как штык и с тебя статья о прокуроре в Таштыпском районе! Павел выскочил из кабинета редактора и понесся по коридору, словно на спине у него выросли крылья! Ему хотелось взлететь! Шутка ли — у него все получается и он становиться настоящим «матерым мэтром» слова! Выскочив из-за угла, Клюфт, налетел на Пончикову. Грузная тетка несла в руках кучу бумаг и книг. Они посыпались на дощатый пол. Пончикова, взвизгнула, как ужаленная и повалилась на бок. Ее плотная, коричневая юбка, нелепо задралась, оголив толстые ноги, в шерстяных чулках.

— Ой! Ой! Мамочка моя! — причитала эта толстая женщина. Клюфт ползал рядом с ней на коленях, пытаясь собрать рассыпавшиеся книги и бумаги.

— Простите Вера Сергеевна! Простите ради Бога! Я не хотел!

— Ой! Ой! Что ж это такое?! — Пончикова встала на четвереньки и со злобой посмотрела на Павла.

Клюфт собрал в одну охапку ее бумаги и протянул женщине — словно большой торт. Та отмахнулась и опираясь на стенку рукой, с трудом поднялась на ноги.

— Вот, возьмите, возьмите,… - Павел давался со смеха. Он представил, как эта толстая грымза, рухнула на пол и что она при этом испытала. Павел вдруг ощутил невообразимое удовлетворение, перемешанное с чувством отмщения. Пытаясь скрыть улыбку, Клюфт хмыкал носом:

— Вера Сергеевна. Простите, простите!..

— Хам!.. Смотреть надо куда бежишь! — Пончикова опустила глаза в пол. Ее рот раскрылся от удивления. Глаза округлились. Руки затряслись. Клюфт не понял — чем вызвана такая реакция, он, тоже непроизвольно опустив голову, вдруг увидел, что стоит на книге.

— Ты на чем стоишь?!! Ты на что встал?!! — завизжала Вера Сергеевна. Павел нагнулся и поднял желтую, тонкую брошюру, на которую наступил ногой.

— Вот, возьмите, — испуганно протянул женщине Клюфт книжечку.

— Ты на что наступил?! — визжала женщина.

— Простите, я не хотел, — оправдывался испуганным голосом Клюфт. Но Пончикова, его слов, словно не слышала. Она уже не визжала, а лишь тихо бормотала:

— Ты наступил на сборник речей товарища Сталина!!! Ты на него наступил! На сборник речей товарища Сталина!!! Клюфту стало страшно. Его ирония улетучилась в одну секунду. Он с ужасом смотрел на Веру Сергеевну.

— Ты Клюфт наступил на сборник речей товарища Сталина, — она говорила это, уже тихо и каким то обреченным тоном.

— Вера Сергеевна, простите! Простите ради Бога! Я ведь не видел! Пончикова зло дернулась. Выхватив из рук Павла бумаги и книги, она медленно двинулась по коридору. Клюфт смотрел на ее толстую фигуру, понимая, что этот инцидент корректор и комсорг вряд ли оставит без внимания. Пончикова, чувствуя, что Павел смотрит ей в спину — остановилась и обернувшись, скривила мерзкую рожу:

— Ты, за все ответишь Клюфт! За все! И очень скоро! В свой кабинет Павел зашел, как в тумане. В страшном кошмаре. Перед глазами стаяла мерзкая физиономия корректорши. Ее губы что-то шептали. Толи ругательство, толи заклинание. Павла встретил его сосед по кабинету и коллега — Дмитрий Митрофанов. Коренастый парень, с рыжей шевелюрой, голубыми глазами и немного глуповатым выражением лица. Митя отвечал в газете за промышленность и стахановское соревнование. Он писал мелкие заметки. Большие статьи ему не доверяли — Митрофанов, как и Павел, появился в «Красноярском рабочем» недавно. Он пришел из заводской малотиражки «Красноярский железнодорожник». Хотя там, он считался ведущим журналистом, но в краевом печатном органе Дмитрий порка ничего выдающегося не продемонстрировал.

Митрофанов был родом из потомственной семьи рабочих. Его отец участвовал еще в революции 1905 года. Он с товарищами захватывал цеха красноярского паровозоремонтного завода. Дмитрий и Павел были друзьями. Клюфт делился с этим рыжеволосым простачком, порой самым откровенным. А Дима в свою очередь рассказывал Павлу о своих мечтах и проблемах.

— Паша?! Что с тобой? — спросил испуганный Митрофанов. — На тебе же лица нет! Клюфт молча сел на стул и закурив папиросу, посмотрел в окно. Дмитрий стоял рядом. В валенках и толстом шерстяном свитере, он, выглядев вообще комично. Маленький и крепкий — словно ребенок-переросток, объевшийся и потолстевший от варенья и печенья.

— Паша? Что с тобой? Что случилось? — Митрофанов нагнулся и заглянул Клюфту в глаза. Тот, отвернул голову и тихо, с грустью в голосе, ответил:

— Пончикова. Она меня выживает.

— Эта дура?! Что на этот раз?

— Понимаешь, я сейчас ее сбил в коридоре.

— Что?! Ха! Ха! — Митрофанов закатился нервным смехом. Его толстенькое тельце, сотрясалось от хохота. Дмитрий похлопывал по плечу Клюфта и приговаривал:

— Ты сбил эту ведьму с ног?! Ты ее сбил? Ты это сделал?! Ха! Ха! Но Клюфт сидел мрачный, как туча перед бурей. Он затягивался папиросой, выпуская дым вверх, к потолку.

— Паша, да брось ты! Я слышал вон, как у тебя дела идут! Какая статья! На передовице! И как я понимаю — не последняя! Ты становишься ведущим журналистом газеты! Ты вскоре будешь писать самые главные статьи! А эта Пончикова, так она тебе просто завидует! Просто завидует! — Митрофанов сел рядом с другом на соседний стул. Он заискивающе заглядывал в глаза Павлу. Но тот, не хотел смотреть на Диму.

— Ты не понимаешь Дима, она опасна! Она под меня точит, точит, она хочет меня выжить!

— Ха! — Митрофанов хлопнул себя по коленке ладошкой. Его лицо стало серьезным. Он тоже потянулся к столу, на котором лежала пачка папирос. Закурив, Дмитрий покачал головой и весело сказал:

— Выжить говоришь? Да кишка у нее тонка! Кишка! Кто тебя в обиду даст? Мы не дадим! Смирнов то за тебя! Это главное! Паша, да как, она тебя выживет?!

— Просто. Она комсорг. Она ведь руководит всеми комсомольцами газеты. Поставит перед ними вопрос обо мне. И не известно как они себя поведут. Побоятся и возьмут ее сторону. Она мне уже пригрозила. Настрочит на меня какую ни будь кляузу и все! Она ведь еще и член местной партячейки. Могут — дела закрутиться и глазом не моргнешь!

— Паша! Паша! Не драматизируй! Не драматизируй! Ерунда! Ну, что она в кляузе напишет? Ну, что? Я не люблю Клюфта потому, что он талантлив?! Ха?! Такой бред! Кто ей поверит? Ну и что, что она комсорг? У нас демократический централизм! Не забывай! Возьмем и переизберем ее! На собрании! А что?! Хочешь, я этот вопрос сам поставлю? Вон потом ты меня выдвинешь — я буду комсоргом! А я уж тебя в обиду не дам! Не дам Паша!

— Да нет. Все проще. Ты никогда это не сделаешь Дима. Нет. Пончикова очень сильная и умная, а главное хитрая женщина. Она все продумала. Она все знает. Никто в нашем коллективе из комсомольцев против нее не пойдет. Просто побоятся.

А про кляузу, я тебе так скажу. Можно ведь, другое написать, такое, что всех так против меня настроит — хоть и будет неправдой, мало не покажется, — мрачно сказал Павел.

— Ну, что другое? — Митрофанов начал злиться. Было видно, что ему надоело уговаривать друга.

— Да хоть что! Но вот, допустим — напишет, что я топтался по книге сборника речей товарища Сталина. Вот и все!

Митрофанов вдруг стал тоже мрачным. Он с опаской посмотрел на друга, и глубоко затянувшись папиросой, тихо и грустно ответил:

— А ты, что ж, топтался, что ли?

Клюфт, взглянул на Дмитрия. Ему показалось, что тот, испугался. Ухмыльнувшись, Павел, тяжело вздохнул:

— Вот видишь, ты уже, как, засомневался?! Митрофанов вскочил со стула и обиженно взвизгнул:

— Да пошел ты, Паша! Разве можно, так шутить? Не шутки это!

— Не шутки. И все же. Дима, ты бы поверил? — Павел пристально посмотрел в глаза Митрофанову. Дмитрий, не выдержал его взгляда и затушив папиросу, раздражительно ответил:

— Паша, ты меня, что, проверяешь? Как я могу в такое поверить? Поверить какой то грымзе?! Пусть даже и комсоргу нашей ячейки. Ерунда! — улыбнувшись, Дима вновь сел рядом с Клюфтом.

— Ты лучше расскажи, что там Смирнов? Статью твою одобрил, а дальше? А дальше? Есть какое задание? Клюфт тоже затушил окурок в пепельнице. Тяжело вздохнув, кивнул головой:

— Есть, есть Дима. Как я понимаю, сейчас работы у меня, будет много. Вот статью уже заказал Смирнов про Таштыпский район. Там прокурор оказался оборотнем — буржуазным националистом. Надо ему разгром учинить. В командировку не поеду. Тут работать буду. Но статью требует жесткую. Митрофанов улыбнулся:

— Везет! А я все сижу на своих стахановцев. Больше заметочки ничего не дают. Вот, очередную настрочил — про хлеб завод номер два. Там рабочие перевыполнили план на сто двадцать пять процентов. Сейчас сяду про колхозы Абана писать. Они включились в соревнование, посвященное первой годовщине сталинской конституции, — обреченным голосом пробубнил Митрофанов.

— Ну, так это прекрасно! Выше нос! И ты вскоре будешь, что-то серьезное писать! Передовицу напишешь! Я чувствую! — подбодрил друга Павел.

— Правда?! Ты так считаешь? — нервно переспросил Дмитрий.

— Конечно, Дима. Но начинать-то, с малого надо. И постепенно вперед. Кстати, я тебе не хотел говорить. Но я, наверное, в конце января, в Москву уеду. На курсы повышения квалификации. Так за место себя — попрошу Смирнова тебя поставить! Будешь громить в своих статьях этих выродков — троцкистов, бухаринцев! Выше нос Димка! — Клюфт хлопнул по плечу Митрофанова. Тот, аж подпрыгнул на стуле. Его глаза засветились счастьем:

— Не врешь? Не врешь?

— Нет, Дима, когда я тебя врал? Клюфт встал и подойдя к вешалке, снял шубу. Одеваясь, он подмигнул Митрофанову. Тот улыбнулся в ответ:

— Что уходишь? Рано так?

— Смирнов отпустил. Я ведь всю ночь статью печатал. Вот сейчас иду на законный отдых.

— А! — отмахнулся Митрофанов. — Не на отдых ты идешь, а к ней. К ней. И не надо тут мне мозги пудрить!

Третья глава

Димка Митрофанов был прав! Павел вовсе не собирался идти спать в своей комнате. Нет! Не для этого он отпросился у Смирнова. Клюфт спешил к ней! К человеку — который был ему сейчас дороже всех на свете. Человеку, ради которого, как казалось Паше — он и живет! Верочка Щукина — его мечта, надежа и судьба! Верочка Щукина, человек, ради которого Павел готов был умереть! Они встретились, когда Клюфт работал в горкоме партии. Вера трудилась там же помощницей у второго секретаря красноярского комитета ВКП(б). Высокая, стройная, с длинными волосами ржаного цвета, она была красавицей. Темно-серые глаза и чарующая улыбка слегка припухших губок. Чудный маленький носик и тонкие, вразлет брови. Верочка Щукина была мечтой практически всех мужчин горкома. Павел влюбился в нее с первого взгляда. Эта была страсть, которую просто невозможно описать. Павел потерял голову. Он не мог ни о чем и ни о ком думать. Он не спал ночами. Он буквально бежал на работу пораньше — что бы просто мимолетно увидеться с Верочкой. Поначалу та его не замечала. Воздыхателей вокруг нее было много. Щукина никому не давала повода даже подумать, что она даст надежду этому человеку на взаимное чувство. Клюфт, страдал. Он не мог работать. Он частенько получал выговоры от своего шефа за невнимательность и ошибки. Но Павел ничего не мог с собой поделать — он жил лишь тем, что бы Вера хоть мимолетно обратила на него внимание! Муки длились почти год. Клюфт уже всерьез подумывал уволиться с этого места работы, чтобы не видеть Щукину и не теребить себе сердце безответной любовью. Но однажды произошло чудо! Вера сама подошла к Павлу и буквально назначила ему свидание. Она предложила пойти с ней в кино — ее подруга неожиданно заболела, а билет пропадал. Павел был на вершине блаженства от счастья. После просмотра фильма они долго гуляли по весеннему городу. Забрели в городской парк и сидели там почти до утра на скамейке. Павел читал ей стихи запрещенного Есенина. Вера смеялась и смущенно опускала глаза, когда Клюфт признавался ей в любви от имени поэта. После этой встречи была следующая. Потом еще одна. Незаметно их дружба переросла в настоящий любовный роман. Однажды летом Павел решился. На все той же их любимой скамейке в городском парке — он поцеловал золотоволосую красавицу. Как не странно — она отстраняться не стала, а ответила ему на поцелуй! …Потом было признание в любви. Потом была их первая совместная ночь… Вера жила с родителями. Ее отец, рабочий паровозоремонтного завода, был очень консервативным человеком и к ночным похождениям дочери привыкнуть не мог. Но Вера все переводила в шутку. Она умела найти общий язык с родней. Первый раз, оставшись ночевать у Павла — она сказала отцу, что уехала с подругой в Боготол, к ее родственникам. Отец поверил. А у Павла с Верочкой, была первая ночь — страстной любви. Они ласкали друг друга до утра. Когда рассвело и сил от любовных игр у них не осталось, они уснули довольные и счастливые. Верочка, положила голову на плечо Павлу, а он даже боялся дышать, что бы не ее не разбудить.

С тех пор прошло уже больше четырех месяцев, но каждое их свидание было словно первое. Павел буквально летел, в надежде увидеть, ту — ради которой, как ему казалось, он и жил на этом свете!..

…Вот и на этот раз — она ждала его, переминаясь с ноги на ногу на углу дома. Серое, длинное пальто и меховая шапочка. Ее стройненькая фигурка смотрелась каким то светлым и теплым пятном посреди декабрьского холодного дня. Клюфт подбежал и поцеловал Веру в щеку. Она, рассмеялась. Раскрасневшиеся румяные щеки и запах. Этот неповторимый запах ее волос! Они пахли лепестками розы. Они благоухали! Павел прижался к ней и втянул ноздрями холодный воздух. Он почувствовал, что она вздрогнула. Он еще сильнее обнял ее и потянул к себе.

— Паша! Паша! Это же улица! Люди смотрят! Перестань, — Вера с хохотом высвободилась из его объятий.

— Я так соскучился Верочка! Вечность, целая вечность прошла! Я соскучился! Пойдем ко мне?! Вера вновь расхохоталась и взяв, его за руку, потянула вперед. Ее ладонь была теплой. Павел ласково провел по ней пальцами. Вера вырвалась и побежала. Клюфт бросился за ней. И тут она неожиданно остановилась.

— Паша. Я ради тебя вон работу бросила. Отпросилась. Пойдем на нашу скамейку в парке.

— Холодно ведь, бельчонок! — он часто называл ее так. Бельчонок. Маленький пушистый зверек, ловко скачущий по веткам деревьев. Почему-то именно такая ассоциация возникала у Клюфта. Ему казалось, что она — маленькая и беззащитная девочка, которую все хотят обидеть.

— Пойдем, не замерзнем. Прогуляемся. Я хочу прогуляться, — капризно сказала Вера. Павел пожал плечами и пошел за ней. Она, взяла его под руку, и прижавшись, семенила рядом.

— Как ты съездил в Минусинск?

— Хорошо бельчонок. Хорошо.

— Я так переживала!

— О чем?

— Просто, ты же знаешь, я всегда переживаю — когда, ты, куда ни будь, уезжаешь. Мало ли что?! Павел остановился и обняв Веру поцеловал ее в мочку уха. Она вновь рассмеялась:

— Не надо так. Мне щекотно. Пойдем. Они медленно зашли в городской парк. Он казался уснувшим великаном. Пустые аллеи. Ели и сосны со снежными гирляндами на ветках — словно сказочные красавицы заколдованные неведомым злым волшебником, стояли вдоль аллеи.

Их скамейка выглядела сиротливо. Снег, укутал ее, словно одеялом — было видно, что сюда давно никто не приходил.

— Верочка, нет. Посмотри. Тут же холодно. Пойдем ко мне. Я боюсь, что ты простудишься.

— Нет, Паша, мне хорошо. Только вот немного ноги замерзли. Но все равно. Я хочу прогуляться. Я устала сидеть в душном кабинете. Мне нужен свежий воздух. Ветра нет. Посмотри, какая красота! — Вера расставила руки в стороны — словно пытаясь обнять аллею. Она кружилась и хохотала. Он стоял и улыбался. Нет, она красавица. Она само совершенство! Она все, что есть лучшее в этом мире!

— Паша, а пойдем к Енисею?! Посмотрим! Павел пожал плечами:

— Ну, пойдем. Пока не стемнело. А то уже вон сумерки. Сейчас ведь самые короткие дни начинаются в году. Ночь длиннее дня. Тьма властвует над миром! — пошутил Паша. Вера стала серьезной. Она посмотрела в глаза Клюфта, со страхом и тяжело вздохнув — потянула его за рукав. Они шли по аллеи к Енисею. В конце парка была смотровая площадка. Оттуда открывался прекрасный вид на великую реку. Когда они вышли на этот пятачок, Вера обернулась и прижалась к Клюфту. Тот нежно обнял ее.

— Вера, что с тобой?

— Не знаю Паша. Не знаю. Красиво. Вон как красиво. Посмотри? Павел пытался согреть своим дыханием ее пальцы. Он нежно прикоснулся губами к ее ладони. Вера улыбнулась.

— Вечность! Паша. Когда я смотрю на эти горы, я думаю о вечности. Павел взглянул вдаль. Синие горы на правом берегу Енисея и темно-лазурное небо. Вот-вот начнется закат. Сумрак еще не опустился, но он уже готов был властвовать над землей. Он подкрался к городу. Облака светились, каким то красно-багровым цветом. Солнце было на западе. Оно словно сдавшись — собиралась бросить землю. Устало ее освещать — отдавая во власть темноты.

— Паша, а тебе нравится наша природа? — спросила Вера грустно.

— Конечно бельчонок, — Клюфт вновь взял ее руки и поднес к губам.

— Наш Енисей. Посмотри Паша? Посмотри? Тебе не кажется, что он живой? Он все понимает, все чувствует.

— Кажется бельчонок, кажется.

— А сейчас он спит. Он уснул. До весны. Лед, это словно одеяло. Он укрылся одеялом и спит. Ему сейчас тепло и спокойно.

Павел посмотрел на замерзшую гладь реки. Белый панцирь сковал русло. Вода — ее не видно. Она там, где-то глубоко. Черная и беспокойная, она, как кровь сказочного великана, бежит туда, к северу. Она несет силу. Она несет энергию, которая может все. Которая, может быть доброй и злой, разрушительной и созидательной. Эта вода. Сколько ее утекло за миллионы лет? Сколько ее еще утечет? И их уже не будет. Не будет даже их праха и может быть и воспоминаний о них, а эта вода будет. Она также будет бежать, то подо льдом, то, сломав его по весне, и выбросил, как ненужный хлам. Павел задумался. Вера права — вечность это вода. Вечность это горы — там, на правом берегу. Там вдалеке. Человеческая жизнь — что она по сравнению с этими горами и рекой? Ничто. Мелочь. Клюфт обнял и поцеловал Веру. Она ответила на его поцелуй. Ее губы были с привкусом меда. Павлу стало тепло.

— Вер, пойдем ко мне. Ты простынешь! Она улыбнулась. Ничего, не ответив, вновь потянула его за руку. Они шли по улицам, никого не замечая. Для них не было людей. Когда они добрались до дома Клюфта, уже стемнело. Павел не стал зажигать свет. Они разделись и упали на кровать. Постель была холодная. Но, через несколько минут, им стало жарко. Эта была страсть. Энергия любви, охватила их, забирая все силы. Они ласкали друг друга, не замечая скрипа пружин старинной кровати. А потом… лежали — уставшие, но счастливые. Он, вслушивался в ее тяжелое дыхание, и ему было хорошо. Они лежали в темноте долго. Как ему показалось — целую вечность. Но потом, она встала с кровати и не зажигая света стала одеваться. Он, рассматривал ее стройные ноги и пухлую грудь. Через минуту она зажгла свет. Лампочка под потолком светила тускло и противно. Он прикрылся одеялом. Ему было лень одеваться.

— Подай мне папиросы, курить очень хочется, — ласково попросил он ее. Вера достала у него из шубы пачку папирос и кинула на кровать вместе с коробком спичек. У зеркала Щукина причесалась — заколов свои ржаные волосы в пучок на затылке. Он, любовался, как она, прикусив зубами шпильку, старательно укладывает золотые локоны.

— Ты красавица, — улыбнулся Павел и затянулся папиросой. Она тоже улыбнулась. Но вдруг стала серьезной. Поправив волосы, взяла стул и села рядом с кроватью. Она, внимательно смотрела ему в глаза. Клюфт, молча, пыхтел папиросой. Ему не хотелось ничего говорить. Счастье — может оно и есть вот в этом. В этом молчании и сладостной усталости, после любовных ласк. Вера вздохнула. Она положила руки себе на колени и как-то смешно, поджав плечи, смущаясь, сказала:

— У меня для тебя новость.

— Какая? — Клюфт улыбнулся.

— Как ты отнесешься к тому, что у меня будет ребенок?

— Что? — он даже не понял, что она ему говорит. Последняя фраза прозвучала тихо и нелепо.

— Что? Что ты говоришь? Как ребенок? Какой ребенок? Вера, ухмыльнулась и грустно, улыбнувшись, потянулась к его руке. Он взял ее ладонь и почувствовал теплоту:

— Какой ребенок Вера?

— Глупенький. Когда мужчина и женщина занимаются любовью, у них нередко в результате этого, появляются дети. Я беременна.

— Что? Беременна? От кого? Вера расхохоталась. Она смеялась громко и звонко. Клюфт почувствовал себя полным идиотом.

— Вера? Что за шутки?! Щукина вдруг вновь стала серьезной. Как ему показалось — у нее на ресницах, мелькнула слезинка:

— Нет, Паша. У меня будет ребенок. От тебя. Понимаешь — я беременна. У нас с тобой будет ребенок. Нам нужно принять решение.

Павел вскочил с кровати. Он стоял перед ней — совершенно голый, нелепо держа в руке папиросу. Очнувшись, выбросил окурок на пол и стал судорожно одеваться. Она все это время наблюдала за ним — грустно улыбаясь.

— Ты нервничаешь? Ты испугался?

Клюфт сел на стул рядом с ней. Он внимательно посмотрел испуганными глазами на нее. Его губы тряслись. Новость, его просто ошарашила:

— Я растерялся, с чего ты взяла? — виновато буркнул он.

— Так, как ты, воспринял эту новость? Ты будешь отцом. Папой — понимаешь, Паша, ты будешь папой. Клюфт, неожиданно упал на колени, у ее ног. Он яростно целовал ее руки. Он осыпал их горячими поцелуями. Она немного испугалась. Но потом, ей стало приятно. Вера рассмеялась и теребя волосы Павла, тихо сказала:

— Я вижу, ты рад, я так боялась, что ты испугаешься! Клюфт поднял голову. Он посмотрел ей в глаза и воскликнул:

— Я испугаюсь?! А рад?! Да я самый счастливый человек на свете! Вера! Спасибо! Верочка! Спасибо! Я самый счастливый человек на свете! Верочка! — он вновь стал целовать ей руки. Она улыбалась. Ей было так тепло и хорошо в это мгновение. Она пыталась погладить его по волосам, но он не выпускал ее рук. Он целовал кончики пальцев, он прижимался щеками. Вера чувствовала, как горит его кожа на лице. Кровь пульсировала в висках. Вера жалобно сказала:

— Паша, ну хватит. Хватит. Прошу тебя поднимись с колен. Я хочу видеть твои глаза. Хочу видеть их. Он поднялся с колен. Павел сел рядом с ней на стул. Вера положила ему голову, а плечо. Так они сидели несколько минут. Клюфт держал ее руку в своей.

— Так мы что теперь делать будем? — спросила Щукина.

— Как, что поженимся. Мы будем мужем и женой. Надеюсь, ты теперь согласна стать моей женой? Бельчонок? Ты согласна?

— Хм дурачок. Конечно. Куда ж теперь мне деваться, — Вера рассмеялась. Павел нежно отстранился и подошел к печки. Достав примус, он накачал давление в бачке. Временами, глядя на Веру, улыбался. Она сидела и смотрела, как он разжигает огонь и ставит чайник.

— Бельчонок, теперь все будет хорошо. Мы скажем твоим родителям. Ты переедешь ко мне. И нам не нужно будет прятаться. Мы будем жить как нормальная семья. Я буду работать. Ты будешь сидеть с ребенком. Я буду много работать. Да и работы у меня много. Я ж теперь подающий надежды журналист! Эх, слышала бы ты, что говорит обо мне Смирнов! Главный редактор сказал, что у меня есть настоящее будущее. Вера улыбнулась:

— Будущее есть у всех Паша. Это банальность.

— Нет, ты не поняла! Настоящее будущее! Настоящее с ростом, профессиональным!

Кстати может нам в конце января придется расстаться на три недели. Меня в Москву хотят направить. На курсы, — грустно сказал Павел. Он так не хотел огорчать ее в этот вечер. Он вообще теперь не хотел ничем огорчать ее. Виновато пожал плечами:

— Если хочешь, бельчонок, я могу отказаться. Я могу и не ездить. Вера вздохнула. Она кивнула головой и как-то обречено сказала:

— Нет, Паша. Если надо — езжай. Езжай Паша.

— Ты не будешь злиться бельчонок? Я вот подумал, приеду и мы, сразу поженимся? А? Как ты? Думаешь? Хотя нет, поженимся раньше. На следующей неделе. Я не хочу ждать. Да и чего ждать? Нет! Решено! На следующей неделе! — Павел разливал по стаканам горячий чай. В тарелочку нарезал черного хлеба. Из шкафчика, достал кусочек сала.

— Вот смотри — меня тут угостили. Привез из Минусинска. Там местные ребята из газеты дали сала! Сейчас мы с тобой его попробуем! Вере обхватила стакан с горячим чаем. Она грела озябшие ладони. Ей стало грустно. Павел почувствовал это:

— Что-то не так бельчонок? Что не так?!

— Ты раньше мне не говорил, что тебя отправляют в Москву.

— Хм, Вера. Мне Смирнов наш главный вчера сказал. Понимаешь, вчера. Я сам не знал.

— Понятно, — Вера отпила из стакана чай.

— Так, как ты, к этому относишься?

— Хм, меня больше беспокоит, как мы скажем обо всем отцу. Вот, что, я, конечно, хочу тебя ждать, но нам надо сказать обо всем отцу. И еще не известно — как он к этому всему отнесется.

— Почему? Он разве не хочет счастья своей дочери? Мне кажется, он нормально отнесется.

— Да нет, он, конечно, хочет мне счастья. Просто вот так, он не поймет. Не поймет, что мы с тобой до свадьбы успели ребенка зачать. Это не в его жизненных правилах. Павел закурил папиросу. Но, поймал себя на мысли, что Вере дышать дымом вредно. Ведь она носит под сердцем его ребенка. Клюфт, встал и подошел к окну. Он старался выпускать дым в щелку. Не глядя на Веру, Павел оптимистично сказал:

— Вер, а мы не скажем ему, что ты беременна. Просто скажем, что хотим пожениться и все! Что тут такого? Кто там считать потом будет — на каком ты месяце?

— Да, но для этого тебе придется попросить у него разрешения на нашу свадьбу.

— Ну и попрошу. Какие проблемы? Вера стала совсем грустной. Она отпила чай и покачала головой:

— Он может не разрешить.

— Почему? — Клюфт с удивлением посмотрел на Щукину. Она сидела за столом и обречено смотрела в одну точку на стене.

— Почему Вера? Почему?

— Он не любит тебя Паша. И ты должен это знать. Он не любит тебя и просто так разрешения мне не даст. Клюфт пожал плечами. Ему стало обидно. Комок подступил к горлу. «Отец ее любимой женщины оказывается, его не любит. За что? Он даже его не знает. За что он может не любить человека, с которым почти не знаком?» — подумал Павел.

— И за что же он меня не любит? Я его видел лишь два раза. И то мельком. Ты, что про меня, что-то плохое ему рассказала? — обиженно спросил Клюфт.

Вера встала. Она подошла к Павлу и обняв его за шею, положила голову на грудь:

— Ну, что ты, что ты Паша! Как ты можешь?! Как я могу, что-то плохое рассказать?

— Ну, тогда с чего он так ко мне относится?

— Хм, Паша. Ему твоя фамилия не понравилась.

— А, что плохого в моей фамилии? Клюфт — нормальная немецкая фамилия, — удивленно сказал Павел. Он погладил Веру по спине. Он прижал ее к себе крепче. Она ойкнула и отстранившись, испуганно сказала:

— Осторожнее Паша! Ты меня так, вернее нас раздавишь!

— Извини. Извини. Вера, я тебя так люблю! — Павел вновь взял ее руку и прижал к своей щеке. Щукина строй рукой погладила его по голове:

— Я верю Паша.

— Так, что плохого в моей фамилии? Клюфт? Вера Клюфт? Пойму будет звучать не плохо! Вера кивнула головой:

— Мне тоже кажется. Только вот моему отцу. Ему не докажешь. Ему не нравятся немцы. Он говорит, что в Испании, они задушили революцию. Павел отпустил ее руку. Пройдя к столу, сел и налив себе чая, раздраженно сказал:

— В Испании революцию задушили не немцы, а фашисты. Это большая разница.

— Я ему тоже об этом говорила, — оправдываясь, ответила Вера. Она подошла к Клюфту сзади и обняв его за шею наклонилась к его лицу:

— Но, он, меня не слушает. Говорит, все немцы — фашисты.

— Ты, тоже, так считаешь?

— Дурачок! — Вера поцеловала Павла в щеку и прижалась к нему всем телом.

— Нет, правда? Я же не виноват, что у меня отец был немцем, дед был немцем.

Но, они жили, тут в Сибири, уже двести лет! Они лечили людей! Что, тут плохого?!

— Паша. Почему ты передо мной оправдываешься? Мне то все равно — кто ты по национальности! Ты мой самый любимый человек! Я люблю тебя! Паша, мне все равно кто ты — хоть вождь племени из Африки! — Вера отпустила объятия и села рядом с Клюфтом за стол. Он, опустив голову, сидел и молча смотрел на пол. Щукина улыбнулась и вновь погладила Павла по волосам:

— Паша, в конце концов — мне жить с тобой. И не надо расстраиваться на счет моего отца! Ну, он такой человек! Он так считает! Паша! Ну, что поделаешь?

— И все равно, мне обидно. Что такого, что я немец? Что в этом такого? Я ж не виноват?

— Нет, конечно! Немчик ты мой дорогой! — Вера потянулась и поцеловала его в щеку. Клюфт немного успокоился и грустно улыбнулся:

— А знаешь, на работе мне и никто до сих пор вот не корил в этом. В национальности моей. Странно. Вера насторожилась:

— А, что могут укорить?

— Ну, не знаю. Вот мне статью редактор приказал написать. Про буржуазного националиста — прокурора района Таштыпского. Он хакас по национальности. Вот такая петрушка.

— А ты?

— Что я?! — не понял вопроса Павел.

— Ты согласился?!

— Вера! Как ты можешь? Как я могу не согласиться! Если бы ты знала — я сейчас на самом передовом краю борьбы! Знаешь, сколько среди нас затесалось этих перевертышей — троцкистов, бухаринцев? Куча! Завтра выйдет номер — почитай мою статью! Про Минусинск — почитай! Узнаешь! Про вредителей! Она на первой полосе будет! Я сейчас Верочка, как говорится — ударная сила редакции! И то ли еще будет! То ли!

Вера совсем погрустнела. Она опустила голову. Потянувшись за стаканом — отпила уже остывший чай. Клюфт погладил ее по руке:

— В чем дело Вера? В чем дело?

— Я боюсь Паша.

— Чего?

— Ты же сам говоришь — пока тебя никто не укорил в твоей национальности.

— И, что? И не укорят!

— Да нет, ты не понял. Ты еще Паша — ничего не понял.

— Да, что я должен понять?

— Ой, Паша. Страшно мне. За отца страшно. За других людей, которые говорят, такие же вещи. Страшно. Они словно заколдованы!

— Ты о чем?

— О том Паша. Они все, вдруг стали — искать врагов! Вот и ты…

— А, что я?

— Что ты говоришь Паша? Что ты говоришь — ты послушай себя со стороны?

— А, что такого я сказал, — Клюфт опешил от рассуждений Верочки.

— Да ничего. Ты тоже ищешь врагов. Ищешь. Специально. Говоришь про них. А если их нет?

— Кого? — не понимал Клюфт свою возлюбленную.

— Ну, врагов Паша. Врагов. Если они просто выдуманные?

— Как это выдуманные? — разозлился Клюфт. — Я же сам их видел! Они сидели.

— И что? Они признались? Они говорили, что вредили нам?

— Да… — Павел вдруг понял — куда клонит Вера. Ему стало не по себе. Она говорила почти его же мысли. Его позавчерашние мысли! Он, действительно — смотрел на тех людей, на скамье подсудимых, в Минусинске и сомневался. Он сомневался в их показаниях! Он говорил об этом Смирнову! Но потом, потом, он, почему-то стал, уверен в их виновности и вот — его любимая говорит ему, его же мысли. Его сомнения!

Вера, продолжала грустно говорить. Она, словно исповедовалась. Павел боялся ее прервать. Голос был тихий и ровный. В нем почти не было интонаций. Просто мысли вслух. Страшные мысли Верочки:

— Паша. Вы все как ослепли! Вы все озлобились! Одумайтесь! Вы стали злые. Что за сумасшествие? Паша, это страшно! Страшно! За последние, пол года мне стало страшно жить! Все друг друга подозревают! Говорят, о каких то врагах! Ищут, каких то вредителей! И радуются, радуются, когда их находят! И вот ты! Паша и ты! Мой отец говорит мне по вечерам страшные вещи! Он говорит о врагах на его заводе! Какие враги? Там не было не каких врагов! А совсем недавно, арестовали его товарища. Дядю Леву Розенштейна! Они с моим отцом дружили лет двадцать! Я выросла с его детьми! Мы вместе играли! И, что? Дядя Лева оказался вредителем! Они оказался врагом и как потом сказал отец агентом английской разведки! Шпион! Понимаешь, Паша дядя Лева — шпион! И отец в это поверил! Он радовался, что его арестовали и поймали! А я, знаю дядю Леву! Какой он шпион? Ну, какой он шпион? Ерунда какая-то! Я думала, что ты, ты-то вот работаешь, в газете и будешь знать — что происходит! Но вижу — я ошиблась. И ты туда же! Ты строишь планы! Какие планы Паша? Поймать врагов народа? Павел обомлел. Его любимая говорила страшные слова. Слова, которые, могли крутиться в голове, но которые — никогда нельзя было произносить в слух! И он слушал эти слова. Он! Он дал клятву Смирнову — никогда не говорить и не слушать об этом! Он нарушил клятву! И заставила его нарушить — его любимая! Его самый дорогой и близкий человек — Вера, та, за которую он готов отдать все, даже жизнь.

— Пойми Паша. Это страшно. Страшно.

— Вер, ну если это есть, как этого бояться, — слабо попытался протестовать ей Клюфт.

— Что есть? Ты веришь в это? Паша? Ты веришь, что те люди — в Минусинске, были врагами? Павел задумался. Он ничего не ответил. Щукина, ухмыльнулась и грустно, улыбнувшись, продолжила:

— Паша. А если тебе завтра скажут — вот, она вредитель! Она, Вера Щукина — вредитель, враг народа! Ты поверишь?

— Ну, что такое, ты говоришь? Вера! Как ты можешь? Ты, уже переходишь границы допустимого! Ты бьешь ниже пояса!

— Нет, Паша, я просто спрашиваю. И хочу понять — как ты себя поведешь в такой ситуации?

— Что? Да какая там ситуация? Вера — успокойся! Ты просто расстроена. Ты утрируешь все! Тебе все кажется в черных тонах — такое бывает! Верочка! Подумай лучше о нас! Зачем ты говоришь все это страшное и нелепое?

— Нет, Паша. Я нормальна. В отличие от тебя — я реалист. Я все реально понимаю. Так, как Паша, ты бы повел себя, в такой ситуации? Если бы тебе сказали, что я — враг народа? Павел резко вскочил. Стул повалился на бок. Клюфт дернулся и подбежал к окну. Там, в темноте, он вдруг увидел человеческие ноги. Ботинки, валенки, сапоги — топтали, укатанный снег. Прохожие спешили по своим делам. Павел покачал головой и закурил папиросу. Ему не хотелось ничего говорить. И больше всего ему не хотелось, что бы говорила Вера. Он понял — он хочет, что бы она замолчала. Просто замолчала. Но Щукина налив себе еще чая, улыбнулась, и словно издеваясь, сказала:

— Паша, так ты верил бы, что я враг народа?

— Вера! Я не хочу об этом. Прошу тебя не надо! Не надо. Это плохая тема! Щукина кивнула головой. Она, сощурила глаза и рассматривая Клюфта, тихо продолжила:

— Я тебе не хотела говорить. Это в принципе нельзя. Но через меня проходят кое-какие документы. Секретные. Вернее, они уж и не такие секретные, но допуск к ним есть не у всех. У меня есть. Так вот. Есть списки Паша. Понимаешь, списки людей, которых нужно разоблачить. Понимаешь — эти люди еще не знают, что их будут разоблачать. Их обвинят, в чем угодно — начиная от бюрократии, заканчивая вредительством. Понимаешь Паша. Просто из Москвы пришло распоряжение. План, так сказать. Найти врагов. Вредителей. И наши руководители горкома, просто и банально, составляют списки. Что бы отчитаться, о проделанной работе! Клюфт слушал и не верил. Ему вдруг показалось, что Вера бредит. Просто заболела. Бред на почве высокой температуры или еще черт знает чего?! Просто бред! Говорить такое! И Павел испугался! Он поймал себя на мысли — а ведь Вера может говорить правду! Что если она говорит правду? «Когда же поведут вас что бы отдать под суд, не беспокойтесь заранее о том, что говорить, но, что дано, будет в тот час, то и говорите, ибо не вы будете говорить, а святой дух. И отдаст брат брата на смерть, и отец — ребенка, и восстанут дети против родителей и отдадут их на смерть. И будете ненавидимыми всеми за имя мое. Но кто выстоит до конца, тот спасется!» — Павел вдруг вспомнил слова Иоиля, которые, он сказал ему на прощание. Этого странного человека.

— Паша. Я пойду. Мне надо идти, уже поздно. Родители беспокоиться будут, — услышал Клюфт голос Веры. Он звучал где-то вдалеке. Павел, очнувшись, вздрогнул. Щукина надевала свои полусапожки. Когда она потянулась за пальто — Клюфт бросился к ней.

— Вера! Вера! Давай я тебя провожу! Как так, ты уходишь?

— Не нужно Паша. Я дойду одна. А тебе надо тоже побудь одному. Подумай. Обо всем Паша, подумай. И я все обдумаю. В нашей жизни Паша нам предстоит принять не легкое решение. Вера надела шапочку и грустно улыбнувшись, сухо чмокнула Клюфта в щеку. Странно — но он, даже не пытался ее остановить. Он, не пытался одеться и побежать за ней?! Он, словно согласился — с этой неизбежностью временной разлуки! Такое было с ним впервые! Клюфт всю ночь не сомкнул глаз. Он думал о Вере. Он думал — о их ребенке. Из головы, почему-то не выходил, образ уличного бродяги — богослова, со странным именем. Человека, который, словно ворон, влетел в окно, в его жизнь и каркнув — растворился в сумраке ночи. Клюфт думал о тех людях из Минусинска. О тех, кого он клеймил позором в своей статье. Но Павлу, почему-то было их жалко. Он даже представлял — каково им сейчас, в холодной, камере тюрьмы? Что думают они? Что думают их родственники?!! Как они страждают?!!

Четвертая глава

Утром, Клюфт, встал разбитым. Он чувствовал себя так, словно вчера весь вечер пил водку — а сегодня болел с похмелья. В редакции тоже не заладилось. Статья о Таштыпскоми прокуроре не понравилась Смирнову. Павел пару раз заходил к нему в кабинет — но разговор у них не клеился. Главный редактор был раздражителен и суров. Он сухо бросал короткие фразы и почему-то не предлагал Клюфту даже присесть. Так продолжалось почти неделю. Страшно-длинную и нелепо-безликую неделю. Неделю моральных мучений и размышлений. Павла не порадовала даже его статья на первой полосе номера, с этим жутким и нелепым названием — «Мерзость, несущая опустошение!». Он, как-то внутренне съежился — еще раз читая, что написал о Минусинском суде. Клюфту казалось, что каждое его слово пропитано фальшью. Фальшью — которую обязательно почувствует читатель! Павлу было стыдно. Откуда брался, этот стыд он не понимал. Клюфт, постоянно вспоминал их последний разговор с Верочкой. Ее слова, звучали у него в голове, словно набат колокола. Колокола, который звонил низким и печальным звуком. Клюфт хотел поговорить со Щукиной. Он хотел ее увидеть! Но в тоже время, он ловил себя на мысли, что боится этой встречи! Как он посмотрит в ее глаза? Как она отреагирует на него? Он хотел ее видеть, но боялся! Такое с ним было впервые. И все же ноющая, постоянно, точащая боль в сердце — заставляла его искать Верочку. Искать. Ему, надо было, с ней встретится. С ней — будущей матерью его ребенка! С ней, единственной, кому можно доверить все! Павел обрывал телефон горкома — прося пригласить к трубке Щукину. Но Вера говорить с ним не хотела. Клюфт это чувствовал. На том «конце провода» регулярно отвечали, что Щукина либо сильно занята, либо уже ушла с работы. Павел с ужасом понимал, что Вера не хочет его видеть. Пойти к ней домой вечером Клюфт не решался. Да и настроение, когда над городом спускался сумрак, у Клюфта вообще портилось. Пару вечеров он делал необъяснимые для себя вещи — бродил по Красноярску. Он ходил по темным улицам и искал. Искал человека в грязно-зеленном плаще. Клюфт заглядывал во все подворотни. Пару раз приходил на городской железнодорожный вокзал. Он надеялся встретить этого странного богослова, с подозрительным именем. И самое необъяснимое — зачем Клюфту нужен был это человек, Павел не понимал. Ночами Павла мучили кошмары. Он, просыпался в холодном поту. Долго, лежал в темноте, с открытыми глаза, пытаясь понять — был ли это сон?! И лишь, когда его мозг понимал, что это его ночное видение — с трудом засыпал под утро. Но все когда-то заканчивается. Кончилась и эта противная и грустная неделя. Неделя мучений и недоверия, к самому себе. Неделя размышлений и одиночества. В один из дней все изменилось. Утро было не по декабрьскому солнечным. Слабый морозец и голубое небо. Скрип снега под ногами и яркие краски города. Красноярск, словно преобразился после серых, окутанных туманами и снегом дней. Настроение у Павла в это утро было приподнятым. Хотя он опоздал на работу. Банально проспал. Встал с постели лишь часов в десять. Но не испугался. Ответственность за опоздание его почему-то не тяготила. Клюфт, словно предчувствовал — сегодня все изменится. Сегодня все будет хорошо — все не так как всегда! И он был прав. Когда Павел прибежал в редакцию, его сразу же вызвали к «главному». Клюфт шел в кабинете Смирнова, уверенный — тот ругаться не будет. И Павел не ошибся. Петр Ильич увидев его — подскочил и словно старому, закадычному другу, крикнул:

— Паша! Ну, ты даешь! Молодец! Молодец! Опоздать на два часа! Ладно, я сегодня добрый, садись — разговор будет крутой! — Смирнов при этом, улыбался. Клюфт насторожился. Он медленно выдвинул один из многочисленных стульев стоящих в ряд вдоль длинного стола и присел на краешек. Смирнов снял очки и начал их усердно протирать носовым платком. Павлу показалось, что он не знает, как начать разговор. Главный редактор — стеснялся:

— Паша, тут такое дело. Наша ведущая, незабвенная Ольга Петровна Самойлова, которая постоянно пишет у нас аналитику и передовицы — неожиданно заболела! У нее, воспаление легких Паша, понимаешь?!

— Да понимаю. А я-то тут причем? — Клюфт пожал плечами.

— Дело вот в чем Паша. Нужно написать большую статью, посвященную первой годовщине конституции и главное статью о речи товарища Сталина про выборы в Верховный совет! У Клюфта перехватило дыхание. Такое предложение, или приказ, означал — писать придется под пристальным вниманием не только главного редактора, но и секретарей крайкома и горкома партии! Такое, ответственное поручение, обычно давали уже проверенным и самым достойным в редакции людям. В «Красноярском рабочем» это была — Ольга Петровна Самойлова. Настоящий журналист, закончившая факультет филологии Московского университета. Она, как никто другой в редакции, мощно и четко, писала пафосные и статьи и подбирала такие нужные и емкие слова к речам великого вождя. Но сегодня…. Павел недоверчиво посмотрел на Смирнова. Было видно, тот сильно волнуется. Он водрузил очки на нос-картошку и постоянно шмыгал им. Раскрасневшийся лоб и отдышка. Петр Ильич неестественно тяжело дышал.

— Что-то я не пойму, Петр Ильич, Ольга Петровна обычно брала такую работу даже на дом. У нее ведь есть дома печатная машинка. У нее есть разрешение на нее. Она писала даже больной. Она никому никогда не уступал эту работу. Она писала такие статьи в самом плохом состоянии? Не ужели она так тяжело больна? Смирнов развел руками. Достал из френча платок и протер лоб. Отведя глаза, тихо пробормотал:

— Да Паша. Она больна. Она сильно больна. И я боюсь — писать придется тебе. Придется. Мы, верее я все обдумал. Другой кандидатуры нет.

— Спасибо конечно за доверие Петр Ильич. Но я все же хотел бы сначала переговорить с Ольгой Петровной. Это будет как-то непорядочно с моей стороны. Я должен с ней поговорить. Я схожу к ней домой проведаю. Как она себя чувствует! Может ей легче. Может она сможет написать? Что там подойти к столу и сесть за машинку! Нет, Петр Ильич. Я сначала схожу к ней. Смирнов, вдруг стал, мрачный как туча, он грозно прорычал:

— Никуда ты не пойдешь! Клюфт не понял — толи главный редактор его разыгрывает, репетируя какую-то реплику — из новогодней пьесы про серого волка и зайца, то ли он, просто шутит — разогревая голосовые связки. Клюфт, улыбнулся и встав, весело сказал:

— Вы знаете, Петр Ильич, я ей отнесу варенье! У меня есть в заначке маленькая баночка малинового варенья! И ей будет приятно и от редакции, так сказать пожелаю выздоровления. Но Смирнов налился кровью. Он смотрел на Павла пронзающим, полным ненавистью взглядом:

— Нет, никакого варенья! Никуда ты не пойдешь! Павел в растерянности замер. Он не знал, как себя вести. Еще минуту назад Смирнов был совершенно другим — добрым и простодушным человеком и вот перед ним, сидел настоящий монстр во френче оливкового цвета:

— Сядьте товарищ Клюфт! Вы пойдете сейчас и начнете писать статью, о которой я вам сказал! Никаких походов к Самойловой! Чтобы я даже не слышал об этом!

— Но почему? Почему? Неужели, редакции все равно! Заболел человек и не просто человек — настоящий ведущий журналист?! Почему бы, не сходить к ней домой? Смирнов опустил глаза в стол. Он тяжело дышал:

— Ее, нет дома. И нечего, к ней ходить!

— Как, нет? Вы же сказали, она заболела? Она, что, в больнице? Ее положили в больницу? Тем более, нужно проведать! Да и мне посоветоваться нужно. Я схожу в больницу!

— Да ты слышал меня! Ты не куда не пойдешь! Ты пойдешь в свой кабинет и сядешь писать статью! Она должна быть готова уже завтра! Понял ты меня, Клюфт, или нет?! — заорал Смирнов. Павел непроизвольно присел на стул. Он смотрел на главного редактора и не понимал, почему тот стал таким грубым. Петр Ильич вновь достал платок и вытер лоб. Затем, поднявшись — подошел к окну. На подоконнике стоял графин с водой. Налив себе полный стакан, выпил одним залпом. Тяжелая отдышка сотрясала грузное тело. Маленький и толстый, Смирнов, казался сказочным персонажем — хомячком или медвежонком. Павел посмотрел на его ноги. «Главный» был обут в белые валенки.

Клюфт сидел и ждал. Он боялся произнести даже слово — что бы не вызвать гнев у этого человека, одетого, как отставной полковник. Смирнов долго смотрел в окно. И хотя, за ним, не было ничего видно — мороз разрисовал стекло замысловатыми узорами — Петр Ильич вглядывался в эту белую абстракцию. Затем вернулся на свое место. Сел в кресло и закурил папиросу. Зажженную спичку, он долго не тушил, наблюдая, как тлеет, огонек. Наконец маленькая палочка обуглилась и согнулась. Смирнов положил ее в пепельницу и тихо сказал:

— Ее арестовали Паша… Клюфт, не понял, о ком он говорит. Арест. Кого арестовали? Но через секунду, мозг Павла переварил информацию. «Арестовали — Самойлову! Господи! Нет! Арестовали Самойлову! За что?» — лихорадочно бились мысли в голове, словно закипевшая вода в кастрюле.

— Паша, прошу тебя, иди в свой кабинет — садись, пиши статью! Пиши Паша! И не задавай мне никаких вопросов! Я все равно не смогу тебе на них ответить — потому, как сам ничего не знаю, — Смирнов говорил это обреченным голосом, словно его самого вот-вот должны были арестовать. Клюфт медленно поднялся. Петр Ильич не смотрел в его сторону — он стесняясь, прятал глаза. Павел попятился к двери. Он почувствовал, что ноги трясутся. Нет! Они тряслись не от страха, они тряслись от волнения. От этой неожиданной вести, о будущем человека — которого он, считал своим профессиональным кумиром. «Самойлова! Она арестована. Неужели она — тоже связана с этими страшными людьми?! Бред! Ольга Петровна милый и душевный человек! Она никогда вообще грубого то слова не говорила! И вот она арестована! Вера! Верочка — ее те страшные слова! У него дома! Ее исповедь — которую нельзя слушать! Неужели она права! Нет! Нет! Бред! Все это, какое-то страшное недоразумение!» — Павел все еще не верил в то, что ему сообщил Смирнов. Клюфт повернулся и нащупал холодный металл, ручки, двери кабинета, Петр Ильич его грубо окликнул:

— Стой! Иди сюда! Как ты будешь без этого писать! Это то возьми! Возьми! И учти — сдашь мне лично — бумаги пришли из крайкома партии, я за них расписывался! — Смирнов протянул несколько листов с текстом, распечатанным мелким шрифтом. Клюфт медленно вернулся и взял протянутые ему бумаги. Он почувствовал кончиками пальцев, что они были гладкие и холодные. Павел покосился на верхний листок в пачке и прочитал: «Речь товарища Сталина на заседании президиума Верховного Совета СССР» Клюфт опустил бумаги и прошептал:

— Я могу теперь идти?

— Идите товарищ Клюфт! И помните — какая на вас возложена ответственность! Думайте и вдумывайтесь в каждое напечатанное вами слово! В каждое! — Смирнов говорил это противным тембром, с каким-то металлическим присвистом в голосе. Павлу вновь показалось, что говорит это главный редактор совсем не ему, а кому-то постороннему! Из кабинета он вышел словно в забытье. Секретарша Надя — жгучая брюнетка, с накрашенными, ярко-красной помадой, губами, попыталась ему улыбнуться, но увидев гримасу растерянности и страха, лишь ухмыльнулась. Она, поправив прическу на затылке — забарабанила пальчиками по клавиатуре печатной машинки. Как Павел оказался в своем кабинете — он не заметил. Его поход по коридору редакции, словно выпал из памяти. Клюфт плюхнулся на стул возле своего стола и положил рядом с печатной машинкой листы с речью товарища Сталина. Очнулся Павел лишь от прикосновения руки. Клюфт, вздрогнул и обернулся. Димка Митрофанов смотрел на него немного испуганно, виновато улыбаясь. Его губы что-то бормотали, но Павел слов не слышал. Вновь, на этот раз — увесистый удар по плечу. Павел вздрогнул. Голос Митрофанова звучал, словно, издалека:

— Паша! Что с тобой? Ты меня вообще слышишь?! Рыжая от веснушек, физиономия Димки, как всегда, выглядела немного туповато.

Его голубые, маленькие глазки, бегали, словно у озорного поросенка, нашкодившего в загоне. Митрофанов взглянул на стол и схватил листы с речью Сталина:

— О! Ни фига себе! Вот это да! Тебе что доверили писать передовицу?! Паша?! Неужели тебе доверили писать передовицу?! Паша?!

— Да… — Павлу не хотелось разговаривать с Митрофановым. Ему было сейчас противно вообще кого-либо видеть. Он просто хотел побыть немного один! Закрыться в кабинете и посидеть в тишине. Помолчать и подумать! Но Митрофанов — этот выскочка-переросток, куда, от него денешься?

— Пашка! Так ты теперь на место Самойловой? Вот здорово! А слышал, что ее арестовали! Слышал?!

— Нет… — соврал Клюфт.

— Пашка! Да ты что?! Об это сегодня вся редакция гудит! Все обсуждают! Все гадают — кому поручат писать передовицу?! И вот — ты! Паша! Мать твою, очнись! Ты же теперь избранный! Ты ведущий! Пашка — какое счастье! — Митрофанов буквально подпрыгивал рядом с Клюфтом — постукивая его по плечу. Клюфт тяжело вздохнул и кивнул головой.

— Ты, что не рад?! Паша?! Я что-то тебя не пойму — тебе такое доверили, а ты?

— А, что я? — тихо ответил вопросом на вопрос Павел.

— Как, что? Ты не рад?

— Рад, чему?! Что Ольгу Петровну арестовали, а я оказался на ее месте?!

— Да, ты, что, Павел? — Димка немного испуганно смотрел на друга. — Какая там Ольга Петровна? Она же, как я подозреваю — контра! Контра! А ты ее — Ольга Петровна! Самойлова, я не удивлюсь — наверняка с троцкистами связана! Она, как я замечал — давно, как-то странно себя вела! Ты, что ее жалеешь? Паша, да ты что?! Радоваться надо!

— Чему? — зло спросил Клюфт.

— Ну, как чему, — развел руками Митрофанов. — Одним перевертышем у нас в редакции меньше… — Димка попятился назад. Его толстенькое тело, неуклюже плюхнулось на стул. Митрофанов, трясущимися руками — заметил Клюфт, достал папиросу. «Этот то, что волнуется? Неужели Димке так радостно, что арестовали Самойлову? Ему то, что от этого? На ее место Димку никогда не посадят. Кишка у него тонка! Слаб он еще в журналистике! Он-то, почему так взволнован? Словно он боится чего?» — рассуждал Клюфт.

— Дим, а почему ты сказал — одним перевертышем меньше в редакции. Что, по-твоему, есть, еще кто-то?

— Нет, просто я так, для слова, — испуганно забормотал Митрофанов. — Мало ли! Вдруг еще вражины есть? Затесались тут, понимаешь, среди нас! — Митрофанов пыхтел папироской, неловко держа ее двумя пальцами, часто затягиваясь.

— Хм, Дим, а если Ольга Петровна не виновна? Если это просто ошибка? Если это просто нелепая и гнусная провокация? Ты не допускаешь? Как ты потом в глаза ей смотреть будешь?! Когда она вернется? Митрофанов надулся, как хомяк. Он, опустил глаза в пол и зло пробурчал:

— Не вернется. Наши органы не дураки. Там не дураки сидят! Они, кого попало — арестовывать не будут! Если арестовали эту Самойлову — значит, есть за что! А вдруг она шпионкой была? А?! Как тогда?!

— Хм, Дим, а ты не боишься? Ведь ты с ней постоянно болтал. Просил ее научить тебя писать так же как она?! Бегал к ней! Она тебя чаем поила! А вдруг и на тебя подумают? Вдруг и ты чего ей взболтнул там при беседах ваших, — зло, ехидным голосом спросил Клюфт. Он с презрением смотрел на Митрофанова. Тот, скукожившись — сжал голову в плечи и был похож на разжиревшего, и замерзшего воробья, сидящего на жердочке. Его руки тряслись. Но, через секунду, Димка выпрямился и вскочив, зашипел как змея:

— Что? Что ты такое несешь?! А?! Что такое?! Да! Я ходил к ней кабинет! Да, мы пили с ней чай! Ну и что? Я ж не зал кто она такая?! Откуда я знал? Да и что, я мог ей разболтать? Какие секреты? Я писал то, вон — всякую мелочь и мне никаких секретов никто отродясь, не передавал! Я ни за что, не расписывался! И брось болтать тут! Брось!

Клюфт улыбнулся. Тяжело вздохнув, тоже достал папиросу и закурил. Посмотрев на сизый дым, висевший облаком в кабинете, Павел встал и открыл форточку:

— Эх, Димка! Димка! Зависть она ведь самое, противное из человеческих, отрицательных, рефлексов! Да, да Димка — рефлексов! А ты как я вижу — завидовал Самойловой! Завидовал и теперь радуешься? Чему Дима? Кто тебе мешает стать ведущим корреспондентом? Никто! Перед тобой все дороги открыты! А вот завидовать, да еще и радоваться горю — противно и мерзко Дима! Противно!

— Кому это я завидовал? Кому? Никому я не завидовал и попрошу на меня не намекать! — взвизгнул Митрофанов. Он, по-театральному, погрозил Клюфту, маленьким, толстым пальчиком и сел на стул, тяжело дыша.

— Ладно, ладно! Садись и работай! Мне тоже, вон, надо работать. К завтрашнему утру мне статью напечатать надо. А тут сам видишь — над каждым словом придется работать. Речь объемная у товарища Сталина — нужно взять самые важные куски! Митрофанов словно ждал этого момента. Он с облегчением вздохнул и натянуто улыбнулся. Его щеки растянулись в гримасе — с явной неохотой:

— Ну, вот, ты тоже Паша. Тут всякие гадости говоришь. Я, мол, разболтал Самойловой. Нет, ты так не говори больше. Не говори. Я это и слушать не хочу! Я же комсомолец! Паша. Прошу тебя — больше не допускай в мой адрес таких оскорбительных речей! Клюфт, хотел ответить. Но сдержался. Посмотрев на Димкино, испуганное и злое лицо, Павел решил — пусть последнее слово останутся за ним. Так будет лучше. Открылась дверь и, на пороге появился — кошмар Клюфта. В проеме двери стояла Пончикова. Она зло смотрела на Павла. Вера Сергеевна улыбнулась и ехидным голосом тихо, словно на распев — произнесла:

— Сегодня уведомляю ваш отдел. Что вы оба должны быть на экстренном комсомольском собрании! В актовом зале! Не опаздывать попрошу обоих! И вы товарищ Митрофанов, и вы товарищ Клюфт! Оба приглашены! Верее, оба обязаны быть и не какие отговорки вам не помогут! Отсутствие будет расценено, как нарушение комсомольской дисциплины и в дальнейшем персональное дело каждого будет рассмотрено отдельно! Так, что потрудитесь явиться! — Пончикова, собиралась, уже было, закрыть дверь, но Клюфт успел ей крикнуть в ответ:

— Вера Сергеевна! Вера Сергеевна! У меня есть уважительная причина! Лицо Пончиковой, перекосила гримаса любопытства. Она, хмыкнула и скривив, губы, буркнула:

— И, какая же?

— Я пишу передовицу! Речь товарища Сталина! Вот буду завтра представлять в номер! Мне нужно работать! Клюфт, был уверен — «такой аргумент» собьет ее спесь и вредная корректорша сдастся, и уйдет восвояси ни с чем. Но на удивление Павла, Вера Сергеевна — скривила еще более мерзкую рожу и зло ответила:

— Я еще раз повторяю — никакие отговорки не помогут! Писать статью о речи товарища Сталина, нашего вождя и учителя — ваш святой долг и обязанность! Понятно! И вы будете делать это как хотите! Хоть ночью! Ночью и пишите! Ночью лучше думается — вы ведь так любите писать по ночам?! И кстати — как говорит сам товарищ Сталин — партийная дисциплина превыше всего! Превыше, товарищ Клюфт! А комсомол — это большевицкая, молодежная смена! Смена товарищ Клюфт! И вы как комсомолец обязаны сделать все, что бы ваша дисциплина была безупречной! Безупречной! И прикрываться статьей нашего вождя — это не по-комсомольски! В общем, ваше отсутствие будет расценено как неуважительное! В общем, в шесть начало! Что бы были оба! — Пончикова развернулась и хлопнув дверь — растворилась, как страшное ведение. Клюфт еще долго молчал. Митрофанов, что-то бубня себе под нос, начал долбить по клавиатуре своей машинки. Металлический скрип, молоточков с буквами, превращался, в противную симфонию — триумфа несправедливости. Клюфт, зажал уши ладонями и сморщив лицо, крикнул:

— Дима, прекрати барабанить! Митрофанов прервался, испуганно взглянул на коллегу.

— Дима, что за бред несла эта баба-яга? Какое собрание? Оно ведь было совсем недавно? Что такое? Что экстренного? Ты же все сплетни знаешь — поведай!

— Хм, в общем-то, ты бы и сам мог догадаться. Сам. Собрание связано с арестом Самойловой.

— А это то, тут причем? Самойлова не была комсомолкой! Она ведь член вэкапэбэ!

— Вот в том то вся и фишка! Как я понял, собрание будет объединенным. Все члены партии и комсомольцы! Будем разбираться — как враг, затесался в наши ряды? Как в дальнейшем этого избежать, ну и как я подозреваю — клеймить позором эту Самойлову!

— Что значит — клеймить позором?! Она ведь еще не осуждена! Мы даже не знаем — в чем ее обвиняют? Как клеймить?! — возмущенно воскликнул Павел.

Но Митрофанов на этот раз отвечать ему не стал. Димка простодушно улыбнулся и, пожав плечами, шмыгнул своим веснушечным носом:

— Паш, да ты не кипятись. Успокойся. Работай вон! Придем на собрание разберемся. Что мы опять из-за этого с тобой ссориться будем? Брось ты Паша! Клюфт подозрительно посмотрел на Димку. Тот, изменился в лице. Простодушная маска, вновь наползла на круглую физиономию. Дурачок и простофиля, виновато улыбнулся, и повернувшись — забарабанил по клавишам. Машинка, повизгивала и как строптивая лошадка скрипела — когда Митрофанов, передергивал в ней, бумагу рукояткой. Павел тяжело вздохнул и отвернулся. В глаза бросились — белые, гладкие листы с крайкомовской, синей печатью и длинной, почти неразборчивой подписью в углу, с входящим номером регистрации. Клюфт положил на них ладонь — пытаясь придавить бумагу со всей силы. Зазвонил телефон. Черный аппарат противно дребезжал, словно сигнал пожарной машины. Клюфт снял трубку.

— Мне нужен товарищ Клюфт, — услышал он такой нежный и желанный голос Верочки Щукиной.

— Алло! Клюфт у телефона! — пытаясь придать тембру своего голоса — деловитость, ответил Павел. Он взглянул на Митрофанова. Тот напрягся, прекратив барабанить. Его явно интересовало — кто звонит коллеге.

— Паша. Это я!

— Да, слушаю вас, вы из горкома партии? Как ваша фамилия? — словно не узнавая Веру, ответил сухо Клюфт. Ему не хотелось, что бы Митрофанов догадался — с кем он разговаривает по служебному телефону.

— Паша, я поняла ты не один. Ладно. Я буду говорить тебе кратко. Паша. Тут такое! В общем, нам надо срочно увидеться! Срочно Паша! Это очень срочно!

— Я понимаю вас товарищ Белкин, — Павел, почему-то назвал выдуманную фамилию. Первое, что ему пришло на ум — звонит бельчонок. Значит, она — будет Белкина. Вера словно догадавшись, ласково ответила:

— Паша. Я поняла. Паша. Нам надо сегодня встретиться! Срочно! В шесть на нашем месте! На углу проспекта Сталина и улицы Кирова!

— Извините, товарищ Белкин, в это время я занят! У нас срочное комсомольское собрание! Давайте завтра?

— Завтра? Нет, Паша, сегодня! Я буду тебе ждать возле твоего дома! Буду ждать, я не уйду, пока не дождусь! Паша! Я тебя люблю, — в трубки послышались всхлипывания. Клюфт понял — Вера плачет. Ему страшно захотелось как-то утешить ее и сказать что-то ласковое! Но Павел взглянул на Димкину спину и его покрасневшие от напряжения уши и понял — Митрофанов ловит каждое слово. Клюфт сдержался. Он лишь сухо ответил:

— Я понял вас товарищ Белкин. Но, на том конце провода, уже звучали короткие гудки. Вера положила трубку. Павел сидел за столом и тупо смотрел на листы. Белая лощеная бумага с мелким текстом мозг не воспринимал. Мысли Клюфта были вне смысла важного документа.

Ожидание чего-то, страшного и мерзкого. Думать о работе не хотелось. Клюфт, одну за другой, курил папиросы. В большой, чугунной пепельнице — собралась целая гора окурков. Она, словно маленький вулкан, зловеще дымила. Павел затягивался, глотая горячий и едкий табачный дым, и сощурив глаза, читал текст. Но вникнуть в его смысл он не мог. А может, даже не хотел. Клюфт поймал себя на мысли, что речь товарища Сталина — какая-то однообразная и в тоже время, витиеватая, и скользкая. Павел со страхом подумал: «Товарищ Сталин может говорить неправду. Может! Он ведь тоже человек! Он ведь такой же, как и все! И ему не чужды человеческие пороки! Ложь. Ненависть и призрение. Предательство. И главное властолюбие! Это загадочное желание человека — обладать властью! Властью над людьми! Над миллионами людей! Миллионами, таких же, как я, Самойлова, Верочка, его друг и коллега — неудачник и завистник Митрофанов! Все они сейчас в его могучей власти! Он один, может решить их судьбу. В одно мгновение! Он один может сделать так, что все окружающие его люди просто исчезнут! Нет! Нет! Это не так!

Товарищ Сталин не может быть таким же, как они все?! Как он сам — Павел! Товарищ Сталин он особый! Он почти Бог! Он не может быть порочным! Он не может быть несправедливым и завистливым — потому как миллионы ждут его и надеются! На него как на Бога! Нет! Стоп! Но Бога нет! Нет! Это говорит и сам товарищ Сталин! Но кто же тогда этот человек в строгом френче с большими усами и хитроватой и немного злой улыбкой? Кто он? Он, который говорит, что нет Бога! Бога нет! А значит и он не вечен! Сам вождь не вечен!» — Павел зажмурил глаза. Встряхнул головой. Такое с ним было впервые. Такое он думал первый раз. Думать и сомневаться! Но он же, не кому, это не говорит! Никто это не узнает. Он же рассуждает сам с собой!

«Нет, так и до дурдома не далеко! Нет! Нет! Надо прекратить! Но почему, почему тогда, тот странный человек ему так говорил?! Тот человек в грязно зеленом плаще назвавшийся загадочным и нереальным именем Иоиль? Его улыбка и сомнения. Он улыбался, он знал — Бог есть! Есть! И он это богослов был этому рад! Он улыбался!» — терзался Павел. Клюфт затушил папиросу. На стол, через край, чугунного блюдца, посыпались окурки. Павел вскочил со стула и схватив листы с речью Сталина заходил по комнате. Страшные сомнения немного отступили. Ровные, почти безупречные, слова мудрого вождя и учителя, успокоили: «Такие свободные и действительно демократические выборы могли возникнуть только на почве торжества социалистических порядков, только на базе того, что у нас социализм не просто строится, а уже вошел в быт, в повседневный быт народа. Лет десять тому назад можно было бы дискутировать о том, можно ли у нас строить социализм или нет. Теперь это уже не дискуссионный вопрос. Теперь это вопрос фактов, вопрос живой жизни, вопрос быта который пронизывает всю жизнь народа!» «Стоп!» — Павел и замер на месте. — «А как же Самойлова? Как же те люди из Ермаковского района? Как же тот прокурор, буржуазный националист из Таштыпского района? Как они? Для них, почему не вошел этот самый социалистический быт?» Павел тяжело вздохнул — эта статья о речи вождя ему дастся нелегко. Слишком много сомнений. Слишком много написано того — чего в реальной жизни нет. «Как же Ольга Петровна? Как она все эти годы писала эти статьи? Неужели не видела — несовпадение написанного с реальностью? Неужели не сомневалась? А может, сомневалась и поплатилась за это? Господи! Господи!» — Павел ужасом осознал, что он внутренне обращается к Богу, которого нет! — «Этот все он! Это Иоиль! Этот богослов! Он виноват в его наступивших сомнениях! Он будто сглазил! Он!» — злился мысленно Павел.

— Ты, что Паша? — раздался голос Митрофанова. Он словно опустил Клюфта, с облаков его мыслей, на землю. Павел хмыкнул носом и отмахнувшись буркнул:

— Да, так. Интересный кусок речи вот для статьи нашел.

— Да? Что за кусок? Прочитай! — радостно попросил Димка. Митрофанов, как нерадивый ученик ерзал на стуле. Клюфт покосился на него и улыбнулся:

— Дим, мне некогда. Некогда читать. Сам потом почитаешь. Всю речь я тебе дам!

— Правда? Ты дашь мне эти документы? Они же секретные!

— Да какие они секретные! Это же речь нашего вождя — товарища Сталина! Просто я за них расписался, а тут не каких секретов! Товарищ Сталин говорит это все для народа! — Павел вытянул руку вверх и указал на потолок. Получилось это торжественно. Митрофанов даже закусил верхнюю губу. Его руки беспокойно сновали по коленкам. Павел чуть не добавил страшную фразу: «И врет для всего народа и вас товарищ Митрофанов». Клюфту так захотелось это сказать. Он даже раскрыл рот. Но промолчал. Павел тяжело вздохнул и вернулся на свое рабочее место. Закурив очередную папиросу, он увидел, что она последняя в пачке. Нужно было идти в табачную лавку. А это одеваться. Лень! Клюфт, попыхивая папиросой, сощурив немного правый глаз, что бы, не попадал дым, продолжил читать речь вождя: «У нас нет капиталистов, нет помещиков, стало быть и нет давления со стороны имущих классов на неимущих. У нас выборы проходят в обстановке сотрудничества рабочих, крестьян, интеллигенции, в обстановке взаимного доверия…» Клюфт вновь задумался. Он положил листы с текстом на стул и закрыл глаза. Страшные мысли вновь ворвались в его сознание: «Доверия. Хм, Доверия. А как же Митрофанов? Как же Пончикова? Как же Смирнов?

Какое там доверие? Кому они доверяют? Самойловой? Нет! Они ее уже считают врагом народа! Уже! Никакого доверия нет! Нет! Нет, товарищ Сталин — нет никакого доверия! Ложь все это ложь! Стоп! Стоп! Чертов богослов! Это он! Он! Я не доверяю самому товарищу Сталину! Ставлю под сомнения его речь! Что со мной? Что? Сталин просто может не знать про это! Ну откуда, вождю знать, что где-то в далеком Красноярске — творится такое. Такие мелкие и гнусные интриги. Такая несправедливость, а может быть и перегиб. Откуда? Он же не Бог? Он не всевидящий! Стоп! Опять про Бога! Опять! Я опять вспоминаю Бога! Его же нет! Почему мне все время хочется сравнить Сталина с Богом? Почему?» Павел откинулся на стуле. Посмотрел на замерзшее окно. На улице уже смеркалось. В кабинете царил полумрак. Клюфт обернулся. Митрофанов читал, какую-то книгу — включив настольную лампу, с зеленым абажуром. Толстая фигура Димки шевелилась в полутьме. Он ерзал по стулу. Павел улыбнулся и потянувшись, тоже включил у себя на столе лампу. Костяная, коричневая, она, как жираф, склонила голову абажура и засветилась, неярким, желтоватым светом.

— Я, в табачную лавку пойду, за папиросами, у меня кончились, — бросил Клюфт Митрофанову вставая со стула.

— Угу, — буркнул тот, не отрываясь от книги.

— А ты, что, заметку уже написал? — попытался привлечь к себе Димкино внимание Павел.

— Да, да. Паша. Не мешай. Я читаю очень важное произведение. Не мешай!

— Что, ты там, можешь, такое важное читать, что, не отрываясь, так глотаешь страницу за страницей?

— Капитал! Маркса! Книгу все времен и народов! — важно и как-то, торжественно, заявил Митрофанов.

— Что?

— Капитал Маркса! Вот, хочу осилить. Да и мне ведь нередко заметки про экономические показатели попадаются. Поэтому хочу быть, так сказать, подкованным! — склонившись над книгой и не глядя, на Клюфта, ответил Димка.

Павел, тяжело вздохнул. Надев полушубок, он пожал плечами. Намотал на шею шарф и натянул шапку. Еще раз, взглянув на Димку — хмыкнул носом и вышел из кабинета. На улице было холодно. Мороз сразу же накинулся на щеки и нос. Пощипывая кожу, он, словно забавлялся с лицом. Павел сощурился. Противная поземка мела по тротуару своей невидимой метлой снег. Фары от редких машин светились сказочно — словно глаза, огромных и страшных животных. До табачной лавки не далеко — всего несколько сот метров. Но Павел шел медленно. Он глубоко вдыхал свежий и холодный воздух. После закуренного и пропахшего табаком кабинета, от этого воздуха, даже немного кружилась голова. И вдруг… На той стороне улицы он увидел его! Это был богослов. Грязно-зеленый, длинный плащ. Немного вытянутая, словно яйцо голова. Шапки нет. Ветер развивает волосы. Высокий силуэт двигался вдоль домов. Клюфт, встал как вкопанный. Несколько секунд он наблюдал за этим человеком. Затем словно очнувшись, Павел побежал сломя голову.

— Иоиль! Богослов! Стой! Подожди! — крикнул Клюфт. Богослов обернулся, но, увидев, что Павел догоняет его, втянул голову в плечи и лишь ускорил шаг.

— Богослов! Иоиль! Стой! Павел бежал изо всех сил. Прохожие невольно оборачивались и смотрели на него. Богослов не останавливался. Он все ускорял шаг. Хотя бежать не решился. Павел настиг его на перекрестке. Клюфт, схватил Иоиля, за полу плаща и тяжело дыша, спросил:

— Ты, что убегаешь? Что не узнаешь? Глубоко посаженные, серые глаза, внимательно смотрели на него. Но в них нет испуга. Не было удивления. Огонек любопытства и только. Гладкая кожа, на щеках бледна, словно богослов болен. Слегка горбатый нос даже не покраснел от мороза. Безупречно выбритый подбородок и щеки словно окрашены мелом. Вид у Иоиля был явно не здоровый.

— Богослов, ты, что, не узнаешь? Ты же у меня ночевал полторы недели назад? Не признал что ли? — Павел тормошил Иоиля за плечо.

Клюфт тяжело дышал. Стремительный спурт утомил. Богослов посмотрел по сторонам и заговорил ровным голосом:

— Сын мой! Если ты примешь слова мои и сохранишь при себе заповеди мои, так, что ухо твое сделаешь внимательным к мудрости и наклонишь сердце твое к размышлению! Если будешь призывать знание и взывать к разуму! Если будешь искать его, как серебра и отыскивать его, как сокровище! То уразумеешь страх Господень и найдешь познание о Боге! Ибо Господь дает мудрость из уст Его — знание и разум! Он сохраняет для праведных — спасение! Он щит, для ходящих непорочно! Клюфт завороженно смотрел на богослова. Он ловил каждое слово. Он хотел его остановить, но не мог. Иоиль видя растерянность Павла, улыбнулся и положив руку ему на плечо, тихо добавил:

— Ты ведь об этом хотел меня спросить? Так ведь? О Боге? Что скажет Бог? Вот он тебе и сказал. Ты сам нашел ответ. И теперь ты уже не будешь сомневаться. Павел сглотнул слюну и выдавил:

— Да, но я не об этом спрашивал, я не об этом…

— Хм, а я видел в твоих глазах, что об этом. Вижу. Тебе трудно.

— Да, но, я не об этом… — Павел тяжело дышал. Он слышал, как стучит в груди, его сердце. Удары отдавались в виски. Губы от волнения высохли. Клюфт облизнулся, но язык был шершавым, как наждачная бумага. Даже глотать трудно. Иоиль еще раз похлопал Павла, пожал плечами и кивнул головой. Он словно соглашался с мыслями Клюфта:

— Ах, да конечно. Ты о несправедливости. Да, как я не догадался. Знай. Не будь лжесвидетелем на ближнего твоего; к чему тебе обманывать устами твоими? Не говори — как он поступил со мной, так и я поступлю с ним, воздам человеку по делам его! Совращающий праведных на путь зла сам упадет в сою яму, а непорочных наследует добро! Так вот! Богослов взял Павла за руку. Клюфт почувствовал, что пальцы у Иоиля холодные, словно лед.

— Кто ходит непорочным, тот будет невредим, а ходящий кривыми путями упадет на одном из них! Помни это! Богослов резко развернулся и пошел. Павел смотрел ему в след. Он хотел кинуться за Иоилем, но что-то ему не позволяло это сделать. Словно, кто-то, неведомый — держал его за плечи, не давая ринуться вслед за высокой фигурой в грязно зеленом плаще. Клюфт провожал ее взглядом, пока силуэт не затерялся, в толпе прохожих и сумраке вечера. Павел несколько минут стоял не двигаясь. Он почувствовал, как горят щеки от мороза. Клюфт сощурился — пытаясь рассмотреть во мгле силуэт богослова. Но тщетно. Махнул рукой и двинулся к табачной лавке. Покупая папиросы, он даже не взглянул на продавщицу. Девушка удивленно рассматривала его лицо. Но Павел боялся поднять глаза. Он не хотел ни на кого смотреть. «Кто ходит непорочным, тот будет невредим, а ходящий кривыми путями упадет на одном из них!» — звучали в голове последние слова Иоиля. «О чем это он? О чем?»

— терзали мысли Павла. Павел попытался закурить папиросу. Но ветер мгновенно задул спичку. Павел достал еще одну, но и ее пламя погибло от напора воздуха. Клюфт развернулся спиной к ветру — пытаясь прикрыть коробок. Но третья спичка тоже потухла.

— Черт! Черт! — Павел выплюнул так и не подкуренную папиросу и зашагал в сторону редакции. Пока он шел, совсем стемнело. Морозный вечер и ветер совсем испортили настроение. Клюфт, вспомнил, что сейчас еще надо будет идти на собрание.

— Вот только этого мне не хватало! — возмутился он вслух. В кабинет он вернулся мрачнее тучи. Митрофанов закончил читать «Капитал» и барабанил текст на машинке. Когда хлопнула дверь — Димка оторвался от работы и радостно воскликнул:

— А знаешь, Паша, я завтра Смирнову статью принесу. Просто вот возьму и принесу. На экономическую тему! Как, внедряются в жизнь, установки партии и как это переплетается с учением Маркса! Клюфт молча разделся. Он не хотел вступать в полемику с другом. Он хотел тишины и покоя. Тем более еще не написано ни строчки в передовицу. А писать надо. Иначе опять предстоит бессонная ночь. Вновь тащить домой машинку не хотелось — ночевать в кабинете тоже. Поэтому Павел, уселся на стул и согревая дыханием озябшие руки, взглянул на текст. Он представил, читая мелкие буквы, как эти слова, говорит Сталин. «Интересно — какой вождь ростом? Выше или ниже богослова? Как он ходит — так же быстро, как Иоиль, или медленно и степенно?» — рассуждал Павел. — «Почему я сравниваю товарища Сталина с этим проходимцем? Бред, нет, этот богослов явно ненормальный! Нет, зря я его не сдал в милицию! Подозрительный и совсем, опасный тип!» — думал Клюфт.

— Паша, что опять случилось? Что с тобой, на тебе же лица нет! — услышал Павел за спиной голос Димки. Руки согрелись. Клюфт достал папиросу и подкурил. Он получил удовольствие, втягивая теплый дым.

— Паша, я тебе говорю, что случилось? Ты опять кого-то встретил? — не унимался Димка.

— Ничего Дима. Ты мешаешь мне сосредоточиться. Помолчи. Мне надо статью писать. Передовицу, между прочим.

— Да, я так, просто. У тебя лицо — как будто ты увидело на улице призрак, или покойника! Страшно смотреть. Если не хочешь разговаривать — буду молчать, — обиделся Димка. — Между прочим уже надо идти на собрание. Вот-вот шесть пробьет.

Павел вздохнул и посмотрел на часы. Это были настоящие, ручные, швейцарские часы, которые ему остались от отца. Не задолго до смерти, Клюфт-старший, подарил их сыну со словами: «Сынок, многие родители, умирая, отставляют своим детям наследство. Кто-то деньги, кто-то украшения, кто-то дом. А я вот не смог тебе ничего из этого оставить. Но я не жалею об этом. Так решено судьбой. Но я, все-таки, не хочу уходить из жизни — не оставив совсем ничего после себя. И поэтому вот — часы, которые в свое время подарил мне твой дед. Они куплены им в Швейцарии. Это очень точный механизм, и фиксирует он самое дорогое, что есть у человека — время. Его нельзя измерить никакими деньгами и ценностями. Время — бесценно и теряя его, мы даром, бесполезно теряем часть своей жизни, которая могла бы принести радость не только нам, но и другим людям. Помни об этом, сынок. И глядя на часы, которые я тебе дарю — вспоминай о том, что я тебе сказал!». Тогда, к словам отца, Павел отнесся легкомысленно. Всерьез принимать их не стал. Часы он спрятал в свой тайник под полом и долгое время никому не показывал. Он их вообще не доставал. Но после окончания техникума и трудоустройства в горком партии, ему просто необходимо было знать — который час. Работа, оказалась суетная и опаздывать было нельзя. И Павел достал семейную реликвию из тайника. С тех пор Павел с часами не расставался. Частенько смотря на циферблат, в серебряном корпусе, он вспоминал лицо отца. Вспоминал глаза матери. Ее теплые руки и ласковый голос. Сейчас Павел, словно вновь услышал, что тогда сказал ему Клюфт «старший»: «Время — бесценно и теряя его, мы даром, бесполезно теряем часть своей жизни, которая могла бы принести радость не только нам, но и другим людям» «Неужели он чувствовал свою смерть?! Неужели человек, перед тем как умереть чувствует это?! А что там — за тем барьером, который и называется смертью?

Неужели пустота? Темнота? Неужели все на этом и заканчивается, нет, так не может быть. Там есть, что-то? Ну, что? Бог? Есть Бог? Нет! Опять! Богослов чертов! Это он! Я опять задумался о том, что есть Бог! Что раньше во мне не вызывало никаких сомнений! Нет! Бога нет! Это все выдумки! Есть просто смерть и вечный покой! Просто память! Просто память! Память — как странно, но тогда зачем она нужна? Кому нужно, что бы мы помнили усопших? Нам? А зачем? Ведь все смертны, все! Не для кого нет исключения, даже для великих! Но, тогда выходит, что и Сталин умрет? Товарищ Сталин, идеи которого будут жить вечно — просто умрет в своей постели? И будет таким же, как и все простые умершие — покойником, которого закопают, или положат в мавзолей, рядом с Лениным! Нет! Это уже перебор! Просто перебор! Нет!» — Павел даже испугался своих мыслей.

Он закрыл глаза ладонями. Качая головой, пытался выбросить из головы эту чушь.

До его плеча дотронулись. Клюфт, вздрогнул и обернулся. Испуганный Димка смотрел на друга широко раскрытыми глазами.

— Паша! Паша! Нужно идти! Нам идти на собрание надо, ты вообще не заболел часом? Павел вздохнул, встряхнулся словно после кошмарного сна и подкурив папиросу тихо ответил:

— Нет, Дима, нет, все в порядке. Все в порядке. Иди, я приду. Иди, мне место в зале займи. А то, как всегда, мест не хватит.

Митрофанов, закивал головой, и виновато улыбаясь, попятился назад. Он, смотрел на Клюфта, как санитар, в больничной палате — смотрит на умалишенного. В его глазах огонек страха — сменился на нехороший блеск разочарования. Павел в последнее время замечал, что его друг, стал, каким-то скрытным и немного странным. Он, то беспрестанно улыбался и хохотал без причины, а то, затаившись и нахохлившись, пристально следил за Павлом и молчал. Митрофанов выскользнул из кабинета и тихо прикрыл за собой дверь. Клюфт улыбнулся и взглянул на окно. Узор, волшебника-мороза, на стекле, блестел и переливался, холодными искорками, отражения уличных огней.

Пятая глава

Когда Павел вошел в актовый зал, то страшно удивился. Он ожидал увидеть забитое народом помещение. Но на этот раз все было иначе. Большая часть кресел была свободной. Люди сидели только на передних двух рядах. «Актовый зал» на самом деле был большой комнатой с тремя широкими окнами. Редакция газеты находилась в огромном четырех этажном доме, с лепниной на фронтонах и красивом карнизе на крыше в стиле Барокко. Особняк, который выглядел не хуже европейских строений, в каком ни будь Ганновере — построил богатый сибирский купец. После революции дом, естественно, экспроприировали. Хотя этого делать и не надо было. Хозяин сбежал в Америку, не дожидаясь, когда его, и семью расстреляют «красные» за пособничество армии Колчака. Все, что осталось в доме: мебель, утварь и остатки хозяйской посуды, и библиотеки — разграбили революционно настроенные солдаты, и рабочие. А вскоре, здание передали редакции газеты. Теперь в этом особняке, где при старом режиме жила лишь одна семья и ее прислуга — работали около двух сотен человек. Под актовый зал приспособили большую столовую с красивыми обоями, люстрами бра и зеркалами на стенах и камином. Зеркала зачем-то разбили, хотя говорят, их купец привез специально из Венеции. А камин с ажурной кладкой — снесли за ненадобностью. На его месте сколотили деревянную сцену и оббили ее красной материей. Вот в этой столовой — актовом зале и проходили все важные собрания коллектива газеты. Обычно, комсомольские собрания, а Павел присутствовал на трех из них, проходили при большом стечении народа. На них кричали до хрипоты и спорили. Ругались и говорили похвалу. Сборища длились несколько часов. Правда, последнее собрание превратилось в скучное и формальное заседание. Народа хоть и собралось много, но все, пришедшие комсомольцы редакции, вели себя осторожно. Конечно, яростно хлопали, когда упоминали имена Сталина и Ленина, свистели, когда говорили о троцкистско-бухаринском заговоре, но активности не проявляли. Люди, боялись, взять инициативу и выступить, хотя Пончикова, как комсорг, не раз предлагала залу слово. Но смельчаков не нашлось. Тогда, на собрании, клеймили позором — врагов народа, арестованных в Ленинградском обкоме. Эта «словесная экзекуция» осуждения была, шумной и слаженной, но как показалось Павлу — не искренней. Хоть и говорились гневные речи, но звучали они, как заученные плохим учеником — стихи у доски, в присутствии строгого учителя. Выступавщие, не редко заикались от волнения. Многие ораторы откровенно читали свои слова по-бумажке.

На этом собрании, как показалось тогда Павлу — витал дух фальши и обмана. Обмана самих себя. Все с нетерпение ждали, когда будет исчерпана повестка, и можно покинуть зал.

Сегодня все было по-другому. И хотя на сцене традиционно стояли сдвинутые друг к другу три стола — красной скатерти и графина со стаканом на них не было. Не висел за спиной президиума и большой портрет товарища Сталина — который обычно вешался на собраниях. Вместо него, на стене, прикрепили маленькую фотографию вождя. В президиуме сидели Пончикова, рядом с ней партийный секретарь газеты Иван Сергеевич Абрикосов — седой старик в очках. По правую руку от него примостился главный редактор Смирнов. И, наконец, рядом с ним, сидел незнакомый Павлу человек в форме сотрудника НКВД — зеленом кители и красных петлицах, с двумя алыми шпалами на них. Этот незнакомец насторожил Павла. На трибуне выступал корреспондент отдела сельского хозяйства — Игорь Крутиков. Клюфт даже не попытался вслушиваться. Он хотел лишь одного — чтобы не заметили его опоздания. Клюфт, потихоньку пробрался к передним рядам и стараясь быть не замеченным, уселся на свободное кресло. Но Пончикова, хлопнула по столу ладошкой и прервав докладчика — громко сказала обращаясь к залу:

— Ну, вот вам товарищи яркий пример. Пример разгильдяйства и равнодушия. Вот, посмотрите — корреспондент отдела новостей товарищ Клюфт — опоздал! Это очередное нарушение комсомольской дисциплины! Хотя я, товарищи сегодня персонально предупредила товарища Клюфта о времени собрания. Но видно товарищу Клюфту на это наплевать! Павел ощутил на себе десятки взглядов. Присутствующие в зале, непроизвольно обернулись и посмотрели на него. Клюфт почувствовал себя экзотическим животным в клетке зоопарка. Он привстал с кресла и в пол голоса ответил:

— Извините, товарищ Пончикова, прошу прощения товарищи, но я думал, что еще ничего не началось — вон пол зала пустые. Нет комсомольцев многих. Так, что я не виноват. Может быть, вы слишком рано начали? Народ-то надо подождать. Пончикова зло ухмыльнулась. Немного пригнувшись, словно пытаясь пристальней рассмотреть лицо Павла в полумраке зала — гнусно прохрипела:

— А тут, не надо никого ждать. Все, кто должен прийти — уже в зале. Собрание отменили. Тут — экстренное заседание активов комсомольской и партийной ячеек, а также всех заведующих, всех отделов редакции. Экстренное! Так, что ждать никого не надо, товарищ Клюфт. Если бы вы не опоздали — то знали бы это, а так я повторяю все специально для вас! Павел, невольно встал в полный рост и оглядев зал, ответил удивленно:

— Тогда, я вообще не понимаю, зачем я тут?! Я же — не член актива и не начальник отдела!? Но Пончикова тут же парировала его вопрос:

— Нет, товарищ Клюфт. Вас вызвали специально! Вы у нас в повестке дня. Так что садитесь, садитесь, до вас дело дойдет! А пока послушайте, выступление ваших товарищей и вникайте в тему! Может, тоже чего скажете! — Пончикова взглянула на гостя нквдэшника и виновато улыбнулась. Майор кивнул головой ей в ответ. Вера Сергеевна гаркнула довольным голосом:

— Продолжайте товарищ Крутиков! Игорь Крутиков — высокий парень, в круглых очках и с короткой стрижкой под бобрик, вытер со лба пот, носовым платком, и дрожащим голосом, продолжил читать с трибуны свое выступление по бумажке:

— Таким образом, наш коллектив комсомольцев, не смог рассмотреть в бывшем корреспонденте отдела политики гражданки Самойловой — ярко выраженного троцкиста и бухаринца! Она, ловко завуалировавшись под ярого сторонника социализма, на деле и в быту пропагандировала преимущества буржуазного, капиталистического строя! Она, товарищи! За чашкой чая не раз вспоминала о тех годах, когда наша страна жила под гнетом капиталистов и буржуев! И вспоминала с восхищением! Пыталась в нас зародить сомнение правильности курса нашей любимой партии! Курса продиктованного лично товарищем Сталиным! Курса, по которому идет самая передовая и прогрессивная в мире молодежь! И никто из нас не мог, а может, и не хотел остановить ее зловредные разговоры! И это, товарищи позор! Позор нам всем товарищи! Павел первые минуты не понимал, о ком говорит Крутиков?! Но постепенно, до него дошел смысл слов корреспондента отдела сельского хозяйства. Ольга Петровна Самойлова! Крутиков клеймил позором именно ее! Клюфт в страшном изумлении слушал эту скомканную и нервную речь своего коллеги — читавшего слова с испугом и неприкрытой фальшью в голосе. Павел слушал и не понимал — почему Игорь, человек, который еще два дня назад, лебезивший перед Самойловой и не раз бегавший к ней в кабинет, чтобы разжиться сахаром (Ольга Петровна никому в это не отказывала), теперь говорил такие страшные слова? Почему? Клюфт сжался и тяжело вздохнул. Он почувствовал внутренний дискомфорт, перемешанный с мерзостью и отвращением ко всем присутствующим. Павел еще раз обвел взглядом президиум. Смирнов и Абрикосов, сидели, опустив глаза — читая какие-то бумаги на столе. Пончикова с ехидной улыбкой, пялилась на Крутикова, довольно кивая головой, после каждого его слова. Дальше гость. Этот майор. И вдруг — Павел ощутил на себе тяжелый взгляд нквдэшника. Маленькими, словно угольками, глазками, он пристально наблюдал за Павлом. Клюфту стало не по себе. Этот приглашенный следил за каждым его движением! Их взгляды встретились. Почти безразличное гладко выбритое лицо. Квадратные усики под носом и толстые как вареники губы. Противный нос в виде крючка. Низкий лоб. Павел заерзал на стуле. Гость из НКВД — такое было впервые. Зачем он здесь? «Может, пришел рассказать — в чем обвиняют Самойлову? Пусть расскажет, хоть не будет слухов и разговоров. Нелепых небылиц и обвинений. Пусть скажет. Так будет легче всем. А если он пришел не для этого?! А если?!» — Павел, испугался, своих мыслей.

Крутиков, закончил, свое выступление и все захлопали. Клюфт тоже непроизвольно ударил в ладоши. Пончикова поднялась и торжественно заявила:

— А теперь товарищи, я хочу предоставить слово секретарю партячейки товарищу Абрикосову. Участник гражданской войны, товарищ Абрикосов давно вычислил эту страшную предательницу Самойлову. И лишь благодаря товарищу Абрикосову, нам удалось сообщить в органы о враждебной деятельности троцкистки Самойловой! Прошу вас, товарищ Абрикосов!

Иван Сергеевич нехотя встал со стула, но к трибуне выходить не стал. Абрикосов протер очки и хриплым голосом сказал, не поднимая глаз в зал. Старик, стеснялся своих слов — говорил медленно и делал большие паузы.

— Товарищи, все это очень печально. Я знаю Ольгу Сергеевну… вот уже десять лет. Она… безусловно талантливый журналист. Но то, что она встала, на этот страшный… и неправильный путь, для меня поверьте потрясение. Мне стыдно, товарищи. Стыдно и горько. Проливая кровь в борьбе с бандами Колчака, мы верили — придет светлое будущее, и вот оно уже почти пришло…. Но есть, есть еще такие люди, которые не хотят, что бы оно наступило. И очень жаль, что Ольга Петровна… оказалась в их стане. Жаль… Мне стыдно товарищи, вот, наверное, все, что я хотел сказать… — Иван Сергеевич набрал воздух в грудь и замолчал. Он сел и как-то обречено склонив голову. Никто в зале не издал и звука после его выступления. Пончикова растерянно закрутила головой — не зная, что делать. Встал нквдэшник. Майор, улыбнулся, поправив портупею и ремень, кивнул головой, громко и радостно, заговорил:

— Товарищи, меня вот вам, почему-то не представили. Я исправлю эту ошибку. Меня зовут Олег Петрович Поляков. Я заместитель начальника краевого управления НКВД. Ну, в общем, точную должность я называть не буду — это вам ни к чему знать. Что я хочу сказать товарищи! Вот тут, товарищ Абрикосов, как-то выступил не по-партийному! Какая-то в его словах скользит унылость! Товарищ Абрикосов! Почему же вы считаете, что светлое будущее может не прийти? Оно уже как мне кажется, пришло! Есть уже такие радостные достижения, от которых отмахнуться нельзя! Товарищи! Как говорит наш вождь и учитель товарищ Сталин — жить стало лучше, жить стало веселее! — Майор сделал паузу. Все напряженно слушали и молчали. Повисла тягостная тишина. Нквдэшник недовольно взглянул на Пончикову. Та, очнувшись, яростно забила в ладоши:

— Слава товарищу Сталину! — подскочила со стула Вера Сергеевна. Все встали и зааплодировали. Павел тоже медленно поднялся. Ему было интересно смотреть сейчас на лица людей. Своих коллег, сидевших рядом.

— Слава товарищу Сталину, нашему вождю и учителю! Не пройдут никакие происки — никаких врагов! Мы смена партии дадим самый решительный отпор! — послышался одинокий, звонкий голос, откуда-то сбоку. Павел в этих криках с удивлением узнал тенор Димки Митрофанова. Довольная Пончикова глядела на этого выскочку и улыбалась. Аплодисменты стихли, майор кивнул головой и продолжил. Но на этот раз, он, говорил сухо. Даже можно сказать угрожающе. В его словах послышались нотки презрения:

— Вот, товарищи, вот! Есть, конечно, еще у нас негатив. Есть. Такие люди как Самойлова — могут вот парализовать работу целой краевой газеты! А, что такое газета? А? Газета — это рупор партии! Газета — это оружие! Стратегическое, идеологическое, оружие! И если ее парализовать — работу целой редакции, представляете, что может быть? А? Вот так то, товарищи! Вот так! А Самойловой это почти удалось! И, к сожалению — партийная, и комсомольские организации, долго тянули с тем, что бы сообщить нам о враждебной, и преступной деятельности Самойловой. Не хорошо это товарищи! Не хорошо! И вот я сегодня пришел сюда… — но тут нквдэшника прервали. Неожиданно, Клюфт поднялся и громко сказал. Он крикнул этому человеку, в кителе оливкового цвета, с красными, словно капли крови — петлицами, одну фразу. Павлу показалось, что он говорил целую вечность. Он вообще не понимал — почему он это сделал. Все было как во сне. Словно, кто-то неведомый, поднял его с кресла и заставил крикнуть эту фразу:

— А если она не виновата, в чем ее обвиняют, расскажите?! Майор молчал. Он стоял явно растерянный. Весь зал замер. Но, через мгновение, нквдэшник, пришел в себя, и виновато улыбаясь, ответил:

— Вообще-то, я не должен, перед вами отчитываться. Это может быть секретом следствия. И я могу сам нарушить закон. Но я сделаю исключение. Сделаю потому как — вы, не обычные люди. Вы бойцы идеологического фронта! Вы сотрудники газеты! Значит, вы имеет право знать эту страшную правду! И я скажу! Гражданка Самойлова оказалась немецкой шпионкой! Вот так-то товарищи! Она была руководителем одной из подпольных троцкистко — бухаринских групп, которые действовали в нашем крае! И сейчас — она называет имена своих сообщников и в ближайшее время — мы арестуем и их! Вот так-то товарищи — кого вы тут пригрели! Шпиона! Шпиона, работавшего на страну, где к власти пришли нацисты! Фашисты! Пришли те, кто помог задушить революцию в республиканской Испании! Вот так товарищи! В зале повисла гробовая тишина. Клюфту показалось, что он слышит, как у его коллег бьются сердца. Страх — неведомой пеленой опустился на помещение. Павел сам испугался, так, как не пугался не разу в жизни! Ему стало холодно от этого парализующего страха, затем бросило в жар! «Самойлова шпион! Германский шпион! Вот это да! А если это правда? Если с ней работали еще, какие-то помощники и они среди его коллег? Если они сейчас сидят в зале? Этот майор говорит о группе! Самойлова называет фамилии!»

Майор стоял довольный. Он ухмылялся и видел, что своей речью, всех этих людей, превратил — в забитых и робких существ, которые даже боялись дышать. Он стоял — как палач, возле плахи, с которой только, что, покатилась — отрубленная им голова. Нквдэшник продолжил:

— И я пришел к вам сюда сказать товарищи — что бы вы были более бдительными!

Более тщательно смотрели по сторонам. Слушали! И отсеивали все лишнее. И главное — чуть есть, какие-то сомнения относительно человека — сообщали нам. Мы то уж быстро примемся и выясним — враг он или нет! Тяжелые времена надвигаются товарищи! Империалисты всего мира — спят и видят, как задушить наше советское государство. Не удается извне — потому, как наша народная, рабоче-крестьянская, красная армия, непобедима! Эти капиталистические мракобесы пробуют задушить наше государство изнутри! Организуют саботажников! Организуют диверсантов и вредителей! Вся эта нечисть, пытается разладить наш быт, нашу промышленность, да и просто озлобить народ! Товарищи — сообщайте нам. Сам нарком внутренних дел, товарищ Ежов, поставил задачу — в ближайший год переломить хребет этой гидре троцкистско-бухаринской! И мы выполним задачу товарища Ежова — верного соратника и ученика великого Сталина! Майор вздернул руку верх. Пончикова ждала этого сигнала. Она соскочила и заорала, как раненный носорог:

— Слава Товарищу Сталину! Слава товарищу Ежову! Слава родной партии большевиков! В зале после клича комсорга, испуганно подскакивали с мест. Митрофанов взвизгнул, вторя Пончиковой:

— Смерть врагам народа! Но его лозунг никто не подхватил. Испуганные люди лишь кричали — «ура» и оббивали ладошки в овации. Клюфт старался не отличаться. Он тоже аплодировал, что есть силы. Как показалось Павлу — на него косился нквдэшник. Когда овация смолкла, Поничкова махнула рукой. Майор сел первый и снизу вверх посмотрел на стоящего рядом Абрикосова. Старик, отвел глаза и кряхтя, опустился на стул. Нквдэшник, шепнул Ивану Сергеевичу и тот, кивнул головой. Вера Сергеевна покосилась на гостя и громко крикнула:

— А теперь товарищи, будем заслушивать тех, кто сам захотел выступить! Клюфт с облегчением выдохнул. «Сейчас выйдет пару болтунов и все закончится. Только бы, скорее. Только бы — уйти с этого странного и страшного собрания!» — подумал Павел.

— Слово предоставляется корреспонденту отдела новостей товарищу Митрофанову! Прошу! — неожиданно рявкнула Вера Сергеевна.

Павел замер. «Димка! Неужели он сам напросился говорить тут? Неужели? Он — сам не раз, смеющийся над Пончиковой, вот так ей пытается угодить? Нет! Не может быть!» — вихрем крутились в голове мысли у Павла. Митрофанов влетел на трибуну, как поплавок от удочки — вынырнул с глубины, на гладь реки. Он вскинул голову, гордо подняв подбородок и глядя в потолок — словно читая заклинание, громко заговорил. Его голос звучал звонко. Димка, даже внешне изменился. Он преобразился из «подростка-переростка», с рыжей от веснушек физиономии, в эдакого «залихватского парня». Клюфт опустил голову вниз, чтобы никто не увидел на его лице улыбки. Павла разбирал смех. Но это был смех на грани плача. Безумие происходящего перепутало эмоции. Павлу казалось — что все это какой-то спектакль, поставленный по пьесе — сумасшедшего драматурга!

— Друзья мои! Скажите мне! А имеем ли мы право — называться советскими журналистами? Имеем ли мы право, смотреть нашему рабоче-крестьянскому читателю в глаза?! Да! Имеем или нет?! — напрягал свои голосовые связки Димка. Он, то и дело, поднимал руку и вытягивал ее, словно указывая путь:

— Одна ошибка нерадивого журналиста может стоить огромному количеству народа — огромной беды! Да! Ошибся я! Ошибся еще кто-то и все! Наш народ может нам не поверить и не простить! И когда среди нас, работает враг, и мы не можем его раскусить — это тоже преступление! Да! Преступление перед комсомолом! Перед нашими старшими товарищами из партии, перед всем советским народом! И мне стыдно! Да стыдно! Что я, как и все мои товарищи, работавшие и общавшиеся с этой буржуазной гадиной — Самойловой, не смогли узнать в ней врага! И я, как советский человек, как комсомолец, готов понести ответственность! Готов сказать — я тоже виноват! И я хочу просить наши родные органы — сотрудников НКВД, как можно суровее покарать эту предательницу и шпионку! Требовать самой суровой, самой беспощадной кары для нее! И я надеюсь, что меня поддержат все мои товарищи и коллеги! — Митрофанов хлопнул ладошкой по краю трибуны.

В зале раздались жидкие аплодисменты. Клюфт сидел и слушал эту Димкину ахинею. Павел с каждым словом своего друга, словно входил в эмоциональный штопор. «Что он говорит? Что он несет? Какая кара? Еще ведь ничего не известно! А может, они ошиблись? Может, она не какая и не шпионка? Может, этот майор, пришел сюда, что бы вот так проверить всех? А завтра, выпустят Самойлову, и она увидит — кто есть кто? И тех, кто ее оклеветал — самих привлекут? Нет! Бред! Бред!» — с ужасом думал Павел. Но Митрофанов продолжал выкрикивать с трибуны нелепые слова. А в зале, словно кролики перед удавом — коллеги, с трепетом и страхом, слушали эту «речь обличителя»:

— И даже не в Самойловой дело? Я хоть и человек в газете, как говорится новый и молодой, но все замечаю! Мы расслабились товарищи! Да! В то время когда наша партия, наш любимый вождь товарищ Сталин, говорит и предупреждает об опасности — мы сами потворствуем буржуазным недобиткам! Потворствуем и ломаемся! Идем на поводу! Да, да! На поводу! Уступаем себе в малом, а в конечном — уступаем врагам! Над залом пронесся ропот недовольных голосов. Присутствующие, переглядывались и не понимая — куда клонит Митрофанов. Спрашивали у друг друга — что он имеет в виду. Пончикова встала, постучав ладошкой по столу, крикнула:

— Тише товарищи! Тише! Соблюдайте тишину! Дайте товарищу Митрофанову закончить. Димка прервался и с благодарностью смотрел на комсорга. В его глазах мелькнул огонек преданности. Такая искорка проскакивает у цепного пса перед хозяином, который, выносит миску с кислыми щами и костью.

— Нет, товарищ Пончикова! — вмешался майор. Нквдэшник приподнялся и обведя взглядом зал, добавил:

— Мне вот тоже лично не понятно — что имеет в виду товарищ Митрофанов? А? Поконкретнее надо! А то, тут, вот, обвиняет весь коллектив, в политической близорукости и потворству буржуазной идеологии — я так вас понял товарищ Митрофанов? А сам говорит расплывчато! Нет уж, если есть, какие-то факты говорите конкретнее! А так, выходит, вы всех обижаете, и все имеют право возмущаться! Пончикова прикусила губы и села. Она растеряно смотрела на майора. Тот ухмыльнулся и пожал плечами:

— Просим вас товарищ Митрофанов — поясните, куда вы клоните! И не стесняйтесь, тут все свои и критика, если она по делу — лишь на пользу! Митрофанов слегка смутился. Димка шмыгнул носом и покосился на президиум.

Майор развел руками и ехидно улыбнулся. Смирнов сидел красный, как вареный рак — сжав ладони, перед лицом и уткнувшись, в них носом. Павел понял — главный редактор боится. Он — боится каждого слова, а еще больше — каждого движения своего соседа, в оливковом кителе, с красными, словно капли крови — петлицами.

Абрикосов тяжело вздыхал и кивал головой, словно старый мерин — перед загоном на бойню. Его седая макушка двигалась вверх-вниз.

— А, что могу и примеры! — вновь уверенным голосом прокричал Димка. — Вот, мой друг и товарищ по работе, и вообще сосед по кабинету, Паша Клюфт — поддался на провокацию. Он не устоял перед этой гадиной Самойловой. И написал, что она ему втемяшила! А втемяшила она ему, страшные вещи! Страшные товарищи! Павел опешил. Он почувствовал, что у него вот-вот остановится сердце. Страх пронизывающий все клеточки его кожи — окутал тело. К горлу подкатил комок. Клюфт почувствовал себя парализованным, от ужаса. Все присутствующие невольно повернули головы и смотрели на него. Павел ощущал на себе: любопытные и сочувствующие, и главное презрительные взгляды коллег.

— Да товарищи! Как, мне не горько говорить, но я скажу! — продолжал свою речь Митрофанов.

Его голос слегка дрогнул. Димка тяжело вздохнул и словно актер, развел руками, ища поддержки у зрителей:

— Да, вот его статья! Причем как вы видите на второй полосе нашей газеты! Почти сразу за передовицей! А как она называется? А? Как? И как такое название пропустил главный редактор? А называется она товарищи вот как! — Димка поднял вверх руку. В его ладони был зажат номер газеты со статьей Павла «Мерзость, несущая опустошение» — о суде в Минусинске.

— Вот товарищи, называется статья, Мерзость — несущая опустошение! А, как, вы думаете — откуда эта цитата? А? Думаете, сам Павел ее придумал?! Нет! Ничего подобного! Это статья из пресловутой книжки под названием библия! Этого печатного опиума для народа! Этого издания по обдуриванию и одурманиванию нашего советского народа — попами и буржуями! И врагами! Мерзость — несущая опустошение! Написано в так называемом новом завете, от какого то там Матвея! Стих двадцать четвертый строка пятнадцать! Можете проверить! Над залом пронесся гул. Но это уже был гул возмущенных голосов. Павел опустил голову. Он не мог заставить себя посмотреть на трибуну. Хотя, он, так хотел, в эти секунды — взглянуть Димке в глаза! А тот, продолжал, свою «обличительную» речь:

— И это не все! Я думал это случайно! Тоже! Как вы! Но нет! Посмотрите на саму статью! Посмотрите! Вот, что там написано! Доколе невежи будут любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их! И придет им ужас как вихрь! Принесет скорбь и тесноту! А мы посмеемся, над их погибелью, порадуемся — когда придет к ним ужас! Думаете и это товарищ Клюфт, сам придумал? Нет как бы не так! Это строки из так называемых притчей — стих первый строка двадцать первая! И, что же получается товарищи?! Шпионка и троцкистка, вбивает в голову комсомольцу — эту заразу и он все пишет, пишет для читателя! А рабочие и крестьяне края читают эту гадость! И все мы являемся, как бы носителями этой буржуазной, религиозной заразы! Нет, товарищи! Я хочу, что бы мой друг товарищ Клюфт очистился от этого всего и сказал нам, что и он, тоже осознает, что поддался на провокацию этой гадины Самойловой! И тогда и ему и мне станет легче! А мы товарищи впредь будем научены страшным уроком! Уроком отсутствия бдительности! В зале повисла тишина. Тягостное молчание длилось несколько секунд. Но Клюфт успел услышать, как тикают на его руке часы. Скрипнул стул. Тяжелый вздох. И опять тишина.

— Ну, товарищ Митрофанов! Что-то вы разошлись, как холодный самовар! Все от себя, да от себя! — прозвучал примирительный баритон майора. Нквдэшник хмыкнул и покосился на Пончикову. Та испуганно хлопала ресницами.

— Пусть товарищ Клюфт сам скажет, пусть пояснит — как такое произошло? Ведь за этим его сюда и пригласили, как я понял? — уже сурово сказал майор. Пончикова закивала головой и выдавила из себя:

— Да, да конечно! — подскочив, она властно заорала — Клюфт вам слово! Встаньте и поясните нам всем — что это такое? Почему вы весь коллектив вот так позорите! Более того — так глумитесь! Ведь не каждый знает эту проклятую библию! Хорошо вон Митрофанов у нас бдительный, а то может, и дальше бы цитировали, эти гадкие фразы? Как эта троцкистка и шпионка Самойлова умудрилась вас так облапошить? Павел понял, что отсидеться ему никто не даст. Он собрал всю свою волю в кулак, встал и почувствовал, словно кто-то неведомый и невидимый вдохнул в него энергию! А вместе с ней смелость и решительность. Клюфт презрительно посмотрел на Митрофанова. Тот, не выдержал взгляда и отвернулся. Павел, кивнул головой и громко сказал:

— Ерунда! Ложь! Все это ерунда и ложь! Никто мне ничего не говорил! Никто! И Самойлова тут не причем! Она меня не облапошивала! Никогда! Более того, я верю — что с Ольгой Петровной случилось недоразумение! И кстати — насчет библии! Мне даже удивительно, что гражданин Митрофанов, так досконально ее знает! И уже, не ему ли Самойлова ее и цитировала? В зале вновь зашумели. Люди возмущенно галдели. Послышался выкрики:

— Да! Дима! А как действительно ты узнал, что это библия? Ты что по ночам ее читаешь? Так точно знать еще уметь надо!

— И строчки выучил!

— И номера страниц!

— Нет тут, что тот не так!

— Может Митрофанов врет?

— Может и впрямь, все свалить на Клюфта хочет? Раздался вопль Пончиковой. Комсорг, вскочила над столом, словно колдун над жертвой:

— Нет, товарищи! Митрофанов прав! И он про библию сказал правду! Правду товарищи! И все это верно! Это могу и я подтвердить! Но зал гудел и не хотел слушать Пончикову. Люди возмущенно кричали ей:

— А где, он, взял, эту самую библию?

— Там же найти надо эти слова?

— Кто ему дал? Пончикова заорала так, что, как показалось, в зале задрожали окна. Истеричный крик, обезумевшей бабы, заставил всех замолчать:

— Это я дала ему библию! Я! Он, попросил и я, дала! У нас в отделе корректоров есть многие книги — которые не рекомендованы для чтения простому читателю. Есть и библия. Но она есть для того, что бы предупреждать вот такие эксцессы! И если бы не бдительность Мситрофанова мы бы, кстати, так и не узнали, что Клюфт цитировал библию!

Присутствующие смотрели на Пончикову, но больше ничего спрашивать не решались. Павел медленно сел. Но Вера Сергеевна увидела это и рявкнула:

— Вы гражданин Клюфт зря вот так присаживаетесь — выйдете сюда на центр зала и поясните, нам, всем, как же так? Почему вы Самойлову слушали? Павел вскочил и практически выбежал к трибуне. Митрофанов испугался. Он попятился. Димке показалось, что Клюфт бежит к нему, что бы садануть ему в лоб! Что бы повалить на землю и придушить! Митрофанов, зажмурил глаза, съежился и присел. Но Павел до него не добежал. Он остановился в метре от Димки. Клюфт обернулся и гневно, взглянув на стол, за которым сидел президиум — крикнул:

— Никто мне ничего не говорил! Это я заявляю как комсомолец! Никто! Могу поклясться! И я не знал, что эти строки из библии! Не знал! Я просто написал! Написал из своего ума! Вот так просто! И Самойлова еще раз говорю вам тут не причем! Она никогда не заводила речь о библии и вообще, о религии! В зале вновь повисла тишина. Затем кто-то громко спросил:

— А почему, тогда, как утверждает Митрофанов — слова так близко к тексту этой самой библии? Это словно цитата получается? Ты что Паша, библию на память знаешь? Пончикова подхватила эту идею:

— Да, выходит Клюфт, вы на память знаете библию? И выходит, вы намеренно вставляете цитаты из этой книжонки в свои статьи? Это же идеологической диверсией попахивает! Как вы это объясните? Павел тяжело вздохнул. Он уже открыл рот и хотел рассказать всем — о «загадочном ночном госте». О Иоиле! О его словах! Что этот странный богослов и сказал ему эту цитату из библии! И, что Павел сам не причем, он просто послушал и поддался убеждениям странного человека! Но в последний момент Павел представил себе реакцию коллег, а главное членов президиума?! Этого человека в оливковом кителе, с красными петлицами! Как они отреагируют? Павел пустил в дом «какого-то богослова». Рассуждал с ним на «такие темы» и главное — они писал в присутствии это человека статью и слушал его подсказки! Да и где этот богослов? Кто поверит, что он вообще был! Павел набрал воздух в легкие и тихо вымолвил:

— Я же пояснял — мне эти слова пришли на память, я просто их написал. Никого и ничего, не имея в виду. Вернее имея в виду. Имея в виду наказание для врагов вредителей и главное — я хотел заставить читателя задуматься о том, почему мы сами будем потворствовать существованию этих вредителей среди нас. Вот и все. Никакого религиозного умысла я не имел! То, что такие слова есть и в библии я считаю полным совпадением. И все. Полным совпадением моих мыслей со словами из этой книги. Как это объяснить я не знаю… Пончикова ухмыльнулась и противно взвизгнула:

— Может, вы еще себя — святым назовете?! У вас как мы видим, и мысли со святым писанием совпадают? А? Нам еще только святого в газете не хватает! В зале раздался смех. Хохотал и нквдэшник за спиной. Майор смеялся долго. Павел обернулся и увидел, что офицер даже вытирает глаза носовым платком. Пончикова ржала, как обезумевшая лошадь. Не смеялись лишь Смирнов и Абрикосов. Старик партиец, сочувствующе смотрел на Клюфта, а главный редактор, печально, качал головой и вздыхал. Павел разозлился. Он презрительно сказал в сторону Пончиковой:

— А вы, я вижу, Вера Сергеевна-библию то почитываете! Раз так точно нашли эту цитату! Нашли и обрадовались. Нет бы, сказать главному редактору — как корректор, что это печатать нельзя, а вы промолчали! И сейчас вот — издеваетесь надо мной! Над товарищем Смирновым. Над всем коллективом! Научили, этого недотепу, — Клюфт указал рукой на Митрофанова. — Говорить, что выгодно вам и радуетесь. Даже на собрание меня сюда заманили — ничего не пояснив!

— Что? Замолчите! Замолчите Клюфт! — визжала Вера Сергеевна.

Пончикова, с пеной на губах, выскочила, из-за стола и подбежав к Павлу, встала рядом — упершись руками в бока. Она смотрела в зал и кричала:

— Не слушайте его! Он пытается очернить все! Он пытается уйти от ответственности, не желая признать свои ошибки!

Коллеги испуганно молчали. Они, изумленно наблюдали за этой «странной пьесой», трагедией-фарсом, разыгравшейся в актовом зале. И тут, инициативу, вновь проявил майор. Нквдэшник хрипловатым голосом сказал:

— Ну, Вера Сергеевна! Вешать эпитеты раньше времени, конечно не надо. Товарищ Клюфт ошибся. Товарищ Клюфт признает свои ошибки. Ну, выскочила эта цитата! Ну и что? Разве там написано — что это цитата из библии? Нет! Вот и будем считать, что товарищ Клюфт со всей пролетарской ответственностью написал это о врагах, о вредителях. И, по моему мнению — эти слова подходят. И тут нет ничего страшного!

Пончикова тяжело дышала и смотрела на Клюфта. Павел выдержал ее тяжелый взгляд:

— Я никаких ошибок признавать не собираюсь! Потому как я их не совершал! Статью я писал от чистого сердца и никаких, скрытых намеков, не делал! И все обвинения в мой адрес считаю ложью! Ложью и провокацией! А сейчас я прошу разрешить мне покинуть это собрание! Потому как я, не являюсь руководителем отдела и вообще, никаким бы то ни было, руководителем! Зал безмолвствовал. Все ждали — что скажет нквдэшник. Майор вздохнул. Криво улыбнулся и развел руками:

— Ну, что ж. Если, вот так, комсомолец Клюфт выражает свою позицию — никто не может его насильственно заставить говорить слова, которые он в принципе должен был сказать. Это дело его совести! Так говорит и товарищ Сталин. Это дело совести каждого советского человека! И это мудрые слова! Я думаю, товарищи, нужно отпустить товарища Клюфта. А комсоргу газеты товарищу Пончиковой рекомендовать рассмотреть его дело на очередном собрании. Никто не возражает? — майор окинул взглядом помещение. Присутствующие испуганно притаились. Каждый старался отвести взгляд. Павел искал хоть одну пару глаз, в которой бы мелькнул огонек солидарности. Но тщетно.

Коллеги предпочитали не смотреть на него. И лишь, корреспондент отдела сельского хозяйства — Игорь Крутиков, встал и громко сказал:

— А, по-моему, Клюфт прав. Обвинять его, на голом месте — бессмысленно! Ну, написал он такие слова? И что?! Он же не пропагандирует религию и веру в Бога?! А если он завтра запоет Марсельезу? Что тогда? А ведь это гимн буржуазной и враждебной нам Франции? И Митрофанов, как его друг — тоже поступил не порядочно!

И относить его к троцкистке Самойловой я не вижу смысла! Ведь товарищ Митрофанов сам не раз распивал с ней чаек! Сам не раз болтал, так сказать, на задушевные темы! И все валить сейчас на Клюфта я думаю несправедливо! Димка засопел, как проснувшийся, после зимней спячки медведь. Он, втягивал воздух ноздрями и возмущенно пищал:

— Кто распивал чаек? Я с ней вообще никаких бесед не вел!

— Ну, хватит! Хватит! — майор встал из-за стола, одернув и расправив руками за спиной китель, зло сказал:

— Я считаю пока заканчивать этот балаган! Мы говорим сегодня о Самойловой, а не о Клюфте и кто с ней распивал чаек! Если ни у кого нет, кроме Пончиковой и Митрофанова, вопросов к товарищу Клюфту — давайте его отпустим! И все! Товарищ Клюфт вы можете быть свободны! Павел взглянул на майора и грустно улыбнулся. Клюфт медленно направился к выходу. Каждый его шаг отдавался эхом в притихшем актовом зале.

Шестая глава

За свою двадцатилетнюю жизнь — Павел не раз слышал о предательстве. Клюфт понимал, что предательство, это один из самых мерзких человеческих поступков — который можно совершить. По представлению Павла — предательство даже имело какую-то физическую форму. Что-то на подобие — мерзкой слизи, пахнувшей, как болотная жаба. Эдакий — сгусток зелено-серых червей, которые зарождаются в голове у человека — решившегося на предательство. Все это для Павла было мерзко и гадко! Но двадцатилетний человек еще никогда в жизни не сталкивался с этим страшным понятием людских отношений напрямую. И вот оно случилось. Вот, он впервые в жизни и узнал, что значит — предать! Что, значит — растоптать дружбу! Что, значит — убить в себе порядочность и благородство. И ради чего? Ради чего все это? Поступок Димки Митрофанова не как не укладывался в голове у Клюфта. Павел сидел у окна в кабинете. Он сидел в темноте. Курил — всматриваясь в замерзшее стекло. Замысловатый рисунок, абстракция льдинок — словно загадочная карта неведомого мира, огромного океана его жизни и необитаемых островов его мыслей. Какие еще мели и рифы встретятся на пути?! Какое еще ждет испытание?! Ну, а пока, надо терпеть. Неожиданный ураган, шторм и коварный выстрел в борт пашкиного фрегата из всех орудий димкиной бригантины. Холодный воздух, залетал с порывами ветра, в открытую форточку. Павел докурил папиросу. Встал и затушил окурок. Клюфт подошел к вешалки и одев свой полушубок, на ощупь, не зажигая света — намотал на шею шарф. Помолчав, Павел взглянул в сторону димкиного стола. Рабочее место Митрофанова, в полумраке, казалось загадочной скалой — в неизведанном море. Клюфт вздохнул и пошарив рукой по стене нащупал кнопку включателя. Рубильник щелкнул и тусклый свет от маленькой лампочки в железном, словно масленка, абажуре под потолком, нехотя озарил помещение. Павел медленно подошел к столу Митрофанова. На нем царил хаос. Вырезки из газет. Исписанные и мятые листы бумаги. Разбросанные, как попало, книги и полная окурков, железная банка из-под консервов. Клюфт нагнулся и приоткрыл верхний ящик стола. В нем белел сверток. В плотную, серую ткань, было завернуто, что-то большое и тяжелое. Павел выдвинул сильнее ящик и достал аккуратно запеленованный предмет. Клюфт бережно, с опаской, развернул тряпку. Черная обложка, словно крышка от рояля — блестела. Павел провел по выпуклым большим буквам пальцами:

— Библия…. Так вот, какой он, капитал Маркса читал… — выдохнул Клюфт. Павел, услышал голоса и топот ног в коридоре. Собрание закончилось. Из актового зала, по своим кабинетам расходились коллеги. С минуты на минуту сюда должен был зайти Димка. Павел спешно завернул библию и засунув книгу на место — задвинул ящик. Выключив свет, схватил шапку и вышел из кабинета. Клюфт старался идти по коридору быстро. «Только бы никто не попался на лестнице. Никого не хочу видеть! Никого! Сволочи! Все просто сволочи! Сумасшедшие сволочи! Кому верят?» — думал Клюфт Его пожелания сбылись. На лестнице он не встретил сотрудников редакции. Большая часть из них уже ушла по домам. Те, кто остались, сидели по кабинетам. Павел вздернул руку и потянув края рукава — посмотрел на часы. Полдевятого. «Ого! Время то уже полдевятого! Вера! А как же Вера! Она бедняжка ждет! Наверное, замерзла. Лапочка! Бельчонок мой!» — мысленно сокрушался Павел. Он понял, что, как никогда, хочет прижаться к ней! Поцеловать кончики ее озябших пальчиков, ее щеки! Погладить ее волосы! Просто ощутить ее тело! И услышать ее милый голос. Вера — единственный человек, который ему был так нужен сейчас! Вера, ее имя, ее имя само по себе вселяло силы. Вера! Вера в себя! Вера в нее! И вера, что димкино предательство — лишь глупая ошибка! Ошибка друга, за которую он будет каяться. «Нет, все-таки, как здорово, что родители ее назвали Верой! Вера — что может быть лучшего! Вера в Бога! Стоп! Опять? В какого Бога? Вера в справедливость — это не может быть верой в Бога! Бога ведь нет! Но если разобраться — а вдруг раньше люди и называли Богом — справедливость. Бог и есть справедливость! Нет! Стоп! Опять! Опять несет! Опять я ушел, куда то далеко! Опять этот Иоиль!» Павел испугался своих мыслей. Он бежит по улице — с расстегнутым тулупом и не чувствует холода. Ветер, то и дело хлестал снежинками по щекам, но это было даже приятно. Скрип снега под ботинками не слышан. Движение по улице — словно по инерции! Павел не заметил, как повернул с проспекта Сталина, на свою — родную и до боли, знакомую, улицу Обороны. Еще немного и его дом! «Нет, Эти мысли они слишком далеко зашли! Этот богослов! Он словно заразил меня верой! Верой в несуществующего Бога! А что если …. Нет!» — Павел с ужасом понял, что его сознание раздвоилось на две личности. Одна упорно не хотела признавать существования Бога, а вторая, так искусно и плавно подталкивала и наводила — на то, что все-таки есть Бог! Есть эта высшая справедливость! Павел чуть не упал — споткнувшись о бордюр тротуара. Чтобы сохранить равновесие он широко раздвинул руки. Остановился и отдышался. Сердце стучало и билось в груди — словно хотело выскочить. Подняв голову, он увидел на перекрестке одиноко стоящую фигуру. Это была она! Верочка вглядывалась в пустоту темной улицы. Павел кинулся бежать. Девушка, увидев его — тоже бросилась навстречу. Он обнял и подхватил Веру на руки. Прижал к груди. Она тряслась и что-то шептала ему в полушубок, но Павел не слышал. Он лишь приговаривал:

— Бельчонок, ты замерзла! Ты так замерзла! Извини! Ты замерзла! Пойдем домой! Пойдем, я тебя согрею! Чаем напою! Бельчонок! Но Вера вдруг стала вырываться из его объятий. Сначала Павел подумал, что он просто сделал ей больно. Но когда Вера отстранилась и подняла лицо, он увидел — по ее щекам катятся слезы. Вера содрогалась не от холода, а от рыданий. Девушка, прикусив верхнюю губу, безутешно плакала. Павел схватил ее за плечи и встряхнув — прикрикнул:

— Верочка, что случилось? Что такое?

— Папа… — выдавила из себя Щукина и вновь забилась в рыданиях, уткнувшись лицом Клюфту в плечо.

— Что с папой? Он заболел!

— Нет, — мычала Вера.

— Он… умер? Твой папа умер? — с ужасом спросил Клюфт.

Но Вера рыдала, ничего не отвечая. Она всхлипывала и дрожала. Ее шапочка упала на снег. Волосы рассыпались по плечам. Павел прижался к ним губами и втянул ноздрями воздух. Этот запах ее волос — такой родной и знакомый. Но тут, Вера вновь оторвалась от Павла и посмотрев на него, неожиданно спросила:

— За, что?

— Ты, о чем Вера?! — не понял ее Клюфт.

— За, что они забрали его?!

— Кого?! — недоумевал Павел. Ему стало страшно. Павлу показалось, что его любимая сошла с ума.

— Павел, они забрали его! — Вера вновь забилась в рыданиях на плече у Клюфта. На этот раз он сам отдернул ее, и взяв за плечи, громко спросил:

— Ты о чем Вера? Что случилось? Что с папой? Кого забрали? Объясни мне? Вера! Что с тобой? Девушка притихла. Перестала рыдать. Лишь Слезы катились по щекам. Вера смотрела в глаза Павла и молчала. Ее губы тряслись.

— Вера, кого забрали? Ты меня слышишь? Что с тобой? Девушка всхлипнула и тихо сказала:

— Они забрали его Паша. Они его увели. Ночью. Под утро. Пришли и увели.

— Кого увели? Куда? Ты можешь мне все толком объяснить?! Щукина, грустно улыбнулась и смахнув слезу ответила:

— Они арестовали папу. Понимаешь, Павел, они пришли и арестовали папу! Прямо ночью. А потом, потом, они все перевернули в нашем доме! Они и все перевернули. Они делали обыск! Понимаешь Паша?! Они делали обыск! А наши соседи стояли и смотрели! Павел обомлел. Отец, его любимой девушки — арестован! Павел Иванович Щукин — потомственный рабочий — арестован! Нет, это какое-то сумасшествие! Клюфт в оцепенение смотрел на Веру. Павел тихо спросил:

— За что? За что его арестовали? Вера зло ухмыльнулась. Она тяжело вздохнула и опустила голову. Щукина разглядывала снег под ногами, боясь поднять глаза и посмотреть на Павла. Девушка пожала плечами и обречено, с металлом в голосе, ответила:

— За то! За то, что всех арестовывают в последнее время!

— Что ты говоришь Вера? За что? За что арестовывают всех? Ты, о чем? Кого всех?

Павел заметил — она преобразилась в один миг. Вдруг стала спокойной. Из убитой горем девушки — превратилась в безразличную, ко всему окружающему — женщину. Вера больше не плакала. Напротив — слегка улыбалась, ковыряла носком своих полусапожек утоптанный снег на тротуаре.

— Его арестовали Паша за пособничество шпионам. Дяде Леве Розенштейну. Они так говорят. Я тебе ведь рассказывала, что до этого дядю Леву арестовали? Так, вот, теперь пришли за моим отцом! Паша! Ты понимаешь?

— Нет, я напротив — ничего не понимаю? Как твой отец может быть пособником шпионов? Он ведь коммунист? Он, в гражданскую, воевал с Колчаком?! Как, такое, вообще может быть? Нет, это ерунда, какая-то? Они просто ошиблись! Они разберутся! Они все выяснят!

— Да ничего они не выяснят! — Вера сказала это обречено, словно смирившись с участью отца. Щукина махнула рукой и ухмыльнувшись добавила:

— Кстати дядя Лева тоже воевал, в гражданскую, с Колчаком… Павел стоял и не знал — как себя вести. Он не знал, что ответить любимому ему человеку. Вера почувствовав это, обняла Клюфта за шею руками, и прижавшись всем телом, прошептала на ухо:

— Мне страшно Паша! Мне страшно! Что с нами будет? Что с нами будет Паша? Мне страшно!

— Вера, перестань, Верочка все будет нормально! — Павел поцеловал ее в шею.

— Нет, Паша. Ничего нормально не будет! Мне страшно! Что будет с нашим ребенком? Паша? Что будет с нашей страной?

— Вера, ты о чем? Что ты говоришь? Ты просто устала! Ты переутомилась, перенервничала! Тебе надо отдохнуть! Что мы тут стоим, пойдем ко мне домой! Пойдем Верочка! Павел аккуратно отстранил девушку от себя, посмотрев в ее заплаканные глаза, взял за руку и потянул за собой. Но Щукина не последовала за ним. Она уперлась и вырвала руку:

— Нет, Паша. Мне надо идти домой. Там мать. Ее надо поддержать. Ей плохо. Она слегла. У нее, скорее всего сердечный приступ. Она лежит и не встает. Паша. Мне надо домой. Я попросила соседку посидеть. А уже три часа прошло. Нет, Паша не обижайся. Павел пожал плечами. Улыбнулся и ответил ласковым голосом:

— Да нет, Верочка конечно, конечно. Ты должна быть рядом с мамой. Вера покачала головой:

— Паша, обещай мне, если что-то со мной и ли тобой случится — ты никогда меня не предашь! Паша, обещай мне!

— Ты о чем Вера? Что с нами случится? Почему я должен тебя предать? Верочка не говори так! Ты меня пугаешь! Вера вновь печально улыбнулась и добавила:

— Прости Паша, но пообещай мне. Я должна это знать. У меня такое предчувствие, что мы можем и не увидеться. Понимаешь? Сон мне плохой приснился!

— Сон? Дурашка! Снам веришь, а еще комсомолка! Не надо. Это все предрассудки.

Все будет хорошо! И папу выпустят — разберутся и выпустят! И мама выздоровеет! И мы поженимся! И вообще все будет хорошо! — Павел взял Веру за руку и подтянул ее озябшую ладонь к лицу. Он прижался губами к ее пальцам. Девушка погладила его по щеке:

— Нет, Паша. Уже хорошо не будет. Все сошли с ума! Понимаешь?! Когда страна сошла с ума — ничего хорошего не будет, ни у нас, ни в стране! Это массовая истерия! Мы все сумасшедшие! Паша! Поклянись мне — что ты никогда меня не предашь?! Я хочу это услышать! Клюфт тяжело вздохнул:

— Хорошо, хорошо! Я клянусь тебе! Я клянусь, что никогда тебя не предам! Но и ты поклянись, что больше не будешь так говорить! Тем более при посторонних! Это очень опасно! Если это услышат, какие ни будь нехорошие люди — может, случится беда!

— Мне все равно Паша! Я тебя люблю! Но я понимаю, что счастливым нам быть просто не суждено! — Верочка прошептала это, совсем обречено.

Павел обнял ее еще крепче и осыпал лицо поцелуями. Он целовал ее брови, глаза, щеки, губы! Вера, как казалось Клюфту, была такая беззащитная!

— Верочка, любимая, ну почему, почему, ты так настроена?! А? Вера? Все будет хорошо! Щукина вздрогнула и ответила на поцелуй Павла — впилась, в его губы, так страстно, что у Клюфта захватило дыхание. Щукина целовала его — словно пыталась отдать ему частичку своей жизни. Когда они отстранились друг от друга — Павел жадно глотал воздух:

— Вера, ты чуть меня не задушила… Девушка тоже тяжело дышала:

— Знай… Паша…. Ты единственный человек, ради которого — я готова на все! Щукина, подняла со снега упавшую шапочку и поправила волосы. Павел взял Веру за руку и сказал:

— Вера. Может, зайдешь ко мне? Я не хочу тебя отпускать в таком состоянии. Пойдем.

— Нет, Паша. Завтра. Завтра. Я приду к тебе завтра. А сегодня я должна быть с матерью. Завтра Паша. Я позвоню тебе на работу. Ты жди звонка. И скажу — во сколько, я приду. До свидание, Паша. Я скучаю по тебе. И ты скучай по мне. Мне так не хочется уходить. Но я должна идти Паша.

Вера вновь заплакала. Она прикрыла ладошкой рот и повернувшись побежала. Клюфт покачал головой. Ему, так хотелось — кинуться за ней вслед. Поймать, поднять на руки и отнести домой! Никуда не пускать ее! Никуда. Просто закрыть на ключ. Но Павел остался стоять на месте. Он лишь тяжело вздохнул. Фигурка Веры скрылась во мгле холодного вечера. Растворилась в темноте, как приятное воспоминание — как сладкий сон под утро. Клюфт, стоял минуту, не двигаясь. Повернулся и медленно побрел к своему дому. Он словно в забытье спустился в полуподвальную комнату и закрыл за собой дверь.

Щелкнув выключателем, он снял шубу и шапку, разулся. Павел почувствовал, что в комнате холодно. Скорее всего, соседи за стеной, по которой проходила печная труба, свое жилище не протопили. Клюфт хмыкнул носом и буркнул себе под нос:

— Вот как?! Решили, меня заставить уголек покупать. Хорошо. Будем спать в холодной комнате. Чувство голода подкралось, как-то неожиданно и набросилось на желудок. Клюфт, вспомнил, что сегодня даже не пообедал. Растерев ладони, друг о друга — пытаясь согреть озябшие кисти рук, Павел подошел к примусу. Через минуту колдовства над этим «чудом техники» — маленькие лепестки синего пламени гудели на конфорке.

Павел поставил чайник на огонь. Достал с подоконника, на котором, в углу, намерз лед — кусок сала, порезал его на мелкие пластики. В буфете оказалась краюха черного хлеба.

Павел поднес черствую корку к лицу. Втянув ноздрями воздух, зажмурил глаза. Он любил нюхать хлеб. Его запах возвращал в детство. Этот теплый мякиш и аромат сдобы. Привкус ванили и яркий свет. Клюфт один раз в своей жизни ел настоящий, большой торт! Это было очень давно. Так давно, что Павел даже не помнил — сколько было ему лет?! То ли три, то ли четыре года. Какие-то смутные, но теплые воспоминания. Большой стол. Высокий фарфоровый чайник. Отец, мать, еще какие-то дети и незнакомые люди. И смех веселый и задорный. Счастливые улыбки. Большой кусок торта. Маленький Паша нюхает этот кондитерский шедевр — с красной розой и зелеными лепестками. Крем попадает ему в нос и рот. И запах, это запах. Почему-то Клюфту всегда вспоминался этот запах — когда он подносил к лицу кусок хлеба. И не важно, что этот кусок был черный и пресный на вкус. Павел, все равно, всегда, вспоминал, тот далекий день, с большим куском торта. Чайник закипел быстро. Павел ел хлеб с салом медленно. Насытившись, он налил себе большую кружку чая. Горячий напиток обжег горло. Клюфт, скривил лицо. Ему захотелось курить. Папироса в пачке оказалась последней. Павел, решил выкурить лишь половинку — чтобы оставить себе на утро, меленький окурок. Табак расслабил. Он почувствовал, что его клонит в сон. Клюфт подошел к стене, где висели ходики — подтянул гирьки и подвел стрелки. Маятник равномерно отсчитывал секунды. Павел снял с вешалки шубу и бросил на кровать. Спать, в холодной комнате, только под одеялом — настоящее мучение. Потушил свет и лег. Долго не мог согреться. Холодная постель, никак не хотела впитывать тепло тела. В темноте и тишине — каждый шорох, отдавался эхом. Вот, где-то за окном, прошел одинокий прохожий. Скрип его валенок еще долго звучал за замерзшим стеклом. Павел закрыл глаза… …Едва уловимое шуршание заставило его вздрогнуть. Скрип петель на входной двери. Странно?! Он вроде бы закрыл ее на замок. Но нет — дверь распахнулась. В комнату вошел богослов. Обомлевший Павел вскочил на кровати. Странный человек, снял свой длинный темно-зеленый плащ, и как не в чем не бывало, включил освещение. Лампочка под потолком в железном абажуре, будто нехотя ночного пробуждения, заморгала, и свет от нее резанул по глазам.

Павел зажмурился. Он с удивление смотрел на Иоиля. Клюфт поймал себя на мысли, что не пугается. Он не испугался ночного визита этого бродяги. Словно он ждал, что богослов появится у него в комнате. Иоиль улыбнулся. Он был одет в длинный, вязаный свитер серого цвета. Воротник толстой удавкой скрывал горло богослова. Иоиль, отодвинул стул, но прежде чем сесть, засунул руку в карман и достал пачку дорогих папирос — «Герцеговина Флор». Зеленая, твердая упаковка — упала на скатерть. Богослов кивнул на стол и мягко сказал:

— Ты, кажется, курить хочешь? У тебя папиросы кончились. Вот, позволь угостить, это хороший сорт, мне сказали. Павел, изумленно посмотрел: сначала на пачку, затем на непрошеного гостя:

— А откуда, ты знаешь, что у меня кончились папиросы?

— Хм. Да я не знаю. Я догадываюсь. Или, что, у тебя есть еще папиросы — я ошибся? Не может быть. Павел медленно встал. Подошел к столу и взял зеленую пачку. Достал папиросу. Но прежде, чем прикурить — понюхал. Богослов внимательно наблюдал за Клюфтом. Пожав плечами, Иоиль вымолвил:

— А вот, спичек, у меня нет. Не курю я.

— Да, ладно, — буркнул Павел. Клюфт достал из кармана брюк коробок, подкурив, вернулся на кровать. Сел, укутавшись в оделяло. Иоиль смотрел на хозяина добрым и немного хитрым взглядом:

— Ты, хочешь спросить — как я зашел? Так, ты — дверь не закрыл. Я мимо проходил. Вижу, ты не спишь. Вот и решил узнать — у тебя, что-то случилось? Павел сладко затянулся. Он, все еще не верил, что это происходит наяву:

— Нет, ты не мог зайти. Я закрывал дверь. И ты не мог увидеть, что я не сплю. Я выключил свет и лежал в темноте. Так, что ты меня обманываешь.

— Я не могу тебя обманывать. Если ты мне не веришь — посмотри на замок. Он открыт. И если бы ты, его, запирал, то я бы, вынужден его сломать. И потом — ты, не выключил свет в коридоре. Ты ведь, обычно, выключаешь свет в маленьком коридоре. А тут, забыл. Вот я и увидел и зашел.

Павел пожал плечами. Гость говорил убедительно. Клюфт еще раз смачно затянулся и спросил:

— Тебе опять негде переночевать? Тогда ложись. Спи. Но учти, завтра я рано уйду. А тебя я оставлять не буду в своей квартире. Ты не должен здесь быть. И вообще ты мне не нравишься. Ты странный человек. Я тебе не доверяю. И тебя нужно сдать в милицию.

— За что? Я ведь ничего плохого не сделал. Вот только переночевал у тебя. За что же меня в милицию? — возмутился богослов.

— Да потому, что ты странный. Говоришь странные вещи. И ведешь себя странно. И вообще у меня после общения с тобой неприятности. Я теперь, вон, заразился — ерундой какой-то от тебя. Думаю всякую ересь!

— Хм, странно. Но я тебе ничего не внушал. Чем ты мог от меня заразится?

— Да слова твои! Помнишь, ты мне подсказку дал — когда я статью печатал. Она оказалась цитатой из библии! Ты меня подвел! Специально как я подозреваю!

— Хм, а что тут плохого. Я все помню. Я сказал тебе — доколе невежи будут любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их! И придет им ужас как вихрь! Принесет скорбь и тесноту! А мы, посмеемся над их погибелью, порадуемся, когда придет к ним ужас! Что — они не подошли?

— Да подошли! — разозлился Клюфт. — Но они же оказались из библии цитатой! Вот что!

— Все равно непонятно. Разве они не описывают суть и то, что ты хотел выразить в статье?!

— Да нет! Описывают! Но мне нельзя было их писать! Понимаешь! Это вранье! Это идеологическая диверсия! Иоиль, расхохотался. Его смех был, каким-то добрым, можно сказать снисходительным:

— Ну, ты даешь, как это, может, быть, диверсией или не правдой, если это все правда! Там же все, правда! Ты же сам так считал!

— Считал! Но не знал — что это из библии! — теряя окончательно терпение, крикнул Павел.

— А. что, по-твоему, в библии, не может быть написано правды?

— Да нет, может,… то есть, нет, конечно — ерунда какая-то! Бредни для слабохарактерных и суеверных людей — пытающихся поверить в чудо! Но ведь это не так! И пророчества там всякие — это обман! И все! И я уверен! Иоиль опустил глаза и тяжело вздохнул. И лишь тихо вымолвил:

— Вот, ты, говоришь сейчас и сам не веришь себе. Это — не ты говоришь. Это ты, заставляешь себя — говорить так. А сам, ты, так не думаешь. Ты весь в сомнениях. Я это чувствую. Ты борешься с собой. И это борьба — ломает тебя. Но нельзя, что бы это длилось всегда. Когда-то ты поверишь в Бога. Поверишь. Но эта вера дастся тебе нелегко. Через мучения и кровь твоих знакомых и близких. Поверь мне.

— Опять, ты опять со своими проповедями?! Хватит! У меня действительно проблем полно! Я тебя точно в милицию сдам!

— Это ничего не изменит. Поверь мне. Предать невинного в руки неправедных палачей не есть заслуга! Ничего хорошего из этого тебе не будет. Ты, напротив лишь мучаться будешь. Ты и сейчас мучаешься! Сколько, сидят сейчас в тюрьмах невинных? А кто их туда отправил? Да такие же люди, как ты — которые, себя считают праведниками! А на самом деле, невольно становятся — палачами! А в этой, самой, библии — которую ты, так боишься, очень правильно написано: не скоро совершится суд над худыми делами, от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло! Хотя грешник сто раз делает зло и коснеет в нем, но я знаю, что благо будет боящимся Бога, которые благоговеют перед лицом его! Павел слушал эти слова и ловил себя на мысли, что они действительно подходят под описание его душевное состояние. Подходят, под все то — что творится вокруг. «Это нелепые обвинения в адрес Самойловой! Арест папы Верочки и предательство Димки! И ради чего? Все эти люди делающие вроде бы благо для страны — на самом деле делают зло? Может быть — прав этот странный человек?» Богослов почувствовав его сомнения, добавил:

— Ты, сильно то, духом не падай. Не нужно. Все равно Бог — он справедлив и милостив, ведь как сказано: а нечестивому, не будет добра и подобно тени, недолго продержится тот, кто не благоговеет пред Богом! Есть и такая суета на земле: праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых, а нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников. И сказал я: и это — суета! Павел, зажмурился и прикрыл уши. Он закачал головой и замычал, как раненный зверь:

— Замолчи! Немедленно замолчи и убирайся! Убирайся и никогда — слышишь! Никогда сюда не приходи! Я не хочу тебя видеть! Иоиль лишь рассмеялся в ответ. Павел не видел его лицо — но он слышал смех. Это был смех победителя. Так, могли смеяться, только победители — уверенно и жестко. Иоиль забарабанил по столу кулаком. Он бил — по крышке, что есть силы и приговаривал:

— Уйти, от своих мыслей нельзя! Можно сбежать от людей, но от себя не убежишь! Как не старайся! Помни это!

Богослов долбил и прыгал. Клюфт с удивлением смотрел за непрошеным гостем. Его движения были похоже на странный танец. Иоиль стучал все громче и громче. Наконец Павел не выдержал и заорал:

— Хватит долбить по моему столу! Хватит, прекрати! ….И в этот момент Павел вздрогнул. Вокруг темнота. Он пошевелил руками — понял, что лежит на своей кровати. Было холодно. Клюфт повернул голову и посмотрел на комнату. Пустой стол. Силуэты Шкафа… Сон, Павел понял, что это был лишь сон. Богослов пришел к нему во сне! Он не стучал по столу! «Господи спасибо! Спасибо! Это лишь сон!» — подумал Павел и облегченно вздохнул. Он смахнул со лба холодный пот. И в это момент услышал стук. Это были те самые звуки. Резкий стук и какие-то крики. Значит, это стучал не богослов. Значит, это стучал кто-то другой. Павел сел на кровати — свесив ноги. Он встряхнул головой и попытался рассмотреть на циферблате время. Стрелки показывали без пяти пять. «Кого это принесло в такую рань?» — с тревогой подумал Павел. Стуки усилились! Они переходили в барабанную дробь. Клюфт нехотя встал и медленно подошел к двери. Там, за ней, судя по крикам и разговорам, стояло несколько человек. Мужские голоса, вперемешку, с приглушенными, женскими. Павел тихо спросил.

— Кто тут, чего надо? Стук мгновенно прекратился. За дверью кто-то тяжело дышал. Грубый голос рявкнул:

— Гражданин Клюфт откройте немедленно! Павел испугался. Панический страх охватил все тело. Остатки сна улетучились в одно мгновение. Клюфт осмотрелся. Темная комната — никто не поможет! Он один! Павел потянулся к выключателю. Щелчок и помещение тускло осветила лампочка под потолком.

— Кто там, что надо? Я не открою. Я боюсь, — на это раз более уверенным голосом сказал Павел. За дверь затихли. Затем послышался шепот. И тут же, раздался женский голос. Это была соседка — Мария Ивановна:

— Паша, это я, Скворцова. Открой, пожалуйста. Тут такое дело…

— Что надо тетя Маша? Что надо в пять утра? И кто с вами?

— Понимаешь Паша, тут горе. Такое… мой Васичка… Ему плохо… — судя по звукам, соседка зарыдала. Всхлипывания и опять шорох. Шептались мужчины. Клюфт тяжело вздохнул. Он ухмыльнулся и громко крикнул:

— А вот, врать, тетя Маша, не надо? Кто там с вами? Но за Скворцову ответил грубый мужской голос:

— Гражданин Клюфт, немедленно откройте дверь. У нас, есть ордер на ваш арест. Если вы не откроете, мы ее сломаем! Если окажете сопротивление — мы вас пристрелим! У нас приказ — быть с вами начеку! Так, что — немедленно откройте дверь! Повисла тишина. Она длилась мгновение. Павел рассмеялся. Он, смеялся, обречено, понимая — теперь ему смеяться, долго не придется. — «Вера! Верочка!

Она была права. Вот оно свершилось! Вот и все! Пришли за мной. Как это все глупо и просто. Вот так. Взять человека под утро. Тепленьким!» За дверью, выжидая, молчали. Клюфт успокоился и затих. Вновь раздался, заплаканный голос, Марии Ивановны:

— Паша! Открой, открой, сынок! Павел набрал воздух в легкие и потянулся к запору. Медленно нащупал холодную сталь щеколды. Пальцы, ласково погладили, металл. «Одно движение и все! Все! Там, стоят люди — которые, пришли лишить его свободы!» — Клюфт потянул за штырек. Скрип — задвижка, словно не хотела слушаться и никак не отползала в сторону. Еще мгновение — щелчок! Тишина… Она висела лишь долю секунды. Затем — резкий удар, рывок и дверь распахнулась. Павел оказался лицом к лицу со здоровенным парнем. Он был одет в темно-синюю шинель. Красные петлицы с тремя кубиками. И фуражка, с алым околышком и синим верхом. Зимой этот нквдэшник почему-то надел фуражку… Гость, грубо оттолкнул Клюфта в сторону и ввалился в комнату. За ним через порог перескочил еще один нквдэшник. Он, был похож на первого, как две капли воды, лишь с той разницей, что у второго ночного визитера, были темные волосы и усы. Судя по двум кубикам в петлицах — этот был лейтенантом. За людьми в форме, в комнату вошли соседи. Тетя Маша и ее муж Василий Петрович. Супруги Скворцовы испуганно смотрели на Павла. Мария Ивановна с накинутой на плечи, шалью, выглядела совсем беззащитно. Старушка прижимала к губам носовой платок. Она, виновато, опустила в пол, заплаканные, красные от слез глаза.

— Эй, понятые! Сотрите сюда! Смотрите за тем, что мы найдем! — грубо крикнул темноволосый лейтенант и расстегнув шинель, бросил свою фуражку на стол. Он встал, широко расставив хромовые сапоги и издевательски, смотрел на Павла. Клюфт попятился к печке. Но, его за руку схватил второй офицер — старший лейтенант. Старлей сунул под нос Павлу бумаги:

— Вот ордер на ваш арест и обыск! Не дожидаясь, когда Клюфт, прочтет, хоть строчку, на смятом листе, старлей отдернул бумагу и осмотревшись выдвинул из-под стола табурет. Нквдэшник расстегнул верхние пуговицы на шинели и сел скрестив — нога на ногу. Его хромовые сапоги зловеще блестели:

— Ну, гражданин Клюфт, сами выдадите запрещенную литературу, оружие?! Или будем искать? — старлей ухмыльнулся и покосился на стоящих рядом со стеной Скворцовых. Соседи испугано вытянулись по струнке — словно солдаты перед генералом.

— Эй, понятые, слушайте и запоминайте, все, что скажет нам этот человек, — нквдэшник кивнул на Павла. Его напарник, лейтенант, время не терял — усердно все переворачивал в комнате вверх дном. На полу уже валялась постель. Офицер топтался по чистым простыням — сапогами. С грохотом на пол — летели книги и статуэтки из шкафа. Лейтенант, словно разбушевавшийся и вырвавшийся из загона боров, рвал бумаги и бросал их под ноги. Глядя на его лицо — можно было подумать, что он испытывает истинное наслаждение. Клюфт, покосился, на старлея и требовательным тоном спросил:

— Я, что-то не пойму, в чем меня обвиняют?! И, что ищет лейтенант в моей комнате?!

Нквдэшник ухмыльнулся. Достал из кармана шинели, портсигар из желтого металла. Щелкнул крышкой и постучал папиросой столу.

— Гражданин Клюфт, я еще раз вас спрашиваю — вы будите сотрудничать с органами НКВД и выдадите нам запрещенную литературу книги подрывного характера и оружие? Если да, сделайте заявление и оно будет записано в протокол, если нет, это усугубит вашу вину на следствии. Клюфт сжал кулаки. Он пристально смотрел в глаза этого обнаглевшего чекиста. Злость толкала Павла к старлею. Клюфту хотелось засветить кулаком в глаз этому самовлюбленному и наглому человеку. Этому нахалу — привыкшему к безнаказанности. К беспомощности людей, которых он, наверняка, вот так же, как Клюфта, не раз арестовывал под утро. Но Павел сдержался. Он понял — офицер его провоцирует. Он заставляет сорваться и сделать глупость — которая позже станет роковой.

— Гражданин Клюфт, вот ваши соседи. Они вам желают только добра. Я бы посоветовал вам не тянуть. Отдайте нам оружие. Павел тяжело вздохнул. Посмотрев на Скворцовых, он улыбнулся:

— Вы, наверное, что-то путаете. Вы и так ошиблись — пришли в мой дом по ошибке. А насчет оружия — так вообще, бред какой-то. Нет, у меня и не было, никакого оружия. И мне нечего вам выдавать! Старлей пыхнул папиросой и пожал плечами:

— Хорошо. Мое дело спросить. Литературу выдайте. Мы не будем тут все обыскивать, — нквдэшник кивнул на напарника. Лейтенант, рылся в бумагах — которые нашел в ящиках письменного стола. Офицер вчитывался в строчки и разочарованно рвал листы пополам.

— Вы рвете мои личные письма. Я требую прекратить это! — с ненавистью в голосе произнес Павел. Но тон на старлея не подействовал. Напротив, нквдэшник — довольный раздражением Клюфта, весело сказал:

— А вот, требовать, вы, теперь, уже ничего не можете. Кстати одевайтесь. Одевайтесь. Не пойдете же вы по снегу босиком? И можете взять с собой чистое белье. Но прежде я должен его осмотреть. Клюфт тяжело вздохнул:

— Я еще раз повторю свой вопрос — в чем меня обвиняют? Старлей затушил папиросу. Его взгляд привлек окурок, который лежал в чугунной пепельнице. Нквдэшник спросил подозрительным тоном:

— Объяснять вам, за что вас арестовали — будет следователь. Мое дело вас доставить в камеру. И все. Так, что вопросами себя не утруждайте. А вот я вас буду спрашивать. И отвечайте правду. Запирательство вам не поможет. Какие папиросы вы курите? Клюфт брезгливо ответил:

— Вы, что в окурках еще копаться будите?!

— Я еще раз, повторяю вопрос — какие вы курите папиросы?!

— Хм, Беломорканал, а что? — буркнул Павел.

— Так, понятые. Слышали?! Ваш сосед курит Беломорканал. И еще — понятые вопрос к вам, вы не видели — ходят ли к вашему соседу, гражданину Клюфту подозрительные люди? Мария Ивановна замотала головой из стороны — в сторону, словно тюлень. Но вымолвить и слова — пожилая женщина не смогла. Была, так напугана. Руки тряслись. Рот перекосило в страшной гримасе. Ее муж, Василий Петрович — видя, что супруга, вот-вот, упадет в обморок — схватил Марию Петровну за руку и неровно забормотал:

— Нет, товарищ сотрудник, нет, не видели. Никто к нему не ходит. Никто. Не видели. Нет, товарищ сотрудник. Никто не ходит. Вроде все спокойно было. Старлей разочарованно мотнул головой. Он тяжело вздохнул:

— Плохо. Плохо товарищи. Нет у вас бдительности. Рядом с вами так сказать, враг народа живет, а вы даже не интересуетесь — кто к нему ходит. Кто ходит к вашему соседу. Не порядок. Вот сейчас вы слышали. Это гражданин заявил — курит папиросы Беломорканал. А в пепельнице лежит окурок от дорогих сортов. А точнее от папиросы Герцеговина Флор. Как вы можете объяснить этот факт гражданин Клюфт? — зло спросил старлей. Он буквально испепелял подозрительным взглядом Павла. Тот обомлел. Какие еще папиросы «Герцеговина Флор»? Он никогда не курил их! И тут, Клюфт, вспомнил… он, вспомнил, богослова. Вспомнил этот странный сон с приходом Иоиля. И папиросы — в зеленой, твердой пачке. В том сне! Во сне, в котором приходил богослов. Он давал ему папиросы! И Павел их курил! «Но ведь это было во сне! Как тут оказался окурок! Значит! Значит, богослов действительно тут был, и это не сон! Он был и разговаривал со мной! Он угощал меня папиросами!» — свои собственные мысли напугали Павла больше чем эта суета людей пришедших арестовать его. — «Как страшно! Господи, я наверное начинаю сходить с ума!» — Павел непроизвольно зажмурился и застонал.

— Что с вами гражданин Клюфт? Вы поняли, что вас взяли с поличным? Вы поняли, что вы разоблачены, так выдайте нам оружие и литературу! — радостно воскликнул старлей. — А вот, окурочек-то, этот, как я вижу, вас очень даже подкосил! И это надо обязательно сказать следователю! И я возьму окурок в качестве вещественного доказательства! — нквдэшник радовался, как ребенок, который разгадал головоломку. Старший лейтенант вскочил и подошел к Клюфту. Он, втянул ноздрями воздух, словно пытаясь определить по запаху — какие папиросы, Павел курил.

Клюфт открыл глаза и ухмыльнулся. Ему было противно смотреть на этого молодого человека — чуть старше его самого. Павлу, так хотелось, схватить нквдэшника за грудки, развернуть и вытолкнуть из своей комнаты.

— Что вы меня нюхаете? Как ищейка? Скажите лучше — в чем меня обвиняют? На каком основании — вы тут устроили обыск? — Клюфт говорил это спокойно. Он понимал — сорваться значит, окончательно признать себя виновным в том — чего не делал. А эти, двое, в форме сотрудников НКВД, только и ждут от него — истерики, или скандала.

— Слушайте вы! Гражданин Клюфт, вы тут перестаньте свои права качать! Перестаньте! — старлей разозлился. Лицо его побелело. Чекист, вытянул руку и указав на ботинки Павла, которые стояли возле двери, приказал:

— А ну, одевай, обувь, мразь троцкисткая! А ну взял одежду! И быстро тут! Я тебе сейчас разъясню твои права! — чекист ткнул Павла в плечо. Клюфт понял, все, теперь с ним, церемониться не будут. Второй нквдэшник — высокий лейтенант, совсем рассвирепел. Офицер ничего не нашел. И, это его выводило из себя. Он все крушил — бросил со стола скатерть и начал на нее сваливать все, что было в ящиках. На письма и тетради, упали пожелтевшие фотографии родителей. Павел, кинулся и хотел поднять снимки, но тут же, получил сильный удар сапогом в бок. Он застонал и согнулся пополам. Боль была невыносимой. Старлей грубо прикрикнул:

— А ну, стоять на месте! Ничего руками не трогать! Не к чему не прикасаться! Попытка будет расценена, как попытка укрыть улики! У меня приказ в случае сопротивления — стрелять на смете! И тебя гнида, мы тут же пристрелим! Павел хватал ртом воздух. В газах темно от боли и обиды. Где-то за спиной, он услышал, тихий плач Марии Ивановны. Старушка рыдала на плече у своего мужа.

— А ну, понятые, хватит тут слюни распускать! Стоять и смотреть! Мы вас, для этого сюда позвали, а не, что бы, вы тут, сочувствовали, всяким заговорщикам и шпионам! — старлей орал во всю глотку. Павел выпрямился и покосился на него. Нквдэшник еще раз толкнул в спину:

— Одеваться и быстро! Быстро! С собой взять все необходимое на три дня! И быстро! Клюфт, не узнавая себя — повиновался грубым окрикам офицера. Лейтенант, завязал в скатерть — все, что смог скинуть в кучу. Получился огромный узел. Нквдэшник, пыхтя, склонился над этим узлом, как кощей бессмертный, над сундуком со златом. Выпрямившись во весь рост, лейтенант, бросил своему напарнику:

— Вот, готово! Пусть берет! Старлей наблюдая, как Павел надевает полушубок и шапку, рявкнул:

— Клюфт ко мне! Павел обречено подошел. Офицер, грубо обшарил его карманы, провел руками по ногам и сняв с Клюфта шапку — смял, что было силы. Удовлетворенный обыском — офицер достал из кармана наручники и гаркнул:

— Руки! Павел безропотно протянул ему ладони. Старлей защелкнул на запястьях стальные браслеты и толкнув Клюфта в спину — прикрикнул:

— Ну, бери этот узел! Не мы же потащим за тебя, твои пожитки! Клюфт, склонился над скатертью. Он услышал, как старлей шепнул лейтенанту:

— Документы то, его, нашел?

— Да, вот паспорт, вот какое-то удостоверение. Вот карточки. Все тут.

— Молодец. Ладно, будем выводить. А то у нас еще один адрес сегодня. Надо быстро отвезти этого и вновь выезжать. К семи утра надо управиться. Павел поднял сверток. Скатерть, с бумагами и книгами, смотрелась в руках нелепо. Скворцовы топтались у порога. Испуганные глаза и одно желание — поскорее уйти и не видеть, этого кошмара. Мария Ивановна плакать перестала. Лишь что-то бормотала. Губы шевелились быстро, словно старушка торопилась сказать самой себе самое что-то главное — перед тем, как уйти в мир иной. Василий Петрович дергал супругу за локоть. Старлей внимательно окинул взглядом комнату. Бардак, наведенный его напарником, удовлетворил. Он, застегнул шинель и повернувшись к Клюфту, ехидно улыбнулся:

— Последний раз спрашиваю, гражданин Клюфт нет у вас желания, что ни будь нам выдать? Прока не поздно?

Но тут, на напарника, обиделся лейтенант — учинивший обыск. Высокий нквдэшник, зашипел, как змея:

— Я, что, плохо искал, по-твоему? Ты же знаешь, я ничего не упущу! А вот вскрывать полы у нас просто времени нет. Пусть придут из следственного управления и вскрывают! А нам нужно главное арестованного доставить! Опечатаем комнату и все! Что ты, в самом деле?! Пошли, давай! Старлей похлопал товарища по плечу:

— Да ладно тебе Рожков, ладно. Я так. Положено. Сам знаешь по инструкции!

— Да какая там инструкция? — обидел лейтенант. — Вон посмотри на его рожу? — офицер кивнул на Павла. — Такой, разве что-то добровольно выдаст? Я бы, вообще таких, вон, без суда и следствия выводил во двор и расстреливал! Только время на них тратить! Время и деньги. В тюрьме баландой кормить! — лейтенант разошелся не на шутку. Он двинулся к двери и толкнул Василия Петровича. Старик скукожился и зажмурил глаза. Мария Петровна, в испуге, втянула голову в плечи. Нквдэшник протянул бумаги. И крикнул:

— А ну, понятые — подписывайте протокол и живо! Вот тут! Супруги Скворцовы бочком попятились к столу. На нем лежал белый лист протокола. Старлей, ткнул в бумагу пальцем и положил рядом перо. Достал из кармана железный цилиндрик. Деловито, открутил крышку. Металлической капсулой оказалась переносная чернильница. Нквдэшник, обмакнул перо и сказал:

— Вот тут подписи ставить! И, чтобы никаких клякс! А то сами с нами поедете! В одну камеру! От этой угрозы Марии Ивановне стало совсем плохо. Старушка с трудом расписалась в протоколе — ее всю трясло. Василий Петрович, поддерживая жену под локоть, вывел из комнаты. Нквдэшник убрал протокол в кожаную, офицерскую планшетку. Зло посмотрел на Павла. Тот, стоял в нерешительности, сжимая в руках скатерть, связанную узлом.

— Рожков выводи! Ехать нужно! Лейтенант грубо толкнул Павла в спину. Клюфт чуть не упал — споткнувшись о порог.

— Иди вперед! Иди! — рявкнул, лейтенант. Старлей закрыл дверь. В коридоре было холодно. Павел не секунду остановился и обернувшись посмотрел через плечо на вход в свое жилище. Нквдэшник усердно клеил на дверь и косяк — бумагу с печатью.

— Вы бы, хоть, комнату на ключ закрыли. Есть же ключ, он там, у входа, возле вешалки, на гвозде весит! — попытался уговорить лейтенанта Павел. Но конвоир его не послушал, лишь вновь толкнул.

— Иди, давай! Нечего твои хоромы закрывать! Сюда еще с обыском приедут. А пока вон опечатаем и все! Никто не зайдет! Да и что там у тебя брать? Иди, давай! — тяжелая рука вновь подтолкнула под лопатку. Павел семенил по коридору. Поднялся по маленькой деревянной лестнице. Четыре ступеньки, всего четыре ступеньки! Сколько раз он ходил по этой лестнице! Каждая дощечка ему знакома! Эти четыре ступеньки — по ним ступали ноги отца и матери. Они видели многое… и вот, теперь, их — топчут ноги конвоиров. Людей, которые пришли забрать его свободу. Попросту выгнать его не только из его жилья. Из его комнаты, но и из его жизни. Прежней жизни. Павел на секунду замешкался. Он уперся в косяк двери плечом. Лейтенант вновь толкнул его. Но Клюфт не двинулся с места.

— Ты, что там? А ну, пошел!

— Слушай! Будь человеком! Не толкай! — взмолился Павел. — Ты, что такой нервный?

— А ну, пошел! — еще более сильный удар пришелся меж лопаток. Павел скривился от боли и вылетел на улицу, словно пробка от бутылки с шампанским. Под ногами заскрипел снег. В одну секунду холод остудил лицо. Клюфт глубоко вздохнул. Шаг, еще один и опять злой окрик:

— Стоять! Теперь стоять! — завопил лейтенант. Павел обернулся. Нквдэшник, озираясь, смотрел по сторонам. Было видно, что он чего-то боится.

— Что ты испугался то? А? Лейтенант зло посмотрел на Павла и буркнул:

— А кто тебя знает? Может у тебя помощники тут?! Вон, прошлый раз, забирать стали одного мужика — так братья налетели! Ели отбились! Сволочи! Всех вас надо к стенке! Вон, отвел бы к тому сараю, и шлепнул! — лейтенант, кивнул головой в сторону покосившегося от времени дровяника. Старая постройка уныло темнела в углу двора. И тут Павел, увидел силуэт человека! Высокий, с непокрытой головой, незнакомец — стоял в проеме, между сараем и забором и смотрел на них с конвоиром. Длинный плащ развивался на ветру. Это был он! Богослов. Павел узнал Иоиля. Но как не странно, лейтенант не насторожился. Он лишь толкнул Павла в плечо, заставляя идти к углу дома. Клюфт повиновался. Павел на ходу обернулся и посмотрел еще раз в сторону дровяника. Но богослова, он больше не увидел. «Нет, я определенно схожу с ума. Мне уже мерещится приведение. Мне уже мерещится, черт знает что! Нет! Этого человека нет! Почему я его вижу? Но папироса в пепельнице? Откуда взялся тот окурок?» — мысли терзали Павла. За углом, возле обочины, стояла черная «Эмка». Машина попыхивала выхлопными газами из глушителя. Водитель, что бы, не замерзнуть, не глушил двигатель. Павел в нерешительности подошел к автомобилю. Лейтенант опустил на его плечо руку:

— Стой! Ждать! Послышался скрип сапог. Павел обернулся и увидел — к ним спешит старлей. Он курил на ходу. Его вид был озабоченным. Клюфт тяжело вздохнул и покосился на свой дом. Где-то, на втором этаже, в окне — мелькнули лица. Из глубины комнаты, в темноте, на них смотрели соседи. Любопытство, перемешанное со страхом. Кто знает, что будет следующей ночью? Скрип тормозов. Черная машина. За кем приедут эти люди? Клюфт, вдруг поймал себя на мысли — он желает, что бы за этими людьми обязательно приехали, вот, так же, под утро! Обязательно! И забрали их тепленькими! Не одному же Павлу мучаться! Странно чувство — желания горя другим! Раньше такого с Клюфтом не было. Но сейчас! Ему очень захотелось, чтобы тех людей за окнами на втором этаже — тоже арестовали ночью! Тоже пришли и схватили! За то, что они вот так — молча, смотрят, как уводят невиновного человека! Стоят и нечего не делают! Смотрят и потворствуют — этим, наглым, людям в форме! Павлу очень хотелось, что бы горе, пришло в дом соседей! Он тяжело вздохнул. Еще мгновение и силуэты исчезли за стеклом. Старлей заметил, что Клюфт рассматривает окна. Офицер остановился:

— Что ты, там, высматриваешь? Сообщников? А? Куда смотришь? — угрожающе спросил он у Павла.

— Не куда. Просто на дом… — хмыкнул Павел.

— На дом говоришь? Знаю, на какой дом! Может у тебя там сообщники? А? А ну говори? — Старлей схватил Павла за шиворот и начал его трясти.

— А ну отпусти меня! — Павел выронил из рук сверток и оттолкнул плечом старлея. Тот, словно ожидая такого поворота событий — ударил наотмашь Павла по уху.

Второй удар сапогом пришелся по почкам. Третий сбил Павла с ног. Клюфт, закрывал голову, руками, как мог. Но, мешали наручники. На тело обрушился град ударов. Пинал и старлей, и его помощник. Они били равномерно, со знанием, дела. Четкие удары — словно марш по плацу. Раз-два. Раз-два! Бац! Бац! Из уст конвоиров неслась брань. Но, она, была не громкой. Нквдэшники, боялись шуметь. Не разбудить жителей! Не разбудить зевак! Лишние свидетели не нужны! Павел лишь слышал, как их тяжелое дыхание перемешивалось с шипеньем:

— Шшш…сука… шшш… сука… мразь…

— Шшш… Я тебе покажу, как родину не любить… сука… шшш… пион…

— Шшш… Сука… троциксткая… шшш…

Седьмая глава

Павел потерял сознание. Очнулся лишь в автомобиле. Он сидел на заднем сиденье. На коленях лежал сверток. Клюфт попытался поднять руки, что бы стереть с губ кровь. Но не смог пошевелится. Рядом сидел лейтенант. Он, посмотрел на Павла, и зло сказал старлею — который, ехал на переднем сиденье.

— Он пришел в себя. Очухался.

— Это хорошо. Уже к тюрьме подъезжаем. Не нести же его до камеры на руках.

Пусть сам топает. И осторожно там, не запачкайся. Кровь потом не отстираешь. А я с тобой чумазым ездить не буду.

— Да не запачкаюсь, вот только сапоги придется чистить. Я об его рожу весь крем стер! В разговор вмешался водитель:

— Ага! Сапоги, вон, запачкали! А сиденья? А? Обшивку? Вы же, мне, весь салон завозили! Я, на вас, вон, рапорт напишу! Всю машину загадили! Не могли его в тюрьме отдубасить? Нет, надо было по земле валять!

— Да, замолчи ты, Савченко! Не можем мы в тюрьме бить! Не можем! А тут, вот, пожалуйста! Да и кто докажет, что это мы его били? А? А сиденья свои — вымоешь!

— Ага, вымоешь! — не унимался водитель. — А завтра мне товарища Самойлова везти утром? Что он скажет? А?

— Ага! Самойлов! Так пусть нам отдельную машину выделяют! Пусть! Как мы можем вот так работать? Днем она возит Самойлова, а ночью, вот, по арестам пускают! Пусть выберут уж! Мы-то, причем? Да и следователи жалуются, если мы не подготовленных к допросам привозим! Говорят — возится, долго приходится! А нас премии лишат! Так, что и скажи, вот так, Самойлову!

— Я то, скажу, а вот салон, все рано, чистить мне! Мне! Берите тогда с собой, тряпки, какие и кладите их! Чтобы кровь мне тут не оттирать потом! «Эмка» надрывно урчала — словно поддерживая водителя. Строптивые звуки мотора заставили старлея и лейтенанта замолчать. Павел застонал. Но он, старался это делать, как можно тише. Этот разговор. Страшные рассуждения! Залитый кровью салон и премия за подготовку к допросам. «Вот они, справедливые органы НКВД?! Вот они, соколы Ежова! Ими так гордится страна?! Неужели они все такие? Нет, не может быть? Неужели, товарищ Сталин, не знает — что творят эти холуи в Красноярске? А может, они творят это по всей стране? Нет! Нет! Товарищ Сталин — просто не знает! Он, не может знать! А если он узнает — то наверняка, эти подонки, попадут сами в тюрьму!» — с ужасом думал Павел. — «Что будет со мной? А Вера? А ребенок, который должен родиться? Неужели, вот, так, ни за что? Нет! Они должны разобраться! Неужели, в НКВД, работают только изверги? Неужели, там, нет справедливых и честных людей? Есть, конечно, есть! И они разберутся и отпустят! И потом — накажут этих сволочей! Дайте только срок!» Машину качало на поворотах. Павел краем глаза увидел, что они подъезжают к зданию городской тюрьмы. Издалека оно напоминало крепость. Высокие ворота и толстые стены. Конусообразная крыша и словно бойницы, окна — заделанные железными листами. Тюрьму в Красноярске, построили еще при правлении Екатерины второй. За двести лет через ее казематы прошли тысячи заключенных, каторжников, декабристов и революционеров. Тюрьма долго была самым высоким зданием в городе. Стены этого мрачного заведения, почему-то, во времена всех правлений царей и императриц, белили в белый цвет. От этого темница выглядела как-то нелепо. Не были исключением и большевики. Коммунисты не стали ничего мудрить, а отдали дань исторической традиции и менять цвет на стенах тоже не решились. Вот поэтому местные жители и обитатели, называли тюрьму — «Белым лебедем». То ли за стремление к свободе, которой постоянно не хватало на земле многострадальной матушки России, то ли в издевательстве над властью — сажавшей за стены этого сооружения людей. Ведь «Белый лебедь» — это воплощение, чего-то светлого и не прочного. Лебедя, нельзя лишить свободы — даже если посадить в клетку. Лебедь просто умрет в неволе! «Эмка» подъехала к большим, кованым, воротам. Старлей выскочил из машины и подбежал к маленькой дверки в стене. В отрытое окошко сунул, какие-то бумаги. Дверь скрипнула и открылась — старлей исчез внутри. Минуты тянулись долго. Водитель, нервничал и ругался:

— Да, что они там?! Каждую ночь по три раза ездим! Неужели, не могут запомнить? Завтра ночью, опять, что ли, документы будут смотреть? А? Непорядок это! Лейтенант тяжело вздохнул и ответил:

— Да, они должны проверить, каждую бумагу. Каждую. Им тоже по шапке попадет — если что не так. Режимный объект, как никак!

Из двери выскочил старлей. Торопливым шагом вернулся к машине. Сел на переднее сиденье. От офицера повеяло холодом.

— Сейчас откроют. Спят, как хорьки. Вот мать их! — рассмеялся нквдэшник. Он обернулся и посмотрел на Павла. С сарказмом добавил:

— Ну, приехали! Вот твой дом! Новый! Правда, надолго ли… Ворота заскрипели. Писк ржавого железа звучал так, противно, что у Павла, по спине, побежали мурашки. Огромная воротина, окрашенная, в темно-зеленый цвет медленно отъехала в сторону. Где-то в глубине, в темном чреве этой пасти — светился фонарь. Павел, с замиранием сердца, смотрел, как один из охранников лениво ковыряется в запоре. «Это ворота в никуда!» — мысли ударили Павлу по темечку. Клюфт вдруг вспомнил свое детство. Он, совсем маленький и старенькая соседка — набожная женщина, ему читает сказку. Она говорит — это страшная сказка. Про ворота в никуда. Ее слова — надолго отложились в памяти. Павел боялся этого страшного рассказа. Но время шло. Соседка давно умерла. Ее страшилки стали какими-то милыми и смешными. А вскоре Павел, повзрослев, и вовсе забыл их. И вот, он — вспомнил ту сказку, прочитанную соседкой на ночь! «Эмка» напряглась, заурчав, медленно въехала в ворота. Опять скрип. Это печальный скрип по свободе! Сзади наползла тяжелая тень. Все!.. …Некоторое время машина стояла в полной темноте. Вновь, послышался, металлический скрежет и впереди открылась — вторая гигантская створка. Двойные ворота! Павел с ужасом смотрел на это мрачное сооружение. Даже если захотеть — убежать отсюда невозможно! Да и куда бежать? От кого? Бесполезно! Машина проехала еще метров пятьдесят и остановилась у крыльца. Старлей вышел из «Эмки» первым. Вслед за ним лейтенант. Он оставил дверку открытой. Офицер, нагнулся и как-то вежливо, с сожалением в голосе, сказал Павлу:

— Ну, все приехали. Выходите гражданин Клюфт. Павел с трудом вылез из машины. Болело все тело. Конвоиры постарались на славу. Каждое движение давалось с трудом. Клюфт прикусил губу, чтобы не застонать. Но, он почувствовал, что его бережно под локоть — поддерживает лейтенант! Нквдэшник заботливо помог Павлу собрать в руки скатерть с книгами и бумагами.

— Осторожно, там ступеньки крутые, — буркнул офицер. Павел зло посмотрел на этого циничного человека. Еще пятнадцать минут назад, он, пинал своими сапогами Клюфта по голове, а теперь — так бережно, словно мед брат в госпитале — заботится об арестанте. Лейтенант, словно уловил мысли Павла, невозмутимым голосом ответил:

— Ты поймешь. Ты все поймешь. Это работа. Работа такая. Старлей распахнул перед Клюфтом, тяжелую, железную дверь. В небольшом тамбуре их встретил солдат. Сержант, одетый в форму сотрудника НКВД. Синие галифе и оливкового цвета гимнастерка. Только, вот, в петлицах, вместо кубиков — три треугольника. Но сержант, держал себя, со старшими по званию — нагло и вызывающе. Он не стал церемониться и прикладывать руку к шапке — отдавая честь, а лениво, взметнув связкой ключей — оглядел с ног до головы Павла со скатертью и недовольно прикрикнул:

— Вы, что, его по помойке таскали? Что он у вас такой грязный? И морда, вон, вся в царапинах! Фельдшер может не принять! Учтите — не примет фельдшер, я его тут до утра держать не буду! Поведете обратно! И куда вы его будете пристраивать — меня не касается! Старлей, виновато развел руками и заискивающим голосом, пропищал в ответ:

— Анатолий, ну ты, что? Не человек? Он, вот нажрался, наверное и валялся. А мы его просто взяли. Он такой был? Куда ж мы его? Мы назад уже и бумаги на выезд не выпишем? Не сидеть же нам с ним во внутреннем дворе? Да и нам еще две ходки надо сделать!

— А это уже ваши дела! — сержант лениво зевнул. Он вставил ключ в замок решетки и громыхнув связкой, открыл дверь в коридор. Оттуда пахнуло сыростью и гнилью. Павел со страхом сделал шаг вперед. Лейтенант тихонько, почти ласково — толкнул его в плечо:

— Ну, смелее. Смелее. Иди. Иди. Сержант недовольно посмотрел на Павла и сказал:

— Ну, чего, он у вас плетется?! Давайте быстрей! Мне, что, его самому волочь? Клюфта удивило, что младший по званию, так ведет себя с офицерами. Но Павел догадался, здесь, в тюрьме — звания не играют никаких ролей! Здесь главное — твоя должность! И те права, которыми ты обладаешь! Вот, сержант, например, судя по его тону — может просто не принять у конвоиров арестованного. И все! А это упущение по их службе, а это может вылиться в наказание. И офицеры вынуждены лебезить перед сержантом, а иначе им не поздоровится. «Интересно, а как себя тут ведут майоры?» — подумал Павел и содрогнулся. Они шли по длинному коридору. Высокие потолки и тусклый свет. Полукруглые перекрытия, стальные решетки и перегородки. Вдоль стены — двери с глазками и замками на них. Это были камеры. Гулкий звук шагов по каменному полу и запах! Кошмарный и удручающий запах! Запах гнили, плесени, пота и пережаренного лука. Тюремный запах заточения! Он угнетал, даже сильнее, чем обстановка. Павел непроизвольно поморщился. Шаг, еще шаг. Они подошли к двери. Сержант, оглянулся, и ехидно улыбнувшись нквдэшникам, ласково сказал:

— Ладно, завтра я выходной, так, что думайте. Думайте ребятки! Старлей и лейтенант замотали головами. Павел, опустил глаза. Было противно смотреть на эту троицу. Сержант, вставил ключ в замок двери. Гулкий щелчок и Павла втолкнули в очередную комнату. На этот раз — небольшое помещение больше похожее на кладовку. Посредине стоял стол. Над ним висел железный абажур, тусклая лампочка слегка покачивалась. За столом на высоком стуле сидел человек в белом халате. На носу — пенсне. Седые волосы. И маленькая, словно у козла — бородка. Но выглядел этот медик не старо. Морщин на лице нет. Темные глаза внимательно изучали Павла. Горбатый нос. Тонкие брови. Рядом с фельдшером стоял высоченный старшина. Рыжий великан с веснушчатым лицом и совершенно глупым выражение глаз. Наивные складки на лбу и румяные щеки. Этот «подросток-переросток» — в форме нквдэшника, больше смахивал на сказочного Иванушку-дурачка. Павел остановился в нерешительности посреди комнаты. Он, как-то, нелепо — сжимал скатерть, с завернутыми в нее книгами и бумагами. Старлей, подошел к столу и положил, перед рыжим старшиной — бумаги. Тот склонился и посмотрел на листы. Проведя толстым пальцем по строчкам, хмыкнул и посмотрел на Павла. Фельдшер молчал. Он ждал, когда громила, прочитает документы. Но «Иванушка-дурачок» делал это медленно. Наконец медик не выдержал:

— Иваненко! Ну, что? Знакомые буквы ищешь?

— Товарищ лейтенант, тут написано больно много.

— Эх, Иваненко, Иваненко. Сколько у тебя классов?

— Пять…

— Чего так?

— Ну, вы же знаете, что каждый раз, то, — обиженно буркнул верзила в старшинской форме.

Фельдшер, вздохнул и подняв руку, как дирижер — плавно взмахнул кистью. Павел, даже успел рассмотреть — его чистые и отполированные ногти, ухоженные, словно у женщины. Медик тихо и лениво, но, твердым тоном, давая понять — что это приказ, сказал:

— Положить вещи. Раздеваться. Павел нагнулся. Острая боль отдалась в пояснице. В глазах потемнело. Клюфт непроизвольно застонал. Фельдшер снял с носа пенсне и достав из кармана халата, платок — терпеливо ждал, когда Павел разденется. Старлей и лейтенант молча стояли в углу. Они волновались — переминаясь с ноги на ногу. Шутка ли, сейчас решался вопрос — о качестве их работы. Примут или нет арестанта?! Если нет — выговора не избежать! Фельдшер, понимая это — смаковал и тянул и растягивал, как мог, процедуру. Павел остался в одних трусах. «Значит, здесь каждый старается издеваться друг над другом. Вот местечко. Ад кромешный!» — подумал Павел. Он стоял и дрожал. Было холодно. Ноги моментально озябли. Кожа покрылась пупырышками. Губы посинела. Фельдшер, надел пенсне и внимательно рассматрел голое тело Павла.

— Вы, наверное, не поняли арестованный, я сказал раздеться. Если вам говорят раздеться — надо снимать все! Ясно вам? Павел медленно стянул трусы. Ему было стыдно. И хотя в помещении не было женщин, оголяться перед этими мужиками — было противно. Павел никогда не раздевался, вот, так, перед посторонними людьми. Лишь на медицинском осмотре в военкомате, да и то, там, была, совсем другая обстановка. Там, все — были дружелюбны. Даже в бане! Хотя даже там, Клюфт, старался побыстрее, замотаться в простыню, что бы посторонние глаза не буравили взглядом — его гениталии. Но Клюфт понял — тут, церемониться не будут и лучше подчиниться. «Иванушка дурачок» в старшинской форме, пристально, исподлобья, зло, смотрел на Павла. Клюфт покосился на его огромные кулаки. Перевел взгляд на фельдшера. Тот ему улыбнулся:

— Вы, я слышу — стонете. У вас проблемы со здоровьем? Что болит? На, что жалуетесь? Я вижу у вас множественные ссадины и гематомы. Павел покосился на старлея и лейтенанта. Они вытянулись по струнке и напряглись. Клюфт, грустно ухмыльнулся:

— Я был избит. Вот этими офицерами при аресте. Били ногами. По голове и телу. Вот отсюда и синяки. Я хочу, что бы вы зафиксировали это в протоколе задержания или аресте! Я не знаю, как, он, точно, у вас называется, товарищ фельдшер.

Но этот ответ на фельдшера не произвел впечатления. Никаких эмоций. Медик взял листы и макнув в чернильницу перо, что-то записал в бланке. Через минуту, он, оторвался и вздохнув, с ехидной улыбкой на лице — ответил:

— Во-первых, я не товарищ. Я вам не товарищ, и вы это должны запомнить. Я отныне вам — гражданин. Просто гражданин. Так обращайтесь. А во-вторых, ваше заявление я не могу вписать в протокол. Нет свидетелей. Никто не может подтвердить ваши слова. Поэтому я считаю это голословным заявлением. Конечно, я впишу ваше заявление, но в том случае — если эти офицеры согласятся, что вы оказывали сопротивление и к вам применили силу. Поэтому я им задам вопрос в вашем присутствии. Товарищи офицеры — вы били арестованного? Старлей и лейтенант, словно ждали вопроса и в один голос гаркнули:

— Нет, мы не видели, кто избивал его. Арестованный был уже в таком состоянии.

— Он был одет неопрятно. Это есть в протоколе задержания.

— Это отражено. И под этими поставили свои подписи понятые.

— Так, что арестованный пытается нас оговорить, — они перебивали друг друга. Павел понял, это были, сплошь — заученные фразы. Это делали уже на раз!

Протокол с подписями. Они пришли в его дом с протоколом, в который уже на всякий случай внесли записи — Павел выглядел неряшливо и уже был с синяками. И дальше. Они не стали бить его при понятых. А старики Скворцовы, просто, подписали в страхе, эту чертову бумагу, не глядя в ее содержание. Да и зачем глядеть? Зачем эти лишние формальности? Не доверять нквдшникам — себе дороже будет! Нет, лучше подписать, что дают, что бы отделаться. Только бы отстали! Только бы не трогали! И все. Подпись. Протокол. Избитый и неряшливый задержанный. Тем более, люди в форме, говорят, он — «враг народа»!

Эти «ежовские соколы» — не стали бить его при соседях. Зачем?! Простые люди не должны видеть, что в суровых, но справедливых внутренних органах советской страны, бьют человека — пусть и врага? Нет! У них чистые руки, горячее сердце и холодная голова! Они не будут мараться, о какую-то «троцкистскую шваль»! Но везти в тюрьмы, без синяков, было бы нарушением. Как — так? В протоколе указано, что синяки есть, одежда грязная и рваная?! А привезли совершенно здорового и опрятного человека! Не порядок! Поэтому Павла и избили возле «Эмки». Били так, что бы, не нарушать, отчетность. Били, что бы все совпадало с заранее записанным протоколом! «Бред! Фарс вперемешку с нелепицей и абсурдом! Зачем?! Зачем, все, это им нужно? Весь этот страшный спектакль? Почему?» — Павел закрыл глаза. Ему стало противно даже от своих мыслей. Фельдшер встал. Он подошел к Клюфту и посмотрел ему в глаза, потом осмотрел его тело:

— Откройте рот, — приказал медик. Павел повиновался.

— Повернитесь. Клюфт совсем смутился. Он медленно развернулся к фельдшеру спиной. В руке, Павел держал свои трусы. Медик тяжело вздохнул и противным голосом проскрипел:

— Нет! Я уже устал. Почему они все меня не хотят слушать?! Я же не раз просил — привозите подготовленных! А этот, вновь — гуттаперчевый. Что, не так уяснили ему, его права? Плохо работаете! Плохо! Ладно. Черт с вами! Повезло вам, что я добрый сегодня. У меня вот-вот жена должна родить. Мальчика надеюсь. Поэтому сегодня я не буду вам компостировать мозги. Но в будущем, учтите! И не бейте так топорно! А если бьете, то с умом. А то, что за удары? Вон! — фельдшер ткнул пальцем в огромный синяк на пояснице у Павла. Клюфт стоял и тяжело дышал. Это осмотр — он больше похож на издевательство! Медик, который учит конвоиров — как правильно бить и показывает на арестанте, словно на учебном пособии — их ошибки! И что-то подсказывало Павлу, что это всего лишь начало его мучений! Фельдшер, ткнул, несколько раз пальцем, под лопатку и провел ладонью по ребрам. Затем брезгливо пропищал:

— Повернуться ко мне лицом! Павел, словно солдат на плацу — развернулся. Голый и беззащитный, он стоял, зажмурив глаза. Ему было стыдно! Ему, так захотелось — заплакать от стыда и обиды! Слезы комом подкатили к горлу. Но Клюфт сдержался. Он сглотнул слюну и тяжело вздохнул. Фельдшер потрогал его живот и вновь приказал:

— Повернуться спиной! Клюфт вновь повиновался. Сколько, вот так, его будут заставлять крутиться, на утеху этим мужикам! А может быть не на утеху?! Может, они уже привыкли смотреть на голых и беззащитных людей в этой своей комнате — большей похожей на камеру пыток?! И наверняка, тут — осматривают женщин. Молодых и старых. «Господи, а тут то, как? Не ужели, этот, седой человек, с козлячей бородкой, командует женщинам

— „спиной, лицом“? Как страшно! Тут, наверняка была и Самойлова?! И ей?! Неужели этой гордой и честолюбивой женщиной, всегда уважавшей свое достоинство и достоинство других, вот так командовали, заставляя оголяться перед незнакомыми людьми? До чего дошло! До чего все противно! Этот бред — унижения! Ради чего?» — Павлу было, противно думать и представлять — что происходило в этой комнате! Фельдшер сделал несколько шагов назад и громко сказал:

— Я ничего не усмотрел. Он здоров. Может быть помещен. Ссадины и синяки старые и не представляют никакой опасности его здоровью. Иваненко, действуй! Твоя очередь. Павел зажмурился. Он понял — сейчас произойдет, что-то страшное. Где-то вдалеке зашипело «существо с рыжей шевелюрой» и огромными кулачищами. Павел услышал, как этот монстр, в форме старшины, приближается. Иваненко тяжело дышал. Его ноздри, словно, конские, втягивали со свистом очередную порцию — вонючего, тюремного воздуха. Когда тяжелая ладонь легла на плечо — Павел почувствовал, что пальцы у рыжего старшины горячие:

— Бросьте трусы на пол. Нагнитесь и раздвиньте ягодицы! Павел замер. Он готов был выполнять любые команды. Но эта! Нет! Он никогда не будет выполнять эту команду! Старшина ждал. Клюфт чувствовал на своем затылке его, внимательный взгляд. Так длилось несколько секунд. Затем Иваненко разочарованным голосом буркнул:

— А ну, нагнулся мать твою! Команд, что ли не понимаешь? — громила пробасил на самое ухо. Удар гигантской силы в живот. Павел вскрикнул и согнулся пополам — выронив трусы. Они, нелепой, синей тряпкой, упали к ногам на каменный пол. Клюфт с ужасом почувствовал, что огромная ладонь легла ему на ягодицу. Вторая рука гиганта хлопнула по спине.

— Задница чистая! Осмотр закончен! Вещи собирай и к столу! — скомандовал Клюфту старшина Иваненко.

Павел не мог восстановить дыхание. Он хватал воздух ртом, словно рыба. Рука, с трудом нашарила на полу трусы и брюки. Клюфт опустился на колени и ползал по полу — собирая вещи. Старлей и лейтенант с усмешкой смотрели на него сверху. Павел поднял глаза. Они издевались даже взглядом! Никакой жалости — только презрение!

«За что? Что такого я им сделал? За что они меня так ненавидят? Почему? Почему они решили, что я плохой? Да, им дал команду арестовать меня! Но это еще не значит, что я плохой? Почему они зачислили меня в стан врагов? Так категорично? Без полутонов. Только черное и белое. Неужели при их страшной работе не попадались невиновные? Нет? Почему? Почему эти люди так себя ведут? Они даже простые советские парни? Такие же, как я? Нет!»

— А ну, кончай там ползать! — заорал старшина. Иваненко уселся на место фельдшера за столом. Рыжий монстр, что-то написал в бумаге.

— Иди сюда, я сказал! — пробасил он Павлу. Клюфт, сгреб в охапку тряпки и поднявшись с пола, подошел на зов веснушчатого гиганта. Иваненко прикрикнул:

— На стол одежду! Старшина тщательно проверил каждый шов — брюк, свитера, рубахи. Посмотрел презрительно на трусы и швырнул их в лицо Павлу.

— Одевай, свои подштанники!

Клфют трясущимися руками начал одеваться. Ноги подкашивались. И тут, старшина, заметил — именные, отцовские часы. У рыжего монстра засветились глаза:

— Все украшения и часы снять! Шнурки из ботинок вынуть! Павел вздрогнул и в страхе прикрыл часы руками. Швейцарский механизм тревожно тикал под ладонью:

— Это подарок моего отца! Я не отдам. Это все, что осталось от моего отца! Зачем вам часы? Мои часы!

— А ну! Снимай часы! В камере не положены, ни украшения, ни часы! — рыжий верзила поднялся из-за стола. Павел смотрел в глаза этому монстру. Никакого огонька интеллекта и в помине! Просто — пустой взгляд, озлобленного существа, чьи движения, фразы и повадки доведены до автоматизма. Зомби — с силой геркулеса и разумом гориллы! Страшно! Не подчиниться ему — получить еще один удар по почкам, или в печень. А где, гарантия, что она не разорвется?! И Павел, через пару часов, не умрет, тут же, на полу?! А этот ублюдок, в белом халате, напишет — скончался от сердечного приступа. И все! Павел понял, что выхода нет. Он, медленно расстегнул кожаный ремешок и положил серебряный корпус на стол. Огромная ладонь, тут же заграбастала отцовскую реликвию. Иваненко удовлетворенно буркнул:

— А за сохранность ваших вещей отвечает администрация тюрьмы! Все ценные вещи будут вписаны в протокол. И эта тоже. Да и зачем вам в камере часы?

— Это подарок отца! Но, тут, в разговор встрял фельдшер:

— Так у вас нет претензий к своему здоровью? Вернее — вы здоровы?

— А вы, не видите? — вызывающе и грубо ответил Павел. Фельдшер пожал плечами:

— Нет, не вижу. Я вижу несколько ссадин и синяков, которые не как не угрожают вашему здоровью. Возможно, эти синяки, вы получили в какой то драке. Уже давно…. - медик покосился на старлея и лейтенанта. — Подпишите тут, что вы не в чем не нуждаетесь, ни в какой медпомощи, — фельдшер пододвинул к краю стола листок с протоколом. Павел посмотрел на бумагу и на фельдшера. Он ехидно улыбался. Отказаться? Но рядом сидит «рыжий монстр-громила» — который, тяжело дышит и что-то усердно пишет в другом протоколе. Разозлить этого «Иванушку-дурачка»? Да и если не подписать — что изменится? «Все равно не отпустят! Сволочи! Все равно надо жаловать людям в более солидном звании — полковникам, а лучше генералам!» — решил про себя Павел. Он взял ручку на столе и черкнул свою подпись в листе протокола. Фельдшер удовлетворенно кивнул головой и посмотрел на старлея и лейтенанта. Те радостно заулыбались и закивали головами словно кони. Старлей вскрикнул:

— Так, все? Мы можем идти? Все процедура? Окончена? А то нам еще ехать надо! Иваненко насупил брови и буркнул:

— Ну, что вы, в самом деле, еще минута! Процедура опознания. Может он себя не признает. По документам все в порядке. А вот по личности! — медик толкнул Иваненко в бок. Клюфт понял — «старший» тут, почему-то, этот фельдшер. Он играл первую скрипку. Может потому, что звание у него было выше — да и образование позволяло командовать. Этот «громила-старшина» ничего самостоятельно решить не мог. Иваненко словно очнувшись, поднял глаза и дико заорал:

— Фамилия, имя, год рождения! Клюфт, вздрогнул. Он, пытался одеть трусы и чуть не упал от этого вопля. Кое- как, натянув на себя белье — Павел выдохнул и прошептал:

— Клюфт, Павел Сергеевич, пятнадцатое, июня, тысяча девятьсот семнадцатого.

— Место рождения социальное происхождение! — вновь заорал Иваненко.

— Красноярск, из семьи служащих. Иваненко сгреб протоколы и аккуратно сложил их в картонную папку. Павел с удивлением заметил, что на титульном листе — была уже напечатана его фамилия и присвоен номер.

— Одеться и стать к стене! — очередной вопль громилы потряс стены.

Павел все делал машинально. Словно согласившись со своим незавидным положением — он обреченно напялил на себя рубашку, свитер и брюки. Ботинки без шнурков — выглядели, как-то беспомощно. Сзади хлопнула решетка и застучали гулкие шаги. Сапоги, выбивали по каменному полу равномерные удары. Клюфт обернулся и увидел, что из камеры вышли его конвоиры. Звякнули ключи у противоположенной решетки. Створка отворилась и в камеру ввалились еще два сотрудника — совсем молодые парни. Никаких, знаков различия в петлицах — рядовые.

— А ну! Петров и Стриженов — арестованного Клюфта в бокс номер три. До особого распоряжения. Санпропускник не нужен. Заключение есть. Без права прогулки. Только по распоряжению следователя. Вещдоки в опер часть. Выполнять! — скомандовал Иваненко. Вошедшие конвоиры засуетились. Один собрал бумаги и книги, складывая их в скатерть. В вещах уже успел покопаться «старшина-верзила», но видно ничего интересного и ценного не приметил. Второй конвоир подошел к Павлу и завел ему руки за спину:

— Вот, так, держать! При движении по коридору голову вниз. По сторонам не смотреть. При командах выполнять, — сказал он каким-то неуверенным голосом. Павел почувствовал — парень волнуется. Клюфт попытался посмотреть ему в лицо, но не смог. Конвоир прижал Клюфта к стене. Опять, брякнул замок. В глубине коридора вновь послышались шаги. Солдат дотронулся до плеча и скомандовал:

— Вправо пошел! К стене. Стоять! Павел сделал три шага и остановился у решетки. Надзиратель подтолкнул его и захлопнул перегородку.

— По коридору шагом марш! — команды отдавались эхом в длинном тоннеле.

Павел шел по каменному полу и разглядывал свои ботинки без шнурков. Сколько он сделал шагов, не считал. Клюфту показалось, что они идут целую вечность. Вдруг, раздался женский крик. За стеной дико кричала арестантка. Шаг, еще шаг. И вновь крик. Крик о помощи. На этот раз — вопил мужчина. Павел, испуганно сжал кулаки. «Куда я попал? Может в преисподнюю? Может в ад? Это и есть ад. Бога нет, а ад есть? Нет, такого быть не может. Человек не может сам себе сотворить ад! Зачем ему ад? Но это все есть! И это все я вижу!» — Павел зажмурил глаза.

За стеной кто-то заурчал. Это был рев дикого существа. Рык с угрозой! Так, мог рычать только монстр! Послышался отборный мат! Мужчина выругался самыми скверными словами! Такого мата Павел за свою жизнь никогда не слышал.

— Стоять! Лицом к стене! Клюфт уперся лбом в холодную стену. Он почувствовал запах сырой известки.

Видно недавно здесь побелили. Вновь бряканье ключей. Звякнул замок. Скрип ржавых петель. Пахнуло сыростью и пустотой.

— Повернуться, входить! Конвоир втолкнул Павла в темное помещение. Клюфт, едва не споткнулся о порог.

Сзади — словно последняя надежда, грохотнула тяжелая дверь. Все темнота. Тишина. И где-то, там, в коридоре, топот сапог. Надзиратель удалился. Павел, несколько секунд, стоял, недвижим, пытаясь рассмотреть — куда он попал. Постепенно глаза привыкли к полумраку. Совсем маленькая камера. Примерно метр на два. К стене прибит железный стол. Возле него — деревянная лавка. В углу, за решеткой — светилась, совсем тусклая, маленькая лампочка. И все. Ничего более. Павел тяжело вздохнул. Сделал шаг и с опаской опустился на лавку. Он, почувствовал, что ему встало легче. Напряжение спало. Странно — но, Клюфт ощутил, что вот так — сидеть на лавке, это такое блаженство! Развернувшись, он облокотился на стену. Она, оказалось совсем промерзшей. Павел сделал глубокий вдох. В камере было холодно. Часа три и можно окончательно околеть. Но сейчас, Клюфта радовало одно — он мог просто посидеть в тишине. Спокойно подумать. Придти в себя. Размыслить. «Нужно взять себя в руки. Взять! Нужно определить свою позицию. И главное раз и навсегда запретить себе, срывать и вести себя сдержанно! Иначе! Иначе — все может обернуться, против меня! А этого допустить нельзя. Взять себя в руки. Не паниковать!» — рассудок и здравый смысл без страха и паники вернулись к Клюфту.

Восьмая глава

Человек странное существо. Находясь на свободе, он — старается получить право на одиночество, устав от рабочих будней. От назойливых вопросов коллег, от пристальных внимательных взглядов начальников! От надоедливых оговорок и претензий кондукторов в поезде, от дотошных вопросов милиционеров на улице — человек просто хочет побыть один! Уединиться, закрыться в своей маленькой комнате и полежать в тишине! Полежать и побыть один на один с собой. Это, так, хочется любому — испытывающему, острую, потребность в одиночестве. Но парадокс: как только человек насильно остается в этом самом, замкнутом одиночестве — ему так не хватает этого общения. Сочувствующих слов от коллег, добродушных взглядов начальников, таких нужных подсказок кондукторов и убедительных заверений постовых милиционеров! Человек очень хочет общения! Человек не может быть один! Человек боится быть один — потому что человек стадное существо! Павел потерял счет времени. Сколько он находился в полутемном, маленьком боксе, было неведомо. Может быть час. Может быть два. Но когда Клюфт уснул, сидя на жестком стуле и неожиданно проснулся от грубого окрика надзирателя где-то в глубине коридора — Павел понял, что сидит в этом тесном тюремном боксе уже целую вечность! По крайней мере, так ему показалось… Сначала было страшно. Очень страшно. Но вскоре, страх улетучился и превратился, в какую-то тупую ненависть — ко всему происходящему. Ненависть ко всем людям, ненависть, к самому себе! Это тупое чувство злобы, беспричинного раздражения, вскоре тоже растаяло и перешло в нетерпеливую озабоченность и отрешенность. Клюфту уже было все равно — что с ним будет. Ему, просто хотелось, чтобы за ним скорее пришли! Чтобы разъяснили — за что его арестовали, за что его держат — как зверя, в тесной, вонючей клетке-боксе, с табуреткой и маленьким столом. Павел вновь попытался заставить себя дремать. Но спать уже не хотелось. Тем более — организма сигнализировал, что пора идти в туалет. Пора освободить мочевой пузырь. Клюфт осознал, что еще немного, и он не вытерпит. Еще немного, и он оправится прямо тут, в углу камеры… «Почему они не поставили хоть какой-то бачок? Почему узник в этом боксе не может элементарно справить свою нужду?» — Клюфт встал и размяв, затекшие ноги, робко подошел к двери. Он приложил ухо к холодной, металлической плоскости и вслушался. Где-то вдалеке, цокали сапоги по каменному полу. Размеренные и нудные. Это ходил надзиратель. Слабые голоса и звяканье ключей. Павел вздохнул и осторожно постучал костяшками пальцев по двери. Выждав минуту — Клюфт снова стукнул. Но никто, к его камере — не подошел. Тогда Павел начал барабанить сильней. Удар за ударом. Он, осмелел и бил в металлическую перегородку, что есть силы. Но и это не привлекло внимания надзирателя. Клюфт разозлился. Он развернулся к двери спиной и начал долбить по ней ногой. Удары были такими громкими, что Павлу показалась — его слышит вся тюрьма! На этот раз, на вызов, все-же, откликнулись. К камере подошел человек. Было слышно, что он, стоит в нерешительности. Наконец надзиратель отодвинул маленькую перегородку на круглом отверстии и посмотрел в глазок. Павел отошел назад и сел на стул.

— Ты, чего долбишь? — рявкнул из коридора, недовольный тюремщик. Клюфт пожал плечами и миролюбивым голосом сказал:

— Так, это, понимаете. В туалет охота.

— В туалет говоришь? Из-за этого и долбишь?

— Ну, да. Пора бы, как. Я же не могу… тут… писать, — попытался пошутить Павел.

Но надзиратель шутки не понял, а если и понял, то своеобразно. Он вставил ключ в замок. Прежде, чем открыть дверь, грубо спросил:

— А ты, в штаны — не пробовал? Клюфт улыбнулся. Он не видел лица этого человека. Лишь его глаз. Вернее, что-то темное, припавшее к маленькому, круглому отверстию — глазка. Павел попытался представить — как выглядит надзиратель?! Но не успел. Замок щелкнул и в проеме появился огромный мужик, с черными, как смоль волосами, большим носом и пухлыми губами. Его маленькие глазки недобро бегали.

— Значит, говоришь, в туалет хочешь? Значит, в штаны не пробовал? Вот сейчас попробуешь! Надзиратель из-за спины, достал большую палку и наотмашь, ударил Клюфта по груди. Павел попытался закрыться руками, но не успел. Удар еще удар! Бац! Бац! Клюфт повалился на пол. Надзиратель склонился над ним и методично, осыпал его ударами. Клюфт стонал — стиснув зубы, катался по бетонному полу. Надзиратель бил жестоко. Он, даже, что-то приговаривал. Но слова Павел не расслышал. Клюфт, почувствовал, что больше не может терпеть. Мышцы, сдерживавшие мочу в пузыре, расслабились и горячие струи потекли по ляжкам. Надзиратель продолжал осыпать его тела ударами. Тюремщик остановился, лишь когда, увидел темные пятна мочи на полу.

— Ну, вот, а говоришь, в штаны не можешь! Вот оно как! Нассал ведь! И водить никуда не надо! А может, ты еще по большому, запросишься? Так я добавлю! Обосрешься! — со злорадством, пробормотал надзиратель. Павел заплакал. Он плакал — как ребенок, навзрыд! Тюремщик пнул его и повернувшись, вышел из бокса. В коридоре, он, наставительно крикнул, закрывая дверь ключом:

— Еще раз начнешь долбить — выведу и отведу тебя в холодный бокс. Там — оболью водой и ссысь потом, сколько угодно! Так, что — сиди тихо и не бузи! Придет время — тебя выведут! Павел, выл, как белуга! Он, выл — не от боли, а от обиды. Выл от несправедливости! Он рыдал от унижения! Катался по полу — вытирая своей одеждой, собственную мочу. Он хлюпал носом, размазывая сопли по щекам. Но, через пару минут, Павел затих. Он просто обессилел. Лежал и слушал — как бьется его сердце. В эту секунду, он, так хотел, что бы оно остановилось! Он так хотел — умереть!

Клюфт пролежал на полу целый час, а может два. Он не знал сколько — окончательно потеряв счет времени. Павел, вдруг, почувствовал, как болит его тело. Было трудно пошевелиться. Мускулы ныли от побоев. Надзиратель не оставил живого места на животе, плечах, груди. Ноги затекли от синяков. Руки, особенно, локти — опухли. Павел с трудом поднялся с пола, сел на табуретку и попытался ощупать себя — проверяя, нет ли переломов. Больно прикасаться! Но Клюфт, прикусив губу — старательно трогал себя руками. К счастью кроме синяков ссадин и ушибов — ничего серьезного не нащупал. Павел откинулся на стену и облегченно вздохнул. Хотелось пить. Губы обсохли и потрескались. Было холодно от мокрых штанов и рубашки.

Клюфт, хотел встать и подойти к двери, что бы вновь прислушаться, но не решился. Получить еще порцию ударов деревянной дубинкой — не хотелось «Как быстро они выбивают покорность. Как быстро ломается человек? Что, в сущности, ему надо? Вовремя сходить в туалет, попить и вовремя лечь на мягкую постель? В этом и есть человеческое счастье? Нет, Нет, это счастье — животного. Это счастье — амебы, счастье собаки, счастье обезьяны, но только не разумного человека! Нет! Нельзя мечтать — об этом потому, что у тебя только есть инстинкты. Нет! Так не должно быть! Я сижу тут только несколько часов и уже готов на все — только бы меня не трогали! Сводили в туалет и дали поспать на нормальной кровати. Нет! Это не я! Или это и есть я?! Или я просто не знал себя?! Что я, такой вот, мерзкий опустившийся тип — готовый валяться в своей моче и трясущийся оттого, что меня бьют?! Нет, может я, и был всегда таким? Может все люди, которых я знаю — вовсе не такие уж и хорошие и благородные! Может их стоит — вот так, как меня, отходить дубинкой по ребрам и бросить на каменный пол в собственную мочу и тогда они покажут свое истинное лицо? Нет! Это страшно! Господи! Господи, неужели все так страшно? Нет! Я опять обращаюсь к Богу? Но его ведь нет?! Я ведь не верю в его существование? А, что если он есть? А, что если он мне мстит за то, что я в него не верил? Нет! Он не может мстить! Бог, он ведь, как говорит этот странный человек Иоиль, Бог — добрый и сильный!

Он не может мстить какому-то маленькому человеку, за то, что он в него не верит! Это мелко! Стоп! Но, а если в Бога не верят тысячи?! Десятки тысяч?! Сотни тысяч?! Если в него не верят миллионы?! Целая страна не верит в Бога?! Что тогда?! Может быть, за это, Бог и мстит? Может быть, за это он и гневается? За неверие? Стоп! Нет! бред! Я схожу с ума! Нет никакого Бога! Иначе он бы не позволил — вот так, издеваться над невинным человеком! Нет! Не позволил бы!» — Павел вновь с ужасом понял, что путается в своих мыслях. Его сознание словно — разделилось надвое. Два Павла внутри его самого спорили между собой. Один — был ярый атеист — агрессивный атеист, не признающий не каких потусторонних сил. Не признающий вообще существование Бога и верующий только в свои силы! И второй Павел — более мягкий и гибкий. Павел — философ, готовый признать, что, он, верит в Бога, но стесняющийся этой веры. Как будто — вера, могла повредить его имиджу. Его внешнему виду или его карьере. Хотя, этот самый, Павел-философ, так, страдал за веру и надеялся, что Бог — простит его и сжалится, и пошлет ему — спокойствия, любви и счастья! Клюфт застонал и стукнулся головой в стену:

— Что со мной? Что со мной? — спросил он, бросив слова в пустоту маленького холодного бокса. Но ему никто не ответил. Никто. Да никто и не мог ответить?! Клюфт осознал, что он — один в этом страшном и злом мире. Его не спасает — даже любовь Верочки! Не спасет его будущий ребенок! Сын! Или дочь! Его вообще — ничего и никто не спасает! Павлу вновь стало страшно. Брякнул ключ в затворе, и дверь со скрипом растворилась. На пороге появился надзиратель. Но это был, не тот, черный громила — избивший Павла дубинкой. В проеме стоял старый человек. Седой старик, в форме сотрудника НКВД, с пустыми красными, словно, капли крови — петлицами. Его пристальный, пронизывающий взгляд пронизывал Павла. Возможно, вот, так же, этот человек, рассматривал не одну тысячу заключенных. Сколько их прошло через стены тюрьмы за годы его работы? Сколько еще пройдет? Возможно, это старик служил еще при царе Николае. Новой власти, тоже потребовался его навык — открывать и закрывать клетки и засовы. Водить людей по длинному коридору. Смотреть в глазок и выдавать пайку. Тюремщик вечная профессия! Он, будет нужен всегда! При любых обстоятельствах. Человечество, люди, общество! Народ, назови, как хочешь — всегда будут с удовольствием — гноить преступников в тюрьмах! Что бы они мучались. Что бы они понимали — их жизнь не принадлежит им! Их жизнь, тут на земле — это фикция, которую можно развеять, например петлей! Выстрелом в затылок или, как, в далекой Америке — электричеством! А уж там, после смерти, если и есть Бог — пусть он решает, как поступить с преступником! Но пока, он, должен мучаться! Мучаться! Сидя в тюрьме! Надзиратель стоял и молчал. Все выглядело, как-то нелепо. Узник и старый тюремщик напротив! Клюфту казалось, что прошла целая вечность. Наконец старик прервал — эту молчаливую паузу:

— Ну, что, ты тут, очухался? Анисимов мне сказал — ты буйный? Что-то я не вижу, что ты буйный. Сидишь вроде тихо. Или это ты — после дубинки Анисимова, так, шелковый стал? — пробурчал надзиратель. Павел хотел нагрубить в ответ. Но не решился. Вдруг этот самый громила — Анисимов, стоит там, за спиной старика и ждет. Ждет только повода — напасть на Павла и избить его дубинкой. Старик-надзиратель, словно угадав, мысли Клюфта, миролюбиво добавил:

— Ладно, ладно, не бойся. Не бойся. Анисимов сменился. А я, не бью арестантов. Не в моих это правилах. Но учти — если будешь дергаться я буц — команду вызову. Они похлещи Анисимова. Так отметелят — мало не покажется! Так, что сиди тихо, а что я говорю — делай без задумки и обдумки. Тут тебе думать не полагается, как говорится. На воле думать будешь. На воле, сынок. Если конечно, ты на ней еще окажешься. А сейчас вставай. Пойдем на оправку. Хватит тебе тут сидеть. Клюфт медленно поднялся. Все тело ныло. Ноги не хотели слушаться. Каждое движение давалась с трудом. Павел медленно подошел к двери. Старик тяжело вздохнул и покачал головой:

— Эх! Что за время? Как Анисимов, вот так поработал? Взял — избил. Небось, в туалет просился? Надзиратель пристально смотрел на Клюфта. Павел, медленно вышел в коридор и заведя руки за спину, уперся в стену лицом.

— Просился, вижу. Просился. Мой тебе совет сынок. Ты далее ничего не проси. Ничего. Пойми главный тюремный закон. Пойми. Этот урок я повторяю один раз. А урок таков. В тюрьме есть закон. От него отступишь — все. Можешь пропасть. Пропал так сказать. А закон такой — не верь, не бойся, не проси! Вот тебе три самых главных условия. Вот они твои правила. Не отступай от них сынок. Тогда, может, выживешь. Тюремщик, закрыл за Павлом бокс и толкнув его, легонько в спину, буркнул:

— Пошел. Вперед. Глаза в пол. Руки, что б я видел.

Клюфт покорно шагал по коридору. Он рассматривал, то свои ботинки, то цветной, желтый кафель на полу. «Возможно, этот кафель, клали еще при царе. Рисунок был больно замысловатый. Да и цвет. Такой цвет новая власть не решилась бы класть под ноги, каким то там, арестантам. Врагам народа. Нет, кафель был определенно старорежимный!» — мелкнула нелепая мысль.

Старик надзиратель шоркал ботинками, в двух шагах, сзади, Связка ключей в руке позвякивала. Этот звон, напоминал — звон бубенцов на лошадиной тройке. Павел вспомнил, как, когда-то, давно, в детстве, он видел в деревне — красивую упряжку с лошадьми. Тройка неслась по заснеженной дороге и звенела,… звенела… бубенцами! Пьяный мужик, стоя во весь рост, в санях — задорно орал: «Поберегись залетные!» Тогда, этот крик, был такой радостный. Звон бубенцов запомнился Павлу надолго. И вот опять. Что-то похожее — но это звенят ключи у тюремщика.

Старик тяжело сопел. Чувствовалось, что он устал. Они поднялись по лестнице на второй этаж. Кованые перила и сетка между пролетов. Павел со страхом посмотрел вниз. Конвоир подтолкнул его и грубо буркнул:

— Иди, иди и не думай! Если решил свести счеты с жизнью — не в мою смену. Мне дохляков не надо. Тем более ты еще и следователя то не видел. А раз не видел, значит, и не знаешь — что тебя ждет. А вздернуться всегда успеешь. На тот свет все успевают — никто не опаздывал. А если и опаздывали, так были довольны. Иди и не думай. И Павел брел,… а, что ему оставалось? В конце длинного коридора, они подошли, к одной из десятков одинаковых дверей. Старик скомандовал:

— Лицом к стене. Стоять! Конвоир повернул ключ в замке. Он со скрежетом щелкнул. Камера, в которую Павла затолкнул надзиратель, оказалась небольшим складом. В углу возвышался желтый унитаз. Ржавая вода и моча тысяч арестантов заставили поменять, белый цвет — на рыжий.

— Пока, можешь оправиться.

Старик открыл большую створку. Павел оглянулся. Этот тюремщик вел себя слишком фривольно. Не боялся поворачиваться спиной к арестанту. Может, провоцировал, а может, и знал — никто на него не кинется. А если и кинется — куда бежать? До первого поста? До первой перекрытой решетки? Да и зачем бежать? На воле — что ждет? Клюфт тяжело вздохнул. Он подошел к унитазу и посмотрев еще раз на тюремщика расстегнул ширинку. Старик, подождал, пока Павел оправится. Он не спешил. Клюфт подошел к конвоиру с опущенной головой. Надзиратель участливым голосом сказал:

— Вот, бери, тут, матрас и подушку. И за мной. Павел, схватил серый матрас. Подушка оказалась — маленькой и скомканной. Она больше напоминала половую тряпку или мешок для лука. Павел понял — больше всего на свете, он, мечтает — прислониться, к этой грязной, бесформенной тряпке, головой и заснуть на пару часов! Просто лечь и заснуть! Они вновь вышли в коридор. Та же процедура. Старик, вел его, не спеша. Шаги эхом отдавались в мрачных стенах. Где-то вдалеке все также звучали и звучали голоса. Кто-то надрывно кричал. На встречу несколько раз попались такие же, бедолаги — арестанты, как Павел. Они тоже шли, низко опустив голову. За ними конвой. Павел видел узников тюрьмы лишь по ногам. Два раза попались обычные ботинки и один раз сапоги, причем хромовые. Явно пропели мимо, какого-то офицера. Сапоги были начищены до блеска и сверкали. Клюфт это успел рассмотреть за пару секунд. Тюремщик провел его в самый конец длинного коридора. По лестнице они вновь поднялись на третий этаж. И вновь — коридор, и бесконечные остановки возле решеток. Старик на ходу перекидывался репликами с коллегами-часовыми. Они, шутили друг над другом. И шутки были какие-то тупые и пошлые. Да о чем могут шутить тюремщики? Наконец надзиратель остановил его возле камеры. Старик припал к дырке глазка — секунд пять, он, наблюдал, что творится внутри каземата. Затем поднял голову и тихо сказал Павлу:

— Старайся не шуметь. Все спят. Камера тебе попалась тихая. Спокойная. Урок нет. Одни политические. Так, что до утра можешь спать. Но учти, замечу, руки под одеяло засунешь — подниму всю камеру! Руки, чтобы, поверх одеяла были! Таковы правила. И еще! Если, кого-то, на допрос вызывают — башку не поднимай. Если не твоя фамилия. Лежи и не шевелись. И знай — этой ночью тебя на допрос не дернут. И последнее, мой совет — выспись. Тебе завтра не сладко придется. Павел стоял и слушал. «Зачем это страшный человек все ему говорит? Зачем? Может, он ему понравился? Или он жалеет невинных? Нет, этот тип не может жалеть. У него просто нет, отдела мозга, который отвечал бы за жалость. Он просто высох за время работы в этом страшном месте! Нет. Просто ему, наверное, скучно. И все». — подумал Павел, тяжело вздохнул и прошептал:

— Не верь, не бойся, не проси! Старик, покосился на Клюфта и одобрительно, кивнув головой, подтолкнул его в открытую дверь камеры. Павел переступил порог. Скрип замка за спиной. Хлопок железной обшивки и темнота…

Девятая глава

Несколько секунд глаза привыкали к полумраку. Тишина. В нос ударил запах прелого, грязного тела, мочи, фекалий и сырости. Клюфт невольно поморщился. В темноте Павел рассмотрел три пирамиды двухъярусных нар. Одна стояла возле небольшого окошка, зарешеченного толстыми прутьями. Снаружи окошко, было закрыто железным коробом. Хотя, все-таки дневной свет в помещение через него попадал. Но сейчас было темно. Павел нерешительно двинулся к нарам. Он попытался рассмотреть — есть ли где свободное место. Неожиданно, на нижней шконке, поднялась бесформенная куча, зашевелилась и подала голос. Клюфт вздрогнул.

Клюфт пожал плечами:- Вон, там, свободно. У окна. Ложись туда, — прошептал обитатель камеры. Павел не стал ничего расспрашивать и прошел к нарам, что стояли возле окна. Нижнее место действительно оказалось свободным. Клюфт спешно размотал матрас, бросил подушку, одеяло и лег. Опустил голову на грязную тряпку и зарыл глаза. Руки непроизвольно попытались натянуть одеяло до подбородка, но Клюфт отдернул накидку, вспомнив, предупреждение старика — надзирателя: «Руки должны быть поверх!». Сверху показалась всклоченная голова. Она зашептала:

— С воли? Со свободы? Когда взяли? За что? — засыпал вопросами сосед. Павел напрягся. Сначала он хотел промолчать. Но, подумав, тихо ответил:

— Я не знаю, когда меня взяли. Сколько тут тоже. Может сутки. За что, тоже не знаю.

— Сам местный? — не успокаивался сосед.

— Да. Красноярец.

— А! А то тут все с районов. Ладно. Что нового на воле? Что слышно? Павел задумался: «А действительно, что нового на воле? Что там происходит? Вопрос был слишком сложный или до банальности простой. Если так тебя спрашивает сосед по камере, значит он тут уже давно. Месяц. Полгода? Как ответить человеку? Что сказать? На свободе. Да, как там на свободе?»

— Так, я не понял, что нового? На воле? — не унимался верхний обитатель нар. На него зашипел еще один человек. Он лежал сбоку, на нижней шконке. Голос был напористый и властный:

— А ну, Федор — заткнись! Спать дай. Не ровен час — на допрос вызовут! Хоть полчаса вздремнуть! Верхний сосед тяжело и обиженно вздохнул и отвалился к стене. Павел понял — в камере дорожат каждой минутой сна. Клюфт закрыл глаза. Яркие круги. Мозг хаотично перерабатывал информацию. Карусель мыслей! Тревога, вперемешку с надеждой. Ненависть и безразличие. Все смешалось! Павел повернулся на бок. «Уснуть! Уснуть! И видеть сны! Какие сны в смертельном сне приснятся? Кто это? Гамлет? Шекспир? Тогда тоже мучались вопросом? Но он было поставлен немного не так. Быть иль не быть? Нет. Тут в камере — жить, иль не жить?! Да и стоит ли жить? Страшно! Мерзко! Неужели все — жизнь кончилась? Все! Больше ничего не будет. Или вот так. Будет, но самое плохое! Нет, не за этим же я появился на свет, что бы вот так сгнить тут, на нарах в камере. Не за что?! Неужели, я появился на свет, только для этого? Бесполезная жизнь. Не может быть! Я не мог появиться на свет, только для того, что бы — вот так, бесполезно сгинуть в этой тюрьме? Уснуть! Уснуть и умереть, и видеть сны! Какие сны в смертельном сне приснятся? Перевод конечно не точный. Шекспир так не писал. Нет. Я не могу, вот так, уснуть и умереть! Это будет не правильно» — Павел понял, что мысли вновь начинают его мозг загружать по полной программе. Еще немного и можно сойти с ума. «А. что это — сойти с ума? Почему человек, называет, какое-то состояние — сойти с ума? А вот, это скотство, которое творится со мной — оно ли не сумасшествие?»… …Легкий шорох. Клюфт, вздрогнул и открыл глаза. На краю его нар сидел человек. Павел старался рассмотреть его лицо. «Что нужно этому человеку? Может он захочет меня придушить? Нет. Не похоже» Клюфт, с тревогой замер. Он даже перестал дышать. Сердце билось предательски быстро и как казалось — громко. Павел следил за человеком и вот он повернулся и наклонился. Нет, не может быть! Это был богослов. Иоиль! Он. Точно он! «Что он тут делает? Неужели его тоже арестовали? Господи!» — с ужасом подумал Павел.

— Вот, видишь, ты уже призываешь Бога, — ласково прошептал Иоиль. Павел обомлел. «Этот человек опять появился как во сне. Он появился перед арестом и вновь! Этот человек предвестник беды! Нет. Гнать его и не разговаривать! Не разговаривать!» — Павел вздохнул и закрыл глаза.

— Ты можешь, ничего не говорить мне. Ты сейчас ничего и не можешь говорить. Тебе плохо. Ты хочешь умереть? Но боишься. Ты даже не знаешь — спросить ли у кого-то совета? Умереть? Ты хочешь спросить совета? Тебе давал совет, тот старик, который тебя сюда привел? Ты послушал его совет? Что он тебе сказал? Каков совет этого человека? Павел тяжело дышал. Он не произвольно тихо шепнул:

— Не верь, не бойся, не проси… Иоиль задумался. Павел открыл глаза — попытался рассмотреть в полумраке выражение лица богослова. Но тот, отвернулся. Молчал минуту, тихо и печально сказал:

— Так мог ответить только дьявол. Или человек с ним соприкоснувшийся. Не верить и не просить — две основные заповеди дьявола. И не бояться. Тоже, в какой то вере. Он призывает тебя ни во что, не верить. Не просить у Господа милости. И не бояться его наказания. Тюрьма это лишь репетиция ада. И нередко человек попадая сюда, думает, что хуже быть ничего не может. Я, тебя огорчу. Может! Может и хуже! И не важно, что здесь невыносимо физически. Это полбеды. Важно, что здесь очень трудно морально. Важно здесь не потерять себя морально. Физически, все можно стерпеть. А вот морально… очень, трудно. Очень трудно — укротить душу. Ты веришь, что у тебя есть душа? Павел задумался — «Есть ли у меня душа? Как он может? Он? Он говорящий, о каком то Боге? Спрашивать вот так, о душе, тут в тюрьме?»

— Да пошел ты, со своим Богом и душой! Я спать хочу! Отвали! — грубо прошептал богослову. Но тот, лишь ухмыльнулся в ответ. Павел это почувствовал. Иоиль неожиданно погладил Клюфта по руке:

— Ты сейчас в смятении. Это нужно пройти. Ты, ищешь сам себя. Это трудно. Но это нужно пройти. Так бывает. И не надо обижаться на Бога. Бог не виноват. Бог любит всех. Не надо на него обижаться. Тем более это ничего не даст. И знай — наказания Господня, сын мой не отвергай, и не тяготись обличением его; Ибо кого любит Господь, того наказывает и благоволит к тому, как отец к сыну своему. Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрел разум!

— Да пошел ты! Пошел! Мне твои проповеди до лампочки! До лампочки! Понял! И знай, я тебя покрывать не буду! Так и скажу следователю — кто мне продиктовал тогда цитаты из этой твоей библии! Знай! Я тебя покрывать, не намерен! — Павел пихнул ногой богослова. Он упал с нар на пол. Медленно поднявшись, лишь тяжело вздохнул, и как будто ничего не случилось, вновь ласково ответил:

— Ярость тоже показатель разума. Но лишь при короткой вспышке. А этот старик, которого ты послушал. Он палач. Он палач, он знает, что такое смерть. Он ее видит часто. Помни это! Павел замер. Он прислушался. Богослов тихо отошел, куда-то в глубь камеры. Клюфт приподнял голову, что бы посмотреть — куда делся святоша. Но ничего не рассмотрел. Клюфт, даже хотел пихнуть ногой в верхнюю полку, что бы спросить соседа про Иоиля. Но тут, раздался грубый окрик:

— Угдажеков на допрос! …Клюфт, открыл глаза. Камера озарилась светом. В проеме двери стоял надзиратель. Но это был не старик. Молодой тюремщик. Сбоку, с нар, встал человек. Его смуглое лицо с раскосыми глазами было невозмутимо. Было видно — он ничему не удивляется. Арестант, быстро надел ботинки и подбежал к выходу. В глубине коридора раздался еще один окрик.

— Лицом к стене! Стоять! И вновь хлопок железной двери. Тишина. Полумрак. Павел приподнял голову. «Это был сон! Иоиль вновь появился во сне! Да и как он тут мог оказаться?!» — подумал с облегчением Клюфт и смахнул со лба холодный пот. В это момент сверху показалась всклоченная голова. Сосед прошептал:

— Суки, пятый раз на допрос за ночь. Сломается хакас. Явно сломается, хотя держится молодцом!

— А за, что, этого хакаса? Что его, так часто допрашивают? — поинтересовался Павел.

— Да хрен его знает. Говорят, он шпион. Мол, на Японию работал. Он прокурором в районе был. Там, мол, в Хакасии, сажал невиновных. И вот попался. Держал, мол, какого-то бедолагу, в тюрьме. Тот написал письмо в крайком партии. Оказался коммунистом со стажем. И вот хакаса повязали. Теперь из прокурора превратился в арестанта. Чудны дела твои Господи!

— А ну, замолчите оба! Мне неохота под утро, чтобы вот камеру подняли! Дайте спать! — раздался зловещий шепот с боковой шконки. Павел и сосед сверху испуганно откинулись на свои места. Клюфт, вздохнул и дотянув одеяло до подбородка — положил руки сверху. Показалось, что прошла всего минута. И опять дикий окрик! Надзиратель бил ключами по железу и орал:

— Подъем! Оправляться! Оправляться! Парашу к выносу! Только теперь Клюфт рассмотрел своих сокамерников — четверых мужчин. Все были разного возраста. Тот, что спал сверху — оказался человеком средних лет, с рыжими, кучерявыми волосами и голубыми глазами. Черные брови, как-то неестественно, торчали на его черепе. Сосед сбоку был высокий смуглый, пятидесятилетний красавец. Его холеные черты лица говорили — этот человек очень высокого самомнения и скорее всего со строптивым характером. Гладко выбритая кожа и аккуратно подстриженные усики над губой. Третий — ночной хакас, которого водили на допрос, низенький и кривоногий — выглядел ребенком. Хотя на вид ему было лет сорок. И, наконец, четвертый узник — был совсем старик. Седой, но плотно сбитый крепыш, с длинными и большими руками, яйцеобразной головой и длинным крючковатым носом. Но глаза, у этого, нелепого сложенного старика, были грустные и добрые. Они излучали, какой-то теплый свет. Все сокамерники убирая постели — старались друг на друга не смотреть.

Надзиратель лениво наблюдал за утренней суетой и мотал на пальце связкой ключей. Подождав минуту, он прикрикнул:

— Эй, на оправку. И учтите — бумагу на самокрутку, не пускать! Если положено на очко — пускайте на очко! Тут, возмутился хакас. Он презрительно спросил:

— Гражданин начальник, как это? А если я на очко не хочу? Что, я должен ее просто выбросить?

— Эй! Ты, морда узкоглазая! Ты мне тут поговори! Сказано на очко, значит на очко! И все! Если замечу — закурковал на самокрутку — все, на оправку завтра не пойдешь! Понял?! Если ты такой у нас терпеливый — срать сутки не будешь!

Хакас сразу сник. Спорить не стал. А Павел вдруг почувствовал, что очень хочет курить и кушать. Чувство голода резало по желудку острой бритвой. Губы, просили хоть какой-то влаги. Но еще сильнее, хотелось, затянуться папиросой. Клюфт понял — это начало мучений. Нужно усмирять свои потребности. Надзиратель прикрикнул:

— Так, новенький, вон, твоя параша сегодня! Павел догадался — эти слова относятся к нему. Он, покосился в угол. Там стоял большой, железный бачок — литров на десять, закрытый крышкой. Клюфт сообразил — вынести парашу, дело ответственное и отказаться от этой участи не может, а вернее — не имеет право никто! Сокамерники сочувственно покосились на Павла и вытянулись в одну шеренгу возле нар. Клюфт вздохнул и взял бачок. Тонкая ручка впилась в ладонь. Параша оказалась почти до краев наполненной мочой. От запаха, кружилась голова и тошнило. Павел сглотнул слюну. Рвотный рефлекс пытался вывернуть наружу его внутренности. Но Клюфт сдержался. Идти по коридору с переполненной мочой бачком — не просто. Надзиратель, то и дело, подгонял. Тюремщик — орал и пугал, весь путь до туалета:

— Если сука прольешь — будешь языком вылизывать! Языком мразь! Только каплю увижу на полу — знай, вместо тряпки половой у меня работать целый день будешь! Поэтому — Павел испытал настоящее облегчение — когда вылил чужую мочу в унитаз. В камеру Клюфт вернулся немного обрадованный — первое испытание он выдержал. Несплоховал! Хотя, как, он видел — некоторым обитателям тюрьмы, это не удалось. Когда они бежали по коридору, кто-то из арестантов, все-таки уронил бачок с парашей. Два надзирателя, орали, как ненормальные. Слышались отборные маты и удары. Человека били и возили по полу. «Радует, что бьют другого! Радует, что бьют не тебя! И это есть счастье по тюремному? Вот, во что, я превращаюсь? В животное! В забитое животное?» — с грустью подумал Павел. Через минуту в камере началась проверка. И тут Клюфт испытал настоящий шок. Когда надзиратель выкрикивал фамилии, Павел понял — вот, оно, наказание! За все в этом мире приходится платить! Тюремщик, стоял у двери и всматривался в лица обитателей камеры. Все арестанты, как по команде, опустили глаза в пол. Павел тоже стал рассматривать свои ботинки.

«Опустить в пол глаза. Не встречаться взглядом с тюремщиком. Что это? Традиция или закон тюрьмы? Наверное — закон. Да и как, смотреть, в глаза человеку, который охраняет тебя от свободы? От воли? Как смотреть, этому человеку в глаза? С ненавистью? С презрением? Тут, невольно не будешь смотреть на своего надзирателя с уважением. Тут невольно не будешь смотреть на него с почтением. А ему? Каково ему? Когда на тебя смотрит — пять пар глаз со злобой? Да и что ожидать? Нет! Смотреть, на надзирателя, конечно, нельзя! Это негласный закон тюрьмы. Если ты смотришь ему в глаза — значит, ты вызываешь его на поединок — моральный. Ты хочешь показать ему, что ты сильнее его, что он тебе противен! А что если он струсит? Начет нервничать? Допустит ошибку? Нет, смотреть в глаза надзирателю в тюрьме — нельзя! Закон тюрьмы! Странно как — я начинаю сам догадываться до того, что можно, а что нельзя в этом жутком месте?!» — поймал себя на мысли Павел. Надзиратель, достал из-за спины папку и громко прокричал — словно глашатай, в средневековые времена, отрываясь на секунду от бумаги и оглядывая обитателей камеры:

— Арестованные должны четко соблюдать распорядок дня! Не нарушать его главных предписаний. Не лежать в дневное время на кровати! Не спать не в каком положении! Не кричать и не петь песен! Ругаться и не драться с другими арестованными в камере! Не стучать в дверь беспричинно — вызывая сотрудников тюрьмы! За каждое нарушение к арестованному грозит помещение в карцер на пять суток! А теперь проверка! Называть фамилию имя отчество громко! Номер статьи! Лепиков! Рядом с Павлом отозвался его сосед по нарам сверху — круглолицый мужик, с рыжими, кучерявыми волосами и голубыми глазами:

— Я! Лепиков Федр Иванович! Статься пятьдесят восемь дробь одиннадцать! Пятьдесят восемь дробь четырнадцать! Тюремщик, мимолетно взглянул на рыжего и вновь крикнул:

— Угдажеков!

— Я! Угдажеков Олег Петрович! Статья пятьдесят восемь дробь четыре! Пятьдесят восемь, дробь шесть! Пятьдесят восемь, дробь одиннадцать! — немного вяловато, отозвался низенький, узкоглазый хакас — которого ночью водили на допрос.

Павел замер дыхание. Вот оно! Вот и случалось. Рядом с ним стоят люди, которых как оказывается — он знает! Павел вспомнил. Он вспомнил и рыжего, и фамилию хакаса! И хотя, этого человека, он никогда не видел — он узнал азиата! А рыжим был, тот самый прораб из Минусинска! Тот самый человек, который сидел на скамье подсудимых в городском суде! Тот самый Лепиков, которого, обвиняли во вредительстве, в Ермаковском молочно-мясном совхозе. А хакас, это тот самый прокурор — «буржуазный националист» из Таштыпского района! Тот самый человек! Это те люди, которых так клеймил позором Павел в своих статьях! Надзиратель посмотрел на хакаса и невольно прокричал в его сторону:

— Вяло отвечаете арестованный! Вяло!

Угдажеков ничего не ответил. Он стоял с безразличным выражением лица и смотрел на серые камни пола. Тюремщик вновь заорал:

— Гиршберг!

— Я! Гиршберг Илья Андреевич! Статья пятьдесят восемь дробь шесть, девять, одиннадцать, четырнадцать! — отозвался высокий смуглый, лет пятидесяти красавец, с гладко выбритой кожей и аккуратно подстриженными усиками над губой. «Гиршберг! Господи! Гиршберг! Тот самый! Это он! Он! Как я сразу не узнал его утром? Гиршберг Илья Андреевич — бывший директор Ермаковского молочно-мясного совхоза, исключенный из партии, троцкист и вредитель!» — с ужасом понял Клюфт. «И он тут! Он в этой камере! Нет! Это какая-то мистика! Это, какое-то страшное и нелепое совпадение! Люди, которых, я так клеймил позором — теперь соседи по моей камере! Разве такое может быть? Это что специально? Это специально сделали эти сотрудники НКВД? Что бы на меня теперь давали эти соседи?!» — но размышления Павла прервал очередной злобный окрик тюремщика:

— Клюфт! Павел даже не сразу понял — что прокричали его фамилию. Это было так нелепо!

Слышать, тут, со стороны — как кричат его фамилию. Клюфт, растерялся и не знал — что делать?! Он стоял и молчал — нелепо опустив руки вдоль туловища. На него покосились соседи. Рыжий толкнул вбок локтем. Надзиратель со злобой повторил:

— Клюфт?! Клюфт?! Павел все-таки нашел в себе силы и выдавил — очень робко и тихо, словно стесняясь своего голоса:

— Я… Тюремщик, грозно опустил папку к коленке и презрительно сказал:

— Арестант, вы не слышали? Фамилия, имя, отчество — называется громко и четко! Далее статья, по которой вас обвиняют! В камере повисла тягостная тишина. Но это продлилось лишь мгновение:

— Клюфт! — вновь рявкнул тюремщик. Павел набрал в легкие воздух и сказал уверенным голосом:

— Я! Павел Сергеевич Клюфт! Статья, по которой обвиняют, меня не знаю!

Надзиратель посмотрел на него уже с любопытством. Но тут, за Павла, заступился Гиршберг:

— Гражданин начальник! Арестованный Клюфт — прибыл ночью и не может знать статью своего дела! Он не был на допросе! Тюремщик удовлетворительно покачал головой:

— Хорошо! На первый раз прощается. Как говорил Феликс Эдмундович Дзержинский — был бы человек, а статью для него мы подберем! Ха! Как верно сказал, товарищ Дзержинский! Ну, ладно! Но во второй раз, Клюфт, вы будете помещены в карцер за не знание своей статьи и вялый ответ на перекличке! — надзиратель вновь поднял папку. Арестанты покосились на Павла. В их глазах он увидел огонек поддержки и одобрения. «Наверное — карцер это, что-то очень страшное. Гораздо хуже того, что есть сейчас, если эти люди рады за меня, что меня в этот самый карцер не поместили!» — подумал Павел.

— Оболенский! — крикнул тюремщик.

— Я! Оболенский Петр Иванович! Статья пятьдесят восемь четыре, шесть, одиннадцать! — отозвался слева, седой, старик — сбитый крепыш, с длинными и большими руками, яйцеобразной головой и длинным крючковатым носом. На этом проверка закончилась. Надзиратель, еще раз осмотрел арестантов и медленно развернувшись — вышел. За ним хлопнула, тяжелая дверь и металлический срежет, ключа в замке — позволил арестантам немного расслабиться. Они разошлись по камере и как-то повеселели. Лишь Павел в нерешительности стоял возле нар. Он смотрел на дверь и не знал — как себя вести. На его плечо легла рука. Хрипловатый голос приветливо сказал:

— Молодой человек, садитесь на табуретку, вот тут, рядом. Сидеть, тут не запрещено. Главное, не закрывайте глаза, — седой старик приветливо улыбнулся. Павел послушался и покорно сел на табуретку возле нар. Дед примостился рядом. Он тяжело вздохнул и опять лукаво улыбнулся. Клюфт, вглядывался в его морщинистое лицо. Оно выглядело — словно, добрая маска клоуна. Было, совсем белым — как от муки.

— Моя фамилия Оболенский. Я тут самый давний обитатель. Сижу вот уж полгода. И не известно сколько еще. У меня тяжелая статья. Хотя если честно, у всех тут они тяжелые. Пятьдесят восьмая это не шутка. Но у меня еще и шпионаж висит. Вот, так-то! — Старик тяжело вздохнул.

Он по-детски теребил брюки на коленях. Клюфт покосился на дверь. Ему казалось, что их подслушивают. Оболенский, догадавшись — тихо добавил:

— Да, опасаться надо. Но не настолько. Главное не болтайте лишнего. Ни с кем. Даже со мной. Ведь не известно кто я такой. Это закон тюрьмы. И ничему не удивляйтесь. Но Клюфт удивленно посмотрел на собеседника и спросил:

— Как, вы сказали? Вы шпион?

— Нет. Я не шпион. Просто у меня статья за шпионаж. Пятьдесят восемь дробь шесть. Это очень серьезно. Я хожу под вышкой. Под, так называемой — вэмэен. Кроме этого меня обвиняют еще и в организации контрреволюционной, белогвардейской организации с террористическим уклоном. Вот так. Меня, скорее всего — расстреляют.

— Вы еще и террорист? А на какую страну вы работали? — изумленно переспросил Павел. Оболенский ухмыльнулся. Он, опять, тяжело вздохнул и похлопав по коленке Павла, весело сказал.

— Вы, я вижу, еще совсем не понимаете исторического момента. Вы еще совсем не понимаете. Вы поймете. Очень скоро и вы начнете во всем разбираться. Кстати если хотите знать, у вас тоже будет пятьдесят восьмая статья. Будет. Я это знаю. Вот только какой пункт пока не догадываюсь.

— Пятьдесят восьмая? Хм, вы хотите, что меня обвинят — как врага народа?

Оболенский посмотрел Клюфту в глаза. Старик сидел и улыбался. Но эта улыбка не была издевкой и злорадной — мол, я сижу, и ты сиди. Я мучаюсь, и ты мучайся. Улыбка была доброй. Можно даже сказать — сострадательной. Старик, словно хотел пожалеть Павла, но не решался. Оболенский тихо и в тоже время как-то пафосно, сказал:

— Вы обвиняетесь, не как враг народа! А как политический преступник! Вы! И я уверен в этом! Я! Более того, официально в государстве под названием — Советский союз, нет политических преступников, уголовный кодекс это не предусматривает, но вот преступления государственной важности он очень даже хорошо предусматривает. И к вашему сведению пятьдесят восьмая и есть эта статья. Кстати, вас, как я слышал — зовут Паша?

— Да, — растерянно ответил Клюфт.

— Ну-с, Павел, с прибытием вас, в застенки народного комиссариата, сталинского государства, под названием — ес, ес, ес, ер! — последние буквы Оболенский выговаривал с каким-то картавым ехидством. Этот человек, в открытую, издевался над вождем, над государством. Над ним — Павлом Клюфтом. И не боялся — было видно по его горящим глазам. Оболенского охватил азарт. И Павел, вдруг понял почему — этому старику нечего было терять и бояться! Вот и все! Он, шпион и контрреволюционер — просто ходил по грани, за которою, уже не страшно заступить! Поэтому он так вольно выражался.

— Меня зовут Оболенский Петр Иванович! Честь имею! — старик встал со стула и щелкнув каблуками ботинок склонил голову. Оболенский медленно опустился назад, на табуретку и добавил:

— Перед вами Павел — штаб капитан лейб-гвардейского семеновского полка! Вот так! Павел потерял дар речи. Его посадили со шпионом, белогвардейским офицером, вредителями из Ермаковского района и буржуазным националистом — прокурором! Страшнее ничего не придумаешь! Клюфт, застыл в оцепенении. Но тут, в разговор вмешался Гиршберг. Бывший директор совхоза миролюбиво прикрикнул на старика:

— Ну, что ты вот так, сходу, Иванович, пугаешь новичка! Ему еще на первый допрос идти! Там наслушается. А ты его сразу в свои клещи взял! Сразу стал вон пугать своими званиями и статьями! — Гиршберг подвинул табурет и сел рядом с Павлом. Холеное, гладко выбритое лицо, совсем не походило на физиономию арестанта — сидящего на тюремной баланде. Директор совхоза дружелюбно добавил:

— Вы, как, я понимаю, совсем недавно в тюрьме? Вас сколько в боксе держали? Что делали? Что успели допросить? Или так, молча отсиживались? Клюфт, растерянно мотнул головой и сглотнув слюну, выдавил:

— Так, молча. Гиршберг понимающе кивнул головой и тяжело вздохнул:

— Так я и знал. Наверно в туалет не водили. Били? Павел отвел глаза. Ему стало стыдно. Очень стыдно. Он невольно покосился на свои штаны, разглядывая — не осталось ли кругов и разводов, на ткани — от мочи. Клюфт покраснел. Он не хотел разговаривать, боясь, что директор совхоза — человек, который был «злостным врагом и отрицательным героем» в его статье — узнает о его же позоре, что он помочился в штаны — не выдержав избиений охраны. Но Гришберг, словно понимая, что Павлу, сейчас трудно, похлопал его по плечу и назидательно, но ласково сказал:

— Хорошо. Хорошо. Вам сейчас не до разговоров. Это верно. Вы не знаете — кто мы. Мы не знаем — кто вы. Лучше помолчать. Но я вам дам совет. Один. Сейчас принесут пайку — не хватайте ее как сумасшедший. И не требуйте, у охраны добавки. А главное ешьте медленно хлеб. Не глотайте его большими кусками. Это пригодится. И еще — когда вас поведут на допрос, главное, запомните — старайтесь, как можно меньше говорить в присутствии следователя. И если, что-то говорите — сначала думайте. И не подписывайте ничего! Ничего! А там поможет вам Бог! — директор совхоза отошел к окну.

На его место буквально запрыгнул рыжий мордоворот Лепиков. Он нервно хохотал и бормотал всякую ерунду:

— Да не слушай, тут, не кого. Они, все, очумели. Все. Они, все вруны. Хотя, вот Гиршбергу я верю! А вот, этому контре! Ух! — Лепиков замахнулся на Оболенского. — Я бы вообще не говорил с ним! Вообще. Эта контра недобитая, тебе только вред доставит. Хуже сделает. А будешь его речи враждебные слушать — себе срок дополнительный намотаешь! Звякнула щеколда. В двери открылась маленькое окошко. Откуда-то из коридора, раздался гулкий и низкий голос:

— Эй, сто тридцатая! Получай жрачку! И не давиться! Чай по кружке! Больше нет сегодня! Лепиков сорвался с места и кинулся к «кормушке». Бывший прораб, наклонился, почти по пояс и встав на колени, заискивающим голосом пролепетал:

— Давай, давай сюда. Давай, вот чаек, вот кусочек! Э! Э! Что ты мать твою, давай с корочкой! Давай! Вон, тот, побольше! Павел с изумлением смотрел на это. Петр Иванович подтолкнул Клюфта и по-отечески — сжал его локоть:

— Павел, нужно подойти к двери. Иначе, проморгаете пайку. Тогда до обеда будет голодно. Да и все. Это плохо. Тут надо есть, что дают. Клюфт, встал с табуретки и медленно подошел «кормушке». Гиршберг и хакас расступились — пропустили новичка. Павел взглянул на них с благодарностью. Клюфт нагнулся что бы получить пайку — из коридора ударил в нос запах горячей еды. Но это, был обманчивый запах. «Едой» — то, что протянул ему какой-то мужик в черной «робе» — назвать было нельзя! Кусок черного, полусухого хлеба и горячая вода, в железной кружке именуемая, тут, в тюрьме — «чаем». Павел, на секунду замер над посудиной — разглядывая содержимое. Его, тут же, грубо окрикнул раздатчик пищи:

— Эй! Новенький, что ли?! Посторонись! Получить дай другим! Следующий! — заорал мужик в черной робе.

Клюфт отошел в сторону. Горячая кружка обжигала пальцы. Павел вернулся к своей табуретке и поставил посудину на нее. Рядом присел Павел Иванович. Старик улыбнулся и деловито сказал:

— А вот, пить, этот чай — нужно пока он горячий! Потом глотнуть эту бурду будет противно. Да и кишки надо прогреть. Пейте. Пейте. Это конечно не индийский чай, но все-таки. Его делают тут, в тюремной столовой — из крошек. Жгут крошки от хлеба и заваривают. Получается что-то наподобие чая. Тюремного. Вот такой рацион. Да вы пейте, пейте! Пока горячий, — старик отхлебнул из своей кружки коричневую бурду.

Павел, вспомнил, что хочет есть. Засосало под ребрами. Желудок сократился. Рот наполнился слюной. Клюфт с жадностью посмотрел на кусок черняшки и откусил мякиш. Странно. Но этот пресный и черствый хлеб ему показался сдобным пирожным. Клюфт с удовольствием жевал коричневые крошки и наслаждался. «Надо же! Раньше я не знал, что хлеб может быть таким вкусным!» — поймал себя на мысли Павел. Даже, когда в середине двадцатых, было голодно — в доме всегда был хлеб. И хотя Клюфт не избалован сладостями, особого значения культу еды не придавал. А когда отец говорил ему — к хлебу надо относиться с уважением, хлеб надо брать в меру, Павел пропускал это мимо ушей. Еда! «А как я ел когда-то наваристый борщ со свининой! Умм! Как он ел пельмени! А какие мама солила на зиму огурцы?! Ой! Мама! Какая вкуснятина!» — Павел почувствовал, что от мыслей о еде у него закружилась голова. Он зажмурился. Через минуту он дожевал кусок. Желудок запросил еще, но в ладони остался лишь запах от тюремного хлеба. Павел непроизвольно поднес к лицу ладонь и понюхал пальцы.

— Что нюхаете запах хлеба? — старик, лукаво смотрел на него, похлебывая из кружки чай. — Вы пейте, пейте. Павел вздохнул и поднес кружку к губам. В нос ударил запах ржавой, горячей воды и пережаренных сухарей. Клюфт отглотнул коричневую бурду. Вкус оказался не таким уж «противным», как себе представлял Павел. Он еще раз отхлебнул из кружки.

— Вот, вот, настоящий каторжанин! — радостно воскликнул Петр Иванович.

— Да, начинаете обживаться! Так, хорошо! Хорошо! Вот в глазах даже огонек жизни появился. А то совсем скисший был! — добавил Гиршберг. Директор тоже пил чай из железной кружки:

— Кстати, вот вы так и нам не сказали, кем работаете? За что задержали, мы и не спрашиваем. Тут, всех, не, за, что. Тут, все говорят, меня взяли не, за, что. И самое смешное — никто им не верит. Хотя, каждый считает, себя — невиновным. А вот, соседу — не верит. Думает, что уж его то, арестовали по делу. Не может ведь, целая камера, да, что там камера — пол тюрьмы сидеть без причины?! Ан, нет, дорогой! Как, видите — может! Может! Хотя конечно мне вы не верите. Но я и не прошу. Так кем вы на свободе то работали? Павел, вспомнил слова старого тюремщика — «не верь, не бойся, не проси!». Клюфт, нахмурился и отхлебнув в очередной раз из кружки кипяток, ответил вопросом на вопрос:

— А, вы то, сами, кем будете? А то, вот, интересуетесь, что-то много? Но директор совхоза не смутился. Гиршберг, улыбнулся и качнув головой, весело ответил:

— Логично. Умно. Правильно. Вижу, кое-какие, правила выживания в камере, вы знаете. Ну, хорошо. Я бывший директор совхоза. С юга края. Меня обвиняют в шпионаже, диверсии и создании антисоветской подпольной организации. Кстати вон Лепиков, — Гиршберг кивнул на рыжего мордоворота. — Он, из моей ячейки, так сказать. Он у меня в совхозе, прорабом работал! Вот так. Но я естественно этого ничего не делал. Хотя вы мне можете и не верить. И может, скажите — кем вы трудились? Или не хотите с нами разговаривать? Так мы отстанем. Правда, ведь, Павел Иванович? — Гиршберг посмотрел на старика. Тот кивнул и тяжело вздохнул. Директор совхоза тоже вздохнул и добавил:

— Только вот учтите Павел, выжить тут совсем в одиночку тоже будет трудно.

Вернее это совсем не возможно. Вас сломают. Все равно сломают. И хорошо, если не на первом допросе. Так, что можете молчать, если хотите. Но поверьте, вам лучше будет, если вы с нами будете дружить. Павел ухмыльнулся и покосился сначала на Оболенского. Затем на Гиршберга. Отхлебнув чай, тихо ответил:

— Дружба. Да. Мечтал я, вот о такой дружбе. Ничего не скажешь.

— А, что вам наше общество не нравится? Ну, тут уж простите великодушно-с! Господин Джугашвили еще не предусмотрел-с, как выбирать друзей по камере! Пока, по крайней мере! Глядишь, в наступающем году, его опричник, по страшной, для каторжан фамилии — Ежов, эту инициативу возьмет, как говорится в свои колючие руки! — обиженно пробормотал Оболенский. Клюфт понял, что «слегка перегнул». Он срывает свою злость на этих людях — ни в чем не виноватых! Они, вовсе, не причем, что Павел оказался на нарах. Да и выжить в тюрьме — в одиночку, трудно. Клюфт, допил свой чай и поставив кружку, на каменный пол, тихо сказал:

— Извините. Я не хотел. Просто, как-то, все навалилось. Но Гиршберг не обиделся. Да и Оболенский улыбнулся. Старик вопросительно смотрел:

— Так, кем изволите работать? Вернее работали? И, за, что вас?

— Я журналист. В газете работал. В «Красноярском рабочем». Арестовали ночью. За что не знаю. Пришли и арестовали. Обыск учинили.

— Ах, журналист! Журналист! Как, я сразу, не догадался! — словно актер на сцене, воскликнул Оболенский и хлопнул себя ладошкой полбу. — Ну, да. Эти глаза! Эти глаза надежды и неприятия несправедливости! Бедный мальчик! Он так верил в светлое коммунистическое будущее! И вот, те на! Реалии сталинской диктатуры! Конечно!

— Почему верил? — обиделся Павел. — Я и сейчас верю. Все это ошибка. Ошибка и меня выпустят. Вот, к следователю схожу… Тут в разговор вступился Гиршберг:

— Петр Иванович, но полноте! Полноте мальчишку тут пугать! Верит еще пацан. Нужно осторожней! Вы, вот, что Павел, вы на него внимания не обращайте! — директор совхоза кивнул на старика. — Он совсем тут озлобился. И болтает много. Хотя конечно некое разумное в его словах есть. Но я советую вам его не слушать. А от себя, вот, что скажу — тут главное готовиться к худшему, а не к лучшему.

Это первый закон. И не надейтесь, вот так, отчаянно, что вас выпустят. Поверьте. Те, кто в камере, они тут надолго. Минимум на полгода. А там…

— А, что там, — с тревогой спросил Павел.

— А там, молодой человек, либо суд, вернее то, что называется у Сталина судом, а на самом деле судилище! Либо, как вы надеетесь — свобода. Но вот, только, суд гораздо быстрее и чаще бывает. Свобода, она призрачна! А там. Там, после их большевицкого суда, вас могут отправить в лагерь. Или… — словно римский сенатор заявил Оболенский. Он, встал и вытянув вперед руку, махнул на дверь камеры.

— Что или? — переспросил Павел.

— Или вас приговорят, как это ласково говорится на языке большевиков к стенке — то бишь к расстрелу! Намажут лоб зеленкой и все! Финита ля комедия мой друг!

— Петр Иванович, ну хватит пугать молодого человека! — воскликнул Гиршберг. Но Павел не испугался. Он, с равнодушием выслушал перспективы своей судьбы. Надежда на то, что его выпустят, еще теплилась в его душе. А вот, директор совхоза, как показалось Павлу — сам ужаснулся от слов Оболенского. Илья Андреевич растерянно забормотал:

— Павел, Павел, знайте, не всех тут расстреливают. Меня вот допрашивали много раз. Даже суд был в Минусинске. И что? На пересуд отправили — сюда в Красноярск. Так, что, есть, я думаю, еще справедливость! И вы увидите — тут в Красноярске нас с Лепиковым обязательно оправдают! Обязательно! Нужно только верить! «Значит, их не осудили! Значит, моя статья не стала решающей в этом процессе! Значит, они и не могут, держат на меня зла! И я не сталь не вольным участником их заточения сюда!» — облегченно подумал Клюфт. Открылась дверь. Арестанты вздрогнули. Все, кроме старика. Оболенский с невозмутимой, ехидной улыбкой сидел на табурете. Петр Иванович, словно издеваясь — презрительно рассматривая надзирателя, в форме оливкового цвета. Тюремщик, даже смутился и заорал:

— Угдажеков, Клюфт, Гиршберг — на выход! Директор совхоза привстал с табурета и вялым голосом спросил:

— С вещами?

— Ты, что не слышал — на выход! Раз подали просто команду — на выход, значит — на выход без вещей! Когда кричат с вещами на выход — тогда с вещами на выход! Что тут не ясного?! — рявкнул на него охранник. Хакас спокойно встал и заведя руки за спину, вышел из камеры. Клюфт тоже медленно двинулся к выходу, но его остановили:

— Не тропиться! По одному! В коридоре ждал низенький конвоир — молодой, салага-солдат. Он, неуверенно, пискнул на Клюфта:

— Лицом к стене, руки за спину!

Клюфт даже ухмыльнулся от фальцета, этого, совсем, детского голоса. Ну, тут же рявкнул бас старшего:

— А ну, Иванов! Командовать уверенней! Арестованного Клюфта, в кабинет номер сто сорок. К следователю Маленькому! Павел шел по коридорам тюрьмы и испытывал странное — такое ощущение, что он здесь все знает досконально! Как будто, он живет, в этих мрачных стенах — уже давно. Как будто он, провел за решеткой, в этом мрачном здании — несколько лет, а может пол жизни. Этот запах, казавшийся по началу, страшным и противным — больше не раздражал. Гул шагов по каменному полу и бряцанье замков воспринимались на слух, как должное. Отдаленные крики и шум возни уже на казались, столь зловещими. Но главное — Павел впервые, за все это время, после ареста — увидел небо. Серое, зимнее небо — затянутое противными, однообразными, грязными облаками! Без солнца и голубизны! Это небо, он видел — сквозь зарешеченные окошки, в длинном коридоре! Но это небо — казалось ему, таким радужным и красивым! Это небо, оно летело за ним вслед, из одного окошка, в другое.

— Головы не поднимать! Не поднимать! Клюфта подвили к очередной решетке. Павел увидел красную табличку привинченную, на стене: «Оперчасть. Следственный отдел». «Ну, вот новая страница моей тюремной эпопеи» — с грустью подумал Клюфт. Конвоир подвел его к одной из десятка одинаковых дверей. Но, в отличии, от камерных, на ней, не было засова с замками и маленького окошечка — «кормушки», для раздачи пиши. Клюфт понял, что это кабинеты следователей. И тут, все пойдет по-другому.

— Лицом к стене! Стоять. Руки за спину! — скомандовал паренек конвоир. Тюремщик осторожно приоткрыл дверь и заглянул вовнутрь. Он что-то спросил в кабинете, рванул ручку на себя, уже более, уверенней, прикрикнул на Павла:

— Все заходи! Клюфт, переступил порог. Сзади пропищал охранник:

— Товарищ лейтенант! Арестованный Клюфт на следственное действие доставлен! Из глубины раздался низкий мужской голос:

— Все свободны!

Охранник исчез за дверью — затерявшись в запахе длинного и вонючего, тюремного коридора.

Десятая глава

Павел стоял и вглядывался в полумрак помещения. Маленькое зарешеченное оконце. Стены, окрашенные в темно-синий цвет. Высокий потолок и железный абажур, на длинном витом шнуре. В углу шкаф, со стеклянными дверцами. За ними виднелись книги. Стул, посредине кабинета — выглядел как-то, уж очень похожим на плаху. С одной стороны деревянная кушетка, оббитая дерматином. У противоположенной стены большой стол с коричневой, костяной лампой на нем. Портрет Сталина на стене. Вождь с трубкой — озорно глядел на Клюфта, словно ухмыляясь из-под стекла.

За столом сидел и писал молодой мужчина. На вид ему было чуть больше двадцати. Светлые волосы — зачесанные назад, как у Столярова в кинокартине «Цирк». Ровный нос, большие серые глаза. Слегка румяные щеки и немного вздернутый подбородок. Почти благородные и приятные черты лица, немного портили уши. Они, слегка большие, нелепо торчали по сторонам, придавая образу этого человека — мальчишеский вид. На офицере надет стандартный китель сотрудника НКВД. В краповых петлицах Павел рассмотрел два кубика. Накладной карман на груди расстегнут. Человек за столом, не поднимая глаз, сухо бросил:

— Проходите гражданин Клюфт, к стулу.

Павел медленно подошел к одиноко стоящему предмету мебели — если таковым можно было назвать, старый кривоногий стул, с жестким, деревянным сиденьем. Павел вздохнул и нерешительно, боясь, что ножки подломятся — присел. Но, тут же, лейтенант его окрикнул:

— Я не сказал, что вы можете сеть. Вы должны были подойти к стулу и встать рядом. И все. Сесть я вам не разрешал. Клюфт молча поднялся. Офицер, стряхнув перо — положил его рядом с бумагами. Павел покосился на стол. Там лежала папка с уголовным делом. Офицер заметив взгляд Клюфта, сурово сказал:

— Ну, гражданин Клюфт, это ваш первый допрос. Официальный. По протоколу и закону я вам представляюсь. Следователь краевого управления народного комиссариата внутренних дел — лейтенант Андрон Кузьмич Маленький. Но называть меня по имени отчеству не рекомендую. Лишь гражданин следователь. Понятно?

— Да… — равнодушным голосом ответил Павел.

Лейтенант пожал плечами и откинувшись на спинку стула, достал из расстегнутого кармана кителя пачку «Беломорканала». Папиросу он долго разминал, затем чиркнул спичкой. Когда дым от табака разнесся по кабинету, Павел невольно закрыл от удовольствия глаза — втягивая ноздрями воздух. Ему, тоже так хотелось закурить. Следователь Маленький это опять заметил. Стряхнув пепел, добродушно сказал:

— Я вам дам сейчас папиросу и позволю присесть на этот стул, но у меня есть одно условие. Давайте договоримся — вы будете отвечать мне лишь правду. Не будете юлить. Будете сотрудничать. И тогда я вам гарантирую, что вообще все следствие не продлится долго. Я не буду возиться с вами, вы не будете мучаться на этих тесных нарах. А там суд, если есть смягчающие обстоятельства — поедете в лагерь. Вот мои условия. Да или нет? Так вот, как, выглядит — дьявол искуситель?! Нет, это не змей на яблоне. Это красивый молодой офицер с пачкой папирос! И все! Вот оно искушение! Никакое, не золото! Нет! Брильянты?! Нет, конечно! Кому они нужны?! Власть?! Нет! Просто папироса! Все! Одна папироса в обмен на душу. Как все просто?! Павел улыбнулся: «Оказывается у папиросы такая высокая цена?! Как же хочется сейчас курить! Говорить правду? Но, что он имеет в виду?! Я не собираюсь говорить ложь!

Напротив — я хочу сказать правду! Сказать! Крикнуть ее! За что меня арестовали?! А может это мой шанс! Может этот молодой следователь и есть моя надежда! Ведь я мечтал, что бы встретится с честным человеком! Не все ведь тут сволочи и изверги! Так просто — не может быть!» — Павел зажмурился. Он хотел ответить, но не мог.

— Так я не понял? Вы согласны или нет? С вами все в порядке? Вы меня слышите?

Почему вы закрыли глаза? Тут нельзя закрывать глаза! На допросе нельзя закрывать глаза! — прокричал Маленький.

Следователь приподнялся из кресла и стукнул ладонью по столу. Павел вздрогнул, посмотрел на офицера и сглотнув слюну, тихо ответил:

— Прошу вас, дайте мне папиросу. Я согласен. Мне нужно вам сказать правду.

Маленький самодовольно кивнул головой. Он, взял со стола пачку «Беломорканала» и подошел к Клюфту. Достав папиросу — следователь сам сунул ее в рот Клюфту.

Отыскал коробок, в своем темно-синем галифе, с красными лампасами. Спичка горела — как маленький факел. Павел заворожено смотрел на красно-желтый язычок. Клюфт затянулся папиросой. Табачный дым обволок легкие. Павел задержал дыхание. Блаженство! Какое блаженство! Вторая затяжка тоже показалась такой сладкой. В глазах, потемнело. Третья затяжка и Павел закашлялся.

— Хорошие папиросы. Так начнем? — следователь спросил стоя рядом и наблюдая за Павлом свысока.

— Да конечно, — прохрипел Павел. Маленький повернулся к нему спиной. Он стоял — широко расставив ноги. Павел рассматривал его хромовые сапоги. Они были начищены, до зеркального блеска и Павел даже увидел отражение своего небритого лица. Совсем нечетко, но рассмотрел — искаженную гримасу, страшной физиономией, со щетиной на щеках. «Надо побриться. Обязательно. Может у него спросить бритву?» — неожиданно подумал Павел.

— Ваша фамилия, имя, отчество, год и место рождения! — грубо спросил следователь. Павел, вновь затянулся папиросой и ответил:

— Клюфт, Павел Сергеевич, пятнадцатое июня тысяча девятьсот семнадцатого, Красноярск.

— Социальное происхождение?!

— Из семьи служащих, — ответил Павел.

Следователь развернулся и как, заправский боксер — нанес сильнейший удар Павлу в губу. Папироса обожгла глаз. Кровь моментально заполнила рот. Павел, рухнул на пол, как подкошенный, корчась от боли. Показалось, что офицер выбил ему зуб. Клюфт лежал и стонал. Он не мог понять — что вызвало такой гнев у этого человека?! Маленький склонился, поставив сапог Павлу на плечо:

— Не вздумай плюнуть на пол. Тобой вытру гнида! Я же тебя просил — говорить правду! А ты?

— А, что я? — испуганно прохрипел Клюфт.

— А ты, врешь собака! Социальное происхождение?! Говори сука!

— Из семьи служащих, — вымолвил Павел и тут же получил удар сапогом по почкам.

— Я с тобой не шучу! Собака! Говори правду!

— Я и говорю правду! — простонал Клюфт. Но тут, произошло неожиданное. Следователь, как ни в чем, не бывало, направился к столу. Он вновь закурил папиросу и затянувшись, улыбнулся, ласковым голосом промурлыкал:

— Ну, из семьи служащих говорите, что ж, так и запишем. Так и запишем. Только вот врать Павел Сергеевич, не надо! Не надо! — Маленький вновь ехидно улыбнулся.

— Сядьте и вытритесь, хоть рукавом, что ли?! Ну, посмотрите — на кого вы похожи! Ай, ай! Так неудачно упали со стула! — следователь издевался, как не в чем не бывало. Павел утерся рукавом. Из десен все еще сочилась кровь. Она наполняла рот. Но Клюфт, сплюнуть не решался. Он лишь глотал солоноватую жидкость. Глотал и с обречением думал — «Ну, вот меня уже и приучили пить свою кровь. Как же быстро, все, однако?!» Следователь Маленький писал. Подняв голову, таинственно, даже с уважением, вымолвил:

— А, вот Сергей Августович Клюфт — это простите, не ваш родитель будет? Павел внимательно посмотрел в глаза офицеру. Обычное, равнодушное выражение. Ни какой искринки. Ни злости, ни ненависти, не сочувствия.

— Так, я не понял — Сергей Августович Клюфт, это ваш отец?

Павел ухмыльнулся. Он вдруг осознал, что: «стесняется быть сыном своего отца»!

И не просто стесняется. А боится! Мерзкое чувство отвращение к самому себе! Вот, так, нужно решится на малое — сказать или да или нет. Сказать «нет», значит отречься, от отца. От своего рода! От своих родителей! Отречься и попытаться сохранить себе жизнь и свободу. А сказать — «да»? Что тогда? Подписать себе приговор? На тяжелое решение всего несколько секунд, за которые потом либо будет противно и стыдно, либо мучительно больно и обидно, что ты, сам, себя — «загнал в угол». Клюфт ухмыльнулся с выражением — совершенно, обреченного человека. Человека готового взойти на эшафот и самовольно втолкнуть голову в петлю. Сгустки крови вновь наполнили полость рта. Но Павел не стал их глотать. Он выплюнул на пол. Ало-красная клякса, зловеще растеклась по кафельному полу.

— Да, это мой отец. Ну и что?

Следователь Маленький с удивлением сначала посмотрел на пол, затем на Клюфта и пожал плечами:

— Не ожидал. Не ожидал. Вот так. Ну, что ж. А не ваш ли отец — Сергей Августович Клюфт, был до революции, фармацевтом и имел свою личную аптеку на улице Воскресенской, ныне носящей имя вождя всего мирового пролетариата товарища Сталина?!

— Да, это так. И что? В это вы меня и обвиняете, что у меня отец имел аптеку? — брезгливо спросил Клюфт. Маленький вновь сорвался. Он вскочил и шарахнул по столу кулаком. Лицо налилось кровью. Глаза закатились от злобы. Офицер визжал:

— А!! Вопросы тут задаю я! И не сметь меня перебивать. Глаза в пол! Отвечать на вопросы, а не спрашивать!! Павел вздрогнул и зажмурился. Ему вдруг стало даже интересно — как, этот человек, его ровесник, умеет управлять своим поведением?! Минуту назад, он, был невозмутимым. Через мгновение — добреньким. Потом — неистовым монстром, бьющим по лицу. И опять перевоплощение в любознательного. И вот, трансформация в страшное существо — от красной морды которого, хоть прикуривай!

— Так это ты, мразь буржуйская, пытался утаить свое происхождение? Ты прокрался в нашу власть и пытался вести тут разлагающую работу? Признаешь ли ты это собака?! — следователь спросил это вновь совершенно спокойным тоном. Маленький уселся в кресло и закурил. Он буравил взглядом Клюфта. Павел тяжело вздохнул:

— Ничего я признавать не буду. Я никогда не маскировался. Родился я — в семнадцатом и когда национализировали аптеку моего родителя — я еще под стол пешком ходил. Я комсомолец. И всегда верил в политику нашей партии большевиков. Никогда никаких планов я не вынашивал. Я честный человек. Гражданин нашей великой родины! — Павел сказал это с максимальным пафосом.

Он, попытался удивить своим заявлением следователя. Но тот, лишь ухмыльнулся и стряхнув пепел, лениво сказал:

— Ты, тут, брось мне, права-то качать! Ты, морда контрреволюционная, шпион, саботажник и вредитель. Мало того. Ты всегда скотина вынашивал планы — подорвать устои, как ты говоришь — нашей советской власти. И я тебе это в ближайшее время докажу. Что же касается того, что ты комсомолец — так это забудь. Мы еще допросим того секретаря комсомола, который тебя морду фашистскую — в комсомол принял. Спросим и накажем. А сейчас скотина говори — свою национальность. И не вздумай врать. Павел обомлел. Хотел удивить он, а ошарашили — его! Вот так! Он, оказывается, шпион, саботажник и фашист. Он, оказывается — вовсе не комсомолец. Он, вообще оказывается, теперь никто! Но Клюфт пришел в себя быстро. «Я так хотел услышать обвинения. Вот и услышал. Вот теперь все и понятно» — подумал Павел.

— Так, что молчим арестованный Клюфт? Молчать тут нельзя, когда спрашивают. Молчание тут — золотом, никогда не будет! Клюфт, вздохнул:

— Я немец. Я по национальности — немец. Мой род уходит в восемнадцатый век. Тогда первые люди по фамилии Клюфт появились на берегах Енисея. И тут, ничего противозаконного нет.

— Так, значит, ты, признаешь связи — с фашисткой Германией? — спросил Маленький.

— Что?! — вскрикнул Клюфт. — Да, что вы несете? Какие связи? Какой Германии? Я, и немецкого-то, не знал никогда! Вы, о чем? Да я по национальности немец — но я никогда не был на своей исторической родине и не общался ни с кем из Германии! Я и говорить то, повторяю вам, по-немецки не умею! Что за бред? Маленький ухмыльнулся, встал из-за стола и затушив окурок, медленно подошел к Клюфту. Секунду, поразмыслив, офицер, что есть силы — ударил Павла в лицо кулаком. Клюфт откинулся назад, стул накренился и повалился на пол. Павел больно ударился о кафель головой. В глазах потемнело. Тут же, он получил еще несколько ударов по почкам. Вскрикнув, Павел закрыл лицо — прижал руки к голове, и подтянул к животу ноги. Но Маленький его больше не бил. Он стоял и, рассматривая, скрючившегося на полу человека — тяжело дышал:

— Я тебя собака научу, как на вопросы отвечать! Ты мне тут поразговариваешь! Говори собака — явки, адреса, фамилии! И учти — ты сам себе приговор своим отпирательством подписываешь! Говори собака — явки, адреса, фамилии! Кто тебе дал задание дискредитировать наш строй, разрушать наши устои, вести контрреволюционную пропаганду? Кто собака? Кто? — Маленький склонился над Павлом и орал ему в ухо, что есть силы. Клюфт мычал словно немой. Он лишь видел начищенные носки хромовых сапог следователя. Раздался стук. Дверь со скрипом раскрылась и в кабинет, вошли два человека. Маленький, вытянулся, как по струнке. Павел, с трудом перевернулся, как жук на песке и взглянул на вошедших. Это был высокий старшина и майор. Тот самый — майор Поляков, который приходил на собрание в редакцию газеты, когда клеймили позором Самойлову. Павел лежал и смотрел на этого человека. Почти безразличное гладко выбритое лицо. Квадратные усики под носом и толстые как вареники губы. Противный нос в виде крючка. Низкий лоб. Майор ехидно улыбнулся и спросил у Маленького:

— Ну, что тут происходит, лейтенант? Следователь набрал в легкие воздуха и почти на оном дыхании без запинки, словно прилежный ученик у доски, ответил:

— Вот, Олег Петрович, веду допрос. Применяю метод зебра! Пока результатов не дал! Но кое-что, все-таки, арестованный сказал! Майор брезгливо посмотрел на Павла. Их взгляды встретились. Клюфт вытер рукавом кровь с губ и отвел глаза в пол.

— Говорите — метод зебра? Ну-ну. Первый допрос и на такое решился. Я же, вас предупреждал. Зебру — надо применять на третьем, или четвертом допросе. А тут. Тут вполне можно было обойтись и системой табуретка, или глухой-немой. А вы, Маленький, сразу в бой, как говорится, ринулись! — нравоучительно, словно профессор студента, отчитал Поляков следователя. Тот, рявкнул в ответ:

— Виноват товарищ майор! Разрешите применить метод табуретка? Павел закрыл глаза и тихонько застонал. «Господи?! Что это? К нему это человек применил, какой-то метод зебру? Это черная — белая полоса? Так вот чем вызвана перемена в поведении?! То — спокойный, то — добрый. То — злой и раздражительный? Сбить волю, уничтожить моральное обличие человека подавить психику! Табуретка! Метод табуретка! Что это такое?! Новая система пыток? Пыток?!! Будут бить по голове табуреткой? Почему табуретка? Пытка — табуреткой? Разве могут быть пытки в нашей советской стране? И к кому-то, ко мне, к невиновному? Господи, что за бред?! Неужели это все наяву?!!» — с ужасом рассуждал Павел Майор подошел ближе и встал у Клюфта в изголовье. Хмыкнув, тихо спросил:

— А по-хорошему, вы пробовали? Что вообще в отказ пошел? Почему все-таки зебра? Лейтенант, это ваш первый самостоятельный допрос и вы должны провести его успешно, от этого будет зависеть ваша дальнейшая карьера. И не обязательно на первом же допросе превращать арестованного в отбивную котлету! Не обязательно. Во-первых, для этого есть и спецсотрудники, — майор кивнул на здоровенного старшину. — А во-вторых, главное результат, а не ваше рвение. Ваше рвение ничего не даст. Его, — Поляков показал указательным пальцем, на лежащего Клюфта, — Вон, можно, словно матрас оттащить в подвал да пристрелить? А кому от этого польза будет? Да некому! Никаких результатов! Он не назвал — ни явок, ни имен! Он ничего не сказал! И главное — он не сознался! Что докладывать будите? И я, что начальству доложу? Маленький стоял в нерешительности. Майор улыбнулся и прошел в угол кабинета. Взял в шкафу рифленый графин с водой и налив себе стакан — выпил. Брезгливо поморщился, сказал:

— Ум! Лейтенант?! Что у вас вода то затхлая? Не можете принести свежей? И давайте продолжайте допрос. А я поприсутствую. На меня внимания не обращайте. И посмелее! Посмелее. И может быть, бить то не надо. Сначала надо раскачать человека. Поговорить. Может он вам сам все расскажет. Лейтенант нерешительно вернулся на свое рабочее место. Поправив на голове прическу, обиженно буркнул:

— Да ничего, он, товарищ майор, не расскажет сам. Я чувствую.

— А вы, попробуйте?! Павел лежал и старался не двигаться. Ему, так хотелось, что бы эти мерзкие люди решили — что он умер и приказали унести Павла в камеру. Унести отсюда! Хоть куда! Подальше от этих сволочей, в оливковых кителях, с краповыми петлицами и синими галифе. Маленький властно прикрикнул:

— Арестованный встать с пола! Клюфт застонал и медленно поднялся. Он, увидел краем глаза — эта «свинья», в майорской форме, с гладко выбритым лицом и квадратными усиками под носом, брезгливо наблюдала, как он мучался.

— Что ж вы так плохо выполняете команды следователя уважаемый Павел Сергеевич? Там в редакции вы были более решительным? — ехидно заметил майор.

Павел хмыкнув, вытер с губ кровь. Ему хотелось нагрубить этому человеку, но он не решился.

— Может, вы хотите, что-то заявить? А? Я, как, человек курирующий следователя Маленького, выслушаю вас, ваши претензии, у вас есть претензии? — майор явно издевался. Он подмигнул Маленькому и улыбнулся противной, и едкой улыбкой. «Вот так улыбались палачи в средние века. Возможно, так улыбались члены католической инквизиции, когда отправляли людей на костер, возможно, так улыбался дьявол! Нет, Дьявола тоже нет! Опять я о загробном мире? Опять я думаю о сверхъестественных силах? Но почему о сверхъестественных? А может, а может и вовсе не о сверхъестественных? А об обычных? Они среди нас, обычные люди! Иоиль? Этот богослов — кто он? Господи, опять, опять меня несет! Нет!» — Павел закрыл глаза и застонал.

— Так, что-то вы хотите сказать, но мучаетесь? Вижу, мучаетесь. Что вы хотите пожаловаться? — Поляков сочувственно кивал головой. Клюфт посмотрел сначала на майора, затем на лейтенанта. Павел обречено спросил:

— Можно я сяду? Ноги затекли. Маленький сорвался:

— Я тебе сяду! Сяду! Но его перебил майор:

— Нет, пусть сядет. Пусть. Так, что, вы хотели мне сказать? Павел, медленно опустился на стул, и еще раз стер кровь с губ, равнодушным тоном молвил:

— Я гражданин майор не знаю — в чем меня обвиняют. Как вижу, следователь Маленький, свой первый допрос ведет неправильно. Он мне толком не сказал — в чем я обвиняюсь? Назвал что-то очень абстрактное. Я хочу знать статьи, по которым меня обвиняют. И вообще, какие ко мне конкретные претензии?

— Что такое? Вам не сказали статьи? Как же так, Маленький? Вы не имеете право скрывать статьи от арестованного. Он должен знать! Ай! Ай! — закачал головой майор.

— Но товарищ майор, я не успел, я ему, в общем, сказал, а про статьи — вы вошли, не успел я! — оправдывался лейтенант.

— Хорошо. Так скажите, — раздраженно махнул майор в сторону Маленького рукой. Лейтенант, схватил папку и пролистав — открыл ее на первой странице. Жадно вчитываясь в текст, он, что-то бормотал губами. Затем, поднял глаза и уже громко сказал:

— Арестованный Клюфт Павел Сергеевич, вы обвиняетесь по статьям пятьдесят восемь дробь шесть, пятьдесят восемь, дробь десять, и пятьдесят восемь дробь одиннадцать, уголовного кодекса Российской Советской Федеративной Социалистической республики.

Павел с удивлением посмотрел на лейтенанта. Затем взглянул на майора, понимая, что главный в этой компании офицер с двумя шпалами в петлицах, он спросил:

— А, что значат ваши цифры? Мне это ничего не говорит. Вы можете расшифровать, или дать мне кодекс в камеру, что бы я смог его почитать?

— Что? Как ты разговариваешь, сволочь! Кодекс тебе в камеру? А еще, чего, тебе в камеру? Бабу может в камеру тебе привести? — закричал Маленький. Он вскочил и стукнул ладонью по столу. Но майор вытянул руку — показывая, что бы тот замолчал. Поляков спокойно и рассудительно ответил:

— Вы, Павел Сергеевич, видно еще не понимаете, в какой переплет попали. Вам кажется, что все это огромное недоразумение. Ну да ладно. Тут и не такие люди, как вы сидели. И не таких, как вы, обламывали. Но я, вас не буду пугать и стращать. Каждый должен сам дойти до того — кто он есть теперь. Вернее — кто он есть вообще в этом мире. Вы я надеюсь, очень скоро почувствуете и поймете — что вы стоите. И кто вы такой. И от кого зависит ваша дальнейшая судьба. Но я вам сделаю исключение. Вы человек грамотный. Начитанный. Журналист, как ни как. Так вот, все эти цифры, что вам назвали, очень серьезны на арестантском языке. Например, вот — значение пятьдесят восемь дробь шесть — это то, что вы обвиняетесь в шпионаже. Дробь одиннадцать в организации подпольной антисоветской организации. И, наконец, дробь двенадцать — в нежелании вовремя рассказать органам правосудия об антисоветских заговорах. Вот в принципе и все. Но весь этот букет я вам так по секрету скажу, тянет на очень серьезное наказание. Например — на высшую меру. То бишь, расстрел. Вы хотите быть расстрелянным? Павел пристально посмотрел в глаза майора. Тот тоже буравил его взглядом. Они несколько секунд молчали — словно проверяя друг друга на прочность. Нквдэшник понял — он не смог испугать Клюфта. Павел ощетинился и презрительно спокойно спросил:

— И, что же я должен тут сделать, чтобы не быть расстрелянным? Назвать своих сообщников? Вы ждете моего признания, как я догадываюсь, вернее, как мне намекнул гражданин лейтенант — ударив несколько раз своими лакированными сапогами? Так я понимаю?

— Ну, примерно, — процедил сквозь зубы Поляков. Он разозлился. Майор раздражительно бросил лейтенанту приказ:

— Маленький, ведите допрос. Что я тут за вас работаю. Я смотрю — вы работаете! Ведите допрос!

— Есть товарищ майор! — лейтенант поправил верхнюю пуговицу на кителе. Он, так, хотел ее расстегнуть, ведь воротник сдавливал шею. Но не мог себе позволить это сделать в присутствии начальника. Маленький, стер со лба капельки пота и усевшись на свое место — начал листать бумаги, подшитые в папке. Павел понял, что трудно сейчас не только ему. Не он, один, тут новичок. Но и этот молодой парнишка, этот следователь — его ровесник. Он тоже сейчас мучается. Ему тоже страшно. Он тоже не хочет ошибиться. И быть может сейчас решается его судьба и карьера. «Как странно! Вроде по разные стороны — а положение вроде бы одинаковое. И кто знает — что грозит этому парню, если он сейчас не сделать правильный шаг» — подумал Павел. Наконец лейтенант нашел в деле нужную бумагу и спросил:

— Скажите арестованный. Это вы написали? — Маленький поднял папку и стал громко читать. — Доколе невежи будут любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их! И придет им ужас как вихрь! Принесет скорбь и тесноту! А мы посмеемся, над их погибелью порадуемся, когда придет к ним ужас!

Павел задумался. Это были те слова, именно те, что сказал ему ночью Иоиль. Это были те слова, от которых в таком восторге был главный редактор Смирнов. Это были те слова — за которые его клеймил позором, его бывший друг и коллега Митрофанов.

— Извините, вы же читаете мою статью. Там, стоит подпись. Значит, я автор. Значит, написал я. Поэтому я не могу отрицать. Что эти строки написаны не мной. Но вот слова, как, оказывается, говорил не я. Я их просто процитировал.

— Что, значит, процитировал? — грубо переспросил его Маленький. Но тут, опять подал голос майор:

— Лейтенант, вы вновь допускаете ошибку. Арестованный очень увертливо увел вас от главного вопроса. Он свел свой ответ на цитирование, а вы так и не просили главное. Об авторстве поговорим позже. Нужно спросить — что имел в виду гражданин Клюфт, когда написал строки — и придет им ужас как вихрь?! Принесет скорбь и тесноту?! А мы посмеемся, над их погибелью порадуемся, когда придет к ним ужас?! Это вы о чем Клюфт? Ну-ка, расшифруйте нам по подробнее смысл этого выражения? Клюфт тяжело вздохнул. Он сам себе не мог объяснить, что имел в виду — когда поддался на провокацию богослова и написал эти проклятые строки. Павел опустил голову и молчал. Тягостная тишина повисла в кабинете. Ее вновь нарушил майор:

— А я вижу, тут явно антисоветскую агитацию. Более того — угрозу! Угрозу всем нам! Мол, придут ваши, буржуи нас таких не хороших накажут?! Вот и все! И очень агрессивно накажут? Так ведь? Если вы собираетесь, гражданин Клюфт, посмеяться над нашими могилами? И тут Павел вскипел. Ему стало обидно, горько и противно. Он, хотел закричать и кинуться на этого самоуверенного человека в оливковом кителе с квадратными усиками над губой. И он уже занес руку. Но словно кто-то неведомый его остановил. И лишь огонек ненависти — блеснувший в его глазах — выдали Клюфта. Майор это заметил. Поляков ждал этого броска. Но Павел остался сидеть на месте. Он сказал, громко и четко. Голос старался держать ровным:

— А с чего гражданин майор вы взяли, что я пишу о вас? Я писал эти строки о врагах народа. О людях, которые нанесли урон нашему сельскому хозяйству. Я их имел в виду! И все что вы говорите сейчас — ложь и провокация! Вы стараетесь мой гнев в тот момент перенаправить совсем в другое русло!

— Молчать! Как ты разговариваешь с товарищем майором? — заорал Маленький. — Ты вертишься тут, как уж на сковороде! А, что значит, вот, твое выражение — доколе буйные будут услаждаться буйством?! Доколе глупцы будут ненавидеть знание?! Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их?! Ты про рабочих и пролетариев это говоришь?! Ты, про наш трудовой народ, такое, пишешь? Павел посмотрел на Маленького и зло ответил:

— Я говорю о неграмотности — как о биче нашего времени! Она главная причина того — что наши честные, советские люди, порой попадают в сети врагов народа! Вот, что я имел в виду! И некоторые несознательные люди не хотят учиться! И это я имел в виду!

— Тогда, почему, вы выбрали такую странную форму? Почему, вы, не написали это своими словами? Почему, вы, написали и это со слов чужого человека? — подозрительно спросил майор. Павел понял: его загоняют в ловушку. Это перекрестный допрос — настоящая ловушка. Ведь он никогда и не кому не говорил, что общался с Иоилем. Никто не знает, про богослова. А этот Поляков он просто провоцирует его — проговориться. Павел прикусил губу.

— Так я не слышу ответа? Кто вам наговорил эти слова? Ведь вы сами на том собрании были удивлены и говорили, что не знали, что это строчки из вредной для нашего народа книги? — грубо спросил его Поляков. — Кто вам напел гражданин Клюфт? Кто этот человек, которого вы послушали? Кто он? Вот она петля — антисоветская агитация и создание антисоветской подпольной группы! Вот и все! Тут в принципе и доказывать то нечего! Теперь он, и этот богослов — просто враги народа! Враги народа и ничего уже никому не докажешь. Павел вздохнул. Он решился идти ва-банк.

— Нет, я знал, я знал, что эти строки из библии. Я специально их написал. Я их написал потому, что считают они очень подходили в мою статью. Никто мне ничего не говорил. Никто. Я сам. Да, я солгал тогда. Да, я обманул главного редактора. Но никто мне эти строки не шептал. Я сам процитировал их — из библии.

— А, вот как ты заговорил? А мне тут прикидывался, что невиновен! Так и запишем! — радостно воскликнул Маленький и макнув перо в чернильницу. Но майор скорчил гримасу недовольства. Он медленно достал из нагрудного кармана пачку дорогих папирос «Герцеговина Флор» и размяв табак в гильзе — закурил. Аромат разнесся по камере. Павел втянул воздух этого благородного дыма и закрыл глаза. Он вдруг вспомнил — в том, странном сне перед арестом, богослов угостил его именно папиросой такой марки.

— Вы не торопитесь лейтенант. Арестованный вновь хочет все запутать. Не читал он никакой библии. И ваша задача, Маленький это доказать. А если вы это докажите — выйдете на сообщника. А я уверен — сообщник есть. Есть. И гражданин Клюфт, почему-то, очень его защищает, и старается не выдать следствию. И почему — установить ваша задача. Так, что думайте лейтенант! Маленький, поднял голову. Внимательно посмотрел на Клюфта. Сощурил глаза и вновь, опустив взгляд в бумаги, принялся — листая пальцами листы, усердно искать. Майор ждал, он хладнокровно курил папиросу — элегантно выпуская колечки дыма. Клюфт покосился на высокого старшину. Тот сидел в углу на табуретки и даже не смотрел в сторону начальства. Солдат откровенно скучал — рассматривая свои ногти. «Вот они главные злодеи современности! Вот так они и выглядят! Сидят и равнодушно рассматривают свой маникюр! А сколько там, у него, под ногтями крови? Это равнодушный человек, которому наплевать — кого тут допрашивают! Это человек — он готов выполнить любой приказ этого мерзкого типа с квадратными усиками под губой! И самое, страшное, что таких вот, равнодушных — в нашей огромной родине миллионы!» — подумал Павел. Молчание, повисшее в кабинете, прервал Маленький. Он, радостно воскликнул:

— Ага! Говорите, читали библию сами?! Говорите — оттуда вставили эти слова?! А как, вы могли вставить слова, если у вас нет этой книги дома! Вот опись все литературы, которую у вас изъяли! Среди книг — нет библии! Что вы на это скажите?! Майор довольно посмотрел на лейтенанта и кивнул головой. На его лице было написано — «Вот она его подрастающая смена. Ищейка взяла след! Ищейка превращается в матерого пса — готового разорвать любого по команде. И как разорвать!» Но Поляков рано радовался. Клюфт, как ни в чем не бывало, заявил:

— А у меня в доме и не было ее никогда. Я ее дома не держал. Зачем держать такую книгу в доме? Тем более, я ее редко читаю, да и книга хоть и не запрещена законом, но не рекомендуется к прочтению. А я законопослушный гражданин своей советской родины!

— Хм, и где же вы брали это книгу? Уж не хотите сказать, что в библиотеке? А может, вы ее читали дома у кого-то из ваших сообщников? — немного растерянным голосом спросил Маленький. Майор напрягся. Он затушил окурок и схватил папку с делом Клюфта со стола лейтенанта. Полистав страницы — Поляков тяжело вздохнул. Маленький вновь вытер пот со лба и спросил:

— Ну, говорите — где же вы ее взяли? Где? И не вздумай опять врать! — прикрикнул лейтенант. Павел пожал плечами:

— А, что мне врать? Зачем. Я всегда говорю правду. Всегда. Эта книга хранится в дровянике. Там же лежит много, разной, старой литературы. Я ее нередко использую на растопку. Просто, вот так, вырываю листы. Там и лежала библия. Она досталась моему отцу от бабушки. А потом, когда мой отец пропал без вести — мама вынесла эту книгу в сарай. Вот и все. Иногда когда я ходил за дровами — я и читал там эту библию. Просто из интереса. Лейтенант задумался. Он, снова искал глазами в документах доказательства — и не находил нужных записей. Майор занервничал. Павел это заметил и хотел улыбнуться. Ему это удалось! Неожиданно, совсем неожиданно взялась эта мысль, про сарай! Конечно — никакой библии там нет! Это была спонтанная ложь — ложь во имя спасения! Словно кто-то неведомый надоумил Павла вдруг сказать такое! «Пусть теперь ищут! Пусть! Пусть терпеть докажут, что ее там не было! Пусть! Может, ее взяли соседи — тоже почитать!» — злорадно думал Клюфт.

— Значит Клюфт библия там? Хорошо, мы поверим! Мы пошлем туда оперативных сотрудников, но учтите. Если ее там нет — берегитесь! Я вас за версту чувствую! Вы лжете! Вы лжете и выговариваете своих сообщников! И я это докажу! — зло бросил Маленький. — А сейчас прочитайте и распишитесь! — лейтенант подал знак рукой, что бы Павел встал и подошел к столу. Клюфт медленно поднялся и подошел. Он пробежал глазами по тексту протокола допроса. Его удивил подчерк лейтенанта. Красивый и правильный, он, с овальными закорючками, больше напоминал — подчерк гимназистки-отличницы.

«Может быть, этого человека взяли в НКВД за такой кале графический подчерк? А? Как красиво заполняет протокол? Неужели он так старается, что ему наплевать о содержании этой мерзкой бумажки?» И хотя в протоколе вроде все было написано, верно. Павел выпрямился и посмотрев на лейтенанта, затем на майора, резко сказал:

— Я не буду ничего подписывать!

— Что? — удивленно переспросил Маленький. Он не ожидал. Лейтенант растерянно посмотрел на майора, он искал у него поддержки. Поляков встал и медленно вплотную подошел к Клюфту. Он стоял и тяжело дышал, наблюдая за Павлом. Тот опустил глаза в пол и вытянув по швам руки, склонил голову.

— Это, что получается, почему это вы не будите подписывать? — переспросил Маленький. У него даже обсохли губы от напряжения. Майор же, только ухмыльнулся и тихо сказал:

— Вы Клюфт, я смотрю, уже успели наслушаться советов арестантов. Знайте — у меня все, всё подписывают. И вы подпишите. Не сегодня. Так завтра. И это я вам обещаю. Кстати, а почему вы отказались от подписи?

— Потому, что я не знаю, в чем меня обвиняют! То, что я процитировал библию? Так это полная ерунда! Нельзя за это судить человека! А других обвинений вы мне не представили!

— А вот мразь, завтра, ты получишь все обвинения! Все! И ты мразь, тут на коленях будешь валяться и умолять, что бы тебе дали протокол подписать! Понял! Сволочь троцкистская! Я тебя за версту чуял! За версту от тебя несет антисоветчиком! Мразь журналистская! — Поляков орал так, что вены не его шее вздулись, и стали похожи на шнурки. Темно-синие, они того и гляди, могли лопнуть от напряжения. Поляков выплеснул весь гнев. Всю ненависть к Павлу в этом зверином рыке. Он столько терпел. Столько терпел этого наглого журналиста! Хватит! Хватит! Павел ждал, что сейчас его повалят на пол и начнут пинать. Но это не произошло. Поляков, как не странно, даже не притронулся к нему пальцем. А может, это был стиль допроса майора? Никогда не пачкать руки об арестованного. Нквдэшник, подошел, совсем близко и почти прижав, губы к уху Павла, заорал:

— Ты, гаденыш, я знаю, знаю, ты думаешь, что вот так нас победил? Не стал расписываться и все? Нет! Нет! Гад! Знай — твой приговор в принципе подписан!

Все! И от тебя то требовалась маленькая услуга — подписать протокол. Подписывать протоколы! И все! Ты бы получил пятнадцать, а может быть, десять лет и пошел валить лес на свежем воздухе, но я вижу, ты не хочешь, не хочешь этого? Ты хочешь, что бы тебе пустили пулю тут, в затхлом, вонючем подвале! Так ее тебе пустят! А завтра, морда немецкая, мы тебе устроим очную ставку! С главарем вашим! И ты поймешь, что тоя песенка спета — будешь, ползать на коленях! Я тебе это гарантирую! — майор тяжело дышал. Он стоял на цыпочках — ведь ростом, майор был гораздо ниже Павла, и ему приходилось, дотягиваться до его уха. Клюфт даже слегка оглох от этого рева. Но Павел сжал всю свою волю в кулак и терпел. Он зажмурил глаза, и ждал, когда иссякнут эти страшные слова. Наконец Поляков устал. Он отшатнулся от Павла, так и не притронувшись к нему. Он отошел назад и сел на стул — тяжело дыша. Маленький, с испугом наблюдал за начальником. Поляков вновь закурил. Сделав пару затяжек, он закашлялся — подавившись дымом.

— Лейтенант. На первый раз хватит. Веди этого гада, в камеру. Пусть идет отсюда. А мне с тобой поговорить надо. И очень серьезно! После этих слов старшина — сидевший с невозмутимым видом в углу, безропотно встал, не дожидаясь команды Маленького. Охранник подошел к Павлу и больно стукнул его по шее:

— А ну, руки назад и пошел. На выход! Пошел! Клюфт выдохнул с облегчением. Он ждал, что старшина начнет его дубасить и валять по полу. Но тюремщик, лишь подтолкнул его в спину и вновь заорал:

— Ну, что, шевелись! Павел безропотно выполнял приказы. Когда дверь, за ним захлопнулась и он, оказался в коридоре — Павел улыбнулся. Почему-то, ему стало — легко на душе. Он, испытывал такое ощущение, будто, только, что сдал самый важный экзамен — перед самым строгим преподавателем и теперь со спокойной душой, может идти попить пива. «Значит и тут в тюрьме, можно одерживать победы?! Значит и в этих условиях — человек может оставаться человеком? Превозмогая боль? А они, они эти люди, так же беспомощны и могу бояться! Да, бояться — беззащитного арестанта! Его воли! Не верь! Не бойся! Не проси! Как, все просто?! Прав был, тот старик! Как, все просто! Я не поверил этому Полякову? И что, он сам растерялся! Я не испугался его угроз и что? Он даже побоялся меня избить! Я не просил пощады и что? Они сами готовы были мне ее предложить! Они, хотели, мне предложит пощады! Как хотели! Но, как предлагать пощады — если побежденный, ее не желает? Странно?! Нет! Это просто! Не верь, не бойся, не проси!» — Клюфт, мысленно рассуждая, шел по коридору. Павел четко выбивал каблуками по каменному полу. Ему казалось — эхо отдается этими тюремными постулатами! Эхом! Раз — не верь! Два — не бойся! Три — не проси! Он уже и не замечал, что охранник кое-как успевает за ним. Он буквально бежит по пятам — боясь крикнуть, что бы Павел, шел медленнее. И Павел не останавливается. Он не боится поднимать голову. Вот окно. И небо! Голубое небо в нем! И солнце! Вот оно — слепит, через мутное, давно не мытое, зарешеченное стекло! Солнце светит в угрюмое помещение тюремного коридора. Павел, ловит его лучи. Он даже чувствует его жар на своей одежде! Правда, это мимолетное тепло. Но все-таки тепло! Оно залетает и сюда, за эти мрачные стены! И здесь есть жизнь! Пусть и мучительная, но есть! «Стоп! Стоп! Но как же утверждение этого богослова! Он! Он опять приходил и сказал — он сказал, что — не верь, не бойся, не проси — так совращать может дьявол! Сатана?! Сатана, выходит так совращает, что бы спасти? А значит, и сатана может быть хорошим в какой-то момент? Нет! Сатаны нет! Нет никого сатаны! Это миф! Обман! Зачем сатане — воплощению зла, спасать человека? Зачем?»

— Стоять руки лицом к стене! — завопил конвоир. Павел, словно очнувшись, увидел, что они пришли. Железная дверь с номером сто тридцать. Камера, в которой он провел всего лишь ночь — вдруг показалась ему родным домом. Павел грустно улыбнулся.

Одиннадцатая глава

— Ты Андрон Кузьмич, я смотрю, боишься этого типа? Почему, так нерешительно? Почему? Начало все скомкал! И в середине дал себя уводить от главной темы? А? Андрон Кузьмич, а я ведь за тебя ручался! И ручаюсь! Я ведь отстоял у начальства, что бы ты попробовал это дело вести самостоятельно! — Поляков лениво ходил от стены к стене. Майор, попыхивал папиросой и рассматривая носки своих сапог, мерил камерное помещение — мелкими, но уверенными шагами. Он, рассуждал вслух. Он, даже не смотрел на вытянувшегося в струнку лейтенанта Маленького. Майор, разглагольствовал и сам, себе нравился. Казалось, он упивался своими словами — их значимостью. Ах, какой он мудрый и опытный! Ах, какой он строгий, но справедливый! Поляков походил в этот момент на барина — отчитывающего своего провинившегося кучера. Лейтенант Андрон Кузьмич Маленький, боялся дышать. Он прикусил губу. Пот заливал глаза, но Андрон, не смел — смахнуть рукой соленые капли. Такое напряжение и волнение — он, испытывал, пожалуй, впервые. Сейчас, по сути — решалась его дальнейшая судьба и служебная карьера. Он — молодой и неопытный следователь НКВД, не оправдал доверия. А как он — Андрон Кузьмич Маленький хотел этого! Как он готовился к этому экзамену! Как?! Сколько стоило ему повести этот первый, в своей трудовой карьере — самостоятельный допрос! Первый! И впервые, лично — избить человека! Нет! Не просто избить! Конечно, Андрон за свою жизнь, не раз бил людям по роже. Не раз дубасил — своих ровесников, дружков, да и незнакомых парней. Бурное детство заставило его это сделать. В десять лет Андрон остался сиротой. Его родителей убили бандиты. Отца, Кузьму Маленького, потомственного рабочего, революционера и коммуниста, с пятнадцатилетним стажем, направили — в деревню, создавать колхозы. Послали его туда, от партийной организации металлического завода города Твери, где он и работал. Мать Андрона — Ольга Сергеевна поехала с мужем. Она была комсомолкой и хотела создать в деревне первичную ячейку — работать с сельской молодежью. Но, в глухой деревушке Ярославской губернии, под названием Листвяная — не верили, ни в торжество коммунизма, ни в братство рабочих и крестьян. Эти люди хотели жить по старому — сеять и пахать поодиночке. Работать не себя. Растить детей. Верить в Бога и ходить в церковь. И главное — не участвовать ни в какой коллективизации. Через три месяца его отца и мать ночью убили. Хату спалили. Пощадили лишь десятилетнего Андрона! Андрон навсегда запомнил ту страшную ночь. Когда, бородатые дядьки с винтовками и обрезами, ворвались в дом, перевернули и все, вверх дном. Мама — так кричала! Но это, не был крик о помощи. Это был крик ненависти! Ольга Сергеевна ругалась, на своих убийц — самыми последними словами. Она плевалась и оскорбляла этих, страшным, мужиков — отборными матами. А они, стояли и оцепенев, слушали, как проклинает их, эта молодая и красивая комсомолка! Они стояли и смотрели, на ее последнюю, в жизни, истерику. Лишь потом, словно устав от воплей и проклятий, один из мужиков, подошел к матери и перерезал ей горло — словно овце на бойне. Мама повалилась на пол. Но, даже истекая и харкая кровью — она продолжала хрипеть проклятия в адрес своих мучителей. Это все видел и отец. Но он, стоял молча на коленях и просил пощады. Он шептал, что-то этим убийцам. Он, молил их взглядом, не стесняясь своего сына! И тогда, Андрон — невзлюбил своего отца. Его — коммуниста, испугавшегося смерти! Его, коммуниста, все время говорившего о силе большевиков и об их мужестве, а на деле оказавшимся самым обычным — трусом и хлюпиком. Он был противен — даже убийцам матери! Один из мужиков плюнул в сторону отца и махнув рукой бросил своим товарищам:

— Оставим этого беса! Пусть живет и мучается! Но другой мужик поднял обрез и выстрелил. Пуля попала отцу в лоб. Он рухнул, как подкошенный. Убийца сдвинул картуз на бок и хмуро сказал:

— Такая мразь жить не должна. Пусть идет к себе в свое — светлое будущее или сгорит в гиене огненной! Антихрист проклятый! Коммунистическая харя! А вот Андрона — эти угрюмые мужики не тронули. Они вывели его во двор и приказали бежать. И Андрон побежал. Он бежал до волостного центра почти три часа. Он, бежал, изредка оглядываясь на кроваво-красное зарево — поднимавшееся над деревней. Это полыхал дом, в котором, убили его родителей. Ну, а потом Андрона поместили в интернат для детей погибших коммунистов, в Твери. Где он, учился и жил, до семнадцати лет. А потом — ремесленное училище и армия. И все, вроде было, по меньшей мере, стандартным, как и у тысяч детей послереволюционной поры и гражданской войны многострадальной матушки России. Но в армии с Андроном произошло, неожиданное. После года службы его вызвали в штаб полка. И там суровый мужчина в сером плаще — грозно заявил младшему сержанту революционно рабоче-крестьянской красной армии, что ему предстоит священная миссия. Его — Андрона Кузьмича Маленького, отправляют учиться в следственную школу сотрудников НКВД. Наркомату внутренних дел срочно требовались молодые и решительные кадры, а Андрон Маленький, как нельзя лучше — подходил на эту роль. Ему, Андрону Маленькому, доверили в тяжелое для страны, очень важное и нужное время — борьбу с врагами народа! Борьбу со шпионами, борьбу с вредителями и диверсантами! Он, Андрон Маленький, теперь будет боец этого внутреннего фронта!

И Андрон оценил это задание и доверие. Он так проникся — что буквально помешался на своей новой должности. В школе сотрудников НКВД он был самым примерным курсантом. Он всегда решал все задачи, поставленные перед ним, лишь на пятерки. Он был отличником боевой и политической подготовки. Но, мало кто из его преподавателей догадывался, что больше всего на свете, будущий лейтенант Маленький хотел, чтобы ему на первый допрос попали, те, страшные мужики — которые пришли ночью в их дом, чтобы убить маму. Месть! Расплатиться и отомстить за самого дорогого человека, вот что больше всего хотел молодой следователь — лейтенант НКВД Андрон Маленький. Поэтому, он так усердно учил все приемы следственного дела. Поэтому, он так зазубривал все коллизии юридических документов. Он, внимательно слушал лекции — о приемах допросов. Андрону Маленькому, нравились методы, которым негласно и не официально учили в следственной школе. Он, так радовался, когда на практических занятиях, в присутствии курсантов, опытные следователи, демонстрировали — как правильно и главное быстро вывести подозреваемого, на чистую воду. Как, заставить человека, сознаться в содеянном. Как, убить в арестованном личность. Как, подвить его самообладание. Как, унизить и заставить делать то, что нужно следователю. Хотя конечно, Андрон понимал, не все чему его учили — справедливо. Не все, что он теперь знал, может называться — правосудием. Но это не важно! Главное, что понимал Андрон Маленький — враги государства, враги его родины действуют подло и мерзко. Андрон Маленький знал, что никакая пощада и человеколюбие не спасет и не сделает общество счастливым. Напротив — жесткие меры и порой жестокие поступки могут спасти его народ. А он, лейтенант Маленький, готов сделать все — даже убить, лишь бы помочь своей родине, в этой, нелегкой борьбе, с мировым империализмом, в борьбе с предателями и врагами — которых, как оказывается, в стране еще так много! Андрон готовил себя к работе следователя очень жестко. Он специально ходил в городской морг и смотрел, как патологоанатомы вскрывают трупы. Он, через силу, заставлял свой мозг, воспринимать — те, ужасные картины, когда в человеческих внутренностях копаются другие люди. Андрон знал — это ему пригодится. Он знал, что он сможет натренировать свою волю, к самым жестким поступкам, а главное уничтожить в себе, этот ненужный — ген жалости, слабости и сочувствия!

Уничтожить его беспощадно! Потому, как, он — Андрон Маленький, санитар общества!

Но, сосем недавно, вдруг, все изменилось. Андрон приехал по распределению к своему месту службы в Красноярск. И тут, в Сибири, с ним впервые произошло то, что вновь поменяло, его отношение жизни. Правда, не так кардинально, как той, страшной ночью в деревне Листвяная, но поменяло! Однажды, его отправили с почтой, в городской комитете ВКП(б). Андрон должен был лично передать, секретарю горкома, очень важный, секретный пакет под роспись. Нарочного солдата не нашлось, вот и поручили это дело молодому лейтенанту. И там, в горкоме, он встретил ее!!! Он увидел это создание! Он услышал, как она говорит! Он узнал, что есть человек, есть! Да, да, есть, на свете человек, ради которого он — Андрон Маленький готов отдать теперь жизнь! Андрон влюбился!

Он влюбился с первого взгляда! Он, влюбился так, что ему самому стало страшно! У Андрона перехватило дыхание. Пульс участился. Сердце билось так же — как, в ту, роковую ночь, когда убили его любимую маму. Но на этот раз, внутри жгло приятно. Это была торжественная и сладостная боль и волнение. Это была любовь! Эта девушка смеялась и шутила. Она не замечала молодого лейтенанта. А он, даже не знал, как ее зовут. Но, он, понял — теперь, не сможет без нее прожить и дня. Высокая, стройная, с длинными волосами ржаного цвета, она была красавицей. Темно-серые глаза и чарующая улыбка — слегка припухших губок. Чудный, маленький носик и тонкие, в разлет брови. Эта красавица незнакомка из горкома, стояла по ночам перед глазами. Он, закрывал глаза и вновь, и вновь — видел, эти красивые, и загадочные, серые глаза. Он слышал ее веселый и звонкий смех. Но Андрон даже не решался узнать, как ее имя и фамилия. Он не хотел этого делать! Он боялся! Он боялся даже к ней подойти. Ему казалось — она испугается человека в форме. Она — такая воздушная и хрупкая, и он — лейтенант НКВД! Нет!

Нужно ждать! Судьба сама представит ему случай. Он верил в это! Он просто любил. Он любил эту девушку — всем сердцем. Он любил ее на расстоянии. Он любил ее за то, что она просто была. И частенько, напросившись у начальства, он возил спец почту в горком — чтобы, лишь мимолетно, увидеть ее. Он лицезрел ее лишь считанные секунды, но этого хватало Маленькому на целый день. А по вечерам, в своей комнате в коммунальной квартире, он пытался даже рисовать ее образ карандашом на бумаге. Он, пытался рисовать ее портрет пальцем — на запотевшем стекле. Он, пытался, рассмотреть ее силуэт в облаках — летящих, над головой, над этим городом! Над этой землей! Андрон стал другим. Он, ощутил в себе какую-то ранее неведомую ему — энергию добра! Энергию чего-то совсем не злого. Он поменялся. Ему вдруг стало жаль бродячих собак. Ему, вдруг, стало жаль — стариков, еле ходящих по улицам. Ему, стало даже жаль — некоторых арестованных! И Анрон, как ни старался, ничего не мог собой поделать. Он, словно внутренне, разделился надвое. Один Андрон — характерный и исполнительный, дерзкий и волевой, сильный, и правильный, все время, подгонял второго Андрона — романтика и мечтателя.

— Я, не понимаю, кому это я все говорю? А? Я говорю, а ты, Андрон, как будто, летаешь в облаках. Ты, меня слышишь? — зло спросил Поляков. Маленький, очнувшись, виновато дернул головой, тяжело вздохнул и ответил:

— Так точно!!! Слышу товарищ майор! Поляков скривился. Ему не понравился ответ. Он, затянулся папиросой и, покачав, недовольно головой — махнул рукой. Подошел к окну, посмотрев — в мутное стекло, тихо вымолвил:

— Ну, что встал, как солдафон, садись. Садись. И расстегни ты пуговицу! Что, тебе, китель по шее мал?! Все время, вон, как твоя физиономия краснеет! Мал, так сходим к начальнику хозо — пусть выдаст тебе китель размером больше! Что потеешь то, как лошадь?! Маленький, выдохнул с облегчением и расстегнув китель, сел на табуретку. Ему захотелось закурить — но он, не решался спросить разрешения. Курить в присутствии начальника — совсем обнаглеть! Андрон замечал, что этот майор, как-то «нездорово» его опекает. С самого приезда — Поляков, хлопотал за Андрона. «Выбил» ему комнату в коммуналке, в центре. Назначил его в «своей» отдел. Да и первое дело — подбирал лично! Маленький чувствовал, интерес этого человека к своей персоне. Андрон хотел довериться майору — но побаивался. Ведь его в школе следователей учили — не доверять никому, даже своим близким товарищам! Не доверять до конца! Потому как, сотрудник НКВД, должен быть бдительным! И у каждой дружбы — должен быть свой предел!

— Кури, Андрон. Кури. Нам с тобой сейчас надо все обсудить. Пойми, Андрон.

Пойми. То, как, ты раскрутишь это дело — так себя и зарекомендуешь. Я тебе лично подбирал дело поскандальнее. Лично! Лично тебе помогал. И вот, тебе осталось-то, совсем не много. Просто заставить говорить этого журналиста. Просто заставить. Полдела есть. Полдела готово. Нужен масштаб. И все. Пойми. Я знаю. Сейчас самое время. Если ты найдешь масштаб — значит, схватишь удачу за хвост. А найти масштаб тут не трудно. Посмотри — вон, этот Клюфт, у него же на роже написано, что он враг народа! Немец! Свое происхождение скрыл! Общался с Сафроновой! Писал всякую ерунду! И более того — признался, что писал из библии! Втрое — этот Смирнов. Его шеф — эту ерунду прошляпил. А прошляпил то, как? Никто не знает?!

Все статьи этой Сафроновой — тоже пропускал! И третье — кто общался с ними еще?! Есть еще один человек,… есть. Тут у меня чутье! Что, мы имеем, в конце концов?! Устоявшуюся группу из четырех человек! И я уверен — группу созданную давно, и окапавшуюся в наших государственных структурах! В горкоме! В газете краевой! На республиканский уровень, это дело тянет! Пойми, на республиканский! И тут, вполне, можно запрашивать, это дело, рассматривать — особым составом суда! Пойми! Краевого уровня! А это значит — доклад в Москву! А это значит — ну, ты, сам должен понимать, что это значит! — Поляков повернулся и как-то, злорадно улыбнулся лейтенанту. Маленький чиркнул спичкой и закурил. Он посмотрел в глаза своему начальнику. Этот нездоровый блеск. Словно у охотника, который идет на медведя спящего в берлоге. Он идет убивать зверя только потому, что ему хочется посмотреть — как умрет это большой и красивый зверь. Как потухнет жизнь в глазах этого таежного великана. Охотник идет убивать потому, что боится зверя. Он боится его когтей и поэтому убивает его спящим. Выманив из берлоги собаками и не дав подняться — просто пустив пулю в лоб. Так и Поляков. Он хочет просто убить зверя. В берлоге.

Или возле. Не дав ему опомниться. Не дав ему возможности защищаться. Да и вообще не дав ничего понять — за что же все-таки его убьют. Маленький тяжело вздохнул. Он машинально взглянул на свои сапоги. На них засохли едва заметные капельки крови. Коричневые пятнышки сейчас был похоже на брызги от кофе. Андрон стряхнул пепел и тихо сказал:

— Товарищ майор. Я, только вот понять не могу. Ведь надо сначала, самим, быть уверенным — что этот журналист виновен. Да и иметь хоть какие-то улики. Хоть мизерные. Да, у нас есть это признание Сафроновой. Есть докладная Митрофанова и этой, как, там ее — комсомольской активистки?! Но пока, что все. Есть, конечно, косвенное признание самого Клюфта, что он цитировал библию — но как мне кажется этого мало. Поляков подпрыгнул на месте. Он кинулся к Маленькому — словно леопард к обезьяне. Майор склонился возле лица лейтенанта и зашипел:

— Ты, что такое, тут говоришь? Что рассуждаешь? Как, так, мало? Тебе мало? Да если хочешь знать, тут, людей и не за такое брали, и они кололись! Кололись, как грецкие орехи! Они по двадцать человек сообщников называли! По двадцать! И все уходило в Москву! Дела, за которые, люди благодарности и даже ордена получали! На одних докладных! А тебе мало?! Тут — три фигуранта! А тебе мало?! Работай! И не каких сомнений! Не каких! Это дело краевого масштаба! Еще такого в крае не было — что бы группа шпионов вредителей окопалась в краевой газете — заметь органе местной крайкомовской организации партии! Тебе, что надо?! Тебе надо признание! И все! А то, что доказательства слабые — не твоего ума дело! Ты, пойми?! Какая, сейчас, ситуация в стране? Какая? Всюду, вон, враги окопались! Всюду! Ты что, не знаешь — управление буквально завалено делами?! Наши люди сутками работают! Сутками! Понимаешь?! Никакого продыха! Но и здесь, здесь, тоже нужны результаты! Результаты! А что мы будем докладывать?! А?! Что?! Мы будем докладывать — мол, поймали какого-то журналиста, который цитировал библию? И, что? Ну, хрен с ним? Цитировал! А потом, тебя, за это же дело, вместо него — в лагерь погонят! Понимаешь?! Тут нужен размах! Размах! А размах будет тогда — когда будет значимость! Значимость тут есть! Человек работал в горкоме. Потом стал ведущим журналистом в газете. Спутался с буржуазной националисткой шпионкой, работающей на английскую разведку. Которая завербовала еще и главного редактора. И этого тоже нашла, он работает на немцев! Я чую просто! Вот тебе и подпольная группа! Ну, скажи — у кого из наших соседей по областям была такая группа? Да ни у кого! Ни у кого! Понимаешь, я тебе дал шанс — выбиться в люди! Дал! А ты что? Сначала в зебру неудачно сыграл, потом вообще, что-то от темы отошел? Почему? Что творишь, Андрон?

— Товарищ майор. Я не хотел. Виноват. Просто как-то. Я думал, тут, правда — враг народа. Вы мне сказали, что, мол — действительно враг народа будет. Вот, я и настроился. Зебру подготовил. А на деле. Я ж не знал, что он вот так — просто библию цитировал.

— Да ты, что? Маленький? Лейтенант Маленький?! Ты, что?! Тебе этого мало?! Ты не работал еще с ним! Дурак! Дурак! Пойми — он враг и есть! А ты думал, он тут сразу тебе — в колени упадет и будет все добровольно писать? Нет! Вытянуть надо информацию! Понял?! Маленький вскочил и выпрямился — как по команде смирно. Он смотрел на разгневанного майора и не дышал. Истерика Полякова напугала. Если человек не может уже себя контролировать — это опасно, тем более при такой работе. Но Поляков, словно разгадав мысли — успокоился и улыбнувшись, похлопал Маленького по плечу:

— Вижу. Вижу. Испугался. Нет Андрон. С нервами у меня в порядке. Но, вот, это дело, я хочу сделать ударным. И тебя, дурака, тоже сделать — своим помощником. И главное — всем выгода будет. Садись, — майор надавил на плечо лейтенанту. Маленький, покорно присел. Поляков улыбнулся и хмыкнув ласковым голосом, спросил:

— Что делать-то собираешься?

— Ну, не знаю, надо какие-то улики искать.

— Во! Верно! — Поляков вскинул руку вверх, — а еще надо искать сообщников. На воле. У этого Клюфта, поди зазноба есть?! Девушка! Нужно проверить — кто такая, чем дышит, из какой семьи? И еще! Проверить весь список контактов. Проверить еще раз его квартиру. И кстати. Что он там, тут, нам лепетал — где библию прячет?

— В дровянике.

— Во! Загляни-ка, ты туда сам. Посылать — этих уродов, из сыскного отдела — только дело портить. Наследят, напортачат. Шумиху поднимут. Нет. Сам сходи, посмотри. И вперед, вперед. Выбивай из него признанку. Надо если в помощь — дам двух солдат из конвойного взвода. Там такие парни дуболомы есть — два допроса и все! Любой колется. Понял?

— Понял, — грустно ответил Маленький.

— Ну и хорошо. Завтра я жду от тебя первых результатов. В восемь вечера, что бы был у меня с докладом. И, что бы перестал, на уме — держать, всякую буржуазную заразу, про доказательства! Что, не знаешь, что, товарищ Вышинский говорит: главное доказательство — признание арестованного. Это царица доказательств! Поляков внимательно посмотрел на Маленького и медленно зашагал к выходу. Он шел, заложив руки за спину — словно арестованный. Он шел уверенной и тяжелой походкой. Андрон вдруг представил, что вот, так, майора Полякова — ведут на расстрел его же бывшие подчиненные. Ведут, чтобы пустить в расход. Просто и быстро. Без всяких доказательств. Ведь он сам говорит — главное сознаться. Маленький закрыл глаза и хмыкнул. Дверь, хлопнула — как выстрел «трехлинейки». Маленький обхватил голову руками — сдавил ее ладоням, как тисками. Андрон сидел и раз за разлом перечитывал это дело арестованного Клюфта. «Доколе невежи будут любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их! И придет им ужас как вихрь! Принесет скорбь и тесноту! А мы посмеемся, над их погибелью порадуемся, когда придет к ним ужас!» «Неужели это парень — его ровесник, продался немцам? Шпионил? Но, что он мог добывать? Какие сведения? О чем? Кому передавал? Что тут в Красноярске интересует немецкую разведку? Что они хотят — если заслали своего человека в краевую газету? Чего? Что можно сделать плохого стране — напечатав такие вот строки из библии?» — Маленький искал ответа и не находил его. «Доколе буйные будут услаждаться буйством? Странно. Это подходит и к нему — Андрону Маленькому. И его начальнику — майору Полякову. Подходит. Как будто в этой самой библии знали, что вот так будет. Будут жить два таких человека, которые будут наслаждаться буйством? Откуда те люди могли знать об этом? Почему они так написали? Предвидели? Чушь. Предвидеть будущее нельзя! Его можно только спланировать — высчитать? Ну, как — Госплан, на пятилетку вперед. Да и то не все. Судьбу не вычислишь. Пойдешь по улице — сверху кусок шифера упадет! И все! Вот и весь расчет! А, все же, как, все-таки, они могли — так написать? Эти строки? Эти странные строки. О безумстве. Поляков. Он играет безумного. Он хочет быть безумным. Он наслаждается безумством! И он гордится этим безумством! Зачем? Ради идеи? Зачем нужна такая идея — быть безумным? Странная идея! Очень странная. Но это идея. И идея, которой служу и я! Поляков — взрослый и умный мужчина. Почему он действует так? Почему он заставляете и его — Андрона поступать так? Почему, я, так поступаю? Почему? Я был безумен — когда вел этот допрос?! Был. Я то кидался на арестованного, то был спокоен — изображал спокойного и безумного человека — как меня учили в школе следователей. Это — метод „зебра“. Странно. Но, про это, написано в библии? Почему? Нужно самому удостовериться. Нужно самому понять — почему этот парень, этот арестованный Клюфт — это написал?!» Маленький закрыл папку и поднялся. Он собрал бумаги и аккуратно все сложил в сейф. Одел, шинель и шапку. Еще раз, окинув кабинет взглядом — запоминая все мелочи, так учили в школе следователей, что бы потом прийти и определить — был ли кто, без него, в кабинете, открыл дверь и вышел в коридор. Андрон шел по полутемным помещениям тюрьмы и не отдавал честь вытянувшимся по струнке тюремщикам. Кто из них служил совсем недавно — Маленький определял с первого взгляда. Новенькая, еще немного, помятая, форма, сапоги — не отполированные еще тряпкой и щеткой, а лишь закрашенные ваксой или гуталином. Но главное — рвение. Рвение выслужиться начальству! Отдать честь, за пять шагов! Старые и матерые старшины и сержанты делали это с неохотой, словно показывая — ты мне противен, офицер! Ты, вон, носишь офицерские кубики, или шпалы, а на самом деле — ничем, от меня, не отличаешься. А я, такой же, как и ты. Из твоей стаи! Так же — не сплю ночами на допросах — так же мараю руки, об арестованных и меня так же ненавидят — тысячи людей, которые сидят в этих темных и сырых камерах. Но Андрон на тюремных «стариков», как между собой, офицеры называли надзирателей — не обижался. Работа у них действительно была собачья или точнее — волчья. Ведь помимо допросов и выводов на прогулку, нужно было еще и общаться с арестованными в камерах, водить их в баню. Осматривать их вещи. «Интересно, а как человек становится тюремщиком? Как это происходит? Однажды проснувшись — человек понимает, он хочет быть тем, кто охраняет свободу от арестанта. Нет, наоборот — арестанта от свободы. Но ведь это так трудно! Это ведь мучительно — каждый день или через день, видеть, как люди мучаются в камере. Выслушивать их жалобы, а главное чувствовать на себе их ненависть, их страшные пронзающие злобой взгляды. Нет, в тюремщики определенно идут не здоровые люди. А я? Чем я лучше? Или Поляков? Он-то? Он то, чем лучше? Нет, тут сравнивать нельзя. Мы боремся с врагами народа. И это, нелегкая борьба. Это невидимая война. Война. И ее нужно выиграть — иначе наше государство обречено!»

— рассуждал Андорон, сдавая спец. пропуск в узкое окошко на выходе из опер блока. Вахтовый офицер внимательно посмотрел на удостоверение и засунув его в ячейку шкафа, прибитого на стене — протянул назад служебное удостоверение и пистолет. Маленький положил черный «ТТ» в кобуру и попрощался:

— Я на пару часов в город. Мне по следственному делу. Сегодня уже не буду. Можете отметить в книге.

— Как скажете, — хмыкнул старший лейтенант.

Он был совершенно равнодушен. Этот человек — своим видом показывал: его вообще не интересует кто, куда уходит. Его интересует лишь присутствие людей на той, запрещенной, территории опер блока. Он страж и блюститель порядка. Он может не пустить важного полковника — если у него, нет соответствующих документов, или разрешений. И в тоже время, он, широко распахнет дверь вахты — перед каким ни будь сержантом из Москвы, если у него будет предписание из наркомата, с красной полосой через весь лист. Выйдя на улицу, Андрон зажмурился. И хотя солнце не было видно из-за плотных, серых туч, снег и дневные краски улицы, после мрачного помещения тюрьмы слепили глаза. «Это Клюфт жил на улице Обороны. На улице Обороны. Туда. Обязательно сходить туда. Но сначала — в горком. Я должен ее увидеть. Я ее не видел уже три дня. Как это много. Нет, я должен определенно ее увидеть» Офицер зашагал уверенной походкой к центру города. Он спешил, как обычный влюбленный. Снег, скрипел под его сапогами, нотками свадебного марша.

Двенадцатая глава

Павел зашел в камеру и сразу понял — «что-то не так». На нижней шконке лежал директор совхоза Гиршберг, рядом с ним сидел Петр Иванович Оболенский. В углу камеры стоял хмурый прораб Лепиков. Клюфт медленно подошел к нарам. Лежать днем в камере — запрещено. Это злостное нарушение — можно загреметь в карцер.

Арестованные днем даже садиться на свои кровати боялись. Кому охота — на неделю, попасть в каменный бокс на воду и хлеб?! Кстати, охрана следила, что бы днем никто из арестантов не закрывал глаза. Никакого сна! Ведь некоторые узники камер, умудрялись сидя на табуретке, вздремнуть полчаса и час, в перерывах между обедом, и допросом. Но если надзиратели замечали такой «послеобеденный отдых» — тоже отправляли в карцер. Тюрьма не санаторий. А сон — это благо для человека! Сон нужно заслужить! Сон это привилегия свободных, а привилегии арестантам — не полагались. Поэтому кровать и ночной отдых были священными для вех попавших в тюрьму. Но тут — директор совхоза лежал днем на кровати. Боле того — никто этого не боялся. Никто и не пытался скрыть. Рядом с Гиршбергом сидел старик — Оболенский и обтирал его лицо маленькой тряпкой. Павел взглянул на Илью Андреевича и ужаснулся. Это было ни лицо, а сплошной синяк. Распухшие губы. Красный, почти бордовый, нос и бурые от кровоподтеков глазницы. Страшно смотреть! Павел непроизвольно поморщился. Гиршберг, с трудом, облизнул кровавые и обсохшие губы, и тихо вымолвил:

— Что, журналист, не узнаете? Да, вот, оно, как… вот, так… все,… все!.. Вот оно, лицо сталинского правосудия. Директор совхоза застонал. Видно, что Илье Андреевичу с трудом дается каждое движение. Старик Оболенский, провел тряпочкой по его лбу, грустно добавил:

— Да, вот. Все. Еще одним рабом на сталинских рудниках, наверное, будет больше. Если конечно он доживет до лагеря. Видите, как его отделали сволочи! Сволочи! Павел стоял обомлевший. Он покосился на Лепикова. Тот, опять отвел взгляд. Клюфт испуганно спросил:

— А, что случилось? За, что его?

— Хм, за что, за что? За правду. Правду попытался найти. Вот и нашел. Ему сталинские холуи объяснили, что такое — правда в Совдепии! — зло бросил Петр Иванович. Старик вновь протер Гиршбергу лоб. Клюфт подвинул табуретку и покосившись на дверь — посмотрел на кормушку. За маленьким оконцем их явно слушали. Надзиратель следил за происходящим в камере через глазок. Но заходить не решался. А ведь по уставу — он должен был согнать Гиршберга с кровати. Но видно, директор совхоза — был так плох, что даже тюремщики сжалились и не решались его трогать.

— А, что случилось? — шепотом спросил Клюфт.

— Видите ли, уважаемый господин журналист, Илья Андреевич подал прошение на рассмотрение его дела, после того, как суд Минусинска, вынес приговор, так вот — Илья Андреевич попросил, чтобы его дело рассматривалось Особым совещанием. ОСО! Слышали, наверное, про такое? — спросил Оболенский. Павел кивнул головой.

— Так вот. Сегодня ему огласили приговор. Новый.

— И, что? — недоуменно спросил Клюфт.

— А ничего! Если Минусинским судом его приговорили к десяти годам без права переписки, то ОСО решили изменить срок на пятнадцать.

— Что, не понял? Как это? — испуганно спросил Павел.

— А, вот так. — Оболенский кивнул головой и тяжело вздохнул. — Тут, сработал принцип — получи, коль хотел больше. Это и есть хваленое сталинское правосудие! Вот так.

— А, что ему на суде то сказали? Ну, на это самом особом совещании? Там, хоть, что-то пояснили, почему, вдруг — так? Тут подал голос Гиршберг. Илья Андреевич застонал и прохрипел:

— Павел, да не было никакого суда. Не было. Я тоже думал, меня вызовут в суд. Я смогу высокопоставленным юристам рассказать всю правду. А было все проще, — Гиршберг опять закашлялся. Оболенский вновь заботливо обтер ему лоб. Старик покачал головой и добавил:

— Вот, наверное — совсем легкое отбили, сволочи. Мясники! Видите Павел, что тут могут сделать!

— Да, я ничего не пойму! Почему его на суде избили и почему, он говорит, что не было суда.

— Да все просто. Его вон вызвали в комнату допроса. Там протянули бланк с решением ОСО. И все. Весь суд. Так, вот — вершится правосудие. И теперь, он поедет по этапу — если живой останется,… - грустно подвел итог Оболенский.

— Так, а за, что избили? Избили-то, за что?

— Да он, был не согласен, с таким решением. Кинулся на представителя ОСО. Ну, там, охрана его и избила. Видите, постарались. Мастера, как говорится, своего дела.

— А врача-то, вызвали? Если он, вон, кровью харкает? — растеряно спросил Павел.

— Да вызвали, а что толку?! — махнул рукой Оболенский. — Вы, Павел, должны понимать — что тут, врачи, это вам не на воле! Чем больше и быстрее мы тут начнем дохнуть, тем выгоднее им. И все. А если вот он умрет в камере — так и на нас с вами, его смерть списать могут.

— Как это? — не понял Павел.

— А, вот так, — вдруг зашептал Оболенский. Он нагнулся к Клюфту и тихо сказал:

— Вон, стоит человек. По фамилии Лепиков. Так вот — он «наседка»! Если что, на кого ни будь из нас, укажет. Даст нужные показания. И все. Тогда срок еще и за избиение припаяют. А если не дай Бог, — старик перекрестился. — Илья Андреевич умрет, так и свидетелей то не будет.

— То есть, как это, даст показания, как это — «наседка»? — Павел растеряно посмотрел в сторону Лепикова. Прораб делал вид, что не слушает, хотя сам, отвернувшись в сторону окна — ловил ушами каждый звук.

— Да так. Он стукач! Завербованный! Понимаете Паша?! Он согласился работать на органы. Что бы ему, срок скостили. Вы с ним осторожней разговаривайте! Осторожней, — Оболенский склонился к Гиршбергу. Директор совхоза закашлялся. Он тяжело дышал. Павел с ужасом смотрел на этого человека. Несколько часов назад перед ним был здоровый, статный и красивый мужчина. Холеный и немного самодовольный. А теперь?! Теперь, перед ним, лежал — практически полутруп! Страшный, изувеченный человек. Кусок мяса! От былого лоска — ничего не осталось. Ничего!

«Как легко, тут, уничтожают личность?! Господи! Как легко! Неужели так будет и со мной? Не ужели? Я приду завтра на допрос, а меня, вот, так же — в отбивную котлету превратят?! Так же! И все! Принесут — бросят на грязный матрас. И все! А я то, радовался — что победил?! Дурак! Разве можно победить систему? Может, мне, лучше вот так — не слушать этих людей? От греха подальше, взять ни ничего не замечать! А завтра — подписать все, что требуют?! Все! И тогда, может быть — будет легче?! А дальше?! Что дальше? Как я смогу жить сам с собой? Я не смогу жить!» — со страхом и каким-то леденящим ужасом, думал Павел. Открылась дверь. Клюфт и Оболенский поднялись с табуреток и внимательно смотрели на вошедшего. Это был низенький человек в белом халате и галифе. Из-под белой накидки, выглядывали петлицы с тремя кубиками. Он обвел камеру взглядом и покосился на Гиршберга. Молча подошел и присел рядом с ним на табурет. В руках, у этого врача, был маленький чемоданчик. Из него, тюремный лекарь — достал фонендоскоп. Надев прибор — принялся слушать грудь у Ильи Андреевича. Клюфт и Оболенский покосились друг на друга. Двое надзирателей внесли носилки. Гиршберг закатил глаза. Ему было совсем плохо. Еще немного и директор совхоза потеряет сознание. Медик снял фонендоскоп и повернувшись к тюремщикам, тихо сказал:

— Его нужно срочно в санчасть нести. Срочно — если не хотите, что бы у вас тут жмурик был. Надзиратели переглянулись. Потом посмотрели на Лепикова, затем на Павла. Один из тюремщиков грубо сказал:

— А ну, ты и ты! Несите своего соседа за нами! Лепиков с готовностью подскочил к носилкам и опустил их на пол возле нар Гиршберга. Павел тяжело вздохнул и тоже нагнулся. Но врач, подозрительно сказал:

— Нет, пусть, вон, старик несет. Пусть старик несет. Мне нужно еще и старика там у себя осмотреть. Ваша фамилия Оболенский? — спросил неожиданно тюремный медик у Петра Ивановича. Тот удивленно развел руками и по-детски, мягко, и виновато ответил:

— Да, Оболенский Петр Иванович. Статья пятьдесят восемь, дробь четыре, шесть, одиннадцать.

— Вот вы и понесете. Вы, кажется, у меня на приеме еще не были?

— Нет, не был, — растеряно ответил Оболенский. Он не понимал, почему тюремный доктор выбрал его, а не молодого Клюфта. Но спросить не решился. Да и спрашивать не имел никакого права. Старик тяжело вздохнул и согнулся над носилками. Клюфт вздрогнул, когда железная дверь громыхнула и он остался один в камере. Павел с тоскою посмотрел на кровать. Ему, так хотелось прилечь. Казалось бы, что тут такого — взять и лечь на кровать. Просто полежать и вздремнуть часок другой. Ерунда — о которой, он, не разу и не подумал на воле, теперь была, каким-то — сумасшедшим желанием! Каким-то огромным и желанным но недостижимым блаженством! «Как многое мы не ценим?! Как многое мы не замечаем?! Обычного. Простого. Не замечаем рядовой радости. Например — обычной возможности сходить в туалет или выпить стакан чая! Ну, что тут такого — для человека?! Ан, нет! Только в тюрьме понимаешь — как много, ты не ценил на воле!» — с тоской подумал Павел.

Он осмотрелся и взглянув, на черную дырку, глазка на двери, медленно присел на табурет, возле своей кровати. Там, за дверью стоит человек, который с любопытством разглядывает его, как подопытную мышь. Смотрит, что бы узник — не закрыл глаза! Как странно?! Неужели этому человеку так интересно следить за этим? Неужели ему есть дело — вот так целыми днями смотреть в эти дырки — оббитые железным кольцом. Словно подсматривая чужую жизнь. …Вдруг в скважине замка звякнул ключ. Дверь заскрипела и отворилась. Но в камеру никто не вошел. Распахнутая дверь и тишина. Павел в напряжении встал. Ему стало страшно. Холодный воздух сквозил из коридора. Клюфт стоял и смотрел на раскрытую дверь и дрожал. В камеру вошел охранник и злобно улыбнулся. Этот странный человек в форме сотрудника НКВД добродушным голосом сказал:

— Вижу, сидеть тебе тут скучно одному. Вот соседа тебе привел.

Показался человек. Высокий мужчина. Темно-зеленый плащ. И растрепанные волосы. Это выбритое гладкое лицо и взгляд, почти равнодушный, но в тоже время сопереживающий. Нет! Нет, не может быть. Перед Павлом стоял он! Богослов! Он! Тут в камере! Охранник, взмахнув, связкой ключей — вышел. Иоиль остался стоять посреди камеры. Он молча смотрел на Павла. Сначала, Клюфт, хотел, было, кинуться к богослову и даже обнять его. Но Павел сдержался. Надзиратель мог наблюдать в глазок. А все это — обыкновенная провокация. Вот, так, определить очередного сообщника. Клюфт, опустил голову и словно, не замечая богослова, продолжал молчать. Тишину нарушил Иоиль. Он медленно подошел к Павлу и потоптавшись на месте, виновато, спросил:

— Ты, я вижу не рад меня видеть. Не хочешь показывать, что узнал меня. Ты, хочешь показать — что мы враги. Или нет, ты просто не хочешь вообще меня замечать. Но, так нельзя. Я тут. И я хочу с тобой поговорить. Павел тяжело вздохнул. Не поднимая взгляда, ответил:

— Я вас не знаю,… кто вы такой?

— Не бойся, — богослов пододвинул табуретку, которая стояла возле кровати директора совхоза. — Там нет надзирателя. Он не смотрит в глазок. Мы, можем с тобой поговорить, не опасаясь, что нас услышат. Так, что не претворяйся. Павел поднял глаза. Иоиль улыбался. Его лицо светилось надеждой. Надеждой на доброту. Павлу захотелось нагрубить этому человеку. Ведь он, стал невольным виновником — во всей этой нелепице с арестом. Не подскажи он, тогда, этих слов из библии — кто знает, сидел бы сейчас Павел тут, в камере?!

— Ты мучаешься. Ты считаешь, что кто-то виноват, что ты здесь. Но поверь. Тут, нет ничьей вины. Ты, виноват лишь сам. За свои поступки отвечает каждый человек — сам. Никто не может отвечать за его поступки! Никто. И никто не может заставить отвечать человека — за поступки других. Клюфт, хмыкнул и покачав головой, язвительно ответил:

— А, как же, ты? Я вот, отвечаю за тебя?! За твои поступки отвечаю я!

— Не правда. Если, ты хочешь сказать — что это я заставил тебя, тогда ночью, написать те слова, за которые тебя сейчас обвиняют, так это не правда. Ты сам их писал. Ведь ты мог их и не писать?! А во-вторых: почему ты считаешь, что написал не правду? Ты ведь написал правду! Так ведь есть, на самом деле? И тебя обвиняют зря!

— Ну, ты же сказал, что я не виноват! А сейчас говоришь, что виноват?! Вернее наоборот! — возмутился Павел.

— Нет, ты запутался. Я сказал, что каждый человек — отвечает за свои поступки.

И ты, сам виноват, что написал эти слова. Но с другой стороны — ведь ты, написал правду. Понимаешь?!

— Хм, кому нужна — такая, правда, за которую, тут, теперь гноят?!

— Странно. А я думал, тут все ясно. И нет вопросов. Правда, вообще никому не нужна. Она вообще не требуется не в чьем желании. Ей все равно — она ведь, правда. Она просто есть. И все. А уж это дело людей судить, или хвалить и чествовать за правду. Это совсем другое. Павел тяжело вздохнул. Ему вдруг стало нестерпимо обидно. Вот так, этот человек, вновь говорит вещи — с которыми не поспоришь.

— Ты удивлен. Ты запутался в своих мыслях. Хочешь узнать, почему тебя так мучают? Зачем тебе эти испытания? Все очень просто. Бог любит тебя. Он дает тебе шанс. Вот и все, — добавил богослов.

— Что? Бог любит меня? И это ты называешь любовью своего Бога? А есть ли, он — твой Бог, если вот так, допускает, все это? А?! Хватит мне, опять, тут, говорить свои проповеди! — закричал Павел. И тут же осекся. Он с испугом посмотрел на дверь и черное пятно глазка. Если так кричать — войдут охранники и отправят его в карцер. В каменный мешок! А Иоиль сидел как, ни в чем, не бывало. Он лишь улыбался:

— Да. Тебе трудно. Но знай. Ты мудрый. Ты еще не знаешь, что ты мудрый. И кстати, не каждому человеку, вот так, достается, пообщаться — со мной. Дай наставление мудрому и он будет еще мудрее; Научи правдивого и он приумножить знание. Начало мудрости — страх Господень! И познание святого разум. Ты станешь мудрее, когда поверишь в Господа. Хотя в принципе это нужно больше тебе, нежели ему. Вот она истина. Поверь и все начнет у тебя меняться. Все!

— Да, что ты, тут, мне, такое говоришь? Поверь в Господа! В Бога? Что бы поверить в Бога, нужно увидеть чудо! А я пока, вижу обратное.

— Ну, а какое бы, ты хотел увидеть чудо? — невозмутимо спросил Иоиль.

Павел опешил. Он понял, что не готов к такому вопросу. Он просто не знает, что сказать?! Что попросить? «Да и у кого просить? У Бога? Но как просить, если он сам 6не верит, что Бог есть. А если попросишь — значит, сознаешься, что ты поверил в него!» — Клюфт ухмыльнулся:

— Экий, ты жук. Да. Меня загнал в тупик. Чертяка!

— Прошу тебя — не называй так меня! — испуганным голосом сказал Иолиль. Павел заметил, что он изменился в лице. Гримаса боли легла на выбритые и гладкие щеки.

— А, что так? — язвительно переспросил Клюфт.

— Просто не хочу, — уже более спокойным тоном ответил Иоиль. — Ты даже не знаешь, что попросить. Но я тебе и тут помогу. Вот, например, ты сегодня заявил следователю — что у тебя в дровянике лежит библия? Так ведь? Павел открыл рот от удивления. «Это человек знает — то, что он говорил в кабинете двум сотрудникам НКВД. Значит, это человек и есть провокатор! Значит, он и есть агент? Вот оно как! Это чудовищная провокация! Все было задумано давно! К нему подослали этого человека?! Нет!» — Павел, хотел вскочить с табуретки, и кинутся на богослова. Перегрызть ему горло. Задушить! Но тут, богослов сказал:

— Нет, я не тайный агент. Нет. Я не работаю на твоего следователя. Нет. Просто, что бы ты понял, что тебя любит Бог. Я тебе это доказать решил. Знай. Завтра этот следователь поверит тебе. И все, будет, по-другому. И ты поймешь, что я прав. Знай это. А на меня кидаться с кулаками не надо. Это ничего не решит. И горло мне не перегрызешь! Обомлевший Клюфт даже перестал дышать. Богослов читает его мысли. Просто, как газету, как книгу!

— Да, но как, как он мне поверит? — еле выдавил из себя изумленный Павел.

— Поверит. Поверит. Завтра поймешь. Стукнула железная дверь. Павел чуть не упал с табуретки и очнулся,… открыл глаза и поморщился. В камере стоял хакас. Бывший прокурор Угдажеков удивленно смотрел на Клюфта. «Это сон. Это опять был сон! Я уснул сидя на табуретки?! Опять сон! Кошмар. Разговор с богословом! Бред моего воображения. Нет. Я определенно начинаю сходить с ума. Я определенно боле. Сказать? Кому?! Своим сокамерникам? И что? Они пожалеют? И все! Сказать тюремщикам? Рассмеются и вызовут фельдшера. И все. Кто поверит, что ты сумасшедший? Никто! Да и если ты сумасшедший — что это поменяет? Ничего!» — рассуждая, Павел, непроизвольно встал. Он вытянул руки по швам и с недоверием посмотрел на бывшего прокурора. Олег Петрович оглянулся на дверь и медленно подошел к своей кровати. Не глядя, на Клюфта, тихо сказал:

— Вы спали. С открытыми глазами. И вас это напугало? Можете не отвечать. Вас это напугало. Такое бывает. Меня тоже по началу напугало. Как вообще человек может спать с открытыми глазами, да еще и видеть сны? Но, как видите, может. Тут можно все. Тут человек меняется и иногда даже не в лучшую сторону. Даже можно сказать, в большой части — не в лучшую сторону. А когда человек меняется, меняются и его повадки. Организм начинает перестраиваться. Я тоже сначала этого пугался. Но постепенно это все пошло. Хотя конечно мне немного было легче. Ведь я сам прокурором был. Хотя и провинциальным. Но я сталкивался с нашей судебной системой. Да и вообще с системой наказания и знаю — что это такое. Знал, по крайней мере. Хоть не много. Хотя если честно признаться, как видно — знал плохо. Плохо,… - Угдажеков тяжело вздохнул. Павел слушал эту исповедь и молчал. Он смотрел на человека, который, даже не поворачиваясь в его сторону, говорил откровения. Он не врал! Он не мог врать! Клюфт это чувствовал. Такие слова. Интонация. Нет. Исповедь в камере! А может и не исповедь?! «Что он, в сущности, ему сказал — что наша система такая? Не справедливая? Нет. Он просто рассказал — как он, считает правду. Правду, которую раньше — говорить посторонним людям не пытался, или боялся.» Прокурор сел на табуретку. С тоскою посмотрел, на зарешеченное оконце, в котором было видно — краешек серого, зимнего неба. Угдажеков покачал головой и продолжил:

— Я сам был не справедлив к людям. Сам не раз. Я сам не раз участвовал в этом фарсе. В этом фарсе под названием «суд в стране советов». Да. И не думайте, что я контрреволюционер или национальный буржуазный агент Японии? Нет. Я просто говорю — то, что есть. Просто. Знаете, какое есть преимущество у тех, кто находится в тюрьме от тех, кто находится в нашей стране на свободе? Павел молчал. Он хотел, что-то ответить. Спросить, или просто сказать — да.

Но, промолчал. Угдажеков не удивился. Он и не ждал ответа. Он просто говорил,… говорил, спокойным, ровным голосом. Без эмоций:

— А преимущество в том, что тут за решеткой каждый может говорить то, что хочет. Хотя бы сокамерникам. Вот в чем. Ведь некоторым уже и терять то нечего. Нечего. Вот, например наш старик Оболенский. Он говорит то, что хочет. Ему нечего терять. Его все равно приговорят к расстрелу. И расстреляют обязательно. Вот он и расслабился. Его ничего не гнетет. Он говорит правду. Причем не подумайте. Правда, это не обидные обвинения, не на чем не основанные. И необязательно это должны быть какие-то гневные речи. Нет. Просто человек здесь может говорить правду. И некоторым поверьте — даже становится легче. Вот и мне стало легче. Я могу иногда сказать теперь правду. Но вот хотя бы вам. Конечно и тут, в тюрьме, не нужно всем подряд говорить правду. А особенно если вас еще не осудили. Есть, какой то шанс. Хоть и мизерный. Но все-таки. А вот там, на воле — ее нельзя говорить никому. Никому! Даже, самым высоким чинам. Они все это знают и молчат. И, мучаются. Все. Все до одного. И как я понимаю — даже Сталин! Сталин и тот, не говорит правду. И мучается! И мы с вами, вот, выходит — счастливее его. Вот такие дела. Вы молчите. Я тоже сначала молчал. Но потом. Это то неописуемое счастье — вот так, говорить правду людям. Просто говорить правду. Вы, как я понял, Павел — журналист. Значит, вы тоже сталкивались с несправедливостью. Вернее видели одно, а писали про другое. Вас это не коробит? Хотя можете не отвечать. Вы, наверное, боялись признаться даже самому себе, в том, что вас это коробит! Так. Я знаю. Но, вот позвольте вас спросить — неужели не было, ни одного человека, который бы вот так вам пытался сказать правду? Павел встал и все-таки — не выдержал. Ему тоже захотелось сказать! Чем, этот бывший прокурор — лучше его?

— Нет, был. Был такой человек. Есть. Есть. Это самый любимый человек. Угдажеков удивился. Он, не ожидал ответа. Хакас, растерянно посмотрел на Клюфта. Олег Петрович обрадовался:

— Мама?! Вам говорила это мама?!

— Нет. Мама умерла. Много лет назад. И отец тоже. Это мне говорила моя любимая девушка. Она мне говорила. Угдажеков покачал головой и грустно улыбнулся:

— А вы, не послушали?

— Да, я не послушал. Не послушал. Но это бы ничего не изменило. Ничего. И это самое страшное.

— Да. Вы правы. Ничего. Хотя, если бы каждый, как ваша девушка, говорила бы правду — изменить можно было все.

— Хм, вы призываете к революции? — грозно спросил Павел.

— Нет! Что вы! Боже упаси! Нам еще одной революции не хватало! — замахал руками Олег Петрович.

— Кому вам?

— Нам, всем.

— А я думал вам — хакасам.

— Хм, все-таки считаете, что я контрреволюционер, раз говорите таким тоном. Нет. Не хакасам. А всем. Хотя и хакасам тоже. Мы маленький, но мирный народ. Жили на своих землях. Занимались скотоводством. Пасли овец, ловили рыбу. Сеяли хлеб. А теперь? Мы еще и виноваты в чем-то? Нас обвиняют — в неприятии советской власти? А вы знаете, что там у нас в Хакасии, делал Гайдар? Этот писатель? Этот всадник на коне? Нет? И не узнаете. А я знаю! Это — страшно! Страшно, понимаете!

А я знал! И знаю. И молчал. А мои соплеменники смотрели мне в глаза и презирали!

— Послушайте, вы как я понимаю все-таки очень сильно обиженный на власть. Вижу. Если уж — на Гайдара, так говорите. Он то при чем? Он писатель. Детский. Угдажеков махнул рукой. Спорить не стал — лишь грустно улыбнулся. И какая-то неугасимая тоска, мелькнула в его, раскосых глазах. Павлу показалось, что на щеке у бывшего прокурора — блеснула слезинка. Приоткрылась маленькая створка кормушки. И из глубины коридора грубый голос заорал:

— Обед, получай пайку!

Павел и Угдажеков непроизвольно вздрогнули, вскочили и бросились к двери — как по-команде, в лаборатории, какого нибудь — биоинститута. «Рефлекс зверей. Уже приучили к этой процедуре! Рыбкам, тоже постучишь по аквариуму, и они всплывают, что бы поесть корма!» — с горестью подумал Павел.

Он наблюдал, как в помятую, железную миску льется бурая жижа с запахом капусты и еще, чего-то, отдалено напоминающего овощи. Но Клюфт смотрел на эту баланду и глотал слюни. Его желудок непроизвольно подавал команду мозгу — схватить и быстрее выпить, вылакать эту бурду! Насладиться горячей помоями, именуемыми — тюремным обедом. Кусок черствого хлеба и кружка кипятка с сухарным чаем. Павел, обжигаясь, отнес свою пайку на стол. Но проблема — нет ложки! У него, не было ложки. Есть баланду нечем.

— Там возьмите. У Оболенского. Под подушкой. Его все равно нет, — яростно жуя хлеб, словно боясь, что кусок отберут — проурчал Угдажеков. Павел подошел к нарам, где спал Оболенский. Засунув руку под подушку, нашарил железную ложку.

— Да берите. Берите. Пока его нет — ешьте, — бывший прокурор глотал горячую похлебку. Тюремная баланда исчезала в его внутренностях — как горная река в ущелье. Угдажеков с удовольствием урчал, словно кот над рыбой. Ложка стучала по краям железной миски. Олег Петрович, так увлекся, поеданием тюремной «баланды», что даже закрыл глаза.

Павел, посмотрел на свою миску и зачерпнув ложкой, отправил варево в рот. Язык обжег горячий бульон. Сначала Клюфт не распробовал вкус. Просто горячая вода. Еще ложка. Другая. Попался сморщенный лист капусты. Павел глотал «баланду» автоматический. Через минуту ему уже не хотелось есть. Но Клюфт, все равно — отправлял в желудок, очередную порцию жижи. Есть! Неизвестно теперь, когда придется пообедать. Или поужинать. Так и уснешь голодный — если уснешь, конечно…

— Вам, наверно кажется, все это — ужасно не вкусным? Но тут, еще сносно кормят. Сносно. Некоторые каторжане говорят — в лагерях вообще опилки на клею дают. Так, что хлебайте горячий суп. Или, как там — щи. Тут, в принципе, любую жижу, можно назвать супом, — довольно сказал Угдажеков, облизывая ложку. Он закончил прием пищи и отхлебывал сухарный чай. Довольное лицо азиата, выглядело, по-детски смешным. Павел тоже доел свою порцию «баланды» и вытер ложку о край свитера. Встал и подойдя к с кровати Оболенского — бережно засунул под подушку столовый прибор. Олег Петрович отнес миски к двери, и поставил на пол. Бывший прокурор приложил ухо к железной перегородке и вслушался:

— Нет, еще не скоро, — вымолвил он. — Еще то крыло кормят, — Угдажеков вернулся к окну. — А кстати, вы не знаете, где Оболенский и Лепиков?

— Унесли Гиршберга в санчасть.

— Как? — удивленно спросил хакас.

— Вот так. Гиршберга избили.

— Хм, за что? Кто? — Угдажеков насторожился.

— Ну, не Оболенский же. Его избили солдаты. На суде.

— На каком суде?

— У него сегодня суд был. Вернее все, что называется судом. Ему зачитали решение ОСО. И все. Оно его и вывело. Дали больше лет, чем первый раз. Вот он и кинулся с кулаками. На следователя. Ну, его и избили. До полусмерти.

— Ай. Ай, — совсем сник Олег Петрович. — Я ж ему говорил. Говорил — не подавай на пересуд. Нет, не послушал. Ай. Ай. Очень плохо. Ой, как все плохо, — Угдажеков неожиданно заплакал. Его плечи тряслись. Маленькая фигура вздрагивала. Бывший прокурор рыдал — размазывая сопли и слезы по щекам. Павлу стало жалко этого человека:

— Ну, что вы?! Что вы, он, будет жить! Будет. Но Угдажеков лишь махнул рукой. Он, несколько раз всхлипнув хриплым голосом, сказал сквозь слезы.

— Я не о нем. Я о себе. Я не могу! Я не могу! Я не выдержал. Он выдержал, а я нет. И все. Понимаете, все! Я лучше б тоже вот так. А я не смог. Я слабый! Павел хотел подойти к прокурору и погладить его по плечу — утешить. Угдажеков посмотрел заплаканными глазами и совсем спокойно сказал:

— Я сегодня предал. Всех. Я подписал все. Я написал все, что они просили. Понимаете. Все фамилии. Все. Всего — десять человек! Теперь, всех их — тоже арестуют. Я не смог. Я не выдержал. Я не смог. Понимаете — я оговорил невинных людей, своих знакомых и родственников! Они мне угрожали! Но я держался! Они меня, даже не били, просто угрожали, не били, они просто угрожали. Но сегодня, они сказали — что посадят отца и мать! И жену с ребенком! И все. И я не смог. Я не выдержал. Я подписал, все, что они просили. Я подлец! Понимаете. Я подлец — я испугался! Я испугался за них! Клюфт привстал с табуретки. Он растеряно спросил:

— Как это? Вы оговорили невинных? Угдажеков покачал головой. Он, потупил глаза в пол и выдавил из себя:

— Да, Павел, да. Я оговорил. Я сознаюсь. Это правда. Горькая, но, правда. Они настояли. Я сломился. Хотя меня даже не били. Не пытали. Только, вот — ночными допросами замучили. Это, наверное, еще страшнее. Я не знал ранее, что не спать такая мука. Хотя, знаете, я держался. Две недели держался. И вот. Вот не смог. Они нашли слабое место. Нашли. Это моя семья. Моя жена отец и мать. Дороже у меня ничего нет.

— А, кого, кого вы оклеветали? Эти люди? За что? Кто они? — изумленно спросил Павел.

— Они? Хм, это просто люди. Два человека из моей прокуратуры районной. Двое из милиции — местный отдел. И еще два моих знакомых. Вот — шесть человек. Там, следователь. Он сразу меня начал допрашивать. И сразу сказал — у меня группа. Группа контрреволюционная и буржуазно-националистическая. И он меня не слезет — если не расколюсь. Вот и колол. Две, недели. Колол, как топором. Ночами. Днем.

Ему еще один помогал. А потом. Потом вдруг перестали. И вот, сейчас — родные. Да вы знаете, я бы не поддался! Но мне показали документ. Протокол опроса моего тоже знакомого. Он там меня оклеветал! Взял и оклеветал! Назвал меня шпионом и прочее. Ну, я тут и не выдержал. Я как-то, вот понял — их ничто, не остановит. Тем более у них разнарядка сверху. А против нее не попрешь!

— Какая еще разнарядка? — брезгливо спросил Павел. Ему стало противно слушать этого человека. Причем не только слушать, а даже смотреть. А может — бывшего человека? Вот так — предать своих друзей. Оклеветать и дать предпосылки к аресту. Что теперь будет с теми людьми? Что? Их тоже бросят в тюрьму по ложным обвинениям? «Вот как, оказывается, разрастается эта цепочка. Страшная цепочка ложных обвинений. Ложных доносов. Арестов, пыток. И виноваты — вот такие люди! Вот такие, простые люди. Они сами оказываются виноваты. И не кто-то там, так в управлениях НКВД или Москвы. А тут. Сами люди, они сами себя — сажают в тюрьму! Не за что! Просто так. Они испугались и сами себя уничтожают! И никто не виноват. Никто! Только они. Они не смогли, они не выстояли. А я? Я? Разве я — не такой как они? Разве я, выстою? Я побывал лишь на одном допросе? Чем я лучше их? Или его — вот этого маленького человека с раскосыми глазами, который не смог себе пересилить. Вернее пересилить в себе любовь к своим родителям, любовь к своей жене и детям! А за что, за что я могу его осудить? За любовь, за боязнь за своих близких! Нет! Какое я вообще имею право его осуждать?! Он ведь в принципе такой, как и я. Такой. Просто слабый человек. Просто человек» — Павел тяжело вздохнул. Мысли пронеслись, словно утренний сон в голове. Сон, который улетучился тут же. Но его видение будоражило сознание. И запало в память. А мозг все не как не может переварить эту информацию и решить, что это — сон или явь?! Угдажеков, как-то отрешенно сказал. Он, не оправдывался. Он, просто говорил, свои мысли в слух:

— Разнарядка была Павел. Была! Эх, Павел. Я когда сам еще прокурором был. Так нам в начале года ее спустили. Сверху. К нам из крайкома спец. почтой приказ пришел. Что бы по Хакасии выявить десть групп контрреволюционных. Не больше, не меньше. Понимаете. Просто взять и выявить. Группа по пять человек не меньше. А где взять — наши проблемы. Тогда я как-то не задумался, что в одну из групп по роковому стечению сам и попаду. А вот. Буду, так сказать — главным. И еще шестерых за собой потяну! Вот все и кончилось. Теперь все.

— Подождите! Так, это правда?! Вы не врете? Что действительно такие бумаги? Просто искать врагов народа, даже если их нет — придумывать? По разнарядке? — опешил Павел.

— Да. Я ж вам говорю. Есть такие бумаги. Есть. И боюсь, они по всей стране есть. И по городу и по селу. И по республикам и по областям и по краям. И вы, не удивлюсь по этой разнарядке пошли. В крае кому-то нужен заговор и журналистов! Кстати, кто на вас то показания написал? Вы не знаете? Но Павел не ответил. Он онемел. Вера! Верочка! Она говорила ему правду! Говорила — а он не поверил! «Господи! Господи! Может ты действительно есть? За что? Почему? Кому это нужно? Искать врагов, которых нет? зачем? Искать черную кошку в темной комнате, а кошки то нет?! Так, кажется, сказал этот китайский мудрец? Но почему? Почему? За что? Ведь если прав этот хакасский прокурор — то вот так по всей стране, в тюрьмах, гниют — невинные? Да, что там гниют? А расстрелы? Неужели убивают невинных? Просто так — ради разнарядки? Нет! Господи! Если ты есть — ответь за что? За что?» — Павел непроизвольно сжал ладони и приложил руки к груди. Угдажеков увидев это, печально спросил:

— Вы верите в Бога?

— Что?!! — испугался Клюфт.

— Вы, я вижу, в Бога верите?! — переспросил прокурор.

— Я, это… да. Вот, бывает. А вы?! — Павел покраснел.

— А я верю. Верю. Я ж православный. Наш род, еще в восемнадцатом веке крестили. Вот и верим уже двести лет. Правда, коммунисты запрещали. Но мы тайно. Тайно. И тут я вот дал волю. И, даже вот, молюсь по ночам. Понимаете? Молюсь. А если вы верите, то помолитесь. Может легче будет. Ведь в тюрьме — Бог единственное спасение. Помолитесь. Легче будет, — Угдажеков размашисто перекрестился. Тут звякнула металлом щеколда. Бряцанье ключей. Дверь со скрипом растворилась и в комнату ввалился Лепиков. Он зловеще улыбнулся. Угдажеков, в тот же миг, опустил голову и прикусил губу. Его взгляд потух. Хакас обессилено сел на табурет и отвернулся к стене. Лепиков презрительно посмотрел на прокурора, улыбнулся и весело сказал Павлу:

— Что вы тут? Пообедали уже? А я вот не успел. Мою то пайку сожрали? Клюфт хмыкнул и пожал плечами:

— Так нам ее никто и не давал.

— Да? Странно! — как-то загадочно сказал Лепиков. Он ловким движением достал, из-за уха папиросу. Подошел к нарам и порывшись под матрасом — вынул коробок со спичками:

— Вот курехой разжился, — попыхивая папироской, довольно пробубнил Федор Иванович.

Павлу нестерпимо захотелось — тоже затянуться табаком. Дым от папиросы дразня, щекотал ноздри. Лепиков это заметил. Он, цыкнул, чуть приоткрыв рот:

— Ладно, оставлю тебе досмолить, журналист. Но Павел, сглотнув слюну, гордо ответил:

— Да я не хочу. Я бросаю. Лепиков пожал плечами и подмигнув почесал небритую щеку:

— Ну, как знаешь.

— А где Оболенский? — спросил Клюфт.

— Оболенский? — Федор ухмыльнулся. Он, сделал вид, что не понял вопроса и лукаво посмотрел на хакаса. Словно ответ предназначался ему.

— Так, где Оболенский? — переспросил Павел.

— А, Оболенский сюда больше, наверное, не придет. Не придет. Все. Не хрен этой гниде больше народную еду жрать. Контра! Конец, наверное, контре пришел. Угдажеков вздрогнул. Он с ужасом посмотрел на Лепикова. Павел привстал с табуретки и облизнув губы спросил:

— То есть, как не придет?!

— А его увели. В камеру смертников. Там где под вышкой сидят. Вот и все. Сюда больше он не придет, наверное. Все. Так, что его шмутки можно поделить между нами. Вот так то! Павел опустился и сжал кулаки. Он заметил, как Угдажеков затряс плечами и отвернулся. Бывший прокурор вновь плакал навзрыд.

Тринадцатая глава

Снег крупными хлопьями падал на шинель и не таял. Под сапогами скрепила белая дорожка тротуара. Прохожие с уважением уступали дорогу — высокому, статному лейтенанту. Стройная фигура. Новенькая портупея и словно снегири — краповые петлицы, с двумя, как капельки крови — кубиками. Андрон Маленький медленно шел по улице — суровой, твердой походкой. Он не обращал внимания на окружающих. Андрон был расстроен. Грусть и тоска навалились на него. Он сегодня не увидел ее! Он сегодня не мог посмотреть — на любимого и незнакомого человека! На эту стройную, с длинными волосами ржаного цвета, девушку. Заглянуть в ее темно-серые глаза. И если повезет — увидеть, ее чарующую улыбку, слегка припухших губок! За короткие мгновения, случайных свиданий, в коридорах горкома партии, он успевал рассмотреть — ее чудный, маленький носик и тонкие, вразлет брови. Он закрывал глаза, упиваясь это красотой!

«Кого может полюбить эта женщина? Кого? Кто станет для нее идеалом и другом по жизни? Кто разделит с ней брачное ложе? Увидеть бы это человека?! Кто? Кто этот счастливчик! А может, его — нет вообще? Может, у нее, еще — нет любимого? И тогда я?! Почему нет?! Я?! Я тоже не так плох! Почему, я, себя — недооцениваю?

Это плохое качество. Недооценивая себя — человек, сам себя, не уважает. Сам себя не любит. Почему я не смогу быть с ней рядом? Почему я не могу подарить ей любовь, а она мне? Вполне. А может она мне подарит любовь? Любовь! Как странно — разве, кто-то, может, вообще — подарить любовь? Любовь, интересно, а что вообще это такое? Состояние души? Душа! У человека есть душа? А как же, учения — Ленина и Сталина? Душа — поповское слово! Значит — ее не может быть? Как, не может — быть души? У этого прекрасного создания, у этой красавицы, с ржаными волосами — нет души?! Нет, ее не может, не быть! Не может! Она есть! Любовь и душа — это неразделимы? Что это такое? Почему неразделимы? Любовь, не может — жить отдельно без души?! Она должна жить с душой, или в душе?» — Андрон вдруг понял, что путается в мыслях. До того, как он, встретил эту девушку из горкома — он все понимал! Или думал, что все понимает в жизни! А вот, когда, ее встретил — вдруг оказалось, что он все-таки чего-то не понимает в жизни! Маленький остановился. Он посмотрел на табличку с названием, прибитую на углу дома: «Улица Обороны» Андрон достал из кармана папиросу. Размяв гильзу — подкурил. Серые дома. Одинокие столбы уличного освещения. Провода на них. Ворона — как черная клякса. Она с любопытством смотрит на человека в шинели. И словно удивляясь — каркает. Что хочет сказать эта птица? Ворона встряхнула крыльями и улетела — растворившись в серости зимнего неба. Снег, пытаясь ее растворить — падал, как мелкая вата. Ветра не было. Морозец приятно пощипывал щеки. Андрон глубоко затянулся папиросой. Дом похожий на маленький дворец. Черные бревна и оранжевая кладка фундамента. Крыша — крытая железом. Резные наличники на окнах. Труба с ажурной стальной решеткой. Тут жил Клюфт. Этот человек, его ровесник подследственный. Как они, оказались, — «по разные стороны баррикады»? Просто все очень просто. Он — сын аптекаря буржуя, который и построил это большой двухэтажный дом. Нет, может быть, построил его и не он, а его дед. Но это ничего не меняет. Это Клюфт, он виноват, он непременно виноват, что его предки — наживались, на простых и бедных людях. Продавали им свои снадобья. Свои микстуры. И жили в большом доме. А он, он их потомок — этот парень с горящими глазами и непокорным взглядом. Маленкий заметил тогда, на допросе, что даже когда он, бил Клюфта сапогами — блеск в глазах не угасал! Он, конечно, испугался, но не сломался. Маленький понял, ему придется трудно с этим арестантом — журналистом, вступившим, на путь контрреволюции. «Что толкнуло его читать библию? Что? Он ведь не просто ее читал? Что хотел найти в строках этой книги? Ответ? Какой? Ответ на вопрос? А может быть он, как и я — мучался и сам себя спрашивал — что такое любовь и душа? Может, он искал ответы там, в этой книге? Там? На страницах? Нашел? Нет. Он не нашел. Он не нашел. Иначе бы он не так говорил. Хотя. Хотя, кто его знает?!» — рассуждал Андрон. Он выбросил окурок и потоптавшись зашел во двор. Поленница и большой деревянный ящик под уголь. Рядом сарай. По крыше лениво идет большой черный котище. Он, не обращая внимания, на пушистый снег, медленно переставляя лапы — передвигается по краю доски. Снежинки ложатся на блестящую, пушистую шерсть. Кот, остановился и внимательно, посмотрев, на Андрона, сверкнул рыжими глазами. Открыл маленькую пасть и почти беззвучно прорычал. Какой-то «скрип» раздался, вырвался вместо, привычного — «мяу». Андрон взмахнул рукой. Кот насторожился, но не испугался, а лишь брезгливо, покосившись на человека в шинели, двинулся дальше. Маленький хмыкнул. «Сарай. Его белили недавно. Интересно кому надо белить сарай? Странно. Рядом высится еще одна стайка. Замка на дверки нет. Нет и следов». — Андрон внимательно посмотрел на сугроб. К дверке, суди по снегу, давно никто не подходил. — «Как он мог там брать и прятать библию? Тут наверняка с осени никто не ходил» — подумал Маленький и ступил в сугроб. Черный сапог провалился почти по голяшку. Андрон, приподнял полы шинели, что бы они, не тащились по снегу, и шагнул к дверке. Дровяник встретил его запахом смолы и старой бумаги. Большие полена сложены в стопку. Рядом лежали, старые коробки и ящики, прочая ненужная рухлядь. Через толстые щели пробивается свет. Он, как паутина, весит в полумраке. Андрон огляделся. Где тут можно прятать книгу? Да и зачем ее прятать?! Просто положить… Маленький поднес ко рту пальцы и согрел их дыханием. Еще раз осмотрелся вокруг. Глаза постепенно привыкли к полумраку. Большое полено в стопке возле стены — было слегка выдвинуто. Андрон провел по шершавому спилу рукой. Пальцы почувствовали мягкую слизь смолы. Приятно запахло хвоей. Маленький потянул на себя деревяшку. Отбросив полено в угол, он запустил в углубление руку. Пальцы нащупали что-то мягкое. Это была тряпка. Бархатная темно-синяя тряпка. В нее аккуратно завернут продолговатый предмет.

Андрон с нетерпением нагнулся и положил сверток на коробку. Развернул — книга, коричневый, почти черный переплет и золотые буквы. Перед Андроном, на темно-синем бархате, лежала библия. Маленький дотронулся до обложки кончиками пальцев и медленно провел рукой. Судя по трещинам — старинное издание. Кожаный переплет — дорого стоит. Андрон бережно открыл книгу. Пожелтевшие листы. Мелкие черные буквы. Маленький вновь поднес к губам озябшие руки и согрел дыханием. Затем принялся листать страницы. И вдруг он увидел закладку. Красная бумажка торчала сквозь толщу страниц. Андрон бережно перелистал до закладки листы. Приподнял библию. Чтобы прочитать заглавие — первые строчки, напечатанные на пожелтевшей от времени бумаге: «Нечестный бежит, когда никто не гонится за ним, а праведник смел как лев. Когда страна отступит от закона, тогда много в ней начальников, а при разумном и знающем муже она долговечна. Человек бедный и притесняющий слабых то же, что проливной дождь — смывающий хлеб».

— Отступники от закона, хвалят нечестивых, а соблюдающие закон негодуют на них. Злые люди не разумеют справедливости, а ищущие Господа разумеют все, — прочитал в слух, шепотом Маленький. Он медленно положил книгу на коробку и задумался. «Клюфт. Это парень сделал закладку на этом месте. Что он имел в виду? Что? Злые люди не разумеют справедливости — что он имел в виду? Меня? Но он не мог знать меня, когда сделал эту закладку. А кого он имел в виду? Кого? Власть? Злая власть? Интересно, это можно приобщить к делу? В качестве призыва к контрреволюционной пропаганде? Интересно? Но Клюфт, он же не кого не призывал? Он просто сделал закладку в библии? На этом месте?» Андрон вновь приподнял книгу и положил назад. Провел пальцами по строкам.

Буквы, словно — впивались в кожу. Маленький ощутил странную, еле чувствительную, теплоту.

— Кто уклоняет ухо от слушанья закона, того и молитва — мерзость! — прочитал он вновь вслух. Сам, себе. И услышал, свой голос! В тишине этого старого дровяника. «Это о ком? Обо мне? Но я не уклоняю ухо от слушанья закона! Напротив, я — соблюдаю закон. Пусть так, немного странно. Нет, я уклоняюсь. Я бью арестованного! Нет, это положено по роду моих профессиональных обязанностей!» — Маленький вдруг поймал себя на мысли. Что оправдывается сам перед собой.

— Вот черт! Пропаганда поповская, что делает?! — тихо шепнул Андрон. Он достал папиросу и закурил. Попыхивая, больше не читал, а рассматривал пожелтевшие страницы. Загадочный, кривой шрифт — с ятями и палкообразными буквами «И». Андрон бережно закрыл книгу и завернул ее в тряпку. Сверток засунул в расстегнутую шинель. Маленький осторожно вышел из дровяника. «Значит, этот Клюфт не врал. Он действительно читал библию. И действительно, держал ее тут, в дровянике. Но почему сюда нет следов? Сугробы, такое впечатление, что книгу не брали уже давно. Никто не брал ее в руки, да и сюда в дровяник давно никто не заходил. Нет, здесь, что-то нет так. И потом — что значит это закладка? Что значит, что хотел этими словами сказать Клюфт. Нет, он определенно непростой парень. Еще тот фрукт». Маленький остановился посреди двора и посмотрел на окна дома. Ему показалось, что на втором этаже, из-за стекла, за ним наблюдали. Тень мелькнула и исчезла. Силуэт человека. Кто-то определенно смотрел за ним. «Судя по всему Клюфт жил на первом этаже. Или в полуподвале. Его квартира должна быть опечатана. Интересно. Что у него там в комнате? Может оперативники еще не все нашли?» — мысль, словно подталкивала Маленького к покосившейся двери сбоку дома. Андрон, подошел к крыльцу и приклонив голосу, что бы не удариться о козырек, взялся за ручку. Дверь со скрипом отворилась. Несколько ступеней вели вниз. Андрон сощурил глаза. В полумраке почти ничего не видно. Медленно Маленький сделал четыре шага вниз. Сбоку виднелась дверь. На ней белая бумага с печатью. Это квартира Клюфта. И тут Маленький заметил, что бумажка, приклеенная к косяку и двери — прорвана аккуратно посредине. В комнату, кто-то входил. Кто-то сорвал печать. Сердце Клюфта забилось. «Неужели сюда приходили сообщники этого Клюфта, что бы замести следы?! Точно приходили — ведь парень может выдать их. Приходили, что бы уничтожить улики!» — Маленький осторожно подошел вплотную и потянул за ручку. Дверь оказалась закрытой. Значит, кто-то точно был — ведь оперативники написала в протоколе обыска, что дверь на ключ не закрывали, а лишь опечатали. Андрон — это хорошо помнил. А тут! Маленький оглянулся. В светлом проеме мелькнула тень. Черный кот нырнул под ногами, в подвальную щель. Маленькому, стало страшно. «Нечистая сила? Может, этот Клюфт связан с нечистой силой?! Срам! Офицер, а думает о таком!» — мысленно пожурил сам себя Андрон.

Он, затаив дыхание, легонько постучал костяшками пальцев по двери. Стук хоть и был не громкий, но как показалось Андрону — мог разбудить даже мертвого. В этой тишине, в этом полумраке — каждый шорох, отдавался громким эхом. Несколько секунд висела тишина. Затем, послышался, еле слышный скрип половиц. Маленький затаил дыхание. Он прислушивался. И вновь тишина. Маленький сжал кисть в кулак и постучал сильнее. Он непроизвольно расстегнул кобуру и достал свой табельный «ТТ». Вороненая сталь обожгла кожу холодом. Вновь послышался скрип. В комнате явно кто-то ходил. Кто передвигался. Там был человек! Андрон снял пистолет с предохранителя и ударил рукояткой по двери. Он стучал, что есть силы по деревянной поверхности. Через мгновение, послышался железный скрип. Отодвинулась щеколда на двери. Маленький рванул ручку на себя и влетел в помещение, вытянув вперед руку с пистолетом. Он чуть не упал от неожиданности — натолкнувшись на человека, и чуть не сбил его. Андрон сделал шаг назад и толкнул неизвестного на средину комнаты. И тут, Маленький чуть не потерял дар речи… …Перед ним стояла она! Она!.. Эти темно-серые глаза, полные почему-то грусти и печали. Длинные ржаные волосы падали на плечи. Слегка припухшие губки приоткрыты от удивления и испуга. Эта была она! Его мечта. Его идеал женской красоты. Это была она девушка из горкома! Тут, в комнате у арестованного врага народа! Тут стояла и смотрела на его пистолет… Маленький сглотнул слюну. Вера Щукина, покосилась на ствол «ТТ» и тихо спросила:

— Мне руки поднимать? Андрон онемел. Он не мог произнести и слова — стоял, как вкопанный. Вера, поежилась и погладив свои плечи руками — пытаясь согреться, тихо повторила:

— Мне руки поднимать? Вы пришли меня арестовать? Андрон вздрогнул, дернулся и судорожно попытался убрать пистолет в кобуру. Но ему это не удалось. Руки тряслись. Наконец Маленький все-таки всунул пистолет. Андрон виновато попятился назад. Он смотрел на Веру.

— Так, мне собираться? Вы же не поведете меня раздетой? — грустно и в тоже время равнодушно сказала она. К Андрону наконец-то вернулось, самообладание. Он сглотнул слюну и выдавил из себя, слегка охрипшим голосом, сказал:

— Простите. Простите. Я, как-то, вот не ожидал… Вера, улыбнулась. Она с удивлением разглядывала этого странного молодого офицера НКВД. Высокий, со светлыми волосами — зачесанными назад. Ровный нос, большие серые глаза. Слегка румяные щеки и немного вздернутый подбородок. Он, несмотря на суровую военную форму — выглядел добродушно. Слегка торчащие большие уши словно подсказывали — этот человек вовсе не злой. Так они стояли и рассматривали друг друга. Наконец Вера, вновь грустно улыбнулась и обречено спросила:

— Так мне одеваться? Или, что? Андрон вновь вздрогнул. Из-за пазухи выпал сверток с библией. Маленький нагнулся и поднял книгу. Вера наблюдала и ждала когда офицер, ей, наконец-то ответит. И он сказал:

— Моя фамилия Маленький. Лейтенант Андрон Маленький. Я по делу. Вот извините.

— Я так и поняла, — хмыкнула Вера. — Это, наверное, соседи вам сообщили. Что я тут живу. И вы вот пришли. Вы меня туже арестуете? Так? Ну, что ж — я готова. Только вот просьба. Дайте мне минут десять.

— Нет, что вы! Что вы! Мне никто ничего не сообщал, — слегка заикаясь, Андрон замахал рукой. Он покраснел. От волнения пересохло во рту.

— Не сообщал? Странно. Значит, вы так, пришли за мной, просто выследили? Ну, что ж, тем лучше.

— Нет! Никто за вами не следил! Никто! Я случайно! Вера, недоумевая, посмотрела на этого странного нквдэшника.

— Я пришел случайно! Вот, просто зашел.

— Вы, что ж, друг Павла? Вы друг Паши? — с надеждой в голосе спросила Щукина.

— Да, да… я друг Паши. А вот… и вот зашел, — неожиданно для себя, соврал Андрон. Он вдруг очень сильно захотел сказать — то, что хотела услышать эта девушка. Эта женщина — его мечта жизни последних месяцев! Его ночное ведение и его сладкая мука. Он так хотел, что бы она была довольна! Не испугать! Не спугнуть, свою мечту! Ни в коем случае! Он скажет все, что она захочет услышать! Все! Все, только, пусть она — улыбнутся! Пусть!

— Так вы, недавно, видели Пашу?! Вы видели его? Вы знаете, что с ним? — прикрикнула Вера. Она стояла и умоляюще смотрела на Андрона. Она ждала. И он ответил:

— Да, я, его видел. Да! С ним, все хорошо.

— Вы, вы, там, работаете? Там, вы можете ему помочь? — Вера покосилась на петлицы шинели.

Андрон впервые постеснялся своей формы. Зачем, зачем, он надел ее?! Зачем? Эта девушка знает Клюфта? И она переживает за него?! Кто она ему? Сестра? Родственница?! А, что если? А, что если она… — Андрон буквально чуть не задохнулся от ревности.

— Так, вы, там, работаете? Когда, вы видели Пашу? Он, что ни будь, говорил про меня? Говорил? Он, что ни будь, говорил про меня? Как, он там? — засыпала Вера вопросами. Андрон опустил голову. Он, осторожно сделал шаг вперед. Покосился и положил библию, которую держал все это время в руках — на стол. Щукина словно очнулась. Она засуетилась и поправив волосы отступила назад:

— Ой, простите, я вам даже пройти не предложила. Вы проходите. Проходите! Я вот даже чай согрею! Пожалуйста, раздевайтесь. Правда, тут не топлено. Но ничего, вы не замерзните! Андрон покосился на вешалку у входа, медленно расстегнул портупею и снял шинель. Робко пройдя — сел за стол. Вера, стояла в нерешительности и не знала — что делать. Она теребила краешек шали, которая была накинута у нее на плечах:

— Так, он говорил, что-то обо мне? Андрон тяжело вздохнул и опустил глаза:

— Нет, он молчал о вас. Но я знал, что он хочет сказать о вас. Он мне даже не сказал, как вас зовут. Но я знал, что вы есть у него. Он, держится. Кстати, как вас зовут? — смущаясь, выдавил из себя Андрон.

— Вера…

— Очень приятно. Меня зовут Андрон. Вы, Вера, в горкоме работаете?

— Да, а откуда вы знаете? А впрочем, понятно,… - осеклась Щукина. — Расскажите, что ни будь. Хоть, что-то, что можно! Как, он там? Как, там, хоть кормят? Как, он там сидит? Что с ним? Вообще, за что его арестовали?

Андрон нервным движением достал из кармана галифе — пачку папирос. Дунув — что есть силы в гильзу, он испуганно, тихо спросил:

— Я могу закурить?

— Да! Да, конечно! Курите. Курите! — Щукина повернулась и достав с полки чугунную пепельницу — поставила ее на стол перед Маленьким. Андрон чиркнул спичкой. Ему так не хотелось отвечать на вопрос Веры. Он надеялся, что она забудет про него. Про этот чертов вопрос — «за что его арестовали?» Но девушка, вновь, требовательно и немного грубо повторила:

— Так, за что арестовали Пашу? Маленький выдержал паузу, опустил глаза в пол. Попыхивая папиросой — рассматривал кончики своих сапог.

— Вы боитесь ответить? Вы не хотите, что бы я знала? Паша, в чем-то виноват? В чем? — требовательно говорила Щукина. Андрон поднял глаза, взглянул на Веру и покачал головой:

— Видите ли. Все очень серьезно. Павел, его обвиняют в шпионаже, организации антисоветского заговора и намерениях при подготовке террористического акта.

— Что?! — Вера прижала ладонь к губам. На ее глазах выступили слезы. Но она — не заплакала. Напротив — девушка улыбнулась. И не просто улыбнулась. Она рассмеялась. Маленький с удивлением смотрел на Щукину.

— Бред! Что за бред?! Какой бред! А вы, сами-то, там, в это верите?! В то, что говорите?! Маленький пожал плечами. Он, хотел, было — возразить, но промолчал. А Вера неожиданно пододвинула стул и села совсем, рядом. Он почувствовал запах ее волос. Запах ее тела. Аромат, от которого кружилась голова. Она была совсем близко. Девушка вдруг взяла его за руку. Она сжала его ладонь. Андрон ощутил — как горит ее кожа! Она была горячая и нежная. Как ему захотелось сейчас прижать ее руку к губам и поцеловать. Вера придвинулась к Андрону и зашептала. Она шептала страстно — выговаривая тщательно слова:

— Послушайте, послушайте! А вам не кажется, что вы, все, там, сошли с ума? Не кажется? Вы не боитесь?! Вы? Вы ведь — хороший человек! Вы хороший! Я вижу это по вашим глазам! Вижу! И поверьте. Я никогда не ошибаюсь! И вы там один! Вы не боитесь? Они все сумасшедшие! Все! Они все сошли с ума! Они убивают собственный народ! Подумайте! Вы, не боитесь? Как вы, все это, носите в себе? Как? Это же страшно! Маленький, испугался. Ему показалось, что девушка не в себе. Она бредила. От горя! От потрясения — бредила. Андрон не знал — как себя вести. Он просто сидел и слушал ее монолог.

— Вы говорите — что Павел шпион? Мой отец шпион? Все вокруг шпионы? Вы сами то понимаете — на столько все серьезно! Что вам сделали эти люди? Почему вы их хотите уничтожить? Что вам сделала моя мать? А? Что? Что вам сделала моя мать? За, что, вы ее убили? За, что? Вы ее убили? Вы? — Вера последние слова прокричала. Хрипло и страшно. Ее голос вырывался, как крик отчаянья. Девушка отпустила руку офицера и склонив голову — разрыдалась. Андрон, затушил папиросу и осторожно дотронулся ладонью до волос. Нежно — словно боясь потревожить, погладил ее по голове:

— Вы успокойтесь, упокойтесь! Все будет хорошо! Не надо нервничать! Не надо! Почему вы так? Что с вашей мамой? Щукина, подняла голову. Он, увидел ее заплаканные глаза — полные отчаянья и злобы. Глаза — полные ненависти и в тоже время надежды. Андрону показалось — все перемешалось в этом взгляде. Вера, всхлипнув, тихо ответила:

— Моя мама повесилась. Она повесилась позавчера. А мой дом сгорел. Она сожгла наш дом. А сама повесилась в сарае. Вот и все. У меня нет никакого. Никого! Вы у меня любимого человека, отобрали у меня! Отец арестован. Вы его тоже отобрали у меня. Теперь вот мать. Я ее вчера похоронила! Маленькому стало стыдно. Он покраснел и онемел. Он — оказался причастным к горю этой красивой девушки! К горю своей любимой девушки. Любимой! Пусть даже она и не знает, что он любит ее. Но он оказался причастен — невольно к ее горю. Он — часть той машины, которая растоптала ее судьбу?! Нет! Не все еще потеряно! А он не виноват! Не виноват! Вера заметила смущение Маленького. Она, словно попыталась оправдаться и тихо пояснила:

— Вот почему я живу здесь. Здесь у Паши. Мне просто некуда больше идти. Вот я и живу здесь, — Вера тяжело вздохнула. Она, медленно поднялась и смахнув слезы — улыбнулась:

— А впрочем — зачем я все это вам рассказываю. Вы, вот, зачем пришли? Андрон нервно ухмыльнулся. Он хотел сказать — что искал библию в сарае, но осекся. Виновато улыбнувшись, пробормотал:

— Да, вот, просто зашел посмотреть за домом. Как тут. А то вроде, как дверь была не закрыта. Хотел закрыть. На ключ. Вот и зашел. А тут вы…

— А, вот как. А вы когда Пашу видели? Давно?

— Сегодня.

— Как он? Наверно подавлен? Он как? Вы с ним говорили?

— Да.

— И, что?!

— Он молодец. Он духом не падает. Он держится. Вера ухмыльнулась. Довольно улыбнувшись — сказала:

— Я так и знала. Он молодец. Мой Паша молодец. Он выстоит. Обязательно. Выстоит. Во что бы то не стало! И я буду его ждать. Во что бы то не стало! Обязательно! На зло всем! Маленький пожал плечами и потупил глаза в пол:

— Конечно, конечно, Вера.

— А вы?! — встрепенулась Щукина. Она бросилась к Андрону и схватила его за локоть. Ее маленькая ручка сжала сустав руки. Офицеру стало немного больно. Вера вновь яростно зашептала:

— Вы поможете ему?! Вы поможете нам?! Вы поможете?! Вы поможете? Ответьте?! Я вижу, что вы поможете! Андрон, дотронулся рукой до Вериного плеча и, погладив — ласково ответил:

— Конечно, кончено! Помогу! Что вы! Что вы! А, что он мог еще ответить?! Ей? Этой девушке, о которой, он так мечтал все последние месяцы?! Что он, мог, ей сказать?! Нет?! Нет, конечно — он не мог разбить ее последнюю надежду! Не мог!

— Вы поможете! — Вера прижалась к его груди и заплакала. Он сложила руки на гимнастерку. Маленький замер. Он не дышал. Она его обнимала! Его! Обнимала! Какое это было счастье!

— Скажите — а что ему может быть? Что его ждет? Его могут отпустить? Просто вот так отпустить — ведь все это бред? Его обвиняют — это бред! Ну, какой — он шпион?! Какой — он террорист? А?! Его могут отпустить ведь все обвинения это ерунда, какая то?! — с надеждой спросила Вера. Она так и стояла, уткнувшись носом в грудь Андрона.

— Вера, я не могу вас обманывать. Я не могу обещать, что он выйдет, вот, так, просто. Завтра или послезавтра. И, что вообще — его оправдают. Но я обещаю — я сделаю все, что бы он вышел на волю — как можно быстрее! — неожиданно для себя, так легко, дал обещание Маленький. Словно кто-то неведомый подтолкнул его сказать это! Кто-то заставил — дать надежду этой девушке! Дать надежду?! Зачем?! Ведь он — Андрон Маленький, может запросто уничтожить этого человека — Павла Клюфта? Его соперника! Человека, которого, любит эта девушка! Но, в свою, очередь, которую, любит — он! Андрон Маленький!

«Зачем мне его спасать? Что бы он вот так вышел и жил с ней? А она любила его? Она вот так бы отдалась ему? Она вот так бы была его женой? Зачем мне это? А не проще ли покончить все одним махом? Просто, вот, так — покончить? Зачем ей давать надежду? Давать надежду своему сопернику? Нет! Я слишком добрый! И этот самый журналист — а вдруг он враг народа? Вдруг? Он виноват? У меня уже появились сомнения! Он виноват! Он непременно виноват! И нужно доказать этой девушке! Это прекрасной девушке — что Клюфт враг! А я, тут, слюни распустил? Бред! Надо взять себя в руки! Надо! И нечего вот так раскисать!» — укорил себя мысленно Андрон.

— Так вы, поможете? Хотя, что я спрашиваю? Как вы можете помочь? Вы — совсем молодой офицер? — Вера обречено отстранилась от Андрона.

Она отвернулась — стесняясь своей мимолетной слабости. Тряхнув головой, Щукина медленно подошла к окну. Сложив руки на груди, она молча стояла и смотрела в стекло. Где-то, там, на улице, мелькали силуэты прохожих. Маленький стоял в нерешительности — не зная, что делать. Вера словно это почувствовала. Она обернулась и тихо сказала:

— Вы, что-то хотели мне рассказать? Про Пашу. Что там ему предъявляют? Какой он шпион? — Щукина ухмыльнулась и скривив губы брезгливо добавила, — Английский, немецкий? Какой он там шпион?!

— Немецкий, — виновато буркнул Андрон.

— Ах, да. Конечно! У него же, фамилия — Клюфт. И отца его вспомнили? Маленький молчал. Он опустил голову. Вера ухмыльнулась:

— Все по одной и той же пьесе. Все по одному и тому же сценарию. Хорошо.

Неужели вы там сами не понимаете — что все это абсурд! Как так? Не понимаете? А? Почему? Вы, что не люди? Вам, что — доставляет удовольствие — вот, так, мучить невиновных? А? Почему?! Вы, что не люди?! Андрон бросил на Веру страстный взгляд. Он не обиделся. Нет, но — яростно сверкнул глазами. Девушка это заметила. И хотя Маленький не вымолвило ни слова — Щукина покачала головой и виновато сказала:

— Простите. Я срываюсь. Простите. Вы, конечно, тут не причем. Вы, один человек. А один человек — ничего не сделает. Простите меня, — Щукина тяжело вздохнула. Она успокоилась. Андрон даже удивился — как эта девушка быстро может взять себя в руки. Он покосился на сверток из бархата, в котором лежала библия.

— А, что вы там принесли? Купили что-то? — Вера улыбнулась.

— Нет, это книга. Ее Паша просил ему принести, — неожиданно для себя ответил Андрон и тут же пожалел. «Кто дернул его это сказать?! Почему?!» Вера зацепилась. Ее взгляд вспыхнул:

— Книгу? Он что-то просил принести? — девушка бросилась к свертку. Но Маленький, поднял библию и прижав ее к груди, испуганно забормотал:

— Нет нет! Вы не должны это видеть! И знать! Вы не должны! Нет! Вы не можете на нее смотреть! Вера стояла в растерянности и не понимала этой реакции. Она не ожидала, что офицер НКВД — запричитает и станет хвататься за сверток.

— Господи! Что там у вас? Что там он просил, что я не могу посмотреть? Странно! Я хочу посмотреть! Покажите мне! Но Маленький отпрыгнул от Веры назад, словно испуганное пожаром животное в лесу. Щукина застыла в нерешительности. Она прижала ладошку к губам. В глазах мелькнул страх. Маленький, оправдываясь, за свое странное поведение быстро и невнятно забормотал:

— Вы, не понимаете. Вы не можете это смотреть! Это, только навредит Павлу. Поверьте! Поверьте! Я же обещал вам, что помогу ему. Так, не мешайте мне. Не мешайте, — лейтенант судорожно надел шинель и застегивал портупею. Но у него это не получалось. Пальцы не хотели слушаться, а пуговицы не попадали в петли. Андрон еще больше занервничал и так и остался стоять расстегнутым. Схватил, сверток с книгой и тяжело дыша, сказал:

— Я приду. Я приду еще. Я скажу. Но вам, конечно, не нужно было бы — тут находиться. Не нужно. Понимаете. Вам, нужно уйти отсюда. Нужно уйти.

Вера кивнула головой. Она грустно улыбнулась. Маленькому захотелось подскочить и обнять ее — так сильно, что бы хрустнули ее кости. Что бы она почувствовала — как она ему дорога! Он хотел ее осыпать поцелуями. Целовать ее лицо, грудь. Он хотел схватить ее на руки и унести отсюда. Из этого дома — его соперника. Андрон невольно закрыл глаза. Вера, тяжело вздохнув, тихо сказала:

— Я же говорила вам — мне некуда идти. Не куда. Вот. Мой дом сгорел. Моя мама мертва. Мой папа арестован. Мне же надо где-то ночевать. И потом, что тут такого, что я буду жить в квартире у своего жениха? Это что запрещено законом?!

— Да! Это запрещено! Квартира опечатана. И по закону, тут, никто не может быть. Никто! — Маленький, сказал это с явным раздражением.

— Вы, что ж меня выгоните. Выгоните или арестуете? Или пойдете — доложите своему начальству? Что сюда пришли солдаты и схватили меня? Как Пашу? Как — моего отца?

— Нет, но…

— Что но! Так делайте это! Делайте!

— Нет! Простите, я не хотел! — Андрон потупил глаза в пол. Вера улыбнулась. Но улыбка была похожа на гримасу презрения:

— Тогда я буду тут жить. Буду.

— Хорошо. Живите. Но обещайте! Как только, я вас попрошу — вы съедете отсюда!

— Андрон покосился на Веру — как нашкодивший школьник, на учительницу. Та пожала плечами. Посмотрела в окно. И как-то вяло ответила:

— Съеду. Съеду. Мы все, когда ни будь — туда съедем…

— Нет. Вера. Я прошу. Вы не так поняли. Я, чем смогу. Я же обещал — я помогу, то есть, попытаюсь помочь Павлу. Попытаюсь. Но, и вы, вы тоже не должны его подставлять. Не должны рисковать. Он бы этого не одобрил! Вера вздрогнула. В ее глазах мелькнула надежда. Девушка словно ожила. Она закивала головой:

— Извините. Извините. У меня, вот, нервы, что-то совсем. Я, конечно — сделаю так, как вы скажите. Сделаю. И все. Главное — что бы Паше там было легче! А в вас я верю! Я могу жить на вокзале! Пока!

— Нет, не надо на вокзале! Не надо! Там патруль и комендант! Нет!

— А, где мне жить? На улице очень холодно! На работе я не могу оставаться на ночь!

— А соседи? — Андрон положил сверток и застегнул портупею.

— А соседи боятся. Только вот себе проблем. Кому нужна дочь врага народа?

— Что? Неужели отказались?

— Хм, на прямую конечно нет! — Вера тяжело вздохнула, — Но дали понять…

— Ну, тогда… — Маленький замялся.

— Что тогда?

— Тогда, может — вы у меня будете ночевать? А? Я все равно поздно прихожу. Или вообще ночью не ночую. Работа. А вы могли бы спать у меня в комнате. У меня комната в центре города. На проспекте Сталина. Да, двадцать пять квадратов! Бывшие буржуйские хоромы! Паровое отопление! А? Две кровати! Одну я вам выделю! Вера испуганно посмотрела на лейтенанта. Он! Это предлагает ей он?! Человек в этой — страшной для нее форме! Шинель, с красными, как кровь петлицами! И капельки — бусинки-кубики, в них! Люди, в такой вот форме — уводили ночью ее отца! Люди в такой форме — скорее всего, уводили и его любимого человека, отца, ее будущего ребенка — Павла! Они уводили его туда, в это мрачное место в тюрьму! А сейчас этот человек, в похожей военной форме, предлагает ей кров?! Абсурд! Вера зло ухмыльнулась:

— А вы не будете выпытывать у меня — о чем я разговаривала с Пашей? Может у вас задание? Вот, так, охмурить невесту — арестованного вами человека? А, лейтенант?

— Ну, зачем вы так?! — обиделся Андрон. Он, наконец-то — спокойно застегнулся и поправив верхнюю пуговицу — одел фуражку, потупил глаза в пол:

— Я, правда, хочу помочь вам. Извините. Мне нужно идти. Но вы все равно — подумайте. Подумайте! Маленький повернулся и быстро вышел, прикрыв за собой дверь. Но она, все равно, предательски скрипнула. Петли всхлипнули. Они, как немые свидетели, тоже переживали за своего хозяина. Вера еще долго стояла и смотрела вслед ушедшему офицеру. Она молчала. Слезы котились по ее щекам. Теплые, почти горячие и горькие — они скатывались к краешку губ. Вера смахнула их ладонью и тихо спросила сама у себя:

— И все-таки, что же он такое нес Павлу? Почему он не показал это мне? Чего он так испугался? Странно…

Четырнадцатая глава

Сон, что может быть слаще в этом мире?! Сон, он даже приятнее любви! Сон, он важнее всего! Сон, это то, без чего человек не может жить! Как жить без сна? Ведь — самое сокровенное, или желанное — приходит именно во сне! Во сне человек предчувствует и неприятности! Во сне — встречается со смертью! Так, как же без сна? Как?! Значит сон нужнее всего человеку?! Сон — это вторая жизнь человека! Вторая — параллельная жизнь! Во сне узник может получить свободу! Старик — молодость, а инвалид — здоровье! Во сне девушка, может стать такой, какой захочет — красивой и стройной, а юноша чувствовать себя богатырем! Павел через неделю пребывания я в тюрьме, как и практически все ее обитатели, мечтал — чтобы именно вот эта, вторая жизнь, была гораздо длиннее той — страшной и действительной первой. Той, в которой каждый день, а то и по несколько раз на дню — водили на допрос, оправку, прогулку. В баню. Водили к врачу и просто водили, водили, водили — по длинным и вонючим коридорам, мрачной тюрьмы. А во сне! Во сне — они все были свободны! Во сне — они могли мечтать, о чем захочешь и самое главное — никто не мог запретить этого делать! Никто! Ни следователь, ни надзиратель, ни сосед по камере, ни крыса у бачка с «парашей»! Человек был — свободен! Павел только сейчас понял, какое это счастье — спать сколько захочешь. Какое это счастье — просто выспаться. И тут, в тюрьме, не зря, самым страшным наказанием, был вовсе — не постоянный голод от недоедания противной «баланды» и приторного «чая — помоев», а именно лишение сна! Отдыха с закрытыми глазами! Когда ты принадлежишь только себе и своим мыслям! И именно сна-то, так не хватало… Неделя, пролетела быстро. Павел поймал себя на мысли, однажды утром, что он вообще забыл — когда был на воле. Последняя неделя перечеркнула его прошлое. Оно казалось — далеким и прекрасным сном, в который — вряд ли, вернешься, но так хочется его посмотреть! «Сон, опять сон! Я помешан на сне! Сон, мне хочется спать. Спать! Спать и видеть сны. Меня определенно тянет к самоубийству! А в принципе, что тут такого? Убить себя? Это ведь так просто — и погрузиться в этот длинный и черный сон под названием смерть. Где не будет ничего, просто покой и все! Просто — умиротворение! И не каких проблем, и эмоций! Никаких страданий и радостей — просто сон! Сон — вечный сон!» — Павел пугался своих мыслей.

Ему порой становилось страшно — как легко он рассуждает о смерти?! Он думает о смерти, как о чем-то простом! Как о благе?! Как не — о страшном и ужасном, а как об избавлении! И он не боится ее! «Смерть, а что такое смерть? Смерть это конец, но — за концом, должно быть начало! За концом должно, что-то произойти? Не может же быть, что смерть просто будут вечной! Значит! Значит, смерть — это наивысшая стадия человеческого счастья, просто оно, так велико, что человек его боится?» — так часто Павел рассуждал во сне. На жесткой «шконке» — тюремных нар, в короткие минуты покоя, он — думал о вечности. Как ему казалось: «о доброй и щадящей вечности! Но разве вечность бывает — не щадящей? Разве вечность бывает — злой или доброй? Она просто вечность!» — такие мысленные рассуждения заводили Клюфта в тупик. Ведь все заканчивалось думой о смерти. В представлении Павла теперь — смерть и вечность были параллелями.

«Смерть может все решить. Она добрая на самом деле. Она, как горькое лекарство от проблем. А какова она — та черта?! Вот так — взять и придушить себя! Лишить жизни! А, что изменится? Что произойдет? Ничего! Как все просто — я умру и буду свободен! Буду, свободен, от всего! Раз! Одним движением — свобода, причем вечная!» Павел мучительно осознавал, что убить себя — это удел слабого духом человека!

Убить себя ради того, что бы избавиться от незаслуженного заточения — это мерзко и низко по отношению в первую очередь к себе. К Вере! К их будущему ребенку! Да и вообще к справедливости!

«Неужели ее нет? Неужели несправедливость в этой жизни всегда побеждает?! Нет!

Такое просто не может быть — когда-то же произойдет, что все повернется вспять и правда — будет сильнее лжи, а предательство и злоба уступят перед — добротой и благородством! Будет! Поэтому надо терпеть!» И все же, мысли о самоубийстве, как назойливые мухи, то и дело залетали и крутились в мозгу Павла. Ведь все эти страдания по спокойному сну появились после многочасовых ежедневных пыток на «недосыпание». Клюфт на себе испытал, что значить — не спать несколько суток подряд. Только он успевал после отбоя, положить, голову на подушку, как открывалась дверь и противный и скрипучий голос надзирателя — кричал:

— Клюфт на выход! На допрос! Павел поднимался и обуваясь плелся в коридор. Его вели по ночной тюрьме в следственный блок. Он брел по этим удручающим психику помещениям и автоматически закрывал на ходу глаза — вздрагивая, когда голос за спиной окрикивал:

— Лицом к стене! Пошел! Павел приводили к кабинету под номером пятьдесят три и ставили лицом к стене. Так он и стоял минут двадцать — не смея повернуться. А потом….. …А потом был путь назад! Павла вели обратно в камеру, не объяснив — почему не было допроса. Клюфт ложился на кровать, но как только сон обволакивал его мозг — все повторялось вновь. Скрип и лязганье замков. Противный голос и все сначала — длинные коридоры, лестницы, грохот решеток и запах противной краски на стене возле загадочного кабинета под номером пятьдесят три. И опять двадцать минут наедине с собой. И вновь путь назад в камеру. День. Два, три… …Вот именно на четвертый день регулярных лжедопросов Павел впервые и задумался о самоубийстве. Ведь он, спал за все это время, не больше часа или двух. Клюфт — падал на ходу. Он два раза запнулся в коридоре. Недовольные конвоиры, орали, как сумасшедшие. А один, даже, отпинал Клюфта по ребрам, коваными сапогами, когда Клюфт в очередной раз рухнул на бетонный пол, по дороге из камеры — в следственную часть. Но Павлу было все равно. Ведь даже сильная боль не могла, затмить желание — поспать! Вздремнуть. В глаза, как будто, насыпали — песка. Ноги и руки, были, свинцовыми и не хотели слушать команды мозга. Павел видел все — как в тумане. Ему не хотелось, кушать. Несколько раз он отказывался от обеда — отдавая свою пайку то прокурору Угдажекову, то прорабу Лепикову. Который, чуть не ошпарил Павла горячей баландой — вырвав миску из рук. Павел не мог анализировать. Он пытался догадаться — почему его, вот, так, водят «вхолостую» на несуществующие допросы. Зачем? Клюфт хотел пожаловаться надзирателю и потребовать, что бы к нему пригласили, кого ни будь из руководства тюрьмы, но потом оказался от своей затеи — увидев лица этих людей, со связкой ключей в руках. Бессловесные исполнители, бессловесные слуги — невидимого повелителя! Того, кто все, это затеял! Этот страшный спектакль, под названием «арест-тюрьма»! Попасть в карцер не хотелось. Попасть в карцер, о котором так часто пугали надзиратели — значит окончательно сломаться. Там, наверняка будут бить и так же пытать бессонницей. Попасть на допрос. Павел очень хотел попасть на допрос и спросить у этого молодого следователя — что творят, что делают с ним? Почему? Если они хотят его судить — пусть делают это в нормальном, установленном советским законом порядке!

Павел был на гране срыва. Морального и физического! И тут, Клюфта ждала приятная неожиданность. Вновь появился старик Оболенский. Это было накануне утром. В камере оставались — лишь Клюфт, прокурор — хакас, который, как слышал Павел — рыдал по ночам в подушку и ехидно веселый, вечно голодный Лепиков. Этот тип все больше и больше не нравился Павлу. Он заискивающе улыбался и говорил странные вещи. Он говорил — «о необратимости наказания великой советской власти» и в тоже время ругал тюремщиков и следователей, пытаясь найти сочувствие у Клюфта. Лепиков не разговаривал с Угдажековым и сторонился его. И как только представлялась возможность — оскорблял низкорослого хакаса. Тот делал вид, что не обижается и плакал по ночам в подушку. Клюфт, понимал — сокамерники на гране срыва и вот-вот передерутся. Павел старался не отвечать Лепикову. Хотя, тот, изредка даже угощал его папиросой. Он приносил их после допроса. Как пояснял, бывший совхозный прораб — он выпрашивал «курево» у конвоиров. Его «подельник» — Гиршберг лежал в тюремном лазарете и как говорил Лепиков, допрашивали бывшего директора совхоза прямо там. А были эти самые допросы у Лепикова почему-то каждый день в одно и тоже время.

Павлу и это не нравилось — хотя курить лепиковские папироски он отказать себе не мог. Старик Оболенский, появился в камере, как святое ведение! Он выглядел очень плохо. Совсем ввалились глаза. Огромная борода покрывала его щеки. Оболенский медленно прошел по камере и сел на табурет возле своей кровати. Затем опустил голову. Обомлевшие обитатели камеры смотрели на Оболенского, как на человека — с того света. Особенно испугался Лепиков. Он, по-собачьи, встал в угол и молча смотрел на Петра Ивановича. И Клюфт, и прокурор, тоже не решались первыми спросить Оболенского о его скитаниях по тюремным казематам. И лишь когда в коридоре немного стихли шаги конвоиров, Павел рухнул на табуретку рядом с Петром Ивановичем. Старик, внимательно посмотрел на Клюфта и тихо сказал:

— Вы, я тут вижу, тоже, очень плохо выглядите. Очень плохо, молодой человек. Тоже не сахар видать. Что происходит?

— Они не дают мне спать, — словно мальчишка пожаловался Павел. Ему, так хотелось, разрыдаться. Но Клюфт сдержался и лишь тяжело вздохнул. Сухая морщинистая рука опустилась на его плечо. Оболенский покачал головой и громко, так что бы слышали другие, сказал:

— Это они умеют. Они умеют пытать людей. И тут же наклонившись, зашептал Павлу почти на ухо:

— Вас поведут на допрос в ближайший день. Я знаю,… я проходил это! Помните. Вы не должны ничего подписывать. И главное, сначала вам предложат хорошую пищу. Ну, я думаю борщ там и котлеты. Нет, еще, что ни будь! Если вы съедите обед — все! Вы не выдержите. Вам, так, захочется спать, что вы будете готовы на все! На все! И вот в это момент, вам и подсунут протокол! Просто и подсунут! А вы, не сможете его даже причитать! И просто подпишите! Помните, они этого и добиваются! Помните! Вы ели все это время?

— Нет, у меня нет аппетита. Мне очень плохо, — обессилено выговорил Павел.

— И правильно. Пейте воду. Я вам буду отдавать свой чай. Вам будет легче это перенести.

Павел посмотрел на старика. Тот, не смотря на весь драматизм ситуации — весело подмигнул ему.

— А вы? Где были вы? — выдавил из себя Павел.

— Я? Хм, это долгая история. Я вам позже расскажу.

— Хм, а мы вас тут уже похоронили, вот списали так сказать. Лепиков сказал, что вас отвели в камеру смертников и расстреляли. Вот и все. Мы даже вон, ваши вещи поделили между собой. Ложки там, кружки и полотенце. Вот. Извините… Оболенский кивнул головой — словно согласился. Он, радостно сказал:

— Да я и сам себя похоронил. Бывает. Бывает. Думал, все! А Лепиков прав, он знал, что меня перевели в камеру смертников, знал. Он прав. Только вот теперь — самое главное, — старик вновь наклонился к уху Павла и забормотал. — Павел, вы осторожней с ним! Осторожней! Он провокатор! Он агент — «сексот». Они его завербовали! Наседка! Он, так сказать — стукач! Он все слушает и передает администрации. Так, что с ним — ни каких контактов. Только молча! Понятно? — Оболенский покосился на Лепикова. Тот, внимательно следил за стариком и старался читать по губам — что шепчет Петр Иванович. Но борода и усы скрывали губы Оболенского. Хотя по косым взглядам Лепиков догадался, что говорят о нем. Павел новость воспринял равнодушно. Он зажмурил глаза и слышал слова Оболенского, как во сне. Его тянуло упасть на пол и заснуть. Петр Иванович поддержал Павла под локоть и проворчал:

— Вижу, вижу, вы сейчас не можете ничего соображать. Хорошо. Отложим это на потом. На потом. Главное не сломайтесь. Главное, не сломайтесь в ближайшее время. Старик оказался прав. Когда Павла в очередной раз подвели к решетке, которая отделял спец корпус от остальной тюрьмы, у Клюфта от голода засосало в желудке с такой силой, что он, чуть было, не потерял сознание. По коридору разносился ароматный запах свежесваренного борща! Вареное мясо. Овощи! Они были, где-то рядом! Ноздри жадно втягивали тюремный воздух и подавали мозгу команду — есть, сейчас главное еда! Надо есть! Рот наполнился слюной. Сердце забилось так, что казалось — вот-вот вырвется из груди. Павел облизнулся.

— Стоять, лицом к стене! — конвоир уткнул Клюфта лицом в уже привычное для него место возле загадочного пятьдесят третьего кабинета. «Сейчас двадцать минут мучений и вновь — дорога назад. Но этот запах! Этот аромат нормальной пищи! Пищи доступной только свободным людям!» Но на это раз, Павел ошибся. Конвоир, постучал в дверь. Затем осторожно потянул ручку и заглянул вовнутрь. Что он говорил обитателю кабинета — Клюфт не расслышал. Но через секунду — его втолкнули в помещение. Павел зажмурил глаза от яркого света. Где-то за спиной, скрипнула дверь. Тишина. Клюфт боялся открыть глаза. Нет, он даже не боялся, а не хотел. Тут, в кабинете, страшный и магический, и такой желанный запах нормальной еды, был еще сильней. Павел так и стоял с закрытыми глазами, и вслушивался, что происходит рядом с ним. Сначала была тишина. Но затем, где-то в глубине помещения, Клюфт расслышал — странный урчащий звук. Потом лязганье металла. Затем звон фарфора. И голос. Радостный и громкий голос. Совсем не злобный. Нет, напротив — приветливый и почти родной:

— Ну, что же вы, Павел Сергеевич, глаза то закрыли! Откройте глаза! И, проходите, сюда поближе! Павел осторожно и нехотя приоткрыл глаза. За огромным столом, накрытым белой скатертью сидел заместитель начальника краевого управления НКВД — Олег Петрович Поляков. Он был в белой рубашке. Перед майором стоял роскошный фарфоровый сервиз. На тарелках и блюдах — жареное мясо, вареная картошка, красная икра в большой вазе. Белый хлеб, и большая кастрюля с половником. Соленые огурцы и квашеная капуста. Вся эта гастрономическая прелесть красиво уложена в чашки. Майор с аппетитом откусил, мясо, наколотое, на вилку. Павел потупил глаза в пол. Этот кошмар был явью. Еда и желание упасть, прямо вот тут и уснуть! Но даже сейчас все-таки — еда! Есть, откусить мяса, и чавкать, чавкать им! Толкать его в рот, огурцы и капусту!

— Да вы проходите. Проходите, садитесь. Вон, вам накрыли, — Поляков кивнул на стул, который стоял сбоку. — Можете налить себе борща. Мясо — свинина хорошая. Икра лососевая. И вот, прекрасный чай. Грузинский! Чай попейте. К нему варенье. Вы, какое любите — смородину или землянику? Павел не знал, как себя повести. Сразу отказываться — было бы неразумным. Он мог сесть. А сидеть на допросе гораздо легче — нежели стоять и смотреть, как этот человек поглощает всю эту вкуснятину. Нет. Определенно нужно сесть.

— У меня руки грязные. Я руки не мыл, — неожиданно вызывающе сказал Павел. Поляков, на секунду оторвался от куска мяса и удивленно посмотрел на Клюфта. Затем кивнул головой и махнув свободной рукой указал на угол кабинета.

— Там ширма. Вон за ширмой. Умывальник и там помойте. Кстати, там полотенце и мыло. Но прошу вас, не вытирайте полотенцем свою шею. Поверьте это только для лица. Если вы вытрете шею — все! Полотенце придется тут же в прачку нести. Павел покосился на ширму в углу кабинета. Повернулся и медленно прошел к зелено-серой перегородке. За ширмой стояла, большая лавка на которой сидели два сержанта. Один из них смуглый, второй совсем белобрысый играли в карты. Они не обратили на Павла никакого внимания. Тот, что был с темной шевелюрой закинул ногу на лавку и обняв коленку, облокотился на нее подбородком. Блондин тасовал колоду — весело и хитро улыбался. Павел покосился на солдат и подойдя к умывальнику, склонился над железной раковиной. Холодная вода слегка взбодрила. Клюфт сделал несколько глотков и сполоснул лицо. Он протер глаза и хотел омыть шею, но передумал — покосившись на белоснежное полотенце на крючке. Тщательно намылив руки, Клюфт растирал ладони — пытаясь содрать кожу, которая, тут, в тюрьме, как казалось Павлу, уже пропиталась всякой дрянью. Он тер руки и сжав зубы урчал. Один из охранников покосился на него и недовольно буркнул:

— Ты, что там, мыло ешь, что ли? А, ну иди туда! Из-за стола раздался голос Полякова.

— Ну, что же вы там. Павел Сергеевич. Хвати уж водные процедуры принимать. Обед стынет. У нас, как никак, еще дела есть! Павел встряхнул голову и вытер тщательно лицо и руки, вернулся на центр комнаты. Он посмотрел на Полякова:

— Я вас прошу прекратить это! Если вы хотите меня судить — то судите! А вот так, пытать меня бессонницей это противозаконно! Я требую, что бы меня допросили! Немедленно!

— Что такое? — Поляков обомлел.

Он, отодвинул тарелку и отхлебнув чай из чашки, удивленно посмотрел на Клюфта:

— Вы о чем? Не понял? Какая бессонница?

— Такая! Вы пытаете меня бессонницей! Меня водят вот уже пятый день на допросы, но не допрашивают! Просто приводят сюда вот к вашему кабинету и ведут назад. Итак — круглые сутки! Я требую прекратить это! Поляков замахал руками:

— Ой, ой! Простите. Простите. У меня вот так действительно все эти пять дней такое завал тут! Я вот никак не мог вас допросить! Ну, никак! Я разберусь! Зачем, вас сюда водили! Бессонница говорите! Вот сволочи! Да, кстати, я вам так скажу. Я ведь тоже страдаю бессонницей! Так много работы! Вот только нашел время поесть! А так — круглые сутки, ни минуты! Завал, какой-то! Простите! Простите! Я обязательно разберусь! — Поляков к изумлению Павла встал из-за стола и отложив салфетку, подошел к нему.

Офицер, в галифе и белой рубашке, выглядел по-домашнему. Он, совсем не похож — на страшного, человека в пенсне, которого в первые, в редакции газеты, увидел Павел. Нет, сейчас, это был обычный человек. А не «монстр — в оливковом кителе с красными, как кровь петлицами».

«Возможно, он вот такой и дома. Он приходит к себе в квартиру с работы. Целует жену, которая суетится на кухне. Берет на руки своих детей, которые его встречают радостным криком в прихожей. И играет с ними на диване. А потом ужинает и улыбается своим близким. А они спрашивают его — как дела на работе, а он лишь улыбается и говорит, что ее у него — очень много! А они, его близкие думают — какой хороший и мужественный человек наш папа и муж! Он так много работает! Он так занят, он так много делает для нашей любимой родины! Борется с врагами и шпионами! С саботажниками и троцкистами! И они не знаю. Не знают, чем занимается он — этот человек на самом делает! Они не знают, даже не могут догадаться, как он тут, у себя на работе — издевается над своими подследственными! Над арестантами — вот так, чавкая перед голодными и униженными людьми, смачным куском мяса, сидя за столом, в белой рубашке! Если бы они могли это знать?! Что?! Что, тогда?! Они бы стали меньше его любить? Они бы перестали его ценить и ждать с работы? А вдруг нет! Вдруг они бы подумали — значит так надо! Значит — такая у него уж работа! И кто-то должен ее делать! А если наоборот? И если, все-таки, они бы стали его призирать?» — подумал Павел и испугался. Этот человек стоял совсем близко. Он по-дружески положил руку на плечо и подталкивал к столу. Павел испугался, что сейчас не выдержит и со всего маху ударит его по лицу. А когда тот упадет — начнет пинать его ногами! Нет! Не пинать, а бросится и придушит! Придушит, как бешеную собаку! Мысль мелькнула, как молния: «Увидеть — как мелькнет страх в его глазах! Как, будет выходит из его тела жизнь! Как он будет кричать, но не сможет это сделать!

Как он будет умирать и с ужасом понимать, что он сейчас перестанет существовать! Ненавижу!» — Клюфт сверкнул на Полякова гневным взглядом. Тот, словно почувствовав опасность, убрал руку и посторонившись подтолкнув Павла к стулу. Клюфт не стал сопротивляться и сел. Поляков, как официант, ловко — налил в чистую тарелку борща и положил рядом большой кусок белого, пшеничного хлеба. От него пахло сдобой. Павел зажмурился. Ему захотелось схватить этот мякиш и жевать, жевать и глотать. Просто глотать!

— Ешьте, ешьте, Павел Сергеевич, небось, тюремная баланда-то, уже опостылела за неделю? — Поляков взял кусок хлеба и толстым слоем намазал красной икрой. Ее зернышки, как янтарные бусинки светились волшебным цветом. Икринки, словно живые — переливались на горбушке. «А ведь, в каждой икринке — жизнь. Могла быть жизнь. Вот так. Из каждой могла бы родится рыба. Но вот — они лежат тут, на хлебе. И ждут, ждут своей участи — когда их отправят в рот! Когда их пережуют и переработают ненасытные люди! А, потом, там, в чреве допустим у этого подонка в белой рубашке, они превратятся в дерьмо! Господи! Как, все похоже в этом мире! Как?! И, мы тут, все арестанты — как эти икринки! Мы все сидим и ждем, когда нас, вот так — отправят в эту волчью пасть под названием суд, и потом, потом пережуют и выплюнут на зону, или еще хуже в подвал этой страшной тюрьмы, а потом кто-то пустит пулю в лоб. И мы, как эти самые икринки будем лежать мертвыми и нас, как икринок просто превратят в дерьмо — закопав, где ни будь на безымянном кладбище!» — подумал Павел.

— Вы ешьте. Не стесняйтесь! — Поляков услужливо протянул Павлу ложку. Но Клюфт опустил глаза и напряженно сказал:

— Спасибо! Я сыт. Мне бы чая!

— Что? — не понял Поляков.

— Я говорю, Олег Петрович, мне бы чая! — вызывающе повторил Клюфт. Майор явно расстроился, хотя и попытался не подать вида. Он резким движением бросил кусок хлеба. Часть икры свалилась на скатерть. Пододвинув чашку — налил в нее густой и ароматный чай. От его запаха Павел вновь зажмурился. Он взял посуду в руку и медленными глотками отпил приятную, на вкус, жидкость. Поляков отошел к окну. Он смотрел в мутное и почти замерзшее стекло. Что он там увидел, Клюфт не знал — окно выходило в тюремный двор. Кроме корпусов и решеток да колючей проволоки, там любоваться было не чем.

— Скоро новый год, — загадочно и немного романтично, сказал майор. — А вы даже запомнили мое имя и фамилию это похвально! Павел, допил чай и сложив руки на коленях, отвернулся от стола. Он не мог смотреть на все это гастрономическое изобилие. Поляков это заметил:

— А вы, я вижу — человек упрямый, — майор достал из кармана серебряный портсигар и постукав, о блестящую крышку, гильзой папиросы — закурил. Майор медленно подошел к Клюфту и щелкнув портсигаром предложил Павлу:

— Возьмите. Курить возьмите. Павел сглотнул слюну. Затянуться табаком и можно — перебить чувство голода. Клюфт, попытался, поднялся со стула. Но Поляков надавил ему на плечо, и встать не позволил.

— Курите сидя. Курите. Еще настоитесь. Павел вставил папиросу в рот. Поляков дал подкурить. Клюфт, ткнувшись в огонек, носиком своей гильзы — закашлялся.

— Вы скажите, мне Павел, а когда она вас завербовала?

— Что?! — не понял Клюфт. Поляков наклонился к нему совсем близко. Лицом к лицу и пыхнув табаком, в глаза повторил:

— Эта бухаринская сучка, она вас учила — вот так, держаться на допросах?

— Не понял? — выдавил из себя вновь Павел.

— Все ты понял! — Поляков выпрямился и отошел от Клюфта. Он вернулся на свое место и сняв со спинки стула китель — медленно одел его. Павел напряженно курил — не зная, куда сбросить пепел. Он потихоньку стряхивал его в ладонь. Поляков размеренно застегнул ремень. Портупею. Достал из кобуры свой «ТТ». Передернув затвор — дослав патрон в патронник.

— Вы знаете Клюфт, какая вот удивительная штука этот пистолет. Вообще оружие.

Раз! И нет человека! Раз и нет жизни! — майор направил ствол на Павла и прищурив один глаз, нацелился ему в лоб.

— А, как вы думаете — за какое время, долетит пуля, до вашего лба?

— Что? — опешил Клюфт.

— Ну, сколько время потребуется пули долететь до вашего черепа? — ехидно переспросил майор.

— Ну, не знаю. Нисколько, мгновенно… — ответил Клюфт. Он, с вызывающим хладнокровием смотрел на этого человека, который метился в него. Нет, страха не было. Ненависть, одна ненависть и призрение. «Стрелять? Нет, он не будет стрелять. Он боится. Он испугается стрелять. Да и зачем ему этот делать? Мараться? Нет, это не его удел» — подумал Павел.

— Нет, вы не правы Павел. Вы не правы! — с издевкой в голосе, сказал майор. — Есть время. Пусть и маленькое. Пуля будет лететь до вашего черепа долю секунды. Сотые, тысячные — не важно, но пройдет время. Это для нас, людей, это — мгновение, а для какого ни будь комара, у которого продолжительность жизни, всего сутки — это много. Как целый день, для нас людей. Представьте — его сутки, это сто лет. А значит и секунда это много. Вот. Так, что все относительно.

— Я не понимаю вас. Не понимаю, — Павел отвел глаза.

— Все вы прекрасно понимаете. И, отказались кушать, я вижу — прекрасно все поняли. Почему?! Вас кто-то учил? Кто? Она?

— Кто она? На кого вы все намекаете? Майор тяжело вздохнул и убрав пистолет в кобуру, прошел к своему рабочему столу. Он стоял в углу. Там же сейф — большой массивный и шкаф с книгами, в основном, как показалось Павлу, по обложкам, это были полные собрания сочинений Маркса, Ленина и Сталина. Большой портрет вождя, с трубкой во рту, висел традиционно на стене, за креслом. Кстати — оно, тоже, большое, из темного дерева с резными ручками, и оббитой кожей, спинкой.

— Ладно, хватит Клюфт, хватит. Все закончено. Все.

— Что все?

— Все! — Поляков опустился в кресло. — Раз вы не хотите, есть, обед закончился. Садитесь вон на тот стул! — скомандовал жестко и властно Поляков.

Он, медленно одел, пенсне и кивнул на одиноко стоящий посредине кабинета стул. Высокая спинка. И жесткое, деревянное сиденье. Опять эта картина — стул эшафот. Поляков достал папку с уголовным делом. Медленно листая страницы, он читал, протоколы. Павел медленно примостился на жесткое седалище, сжимая потухший окурок в кулаке. Он так и не решился его засунуть в карман, что бы докурить в камере.

— Вы давно работаете на нее? — спросил совсем грубо Поляков. Он явно преобразился. Из добродушного и гостеприимного хозяина вновь превратился в жесткого и властного следователя. Металл в голосе и небрежные взгляды сквозь стекла на носу.

— На кого? Вы о чем?

— Все, хватит. Я вас сюда пригласил не любезничать. Хватит. И так поговорили мирно. Вы думаете у меня железное терпение?

— Нет, но я, думал, вы хотели меня сами — обедом угостить.

— Вижу, вы разговорились. Ну, что ж, это хорошо. Пусть это будут хорошим началом в нашем сегодняшнем, официальном разговоре. Допросе, а верее — очной ставке. Вы когда ни будь, раньше участвовали в очной ставке?

— Кто я? Откуда? — удивился Павел.

— Ну, так, мало ли, что… Ладно. Хватит, мне надоело. Итак, гражданин Клюфт сейчас с вами будет поведены следственные действия, от которого будет зависеть ваша дальнейшая судьба. Если вы пойдете следствию на встречу, то возможно у суда будут причины смягчить вам наказание. Если же нет, пеняйте на себя.

— Мне даже не предъявили никакие обвинения. Только слова. И вообще — мое дело же вел другой следователь. Фамилия у него такая странная. Маленький, что ли. Лейтенант. Он же вел дело. Почему вы? — спросил Клюфт.

— Что?!! — завизжал Поляков. Он покраснел и налился кровью. Вскочил с кресла и схватив массивное пресс-папье из запустил им в Павла. Тот уклонился. Чугунная болванка просвистела рядом с ухом и ударилась в стену.

— А ну, сядь на край стула! Сядь на края стула скотина! — орал Поляков. Павел медленно подвинулся и сразу почувствовал, как острые углы сиденья впились ему в ягодицы. Кровь перестала поступать в ноги.

— Сиди и молчи! Ты, тут никто! Мое дело говорить — твое отвечать! Понятно?! — немного спокойнее сказал Поляков. Он опустился на стул. Испуганные криком начальника, сержанты, вышли из-за ширмы и встали по стойке смирно. Покосившись на них Поляков рявкнул:

— А ну, что встали, ведите! Ведите эту сучку! Где, там она?

— В соседнем кабинете!

— Давай ее сюда! Солдаты скрылись за дверью. Павел напрягся. Он смотрел на Полякова и ждал. А майор — смаковал этой паузой. Он издевательски улыбался. Он наслаждался тревожным и паническим ожиданием арестанта. Офицер понимал, этот человек сейчас настолько напряжен, что каждая секунда для него, тянется, как год. Каждая секунда превращается в томление, в мучение. Ведь ничего хорошего, дальше, для этого человека не произойдет. Произойдет только плохое. Очень плохое! Клюфт дотронулся до совсем высохших и горячих от напряжения губ тыльной стороной ладони. Павел посмотрел на дверь.

— Вы Клюфт изначально неправильно заняли позицию. Вы себя вразумили — борцом за справедливость. Жертвой обстоятельств. Жертвой предательства. А это не верно. Это изначально проигрышный вариант, — нравоучительно сказал Поляков и тяжело вздохнул. Офицер, поправил волосы на голове и, словно ожидая свидания с девушкой — одернул воротник гимнастерки. Павел понял, что он тоже нервничает. Хоть и хорошо это скрывает. Но почему? Значит, все идет не так как он хочет. Значит не все ему подвластно. Значит и он не полный хозяин ситуации. Клюфт презрительно посмотрел в глаза этому человеку. Но стекляшки пенсне скрыли зрачки офицера. Поляков опустил голову, рассматривая бумаги на столе. Он, поднял лист и что-то пробормотал губами. Что — Павел не расслышал. Но Клюфту очень захотелось сказать этому нквдэшнику, какую ни будь гадость! Словесную! Раз уж нельзя его ударить по этому — холеному и выбритому лицу, так сказать гадость. Тем более, они сейчас в кабинете — одни. Нет свидетелей. Нет возможности вообще кому-либо услышать, что тут происходит. Павел дерзко спросил:

— Хм. А, кто же я, по-вашему? Если не жертва? Кто? Я… и есть жертва. Жертва — вот таких, как, вы. Жертва мелких и жестоких людей. Которые, возомнили себя полубогами. Вот и все. Но учтите. Все ведь, как вы говорите, в этом мире — относительно. Все. И неизвестно, кто будет следующей жертвой!

— Что вы имеете в виду? — опешил Поляков.

— А, то, что ваша власть не бесконечна. Не бесконечна. И вы, можете вот так, потом…

— Что?! — завизжал майор. Но тут хлопнула дверь. Сержанты ввели в кабинет женщину. Растрепанные волосы. Помятая одежда. Она, стояла — низко пустив голову, немного тряслась — толи от холода, толи от страха. Солдатам приходилось поддерживать ее под локти. Поляков, поправил пенсне. Офицер, тяжело дыша, (видно все еще не мог оправиться от фразы произнесенной Павлом) кивнул головой и указав пальцем на стул возле своего стола зло гаркнул:

— Сюда! Ведите ее сюда! Конвоиры потащили несчастную. Женщина еле передвигала ноги. Даже несколько шагов по кабинету дались с трудом. Солдаты небрежно толкнули ее на стул. Бросили: словно старый тюк с ненужным бельем. Ветошь! Отходы! Человеческие отходы! Женщина повалилась на стул и зашлась в приступе кашля. Она харкала кровью. Сплевывая на пол красные пятна. Поляков брезгливо поморщился. Но, пересилив себя, спросил противным хрипучим голосом:

— Арестованная, вы узнаете этого человека?! — майор кивнул головой на Павла. Клюфт с содроганием смотрел на женщину: «Кто это? Зачем ее привели? Зачем ее мучают? Что затеял это страшный человек в пенсне?» — пронеслись мысли в голове у Павла.

— Арестованная, повторяю, вы узнаете этого человека? — взвизгнул вновь Поляков. Один из конвоиров — грубо схватил женщину за подбородок и силой повернул ее голову в сторону Павла. И, о ужас! Ужас! Клюфт увидел лицо этого человека! Он узнал ее! Он узнал сидящею перед ним женщину! Это была — Ольга Петровна Самойлова, ведущий полит журналист, его родной газеты. Его наставник и профессиональный кумир! Человек, который — сделал из него журналиста! Человек, который рассказал ему все тонкости профессии. Павел не мог поверить своим глазам! Из цветущей и красивой женщины — ее превратили в страшную и ободранную старуху! Мешки под глазами. Ссадины на щеках. Растрепанные грязные волосы. Набухшие синие губы. Сбитый подбородок. Совсем черная от грязи шея. Но главное — глаза! Совершенно пустые и впавшие глаза! В них уже не было того задора! Той искорки, той любви к жизни и оптимизму! Глаза! Страшные, почти мертвые глаза — совсем разочарованного и несчастного человека. Ольга Петровна попыталась улыбнуться. Но у нее не получилось. Она лишь скривила губы. Это было больше похоже на гримасу боли. На гримасу разочарования и безысходности. Самойлова, что-то прошептала. Но ни Клюфт, ни Поляков ничего не расслышали. Майор, вскочил со стула и вытянув руку, склонился над столом, указывая на Павла. Он, как, показалось Клюфту — стоял, как пугало на огороде. С вытянутой рукой. Обычное пугало! Соломенное чучело! И это, «соломенное чучело» орало:

— Я тебя спрашиваю! Тебя — этого человека узнаешь? Узнаешь ли ты этого человека?! Отвечать громко и четко! Но Ольга Петровна не ответила. Она опустила голову и вновь закашлялась.

Женщина все ниже и ниже склонялась к полу. Еще секунда и Самойлова бы рухнула на бетонные плиты. Конвоир схватил ее за волосы и рванув — заставил выпрямиться. Он так и держал Ольгу Петровну, за ее длинные, и некогда — роскошные волосы. Поляков вновь заорал:

— Говори и не смей мне тут разыгрывать комедию. Говори! На этот раз Самойлова все же улыбнулась. Хотя Павел видел — она потратила не мало усилий. Женщина громко сказала:

— Да! Я узнаю этого человека! Этого человека я знаю! Это Павел Клюфт. Мой ученик и друг! Это хороший человек! Это настоящий человек! — она сказала это, выговаривая каждую букву! Она ставила ударение на каждой гласной. Клюфт, сжал кулаки. Ему хотелось наброситься на конвоиров и вырвав несчастную из их рук, отнести на кушетку возле умывальника и бережно уложить. Дать ей покой. Немного покоя! Погладить ее по щеке рукой! Может даже поцеловать! Что бы она почувствовал, что ее любят! Нет, не так, как любит, мужчина — женщину! Нет, совсем по другому! Ее любят — как человека! Как хорошего и сердечного, а главное — честного человека! Человека, который проходит через все эти страшные испытания с высоко поднятой головой!

— Хорошо! — довольно прикрикнул Поляков. Майор сел обратно на свое кресло и почесав макушку, радостно добавил:

— Ну, а дальше? Дальше, назовите арестованная — его роль в вашей организации.

В вашей шпионской группе?! И, что вас так тесно связывало?! Назовите все, что вы говорили мне при прошлом допросе!

— При прошлом допросе, я вам почти ничего не говорила гражданин майор! Вы не давали мне это делать! Ваши холуи — избивали меня! И я в большем своем времени молчала, а вы что-то писали на бумаге! Марали листы! — дерзко крикнула Самойлова. Ее волосы все еще сжаты в огромном кулаке сержанта. Ольга Петровна и не пыталась вырваться. Она, так и сидела, недвижима — и лишь ее рот, словно у куклы, открывался — издавая звуки. Страшная картина заставила Павла опустить голову. Его сердце, забилось, так часто, что кровь прилила к глазам.

— Значит, вы утверждаете, что этот человек Клюфт Павел Сергеевич, был вашим помощником в и исполнял ваши задания? — Поляков словно не обращая внимания, что-то записал на листе бумаги. — Значит, вы его завербовали — когда он пришел к вам работать в редакцию? Так, а что вы ему пообещали?

— Вы сами-то себе — верите или нет? — крикнула Ольга Петровна. На этот раз в ее голосе позвучало отчаянье. Павел понял, что женщина ждет его помощи. Клюфт привстал со стула и грозно спросил. Хотя его устрашающий голос звучал нелепо:

— Что тут происходит? Что вы делаете? Что вы себе позволяете? Что это за самоуправство?

Павел получил сильнейший удар в ухо. Он, свалился на пол и на несколько секунд оглох. Краем глаза Клюфт увидел — над ним склонился второй конвоир. Сержант все это время стоял возле него и словно ждал момента. Клюфт перевернулся на спину и приподняв голову посмотрел на Самойлову. Она прикрикнула:

— Паша, Паша, все, что они будут тебе говорить про мои показания — знай! Это неправда! Я ничего не подписывала!

— А ну заткнись! — рявкнул конвоир, что держал Ольгу Петровну за волосы. Солдат, второй рукой, наотмашь — ударил ее по лицу. Женщина дернулась. В уголке губ, выступила, темно-бордовая капля. Самойлова еще раз крикнула:

— Они не знают, что делать, вот и бьют! Не бойся их Паша! И не верь им! Они не смогут ничего сделать… — но сержант не дал прокричать фразу до конца, в этот момент он еще раз ударил Ольгу Петровну по лицу. На этот раз, он стукнул не кистью — а крепко сжатым кулаком. Разжав волосы, солдат, небрежно толкнул женщину в плечо. Та, словно большая сломанная кукла — обмякла и свалилась на пол. Павел замычал от бессилия и закрыл глаза. Он ревел, но этот дикий рев отчаянья сдерживал в грудной клетке. Этот крик безысходности и беспомощности сдавливали ребра. Склонившийся над ним конвоир, пнул Клюфта по ребрам и прошипел:

— Молчать собака! Молчать когда следователь говорит! Отвечать лишь тогда, когда он позволит это сделать! Павел закрыл глаза. Он тяжело дышал. Поляков, как не в чем не бывало, что-то писал на листе. Он даже не поднимал голову, когда его помощники избивали арестованных. Пауза затянулась минут на пять. Майор бросил перо и размяв свои кисти рук сморщился:

— Ну, вроде как подошли к самому главному. К самому главному. А ну — посади эту дрянь на стул! — прикрикнул он конвоиру, который стоял возле Самойловой.

Сержант склонился и брезгливо схватил Ольгу Петровну за шиворот. Она, упираясь — вырвалась из его железной хватки. Женщина медленно, с трудом, но с гордостью — сама поднялась с пола и села на стул. Она смахнула волосы с лица и презрительно сказала:

— Как вы думаете? Что вот эти все показания, которые вы якобы записали, в протокол, будут доказательством в суде? Вы, что совсем с ума сошли? Это же профанация! Это же ложь! Никакой суд этому не поверит! Поляков посмотрел на Ольгу Петровну и пожал плечами. Он медленно достал из кармана папиросу и закурил. Откинулся на спинку кресла и выпустив дым, ехидно ответил:

— А почему это не поверит? А? Вы, что откажетесь это подписать?

— Да! — Ольга Петровна сделала из пальцев фигу и вытянула руку в сторону Полякова. — Вот вам мои показания! Вот! Майор, ухмыльнулся. Странно, но он развеселился. Он — захохотал. Как-то по-детски и совсем — добродушно. Этот человек — хохотал! Он был способен на смех! На вид даже искренний смех! Это все выглядело так нелепо в этом мрачном кабинете. Павел лежал и не верил, своим глазам. Страшный спектакль! А он — зритель, лежащий, по замыслу, какого-то сумасшедшего режиссера — на бетонном полу! Что бы лучше воспринять замысел автора?! Что бы вот та прочувствовать эту драматургию?! Эту страшную драматургию?! С актерами, облаченными, в ненавистную военную форму — оливкового цвета. В синих галифе и красными, как кровь, петлицами на кителях?! Нет! Нет! Поляков, снял пенсне и смахнув слезы — немного успокоился. И тут Клюфт понял. До Павла дошло, почему так ведет себя майор. Почему он смеется! «Именно так, этот человек — снимает стресс! Вот так — хохотом! Здоровым хохотом. Потому как нельзя все это переносить! Все, это увиденное и сделанное! Сознанию обязательно нужна разрядка — потому как, если ты нормальный человек и видишь, как при тебе каждый день избивают и мучают: несчастных, и невинных людей, нет, более того — ты сам даешь команду издеваться, и мучить — ты не вынесешь этого долго! Нет! Поэтому, нужна разрядка. И вот, этот страшный человек — решил просто смеяться. От души! Искренне» — подумал Павел и закрыл глаза. Он, хотел встать. Но конвоир, наступил сапогом, ему на грудь. Оставалось лежать и ждать развязки, очередного акта, этого страшного спектакля. Поляков, убрал платок в карман, и водрузив на нос пенсне, вытер губы рукой. Посмотрел на Ольгу Петровну, с сожалением сказал:

— А, мне то — все равно, все равно, что вы, тут, мне корчите! Я захочу, сейчас, вам, вот, пальцы-то сломают! Но ладно! Ладно, повременю. Ведь, вам, придется, ими, еще подписывать протокол, придется! Пока, они нужны — не вам, а мне!

— Ни, за, что! — крикнула Ольга Петровна.

— А это, мы посмотрим. Посмотрим. Сейчас, мы увидим, как вы реагируете — на другой метод. Итак. Итак, зачем, вы, как руководитель подпольной, антисоветской, шпионской группы, дали задание Павлу Клюфту — написать статью с цитатами из библии? Как, вы, собирались развивать идеологическую диверсию? И сколько вы, заплатили денег — этому человеку? — Поляков, вновь склонился над бумагой. — И помните, судьба не только вас, в ваших руках, но и этого человека? Если вы, не сознаетесь, то он, то уж, думаю, это сделает! Он то, уж, не такой стойкий, как вы, будет! Поверьте! А ну, ребята — раздеть, эту троцкистскую шлюху! — скомандовал Поляков. Конвоир схватил Ольгу Петровну за грязную и рваную блузку. Солдат резким движением стал тянуть на себя одежду. Женщина в отчаянье и ужасе, прижала к груди руки, и кричала, что есть силы:

— Нет! Нет, сволочи! Нет! Но конвоир, ее не слушал. Он, мгновенно и сознанием дела — ударил женщину в живот кулаком. У Самойловой перехватило дыхание. Она, стала хватать воздух ртом и двигала беззвучно губами — словно выловленная из воды рыба. Павел увидел ее глаза! Ее глаза открытые от ужаса и боли! Ее добрые глаза! Конвоир, ловким движением — рванул за края блузки. На пол — посыпались пуговицы. Еще мгновение и женщина осталась лишь в бюстгальтере. Затем еще удар и Самойлова повалилась навзничь. Сержант набросился на нее — как тигр на антилопу.

Он рычал и рвал одежду. Ольга Петровна, совсем голая, скрючившись, каталась — по холодному, бетонному полу. Она старалась прикрыть свои груди руками. Но конвоир тянул ее за локти. Павел закрыл глаза. Он не хотел смотреть на это! Он отвернул голову в знак протеста. Но тут же получил удар сапогом в печень. Резкая боль пошила тело.

— Смотреть! Смотреть! Это очная ставка! Это очная ставка! Узнаешь ли ты этого человека? Узнаешь, гнида или нет — эту бабу?! — рычал конвоир и окучивал Клюфта ударами ног по спине и животу. Он, пинал Павла — словно футбольный мяч. Клюфт, сжавшись в калач, катался — старался увернуться от ударов. На мгновение, он успел посмотреть, в сторону стола, за которым сидел Поляков. Майор, с умиротворенным видом, наблюдал за его мучениями. Удар, удар, еще удар. Бац, бац! «Когда же это кончится. Когда? Боль? Нет, просто обида. Обида унижения! Обида бессилия! Этот человек, что пинает меня — он знает, что он безнаказан. Он знает, что я не смогу ему ответить! Но что он чувствует? А может он боится? Может он даже боится самого себя?! Ведь бить человека просто так? Кому же от этого приятно? Или не противно? Нормальному человеку от этого должно быть тошно и стыдно! Стыдно перед самим собой!» — Павел ловил себя на мысли, что он уже научился рассуждать во время экзекуций. Бац! Бац! Удар, еще удар!

— Сука! Я тебя покажу, как шпионить! Сука! Получай! Сука! — приговаривал сержант. И рядом, совсем рядом, слышались шлепки по голому телу. И всхлипы — женские стоны. Павел попытался привстать на колени, что бы удары, распределить, как можно равномерней. Если его будут бить только по почкам — отобьют обязательно. Но конвоир, тут же пресек, его попытку увернуться. И вновь серия ударов по спине. Бац! Бац! Наконец, конвоир устал. Он, тяжело дыша, отошел от Павла. Где-то в углу, рыдала Ольга Петровна. Голая и чумазая, она стояла у стены и тряслась от боли, и страха. От беспомощности и беззащитности! Что может голый человек? Ничего! Голый человек — это беззащитное существо! Голый человек, чувствует себя униженным — когда вокруг, все одеты. Голой женщине — пред мужчинами, страшно вдвойне. Самойлова, выла, как раненная волчица. Она стонала и тряслась.

— Клюфт, подняться и сесть на стул!!! Сел на место! Если не хочешь, что бы твоей командирше, еще кое-чего, тут, сделали — сядь и слушай! — крикнул Поляков.

Павел, непроизвольно, подчинился приказу. Он, так хотел, что бы эти изверги — больше не трогали Ольгу Петровну! Что бы они, отстали от женщины! Что бы они — разрешили ей одеться. Клюфт медленно поднялся и сел на стул. Конвоир, опустил на плечо руку и придавил Павла, так, что он, не мог и шелохнуться.

— В общем, арестованный Клюфт, вы узнаете эту женщину?

— Да… — вы давил из себя Павел.

— Фамилия, имя, отчество, назовите ее данные! При каких обстоятельствах она вас завербовала и заставила работать на германскую разведку? Какие она вам давала задания? Какую оплату вы получали? И какая цель, стояла у вашей группы? Отвечать и не задумываться! — прокричал Поляков.

— Какая вербовка?! Вы, о чем?! Какая оплата?! Что вы говорите?! — возмутился Павел Он опять, получил удар в ухо. В голове зазвенело.

— Значит, так и запишем — я получал задание о статьях провокационного характера лично от гражданки Самойловой. Она обещала платить мне регулярно. Но я пока денег не получил, — словно прилежный школьник, сам себе диктовал Поляков. Он строчил в протоколе придуманный текст, старательно макая перо в чернильницу. Павлу надоел этот спектакль. Нужно, что-то делать?! Пойти на открытое столкновение — значит, поставить под удар и себя, и Самойлову. Ее, стоящую голой, у холодной стены. Но Павел решился. Он собрал силы. Последние силы! Тело гудело от сапог конвоира. Но это было не важно! Не важно! Собрать силы! Резкий толчок. Павел рванулся неожиданно. Он вскочил и с размаху ударил конвоира кулаком в лицо. Это был самый сильный удар, на который был способен в этот момент Клюфт. Сержант, не ожидал такой прыти и мощи от арестанта — ойкнул и упал навзничь. Еще доля секунды и Павел, развернувшись, кинулся к столу Полякова. Он, видел его обезумевшие от страха глаза! Он, видел панику и ужас в его зрачках скрытых за стекляшками пенсне! Он видел, как офицер, пригнувшись, судорожно расстегивает кобуру! Но Павел летел — он летел к этому человеку! Три шага и прыжок, через огромный дубовый стол! К нему и к этой ужасной писанине, которую, он написал в протоколе! Он, этот человек — спрашивал его: «сколько летит пуля»?! Пусть проверит! Он говорил, что «и доля секунды для кого-то огромный срок?»! Он прав! Это огромный срок! Огромный! И эту долю секунды он — Павел Клюфт — будет свободен! Он будет жить свободно! И никто не сможет ему помешать! Клюфт оттолкнулся и взмыл в воздух. Он упал на стол и схватил за ремень — портупеи майора. Но Поляков уже успел вытащить «ТТ». Он нажал на курок. Хлопок! Громкий и страшный, и все!

Вспышка! Вспышка и теплота. Резкая боль пронзила грудь. Темнота! Павел рухнул, как подкошенный, на бумаги, на столе. Темно-алая лужица, растеклась, по белым листам. В кабинете, повисла тягостная пауза. Тишина. Через мгновение, раздался, надрывный крик Самойловой:

— А!!! Убийцы! Поляков, побелевший от страха, очнувшись — отпрянул к стене. Он зацепил головой висевший на стене портрет Сталина. Рамка со стеклом рухнула на пол. Мелкие осколки гулко разлетелись по бетону.

— Болваны! Врача! Врача немедленно! Сюда! Вызывайте подкрепление! Идиоты, что встали? — ревел как раненный медведь Поляков.

Он размахивал пистолетом в руке. Сержант, которого, Павел отправил в нокаут, с трудом встал с пола. У него, из разбитого носа, сочилась кровь, капая на подбородок и гимнастерку Солдат, шатаясь — побежал к двери. Второй, конвоир, испуганно суетился у Самойловой.

— Ну, что ты крутишься — помоги ей одеться! Идиот! — орал майор. Поляков с ужасом понял — теперь ему за стрельбу не видать повышения в должности и очередного звания. Майор, замычал и собрав, скопившуюся во рту слюну — смачно плюнул на пол. Вождь с трубкой во рту, с черно-белой фотографии — с удивлением, смотрел, за всем этим.

Пятнадцатая глава

Что больше всего боится человек? Смерти? И да, и нет. Конечно, большинство людей боится смерти. И подавляющая часть — это молодые. Но не все. Некоторые больше смерти боятся одиночества. Быть отторгнутым другими людьми. Быть изгнанным из человеческого общества. Быть одиноким по принуждению. Лишиться простого общения.

Верочка Щукина всю жизнь боялась быть одинокой. Еще в детстве, она твердо для себя решила — не будет жить без родителей! Без папы, а главное — без мамы! Совсем несмышленой, лет в шесть, она представляла себе страшную картину — мама умирает и она, Верочка Щукина — убивает себя! Да, да, берет большой столовый нож и протыкает свое сердце! А зачем, ей жизнь — без мамы?! Без самого дорогого в мире человека?! И тогда, эта мысль — о самоубийстве, у гроба матери — успокаивала ее. Вера, словно обретала умиротворение от мысли, что она — не бросит мать! Уйдет вместе с ней! Странное и жестокое, детское желание! Странное восприятие смерти! Боязнь потерять мать! Но в жизни и сознании много менялось. Хотя и к двадцати годам, Вера, больше всего — так же боялась одиночества. Остаться одной. Одной! И вот — вот ее мама умерла. Она убила себя! Она не выдержала страшной реальности жизни! Но теперь, Вера даже стоя у гроба матери — не хотела себя убивать! Более того, она хотела жить. Жить! Ведь у нее под сердцем — уже родилась еще одна жизнь! Этот маленький ребенок, который пока еще жил там, в утробе — заставлял Веру поменять взгляды! Паша, Паша, ее милый Паша, он то как?! Как он — без нее?! Или она — без него? Он, будет жить, он, будет свободен, он, выйдет на свободу и тогда — он не простит ей, если Вера, начнет паниковать и как мама, решится на страшное! Нет!..

Вера, ни как, не могла осознать, как вообще такое может произойти? С ней? С ее семьей? С самыми дорогими для нее людьми? — «Мама, милая мама, она вот, так — тем, страшным вечером, войдет в сарай и повесится. Она, ее, милая мама, которая, так любила жизнь — добровольно захочет ее лишиться?! Что?! Что нужно чувствовать — что бы засунуть голову, в эту страшную петлю? Понимая — что все! Все! Через секунду все закончится и ничего больше не будет?! Что тогда чувствовала ее мама? Ее милая добрая мама?! А может, она, так — обрела покой? Старалась лишить себя мучений таким страшным способом? А, как же, она — Вера? Как же — папа? Он ведь, так, надеялся! Он, там, в этих жутких и холодных стенах тюрьмы?! Каково ему?» — Вера так и не поняла мать. И впервые в жизни внутренне — осудила ее. Осудила ее за то, что она сдалась без боя! Первую неделю, после гибели мамы — Вера, не хотела никого видеть. Хотя она, раньше так боялась одиночества! А теперь она хотела — быть одной! Ей казалось, что все вокруг — виноваты в гибели мама! В аресте папы и Павла! Это все они — люди, окружавшие ее — сделали так, что ее, верочкино счастье — рухнуло в одну минуту! Рухнуло и возможно уже не когда не вернется… …Но это было лишь несколько дней. Лишь несколько дней Щукина ходила, и разговаривал сама с собой. Лишь несколько дней, она закрывалась и не зажигая свет, сидела в холодной, пашкиной комнате и думала, думала, думала… Постепенно, где-то — через неделю, к Вере, начал возвращаться тот, немного забытый страх! Вера — вновь боялась! Нет, теперь — не простого одиночества, а одиночества среди людей! Вера понимала, она одна, не сможет перенести это горе. Она боялась — теперь, после ареста папы — она может стать изгоем! Она превратится в лишнего и ненужного человека! С ней не перестанут разговаривать. С ней не будут общаться. Но, опасения были напрасны. В горкоме партии, где она работала, отношения к ней не поменялось. Конечно, Вера чувствовала некую напряженность, и мимолетные опускания глаз, ее непосредственного начальника — второго секретаря ВКП(б) Красноярска — товарища Ильи Семеновича Мокровского, но не более. Ее руководитель никогда, даже не намекнул ей — о произошедшем. Боле того, он распорядился выделить Вере материальную помощь на похороны мамы. А коллеги — вот неожиданность, пришли помочь — приготовить блины и кисель для поминок. Купили венки и привезли готовую оградку на кладбище. А ведь Вера была просто уверена, что ее уволят. Или попросят написать заявление. Или сделают все, что бы она ушла. Кому нужна секретарша — дочь врага народа, пусть еще и не осужденного, но врага, и дочь самоубийцы?! Кому нужен такой человек?! Держать его в своем окружении — просто опасно. Зачем рисковать? Вера даже была уверена, что ее вообще арестуют по приказу того же Мокровского… но, но этого не произошло. Напротив — ее даже окружили повышенным вниманием подружки. Старались отвлечь от грустных мыслей. Приглашали сходить в кино. Вера почувствовала, что людям не безразлична ее судьба. Люди оказались гораздо добрей, чем предполагала Верочка Щукина! Добрей и лучше. И это было, так здорово! Но больше всего, Веру поразил, тот, высокий, нквдшник — стройный офицер с немного печальными и испуганными глазами. С грустной улыбкой и застенчивыми выражениями. Этот парень — со смешной фамилией Маленький. Он, так по-детски, старался угодить Верочке, в эти трудные дни, что Щукина непроизвольно почувствовала себя нужной! Вера ловила себя на мысли, что привязалась к этому человеку! Тем более, что он, был — единственным звеном связи с Пашей! Этот офицер он был последней надеждой. И Вера, наверное, еще и поэтому, к нему так быстро привыкла и страшно расстроилась, когда лейтенант пропал… а, пропал он, неожиданно — как раз, под новогоднюю ночь. Лейтенант Маленький не пришел, хотя по его визитам, можно были сверять часы. Офицер появлялся в комнате Павла — ровно в семь вечера, и, как правило, уходил — около девяти. Маленький, приносил Вере гостинцы. Печенье и конфеты, тушенку и даже — американские, рыбные консервы. Вера первое время — не брала угощений и злилась, но постепенно, она свыклась, и стала относиться к подаркам Маленького, как к обыденному явлению. Хотя было то, что все-таки раздражало Веру — Андрон никогда ничего подробнее рассказывал о Павле. Хотя Щукина пытала его каждую их встречу. Она, расспрашивала, каждую мелочь о Клюфте. Но Маленький ограничивался лишь скудными фразами и пояснениями. Они звучали очень сухо и казенно:

— У него, все нормально… кормят там, сносно… скоро у него, начнутся следственные действия и тогда возможно — все решится и прояснится… Его, конечно, могут опустить, хотя придется подождать… Он, не в чем не нуждается и передачу ему принести почти нельзя… Ему, можно лишь сказать, что-то на словах и все!.. Пока больше — ничего сделать нельзя… Опасно… Вера чувствовала — Андрон смущается, фальшивит и что-то скрывает. И все-таки, Вера, старалась верить ему! Да и у нее, не было больше выбора. Она чувствовала — Андрон, все равно, должен помочь! Не похож этот человек был на обманщика, слишком искренне горели его глаза. Такие глаза — лгать не могут! Через неделю отсутствия Маленького, Вера, совсем сникла и расстроилась. По вечерам, она, вслушивалась в скрип ботинок прохожих на улице и вздрагивала при каждом шорохе в коридоре.

В новогоднюю ночь Вера Щукина тоже просидела одна. Она робко и навязчиво ждала чуда! Вера, специально не пошла, отмечать новый год с подругами по работе, хотя, ее так настойчиво звали. Вера боялась, что в ее отсутствие в комнату — на улицу Обороны, придет человек в шинели и принесет для нее хорошую весть — а ее не окажется дома! Она верила — он придет и скажет — «скоро все кончится, скоро и папа, и Паша будут на свободе!». Но увы… никто, так и не пришел. Вера просидела в темноте всю ночь. Она слушала — как стучит ее сердце. Она слушала — как стучит сердце у ребенка. Их с Пашей ребенка! У этого маленького создания, который притаился, где-то, там, внутри. Она слушала и плакала. Тихо плакала, сидя на кровати и всматриваясь в тени и силуэты, мелькавшие за стеклами окна — на улице. Она была так одинока в, новогоднюю ночь, наступившего 1938 года. Она, так, ненавидела эту ночь! Она, так, хотела ее забыть! Впервые в жизни — новогодняя ночь для нее превратилась — из мучительного ожидания в гнетущую реальность — безысходности и разочарований. А затем… была еще одна ночь. И еще…. И через неделю, Вера не выдержала! Отпросившись на работе, пошла в тюрьму сама. Но где искать Андрона Маленького? Ведь Вера даже не знала, в каком отделе он работает. Щукина решила найти Маленького под предлогом передачи для Паши и отца. Вера собрала вещи — какие, смогла найти в квартире Павла. К сожалению, для папы, теплой одежды не нашлось. Их дом сгорел, а вместе с ним — сгорел и весь скарб, с одеждой и мебелью. Так, что пришлось разделить Пашин гардероб на двоих. Отцу она положила свитер Клюфта, который нашла в большом сундуке в углу. А Паше в посылку, положила теплую рубаху и три пары носков. Завернула две коробочки зубного порошка, мыло, полотенца. Припрятала в котомки, по три банки тушенки каждому. Консервы приносил ей Маленький. Щукина знала, что будет трудно передать еду и вещи. И если Андрон узнает, что она это ходила в тюрьму — очень рассердится. Он не раз предупреждал ее — не делать этого, если она, хочет помочь Павлу и отцу! Лучше, на время — не напоминать о себе! Тот разговор, с Андроном был Щукиной очень неприятен…

— Вы, поймите, Вера! Поймите! Ну, что будет, если вы придете в тюрьму? Думаете, у вас, просто, так вот, возьмут передачу? — спросил Маленький.

— Да, а, что, тут такого? Неужели власти, теперь, запретят мне — передачи отцу и моему любимому носить?! Что, в этом такого?!

— Да, нет,… конечно,… не запретят. Но это… может иметь несколько негативных последствий. И для них… в том числе!

— Какие же, негативные последствия, могут быть от того — что я, передам им теплые носки, или рубашки и свитер? Что, тут, такого?! — недоумевала Вера.

— Понимаете, ваше существование… могут использовать. Вот и все. Как можно… надавить на человека? Как?! А просто — следователь скажет, что есть у вас дочь. Есть у вас любимая — не делайте ей хуже — сознайтесь! Возьмите… часть вины на себя. И все! Вот, вам — последствия!

— Неужели, такое бывает?! — возмутилась Вера.

— К сожалению,… к сожалению,… - Андрон вдруг стал угрюмым и замкнулся. В тот вечер, он убежал от Веры. Щукина поняла — лейтенанту очень трудно говорить на эту тему. И она к вопросам и расспросам не возвращалась. И вот, другого выхода не было. Обстоятельства заставили ее! Она решилась убить сразу двух зайцев — отнести передачи Павлу и отцу и разыскать Маленького… Она, шла по зимнему городу, к этому страшному зданию — тюрьмы. Парадокс, раньше Щукина не обещала внимания на внешний вид этого строения. Для Веры этот дом и не существовал. Ну, есть и есть… Тюрьма, что тут такого? Тюрьма — обычный дом! Но, жизнь суровая штука — как оказывается — дом, вовсе необычный!

Жизнь заставила ее посмотреть, на этот дом по-другому! И сейчас, она вспоминала, как — случайно бросая взгляды на эти белые, толстые стены, она, даже не могла предположить, что когда-нибудь будет смотреть — на возвышающуюся, из колодца одноэтажных деревянных домов — кирпичную громадину, с колючей проволокой по периметру — с таким призрением и надеждой! С надеждой — что этот мрачный и противный дом, выпустит из своего чрева — ее любимого и отца!

«От тюрьмы и от сумы — не зарекайся? От тюрьмы и от сумы никто не застрахован! Господи, как верно? Народ выстрадал эту философию! В России, во все времена — эта философия не подвергается сомнению! И раньше при царе, и теперь — при советской власти! Что изменилось?! Что?! От тюрьмы и от сумы? Никто не может зарекаться. Никто! Никто не имеет право зарекаться! И кто знает, может быть, и я буду сидеть — за теми стенами? Может быть и я вскоре, окажусь — в тесной и холодной камере? Человек не ценит своего счастья и потом с таким умопомрачительным наслаждением вспоминает те минуты, когда, как оказывается — он был счастливым и просто не знал этого! Просто не знал! А, что такое счастье?

Может счастье — это когда нет проблем? Когда — ты здоров, а твои родственники на свободе? Когда — ты ждешь ребенка? Может быть — это и есть счастье?! Да определенно — это и есть счастье! Цените его люди — когда, оно, у вас есть! Цените люди!» — от таких дум, на глаза у Веры, навернулись слезы.

Девушка не хотела, что бы прохожие видели, что она плачет. Не хотела! Но никто не смотрел в ее сторону. Люди молча шли мимо. На встречу. По своим делам. Просто шли. Шаг за шагом. Как она. Шли по жизни. Кто-то от тюрьмы…. а кто-то в ее сторону. Это было очень символично в эти минуты. Вера грустно улыбнулась… Чем ближе Вера подходила к тюрьме — тем сильнее билось от напряжения ее сердце. Она, словно сказочная принцесса, добровольно шла в замок злого колдуна! Шла, что бы освободить своего принца и старого немощного короля-отца! «Тюрьма! Странно звучит теперь это слово?! Тюрьма — рухнувшая надежда, неволя! Сколько людей, за два века, пока стоит этот дом — мучались в тесных камерах с толстыми решетками на окнах?» — Вера содрогнулась. Она вдруг вспомнила — когда была маленькая, отец ей рассказывал разные истории — о том, что скоро наступит. Рассказывал ей о светлом будущем, в которое стремится, как он называл — их «пароход-страна». Новая, счастливая страна — рабочих и крестьян! Папа рассказывал ей про злых «злодеев буржуев», которые спят и видят — как задушить Страну Советов! О том, как совсем скоро — не будет голодных и бедных! Все будут жить счастливо! В красивых — белых и больших домах! И вот, однажды она — маленькая девочка спросила отца — указав пальцем на здание тюрьмы:

— Папа, а что, когда наступит твое светлое будущее — тюрьму сломают?

— Наверное, дочка.

— Папа, а зачем ломать такой большой и прочный дом, а не лучше ли там жить?

— Нет, люди в нем мучались дочка, его лучше сломать! — ответил тогда отец. Это странный разговор она и вспомнила. Что тогда имел в виду ее отец? Мог ли он догадываться, что через десять лет, он, сам, будет сидеть — за этими стенами, в этом страшном доме? И если бы, ему, тогда, кто-то сказал, что его, потомственного рабочего — Павла Ивановича Щукина, заберут ночью и увезут, вот, в эту, самую тюрьму, он бы не поверил и рассмеялся. Вера подошла к главному входу. На стене висела табличка — совсем маленькими буквами было написано: «Помещение для приема передач находится за углом». Стрелка указывала направо. Щукина двинулась вдоль высокой, кирпичной стены. Шла осторожно — медленно переставляя ноги, боясь оступиться. Утоптанный снег превратился в лед. Черные наледи, зияли на тротуаре, словно полыньи на реке. Вера внимательно смотрела под ноги. Она подняла глаза и увидела ее! Это была жена, их друга семьи — дяди Левы Розенштейна, тетя Роза. Такого самого, дяди Левы, из-за которого и забрали отца. Дяди Левы — обвиненного во вредительстве. Грузная, смуглая, женщина, медленно двигалась ей навстречу, с огромным баулом в руке. Тетя Роза, ни на кого, не обращала внимания. Она просто брела. Ее глаза смотрели, вдаль,… поверх голов прохожих. Вера остановилась. Дождалась, когда женщина поравняется с ней на тротуаре. Дотронулась до тети Розы рукой. Розенштейн вздрогнула. Губы задрожали. Она посмотрела на Веру и кинулась с распростертыми объятиями. Она, причитая, сдавила Щукину своими толстыми руками, как тисками:

— Ой, доченька! Ой, доченька! Верочка! Прости, прости! Ой, горе!

Вера попыталась вырваться. Но, поняв, что это бесполезно — стояла и безропотно ждала. Розенштейн всхлипнув, несколько раз, разжала объятия и сделав шаг назад — посмотрела Вере в лицо:

— Верочка! Верочка! — женщина прижала руку к губам и качала головой.

— Тетя Роза! Тетя Роза! Вы тоже пришли с передачей? Вы знаете, что ни будь тетя Роза! Вас не было на похоронах! Что произошло? Тетя Роза? Толстушка тяжело вздохнула и ничего не ответила. Она лишь плакала, прижимая руку к губам. Вера вновь дотронулась до ее руки, покосилась на баул, что стоял у ног. Розенштейн громко рыдала и на них, стали обращать внимание окружающие.

— У вас не приняли передачу? Почему? Почему? Что там — закончен прием? — спросила Вера, с опаской оглядываясь по сторонам. Роза, вытирая слезы платком, всхлипывала. Двое солдат, что стояли возле ворот тюрьмы недобро покосились на них. Один, кивнул напарнику и что-то сказал. Щукина потянула тетю Розу за руку:

— Пойдемте отсюда! Вон туда. Там поговорим! — Вера вела соседку, как маленькую девочку в детсад. Грузная женщина волочила свой баул. Когда они отошли от людного места, в подворотню соседнего дома, Вера вцепилась в плечи тети Розы и встряхнула женщину:

— Тетя Роза! Что произошло? Что произошло! Женщина вновь зарыдала и выдавила на конец-то из себя фразу:

— Они не принимают передачи! Понимаешь Верочка! Не принимают! Это все! Не принимают!

— Как, не принимают? Почему?! Что говорят?!

— Говорят, что не положено! Что именно моему Левику не положено! Всем положено, а ему не положено! Понимаешь! Вера! Это все!

— Что значит — все? Что значит — все?! Что, за паника! Роза отмахивалась от Веры рукой — как от надоедливой мухи. У толстухи была истерика.

— Да возьмите себя на конец в руки! Вы со следователем говорили?! Или нет?! Что такое?! Что такое?! Как вы думаете — дядя Лева, если узнает, что вы вот так себя ведете? Что он скажет? — прикрикнула Вера и встряхнула Розенштейн за плечо.

Женщина, набрала воздух, в легкие и громко выдохнув, попыталась успокоиться. Проглотив слезы — тяжело сказала:

— Верочка, милая, я сюда хожу каждый день! Почти месяц! Каждый день с того момента, как арестовали моего Левочку! Каждый день! И я до сих пор ничего не знаю! Ничего! Мне ничего никто не говорит! Никто! Я все сплетни собираю, там, в толпе, у окошка для передач! Таких, как я, немало! Хотя, большинство все-таки передает передачи! А кто-то даже общается со следователем! Понимаешь! А дяди Леве даже никто ничего не принимает! Никто! Они говорят — следователь запретил! Не положено! Потом говорят — мол, дяди Левы уже тут нет! Он переведен в другое место! Потом я спрашиваю — куда, а они говорят он здесь, но передачи ему не нужны! Он отказывается от передач! Потом вновь говорят — ему не разрешает следователь! И так каждый день! Никто ничего толком не говорит! А тут, мне рассказали! Мне люди рассказали — у тех, кто без передач — то все! Понимаешь Вера! Все! — тетя Роза вновь заплакала.

— Да, что значит — все?! Что за паника?! Отпустят их, отпустят!

— Верочка! Верочка! Неужели, ты, ничего не понимаешь?! Не понимаешь?! Это очень страшно! Все!

— Да, что значит — все! Тетя Роза, схватила Веру в объятье и яростно зашептала ей на ухо:

— Верочка, Все, мне объяснили — кому не принимают посылки! Их не принимают — кого нет! Их не принимают — кому они уже и не нужны! Понимаешь?! Не принимают посылки для того — кого просто нет! Уже! Зачем принимать посылки — если человека уже нет?!

— Как это — нет? — недоумевая, спросила Вера.

— А, так Верочка. Моего Левочку могли уже приговорить. И все! Понимаешь Вера?! Приговорить и убить! Они, наверное, уже успели его убить!

— Как это убить? — растерялась Вера. Она не на шутку испугалась. Если, секунду назад, она немного злилась на женщину, то сейчас Щукина боялась. Боялась этих слов тети Розы!

— А, вот, так, дорогая! Вот так! Его могли расстрелять! Приговорить и расстрелять!

— Нет, что за чушь? Как это — расстрелять? Приговор? За, что?

— Хм, как, за, что? Он ведь — враг народа! Как, это, за, что? За, что сейчас расстреливают? За это!

— Нет! Вы не несете ерунду! Если его и будут судить, то это будет суд! Суд. Понимаете, и вас позовут туда! И всех! Как это расстрелять? Нет! Так быть не может! Тетя Роза грустно улыбнулась. Тяжело вздохнула и посмотрев в глаза Щукиной, всхлипнула и провела Вере по щеке ладошкой:

— Милая, ты еще не знаешь — что тебя ждет! Ты еще не знаешь, что нас ждет всех! Это страшно! Ты, не знаешь, что такое допустим — десять лет без права переписки! Не знаешь! А это на неофициальном языке называется высшая мера наказания. Вэмээн! Расстрел, Вот что! И ты не знаешь, деточка, как все быстро сейчас решается. Какой там суд?! Там конвейер! Там их тысячи! Понимаешь, Вера, тысячи и на каждого просто не будет времени вот так судить при людно! И это Вера ты должна знать!

— Как это не будут?! Нет! А кто следователь, кто вообще занимается их делом?! И папиным?! Кто? Вы пытались выяснить?! Роза кивнув головой, отмахнулась:

— Конечно, пыталась, но мне никто ничего не сказал. Мне вообще посоветовали идти домой и ждать. Мол — вас оповестят. И все. А хорошие люди вообще посоветовали, понимаешь, Вера, страшное — отречься от дяди Левы! А то, а то они не пощадят ни меня, ни родню. Ни детей! Вот так Верочка!

— Как это отречься?! Кто посоветовал?! Это чушь! Как такое возможно?! Такое слушать?! Эту ерунду?! Этот бред!

— Возможно Верочка, возможно! Кстати и я то старая, а вот ты! Ты молодая. Ты вот Верочка тебе надо подумать. Подумать, об этом. Тебе жить еще и жить! — Роза всхлипнула.

— О чем, подумать?! — вспылила Вера.

— О том, Верочка. Лучше бы было, что бы ты к отцу то не ходила. Ничего хорошего от этого не будет. Да и передачу ему вряд ли примут. Вряд ли, — Розенштейн покосилась на Верину авоську.

— Замолчите вы! Замолчите! Вы мелкая и слабовольная женщина, которая трясется за свою шкуру! Которая готова сложить ручки! Вытянуть их вверх! На радость этим уродам! — прокричала Вера и кивнула в сторону тюрьмы. Ей, так захотелось ударить тетю Розу по лицу. Ей, так захотелось — влепить пощечину, этой толстой тетке, с распухшим, красным носом и зареванными глазами! Но это была лишь короткая вспышка ярости. Лишь искорка гнева. Щукина, тут же остыла. Она пожалела, что нагрубила этой женщине. Ей стало стыдно, что она вымещает злость на этом человеке. Но тетя Роза не обиделась и даже не подала вида, что услышала гневные слова в свой адрес. Розенштейн, как, ни в чем, не бывало, сказала:

— Верочка, пойми, я хочу увидеть — моего Левочку. Но не могу. А знаешь, как ему сейчас трудно без шерстяных носков?! А?! Очень трудно! У него ведь больные ноги! Ревматизм. А там всюду каменные полы! Он так мучается, у него так ломит ноги и суставы! Особенно по вечерам! Верочка! — тетя Роза вновь заплакала. Щукина обняла ее и тоже зарыдала. Они так и стояли, рыдая — друг другу в плечо. Две женщины, издалека, смотрелись — как единое целое. Первым очнулась Вера. Она осторожно отстранилась от тети Розы и уверенно сказала:

— Я пойду туда! Я все выясню. Я потребую, что бы они немедленно приняли посылку у меня, для папы и Паши и для дяди Левы! Тетя Роза, лишь обреченно кивала головой. Женщина, на этот раз не стала отговаривать девушку. Она, подняла свой баул и поплелась за Щукиной вслед. Вера, крепко сжимая, в руке авоську, шла по направлению к белому зданию тюрьмы. Шла, не обращая внимания на колючий ветер, который щипал мокрые, от слез, щеки. Окно для приема передач находилось в тесном помещении, сбоку, от главного входа тюрьмы. Над дверью, почему-то висела табличка: «Служебный вход». Высокое крыльцо и чугунные перила. Вера решительно потянула на себя ручку, но войти внутрь не смогла. В тесном и узком коридоре, тюремного холла, толкалось очень много народа. Люди сидели на стульях вдоль стены. У многих в руках — котомки. Протиснутся среди этой толпы и не толкнув, кого ни будь — просто не реально. В воздухе висел, неприятный запах — человеческого пота и табака. Посетители, с жалобными и обреченными лицами, ждали одного — возможности протиснуть в маленькое оконце сверточек для родного и близкого человека. Очередь продвигалась медленно. Люди кричали, им в ответ грубили охранники и надзиратели.

Стоял страшный гул из проклятий и жалоб. Вера поняла — тут придется протолкаться не меньше часа, а то и двух. Девушка расстегнула пальто и сняла шапку. Ее волосы рассыпались по плечам. Тетя Роза всхлипывала, где-то в углу. Она с надеждой и жалостью смотрела на Щукину. Вера ей подмигнула и огляделась. Помимо оконца для приема передач — сбоку виднелась еще и дверь. Возле этого входа народа, почему-то было гораздо меньше. Щукина уверенно шагнула, расталкивая толпу. Рядом с дверью сидел мужчина средних лет, одетый в бараний полушубок. Посетитель, жалобно смотрел на Веру. Щукина, подобравшись к нему, требовательно спросила, кивнув на дверь:

— А, там, что? Там, что?

— Эй! Эй! Туда нельзя! Там служебный вход! — испуганно завопил мужик.

— Что?! Служебный, вот и прекрасно!

— Эй, девица, туда нельзя! Не надо не ходите, вам же хуже будет! Потом вообще выгонят! А то и заберут! — взмолился мужичок.

— Хуже не будет! Хуже чем сейчас вряд ли будет — буркнула Вера и потянула на себя ручку двери.

— Эх, милая, как знать, как знать… — вздохнул человек в полушубке. Когда Вера ввалилась в загадочное помещение, то чуть не споткнулась о сапог высокого солдата. Здоровенный парень в шинели, удивленно уставился на Щукину. Та, оглядевшись по сторонам, виновато улыбнулась, и тяжело дыша, сказала:

— Здрасте, а как, начальство ваше увидеть. Пообщаться надо!

— Что?! — заревел часовой. Он стоял возле железной решетки, за которой, виднелся длинный коридор. Вере там удалось рассмотреть еще несколько дверей.

— Я говорю — начальство свое позовите. Мне поговорить надо! — требовательно сказала Вера.

— А ну, пошла отсюда! Пошла отсюда! — завопил солдат.

Он угрожающе двинулся на Щукину и схватил ее за руку. Дико, заорала тетя Роза. Пожилая женщина оказалась рядом. Как она проникла и умудрилась даже затащить свой баул — Вера, не заметила.

— А ну, убери руки! Убери руки! Зови руководство! Зови! — Розештейн крича, напирала на солдата грудью. Тот, не ожидав — такого отпора, попятился и испуганно запричитал:

— Это, это, это, нападение на часового! Вы за это ответите! По всей строгости! Вы за это под суд пойдете! А ну пошли отсюда! — парень хоть и угрожал, но получалось у него это как-то не убедительно. Часовой вытащил из кармана шинели свисток. Звонкая трель разнеслась по коридору. Солдат дул в свистульку, что есть силы. Его лицо покраснело от напряжения. Послышался топот сапог. К решетке бежали еще два охранника и офицер.

Лейтенант — видно старший, на ходу расстегивал кобуру. Но когда, он, подскочил к решетке и увидел Веру, и тетю Розу — недовольно заорал на часового:

— Что тут Тищенко?! Ты, что свистишь мать твою?! Что делаешь? Мать… мать! — лейтенант ругался матом, как пьяный сапожник в пивной.

— Вот, вот товарищ лейтенант, эти бабы напали на меня! Они проникли в служебное помещение и напали! — запричитал солдат, кивая на Веру.

— Как напали?! Как проникли?! Почему дверь открыта?! Почему свободный доступ гражданских?!

— Так, ведь это… там вышел майор Луговой. Он, не запер… сказал, что через пять минут придет и не пришел. Ушел туда! Вот! У него ключ! Я то, я что… — оправдывался солдат. Лейтенант погрозил ему кулаком и застегнув кобуру, недовольно посмотрел — сначала на тетю Розу, а затем и на Веру:

— А вам, что граждане? Не ясно? Там же написано — служебное помещение! Это режимный объект! И я имею право, вас сейчас задержать — до установления вашей личности и может даже арестовать! А ну, покинуть помещение! Немедленно! Пока я добрый!

— Никуда я отсюда не пойду до тех пор — пока не встречусь с вашим начальником, или с кем ни будь главным по следствию! — вызывающе заявила Вера.

— Что? — выпучил глаза лейтенант, — Да как вы можете?! Я вас сейчас! Да я вас мигом под арест! А ну! Арестовать этих баб! Арестовать немедленно! — завизжал офицер. Солдаты кинулись открывать решетку, что бы выполнить приказание. Часовой, что стоял со свистком у входа, радостно схватил Веру за руку, причитая ехидным голосом:

— Вот видите. Видите! Она и на меня напала! Ее нужно в опер часть сдать! Она, наверное, родня, какого ни будь гада, что сидит у нас! А может и сообщница! Может и сообщница! Вера, вырвала руку и встряхнув волосами, гордо заявила:

— Да, давайте арестуйте! Арестуйте, это вы можете! Но с другой стороны ее тянула тетя Роза. Она испуганно попятилась к выходу, прикрываясь своим баулом. Женщина взмолилась:

— Верочка! Опомнись, опомнись! Они же точно в тюрьму теперь посадят! Хлопнула дверь, и властный голос разнесся по коридору:

— Что за шюм? Что за шюм, а драки нэт? В тесном тамбуре появился еще один офицер. Две толстые «шпалы» в петлицах — Вера успела рассмотреть звание. — «Значит, он будет — постарше лейтенанта и главнее» Майор с темными волосами и смуглой кожей, скорее всего, был — не то армянином, ни то грузином. Кавказский акцент и большой горбатый нос — выдавали в нем истинного горца:

— А ну! А ну, отпусти нэмэдленно девушку! Ти, что хватаешь девушку такь грубо? — прикрикнул кавказец на часового. Тот, испуганно выпрямился, как по струнке:

— Я ничего товарищ Григорян — вот выполняю приказ товарища лейтенанта!

— Приказ говоришь? — офицер, которого назвали Григоряном, неожиданно улыбнулся Вере. В его глазах мелькнула доброжелательность.

— Не надо так себя вести с такой красивой дамой! Не надо! — кавказец пожурил солдата и повернувшись спросил у лейтенанта:

— Что произошло лейтенант?

— Вот, товарищ майор, пытались прорваться на служебную территорию, требуют свидания с руководством!

— Да? Вот как?! — удивился кавказец и тут же, взмахнув рукой, весело добавил.

— А, что тут такого? А? лейтенант? Требуют — выполним! Пропусти ко мне в кабинет! Я поговорю! Может, чем помогу! — майор ласково взял Веру под локоть и подтолкнул к решетке. Повернувшись и обратив внимание на тетю Розу — вежливо сказал ей:

— А вы, уважаемая. Подождите, вот, там, за дверью. Ваша спутница, к вам выйдет, потом и все расскажет! Тетя Роза испуганно закивала головой и попятилась. Солдаты виновато расступились. Майор взял из рук Веры котомку и поставив перед часовыми на тумбочку, властно сказал:

— А ви товарищ часовой, стерегите воть эту вещь! И чтобы в дальнейшем такое не допускали!

— Так, она сама прорвалась, — виновато буркнул солдат. Но майор пригрозил ему пальцем и добавил:

— Я имею в виду — хватать девушку, да еще такую красивую, за руки, так грубо — это преступление! Понятно? Все! — майор махнул рукой. Он, еще раз пригрозил пальцем часовому, словно воспитательница, малышу в детском саду. Вера не могла поверить своим глазам. Такая галантность. Этот офицер, словно волшебник из сказки — взмахнул палочкой, и все изменилось. Щукина шла по коридору рядом с кавказцем и поглядывала на него. Майор лукаво улыбался. А лейтенант, зло смотрел им вслед, и что-то бурчал себе под нос. Когда они подошли к двери, Вера прочитала табличку — «заместитель начальника оперативной части». В кабинете кавказца оказалось уютно. Помимо стола с лампой и зеленым абажуром, стоял шкаф с книгами и два мягких кресла. Маленький столик возле них. Толстые, темные, шторы на окнах, с желтыми, тяжелыми кисточками на бахроме. Портрет Сталина на стене и маленький буфет в углу.

— Прошу вас! Присаживайтесь! — хозяин кабинета гостеприимно кивнул на кресло.

— Я сейчас вам чай закажу! — майор подошел к столу и пошарив ладонью под крышкой, нажал кнопку.

Через минуту в кабинет постучали. Вошла женщина в гимнастерке и синей юбке. На вид ей было лет тридцать.

— Глаша. Принесите, пожалуйста, нам чая и если можно печенья. Вот там, в буфете накройте нам, — вежливо попросил Григорян и улыбнувшись достал из кармана портсигар.

— Вы, не возражаете, Вера Петровна, что я закурю? Вера вздрогнула — это человек назвал ее по имени отчеству. Значит, он ее знает. Значит, он знает — зачем она пришла.

— Вы удивлены? Что я вас называю по имени отчеству? — словно прочитав мысли, спросил Григорян.

— Да, если честно, мы вроде с вами не знакомы.

— Да, верно. Но я оперативный сотрудник НКВД. И должен владеть информацией. Тем более — если передо мной такая красивая дэвушка! — майор улыбнулся. Вера заметила в его глазах странный блеск. Нет, это была не злоба. Это был блеск хищника! Он играл. Этот человек — играл с ней, как с жертвой. Он, заманил ее в ловушку и сейчас, будет издеваться.

— Нет, конечно, можете, — Вера потупила глаза в пол.

— Но, что вы так испугались, услышали слово — оперативный сотрудник и сразу замкнулись. Вы думаете, сейчас, я вас тут пытать буду? Нет, вы думаете, я сейчас буду над вами тут издеваться и выпытывать из вас что-то? Нет, вы ошибаетесь. Я даже знаю, за чем вы пришли. Но, я вас спрошу, как истинный джентльмен, нет, простите, джентльмен — буржуйское слово. Как истинный мужчина — спрошу вас! И дам вам шанс самой сказать — так, зачем, вы пришли? Зачем, там, устроили скандал? — это была сама галантность. Вежливый низкий голос с кавказским акцентом и мягкий тон речи. Григорян улыбался. Он медленно подошел к креслу и сел напротив Веры. Щукина шмыгнула носом и тоже улыбнулась в ответ:

— Да, в НКВД, как я вижу с оперативной работой все в порядке. Правда, вот — как, вы, меня, так узнали, немного конечно удивило. Но все-таки. Я пришла сюда потребовать информации о своем отце — Петре Ивановиче Щукине. Арестованном, почти месяц назад. Никто мне пока так и не объяснил — по каким причинам его держат в тюрьме, и по каким причинам — не берут передачи. Вот как. А так же, я пришла узнать о судьбе его друга — Льва Моисеевича Розенштейна. Которого, тоже арестовали, накануне, перед отцом. Почему и о нем, ничего не известно, и нечего не рассказывают его родне?! Почему, мы, до сих пор не знаем — о судьбе своих родных?! Вот, поэтому, я пришла. А насчет скандала — извините. Я не хотела ничего устраивать. Я просто зашла спросить, а этот часовой, как не нормальный, начал дудеть в свисток! Вот и все, простите… Григорян задумался. Он попыхивал папиросой и сбрасывал пепел в большую, чугунную вазочку. Щукина ждала, когда офицер ей хоть что-то ответит. Но тот, молчал. В кабинет вошла Глаша и принесла на подносе два стакана чая. Они немного побрякивали в подстаканниках. Судя по их темному и потускневшему, серому цвету — посуда была серебряной и старой. В маленькой вазочке оказалось печенье. Вера сглотнула слюну. Ей так захотелось откусить этого угощения. Григорян мотнул головой и дал понять Глаше, что пора уходить. Женщина почти и бесшумно удалилась. Офицер, проводил ее взглядом и когда, закрылась дверь, тихо и загадочно сказал:

— Хорошая женщина. Но беседовать при ней не стоит. Не стоит. Вера немного удивилась. Такое откровение с посетителем — нет, определенно, хозяин кабинета, что-то задумал. Зачем ему все это? Григорян, отхлебнув горячий чай, продолжил:

— Вера Петровна, для начала — я ведь вас знаю давно. Давно. Просто вы, меня, не помните. А ведь я раньше, частенько появлялся в горкоме. Частенько. Просто вы не обращали на меня внимания. Вот и все. Я вас знаю по горкому. И очень хорошо. Поверьте, я очень давно очарован вашей улыбкой — вы самая красивая секретарша, которую я встречал. Я ваш поклонник уже давно. И мне, ваш шеф, просто — строго настрого, запретил за вами ухаживать. Вот и все, а так, поверьте — вы бы, меня запомнили лучше. Вот и все. Ну, да ладно. Кто, как говорится — кто старое помянет. Я и сейчас, честно говоря — пьянею от вашей красоты. Да и как работника, я вас знаю — не зря же, я курировал в свое время горком. Вынужден — был все знать о сотрудниках, городского комитата партии. Вот поэтому и такое, вот, внимание к вашей персоне. А потом, к сожалению меня, бросили на другой участок работы. Вот сюда. Но я, вас, хорошо запомнил. Поэтому и вот выручил вас, а то бы сейчас мои опера, с вами работали, за тот скандал на вахте. Ну, да ладно. Что касается вашего отца?! Конечно! Конечно, я вам помогу. Помогу. И более того, я постараюсь выяснить — почему мы вас не вызывали и не вызывали родственников, как вы там говорите — дяди Левы Розен?..

— Розенштейна, — поправила Вера.

— Да, да Розенштейна… так вот. Напомните мне хотя бы — о чем речь? Вернее о ком? Честно вам признаюсь — столько работы, просто во всем я в курсе не могу быть. Когда это было? И за, что задерживали? При каких обстоятельствах? Вера, глотнув ароматного чая, посмотрела на Григоряна. Она вспомнила его. Да это был один из ухажеров неудачников. Нет, определенно это он. Высокий кавказец-офицер, который приходил и постоянно приносил шоколадки. А то и цветы.

Он был настойчив. Но Вера, почему-то его невзлюбила. Она нагрубила ему. Это было около полугода назад. Она, тогда, даже не запомнила имени этого человека. А он, оказался, вот таким важным типом, тут, в тюрьме, где теперь сидит ее отец. Щукина задумалась: «Стоит ли доверять этому армянину? Может он теперь вот так хочет отомстить? Просто вот так поглумится или еще чего доброго будет требовать от нее любви? Они ведь эти кавказцы — горячие парни! Не одной юбки не упускают. Да, теперь она в его власти. Нет, как она может быть в его власти. Нет, он, конечно, многое может, но он не все силен. Да и неизвестно — что он потребует. Нужно подождать».

— Так вы мне расскажите? — переспросил Григорян.

— Извините, но мне так стыдно, как вас зовут? Я не запомнила, — смущаясь, ответила Вера.

— Ну, вот тут хоть вы сказали честно. Да нет. Мне не обидно — кто я такой, что бы вы меня тогда запомнили?! Да и виделись мы всего то, как мне не изменяет память — несколько раз. И все. Пять шоколадок и три цветка! Гвоздики! Точно помню! Покупал в киоске на проспекте Сталина. Вот и все, — Григорян рассмеялся.

Вера натянуто улыбнулась. Ей стало стыдно, что она съела те шоколадки. Если бы знала — что вот так… придется встретиться — в рот бы не взяла!

— Ну, да ладно. Меня зовут Александр. Саша. А полное имя Александр Рубенович. Но лучше будет, все-таки, если вы меня назовете — Саша. Это согреет сердце армянина! — Григорян вздернул руку и поднял палец вверх.

— Простите Александр Рубенович. Но я, не могу вас, так звать. Извините.

— Хорошо, хорошо. Но мне то можно вас называть — Верочка? Вы не обидитесь?

— Нет, что вы! Вы называйте.

— Хорошо, спасибо Верочка, так, что случилось?

— Папа. Мой папа не виновен. Он, ни в чем, не виновен. Его забрали 15 декабря. Утром увезли из дома. А перед этим за два дня увезли из дома дядю Леву Розенштейна. Там у них на паровозоремонтном заводе в цехе какая то авария была.

Их обвинили во вредительстве. Бред! Абсурд! Во вредительстве — моего отца и дядю Леву! Да они от Колчака город освобождали! А тут! Бред! — у Веры на глаза навернулись слезы. Григорян стал хмурым. Он не перебивал собеседницу. Закинув — ногу на ногу, развалился в кресле и дымил папиросой.

— Так, вот, после того как его забрали папу, о нем — ничего. Мама с ума сошла.

Она все слезы выплакала. Она ходила сюда каждый день. Каждый день как на работу.

А потом, потом. Вот, так,…а потом, потом она не выдержала и покончила с собой. А дом подожгла. А об отце мы так ничего и не знали. Мама ходила, а ее все отправляли. И ничего. И вот, я решилась. Почему, почему нам ничего не говорят и передачу не принимают? А? Вот я и пришла! — у Веры сорвался голос. Девушка заплакала. Григорян затушил папиросу, вскочив, подошел к Вере и погладил ее по плечу:

— Ну-ну, конечно, Верочка, не надо. Конечно, Верочка я понимаю. Мама! Такое, горе. Но, вы и нас Верочка, поймите. Нас тоже поймите. Нам тоже сейчас трудно.

— Что?!! — не поняла Вера. Она, подняла на офицера, полные слез, глаза. Смотрела на него и не понимала — о чем он говорит?! Григорян вновь закурил. Он, подошел к окну и смотря на улицу, сквозь стекло, ответил:

— Видите ли, Вера. Я знаю об этом инциденте на заводе. Там рапорт даже до Москвы дошел. Понимаете, до Москвы. Там люди погибли. Там — котел взорвался. Понимаете. И крыша рухнула. И производство встало. Вот такие пироги. И на Лубянку доклад ушел. Вот. А раз Москва, так следствие было жестким. Верочка. И самое страшное — выяснилось, что там действительно была диверсия. Была. Там, правда — все подстроено было…

— Что?! Что вы хотите этим сказать?! — Вера поднялась с кресла и внимательно смотрела на Григоряна. Он снял трубку с телефона. Дождавшись ответа — грубо сказал:

— Алло, оперуполномоченного Мельникова ко мне. И пусть с собой все по делу Розенштейна захватит. Да, да, вредительство на паровозоремонтном заводе. Все материалы. Все! Григорян, вернулся в кресло — сел тяжело и неуклюже. Тяжело вздохнул. Майор внимательно взглянул на Щукину, которая, опустила голову. Несколько минут томительного ожидания. Вера даже расслышала, какие-то звуки, там, за дверью. Бряцкала решетка. Железо скрежетало и скрипело. Григорян, курил одну папиросу, за другой. Вера допила чай и поставив стакан на стол, поправила волосы. В дверь кабинета постучали.

— Да, войдите, — небрежно бросил Григорян. В помещении появился низкий и толстый человек в форме. Три алых «кубика» в петлицах. Портупея неряшливо болталась на его животе. Мужчина, совсем лысый, держал под мышкой — большую, красную папку. Маленькие, немного похожие на поросячье — глазки, тревожно бегали — не зная, на кого смотреть, то ли на Веру. То ли на майора.

— Товарищ майор оперуполномоченный Мельников по вашему приказанию прибыл!

— Мельников. Вы захватили материала по Розенштейну?!

— Так, точно! Вера напряглась. Сердце екнуло. От слов этого мерзкого, маленького, человека, зависит судьба ее отца и дяди Левы!

— Докладывайте Мельников.

— В присутствии посторонних? — удивлено спросил Мельников.

— Если я говорю — докладывайте, значит в присутствии этого человека! — рявкнул Григорян. «Он очень крут и груб с подчиненными! Очень! Он с презрением смотрит на этого старшего лейтенанта и не скрывает своего призрения! Он, не любит этого человека! Но тогда зачем держит рядом? А может и не держит…» — подумала Вера.

— Товарищ майор! Справка по делу номер двести тридцать шесть дробь сорок восемь один. В настоящее время дело о вредительстве на Красноярском паровозоремонтном заводе имени товарища Орджиникидзе закончено. Дело возбуждено по статье пятьдесят восемь, дробь девять — вредительство. И пятьдесят восемь, дробь одиннадцать — создание преступной антисоветской организации. Дело вел следователь Мальков. Курировал заместитель начальника УГПУ Красноярск Поляков. Дело было передано в суд. Состоялось рассмотрение специальной коллегии суда. В настоящее время дело архивировано и передано по месту отбывания сроков осужденных. Всего по делу проходили пять человек — все они признались в совершении преступлений. Предусмотренных статьями пятьдесят восемь дробь шесть, восемь, одиннадцать, двенадцать УК РСФСР.

— Что? Что? — вскрикнула Вера. Она вскочила. Григорян тоже поднялся и подойдя к Щукиной поддержал ее за локоть.

— Ну, Ну. Вера Петровна. Давайте дослушаем доклад. А потом вопросы. Потом. Продолжайте Мельников. Фамилии и имена и сроки?! Что там? В итоге, что там? Мельников, пожал плечами и посмотрев в бумагу, равнодушным тоном — отчеканил:

— Пять человек. Антонов Илья Петрович, тысяча восемьсот девяносто девятый год рождения, мастер цеха — десять лет без права переписки, этапирован в один из лагерей Краслага. Петровский Поликарп Андреевич, тысяча восемьсот девяносто пятый год рождения, инженер цеха — двадцать пять лет без права переписки, этапирован в один из лагерей Норильлага. Розенштейн Лев Моисеевич — вэмээн. Приговор приведен в исполнение пятого января тысяча девятьсот тридцать восьмого в присутствии спец комиссии. Щукин Петр Иванович, тысяча восемьсот девяностый год рождения, рабочий, цеха — десять лет без права переписки, этапирован в один из лагерей Краслага. Якиров Альберт Иванович, мастер цеха — пятнадцать лет без права переписки, этапирован в один из лагерей Дальлага… Мельников не успел договорить. Вера упала в обморок — рухнув на кресло. Григорян склонился над ней и заорал:

— Все! Все! Документы мне на стол, и — Глашу, Глашу, сюда позвал, и свободен! Мельников, равнодушно пожал плечами, пройдя к столу, положил папку.

Повернулся, не глядя — на суетящегося, возле Веры, Григоряна, вышел из кабинета. Майор попытался привести Щукину в чуства. Дул ей на лицо и гладил по щекам. Но это не помогало. Офицер подскочил к окну и схватил с подоконника графин с водой.

Сделав большой глоток прямо, он прыснул на Веру, словно на белье, перед гладкой. Щукина застонала и приоткрыла глаза. Появилась Глаша. Она предусмотрительно держала в руках ватку, смоченную нашатырем.

— Вот Александр Рубенович, под нос ей суньте, легче будет. Григорян схватил ватку и замахав руками крикнул:

— Чая! Чая принеси еще! Да покрепче! Глаша вздохнула и удалилась. Вера пришла в себя от резкого запаха спирта. Поморщилась и с ужасом посмотрела на Григоряна. Затем обвела комнату взглядом и спросила:

— Где он?

— Кто? — испугался Григорян.

— Ну, этот страшный человек?! Который, читал эту страшную бумагу?!

— А! Мельников? Я его прогнал, прогнал, Вера Петровна! Вера Петровна! Не надо так волноваться! Вы же слышали — ваш отец жив! Жив!

Щукина отмахнулась от Григоряна. Она тяжело дышала. Покачав головой, поправила волосы — сжала виски ладонями и тревожным голосом спросила:

— Что он читал?

— Он читал справку. Она составляется по каждому делу. Вот.

— Выходит, это окончательный приговор?!

— Да…

— Хм, странно. Как, все быстро! Это не может быть! Григорян, выпрямился и достав из портсигара, очередную папиросу, чиркнул спичкой. Лукаво сощурившись, посмотрел в окно:

— К сожалению, Вера Петровна. Все это может быть. И уже свершилось. Ваш отец осужден. Но, как вы слышали — у него лишь десять лет без права переписки! Это самый маленький срок из всей группы…

— Что?!! Что?!! Самый маленький срок?!! И вы хотите меня этим успокоить?!! Десять лет без права переписки не за что!!! Не за что!!! И это, по-вашему — благо?!!

— Успокойтесь! Успокойтесь! Вера Петровна! Прекратите тут истерику! Не за, что наш народный суд не дает! Значит, были причины! Успокойтесь! — вскричал Григорян. Его лицо побагровело. Он в ярости замял горящую папиросу в пепельнице. Маленькие угольки посыпались на пол. Майор подошел к буфету и достал фляжку.

Обычную, железную, солдатскую фляжку. Открутив крышку, сделал несколько глотков.

Затем, задержав дыхание — занюхал рукавом. Лицо его еще сильней налилось кровью. Вера с ужасом смотрела на этого человека. Она хотела кричать, но сдерживала себя. Она понимала — ее истерика, сейчас, ничего не решит. Григорян еще раз приложился, к фляжке и тяжело дыша, спросил:

— Хотите спирта? Легче будет…

— Что? — Вера вздрогнула.

— Спирта хотите? — переспросил Григорян.

— Нет, мне нельзя…. У меня ребенок будет,… - обречено ответила Вера. Она не знала — зачем это сказала свою самую сокровенную и приятную тайну?! Зачем доверилась этому человеку? Ребенок! Ее и Паши ребенок! Она, рассказала какому-то тюремщику и противному типу — который, с такой легкостью, говорит, о ее безвинно арестованном отце и возможно — причастен, к его суду! Она сказала этому человеку о ребенке?! Самом дорогом — что у нее есть сейчас! Там, бьющимся, где-то, под сердцем — маленьком существе! Нет, она зря сказала этому человеку! Зря! Майор посмотрел на нее завороженными глазами. Он, словно, опомнившись, снова глотнул из фляжки. Закрутил крышку и убрал сосуд в шкафчик. Поправив портупею и гимнастерку, взял папку. Григорян не решался посмотреть на Веру. Как ей показалось, этому человеку было стыдно. Вера взяла стакан с остывшим чаем и сделав большой глоток, спросила суровым тоном:

— Что, он там, прочитал про дядю Леву? Григорян еще раз взглянул в папку и словно актер на сцене — бросил пафосную фразу:

— Он не дядя Лева! Поймите дорогая Верочка! Он не дядя Лева! Он Лев Моисеевич Розенштейн! Опасный государственный преступник! Шпион, работавший на английскую разведку! Он диверсант и вредитель! Он глава подпольной группы! Он не дядя Лева! И поэтому — его ждало суровое наказание дорогая Верочка!

— Это для вас он — не дядя Лева! А для вас я — не дорогая Верочка! Я Вера Петровна Щукина! Дочь потомственного рабочего Петра Ивановича Щукина! Которого вы упрятали в лагерь на десять лет! Вот! Григорян, тяжело вздохнул и словно, обессилив — рухнул в кресло и закрыл глаза. Было видно — он не хотел разговаривать.

— Вы так и не ответили мне? Что с дядей Левой. Что там про пятое января? Григорян вновь тяжело вздохнул. Покачал головой и выдержав паузу — ответил хрипловатым голосом:

— Он расстрелян Верочка. Расстрелян. Как враг народа. Приговор приведен в исполнение. Вот. Вот почему, ни у вас, не у его родни — не принимают посылки. Посылки и передачи положены лишь тем, кто находится тут, в тюрьме. И тем, кому это разрешено по закону. Вера, сидела пораженная. Она представила глаза тети Розы — эти измученные, горем глаза! Глаза человека, который все еще — надеется и не знает, что все уже напрасно! «Страшно! Как это страшно! Она ходит сюда каждый день. А его уже нет давно! Давно нет! Его даже не похоронили по-человечески! Нет даже могилы!» — подумала Вера и спросила:

— Где его похоронили?

— Что? — Григорян вздрогнул.

— Я спрашиваю, вы хоть, можете сказать, его жене — где, он похоронен? Григорян закрыл глаза. Он погладил свой большой нос с горбинкой пальцами и тихо ответил:

— Нет-нет. Я не знаю. И не могу знать. Возможно где-то, на спецучастке. Есть такие — на том берегу Енисея. Ближе к карьеру, в горах. Там, где-то. Но точно, не скажу. Да и зачем? Зачем ей знать? Зачем это надо?! Пусть думает, что он жив и где-то в лагере. Так легче будет. Пусть.

— Вы хотите сказать, что все эти люди, которые тут мучаются у вас, и у которых не принимают передачи — уже расстреляны?

— Не знаю! Возможно! Возможно! Но вам-то, это, зачем знать? Пусть думают, что они живые! Так легче!

— Что? Легче?

— Да, Вера! Лишить людей надежды — куда страшнее! Вера, смотрела на этого человека, который, даже боялся — открыть глаза и понимала — он прав! «Он прав и она должна — с этим смириться! Смириться! И жить, жить с этим всю оставшуюся жизнь! Как она может выйти и сказать тети Розы, что ее Левочка — мертвый?! Как?! Нет! Она не сделает это!»

— Он, что, хотите сказать — был главарь, в их как вы там говорите — группе? В этой нелепой группе? Где был, как вы утверждаете, или как там у вас — состоял, мой отец? Вы это хотите сказать?! Дядя Лева был главарем?! Григорян без удовольствия посмотрел, в эту, словно окрашенную кровью, красную папку. Покачал головой:

— Нет, там еще был и Петровский Поликарп Андреевич. Он тоже сознался. Они были вместе старшими в этой группе.

— Что? И Поликарп Андреевич? Так, а его, почему не расстреляли? Как так? Дядя Лева то почему один? Логики тут нет! Все ерунда!

— К сожалению, Верочка есть логика. Есть. Ваш дядя Лева был еврей. Еврей — сионист. Буржуазный — сионист. Вот и все — это опаснее. А Петровский просто беспартийный. Вот и суд смягчил ему наказание. И вообще! — Григорян вскочил с кресла и подбежав к столу, бросил на него папку. — Я и так нарушил инструкции! Я и так нарушил свои должностные обязанности! Я и так вам слишком много сказал! Хватит меня пытать! Хватит! Вы пользуетесь тем, что я к вам не равнодушен! Пользуетесь! Но я вам заявляю — я в первую очередь офицер НКВД! А потом, уже мужчина! Так, что больше вы от меня ничего не услышите! Это секретная информация для служебного пользования! — Григорян кричал это, стоя спиной к Вере. Щукина кивнула головой и спросила:

— А человек? Григорян, словно испугавшись, резко развернулся и жалобно, посмотрев на девушку — спросил трясущимися губами:

— Что? Что вы сказали?

— А человек? Человек то, в вас — на каком месте? А? Офицер на первом, мужчина на втором! А человек? Григорян, тяжело вздохнул и сжав губы грубо ответил:

— Вы гражданка Щукина переходите все границы! Не терпится вам? Хотите неприятностей? Вера медленно поднялась. Она махнула рукой — прощаясь с Григоряном и вежливо, даже немного жалостно, сказала:

— Нет, нет. Извините. Извините меня. Вы, вы конечно ни в чем не виноваты. Ни в чем! И спасибо вам. Спасибо. Я хоть правду узнала. А так, так бы и ходила сюда, с передачами. И не могла бы ничего добиться. Вот. Спасибо вам — большое. От чистого сердца. Извините. Щукина повернулась и хотела уйти. Но Григорян ее остановил:

— Может, вам какая помощь нужна? Может, чем-то я могу помочь? Вера замерла в нерешительности и посмотрела на офицера. Тот, стоял к ней спиной, курил — нервно и часто затягиваясь, выпуская дым в потолок. «Если я спрошу его о Паше? Нет. Он может навредить. Он ведь все равно остается в первую очередь кавалером. Пусть и отвергнутым. Нет, Паша покажется ему соперником. И он даже может ему навредить» — подумала Щукина.

— Извините. У меня есть к вам еще одна просьба, — робко сказала Вера.

— Я вас слушаю…

— Понимаете, у меня есть знакомый. Я знаю, он работает в вашем управлении. Его фамилия Маленький. Он мой дальний родственник. Но вот, он, пропал. Совсем перестал меня навещать. Перестал. Я волнуюсь. Что с ним?

— Родственник? — с подозрением спросил Григорян. — А почему вы не обратились к нему? Сразу?

— Я же говорю — он пропал. Понимаете. Его нет. Где его искать. Я его видела уже давно. Вот поэтому я и прошу вас, помогите мне найти его! Помогите! — Вера грустно улыбнулась.

— Пропал, говорите… — задумался Григорян. — Да, это не удивительно. Наверное, он исчез, после того — как арестовали вашего отца?

— Да, да… — солгала Вера.

— Ну, что ж. Его можно понять. Это может наложить на него кое-какие подозрения. А это в нашем деле лишнее. А, что он вам за родственник? Кем приходится?

— Он, он… брат. Троюродный. Или там дальше как-то….. я путаюсь — в этих хитросплетениях родственных уз… у моего отца была двоюродная сестра, а он племянник ее, от первого мужа…

— А, вот, как?! Пятая вода на киселе… — ухмыльнулся Григорян. — Родственник. Да… у вас у русских — это конечно уже не родственник. Так, дальняя родня… почти чужой человек. А вот — у нас! У армян! Это родственник! У нас так семьями живут до десятого колена! Мы маленький народ! Маленький — но гордый! И ценим каждого человека — тем более родственника! Пусть и дальнего! У нас у армян, по сути — все родственники дальние! Во как! — Александр взметнул вверх руку и указал пальцем в потолок. Вера печально улыбнулась.

— Ну, что ж. Найти человека в нашем управлении это можно. А кем он хоть работает — вы знаете? А то штат то, у нас не малый! — спросил Григорян, подойдя к телефону, что стоял на столе. Он, взял, черную трубку и поднеся ее к уху, прижав клавиши на аппарате — вопросительно уставился на Веру. Щукина вздохнула и ответила:

— Он вроде следователь. Вот и все.

— Так, следователь. Ладно. А звание?! Какое — звание? И фамилия, имя и отчество?

— Хм, по-моему — лейтенант. Два кубика, по-моему. А зовут его — имя такое редкое — Андрон. А фамилия Маленький. А вот отчество… кто его знает?! Я его — Андроном всю жизнь называла! Он ведь — ровесник мне. Хотя и видела я его редко! Вот…

— Ну, что ж… — Григорян набрал номер. Диск телефона, медленно вращаясь — трещал, словно детская игрушка. Наконец где-то, внутри аппарата что-то щелкнуло. Офицер напрягся и жестко сказал в микрофон трубки:

— Алло, это опер часть? Моя фамилия Григорян! Да, здравия желаю. Мне бы переговорить с вашим сотрудником. Следователь Маленький. Да! Повисла пауза. Григорян, прикрыв трубку ладонью — прошептал Вере:

— Пошли вызывать! Сейчас, найдем, вашего родственника! Сейчас. Но тут же, его лицо, стало серьезным. Александр, выслушал ответ и медленно, положив трубку на телефон, тяжело вздохнул:

— Не везет вам Верочка! Не везет! Нет его! Маленький в командировке. В служебной.

Вера опустила голову и молча направилась к двери. Григорян поспешил за ней. Он услужливо дернул за ручку — пропуская девушку вперед.

— Верочка, простите, конечно, что вот так получается. Простите. Но, что, возможно, я помогу. Вы позвоните мне! Может, у вас еще какие то просьбы есть? А? А то я могу, что ни будь попробовать сделать для вас! Щукина шла по длинному коридору. На ее глаза вновь навернулись срезы. Вера не хотела сейчас разговаривать с этим услужливым кавказцем. Но грубить она не решалась — кто его знает, может и вправду придется — к нему обратиться?!

— Да, что вы можете сделать. Отца же из лагеря вы не вернете? Вы же не волшебник! — прохныкала Вера.

— Да, конечно — из лагеря. Но я могу узнать — в каком он лагере? Хотите? Вера остановилась. Офицер смотрел на нее с восхищением и надеждой. Он ждал ее ответа — искренне переживая. Этот блеск надежды обрадовал Щукину. Вера грустно улыбнулась:

— Что вы хотите взамен? Вы же не просто так будете это делать? Вы же что-то попросите в ответ? Да?!

— Ну, зачем вы так, Верочка?! Зачем?! Я искренне хочу помочь! — Григорян покраснел. Он опустил глаза и добавил:

— Конечно, я хотел бы встретиться с вами. Пойдемте со мной в ресторан, что ли сходим? Или в парк прогуляемся? В кино? А? Вера?

— Хм, вот видите, как странно все. Я ищу своего отца, которого посадили ваши коллеги. А вы, что бы его найти предлагаете мне развлечься? Хм,… странная штука жизнь…

— Ну, что, что теперь, вы должны — тоже покончить с собой, как ваша мать? — вспыхнул Александр. Вера, кивнула и повернувшись двинулась к выходу:

— Нет, конечно. Нет Александр Рубенович. Тем более, как, я вам говорила — я скоро буду мамой. Скоро! И мне жить обязательно надо. Ради ребенка, — говорила она на ходу. Григорян семенил рядом. Он поддержал ее за локоть:

— А отец? Кто отец? Вы ведь не замужем.

— Нет отца, он уехал, на север. И будет не скоро! — солгала Вера и заплакала.

— Вот, вот видите — вам нужен, просто нужен помощник! — Григорян дернул решетку и прикрикнул часовому. — Эй, открой немедленно! Солдат кинулся с ключами к замку. Он гремел связкой и неуклюже протянул Вере котомку с передачкой:

— Вот, все, в целости-сохранности. Григорян отпихнул часового и схватив авоську — всучил ее Щукиной:

— Ну, я все равно, буду ждать. Буду. Вы подумайте. Вера взглянула ему в глаза и грустно ответила:

— Я позвоню. Позвоню. Но я, не знаю номер.

— Двадцать три — сорок! — крикнул Григорян.

— Хорошо, я запомню, — Щукина повернулась и быстро исчезла за дверью.

Майор стоял и смотрел ей вслед. Часовому стало неловко от этой сцены прощанья, и он непроизвольно отвернулся. Григорян достал из кармана своих темно-синих галифе — очередную папиросу и подкурив, выпустил дым:

— Ти, что эту жэнщину запомниль?! Как придеть в следующий разь при твоей смене — нэмэдленно веди ее ка мнэ! Понял?! — сказал Григорян вновь с сильным кавказским акцентом. Он, при подчиненных — делал это специально, старался показать — что плохо владеет русским языком.

— Так точно!!! — рявкнул в ответ солдат… …Вера пробивалась сквозь толпу в коридоре. Она расталкивала локтями несчастных посетителей тюрьмы. Топтала их сумки, как медведь по бурелому, шла к выходу. К свежему воздуху! Грудь жгло от слез, от обид и не справедливости! Где-то рядом, испуганно цепляясь, за ее локоть — еле поспевала тетя Роза. Грузная женщина бормотала:

— Верочка, Верочка! Что там? А? что там тебе сказали? А? Верочка, что там? И мой Левочка? И как он? Он как? Его когда увидеть можно? Что тебе сказали? Как твой папа? Но Вера не отвечала. Шаг, еще шаг! И вот — выход! Рывок — дверь скрипнула стальной пружиной. Воздух! В лицо ударил холодный январский воздух. Он пьянил. Он был словно лекарство для тяжело больного. Вера хватала его ртом — словно боясь, что не надышится. Она — давилась этим холодным воздухом! «Свобода? Такой привкус у свободы? Нет!!! У свободы не может быть такого горького привкуса! Нет! Свобода сладкая — а мне горько!» — подумала Вера. Слезы катились по щекам — застывая на ветру. Тетя Роза с ужасом смотрела на Щукину и теребила Веру за рукав. Та, бросилась бежать. Бежать прочь! Прочь отсюда! Но вдруг — толчок! Темнота! Вера ударилась кому-то в грудь. Она чуть не сбила мужчину и зажмурилась от стыда. Она так не хотела открывать глаза. И тут… Она услышала:

— Верочка! Здравствуйте! Это был он! Он! Это был Андрон! Он стоял и улыбался. Он, даже в своей форменной шинели и фуражке с красным околышком и темно-синим верхом — выглядел родным и милым человеком! Совсем — родной и такой незнакомый! Как родственник приехавший издалека!

— Верочка! Что вы тут делаете? — Андрон схватил Щукину за плечи и стал трясти ее. Он был немного испуган. Вера прижалась к нему — упала на грудь и уткнувшись лицом в колючую шинель — разрыдалась. Маленький стоял совсем растерянный, с удивлением смотрел на тетю Розу, которая — тоже упорно тянула Веру за рукав.

— Верочка? Что вы тут делаете?! Успокойтесь!! Вера пришла в себя. Она немного успокоилась. Шмыгая носом — виновато посмотрела на Андрона и ласково буркнула:

— Ой! Андрон, как же вот долго вас не было!

— Я был в командировке! В командировке! Я даже не мог позвонить! В Енисейском районе! Там и звонить то не откуда! Вот простите! — оправдывался Маленький. Он, огляделся по сторонам, и вновь покосившись — на тетю Розу, спросил:

— Вера, зачем вы сюда пришли?! Я же просил вас?!

— Да, да… я помню! Вот я пришла помочь тетя Розе. Помочь. У нее передачу не принимают. Я пришла помочь выяснить…

— И что? — почти в один голос воскликнули и Маленький, и Розенштейн.

— Выяснила… — грустно ответила Щукина. Вера, набрала в легкие воздуха. Тяжело вздохнув — тихо добавила:

— Дядя Лева уехал, он уехал, далеко…вернее его отвезли в другой город. Вот поэтому передачи не принимают… Тетя Роза осела в снег. Ее ноги подкосились. Маленький бросился ее поднимать. Вера, отвернув голову — горько заплакала. Она поняла, что тетя Роза догадалась.

Шестнадцатая глава

…Белый свет, совсем — яркий, но глаза от него не устают. Пелена без границ. Просто свет. Движение вперед. Навстречу этому загадочному свету — охватившему все вокруг. Все! Нет ничего больше! Движение и свет! Туман — мягкий и обволакивающий. Но ветра не чувствуется. Воздух не бьет по щекам. Какие-то расплывчатые контуры. Предметы проплывают рядом. Длинный коридор. Очень длинный. Он похож на туннель, но стены сделаны как из стекла — матового стекла…

«Когда же это кончится. Когда? И что вообще это такое? Что? Я лечу навстречу — но чему или кому? Кто толкает меня? Кто ждет? Что это за дорога. Звуки — я не слышу звуки! Они есть, но я их не слышу. Нет. Не слышу! Но откуда я знаю, что они есть? Странно. Мне не больно, но тревога, тревога, что эта боль вот-вот обволочет все тело! Вот-вот все прервется! Все! Жизнь? Все прервется! Страшно! Нет, так не хочется, что бы все прервалось!» — Павел Клюфт пытался собраться силами. Но тщетно. Тщетно. Только эти бесполезные мысли летали в голове. — «Я умер?! Я умер, нет — я определенно умер! Нет тут ничего! Просто молоко. Смерть — это туман? Просто молоко? Нет, почему тут есть свет? Неужели после смерти есть свет? Такой яркий? Я умер. Он — стрелял в меня. Пуля пробила сердце? Она пробила грудь. А сердце? Больно, было больно. И все. И вот свет. Сколько еще ждать?» Павел вздрогнул. Он попытался поднять руки. Но они его не слушались. Павел вновь напрягся. «Руки. Посмотреть на руки. На ладони. Если он увидит свои ладони, то значит — он жив. Если нет…» Павел потянулся всем телом. Он извивался — как змея. Но руки не слушались. Они — словно привязанные, лежали вдоль тела. И туман стал отступать. Медленно, очень медленно. Пелена расходится. Но вместе с пеленой гаснет свет. Он все слабее и слабее. Он исчезает вместе с туманом. Павел пытался облизнуть губы. Он попытался пошевелить ногами. Колени удалось поднять. Ноги двигаются. Еще немного. И вновь темнота…Павел открыл глаза. Полумрак и тихий. Совсем, еле уловимый звук. Тик, тик! И тишина! Затем — опять, тик, тик. «Что это за звук? Что? Очень знакомый! Очень?» — Павел пытался вспомнить, где он слышал этот звук. Но тщетно. Тик. Тик. Кап. Кап.

— Что это? — еле прошептали губы. Павел открыла глаза. Он всматривался — крупные полоски. Тик. Тик. Кап.

— Что это за звуки? — вновь прошептали губы. Клюфт еле-еле пошевелил языком. Но слова не вырываются. Они не хотят вырваться.

— Это вода, — тихо прозвучал знакомый голос. «Кто это? Кто? Я слышу звуки — значит, я не умер? Нет, но кто это?» Павел вздрогнул и попытался повернуть голову. Да. Он видит. Вот силуэт. Рядом с ним на кровати сидит человек, но кто это?

— Ты кто?

— Я твой знакомый, — ответил человек.

— Какой еще знакомый? — прохрипел Павел.

— Я богослов… Клюфт напрягся. Он, нет, это точно он! Этот человек! Иоиль! Он! Он сидит рядом! И опять в этом мерзком темно-зеленом плаще! Но где они? Где? Опять в камере?

— Это вода, — вновь сказал каким-то равнодушным голосом Иоиль.

— Какая еще вода? — недовольно буркнул Клюфт.

— Ну, ты спрашивал, что это за звук? Тот? Тихий…

— А, да…

— Это вода. Она — капает с крана. Там плохие прокладки…

— Хм, значит — я жив… — выдохнул Павел.

— Ты жив. Но ты был мертв. Почти мертв…

— А ты откуда знаешь?

— Хм, я видел…

— Что видел? — простонал Павел.

— Твою смерть…

— Опять ты за своё?! Опять?! Нет! Оставь меня в покое! Оставь! Сейчас ты скажешь, что это ты меня спас?! Или нет, меня спас — твой Бог?

— Ты, странный. Господь ведь для всех и он никого не спасает. Ведь если ты умрешь — ты попадешь к нему. Зачем ему спасать?

— Нет, не хочу это слушать. Я просто выжил… сам…

— Ну-ну, а позволь тебя спросить? Зачем? Зачем же ты выжил?

— Как зачем?! Чтобы жить…

— Брось! Ты ведь — хотел умереть?! Но не умер. А сейчас ты рад, что жив? Ты не последователен, — богослов говорил это немного раздражительно.

— Я выжил потому, что я выжил!

— А зачем тебе — такая жизнь? Ты ведь в тюрьме…

— Ну, значит, значит… — Павел не знал, что ответить.

— Ты хотел сказать, значит — так Богу угодно? Верно,… так ему угодно. Вот и все. Потому ты и жив. Клюфта бросила в жар. Он опять. Этот человек опять говорит с его мыслями. Он словно пробирается в его сознание.

— Что тебе нужно? — недовольно спросил Павел.

— Я, хочу тебе помочь. Вот и все. Тебе сейчас трудно. И помни, главное побороть в себе сомнения. И не предать себя. Вот что. Помни. Тебе сейчас трудно. Но это не только физическая боль. Не только. Блажен человек, который всегда пребывает в благоговении, а кто ожесточает сердце свое, тот попадает в беду…

— Что ты хочешь этим сказать? — разозлился Павел.

— Ты понимаешь. Поэтому и злишься. Но ты не хочешь слушать истину. Свое сердце. Ведь у тебя в сердце есть Господь. Слушай его!

— О чем ты?

— Ненависть тебя убьет. Если ты не одумаешься. Все, что я хотел тебе сказать.

— Слушай, я не хочу слушать — твои наставления. Не хочу. С чего ты взял, что имеешь право — наставлять людей? С чего?

— Я не наставляю, я говорю истину…

— Хм, истину?! С чего ты взял, что ты, говоришь истину? С чего? Почему ты считаешь — что именно то, что ты говоришь — истина?

— А ты, можешь это опровергнуть? — ухмыльнулся богослов. Павел застонал. Он попытался вновь дернуться, но не смог. Руки не подчинялись ему.

— Почему я должен это опровергать? Почему? Что тебе надо? От меня? Что надо? Прикрикнул Клюфт. Он разозлился. Но это была злость не на богослова, а на собственное бессилие. Павел понимал, что богослов вновь загнал его в мысленный тупик и выиграл спор. Но это так не хотелось признавать.

— Мне ничего не надо. Я хочу, что бы тебе было легче. Но ты, как я вижу — ты сам этого не хочешь…

— Легче? Да я мучаюсь! Понимаешь, после того, как поговорю с тобой — мучаюсь! — признался Павел.

— Вот и хорошо. Вернее, это, так и должно быть. Все люди мучаются — пока найдут себя. Пока придут к Богу. Это длинная дорога…

— Дорога? Почему? Почему твой Бог не сделает, что бы она была прямой и короткой? — как нерадивый школьник у учителя спросил Павел.

— А это, ты, у него спроси… — ласково ответил богослов. Он медленно поднялся с края кровати и внимательно посмотрев на Клюфта, улыбнулся. Павел всматривался в его лицо.

— Что меня ждет? Если я поверю тебе? А богослов?! Что меня ждет? — вдруг, словно признав свое поражение — с надеждой спросил Павел. Богослов, тяжело вздохнул и кивнув головой, тихо ответил:

— Ты уразумеешь страх Господень и найдешь познание о Боге. Ибо Господь дает мудрость. Из уст Его — знание и разум! Он сохраняет для праведных — спасение! Он — щит, для ходящих — не порочно. Тогда ты уразумеешь правду и правосудие, и прямоту всякую другую стезю. Когда мудрость войдет в сердце твое, и знание будет приятно душе твоей. Тогда рассудительность будет оберегать тебя, разум будет охранять тебя. Дабы спасти тебя от пути злого, от человека, говорящего ложь. Павел закрыл глаза. Он тяжело дышал. Он хотел, еще что-то спросить у богослова, но не мог открыть рот. Когда же Клюфт напрягся и посмотрел на человека в грязно-зеленом плаще, то вместо него увидел силуэт в белом халате…

— Опять бредил?! Вон, правда, глаза открыл!.. Ой! Устала я с ним! — ворчала толстая санитарка. Клюфт открыл глаза и улыбнулся. Сон… Это вновь был сон…

Павел поймал себя на мысли, что это был все-таки приятный сон. И он, был бы не прочь — если бы сон, продлился чуть-чуть подольше.

— Вот скажи мне, Клюфт? Что тебе снится, что ты так кричишь? Кричишь, на всю камеру! А? — санитарка хоть и говорила сурово, но в ее голосе звучало сострадание.

— А, что, я кричал, Полина Петровна? А? — улыбнулся Павел.

— Ты, кричал вновь, как спорил с кем — что меня ждет, что меня ждет… ну и все, там прочее. Как всегда. Я, вот, за месяц, твоего тут, пребывания — выучила, твои сны. Опять — с каким-то мужиком ссорился? Что за мужик то, Клюфт? А? Кто такой? — санитарка улыбнулась.

— Да знакомый, тетя Поля. Знакомый…

— Ой, ой, знакомый! Не отстает он от тебя! Не отстает! И это плохо! Видать, нагрешил ты, Паша то — в жизни, хотя везет вот тебе, такая рана! Мало, кто выживает — а ты, вон, выжил… — санитарка тяжело вздохнула и направилась к двери. Клюфт с улыбкой посмотрел ей вслед. Да, ему везет! Везет! Тогда… на допросе у Полякова, он был на миллиметр от смерти. Еще бы чуть-чуть и пуля пробила сердце. А так, на вылет — возле ребра. И все. Легкое заштопали. Крови, правда — много потерял. Да и без сознания неделю провалялся. Однопалатники, кто видел — как принесли Павла, с того, рокового допроса от Полякова, говорят, что тюремщики — хотели его списать, так, сказать — «объявить мертвым». Комиссия пришла. Павлу лицо даже тряпкой, как покойнику прикрыли. Один из врачей — наклонился. Посмотрел на Клюфта и отпрянул. Живого хоронить придется! Но надежды мало было. Сначала никто шибко-то и не суетился возле Павла. А через два дня и вовсе — уколы перестали ставить. Что лекарства тратить?! Все равно покойник! А тут, живым — не хватает! Но нет! В морг не везли — сердце-то, бьется и бьется. И останавливаться не хочет. Словно назло. Врачи ходили каждое утро и цокали языком — мол, такого случая и не припомнят! А потом, потом, вдруг — на поправку пошел. Сам! Как в сказке! Утром глаза открыл и заговорил. Санитарки прикармливать начали. Тетя Поля больше всех и суетилась.

Ворчала, но суетилась. Да и еще одна — Леночка, молоденькая девушка, от Павла не отходила. Но Клюфт этого не помнит. В бреду был. Ему лишь рассказывали это. Как — доктор уколы выписал — пожалел. И пошло-поехало. Выжил, выжил, ведь. Выжил! «Нет, значит — правда я нужен Богу? А? Раз уже он не прибрал меня к себе. Значит, зачем-то я ему нужен? Если он есть? А? Не все так мрачно?» — весело думал Клюфт. Лежать в тюремной больнице — все равно, что отдыхать в санатории на воле.

Некая, пусть малая, но свобода! Во-первых, можно лежать весь день на кровати. Во вторых — кормят более-менее сытно. Хоть изредка — в супе, плавает маленький кусочек мяса, а рыба на второе — иногда отдает настоящим вкусом. Да и лекарства. Витамины. Ставят аскорбинку. А они ведь — так полезны! Перевязки. Да и персонал больницы более-менее человечный. Конечно, охрана тут, все та же — конвоиры, палец в рот не клади. Но вот врачи и медсестры — как-то по-доброму относятся. И понятно — некоторые из них сами заключенные. Сами приговоренные к срокам, но по счастливой случайности оставлены работать — тут, при тюрьме, а не гнить на лесоповале, в сибирской тайге! И уж эти-то люди знают — что такое свобода и что такое быть больным в тюрьме! Хотя, конечно, не все. Не все! Кто-то специально хочет выслужиться перед тюремным начальством и грубит. Кто-то делает вид, что грубый, но все равно мало дает повода — пообщаться с ним на равных. Но все же. Все же, больничная тюрьма — это уже не совсем тюрьма.

В камере-палате стояло пять коек. Никаких нар и второго яруса. Белые простыни. И чистота. «Парашу» выносят другие зэки — «шныри» или те, кто поздоровее — из больных. Даже изредка на прогулку выпускают, если ты не двигаешься — не ходячий, так сказать, но если не хочешь гулять, не заставляют. Добровльное, так сказать, дело! Клюфту вообще повезло — лежи себе целый день. Даже можешь папироской пыхнуть — если конвой не заметит. Ну, а если даже и заметит — в карцер не отправят. Каждое утро — обход. Врачи смотрят и решают дальше твою судьбу. И больные стараются, как можно — «немощнее и беспомощнее» выглядеть. Ведь — кому охота назад в камеру. Да и суд, никого не торопит — вернуться в статус обычного заключенного. Еще один плюс тюремной больницы — никаких допросов. Павел за месяц — уже и забыл, что это такое. Эти воспоминания для него были как страшный сон — то общение сначала с молодым следователем Маленьким, затем с его начальником Поляковым. Хотя крики Ольги Петровны, он, как ему казалось — запомнил на всю жизнь! Тут, в лазарете, за месяц к Павлу с допросом только два раза приходили, опрашивали — «как, мол — так случилось, что Поляков в него стрелял?» И все. Павел рассказывал все. А молодой сотрудник — в лейтенантской форме тщательно записывал его показания в протокол. Наказали или нет Полякова, за тот выстрел в сердце Клюфта — никто не знал. Да и как узнаешь? Да и за, что наказывать? За какого-то «потенциального врага народа»? За — «нечеловека — который, кинулся с кулаками»? За «шпиона и провокатора»? Нет, Павел даже не надеялся, что Полякова накажут, более того — не хотел этого! Ведь ничего хорошего от этого потом не будет. Поляков обозлится и найдет способ — как отомстить. Нет, уж… придет время — Павел накажет его сам. Придет время, а пока — пока нужно болеть, болеть, как можно дольше. И терпеть. Терпеть — сжав зубы! Верочка! Вера милая — как же Павел скучал о ней! Вера — она, ему снилась, так же часто — как и загадочный богослов. Правда, поговорить с любимой девушкой во сне — не получалось. Щукина лишь молчала и улыбалась. Павел бежал к ней! Бежал по полю, по траве! Он бежал,… светило солнце. Но Верочка почему-то удалялась и молчала,… молчала. Такой странный сон — один и тот же. Менялась лишь погода и обстановка. То шел дождь в горах, то был туман в зимнем лесу. И лишь однажды Вера сказала. Она сказала всего лишь одну фразу — «Павел, ты должен выжить. Твой ребенок этого ждет!»

В камере с Павлом лежали еще четверо больных. Совсем старый инженер с местного мукомольного завода — Евгений Николаевич Спиранский, у него на допросе сломали ногу. Старик ходить не мог. Вот и отправили его в лазарет помирать — потому, как кости в его возрасте вряд ли бы срослись. Инженера обвиняли в подрывной антисоветской деятельности. Он был потомственным дворянином, и потому новой власти, все было ясно — с будущим старика. Рядом с инженером, занимал койку, суровый и молчаливый железнодорожник — Федор Попов. У него была тоже сломана нога. Он попал в аварию на железной дороге — его паровоз слетел с рельсов под откос. В вагонах, к несчастью, везли какой-то важный груз. Вот и обвинили машиниста в «диверсии и саботаже». Так и привезли с аварии всего в крови — прямо в тюрьму. Нога оказалась сломана в трех местах и долго не заживала. А Федор и не торопился — понимая, что теперь ему все объяснить следователю будет очень трудно. Как и кто допустил, что поезд то с секретным грузом под откос полетел…

У двери стояла койка самого загадочного обитателя этой тюремной палаты. Звали мужчину Борис Николаевич. Какая была у него фамилия — неизвестно. Потому как — этого самого — Бориса Николаевича даже конвоиры звали только по имени отчеству. Утром, этот странный узник, поднимался — заправлял постель и уходил вместе с тюремщиком. А возвращался лишь после отбоя — когда все спали. Что болело у этого Бориса Николаевича, и с каким диагнозом, он лежал, в тюремном лазарете — никто не знал. На вид таинственный сосед, был совсем здоров — мужчина лет сорока пяти, с волевым лицом, шрамом на правой щеке, узкими усиками и черными как смоль волосами. Серые глаза и тонкий благородный нос — с блестящей и холеной кожей. В общем, Борис Николаевич никак не походил на больного арестанта. Ну и четвертым — был молоденький колхозник Иван Пермяков. Попал в тюрьму этот парень — за кражу двух мешков пшеницы со склада. При задержании, сторожа — поломали Ваньки обе руки — били железными прутьями и приговаривали:

— Мы тебе покажем — как народное имущество расхищать?! Мы тебе покажем — морда кулацкая, как зерно у крестьян воровать! А кулаком Иван вовсе и не был — напротив, Пермяков родом из бедной семьи, и жил в одной из деревень Березовского района — с отцом, матерью и шестью, малолетними, сестрами — ради которых и пошел на кражу. Кормить девчат стало нечем. Вид у парня был забавный. Рыжая шевелюра, рыжие брови и рыжая еле пробивающаяся бородка и усики. Голубые глаза и немного красный оттенок кожи. Ну, совсем — как молоденький поросенок! Правда — худющий! Ваня высокий и немного сутулый, с костлявыми плечами и длинными руками. Гипс на них смотрелся причудливо — словно волшебные, богатырские перчатки, которые юноша, с трудом носил. Обвинили Пермякова не «в краже» — а в умышленном вредительстве, саботаже и антисоветской деятельности, и агитации. Как потом рассказал Иван — его так дубасили на первом допросе, что он признался во всех смертных грехах. После этого Пермякова пожалели и отправили сюда — на койку, в тюремную больницу, руки лечить, что бы потом, было, чем таскать бревна на лесоповале или катать тачку, на руднике. В общем, компания в камере-палате подобралась разношерстая. И это хорошо. По крайней мере — так считал Павел. Заводилой и шутником был Пермяков. Колхозник рассказывал соседям забавные случаи из крестьянской жизни и порой удивлял всех своей элементарной безграмотностью. Например — Пермяков все еще верил, что земля плоская и, что за океаном, есть край, на котором можно — сидеть, свешав ноги. Ваня верил и в то, что у всех главных «злодеев-буржуев» из Америки и Англии, почему-то «растут рога». Эта искренняя наивность и в тоже время, природное упрямство сельского паренька — забавляло всех. Старик-инженер — тоже оказался весельчаком. Спиранский рассказывал по вечерам забавные истории, как он утверждал, «из его жизни» — о любовных похождениях. На самом деле, в этих амурных рассказах, Павел, узнавал новеллы — ныне запрещенных французских и итальянских писателей. Федор Попов хоть и был угрюм, но когда его пробирало — тоже от души смеялся. Правда, своего мнения о происходящем никогда не выдавал.

Но если речь заходила о каких-то технических темах, Попов оживал и тоже принимал участие в обсуждении. Особенно любил Федор говорить о научном прогрессе и изобретениях. Но все замыкались в себе — когда речь шла о политике. Говорили «об этом» неохотно и вяло. Иногда вспоминая лишь «свои дела», да и то вскользь. Никто из сокамерников не рассказывал друг другу подробностей о своих друзьях и увлечениях. Клюфт прекрасно понимал — почему. Не хотелось подставлять своих знакомых и родных. А вдруг, среди соседей, есть «наседка» — секретный агент, работавший на сотрудников из оперативной части. Поэтому — когда кого-то, «неожиданно» уводили из камеры — все относились к этому, с особым вниманием. Вздрагивали — когда конвоиры звучно выкрикивая, звенели ключами — называли их фамилию:

— На выход! Без вещей! Сегодня впервые с момента попадания на тюремную, больничную койку — это коснулось и Павла. Хотя был обычный стандартный день. Подъем, завтрак, оправка процедуры. Осмотр и обед. Когда Павел уже доедал свою порцию капусты с селедкой — дверь камеры открылась и на пороге показался охранник. Все насторожились. Раньше никто этого солдата не видели. Низкий и немного толстый, он, немного волновался. Это было видно, по его, мясистому лицу. Глазки бегали. Павел успел рассмотреть в петлицах четыре «треугольника». Старшина — для конвоиров это высокое звание. Обычно старше сержанта за ними не приходили. А тут…

— Клюфт Павел Сергеевич! На выход! Без вещей! Спиранский и Попов покосились на Клюфта. Это была неожиданность. Никто еще никогда не выводил Павла из камеры с таким окриком. Ваня Пермяков чуть не подавился рыбой и закашлялся. Павел, медленно спустил с постели ноги. Каждое движение давалось с трудом.

— Клюфт пошевеливайтесь! Здесь вам не курорт! Разлеглись тут! Как лежбище котиков! — прикрикнул толстяк.

Павел посмотрел на своих сокамерников. Федор опустил глаза. Пермяков испуганно моргал и икал, а Спиранский подмигнул и тяжело вздохнул. Клюфт, понял, что его поведут вовсе не на процедуры. Когда он оказался в коридоре, вновь заныло сердце. Сквозняком принесло — знакомые до доли запахи тюрьмы. Пахло сыростью и погнившими досками. Павел поморщился и встал лицом к стене. Его, словно выдернули из — той более-менее благополучной реальности в иную, более жестокую.

Мало света. Лишь вдали силуэты охранников. Решетки и звонкие шаги. Где-то гремят железной посудой. Окрики и стоны. Лай собак — там, в глубине коридора. Павлу стало холодно. Он поежился. После относительно теплой, тюремной палаты — тут в коридоре, за минуту, этот уют выветрился на сквозняке.

— А ну, вперед! Руки за спину и не хромать, не хромать, раз два! Раз два! — как-то по военному прикрикнул конвоир. Это человек, не был похож, на обычного штатного тюремщика. Нет, те были, какие-то флегматичные и вялые. Они уже на всего насмотрелись и без дела команды не подавали. А этот, этот буквально кипел своей внутренней энергией. Он старался, как можно сильнее показать — «он хозяин», который ведет собаку на поводке. В данном случае псом был Павел. Клюфт шел и морщился. Рана еще беспокоила. И Павлу казалось, что где-то, там, внутри у него, вновь порвались швы, и хлынула кровь.

— А ну, ковыляй шибче! — визжал конвоир. Из одного блока они перешли в другой — по узкому коридору. Временами Павел задевал локтями стены — настолько тесно. И вновь коридор. Но на этот раз — знакомый. Это основное здание тюрьмы. Ряд дверей камер. И вновь решетка. Лестница. «Ведут долго. Если сейчас повернем налево, значит, в следственный блок идем…»- подумал Павел.

— А ну, правое плечо вперед! — скомандовал конвоир.

Возле решетки их встретил очередной тюремщик. Он недовольно покосился на Павла и крикнул его сопровождающему:

— Ты куда этого ведешь? Кто такой? И такой вопрос звучал странно. Обычно конвойные друг — другу передавали маленькие листики с заявкой следователя — своеобразный пропуск по коридорам тюрьмы. А тут?!

— Это по особому распоряжению. По срочному! Дело особой важности! Особой! — недовольно пояснил сопровождавший Павла старшина.

— Не знаю, по какой, там срочности — но всех зэка вести через второй вход. Приказ начальства. Так, что веди через второй! — отмахнулся человек у решетки.

— Вы, пожалуйста, мне не тыкайте — отвечать по уставу и вот, смотрите, мои документы! И стоять, по форме нужно! А вот и распоряжение!

Старшина сунул под нос стражнику у решетки какие-то бумаги. Мгновение и солдат вытянулся, как по струнке. Испуганно щелкнув каблуками — друг о друга, взвизгнул:

— Виноват товарищ старшина! Виноват! Вот, пожалуйста! Проходите! — тюремщик засуетился и растворил решетку.

«Интересно, что это за странный конвой. Старшина, перед которым — вытягиваются по струнке, как пред полковником?» — подумал Павел. Сопровождавший его человек, легко подтолкнул в спину Клюфта. И вновь по-особому — не присуще местным охранникам, прикрикнул:

— Идти четко, раз — два, стене стоять, руки за спину! Не хромать! Клюфта он подвел к обычной двери кабинета следственной части. Павел привычно уткнулся носом в стену и все же, смог, краешком глаза, покоситься на конвоира. Толстяк, прежде чем зайти в кабинет — застегнул верхний крючок на гимнастерке и выдохнув воздух потянул ручку на себя. Видно, что старшина волнуется. Павел успел рассмотреть и его совсем новенькую форму. Складки тщательно проглажены. Петлицы — аж, светились. Сапоги — яловые, офицерские. «Нет, определенно этот конвоир не местный! Нет, так своих тут не одевают! Но откуда этот тип?» — мелькнула мысль у Павла. Поразительно, но он остался стоять в коридоре один! По всем инструкциям этого делать нельзя! А тут?! Старшина исчез за дверью. Павел осторожно повернул голову и осмотрелся по сторонам. Пустой коридор. Где-то вдалеке слышны окрики. Гремит решетка. Минута… другая. Сердце у Павла забилось. «Что его ждет там? За дверью? Почему он остался один? Тут в коридоре? Почему его вел этот странный и загадочный старшина — явно не из местных?» Щелчок и короткий скрип. Дверь распахнулась. В проеме показался конвоир, он, как швейцар, махнул рукой — призывая Павла зайти вовнутрь. «Нет, определенно этому болвану — достанется от начальства — определенно! Он нарушает все мыслимые и не мыслимые инструкции! А если я сейчас кинусь на него? А? И кобура! У него на ремне кобура! А вдруг, там, оружие? Мгновение и пистолет окажется у меня в руках и тогда!.. Тогда — я нажимаю на курок и стреляю!» — страшная мысль пронзила мозг Павла.

Он почувствовал, что готов к убийству! Готов, вот так, без зазрения, совести — убить человека! Первого попавшегося человека! Вот этого, не знакомого, ему старшину — в новой гимнастерке! Просто выхватить у него пистолет и убить! Но и на этом не останавливаться! Нет! Стрелять во всех подряд! Во всех, кто есть, в этом кабинете! Стрелять, пока не кончатся патроны! Стрелять и видеть в глазах тех людей — ужас! Ужас! «Но за, что я так стал — ненавидеть людей? За что? За то, что меня посадили в тюрьму? За то, что лишили меня свободы? И разве за это можно убить человека? Желать ем смерти! Более того — желать ее с таким наслаждением и страстью?! В кого я превращаюсь? В кого?» — Павел рассуждал, с каким-то дьявольским хладнокровием. Он не боялся мыслей — напротив ему это доставляло удовольствие. Клюфт поморщился. В кабинете было светло до рези в глазах. Несколько мощных лампочек в люстре, что висела под потолком, ярко горели. Павел уже забыл, когда видел столько света! Тут, в тюрьме, он превратился — в некую крысу. Крота! В существо, которое, живет в полумраке.

— Проходите, Павел Сергеевич! — громко сказал, какой-то мужчина.

Добродушный низкий баритон. Павел поморщился и попытался рассмотреть человека. Перед ним стоял щеголь, в двубортном, сером костюме в полоску. Русые волосы зачесаны назад. Волевой подбородок. Голубые глаза. Гладковыбритое лицо. На вид этому человека было — что-то около пятидесяти. Морщины хоть и имелись, но они не старили его. Складки возле переносицы и совсем немного на лбу. На ногах дорогие начищенные туфли и темно-бардовый платочек, затолкнутый в нагрудный карман. Такого же цвета галстук и белая рубашка.

Создавалось впечатление, что этот человек пришел в ресторан — на званный ужин, со своей дамой, а никак не на допрос. Клюфт невольно улыбнулся. Но, представив, как он сам выглядит — небритые впалые щеки, трехдневная щетина, попытался спрятать улыбку. Павел тяжело вздохнул.

— Ну, что вы Павел Сергеевич, садитесь, вот, сюда, на стул! — незнакомец кивнул рукой на стул, что стоял посреди комнаты. Павел шагнул и сел. Он увидел еще одного человека. Это молодой следователь по фамилии Маленький. Тот самый лейтенант, который вел первый допрос Павла, а потом, вдруг пропал. И вот, он стоит скромно в углу и молчит. Никаких эмоций. Только чуткий колючий взгляд — оценивающий состояние Павла. Глаза, словно подсказывают Клюфту — никаких эмоций. Не надо. Сиди и молчи! Павел, опустил глаза. Перед его лицом щелкнул портсигар — дорогой серебряный, с блестящей крышкой. Запах папирос. Скорее всего — это был, какой-то, элитный сорт. Длинный мундштук. Гильза сантиметров десять. Лежат не поперек, а вдоль. Поперек просто не войдут.

— Курите… Павел машинально потянулся и взял две. Одну засунул на ухо. Вторую вставил в рот и вопросительно посмотрел на собеседника. Щеголь в двубортном костюме вежливо сказал:

— А вы, я вижу, тут обжились?! Одну вот, без разговоров — в камеру собираетесь пронести. А если конвой отберет? А? Почему за ухо?

— Нет, не отберет. Лучше пусть на виду. Зато конвой знает — у меня папироса. И все. А отберет — он и так отберет, — угрюмо ответил Павел и подкурил то спички, которую ему поднес к папиросе человек в дорогом костюме.

— Хорошо. Я вижу, Павел Сергеевич, беседа у нас получится. Не волнуйтесь. Я не буду заставлять вас в чем-то признаться, что вы, не совершали. Нет. Это дело я не веду. Мне это не интересно. Мне интересней другое дело, — загадочно, сказал человек в костюме.

— Хм. А, я вообще, с кем разговариваю. А то, вот — вы меня знаете. И, наверное — мое дело изучили. А я вот так сижу и гадаю. Вы новый следователь? — вызывающе спросил Павел и пристально посмотрел на мужчину. Тот оценил его смелость. Но взгляда не отвел. Напротив — щеголь тоже внимательно смотрел в глаза Павла:

— Ах, да. Я забыл представиться. Меня зовут Вадим Петрович. Фамилию вам я свою называть не буду. Вам и не зачем ее знать. Да и она вам ничего не скажет. Потому как вы меня больше, наверное, вряд ли увидите. Так, что зовите меня Вадим Петрович. Я из наркомата внутренних дел. Специально вот приехал сюда в краевое управление в Красноярск.

— Не понял, вы, что из Москвы? — удивился Клюфт.

— Да, я из Москвы.

— Хм, странно. Моя скромная персона — нужна кому-то в Москве? Странно, — напрягся Павел. Ему вдруг стало немного не по себе: «Что хочет от него это загадочный тип?

Куда он клонит? Почему он сказал — что они больше не увидятся? Это конец? Все?!»

— Павел Сергеевич, вы как себя чувствуете? А? Как здоровье то? — Вадим Петрович меж тем подвинул еще один стул и поставил его рядом с тем, на котором сидел Клюфт.

— Я? Да как вам сказать. Вроде, как, на поправку пошел.

— Павел Сергеевич, мне нужно, что бы вы все, все подчеркиваю — написали о своем здоровье.

— Не понял? — Павел, недоумевающим взглядом посмотрел на мужчину. Тот, кивнул головой и улыбнулся.

— Ну, просто напишите о здоровье. Своем. Мол — так и так, потерял его вот при допросе. И теперь вот лежу в местном тюремном лазарете. И самое главное, как себя чувствуете — напишите все. Я вам дам перо и бумагу. А вы напишите — все своей рукой. Все, вроде, как сочинение школьное. Без всякого протокола.

— Зачем? Вы, же вроде из наркомата внутренних дел, а не из наркомата здравоохранения?

— Ну, значит надо. Кстати, вы вообще-то, помните — тот день, весь, до мелочей? Ну, когда, вас ранили? — спросил Вадим Петрович. Павел пожал плечами и докурив папиросу, посмотрел на окурок:

— Ну, вроде, как помню. Конечно, до того момента, как мне пуля грудь пробила. Потом, ничего не помню. Потерял сознание.

— Ну, вот и хорошо! Хорошо! — Вадим Петрович щелкнул пальцами, как фокусник. Старшина, что привел Павла, бросился к столу и схватив пепельницу — подал ее мужчине. Удивленный Клюфт, неуверенным движением, в нее положил окурок.

— Павел Сергеевич — вы идите, садитесь, вон за стол и пишите. Пишите, — настойчиво попросил Вадим Петрович. Клюфт неуверенно поднялся и шагнул к столу. Лейтенант Маленький услужливо отодвинул кресло — приглашая сесть. Павел не мог поверить своим глазам! Ему услуживал офицер НКВД! Что произошло?! Кто, этот тип в модном костюме — если так, изменился человек, который его бил, на первом допросе? «Что может заставить так измениться человека? Страх?! Возможно, но Маленький не выглядит испуганным. Услужение? Да, скорее всего. У нас в крови это чертово услужение! Бесхребетная спина! Спина готовая в любую минуту склонится перед начальником, господином. Барином! Еще кем-то! Это „чертово“ русское желание — быть подчиненным! Крепостным! Колхозником! И в тоже время, когда надо — быть несгибаемым и неприступным! Показывать стойкость достойную только богам! Во времена всех лихих годин, доказывать всем, остальным народам — что свободолюбивее нации просто нет! Что за чертова, русская, загадочная душа?

Нация, добровольно насилующая себя и наслаждающаяся этим!» — Клюфт, вдруг понял, что внутренне считает себя русским. Русским! Хотя был немцем по крови. «Да, какой я немец?!» Он и немецкого языка то, толком не знал — так, несколько фраз.

Отец, пытался его немного учить языку предков. Но тщетно. Да и опасно было учить иностранный язык! Павел сел за стол и взяв в руки перо — аккуратно макнул его в чернильницу. Прежде, чем опустить его на бумагу, еще раз неуверенно посмотрел на Вадима Петровича. На этого странного человека — похожего на волшебника. Советского волшебника! Доброго и справедливого! Человека, который хочет узнать правду. Правду — зачем? «Может это ловушка? Зачем им мои показания — написанные моей же рукой? Не верь, не бойся, не проси! Не верь! Правило — первое! Не верь! Никогда не верь никому! Никому — кто красиво говорит и делает вид, что хочет помочь! Тюремный закон» Павел опустил перо на бумагу и задумался.

— Вы, не знаете, как начать? — спросил Вадим Петрович.

— Да, если это сочинение — какая тема? — язвительно спросил Клюфт.

— Хм, тема… ну пусть это будет тема — как я провел беседу со следователем! Со следователем Поляковым! В данном случае!

— Что так и озаглавить? — удивился Павел.

— Нет, пишите. Свою фамилию. Имя, отчество. Год рождения. И далее, с красной строки, в произвольной форме — как все было… Павел задумался. Отказаться?! А что это даст? Ничего. Опять будут бить. На этот раз — раненого. Отобьют все! И ради чего? «Хм, в конце то концов я не собираюсь писать им неправду. Он же сказал писать правду!» Павел вздохнул и начал писать. Перо двигалось по бумаге, слегка поскрипывая. Рука — подзабывшая, как правильно выводить буквы — слегка напряглась. Кисть ломило. Но все равно! Как это здорово! Буквы вылетали из-под пера — как причудливые, сказочные существа! Павел получал наслаждение от этой процедуры! Он, так давно не писал! Он выводил каждую строчку с таким усердием! «Господи как это приято! Писать! Писать. Вот так! Господи! Если я выживу — буду писателем! Обязательно буду писателем! Буду писать все, что захочу! Это и есть свобода! Писать все что захочешь!» Вадим Петрович терпеливо ждал. Он сидел напротив Павла, закинув, нога на ногу — дымил папиросой. Прищурившись, мужчина, с ухмылкой наблюдал, за стараниями Клюфта. Тот, изредка отрывался от писанины и поднимал голову — смотрел в потолок. Лейтенант Маленький стоял сбоку. Он иногда косился и на толстого старшину — который лениво развалился на стуле возле входа. Павел закончил писать свое «сочинение». Он еще раз взглянул на текст и довольный своей работой — протянул листок Вадиму Петровичу. Тот, захлопал в ладоши и радостно воскликнул:

— Браво! Браво! Я засек! Ровно десять минут. Хорошо. Для человека, который находится в таком положении — написать связный текст за десять минут, это не плохой результат. Павел засмущался от похвалы и привстав со стула, хотел отойти, но щеголь в костюме, замахал руками:

— Нет, нет, сидите, сидите! Я, дайте, посмотрю, что вы там написали,… - Вадим Петрович взяв листок — взглянул на него. Его глаза бегло пробежали по бумажке. Он вздернул брови и кивнул головой. По его выражению — Павел понял, этот человек удовлетворен написанным. Вадим Петрович протянул листок Маленькому. Лейтенант подскочил, взяв бумагу, спрятал ее в папку. Вадим Петрович вновь кивнул головой, посмотрел на Клюфта и загадочно сказал:

— Павел Сергеевич, а вы когда нибудь, хотели вот поменяться, с кем-нибудь — местами?

— Не понял? — переспросил Клюфт. Павел не знал, как себя вести. Вадим Петрович, опустил голову и закрыв глаза ладонями, сказал глядя в пол:

— Ну, вот допустим, с Поляковым? Он стрелял в вас! Хотели бы вы с ним поменяться местами? Павел пожал плечами. Что отвечать этому человеку он не знал. Вадим Петрович повернулся, щелкнув пальцами — кивнул старшине — подал ему какой-то знак. Тот, вскочил и кивнув головой, скрылся за дверью.

— Я ведь не случайно Павел Сергеевич спрашиваю. Не случайно. Вот допустим, партия наша, великая партия коммунистов! Большевиков! Доверила человеку ответственный пост. Наделила его большими полномочиями. А он возьми и сделай все не так. Вернее, не то, что бы не так, а делай все специально плохо. Превышая полномочия. Разваливая дела, и вообще уничтожая невинных людей! Понимаете — уничтожая невинных людей! А как можно потом людям в глаза смотреть? Это же подрыв государственной власти! Веру в государственные структуры! Что скажут простые люди? А?! Вот мол — сотрудники НКВД арестовывают невиновных! И сажают их в тюрьму! Более того — ведут себя как совсем не советские люди! Стреляют арестованных как куропаток! А? Что вы скажете? Клюфт слушал этого человека и не верил своим ушам! Он говорит о справедливости! Он говорит — о невиновных! Может быть он действительно волшебник?! А? Почему бы нет! нет, не волшебник, а тот, человек который действительно появился. Что бы восстановить справедливость!

— Но вы, знайте Павел Сергеевич! Партия большевиков — на то она и партия большевиков! Народа! Она партия справедливости! И никогда не допустит, чтобы народ, наши советские люди, страдали — от каких-то пусть и одиночных перегибов! Вот что говорит наш вождь и учитель — товарищ Сталин! А?! Он говорит — кадры решают все! Все! Понимаете! А если кадры плохие — то и сделать ничего нельзя! Это опасно! Опасно! поэтому надо очень серьезно подходить к подбору кадров! Вы согласны с этим Павел Сергеевич? А? Согласны? Павел поперхнулся и закашлялся. У него спрашивают — согласен ли он? И это после того, как его тут били и стреляли? А может правда, может, правда — это была чудовищная несправедливость? Может быть, правда — там, в Москве, узнали, что тут творится — на местах и прислали разобраться? И сейчас, этот человек, вникнет в проблему, и его отпустят! Его — невинно арестованного Павла Клюфта отпустят! И Ольгу Петровну Самойлову! И отца Верочки, и всех тех, людей в камерах! Отпустят! «Стоп! Что-то слишком много ошибок? Так, половину тюрьмы надо выпустить! Странно, что они так долго ждали, что бы, вот, приехать и разобраться» — Павел с недоверием посмотрел на Вадима Петровича. Тот, вновь улыбнулся, хлопнув в ладоши, весело добавил:

— Ну, вот Павел Сергеевич, вот, сейчас будут и справедливость. Она будет. И в нее нужно верить. Но только мне от вас тоже нужна искренность. Искренность. Понимаете — вы тоже должны мне помочь!

— Я?! А, я-то чем могу помочь? — удивился Павел. Он чувствовал себя совсем нелепо — сидя на кресле следователя, за этим, большим столом.

— Можете, можете Павел Сергеевич. Вот сейчас вы сами поймете, — словно конферансье на арене цирка — перед увлекательным трюком, произнес эти слова Вадим Петрович. Он, как-то картинно встал и разведя руками, указал на дверь. Она скрипнула, и в кабинет вошел толстенький старшина. Солдат, втолкнул в помещение человека. Арестованный, низко склонив голову — еле стоял на ногах. Павел, с удивлением рассмотрел — в чем был, одет, этот человек: яловые офицерские сапоги, синее, форменное галифе и оливкового цвета гимнастерка! Арестант, был одет, так же, как и солдат — его конвоир! В такую же форму! Правда, на несчастном не было портупеи и петлиц на воротнике. Весь китель заляпан бурыми пятнами засохшей крови. В некоторых местах, и особенно на руках — ткань разорвалась. Сквозь лохмотья проглядывалось — синее, от побоев тело. Мужчина, стоял, низко склонив голову. Его волосы скрывали лицо. Павел не понимал — что это за маскарад?! «Нквдшник конвоирует своего избитого коллегу! Кто его избил? Неужели на этого офицера напали арестанты? На допросе? Аи вот так его обезобразили? Неужели кто-то решился напасть на следователя или оперативника?! Кто эти люди? Кто способен на такое?! Но почему, почему они не вызовут врачей? Почему этот избитый человек держит руки за спиной?» — с удивлением и страхом подумал Павел.

— Павел Сергеевич, вы узнаете этого человека? — сурово спросил Вадим Петрович.

— Простите, нет, — растерянно ответил Клюфт.

— Подведите арестованного ближе! — скомандовал Вадим Петрович. — Пусть он сядет на стул! Старшина подтолкнул несчастного к центру комнаты. Еще один солдат, положив руки на плечо избитого офицера, заставил сесть его на стул. Конвоир схватил человека за подбородок и приподнял его голову — так, чтобы волосы сползли с лица. Вадим Петрович следил за реакцией Клюфта. Павел ухмыльнулся и всмотрелся в черты лица арестанта. Знакомые глаза, но какие-то безжизненные… щетина на скулах… синяки и кровоподтеки… большая царапина на правой щеке. Что нужно этому Вадиму Петровичу? Зачем он показывает своего избитого коллегу? И почему так грубо, по отношению к своему товарищу, ведут себя солдаты?

— Вы узнаете этого человека?

— Да нет, я его не знаю! — Павел покосился на лейтенанта Маленького, он стоял рядом. Клюфт посмотрел на Вадима Петровича и ничего, не понимая, спросил:

— Зачем все это?

— Нет. Павел Сергеевич, вы же обещали мне помочь. Вы говорили, что хотите мне помочь. Вы даже написали признание. Верее добровольные показания. А сейчас,… - Вадим Петрович шумно выпустил клуб дыма.

— Да, писал, но… сейчас то, что? Я не знаю этого человека! — Павел посмотрел на сидящего перед ним на стуле мужчину.

— Да,… может, конечно, он и выглядит не очень опрятно,… но все же. Вы, значит, не хотите признать — что это человек в вас стрелял на допросе?

— В меня стрелял?! Да вы, что? В меня стрелял майор Поляков!.. А этот… — и тут Павел чуть не упал со стула.

Это был майор Поляков! Этот офицер! Этот, некогда — самодовольный офицер! Этот жестокий человек, который издевался над ним и Ольгой Петровной! Этот палач с пенсне на носу и гладковыбритой физиономией! Это был он! Он! Но только теперь без стекляшек на переносице! Без петлиц на воротнике! Без портупеи с большой, коричневой кобурой на ремне! Но все же — это был он! Майор Поляков! Изумленный Павел сидел и не мог вымолвить не слова! Как изменился этот человек?! Вернее, как изменили его облик?! И кто? Его же коллеги?!! «Нет, не может быть! Не станут же они избивать своего же начальника? Не ужели они вот так били его, как Павла, на допросах? Вот так просто катали по полу его и били? Этого майора?! Его? Сам — недавно издевавшийся над арестантами?! Нет! Бред! Не может быть? Не может!!! Его лоск? Где его лоск?! Нет! Он больше похож на военнопленного!»

— Так вы, узнаете этого человека? — переспросил Вадим Петрович.

— Да,… - выдавил из себя Павел.

— Скажите, гражданин Клюфт? А этот человек — хотел вас убить? — тон вопросов стал похож на обыкновенный допрос. Такой же, допрос, который еще недавно вел этот избитый и униженный человек по фамилии Поляков. Точно так — допытываясь с вопросами к Павлу. Точно — таким же тоном! И вот, он — сам сидит в роли арестанта! Как все быстро меняется!

«Как хотите, что бы люди поступали с вами так и вы поступайте с ними!» — вдруг пришли на ум слова. Павел вспомнил, как мать частенько ему в детстве читала ему какую-то книгу, когда он был совсем маленький. И эти слова тогда ему запомнились особенно хорошо. Эти строки его мама ему долго объясняла:

— Будь добр к людям, и они ответят тебе добром! А будешь злым и жестоким — и люди будут к тебе жестоки!

— А если наоборот? Люди сначала будут злыми, что тогда и ты должен быть злым? — спрашивал маленький Павел.

— Нет, сынок, злость вернется. Вернется обязательно. Если ты, станешь тоже злым, то эта злость не кончится. Она вернется. Павел запомнил то наставление. Запомнил его хорошо! И вот — словно, голос матери из прошлого!

— Скажите, гражданин Клюфт, этот человек — пытался вас убить? Тогда на допросе? И почему он хотел это сделать? — Вадим Петрович стал суровым. Он больше не походил на щеголя — «своего парня», который раздает папиросы и делает комплименты. Нет! Это уже был — расчетливый и целенаправленный человек!

— Он стрелял в меня потому, что я хотел его ударить! — ответил Павел.

— А пистолет, у него был, в кобуре? Во время допроса — пистолет этого человека, был в кобуре? — Вадим Петрович посмотрел на Полякова. Тот, тяжело дышал. Павлу показалось, что бывшему майору стало плохо, и он вот-вот, рухнет на пол.

— Я, думаю, да… — выдавил ответ Павел.

— Так, выходит — он хотел вас убить? — давил тоном Вадим Петрович.

— Нет, почему же убить? Нет. Он хотел защититься… — недоумевал Павел. Ему, вдруг, стало жалко Полякова. И Клюфт не понимал — почему его бывшие коллеги, так хотят услышать — утверждение об убийстве?!

— Нет. Я что-то вас не пойму гражданин Клюфт? Вы в кабинете были одни?

— Нет. Были еще два сотрудника. И арестованная. Самойлова… Я же писал,… она тоже была… — Павел покосился на Полякова. Тот, закрыл глаза. Вадим Петрович махнул рукой. Охранник, что держал Полякова за подбородок — отпустил бывшего майора. Он, сразу сник и обвис на стуле.

— Значит, у него не было поводов, что бы опасаться за жизнь? — выпытывал Вадим Петрович.

— Ну, почему, были но…

— Что — но?!

— Но, он,… просто не сообразил — что вот можно… ударить пистолетом,… а не стрелять… — сказал неуверенно Клюфт. Поляков застонал. Он вытер окровавленные губы — рукавом гимнастерки и рассмеялся. Он смеялся медленно — выдавливая из себя звуки. Его плечи тряслись. Поэтому смех был больше похож на «рыдание». На плохо сыгранное актером — «рыдание». За которое, в театре, постановщик, наверняка бы сказал актеру, станиславское — «не верю!» Но здесь режиссером был Вадим Петрович. Он, наверное, плохо разбирался в актерском мастерстве. Да и судя по всему — ему это было не надо. Щеголь, покачал головой, и тяжело вздохнув, спросил:

— Значит, он, все-таки, хотел вас убить?

— Да,… но,… - Клюфт не знал, как ответить.

— А вы, что скажите? А?! Арестованный?! Зачем вы стреляли в этого человека? — Вадим Петрович подошел совсем близко к Полякову и склонившись над его головой прокричал. — Вы хотели его убить?! А?!!!

— Да! Да! Хотел! Хотел! Я хотел его убить! Что бы этот мальчишка нас не выдал!

Чтобы он не мог рассказать всех тонкостей вербовки! Всех! И Я стрелял в него! Но не убил! — Поляков улыбнулся.

Он вскинул голову и посмотрел в глаза Клюфту. Павел увидел в этом взгляде все: и отчаянье, и боль, и усмешку, и мольбу, и презрение. Поляков тряс губами — как лошадь после спурта. Кровавая пена летела изо рта. Бывший майор кричал, что есть силы:

— Аааа…! Я! Я! был главарем! Я был руководителем этой группы! Пусть, пусть вам станет легче! Пусть! Ой! Как вам станет легче! Ой! Как станет! Пусть! Ой! — Поляков вновь зарыдал. — Как вы, мне, все надоели?! Как! Ненавижу! Отстаньте от меня!

Он упал на пол, как куль с картошкой и дергался так, словно жизнь покидала его тело. Щеголь в двубортном костюме, презрительно посмотрел на это «существо» — которое, еще совсем недавно, было, его коллегой — майором НКВД, лощеным офицером секретной элитной службы государства! Вадим Петрович скривился и покосившись на старшину кивнул. Солдат без слов понял команду и кинулся к Полякову — схватил его под мышки и потащил к выходу. Конвоир визжал:

— Прекратить истерику! Прекратить! К старшине на помощь подскочил еще один солдат и поймал Полякова за ноги. Они тащили его — как раненного на поле боя бойца. Павел смотрел на эту сцену, сжав губы. Лейтенант Маленький, подошел к Клюфту и положив ему, руку на плечо, тихо сказал:

— Все, допрос с очной ставкой окончен. Пройдите вон на тот стул! Павел вздрогнул, с недоверием посмотрел на офицера и спросил:

— Какой еще допрос с очной ставкой? Вы о чем? О чем говорил этот человек?! Но офицер махнул рукой — указывая на стул, стоявший напротив. Вадим Петрович хлопнув в ладоши и потер ими друг-дружку.

— Да Павел Сергеевич. Да! Все кончено. Спасибо, вы нам, так помогли.

— В чем? — недоумевал Павел.

— Как, в чем? Вы же слышали признание этого человека. Человека, который носил форму сотрудника НКВД. А сам являлся засекреченным шпионом! Сотрудником немецкой разведки. Человеком, который и вас втянул в это преступление и который хотел вас убить! Что бы скрыть следы! Теперь все закончилось! Все. Пора все сворачивать. Дело закрыто. Дело закрыто, так ведь, — Вадим Петрович, последние слова предназначались лейтенанту. Маленький вытянулся, как по струнке и рявкнул:

— Так точно! Осталась последняя очная ставка и дело можно передавать в суд! Павел слушал этот диалог, это сотрясание воздуха и понимал — все его надежды рухнули! «Какой там волшебник?! Злой колдун искуситель! Вот, кто — этот щеголь, в модном костюме! Колдун с полномочиями — какого-то важного чина из Москвы! Меня опять обманули! Опять! Опять этот чудовищный спектакль! Но зачем? Неужели они ставят его сами для себя?! Все эти сцены они ставят, что бы смотреть на них сами? Что бы верить в них? Или просто делать вид, что верят? А я? Зачем я участвую во всем этом? Зачем?: Почему?!» — Павел разозлился. Он плюхнулся на стул, на котором минуту назад сидел Поляков. Ухмыльнулся и покачав головой, потер лоб ладошкой:

— Ну, вы даете! Ну, вы даете! Вы опять все тут — за свое? Я то при чем? В чем, меня обвиняют? Я опять действующее лицо? Опять? Я то, причем? Я, вообще, ничего не понимаю! Щеголь не обращал внимания, на слова Павла. Он закурил длинную папиросу и выпустив дым спросил у лейтенанта:

— Вы лейтенант, молодец. Молодец. Что там у вас — за очная ставка? Одна и все? А по срокам — вообще то когда нужно было сдавать? Я могу в Москве уже рапортовать? Или нет?

— Так точно! Все! Готово! На днях передам дело в суд. Особым составом я думаю быстро. Все будет в срок, товарищ полковник! Все в срок! Полковник! Этот франт в костюме — полковник из Москвы! И он приехал лично — поторопить следствие по делу какого-то там — Павла Клюфта?! Нет, он приехал сюда совсем по-другому! Он приехал сюда получить результат! Вот зачем! Он приехал сюда, что бы потом рапортовать, что, в Красноярске он лично раскрыл несуществующую шпионскую группу! Он лично раскрыл заговор государственного масштаба! Он! Но зачем? Кому он будет лгать? Кому еще кому-то выше? А зачем? Потом тот, что выше него по званию, пойдет в Кремль, и тоже будет лгать? И так дойдет до самого главного — вождя товарища Сталина? Но зачем, зачем им это нужно — обвинять простых людей, которые не сделали ничего плохого? Которые страдают ни за что? Просто ради кого-то доклада? Бред, бред — государственного уровня! Павел, сжал голову ладонями, как тисками и качал ей из стороны в сторону. Вадим Петрович посмотрел на Клюфта и подмигнул лейтенанту:

— Лейтенант, я уезжаю скоро. Чтобы справка была у меня на столе. Все. И лейтенант — не забудьте там написать свою фамилию! Вы хорошо справились со своей работой. Думаю — у вас перспективное будущее. Объявляю вам на первый раз благодарность!

— Служу трудовому народу! — рявкнул в ответ Маленький и вытянулся по струнке.

— Тсс! — приложил большой палец к губам Вадим Петрович. — Не надо называть меня по званию. Не надо. Я не люблю. Пусть я так и буду — Вадимом Петровичем! — полковник затушил папиросу и посмотрев на Павла сказал с сожалением:

— Ну, что ж, Павел Сергеевич. Прощаться будем. Наверное, уж никогда не увидимся. Я хочу вам сказать — вы зря, зря на нас обижаетесь. И вот, на лейтенанта. Он-то, как раз, вам и помог. Помог! Молодец — значит, есть в нем порядочность. Есть! Если сам настоял на проверке! Сам раскопал это дело! И не надо, не надо слюни распускать! Вы молодой — оступились. Еще можно подняться. Главное — осознать, так сказать! Вадим Петрович тяжело вздохнул и фальшиво улыбнулся. Но улыбка — была лишней. Явно лишней. Полковник, как показалось Павлу, не смог себе — отказать в удовольствии, вот так, цинично — поиздеваться над ним. Вадим Петрович повернулся и медленно вышел. Так выходят актеры со сцены. Именитые актеры! Звезды! Которые знают — сейчас через секунду после их исчезновения за занавесью — зал взорвется аплодисментами. Клюфт смотрел вслед этому человеку. Что он мог сделать в эту секунду? Что?! Он, маленький человек — волею обстоятельств оказавшийся в таком положении? Один против всей этой кошмарной системы? Что он мог сделать? Павел ухмыльнулся. Набрав вот воздуха, он плюнул. Плюнул, что есть силы. Но к счастью, полковник этого не услышал и не увидел. Он уже закрыл дверь.

Семнадцатая глава

— Товарищ — верь! Взойдет она! Звезда пленительного счастья! — Верочка Щукина читала стихи сама себе. И не кого-то там — а Пушкина! Его самого! Раньше, она, никогда так точно — не осознавала эти строки. Ну, что такое прочитать стихотворение?! Потом зазубрить и рассказать вслух на уроке литературы?! Просто выдохнуть из груди — какие-то слова! Какие-то буквы… и все! Получить отметку и забыть. Но теперь! Вера Щукина, с новой стороны начала открывать для себя поэзию. Понимать ее! Учиться слышать то, что хотел сказать поэт! Осознавать — что стихотворение это не просто рифмованные слова, а некое тайное послание людям! Послание своих мыслей! Послание своей души — зашифрованное в такую изящную, словесную форму. Товарищ! Верь, взойдет она! Звезда пленительного счастья! — что может быть точнее?!

Пушкин! Неужели он был пророк? Неужели он мог предвидеть будущее? Писать такое — писать предсказание? Поэты — это кто? Верочка Щукина вдруг осознала — во все времена поэты были лакмусовой бумажкой того, что творилось в стране! Они были глашатаями того, чего друг другу боялись сказать люди! Может быть, поэтому поэты так недолго живут?! Пушкин, Маяковский… Власть боится поэтов. Любая. Она боится. Почему?! Да кому же нужна — правда? Кому? Верочка Щукина с горечью и в тоже время, какой то детской наивностью искала для себя этот ответ. Искала, но не находила… Сколько времени прошло с того момента, когда они расстались с Пашей? Сколько? Много… так много. На дворе уже конец февраля. Уже и весна близится. Но до нее слишком далеко! Огромные сугробы, и колючий, и цепкий ветер — не дадут весне вступить в свои права досрочно. Но все же она придет. И это будет неизбежно.

Может быть, поэтому зима такая злая в феврале. Понимая, что она умрет. Неизбежно превратится — в талую воду и веселую капель. Но пока, пока февраль… За три месяца разлуки Вера изменилась. Нет, не внешне. Вера изменилась внутренне. Потерять все и начать с начала?! Так?! Так поступила с ней жизнь. Ее судьба — потерять все, и начать сначала. Мать, отец, любимый мужчина. Но Вера была сильной. Она даже не ожидала, что она такая сильная. Она даже не ожидала от себя такого упорства — внутреннего сопротивления. На одной чаше весов — смерть матери, арест отца и Павла. Но, на другой — надежда и будущий ребенок. И это много. И это очень много. Вера Щукина хотела жить. Да, да! Она хотела жить, как никогда раньше! Назло всем бедам и испытаниям! Вечность — целая вечность прошла с того дня в холодной пашиной комнате. Но теперь, теперь Вера была другая. Совсем другая. Она жила на квартире у Андрона Маленького. Офицер, который сначала показался ей врагом — неожиданно превратился в близкого человека. Это он — Андрон Маленький, как не странно, поддержал ее в трудную минуту. Это он оградил ее от неприятностей и предложил ей жить у себя. И Щукина была ему благодарна за это.

Вера относилась к этому человеку с теплотой. Как к брату. Она частенько хотела понять — что нужно этому лейтенанту от нее?! Что толкает этого молодого парня — помогать ей? Любовь? Нет, ей казалось это не так. Он, конечно к ней внимателен и ласков, но никогда не переступает черту — эту грань, за которой начинается влечение к физической близости, мужчины к женщине. Так, по крайней мере, Вере казалось. Конечно, она чувствует на себе его ласковые взгляды, но все равно — это не то. Это не взгляд любовника… нет, это скорее взгляд близкого человека. И Вера решила довериться ему. Ей так подсказало сердце…

Переехать к себе Андрон уговорил после того страшного визита в тюрьму. Сначала Вера даже не хотела об этом слышать, но Маленький настоял. А аргументы у него были весомыми. Веру могли арестовать. Она, не имела права — находиться в пашиной комнате. А кому было бы от этого легче — попади Вера в тюрьму? Павлу, отцу или еще того хуже ее будущему ребенку? Нет. И Вера согласилась жить у Маленького на квартире. После переезда, хотя и переездом-то его назвать трудно было — вещей у Веры после пожара в ее доме не осталось, Щукина и увлеклась поэзией. Он читала, читала и читала. Благо у Маленького имелась небольшая библиотека. Пушкин, Маяковский. Еще некоторые классики. Но в основном, конечно, Пушкин. Эта его заворожительная — «звезда пленительного счастья». Что чувствовал тогда поэт? Когда писал такое? Что? Вера начала понимать. Декабристы и их жены. Смешно! Кто бы мог представить и сказал бы Щукиной еще несколько лет назад — что в их прекрасной и свободной стране появятся жены людей, которые невинно будут сидеть в тюрьме? А жены, как декабристки, будут бегать к воротам темницы и просить, умолять — взять передачу для милого и дорогого человека! Нет, такое и представить трудно было. Вот поэтому Вера вновь и вновь перечитывала Пушкина. Маленький приходил с работы поздно. А Вера его ждала с преданностью собаки, что бы узнать — может он принесет ей хоть какую то новость о Павле? Хоть, что-то расскажет ей о Клюфте? Но Андрон очень мало и с неохотой говорил о дорогом ей человеке. А ведь о Паше — Вера готова была рассуждать и спрашивать часами. Но Маленький уделял Клюфту лишь несколько минут. Обычно такие беседы заканчивались очень сухими фразами: «Павел — жив, он в порядке. Но пока с ним увидеться просто нереально и о его деле пока говорить тоже рано». Вера обычно не садилась ужинать без Андрона, дожидалась — когда он придет со службы. Бывало, что она, так и засыпала, сидя в кресле, с книжкой в руках.

Андрон частенько ругался и был недоволен. Но Щукина на это не обращала внимания. А совсем недавно Вера для себя открыла другого Маленького — иного человека.

Убираясь в комнате Щукина — нашла книгу. Это был сборник стихов Есенина в мягком переплете. Кинга — запрещенная. Держать ее в своем доме — просто опасно. Ничего хорошего это не сулило. Вера, ничего не сказала про находку, даже не подала вида. Напротив — положила книжицу назад, и стала украдкой наблюдать за Андроном. Ей было интересно — когда он берет книгу из тайника? Тайником было углубление в полу под его кроватью. Эта ниша прикрывалась куском доски. Как это вообще может быть? Щукина была поражена — он, офицер НКВД — читает запрещенного Есенина! Но зачем?! Зачем ему это? Что он ищет в стихах разгульного русского поэта? Что он вообще может там найти? Вера, пыталась заметить — какие стихи читает Андрон. Но безуспешно. Как можно заметить это? Но Щукина не сдавалась и продолжала свою слежку — частенько вытаскивала книгу, внимательно, рассматривала — листая каждый лист. И однажды она сама попалась. В один из долгих вечеров Андрон, как всегда задерживался со службы. Вера достала томик Есенина и перечитывала стихи. Она искала в его строках — что же так разозлило советскую власть? Но политики Щукина не видела. Напротив убаюкивающие стихи — о деревне успокаивали. Эдакая — томная полудрема, обволакивал мозг. Незаметно для себя Вера уснула. А когда очнулась, то с ужасом увидела — у кресла Андрона. Маленький стоял и сурово глядел. Он молчал. И это тягостное молчание пугало. Вера вскочила и засуетившись стала неуклюже прятать книжку за спиной, как школьница перед учителем. Андрон хмыкнул, повернулся и молча отошел в угол, где стоял буфет.

Открыв шкафчик, достал оттуда — маленький графинчик с водкой и налив себе стопку — выпил залпом. Вера не знала, как себя вести? Просить прощения — но за что?! Андрон сам прятал запрещенную книгу и сам частично виноват. Просить прощения за то, что она читала стихи? Но, что, тут такого — читать стихи?! Просить прощения за то, что нашла и взяла без спроса книгу? Но, зачем же, он — офицер НКВД, держит книгу дома?

Маленький медленно расстегнул портупею. Повесив ремни на вешалке — снял сапоги и надев тапочки, прошел к столу. Накрытая полотенцем, стояла кастрюлька с борщом. Андрон, налил суп в тарелку и взяв кусок хлеба, принялся за еду. Щукина хотела нарушить тягостное молчание — но не решалась. И лишь, когда Андрон, управился с порцией борща — Вера спросила:

— Сегодня борщ, по-моему, удался? А? Как тебе Андрон? Вкусно?

— Да, спасибо…

— Ты разозлился?

— На, что?… — недовольно буркнул Маленький. Он скрывал глаза от Веры и не смотрел в ее сторону. Было видно, он не хочет общаться. Напряженность, как вечерняя тень, опустилась в комнате. Тягостное молчание вновь давило на барабанные перепонки.

— Андрон. Зачем тебе эта книга? — вдруг неожиданно спросила Вера. Она отошла от стола и села в кресло. Заставить человека говорить, если он этого не хочет — трудно.

— Что ты читала? Какие стихи? — Андрон откинулся на стул. Вытянув ноги, он сбросил тапочки и пошевелив пальцами — которые, в шерстяных носках, смотрелись как-то нелепо. Помолчав — добавил:

— Ты читала о любви? Ты читала о любви?

— Да, я читала о любви, — призналась Вера. — Он так хорошо пишет. Так хорошо.

— Нет, ты лжешь. Ты читала не только о любви…

— Хм, что еще можно читать у Есенина? Он только о любви и о деревне писал.

— Нет, он писал, об другом.

— О чем?

— Он писал о контрреволюции.

— Хм, Есенин? Нет, ты заблуждаешься. Есенин не мог писать о контрреволюции! Он сам из крестьян. Кстати — зачем ты его прятал. Мог бы сжечь! Просто сжечь. И все. Ты сам его читал?

— Конечно. Я его читал. И читаю — когда мне надо. Когда я работаю с арестованными.

— Что? Зачем? — удивилась Вера.

— Как зачем. Я хочу знать — кто такие крестьяне-кулаки. Вот и читаю. Есенин помогает…

— Что? Что ты говоришь? Ты читаешь стихи — что бы потом уметь допрашивать людей? Бред! Как можно читать стихи и допрашивать потом людей?

— Каких людей? Я говорю о кулаках! Крестьянских недобитках! Этих сволочах — которые, ради своей собственности, готовы убить! Об этих эксплуататорах, простых, бедных людей!

— Андрон?! Почему такая ненависть крестьянам? А?

— У меня ненависть не крестьянам, а к кулакам! К ним — это они убили мою мать! Моего отца! Они! И я никогда им этого не прощу! А Есенин писал о них! И любил их! И сам был выходцем из семьи кулака! Собственника единоличника! Который, так и не принял революцию! Не принял! И гордился тем, что не принял! Он писал об этих гадах — с таким упоением!

— О чем ты, Андрон! О чем? — с ужасом спросила Вера. Ей стало страшно — с какой ненавистью говорил Маленький. Девушка прижала ладошку к губам и испуганно смотрела на Андрона. Но тот, не обращая внимания, продолжил:

— Да, да. Вера. Тебе кажется, что это безобидные люди! Но нет! Прочитай, как пишет о них Есенин и ты поймешь — это хитрые и коварные люди! Например: советскую я власть виню, и потому я на нее в обиде, что юность светлую мою в борьбе других я не увидел!.. Я человек не новый, что скрывать? Остался в прошлом я одной ногою! А? Как тебе такие строки? А? Вот твой Есенин — открыто говорит, что он за кулаков!

— Андрон! Но это же стихи! Это исповедь! Он не скрывает ничего — напротив, он хочет, что бы мы поняли крестьян! Вот и все! А ты — все переводишь в политику!

— Нет, Вера! Тут и есть его гнилая кулацкая сущность — а значит он враг. Но врагов, что бы с ними бороться, нужно изучать и можно! Можно. Меня этому научил один человек. Кстати — он мне и дал эти стихи. Это очень умный человек. Он из Москвы. Он научил меня — что бы, узнать врага, надо знать какие, он любит стихи … или, что про него пишут его друзья,… Есенин был другом крестьян. И другом контрреволюционеров. Он был приспешником Троцкого. Он писал контрреволюционные стихи. Хоть и маскировал это под любовь.

— Бред! Ты, что говоришь — Андрон?! Ты же добрый человек?! Почему? Почему ты веришь в это? А? По-твоему, если я читаю эти стихи — я тоже контрреволюционерка?

— Нет, ты нет. Пока. Поэтому, я тебя прошу — никогда больше не читай этих стихов! Поэтому я и прятал эту книгу. От тебя. Я не хотел, что бы ты ее читала. И убедительно прошу — больше никогда ее не бери. Никогда! — с металлом в голосе сказал Маленький.

— Понятно… Хорошо, я тебя послушаюсь — если ты просишь, я не буду. Но все же. И я тебя прошу. Не надо так говорить — ты ошибаешься. Ошибаешься. И этот твой человек из Москвы — ошибается. Он ошибается. Кстати, ты обещал мне узнать хоть что-то о Паше! Я уже живу тут больше месяца, а ты так ничего мне толком и не разузнал о нем! Спасибо тебе за кров, конечно за все, что ты сделал для меня, это очень много. Я ценю это. Поверь. Поверь! Я не забуду это никогда. Но все же.

Ты обещал! Ты уговаривал меня! И я тебе поверила — ты обещал мне узнать правду и более того даже устроить мне свидание с Пашей! Может, ты мне лжешь? Может ты, что-то от меня скрываешь? А?! Андрон? Прошу тебя — скажи, правду, пусть она будет, хоть какой горькой! Скажи! Но Андрон тогда ничего не ответил. Он так и помолчал весь вечер. Они легли спать. Вера вслушивалась в тишину комнаты. Там, где-то в другом углу, на кровати, лежал Маленький. Его дыхание было ровным. Казалось, что он спит. Но Вера чувствовала, что Андрон лежит и тоже вслушивается в тишину. Он тоже думает и анализирует, их разговор. Этот неприятный и нервный разговор. Вера услышала, невнятный шум. Она напряглась,… это бормотал Андрон:

— Жизнь обман с чарующей тоскою, оттого и так сильна она! Что своею грубою рукою роковые пишет письмена! Я всегда, когда глаза закрою, говорю: Лишь сердце потревожь. Жизнь обман, но и она порою украшает радостями ложь!.. Он читал стихи себе под нос. Читал! Вера вслушивалась. Андрон бормотал именно эти два четверостишья. У девушки на глаза навернулись слезы. Она плакала — пытаясь не издавать звуков — что бы Андрон не услышал ее. А Маленький бормотал и бормотал два четверостишья! Но вскоре затих и уснул. Вера лежала в темноте с открытыми глазами. Ее губы, тоже беззвучно двигались.

— Жизнь обман с чарующей тоскою… Тогда, Вера не могла понять — почему именно эти строки Есенина? Почему?! Но вскоре, через неделю, стало ясно — почему после разговора, жесткого и неприятного, Андрон бормотал именно эти стихи… …Он пришел со службы, как никогда рано — угрюмый и злой. Молча поел. Затем сел у окна и смотрел — на морозный узор на стекле и дымил папиросой. Вера его не тревожила. Она видела — Маленький мучается. У него тяжело на душе и ему лучше побыть наедине с собой. Вера хотела собраться и уйти погулять на улицу, но Андрон неожиданно ее остановил. Маленький тяжело вздохнул. Он затушил папиросу в пепельнице и медленно встал — направился к буфету. На ходу не громко бросил:

— Нам с тобой нужно серьезно поговорить. Вера напряглась. Маленький взглянул на нее из глубины комнаты. Вернувшись — сел за стол. Он побарабанил по скатерти пальцами — словно пианист по клавишам рояля.

— Вера, ты можешь написать Павлу письмо.

— Что?! — вскрикнула Вера. — Я могу написать письмо, и ты передашь его? Правда! — на глазах девушки выступили слезы.

— Да. Ты можешь написать.

— Ой, ой, Андрон, Андрон! Как здорово! — Вера подскочила с кресла и засуетилась. Она принялась суетливо искать лист бумаги в ящике стола. Маленький наблюдал за ее попытками найти перо. Наконец девушка — достала чернильницу, и сев за стол — радостно спросила:

— А, много? Много я могу ему написать? А? Если я напишу ему два листа — ничего?!

— Вера. Верочка, погоди, погоди, ты писать. Погоди! Не торопись. Успеешь. Сначала надо оговорить, что ты ему напишешь?

— То есть, как? — Вера, удивленно посмотрела на Маленького. — Как, это — обсудить?! Надеюсь, тут то ты — не будешь мне запрещать, что-то писать? А? Тут то, я могу уж сама решить, что я напишу, а что нет?! Андрон? А? Я, что-то, не пойму?!

— Вера. Вера. Конечно, ты напишешь ему — все, что захочешь. Все. Но прежде мы должны поговорит с тобой. Поговорить. Вот.

— О чем? Что случилось? — Вера со страхом посмотрела на Андрона. Тот отвел глаза и тяжело вздохнул. Затем достал очередную папиросу и закурил. Дым опускался к полу серебряной паутиной. Во мраке комнаты он выглядел слегка магически и зловеще.

— Видишь ли, Вера. Ты сама знаешь — в какое положение попал Павел. В трудное положение. В очень трудное положение. Ты сама теперь знаешь, как все быстро решается и как все может решиться. Твой отец попал в такое же положение. Точно в такое же. И я даже не могу до сих пор узнать — в какой лагерь он отправлен. Вера, слушала, напряженно сжимая кулаки. Она смотрела на Андрона и ждала. Ждала! Она понимала — он готовит ее к неприятному известию.

— Вера, пойми. Сейчас очень сложное время. Очень. И сейчас главное не навредить не только родным и близким — но и себе. И это значит — нужно в самой трудной ситуации при самом сложном положении — выйти с наименьшими потерями. С наименьшими.

— Что ты имеешь в виду? Что? Маленький вздохнул. Он закрыл глаза и глубоко затянулся папиросой. Задержав дыхание — долго не выпускал, дым из легких. Затем, открыв рот — зашипел, как змея. Дым вырвался — словно клуб огня из пасти дракона:

— Видишь ли, Вера, будет лучше, если ты дашь Павлу весть, что вам пока надо прекратить ваши контакты. Что бы он не пытался тебя искать. Писать и передавать весть. И ты пока не искала его, и не передавал ему весточки. Вот так.

— Что?! Что ты говоришь? Андрон? Я что-то не пойму — что ты говоришь? — Вера вскрикнула, как раненная птица.

— Вера, пойми. Пойми! Это все очень серьезно! Очень. Тебе очень повезло — что вы с Павлом официально не зарегистрированы. Повезло. Ты ждешь от него ребенка. И сейчас главное, что бы ребенку от этого тоже было легче?

— Что-то, я не пройму — куда ты клонишь? Куда? Что такое?

— Видишь ли, Вера! Ты еще не понимаешь — сейчас опасно быть даже родственником врага народа! Это, как волчий билет! Понимаешь — как волчий билет! Вот так!

— Это я прекрасно понимаю! Прекрасно! Я на себе уже ощутила все прелести! На себе! Как соседи, которые отнеслись к моей семье! Как они поспособствовали смерти моей мамы! Как относятся к тете Розе! Как могли отнестись ко мне на работе! Я все это прекрасно понимаю! И не надо меня этим пугать! Я к этому готова! Готова! И ничего меня не сломит! Ничего! Не какая ваша каторга! Ни какие ваши лагеря! Меня посадят — за то, что я люблю невинно арестованного? За это? Скажи мне про свою справедливость? — Вера говорила громко. Она размахивала руками, словно актриса на сцене театра. Маленький кивал головой. Он слушал и не перебивал. Где-то на середине монолога — Андрон встал, и вновь подойдя к буфету — налил себе водки. Так много спиртного он никогда раньше не пил.

— Я знаю, знаю, к чему ты клонишь! Знаю! Ты клонишь к тому, что бы я забыла о Павле! Не писала ему! Что так легче! Нет! Не бывать этому! Я буду его искать и писать! И если надо я поеду за ним на север! В тайгу! Куда там вы его сошлете! Я поеду! Маленький махнул рукой. Вера замолчала. Она тяжело дышала.

— Пойми ты. Ты, говоришь, конечно, красиво. Но пойми. Ты не все знаешь. Если тебя арестуют — то, тогда по постановлению правительства, твоего ребенка, который родится в тюрьме, попросту заберут, в детдом! В специальный, тюремный детский дом! Ты этого хочешь? Ты этого желаешь своему ребенку? Ты хочешь стать женой декабриста? А готова ли ты, Верочка, положить на алтарь — этой, жертвенной любви, свое дитя? Готова ли ты? А? Каково будет твоему ребенку? Каково? Он не будет знать — что такое отец! Но он еще и не будет знать — что такое мать! Ты этого хочешь! Что ж тогда пиши — что хочешь! Пиши! И можешь завтра прийти к нам в управление и сделать заявление — что так, мол, и так — мой жених, и гражданский муж — Павел Клюфт! И я хочу разделить его участь! Хочу тоже сидеть в тюрьме! Давай! Пиши! Я тебе ничего не буду запрещать и советовать! Но я только вот должен тебя предупредить! — Андрон в ярости затушил папиросу. Искорки разлетелись, как маленький фейерверк. Вера молчала. Слезы катились по ее щекам. Но она не рыдала, хотя, так хотелось. Маленький покосился на нее и виновато, как-то, даже нежно добавил:

— Пойми Верочка, я не желаю тебе зла! Если бы желал, то не уговаривал! Я бы не стал тебя предупреждать! Но я сам рискую, я сам рискую! И не хочу, что бы мой риск был напрасным! Я не хочу, что бы ты оказалась в нашем управлении в качестве арестованной по делу редакторского заговора!

— Что? — еле вымолвила Вера. — Редакторского заговора?! Теперь это так называется?!

— Да, прости. Это называется так. Твой жених проходит по этому громкому делу!

И сейчас оно разрастается, как снежный ком! Гребут всех родственников! Всех, кто мало-мальски неблагонадежен! Ты хочешь попасть туда?!

— Это почему? — Вера смахнула со щеки слезинки.

— Потому, я объясню тебе — где находится твой отец, и по какой статье его осудили! По пятьдесят восьмой! И это очень хорошая характеристика — дочь врага народа, еще и невеста врага народа!

— Что? Что ты говоришь — ты меня называешь теперь так? Дочь врага народа?! Это так теперь звучит?! Маленький замолчал. Он опустил глаза. Андрону было стыдно и трудно говорить. Выдержав паузу, он продолжил:

— Да, извини. Но ты должна это знать. Должна и понять, что тебе нужно делать, все, что я тебе скажу! Понимаешь — я тебе хочу помочь! Вера закрыла лицо ладонями. Она плакала. Нет, она не рыдала, а лишь тихо плакала. Андрон сидел и обречено ждал. Что он мог сказать сейчас девушке? Этой, прекрасной девушке — которую он любит, больше жизни, но которая не хочет смотреть на него, как на мужчину?! Которая, любит молодого журналиста, ставшего по року судьбы его же подследственным? Почему? Почему она выбрала того парня? За что? Что в нем такого, чего нет во мне? Почему так поступает она? Почему? Кто заставляет ее так поступать? Неужели есть, что-то или кто-то кто управляет эмоциями и чувствами человека? Нет, он же сам хозяин своей судьбы! Он сам волен выбирать! Как вести себя. Кого любить! Он ведь разумный человек! Но тут, как, такое может быть — она, красивая и разумная девушка, почему-то влюблена — в того парня, который уже никогда наверняка не выйдет из тюрьмы? Зачем ей это? Зачем?

Может, ее, толкает материнский инстинкт? Ее будущее дитя, которое, она носит под сердцем? Может это жалость к нему? К ребенку, а вовсе не чувства, к этому парню? Тогда зачем? Зачем это надо? Ведь ребенку то, все равно — кто его отец! Он даже не знает, кто его отец и как его зовут? Этот ребенком он просто хочет быть счастливым, еще не родившись, уже хочет быть счастливым? «А я? Я разве не хотел быть счастливым? Не хотел, что бы у меня был отец?! Чтобы у меня была мать? Нет, я хотел этого, но я не мог ничего решить! Ничего — за меня все решили другие! Все! И тут, за этого — будущего вериного ребенка все решают другие?! Все! И я в том числе! Я все решаю за него! Но почему? Почему я все решаю за него? Правильно ли это? Правильно. Я ведь хочу ему блага! Да, блага! Я хочу, что бы этому ребенку было хорошо! Он должен быть счастливым! Должен! Этот человек, маленький человек — заслуживает счастья! Заслуживает!» — Андрон словно поперхнулся своими мыслями. Дым от табака, заставил закашляться. Маленький прикрыл рот ладонью. Вера тихо сказала:

— Андрон. Прости меня. Что ты хочешь, что бы я сделала? Что? Андрон встал и налив себе воды из чайника — выпил залпом целый стакан. Он внимательно посмотрел на Щукину. Девушка сидела, опустив голову и покорно, обречено сложив руки на коленях. Маленький стоял и молчал. Пауза длилась очень долго. Тишина в комнате. Где-то за окном послушались веселые крики прохожих и звуки гармошки. Скорее всего — подвыпившие люди, возвращались домой с гулянки. Веселый женский визг и мужской окрик — отборный мат, правда, не злой, а скорее какой-то шаловливый. Гармонь надрывалась. Послышался свист. Маленький посмотрел на замерзшее окно. Ему вдруг стало нестерпимо грустно! Так грустно, что сердце готово было разорваться от печали. Там, где-то, люди живут, просто живут — веселятся. Пьют водку! Играют на гармошке! Хохочут и поют, и не знают, ничего не знают — о них с Верой! О том — как им сейчас тяжело тут! Ему и ей! Ей нестерпимо больно за того парня, а ему Андрону нестерпимо обидно за нее и себя! Зам их странную дружбу, все не как не переходящую в любовь! «А может, еще прошло слишком мало времени? Может любовь цементируется временем?» — подумал Маленький.

— Андрон, что с тобой? Ты почему молчишь? Что я должна сделать? — спросила Вера встревоженным голосом. Андрон тяжело вздохнул. Скрипя сапогами, он прошел к столу и сев, оперся на крышку локтями.

— Вера, ты должна написать ему. Что бы он никогда не вспоминал о тебе во время допросов. Ничего не писал тебе и не говорил о тебе! Вот, что нужно ему написать. Я не знаю — как это сделать. Не знаю. Но ты должна сама найти эти слова. Сама. Так будет лучше и для тебя и для него! Пойми.

— Значит, я должна — отречься от него? Так Я должна отречься от него и предать нашу любовь?

— Так надо. Так надо…

— Просто, вот так,… написать?! Андрон ничего не ответил. Он отвернулся и вновь закурил. Они, так и молчали — сидя друг, напротив друга, повернувшись спинами.

— А кто ему передаст письмо? — нарушила тишину Вера.

— Я, я и передам. И когда он прочитает, обещаю — сожгу.

— А ты ему скажешь, что это так надо? Что это лишь так надо для его безопасности. Вернее для моей безопасности? — с тревогой и надеждой в голосе просила Вера. Андрон молчал, тревожно выбивая по крышке стола, кончиками пальцев — мелодию какого-то марша.

— Значит, ты хочешь, что бы он, действительно поверил в мое предательство?! Так?! Поверил, что я его предала?! Так ведь? — допытывалась Вера. Андрон тяжело вздохнул. Повернувшись, сурово посмотрел на девушку и сказал:

— Вера, я не хочу заново начинать этот разговор. Не хочу. Решай сама. Сама. Я не могу заставить тебя это сделать. Не могу. Это должно быть твое решение. Только твое. Но я тебе обо всем рассказал. Обо всем. Думай. Ты уже взрослая. Ты уже должна сама принимать тяжелые для тебя решения. Чтобы потом, никого не корить. Вера закивала головой. Она покосилась на замерзшее от мороза стекло. На улице все еще пели частушки. Крики веселой компании звучали сейчас как-то нелепо и зловеще. «Они все веселятся. Они пляшут и смеются?! Пир во время чумы?! Смех во время страданий?! Так было. Так будет. Кто-то веселится, а кто-то мучается. А завтра.

Завтра — любой из них, поющий сейчас частушки, может оказаться там, в тюрьме! Но они об этом не думают. Не хотят думать. Может быть, так легче жить? А? Вот так — не думая о завтрашнем дне? Так легче жить? И проще веселиться, пока есть время?!

Будущее, зачем оно нужно, если оно — ужасно? Если впереди лишь мучения? Будущее, зачем нужна такая будущая жизнь, в которой нет места радости и любви? Об этом. Может быть — об этом, думала моя мама, когда надевала петлю на свою шею? О том, что впереди нет просвета и лучше все кончить одним разом?» — подумала Вера и вновь закрыла лицо ладонями.

Она зажмурила глаза и представила лицо Павла. Его доброе и немного растерянное лицо. Он, сидит и читает ее письмо. Он читает и понимает, что она его не любит. И не будет его ждать. Что тогда?! Что он сделает? Что сделает Павел? Каково будет ему?

— Вера, учти, его отправят в лагерь. Отправят. Это не навсегда. Не навсегда. Он может вернуться. Может,… - нарушил тишину Андрон. Вера опустила ладони. Она открыла глаза и посмотрела на Маленького:

— Что значит — может? Ты, даже не исключаешь возможности, что мы больше с ним — не увидимся? А? Ты, это хочешь сказать?! Андрон ударил ладонью по столу. Вера вздрогнула. Маленький встал и подошел к окну. Он стоял, широко расставив ноги, засунув руки в карманы галифе — тяжело дышал. Щукина видела, что он разозлился:

— Да пойми ты, глупенькая! Сейчас ничего исключить нельзя! Ничего! И я не могу ничего гарантировать! Понимаешь — я не господь Бог! Не господь! Я не могу творить чудеса!

— Хм, странно. А некоторые твои коллеги считают, что они всемогущие. Так. Вот. Распоряжаются судьбами, как хотят, — язвительно сказала Вера.

— Вера, ты начинаешь вновь хамить. Хамить. Сейчас такая политическая ситуация!

Понимаешь, мы много раз говорил на эту тему! Много! И все равно ты остаешься при своем мнении, я при своем. Давай уважать хотя бы это. Не надо. Ты лучше подумай о другом! О другом, Верочка! Подумай!

— Вот я и думаю. Вот я и говорю. Я знаю. Я знаю, что ты хочешь мне помочь, но ты меня пойми — какой ценой дастся мне твоя, эта помощь? Предательством?

— Вера! — вскрикнул Андрон. — Да пойми ты глупая, нельзя ради любви обречь себя на смерть! Нельзя, хотя бы ради ребенка! Мы опять начинаем говорить об одном и том же!

— Я понимаю. Я, понимаю, — грустно ответила Щукина. Она склонила голову и поникла. Словно цветок на клумбе после холодной ночи. После заморозков. Когда роса, сначала превратилась в хрусталики льда, а потом заморозила лепестки. Цветок красивый, но он уже мертвый. Он завял. Маленький покосился на Веру. Ему, так захотелось — подскочить и обнять ее! Осыпать поцелуями ее щеки и шею! Целовать. Целовать! Целовать… Она, она такая хрупкая и прекрасная. Ее беззащитность сводит с ума! Ее так хочется оберегать! Вера! В ее имени звучит призыв к любви!

— Я согласна. Я согласна. Но, при одном условии, — неожиданно и неуверенно произнесла Щукина.

— Что? — не понял ее Андрон. Он даже не поверил своим ушам. Он хотел услышать эту фразу вновь!

— Что ты сказала? — Андрон, резко повернулся и рухнув вниз, встал на колени у ног Щукиной. Она отвернула от него лицо и куда-то в сторону, повторила:

— Я согласна. Но при одном условии.

— Конечно, конечно! Какое условие?!

— Я хочу его увидеть. И лично отдать письмо. И пусть он прочитает его в моем присутствии…

— Что? Что?! Вера? — обомлел Андрон.

— Я говорю — хочу его увидеть! В последний раз! Все. Я хочу ему отдать это письмо лично. Ты можешь это устроить?

Андрон вскочил, поднявшись в полный рост, зло посмотрел на девушку и пригрозил ей пальцем, словно маленькому ребенку:

— Вера! Вера! Что ты говоришь! Ты же знаешь — это невозможно! Вера! Это невозможно! Даже не думай! Не думай!

Андрон зашагал по комнате, как медведь в клетке. Он, мерил помещение шагами, и что-то бормотал под нос. Половицы скрипели у него под сапогами. Доски неохотно выли под тяжестью ног. Писк звучал противно и опустошенно. Вера закрыла глаза. Она вслушивалась в эти мерзкие звуки:

— Андрон! Андрон! А почему ты вообще со мной, так вот, мучаешься? А?! Андрон?

Скажи — зачем я тебе нужна? Зачем? Почему ты меня так оберегаешь? — вдруг жестко и дерзко спросила Щукина.

Это был властный и требовательный голос. Вопрос судьи к обвиняемому. Маленький от неожиданности застыл на месте. Он покосился на девушку. Он не знал, что ответить. Он растерялся. Щукина покачала головой. Она, грустно улыбнувшись, добавила:

— Нам давно нужно было с тобой поговорить об этом. Поговорить. Я так к тебе привязалась. Я так благодарна тебе. Андрон. Благодарна. За все. И все же! Нам нужно поговорить. Выяснить все. Я хочу все знать. Я, конечно, верю — есть человеческая щедрость и доброта. Есть. Меня учили родители — люди добрые есть.

Хотя я в последнее время вижу — это не так. Но я верю — доброта есть. Она ходит, где-то рядом. Пока. Ходит. Она, почему-то ходит пока мимо многих. Огромного количества людей в нашем городе, крае, стране. И не как не зайдет в наши души. Хотя может я и ошибаюсь. Может, она, действительно зашла в тебя. И ты все делаешь как добрый человек. Но все же я хочу тебя спросить и сама услышать — от тебя. Зачем ты все это делаешь? Зачем помогаешь мне? Что тебе нужно? Скажи. Пусть это будет трудный ответ. Пусть. Пусть правда будет немного колючей. Но я хочу это услышать. Хочу. Я, почему-то поняла, после сегодняшнего разговора, ты должен мне, что-то сказать! Должен! Андрон! Скажи, пусть тебе будет легче. Я все пойму. Все! Маленький застыл, как статуя. Она говорила ему жесткую правду. Что ей ответить? Андрон на мгновение замер, но потом — рванулся и подбежал к буфету. Вновь налил себе водки из графина. Выпил. Занюхав рукавом — задержал дыхание. Вера ждала. Он не торопила Андрона, понимая ему сейчас трудно. Девушка вдруг пожалела, что ему сказала правду в глаза. Так жестко поставила этот вопрос. А вдруг, он, сейчас, ее просто выгонит?! Куда ей идти? Куда?

— Вера. Ты же знаешь. Я, я, очень хорошо отношусь к тебе. Ты мне, как сестра и я как-то даже не пойму. К чему ты клонишь? — робко начал Андрон.

— Нет, Андрон. Тогда. Я тебя увидела тогда, у Паши в комнате. И вдруг, я вдруг поняла — ты, ты хороший человек, который мне поможет. Ты. И ты помог. Но что, что потребуешь ты, за эту помощь? Я ведь начинаю тебя мучить. Я вижу — я мучаю тебя. Вот опять. Ты мне пытался сделать лучше, а что получил в ответ. Я нагрубила. Просто, нагрубила тебе. И я хочу знать Андрон, зачем ты мучаешься? Зачем? Почему? Я не могу этого понять. И ты должен. Должен мне сказать это. В глаза.

— Вера…

— Нет! Молчи, молчи! Я сначала сама скажу. А потом ты… Андрон, знай, что бы ты сейчас не сказал, я всегда буду любить Пашу. Всегда. Даже если его не будет. Даже если вы его там убьете. Расстреляете. И прочее… Я все равно буду его любить! И не один мужчина. Слышишь — не один, не заменит мне его! Не один. Знай это Андрон! Теперь я слушаю тебя. Андрон тяжело дышал. Он не смотрел на Веру — Боже упаси! Нет! Он даже боялся смотреть в ее сторону. Он, боялся смотреть даже на ее силуэт! Лучше смотреть в пол! Маленький набрал воздуха в рот и выдохнул:

— Я не могу. Не могу без тебя жить… Вера, не могу… вот поэтому я сделаю все, все, что бы тебе было хорошо! И мне ничего за это не надо! Ничего! Знай — я хочу, что бы ты была счастлива! Хочу! И все! В комнате вновь повисла звенящая тишина. И там, где-то за окном, запищала гармонь. Видимо совсем пьяный гармонист, то и дело фальшивил, и не попадал по кнопкам. Веселые аккорды звучали угрюмо. Наконец Вера собралась. Она нашла в себе силы произнести:

— Спасибо Андрон.

— За что?…

— За правду.

— И тебе спасибо…

— За что Андрон?

— Тоже за правду.

— Да, но это для тебя — мучительная, правда. Как и для меня.

— Да, это больно слышать. Больно. Но все же,… - Андрон достал папиросу и вновь закурил.

— Ты много куришь, — Вера поморщилась. — Ты, наверное, меня все-таки прогонишь сейчас? Да? Я совсем обнаглела. Я понимаю это. Но я не могу тебя обманывать. Так будет лучше.

— Нет, Вера. Ты не виновата. Не виновата. Ты молодец, что сказала мне это. Молодец. Сказала честно. В лицо. Я видишь, слабый и не могу так. Не могу. Извини.

— Я виновата. Андрон. Виновата.

— В чем? — Маленький, затушил папиросу и встав со стула подошел совсем близко к Вере. Он вновь опустился на пол перед ней и сел — словно нищий на паперти. Взял ее за руку. Вера вздрогнула от прикосновения. Его ладонь была горячей. Слишком горячей. Девушка попыталась высвободить руку, но Андрон удержал ее.

— Вера, ты зря так обо мне подумала.

— Я не подумала. Нет. Но я, не хочу писать — то письмо, что ты просишь. Не буду. Нет. Я не смогу этого сделать. Нет. Я не смогу написать это Паше. Нет. Пусть даже из личной безопасности и его безопасности. Нет, это выше моих сил. Я не отрекусь от Павла.

— Я понял. И вижу это. Но я готов. Я боюсь за тебя. И поэтому я готов. Я готов на все! Я сделаю, что ты просишь? Вера с надеждой посмотрела в глаза Маленького. Девушка сжала руку Андрону и перепросила:

— Ты говоришь о Павле?

— Да…

— И ты сможешь устроить нам свидание?! Ты сможешь сделать так, что бы мы, увидели друг друга?!

— Да!

— Андрон! Андрон! Но это же! Это же почти невозможно! Маленький улыбнулся. Он погладил пальцы Веры и тихо молвил:

— Вера, я сделаю. Я вижу — ты должна его увидеть. Должна. Но ты тоже должна сделать. Что я прошу!

— Написать письмо?! — Вера обречено кивнула головой. — Хорошо… я сделаю, что ты просишь. Сделаю…

— Ты напишешь. Сегодня. Прошу тебя. Напиши. И все. Тогда я завтра попробую, что-нибудь сделать. Попробую.

— Завтра?! Я его увижу завтра?!

— Может быть, может быть… Вера склонила голову и заплакала. Ее плечи тряслись от рыданий. Андрон сидел рядом и тяжело вздыхал. А за окном, на улице — все уныло играл гармонист. Растягивая мехи, он надрывно блажил частушки. Женский, веселый визг, то и дело, вторил пьяной песни. Где-то далеко заливались лаем собаки.

— Жизнь обман с чарующей тоскою, оттого и так сильна она! Что своею грубою рукою роковые пишет письмена!! — пробормотала Вера.

Восемнадцатая глава

— Ты Паша, зря вообще, что-то говорил на этом допросе. Ой, зря! Не к добру это. Не к добру, — причитал Спиранский. — Как пить дать, они тебя — разыграют в своей партии, как подставного валета. Как пить дать! Зря ты вообще показания на этого Полякова давал. Ой, зря! Они не любят, когда, кого-то из их же топят, — Евгений Николаевич тяжело вздыхал. Инженер лежал на кровати — забавно задрав свою загипсованную ногу вверх. Он смотрел на грязный, весь в разводах, тюремный потолок и казалось, что Спиранский молится.

— Да хватит вам Евгений Николаевич! Хватит! Итак, парню тошно! А вы! — пробасил Федор Попов. Железнодорожник сидел на краю своей кровати и пялился на Павла. Клюфт, закрыв глаза, лежал на спине и думал. Вернее пытался думать. Но, разглагольствования соседей, мешали сосредоточиться. Этот беспорядочный треп временами переходил в спор. Но спорили очень тихо, побаиваясь, что услышит охрана в коридоре и тогда могут устроить «шмон». Поднимут всех на ноги и заставят стоять так часа три, а сами будут переворачивать матрасы и рыться в одеялах.

— А по мне, так быстрее бы осудили. И на зону. Там вроде, как, даже, свежий воздух! И нормы можно увеличивать. А там — досрочно глядишь выпустят! А там домой! — мечтательно сказал Иван Пермяков. Худой, рыжий парень лежал, подложив под голову, свои загипсованные руки. Со стороны это казалось совсем неудобной позой, но колхозник, напротив — чувствовал себя, так комфортно.

— Ага! Ага! Выпустят! Ты, Ванька, моли Бога, что бы твои ручки подольше в гипсе были. На зону ты захотел! Ага — выпустят тебя! У тебя статья-то, какая? А? Враг народа ты! Ванька! враг! Понимаешь — пятьдесят восьмая! Там не какая амнистия не полагается! Никакая! А! Захотел на волю! Лежи уж лучше тут! — ворчал Федор.

— Да, что ты Федор! Что, по-твоему — я так и буду в тюрьме сидеть? А? Ведь когда-то срок-то и кончится! Кончится! И все! Не может же он вечно у меня быть! Ну, пятьдесят восьмая! Ну и что?! Что это навсегда, что ли? Выпустят! Выпустят! Да и что я сделал то? А, подумаешь — зерно украл! Вон ты паровоз под откос пустил — это да! А, я, что?

— Что сопля?! Я тебе дам паровоз! Я тебе покажу — вот это да! — заурчал, как циклоп, железнодорожник.

— А что, что ты мне покажешь? Еще не известно, как, ты там, под откос-то, полетел?! — взъелся Ванька.

— А ну! Прекрати Иван! Прекрати! — прикрикнул Спиранский. — Ты, что это думаешь — им есть разница?! Между вредителем колхозником и железнодорожником? А? Да вы будете вместе в одном бараке гнить! Вместе! И разницы между вами для них никакой! А вы тут строили — кто больше власти навредил! Смотрите, как бы вас на Колыму не отправили! Там говорят, зэки и сезона не выдерживают! Дохнут! Будет вам амнистия обоим! В вечную мерзлоту закопают, если волки полярные не сожрут! Железнодорожник и колхозник притихли. Оба сурово сопели, но после такой гневной и страшной речи инженера, задумались и молчали. В палате воцарилась тишина. Первым ее нарушил Иван:

— Так, вы, что это думаете, Евгений Николаевич — нас могут на Колыму? А? И сколько ж мне дадут? — испуганно спросил Пермяков у Спиранского.

— Сколько дадут — все твое. Моли Бога, чтобы пятеркой отделался. Тогда, может тут, недалеко в Сибири оставят. — Евгений Николаевич понял — немного переборщил с угрозами и попытался успокоить колхозника, парень-то, шибко впечатлительный. Но Пермяков, еще больше возбудился — плача, он запричитал:

— Что же это я, как и сгнию там?! В тундре этой проклятой? А? А мамка? А сестрички, а братишки? А? А они-то, как? А? Что ж, это, за душегубка такая? А я, что ж, сделал-то, такого? А?

— Да успокойся Ваня, успокойся, Ваня. Не отправят тебя на Колыму. Я слышал, тех кто из деревни и зерно воровал — на Колыму не отправляют. Тут оставляют. Недалеко. На лесоповалах, — Евгений Николаевич, уже был и не рад, что напугал паренька. Почему напугал? Сказал правду. Только вот, эта самая, «правда», тут в тюрьме иногда — как мучение. Хуже пытки! Ее лучше просто не знать! Отключиться, и будь что будет! Без правды и кривды, безо лжи и обмана! Без будущего и завтрашнего дня! Тут в тюрьме это не к чему!

— Я, вот не пойму, Евгений Николаевич, вы вроде образованный человек. А объяснить мне не можете — почему так, вот, все выходит? А? Почему? — хныкал Пермяков. — Я ведь, могу, вон, дома еще пользу принести! И жениться. И дом построить. И в колхозе работать. А меня, вон, тут гноят? Зачем, это государству? А? Зачем? Кому это надо, а? — поскуливал Пермяков. Спиранский тяжело вздохнул. Но за него ответил Федор. Железнодорожник грустно буркнул:

— Да, просто тут, вон, не знают, что творят. А когда в Москве узнают — все и откроется! Вот тогда, все эти олухи, которые, так усердствуют и нас, тут держат, судят, сами на нарах окажутся! Дай время Ваня! Дай время! Спиранский вновь тяжело вздохнул и сказал:

— Эге! Эге! Федор! Твои слова б, да Богу в уши! Только, вот, я боюсь, что это все не так. А все намеренно делается!

— Как это намеренно? — возмутился Федор. — Вы Евгений Николаевич — просто злы, на власть нашу! Посадили вас, за происхождение и прочее — так вы и злитесь! При царе-то, небось, по-другому жили?! Не тужили! А сейчас, яко дело — будете на народную власть, так говорить! Нет, просто не знают там, в Москве, что тут творится! Не знают — вот и все!

— Да Федор, это ты правильно заметил. При царе! Я, при царе, действительно лучше жил. Но только Федор и ты заблуждаешься. Значит, там, все в Москве — знают?! И действительно, страну им надо сильную строить. Страну. А, как ее строить? А?! Денег-то, нет! Вот и нужны рабы! Сила бесплатная. Ты вот, Федор — будешь работать забесплатно? А? Нет! Потому, как — семью тебе кормить надо. И Ванька, вон, тоже — забесплатно работать не будет. И все! Вот и ответ на твой вопрос.

— Что-то, нет, непонятно — при чем тут тюрьма? Причем тут мы-то? — буркнул Попов.

— А при том! Дурья, твоя башка! При том! Что, ты то, вот, сейчас — выздоровеешь и поедешь в зону бесплатно тачки катать или лес валить! Вот и все! Понимаешь, какая выгода-то государству?! У его теперь куча бесплатных работников! Которых, только кормит баландой надо и охранять! И все! А платить им ничего не надо! Да и требовать они ничего не будут! И прав у них — нет никаких! Потому как — зэки они теперь! Зэки! Они советские рабы и будут работать за то, что бы им жизнь оставили! Им осталось надеяться, вон, как Ваньке — что бы выйти, когда ни будь на свободу! Да они, только за это, на каторге работать будут! Вот тебе и хитрость! Вот тебе и строительство советского государства! Понятно теперь? А ты — происхождение, классовая борьба! Да какая разница, кто, тут, какого происхождения?! Я из дворян, Ванька вон, из крестьян! Ты вон, из рабочих! Все в одном хомуте теперь! Все! И понятно все! Понятно!

— Ничего не понятно! Выходит, значит, наша власть, народная — сюда специально народ сажает? Что бы потом — денег нам не платить? Что бы мы потом работали бесплатно? Ерунда это! Не может быть! — уперся Федор. Он, рычал, как медведь и обиженно махнул рукой, в сторону инженера.

— Может, не может, я тебе свое слово сказал! — обиделся Спиранский.

— Да, что — ваше слово?! А я верю — разберутся! Я вон — потомственный железнодорожник! И верю — приедут справедливые люди из столицы нашей, Москвы! От товарища Ежова! Приедут и разберутся и спросят! Вон, Пашку пристрелили и спросили! Вон, как, спросили! И майора этого, вон как, под суд отправили! И спросят у остальных! Я верю — не знают они в Москве, про мучения наши! Тут не выдержал Павел. Он приподнялся с постели и грустно сказал:

— Да, все они знают Федор, все они знают! Попов растерянно замолчал. Он не ожидал, что Павел встанет на сторону инженера. Клюфт грустно улыбнулся и добавил:

— Прав Федя Евгений Николаевич то. Прав. А, что касается Москвы. Так, там, на допросе был мужик, в костюме дорогом. Мне, вон, папиросу дорогую давал. Так вот. Мне потом конвоир шепнул. Невзначай по дороге. Это оказался, какой-то высокий чин из НКВД. С самой Лубянки! Он — толи заместитель, толи помощник нашего наркома! Понятно?! Так, что знают там, в Москве обо всем. Знают… Федор молчал. Пермяков привстал на кровати и испуганно спросил:

— Это ж, что? Мы в рабство теперь попали? А? Выходит так?

— Ты, это, заткнись Ваня! Заткнись! — цыкнул на него Клюфт. — С такими разговорами, тебе точно — двадцать пять лет впаяют. За контрреволюционную агитацию! А вы, Евгений Николаевич, тоже помалкиваете! Если вам, все равно, то молодому-то, вон, еще как, видите, жить охота! — осадил Павел и Спиранского. Инженер пожал плечами и вновь тяжело вздохнул. Пермяков обиженно опустился на кровать и отвернулся к стенке. Открылась дверь и конвоиры в камеру, ввели Бориса Николаевича — таинственного пациента тюремного лазарета. Он, молча зашел и стал быстро складывать вещи — скатал матрас и сложил в мешок одежду: свитера, рубашку майки, носки. Все обитатели камеры замерли и украдкой наблюдали — за этими спешными сборами. Таинственный сосед — куда его переводят? И вообще — кто такой этот человек? Теперь судя по всему, так и останется загадкой. Два конвоира лениво смотрели, как Борис Николаевич собирается. Один из тюремщиков — побрякивал связкой ключей. Когда арестант собрался и повернувшись встал с готовностью идти, конвоир вдруг посмотрел на Павла и противно проскрипел высоким и мерзким голоском:

— А ты, Клюфт, тоже собирайся. Хватит, тут, бока отлеживать! Павел привстал с кровати и тихо переспросил: С вещами?

— Нет! На допрос пойдешь! Павел вздохнул и послушался приказа. Медленно встал и надел свои ботинки. Спиранский и Попов посмотрели на него сочувствующими взглядами. Только Пермяков даже не взглянул в сторону Клюфта. Он, как завороженный, пялился на Бориса Николаевича. И тот, неожиданно сделал то, чего никто из присутствующих не ожидал — мужчина громко крикнул:

— Простите люди добрые! За все простите! За все! Конвоиры кинулись к Борису Николаевичу и схватив его за руки — поволокли к выходу. Еще один тюремщик взял баул, с личными вещами, таинственного узника, выбежал следом. Павел, так и остался стоять. Спиранский с облегчением выдохнул и тихо сказал:

— Ну, вот. Теперь можно не опасаться. Что тебе еще, что-нибудь, припаяют. Увели нашего спец клиента.

— Братцы?! А кто это был-то? Что за почести? А? Кто это был-то? — бормотал Пермяков.

— Да, кто, его знает теперь? Какая-то бывшая шишка видать! Вот и до него, очередь дошла! — тяжело вздохнул Попов.

— Господи! Что такое творится-то? — бормотал Пермяков.

Иван растерянно смотрел: то на Попова, то на Спиранского, то на Павла. Инженер попытался успокоить парня:

— Да хватит, Хватит тебе Ваня! Не за тобой же пришли! Кстати Павел, а что, тебя-то, опять, вон, дернуть хотели?

— Да, видно ребята. Скоро и меня от вас уведут… — покачал головой Павел.

— Слушайте, а что он просил прощения-то, у нас? А? — буркнул Попов и сел на кровать. Но тут, дверь заскрипела и открылась, и в камеру заглянул конвоир. Он брезгливо крикнул:

— Ну, что встал?! Клюфт на выход! Сюда иди! Следователь Маленький — выглядел не так, как всегда. Нет, внешне, все вроде было прежним — и новенькая отглаженная гимнастерка, и стрелки на галифе, и начищенные сапоги, и гладко выбритое лицо. Все вроде без изменений. И все-таки, что-то, в этом холеном офицере было не так. Глаза у этого человека светились по-особому. Взгляд сосредоточенный, и грустный, и в тоже время — пронизывающий, и изучающий! В нем, какая-то хищная таинственность. Следователь Маленький, что-то скрывал. И что-то пытался разгадать — но что? Павел сидел и в нетерпении ерзал на стуле, пока Андрон ходил по кабинету. Он медленно передвигался от стола к окну и назад. Бетонный пол противно хрустел под яловыми сапогами. Металлические набойки на каблуках поскрипывали тонкими нотками — словно пчелы, которые хотят ужалить, но боятся. Риз! Риз! Где-то рядом. Риз! Риз! Павел ждал. Наконец Андрон остановился и сказал:

— Вы сыты, арестованный?

— Что? — не поверил своим ушам Павел.

— Я говорю — вы сыты? Павел смутился. Странная, какая-то забота?! На прочность едой его уже проверяли. Нет хватит! Стоять до конца!

— Я сюда не на обед пришел гражданин следователь. Маленький пождал плечами. Он даже немного расстроился. Отвернувшись от Павла, посмотрел в окно и загадочно сказал:

— Я хотел, что бы этот день вам запомнился… Павел насторожился. Опять какой-то неприятный сюрприз? Что на этот раз? Что приготовил этот следователь-ровесник ему в подарок? Маленький вздохнул и решительно шагнул к столу. Он сел на кресло и покосился на конвоира, который сидел в углу. Помолчав, достал из стола папку и провел по ней рукой — словно стряхивая пыль. Павел с удивление наблюдал, как этот человек любуется уголовным делом, словно произведением искусства. Как красивой картиной! Гениальным шедевром скульптора! Андрон помолчав, не поднимая глаз, тихо сказал:

— Значит так, арестованный, ваше дело закрыто. Закрыто. Осталась одна формальность. Поскольку вы вот лежали в лазарете, то и очную ставку, последнюю очную ставку, провести не было возможности. А сейчас…

— Дело закрыто? Закрыто? Вот, тебе — на?! А меня-то, два раза всего и допрашивали, и все? Дело закрыто? Странно, странно как-то!

— Молчать! Пока я вам не дам слово! Хватит! Что вы, тут устроили?! Вы на допросе! На допросе, а не в клубе на диспуте! Помните это Павел Сергеевич! А то я!..

— Что, все-таки опять бить будете? — вновь ехидно перебил Павел.

Но Маленький сдержался. Он хотел заорать, но не стал. Лишь хлопнул ладошкой по столу. Вновь покосившись на солдата, Андрон, зло ответил — процедил сквозь зубы:

— Зачем бить?! Вот, дам команду и вместо лазарета, в карцер пойдете! Пойдете и посидите там недельку! Павел ухмыльнулся. Следователь вел себя немного странно. Он хоть и пытался казаться грубым и решительным, но выглядело это не убедительно.

— Павел Сергеевич, у нас осталась одна следственная процедура. Одна.

— Хм, я даже не думал, что у нас следствие проходит так спешно.

— Да, тянуть нет смысла.

— И, что же за процедура?

— Хм, прежде чем я дам подписать вам протоколы, я хочу провести еще одну очную ставку. И все. В принципе все кончено.

— Что? Еще кого-то вплели в эту историю? А? Опять невинный человек? Опять? Вы же на Полякова все списали? А он, кстати, был вашим начальником! Вам-то самому, как? А то, пресмыкались вон, перед ним, а он, оказался, как вы говорите — шпионом?! А? Гражданин следователь?!

— Павел Сергеевич, я не хочу с вами вступать в полемику. Не хочу, — Маленький не поддавался на провокацию Павла, тот хотел его заставить нервничать, не зная даже зачем. Он остался спокойным. Хотя, на его скулах — ходят желваки от злости.

— Я не подпишу не одного документа. Да и зачем? Зачем их подписывать? Все и так решено! Все! Вы, уже все решили. Без меня.

— Ну, не все, пожалуй… — загадочно вздохнул Маленький. — Ладно, воля ваша.

Но все равно. Я вам буду должен дать подписать протоколы. И будет лучше, если вы их подпишите. А сейчас, я проведу очную ставку. Еще с одним участником вашей контрреволюционной шпионской группы. Павел насторожился. Опять его испытывают?! Опять эта противная процедура! Кто на этот раз! Кто? «Может кто-то из газеты? Может, кто-то, из его знакомых?

Может?… нет! Нет! Только не это! Нет! Вера! Неужели?! Неужели они добрались до Веры? Она жила в его доме! Она была с ним! Нет! Верочка! Только не это!» — с ужасом подумал Павел. Сердце забилось — как раненная птица в руках охотника. Маленький внимательно смотрел на него. Он заметил, что Павел сжал кулаки и не находил места рукам. Лейтенант покачал головой и громко сказал:

— Часовой приведите арестованного!

«Господи! Господи! Он сказал — арестованного! Значит, это мужчина, значит, это не женщина! Значит это не Вера?! А, что если, он так называет человека без пола. Для них ведь, все арестанты едины! Мужчина, женщина! Просто называет — арестованного! Арестованный для этих людей — уже и не человек, ни мужчина и не женщина, а лишь кусок мяса, кусок костей, набор для лепки! Набор для их страшных игр! Материал для забавы и отчетности! Господи! Помоги! Господи! Помоги! Прошу тебя!» — Павел вдруг понял, что молится. Он просит Бога о помощи! Просит Бога! А кого еще просить?! Кого?! Кого просить тут?! В этом страшном месте?! Как странно! Как странно! И так просто — просить помощи у Бога! А, что в этом такого?! Что?! Если больше надежды нет! И никто ее не может дать! Секунды длились вечностью. Тягостная тишина в кабинете. Тук, тук! Бьется сердце. Тик, так. Где-то тикают часы. Где-то тут, в помещении. Скрипит перо. Маленький, что-то пишет на бумаге. Перо скрипит громко. Оно, словно повизгивает и не хочет выводить буквы. Перо, измазанное чернилами, как грязью — сопротивляется и не хочет писать какую-то гадость! И главное ложь! Неправду! Перо сопротивляется неправде! Скрип — как отчаянье! Бумага, бедная бумага! Черные кляксы лжи насильно наносят на нее! Человек с усердием палача мажет по бумаге, своим мерзким подчерком — ложь! И не боится — бумага-то, все стерпит! Все! Бумага терпеливая! Она видела много! Она знает очень много! Почти все о человеке!

Дверь раскрылась. Павел поднял глаза и посмотрел на вошедшего. Он стоял, низко опустив голову. Рядом с конвоиром. «Как, все похоже! Допрос на допрос! Очная ставка — на очную ставку! Взгляд в пол! Рваная одежда и сломленная воля! Человек со сломанной судьбой — и волей! Все, так похоже!» — подумал Павел рассматривая арестанта. Он стоял и не хотел проходить на середину кабинета, стесняясь, как маленький ребенок, который первый раз в яслях. Это был Петр Ильич Смирнов — главный редактор газеты «Красноярский рабочий». На нем, все так же, как и при последней их встрече — надет все тот же полувоенный китель. На ногах валенки — катанки в галошах. В обычных резиновых галошах. Черные брюки, как галифе, заправлены аккуратно в голенища. Павел, почему-то рассматривал одежду. Он пытался по одежде определить — как долго Петр Ильич находился в тюрьме? Но одежда ничего не выдавала. Главный редактор, как будто, только, что пришел сюда — с воли. Ни единой складки. Ничего. Клюфт всмотрелся в лицо Смирнова. Гладко выбритые щеки. Немного, посиневшие губы. А вот, глаза — какие они? Но глаз Павел не рассмотрел — Смирнов потупился в пол. Обычный вид. Но, что-то в этом человеке изменилось. Что-то не так! Но, что?! Павел понял — он не удивился, увидев своего непосредственного начальника тут. Клюфт улыбнулся. Он с облегчением вздохнул, ведь это была — не Вера! А Смирнов! И хорошо! Да, Смирнов, он, просто, по ходу этой страшной пьесы, должен был попасть сюда. Должен. И он попал. Павел поймал себя на мысли, что он уже ничему тут не удивляется. Любая неожиданная новость, тут — становится какой-то обыденностью. Как утро, или вечер. Наступил и ладно. Что тут такого? Главное, чтобы не поменялся ход времени. А так…. Ну, Смирнов. Ну и что? Павлу стало интересно, что скажет теперь этот человек? Что он скажет?! Клюфт, вспомнил — его «беспричинную боязливость» у него же в кабинете. Перед тем, как он начал писать эту чертову статью — про суд в Минусинске. Павел вспомнил и ухмыльнулся — «Выходит — Смирнов не зря боялся?! Не зря! А может — он чувствовал? Может, знал, что все так кончится? Страшно — человек знал, что все — вот так кончится и жил с этим страхом! Страшно! И все же что он скажет? Что?» Маленький, кивнул рукой и молча показал Смирнову на стул, что стоял возле его стола. Главный редактор медленно прошел. Павел заметил, что Петр Ильич держит руки за спиной и боится их разжать. Он развел их буквально за мгновение, перед тем, как его тело, опустилось на стул. Маленький почесав подбородок пальцем, тихо спросил:

— Ну, что Петр Ильич. Вот. Вот, тот человек. Вы же хотели его видеть? Вот я вам предоставил шанс. Вот вам и очная ставка. Говорите, что вы хотели мне про него сказать? Что? Но учтите — наш разговор носит характер официального. Это очная ставка. Все показания будут занесены в протокол.

— Да, да, я, понимаю. Я все, понимаю. И все расскажу. Пишите. Можете писать, — и тут Петр Ильич поднял глаза и посмотрел на Павла. Это был странный взгляд. Взгляд человека, который просил помощь. И в тоже время это был взгляд, который показывал — ты должен меня слушать. Слушать и подчиняться. Маленький обмакнул перо и начал быстро писать. Он временами поднимал голову, как художник рисующий портрет, смотрел — то, на Смирнова, то, на Клюфта. Он смотрел, и что-то подмечал для себя. Зачем, вновь строчил на бумаге. Наконец, отложил перо и протянул лист протокола Смирнову:

— Вот, прочитайте и можете затем делать свое заявление. Смирнов бегло взглянул на бумагу, и тяжело вздохнув — небрежно подмахнул на листе свою роспись. Он черкнул и бросил перо на стол. Вновь посмотрел на Павла и тихо заказал:

— Я обещал вам поведать — откуда взялась идея с той статьей. И почему именно Клюфт ее написал?

— Ну, вы так сами говорили,… - Андрон покосился на Клюфта. Павел напрягся. Он смотрел на Смирнова и ждал. И тот произнес:

— Я сам дал команду написать эту статью. Более того, я сам подсказал этому человеку, в какой именно главе взять цитату из библии. И почему именно эти слова должны прозвучать. Эти слова был своеобразным кодом-отчетом, так сказать, о нашей работе, перед представителями немецкой разведки. Павел закрыл глаза. Боль и обида?! Нет — эти чувства почему-то — не заполнили его грудь. Хотя Павел ждал, но все было не так. На допросе с Самойловой, Клюфт действительно чувствовал и боль и обиду! Или, на том собрании, где говорил о нем всякую чушь, его бывший друг Димка Митрофанов, он был обижен! Ему было больно! А сейчас?! Нет, некое разочарование и все! Да и разочарование лишь в том, что еще один человек смирился со своей судьбой, и говорит неправду, что бы выжить! Что бы хоть ненадолго обрести покой. Он пытался выгородить Павла. Но как? И какой ценой?!

— Павел все прекрасно понимал. И он спрашивал меня — почему, почему, это нужно. Он даже пытался отказаться от статьи. Но я на него надавил. Надавил. Извините. И я, конечно, признаю, что Павел Клюфт попал под мое воздействие. Признаю. И вот тут в присутствии следователя, вас гражданин лейтенант, хочу попросить у Павла прощения и посоветовать ему, тоже, как и я встать — на путь исправления. Осознать вину! Признаться и попытаться завоевать доверие. Исправить ошибку и завоевать доверие. Стать человеком, который действительно достоин, жить в этой прекрасной стране! В этом рабоче-крестьянском государстве! — Смирнов, словно выступал на трибуне. На собрании! Но это говорил не он! Даже интонация насквозь пронизана фальшью! Павел чувствовал это! Он понимал, Смирнов хочет, что бы — он «это услышал»! Он хочет, что бы Павел понял — «Я говорю ложь, но это сигнал тебе! Это должно тебе помочь! Послушай меня! И подыграй мне!». Клюфт улыбнулся. Он смотрел в глаза Петра Ильича и кивал головой. Маленький заметил, что арестованные — откровенно переглядываются, и тут же заволновался:

— Все?! Это все, что вы хотели сказать? А?

— Да! Это все, что я хотел сказать, — вздохнул Смирнов.

— Так, выходит, Клюфт писал статью — по вашему приказу и по вашему распоряжению?! И вы ему указали, ту главу в библии, на которую нужно сослаться?

— Да, указал…

— Ну, хорошо, а книга? Где книга-то? Вы давали ему книгу? Соколов занервничал. Вопрос застал его врасплох.

— Книга… хм, книга…. Книга, да, я ему показывал книгу,… библию то есть,… но вот где она?! Честно говоря, я не помню. Как-то все в суете. Наверное, у меня в кабинете… разве ее там при обыске не нашли?! — встревожено и робко спросил Смирнов. Маленький кивнул головой. Он понял — поймал арестованного на лжи:

— Нет, не нашли, не нашли.

— Ну, гражданин следователь, я вправе не знаю…

— Хорошо. А та, глава. Та глава. Ну, из которой вы заставили Павла написать цитаты, вы помните ее? Почему именно она? Почему? Что вы имели в виду? Что хотели вы добиться теми словами? А? Смирнов опустил голову. Затем посмотрел на Павла. Клюфт осознал — главный редактор попал в ловушку. Он не запомнил тех — роковых слов в статье. Статье, которая стала приговором и ему, и Смирнову. Павел вздохнул и громко сказал:

— А почему, вы, ничего меня не спрашиваете? А? Гражданин следователь? Маленький достал папиросу. Подкурив, задул спичку и неохотно ответил:

— До вас еще дойдет очередь, арестованный Клюфт…

— Нет, но почему же. Петр Ильич прав, — настаивал на своем Павел, он вклинился в разговор. — Он мне давал библию. Читать. В кабинете. Но потом, потом я ее унес домой. К себе домой. Вот так, без спроса унес. А он не знает и не может знать, где она! Где книга! А что касается слов, так я их хорошо запомнил гражданин начальник! На всю жизнь теперь! Запомнил! Доколе невежи будут любить невежество?

Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их! И придет им ужас как вихрь! Принесет скорбь и тесноту! А мы посмеемся над их погибелью, порадуемся, когда придет к ним ужас! Маленький пристально посмотрел на Павла:

— Что вы хотите этим сказать? Что?!

— Как, что?! Вы же хотели знать — запомнил ли Петр Иванович те слова? Из библии? Видите — запомнил.

— Нет, я вижу — это вы сказали! — зло бросил Маленький. Он сидел и попыхивал папиросой — словно паровоз на станции, выпускал клубы дыма — с постоянно-временным, интервалом.

— Я просто подсказал Петру Ильичу.

— Я вижу! Вернее слышу, вы говорите эти слова, а вот Петр Ильич молчит! — не на шутку разозлился Андрон. А Павлу это доставило удовольствие — его злость. Клюфт, как стайер, почувствовал — второе дыхание в этой словесно-психологической дуэли, под названием «допрос».

— А если вы слышите — почему не заносите мои показания в протокол допроса? А? Я хочу, что бы вы их занесли?

— Что?! — вскрикнул Маленький. Он, подскочил из-за стола и сурово уставился на Клюфта. Смирнов замахал руками:

— Послушайте. Послушайте, гражданин следователь. Я же признался. Я признался! Ну, зачем все переводить в такую плоскость? А? Не надо! Но Маленький не слушал его бормотания. Он хлопнул по столу ладонью и гневно сказал:

— Я тут смотрю — вы пользуетесь, что вы ранены?! И ведете себя совсем, вызывающе! Я ведь могу вам напомнить — что такое наша тюрьма?!

— Бить будете, — ехидно буркнул Павел.

— Нет, бить вас тут никто не будет! А то, я вижу, вы только и ждете, этого! Спровоцировать меня хотите? Как Полякова? Не удастся — Маленький сел на место. Макнув перо в чернильницу, несколько раз постучал рукой о стекляшку и более спокойно спросил:

— А вы, вот, тут мне свои бредни рассказываете, из библии, надеетесь, что я их в протокол занесу, я занесу. Занесу. Но в одном случае, если вы мне скажете — где эта самая библия? А? Вы можете мне назвать страницу? Где находится эта глава? Павел пожал плечами. Назвать страницу он не мог. Маленький переиграл его. Библия — ее то нет, и не было никогда! Дело раздули на пустом месте! В самом полном смысле — «на пустом»! А что, если просто взять и сказать этому высокомерному лейтенанту — кто ему подсказал эти строки из библии? А? Пусть ищет этого Иоиля! Пусть! «Пусть попробует его найти! Пусть тогда и говорит с ним! И посадит его в камеру! И допросит его! Нет!» — Павел испугался своих мыслей. Он так, вожделенно — стал желать несчастья богослову! С таким остервенением! «За что? За — то, что этот самый странный богослов сказал ему несколько слов из библии? За это — стоит его упрятать в тюрьму?! Отдать под суд?! Посадить в камеру?! И потом, потом отправить в лагерь? Нет! Это ведь я сам пустил его домой переночевать! Это ведь я сам написал те слова! Это ведь я сам так проникся ими? При чем тут, тот странный человек, в грязно-зеленом плаще? Он виноват лишь за то, что сниться мне? И всегда прав в своих убеждениях? Но ведь за это нельзя желать человеку несчастья и горя! Нельзя желать ему мук?!»

— Вы, что-то хотели мне сказать?! — крикнул Маленький. Павел вздрогнул Он, словно очнулся, покачал головой:

— Нет, ничего…

— Нет, так, где же книга? А? Смирнов хлопнул себя по лбу ладошкой. Он заговорил таким тоном — как будто находился с друзьями в ресторане или на пикнике:

— Друзья мои! Я ведь совсем забыл! Совсем! Я ее сжег! Вот посмотрите протокол осмотра моего кабинета! Там будет четко указано — куча пепла на разносе! Ее ваши оперативники действительно нашли! Посмотрите! — Смирнов довольно кивнул на папку с делом на столе у Андрона. Тот недоверчиво полистал дело. Петр Ильич нетерпеливо ждал, поглядывая: то на стол, то на Павла и подмигивал ему. Клюфт молчал. Ни один мускул не дернулся на его лице.

— Увидите. Увидите арестованного Смирнова, — после паузы скомандовал конвоиру Андрон. Солдат в углу лениво встал с табуретки и поплелся к центру кабинета. Смирнов испуганно смотрел на Маленького. Но, не дождавшись его слов, нервно спросил:

— Это, что все? Все? Вся очная ставка?

— Да, а что? — не глядя на него — Андрон, что-то строчил в протоколе.

— Нет, но, а зачем, зачем все это спрашивали тогда? И, что, вообще ничего не дадут мне прочитать — протокол не дадут прочитать?! Что вы там пишите? Солдат, толкнул Смирнова в плечо — показывая, что бы тот, поднялся со стула. Маленький отвлекся и посмотрел на редактора:

— А, что вам показывать-то? Что? Вы же расписываться, как я понимаю, не будете? — усмехнулся Андрон.

— Так, я не пойму, не пойму — я буду. Буду расписываться, но под своими показаниями. Под своими. Я хочу, что бы именно это и занесли в протокол.

— Я и занес, — равнодушно буркнул Андрон и протянул листок редактору.

Тот неуверенно приподнялся со стула и взял бумагу в руку. Бегло, словно боясь, что у него — отберут протокол, принялся читать. Глаза бегали по серой бумаге. Павел, наблюдал за Смирновым, и ему стало его жалко. Очень жалко! Это человек хотел забрать часть несуществующей вины на себя! Но, что в итоге? Что?! Обман, какой-то фарс! Смирнов сглотнул слюну. Он недоверчиво посмотрел на Андрона и спросил:

— И вы теперь это в дело вложите?! Да?!

— Да.

— А, арестованный Клюфт, с ним то, теперь, все понятно?!

— Все. С ним давно все понятно, — Андрон пожал плечами и выхватил из рук Смирнова протокол. Тот покосился на Павла и закивал головой:

— Я понял, понял. Все. Все понятно.

— Зря вы, зря… — шепнул Павел и тяжело вздохнул.

— Нет! Ничего не зря! Ничего! — Смирнов встал в полный рост и расправив плечи повернулся в сторону двери. Конвоир толкнул его в спину. Но Смирнов, обернувшись, растерянно посмотрел на Андрона и погрозил ему пальцем — словно учитель школьнику, нерадивому ученику. Редактор — грозил пальцем, надув губы и мыча, как глухонемой. Конвоир толкнул его посильнее. Он пихнул его в бок. Смирнов вздрогнул и отмахнувшись — сложил руки за спиной. Он шел к двери покорно, шел низко опустив голову и что-то бормотал под нос. Что-то выговаривал сам себе. Возможно даже ругался. Но никто на это уже не обращал внимание. Никто! Даже Павел. Он сидел и смотрел на следователя, который лениво ждал — когда за Смирновым закроется дверь.

Девятнадцатая глава

Клюфт видел. Видел! Он, чувствовал, что сейчас что-то произойдет. Этот человек собирается ему что-то важное сказать. Что-то очень важное! Не зная почему — но Павел чувствовал это. Его сердце тревожно билось.

— Забавный у вас начальник был, — добродушно сказал Андрон.

— Почему был?! — дерзко переспросил Клюфт. — Вы, что его уже приговорили к смерти? Он ведь еще живой!

— Да нет. Нет, конечно. Просто он уже не начальник…

— Ах, это?! Ну, да. Он уже не начальник. Как Поляков… — презрительно вымолвил Клюфт.

Ему захотелось нагрубить Маленькому. Сказать ему опять, какую ни будь гадость. Заставить молодого и наглого следователя, нервничать. Срываться и кричать. И возможно заставить избить себя. Пусть! Пусть бьет! Пусть покажет, свое бессилие!

— Вы интересный человек Клюфт. Интересный. На вашем месте любой другой здравый, человек, себя бы так не вел. Вы ведь имеете еще шанс! Имеете. Но почему-то не пользуетесь им, — Андрон закурил.

Клюфт уже привык к этой традиционной для допроса процедуре — закурить медленно и степенно — значит взять паузу. Подождать и посмотреть — как ведет себя арестованный. Обдумать следующий вопрос. «Размять папиросу» — так сказать. Гильзу — «раскатать табак» — «помельче». Они менялись. За три месяца с момента первого свидания. Павел становился опытным арестантом, а он, его ровесник и противник, Андрон Маленький — опытным следователем. Оба — матерели. И оба это понимали. Выдержка, кто — кого? Психологическая дуэль. И «закурить папиросу» — тут, не последний элемент игры. Павел покосился на бело-синюю пачку «Севера». Следователь курит другую марку. Более дешевую. Он курит ее недавно. Клюфт это понял — потому, как, Андрон делал не глубокие затяжки. Значит, табак крепче и ниже качеством и пока его легкие не принимают такого едкого дыма. Клюфт ухмыльнулся и растянулся в наглой и вызывающей улыбке:

— На моем месте я сам! И никто не может оказаться на моем месте. А насчет шанса — так уж не вам об этом говорить. Уж не вам гражданин следователь.

— А вот и нет. Вот и нет. Ну, например — Смирнов или вот, ваш друг Митрофанов?! Почему бы нет? Он бы тоже мог. Тоже! Павел с недоверием посмотрел на Маленького:

— Что вы имеете в виду? Чтобы я стучал? На других? Что бы начал называть вам имена и фамилии, своих коллег, которые, якобы — состоят, в какой то мистической организации? Не то, шпионы, не то, злостные фанатики-христиане? Которые цитируют библию, что бы затуманить мозги простым людям? А, насчет, как, вы, там говорите — моего бывшего друга Митрофанова. Так, ведь, каждый сам выбирает — кем ему быть в этой жизни. Кем! Подонком или человеком! И потом ведь это спросится со всех. И с вас в том числе. Что вы думаете, что я, веду, тут, религиозную агитацию, что бы затуманить вам мозги?

— Ну, что-то вроде того. Что-то… — загадочно буркнул Андрон.

— Нет, я не буду этого делать. И более того — вы сами к этому придете, а не придете, то пеняйте на себя!

— А то, что? — вызывающе спросил Андрон.

— А то,… то, что когда-то, все равно, справедливость восторжествует…

— Ах, вот как. Да,… я, я вас недооценивал. Нет. Более того, я даже на каком то этапе поверил вам. Признаюсь. Но вы лгун. Обычный лгун, — Андрон скривив губы, ухмыльнулся. Противно и с сарказмом, презрительно сморщил нос.

— Что вы имеете в виду? — возмутился Павел.

— А то, что в принципе вы лгун. Лгун. Если вы верите в Бога. Если хотите, как написано в святом писании — за него на все, то почему вы лжете?! Лжете? А?

— С чего вы взяли, что я верю в Бога?

— А, что не верите? — Андрон вновь противно ухмыльнулся. Павел засмущался. Он хотел бросить ему в ответ — «конечно не верю!». Но не смог. Или не захотел. Он так и не понял. Но Клюфт промолчал. Он не ответил. Он смотрел внимательно — на этого, молодого, человека и молчал. Ждал. Маленький покачал головой и добродушно добавил:

— Ну, да ладно. Это, как говорится, на вашей совести. На вашей. Все, на вашей совести. Ладно. Я вот только еще раз хочу вас спросить — зачем было лезть на рожон, писать эти цитаты из библии? А? Если вы сейчас от них отрекаетесь?

— Я?! Я не отрекаюсь,… - осекся Павел. Он не понимал — куда клонит Маленький.

— Нет, нет. Клюфт, вы — отрекаетесь. Врете! Ладно. Так, значит, библию сжег Смирнов? А вам он давал ее почитать. Но ведь вы говорили, что у вас библия лежит в дровянике? А? На одном из допросов? Говорили?! Помните?!

— Не помню. После лазарета. Мало, вообще, что помню, — соврал Павел. Он, конечно же — помнил, как сказал Маленькому — что у него в дровянике есть библия. Что он — спрятал ее там. И сказал это неспроста — есть шанс открутиться. Ну, допустим — пойдет следователь в дровяник и не обнаружит там библию, что тогда? А тогда можно сказать — кто-то украл библию! Кто-то зашел в дровяник и унес книгу! Ведь сарай-то не запирается на замок, А там, потом, пусть ищут! А там, потом, пусть разбираются! Клюфт довольно улыбнулся. Следователь понял, что Павел лукавит:

— Так, так. Ну, ладно! — угрожающе пробасил Андрон. Маленький, нагнулся, открыв ящик стола — достал оттуда толстую книгу. Ее темно-коричневые бока переливались. Золотая тесьма и буквы слабо светились. Павел с удивлением смотрел на переплет и не мог поверить своим глазам.

— Вот, узнаете?

— Что это?! — переспросил Клюфт и сглотнул слюну.

— Эта библия. Она лежала у вас в сарае. В дровянике. Я ее там нашел.

— Что?! — Павел ухмыльнулся. — Это провокация. Это уже настоящая провокация! Вы же только, что, вписали в протокол — что главный редактор Смирнов сжег вещественное доказательство! Сжег! А теперь опять за свое?! Чего вам надо то?! А?! Что вам надо еще?! Ее не было в дровянике! Ее просто не могло там быть! Вы эту книгу, сами, откуда-то взяли сами!

— Успокойтесь! Успокойтесь арестованный! — Андрон грозно хлопнул ладонью по папке с уголовным делом. Из переплета — вылетело еле заметное облачко пыли и взметнулось вверх. Павел подчинился и опустив голову замолчал. «Откуда взялась эта библия?! Откуда? Маленький уверяет — ее нашел там, в дровянике! Но ее там не было! Не было! И не могло быть! Кто мог ее туда положить? А? Кто? Неужели Иоиль? Он?! Но откуда он знал, что ее нужно положить именно в это место? Откуда? Нет! Это не может быть? Да и зачем богослову — прятать книгу там? Да и вообще был ли это богослов? А? Может быть, это следователь его разыгрывает? Просто сам нашел библию и теперь врет ему, что она лежала в дровянике?» — лихорадочно мысленно рассуждал Павел.

Маленький боязливо покосился на дверь. Словно он, боялся, что их услышат. Андрон пригнулся к столу и тихо сказал тоном заговорщика:

— Я не собираюсь, не собираюсь ее к делу приобщать. К вашему. Пусть будет так, как все сложилось. Вы подчинились приказу Смирнова. И написали эту чертову статью. И библию он вам давал. Пусть. Пусть. Я не собираюсь, приобщать — этот вещ док, к делу. Я и осмотра то не делал. Так, зашел к вам домой. Просто зашел. Павел тяжело дышал. Он недоверчиво смотрел на следователя и ждал, что — тот скажет. Клюфт уже понял, просто так, этот человек от него не отстанет:

— Что вам надо?! Что? — зло спросил он.

— Мне надо тоже кое-что, кое-что. Поверьте, так же как и вам.

— Хм, и что же? Как и мне? — зло хмыкнул Павел.

— Да так… — Маленький откинулся на стуле. — Ведь я делал осмотр еще и в вашей комнате.

— Ну и что? — напрягся Павел. Страшно. Это, очень страшно! У него, козырная карта, которую нечем бить!

— А, вот, в вашей комнате. В вашей. Я еще кое-что обнаружил.

— Хм и что же?…

— Вернее не что, а кого…

Павел сжал кулаки. «Броситься, броситься на этого человека! Сдавить ему горло!

Сдавить и придушить молча. Тихо. Успеть придушить. Вера! Вера! Он видел Веру! Он видел Веру!»

— Нет, я вижу — у вас есть выдержка. Есть. Да, я общался с гражданкой Щукиной. С ней.

— Что? Кого? Щукину? — переспросил Павел. — Она тут ни причем. Ни причем. Она ни причем. Вы зря эту женщину задержали! Она не при чем! — Павел старался не подать вида, что он кипит от злости. Но от напряжения — у Клюфта вздулись на любу нервы. Сердце колотилось. Павел задержал дыхание. Маленький заметил его возбуждение. Он, покачал головой, и тяжело вздохнув, пододвинул на край стола пачку папирос:

— Вижу, вот и ваше слабое место. Нашел я его все-таки. Вот и все.

— Что вам надо? Она не причем! Если вы хотите и ее сюда впутать — так это вам не удастся! — прошипел Павел. Он с негодованием смотрел на Андрона. Тот почувствовал угрозу — увидел ненависть и готовность к самому страшному. Маленький тоже заволновался. Он понял, еще мгновение и арестант кинется на него — а в кабинете никого нет! И помощь придет, не сразу.

— Успокойтесь! — прикрикнул Маленький, — Вот, папиросы — курите! Павел, видел — следователь испугался. Победа пусть и незначительная — одержана. Он, не позвал на помощь. Значит — с ним можно договорится, но, что он запросит взамен? Клюфт медленно взял пачку и достав папиросу посмотрел на нее, сунул в рот. Маленький встал. Обойдя стол, подошел совсем близко к Павлу и чиркнув спичкой, поднес огонек к лицу Клюфта. Они, какое-то мгновение, смотрели в глаза другу — другу, через огонь спички, сквозь рыжее, маленькое пламя. Они смотрели в глаза друг другу и ждали. Ждали! Наконец Павел опустил взгляд и подкурил. Затянувшись, он грубо сказал:

— Вы что-то хотите?

— Да, я, что-то хочу.

— Что? Что вам надо?

— Мне надо закрыть дело. Закрыть и отправить вас в лагерь. Все. Все. Понимаете. Все решено. Вы же понимаете — что вас неизбежно осудят. Понимаете. Вижу. И поэтому наверняка смерились с этим. Но прежде, чем я сдам дело в канцелярию, для заседания суда, мне надо знать — что вы не будете делать больше никаких заявлений. Никаких. Павел молчал. Он нервно курил. Маленький, стоял рядом.

— Что я могу сделать? Какое заявление? — выдохнул, наконец, Павел.

— Ну, хотя бы по вот этой книге. Мало ли?! Там, вас могут передопросить так, сказать. А вы возьмете и заявите — мол, у меня была библия. Вот эта, — Андрон кивнул на книжку на столе.

— Но я действительно вижу эту книгу впервые! — бросил Клюфт.

— Ой, не верю. Не верю. Ну, да ладно. Черт с этой библией! Черт с ней! Хотя конечно и ее надо было приобщить. Приобщить к делу. Но я это не сделаю. Не сделаю.

— Почему?!

— Потому, что есть еще много вопросов. Много! На которые я, к сожалению, не смогу ответить. Не смогу. А если я не смогу ответить — значит, я плохо выполнил работу. Значит, могу получить по шапке. А сейчас такое время — когда каждый выговор может стоить дорого.

— Хм, оно и видно — это Поляков! Вы не хотите, что бы с вами поступили так же, как с Поляковым? — хмыкнул Павел.

— Нет. Вы же прекрасно понимаете — Поляков получил по заслугам! Или нет?! Он не бил вас, не мучил?! А?! Разве вы не рады — что Поляков оказался за решеткой? И его будут судить?! Разве вы не рады?

— Хм, вы же тоже били меня!

Маленький чуть не поперхнулся дымом, закашлялся. Клюфт ожидал, что следователь сейчас заорет и их разговор закончится. Но Андрон, поразительно спокойно и виновато сказал:

— Да, но я бил вас за дело! И потом по новой инструкции от наркома товарища Ежова — я не просто имею право, а обязан в случае явного саботажа следствия явных врагов народа — применять метод номер три. Вот так.

— А Поляков тоже говорил — что бьет за дело. И тоже применял метод номер три.

Вдумайтесь — до чего все дошло! Если народная власть применяет к своим гражданам метод номер три, попросту — пытки?! А?! Так, что какая разница между вами и Поляковым?

— Слушайте Клюфт! У нас так разговора не получится! — в конец разозлился Маленький. Засунув руки в карманы галифе, он отошел к окну.

— Что вы хотите? — немного виноватым тоном, сделав шаг к примирению — спросил Павел.

— Я хочу закрыть дело. Сроки. И вы хотите, что бы — не пострадали другие люди. У нас с вами есть общие желания. Так?

— Так,… - выдохнул Павел.

— Ну, вот! Я не спрашиваю вас о неизвестном человеке в грязно-зеленом плаще. Который несколько раз приходил к вам в комнату. И ночевал у вас. Я не спрашиваю об этом субъекте. Может это ваш родственник. Бог с ним!

Павел посмотрел на Маленького. «Он знает про Иоиля. Он знает про него. И более того — он значит, что он ночевал у него! Неужели соседи? Черт! Чертовы стукачи!

Они! Они готовы ради своей шкуры наговорить на человека все что угодно! Сволочи! Ради своей шкуры? Хм, а что им оставалось делать? Когда к ним вот так пришли лихие ребята с кроваво-красными петлицами на мундире — допросили по всей строгости! А может, может — эти чертовы соседи, уже давно следили за мной? Может, они следили? Может, это они подложили библию в дровяник? Может, это они сообщили, что у меня живет Вера? Сволочи! Сволочи! Может мне написать сейчас признание, что они тоже работали в нашей, так называемой группе? Шпионили? А?

Пусть тоже сидят тут в камере! Пусть их тоже водят на допрос и стращают?! Пусть! А может? Может, они уже и так сидят? И у них выбили показания? Да и, что сделают, эти немощные старики?» — рассуждал Павел.

— Послушайте Клюфт. Вы мне не ответили. Вы не хотите, что бы больше, кто-то пострадал. Да или нет?

— Да, — Павел опустил голову. А, что он, еще, мог ответить?! Что?! Странное геройство — оклеветать себя! Оговорить себя, что бы помочь другим? Абсурд! Но это абсурд становится реальностью. Повсеместной реальностью. Оговорить — значит остаться человеком, не предать себя! Оговорить себя — значит сделать добро людям! Оговорить! Сейчас этот человек попросит именно этого. Но Маленький вдруг сказал:

— А Вера Щукина, вы же не хотите, что бы она пострадала? А?

— Не хочу… — Павел закрыл глаза.

— Вот и хорошо. Значит, вы должны вообще забыть — что она есть! Понимаете — забыть! И все! Ее нет! Понимаете — вы не знаете, никакой Веры! Павел гневно посмотрел на Маленького. Он тяжело дышал. Андрон глаз не опустил — выдержал тяжелый взгляд арестанта. Павел отвернулся первым и без спросу потянулся за еще одной папиросой. Маленький воспринял это, как знак согласия:

— Если вы желаете Вере счастья — то вы сделаете все, что бы она была счастливой. Простите за тавтологию! Но вам нужно это сделать. Никаких писем! Никогда! Никаких воспоминаний о Вере при посторонних! И никаких попыток — связаться с ней! Поймите, если вы это попытаетесь сделать — вы погубите ее! Павел, сидел и низко, опустив голову, курил. Делал затяжку за затяжкой и слушал. Он готов был заорать от бессилия. Он готов был, вцепиться с яростью тигра в горло этого человека! Но он сидел и курил… Андрон взял стул и поставил рядом с Клюфтом. Расстегнул верхнюю пуговицу на кителе, медленно сел. Они так и сидели рядом — словно два друга в кинотеатре! Локоть к локтю! Оба чувствовали дыхания соседа. Чувствовали и молчали. Наконец Павел тихо спросил:

— Почему?

— Что? — отозвался Андрон.

— Почему, вы это делаете? Мне не понятно? Вам же проще было ее арестовать,… как вы сделали с остальными?

— Да, но я не могу этого сделать. Не могу и не хочу.

— Почему?

— Потому, что Вера — моя невеста!

— Что?!! — Павел посмотрел на офицера широко раскрытыми глазами. Тот словно смущаясь, тяжело вздохнул и грустно добавил:

— Да! Павел, она моя невеста! Удар страшной силы сотряс его голову. Павел врезал ему по челюсти, что есть силы. Маленький вместе со стулом рухнул на пол. Клюфт, запрыгнул на него сверху, и, усевшись на грудную клетку — сжал руками горло. Маленький понял — еще секунда и арестант его задушит. Хватка была мертвой. Андрон не мог вздохнуть. Его глаза вылезли из орбит от напряжения. Павел душил его с шипеньем змеи:

— Сука! Сука! Вот это у тебя хрен пройдет! Сука! Сука! Еще мгновение — и Андрон потеряет сознание! И тут к нему пришла помощь.

Сильный удар свалил Клюфта. Это сержант-конвоир, оказался в кабинете вовремя. Он врезал Павлу сапогом по почкам. Затем, что есть силы — по голове. Клюфт повалился на пол. Сержант окучивал его начищенными до блеска — яловыми кувалдами. Андрон с трудом поднялся и набрав в легкие воздух закричал:

— Отставить!!!.. Отставить!!!.. Но сержант не слушался и продолжал бить Клюфта, приговаривая и отмахиваясь руками от Андрона:

— Ах, ты сволочь! Сволочь! Я тебе покажу, как на офицера бросаться! Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, дайте я этому гаду, хребет переломаю, что бы он в муках подох!

— Отставить! — Маленький, что есть силы, ударил сержанта наотмашь по уху ладошкой. Тот, завыл, как белуга и согнулся пополам. На полу корчился Павел. Андрон, стоял, тяжело дыша, разминал свою покрасневшую — всю в ссадинах и синяках шею. Сержант потер ухо и гневно посмотрел на офицера:

— За, что? Он же вас чуть не убил?

— Отставить сержант! Покиньте кабинет! Солдат сощурил глаза и выпрямившись во весь рост вызывающе сказал:

— Никак нет! Не могу!

— Почему?

— По уставу положено мне присутствовать при допросе! Присутствовать! Чтобы арестованный не мог причинить вреда следователю! Поэтому я не могу покинуть кабинет!

— А почему вас не было тогда с начала допроса? А? Сержант? — Выйдите из кабинета! Я приказываю! И подготовьте мне кабинет номер пять для допроса! — прикрикнул Маленький. Сержант смутился, но послушался, опустил глаза и развернувшись вышел из помещения. Павел с трудом поднялся. У него в кровь, были разбиты губы и бровь. Ссадина на щеке. Клюфт поморщился и гневно сказал:

— Моли Бога, гад, что этот сержант — сюда зашел! Моли Бога! Но Маленький, на угрозу не среагировал. Он лишь расстегнул нагрудный карман и хладнокровно достал накрахмаленный платок, небрежно его кинул Павлу и сказал:

— Успокойтесь Клюфт! Успокойтесь! Вы же мужчина!

— Да вот поэтому я и хочу тебя убить сволочь! — Павел поднял с поля платок и вытер губу. На белой тряпке капли крови смотрелись как вишневый сок.

— Вот, что Клюфт. Я не хотел вам этого говорить. Но я хочу, подчеркиваю, что бы Вера была в безопасности. Поэтому — и сказал вам об этом. Но если вы мне не верите, то пусть она сама вам скажет.

— Что? О чем ты? — прикрикнул Павел. Он сел на стул и приложил платок к разбитой брови, ткань за секунду пропиталась кровью.

— Я хочу, что бы вы сами услышали от нее. Вернее прочитали от нее письмо. И даже увидели ее. Я предоставлю вам эту возможность. Причем, как вы сами понимаете — для меня это тоже небезопасно. Но я на это пошел. Ради нее. И, что бы, вы все знали. Вы Клюфт. Вы должна это знать. И если вы ее любите — то сделаете так, как она просит. Павел не мог поверить своим ушам. Он сейчас увидит Веру! Он увидит и услышит ее! Но что, что это будет за свидание?! Это будет последнее свидание! Последнее! Возможно — последнее, в их жизни!

— Я мог бы передать вам письмо от Веры сам. Мог! Но не стал это делать. Вы бы мне не поверили и подумали, что я заставил ее так написать. Поэтому я привел ее сюда! Что бы она сама сказала вам, что она больше вас не любит и хочет, что бы вы ушли из ее жизни! Я сюда ее привел, что бы вы, увиделись, и, она сама смогла вам сказать, и передать письмо! Сама! Так, что Клюфт я сейчас вас спрошу, но вы подумайте — готовы ли вы выполнить ради нее, то, что я прошу?! Если нет, то свидания не будет! Оно просто не нужно! Павел молчал. Увидеть Веру! Увидеть любимую! Но какой ценой?! «Неужели она, она его единственный человек, пришла сюда, что бы сказать ему — „все“?! Пришла сказать ему, что он „больше ничего для нее не значит“?! Что она не хочет его больше видеть? Значит, забыть о нем? А ребенок?! Как же их будущий ребенок? А? Как же он? Как это дитя, которое бьется у нее под сердцем? Нет! Он должен увидеть, должен, увидеть Веру! Посмотреть ей в глаза! И понять! Все понять! Посмотреть ей в глаза и удостовериться — как умирает любовь? И умирает ли она вообще?!» — Павел, зажмурил глаза и застонал. Маленький покосился на него и поправив гимнастерку, застегнул верхнюю пуговицу. Он, отряхнул галифе, одернув портупею — спросил:

— Ну, так что, вы ответите гражданин Клюфт? А?! Ваше решение?

— Я согласен… — прошептал Павел.

— Что? Громче! Не слышу вас?

— Я согласен! — Павел с презрением посмотрел на этого человека. По року судьбы, он стал не только его палачом, но и соперником в любви, соперником в жизни! Этот парень — его ровесник. Почему именно он? Почему именно так? «Неужели Вера — зная, что этот человек, его пытает — смогла его полюбить? Нет! Она может и не знать об этом! Красивая форма, галантные повадки. Там, в жизни, за решеткой, для простых людей — он ведь охранник их спокойствия! Борец за безопасность государства! Странно все странно! Разделяет эту границу перевоплощения — лишь решетка тюремная стена и пара метров коридора!»

— Я согласен! — вновь повторил уже более уверенным голосом Павел Маленький удовлетворенно кивнул головой. Тяжело вздохнул и указал рукой на раковину с краном в углу кабинета:

— Вымойте лицо и руки. Вымойте. Вы же не хотите, что бы Вера вас испугалась? Если нет — то приведите себя в порядок. Павел подчинился — медленно подошел к умывальнику. Тщательно вымыл лицо. Раны пощипывали от воды. Маленький ждал. Он сидел на стуле, закинув, ногу на ногу и смотрел на Павла. Клюфт чувствовал на себе его тяжелый взгляд.

— Как вы понимаете Клюфт, тут не пансион для почетных пенсионеров. И никакие свидания никому из арестантов не положены. Официально. Тем более всем пятьдесят восьмым. То есть вам. Враги народа вообще привилегий лишены.

— А вы, уже считаете, меня — врагом народа?

— Не я. Уголовный кодекс. И давайте оставим пустые пререкания. Павел смочил волосы. Потянулся за полотенцем, что висело на крючке. Он уткнулся в мягкую, белую ткань лицом — пахло свежестью. Пахло волей! Клюфт понял — как давно он не вдыхал аромат свежего белья?! Свежего воздуха — если чисто выстиранное полотенце приносит такое наслаждение?! Когда Павел вытер лицо и открыл глаза — то с удивлением увидел, что он остался в кабинете один. Один! Следователь исчез. Клюфт в растерянности покосился на стол. Уголовное дело — серая папка, ее не было. Скорее всего, Маленький, предусмотрительно убрал бумаги в сейф, а жаль! Сейчас бы ее схватить и сжечь! Превратить в пепел — этот узаконенный чернилами бред! Павел медленно прошел и сел на стул. Оглядевшись, он нервно пригладил волосы. Сердце тревожно колотилось в груди. Удары сыпались, как барабанная дробь. Клюфт почувствовал, что у него горит кожа на лице, словно он умылся не водой, а снегом. Заскрипела дверь, Павел, вздрогнул и затаил дыхание. В кабинет вошел Маленький. Он сурово смотрел на Павла — испепеляя его глазами. Ненависть, злоба и испуг — все перемешалось в этом взгляде! Клюфт невольно покосился за спину офицеру. Андрон тихо прохрипел:

— Арестованный вы предупреждены, обо всех правилах поведения на очной ставке. Обо всех. Сейчас вы увидите человека, помните — вы не имеете права до него дотрагиваться, говорить с ним без разрешения следователя и подавать скрытые сигналы! При любом нарушении я буду вынужден прервать процедуру допроса. Вам все ясно? — Маленький уставился на Павла. Тот сглотнул слюну и выдавил из себя:

— Да… Он предупредил. Он дал понять — Павел не может говорить с Верой! Не может! Он не может ей даже подать знак! Не может обнять ее! Что это за свидание и вообще! Значит, тут, будут посторонние! И они будут смотреть на них — пялиться своими глазами! Наблюдать за каждым движением! Но что, что Павел может сделать? Оказаться от встречи с Верой! Нет! Потребовать у следователя других условий? Да какие там условия! Он! Это человек уверяет — Вера него невеста! Его невеста! Он его враг! Соперник! Какие условия! Надо благодарить за то, что вообще он позволил увидеть ее! Верочку! Веру — единственного человека — ради которого еще есть смысл жить на свете! Павел тяжело вздохнул. В камеру зашел сержант. Он виновато уставился на Андрона и спросил:

— Там к вам привели. Ну, кого, вы вызывали. Вводить?

— Да, — Андрон медленно прошел в угол кабинета. Он не сел на свое привычное место за столом, а в углу на стул. Расстегнув верхнюю пуговицу — расслабил воротник гимнастерки. Андрон волновался, поэтому совсем и тихо вымолвил:

— Я предупреждаю вас. Клюфт, предупреждаю. Всего несколько минут. Всего. И все. Я не могу дать больше. И помните — тут будет свидетель. Он все слышит. Так, что никаких речей, что вы друг друга знаете. Никаких! Помните — ей может это повредить! Вы ее не знаете! Не знаете! Дверь распахнулась и на пороге появился сержант. Он, гостеприимно, словно слуга перед барином — махнул рукой:

— Проходите гражданка. Вот туда, — повернувшись, солдат громко прикрикнул. — Товарищ следователь! Гражданка Щукина доставлена по повестке. Как свидетель. Явилась добровольно! И в кабинет вошла она! Вера! Верочка! Грустные глаза. Грустные, печальные, глаза — первое, что заметил Павел. Она смотрела на него. Ее губы немного дрожали. Она волновалась. Девушка сделала несколько шагов и встала посредине кабинета. Она не могла оторвать взгляд от Клюфта. И он, наслаждался ею — любовался. Чудный маленький носик и тонкие, вразлет брови. Длинные волосы ржаного цвета аккуратно заколоты на затылке. Но, на губах нет ее чарующей немного грустной улыбки. Напротив — она очень печальна. Павел непроизвольно опустил взгляд ниже. Едва заметный маленький, упругий животик. Она прикрывает его руками, стесняется. Она изменилась. Она та и не та. Она стала взрослей. Вера смотрела испуганно и молчала. Андрон перервал паузу громким возгласом:

— Гражданка Щукина, садитесь! Девушка растерянно попятилась. Она не могла оторваться взглядом от Павла. Родной человек. Милый и родной человек. Он. Он напротив нее. Кинуться и обнять его! Но нет, нет этого нельзя. Какая это мука — вот так, подчинятся командам, какого-то постороннего человека. Павел тоже молчал. Он ждал. Он даже не знал — чего?! Но он ждал!

— Гражданка Щукина, надеюсь, вас не нужно предупреждать — о даче заведомо ложных показаний? — пробасил Андрон.

— Нет, нет, — отрешенно, ответила Верочка и отмахнулась от Маленького рукой, как от надоедливой мухи. Офицер покосился на сержанта. Солдат лениво наблюдал за этой сценой — было видно, ему все равно, что происходит в кабинете. Парень за свою недолгую службу в тюрьме уже насмотрелся на подобные ситуации. Они ему казались — «все на один манер». И вслушиваться, и тем более — всматриваться в лица арестантов, у сержанта не было никакого желания.

— Узнаете ли вы этого человека? — нарочито громко спросил Маленький. Слова его предназначались сержанту — его ушам. Его вниманию! Но конвоир не отреагировал. Он, отвернулся и покосившись на стул, попятился назад. Аккуратно сел — пристроившись на краешек седалища, зевнул и отвернулся.

— Нет, я не знаю этого человека! — громко и четко сказала Вера, она тоже покосилась на солдата. На ее глазах выступили слезы. Девушка вновь посмотрела на Павла. Только на него! На него — единственного!

— А вы, вы арестованный — знаете ли эту гражданку? — вновь громко спросил Маленький. Клюфт не ответил. Он не мог ничего сказать. Его грудь распирало от эмоций, которые он сдерживал последними усилиями воли. Он хотел кинуться к Верочке — подхватить ее на руки и унести отсюда прочь — туда, на волю!

— Арестованный, последний раз повторяю! Вы, узнаете эту гражданку?

— Нет, нет, — очнувшись, пробубнил Павел.

— Так и запишем! — театрально крикнул Андрон. Он прошел и сел за стол. Но писать ничего не стал. Лишь обмакнул перо в чернильнице и опустил его на чистый лист бумаги. Маленький вновь украдкой поглядел на сержанта. Тот, смотрел на окно.

— Сержант! — гаркнул Маленький. Солдат встрепенулся. Вяло, вздохнув, привстал со стула.

— Сержант позовите срочно вашего разводного старшину!

— Не понял? — опешил сержант.

— Я говорю, позови старшину мне нужно ему записку на пост номер три передать! Срочную! Завтра по поводу пропусков!

— А?! — буркнул солдат и поднявшись в полный рост, лениво вышел из кабинета. Дверь хлопнула. Они остались втроем. Вера с надеждой и мольбой во взгляде посмотрела на Андрона. Офицер все понял и тяжело вздохнул:

— У вас есть две минуты! Две! Павел бросился к Вере. Он упал у ее ног на колени. Он целовал ей руки. Она пыталась приподнять его голову…

— Вера! Верочка! Родная, все будет хорошо! Все будет хорошо! Ничего не бойся! Как ты, как ты родная?! Как ты живешь! Как твое здоровье?

— Паша, Паша. Погоди, погоди! Паша! Паша! Послушай меня у нас мало времени! — Вера плакала.

Она погладила Павла по волосам. Тот вздрогнул, замер и медленно поднял голову.

Посмотрел на Веру. Он ждал, что она скажет. Щукина давилась слезами. Она гладила Павла по щеке кончиками пальцев. И вдруг,… протянула левую руку. В ладони зажата бумага. Павел, с недоверием и страхом смотрел на этот, помятый листок.

— Паша. Милый. Вот, вот!.. Ты должен это прочитать!.. Так надо! Паша!!! Так надо! Я не могу тебе всего сказать! Не могу!!! Надеюсь, ты сам все поймешь! Сам!!! Сам все поймешь! Прости меня Паша! Прости!!! — Вера зарыдала и разжала ладонь. Скомканная бумажка упала Павлу на колени. Он, медленно поднял ее и хотел развернуть, но раздался окрик Маленького:

— Арестованный! Встаньте с колен и сядьте на место! — Андрон нервно посмотрел на часы на руке.

Вот-вот, должен был зайти сержант. Павел растерянно взглянул на офицера, затем на Веру. Она рыдала.

— Арестованный, вы должны немедленно встать с колен! Свидание окончено! Все! Все можете прочитать в записке! Но Павел не послушался — он потянул Веру за руку:

— Вера. Вера, ты должна сказать! Я не верю, что ты там написала! Не верю!

Скажи мне правду, что там написано — это ложь?! — Клюфт сжал пальцы девушки так, что хрустнули суставы.

Вера вздрогнула. Андрон видя, что Павел и не думает его слушаться — бросился к нему с криком:

— А ну, вставай! Сюда сейчас зайдет конвой! Встать! Павел вновь дернул Веру за руку и закричал:

— Скажи мне Вера! Вера! Скажи! Но девушка лишь рыдала.

— Вера! Вера скажи мне! Маленький схватил Павла за локоть:

— Встать, встать. Сюда сейчас зайдет сержант! Встань! И тут раздался крики Веры:

— Прости меня Паша!!! Прости!!! Павел отмахнулся от офицера и медленно поднялся. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел сверху вниз на сидящую и рыдающую Веру. Он смотрел и молчал. Скрипнула дверь. В кабинете появился сержант. Он испуганно вскрикнул:

— Что опять озорничает? А? и кинулся на Павла. Но Маленький его остановил. Он схватил солдата за плечо:

— Нет, нет, это я просил посмотреть внимательней арестованного на эту женщину. Но он не узнал ее! — Маленький тоже тяжело дышал.

Солдат подозрительно взглянул на офицера, затем на Павла, хмыкнув, повернулся, и отошел назад:

— А то, смотрите, давайте его в карцер! Что ли? Нападение на следователя! Это ж подсудное дело! Давайте? А?

— Нет, не надо! Не надо! — осадил Маленький подчиненного.

— Ну, как знаете! — обиженно буркнул сержант и уселся на стуле в углу. А Павел, все это время смотрел… и смотрел на плачущую девушку и молчал. Андрон дотронулся до его плеча и виновато сказал:

— Сядьте! Сядьте, арестованный. Сядьте! Но Павел не подчинился. Маленький испугался. Он не знал, как поступить. Дверь вновь грохнула. В кабинете показался старшина. Начальник смены удивленно спросил:

— Вызывали? А? Товарищ лейтенант? Андрон растерянно посмотрел на конвоира и немного смутился:

— Да, да… я вот,… что старшина. Просьба…. вот этого арестованного. Обратно в лазарет… отведите, отведите. Вот. Старшина в недоумении переспросил:

— Не понял? А, что, сержант не справляется?! Так, я могу!

— А что, я, что я? Я предлагал! — заголосил сержант. Он невольно остался виноватым в этой ситуации. Маленький понял это и миролюбиво сказал:

— Нет, нет сержант, тут ни причем. Я просто хотел, что бы вы проследили.

Проследили. Арестованный еще находится на излечении. И вот, нужна дополнительная услуга. Вот…

— А, ну это, как скажите! Старшина деловито подошел к Павлу и толкнул его в плечо. Клюфт застонал. Рана все-таки давала о себе знать. Павел вздрогнул и с мольбой посмотрел на Маленького, затем вновь на Веру. Девушка замерла и вытерла мокрые, от слез, глаза, платком. «Неужели это их последнее свидание? Нет! Нет, они увидятся, они еще увидятся! Они просто обязаны увидеться! Увидеться и жить, жить! Нет!» пронзили мысли сознание Веры. Она мучительно захотела зарыдать! Но сдержала себя. Сдержала. Она лишь прикрыла ротик платком и не дышала. Смотрела на этого человека! На этого дорогого ей человека! Единственного! Старшина потащил Павла к выходу. Сержант вскочил со стула и бросился ему помогать. Солдаты вели Павла под локти. Он оборачивался — пытаясь рассмотреть глаза Веры! Еще мгновение и дверь за ними захлопнулась. Щукина вздрогнула. Она зажмурилась и опустила голову. Маленький испуганно достал из кармана галифе платок и вытер взмокший от пота лоб. Напряжение, такое напряжение! Андрон тяжело дышал:

— Вера. Вера, ты молодец. Ты все сделала правильно! Все! так надо! Надо! С тобой все теперь будет хорошо! Девушка медленно поднялась. Скомкав в кулачке, мокрый от слез, платочек — обреченно произнесла:

— Зачем? Зачем, все это? Я предала своего любимого человека,… а ты, ты заставил меня. Не прощу, ни себе, ни тебе, я этого. Не прощу! Он понял, он все понял!

— Вера! Да! Одумайся! Да, он, все понял! Он понял, что, так надо! Он понял, что все это лишь пока! Пока! Понимаешь! Он, понял! Так надо!

— Нет, он понял, что я — его действительно, предала его! Понял! Я предала его, нашу любовь и нашего ребенка! Что я теперь ему скажу? Что?!

— Вера! Да пойми, ты! Так надо! Ты, потом, мне еще скажешь, спасибо! Потом! Потом, будешь, еще благодарна, за это!

— Благодарна, за предательство?! Как можно быть благодарной за предательство?! Это же так мерзко! Так мерзко! — Вера вновь разрыдалась. Андрон подошел и погладил ее по голове. Ржаная прядь рассыпалась от прикосновения. Заколка из волос упала на пол. Волнистые локоны спустились на плечи. Девушка с мольбой посмотрела в глаза Маленького:

— Как теперь жить? С этим? А? Как? Жить теперь с этим? Андрон? Я ненавижу! Я ненавижу себя! Я ненавижу всех! Всех! Я ненавижу вас, вас, таких правильных и красивых! Вас, которые, говорят — так надо! Что надо?! Надо предавать? Настало время предательства?! А?! Веря мерзости и гнусности?!

— Вера замолчи! Замолчи! Нельзя тут, нельзя, так кричать! — Андрон, зашипел как змея. Он в испуге зажал Вере рот ладошкой. Но девушка, пытаясь, высвободиться — кричала:

— Так, так нельзя, нельзя, ничего нельзя! Нельзя говорить правду? А?!!!

— Вера, Верочка, пожалуйста! Не кричи! Молю тебя, Вера! Вера, ты нас погубишь!

— Нас уже погубили! Как, ты, не поймешь Андрон? Как, ты, не поймешь — мы все уже давно погибли! Все! Мы, все, уже давно погибли и лишь делаем вид, что живы! Но, как можно, делать вид, что ты жив?! Если внутренне и душой — ты мертв! А?! Мертв! Андрон! Как?! Ты и я уже мертвые! Я стала мертвой душой! Я предала любимого человека! Вера упала на грудь Маленького и забилась в рыданиях. Он рвала ногтями его китель на спине. Она скребла пальцами. А он, стоял, крепко обняв ее, и пытаясь успокоить, как-то неуклюже гладил.

Двадцатая глава

Пустота. Пустота! Все кончилось! Все! И никогда уже не начнется! Никогда. Да и зачем? Зачем все начинать, если все бессмысленно?! Все! Эта короткая жизнь… Она лишь казалась длинной. Она лишь представлялась почти бесконечной,… а на деле?! На деле — она всего лишь мгновение! Мгновение! Что можно успеть за это время? Что? Как вообще, что-то можно успеть, если человек понимает, что жизнь его уже кончилась слишком поздно, и он прожил ее — бездарно? Понимает это лишь в самом конце своего пути?! Павел не хотел жить! Он не хотел ничего видеть. Слышать, дышать! Он вообще ничего не хотел. Ему было противно даже от самой мысли, что он еще существует. Протвино и больно! Эта щемящая боль обиды и безысходности! Она рвет грудь! Рвет ее безжалостно! И, так хочется, что бы сердце — взорвалось! Лопнуло от страшной обузы несправедливости и мерзости происходящего! Остановилось, это маленькое и такое беззащитное сердце! Кусочки мышц и мяса — омываемые кровью!

Кто, вообще, может всем этим управлять? Кто? Кто вообще устраивает так, что бы человек мучался? Кто?! Бог? Если он есть, то почему он это делает? И зачем ему нужны эти страдания? Ведь он добрый, он справедливый? А может Бог тут ни причем? Может человек сам себе придумывает эти страдания? Сам себя мучает и пытается понять зачем? Вера?! Верочка? Кто мог ее заставить так поступить? Кто? Этот следователь с красивыми и немного злыми глазами? Их будущий ребенок, который потом спросит — «где мой папа»? Или она сама? Она сама решила так? Не выдержала этого кошмара? Этой действительности? Любовь… Она, так много говорила о любви,… она так много ее хотела и что же? Любовь не может победить? Не может? Она обречена? Павел, лежал на кровати, зажмурив глаза. В руке он, сжимал листок, бумаги — который ему сунула Щукина, в кабинете у следователя. Клюфт не решался его прочитать. Он боялся. Он понимал — что все кончено! Но где-то, в глубине души, там, на подсознательном уровне, он все еще надеялся! Маленькая, совсем, крошечная надежда, похожая — на беззащитный расточек, подснежника, в февральскую пургу, все еще была жива… Павел лежал и не хотел открывать глаза. А зачем? Что смотреть вокруг себя? А? Что можно, тут увидеть? Что? Эту мерзость и серость? Эту обреченность?! Павел даже не помнил, как он дошел до камеры лазарета. Конвоир едва за ним поспевал. Клюфт буквально бежал по тюремным коридорам. Он, убегал от самого себя. От Веры! От их страшного и, наверное, последнего в жизни свидания, в том кабинете у молодого и циничного следователя, с красивыми, но немного злыми глазами. Клюфт почувствовал, что кто-то дотронулся до его руки, в которой было зажато письмо. Павел вздрогнул.

— Паша, что-то вижу, у тебя случилось. Совсем страшное. Тебя, что — на суд водили? — послышался шепот Спиранского. Павел нехотя открыл глаза. Старик сидел рядом с его кроватью. Он забавно выставил вперед свою загипсованную ногу. Евгений Николаевич виновато всматривался в глаза Клюфта. Инженер словно извинялся за вторжение в это мысленное одиночество… Но Клюфт не разозлился. Нет, да и злиться у него просто не было сил.

— Что там случилось Паша? Тебе зачитали приговор? — вновь прошептал Евгений Николаевич. Клюфт тяжело вздохнул и нехотя ответил:

— Нет…

— А что тогда?

— Просто, просто меня лишили жизни…

— То есть, как? — Спиранский вновь дотронулся до руки Клюфта.

— Вот так. Просто взяли и лишили. Как-то очень быстро и обыденно. — Павел грустно ухмыльнулся и покосился на свою руку, в которой было зажато письмо от Веры. Спиранский тоже посмотрел на бумажку:

— Ты, получил какое-то очень плохое известие? От кого? От матери?

— Евгений Николаевич. У меня нет матери и отца. Я же вам говорил.

— Ах, да, да! — виновато забормотал старик. — Я совсем забыл. Совсем забыл. Что тогда, от кого? От девушки, от твоей любимой девушки? — всхлипнул Спиранский. Клюфт не ответил. Он закрыл глаза и отвернулся. По щеке скатилась слеза. Она, застревала в небритой щетине и немного жгла кожу. Горячая вода! Почему человек плачет? Почему? Что это видели другие? Что бы они жалели его? Или, что бы радовались — его беспомощности и слабости? Зачем?

— Павел. Павел, ты прости меня старика, что я вмешиваюсь, но тебе сейчас не надо замыкаться в себе. Не надо. Поговори со мной. Так легче будет… — ласково, по-отечески, сказал Спиранский.

— Хм, зачем? — буркнул Павел, не поворачивая головы.

— Как зачем, что бы жить!

— Зачем? Зачем жить? — прохрипел Павел. По его щеке вновь скатилась слеза.

— Паша! Ты брось! Брось! Тут каждый второй через это прошел! И каждый второй через это пройдет! Жить надо! Жить надо хотеть всегда — как бы мерзко это не казалось! Как бы трудно это не было! Жить надо! Клюфт тяжело вздохнул. Он повернулся и открыв глаза посмотрела на старика — благородное лицо с впалыми уставшими глазами. Щетина на щеках. Прямой красивый нос. Немного вздернутый подбородок.

— Евгений Николаевич, а вы любили?

— Мальчик мой! Конечно! Конечно — любил и не раз! — ухмыльнулся старик и погладил Павла по руке. — И письма разные получал. И такие, когда мне барышни писали, что все мол, так и так, милостивый государь, мы с вами больше видеться не можем. И так далее! И тосковал! И вешаться даже хотел! И застрелится! Но! Все это — от лукавого Паша! Все!

— Нет, вы меня не поняли, а вы любили, что бы, вот — больше жизни? Своей жизни?

— Хм, наверное, — задумался Спиранский. Он опустил глаза в пол и тоже тяжело вздохнул:

— Я и сейчас — люблю. Свою жену. И своих детей. Правда, вот, они за границей. Я даже, не знаю где. Не то, в Париже. Не то, в Брюсселе.

— А вы бы, смогли, их любить — если бы они, от вас отреклись? Ну, написали бы вам — так и так — ты нам больше, отец, не нужен? Смогли бы вы, их, после этого, любить? Спираснкий задумался. Он, грустно улыбнулся, и вновь тяжело вздохнув, грустно ответил:

— Конечно Паша. Конечно. Любовь, она ведь, не заключается в том, что бы обязательно получать ее назад. Прелесть любви, Паша, в том — чтобы отдавать ее безвозмездно, просто так! А когда ты ждешь взаимности — это уже не любовь.

Взаимность должна прийти как-то автоматически, или не прийти. Но от этого любовь не может перестать быть любовью. Поэтому, я всегда буду любить своих детей и жену — как бы они ко мне ни относились. А ты, я вижу, письмо получил?! От девушки? Она, от тебя — отреклась?

— Да,… - Павел закрыл глаза.

— А, что она написала? Что?

— Я не читал…

— Как, так?! Надо прочитать! Может быть, все не так, как ты думаешь?!

— Я чувствую. Я видел ее взгляд…

— Тебе устроили с ней свидание? — удивленно воскликнул Спиранский. Павел промолчал. Но старик воспринял это, как положительный ответ. Евгений Николаевич, покивал головой. Ласково добавил:

— Ты прочитай, Паша. Прочитай. Письма нужно читать. Даже самые страшные. И читать их нужно несколько раз. Искать, искать, что-то между строк. Даже в самом плохом письме, есть, что-то, между строк, что может порадовать. Главное это найти… Спиранский, по-стариковски — крякнул и вздохнув, проскрипел:

— Эхе, мхе! Мне бы твои годы! Павел вздрогнул и потянулся к Спиранскому. Он протянул ему письмо и возбужденно спросил:

— А, что бы вы сделали Евгений Николаевич? Что бы вы сделали, если бы, вот, вам прислали такое письмо? А?! Сейчас, вот, взяли, прислали?! В этой ситуации? В этот момент? Вы говорите красивые слова утешения. Но, мне, интересно знать, как, вы сами поступили бы? Влезьте в мою шкуру! И ответьте мне искренне! Инженер ответил не сразу. Он посмотрел на свою загипсованную ногу. Затем взглянул на темный и закопченный потолок, тюремной, больничной палаты. Ухмыльнулся и лишь потом пробубнил:

— Смотря, что бы я хотел. В эту секунду. В эту минуту. В этот час. Смотря, что я бы хотел сделать. Или хотел, чтобы происходило или не происходило.

— Это как?

— А так. Вот ты — хочешь, чтобы она тебя любила? Хочешь?!

— Ну, конечно! Конечно, ведь у меня кроме нее никого нет. Нет!

— Ну, так пусть она и продолжает тебя любить, а ты ее! Пусть!

— Что это значит? — не понял Клюфт старика.

— А, то и значит. Мало, что она там тебе написала! И кто ее заставил! Я, вон, завтра могу написать, что Пермяков Ванька хотел товарища Сталина убить — ты в это поверишь? А?! Или товарища Ежова задушить?! Поверишь? Или, вон, мне говорят — ты, мол, германский шпион? Что мне, верить, что ли? А? Ерунда это все! Время нынче не то — верить людям! Даже самым близким! С первого раза нельзя сейчас не кому верить — даже самому себе! Понимаешь — страшные времена Паша! Мгла вокруг! Одно вранье, мерзость и безбожие! И тут любой, любой, может сломаться, или сделать вид, что сломался! Для того, что бы все-таки выжить! Или остаться человеком! Или сохранить любовь! Вот, так-то Паша! А ты! Я так, тебе скажу — просто не читай письмо! И считай, что все, у вас, так как и было! Не читай!

— А, что ж, мне с ним делать-то? — растерялся Павел.

— Сожги его! И все! Или порви!

Павел опешил. Он, внимательно посмотрел на старика — разжал руку и взглянул на смятую бумагу. Сглотнув слюну, медленно попытался расправить листок, но тут же скомкал его. «Сжечь письмо! Сжечь и не узнать — что в нем?! Как все просто! Сжечь плохую и ужасную весть! Сжечь и забыть! Гениально и жестоко! Жестоко? К кому? Нет! Это спасение! Вера! Верочка! Она любит меня! Она ждет меня! Зачем, зачем мне знать, что она пишет? Пусть, пусть она останется в моей памяти такая, как есть! И эти страшные строчки — что они дадут?» — лихорадочно подумал Павел. Он протянул бумажку Спиранскому и сказал:

— А вы мне поможете?

— Конечно! — радостно отозвался инженер. — Эй! Федор! — позвал он Попова. Железнодорожник, который сидел возле своей кровати — угрюмо посмотрел на старика и буркнул:

— Что надо?

— Ковыляй сюда! Спички есть?

— Ну, есть! — Попов, совздохом, встал с табуретки и взяв костыли, шагнул к кровати Павла.

— Давай! — Спиранский радостно вырвал из руки Павла письмо.

Еще несколько секунд и бумага засветилась рыжим пламенем. Огонь, словно хищник — пожирал листок. Черный пепел сыпался на бетонный пол.

— Лучше бы на самокрутки пустили! Здесь каждый клочок на вес золота! — проворчал железнодорожник.

— Нет, эту весть нельзя курить! Вредно! Слишком много дерьма мы внутрь и так глотаем! А тут, еще, плохие вести! Нет! Я тебе лучше, вон, газету у санитарки выпрошу! — Спиранский размел здоровой ногой по полу все, что осталось от письма.

Довольный своей работой — он похлопал Павла по плечу и сказал:

— Ну, а теперь, немного поспи. Поспи. Тебе отдохнуть надо… Павел отвернулся к стенке. Он закрыл глаза. И ему стало легче! Словно кто-то невидимый снял страшный груз — ощущения потери Веры! Потери ее любви!

Клюфт, вслушивался в звуки тюремного лазарета. В помещении шептались люди. Его однопалатники старательно пытались не шуметь, чтобы не мешать ему спать. В коридоре слышались крики и ругань. Звенели металлические решетки и лаяли собаки. Павел вдруг захотел увидеть небо — обычное голубое небо.

«Интересно, какое оно сейчас? Наверное, облака, облака, которые проплывают над тюрьмой — пытаются закрыть его синь. Но небо, то и дело, проглядывает сквозь эти белые или серые бесформенные одеяльца. Небо! Какое оно? Какое оно сейчас? И что там, там, в его глубине. Ученые говорят, там, за небом — космос! Там, необузданная даль вселенной? Там холодно и ничего нет! Но, а дальше? Ведь вселенная когда-то кончается? Где ее грань? Она же не может быть бесконечной? Не может быть безразмерной? Да и вообще — кто ее сотворил? Неужели Бог? Бог смог сотворить бесконечность? Необъятность? Но на что Богу бесконечность? На, что? Зачем ему необъятность? А они с Верой — лишь песчинки в этом огромном пространстве? Неужели Бог если он есть — знает и про них? А есть ли вообще ему дело до них? Вот мне же, нет никакого дела — до песчинки, которая валяется где-то в углу камеры — на полу? Что мне до нее?» — Павел немного напугался объемом своих мыслей. Эка! Замахнулся на вселенную! Поперло на вселенские масштабы!

— Богу есть дело до каждого… — прозвучал знакомый голос. Павел очнулся. Он лежал в темноте. Где-то вдалеке поскрипывали нары. И слышался ровное дыхание соседей. Кто-то храпел. Арестанты спали. Глубокая ночь… И опять:

— Есть, есть. Не волнуйся. Ведь ты же подумал о песчинке… Иоиль! Это был определенно он! Павел резко вскочил и застонал. Рана все еще тревожила тело. Мышцы заныли. Где-то внутри резануло как ножом. Павел повалился головой на кровать.

— Это ты? — спросил в пустоту Павел.

— Да, я.

— Но почему я тебя не вижу.

— А зачем? Тебе же нужен не я. А ответ. Ответ на твои мысли. Вопросы ты задаешь, а ответа не находишь…

— Да, действительно. Не нахожу. А они есть, ответы? А? Есть?

— Есть, есть…

— Но почему я их не нахожу?

— Рано. Еще рано. Всему свое время. Если так угодно Господу!

— Хм, но я могу умереть. И все. Тогда вообще никаких ответов не будет? А? — Павел ухмыльнулся.

— Будет. Смерть. Что такое смерть? Умрет — твое тело. Оболочка. А душа?! Как, может умереть душа? Она же не кожа и не мясо. Она не может сгнить.

— И, что? Что тогда?

— Тогда ты и найдешь ответы.

— Нет, а сейчас, сейчас? Почему я не могу найти?

— Ты не обращаешься к Богу. Ты говоришь лишь с собой. Как, Бог, тебе может ответить, если ты, его не спрашиваешь? Повисла пауза. Павел молчал. Он тщетно пытался отыскать глазами в темноте силуэт Иоиля. Но нет — не мог. Зрачки колола тьма.

— Богослов ты здесь? — спросил тихо Павел. — Ты ведь просто сон. Мое видение. Тебя нет! Я просто схожу с ума!

— А зачем тогда ты разговариваешь со мной? — грустно спросил богослов.

— Мне интересно…. Иоиль. Скажи, как я могу поверить в Бога, если вокруг меня происходит столько несправедливости и мерзости? Столько грязи и предательства? А?

— Это твое дело. Но ведь ты и не пробовал это сделать. Ты боишься — это сделать. Как Бог может помочь тебе, если ты его не просишь? Павел вновь задумался. Пауза немного затянулась. Клюфт, вдруг, испугался, что его сон растает — и Иоиль растворится в темноте! Павел, очень хотел, что бы богослов поговорил с ним еще:

— Иоиль. Что мне делать?

— Попроси Бога помочь.

— Как?

— Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня; Цепи ада облегли меня и сети смерти опутали меня. В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал. И Он услышал от чертога своего голос мой, и вопль мой дошел до слуха Его! Повтори это. Проси. Павел сжал кулаки. Он закрыл глаза и почти беззвучно зашевелил губами:

— Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня; Цепи ада облегли меня и сети смерти опутали меня. В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал. И Он услышал от чертога своего голос мой, и вопль мой дошел до слуха Его!

Раздался грохот. Павел вздрогнул. Он не просто испугался. Его обуял ужас! Ужас того, что этот сон — вдруг стал реальностью. Но нет. Нет, еще мгновение и все кончилось. Павел открыл глаза. Резкий свет. Три тени нырнули в камеру.

Послышались крики и отборный мат. Тюремщики гремели ключами. Топот кованых сапог и какая-то возня. Клюфт испуганно соскочил с кровати. Он свесил босые ноги — встав ступнями на холодный пол. От сквозняка и холодного камня, пальцы мгновенно замерзли. Трое тюремщиков схватили Спиранского. Старика скинули с кровати и поволокли к выходу. С грохотом упали его костыли. Евгений Николаевич безропотно молчал. Его тащили по полу, словно куль с картошкой. Конвоиры шипели и матерились.

— Сука, тяжелый, отъелся гад на народных харчах!

— Морда буржуйская!

— Мы тебя вылечим собака! Павел, как и остальные обитатели камеры, в оцепенении, наблюдали за этой ужасной картиной. Все произошло быстро. Конвоиры с несчастным Спиранским скрылись в коридоре. Но дверь не захлопнулась. В камеру вошел высокий человек в офицерской форме. Он внимательно окинул взглядом всех арестантов и презрительно сказал:

— Арестованные Клюфт и Пермяков, тоже собирайтесь! С вещами на выход!

Павел метнул взгляд на молодого колхозника. У того затряслись губы от страха — в голубых глазах застыл ужас. Клюфт тяжело вздохнул и нашарил под матрасом свои носки — стал медленно одеваться. Ваня, сидел, как загипнотизированный. Его рыжая шевелюра слегка колыхалась. Офицер грозно посмотрел на Пермякова:

— Ты Пермяков?

— Я, я гражданин начальник. Я Пермяков, — забормотал Иван.

— Ну, так одевайся, одевайся, что сидишь! — и тут взгляд военного упал на загипсованные руки колхозника. — Помогите, ему кто-нибудь! — рявкнул нквдшник. Попов соскочил со своей кровати и запрыгав на одной ноге — пересел на кровать к Пермякову. Железнодорожник решил помочь парнишке, надеть ботинки. Он натягивал их на ступни — бережно, словно отец ребенку, при этом, приговаривая:

— Ничего Ванюшка, ничего, не бойся, слишком, не бойся! Все нормально будет! Все нормально! Офицер хмыкнул и отвернулся. Павел встал и надев куртку, сурово спросил:

— Нам, что и мыло с зубным порошком забирать?

— Вам же, русским языком сказали — на выход с вещами! Все! Кончились ваши каникулы! Будни начинаются! Выпускной вечер, так сказать! А вернее — утренник! Давай пошевеливайтесь! Сегодня народу много будет! Вам же лучше! Раньше, как говорится — сядешь, раньше — выйдешь! Мать вашу! Троцкисты — шпионисты хреновы! Вредители, грабители, эксплуататоры- губители! Шевелись нечисть антисоветская! Это словно боевая тревога на военном корабле. Десятки ног стучат по железным лестницам и звяканье решеток. Топот сапог и шарканье тапочек по бетонному полу.

Тюрьма, слово страшное, сказочное существо — ожила, в этот ранний, утренний час. В ее чреве зашевелилось, задвигалось людское месиво. Колонны арестантов и тюремщики с ключами. Лай собаки и злые окрики. Движение, движение страшного колдовского замка — с силами тьмы, рабами и чудовищами. Клюфт шел в потоке нескольких арестантов. Сначала их было пятеро. Рядом семенил Ваня Пермяков. Впереди двигались спины еще двух человек. Позади Павел слышал, как шаркают подошвы еще троих узников. Их вывели из соседних камер. Шли молча. Лишь изредка Ваня шептал:

— Куда ведут? А? Паша, куда ведут-то? — хныкал рыжий парнишка.

— А ну, заткись! Морда в пол! Не разговаривать! — рявкал рядом конвоир. Их торопили. Обычно на допросы, так быстро не водят. Шли долго. Сначала спустились на первый этаж тюрьмы, потом, по длинному коридору, гнали в другой конец здания. И опять лестница. Паве успел на повороте обернуться. Где-то метрах в десяти вели еще одну колонну. Человек десять — пятнадцать, усердно топотали им вслед. И опять железный марш. Крутые ступени ведут в подвал. Шаг, еще шаг. В коридоре, вместо привычных, зарешеченных окон, выходящих во внутренний двор тюрьмы — лишь маленькие, едва заметные бойницы, где-то под потолком. Мрачные полуарки сводов фундамента. Красно — коричневые кирпичи сооружения. Овалы и полукруги зависших балок. Строили при Екатерине Великой на века. Сколько узников видели эти стены? А сколько смертей? Кто считал? Подвал. Сразу стало тревожно на душе. Вели явно не в простую камеру. Вели, в какое-то, «особое место». Зачем? Неужели все? Вот сейчас возьмут и выведут в тесный коридор, а затем? Что затем?!!! «Я так хотел умереть! Так. Вот, вот, наверное — смерть. Вот. Она! Она пришла совсем близко. Но прочему, почему я боюсь. Нет. Не хочу. Почему я должен умирать? Нет, я так и не увидел голубого неба! Неужели все! Все? Нет! Почему не дали посмотреть на голубое небо? А? Почему? Почему не дали посмотреть какие сейчас облака? Гады! Они убьют в подвале? Просто пустят пули в затылок? Или как? Как будут расстреливать? Поставят всех к стенке? Выведут солдат и скомандуют — целься, пли, как в книгах? Как в Оводе? Так, красиво умирал, он умирал, красиво! Вывели — целься, пли! Нет, смерть не может быть красивой! Нет! Не хочется! Нет, почему не дали посмотреть на голубое небо! В последний раз? А? Почему голубое небо?» — Павел, вдруг понял — он, в эти, последние секунды, думает о какой-то ерунде! Какая-то «мешанина» мыслей! Вовсе не о том! Не о том, надо думать! «А, о чем, думать, в последнюю минуту? О Вере! О Вере! О Вере! Господи! Помоги! Помоги мне! Как там, там, как? Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня; Цепи ада облегли меня и сети смерти опутали меня. В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал!!!»

— Куда ведут? А? — хныкнул вновь Пермяков и тут же получил удар в бок тяжелым сапогом.

— Скотина!!! Молчать!!!

Павел взглянул на конвоира. Бешеный взгляд! Разъяренное лицо! Молодой парень с короткой стрижкой. Волосы бобрика слегка переливаются в полумраке коридора. Глаза… этот нездоровый блеск глаз! Ненависть и ярость! Безжалостность и презрение! Губы вытянулись стрелами. Ожесточенная гримаса. Он готов убивать! Он готов убить — этот человек! Он готов броситься и разорвать несчастного Пермякова! Просто разорвать! Пинать и топтать! Что бы хрустели кости, что бы слышался нечеловеческий вопль пощады! Эти глаза! Простого паренька, может быть такого же, как и Ваня — бывшего колхозника! Но уже не человека! Монстра в форме! Страшное существо, у которого только одна эмоция — ненависть! Почему, почему он стал таким? Неужели его не кормила мать грудью и не пела ему ласковые колыбельные песни? Неужели, он не бегал, со своими ровесниками, на рассвете, на речку и не слушал — как, кукует кукушка, или долбит дятел в глубине леса. Нет, он ведь все это видел и слышал, он ведь простой и хороший человек. Совсем юный хороший человек! Но он стал таким! Стал зверем! Он готов убить! Просто так — убить беззащитного арестанта! Что с ним сделала система? Как такое произошло — как вообще такое может произойти? А может быть человек сам хочет, что бы он, трансформировался в монстра?! Почувствовать себя злым! Это тоже своего рода наслаждение! Почувствовать себя ужасным и гадким! Попробовать это ощущение — когда тебя бояться и ненавидят окружающие. Когда они трепещут, от каждого, твоего движения и окрика!

— А ну, встали мордами к стенке! К стенке! Не двигаться! — кричал конвоир. Павел и другие арестанты — уткнулись в кирпичную кладку. Здесь даже запах был иным — отличался от верхних коридоров. Вековая гниль и плесень — эта примесь мрака на губах. Ноздри щекочет предчувствие чего-то страшного и неотвратимого. Лязгнул затвор и тут же скрип двери. Где-то в глубине коридора топот ног и крики. Тусклые лампочки в железных абажурах, качаются, под округлым потолком. Писк стальной проволоки.

— Заходи по одному! — конвоиры стучат в спину каждому арестанту. Их впихивают в камеру, словно селедку в бочку. Один, второй…. третий…. пять, десять. Еще один. Павел, наблюдал украдкой повернув голову. Разные фигуры, разные люди. Серые тени — призраки. Уже нелюди. Системные отходы.

— А ну, пошел по одному! — толчок в плечо. Клюфт, оттолкнулся и повернувшись, переступил порог. Но что творится в камере?! Этого Павел увидеть не ожидал. Сотня человек жмется друг к другу! На маленьком пяточке, не больше тридцати квадратных метров, такое огромное скопление народа! Двухярусные нары переполнены! Они, словно кедры с шишками, увешаны грязными и обросшими людьми. Старики и молодые. Высокие и низкие. Кого тут только нет?! Гул и чваканье. Какой-то беспорядочный шум. Дышать тяжело. Ступить некуда. Павел, прижался к спине какого-то мужика. Стоять трудно. Клюфт пристроился и приподнявшись на цыпочки осмотрелся. Почему набили в эту камеру столько народа? Почему сюда приводят сюда арестантов? Где-то рядом стонал Пермяков. Ваня, не мог никуда пристроить свои загипсованные руки. Ему их пытался опустить вниз, обросший, здоровяк в фуфайке. Кругломордый боров давил Пермякову на кисти и орал:

— Опусти свои коряги! Опусти колтыри! Ты, что падла! А?! Один, что ли?

— Ой, дяденька! Ой, не дави! Ой, рученьки мои!

— А ну, сучара! Отстань от парня! — заорал сбоку еще один мужик. Он ударил мордатого в плечо. Боров затих, нахмурившись, виновато попятился. И вдруг на секунду все стихло. В проеме двери появился тучный офицер в форме полковника. Он стоял и смотрел на эту обезумевшую толпу людей. Несколько секунд и громкий голос важного человека разнесся над переполненной камерой:

— Вызывать начнем по одному, кто пропустит свою фамилию — будет считаться, как попытка скрыться от суда! Подбегать к двери скоренько без задержек. Поэтому каждую фамилию, по два раза, повторять не буду! Крикнули и ждем. Повторяю — кто пропустит свою фамилию, пойдет еще по одной статье! А сейчас слушай первый список! Толпа замерла. Арестанты с ужасом ловили каждый звук. Было слышно, как бьются сердца — под толщей грязной и затасканной одежды.

— Лушников. Давыдович, Понкратов! Резников, Знаменский, Песцов! Первые шесть человек испуганно начали пробиваться к двери. Они торопились — расталкивая товарищей локтями. Два старика и четыре совсем молодых парня. Они устремились, как обезьяны к удаву в джунглях. Удавом был крепко сбитый полковник. Конвоиры выхватили арестантов и вытолкнув их в коридор, захлопнули за собой дверь. И вновь гул. Гвалт и движение. Тела зашевелились. Человеческая биомасса стала бурлить.

— Куда уводят?

— Что просят?

— Кричите вслед! А то, мы не услышим!

— Это суд!

— Как судить будут?

— Как, как — тройка! Кому, куда! Выездная, или особое совещание?!

— Так, как, судят?

— Увидишь! Фамилию свою слушай! Над нарами понеслись разные предположения. Люди лихорадочно обсуждали свое положение. Суд! Суд! Разносилось над этой обезумевшей толпой. «Суд! Вот оно что! Меня сюда привели, что бы судить! Меня и всех этих людей! Но как судить? Как? Вот так вызывая, словно пионеров на прививки?» — с горечью подумал Павел.

Суд. По его представлению этот суд над ними должен был проходить, как минимум, в зале. При обвинителях и адвокатах. При заседателях и огромном стечении народа. Он ведь видел — как судят врагов народа. Тогда, там, в Минусинске! Эта было торжественно и страшно! Всем давали слово! Люди в зале слушали заседание и могли сами все видеть! Суд и должен быть таким! Пафосным и помпезным! А тут? Что тут? Куда их водят? Тут в тюрьме? Какой зал? Какой народ? Его просто не пустят сюда! Нет. Никого. И никто не услышит — его последнего слова. Да и дадут ли его вообще? Да и кому нужно его последнее слово?! Кому? И никто не узнает, что они скажет судьям! Что она заявит на это суде? Суд. Странно? Но это не похоже на суд! Это похоже — на какую-то, воинскую медкомиссию у призывников! Толпа обезумевших людей!

Дверь распахнулась и появился тюремщик. На этот раз, это уже был не полковник, а какой-то сержант. В камере воцарилась гробовая тишина. Солдат писклявым голосом прокричал:

— Иванов, Зурупаев, Гаджиев, Мацкевич, Конюхов, Пермяков! Над толпой эхом пронеслись фамилии. Арестанты, как заклинание повторяли их, передавая из уст в уста другу-другу и боясь пропустить:

— Иванов… Гаджиев… Пермяков…

Павел увидел, как совсем обезумевший от страза Ваня, протиснулся к выходу. Его дернул конвоир и выкинул в коридор. Рыжий колхозник споткнулся и упал. Дверь за очередной партией захлопнулась. И вновь гул. И вновь биомасса зашевелилась. Павел развернулся и посмотрел по сторонам. Отходить в глубь камеры было бессмысленно. С таким темпом, скоро вызовут всех, и протискиваться сквозь арестантов — будет не очень приятно. Клюфт в углу увидел знакомые лица. Это был хакас — таштыпский прокурор, Олег Угдажеков и директор совхоза из-под Минусинска — Илья Андреевич Гиршберг. Они тоже увидели Павла и замахали ему руками. Как странно! Они, теперь — как родственники! Как родные люди! А знают то, друг — друга, всего ничего! Тогда, на суде в Минусинске, Павел вспомнил Гиршберга — холеный и заносчивый красавиц мужчина. В отглаженной, опрятной одежде. Благородные повадки, медлительность и глаза — непокорный взгляд, упрямого и самодовольного человека. А сейчас? Сейчас это был оборванец — в грязной одежде, с небритыми и впалыми щеками. Испуганные глаза — униженного и растоптанного человека, который смирился со своей участью! Бледная кожа и совершенно измученное лицо. Лицо мученика?! «Мученика? А почему нет?! Нет, они все тут мученики! Все! Все безвинно попавшие под этот каток системы — они все мученики! Да, но ради кого мы мучаемся? Ради чего? Если те мученики — которые по библейским писаниям, мучались из-за веры к Богу — знали за, что они мучаются, то кто мы? Разве можно мучатся — ни за, что? Кто же мы тогда? Бесполезные мученики? Мученики системы? Но система мучила всегда — и при царе мучили… Новые мученики, звучит странно. Странно» — подумал Павел и грустно улыбнулся.

— Ты, че лыбишься? А? Парень, че лыбишься-то? — седой старик рядом дернул Павла за рукав.

— Да нет, ничего. Так, — испугался Клюфт. Он испугался, что кто-то заметил его улыбку. Улыбаться тут — опасно! Что подумают окружающие?

— Сейчас тебе не до улыбок будет! Думаешь — на суде оправдают? Хрена с два! Молись, что бы подальше отправили! Молись!

— Как это? — не понял старика Павел.

— А так! Чем дальше поедешь — тем здоровее будешь! — вздохнул печально старик и перекрестился. Он посмотрел мутным взглядом на грязный потолок — словно пытаясь найти там — Бога, или ангела. Он трепетно искал глазами святой образ — тут, в этом вонючем и душном помещении! Старик, что-то бормотал губами. Возможно молитву. Крестился и бормотал — не обращая внимания на окружающих. Павел тоже невольно посмотрел на потолок. Грязные разводы на плохо побеленной кладке. Треснувшая штукатурка и маленькая — совсем тусклая лампочка за решеткой полукруглого плафона. «Неужели, он увидел, тут Бога? Это человек тут увидел Бога? Тут нет Бога! Тут даже свет и тот за решетку посадили. Тут даже свет под арестом! Господи! Господи они сошли с ума! Они все сошли с ума!»

— Ты креститься то, умеешь? — вдруг спросил старик. Павел вздрогнул:

— Что?!

— Я говорю крестись и молись! Молись, пока время есть! Авось Боже поможет нам! Молись! — старик вновь размашисто перекрестился. — Хотя, ты, наверное и молитв то не знаешь?! Кто ж, тебя молитве-то, научит? А? Вокруг нехристи одни! Прости Господи! — старик вновь перекрестился.

— Нет, почему, знаю! — вдруг выпалил Павел. Ему стало обидно и немного стыдно. Он покосился на старика и пробормотал:

— Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня; Цепи ада облегли меня и сети смерти опутали меня. В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал!!! Старик, удивленно посмотрел на Клюфта и кивнул довольно головой — улыбнулся беззубым ртом. Седая борода зашевелилась:

— Молодец, сынок! Молодец! Дверь вновь лязгнула затвором и заскрипела ржавыми петлями. Но на этот раз — на пороге появился не полковник, и не сержант, а лейтенант. Он почесал лоб и прокричал:

— Моргунов, Кличко, Клифт, тьфу ты Клюфт! Написали фамилию мать их! — лейтенант оторвался от бумаги и вопросительно крикнул:

— Есть тут Клифт, или Клюфт? В камере повисла тишина. Арестанты притихли и затаившись — ждали. Соседи косились друг на друга — словно выискивая глазами загадочного человека по фамилии — Клифт. Павел, расталкивая локтями соседей, пробрался к двери. Арестанты в испуге уступали ему дорогу и сочувственно смотрели.

— Ты, что ли Клифт? — недовольно проворчал лейтенант.

— Никак нет! Клюфт Павел Сергеевич! — крикнул Павел. Нквдшник покосился в бумагу:

— Статью скажи!

— Пятьдесят восемь дробь одиннадцать, дробь десять, дробь шесть! Лейтенант вновь посмотрел в бумагу:

— Ну, все правильно! Павел Сергеевич! Семнадцатого года рождения! Вот суки! Опечатку сделали! Клифт — Клюфт! Какая мать твою разница! Выходи в коридор, что встал! — заорал лейтенант. Павел выскочил из камеры. В коридоре уже стояли три арестанта и испуганно косились на конвоиров. Те, дождались, когда из камеры выйдет лейтенант и захлопнув дверь, кивнет им головой:

— Все! Ведите! Конвоиры, подталкивая в бока арестантов, гуськом повели их в узкий маленький проход. Идти было не удобно. Приходилось семенить и тыкаться в спину впередиидущего. Павел, попытался обернуться, но тут же получил удар под лопатку:

— А ну! Не воротить мордой! Шли недолго. Арестантов остановили возле небольшой двери. Один из конвоиров сурово сказал:

— Значит так, заходите и садитесь на лавку! Ждете. Назвали фамилию — входишь в дверь напротив. Назвали другую фамилию — входишь в другую дверь, ясно?

Арестанты уныло закивали головами. Комната куда их впихнули, была и не камера, и не кабинет. Так, маленький коридорчик, по стенам которого стояли небольшие, грубо отесанные лавки. Окон не было. Лишь две двери. Одна напротив входа. Вторая справа — сбоку. Обычные двери — без железной, тюремной обивки, затворов и глазков. Витые ручки и светло-голубая краска. Почти, как в санатории, или в больнице. Павел примостился на лавку. От деревяшек пахло хвойным лесом. Видно этот убогий элемент мебели сбили совсем недавно. Клюфт провел пальцами по краю доски и нащупал капельку смолы. Павел поднес руку к лицу и втянул воздух ноздрями. Сосны. Сосновый бор. Пахло сосновым бором! Клюфт зажмурился. Сосед, что сидел рядом, тихо и тревожно прошептал:

— Кажись, приплыли мы! Только бы по этапу в поезд попасть! Только бы в поезд!

Павел с удивлением покосился на мужчину. Это был средних лет блондин с белыми, словно измазанными мелом — губами. Нездоровые, темные круги под голубыми, бегающими глазками, то и дело скрывавшимися, под воспаленными, ресницами. Мужчина нервно облизнул губы.

— Это, что, вы тут, все сговорились? Все в поезд хотят? Ты, что хочешь прокатиться — на поезде? Что у вас у всех такая мания проехать? Может, тут оставят! А? Блондин покрутил пальцем у виска:

— Э! Видно ты, еще не знаешь! Если, тут оставят — все! Сливай воду!

— Это почему? Блондин не ответил — лишь махнул рукой и отвернулся. Конвоир пригрозил ему пальцем, как воспитатель школьнику. Но тут, боковая дверь распахнулась, и откуда-то из глубины помещения, незнакомый голос проорал:

— Ступиков!

Блондин, чуть не упал с лавки от страха. Его руки тряслись. Мужчина поднялся в полный рост и неуверенно шагнул к двери. Конвоир раздраженно пихнул его в плечо:

— Заходи скотина! Что тянешь! Павел посмотрел на охранника. Их взгляды встретились. Карие глаза солдата внимательно наблюдали за Клюфтом. На этот раз, Павел, не заметил в них: ни злобы, ни презрения. Равнодушие, обычное — равнодушие и усталость. Возможно, этот человек, уже просто устал от всего. «Интересно, а так же, сидят люди, после того как умрут и перед тем как предстать перед Богом? Так, вот, в каком ни будь, коридоре ютятся? Как выглядит это чистилище? Так вот? Их, вернее нас, когда мы умрем, вызывают, туда — на страшный суд? За дверь? Та такую же дверь — окрашенную в бледно-голубой цвет?

Где решается наша судьба? Вот так же? Так же вызывают, только вместо конвоиров в форме оливкового и темно синего цвета — старцы, в белых одеждах, с крыльями за спиной? Интересно, а кто решил, что ангелы — обязательно должны быть одеты, в белый саван и иметь крылья за спиной? Может они, вон — одеты, тоже, в форму наркомата внутренних дел? А? Нет, они не могут быть одеты в такую форму. Потому, как, если есть Бог, он не позволит им так одеваться!» — с каким-то хладнокровным спокойствием подумал Павел. И вновь скрип. На это раз распахнулась вторая дверь. Высунулся еще один охранник. Он, окинул взглядом арестантов и крикнул:

— Клифт!

Павел понял, что кличут его. Но фамилия?! Опять — прозвучала странная фамилия. Они путают букву. Путают «Ю» и «И». Сидеть и ждать когда вновь прокричат, или пойти по зову на искаженную фамилию? Павел покосился на охранника, который стоял сбоку:

— Ну, что уставился? Если тебя зовут — иди!

Павел вздохнул и пожал плечами. В конце концов — какая разница, как эти уроды, написали твою фамилию. Если уж они решили посадить — то посадят. И не куда, от этого, не деться. Клюфт шагнул за дверь. Охранник подтолкнул его на центр комнаты. Большая, она имела, вид квадрата. Ровные стены. Никаких окон. Сбоку стоит огромный резной стол из темного дерева. За ним, сидят, трое людей. Напротив еще одна дверь. Вдоль стен несколько стульев, на которых разместились два тюремщика. Павел медленно прошел в центр и встал — повернувшись лицом, к тройке за столом. Это были пожилые мужчины. Двое в военной форме. Один, с красными петлицами, второй — с темно-синими. Третий мужчина с седыми волосами и круглым лицом, был одет в черный костюм и белую рубашку. Но вот галстука не было. Последняя пуговица расстегнута, а воротник выпущен поверх пиджака. Седой, «в гражданском», сидел в центре. Военные по бокам. Тот, что с краповыми петлицами внимательно измерил Павла взглядом:

— Клифт Павел Сергеевич? — спросил майор. Павел рассмотрел в петлицах две «шпалы».

— Клюфт, — виновато и каким-то робким голосом, поправил офицера Павел. Майор возмущенно посмотрел в бумаги. Взял перо, и что-то подвел в записи:

— Опять опечатка. Да, что такое?! Опять канцелярия напортачила! Сидящий рядом — седой мужчина в костюме, погладил волосы на голове и добродушно, словно ласковый хозяин — гостю, сказал:

— Да вы подходите, подходите, расписывайтесь! — седовласый приветливо улыбнулся. Павел облегченно вздохнул. Может, все, не так уж и мрачно. Может, сейчас, суд будет по всем правилам?! Опросят, а может и вообще — оправдают! «С чего я решил, что нет справедливости?! Может, вон, все уже решилось! И сейчас выпишут бумагу об освобождении! Никто, тут, ни в чем — не обвиняет! Да и не слышно, что бы назад людей заводили, а те кричали — о несправедливом суде!» Павел уверенно шагнул к столу. Офицер с синими петлицами выглядел более сурово. Он, деловито достал из папки, какую-то бумагу. Сначала протянул ее «гражданскому». Тот расписался. Затем бумага перекачивала к военному с краповыми петлицами. Тот, тоже поставил на листе свой автограф, а в завершении — все тот же офицер, с синими петлицами — сам, что-то, черкнул на бумаге. «Гражданский», взял большую, круглую печать, с костяной ручкой и небрежно шарахнул ее по листку. Сизая клякса засветилась, как синяк. Павел, с удивлением стоял и смотрел, за всеми этими манипуляциями. Наконец майор с краповыми петлицами, протянул ему перо — предварительно обмакнув его в чернильнице. Офицер небрежно буркнул:

— Только, аккуратней арестованный! Кляксы не поставьте! Как, не как — государственный документ! — майор развернул листок и ткнул пальцем в строчку. — Вот тут подпись ставьте. Павел открыл рот, что бы спросить, но тут слова застряли у него в горле. Он с ужасом прочитал заголовок, который черными буквами прошибал сознание: «СУДЕБНЫЙ ПРИГОВОР ОСО НКВД СССР» Павел занес перо над бумагой. Но оно, так и застыло в воздухе. Майор с раздражением прикрикнул:

— Аккуратней! Аккуратней! Ставьте подпись и отходите! Павел собрался силами. Он, словно дирижер палочкой — взмахнул пером и положил его, рядом с бумагой… Клюфт набрал в легкие воздух и выпалил:

— Вы, что хотите, что бы я подписался под приговором? Кому?! Кому приговор?!

Седой мужчина опять вежливо улыбнулся. Правда, на этот раз, гримаса получилась гнусной и немного злой:

— Как, кому? Вам, любезный, вам! Я что-то не пойму?! — седовласый посмотрел по сторонам на офицеров и нервно спросил. — Что, не того привели?

— Нет, того вроде,… - виновато буркнул майор с краповыми петлицами. — Клифт, Клюфт, Клюфт Павел Сергеевич! Вы же Клюфт Павел Сергеевич? — спросил он растерянно у Павла.

— Да,… - презрительно бросил Клюфт.

— Так, что вы тут — дурака валяете! — заорал офицер с синими петлицами. Павел увидел, что он, тоже, по званию — майор. Две шпалы блестели, словно крышки от маленьких гробиков.

— Я не валяю дурака! В чем меня обвинили — я знаю, хотя это бред, но, я хочу узнать — что меня заставляют подписать?! Какой такой приговор?! Мне его даже не зачитали! — сухо, с угрозой ответил Павел. Конвоиры привстали со стульев. Но седовласый, махнул им рукой, приказывая сесть на место.

— Так, вы хотите? Что бы мы вам приговор зачитали? — мужчина в пиджаке вновь стал вежливым и обходительным. — Пожалуйста! Мы можем. Но только вот это займет не меньше получаса. А там, за стенкой — ваши товарищи мучаются. Ждут. Им тоже всем пройти надо. Чтобы к отбою успеть. Чтобы успеть лечь вовремя. А не париться, всю ночь тут. Как вы, о них, не думаете?

— Простите. Но я думаю — о справедливости, о своей судьбе, в конце-то концов! Об элементарных нормах юриспруденции! Об элементарных правилах суда! Нашего советского, народного суда, если на то пошло! — Павел говорил вызывающе. Он, удивился, самому себе. Что он, вот, так, на равных, разговаривает с этой тройкой — людей. Мерзких и противных людишек, считающих себя правителями судеб! И к ужасу, действительно, являющимися в этот момент таковыми! Он сказал им в лицо. Но его окрик на тройку не подействовал. Седовласый хмыкнул и опустив глаза, посмотрел в текст приговора — ехидно прогнусил:

— О! Я понял! Вы журналист! Шпион, который пробрался в советскую журналистику!

То, то я вижу — речь поставлена! Вы, молодой человек, вообще должны нам тут руки целовать! Что мы вам такой мягкий приговор вынесли! Могли бы, вообще, вон, по максимуму — к исключительной мере социальной защиты! А то, разговорился он! У тебя статья — пятьдесят восемь, дробь шесть, десять и одиннадцать! — вдруг перешел на резкий тон седовласый. Лицо его побагровело. От гостеприимства не осталось и следа:

— Да с такой статьей, тут, вообще сопеть в две дырки надо! Ишь ты! Иди, подписывай! А не то, вон, добавим тебе — за оскорбление суда! А не хочешь подписывать, так и черт с тобой — так по этапу пойдешь! Приговор, все равно, в руки не дается! Пошел вон! — заорал мужчина и кивнул конвоирам.

Солдаты, словно цепные псы, по команде хозяина — подскочили и схватив Павла за руки.

— Да подождите! — закричал Павел. — Что мне, мне, присудили? Что?! Седовласый довольно ухмыльнулся. Он посмотрел на своих соседей по столу и ехидно ответил:

— Ну, как товарищи, он хочет знать. Как, думаете, пятерки ему — хватит?

Майоры закачали головами. Тот, что с синими петлицами, деловито убрал листок с приговором Павла, в папку. Седовласый, покачал рукой — показывая конвоирам, что бы те отпустили Клюфта и сказал:

— Вам молодой человек, советская власть пошла на встречу. Вам, всего, пять лет лагерей. Так, что можете успокоиться и не нервничать. И может, все-таки — распишитесь? А? В приговоре? Что за детский сад?!

— Что? — Павел вскрикнул, как будто его грудь опять пробила пуля. — Пять лет?!! За что?! И я, за это, вам, должен быть, благодарен? А, как же апелляция? Как же моя защита?! Как же заседание? Вы же не дали мне даже последнего слова? А? Я, должен вам быть благодарен, за этот произвол?!!! Седовласый, тяжело вздохнул и потянувшись к графину, который стоял на углу стола — снял с него большую, стеклянную, пробку и глотнул воды. Небрежно кивнул головой — конвоирам. Те, опять, впились в руки Клюфта железной хваткой и поволокли его к выходу. На это раз Павел не сопротивлялся. Он полян, что это просто бесполезно.

Двадцать первая глава

Его выпихнули уже в другую дверь — не в ту, что вводили. За ней оказалось небольшое помещение, в котором ютилось человек десять. Все они стояли вдоль стен. Ни лавок, ни стульев, в этой комнате без окон — не было. Арестанты с сочувствием покосились на Павла. В когорте осужденных прибавилось. Теперь на одного мученика больше. Конвоиры повернулись и вышли. Клюфт стоял, опустив голову. Как не странно, он не расстроился и не паниковал. Он лишь чувствовал себя опустошенно. Словно был обижен. Обида на себя! Обида на свои надежды! Ну, как, можно было позволить себе — подумать о справедливости?! Как, можно было, себя, даже на долю секунды, тешить мыслью — что его отпустят! Что во всем разберутся? Кто разберется? Кто? Те люди, за столом? Только сейчас Павел понял — это и было «особое заседание». Легендарное и ужасное «Особое заседание» суда! ОСО! Два майора и гражданский тип. Скорее всего — какой ни будь, секретарь крайкома. Второй или третий. Павел точно знал, что этого седовласого человека, в гражданском костюме, он никогда не видел раньше. Хоть и не раз бывал в Крайкоме. Тайный, скрытый, но очень важный, партийных деятель! Кому поручена — страшная миссия! Лицо этого председателя ОСО Павел, запомнил навсегда. Интересно, как этот, добродушный на вид и порядочный внешне человек — вообще живет? Как ему спится? Как ему — не тяжело ли на душе? После такого судилища? Он, наверное, приходит домой — его встречает жена, дети. Возможно и внуки. Они думают — вот, каков их муж, отец и дедушка — очень нужный народу человек! Человек, который заботится о других! О благе других? О судьбах других? Если бы они знали, как он — забоится, о судьбах других? «Странно, Странно! А что если ему бы пришлось судить — вернее, выносить приговор своему родственнику? Другу? Или даже отцу? Как бы он себя повел? Неужели ляпнул бы той, большой, синей печатью, так похожей на синяк — по судьбе близкого? Ляпнул! Конечно бы, ляпнул! А как же! Его глаза! В них радость исполнения! Не важно — чего! Приказа! Приказ — превыше всего! Совести и чести! Человеколюбия и сострадания! Приказ! Он все разрешает! Он развязывает руки. Он освобождает от груза наказания. Он все спишет! Он все простит!! Странно! А я, я сам?! Чем я лучше его? Тогда, тогда в кабинете у Смирнова? Я даже не попытался себя убедить, что те люди в Минусинске — они не виновны! Я сам однажды выполнил приказ! Тупо! Не задумываясь! Как я могу осуждать — того человека, если я сам такой же!» — с горечью подумал Павел.

— Паша, Паша. Ты! Паша! — услышал Клюфт голос.

Он повернулся. Перед ним стоял Ваня Пермяков. Колхозник, вытянув загипсованные руки — тянулся к Павлу, как к близкому родственнику.

— Паша! Паша! Тебе сколько дали? Паша?! — в глазах мольба и надежда. Боль и сочувствие. Рыжий парень чуть не плачет. Вот-вот и по щекам покатятся огромные слезы — от обиды и безнадеги!

— Паша. Мне десять лет дали! Десять лет! Паша! Мои родичи! Сестренки и братишки — как же они?! Они не выживут! А мамаша?! Маменька, она ведь теперь как? А? Паша! Десять лет! Паша! — Пермяков разрыдался. Павел притянул парня к себе и прижал его к груди. Ваня бил своими загипсованными руками и Клюфту стало больно. Рана еще давала о себе знать.

— Вам сколько дали? — спросил хрипловатый голос. Павел повернулся. Рядом стоял невысокий мужчина в драповом пальто. Круглые очки и нос картошкой. Взъерошенные волосы и пухлые губы.

— Пять, — буркнул Клюфт.

— Повезло,… - вздохнул очкарик. — А мне пятнадцать! Не выживу я! И жена не дождется. И главное — за что?! Могли бы уж и пятеркой отделаться! Нет, пятнадцать! Пятеркой могли!.. — мужчина махнул рукой.

Павел с удивлением смотрел на этого человека. Он с такой легкостью, готов был, отсидеть пять лет — ни за что! Он был согласен, признать себя виновным — в несовершенном преступлении! Лишь бы меньше дали! Это человек смирился уже со всем! Лишь бы не трогали его семью! «Быстро, все очень быстро! Как, быстро ломаются люди! Как быстро привыкают к плохому! Для них и пять лет уже не срок!

Они уже завидуют тем — кому пять лет дали! А ведь это пять лет жизни! Пять лет!»

Опять открылась дверь, и конвоир заорал:

— По одному на выход! Руки за спину! Не останавливаться! Не переговариваться! Арестанты, а с этой минуты — уже «осужденные» — заторопились и толпясь, подались к выходу. Опять коридор и опять ведут. Но на этот раз — в другом направлении. По лестнице вверх и на первый этаж. Где-то совсем, рядом, лают собаки. Павел оборачивался. Их было человек тридцать. Всех гнали по маленьким группкам — пять, шесть арестантов. Шли быстро. Топот ног по железным ступеням и гул подошв — в длинном и холодном тюремном коридоре. Опять лай собак. Но на второй этаж, колонну не повели. Головной тюремщик, подскочил, к огромным, двухстворчатым, кованым воротам, и пнув в створку сапогом, заорал:

— Отворяй, к этапу! Ворота заскрипели. Павел поежился. В полумраке раннего, морозного утра — все казалось ужасно мрачным. Холодный свежий воздух — он хлынул, как поток и мгновенно охватил все тело, обнял в свои колючие рукавицы. Тысячи иголок — впились в поры. Клюфт еще не успел замерзнуть, еще дрожь не пробрала всю кожу, но уже стало ясно — холод расправится с остатками тепла через считанные мгновения. Арестантов выгоняли на улицу — во внутренний двор. В загон, огороженный — высокой, кирпичной стеной. Вместо потолка — сетка и где-то, там, наверху — звездное небо! Оно, черное, как смоль. И облака едва заметны — их края блестят в лучах лунного света. Пар вырывается изо рта. У Павла даже закружилась голова от свежего воздуха. Он так давно не дышал свежим воздухом. Кислород пьянил!

Лай собак. На площадке — около сотни человек. Они сидят на корточках. По бокам ходят конвойные. Это уже совсем другие солдаты. Шапки и белые полушубки. Валенки на ногах. Винтовки на ремне. Это уже совсем другой конвой! Это уже не тюремщики. Лица раскрасневшиеся — видно, большую часть службы проводят на воздухе.

— А ну, садись на корточки! — заорал конвойный, который завел их в это каменный мешок. Этот сержант повернулся и юркнул обратно в тепло тюремного коридора. Клюфт покосился в бок. Рядом упав на колени — сидел Ваня Пермяков и очкарик. Они испуганно оглядывались. Еще один арестант — высокий мужчина в фуфайке и меховой шапке, сидел на корточках, озираясь, что-то искал во внутреннем кармане. Увидев, что Павел смотрит на него, мужик подмигнул. И хотя было относительно темно — Клюфт увидел нездоровый блеск в глазах этого зэка.

— Пусть, пусть, надо хоть маляву сбросить будет на станции! Авось подберут милые люди — да отнесут! Я тут живу недалеко. В Николаевке! Пусть. Тут, видать, на этап. Сейчас погонят на товарную станцию! А там — в вагоны! И все тю-тю! Поезд! Куда повезут — Богу лишь известно! А так, так, вот — сброшу письмецо на станции! Авось, кто, подберет! — бормотал мужик в фуфайке и показал Павлу бумажку, которую, достал из кармана.

— Вы думаете, уже так, сразу увезут? А одеться? Как, без одежды?! Тут ведь большинство без одежды — вон, в костюмчиках и рубашках даже! Замерзнут ведь! — прошептал в ответ Павел. — Нет, наверное, сначала дадут одеться. Потом уж на этап!

— Да ты что?! Кому это надо?! Вот, так и погонят! Вот, так и погонят! Замерзнут?! Да им-то что? Им работы меньше! Не доедет кто до лагеря и хрен с ним! Спишут! Ты то, о себе заботься! Я смотрю — ты вон, в одном в свитере — сам-то, что, не замерзнешь?! Где одежда то? — мужик сочувственно кивал головой.

Павел, обняв сам себя за локти — потер руки. Морозец уже прокрался под одежду. Было холодно. Дрожь заставляла двигаться.

— Нет у меня моего полушубка и шапки. В камере остались. Вот я и думаю — может, дадут!

— Ни хрена они не дадут! Не дадут! Вот сейчас погонят к воротам и все! Там сидеть будем в предбаннике тюремном. Хорошо, что хоть не на улице. Если на улице — померзнут люди! Павел с ужасом осмотрел толпу зэков. Действительно — многие почти раздеты. Ваня. Ваня Пермяков — он тоже в одном свитере, правда, вместо брюк — теплые, ватные штаны и валенки! Да и как он оденется — у него же руки забинтованы! Конвоиры, мирно вышагивающие рядом с толпой арестантов — поглядывали куда-то вверх. Павел поднял голову и увидел над стеной вышку. Там стоял часовой. Он, словно вперед смотрящий на корабле, вглядывался вдаль. Где-то сбоку послышался рокот от двигателя машины. Подъехавший автомобиль, заскрипел колесами по снегу. Раздался свисток сверху. Часовой на вышке выдувал трели. Конвоиры, что ходили рядом — встрепенулись и начали орать:

— А ну, встать, встать!!! Солдаты подталкивал прикладами людей. Арестанты, испуганно жались друг к другу. Они, как толпа овец — пятились к воротам. Какие-то вздохи и возгласы. Клюфт, вслушиваясь — пытался уловить эти звуки.

— Бее, бее! — Павлу казалось, над толпой несутся жалобные завывания.

— Бее! Бее! — полуодетых овец на двух ногах гнали цепные псы в белых полушубках. «Мы — как овцы! Безропотно подчиняемся этой команде! Думая, что это судьба!

Никто не решается, что-то изменить! Идти — на бойню, в преисподнюю! Безропотно и смирно! Идти на смерть и молчать, молчать — боясь высказать и выказать свое несогласие! Терпеть и смирится! Сотни людей безропотно подчиняются десятку! И так — по восходящей! Идти и смириться! Смириться со своей судьбой! Даже не пытаясь ее изменить! Неужели, так, вся страна?! Страна, смерилась со своей судьбой и идет — куда ее подталкивают, вот, такие, люди, в белых полушубках, с винтовками на перевес?! А они?! Они?! Почему они это делают? Они, неужели они не понимают, что их заставляют делать зло? Они тоже подчиняются приказу?» — рассуждал Павел, глядя себе под ноги. Они лишь изредка поднимал голову и бросал взгляд на солдат. Иначе — нельзя! Споткнешься — и толпа затопчет тебя. Живое озеро — серых, полуободранных фигурок. Люди! Они, когда-то были людьми! Но не сейчас! Сейчас — они не похожи на людей. Лишь на тени! Слабое напоминание на людей. Призраки. Остатки! «Нет. Такие люди действительно не достойны жизни. У них нет будущего. А без будущего они не нужны. Они никому не нужны. И я. У меня тоже нет будущего. Или есть? Или я могу изменить свое будущее! Вот сейчас — просто броситься на конвоира, отобрать винтовку и пристрелить кого-нибудь из его товарищей! Из его коллег, в белом полушубке! И все! Пусть и меня убьют! Но зато, я захвачу с собой, одного, двух, человек, на тот свет! Пусть меня пристрелят! Лучше так — чем безропотно замерзнуть в вагоне! Как овечка — которую ведут на убой!» — лихорадочно подумал Павел. Он осмотрелся и приметил одного из конвоиров. Солдат небрежно толкал винтовой рядом идущих зэков. Заскрипели ворота. И толпу выгнали в еще один загон. Тоже высокие стены — но тут, уже не видно неба. Сверху мрачная, ржавая крыша — навес из железа. Павел растер руки. Они замерзли. Двигаться не хотелось, но Клюфт понимал, еще немного и холод скует его тело так, что он не может двигать, ни руками, ни ногами. Клюфт попытался отыскать глазами в толпе — Ваню Пермякова. Тщетно. Парня не было видно среди арестантов. В загоне они не стали опускать на колени — разрешили стоять и перетаптываться с ноги на ногу. Это было хоть какое-то облегчение. Павел начал выплясывать цыганочку — тщательно растирая свои плечи. Он обхватил сам себя руками и пританцовывал. На несколько минут стало теплее. Правда, прыгать так почти не было сил, но все-таки организм согрелся. Павел тяжело дышал. Нет, так долго не протянуть. В этот момент его кто-то тронул за плечо. Павел повернулся. Это был старик Оболенский. На его яйцеобразной голове была надета меховая шапка. Крючковатый нос слегка похож на клюв хищной птицы. Грустные и добрые глаза внимательно разглядывали Павла. В руках он держал полушубок. Клюфт покосился на одежду. Это был его полушубок! Он оставил его в камере. Тогда — как ушел на последний допрос к Полякову, с которого его унесли в тюремный лазарет.

— Вот и свиделись Павел. Вот и свиделись! Берите свою одежду! — старик тряхнул полушубком. Павел, изумленный, взял его и радостно натянул на себя. Оболенский довольно кивнул головой. Он тяжело вздохнул и добавил:

— А я знал, что я вас еще увижу. Вот и захватил его. Вот и точно. Знал. Что вы тут будете. И я тут буду. Верите вы или нет, но я знаю, что будет в будущем. Знаю. Вернее предчувствую. У меня в последнее время так сказать — развился дар прорицателя, вернее во мне развился! — старик улыбнулся.

— Петр Иванович! — Клюфт обнял старика за плечи. — Огромное вам спасибо! А я уж думал, что замерзну! Спасибо! Как так, вы, вот и взяли?!

— Да, да. Его, кстати Лепиков хотел у охраны на сахар выменять. Но я не дал. Даже пришлось подраться. А нашу-то камеру, Паша, всю разогнали. Все по этапу пошла. Тут, вот, еще некоторые члены!

— Да, да, я видел. Прокурор тут был и Гиршберг. Председатель!

— Да, Гиршберг! — тяжело вздохнул Петр Иванович. — Только вот, не нравится мне это, что здесь эти люди. Ой, не нравится! — как-то загадочно буркнул Оболенский и боязливо оглянулся.

— Это ж почему? — удивился Павел.

— А! — махнул рукой старик. — Это недобрый знак. Да и для вас не добрый знак, что я тут!

— Как это? — Павел погладил свой полушубок. — Так, вы меня спасли! От холода! Спасли! А вы, говорите! Нет. Наоборот!

— Ой, Паша! Часто спасение становится временным! Ой, временным! — вздохнул старик. Заскрипел ворота. Конвоиры в очередной раз начали орать и бить прикладами арестантов — сгоняя их в кучу. Люди устремились к центру этого гигантского загона. Павел жался к Оболенскому. Тот тащил еще и большую котомку. Правда, — не надевая ее на плечи. Колонну погнали к выходу. К воротам. Возле них, несколько солдат, усердно лупили арестантов прикладами — формируя из стихийной огромной толпы, стройную колонну, по четыре человека.

— Суки, в ряды, в шеренги разберись! Суки — в ряды в шеренги разберись! — из-за спин конвоиров орал молодой офицер.

Его голос охрип. Было видно, что — так дико орать, этому человеку, уже больно. Безумные глаза — они выкатились из орбит от напряжения. Гневное и красное лицо. И рот, рот — перекошенный злобой. Из, него вырывается матерная брань:

— Мать… пере… мать — твою туда! А ну! А ну! Суки! В шеренги! В шеренги… гады! Шаг в сторону — попытка к бегству! Конвой стреляет без задержки! Прыжок вверх — провокация, попытка улететь, конвой стреляет без предупреждения! Мать… вашу! Суки! В шеренги! В шеренги, гады! Павел, Оболенский, как и еще сотни арестантов, мелкими шажками выбежали за тюремные ворота. Вот она свобода — в нескольких шагах от него! Необычное чувство охватило Клюфта! Сделать шаг и свобода! Вот тут — на обочине, заснеженной дороги! Колонна растянулась метров на пятьдесят! Их гнали от тюрьмы по улице к железнодорожным путям! Гнали по узкому переулку! Павел, всматривался в окна деревянных домов — которые стояли вдоль дороги. Ни одного огонька за стеклом! Как будто жители вымерли! Темнота. Блеск замерзших стекол. Крыши — серые крыши, засыпанные снегом. Покосившиеся заборы. Видно, конвой уже не раз гнал этап по этому переулку. И знал, что тут, никаких зевак не будет. Не будет лишних глаз и свидетелей, а главное — никаких родственников арестантов! Им просто негде стоять! Да и откуда они могут знать, что ночью вот тут, в этой толпе, бегут родные и близкие люди?! Где-то впереди горят огни железнодорожной станции. Товарный район. Тут вообще одни заборы. Склады и промышленные цеха! Тут нет жилых домов. Через сто метров, колонна, свернула направо, и послышались гудки паровозов. Вагоны. И рельсы. Лай собак. К конвоирам присоединились еще солдаты. Они с овчарками вынырнули из темноты. Где-то тут в переулках, они поджидали колонну арестантов — подстраховывая своих товарищей! А вдруг кто-то на побег решится? Тогда шансов — убежать по этим узким закоулкам товарной станции — просто нет! Их вывели из тюрьмы через тыльные ворота. Через специальный — уже подготовленный ход. Это скорбный путь уже проверен. Проверен и пройден — тысячами арестантов. Возможно — вот так же, при царе тут гоняли и революционеров.

Все ближе железнодорожные пути. Все ближе вагоны. Это с виду обычные, товарные вагоны — ничем неприметные. Только на меленьких окнах — прибиты толстые решетки. А кое-где из крыш торчат железные трубы. Из них валит дым, и даже вырываются огоньки рыжего пламени. Черным, гигантским червем, стоит состав на путях. И солдаты. Солдаты вытянулись цепью. Они, сурово смотрят, на толпу арестантов, бегущих, по этой узенькой, протоптанной дорожке. Наконец, колонна вышла на пирон. Это был грузовой перрон старой станции — где-то на задворках. Пыхтящий паровоз. Пар вырывается из его буксов — словно дыхание великана. Их посадили в снег. На колени. Кто-то пытается держаться на корточках — но конвойные толкают их прикладами. Люди теряют равновесие и падают. Лают собаки. Павел пытается рассмотреть, что происходит возле вагонов. Там, тоже, скопление людей. Это, судя по темно-серым шинелям — офицеры. Они что-то решают. Машут руками. Клюфт осмотрелся. Арестантов человек двести. Все стоят на коленях и ждут.

Кто-то даже без шапки. Павел увидел, как Ваня Пермяков — упершись загипсованными руками в снег, трясется от холода. Его шевелюра видна издалека. Но добраться до него — никакой возможности. Солдаты, тут же, ударят прикладом. Наконец конвоиры забегали. Послышались крики. Мат вперемешку с командами.

Створки вагонов со скрипом открыли. Теплушки распахнули свои чрева, как страшные сказочные чудовища. И тут Павел увидел — в вагонах «привидения»! Из темноты, на них, смотрели люди! Лица серые и почти невидимые, с ужасом, и любопытством, рассматривают арестантов, стоящих на коленях, на перроне. В этом составе — уже есть арестанты! Есть! Там в вагонах уже везут зэков! Значит — этот страшный поезд едет, откуда-то издалека. По всей стране! Он, вот так, собирает пассажиров на пиронах! Вот так, набивают, в его чрево, очередную партию несчастных! Вновь крики конвоиров, сквозь лай собак. Этап начали загонять в теплушки. Людей пинками вбивают в вагончики. Там их подхватывают невидимые руки. Периодически кто-то из конвойных орет:

— Партия! Следующие!

Арестанты стоят на коленях и безропотно ждут — когда до них дойдет очередь! Со стороны это похоже на массовую молитву! Как будто сотни людей молятся! Молятся и просят у Бога, что бы он поскорее отправил их в преисподнюю! Фамилии не читают. Павел догадался, в вагоны набивают по принципу — сколько влезет. Считают лишь по головам. И это странно! Вдруг в этап попадет совсем другой человек? Вдруг посадят и повезут на зону совсем другого человека?

— Они даже не знают — кого везут! — услышал шепот рядом Клюфт. Это был Оболенский. Старик грустно улыбнулся и кивнул на вагоны. Павел тоже кивнул в ответ. Он попытался в последний раз оглянуться. Он увидел — там, где-то далеко, на краю пирона — силуэты людей. Нет, не людей — это были лишь тени. Недвижимые и страшные тени. Призраки. Они стояли и смотрели… Павел увидел, что их много. Люди-тени, смотрящие за этой страшной церемонией погрузки этапа. Клюфт понял — это родственники, родные и близкие людей, которые оказались тут. А может, и не оказались — может быть, остались там, в камерах тюрьмы. Но родные пришли взглянуть на этап. И может быть, в последний раз, увидеть среди этой огромной массы арестантов знакомый силуэт — отца, мужа, брата или сына! Увидеть! Они стоят молча — не пытаясь кричать. Они не могу кричать — иначе конвоиры их прогонят от угла пирона. Они и так подпустили на расстояние ста метров. А может, и не пустили. Может, они просто не стали разгонять, что бы, не поднимать шума? Ведь совсем, рядом — пассажирский вокзал и там могут услышать его обитатели, что где-то, в углу, станции творится, что-то страшное!

— Живей гады! Живей! Первый пошел, второй, пошел, третий пошел!

— Считай по головам! Конвоиры ревели. Собаки звонко лаяли. Арестантов одного за другим поднимали с колен и пинками подгоняли к вагонам. Дошла очередь и до Павла с Оболенским. Старик ловко подскочил и кинулся к раскрытой створке. Клюфт последовал за ним, но тут же получил удар сапогом по ребрам:

— Куда прешь! Команды не слышишь? — осадил его солдат. В глазах потемнело от боли. Павел завалился на бок. Резануло под сердцем. Клюфт глотал воздух как рыба на берегу. Они открывал ритмично рот.

— Сто пятнадцать. Еще двух. Двух еще сюда! — орал, где-то сбоку офицер. Он всматривался в списки и отмечал на бумаге что-то крестиком. Конвоир вновь пнул Павла по ребрам и прикрикнул:

— А ну, встать, встать, что завалился? — ревел солдат. Но сил подняться у Павла не было. Боль сковала мышцы. Клюфт чувствовал, что теряет сознание.

— Слушай. Этого, наверное — не примем! Он вон, сдох уже, наверное! Завалился и идти не может! Куда потом его по этапу? А мне жмурики в вагоне не нужны лишние! Хлопот потом со жмурами больше чем с живыми! Оттаскивай его в сторону! — закричал офицер, указывая на Павла. И тут Клюфта подхватили руки. Крепкий охват и он почти поднялся на ноги. Кто-то перекинул его руку себе на плечо. Судя по тому, как он крепко сжал Павла — это был сильный мужчина, он поволок его к вагону. Сурово и уверенно прикрикнул на офицера:

— Лейтенант! Он встал, вон уже идет! Я его подкину! Давай сажать будем! Офицер презрительно взглянул на Павла, затем покосился на его спасителя и махнул рукой:

— Сто шестнадцать, еще одного в этот вагон! Павла схватили за локти еще, чьи-то руки. Много рук и втянули внутрь вагона. Клюфт потерял сознание. Очнулся он через минуту. Над ним склонились несколько человек. Неизвестные люди, всматривались в лицо Клюфта и бормотали:

— Ничего, ничего отойдет!

— Он вроде крепкий. Крепкий.

— Да, нормально. Парень, ты как?

— А ну, мужики, расступись, — услышал голос Оболенского Клюфт. Петр Иванович тоже склонился над Павлом и протянул кружку с водой. Старик бережно приподнял его голову и поднес емкость к губам. Клюфт сделал несколько глотков. Стало легче. Павел попытался встать. Но Оболенский зашептал:

— Лежи, Паша. Береги силы. Они видно тебе по ране попали. Сапогом. Вот ты и вырубился. Сейчас то, как? А?

— Да ничего, Петр Иванович, вот, только, немного ребра болят.

— Ну, ты лежи, лежи. А вообще, тебе спасибо, надо, вон, тому мужчине, сказать. Он тебя почти спас. Если бы не он — эти гады бы, так и бросили тебя на перроне. Сколько бы, ты, вот, так, на снегу провалялся? А?! Пока этап не уйдет! Потом бы решали час — что с тобой делать. А там сам понимаешь — воспаление легких и сразу в морг. А то и в канаву бы свезли. Вот и все. Так, что спасибо вон тому мужику скажи! — Оболенский кивнул, куда то в бок. Павел приподнял голову и оглянулся. Но в полумраке, что-то разобрать было сложно. Но Павлу все-таки удалось рассмотреть эту мрачную обстановку. Огромное количество людей. Они стояли возле стен и лежали на сбитых трехъярусных нарах, причем один на одном. Места ясно не хватало. Это были и молодые, и пожилые мужчины. Одетые — кто, во что. Тут мелькали и дорогие шубы, и фуфайки, и даже кожаные плащи. Публика явно была разношерстая. И интеллигенция в лакированных туфлях, и крестьяне в валенках, и рабочие — в сапогах, и даже какой-то мужчина во фраке и белых, несуразных штиблетах. Посредине вагона высилась печка «буржуйка». Возле нее — народу было вообще не продохнуть. Каждый хотел погреться возле этой железной бочки с ржавой трубой, выведенной в крышу. Печка гудела. Дрова в ней трескались и хлопали. В вагоне стоял гул. Несколько человек, примостились друг на друга — пытались рассмотреть в маленьких оконцах, с зарешеченными, толстыми, стальными прутьями.

— Вон, вон!!!

— Грузят еще.

— Все, вроде закончили.

— Сколько еще стоять-то будем? А? Может — обменять махорки успеем? А? Курить охота! Сколько еще стоять-то?

— А тебе-то, что? Все одно!

— Как, не скажи! В лагере-то, там бараки. Тепло. А тут. Сквозняки. И жрать, дают один раз в сутки! Сдохнем!

— А ты, моли Бога, что б, сдохнуть — побыстрее! Мучаться меньше!

— Э, не! Не хочу!

— А вчера, в соседнем вагоне — три трупа сняли. Все замерзли. А сегодня — два. Сам видел, тащили! Павел вслушивался в разговоры арестантов, и понимал, что ему еще не раз вспомнятся уютные ночи тюремного лазарета. Тут, в этом, старом и тесном вагоне — начинался настоящий ад. Холодный и беспощадный. Клюфт, закрыл глаза и тихо спросил Оболенского:

— Петр Иванович — куда повезут-то? Неизвестно?

— Кто его знает Паша?! Дальше Колымы, как говорится, не отвезут. На восток, говорят. На восток, — печально вздохнул старик. Вмешался еще один мужчина:

— Да, мы вон, с Уфы едем. Уже десять дней едем. Говорят, что еще столько же ехать придется. А тут — в Красноярске, мол — последний подсад был. Все, теперь литером — мол, пойдем без остановок долгих. На восток. До Ванино. А там, на корабли посадят и в Магадан. Так вот — конвойные гутарили. Кстати, тут конвой сменился. Был то — башкирский. А сейчас вроде, как — Иркутский. Говорят сибиряки — ребята ничего. А то, башкиры — уж больно лютые. Суки узкоглазые! У них — ни махорку, ни чая, не выменять! А сибиряки, вроде ничего! Павел открыл глаза и покосился на мужика. Это был человек — лет пятидесяти. С округлой седой бородой. Морщинистое лицо. И длинные волосы. На голове шапка пирожок. Мужчина приветливо улыбнулся:

— А ты, хлопчик, что ранен? А? На допросе били? Небось — почки поотбивали и ребра переломали?

— Да, подстрелили… — вздохнул Павел.

— Ай, ай. Ой, главное, что бы рана, не кровоточила. А иначе — все! Тут, на этапе, никто, тебе, никакой помощи не окажет. В лучшем случае — просто кинут в угол вагона и дадут замерзнуть. А в худшем — заставят, на каком-нибудь полустанке, якобы в лазарет местный идти, под конвоем, а сами и пристрелят по дороге. На обочине. И спишут — как побег. А трупак оформят по инструкции. Им за это еще даже благодарность полагается. А солдатам даже отпуск могут за беглого зэка дать! И такое я слышал! Так, что, болеть нам, нельзя, тут, на этапе! Им возиться с нашим братом, вообще никаких резонов! А ты, лежи, лежи, хлопчик! Вот, попей водички! Где-то далеко — засвистел и завыл паровоз. Сигнал разнесся — словно рев диковинного, громадного животного. На пироне послышались крики. Рядом лаяли собаки. Матерились конвойные и выли женщины. Был отчетливо слышан стон и причитание. Голоса вторили друг другу. И вновь отборные маты конвойных. И лай собак. Заскрипев — нудно и устрашающе — захлопнулась створка двери. Лязгнул замок на засове. Еще раз прощальным гудком заревел паровоз. Павел закрыл глаза. В вагоне все притихли. Словно понимая — в его жизни наступает новая эпоха. Возможно, самая мрачная и страшная. И для кого-то, она, окажется завершающей. Дух обреченности витал в вагоне. На мгновение повисла тишина. Каждый прислушивался к звукам. Что? Что дальше и …Толчок и состав дернулся с места. Медленно, но уверенно, он покатил по рельсам. На стыках, колеса, усердно перестукивали противную дробь. В соседнем вагоне, дико заорал человек. Это был вопль отчаянья. Человек кричал — что есть мочи. Его голос уже был похож на рев зверя загнанного в ловушку.

— Света! Света! Я люблю тебя!!!! Береги детей!!! Света! Света! Прости! Прости! Забудь! Света забудь!

Снова натужно загудел паровоз. Словно машинист — попытался длинным и тревожным сигналом заглушить этот нечеловеческий вопль. Его невозможно было слушать.

Разрывалось сердце. Сквозь, маленькие, вагонные оконца, пробивался свет фонарей. Фигуры людей в вагоне освещались: то желтыми, то бело-синими полосками. Эти световые ленточки пробегали по силуэтам и растворялись где-то в щелях, за промерзшими от мороза досками. «Призраки. Мы все призраки! Нас всех уже нет! Нас нет, и не может быть! Мы вычеркнуты из списков живых!!! Из списков тех, кто достоин жить! Мы уже можем говорить о себе — мы дли на этом свете, но нас нет. Нет!» — с неугасимой болью подумал Павел.

Обреченность и беззащитность. Будущее. Как, можно думать, о будущем — если его нет?! Уже нет — после этого приговора! После всей этой окружающей мерзости! Его и не может быть! Как думать о прошлом — если на это просто нет сил! Да и, что, это даст? Рассуждение о прошлом? Зачем мучить свое сознание? Зачем?!

«А вообще — зачем я жил?! Зачем и приходил в этот мир? Зачем я родился? Что бы вот так — подохнуть, где ни будь в лагере? Замерзнуть по дороге, в бескрайних просторах, сибирской тайги? Замерзнуть, превратиться в кучу ледяного мяса. В кусок! Бесформенную глыбу, которая по весне растает и сгниет, где ни будь, на обочине проселочной дороги? Что я оставлю после себя? Что я мог оставить после себя? Ничего! Пустота! Как будто, меня и не было! Как будто я и не жил в этом мире? В этом? А какой же он еще может быть? Этот — тот? Неужели после смерти есть что-то? Нет, должно быть. Не может же, все — вот так, закончиться — как бы, ничего не начавшись? Не может! Значит, значит — там за гранью, которую мы называем смертью, что-то все-таки есть? Есть, не может не быть! Господи! Господи есть, есть — должно быть!» — Павел не произвольно прошептал последние мысли в слух.

— Ну, что он опять бредит? — услышал Клюфт рядом с собой суровый мужской голос.

— Нет, нет. Он просто, просто, вот, так, рассуждает. Вслух, как я понимаю, — ответил за него Оболенский. Петр Иванович словно читал его мысли. Словно знал — о чем Павел думает.

— Его бы надо вон туда, на нары перенести. Сам сможет перейти? А? Я договорюсь о месте! — вновь сказал незнакомец. Павел открыл глаза. Он попытался рассмотреть этого заботливого человека. Но тщетно. Полумрак скрывает черты лица. Одежда обычная. Полушубок и меховая шапка на голове. Коренастый. Хотя, как показалось Павлу, он уже видел этого человека, где-то.

— Не надо за меня беспокоиться. Не надо. Да и зачем. Все кончено, — уставшим голосом из себя выдавил Павел.

Ему захотелось заплакать. Комок подкатил к горлу. Слезы выступили на ресницах. Но Клюфт сдержал себя. И глубоко вздохнув, отвернулся.

— Эй, Паша! Ты это брось! Если, вот так, обречено сдаться судьбе — значит не уважать себя! Ты, что не уважаешь себя? — прикрикнул на Клюфта, Петр Иванович, словно строгий доктор.

— Да, я то, уважаю. А вот гляжу — общество наше, меня не уважает. И вас — не уважает. И его вот, не уважает, — дерзко ответил Павел и кивнул в сторону заботливого мужчины.

— Да плевать мне на общество. И на то, уважают ли они меня! Главное — я сам себя уважаю. И буду уважать до последней минуты! — с издевкой, в голосе сказал Оболенский. — Ты, думай, как дальше жить?! Как выжить?! Как, потом жить будешь?! И все! Жить надо, в любой ситуации и уважать себя! Даже, когда, тебе невыносимо противно! Все равно надо жить!

— Да зачем жить, уважать, если — все кончено?! Все! Как же, вы, не понимаете Петр Иванович? Все! Если нас не расстреляли, то это не значит, что мы выживем! Там, в тайге, куда нас отправят — выжить очень трудно! Очень! Все! Да и зачем выживать? Зачем? Что бы потом вернутся к ним — к этим свиньям, которые нас посадили? И ходить с ними по одним улицам, дышать с ними одним кислородом и молчать! А главное бояться! Бояться, что бы тебя вновь не отравили по этапу! Вновь не закинули в камеру! Вновь не разбил табуретку на голове! — грустно сказал Павел.

— Эй, Паша! А с чего ты взял, что это будет, так, всегда? А?

— А, как еще?

— Хм, вот, я вижу, ты глупый еще. Молодой. Я тоже, так думал. Вернее, почти, так же. Когда, я, закончил, юнкерское училище, я думал, что все будет, так всегда. Я, буду молод. Барышни будут мне улыбаться. А власть в нашей державе — всегда будет принадлежать Романовым! И, что в итоге?! А все изменилось и как?! Я состарился. Дамы мне уже давно не улыбаются, а Романовых расстреляли большевики. И, что это говорит? А вот что — ничего в этом мире не вечно! Ничего! Даже то, что кажется вечным и нерушимым!

— Что вы имеете в виду? — испуганно удивился Павел. Оболенский наклонился к нему, к самому уху и страстно, и истерично зашептал:

— Эх, молодой человек! В этом мире все, когда-нибудь, заканчивается!!! Даже самая безграничная власть! Даже самая кровавая диктатура! Ты, что думаешь — Сталин будет править вечно?!! Павел опешил. Он был в растерянности. Оболенский говорил, какие-то действительно очевидные истины. Те, истины — которые не могут быть оспорены. Но он, говорил это — так вызывающе! Так откровенно! И в тоже время — так просто. По-житейски.

— А вы, думаете, нет? — на всякий случай спросил Клюфт шепотом.

— Нет, конечно! Знаешь, что сильнее диктатуры Сталина? А?!!

— Что?! — еще больше испугался Павел. — Что может быть сильней?!

— Как, что?! Смерть!!! Он просто умрет. И все. Когда-нибудь — умрет. И не важно как — радостно уснув и не проснувшись, или поперхнётся косточкой от винограда. Но он — умрет. От старости, от астмы, или от туберкулеза, или от сердечного приступа. Он такой же человек, как и мы! Смертный человек! Он не Бог! Каким себе представляешь его ты, или вон те, или еще, несколько десятков миллионов, моих, несчастных соотечественников! Он — обычный, смертный человек! И так же, как и мы, сгниет, когда ни будь! Превратится в перегной! Земле то, ей, все равно! Все равно! А червям и подавно — им все равно кого есть! Великого вождя и учителя всех времен и народов, или бывшего штабс-капитана Семеновского полка!

— Да, что вы такое говорите?! — Павлу стало страшно.

Слушать такое?! Петр Иванович хоть и шептал это очень тихо, но Павлу казалось, что к его словам прислушиваются многие арестанты соседи. И они, они обязательно доложат конвою об этих речах старика! Доложат и тогда, тогда!.. А, что тогда?!.. Что еще может быть хуже?… Они и так наказаны. Павел обернулся и посмотрел по сторонам. И Клюфт не ошибся. Их действительно внимательно слушал, тот коренастый незнакомец — мужчина, спасший его на пироне. Он слушал и улыбался, как это, показалось в полумраке, Павлу. Тут-тук! Тук-тук! — колеса перестукивали на стыках. Тут — тук! Тук — тук! — стучало сердце.

— А он, ведь, прав, молодой человек. Простите, я не знаю, как вас зовут, — сказал незнакомец и кивнул на Оболенского. Павел насторожился. А вдруг это и есть провокатор. Тайный агент. Сотрудник НКВД — переодетый в одежду арестанта? А вдруг это «сексот» только и ждет, что бы потом настрочить рапорт и «уличить» еще парочку человек, которые «желают смерти товарищу Сталину!»

— Да вы не бойтесь. Нет. Я не тайный шпион! Нет! Да смысла сейчас нашим доблестным органам нет — выявлять еще более злачных врагов. Нет смысла, — вздохнул мужчина. Павел молчал. Он рассматривал в полумраке его лицо. И тут, он вспомнил, где видел этого человека!!! Это был загадочный пациент тюремного лазарета — Борис Николаевич! Человек, который приходил в камеру лишь провести ночь. Человек, с которым даже охрана вела себя уважительно. Нет, это определенно он — мужчина лет сорока пяти, с волевым лицом, шрамом на правой щеке, узкими усиками и черными, как смоль волосами.

— Да, я вас тоже узнал. Там, на перроне. Вы лежали в лазарете. У койки, что ближе к окну. А у меня стояла у двери. Так ведь? Я Борис Николаевич, — весело сказал незнакомец и погладил Павла по плечу.

— Да, я узнал вас, здравствуйте.

— О, я вижу, вы знакомы? — вклинился в разговор Оболенский. До этого момента старик тоже внимательно разглядывал Бориса Николаевича — как бы прицениваясь к новому соседу.

— А, как ваша фамилия? — подозрительно спросил Клюфт?

— Да, какая тебе разница, Павел — какая, у него фамилия? Он тебя спас! — засмеялся Оболенский.

— Нет, почему же. Я понимаю, почему он меня спрашивает, — весело сказал Борис Николаевич. — Моя фамилия Фельдман. Слышали? Павел напрягся. Фамилия ему ничего не напомнила. Лишь, какое-то смутное недоверие и предчувствие чего-то очень неприятного и в тоже время важного. На уровне подсознания. Вроде как, фамилию — Фельдман, когда-то он слышал часто. Но когда? Давно, в той, жизни.

— Вы ворошите память? — ухмыльнулся Борис Николаевич. — Значит, это действительно, было давно — коль вам ничего не сказала фамилия Фельдман. Ну, может, это и к лучшему. Оболенский тоже задумался. Он вдруг стал суровым. Клюфт заметил это и приподнявшись с нар, виновато сказал:

— Большое спасибо, Борис Николаевич. Вам за помощь. Но, мне, нечем даже вас отблагодарить. Нечем. Фельдман пожал плечами и мазнул рукой:

— А мне ничего и не надо. Я только вот, хотел, сделать добро. И все. Я так, хотел, сделать добро. Кстати, ваш друг — этот товарищ, он прав, зло — оно ведь не безгранично. Когда-то силы кончатся и у зла. И тогда наступит справедливость.

Вот у справедливости, нет, временного формата. Нет, временного ограничения. Нет. Она будет существовать вечно — пока, существует человечество. И все, кто творят беззаконие — они потом будут наказаны. Оболенский сверкнул гневным взглядом на нового знакомого. Он промолчал, но Клюфт видел — старик с ненавистью буравит глазами Фельдмана. Хотя молчит. Но ему, так хочется, что-то сказать, этому человеку. Причем, что-то злое и неприятное. Повисла пауза. Вагон трясло на стыках. Наверно поезд въехал на полустанок. Сквозь щели и доски уныло прорывались вялые всполохи придорожных фонарей. Колеса стучали. То быстро, то медленно. В этом металлическом стуке слышалось нечто зловещее. Секунды или километры? Рельсы жизни. Рельсы — по которым, катится их судьба… Судьба этих людей — нахохлившихся на деревянных нарах, прибитых по стенам вагона. Людей, затаивших надежду, где-то глубоко, в глубине, своего сознания. Там, под фуфайками и шубами, гимнастерками, и френчами. Под рубашками и свитерами…

Двадцать вторая глава

Надежда! Какое странное слово. Надежда… Вялая мечта об освобождении и спокойной жизни. Но наступит ли она? Сейчас большинство этих людей терзала эта мысль. Наступит ли она жизнь? Настоящая жизнь! Та, прежняя жизнь… Свобода, свобода и покой. Любимые добрые лица… — сейчас это казалось нереальным. Их жизнь вообще казалась — какой-то страшной сказкой. Страшным сном. Тук-тук… Бледные и почти восковые лица. Негромкие разговоры где-то в углу. Слышался Кашель. Запах табака, дров и грязного человеческого тела. Павел покосился на Фельдмана. И вздохнув, тихо спросил:

— А вы, Борис Николаевич, по какой статье проходили и какой срок получили?

— Тут, все по пятьдесят восьмой. Я получил десять лет без права переписки.

— Да. Не так уж и плохо. Тут, некоторые, по пятнадцать получили,… - грустно добавил Павел. Фельдман кивнул в ответ, но ничего не ответил. За него, сказал Оболенский. Он зло процедил сквозь зубы:

— А мне, показалось, вам как-то, мало дали! — старик сверкнул ненавистным взглядом на Бориса Николаевича.

— Вы, я вижу, меня узнали, Вернее, поняли — кто я,… - печально ухмыльнулся Фельдман. — Ну, что ж, как говорится — пусть будет так. Клюфт насторожился. Он сел, свесив ноги на нарах, и дернул на рукав Петра Ивановича:

— Вы про что? А? Про что? Что я такое не знаю? Оболенский тяжело вздохнул и как-то неровно погладил Клюфта по плечу:

— Если Паша, это тот человек — который я думаю. То нам Паша, не нужно сидеть, в его обществе. Не нужно. Нам вообще от него подальше надо сидеть. А еще лучше — сказать, вон, всем, тут, в вагоне. Кто едет с нами вместе! — тихо, но зло прошептал Петр Иванович. Павел впился взглядом в Фельдмана. Борис Николаевич грустно улыбался. Клюфт рассмотрел его гримасу в полумраке. Это была улыбка человека обреченного и в тоже время получившего, какое-то облегчение. Словно преступнику перед казнью дали выпить вина и выкурить папиросу.

— Борис Николаевич. Петр Иванович? Что происходит? Что за загадки? Спросил Павел. — Вы знакомы? Вы знаете друг друга? Может, вы друг другу, сделали что-то плохое? Фельдман не обращая внимания на вопрос Клюфта, сказал ровным голосом Оболенскому:

— Вы можете сказать. Но кому от этого станет легче? Вы знаете, кто тут едет с нами в составе. Кого везут по этапу? А? Тут везут очень многих людей, которые виноваты не меньше чем я. А может и больше. Потому как они непосредственные исполнители. Непосредственные. И они тоже трясутся — что их узнают. И они тоже переживают, что станет ясно — что они причастны ко всему этому кошмару — который творится в стране. Вот поэтому никто из них не захочет мести. Никто из них не станет кричать о справедливости. А вторая половина, те, которые действительно невиновны — ну, как, вот этот молодой человек — так они не решатся. Потому как, если они решатся — они подпишут себе окончательный приговор. Так что зря вы так сказали. Я не боюсь. И не о чем не прошу. И не буду просить. Даже если кто-то из этого вагона загонит мне под ребро заточку, я не буду молить о пощаде. Не буду.

Потому как, наверное — заслужил это. Но вот, станет ли вам после этого легче? А?

Оболенский кивнул головой и зло ответил:

— Вы правы. Мне доставит большее наслаждение смотреть — как вы мучаетесь вместе с нами! Наблюдать, как вас будет гнать конвой! И как вы, в конце концов, на своей шкуре испытаете — то, на что обрекли эту страну! Это и будет самым большим наказанием для вас! А пришить вас — я бы это сделал сам с удовольствием!

Но марать руки о такую мразь — не думаю, что мне потом зачтемся на том свете это в плюс. Так, что наслаждайтесь. Но одно хочу сказать — держитесь от нас с Павлом подальше! И не надо с нами заигрывать. И не надо тут корчить из себя нашего спасителя и благодетеля.

Павел понял, что эти люди знакомы и по каким-то причинам — дико ненавидят друг друга. Правда, вот Фельдман, почему-то, заранее признал себя виновным в этом противостоянии. Что он сделал Оболенскому? Может, они встречались во времена гражданской войны? Может, они встречались как противники? А? Клюфт не стал лезть расспросами. Он промолчал. Борис Николаевич посмотрел на Павла и как-то виновато сказал в его сторону. Он произнес это тихо. Словно исповедь. Павел увидел, как вместе со словами, изо рта Фельдмана вырывается пар:

— Я понимаю, что сейчас мои оправдания никому не нужны. И не пытаюсь это сделать. Но поверьте. Если вы будете держаться рядом со мной — то будет лучше для вас лучше. Вы будете в большей безопасности. Да и я кое-что еще могу. Так, что. Так, что не надо отказываться от спасательного круга при кораблекрушении, даже если этот круг вам толкает капитан — который виноват, в этом самом, кораблекрушении. Это глупо.

Оболенский махнул рукой. Старик был зол. Но он, не стал, вновь, пререкаться, а лишь грубо сказал:

— Я вам дал понять. Держитесь от нас подальше. И не надо нам вашей помощи. Баланду мы и так себе достанем. С конвоем договоримся. А с вами, я как-то предчувствую — еще могут быть проблемы. Потом, в зоне. Так, что не лезьте к нам. Идите, ищите себе других попутчиков. Павел посмотрел на Фельдмана. Ему, почему-то стало жалко этого человека. Мужчина помог ему. Он спас его на пироне. И отвечать вот так резко человеку, который когда-то давно обидел старика Оболенского — не правильно.

— Нет, Петр Иванович. Вы же сами говорили. Тут все равны. И потом Борис Николаевич мне помог. И если бы не он. Вы зря. Вы же сами мне несколько минут назад говорили — что надо жить при любых условиях. А сами? Странное чувство. Еще пару минут назад Павлу не хотелось разговаривать ни с кем. Ни с кем. А, тут, вот так… Клюфт, встал с нар и подошел к Фельдману. Он протянул ему руку и немного виновато сказал:

— Вы, конечно, загадочная личность. Но тут, как мне кажется, мы все равны. И если вы говорите от всего сердца. То я хочу вас поблагодарить. В ответ. Вы все-таки спасли меня на перроне. Спасли. Кто бы вы ни были… Борис Николаевич пожал плечами. Он, на удивление, не обрадовался, что Павел встал на его сторону в этом споре с Оболенским. Фельдман довольно равнодушно и вяло пожал в ответ ладонь Павла.

— Ты, Паша, если бы знал — кто тебя спас, наверняка бы лучше предпочел умереть там, на пироне, — хмыкнул старик. Он словно ревновал. Но Клюфт попытался сгладить ситуацию. Павел подошел к Петру Ивановичу и обняв его за плечо, миролюбиво произнес:

— Вы, я вижу, злой человек. Очень злой. Не надо так. От помощи действительно не дано отказываться. Не надо. Нужно хотя бы поговорить с человеком. Может он, что толковое скажет. Да и не думаю я, что его вина столь велика. Что между вами произошло — то ваше дело. Но я не хочу стать, как говорится, заложником ситуации.

— А вы ему скажите — кто я. Скажите и все. И пусть Павел сам решит общаться со мной или нет, — вызывающе прошептал Фельдман — Оболенскому. Но тот не ответил. Старик махнул рукой и сел на нары. Он осмотрелся и озлобленно стукнул по доске кулаком. Потом приподнял воротник и, съежившись — словно воробей на жердочке — опустил голову. Павел сел рядом. Фельдман стоял в нерешительности:

— Надо места на ночлег занимать. Тут в углу — замерзнуть можно. Нужно, как-то, к печке пробираться. А тут, в углу — получить за ночь, воспаление легких, можно. Главное эту ночь пережить. Главное эту ночь пережить, — загадочно и грустно пробубнил Борис Николаевич.

Павел посмотрел на него. Затем в центр вагона — где была установлена буржуйка. Около нее — не то, что лечь, даже сесть было не где. Все места заняли зэки, которые, вытянув руки — пытались согреть ладони о горячий металл железной бочки. На трубе весели какие-то тряпки. Скорее всего, это были носки, портянки и еще что-то. Люди и перебрасывались фразами очень тихо. Их лица освещали всполохи огня, который бился в тесной печурке. Красные и темно-бардовые тона. Оранжевые и желтые полоски. Эти измученные глаза. Впавшие небритые щеки. Павел вздохнул:

— Похоже, нам пробиться к печке нереально. И в этом я виноват.

— Ну, ну. Нет, Павел. Вы не виноваты, — вздохнул Фельдман. Он порылся в кармане и достал папиросу. Дунув в гильзу, постучал ей по костяшке пальца и подкурил. Клюфт, сглотнул слюну. Ему тоже захотелось курить. Тем более, сейчас, когда чувство голода, постепенно, овладевало желудком — внутри засосало. Хотелось чего-то съесть. А тут, табак… Табак, мог, притупить это противное в тюрьме, чувство. Да, да противное. Потому, как хотеть есть — в неволе, это уже мука, которая, может превратить его в животное, готовое на все за кусок мяса. Человек за пайку может переступить через себя. Через свою честь и совесть и унизиться. Фельдман глубоко затянулся и оторвав кончик гильзы зубами — протянул тлеющий окурок Павлу:

— Вот, курите. Я специально не стал вас угощать папиросой. У меня есть еще. Но дорога длинной может быть. По крайней мере — я надеюсь на это. И нам пригодится даже одна лишняя папироса. Так, что — курите. Не побрезгуете после меня?

Павел взял папироску в руки, и жадно затянувшись, кивнул головой. Выпустил дым и сказал:

— Нет. Не побрезгую. А то, вот, есть захотелось. Как только начинаю хотеть есть — так все. Ненавижу себя. А табак. Сами понимаете!

— А он, может и не понимать. Он-то, наверняка, в камере для важных типов сидел, — буркнул Оболенский. — Он сидел, не открывая глаз, и делал вид, что дремлет. Но на самом деле старик вслушивался в разговор.

— Да я действительно сидел в не простой камере. Но сейчас я с вами. И я сравнялся. Поэтому и знаю — папиросы нам еще пригодятся, — парировал упрек, как, ни в чем не бывало, Фельдман. — А, вы Петр Иванович зря, зря противитесь. Лучше, вон, пойдемте — поменяем папиросы, с кем-нибудь — кто у печки пристроился. На пару часов. Среди ночи можно будет прилечь на их нагретое место. И поспать. И Павлу вон отдохнуть надо. Еще не известно, как ночь сложится. Да и сложится ли она вообще? — тревожно сказал Фельдман. Павел, протянул совсем маленький окурок Оболенскому. Тот приоткрыл один глаз. Покосившись на Фельдмана, вроде, как с неохотой — взял папироску и тоже нервно затянулся. Задержав в себе дым, он прикрыл глаза и несколько секунд сидел недвижим. Затем шумно выдохнул и закашлялся. Фельдман похлопал его по спине. Но Оболенский отмахнулся — не желая, чтобы Борис Николаевич прикасался к нему:

— Вы это, руки-то при себе держите. При себе. Не надо. Не надо — не люблю я этого.

— Да ладно тебе, Петр Иванович. Хватит. Вон — Борис Николаевич дело говорит.

Если у него есть папиросы, может правда поменять нам одно место на всех у печки? А? По очереди спать будем! Давай, пойдем?!

— Нет, не пойду я. И папиросы у него брать не буду. Пусть сам идет и меняется. А я тут перекантуюсь. И тебе не советую туда идти. Там, хоть и печка, а ничего хорошего и нет. Это сейчас, вроде как, компания тихая. А потом, вон, ночью — подсадят блатных и все! Повыкинут всех на пол. А так наше место сохранится! Так, что не пойду я! — заупрямился Оболенский. Фельдман сел рядом с ним на нары и похлопав себя по коленкам, грустно сказал:

— Я хочу вас огорчить. Больше сюда никого на этапе не подсадят. Это я знаю. И второе. Нам надо молиться, чтобы нас как можно раньше по этапу не сняли. С вагона. Поэтому лучше будет, если мы все устроимся там, в тепле.

— Это, с чего же, вы такой уверенный? По своим старым связям прошлись? Это они вас сюда по блату выходит — запихали? А?

— Да. Можно сказать и так. И главное — это литерный этап. И тут все возможно. Поэтому, если мы не будем держаться вместе — то ничего хорошего не будет. Я последний раз предлагаю вам — дружбу. Больше я уговаривать не буду. Просто я могу быть вам полезен, и вы сделаете глупость, если откажетесь от моей помощи. Смотрите. Если вам себя не жалко — то хоть этого парня пожалейте! — Фельдман кивнул на Павла. Клюфт, стоял и внимательно слушал это странный разговор. Оболенский хмыкнул носом и ехидно ответил:

— Вижу — и тут вы свои методы применяете. Вот так. Мол: и тут, надо вас слушать, и выхода — мол, нет. Да! Ну и страна! Ну и общество вы создали! Заботливые вы наши! Справедливость, равенство, братство! Вот она, ваша справедливость! Вот оно, ваше равенство и вот оно, ваше братство! Справедливость в том, что — всех сделали нищими?! Равенство — что теперь, все, бесправные?! А братство — что теперь и палачи, и жертвы сидят, и вместе едут по этапу?! Прекрасная страна — Совдепия! Этого вы хотели? А? Справедливые вы наши?! Фельдман дернулся. Было видно — он нервничает. Хотя и старается не подать вида.

— Ну, так как? Пойдете менять папиросы на место? — Борис Николаевич, спросил это уже я с явным раздражением в голосе. — А потом будем препираться. И может спорить. Хотя, спорить с вами у меня нет никакого желания. Да и что теперь кому доказывать. Все уже, всё, друг другу доказали. Сейчас на повестке дня, вопрос более насущный — как выжить. И выживать, как вы выразились — тут должны, к сожалению и жертвы и палачи. Потому, как те, и другие, новые палачи — уже вашего словоблудия не простят. И не поймут. Да и к чему им это понимать. У них другие задачи. Куда более простые и страшные. Вот, так то! Пойдете вы, или нет?! Я больше вас, тревожить не буду. Решайте? Оболенский, внимательно посмотрел на него, почесав лоб, тяжело вздохнул:

— А, что значит — литерный этап? Это что-то, совсем, страшное, в вашем, зверином лексиконе?

— Лучше вам не знать. Но я, вам расскажу. Потом. Попозже. Оболенский медленно и нехотя встал с нар. Он бросил гневный взгляд на Фельдмана и процедил сквозь зубы:

— Сиди Паша — грей хоть это место. Мы пойдем, попробуем — к печке на ночлег пристроиться. А там, посмотрим…

Фельдман, тоже поднялся. Достал из кармана брюк, пачку папирос и покрутив ей — сунул в руку Оболенскому. Тот, хмыкнул и двинулся к печке. Павел следил за ними, сидя на нарах. «Какой странный разговор?! Палачи. Странный человек с еврейской фамилией. Странное поведение. Оболенский. Почему, он, так ополчился на этого — Бориса Николаевича?» Фельдман вернулись быстро, но без Оболенского. Он привел, какого-то мужика. Бородатый крепыш, с узелком и в шапке ушанке — покряхтывал, как боров трехлетка, и противно хихикал:

— Хи, хи. Вот на ночь, на ночь, хи, а потом, потом вон, хи, вы будьте, любезны, освободите. Освободите.

— Ладно, ладно успокойтесь. Договоримся. А пока, пока, тут, вот, посидите, — Фельдман кивнул на свободное место на верху нар. Мужик полез на топчан с явной неохотой. Но, как только, он там оказался — сразу задымил, как паровоз. Папиросный аромат разлетелся по вагону. Павел понял — для этого человека, сейчас, было важнее, вдоволь покурить, чем поспать в теплоте, возле печки. Фельдман сел рядом с Павлом и грустно сказал:

— Ну, вот, вроде как одно место, нам удалось выменять. Но только одно. Поэтому, сейчас, там пусть отдохнет Оболенский. Пусть. Пару часов. А потом, потом, уже вы. Ну, а днем, если все будет хорошо — я лягу. Посплю. Вот, так-то, молодой человек. Вот, так. Павел промолчал. Он рассмотрел в темноте фигурку Оболенского. Тот улегся на верхней полке возле печки. Старик лежал — подложив руки под голову, как ребенок.

Фельдман потер ладошками одна об другую и тихонько толкнул Павла в плечо:

— Вы, не хотите со мной разговаривать? Вас напрягает — то, что ваш спутник, так со мной общается? А? Ну, так это его право. Если он захочет, он вам потом расскажет почему. Потом. А пока не нужно загружать вас лишней информацией. И так, впечатлений, предостаточно. Даже слишком! Скажу, одно — вы молодой человек, главное, не падайте духом. Не падайте. Клюфт, вздохнул и тихо ответил:

— Я уже это понял. Но, у меня, вот, характер такой. То — полное опустошение в душе. А то, нет-нет, да мелькнет искорка надежды. И не только искорка. А целое северное сияние! А потом, опять. Вот такой характер. Не знаю право. Отчего?

— Ну, это ничего. Ничего. Я сам в молодости такой был. Сам был. Это хорошо.

Поэтому надо в себе эти искорки поддерживать. Лучше все-таки жить с верой, чем с полным опустошением. С полным опустошением — зачем жить?! Павел посмотрел на Фельдмана. Странный все-таки человек. Очень странный. И говорит, как-то загадочно.

— Вы, Борис Николаевич, говорите вещи, которые мне пока не понятны. И меня это настораживает. И вовсе не то, что старик Оболенский с вами не ладит. Нет. А то, что вы какие-то вещи скрываете. А я загадки не люблю. И тем более не люблю неожиданные неприятные сюрпризы.

— Хм, а кто ж их любит-то? Да, вы правы. Но, я, готов вам сказать все, что не понятно. Все. Если смогу. Фельдман вновь слегка толкнул в плечо Павла. Клюфту это не понравилось, и он не произвольно отодвинулся.

— Вы вот тут говорили — о литерном эшелоне. О литерном этапе. Что это такое? — спросил подозрительно Клюфт. Фельдман задумался. Вздохнув, он покачал головой:

— Да, это, наверное, больше всего, что и волнует меня. И вас, в том числе.

Хотя вы пока это не понимаете. Дело в том, что литерный эшелон — это уже само по себе, особое положение. Как вы, наверное, представляете — поезда ходят по расписанию. И даже грузовые составы. И прочие. Но вот есть так называемые — литерные. То есть, поезда особой важности, которые — не вносятся в обычное расписание. Они идут по дороге вне графика, и движение их может меняться. Так вот, литер присваивается чаще всего — правительственным поездам и военным. Но в данном случае, литер присвоен и нашему составу. А это значит — он особый.

Павел, переваривая информацию, посмотрел на собеседника. Тот, сидел, как, ни в чем, не бывало. Он, не отводил своего взгляда, нет! Напротив — пялился на Клюфта вызывающе!

— Что, значит — присвоен нашему составу? Он, что секретный?

— Нет, он конечно, не секретный. Но он, особой важности. И может менять свое расписание. Вот, что это значит. А это, очень плохо.

— Все равно, не понятно. Как это — особой важности? Как менять расписание? И что? Что это значит?!

— А это значит то, что поезд может простоять на некоторых станциях дольше, или сделать непредвиденную остановку.

— Ну и что тут такого? Подумаешь. Делать остановку. Так поезду надо и водой пополняться и дровами, и углем. Да баланду раздавать надо.

— Эх! Так-то, оно так. Но это все запланировано и у обычного маршрута. А литерный — он встанет на каком-нибудь полустанке и может простоять сутки. А то и двое. Или еще, того хуже, вообще может быть, расформирован! Просто пропадет по дороге!

— Как это? Как это поезд, может пропасть?

— А вот, так! Нет и все больше поезда!

— Ну, вы впрямь, какие-то вещи говорите — страшные! Что поезд, утонет, что ли, или упадет под откос? Куда ему деться-то? Фельдман вздохнул и погладил Павла по плечу. Горько ответил:

— А вот и есть куда. Просто везти поезду некого. Некого. И все. До конечной станции ему не зачем ехать. Вот вы сами-то подумайте — арестанты говорят, тут, между собой, мол: везут нас в Ванино, а там на Колыму. То есть, конечный пункт — Ванино. Это на Тихом океане. Но события могут развиваться так — что не доедем мы, до Ванино.

— Как это? Угля, что ли не хватит? — недоумевал Павел.

— Да нет, молодой человек. Все гораздо проще и страшнее. Начнут нас на станциях ссаживать. По партиям. Что бы, не вести до Ванино. Понимаете. И все! Тогда пиши — пропал!

— Как, это — ссаживать? Зачем? — Павел начал злиться. Запутанное объяснение немного пугало, но и в тоже время раздражало.

— А, то, что у многих приговор могут изменить. Не довезти. Высаживать и все. А там, ой, как, все повернутся — не так может. И не какие, там, не пять лет, и не десять…

— Что вы имеете в виду? — Павел осмотрелся по сторонам, словно боясь, что их услышат. — Что некоторых просто в местные лагеря отправят? Так, это же, лучше.

— Ближе Павел — не всегда лучше. Если в ближайший час, два, начнут народ ссаживать с поезда — по мелким этапам, то все, попали мы, как кур — во щи. Так, что молитесь Павел, что бы вашу фамилию на полустанках не выкрикивали. Молитесь. И за друга своего просите.

— У кого просить — испуганно прошептал Павел.

— У Бога, Паша! У Бога! Только он, что-то может. Сейчас.

— Да хватит мне тут мозги прочищать! Какие там, полустанки? Какие фамилии? Зачем это всем надо? Нас везут на Колыму. И все! Что тут, не ясного?!

— Может, так и выйдет. Но только, я вам говорю, очень важные сведения. И знаю, что говорю. Не дай Бог, вашу фамилию на полустанке выкрикнут — все!

— Да, что все?!

Фельдман придвинулся совсем близко и почти на ухо, страстно зашептал Павлу. От его слов, у Клюфта обожгло сознание:

— А то и все, что значит все! В исполнительные лагеря, так называемые, погонят! И все! Знаете, что такое — исполнительные лагеря? Это такие лагеря — где нет никаких работ! Зэков просто не гоняют на работы! Нет огромного количества охраны и администрации! Нет! Только — рота и спец взвод! Заводят арестантов в барак, а потом, как тут, в вагоне, кричат фамилии и выводят. Утром. И все. А вечером, вечером больше не приводят! Вот и все! Это называется пятнадцать лет без права переписки!

— А куда ж, они деются, люди-то? Исчезают, что ли? — вымолвил Павел.

— Нет, не исчезают, хотя можно сказать, что и исчезают. Их расстреливают! Пулю в затылок пускают! Или в лоб. Не знаю уж, какая там технология.

— Зачем? — Павел, как маленький испуганный ребенок слушал — открыв рот, и все еще не хотел верить в эту «страшную сказку».

— А затем Паша, что они — враги народа! А теперь представь — что все, кто едут, в этом поезде — враги народа. И ты и я! Так вот, каждого, можно вывести на полустанке и отправить, в этот — «расстрельный» лагерь. Что бы дальше не везти. Да и зачем на него баланду тратить? Некоторые, совсем дохлые, доходяги, так сказать, работать не смогут — физически слабые, больные. Некоторые просто опасны. Могут в побег пойти. А некоторые опасны политически! Их нужно убить. Но и в самом простом варианте — есть просто разнарядка. Все. У каждого начальника такого литера есть разнарядка. Сейчас это наверняка есть. И он докладывает начальству сверху — сколько врагов народа расстрелял! Вот и все.

— Как это так? Зачем расстрелял?

— Да зачем Паша. Затем. Потому — как большая чистка в нашей любимой стране! Не повезло нам. Борьба идет. Система начала чистку. Потому как понимает — если не подчистить сейчас — она рухнуть может. И мы с вами, к сожалению, попали в эту мясорубку. И вы и я. И не куда нам из нее не выбраться. Остается только молить Бога! Если он, есть, конечно, и может нам помочь! Павел сидел опешив. Тук-тук. Колеса стучали противным металлическим боем. Они не убаюкивали, как раньше. Нет! Тук-тук. Может, так отсчитывается последние секунды жизни? Все? Клюфт зажмурил глаза. Страшно? Нет. Нет не страшно. Противно. Противно и больно! «Но я так хотел смерти? Так искал ее? И что же? Вот, мне могут помочь? И я не сам? Я не хотел жить, а сейчас, когда вот так мне сказали, что меня могут расстрелять — струсил? Что этот значит? Почему? Когда не хочется жить — ты живешь, а когда она кончается — так хочется жить? Бред, мой бред!» — подумал Павел.

Фельдман дотронулся до Клюфта рукой. Но Павел не открыл глаза. Ему не хотелось их открывать.

— А вы стойкий человек. Честно говоря, я побаивался, что когда вам скажу эту страшную новость, вы струсите. И запаникуете. И тогда, тогда ничего не сделаешь. В панике ничего нельзя сделать. В панике — человек бессилен. А тут. Тут я вижу настоящего мужчину. Настоящего! Молодец вы Паша. Не теряете силы воли. Не теряете. Молодец. И значит — вы заслуживаете остаться в живых. И значит — у нас все получится. Павел, тяжело вздохнул и не открывая глаз, грустно и тихо спросил:

— Что получится? А! Что тут — может получиться? Все вроде. Приехали. Фельдман похлопал его по плечу:

— Нет, Паша. Нет. В любой ситуации даже самой безвыходной — есть выход. Есть.

— Выход? Какой тут выход? Вы, что в побег мне предлагаете? В побег, что ли?!

— Может и побег. Может и побег Паша, — тихо и загадочно прошептал Фельдман и покосился на боровка, который лежал на верхней полке. Мужик сопел. Накурившись папирос — сладко дремал, не смотря на холод. Из его ноздрей и рта периодично вырывались струйки пара.

— Да вы, что? Какой там побег?! Отсюда?! На этапе? А конвой? Вы видели сколько конвоя? — Павел открыл глаза и удивленно посмотрел на Бориса Николаевича. Тот, махнул рукой, и вновь осмотревшись по сторонам — кивнул головой:

— Я видел. Я все видел. Напротив — я даже вижу еще больше чем вы. Бывшая работа приучила меня видеть гораздо больше. Павел задумался. Побег. Побег. Бежать! Просто убежать! И все — свобода! «Действительно — почему я раньше об этом не подумал. Убежать и все! Вырваться и быть свободным это же так просто! Раньше не подумал, да как я мог подумать об этом в тюрьме. Но тут! Тут?!» — Клюфт, облизнул обсохшие от неожиданной дерзкой мысли губы. Тут-тук — стучало сердце. Тук-тук — перестукивались колеса.

— Вы Паша. Решайте. Если вам хочется убежать, то надо делать это, на этапе. Из зоны не убежишь. Вернее убежишь, но очень трудно это сделать, да и риск сильнее.

— Ваше предложение конечно заманчиво, но как? Как потом? Что потом? А? Ну убежим мы, а дальше, дальше-то, что? Как жить-то? Так и сидеть в лесу? Бред, не выйдет. Не выйдет. Свобода ради часового или дневного пребывания там? Нет. Ерунда это- грустно вздохнул Павел.

— Нет, нет, Паша. И на воле потом можно жить. Правда — другой жизнью. И все. Просто другой жизнью. Стать другим человеком, — Борис Николаевич, сказал это, так уверенно, будто — он, не раз за свою жизнь, уже становился «другим человеком».

— Как это?

— Да просто. Уехать в другой город. Скажем в Одессу? Вы были в Одессе?

— Нет…

— А зря! Это чудесный город у моря! Мой родной город! Одесса! Уедем в Одессу и там станем новыми людьми. А рядом с Одессой граница! И море! А там можно и в Румынию и в Болгарию. Там в Одессе, нам помогут моим друзья. Надежные люди. В Одессу Паша!

— Что мы там будем делать?

— Ничего первое время жить. Жить Паша! И все! Нам сделают документы. Мы станем другими людьми! И все. А потом, потом посмотрим, я ж говорю, там рядом Румыния. Уйдем через Бессарабию!

Павел не мог поверить своим ушам — побег через границу? Как в романе! Как граф Монтекристо?! Только вот, сокровищ не хватает! Сокровищ! Нет, это сказка! Павел сглотнул слюну от напряжения. Так хотелось верить в эту сказку странного и загадочного соседа!

— Что Паша, вам кажется это нелепостью? Сказкой? Не возможно? Нет, Паша! Нет. Ничего невозможного в жизни этой нет! Все возможно! Я знаю одного человека, который из бандитов стал великим государственным деятелем! Великим! Так, что нет ничего не возможного Паша!

— Да, но так, как убежать отсюда? А? Убить часовых? Так они стрельбу поднимут! Поднимут! Фельдман подвинулся ближе и обняв Клюфта за плечо зашептал на ухо:

— Вы я вижу — заинтересовались. И правильно сделали. Правильно. Что, тут, терять кроме наших оков?! Слушайте меня Паша. И все будет хорошо! Павел напрягся. Надежда! Вновь, в сознании поселилась — надежда.

— Вы Паша, как правильно по фамилии?

— Клюфт, Павел Сергеевич, Клюфт. А что?

— Ничего. А, что там за недоразумение в предварительной камере? А? Перед судом? А помните? Я слушал, что-то такое?! Вас, по-моему, как-то по-другому назвали? А? — подозрительно спросил Фельдман.

— Да, было дело. Кричали Клифт, Клифт. У них опечатка, что ли там? Опечатка. Вместо буквы — ю, написана — и. Вот и все! А, что, тут, такого?!

— Да нет. Ничего, — загадочно прошептал Фельдман. — А дальше. Дальше что? Расскажите!

— Да ничего, ничего! Что дальше?! Дальше на суде опять. В протоколе буква и. И опять недоразумение. Но потом я поправил. Исправили вроде.

— Так значит, вас судили — как Клифта? А? Так, что ли?!

— Нет, я же назвался, Клюфт. Там вроде исправили, недоумевая, прошептал Павел, не понимая — куда клонит Борис Николаевич.

— Значит, вас вписали в протокол, как Клифт?

— Ну, да. Только вот, потом-то исправили!

— А, как исправили?

— Ну, как от руки, записал, там, что-то, — Павел немного оробел. Но это была, какая-то приятна робость. Страх вперемешку с надеждой! Страх, с верой — в лучшее! Он не понимал, куда клонит Фельдман и в тоже время ему, что-то подсказывало, что этот человек нашел выход.

— Значит так. Павел. Так, если вас будут кричать как — Клифт, не делайте больше ничего такого, что бы отказаться от этой опечатки. Вы Клифт, с этой минуты. Клифт! Понимаете — они сами вас сделали свободным!

— Не понял? — обомлел Клюфт.

— Да, что тут не понятного! Они, осудили, какого-то, несуществующего — Клифта! Вот, что! А Клюфт, Павел Клюфт официально и не виновен выходит! Мало того, вас теперь двое! Понимаете — вы раздвоились!

— Нет, не понимаю, — выдохнул Павел. И он понял. Он понял, что придумал этот человек! Действительно — осудили не его! Не его! А он — дурак! Дурак — настаивал, что бы там поменяли букву. И они что-то там писали. И они ставили свои каракули! Ну и что? Не везде же они поменяли букву! А, что если не везде! Да, не везде! И его, его Павла Клюфта, вовсе не судили! А пять лет, получил, какой-то там — Клифт! Клифт! Нет, это чудо! Это и есть чудо!

— Значит так Павел, так. Теперь надо использовать эту оплошность. Просто использовать. Как только будут кричать Клифт, особенно на пересылке — идите. Идите по этапу. Но там, дальше путайте конвойных. Путайте. И обязательно по очереди! Так, так можно оказаться на свободе и вырваться! Главное — держитесь рядом со мной! Рядом! Я вам, буду давать команды. И вы, получите свободу! Получите! Павел тяжело вздохнул. Он посмотрел на Фельдмана, и вновь облизал обсохшие от напряжения губы, тихо подозрительно спросил:

— Ну, а дальше. Дальше-то, что? А? Что это даст!

— Поймите Паша. Даст. Даст! Я знаю наш бюрократический аппарат! И все эту не уклюжую систему! Здесь человек — ничто! Ничего, пыль! А вот бумажка — бумажка она главнее человека! И раз нет бумажки — то нет человека! А раз есть бумажка то и человек есть! Так, только — так, тут можно стать — невидимкой! Слушайте меня Паша! Слушайте!

— Я это понял. А вы, как же вы? И, что вам то с этого?

— Да ничего! Ничего! И все! В то же время! И я вместе с вами смогу получить свободу! А главное жизнь Паша! Жизнь! Мне хоть и почти шестьдесят, а знаете, как я хочу жить?! А?! Нет, вы не знаете! Чем ты дальше живешь — тем больше хочется, хотя и понимаешь, что стареешь! Вы это поймете — когда вам будет шестьдесят! А вам будет! Я верю! Главное меня слушайте!

— И все же вы, какие-то совершенно, странные вещи говорите — как можно это использовать? А? Как!? Ну, буду откликаться я на Клифта и что? Что из этого?

— Да все из этого! Вы будите выходить и делать все как — тот, не существующий человек и в один прекрасный момент — Клифт исчезнет! Все! И тогда, тогда наступит черед Клюфта — который тоже исчезнет! Вот, что!

— Не понимаю, я этого! Как Клифт может исчезнуть?

— Да просто! Вы не отзоветесь на это имя! И все! А знаете, что тогда начнется? А?

— Что?

— Они начнут искать Клифта! Начнут! Ведь он пропадет! Он начнут искать несуществующего человека! А Клюфт меж тем в этой суматохе тоже может исчезнуть — и его то искать не будут?

— Как, почему? — Павел спросил по инерции, хотя сам все понял.

Но он, как-то по инерции спрашивал, спрашивал. Он хотел еще раз убедится — это человек говорит совершенно реальные вещи. Реальные! А Фельдман разошелся. Он, шептал Павлу на ухо, то и дело, обжигая его мочку горячей слюной. Он буквально — плевался, от возбуждения:

— Да потому, что нет такого человека Клюфт — есть Клифт! А Клюфт, он пропал вместе с той бумажкой, когда была сделана опечатка! И его не будут искать! Зачем искать — если нет, такого человека?! Да и сами подумайте?! Когда, вскроется, вся эта кутерьма, с вашей фамилией — будут ли они все это разъяснять? Нет! Потому, как — испугаются! А испугаются — по одной причине! Никто не захочет, вместо, не существующего Клифта, оказаться в лагере! Сам! Ведь эту ошибку можно посчитать — как преднамеренное вредительство и попытку помощи врагам народа! А кому из этих вертухаев, захочется оказаться на вашем месте?! Никому! Кому захочется хлебать баланду?! А?! Никому! Поэтому, слушайте меня Паша и держитесь, если хотите выжить в этом аду! Я знаю, что говорю! Павел задумался. Кровь прилила к голове. В висках стучали удары. Тук-тук. Тук-тук. — Свобода!!! Тук-тук — перестукивались колеса по стыкам. Рельсы скрипели. Надрывно завыл паровоз. Тук-тук — поезд начал снижать ход. Клюфт, вдруг, сильно захотел курить. Очень сильно. Он схватил за руку Фельдмана и зашептал:

— Мне, мне надо покурить. Надо! Я волнуюсь. Волнуюсь! Борис Николаевич полез в карман. Щелкнула спичка и маленький огонек — обжег папироску. Белую гильзу Фельдман сунул Клюфту в зубы. Павел затянулся. Нервно и с воздухом — так, что раздался тихий свист.

— А что, что будет с Оболенским? А? Что?! Он то как?! Фельдман вздохнул:

— Павел, вы, не о том думаете. Не о том! Тут, все решается в минуту для каждого в раздельности! И каждый сам себе хозяин! К сожалению, вы не сможете помочь этому человеку. Не сможете! Если вы еще начнете и ему помогать — то все! Ничего не получится. Поверьте. Так, что — забудьте об Оболенском! Забудьте! Пусть спит. И ни вы, ни я не будем ничего вспоминать. И все! Так уж уготовано судьбой! Ему и нам. Пусть спит. И если сейчас погонят — его по этапу, не кидайтесь за ним, не кидайтесь! Не надо! И главное, вы должны понять — хотите быть свободным, делайте все, что скажу я. Все!

— Но так ведь нечестно! Нечестно! Это же подло! Он мне помог! Он! И я не могу его бросить! Не могу! Вот поэтому он вас так не любит? А? Вы знали, вы знали и что-то скрывали! И он знал это! Нет! Так, нехорошо!

— Павел, я вас уговаривать не буду. Решайте сами! Решайте! У вас совсем не много времени! Я подозреваю — первый этап погонят через час точно! Погонят, и тогда вы можете в нем оказаться, и я. И. тогда все можно сделать! А если вы начнете еще с собой полвагона на эту авантюру подключать, то ничего не получится! Ничего! И никакой свободы! Ведь больше двух человек — вообще нельзя никому доверять тайну! Больше двух — что бы знать, кто предатель! Вы хотите быть свободным Павел?! А?! Подумайте?! Подумайте?! У вас есть час максимум! Потом проснется Оболенский и все! Тогда тайна может перестать быть тайной. Вы не удержитесь и расскажите. Вы хотите быть свободным Павел? — Фельдман твердил это как заклинание. Павел отмахнулся. Он отвернулся, и глубоко затянувшись папиросой, закрыл глаза.

«Да! Да! Использовать этот шанс! А почему нет? Почему? Использовать! Но тогда, тогда свобода — что это за свобода? Она, как будто — украденная?! Она, как будто — не честная! Как жить потом, после этого побега? А? Как? Нельзя вернутся назад в Красноярск! И главное — нельзя будет увидеть Веру! Нельзя! Нельзя будет общаться с ребенком?! Нет! Его больше нет! Нет! Если он убежит — он будет вне закона и его фактически больше не будет! Меня, больше не будет как Павла Клюфта!

Никогда! Зачем нужна такая свобода? Зачем нужна такая жизнь?» — Павел мучительно рассуждал, зажмурив глаза. Пальцы обжигал окурок папиросы. Клюфт смолил его усердно — словно пытаясь высосать весь табак. Вновь заскрипели тормоза. Колодки терлись о колеса — жалобно воя. Словно коты, ругались весной, из-за кошки. Опять стук. Колеса забарабанили чугунной дробью. Но поезд, снизив ход, вновь поехал быстрее — паровоз, усердно пыхтя, набирал ход. Тук-тук! Тук-тук!

«Но с другой стороны — вот так, погибнуть, где-то в тайге? А если, правда — их попросту выведут в тайгу и расстреляют? А? Кому нужна, такая смерть? Кто оценит его геройство? Кто? Вера? Его ребенок? Его не родившийся ребенок?! Кто это — дочь или сын?! Он или она потом — вообще не будут знать, где погиб их отец! Не будут! Они даже не смогут принести букетик цветов на его могилку! Нет! Кому нужна такая смерть?! Кому?! Оболенский, он, он то, что?! Он прожил жизнь! Он все видел, а я? Я? Почему я должен сгинуть тут, в тайге? Или на Колыме? А? Почему? Ради чего? Ради какой идеи? Ради какого благородства? Клифт, Клифт — человек, которого нет, человек, который готов умереть вместо меня — Павла Клюфта! Человек призрак — который, готов исчезнуть, что бы, дать жизнь мне? А?! Господи! Господи!» Павел непроизвольно зашептал. Он, даже не осознавая, шептал тихо и усердно:

— Когда же поведут вас, чтобы отдать под суд, не беспокойтесь заранее о том, что говорить, но, что дано, будет в тот час, то и говорите, ибо не вы будете говорить, а святой дух. И отдаст брат брата на смерть, и отец — ребенка, и восстанут дети против родителей и отдадут их на смерть. И будете ненавидимыми всеми за имя мое! Но кто выстоит до конца, тот спасется! «Откуда это? Откуда эти слова? А? Их произнес богослов — тогда, там, на проспекте Сталина, перед тем, страшным, собранием в газете? Когда его предал Митька? Вроде да! Тогда! Но что это? Предсказание? Нет, не может быть! Не может! Он не мог знать!»

— Вы, что молитесь? — услышал Павел шепот Фельдмана. — А я не думал, что вы набожный! Молодец! Павел, Павел!

Клюфт тяжело вздохнул. Открыв глаза, он покосился на этого странного человека. «Что это? Один похож на второго. Только тот, который назвался богословом — пытался сделать его мучеником! И у него получилось! А этот? Этот, он, что — пытается наоборот — сделать из меня подлеца? А? Странно? Подлеца,… но почему подлеца?! Человек хочет жить! Человек имеет право на жизнь? Что тут такого постыдного?» — подумал Павел и ухмыльнулся.

— Вы Павел, идите туда. Идите. Оболенского надо менять. Ложитесь у печки. Там можно подумать в тепле. Можно подумать и все взвесить! Все взвесить! — Борис Николаевич толкнул Павла в бок. Клюфт вздохнул и встав с нар, как завороженный, двинулся к центру вагона. У печки сидели несколько человек. Они недовольно покосились на Павла и вопросительно впились в него, недружелюбными взглядами. Павел, оправдываясь, тихо буркнул:

— Тут, мой товарищ, спит. Вон, там, на второй полке. Так, это, мы договорились, по очереди, вроде как…

— Надо, так буди! А то, он храпит, как паровоз! — бросил зло один из зэков. Клюфт протиснулся между этими мужиками и легонько толкнул спящего Петра Ивановича. Старик лежал на спине, раскинув руки и широко открыв рот — сладко храпел. На второй полке было тепло, и это неверное совсем разморило Оболенского. Он проснулся не сразу. Павлу пришлось хорошенько стукнуть старику по груди. Оболенский испуганно открыл глаза и посмотрев: сначала на Павла, а затем на печку и сидящих возле нее мужиков, закивал головой и свесив ноги — бодро спрыгнул вниз. Клюфт похлопал Петра Ивановича по плечу:

— Я немного. Пару часов. А, потом, потом — вы опять. Хорошо? Старик, отгоняя от себя остатки сна — протер кулаками глаза:

— А нет, нет, потом — этот Фельдман, пусть спит. Его же папиросы были. А я там, в углу посижу. Ты приходи туда. Паша. Нам поговорить по поводу этого человека надо. Поговорить и серьезно!

— Может сейчас? — подозрительно спросил Павел.

— Нет, нет. Терпит время. Терпит. Еще дорога долгая. Долгая наговоримся. Спи Паша, — отмахнулся Оболенский и поплелся в угол вагона.

Павел пожал плечами. Он вдруг почувствовал, что смертельно хочет спать. А тут, в тепле — почти рай! Рай у печки! Кто бы, мог, подумать, что он, будет ценить — место у печки, в вагоне для скота! Клюфт грустно ухмыльнулся и залез на нары. Опять усиленно застучали колеса. Поезд въехал на какую-то станцию. Заскрипели колодки. Машинист, скорее всего, нажал на тормоз. Колеса пищали и выли. Тук-тук — вагоны замедлили ход. Павел напрягся. Пронесет? Наберет ход или все? Наберет. Нет, так скоро не может быть! Но колодки все скрипели и скрипели. А вагон, ехал, все медленнее и медленнее. Вот послышался угрюмый гудок паровоза. Из буксов вырвался пар. Что-то, звякнуло. И опять скрип. Все медленнее и медленнее. И вот, уже слышно — как кричит конвой. Солдаты бегают возле вагонов — вернее бегут рядом. Поезд едет еле-еле. Но не останавливается. Лай собак. В вагоне все напряглись. Стало тихо. Казалось слышно — как сопят люди. Но на самом деле зэки старались даже не дышать. «Что это? Опять подсадят очередную партию? Но куда — вагоны переполнены. Переполнены. И как, ехать, в такой тесноте? А может, может, будут кормить? Ночью? Тоже мало реально! Мало вероятно! Или утро? Что сейчас? Темно. Зима. Трудно определить — что сейчас и который час» — метались мысли в голове. Сон, как рукой прогнало. И вот вагон остановился. Зашипел пар, где-то там, в начале состава. И опять крики. Дикие маты и лай собак. Несколько секунд в вагоне все молчали. Затем послышался тревожный ропот зэков. Люди с нар — усердно шептали, что-то, друг другу. Не то — спрашивали, не то — молились. Кто-то матерился — громко и озлобленно осыпал конвой четырехэтажным ругательством. Павел испугался, что солдаты сейчас услышат этот крик и тогда всему вагону несдобровать. Но лай собак, заглушал людской, поэтому, конвой, вряд ли мог разобрать, что думает один из зэков — об их матерях, отцах, и всей родне. Дверь теплушки противно заскрипела — словно не хотела выпускать в холодный зимний воздух и без того хиленькое тепло — отошла в сторону. И Павел увидел! Он увидел страшную и завораживающую картину. На темно-синем, холодном и неприветливом небе, виднелись красные, словно пятна крови — всполохи утренней зари. Солнце, еще не было видно. Оно скрывалось, где-то там, за темной верхушкой горы — но его присутствие чувствовалось. Это зловещая картина шокировала. Бордовый и краповый горизонт, и темно-зеленый лес, в сиреневом одеяле снега. Почти фантастическая картина! «Может быть, так выглядит пейзаж на Марсе?» — спонтанно мелькнула у Клюфта мысль. И лишь потом, он, разобрал, темные кляксы, силуэтов конвоя. Солдаты, как слуги тьмы — суетились возле вагона и что-то кричали. В этой суматохе, виделась какая-то неорганизованность и бессмысленность. Зэки притихли. Они, словно зрители странного театра — наблюдали за этой сценой. Смотрели и в ужасе понимали сейчас — они тоже превратятся в действующие лица. В актеров этого страшного спектакля. И каждый с обреченностью понимал, что выход на эту кошмарную сцену может стать для него роковым.

— Слушай список! Заключенные: по фамилиям — выходить из вагона, и строиться в колонну по четыре! — заорал хриплым голосом, какой-то человек в темно-белом полушубке с рыжим воротником. Павел не успел разобрать его звание. Да это было и не важно. И тут же вновь злобный окрик:

— Абрикосов, Бобров!.. Варушкин, Гендель!.. Егоров, Ерофеев! Игнатьев, Клифт! Павел напрягся. «Клифт, Клифт, Это меня? А? Неужели меня? А? Нет, надо подождать!» — судорожно крутились мысли. Зэки, что фамилии прозвучали — неохотно выползали из вагона и прыгали в снег. Их подхватывал конвой. Солдаты гнали людей прикладами. Кричали и пинали. Лаяли собаки. Испуганные арестанты спотыкались и падали. Кто-то хватался за свою котомку. Кто-то тянул чемодан. Человек, что выкрикивал фамилии, лениво посмотрел через плечо. Недовольно сосчитав зэков пальцем, вновь повернулся:

— Клифт! Клифт! Где заключенный по фамилии Клифт?! — проорал конвойный офицер в грязно-белом полушубке. По вагону прошел ропот. Арестанты смотрели друг на друга и испуганно, что-то бормотали. Каждый хотел определить, кто из соседей — пресловутый Клифт, который, не хочет откликаться, на окрик вертухая.

— Он тут гражданин начальник! Парень плохо слышит! Вы еще раз крикните! Он больной! — раздался из-за спины голос.

Двадцать третья глава

Это был Фельдман. В то же мгновение, Павла кто-то бесцеремонно скинул с полки. Клюфт упал на холодный пол и застонал. Его подхватили сильные руки. И вновь голос Фельдмана:

— Вот он! Вот! Это Клифт гражданин начальник!

— А ну, тащи его сюда! — заорал офицер. Павел понял — сопротивляться бесполезно. Его уверенно и ловко выкинули из вагона на снег. Клюфт упал в накатанный наст лицом и больно ударился щекой. В глазах потемнело. Удар в бок ногой. Хорошо, что у конвойных были валенки. Иначе от сапога вновь можно потерять сознание. И тогда… Павел подскочил. Он понял, если сейчас не собрать себя в себе последние силы — то потом они уже никогда ему не понадобятся. Где-то там, за спиной, как в тумане, он услышал хриплые вопли человека, в грязно-белом полушубке:

— Овинников! Оболенский, Одинцов! «Петр Иванович! Он тоже тут. Он с ним!» — подумал Павел и улыбнулся.

— Быстрее в колонну по четыре! — заорал рядом конвойный. Раздался страшный хрипловато-звериный лай. Собака чуть не схватила Павла за ухо. Он, на мгновение, почувствовал теплоту и вонь псиного тела. Его запах. И главное — энергию, ту энергию, с которой овчарка готова была бы разорвать его. Почти дьявольские, рыжие глаза и огромный алый язык, желтые зубы. Дыхание пса обжигало. Собака скулила оттого, что — не может дотянуться и укусить этого человека. Ей так хотелось впиться в него. Ей так хотелось почувствовать — как хрустит под ее клыками кожа. Павел шарахнулся в сторону. Пес проводил его взглядом и облизнулся. Он заурчал и истерично дернулся на поводке. Конвойный шарахнул, его концом брезентового ремня по загривку. Собака прижала уши, но не испугалась. Она продолжала буравить своими страшными темно-желтыми глазами Клюфта. Тот, тоже не отводил взгляда от этого существа.

«Интересно, а если я сейчас сам брошусь на этого кабеля и вопьюсь ему в горло? А? Он испугается? А? Почему он думает, что я слабее и трусливее его? А? Нет! Я не слабее! Напротив! Я так сожму руками его глотку, что он не сможет вздохнуть!

Нет, он определенно испугается! Он поймет — я хозяин этой жизни! Его сильней!» — неожиданно для себя подумал Павел. Он сжал кулаки и тронулся в сторону собаки. Овчарка, почувствовала от него угрозу — поджала хвост и осадила назад. Она, как-то нерешительно попятилась и прикрыв пасть, замерла. Пес ждал, что будет дальше, Неужели этот человек способен на бросок?!

— Фамтусов, Фельдман… — донеслось до уха Клюфта. Павел нервно обернулся. Он увидел, как к ним, в строй, спрыгнул из вагона, этот страшный и загадочный человек. Борис Николаевич радостно подбежал и встал в одну из шеренг. Он, хитро посмотрел на Клюфта и подмигнул.

— Колонна слушай мою команду! Направо! Направо мать вашу! — орал еще один человек в белом полушубке. Это был моложавый офицер. Звания тоже было не разобрать под пушистым воротником. Зэки угрюмо переминались с ноги на ногу. Кто-то косился на состав. Там, в темноте вагонов на них с жалостью и любопытством смотрели десятки глаз. Оставшиеся арестанты наблюдали за этой страшной картиной формирования колонны. Павел огляделся. Солнце, наконец-то, показалось из-за кончика горы. Где-то вдалеке — виднелась башня элеватора. А рядом черные и серые срубы деревенских домов. Стога сена в поле и узкая полоска еле видневшейся, проселочной дороги с сугробами по обе стороны. Эта нитка уходила куда-то вдаль, к еще темным, почти черным, горам на горизонте. Офицер опять начал перечитывать списки. Фамилии звучали обрывками. Засвистел паровоз. Машинист дал тревожный длинный гудок. Конвойные засуетились. Кто-то в спешке убегал к вагонам, кто-то из солдат напротив — отходил от состава к дороге. Собаки залились лаем. К офицеру, что читал список, подскочил человек в темно-серой шинели. Он был в сапогах. На голове, несмотря на зиму — фуражка с синим околышком. Что-то сунув в руку своему коллеге в полушубке — не то бумагу, не то какой то сверток, он толкнул его в плечо и понесся назад к составу. Поезд тронулся. Медленно и как-то обречено набирал ход. Сначала слышался лишь скрип колодок. И вот, колеса, наехали на стыки. Тук… тук. Все — быстрее и быстрее…

— Варушкин, Гендель!.. Егоров, Ерофеев! Игнатьев, Клифт! — орал человек в полушубке. Павел вздрогнул и открыл рот. Из гортани вырвался хриплый стон. Совсем еле слышный. Но офицер, покосившись на Клюфта, удовлетворенно кивнул головой — продолжил:

— Овинников! Оболенский, Одинцов! Павел зажмурился. Ему стало невыносимо противно. Противно и стыдно! Хотелось плакать от обиды! От несправедливости и мерзости. По щеке покатилась слеза. Она обжигала кожу и казалась на морозе настоящим кипятком. Но уже на подбородке, это, была — обычная, холодная и соленая вода.

— Заключенные слушай мою команду! — орал все тот же тип в полушубке. — Я тут теперь для вас царь и Бог! А значит, если кто-то не захочет мне подчиняться — будет моим личным врагом! А с врагами я обхожусь жестоко! Слушай сюда! Зэки, затаив дыхание, смотрели на этого выскочку в грязно-белом полушубке и понимали — теперь он их душеприказчик. И как бы, нелепо, не звучали, из его уст заверения, они и были действительно — последней инстанцией в их жизни. Поэтому, арестанты всматривались в черты этого человека и пытались найти в них хоть маленький штрих человечности и сострадания. Но к своему ужасу не находили. А офицер, продолжал орать, внимательно обводя эту мрачную колонну людей, своим пронзительным взглядом:

— Закон движения в колонне ясен и четок! При движении заключенным не разрешается — переговариваться друг с другом, останавливаться без команды, замедлять движения! Не смотреть по сторонам и не дразнить конвойный собак!!! А так же: категорически запрещается, что-либо спрашивать у военнослужащих! Кроме этого: любое движение заключенного в сторону от колонны будет считаться побегом! Побег в данной ситуации пресекается без предупредительного выстрела вверх!!! В общем, так — вражины долбанные!!! Шаг вправо, шаг влево — пуля в череп! Прыжок вверх, попытка провокации — расстрел на обочине! Мать вашу! Всем все понятно?!! Толпа молчала. Никто не решался ничего говорить. Все затаили дыхание и испуганно смотрели на офицера. Тот, довольный, молчал. Он, словно чувствовал — как оробели эти люди. Он чувствовал, что напугал их. Он ощутил власть над толпой этих зэков. Он ощутил прилив энергии и удовлетворение. Самим собой! Он! Он ведь действительно, тут, и царь, и Бог! Он, тут, главный и нет никого вокруг, кто бы, мог, опровергнуть это! Никого! И тут раздался нерешительный голос. Судя по тембру, скорее всего — это был совсем, молодой парнишка:

— А по нужде? По нужде а? Как же, гражданин начальник?! Как, если писать охота? Офицер словно расстроившись, что, вот так, бесцеремонно — нарушили эту его внутреннюю идиллию мыслей — покачал головой и медленно подошел к тому месту, откуда его спросил «обнаглевший зэк». Он долго всматривался в лицо этого паренька в фуфайке и тяжело вздохнув, рявкнул:

— А ссать будешь на ходу! В валенки! Ссы сколько хочешь! Про это ничего в уставе не сказано! Все слышали?! Кто хочет ссать, тот пусть ссыт на ходу!

Остановки делать будем через каждые четыре часа! И все! Не меньше! Развели, тут, мать вашу, демагогию! Если мы тут ссать начнем на обочине через каждые пять минут — так и к завтрашнему утру в лагерь не дойдем! А нам, по всем нормам, нужно успеть до захода солнца! Так, что никаких просьб! Никаких поблажек! А теперь слушай мою команду — налево!!! Зэки робко и неуверенно повиновались. Колонна повернулась и замерла. Павел украдкой оглянулся. Он стоял где-то в середине этой толпы. А там, к концу этой вереницы, человек сто еще! И впереди столько же! Этап растянулся метров на шестьдесят — семьдесят. По бокам колонны конвоиры с винтовками и собаками. Они лениво смотрели на зэков и ждали команды. Клюфт с удивлением наблюдал и не мог понять, как же они, эти солдаты, пойдут за зэками — весь путь до лагеря?! Это ведь длинная дорога?! Судя по словам офицера — часов восемь пешего хода! А значит, километров сорок — сорок пять пути. На двадцатиградусном морозе для многих это превратится в дорогу смерти. А солдаты, неужели они так и будут идти рядом? Но сомнения Павла разрушил слабый гул перерастающий в рокот. Из-за сарая, что стоял на перроне, выехали два грузовика. «ЗИС 5» с брезентовыми тентами над кузовом. Машины медленно подъехали к колонне. В хвост этим к автомобилям пристроилась черная, «Эмка». Легковой «ГАЗ М» поблескивал в лучах восходящего, холодного солнца темной полировкой. Старший офицер, что кричал фамилии, лениво повернулся и медленно прошел к легковушке. Он отряхнул снег со своих валенок и кряхтя — залез на переднее сиденье. Перед тем, как захлопнуть, за собой дверку — махнул рукой. Солдаты, засуетились. Половина из конвойных спешно подбежали к грузовикам и стали карабкаться в кузов. Человек пятнадцать рассредоточились вдоль колонны, по обеим сторонам.

— Слушай мою команду! — раздался где-то сзади голос. Зэки невольно стали оборачиваться. Их, тут же, начали тыкать прикладами винтовок конвойные:

— А, ну! Мать твою! Не поворачиваться! Что правило не слышали?! А?! Не слышали?! — кричали солдаты, усердно колошматя бедных арестантов по локтям и ребрам.

Крики и вздохи пронеслись над толпой. Зэки испуганно втягивали головы в плечи. Не смотреть! Не смотреть по сторонам, а то получишь прикладом! Вот — главное! Вот она — правда этапа!

— Колоннааа шагооом мааааршшшш!!!.. — пронеслась команда. И они тронулись. Медленно и лениво. Колонна шевелилась, как гигантский червь. Он, сгорбившись, пополз, в сторону леса. Подошвы заскрипели по рассыпчатому снегу. Это визг перемерзших снежинок звучал особенно противно и страшно. Впереди плечи зэка. По бокам унылые лица «товарищей по несчастью», друзей по этапу! Павел шел вторым слева и ему нет-нет, да и удавалось взглянуть украдкой на соседа. Тот, тоже поглядывал на Клюфта. Это был мужчина лет тридцати пяти. Низкий и коренастый, он испуганно моргал, глазами показывая — на свои ноги. На соседе надет стеганый тулупчик. Брюки — видно летние все в дырах. Из этих прорех нелепо белели кальсоны. И на ногах Павел рассмотрел туфли. Обычные, лакированные туфли — какие мужчины в нормальной жизни, надевали на торжественные приемы, свидания или еще какие-то, праздничные мероприятия. Но вот, повседневно ходить в таких туфлях — было явным абсурдом. Соседа, скорее всего и арестовали — на каком-нибудь банкете. А то и на собственной свадьбе. В общем-то, теперь, это было не важно. Важно другое! В такой обуви, без обморожения пальцев, он до конечного пункта их долгого пути — явно не дойдет. Павел тяжело вздохнул и покачал головой — дав понять мужичку, что он ему сочувствует. Тот молча опустил голову. Клюфт попытался рассмотреть и конвойного, что шел рядом с ними. Это был молодой парень с красным, от мороза лицом. На бровях иней. Губы пунцово-синие.

На его физиономии никаких эмоций. Руки, в толстых и теплых трехпалых рукавицах — сжимали винтовку. Ее лакированное цевье и приклад поблескивали. Солдат шел, то и дело подкашливая. Видно, конвойный был простужен. Паренек изредка поглядывал на машины, которые ехали сзади колонны. Видно он, очень ждал смены и хотел поскорее запрыгнуть в кузов.

— Что это за деревня? А? Кто знает? — шептал кто-то из зэков сзади. Но в ответ никто не ответил. Тяжелое дыхание и скрип снега. Павел сощурил глаза. Солнце окончательно вышло из-за горы. И тут, за городом — небо было безоблачное! Синь резала глаза! Чистый и морозный воздух. Свет слепил. Дышалось, аж до боли легко. Так, что грудь немного ломило от переизбытка кислорода. Клюфт косился в сторону деревни. Колонна обходила ее по дороге метрах в трехстах. На больших сугробах, вдоль околицы изгородей, стояли меленькие черные силуэты. Это были деревенские дети. Мальчишки и девчонки, закутанные в шали и с мохнатыми шапками на головах, тревожно смотрели на идущих людей. Павел толкнул соседа в бок локтем. Тот отмахнулся. Мужчина, он пялился на свои ноги. Туфли от снега блестели все сильнее и сильнее. Ему видно было сейчас не до маленьких деревенских жителей. Мороз наверняка уже сковал его пальцы. Деревня осталась где-то за спиной, а детишки все не уходили. Они провожали взглядом эту вереницу странных людей, бредущих под присмотром солдат. Возможно, такая картина была для них не редкостью — ведь никто из ребят так и не бросился к колонне и не попытался что-то сказать. Скорее всего — раньше конвойные уже отгоняли деревенскую шпану и никто из них не хотел больше получить тумаков от злых дубаков.

— Камарчага. Это Камарчага… — послышался шепот. Кто-то из зэков все-таки умудрился сказать название деревни. И как — по невидимому телеграфу — странное и немного страшное название — «Камарчага», разнеслось по строю. «Камарчага, это лишь в трех часах езды от Красноярска! Нас везли совсем недолго! Камарчага — это странное название деревни, я уже слышал. Тут где-то должен быть аэродром. Учебный аэродром! Если это так, значит не все так страшно?! Значит, нас ведут на строительство этого аэродрома, наверное?» — мелькнула мысль надежды у Клюфта в голове. Павел посмотрел на право. И действительно, там, виднелись столбы с колючей проволокой. Это была ограда поля аэродрома. Клюфт напряг зрение. На ровном пространстве, правда, очень далеко — стояли маленькие, совсем, как игрушечные, силуэты самолетов. Горбатые бипланы и тупоносые истребители. Посредине аэродрома величаво высился большой аэроплан с шестью двигателями на крыльях. Скорее всего, это был, какой-то транспортный ТБ. На его хвосте, покрашенный в красный цвет, виднелся номер. Возле самолета копошились люди — они грузили, ящики. Но колонна не повернула к аэродрому. Слева осталась и дорога, которая вела к еле заметному зданию. Скорее всего, это был дом — руководителя полетов. Сбоку торчала вышка, на которой стоял часовой. А колонна зэков шла — мимо. Мимо! И надежда на то, что их гонят обслуживать или строить аэродром рухнула. «Значит, ведут куда-то в глубь тайги! Но куда?! Там, впереди, река Мана. Там, впереди, только лесхозы и глухие таежные деревеньки. Неужто — ведут на лесосеку? А?» — с горечью подумал Павел. Арестанты поворачивали головы — рассматривая самолеты. Конвойные зло шипели:

— Бошки не поворачивать! Не поворачивать! Секретный объект не поворачивать! И они отвернулись. Они уткнулись к себе под ноги. Шли, шли, и шли… Павел потерял счет времени. Час, два… сколько километров продлился их путь? Уже сменились конвойные. Грузовики, с усердием урчали, где-то, там, сзади и временами, подталкивали бамперами, уставших зэков. Черная «Эмка» медленно переваливаясь, с кочки на кочку, снежных ухабов, ползла самой последней. За замерзшим стеклом не было видно лица старшего конвоя. Но никто и не хотел его рассматривать. Сейчас, все думали о другом — когда же будет привал? Павел почувствовал, что нестерпимо хочет «по нужде». Мочевой пузырь наполнился и уже — нестерпимо давил в пах.

— Начальник, когда привал?! Невтерпеж! Начальник! Давай отстой! — пронеслось, где-то впереди.

— А ну, суки! Молчать! Команда шагом марш была! На ходу! На ходу ссыти! Еще раз заикнешься — выведу к обочине и расстреляю! Там ссысь сколько надо! Павел с грустью понял, что остановки для туалета в ближайшее время не будет. Но сколько — сколько еще идти? А? Вытерпит ли он, до привала? Слышались стоны. Люди матерились и чертыхались. Конвойные, ругались и временами подгоняли прикладами. Павел опустил голову вниз и смотрел себе под ноги. Он начал считать шаги. Так было легче вытерпеть. Моча — требовала свободы и пыталась найти выход самостоятельно. Клюфт, сжав зубы, морщился и из последних сил напрягал мышцы внутри. «Считать шаги. Считать! Так легче! Считать шаги!» — ухало в голове. В глазах потемнело. Раз, Два. Шаг, три. Десять, двадцать пять. Павел зажмурился. И тут, его толкнули в бок. Сосед кивнул себе на живот. Павел невольно покосился и увидел — как мужик, вытащив свой член, мочится на ходу. Этот человек нашел решение проблемы! Он — мочился себе под ноги! Струя, журчала, падая на ботинки впередиидущего арестанта. Желтые капли отлетали забавными брызгами. Но зэк, что был впереди, не оборачивался. Он, просто, шел и шел. Павел посмотрел вниз — снег в желтых разводах. Идущие в авангарде колонны зэки, тоже — мочились на ходу.

Какая нелепая и страшная картина! Действительно — как стадо животных, они, шли и мочились на ходу!

— Бее! Бее! — вновь показалось, что звучит, этот тревожный и обреченный, звук отары овец, идущей на убой.

— Бее! Бее! Павел сглотнул слюну. Было противно и в тоже время, невыносимо терпеть. Если он, выльет, мочу в штаны — через двадцать минут, они, станут «колом». Замерзнут и превратятся в ледяные сапоги! Клюфт окоченевшими пальцами попытался расстегнуть ширинку. Это удалось не сразу. Но все — же удалось. Через пару минут, Павел облегчился себе под ноги, так же, как и окружавшие его соседи. Моча забрызгала ботинки, и желтые капли моментально превратились — в маленькие, блестящие камешки льда. Они на морозе, выглядели, как — сказочные россыпи драгоценностей. Сбоку раздались всхлипывания. Это, рыдал, какой-то молодой арестант. Совсем, юный парень, хныкал — как ребенок. Конвойный, то и дело, матерился на него.

— Он не может расстегнуть штаны. У него нет прорешки. У него комбинезон. Он обоссался… — шепнул сосед. Павел зажмурил глаза. Он представил, как, в валенки этого человека, стекла, его же собственная моча. Она хлюпала в войлочном плену, впитываясь в портянки.

«Хорошо, что на этапе, нет Пермякова… он бы уже погиб. Он не выдержал бы…. Они мучают нас для чего-то! Не могут же они, мучить нас — просто так?! Ради чего-то они все-таки мучают нас! Просто так нельзя издеваться над человеком! Просто так издеваются — душевно больные люди! Маньяки! Не могут же все эти солдаты и офицеры — быть маньяками?! Не может же полстраны — быть маньяками? Больными? Но для чего же они, мучают нас? Ради какой такой, цели?!» — подумал Павел и покосился на конвоира. Тот, поймал его взгляд и вздохнув, кивнул вперед. Павел, сначала, не понял, что солдат, подает, ему, какой-то сигнал. Но военный еще раз кивнул головой по ходу движения. Клюфт посмотрел вперед. Где-то в километре от дороги, виднелись избы. Это было село. Оно разбросалось по пригоркам пологой горы. А сбоку, совсем рядом с дорогой — высилась большая, белая церковь. Вернее, это было все, что осталось от некогда крупного собора. Возможно — самого высокого здания в округе.

Белые изящные линии колокольни нелепо завершались тупым обрубком. Куполов не было. Вместо них полуразрушенные стены кирпичной кладки. Стекол на окнах тоже нет. Да и вообще церковь выглядела — как «больная тифом». Видно — ее пытались снести, но не смогли. Стены, с трудом, но выдержали натиск «воинствующих атеистов». Стая ворон кружилась, как не в чем, не бывало. Черные, большие птицы, дико кричали — увидев приближение колонны и машин. А зэков вели к церкви. Павел понял — это и есть их первый привал, на пути в зону. У здания собора, колонна изогнулась и упершись в стену — остановилась. Команда над головами, разнеслась, как облегчение:

— Стой! По одному внутрь заходи! — крикнул, какой-то офицер.

Его до этого момента, не было видно. Он выскочил перед строем — как «чертик из табакерки». Зэки поспешно начали толкаться у больших ворот. Два солдата со скрипом отворили створки и отскочили вбок. Толпа хлынула внутрь собора. Люди с облегчением гудели и весело приговаривали соседям — о наступившем блаженстве. Но, тут же, облегченные возгласы, сменились — разочарованным воем. Все, кто оказывался внутри — медленно и нехотя, проходили к центру полуразрушенного здания. В церкви оказалось холодно так же, как и на улице. Да и как там могло сохраниться тепло, если не было — ни одного целого и неразбитого окна, и печки.

На полу лежали огромные кучи сена. Вместо алтаря — поленья досок и бревен. Стены облуплены, исписаны — какими-то мелкими, надписями. Над головой дырявая крыша. Резкие хлопки крыльев голубей и ворон, и стон,… стон,… стон… Люди, причитали от ужаса увиденного! Многие, падали на холодное сено у ног и плакали. Некоторые зэки обреченно — раскинув руки, пытались сгрести с каменного пола мусор и траву. Но кто-то, из арестантов, примостился в углу и с наслаждением справлял нужду «по-большому». Эти полусогнутые фигурки, сидящие на корточках и испражняющиеся в разрушенном храме — были нелепым и страшным видением! На них дико и обреченно, со стен, смотрели, полустертые лики святых — сохранившиеся, на остатках росписи, собора. Павел стоял и созерцал на все это. И ему стало плохо. В глазах потемнело. До плеча, дотронулась, чья-то рука.

— Ну, что. Вы, я вижу, согласны? Вы, я вижу, решились?! Вы молодец,… - прошептал знакомый голос. Павел не хотел оборачиваться. Он знал — «кого», он, сейчас увидит. Он увидит дьявола-искусителя! Да, да, дьявола! Может, он, как раз и выглядел, так, «в том» саду, с яблоком в руке? Но это, был Фельдман. Он, вновь, повторил вопрос. Он был настырен:

— Вы не сильно-то принимайте все это — близко к сердцу. Лучше вон, к двери, давайте подходите. Сейчас там должны пайку принести, — Борис Николаевич подтолкнул Павла в бок. То, отмахнулся. Он захотел ударить этого человека. Он так сильно захотел его ударить! Но, тут, у его ног — упал, какой-то старик, в длинном пальто. Седовласый мужчина, уткнувшись непокрытой головой — в пол, начал громко читать молитвы. Он, то и дело, поднимал голову вверх, смотря — в прореху разрушенной крыши. И почти обезумевшими глазами, искал, что-то, там,… в небе… Он искал и не обращал внимания на все, окружавшее его. Он стоял и молился, все громче и громче. Его губы четко и ровно выкрикивали слова святого писания:

— Люби ближнего и неневидь врага! А я говорю вам: не переставайте любить своих врагов и молиться за преследующих вас, чтобы вам оказаться сыновьями Отца вашего, который на небесах, ибо он повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных! Ибо если вы любите тех, кто любит вас — какая вам награда?!!

Мужчина, опускался и бился головой о каменный пол. Он крестился — размашисто и с каким-то остервенением. На его, впалых и уставших глазах, выступили слезы. Павел стоял и иступлено слушал эту страшную молитву, в полуразрушенной церкви.

— Паша. Паша. Пойдем! — вновь раздался голос. Оболенский — подошел, как-то тихо обнял Клюфта за плечо. Старик покосился на Бориса Николаевича и зло прошептал:

— Сторонись этого человека! Сторонись Паша! Фельдман пожал плечами и брезгливо кивнул под ноги — на молящегося старца:

— Его, проповедями, что ли — живы будете? А? Чего вы парнишку смущаете?! Погибнет ведь! Вам-то какое от этого дело? Выгода-то какая? Мне, что ль, отомстите?! Оболенский зло посмотрел на Фельдмана и тихо и грустно сказал:

— Он и так погибнет, вы его уже погубили. Сволочи!

— Я? Я хочу его спасти…

— Вы уже спасли, вон этих несчастных! — Оболенский кивнул на других арестантов, что лежали и сидели на сене, невдалеке.

— Слушайте! Оболенский! Вы дурак! Дурак! Сейчас не время праведность говорить! А парня не сбивайте с пути! Я его спасу! И может вас, если вести себя будете по-другому!

— Да пошел ты! — Оболенский махнул рукой. — Вон, лучше посмотри, что вы с верой нашей сделали?! Такое,… даже — басурмане себе не позволяли! Храм — в тюрьму, с общественной уборной, превратили!!!.. Заскрежетали ворота. У входа раздались крики. Это были даже не крики, а урчание. Звериное и жадное урчание! Павел, не понял, что это за шум. Почему — так «урчат» люди?! Вернее — те существа, которые, шли с ним, в одной колонне. Но вскоре, все прояснилось. Два конвоира внесли несколько мешков и отбиваясь, и отмахиваясь от арестантов, бросили ношу, на кучу соломы, в центре зала. Толпа несчастных узников, как стадо голодных свиней, кинулось, к этим, черным сверткам. Люди с остервенением рвали холстины и ругались. Сыпались маты и слышались удары.

— А, ну, вали отсюда!!!..

— Я, первый!.. Я!!.. В мешках оказался хлеб. Мелко нарезанный черный хлеб. Толпа арестантов — мгновенно разорвала кули и хватая темно-коричневые куски, с остервенением ползала — по каменному полу. Кто-то наступал соседу на руки ботинком, стараясь выхватить лишнюю корку. Но несколько зэков, не решаясь вмешиваться, в эту страшную дележку, с ужасом стояли в стороне и смотрели — как, их «товарищи-арестанты», грызутся из-за пайки.

— А ну, пошли! Пошли отсюда! Моя! Моя доля! — эхом разнеслось, по гулкому помещению, полуразрушенного храма. Это был рев зверя! Дикого и ненасытного! Здоровенный мужик, который, еще секунду назад, справлял свою нужду в углу — пробивался к мешкам с хлебом. Он, не успел, даже застегнуть свои штаны и так, и полз,… разгребая дорогу — с голой задницей! Его, бледно-розовые ягодицы, мелькали, среди теней, ему же подобных, голодных и жалких людей… Павел зажмурился на секунду. Он не хотел на это смотреть. Не хотел!

— Паша! Паша! Пойдем! Хлеб надо раздобыть! Надо! А то — голодными останемся! Эти монстры, все сожрут! — потянул Клюфта за руку Оболенский. Старик, стесняясь один участвовать в этом кошмаре дележки и унижения, просил Павла помочь ему. Просил! Но его просьба звучала не искренне. Фальшиво! Чувствовалось — Петр Иванович сам себя стыдился! Его сознание, разделилось на две половинки. Одна часть мозга понимала — так опускаться ради еды, нормальный человек не может! Не имеет права! Ведь он — человек разумный! Человек образованный! Человек благородный! Но вторая — какая-то, звериная сущность, толкала его — встать на четвереньки и ползти,… ползти… в эту толпу… голодных людей, по холодному и грязному, каменному полу, разрушенного храма! К заветным кускам черного хлеба, разбросанного среди соломы…

Павел очнулся. Посмотрел на Оболенского. Его взгляд упал куда-то вбок… туда, в полумрак помещения. Там, виднелись три фигуры — это были офицеры. Нквдшники, широко расставив ноги, стояли и потешались. Они, смотрели, за всем этим кошмаром и жестоко смеялись над происходящим. Над этими жалкими и убогими людишками — копошившимися в грязной соломе и так желавшими отправить в свою утробу, кусок черного и черствого хлеба! «Это, как в зверинце! Как, в зверинце! Одни люди смотрят — как другие превращаются в животных! И им это забавно! Им это кажется весело? За, что они, так, ненавидят нас? За что, эти люди, так, ненавидят нас?!» — с обидой подумал Павел. Его вновь дернули за руку. Фельдман, ничего не сказал, а лишь молча кивнул в сторону. Там, в противоположенном углу, Клюфт рассмотрел, зарешеченное, толстыми прутьями, окно. Вернее все, что от него осталось. Рамы не было. Стекол тоже. В этот проем два солдата, со стороны улицы — раздавали хлеб, остальным зэкам, не поддавшимся, на эту страшную провокацию, с дракой на полу. Конвоиры, молча, просовывали арестантам, которые сумели сохранить в себе спокойствие — по два больших куска. Люди молча брали пайку и отходили. Клюфт автоматически шагнул к окну. Оболенский, понуро пошел и встал в очередь. И Павел, и Петр Иванович, оглядывались и смотрели — на ползающих на полу людей, которые продолжали, давить друг друга, из-за пайки. Клюфт понял — это была проверка на моральную стойкость. Конвой «разделил» зэков, таким страшным способом. Теперь солдаты и офицеры знали — что в этапе есть две «категории» арестантов. Павел, получив, обледеневшую «черняшку», с трудом попытался откусить. Лед скрипел на зубах — деснам было больно от холода, щеки ломило. Но он не обращал внимания, ведь так хотелось есть. Клюфт, через силу, сжевал свою пайку. Рядом с ним, словно — кот над рыбой, урчал Оболенский. Петр Иванович, грыз свои кусочки, что-то бормоча. Фельдман пристроился рядом. Он сидел на корточках и степенно поглощал свою пайку. Когда Клюфт прожевал последние крошки — Борис Николаевич тихо ему шепнул:

— Ну, видите, что будет с вами, через два дня?! Если, конечно, вы, не примете — мое предложение. Но это, тоже не все… дальше будет, еще страшнее. Вы, через неделю, сами будете, так же, ползать! — Фельдман, брезгливо кивнул на здоровяка, со спущенными штанами, который сидя на полу голыми ягодицами, с остервенением, жевал, добытый «почти в бою», хлеб. — И это, будет, еще, вашим, большим везением! Опуститься в зоне — это лишь дело времени! Поверьте. А те, кто не опускается, попросту погибают. Почти все, — добавил Борис Николаевич. Клюфт молчал. Оболенский хоть и услышал слова Фельдмана, но на этот раз не огрызнулся.

— Подумайте, Павел. Выбор ваш. У вас есть всего минут пять. Шесть. Потом нас погонят дальше,… и у нас не будет возможности поговорить. А так,… так, я научу вас как спастись…

Павел внимательно посмотрел на Фельдмана, затем на Оболенского. Старик опустил свои глаза, давая понять — «тебе самому решать, делай, как хочешь!» Клюфт тяжело вздохнул и тихо прошептал:

— Я, без Оболенского, не пойду. Только с ним… Фельдман метнул на Павла недобрый взгляд. Покосился на Петра Ивановича, и грустно улыбнувшись, пожал плечами:

— Как хотите. Это ваше дело. Но нам, с ним, будет труднее. Он старый. И нас потянет.

— Нет, без него я не пойду, — уперся Павел.

— Ваше дело.

— Эй, что вы за меня решаете? Что он предлагает Павел? — тревожно прошептал Оболенский и покосился на офицеров конвоя, которые стояли и курили в углу.

— Он предлагает бежать, — выдохнул Клюфт. Оболенский вздрогнул, но промолчал. Павлу показалось, что Петр Иванович, обрадовался этим словам. В глазах старика, мелькнула искорка надежды. Клюфт успел ее рассмотреть. За долю секунды. За мгновение. Но успел.

— Хорошо. Пусть будет так, пойдем трое, — прошептал Фельдман. Он не обращал внимания на Оболенского. Старик тоже не смотрел в его сторону.

— Что надо делать? Не бросаться же на солдат? — спросил Клюфт.

Он старался говорить в пол. Что бы, не было видно солдатам, как, шевелятся его губы.

— Нет. Конечно, нет. Слушайте и запоминайте! Когда нас приведут в лагерь — не поднимайте бревна! Сделайте все, что бы, его не поднять! Корчите рожу, пыжьтесь, но бревно — не поднимайте! Можете — упасть навзничь для картины. На снег повалитесь — как будто у вас нет сил. Этого… — Фельдман кивнул на Оболенского.

— Вряд ли к бревну поведут, он старый, а вот вас, поведут. Не поднимайте его!

— Какое, еще, бревно? — ничего не понимал Клюфт.

— Простое бревно. Там увидите. Хотя вместо бревна может быть и тачка. Так вот, тоже — не катите ее. Лучше упадите рядом. Покажите — что у вас нет сил. Главное — покажите, что у вас нет сил. А там, там, потом, встретимся. Вот и все! Остальное долго объяснять! По развалинам, эхом, пронесся крик одного из офицеров:

— Привал окончен! Все, выходи строиться по трое!.. По трое!.. Всем выходить строится по трое!.. Без последнего! Без последнего! Последний, не в счет!..

Павел не успел дослушать этот вой, как его потянул Фельдман. Борис Николаевич, со страшным упорством вцепился в его руку и рвал,… и тянул на себя,… за собой:

— Быстрее! Быстрее! Пошли к выходу! Пошли к выходу! Клюфт поддался его напору. Он семенил за Фельдманом, как послушный ученик за строгим учителем. Краем глаза, Павел увидел, что за ними бежит старик Оболенский. Он, тоже был напуган. У выхода уже топтались арестанты. Они, давили друг друга, не давая прохода. Стоял гвалт и ругань. Каждый хотел протиснуться в дверь. Солдаты раздавали арестантам тумаки и пинки. Конвоиры отчаянно лупили зэков прикладами своих винтовок.

— А ну, вражье отродье!

— Шевели задницами!

— Давай! Давай! Последний не в счет!

До Павла, так и не доходил смысл этих выражений. Хотя Клюфт догадывался — «что это, что-то страшное и опасное». В глазах арестантов Павел видел ужас. И через пару минут, он понял — почему!.. Когда колонна уже стояла у церкви, появился последний, тот самый — «невезучий» арестант… про него говорили — «последний не в счет». Им оказался — тот здоровяк, зэк, который несколько минут назад, ползал по полу, со спущенными штанами. Мужик лениво и безразлично брел к выходу, с удивлением рассматривая толпу своих товарищей. Он не понимал — почему они так «торопились встать в строй». Солдаты тоже внимательно смотрели на этого бесшабашного человека и сочувственно кивали головами. Один из офицеров — низкий и коренастый, лениво докуривая папиросу, ухмыльнулся, и кивнул конвоирам. Они кинулись навстречу и не пустили здоровяка в строй. Зэк удивленно остался стоять метрах в десяти.

— Тебе — же, сказано было! Последний не в счет! Знаешь, что, это такое? Вижу, нет,… Как фамилия? — спросил коренастый офицер у арестанта. Здоровяк, вместо ответа, вызывающе икнул. Видно он съел много ледяного хлеба.

Не одну пайку. Но ему, сытому, и в голову не могло прийти, что над ним сгущаются тучи. Но ему, судя по выражению его лица — была все равно. Он все успел в этой жизни, все! Остальные арестанты с ужасом смотрели на него. Все, затаили дыхание, ожидая развязки.

— Как фамилия? — спросил вновь офицер.

— Ястребов! Зэка Ястребов! Осужден — по статье пятьдесят восемь десять, пятьдесят восемь двенадцать. Десять лет без права переписки. Офицер ухмыльнулся. Было неясно — злится он на арестанта или жалеет его. Военный, лениво обошел мужика и похлопал зэка по плечу:

— Ястребов. Говоришь. Фамилия у тебя птичья. Ястребов. С одной стороны — красивая, но с другой хищная какая то. Контра, говоришь? Враг народа? Хищник. Ну, ну… летать то умеешь? Мужик с удивлением смотрел на офицера и не понимал — о чем говорит этот человек. Здоровяк, добродушно улыбнулся и вновь икнул:

— А, гражданин начальник — если б, умел, то улетел бы. Наверняка. Улетел бы. Значит, не умею. Не умею я летать.

— Улетел, говоришь? Побег готовил? — разозлился дерзости нквдшник. Арестант промолчал. Он лишь грустно поднял голову и сощурившись, посмотрел на зимнее небо. Тяжело вздохнул и пожал плечами.

— Я смотрю, шапка у тебя хорошая, — офицер снял с головы зэка его ушанку.

— Обычная шапка, — с обидой и жалобой ответил мужик.

— А без нее Можешь, без нее?

— Нет. Так холодно.

— А я, думаю, можешь! Советский человек может все! — офицер зло покосился на остальных зэков.

Строй замер. Испуганные, взгляды. Лишь слышно, как скрипит снег где-то вдалеке — под валенками конвоя. Солдаты стояли у машин метрах в двадцати. Они тоже ждали. Павел замелит, что некоторые, сняли с плеча винтовки. Над развалинами храма зловеще летали и каркали вороны…

— Ну, вот, ты и будешь у нас, примером нашей строевой дисциплины, — назидательно, что бы услышали все, сказал коренастый офицер. Арестант с жалостью смотрел на свою ушанку, которую сжимал в руке нквдшник.

— Гражданин начальник — шапку отдайте! Ради бога! Я ничего не нарушал! Замерзну ведь… — взмолился мужик.

— Шапку говоришь… — офицер покосился на ушанку, затем на строй зэков и высоко подняв шапку над головой, кинул ее в сугроб. — А вот сейчас мы посмотрим?! Что для тебя важнее — дисциплина в строю, или твоя забота о собственном здоровье?! Можешь идти встать в строй или…. или поднять шапку! Но учти, это будет нарушением! Выбирай!

— Не поднимай шапку! — вдруг раздался голос из толпы зэков. Офицер метнул грозный взгляд в сторону этапа. Но промолчал. Все замерли. Здоровяк покосился на своих товарищей в строю, затем на шапку в сугробе:

— А, как же, я без шапки-то? А? Замерзну! Все равно замерзну! — мужик сделал шаг в сторону. Смертным приговором клацнуло железо — это звякнули заторы у винтовок конвоиров. Солдаты вскинули оружие и направили его на зэка. Мужик обернулся, посмотрел на черные дырки стволов и ухмыльнулся. Арестант замер, завороженный, стоял без движения несколько секунд. Затем, махнул рукой и улыбнувшись — решительно шагнул к сугробу, где чернела его ушанка. Залп, грянул, как по команде. В небо взвилась стая ворон и голубей. Эхо выстрелов, пронеслось над округой, как раскат грома. Синь неба. Бездонная, бесконечная синь! Мужик лежал в сугробе, широко раскинув руки, глядя в эту бесконечность. Непринужденная улыбка застыла на губах. Кристаллики снега еще таяли на теплых щеках. Но он, уже был мертв. Глаза — стеклянные, безразлично пустели на лице. Уже на неживом лице. Две пули пробили фуфайку и вырвав скатанную вату — улетели в сторону леса. Две пули, сначала убив человека — тоже погибли, где-то, там, в таежной чаще. Скомканная шапка сиротливо торчала среди пальцев арестанта. Зэки стояли в оцепенении и смотрели на расстрелянного солдатами человека. Конвоиры, деловито ткнув прикладами убитого — убедившись, что он умер, стащили тело с сугроба на дорогу.

— А ну! Ты и ты! — крикнул офицер двум зэкам, стоящими крайними в строю арестантов. — Тащите труп в заднюю машину! В лагерь повезем! Для отчетности! Там спишем! Вот, что бывает — когда человек решается на побег! Смотрите уроды!

Смотрите! — орал нквдшник. — Побег карается очень жестко! Побег это преступление против нашего строя! Против нашего государства! Кто еще хочет бежать? Даже и не думайте! Так же будете лежать в сугробе! А сейчас налевоооо! — скомандовал офицер. — Шагом маааршшш!

Арестанты медленно подчинились команде. Строй зашевелился и неуклюже шагнул по дороге. Ноги топтали рассыпчатый снег. Месили его. Черная змея этапа — поползла в сторону гор. Офицер удовлетворенно посмотрел в след зэкам. Он достал из полушубка папиросу, и закурив, бросил в снег сгоревшую спичку. Черная, маленькая щепка, зашипела в белой, холодной вате. Нквдшник, глубоко затянулся и выдохнув ароматный дым табака, гаркнул с сарказмом:

— Хотя граждане враги народа — Этот,… как там его — Ястребов… вас всех обманул! Он сейчас на машине поедет!.. А вы пойдете! Пешком!.. Ха, ха!.. Кто еще хочет поехать на машине?!.. Шаг в сторону — милости прошу!.. Раз и в кузов! Ха! Ха!.. Ну, кто рискнет?!..

Но на его призыв отозвалось лишь его эхо. Оно, издеваясь, несколько раз громко ответило человеку в рыжевато-белом полушубке:

— Кто рискнееет?!!.. Кто рискнееет?!!.. Рискнет,… нет…

Двадцать четвертая глава

Как хрупка жизнь человеческая?! Как она беззащитна?! Как она коротка и печальна! Как она неожиданно кончается! Смерть- это так просто! Смерть, оказывается, так близко?! Она всегда на расстоянии вытянутой руки! Умереть — очень просто! Лишить человека жизни — так незатейливо и так обыденно! «Этот человек! Этот мужик, которого расстреляли конвойные, еще минуту назад мог видеть и говорить, мог дышать и чувствовать! Мог страдать и радоваться, мог быть голоден, и сыт,… но все, все кончилось в одно мгновение! Все кончилось — за микронную долю секунды… все прервалось!!!.. Неужели — там нет ничего? Нет ничего за этой чертой? Бред, не может так быть! Бред, не может быть — просто темнота, просто небытие!» — с ужасом думал Павел. Он оглядывался на силуэт разрушенной церкви, который таял за спиной. Он всматривался в машины, что тащились за колонной арестантов. Он пытался рассмотреть то место, где так легко был убит человек. Этот мужик, который так хотел съесть перемерзший, черный хлеб! Павел представил жизнь этого неказистого и немного неуклюжего, на первый взгляд, человека. Он вообразил — как его под сердцем носила его мать! Как он, этот мужик — первый раз увидел солнце! Как он, первый раз — ходил купаться на речку! Как он, первый раз — поцеловал девчонку! И как он — мечтал! Все прошло, все кончилось тут, в сугробе! Тут, недалеко от проселочной дороги! Кончилось — быстро и нелепо! «Его убили обыкновенные русские парни! Его соотечественники. Просто застрелили! Ради чего они перечеркнули все это?! Что осталось от этого, пусть не очень симпатичного человека?! Кусок, замерзшего мяса — который предоставят теперь для отчетности? В качестве доказательства его побега?» — страшно! Было, очень страшно! Павел ежился даже не от холода, а от своих мыслей.

Колонна зэков медленно шла. Конвой гнал арестантов лениво и как-то обреченно. Солдаты, вдруг, сами стали похожи — на узников. Они шли рядом, низко склонив голову и уже не кричали так усердно. Они преобразились. Павлу показалось — конвоиры чуточку подобрели… …Дорога в ад? Дорога в другое измерение. Куда? Куда идут эти люди? Этап все брел и брел… Клюфт передвигал ноги и вслушивался — в этот печальный скрип снега. В монотонный визг перемерзших снежинок под подошвами…

«Смерть, нет. Нет, не может быть! Нет, неужели этого Ястребова уже больше нет?

Нет?! Нет, этого не может быть! Да, его тело уже остыло там, в кузове грузовика.

Да его кровь уже замерзла, а глаза не видят. Но Душа?! Душа,… нет, неужели — у него есть душа?! Есть душа?! Она, она то — как? У человека должна быть душа…. Без нее просто нельзя! Нельзя! Это страшно! Это очень страшно — быть человеку без души! Неужели его душа еще тут? А может — нет никакой души?» — Павел ловил себя на мыслях, что вновь непроизвольно полез в высшую философию.

Ему было противно от своих признаний. От этих откровений! От вопросов к самому же себе. От страшных и таких безответных вопросов: «Я, я — умру. Все умрут! И, что?! Нет, мы не можем, просто так — умереть! Ведь что-то же останется?! Бог! Если человека создал Бог — то он не позволит, чтобы вот так, тут, подохнуть за секунду?! Быть убитым полуграмотными солдатами, которые даже не осознают — что делают! Нет! Бог! Бог не может этого допустить! Нет! Но почему, если он есть — допускает? Неужели он не видит — мерзость! Бог! Ты должен все это, видеть! Должен!»… …Сколько они шли — два часа, три, пять — Павел не представлял. Он потерялся во времени. Околели ноги. Пальцы рук от мороза — ничего не чувствовали. Глаза слипались от усталости. Хотелось спать. Дикое желание — просто упасть на снег и уснуть! Каждое движение для организма — настоящее испытание! Мучение. И лишь временами холодный ветер немного взбадривал. Он колол лицо и заставлял встрепенуться. Но это были лишь мгновения. Сколько километров осталось позади? Сколько верст этой дороги укатано под ногами? Сосчитать невозможно. Сосчитать — просто не реально!.. Сначала Клюфт, пытался запомнить — сколько было поворотов! Затем всматривался в окрестные виды — горы, деревья. Нет, ничего такого, что можно запомнить. Все слишком красиво и так мрачно. Красиво и мрачно! Однообразно и прекрасно! Эта природа! Сибирская природа — она неописуема и так убийственно холодна! Она живописна и губительна! Тайга и белый снег! Каждое дерево, как волшебный силуэт. Стройные березы и кряжистые кедры. Величавые сосны и коренасто-степенные ели! Серенькие осинки и темно-зеленые пихты! Зловещие скелеты лиственниц, черные кусты дикой смородины и шиповника! Сопки и тоненькая полоска дороги! Нить — ведущая их в неизвестность. А этап все шел и шел… Солнце, словно устав освещать этот печальный и скорбный путь, спряталось за темно-синюю сопку. Тени деревьев превращались в чудовищные очертания сказочных и страшных животных. Снег, из голубовато-белого, превращался в — темно-серый. Сумерки сгущались над тайгой. На машинах зажглись фары. Конвоиры стали прикрикивать — теперь, в таком полумраке, вести арестантов, очень трудно. Это лишь тени. И усмотреть за ними проблема. Этап большой — кинется один из зэков и растворится в полумраке тайги, где его искать?! Колонна, по дороге, поднялась на пригорок, а затем опустилась, в небольшое ущелье, среди сопок. Этап миновал деревушку. Одинокие избы и слабый и тусклый свет в окнах. На первый взгляд — село было небольшим. Но это было обманчивым впечатлением. Когда строй арестантов вывернул вправо и растянулся вдоль длинного оврага, у которого и стояло село, Клюфт рассмотрел — деревня не такая уж и маленькая. Дворов пятьдесят — шестьдесят. Добротные избы с покатыми крышами и традиционными для Сибири, четырехстенными, кирпичными трубами, посредине — из некоторых валил дымок. Лаяли собаки. Блеяли овцы и кое-где, даже, мычали коровы. Значит — есть скотина. Значит — деревенские живут не голодно! Пока зэки украдкой смотрели на деревню — топая по укатанной дороге, она, как-то незаметно вновь свернула в тайгу, и провалившись — пошла под уклон. Идти вниз не просто. Снег в ложбине глубокий. Ноги проваливались в сугробы. Арестанты замедлили ход. Где-то сзади заурчали машины — им ехать тоже было не под силу — колеса, буксовали в белой вате. Павел огляделся по сторонам. Стало совсем темно. Только спины зэков и белые, кляксы теней, от полушубков конвоя. Солдаты нервничают. Уйти в побег зэку сейчас — плюнуть. Шаг в сторону и растворишься в темноте тайги…

Лагерь показался неожиданно. Он надвинулся. Навис над дорогой, как замок злого колдуна. Высокие стены и паутина колючки. Яркие всполохи прожекторов с боковых вышек — возвышающихся по периметру забора. Луч слепящих, и мощных ламп — пошарил по колонне. Он, ярко-белый, выжигал глаза. Резал и щепал силуэты арестантов. Конвойные замахали руками, матерясь в сторону своих коллег — вертухаев, стоящих на вышках. Впереди, злобно, залаяли собаки. Целая свора. Судя по непрерывному гавканью, вою и рычанью — не меньше пятидесяти псов.

— Эй, опусти прожектор! Этап!..

— Кто идет?…

— Сколько?… — кричали из лагеря.

— Да, пошел ты!.. Видишь этап!..

— Почему поздно?!.. Кто старший?!.. — напористо гнусил вертухай с вышки.

— Капитан Молоков. Молоков!.. А ну, открывай ворота!.. — заорал, за спиной Павла, солдат из конвоя. Этап остановился. Зэки немного взбодрились. После утомительной и длинной дороги — лагерь, некоторым из них, показался — спасительным оазисом! Арестанты начали пихать друг друга в бока. Некоторые довольно шептали:

— Дошли, все-таки! Дошли!

— Теперь уж, не пропадем!

— Не замерзнем!

— Вот, сейчас, наверное — и погреемся!

— А может, и ужин дадут!

— Должны дать, как же — голодными спать ложиться?! Не имеют права…

Конвоиры кричали своим сослуживцам по ту сторону колючки. Офицеры выскочили из машин. Автомобили, урча, развернулись и поехали за угол высокой стены. Она была сделана из стальной проволоки, натянутой между столбов. Словно струны — огромной арфы, светилась, тут и там, в лучах прожекторов. Металлические колючки, в полумраке, смотрелись особенно зловеще. Неожиданно, несколько солдат бросились к колонне и с размаху начали крушить арестантам головы прикладами. Конвоиры — колошматили винтовками, по черепам, ничего не понимающих, зэков.

— А ну! На колени! Садись мать твою! Что вылупились?! Садись! Мать свою! На колени! На колени!

Люди с ужасом падали в снег. Слышны стоны и хруст костей. Солдаты топтались по телам, усердно нанося — удар за ударом. Этап, пал, как подкошенный. Послушался скрип. Огромные ворота, тоже оббитые колючей проволокой — раскрылись. С территории лагеря выскочили еще — десять вертухаев, с собаками. Цепные псы хрипели и рвались на лежавших арестантов. И вновь стон, и крики! Крики ужаса и негодования… Павел, лежал — уткнувшись лицом в снег. Он старался не дышать. Щека от кристалликов холодного порошка быстро занемела. Краем глаза Клюфт видел, что рядом с ним ходит один из часовых. Он методично опускает приклад своей винтовки на спины зэков. Всхлипы и мольба. Плачь и стон.

— Лежать мать вашу! Ишь, вы — на курорт, думаете, вас привели?! На курорт?! Павел втянул воздух в легкие и зажмурил глаза. Еще мгновение и удар по его спине,… а там. Там он потеряет сознание. Еще немного и … Но пронесло. Конвоир, вдруг, как по команде — отскочил в сторону, и вытянулся по стойке смирно. Рядом с солдатом, краем глаза, Клюфт, увидел силуэт человека, в зеленой или серой фуфайке. Точно — какого цвета была одежда, Павел не разобрал. Было уже совсем темно.

— А ну! Прекратить! Капитан, что за костоломы у тебя? А ну! Хорош молотить мне рабочую силу! Завтра кто пойдет на лесосеку? — раздался суровый бас незнакомца.

— Есть прекратить! Взвод слушай мою команду! В шеренгу становись! Зэки, медленно, с опаской, вставали с земли. Но некоторые этого сделать не смогли. Кто-то стонал, а кто-то вообще не двигался. Видно — удары прикладами, стали для них, роковыми. Солдаты оттащили «потери» в сторону. Толи уже мертвые, толи еще раненные, зэки, черными кучками, лежали в сугробе, рядом с воротами. Арестанты с ужасом косились на своих товарищей.

— Колонна налевооооо!.. По одному на территорию лагеря — шагом маршшшш!.. Зэки подчинились этому протяжному крику. Толпясь, поочередно зашагали в сторону вышек. Яркий луч прожектора, словно струя из пожарного гидранта — лупил в лицо при входе. Тут же, два солдата — бесцеремонно мазали каждого новичка, по рукаву, кистью с известкой. На одежде оставался желтоватый след. Конвоиры, едва не сбиваясь, усердно считали вновь прибывших:

— Сто пятнадцать! Сто шестнадцатью… сто сорок шесть! Павел попытался осмотреться. Лагерь — был большой. Сбоку виднелось несколько прямоугольных, длинных — словно спичечные коробки, бараков. Они отделены колючей проволокой. В некоторых, зарешеченных окнах — мерцал, тусклый свет. Справа, виднелось двухэтажное, каменное здание, судя по всему — штаб колонии, или администрация. За ним невысокая коробка, деревянной постройки, с длинной и немного покосившейся, железной трубой — которую поддерживали стальные распорки. Из трубы валил дым. Это явно была баня или кочегарка. Прямо у ворот высился еще один двухэтажный серый дом, но не каменный, а из бревен. И, наконец, слева, топорщились еще какие-то строения — больше похожие на склады. От внешнего — свободного мира, лагерь был отгорожен тремя рядами колючки. В каждой — по полсотни нитей проволоки. За колючкой стоял небольшой заборчик из штакетника. На каждом изгибе этой страшной проволочной стены — по высокой вышке, с грибком вместо крыши. А на каждой вышке — по прожектору. Их лучи, падавшие с замысловатых башенок, поднятых на длинные и высокие ходули, бревен, переплетались в темноте, и словно играя, бегали по черному лесу возле лагеря. Видно, часовые таким незатейливым образом развлекались во время несения службы. На большой площади, перед двухэтажным, деревянным зданием — строй арестантов уже сформировался в коробку. На этом месте проходили все торжественные и массовые построения в колонии. Это был плац. Он тщательно очищен от снега. Под ногами Павел почувствовал каменное покрытие. Брусчатка. Плац был покрыт — брусчаткой! Тут, в тайге… — брусчатка, как на Красной площади, в Москве!!!.. «А может в Москве брусчатка — как в далеком сибирском лагере?! Все по стандарту — страна, как лагерь. Один большой и красивый лагерь…» — мелькнула мысль в голове у Павла. На середину этого лагерного майдана, вышел все тот же человек — в зеленой фуфайке. На этот раз цвет одежды Павел рассмотрел. Плац освещался хорошо. Через каждые десять метров, стояли столбы с лампочками. Человек в зеленой фуфайке лениво и небрежно переваливался с ноги на ногу, и долго топтался — рассматривая, вновь прибывших зэков. Этот коренастый — ждал, когда, арестанты угомонятся и хоть на миг обратят на него внимание. Словно паук, наслаждался насекомыми — запутавшимися в его ловушке-паутине. Он предвкушал, все кто к нему попал — уже обречены на длительные мучения. Рядом с крепышом стояли два офицера в полушубке. Одного Павел рассмотрел хорошо — этот тот самый человек, который снял шапку с Ястребова и выбросил ее в сугроб… палач — давший команду на расстрел невинного человека. Оба офицера что-то шептали на ухо человеку в фуфайке. Клюфт заметил на голове у этого «крепыша-хозяина» высокую, серую папаху. Мужчина надел ее вместо обычной ушанки. Стало окончательно ясно — он тут «самый главный». Папахи носили лишь чины не ниже армейского полковника…

— Граждане заключенные! — крикнул «хозяин плаца». — Я начальник лагеря Мохов! С этой минуты, все вы попадаете под мое непосредственное командование! А я! Я, лично я, отныне, несу непосредственную ответственность за судьбу каждого из вас! За вашу нынешнюю и дальнейшую судьбу! И не только судьбу, но и может быть в каком-то смысле и жизнь! Ведь теперь вы становитесь не просто заключенными нашего лагеря, а бойцами трудового фронта! Теперь вам предоставляется великая честь трудом и соленым потом искупить ту вину, которую вы несете перед нашим трудовым народом! Перед ленинско-сталинской партией большевиков! Перед нашим вождем и учителем — нашим дорогим, и мудрым, товарищем Сталиным! И вы должны ценить эту возможность! И вы должны сделать все возможное, чтобы вы отсюда вышли другими людьми и искупили все ваши грехи перед нашим рабоче-крестьянским, советским государством! А поэтому, вы должны работать не щадя ваших сил! Поэтому, все вы будете работать тут, а кто не будет и не захочет работать — тот станет моим личным, кровным врагом! А с врагами я поступаю со всей строгостью! И поэтому знайте — я тут царь и Бог! Зэки, заворожено и обречено, слушали раскатистую речь человека в зеленой фуфайке, с папахой на голове. Этот монолог звучал зловеще. Он звучал приговором, звучал окончательным выводом и судьбоносным пророчеством для всех, стоящих, на плацу! Мохов обвел взглядом строй. Ни движения, ни вопроса. Начальник лагеря — довольный своей уверенностью — заложив руки за спину, медленно подошел ближе к арестантам. Он ходил рядом с зэками и пристально всматривался в их лица. Кто-то из зэков не выдерживал тяжелого взгляда — человека в фуфайке, с папахой на голове, и, опускал глаза. А кто-то напротив — тщательно старался обратить на себя внимание. Так сосед Павла по строю — нелепо и картинно улыбался, и нервно посмеивался. Когда Мохов поравнялся с ним, какой-то мужик, схватил за руку начальника лагеря, и потянув на себя — упал на колени:

— Товарищ начальник, я, я, хочу искупить, дайте мне шанс! К зэку, тут же, подскочили конвоиры. Солдаты отволокли арестанта в сторону и придавив валенками, уложили на камень плаца. Мохов, брезгливо посмотрел на узника и вздохнув, кивнул головой:

— Я вижу,… вижу, есть тут люди, которые готовы работать! Но, но и работа сама по себе — это уже оказанное доверие! Ведь работа — это выполнение нормы! А выполнение нормы — это паек! А хорошее выполнение нормы — это двойной паек и новая спецодежда! А очень хорошее выполнение нормы и лучшая бригада — это другие всевозможные поощрения! Дополнительные посылки и возможность приобретать продукту в нашем лагерном магазине для заключенных! Так, что не все из вас еще будут допущены до работы! В первую очередь это должны быть действительно очень работоспособные и талантливые люди! И действительно специалисты! Поэтому, сейчас из вас будут сформированы некие приблизительные бригады! Те, кто не попадет в эти бригады — получит возможность попасть в группу спецобслуживания! Из них сформируют уже другие подразделения!

Павел покосился по сторонам. Эта искорка, в глазах его товарищей по несчастью! Она, была, еще совсем недавно! Мерцала! Но сейчас — она погасла. Люди уныло стояли, опустив головы в низ. По строю начал гулять шорох недовольных фраз. Зэки бормотали — вторя Мохову:

— А, вот, так?!.. Подохнуть, значит, тут,… на лесоповале… и то, в честь!

— Да, спасибо,… и работой-то, обеспечить не смогут!

— А,… что будет со мной. У меня ж… на воле инвалидность была… мне-то,… что теперь…

— А, я, вообще, работать не буду,… пошли они на,… со своим искуплением! Мне искупать то и нечего… сволочи… Мохов, не обращал внимания на шепоток. Павел понял, этот человек — начальник лагеря, не так прямолинеен, как кажется на первый взгляд. Он, что-то, пытается скрыть. В его словах заложен, подтекст. И он, голодных, уставших и обозленных зэков — провоцирует на протест. На неповиновение. Но зачем? Зачем, ему, это было надо — Павел, пока не понимал. А начальник лагеря, замолчав, прислушивался к разговорчикам в строю. Покачав головой, Мохов махнул рукой и довольный, продолжил:

— Ну, а что бы, как говорится — от слов, перейти к делу — вот, вот, готов выслушать ваши вопросы. Ваши требования и ваши жалобы. А потом, потом уже к остальному! И тут же, на начальника лагеря, из толпы посыпались претензии зэков:

— Они человека расстреляли не за что!

— Они не кормили нас по норме!

— У меня ноги околели, а как я работать с обмороженными ногами буду?! Мне в санчасть надо!

Мохов слушал каждую жалобу и утвердительно кивал на человека — который говорил о своей проблеме. Недовольных, выводили два солдата и уводили в другую колонну. Там, к жалобщикам, подходили офицеры и записывали фамилии, и претензии. Заставляли расписываться в каких-то бумагах. Эта часть спектакля продолжалась довольно долго. Из общей массы этапа вышло порядка сорока — пятидесяти человек. Некоторые, словно почувствовав, послабление — вели себя откровенно вызывающе. Один из заключенных даже крикнул:

— Да вы, сюда, давайте мне прокурора! Что вы, со своей бригадой?! Мне пересмотр дела нужен! Мохов, все эти выходки, как не странно — терпел и не позволял своим подчиненным затыкать арестантам рта. Так бы все продолжалось. И не известно, сколько бы еще жалоб пришлось выслушать конвоирам и начальнику лагеря, но произошло неожиданное. Справа послышался — резкий стук и скрип. Затем, странное посвистывание, и вновь стук. На плац, перед изумленными арестантами, вышли еще несколько зэков — это были обитатели лагеря. Они катили тачки, несли круглые и здоровые бревна.

Было этих зэков человек двадцать. Все, как торжественная процессия — на параде 1 мая, маршировали в ногу, шли по плацу, стройными рядами. На вновь прибывших арестантов это подействовало — как шок. Павел и его товарищи, затаив дыхание, а некоторые — открыв рты, смотрели за этой страшной процессией. Когда строй «местных» зэков, оказался в центре плаца, раздалась команда:

— Стой! На строй в колонну по четыре становись! Раз — два! «Демонстранты» — послушно бросили бревна, и тачки, и развернувшись — словно хорошо натренированные муштрой солдаты, отошли на три шага назад. Павел покосился через спину соседа. Он увидел Фельдмана. Он увидел глаза этого человека. Он увидел и понял, о чем он — этот странный человек, говорил ему там, на привале в разрушенной церкви!

— Господи! Господи наставь меня на путь истинный! — почти не слышно прошептал Павел. Он закрыл глаза и попытался задержать дыхание — что бы услышать, ответ. Но отозвалось лишь сердце! Гулкие удары. Тук, тук. Тук, тук! «Отсчет. Обратный отсчет жизни! Нет, это не может быть? Неужели так стучит обратный отсчет?» — в страхе подумал Павел.

Вновь раздался голос Мохова. Нам этот раз, начальник лагеря, говорил угрожающе — без мажорных ноток в голосе:

— Ну, а сейчас и ваше право — доказать, кто, на что, годится. Все, поочередно, кроме тех, кто стоит в этом строю, — Мохов кивнул рукой, на только, что сформированную «колонну жалобщиков». — Должен подойти и по команде офицеров, либо поднять бревно, либо прокатить тачку с камнями!!!.. Потому, как вы, не впавшие в жалобную лихорадку, я вижу, честные люди, не опустившие головы и готовые на трудовые подвиги, ради искупления вины! Честь вам уже за это и хвала!!!.. Поэтому!!!.. На основании ваших показателей, прямо сейчас будут сформированы пять бригад! Которые уже завтра выйдут на работу и которые уже сегодня пойдут в баню и получать паек в долг! И так… из колонны по очереди вы должны будете выйти и показать на что вы способны! Всем все ясно?!!!.. — вопрос канул в темноту плаца.

Было слышно, как скрипит снег под валенками конвоиров. Тишина. Строй новеньких узников замер. «Жалобщики» стояли и не знали, как реагировать на это объявление. Они с недоверием косились на своих товарищей оставшихся в строю. К колонне, медленно и степенно, подошли четыре офицера в полушубках. Они, лениво расхаживая, вдоль строя, тыкали пальцем и кричали:

— Ты, к тачке!

— Ты к бревну!

— Ты к тачке! Арестанты испуганно выходили из строя и бежали к середине плаца, где, будущим работникам зоны, нужно было доказать, свое «умение» работать. Кто-то хватал бревно. А кто-то опускался к тачке. Один здоровенный мужик, схватив неотесанную лесину, словно хрупкую женщину — поволок ее к углу плача. Два конвоира, с трудом, догнали этого лагерного Геракла и заставив его бросить бревно, отвели назад.

— Принять в третью бригаду! — прозвучал приговор. Здоровяк радовался, как ребенок. Он улыбался, и чуть было, не плясал на плацу от счастья. Но, таковых, оказалось единицы. Большинство поднять бревна не могли, ни в одиночку, ни даже вдвоем. Офицеры внимательно смотрели, как пыжатся новенькие зэки и после неудачных попыток отправляли «хилых» арестантов «попробовать себя» в катании тачки. Кто-то, с уверенностью, двигал, нагруженную камнями, тележку, а некоторые и с этим лагерным инвентарем, не могли справиться. Совсем немощных — отгоняли в угол плаца. Два солдата, мазали им на одежде, кистью с известкой — вторую полосу… «Вторая полоса… вторая полоса — что это значит? Что значит? Мне тоже должен намазать вторую полосу,… а может это отметки, о кругах ада? А? Как интересно? Сколько их там по библии было — девять? Вот, так, быстро — вторая…» — подумал Клюфт. Он увидел, как из строя вышел Оболенский. Старик уверенным шагом двинулся к огромному бревну. Но стоящий рядом со стволом офицер, почему-то замахал рукой. Петр Иванович, в недоумении, остановился. Что говорил нквдшник старику, не слышно. Но по жестам, Павел понял — Оболенского не пускают пробовать свои силы. Старика отпихнули и без проверки повели в угол плача, к толпе хилых и немощных арестантов…

— Ты, к тачке… — донеслось до Павла. Молодой офицер смотрел в упор на него. Клюфт глубоко вздохнул и сделал шаг вперед. Но тут же остановился и растерянно обернулся. Он взглянул назад. Там, в темноте строя, он нашел глазами Фельдмана. Он качал головой из стороны в сторону…

— Ты, что, глухой?! — рявкнул на ухо Павла военный. — А ну, пошел к тачке! К тачке! — офицер грубо подтолкнул Клюфта. Павел засеменил к противоположенной стороне плаца. Раз. Два, три, четыре… Десять шагов…. Вот она — большая тачка! Деревянный короб, сбитый из лиственницы. Толстые, слегка, отполированные руками, зэков — ручки. Большие, железные колеса. Поднять такую махину, даже не груженную — уже подвиг. Она весит — не меньше сотни килограммов. Прокатить…. Ее еще нужно прокатить с камнями…

Рядом с тачкой стоял зэк. Это был обитатель лагеря. Совсем морщинистый, пожилой мужчина внимательно смотрел за каждым движением Павла. Когда Клюфт приблизился — он тихо шепнул:

— Давай, сынок, давай. Мы тут камни полупустые положили, так что поднимешь — тут дел-то… — подбодрил этот незнакомый человек. Этот зэк переживал! Он переживал за его судьбу! Он — хотел помочь! Он хотел, чтобы Павел — поднял и провез эту проклятую тачку! Но зачем? Что обречь его на годы каторжного труда в тайге, или на руднике? Что была возможность умереть с этой чертовой тачкой в руках? «Нет, значит — не всем безразлична моя судьба. Не всем, на земле безразлична моя судьба! А может, это, уже счастье — когда ты понимаешь, что твоя судьба не безразлична какому то незнакомому человеку и тут, в этом таежном аду? Тут, где уже, кажется — не должны остаться — эмоции, чувства? Нет, может быть — он прав. Он, прав, этот богослов» — Павел в эту секунду, почему-то вспомнил о богослове. Иоиль. Почему-то о нем. И о Вере. И о ребенке. Но сначала, почему-то об Иоиле…. О нем. О его словах… «И отдаст брат брата на смерть, и отец — ребенка, и восстанут дети против родителей и отдадут их на смерть. И будите ненавидимыми всеми за имя мое. Но кто выстоит до конца, тот спасется!» — Клюфт непроизвольно улыбнулся.

Зэк даже вздрогнул от неожиданности. Увидеть в этот момент счастливую улыбку — почти свободного человека! Почти! Нет! Этого, он, не ожидал!

— Ну, что встал? Бери тачку и кати сюда! — рявкнул офицер, который тоже внимательно наблюдал за Павлом. Клюфт, тяжело вздохнул, и незаметно подмигнув, сердобольному зэку, схватился руками за полированные ручки тачки. Ладони слегка обожгло холодное дерево. Павел набрал воздух в легкие и потянул руки вверх. Тачка поддалась. С трудом, но все же Клюфт ее оторвал от земли и напрягшись — толкнул вперед. Колеса заскрипели и поехали по бугристой брусчатке. Шаг, еще один. Метр, два. Три… «Я везу. Везу на этой тачке свою душу в преисподнюю!» — какая-то, совсем нелепая мысль, мелькнула в голове у Павла. И тут — полированные и холодные деревяшки выскользнули из рук у Павла! Тачка накренилась и заскрипев повалилась на бок. Куски не то угля, не то камней — высыпались на плац. Клюфт, тоже, потеряв равновесие, упал рядом с кузовом тачки. Офицер подскочил к лежащему на холодных булыжниках Павлу и толкнув его в бок сапогом, противно пропищал:

— Ну, неуклюжая морда! Что завалился? Кто после тебя поднимать камни-то будет? Он, что ли? А ну, встать!

Клюфт покосился на зэка, что стоял в нескольких метрах сзади. Испуганный мужик нервно похлопывал себя по ватным штанам ладонями рук — словно считая себя виноватым в падении тачки. Павел, медленно поднялся и не смотря, в глаза нквдшнику, зло буркнул:

— Прошу прошения. Что-то ноги подкосились…

— Ноги подкосились у него! А как, работать то, будешь? А? Тачку — три метра не прокатил. А тут ровное поле, а там, в карьере! Там, вверх, катить надо!

— Ну, что там у тебя Остапенко? А? — раздался голос сбоку. Офицер отмахнулся:

— Да, вот, хрен его знает, куда его приписывать?! Вроде тачку поднял, а везти не может!

— Так на бревне его попробуй! Мне люди хоть нужны, но дармоедов — не надо! На хрен мне доходяги эти сдались?! На бревно его! Пусть, там решают! Доходягу этого брать или нет! Мне в бригаду этот не нужен! Этот голос звучал, как из другого измерения. Этого — «вершителя судеб», Павел не видел. Он, не мог видеть, физиономии, этого «существа», решающего — как дальше зэку существовать! «Страшный суд! Хм, забавно… интересно,… а может страшный суд — он, вот такой и есть? Может, вот так, и, решают, кто куда — в рай или ад? Ха! Ха! Нет, определенно, я начинаю сходить с ума!» — мелькнула мысль. Павел тяжело вздохнул и покосился на офицера. Он толкнул его в сторону другой кучки народа, где стояли еще два солдата, какой-то арестант, и офицер, с человеком в гражданской одежде. Судя по движениям и словам — этот «гражданский» тип тут «правил бал». Он нервно постукивал зэка по плечам и спине, рассматривал его словно коневод — дряхлую лошадь! Словно работорговец — хворого пленника! Словно покупатель — плохой товар, и ворчал на офицера:

— Кого, вы, пригнали?! А?! Кого? Одних доходяг?! Ну, как, тут, с ними — план давать? А?! Они все запасы только сожрут и никакой выработки! В лазарете, вон, уже все койки забиты! В ночь, по пять жмуров отбиваем! С кем работать?? А! И вы еще тут пригнали? Ну, как, как он бревно поднимет?! — человек в гражданском пренебрежительно схватил зэка за руку и подняв его кисть резко опустил.

Рука ударилась о тело и повисла, как плеть — словно неживая. Зэк стоял, ожидая своего приговора.

— Товарищ Сухарев, вот этого попробуйте! — крикнул офицер, что стоял рядом с Павлом. Военный подтолкнул Клюфта к типу в темно-коричневом, овчинном, полушубке и белых бурках на ногах. На голове этого человека красовалась пушистая лисья шапка. Рыжий мех, с белыми опалинами, смотрелся — как новогодняя маска на голове у школьника. Маленькие, черные глазки, красные от мороза — округлые щеки и нос картошкой. Толстые пухлые губы и складки на шее. Павел успел рассмотреть человека, которого назвали по фамилии — Сухарев. Он медленно подошел к Клюфту и оглядев его — с ног до головы, спросил:

— Сколько лет?

— Двадцать один…

— Срок…

— Пять лет, без права переписки… Сухарев вздохнул и похлопав Павла по плечу, довольно кивнул головой:

— Этот вроде пойдет. Молодой, работоспособный. Вроде не калека. Ну, что там?

— Он, с тачкой завалился… набок,… - пояснил офицер, который привел Павла.

— Ты, что ж падаешь? А? Сынок? Что упал то? — добродушно спросил Сухарев и заглянул в глаза Клюфту. Павел опустил голову и зло буркнул:

— Ноги подкосились. От голода…

— Ноги говоришь! — тяжело выдохнул Сухарев. — Ноги нужны нам крепкие. И руки. Нам — бревноносы нужны! Бревна носить надо! Для страны! Для нашей рабоче-крестьянской страны! Понимаешь! Стране лес нужен! Древесина нужна! А таскать ее некому! Все вон, хилые какие-то! И ты вот, ноги у тебя, видите ли — подкашиваются! Так, слушай меня! Поднимая бревно вот с этим человеком! Вместе по команде! — Сухарев кивнул на второго зэка. Арестант покосился на Павла. Их взгляды встретились. Ненависть и презрение. Боль и отчаянье. Клюфт понял — этот человек никогда не поднимет бревно. Что бы, ему, не сделали. Он просто не хочет это делать…

— Так, вот, поднимите бревно — считайте, спаслись! Идете — вон, в тот строй, в мою бригаду! В номер три! Бригада номер три! Получаете пайку и моетесь в бане! А завтра на работу! А, не поднимаете бревно — идете, вон, в тот, строй доходяг!

Там, с вами, уже другие будут разбираться! Но только учтите — у вас одна попытка и последний шанс заработать себе хоть какую-то возможность выйти на волю! Всем все ясно? — Сухарев говорил это ровным железным голосом. Словно учитель в школе читал лекцию о правилах поведения на уроках. Так все обыденно и просто. Просто, как жизнь и смерть… никаких сложностей…

— Так, ты встанешь, вот, с этого конца! — Сухарев схватил Павла за руку и указал на бревно. Клюфту достался толстый спил. Ровное кольцо дерева было сантиметров сорок в диаметре. Поднять бревно было конечно тяжело, но все-таки можно, если сильно постараться.

«Интересно, сколько оно росло в тайге? Лет пятьдесят — шестьдесят? Сколько оно видело закатов и рассветов? Сколько оно видело диких зверей? И тут. Пришли люди и спилили его, спилили его… как все просто, банально просто!» — неожиданно подумал Павел.

— А ты, встанешь вон там! — Сухарев миролюбиво хлопнул в ладоши — указав второму зэку на тонкий конец бревна. — И так по местам! Становись! Павел склонился над лесиной и замер. Его напарник и не думал нагибаться. Сухарев, увидев это, окрикнул Клюфта.

— Эй! Ты, что, не слышал?! По команде! Павел выпрямился. Он, смотрел на спину, впередистоящего зэка и представлял: о чем думает сейчас, этот человек. Может быть, он тоже пытается угадать мысли Павла?

— Бревно поднять! Раз-два! — скомандовал Сухарев и отошел немного назад, страхуясь, что бы на него не уронили тяжелую лесину. Павел нагнулся и потянул за конец. Его напарник стоял без движения. Сухарев с удивлением смотрел на этого упрямого и смелого человека. Клюфт тоже выпрямился в ожидании развязки.

— Эй, ты, что не слышал команды? Поднять бревно? По команде поднять — твоя спина нагибается и опускается! Руки за лесину и вверх! — разъяренно крикнул Сухарев. Зэк посмотрел на него через плечо и как-то брезгливо ответил:

— Я не лошадь и не цирковая корова — поднимать тяжести по команде! Да и вообще я не буду поднимать это бревно! Вам надо, вы и поднимайте! Сухарев метнул на непокорного человека гневный взгляд, но как не странно, кричать и ругаться не стал. Он спокойно и издевательски сказал:

— Гордый значит?! Гордый! В отказ пошел?!!! Ну, что ж, проверим, что стоит твоя гордость. Учти, если ты сейчас не нагнешься, и не попытаешься поднять — это чертово бревно, ты не себя спишешь к доходягам. А спишешь вот этого пацана! — Сухарев, ткнул пальцем в Клюфта. — Его спишешь! Готов ли ты взять на себя — ответственность за его судьбу?! Если готов, то можешь не опускаться! И так! Слушай мою команду! Бревно поднять! Раз два! Впереди стоящий зэк жалобно посмотрел на Павла. В его глазах Клюфт увидел сожаление и боль. Этот человек просил у Павла прощения! Он тяжело вздохнул и остался стоять на месте…Сухарев покачал головой и махнул рукой офицеру. Тот схватил «бунтаря» и толкнул солдатам. Конвоиры, потащили несчастного в сторону сиротливо стоящей группки людей. Стариков, больных и раненных — которых Сухарев называл обидным и страшным словом — «доходяги»…

— Ну, а ты? Ты-то, что стоишь? Тебе команды никто не отменял! Нагнулся и поднял свой конец! — зло крикнул человеку в лисьей шапке на Павла. Клюфт покосился на Сухарева. Он смотрел в глаза этого человека. Смотрел и вдруг понял — он его не боится. Он не боится его помощников — офицеров и солдат! Он вообще ничего не боится! Павел усмехнулся и гордо сказал:

— А я тоже поднимать ваше бревно не буду! Не буду! Если вам надо вы и поднимайте! Вы и носите! Его сами! Для вашего плана! Сухарев подошел вплотную и прижавшись к Павлу — зашипел ему прямо в лицо:

— Что сука?! Вражина? Гордый?! В отказники? Героем, мать твою,… себя почувствовал? Сдохнешь! Сдохнешь и ничего, никому — не докажешь! Дурак! Ты, просто дурак! Ради красного словца — жизнью рискуешь?! Бери бревно, пока я добрый! Бери твою мать! Павел отвернулся и ничего не ответил. Он молчал. Он слышал, как тяжело дышит Сухарев. Клюфт чувствовал на себе его тяжелый, пронизывающий взгляд. Пауза затянулась…

— Бери бревно! Бери бревно — пожалеешь! Бери, а то подохнешь, как собака ведь! Тьфу, дурак молодой! Ой, дурак молодой! — на это раз как-то даже с сожалением прохрипел Сухарев и плюнув на промерзшую брусчатку, махнул рукой и показал офицерам на Павла. — Этого к доходягам! Он работать не будет! Следующего давай! Павла потащили в угол плаца. Он увидел, как на него, смотрели те — кто по категории лагерного начальства назывались «доходяги». Эти люди похожие на тени — пялились не с сочувствием, а каким-то злорадством. Они радовались, что «их полку прибыло»! Странная психология обреченных в этом лагере — работала без сбоев. И лишь один из этой группы смотрел на Павла с одобрением и пониманием. Это был Фельдман. Но Павел его потерял из виду. Клюфта небрежно схватили за руки два конвоира. Один из солдат макнул большой веревочной кистью в ведро с известкой, и провел Павлу по руке — вторую полоску. Мокрая известка нелепо заблестела под электрическим освещением.

Двадцать пятая глава

Страшный треск! Какофония выстрелов! Это слушать не возможно! Раскаты глушат слова. Люди с ужасом косились в темноту. Где был источник этого звукового кошмара — они не видели. Черные тени деревьев. Небо затянуто тучами. Луна пытается пробить своим тусклым светом эту пелену — но ей не удается. Желто-серый диск изредка мерцает из-за абстрактных форм кучевых облаков. От этого вида — леденеет сердце. Тьма! Тьма, она властвует над землей! Тьма — она властвует над миром! И ничто не может разогнать ее чары! Вернее никто! Человек беззащитен и слаб! Он попал в это царство — небытия и оно — не отпустит никогда!.. …Их вновь гнали в неизвестность. Но путь на этот раз — был недолгим. Метров через двести, строй арестантов, уперся в одноэтажный, большой барак. Зэки, всматривались, в его очертания и с тревогой переглядываясь, друг с другом. Что-то говорить соседу — было бессмысленно. Не услышит. Этот треск! Страшный и громкий раскат в темноте… Дверь барака открылась, и конвоиры дали команду входить. Человек тридцать пять, торопясь, вламывались в помещение. Доски скрипели под подошвами, но этот скрип заглушал треск с улицы… Не прошедшие, «силовые испытания» на плацу, люди, обречено, столпились в небольшом коридоре, внутри барака. Их глаза с надеждой искали свое будущее место ночлега. Каждый еще верил — на отдых в тепле. В обычном тепле. Тут, было — не до уюта. Просто, так хотелось — согреть свое тело. Согреть свои мышцы. Полумрак сырого помещения угнетал. Хотя в бараке было не холодно. Люди расстегивали одежду — проверяя, на сколько, тут, можно расслабиться — выдыхали воздух изо рта и удовлетворенно потирали рука об руку — пара видно не было. Конвоиры, молча вышли из барака — закрыв за собой дверь. Как, она скрипнула никто — не расслышал… треск с улицы, заглушал все звуки. Арестанты робко вошли в большое помещение. Это была комната двадцать на двадцать метров. Маленькие оконца на уровне пояса — зарешечены толстыми стальными прутьями. Вдоль стен, ровными рядами, стояли деревянные нары. Они были сбиты из грубых досок. На нарах, чернело, какое-то тряпье. Посредине барака высились две «буржуйки». Маленькие печки, сваренные из железных бочек — вот и весь источник отопления. От «буржуек», словно вены старика — тянулись черные, железные трубы. Они ползли и изгибаясь, уходили, куда-то под крышу. На трубах сушились тряпки — не то портянки, не то рубашки. Разобрать было очень трудно. В помещение стоял тяжелый смрад от пота, грязного тела, фекалий и мочи. Запах с непривычки резал глаза. Некоторые из новичков, морщась, прикрывали ладошкой нос: после чистого таежного воздуха лагерный дух казался отравленной атмосферой. Павел покосился в дальний угол. Там стояли большие отхожие бочки — «параши». Видно, что их, уже давно никто не выливал. Обитатели барака, которых новички и не сразу разобрали, в полумраке и частоколе нар — с любопытством повысовывали свои головы. Они, словно гнилые капустные кочаны, свисали с досок. Невидимые глаза, всматривались, в новых узников. Клюфт, остановился в нерешительности, не зная — куда дальше идти. Места свободные на нарах есть, но все они, ближе к окнам. Их никто не занимал — видно, из щелей в стенах сильно поддувает ночью, и спать тут очень холодно. А вот у печек, напротив — повисли грозди человеческих тел. Кто-то, свесив ноги с верхних нар, пытался согреть ступни, кто-то протягивал руки, а кто-то из зэков — просто стоял у буржуйки. Идти к печкам — не было смысла. Павел потянули за рукав. Это Оболенский. Старик, показывал, на свободную «шконку»:

— Давайте присядем. Надо переговорить! — прошептал он Палу на ухо. Но Павел не отреагировал. Было плохо слышно. Этот треск, доносившийся с улицы — глушил негромкие слова Петра Ивановича. Оболенский вновь потянул Клюфта за рукав. Они сели на нары возле маленького оконца. Петр Иванович прижался к Павлу, как отец к сыну и громко сказал на ухо:

— Что-то, тут, не то! Нас, даже не посчитали, и проверки не было! Да и на руке, вон, какую-то полоску вторую нарисовали! Что-то тут не то?! Не нравится мне это! Павел покосился на еще мокрую известку на одежде. Она становилась ярко-белой на глазах. Известь въедалась в ткань, вытравляя цвет.

— Что делать то, будем? А Паша? — спросил Оболенский и испуганно посмотрел на Клюфта.

Павел понял, что старик растерян. И хотя в помещении практически не было света — он заметил полупустые и испуганные глаза Петра Ивановича.

— А, что, вы предлагаете делать? А? — спросил Павел. Оболенский покосился сначала на свою одежду, затем осмотрелся вокруг и пождал плечами. Он, ничего не ответил. Да и что, он мог ответить? Клюфт наклонился к нему поближе и ласково — пытаясь подбодрить, прошептал на ухо:

— Ничего! Прорвемся! Вы к побегу готовы? А? Побежите со мной? Оболенский радостно закивал головой и замычал, словно немой. Треск, раздававшийся с улицы, мешал говорить и возможно Петр Иванович решил общаться жестами.

— Ну, тогда готовиться надо! Готовиться!

— А как мы побежим? — Оболенский это прошептал на ухо Павла тихо. Совсем тихо. Он явно боялся. Но Павел расслышал слова. Расслышал и грустно улыбнулся:

— Прорвемся! Надо только найти Фельдмана! Он знает способ! Я уверен! Он мне намекал! Он что-то придумал! Надо это использовать!

Оболенский дернулся. Он вновь испуганно закивал головой. Махнул рукой и заорал Павлу на ухо:

— Не надо с ним связываться!!! Он плохой человек! Я знаю! Он плохой! Я чую — это провокация! Он ничего хорошего придумать не может! Он плохой! Его надо опасаться и держаться от него подальше! Подальше! Паша! Не связывайся с ним! Павел недоверчиво посмотрел на старика и недовольно спросил:

— Вы все загадками говорите! А мне это не нравится, плохой человек — так скажите почему? А то — одни намеки! Это не дело! Так можно хоть про кого в этом бараке сказать! Оболенский, покачал головой, и тяжело вздохнув, вернее — набрав воздуха в легкие, схватил Павла за голову — прижался к его уху губами, яростно зашептал:

— Я вам говорю дело! Я его знаю с двадцатого года по Томску! Мне, пришлось там с ним столкнуться! Понимаете! В двадцатом он был начальником томского чека! Он, лично офицеров расстреливал — без суда и следствия! Лично! Он меня допрашивал лично! Он палач, Паша! Он такой же, как они! Он убийца! У него руки по локоть в крови! Понимаешь! Я его узнал, но не сразу! Но сейчас уверен, это он! Он палач! Он был начальником чека! Я попал к нему по подозрению! Вместе со мной еще несколько офицеров! Пять человек! Со мной в камере сидели! Так их всех расстреляли! Всех Паша! Он лично и расстрелял! Это Фельдман сволочь! Я его, как узнал, так хотел ему — глотку перегрызть! Паша, не надо с ним связываться! Павел покосился на старика. Тот кивал головой и умолял своим взглядом — согласится. Но Клюфт, недоверчиво спросил:

— Если все, как, вы говорите, правда — так почему вы живы? А? Почему вас отпустили?

— Потому, что у них не было доказательств, что я служил у Колчака! Но они хотели расстрелять и меня позже. Но потом, потом Фельдман исчез! И чудо — нас выпустили! Всех, кто был в камере! Потом говорили — Фельдмана в Москву перевели! В Москву! Треск, звучавший на улице — прекратился. Стало непривычно тихо. Было слышно, как, посредине барка — в печках, потрескивают дрова. Павел задержал дыхание. Он тревожно посмотрел на меленькое зарешеченное оконце. Но ничего не увидел. Да и что можно было увидеть, сквозь — грязное и замерзшее стекло? Но вдруг,… - мелькнул свет! Там, за оконцем, больше напоминавшее — дырку в стене, с толстыми покрытыми ржавчиной железными прутьями, кромешную темноту ночи — разрывал белый луч прожектора с вышки! Он светился, словно хвост кометы в безжизненном, черном, космическом небе. Павел почувствовал, руку на плече. Клюфт, вздрогнул. Этот человек появился из темноты неожиданно. Было страшно. Опять внезапное, какое-то мистическое движение — из неоткуда. Фельдман присел рядом с Клюфтом и зло улыбнулся. Его оскал, больше напоминал ухмылку палача на эшафоте, перед казнью. Стало совсем страшно.

— Ну, что старик Оболенский, уже успел рассказать вам обо мне? Павел опустил глаза в грязный земляной пол. Он хотел, что-то сказать в ответ, но не нашел слов.

— Вижу. Вижу, успел. Ну, так лучше. Только вот, в следующий раз, вы спросите у него самого — а скольких красноармейцев он сам расстрелял? А? Десять двадцать?

Спросите, спросите! И увидите — он вам ничего не ответит. Не сможет. Потому как, у него на руках, точно такая же кровь как у меня. Ну, да ладно. Ладно, не об этом. Сейчас не время. Об другом надо думать. Нам надо обсудить, что делать дальше. Оболенский вскочил с нар и отошел в сторону. Он сел на соседние нары и отвернувшись, нахохлился, словно старый петух на жердочке. Фельдман похлопал Павла по плечу и тихо прошептал:

— Вы Павел, правильно все сделали. Правильно. Но сейчас, сейчас — самая опасная часть нашего замысла начинается. Самая опасная. Слышали, там, на улице — трактор работал? А? Трещал, так громко? Павел молча кивнул в ответ, не поднимая глаз, на Бориса Николаевича. Фельдман тяжело вздохнул и продолжил:

— У этого трактора не спроста глушителя нет! Его специально, как я подозреваю, открутили глушитель-то!

— Зачем? — выдавил из себя Павел.

— Зачем?! А зачем, что бы выстрелов, не было слышно! Понимаешь Паша! Выстрелов! Вот и работает трактор без глушителя. Ничего не слышно. Поработал, а кто-то в это время пострелял!

— Это зачем? Стрелять то…. зачем? — прошептал, ничего не понимая Клюфт.

— Хм, зачем стрелять….. говоришь,… а затем, что врагов народа надо уничтожать. Вот и все. Я так подозреваю вернее, теперь уж точно знаю — это исполнительная зона. Лагерь этот — исполнительный. Вот, что это значит! И наверняка — там, где работал этот трактор — барак расстрельный стоит! Или карьер, какой неподалеку! Там и кончают таких, как — я и ты. Доходяг. Вот, что Паша! И нам, как говорится — этот барак, или карьер и нуж… Но Фельдман не договорил. С верхних нар свесилась голова человека. Это был один из местных зэков. Он в полумраке осмотрел сначала Фельдмана, затем Павла. Человек, громко сопел и что-то бормотал, себе под нос. Потом более членораздельно произнес:

— Верно, верно трактор! Черт бы его побрал! Трактор! Как я сам не догадался!

Увели час назад! Двадцать человек увели час назад! И не приведут! А? Как я сразу не догадался?! Фельдман зло стукнул по нарам кулаком:

— Вы кто такой? Голова исчезла, но потом вновь показалась. Лица этого человека, впотьмах, нельзя было рассмотреть. Павлу, показалось, что это пожилой человек. Причем — не просто пожилой, а уже старик.

— Я то… Абрикосов. Мне зовут… Вениамин Семенович Абрикосов! Я тут, с прошлого… этапа вот! Уж… неделю. Тут. Вот все жду, как вызовут! А не вызывают! А? А? Вы говорите… Трактор! Да… да я знал, трактор! Ай! Ай! Все, конец-то! Конец-то! Трактор! Ай! Теперь заведут уж под утро! А и придут! Они, придут обязательно и кричать будут! Ай, опять уведут! Опять уведут! — сверху доносился непонятный бред. Человек бормотал быстро и тихо. Павел испугался еще сильней. Фельдман раздраженно, вновь долбанул в верхние нары кулаком:

— Эй, вы там? Что кто придет? А?! Когда, они приходят? Утром под утро? Приходят, уводят и потом не возвращаются? Человек спрыгнул сверху. Он опустился очень ловко — словно обезьяна с пальмы.

Абрикосовым оказался — маленький, худенький мужичок в тулупчике. И действительно — это был старик. Совсем высохший и седой старикашка. Его морщинистая кожа, была больше похожа, на шкуру, какого-то гигантского ящера — вся в мелких полосках и рубчиках. Словно ткань. Фельдман его сурово спросил:

— Ну, так расскажите. Что, тут у вас!

— А, что, тут у нас?! — Абрикосов передразнил и уткнулся носом в лицо Бориса Николаевича, повернув голову, набок ухмылялся и тряс головой. Было видно, что это человек не в себе:

— А я, что у нас? У нас, тут, все хорошо! Вот, приводят новых и уводят старых! Вечером и под утро! Человек по двадцать! Ха! А некоторые, сидят тут уже месяц! Так за ними не приходят, почему-то! А? Не знаю! А трактор этот, трактор — он гудит! Ой! Гудит! Надоел! Ой, надоел! Сил больше нет! Как уведут людишек — гудеть начинает! Ой, страшно! Ой! Ой, надоел! Фельдман, покачал головой и вежливо, и в то же время — решительно оттолкнув старикашку — сказал Павлу:

— Вот, все, как я и думал. Они отстреливают. Отстреливают лишних…

— Как это — отстреливают лишних?! Тут же все с приговором? Ведь, ни у кого — нет высшей меры! Всем же по десятке, да по пятерке?! А?! Что значит — отстреливают?! Это, что — скотобойня?! Фельдман дернул Клюфта за руку:

— Да перестаньте вы, Павел, тут про законность говорить! Что не видите — какая тут законность? Забудьте вы про эту законность! Это я вам говорю! Я! А я, знаю! Клюфт вырвал свою руку из кисти Фельдмана и брезгливо сказал:

— Значит, прав был Петр Иванович. Прав. А я то… надеялся…

— Да какая разница, прав ваш офицерик или нет?! Все мы сейчас под одним прицелом! Все! И я, и он, и вы! Нам надо думать — как отсюда рвать! Когти рвать надо! И я знаю как! Вас ведь сюда не зря позвал! Вот!

— Ага, я то и вижу! Позвал! Лучше бы я поднял это чертово бревно! Или тачку прокатил! И работал бы завтра на лесоповале! Живой бы был! — Павлу стало нестерпимо, себя жаль. Так жаль, что на глаза навернулись слезы. Он хотел вскочить и кинуться к выходу этого страшного барака и кричать — что произошла ошибка!

— Тачку катать? Да много бы вы ее накатали с вашей-то раной? А тут, какая норма — знаете? По десять кубов выработки! Вы бы и до весны не выжили! И вас, рано или поздно бы, в этот барк привели! Сюда доходяг сгоняют! Но вас бы привели обессиленного, а сейчас все, кое-какие силенки есть! Так, что! Это первое! А второе — вы спрашиваете, почему стреляют? Да потому, что система, не может переработать все, что в нее приходит! Вот, что! Там! — Фельдман показал пальцем на потолок, словно на крыше кто-то был. — В Москве, просто не рассчитали! И вот результат! Слишком много врагов народа пошло! И процесс не остановить! Вот и решили — лишних пострелять! Вот и все! Я сам это приказ видел! Видел! Понимаете! Павел, сверху приходили списки и план — по врагам, и вредителям, а эти уроды на местах, в областных, и краевых управлениях, желая выслужиться, план этот перевыполняли и перевыполняли! И просили — все новых и новых списков и нормативов! И, вот теперь, они имеют все, что имеют! Зоны переполнены! Кормить зэков надо! А кормить — ничем, да и работы на всех нет! Потому, как — организовать надо эту работу! Вот и все! Поэтому лишних — будут выводить из игры под звуки этого трактора…

— Что вы такое говорите? Вы кто? Откуда вы это все знаете? — обомлел Клюфт. Фельдман грустно ухмыльнулся. Он, покосился на сидящего, на соседних нарах — Оболенского:

— Он ведь вам говорил,… я в Томске был начальником чека. Потом, в Москву на повышение пошел. Не последний пост у меня на Лубянке был. И вот, как пришел замом к Ежову товарищ Берия….. и я попал под это колпак. А до ареста — я инспектировал все эти лагеря по Сибири. Меня при инспекции в Красноярске и взяли! Попал в разряд заговорщиков. Меня тоже по плану кто-то слил! Фамилия то, у меня — не очень пролетарская и не очень русская! С фамилией Фельдман — тяжело в наше время. Вот и зачистили меня — во враги народа, сделали заговорщиком и английским шпионом. Но мне повезло. Хорошо, что посадили меня те, кого я проверял. А я правильно проверял! Вот они мне и создали весь комфорт на прощание. Но тут! В лагере они уже бессильны! Тут, как говорится — я сам за себя! Но и я вот так решил. Поэтому-то, я и знаю кое-что Паша, обо всей этой кухне! И это моя самая большая беда! Если они узнают кто я — они меня первого шлепнут! А узнают они уже через несколько часов! Так, что нам надо торопиться! Клюфт не мог поверить — этот человек признавался, что он один из тех, кто и придумал, кто создал — весь этот ад! Он один из тех, кто и устроил весь этот кошмар! И сам — попался в эту ловушку! Павел нервно спросил:

— Так, почему — через несколько часов?! А?! Фельдман вздохнул:

— Они сейчас в оперчасти дела изучают. Сначала дела тех — кто на работу прошел. Здоровых значит. А потом за остатки возьмутся — за нас. Как возьмутся, так и начнут решать — за кем прийти завтра вечером, или сегодня к утру. За новой партией. Если Абрикосов этот не врет! — Фельдман кивнул на старика. Тот сидел невдалеке, на свободных нарах и чесал на голове волосы, вырывая от туда вшей — пробовал тварей на язык. Грыз словно семечки. Абрикосов был похож на обезьянку! Большой Шимпанзе — одетый в человеческую одежду и посаженный в тюрьму. Бред на грани реальности…. Или реальность на грани бреда…

— И, что, что вы предлагаете? — робко спросил Павел.

— Хм, что предлагаю. А то! Я как услышал — что у вас в деле опечатка, так сразу смекнул — вам подфартило! С опечаткой можно в бега уйти! И никто, ничего, при нормальном стечении не обнаружит! И вот почему! Первое: бардак начинается там — на этапе! И исправить его трудно. Прозевал — он твой! Как сифилис после гулянки! Вы так и будете, как там — Клифтом! Второе! Самый большой бардак начинается после этапа — во время так называемого — замеса! Администрация лагеря еще не знает — кто есть кто! Зэки, на рожу — не знакомы! Их много! Да и куча — мала, после пересылки! Поэтому, выдать себя — за другого, самый подходящий момент. И третье: если удастся убежать — значит, тебя и искать не будут! Кого искать-то? Клюфта? Так его и не было, а Клифт, а кто его знает — есть ли он вообще! А зоновские, они тоже, как известно, под начальством ходят. И тоже, не хотят под трибунал! А за сбежавшего врага народа, они сами могут — угодить на нары! И тут-то, в их выгоде, все это — покрыть! Я то, знаю их психологию! И они просто спишут одного человека — как потерю. То есть, замерз ты при этапе, или убили тебя сокамерники! Мало ли тут — кто кого грохнет! Кто при такой суматохе смотреть будет?! Но еще можно списать, что кончили тебя! А кто там, в общей могиле, считать будет — сколько трупов было?! У Павла от волнения пересохло во рту. Страшно захотелось пить. Он облизал сухие губы и прошептал:

— Так что вы предлагаете?

Фельдман нежно погладил его по руке. Словно наставник молодого фрезеровщика на заводе. Словно опытный комбайнер — выпускника ФЗУ. Словно полярный летчик асс — желторотого курсанта. Странно, но Павлу, даже стало спокойней. Фельдман вздохнул и тихо прошептал:

— Вы, Паша, главное не суетитесь. Делай все, что я тебе скажу. И не паникуй! Понял? Не паникуй! Все решится под утро! Или к завтрашнему вечеру! Как только крикнут твою фамилию, вернее фамилию — Клифт, так все и решится! Это будет сигналом. И все! А там, там, ты, просто не двигайся! Представь — что тебя нет! Нет и все! Лежи без движения! Не вздумай подать голоса! Не при каких обстоятельствах! Что бы, ты не увидел! Павел сглотнул слюну:

— То есть — молчать? А на какую фамилию? Какую фамилию прокричат? Вы уверены, что Клифт?

— Паша! Конечно, прокричат — Клифт! Клюфта — тут нет! Все! Ты уже считай — умер в этой жизни! Один раз! Так на хрена, помирать дважды? Тем более, уже пол дороги прошли, возвращаться — плохая примета…

— А Оболенский? Он как? А вы? — допытывался Павел.

— Ты, вот, что Паша. Сейчас, ложись-ка, подремли. Сон тебе будет нужен и отдых. Еще не известно когда поспать придется. Да и придется ли вообще! А я пока все решу. И с Оболенским и со всем другим… Клюфт хотел возразить, но не стал. Он посмотрел на Фельдмана — тот говорил слишком убедительно. Усталость. Она подкралась незаметно. Павел посмотрел по сторонам. В бараке было относительно тихо. Только вдалеке — в центре, слышались приглушенные голоса. Это сидели несколько человек возле буржуек и что-то обсуждали. Фельдман подтолкнул Павла на нары. Клюфт не стал сопротивляться и прилег. Хотя спать он не собирался. Какой тут сон! Он сжался в калачик и попытался согреться. Но тщетно. Тело, промерзшее на длинном этапе, не сохраняло и частичку тепла. Кожа, как обледенелая бумага, казалось — скрипела под одеждой. Павел съежился и приложив кисти рук к губам, попытался на них дуть — сгореть теплом дыханья. Но от глубоких вздохов сразу же закружилась голова. Клюфт закрыл глаза и застонал…. Цветные круги, разошлись, на черном, бездонном фоне. Яркая вспышка при каждом малейшем движении. Лежать и не двигаться. Лежать и просто не шевелиться. Сохранять силы. Сохранять! Еда! Должны ли тут кормить? «Как хочется горячего… супа или борща! Хоть маленькую тарелку! Хоть глоток жирного, куриного бульона! Немного! Есть, пища… как я давно не ел, нормальной пищи! А ел ли я ее вообще? Нет, это было очень давно,… я уже не помню какой у нее вкус,… вкус…. Земляника. Она! Я же ее ел! Она такая вкусная и душистая,… а сало? Обычное сало? С горчицей? А? Ну, что за вкуснятина!! А хлеб… с маслом…. Этот хлеб с маслом!» — Павел сглотнул слюну и зажмурился еще сильней. И вновь красочные разводы на темном, бездонном фоне. Беречь силы. Беречь! Вдруг раздался стук. Резкий и противный. Павел открыл глаза. Кто-то стучал по пустой железной миске. Ритмично выбивая, какие-то непонятные сигналы…не то — азбука Морзе… не то — просто абстрактный, но красивый ритм…

Павел поднялся с нар и осмотрелся. Темно. Где-то вдалеке мелькнула тень. Клюфт попытался разглядеть этого человека. Но тщетно. Кто это был? Фельдмана вряд ли. Оболенский, он тоже исчез. Клюфт негромко и робко позвал в темноту:

— Петр Иванович,… Борис Николаевич,… вы где? Ему никто не ответил. И вновь стук. Он раздавался откуда-то сбоку. От стены. Там, на нарах, кто-то выбивал эту мелодию. Знакомую мелодию… Павел попытался вслушаться. Звуки… Они, что-то напоминали,… не то марш, не то гимн. Очень знакомый… Клюфт поднялся и пошел на шум. Шел долго. На ощупь. Почти ничего не было видно. Павел передвигал ноги по земляному полу — шаркая подошвами по нему. Этот шорох, словно вторил, тем, металлическим звукам. И вновь в голову пришла мелодия! Она!

«Это она! Точно! Она! Славься! Славься — наш русский народ! Славься, славься — наш русский народ! Нет, определенно это она! Как колокола! Это из оперы! Но из какой? Не помню… по-моему, из Сусанина… Глинка! Нет, а может Мусорский?» Павел уже почти подошел к тому месту, откуда неизвестный человек, словно радиомаяк — издавал звуки. Клюфт остановился и тревожно спросил:

— Эй? Вы, что тут шумите? Что играете? Спать не даете? Звуки прекратились. Тишина. Павел вслушивался и пытался рассмотреть незнакомца. Раздался голос. Опять этот знакомый голос:

— Ты же хотел есть? Ну, так я тебя и позвал! Садись — тебе надо подкрепиться!

Это был Иоиль! Павел, неожиданно для себя, обрадовался. Он, кинулся в темноту, на зов богослова, как к родному брату!

— Это ты? Богослов?! Ты что тут делаешь? Тебя что, тоже, сюда по этапу?! Иоиль сидел на нарах, раскинув — свой большой плащ и держал в руках миску.

Обычную, железную миску! Павел не видел его лица в полумраке, но он чувствовал — богослов смотрит на него!

— Ты хотел, есть… возьми… — Павел, ощутил, как ему разжали ладонь и в нее вложили кусок, чего-то мягкого и теплого! Клюфт поднес руку к губам. Запах… такой прекрасный запах… это был хлеб! Причем, не какая-то, там — овсяная «черняшка», а отличный — пшеничный хлеб! Павел, засунул мякиш в рот и стал яростно жевать! Он давился и глотал большие куски. Но они, они… не исчезали. Он жевал, а хлеба было… все больше! Как здорово! Павел, мычал, как ребенок и махал руками! Он попытался, что-то спросить у богослова, но не смог! Хлеб, заполнивший полость рта, не давал произнести и слова. Богослов терпеливо ждал — когда Клюфт насытится. Наконец Павел сумел прожевать кусок. Как ему показалось — он был величиной с буханку. От этого перемалывания пищи, даже свело челюсти. Клюфт тяжело дышал. Он подозрительно спросил:

— Откуда хлеб? И белый? А? Опять твои проделки? Опять меня подставить хочешь.

Как с библией… Иоиль? Ты кто? А? Я уже боюсь встреч с тобой! Боюсь! Это больше похоже на сумасшествие! Я схожу с ума! Иоиль тяжело вздохнул:

— Сходишь с ума, боишься,… а хлеб берешь, из моих рук,… значит не так сильно боишься. Значит, ты слаб и не управляешь своим телом еще. Не можешь себе отказать.

— Ты о чем? Кто ж от хлеба откажется?

— Да, да, конечно… у вас с этим все просто.

— Иоиль? Ты о чем? Ты опять за свои проповеди? Хотя. Хотя, честно говоря, я даже рад. Рад! Я даже не поверишь — соскучился по тебе. По твоим умностям! По твоим, таким, правильным словам — как ты считаешь. А я вот пытаюсь опровергнуть! И я сейчас вот тебе задам, наконец-то, вопрос, на который ты вряд ли ответишь!

— Нет вопросов, на которые бы не ответил Бог. А я говорю лишь его словами, ведь я богослов!

— Ну-ну! Бог говоришь… ну, вот и пришло время спросить у Бога, а что он может?

— Бог может все!

— Да это я знаю! Это красивые слова! А на деле! Вот на деле! На моем деле?! А? Когда слова должны подтвердится действием?! А? Нет? Или опять какую умную отговорку найдешь? А? Вот теперь? Вот ты? Вот я! Мы сидим тут, и ждем — когда придут и нас расстреляют! Просто — пустят пулю в лоб! Как баранам! Что, мы так и должны, и сидеть, и ждать — своей смерти? А кому она будет нужна, эта смерть? Богу? Зачем Богу смерть? А? Если ему нужна смерть, это странно! Смерть нужна дьяволу! А Богу? Богу — зачем смерть, тем более невинных! Он, что ж, не видит — что тут, гибнут невинные? Почему же Бог нас не спасет? А?

— Богу смерть не нужна,… а то, что это испытание, так это — правда,… Бог посылает испытанием. И все. И не все люди, к сожалению его проходят! — Иоиль, сказал это ласково, почти пропел.

— Опять?! Я так и знал! Но это все пока слова! Красивые слова! А если, я не хочу умирать! Если я не хочу! Почему я должен умереть? А? Что я сделал Богу такого, за, что он меня — посылает на смерть?

— Бог не посылает тебя на смерть! Тебя посылают на смерть другие люди, такие же, как и ты… грешники. И Бог тут не при чем! Но Бог может тебя спасти. Если ты его попросишь,… он каждому человеку дает шанс…

— Опять? Попросить? Мне, что встать на колени? И все? Он меня отсюда вытащит? Не верю! — разозлился Клюфт. — Не верю я в эти чудеса!

— Ну, вот ты и ответил на свой вопрос. Как же Бог может тебя спасти, если ты сам не веришь? Клюфт рассмеялся. И как-то брезгливо спросил:

— Значит, говоришь — дает шанс? Так ты хочешь сказать, что вот тот человек, по фамилии Фельдман, который подбивает меня на побег — и есть шанс? Он? Так, он сам убийца! Он сам расстреливал — невинных! Как грешник может стать шансом и подмогой — Бога?! А?

— Не может,… но ты, спросил о себе. А говоришь о другом человеке… Павел задумался. Богослов опять его переиграл. Запутал и ушел — уклонился.

Хотя вскользь он вновь находил ответ на любой вопрос. Причем Павел непроизвольно ловил себя на мысли, что Иоиль прав. Действительно прав!

— Так, значит,… мне надо согласиться? А как же — грех? А? Как же?! Этот человек подбивает меня — назваться не своим именем!! Вернее не отвечать не на свое имя. Вернее,… в общем — он подбивает меня… да хрен знает, меня, к чему он подбивает! — сам на себя разозлился Павел.

— Ты, запутался. Ты хочешь сказать, вернее, спросить ответа у меня? Есть ли грех в твоем спасении — если оно основано на лжи? Это уже хорошо. И я тебе отвечу. А ты сам реши. Ответ прост. Кто замышляет сделать зло — того называют злоумышленником! Помысел глупости — грех! Если ты в день бедствия оказался слабым, то бедна сила твоя! Спасай взятых на смерть, и неужели ты, откажешься — от обреченных на убиение? Таково и познание мудрости для души твоей. Павел задумался. Он закрыл глаза и попытался расшифровать за мудреный ответ богослова. Но тот молчал. Он тоже ждал. Клюфт закрыл лицо руками и зашептал — вторя словам Иоиля:

— Если ты нашел ее, то есть будущность и надежда твоя не потеряна! — слова зазвучали эхом в голове. «Умирать! Почему я должен умирать? Нет! Я не должен умирать! Нет! Не должен!»

— Павел потянулся к Иоилю. Он хотел нащупать его руку. Взять его ладонь и крепко, крепко сжать ее! Так сжать, что бы богослова вскрикнул! Вскрикнул, а Павел понял — Иоиль это не видение и не сон! Он есть! Есть! Но ужас! Рука провалилась в пустоту! Павел судорожно хватал пространство! Паника! Богослов пропал! Опять…

— Иоиль! Ты не можешь меня бросить! Нет! — застонал Клюфт и… проснулся.

Двадцать шестая глава

Дикий крик раздался в помещение. Нет, не крик, а вой! Вой человека, который ревел, как животное в тайге!

— Выходи строиться! Выходи строиться — по центральному проходу мрази! Выходи, собаки — хватит спать! Тут вам не санаторий! Большой, можно даже сказать — огромный человек, в белом полушубке, слегка рыжей овчинной шапке и серых валенках, расхаживал, по центральному проходу барака, и стучал по нарам огромной палкой. Хотя, это была не просто толстая палка — а обледеневшая дубинка! Посох из лиственницы, весь покрытый толстым слоем льда, блестящего в тусклом свете барачного освещения. Поэтому издали, этот великан в полушубке, казался … дед морозом… ах, если бы — не его слова! Не его дикие крики:

— Выходи, мрази! Считаю до десяти! Всех, кто останется на нарах, буду называть нарушителями! Все попадут в карцер! А карцер у нас знатный! Два ведра воды, и вы в гостях у Бога! Ха! Ха! — зареготало «чудовище» в белом полушубке. Рядом с этим монстром, в офицерском обмундировании, семенили два солдата. Еще десять конвойных стояли и лениво разглядывали испуганных обитателей барака. Там, на большой площадке, возле входа, они, устроили, эдакий — мини-плац.

— …девять, десять! — проорал гигант, похожий на «дед мороза». — Слушай сюда, ублюдки и мрази земли русской! Слушай сюда! Подонки и нелюди страны нашей любимой! Вражины поганые! От вас, собак — мы нашу землю рабоче-крестьянскую очистим! Очистим, и вы, собаки, должны нам помочь в этом! Ха! Ха! На это нам дал мандат сам товарищ Сталин! Наш вождь и учитель! А мандат доверия товарища Сталина — это самый главный документ на всем свете! Нет более доверия, чем доверие — товарища Сталина! И вы, суки должны это понимать! Товарищ Сталин вашу подлую сущность раскусил! А товарищ Ежов — своими ежовыми рукавицами ее вытащит! И мы выполним этот приказ!

Павел вдруг ощутил, что его страшный сон продолжается и наяву. Он заметил, что выполняет все движения словно по приказу! Как надрессированное животное! Быстро и нелепо послушно! Раз, два — и он уже стоял, и толкался в длинной шеренге, в центральном проходе! Клюфт попытался рассмотреть своих соседей. Сколько их тут, людей — обреченных на смерть? Клюфт покосился вбок — больше сотни человек толпились возле нар, выстроившись в две шеренги. Эта огромная толпа ожила. Она шевелилась и пихалась. «Чудовище» в белом полушубке, меж тем, медленно шел мимо строя и лениво, и в тоже время — пристально, разглядывал лица зэков. Только тут, Павел увидел, что этот человек, кроме обледенелого, посоха-дубинки, держит в руках еще и папку с документами.

— Так, время вышло! Десять — я прокричал! Больше никто в строй не встает! — гигант нагнулся, пытаясь рассмотреть тех, кто остались лежать на нарах. Ехидно и противно ухмыльнувшись, он двинулся по направлению к окну. Там, с верхней полки, торчали чьи-то ноги …. «Чудовище» замахнулось обледеневшей тростью и что есть силы — врезало по сапогам лежащего зэка…. Но человек не шелохнулся. Тогда великан в полушубке, недовольно буркнув — толкнул своей дубинкой несчастного. Тело рухнуло сверху, на земляной пол, как мешок с картошкой. Тупой и глухой звук падения…

— Вот падаль! Сдох! Мать твою! Фамилия как?! — нервно заорал гигант, на лежавшего без признаков жизни, на земле человека. Он кричал мертвецу, словно тот, мог ответить! «Неужели эти звери не отстанут от меня — даже когда я умру?» — пронеслась мысль у Павла в голове. Но через секунду Клюфт понял — «чудовище» спрашивает фамилию умершего, у живых!

— Я спрашиваю, как фамилия сдохшего? Кто рядом спал? Из строя, на один шаг вперед нерешительно вышел худощавый парень, и виновато понурив голову, робко и тихо ответил:

— Это Гришка Полуянкин,… мой сосед, земляк мой… он это хворал, вот и умер,…

«Чудовище», медленно подошло к этому трясущемуся от страха, как осиновый лист, человеку и ткнув парня в грудь, своим обледенелым посохом — завыло:

— Полуянкин говоришь,… земляк… хм, ты и потащишь жмура… Парень вздрогнул и затрясся от рыданий. Он склонил голову и запищал. Гигант в полушубке, постучал его по плечу своей палкой и пробасил:

— Как фамилия?!

— Арсенкин Сергей Викторович… четырнадцатого года рождения… пятьдесят восьмая дробь шесть. Дробь десять, дробь двенадцать. Десять лет без права переписки омским особым совещанием,… Гигант в полушубке брезгливо отдал посох своему помощнику и открыв папку стал рыться в бумагах. Он что-то вычитывал на листе, водя по нему жирным пальцем. Наконец, наткнувшись на нужную надпись — довольно воскликнул:

— О!!! Так, ты есть в списках?! Вообще замечательно! Да, дохлый ты, конечно!

Чуть живее, как говорится — своего земляка! Ха! Ха! Что ты так вот, скрючился? — издеваясь, надул губы «нквдшный дед мороз».

— Туберкулез у меня,… — плакал парень.

— А! Ну, конечно! Тогда понятно, что ты в списках! Так, этого, вон в сторону! Пусть тащит своего соседа! — махнул на парня, гигант в полушубке. — Так, слушай список! Все — чья фамилия будет зазвана — шаг вперед из строя! Отзываться четко и ясно! Пошли далее! Баранов! Верзаков, Дубилин!..

Фамилии, звучали, как приговор. Люди вздрагивали от звуков. Каждый из зэков, с ужасом ждал, следующего окрика… этого «чудовища», в белом полушубке. Кто-то из арестантов, зажмурив глаза, что-то шептал себе под нос. У Павла тоже колотилось сердце! «Сколько выкрикнет? А? Нас тут человек двести!» — крутились мысли.

— Игнатьев!.. Клифт!.. Оболенский!.. — рявкнуло «чудовище». Павел дернулся, но остался стоять на месте. Его лицо горело. Он, опустив голову, даже боялся посмотреть на человека в полушубке. Сердце билось, как у загнанного волка. Но все же, Павел сумел найти силы и лишь на секунду — глянуть на центр прохода. Оболенский… старик… не вышел. Нет, старик не вышел! «Чудовище», чуть-чуть охрипнув, закончило читать список:

— Фельдман,… Ягудин!

В бараке повисла зловещая тишина. Несколько секунд… — такое впечатление, что тут, в этом, мерзком и вонючем помещении — вообще никого нет. Ни вздоха! Зэки боялись дышать! Первым зашевелилось «чудовище» в полушубке. Нквдешник, зло покосившись, на вышедших из строя, грубо заорал:

— Не понял! Я прокричал пятнадцать фамилий! Почему вышло двенадцать?! Тишина. В ответ вновь лишь тишина. Тягостное молчание.

— Я мать вашу повторяю — я выкрикнул пятнадцать фамилий! Почему вышло двенадцать?! Строй молчит. Он, как монолит — замер и ждет,… ждет… Секунды — как целая жизнь! Секунды — как бесконечность!

— Ладно, пойдем — другим путем! Будем выяснять — кто плохо слышит?! Итак, каждый из вызванных — назвал фамилию! — «чудовище» махнуло тем, обреченным, вышедшим из строя. Они, даже не смотрели на страшного человека. На этого — мерзавца, в белом полушубке. Да и что него смотреть?! Какой смысл? Какая разница — как выглядит морда твоего палача? Как — все банально! Какая разница — кто выкрикнет твою фамилию? Даже если бы на месте этого злодея — громилы, стояла бы, стройная красавица — зэкам было бы все рано!

— Баранов… Верзаков… Дубилин… Игнатьев… Ягудин… — вяло пронеслось в ответ нквдшнику в промерзшем бараке.

А «чудовище» все водило толстым пальцем по листку, и что-то бормотало себе под нос. Два помощника стоящие рядом, ему подсказывали. Наконец громила в полушубке поднял руку и сдвинув шапку на затылок, почесал лоб:

— Так, троих… начнем заново…. Клифт? Мать вашу… заключенный Клифт! — проревел великан в белом полушубке. Опять тишина. Зэки косятся друг на друга. Павел, опустив голову, тоже ждет!

Нет! Такого он еще никогда не чувствовал! Такого страха в его жизни, еще никогда не было! Нет! Это не просто страх! Это ужас, панический ужас! Павел почувствовал — как вспотели его ладони, как горят его щеки, как дрожат его ноги, как вырывается из груди сердце! В глазах потемнело! Ужас, нет… «Может — сделать шаг, один лишь шаг и все легче, там будет легче… да черт с ней жизнью, шаг, а может, меня и не расстреляют? Да зачем им меня расстреливать? Может они меня поведут куда-нибудь в другое место? Может, поведут в другое помещение? Почему я верю этому человеку… почему? Я хочу жить? Нет сделать шаг!

Один шаг и легче…» — мысли разрывают виски. Давит, давит этот непомерный груз. Нет. Клюфт сжал кулаки. Еще мгновение…

— Клифт… мать твою! Сука! — заорал громила. В это момент слабое движение… и … «чудовище» ласково говорит помощникам:

— Посмотрите, там, на нарах,… сдох, наверное… Солдаты, по команде, кинулись шарить на нарах. Громила, опять, грубо рявкнул:

— Оболенский!.. Оболенский!.. Оболенский!.. В ответ вновь — тишина. Старик не вышел. Он молодец! Он тоже умеет держать паузу! Он закаленный человек! Павел радостно сглотнул слюну и покосился на середину барака. На этого страшного человека-монстра.

— Там, там есть трое! Товарищ майор, там, трое жмуров! — раздался голос из глубины барака.

— А ну, тащи их на середину! Опознавать будем! — гаркнул громила. Павел насторожился. Что это? «Трое мертвых? Трое мертвых — как страшно и странно! Как будто сейчас смотришь на то, что происходит после твоей смерти. Эти люди… они-то думают, что я умер! Я, Павел Клюфт — умер!» Солдаты выволокли в проход, тела трех людей. Тех несчастных зэков,… не подавших голос… мертвых и скрюченных,… они лежали словно ветошь, словно ненужный хлам, чернели на грязном земляном полу. Эти мертвецы… кто они… Павел попытался рассмотреть их лица. Один, показался ему знакомым… один из них был Абрикосов, тот, тщедушный на вид старикашка! Это было определенно он! Он, мертвый, лежал со страшной улыбкой на устах! Нет, это и был оскал смерти! Желтые, гнилые зубы, страшно торчали, из косой щели рта, открытые глаза — блестели, словно черные бусинки. Видно в последнее мгновение, этот человек — хохотал, он смеялся — над оставшимися в живых?! Павел зажмурился, не выдержал, отвел взгляд.

— Так, кто знает этих?!.. Кто может назвать их по фамилиям?!.. — угрожающе прохрипел «монстр в белом полушубке».

— Я гражданин начальник… я могу… я их знаю… — тихо, но уверенно раздался голос из строя. И на середину прохода вышел Фельдман. Павел узнал его баритон! Это был он! Клюфт сжал кулаки. Он не мог заставить себя посмотреть на Бориса Николевича. «Что он задумал? Что он задумал?» — пронеслась мысль.

— Этот человек — Фельдман… — раздался голос. Это был, как удар грома! Павел вздрогнул. Он непроизвольно повернулся на эти слова. Фельдман, сам Фельдман опознал самого себя!

— Да, это Фельдман! Вроде он! Он так назывался… — повторил Борис Николаевич.

Сожалея и качая головой, грустно указал на тело Абрикосова! Он указал на тело старика! Фельдман, говорил про себя, как о мертвом — указывая на другого! «Вот, оно, что?! Вот как он как решил все обставить, а что если?! А что если он…» — Павел не успел даже позволить себе додумать о самом страшном! «Чудовище» подошло, к телу Абрикосова и небрежно ткнув его, громадным валенком, брезгливо пробурчало:

— Говоришь… это Фельдман,… вроде так, он назывался? А ты то, кто? А? Фамилия как?

— Абрикосов Вениамин Семенович! Девяносто пятый год рождения! Пятьдесят восемь, дробь шесть, десять и двенадцать! Томское особое совещание… десять лет без права переписки… Громила майор покачал головой и недоверчиво спросил:

— Так, Абрикосов,… Абрикосов,…. Но, неуверенно как-то… назывался. Мало ли назывался. А еще, еще кто может это подтвердить? А? Кто может сказать, что… этот жмур — Фельдман? — обратилось к строю зэков чудовище в полушубке.

Тишина. Глухая и мертвая тишина. Все замерли. Несколько секунд громадный майор стоял и смотрел. На всех…

— Вон, тот, может подтвердить гражданин начальник! — громко сказал Фельдман. — Они вместе сидели на нарах! Разговаривали, я видел,… - Борис Николаевич ткнул пальцем на Павла. Клюфт чуть не упал в обморок! Он указал на него этому «чудовищу»! «Все! Это конец! Вот он как собирается удрать!» Громила в полушубке, покосился на Павла, и вяло, почти без интереса, спросил:

— Эй, ты?! Этот покойник — Фельдман? — «чудовище», вновь пнуло, бездыханное тело старика.

Павел попытался сглотнуть слюну. Но не получилось. В горле — застрял комок. Он не мог говорить! Губы слиплись! Они тряслись и не хотели разжиматься!

— Мммм… — только мычал в ответ Павел.

— Эй, ты, что немой?! Это Фельдман?! — сурово спросил громила. Павел собрался силами и выдохнув воздух из легких — почти прокричал:

— Да… Секунда, другая. Третья. Пауза. Громила в полушубке внимательно посмотрел сначала на Павла, затем на лежавшего у его ног мертвого Абрикосова. «Сейчас он меня спросит — как фамилия и тогда все! Конец! Господи! Помоги мне! Господи!» — мелькнула мысль у Павла в голове. Но «чудовище» в полушубке, лениво пошевелило валенком уже окоченевшую руку старика и брезгливо причмокнуло:

— Одним жидом меньше! Мать его! Фельдман — отметь опознание! — буркнул он своему помощнику. Тот, ревностно и скоро записал в протоколе.

— Ладно! Идем дальше! — проорал великан. — А это, что за рожа? Кто знает? — громила толкнул ногой другой труп. Тишина. Опять тишина. Нквдшник обвел взглядом толпу испуганных зэков. Люди старались не смотреть на человека в полушубке. Они опускали глаза. Великан зло хмыкнул, и тяжело вздохнув — толкнул ногой еще одно мертвое тело:

— Значит, не хотим опознавать. Так, сейчас проведем общую проверку! Общую! И каждому станет тошно! Каждому! А ну! Последний раз спрашиваю — кто знает этого жмурика! Павел закусил губу. Он непроизвольно взглянул на лежащего у ног нквдшника — мертвого человека и опять кошмар — это был Оболенский!!! Да, это был — Оболенский! Петр Иванович! Это был он! Павел дернулся и хотел выскочить из строя — броситься к человеку в белом полушубке. И кричать, кричать во все горло — «рядом стоит убийца»! Убийца — человек, который выдает себя «за-другого»! Человек, который ради свободы убил двух людей! Броситься и просить, молить, что бы — его, этого бывшего палача тоже убили! Но Клюфт не сдвинулся с места. Он остался в строю. Будто, что-то, невидимое, держало его. Кто-то заставлял его молчать! Павел прикусил губу. Он почувствовал, как слезы катятся по его небритым щекам и подбородку. Он плакал, плакал беззвучно и бессильно. Плакал и понимал: «Я ничтожество! Господи, я ничтожество, которое — хочет жить! Господи, я ничтожество, которое — так хочет жить! Господи прости меня! Я хочу жить! Я так хочу жить!»

— Гражданин майор — это Оболенский, Петр Иванович… — прозвучал низкий голос.

Над толпой пронесся гул облегчения. Никто из зэков не хотел общей проверки. Никто! И вот, оно, спасение — труп опознали. Павел не знал, что это такое — «общая проверка», но понял, это, что-то, очень страшное, чего боятся, большинство обитателей барака!

Опознавшим труп Оболенского — вновь оказался вновь Фельдман. Он, с удивительно спокойным лицом, смотрел на человека в грязно-белом полушубке. Громила, оценил его дерзость и покачав головой, весьма добродушным тоном, сказал:

— Опять ты,… ладно Абрикосов, ладно. Что-то подозрительно, много ты знаешь?! Очень много — займутся тобой. Ладно, посмотрим, что, ты, за гусь! Оболенский говоришь? — великан кивнул своему помощнику.

Тот, рылся в списках. Просматривая бумаги, офицер старался, как можно быстрее, найти нужную фамилию. Правда, это, ему удалось не сразу. Больше минуты он разбирался в записях. Наконец радостно воскликнул:

— Товарищ майор, он с последнего этапа! Он из тех, вот вечером… привели которых. Спецлитерный этап… Оболенский Петр Иванович… есть такой. Бывший офицер,… судя — по маркировке… ярый враг советской власти! Его поэтому в первый список и включили. Мы ведь дела, сами понимаете — по черте впихиваем… товарищ майор… Великан кивнул головой и удовлетворительно пробасил:

— А, контра белогвардейская! Так, повезло! А повезло, что сдох! Сам сдох! Хорошо хоть пулю на него не тратить! Ну и третий! Третий,… судя по всему — это, это,… как там его? — чудовище посмотрело на помощника. Офицер, кивая, словно цирковая лошадь — поддакнул:

— Клифт, Клифт Павел Сергеевич…

— Во, во… Клифт! Значит, судя по всему, это и есть Клифт! Так, кто ни будь, знает — это Клифт? — великан, вновь сурово посмотрел на строй. Зэки потупили глаза в пол. Павел напрягся. Он понял — это то мгновение, которое все и решит. Все! И Фельдман! Этот, проклятый человек — Фельдман! Он, словно издеваясь — смотрел, нет — пялился на Павла! Буравил его своими подлыми и злыми глазами! Клюфт зажмурился. Он задержал дыхание. Сердце яростно барабанило в груди. Удары в виски! Как кувалда! Ухали! И тут крик. Страшный и протяжный. Они раздался неожиданно. Павел непроизвольно открыл глаза. Дико блажил, один из зэков. Один из тех — кого вывели из строя. Мужчина, упав на колени, бился головой об пол и полз, как нелепое, и неведомое пресмыкающиеся, к ногам великана в белом полушубке. Он полз, наводя, на здоровяка ужас. «Чудовище» начало пятиться назад…

— Ааа!.. Пощадите! Аааа!.. Пощадите! А я не хочу умирать! Аааа! Я не хочу умирать! — ревел в истерике зэк! Не надо меня расстреливать! Нет! Я не виноват!

А! Нет! Я, не виноват! — человек, все полз и полз, оставляя черный, мокрый след, на грязном, земляном полу.

— Спокойней! — испуганно заорал здоровяк в полушубке.

Солдаты схватили паникера и поволокли к выходу. Зэк почти не сопротивлялся. Он обессилено повис на руках конвоиров и не двигался. Его ноги волочились по полу — как две палки, обмотанные тряпкой. Человек что-то кричал, но этот крик уже был почти не слышан. Так, только стенания. Всхлипы мольбы и причитания. Остальные зэки, чьи фамилии были названы — с ужасом смотрели на это зрелище. Они онемевшие и парализованные стояли и не могли пошевелиться. «Чудовище» в полушубке, гаркнуло, что есть мочи:

— А, вот этого, не надо! Не надо, тут, смуту разводить! Назвали фамилию — вышел и все! Вас ведут по назначению! Некоторых в новый барак! А кого-то ведут на новый пересмотр дела! Кому-то из вас дураки, срок — скостят! Чего тут истерики устраивать? А? Чего? Подумаешь, в оперчасть вызвали! А? Чего разорались-то? Спокойней! У нас власть народная — разберемся! Все разберем! Все по справедливости! Так что — не надо паниковать! А ну! Построились в шеренгу и давай. Давай к выходу! Остальные разойтись! Зэки, стоящие в огромной и длиной шеренге только этого и ждали! Они, как напуганные макаки в джунглях — разбежались по углам. Кто-то запрыгнул на нары и потерялся среди грязных куч, чьих-то бушлатов и фуфаек. Кто-то, растворился в полумраке, нижних полок, согнувшись, стал, едва заметной тенью. Несчастных, чьи имена прозвучали на построении, солдаты поволокли к выходу. Арестанты, на прощание, пытались оглянуться и посмотреть — на оставшихся. Но конвоиры толкали в спину — не давая даже бросить взгляд им на свой последний приют. Через минуту все было кончено. Полумрак и тишина. И лишь три тела — сиротливо лежали посредине длинного прохода, словно напоминание, что — ад начинается еще на земле! Павел смотрел на эти, черные кучки, когда-то бывшие людьми. Он попытался себя пересилить и подойти ближе. Но не смог! Клюфт напрасно внутренне уговаривал самого себя: «Надо хоть попрощаться с Петром Ивановичем! Надо! Подойти! Посмотреть на него последний раз….. А в принципе, зачем, зачем смотреть на покойника? Зачем теребить себя? Видеть, смотреть — каким ты сам, будешь после смерти? Таким страшным? Таким уродливым? Или напротив? А? Тлен, тлен… мы, все превратимся в прах, в тлен… в перегной в землю! А потом, Что потом? А? Интересно — через, сколько времени, сгниет мой труп? А? Через год, два? А может меня, как физического тела — не станет уже через пару месяцев? Нет…. тут холодно! Зимой никто гнить не будет, а летом, летом,… пусть летом. И все же! Зачем? Зачем все это? А может, они сжигают покойников? А? Может? Или хоронят? Может попросить похоронить по-человечески Оболенского? А? Бред! Какой-то бред! Почему они оставили их вот так, лежать — в проходе? Что за чушь? Я думаю о всякой чуши! Какая разница — как я сгнию?! Это ерунда,… ерунда! Вера, Верочка, Господи? Господи! Почему так все нелепо? А? Почему?» Неожиданно, словно послание с того света — прозвучал шепот. Павел вздрогнул и с ужасом отшатнулся. Но шипящие звуки повторились:

— Ну, все готово! Ты готов сам-то? А? Павел? Все идет по плану! Как повезло то! Ну? Готов? Это был Фельдман. Он подсел к Павлу на нары и схватил его за руку. Клюфт дернулся и отскочил от этого страшного человека. Но Фельдман, оглядевшись по сторонам, вновь придвинулся:

— Ты что?!.. Что?!.. Сейчас надо готовиться! А, что опять?! Ты, что не видишь?

Что творится? А? Вот хорошо, что все так кончилось — нам сам Бог помогает!.. Сам Бог!.. А ты тут, что собираешься — концерты устраивать?!

— Не смейте имя Бога говорить! И упоминать! Вы! Вы! Заткнитесь! Какое вы, вообще имеет право — имя Бога говорить? А? Вы, Вы?!!.. — Павел захлебывался слюной от злости и возмущения. Он тяжело дышал и, с ненавистью смотря на Фельдмана — попытался отодвинуться от него.

— Тихо ты!.. Чистоплюй!.. Тихо! Что орешь?! А?! Тоже мне нашелся тут — правильный! Бога не трогай! Ты, что ли, праведник тут? Что опять-то?

— Да как вы смеете? Как вы смеете?!.. Спрашивать?! А? Как?!.. После того, как вы, убили — тех двоих?.. Того Абрикосова… и Петра Ивановича! Это ведь вы!.. Вы!.. Убили их!.. Я вот пойду, пойду и доложу администрации! А пусть они вас судят за убийство!

— Что?! Что ты такое говоришь?! А? Что? Ты видел? А ты видел, что я их убивал? А? У тебя есть доказательства? Да ты просто рехнулся! Рехнулся! У тебя такой шанс,… а ты вон, тут, начинаешь в чистоплюйчика играть… интеллигентика и белоручку! Да они сами сдохли! Понимаешь — сами! И твой… этот… офицерик и блохастый старичок! Сами подохли! И все! А судьба, тебе дураку — шанс дает! Их смерть — твой шанс! Выжить! Идиот! А, что насчет доклада администрации… — так иди… Я не боюсь! И знай, знай — я ведь, после этого, к уркам попаду! К уркам!

Уголовникам! А там, совсем другой расклад! Там уже не политические. И там выжить легче. А вот ты,… ты, то, сдохнешь. Тебя, расстреляют дурака, через сутки. А если и не расстреляют, так сдохнешь — на лесоповале или в каменоломне! Этой зимой! Медленно и мучительно! Ты, что не понял, Это спецконвой был! Спец! И все! Тут, все обречены! И те, кто сидел до нас. И кто с нами пришел! Вот сейчас! Сейчас, вновь трактор заведут!.. И тогда поймешь!.. Поймешь, что я прав! Этих — кого вывели, их стрелять в дальний барак повели! Дурак, ты! Павел закрыл глаза. Он тяжело дышал. Клюфт зажмурился. Он не хотел ничего и никого видеть! Ничего и не кого! Этого страшного и противного человека! Павел не хотел никого видеть и слышать тоже! Он повалился на нары и уткнувшись лицом — в грязные доски, зарыдал. Приглушенно и сдавлено. Его тело тряслось и колыхалось, словно холодец на ухабистой дороге. Павел плакал. Плакал, и ему становилось легче. Словно слезы прочищали рассудок. «Он убийца, убийца предлагает мне, мне жизнь?! А имею ли я право взять жизнь из рук убийцы? А?! Имею ли я право — воспользоваться услугами убийцы, что бы сохранить себе жизнь? А? Имею ли я право…. Да. Имею! Ведь я не себе сохраню жизнь?! Моя жизнь нужна, ведь, не только мне, не только мне, а еще и Вере!

Верочке! Моему ребенку — будущему ребенку? Какое я имею право лишить себя жизни? А? И потом, потом почему, почему я, действительно, считаю, что это он убил Оболенского? А? Он убил? А что, что если — правда, если это стечение обстоятельств? А? если Петр Иванович действительно умер сам? А? Господи! Господи не дай мне заблудится! Не дай! Господи как же хочется жить! Как хочется жить!» И опять! Словно страшный сигнал. Словно приговор — раздались резкие противные звуки из дальнего барака. Страшный треск! Опять резануло воздух убийственным тарахтеньем! Опять!

— Вот-вот, дождались, а, что, я говорил?! Скоро Павел придут за следующей партией! Скоро! Решайтесь! Решайтесь! — издевательски прошептал Фельдман и придвинулся к Клюфту. Павел зажал уши и попытался заглушить эти звуки. Не слышать! Ничего не слышать! Клюфт катался по нарам и стонал, словно был контужен. Словно был ранен — в барабанную перепонку! А трактор, все работал и работал…Павел лежал зажмурившись. Он лежал — как кучка нервов. Лежал — как сгусток энергии. Страшной и напуганной энергии! Как же хотелось вскочить и бежать, бежать отсюда! Прочь! Прочь от этого всего! Убежать! «Я убегу! Я убегу! Я убегу! Мне нужно выжить! Мне нужно выжить! Выжить и отомстить! Отомстить! Им всем! Отомстить! За все! За весь это ужас! Отомстить!»

— мысли бомбардировали сознание. Они словно разрывные снаряду ложились в голове — в шахматном порядке, аккуратными воронками. Павел вдруг представил свой мозг. Нет, не физическое вещество, а мозг — как его невидимый, но существующий разум! Это был серый туман с мелкими совсем — крошечными звездочками. Которые, как искорки, вспыхивали и тут же тухли, в этой невидимой — густой пелене. В этом, кисельно-вязком облаке! «Я сошел с ума! Я определенно сошел с ума! Нет! Это так нелепо — видеть свой разум! Нет! Я сошел с ума! Ха, ха, я верю, что это возможно? Значит, я лишился рассудка, просто лишился рассудка. Но, но стоп! Стоп, а почему, в принципе?… Почему? Я, я же могу. Я могу собраться и победить,… несмотря ни на что! Победить …»

— Так, я не пойму, Павел, вы остаетесь? Вы, что — не хотите жить?! — опять искушением послышался шепот Фельдмана. — Вам дан шанс, вам дан такой шанс,… одумайтесь! Времени нет! Надо действовать…

Павел встряхнулся. Он растерянно посмотрел на Фельдмана. Он не видел четко его лица. Так, лишь — серое, размытое полумраком, пятно. Он видел лишь его рот. Рот, похожий — на черную, бездонную дыру. Дупло в гнилой осине, с облупленной корой.

— Что я должен делать? Что вы предлагаете! — сурово и четко спросил Клюфт. Фельдман не ожидал. Он не поверил такому перевоплощению. Еще секунду назад Клюфт катался в истерике и вот! Вот! Он суров и сосредоточен. Он внимательно смотрит на него.

— Да, да,… я все рассчитал! Вас! Вы положитесь на меня! — радостно и испуганно зашептал Борис Николаевич. — И мы, все сделаем!

— Так, все,… замяли уговоры! Что вы придумали? Что? — Клюфт, резко притянул Фельдмана за грудки и коснувшись кончиком своего носа — его щеки, злобно причмокнул. — И учтите, со мной уже не пройдет! Я вам не Оболенский! Если вы меня в капкан затягиваете, чтобы свою шкуру спасти — я сам сдохну, но вас уволоку с собой! Так, что! Смотрите!

— Ладно! Ладно! Успокойтесь! Я не убивал вашего офицерика! Не убивал! Он сам! Сам, понимаете! А, тот, второй — умер! Человек просто умер! Ну, а я, воспользовался! И все! — испуганно и обиженно бормотал Фельдман.

— Хватит мне, тут, говорите — что делать-то?! — разозлился Клюфт.

— Да, да. Главное — внезапность! Понесем трупы. И тогда! Тогда и все решим на месте. Будет один шанс. Один. Там они не ожидают. Вы, ты Павел только мне помоги! И все! Главное не растеряйся! Они не ждут в таком месте! И никто не догадается! Просто помогай мне!

— Да, что вы, там, все заладили — помогай, помогай?! — рассвирепел Павел. — Вы говорите конкретно, что делать-то?! Фельдман тяжело вздохнул и осмотревшись по сторонам — совсем тихо зашептал:

— Их там будет всего двое! Двое! Я рассчитал! Ну, на худой конец — трое, хотя вряд ли! Но главное, тут — внезапность. Я беру на себя двоих — что ближе. Вы же не растеряйтесь и не дайте третьему, если он, будет конечно — выстрелить! Или выхватить пистолет, или стрельнуть из карабина! Валите его на пол. И все! А я тут уже вам помогу! И тогда! Тогда мы сможем добежать до колючки! А там, там я видел! С вышек ночью ни черта не видно! А прожектора — ерунда! Они для страху! Понимаете! Для психологического страху! Я сам секретные приказы видел по охране зон! Там, так и было сказано — внезапность освещения, как фактор устрашения, зэки видят, что прожектор и все! Они думают, что их сразу осветят — если, они, к колючке приблизятся! А на самом деле, это не так! Часовой ночью почти слепой! Вы сами-то, представьте — как в темноте, найти тень, на черном? А? Это случай! Поэтому…

— Подождите! — прервал его Павел. — Вы не сказали толком об охране?! Как там, что? Вы что, предлагаете их убить?! Фельдман тяжело вздохнул:

— Вы, я вижу, Паша, совсем не поняли — куда, вы попали? Куда?! Вы, не поняли, — сказал Борис Николаевич с какой-то неподдельной жалостью. — Это ад, Паша! Ад! И тут — выживет сильнейший. Павел! Я больше не могу. Если вы, сейчас, не решаетесь — все! Я пошел по бараку искать другого попутчика. Мне одному не уйти. В тайге одному трудно. Но свой шанс я упускать не намерен. Я не буду сидеть и ждать — когда придут и меня шлепнут! А меня обязательно шлепнут! И всех кто тут есть — шлепнут! Это барак смертников Павел! Понимаете — мы оказались лишними! Мы оказались материалом для большой игры! Понимаете?! В этой стране по-другому нельзя! Я больше не буду уговаривать…

— Нет. Нет, я понял, — сурово ответил Павел. — Но вы предлагаете мне их убивать?

— Нет. Только помочь, — буркнул Фельдман.

— Да,… но как, вы как их будете убивать? — Павел вдруг поймал себя на мысли, что он не боится! Он не удивился! Он не ужаснулся словам Фельдмана. Как будто, тот, предложил ему… сходить на рыбалку! Все так обычно и просто — убить человека! Все вроде, как и предрешено…

— Так вы согласны? — переспросил Фельдман.

— Да. Да я согласен… — холодно и злобно ответил Клюфт. — Теперь, мне все равно…

— Вот, смотрите! Вот! — Фельдман, сунул под нос Павлу, какую-то железку. Клюфт попытался рассмотреть ее в руках у Бориса Николаевича. Но тот, быстро убрал за пазуху — не то нож, не то железный, острый прут.

— Эту штуку я нашел под подушкой у старика… у того, Абрикосова… что ли… Господи упокой его душу… Павел сверкнул глазами, но промолчал. Он лишь сжал челюсти и едва слышно простонал.

— Так, значит, сейчас, нам надо, как можно ближе, подлечь к трупам. Благо, там, есть места. И, как только войдут дубаки, вы встаньте — что бы попасться им на глаза. Я уверен — они вас назовут в помощники трупы таскать! Но это, нужно обязательно, обязательно, вызваться! Иначе….

— Что иначе? — равнодушно спросил Павел. Фельдман пожал плечами. Он ответил не сразу. Павлу показалось, он раздумывает — что сказать. Наконец Борис Николаевич сурово прохрипел:

— Иначе придется ждать других трупов…

— Понял! — резанул Павел. — Других не надо! Я напрошусь в этот раз! Вот увидите…

— Эх! Ваши б слова да Богу в уши… — пробурчал Фельдман.

— Все, хватит! Пошли! — Павел встал с нар и двинулся к середине барака — туда, где лежали тела… …Клюфт рассмотрел его лицо. В полумраке барака, оно белело пятном неизбежного конца. Неизбежности смерти и расплаты. «Смерть. Она наступает всегда неожиданно — хотя человек к ней готовится всю жизнь. Сначала, в детстве, каждому кажется — что он умрет не скоро. Но с годами, это чувство исчезает. И чем больше тяжесть лет — тем отчетливее неизбежность смерти нависает над сознанием. И тогда каждый понимает — как коротка его жизнь! Как вообще, коротка жизнь! Эта жизнь! Эта земная жизнь! Но смерть, это действительно ли переход в другую?! Другую, неведомую жизнь, или конец, конец всему и навсегда? Поэтому, наверное, каждый — так боится смерти. Поэтому он хочет верить — что даже после его перехода за ту неведомую грань, все-таки, что-то есть! Но что? Что? Бог, может быть Бог это и есть надежда?! Ведь человек хочет жить вечно! Хочет жить вечно и счастливо, и мечтает об этом! Но зачем?! Зачем об этом мечтать, если это никогда не узнаешь?! Все равно никогда не узнаешь — сможешь ли ты жить вечно? Как спросить у покойника — что там?! Вот — лежит Петр Иванович, он уже мертв! Но мертв ли он?

А?! Может, он уже там, в другом мире? Другом, более счастливом и справедливом? А если нет?! Если он просто исчез?! Навсегда растворился в пласте времени?! Нет! Он не может просто так вот, исчезнуть!!! А его душа?! А?! Его разум?! Он же не может умереть вместе с телом?! Просто взять и сгнить где-то в перегное?! Нет!!! Это невозможно! Мысль не гниет! Мысль не тленна! А значит — значит, там есть, есть, что-то!» — Павел думал и смотрел на мертвое лицо Оболенского, и вновь рассуждал, рассуждал,… он говорил сам с собой. Говорил без злобы и истерики, и страха… На этот раз, он не пугался, что сходит с ума. Нет. Его это больше не беспокоило. Да и почему он должен был этому пугаться — если все, все ужа давно сошли вокруг с ума. «Страшнее ведь, вовсе — не смерть человека, а то, как он, к ней приходит! И кто, его, на нее толкает! Совершенно одно — умереть в постели, мучаясь, оттого, что ты — умираешь! И совсем другое — умереть под пытками палачей, зная, что они совершают зло! Но, в чем разница?! Неужели, так, вот, станет легче?! Когда ты, знаешь, что умираешь мучеником, а не грешником?! Бог! Бог! Он может помочь!

Боже, Боже, что мне делать?! Что?! Я должен помочь, помочь убить человека! Пусть даже и плохого! Но потом, потом, как я, смогу жить? А? Смогу ли я — жить и имею ли права — жить?» — Павел понял, что он непроизвольно все-таки заступил за ту черту физической смерти в своих размышлениях. Он согласился с тем, что он будет, обязательно будет — жить и после смерти… Лицо Оболенского. Оно спокойно. На нем печать вечности. Прямые губы. Ровные щеки и нос, немного выпуклый, как клюв орла. Смертельная маска — сама безмятежность. Скорее всего, Петр Иванович не мучался. Он закрыл глаза и умер. Павел всматривался в черты человека, которого он, в принципе и знал-то не очень долго, и не очень хорошо. Но он, Оболенский — стал для него частичкой жизни. Пусть короткой и нелепо — глупой жизни. Но, жизни! «Я подвожу итог своей жизни?! Я смирился с тем, что моя жизнь окончена?! Но почему? Разве Бог когда-то, кому-то говорил — что со смертью нужно смериться? Нет, по-моему, ни один святой или богослов это не подтвердит! Богослов,… почему богослов? Я, я хотел бы услышать его!» Павел встал с нар и сделал шаг вперед. Он пересилил себя и медленно подошел к лежавшим — на грязном, земляном полу, телам. Склонившись, Клюфт сел возле Оболенского на колени. Взял его холодную и уже закоченевшую руку. Пальцы коснулись мертвой кожи. Гладкая и нелепо холодная, она не показалась Павлу чем-то необычным и неприятным. Отталкивающим! Нет, просто мертвая кожа. Как перчатка и все. А ведь когда-то, в детстве, Павел очень боялся покойников! Он, так, смертельно их боялся, что не мог смотреть на похороны! Ему, маленькому, казалось, что любой покойник — неожиданно откроет глаза — когда Павел глянет на него. Встанет из гроба и оживет! Затем, когда он, стал постарше, Павел боялся, что покойник придет к нему ночью и спросит — почему он боится его! И Павел не ходил на похороны. Даже хороших знакомых ему соседей! Дедушек и бабушек! Он никогда не хотел смотреть на лицо умершему человеку! Но с возрастом это страх улетучился. Растворился где-то в сознании! И вот, он спокойно и равнодушно трогает руку мертвого человека! И это не вызывает у него тех — страшных и нелепых эмоций! «Почему? Почему чем взрослее человек — тем он равнодушнее относится к смерти? Может быть потому, что он сам становится все ближе к ней? Странно! Как это странно!» — с грустью подумал Павел.

— Эй, ты! Ты чего его трогаешь? А? Учти, сапоги с этого жмура мои будут! Я уже себе их присмотрел! А ну, иди отсюда! Не смей трогать! — послышался противный шепот. Павел поднял глаза. Рядом с ним стояли два зэка. Они зловеще смотрели на Клюфта. Кулаки сжаты. В руках одного нечто вроде дубины. Мужики замерли в напряжении, ожидая — что им ответит Павел. Клюфт медленно встал в полный рост и вызывающе спросил:

— А, что вы хотите? От них?

— Мы хотим снять, вон, с того мужика — сапоги, а вон с того — полушубок! Они пригодятся. А то спать, тут холодно! Вот, что мы хотим! А ты, я вижу, шустрый! Только вон, появился в бараке и уже собираешься вне очереди шмутьем со жмуров разжиться! Запишись в очередь! Вон, там, у печки! И тогда жди! А эти трое — это наши клиенты! И снимать с них обувку — наше право! Так, что, иди отсюда парень! — злобно прошипел зэк, что был повыше ростом. Это был мужчина средних лет с черными усами и длинным крючковатым носом. Его глаза напоминали крысиные. Маленькие бусинки с бардовым отблеском, недобро светились в полумраке барака. Павел пожал плечами и спокойно ответил:

— Этот человек мой друг. И я не дам его раздевать!

— Слушай ты! Надо было снимать с него обутку, когда он отдал концы! А теперь, по законам барака — вся одежда переходит по-очереди! Так, что, мы снимем ее, пока не пришел конвой. А если ты, попробуешь вякнуть — ляжешь с ними вместе! Выбирай! — сказал второй зэк хриплым и низким голосом. Он был старше первого. Седая щетина покрывала его пухлые щеки. Нос картошкой, мелкие сладки у бровей и пухлые губы. «Они делят одежду своих же братьев по несчастью! Причем готовы — убить за эту одежду! Мародерство в ранг норм жизни! Они смирились с тем, что их превратили в крыс! И ведут себя как эти же самые крысы в банке? Разве эти люди заслуживают — жизни?» — зло подумал Павел и шагнул навстречу недоброжелателям.

Один из них, завыв — упал на пол. Второй, неуклюже крякнув, согнулся пополам и застонал, а потом захрипел от боли. Павел не понял, что произошло. Сзади, словно страшная, темная тень — появился Фельдман. Он зло пихнул одного из мародеров в бок и прошипел:

— А ну, пошли отсюда, суки! Я вам устрою — дом одежды! Мародеры попытались привстать с пола и дать отпор Борису Николаевичу, но тот уложил обоих ударами в голову. Его тяжелая нога сокрушила противников, как кувалда. Стон и брань вперемешку. Проклятия и угрозы. В темноте, раздались шорохи и Павел краем глаза увидел, что к ним подползают — иначе не назвать, мелкие и скрытные движение других зэков — еще три обитателя барака. Они крались между нар на подмогу, тем двум, что лежали на земляном полу, рядом с трупами.

Павел понял, сейчас придется драться! И драться на стороне Фельдмана! Хотя Клюфт этого так не хотел. Но впрочем, какая разница? Здесь в этой банке со скорпионами — самому непроизвольно придется стать — скорпионом! И, жалить, жалить — себе подобных! Он попал к людям, ставшими по мышлению насекомыми! Но тут раздался скрип открываемой двери и вспыхнули огни, ручных фонариков. Они, как светлячки, замелькали в полумраке. Три солдата, шли по центральному проходу, переваливаясь с ноги на ногу, в серых больших валенках. Павел и Фельдман остались стоять без движения. А вот мародеры — попытались уползти под ближайшие нары. Но один из дубаков их грубо окрикнул:

— А ну! Стоять! Стоять и не двигаться! Стоять, уроды! Мародеры замерли. С их разбитых лиц капала кровь. У одного, от сапога Фельдмана — пострадал нос. У второго — была разбита губа. Зэки корчились и старались отвернуть свои физиономии от яркого света фонариков. Но солдаты упорно освещали избитых зэков. Один из конвоиров, направил луч сначала на лицо Павла. Затем на Бориса Николаевича:

— Опять драка? Деретесь? В карцер захотели, ублюдки? А?!

— Это они товарищ сержант, одежду этих жмуров делят! — пробубнил солдат, что стоял слева. Павел не видел их лиц — так, одни силуэты. Он зажмурил глаза и попытался прикрыть ладонью лицо от яркого света. Но солдат одернул его руку и зло бросил:

— Сапоги, гады, делите? А? Мародерствуете? А? Суки! Контра недобитая!

Тот, что был старший, наклонился к трупам и внимательно осмотрел тела. Сержант ткнул валенком в тело старика Абрикосова и брезгливо сказал:

— И не противно самим-то после трупов их одежду таскать! Там же, наверняка — вши! У!!! Нелюди! Суки! Мародеры сидели притихшие и обреченные. Сержант махнул рукой и зло пробубнил:

— Что бы, вот, одежду получить — надо хотя бы отработать! Потащите трупы! За это! Ты! — Сержант ткнул рукавицей Павлу в грудь. — И ты! — указал пальцем на Фельдмана.

— А этих сучар в карцер! В карцер волоките! — брезгливо прикрикнул сержант и пнул одного их мародеров.

— А, А… гражданин начальник только не в карцер! За что! Они на нас напали! Напали и избили! А нас в карцер?! Гражданин начальник! — заголосил мародер с крючковатым носом. Но солда, саданул ему в бок карабином. Приклад попал между ребер. Что-то хрустнуло, и зэк, взвыв от боли, упал навзничь.

— Молчать, сука! Молчать! — заорал конвойный. Второй мародер, видя, что сопротивляться бесполезно — уверенно и как-то даже убедительно, сказал сержанту:

— Я гражданин сержант, я, искупить хочу, позвольте мне, помочь, этих жмуров отнести! Тот, вон, тот, старик, он-то мой знакомый, вот я и хотел! А то, нехорошо получается. Да и он мне сам свой свитер обещал! Гражданин начальник! Три жмура двоим — не унести! Позвольте искупить вину! А? Сержант покосился на своих подчиненных и, мотнув головой, заупрямился:

— Нет! Пойдешь в карцер! В карцер! Веди их Афанасенко! — скомандовал сержант солдату. — А вы, берите этого жмура и тащите за нами! — тут же, зло, добавил, указал Клюфту и Фельдману на тело старика Абрикосова. Павел, посмотрел на Бориса Николаевича с тревогой. Тот, едва заметно, кивнул головой — мол, все нормально. В полумраке солдаты этого не заметили. Клюфт почувствовал, как у него от волнения, задрожали руки. В голове закружилось от напряжения. Павел с трудом нагнулся и подхватил под руки мертвое тело старика. Фельдман взялся за ноги. Солдаты, шли рядом. Клюфт попытался оглянуться и посмотреть — куда повели мародеров. Но не увидел. Конвоир ткнул ему в спину прикладом и прикрикнул:

— Тащи и не смотри по сторонам! Тащи и все! А то, мать свою, тебя потащат так же! Они с Фельдманом с трудом вынесли покойника на улицу. Тело выскальзывало из рук. Не тяжелый, на вид, человек — мертвым оказался почти не подъемной ношей. Конвоиры матерились, когда Клюфт и Фельдман опускали труп, что бы передохнуть. Тащить страшный груз пришлось в дальний уголок зоны. Там, в глубине, возле запретки — опоясанной колючкой и чернеющей за ней тайгой, стоял сарай. Но Павел, не смотрел на него. Взгляд был прикован к другому бараку, стоящему слева. Откуда и доносился невыносимый треск работы трактора,… двигатель без глушителя в эти секунды рычал особенно по-звериному. Павел начал считать шаги. Каждый давался с трудом. Двести двадцать три… двести двадцать четыре… Небо, невидимое, черное небо над головой! Тучи заволокли звезды. Даже если смотреть пристально — ничего не увидишь! Мороз щиплет щеки. Он покалывает кожу и немного бодрит. Но Павел понимает — мороз против них. «Если сейчас нам и удастся, что-то предпринять — мороз, вот главный враг! Он, лучше любого конвоя и охраны! Сколько нам удастся продержаться в тайге?! Костра не разжечь! Нет,… нет, не думать об этом! Не думать! Как Фельдман даст мне команду? И вообще решился ли он! Я не вижу его глаза! Я не вижу! Он все время отворачивается! Он не хочет смотреть! Если бы он взглянул — я бы понял, решился он или нет! Посмотри!» — Павел всматривался в тяжелые движения Фельдмана. Тот, постоянно оглядывался на конвоиров. Солдаты шли спокойным и размеренным шагом. Снег скрипел у них под валенками. И, парадокс — этот скрип, не мог заглушить даже страшный треск из сарая… тот треск, треск смерти…

— Нет! Вы, что издеваетесь?! А, ну, шевелись! — прикрикнул конвоир.

— Может волокуши привезти? А? Так, мы этих жмуров, будем до ужина таскать! А там кино, в клуб привезли, крутить будут! Опоздаем! Опоздаем! — ныл второй охранник.

— Вот, суки! Специально, что ли?! А ну, шевели копытами! — подался он опасениям товарища.

Павел, повернул голову и увидел — куда их вели. Это был вовсе не сарай, а сруб от сарая, вернее, что-то напоминающее сруб. Сбитые из бревен и досок стены — выстой два метра, без крыши. Никаких огней и глазницы окон. Черные безжизненные. Недостроенное и казавшееся, изуродованным здание, как, страшный замок смерти, чернело и надвигалось! Неизбежностью!

— Открывай пока им ворота! Открывай и быстрее будет! — прикрикнул один солдат на второго. — Если хочешь в кино успеть! Второй конвоир зашевелился и заскрипел валенками быстрее. Его осветил луч прожектора с вышки. Но ярко-белое пятно света не задержалось на шинели солдата и ушло куда-то, в сторону запретки и затем в тайгу. Видно, часовой на вышке крутанул лампу наугад и не следил за тем, что освещает прожектор.

«Это хорошо! Это хорошо если так… есть, есть шанс! Но как! Как я ему помогу! Что мне делать? Господи дай мен силы!» — Павел совсем разволновался. Часовой со скрипом открыл створку ворот. Конвоир стоял у входа, не решаясь зайти внутрь, этого странного барака, без крыши, и с волнением вглядывался, в темноту.

— Ну, заноси! Пусть заносят! И проследи! — сказал тот, что был старший!

— Ага, сам проследи! Я, туда внутрь не пойду! — огрызнулся тот, что стоял у ворот.

— Черт, в кино хочешь?! Тогда следи! — выругался напарник. — А вы, что встали! Тащите жмура вовнутрь! Нечего тут, зенки пялить! И слушать нас! — в конец разозлился конвоир и пнул Фельдмана своим большим валенком. Борис Николаевич медленно согнулся и схватил старика. Павел тоже подхватил труп. Они, медленно, переваливаясь, как гуси, втащили тело в сарай. Павел увидел то, чего, так боялся конвоир у входа! Сотни трупов, наваленных друг на друга — лежали штабелями, словно мешки в овощном складе. Многие был раздеты донага! На ком-то из покойников была одежда. Синие и белые руки, босые ноги! И лица! Страшные, мертвые, лица! Десятки мертвых лиц! У некоторых открыты глаза! Они словно смотрят, своими стеклянными белками! Ужас охватил Павла! Панический страх! Он машинально отпустил руки старика и отпрянул назад. Тело упало на снег. Фельдман, тоже, бросил страшную ношу, и оглядевшись, прыгнув к Павлу, словно пантера к добыче. Схватил Клюфта за голову и прижавшись губами, к его уху, зашептал:

— Стоните! Стоните громко и падайте! Падайте! На снег! На пол!

— Ммм… — замычал Павел и, оступившись, сел на снег. Он, непроизвольно коснулся окоченевшего, мертвого тела. Дернулся назад! Но и там его ждал покойник! Рука — как страшный крюк ухватила за воротник! Павел попытался отпрянуть, но, скрюченные, холодные пальцы, словно капкан держали… своей мертвой хваткой и не хотели отпускать!

— Мммм,… - вырывалось у Клюфта изо рта. Фельдман, согнувшись, как боксер — встал в стойку и выхватил из-за пазухи заточку. Он замахал Павлу рукой, показывая, что бы тот, мычал громче. Но у Клюфта, словно парализовало горло! Воздух застрял в глотке и не хотел вырываться наружу. Павел, задыхался и отбиваясь от мертвеца, повалился набок. Фельдман отскочил в сторону. Он ждал…

— Ммм,… - глухое и едва слышно мычание.

— Ну, что вы там копаетесь?!.. Бросили жмура и выходите! — недовольно прикрикнул охранник у входа. Он, входить в страшный склад трупов — не решался. Так и стоял, ожидая, когда зэки выйдут. Словно чувствовал опасность. Словно понимал — его там ждет смерть!

— Эй, вы, что там? А ну, выходите! Ты, что вы там? — солдат забеспокоился. Показалась его голова. Он, с тревогой ищет глазами, силуэты живых — среди штабелей мертвых. Конвоир испуганно выставил карабин вперед и сделал еще шаг. Один нерешительный шаг,… но этого мало! Мало!

— Эй! Ты, что там развалился?! — солдат заметил лежащего и дергающегося от ужаса Клюфта. — Ты, что там валяешься?! А ну, встать! — скорее испуганно, чем жестко пропищал солдат. Еще шаг! И удар! Удар в полушубок! Короткий и глухой звук разрезаемой ткани и кожи. Заточка пробила овчину. Солдат негромко вскрикнул, но устоял на ногах. Он, по-инерции, резко рванул карабином и попал прикладом в голову Фельдмана. Тот — упал. Солдат попытался отступить и крикнуть напарнику — позвать на подмогу! Но Борис Николаевич, изловчился и пнул конвоира по ногам. Тот, потерял равновесие и рухнул на снег уже внутри барака. Солдат вновь попытался заорать. Ладонь Фельдмана закрыла ему рот. И еще удар заточкой! В область сердца! Штырь выскочил из ладони Фельдмана и так, и остался торчать из груди конвоира. Но солдат даже после второго удара, вроде бы смертельного — сил не потерял. Напротив — крепко сжимая карабин, он опять резко рванул им. Фельдман, пытаясь уклониться от встречи с прикладом — повалился на вертухая сверху. Они покатились по снегу.

Павел, рванулся вперед. Ему, все же удалось освободиться от мертвеца и подняться на ноги. Клюфт, подскочил к борющимся на земле Фельдману и конвоиру, но застыл в нерешительности! Что делать?! Как помочь Борису Николаевичу в этой суматохе?! Павел, как парализованный смотрел за этой схваткой — не зная, что предпринять?! Фельдман в пылу борьбы прохрипел Клюфту:

— Второго вали!.. Второго!.. Они нас кончат!.. Смертельно раненый конвоир, как ни странно, сил не терял! Павел заметил, что ему даже удалось за ремень подтянуть к себе карабин! Еще мгновение и — он прижмет приклад к голове Фельдмана и тогда — тогда грянет выстрел! И все кончено! Все! Павел рванулся вперед и схватил оружие. Вырвал карабин и прижав к себе холодный, вороненый ствол, с ужасом посмотрел на выход! Там!!! Там на улице, стоял второй ветрухай! Его надо убить! Убить! И надо было сделать это сейчас! Сейчас нужно решать — стать свободным, но убийцей, или быть — убитым, но не переступить этот рубеж морального мучения! Решать! Ах, как мало времени! Мало времени! Решать!

— Эй, что вы там? А? Что вы там! Вы надоели! Надоели! — раздраженно закричал с улицы второй конвоир. Но его слова тонут в шуме треска! Где-то, совсем рядом, так же убивают людей! Мир превратился в сплошное убийство!

— Господи, помоги! Господи, помоги! — зашептал Павел и зажмурил глаза. Второй конвоир все же сделал шаг ко входу в этот морг! Сделал! Павел сжал холодное цевье карабина с такой, неистовой силой, что свело пальцы. Он ждал! Ждал!

«Просто сильно ударить по голове! По голове прикладом и все! Все! У него шапка — она смягчит удар и может быть, я не убью его! Он просто упадет без сознания! Нет! Я его не убью! Я не хочу убивать! Просто оглушить! Оглушить!» — застучали мысли в голове. Но конвоир остановился. Он замер и попытался прислушаться — что происходит там, внутри? Но, тщетно! Звуков борьбы и хрипов, он не слышал! Не мог услышать! Мешал проклятый треск работающего двигателя без глушителя… Солдат занервничал. Он, вскинул винтовку и просунув в щель валенок, приоткрыл ногой дверь. Она распахнулась. Живая куча! Катающиеся на снегу тела! Фельдман и солдат боролись! Хотя у раненного конвоира все-таки заканчивались силы. Он умирал, умирал и понимая это — хрипя, звал на помощь своего товарища! А тот, стоял в нерешительности! Наконец, вскинул винтовку, прицелился! Стрелять!

Стрелять! Выстрел! И в ту же секунду — удар по винтовке! Рука конвоира дрогнула, и он промахнулся! Пуля, вылетев, пробила на вылет белый полушубок его напарника и впилась в мерзлую землю. Солдат, что боролся с Фельдманом, мгновенно ослаб и раскинув руки, завалился набок. Изо рта хлынул поток черно-бордовой крови. Она заливала Борису Николаевичу лицо и расползалась по снегу — грязным, бесформенным пятном. Фельдман, хрипел и хватая воздух ртом, как выловленная из воды рыба — с трудом отпихнул, теперь уже мертвое тело конвоира. Он увидел, как рядом плюхнулись Павел и второй солдат. Они тоже схвативщись друг в друга, душили. Павел лежал на спине и сжимая руками, горло солдата — давил ему двумя пальцами в самый кадык. Тот хрипел сидя верхом на Павле, старался оторвать его руки. Секунда… другая… Павел начала терять силы. У конвоира от напряжения — закатились глаза. Вдруг Клюфт заметил, как в них угасает жизнь. Еще мгновение… и! Страшная поволока смерти наползла, на белки и солдат расслабив руки — затрясся и повалился на бок! Павел давил и давил ему на горло! Нечеловеческая сила вдруг появилась у него в руках! Сила смерти! Сила ненависти! Клюфт зарычал, как зверь и надавил на шею этого человека так, что почувствовал — хрустнули позвонки. Все кончено! Все кончено! Солдат затих и как большая, тряпичная кукла, расслаблено обмяк. Затем повалился на Павла. Клюфт почувствовал, как этот молодой парень, прижавшись к нему щекой — испустил дух! Он тихо застонал и замер. Павел, тяжело дыша, медленно скинул с себя тело. Солдат лежал вверх лицом. На нем была печать страха! Обыкновенно человеческого страха перед смертью! Павел разрыдался. Он выл, как белуга. Он трясся в истерике и катался по грязному снегу, этого морга, под открытым небом. Он хватал воздух ртом — пытаясь сбить свои судороги. Но ему не хватало кислорода.

— Паша! Паша! Успокойся! Возьми себя в руки! Возьми себя в руки! Паша! Надо бежать! Надо срочно бежать! Вставай! Фельдман надеялся успокоить Клюфта. Он прижимал его тело к земле — не давая Павлу биться о землю. Но тот, дергался и выл,… выл:

— Аааа!.. Я убийца!.. Убийца!.. Я не хочу убивать!.. Я не хочу убивать!.. Я, ненавижу! Ненавижу себя!.. Я ненавижу вас!.. Я убийца! Аааа… Фельдман понял, что уговоры не помогут. Борис Николаевич, зло, посмотрел на Клюфта, и влепил ему сильнейшую пощечину. Затем ударил по щекам еще несколько раз. Павел затих. От неожиданности и боли даже перестал дышать. Он лежал и смотрел: на трупы конвоиров, на Бориса Николаевича. Он смотрел и молчал…

— Паша! Паша! Что бы, тебе, было легче,… легче,… это я, я убил и второго! Я воткнул ему заточку в спину! Не, ты! Не, ты! Успокойся! Надо вставать… и идти,… идти,… пока, шумно… пока нас не схватились… Павел растер грязной ладонью на щеках и губах подтаявший снег. Собрал последние силы и всхлипнув — медленно поднялся с земли. Он стоял, шатаясь и как пьяный, смотрел, на тела двух, только, что, убитых людей. Угрюмо и зло поднял голову, взглянул на штабеля мертвых зэков, в глубине — этого страшного сарая, без крыши… Он стоял молча. Минуту…

Фельдман поднял винтовки. Стащил с мертвых конвоиров полушубки и валенки, снял с солдат шапки, и тяжело вздохнув — сказал:

— Одевайся,… надо идти,… идти,… туда, в сторону колючки… нас не заметят. Не заметят,… нас не заметят,… есть шанс,… хватятся, под утро,… у нас есть время! Есть время…

Павел вздрогнул и посмотрел на Фельдмана равнодушно и обречено. Он понял — что стал другим человеком. Совсем другим человеком…

Ветер играл с верхушками сосен. Он их гнул и раскачивал из стороны в сторону. Ветер веселился. Холодные потоки воздуха вздымали вверх кучи снега. Метель подпевала этому шутнику. Она швыряла мелкую ледяную крупу на почерневшую и нахохлившуюся зимнюю тайгу. Разметала поземку между высоких елей и корявых берез. Ветер давал ей силы. Он давал ей власть. Он давал ей свободу. И она этим гордилась. И она это знала. Уставшее и замороженное солнце лениво вывалилось из-за синей горы. Лес насупился и неохотно проснулся. Но радоваться — не было сил. Впереди была такая долгая зима. Такая долгая и холодная…

Content

Питерский Ярослав Михайлович
ПАДШИЕ В НЕБЕСА
Роман о палачах и жертвах

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Седьмая глава

Восьмая глава

Девятая глава

Десятая глава

Одиннадцатая глава

Двенадцатая глава

Тринадцатая глава

Четырнадцатая глава

Пятнадцатая глава

Шестнадцатая глава

Семнадцатая глава

Восемнадцатая глава

Девятнадцатая глава

Двадцатая глава

Двадцать первая глава

Двадцать вторая глава

Двадцать третья глава

Двадцать четвертая глава

Двадцать пятая глава

Двадцать шестая глава