Платов Леонид

ВИЛЛА НА ЭНСЕ (АРОМАТ РЕЗЕДЫ)

Герта привезли сюда ночью.

Пока его вели от автомобиля к воротам, он успел осмотреться. Новая тюрьма стояла в котловине, на самом ее дне. Вокруг громоздились холмы, которые он принял вначале за неподвижную гряду туч.

Его втолкнули в прохладный вестибюль, потом заставили подняться по лестнице, мимо закованных в латы рыцарей, почти в рост человека, державших разноцветные фонарики на острие своих мечей. В тюрьме — фонарики?..

Щелкнул ключ. Герт остался в камере один.

Он сел на тощий тюфяк, брошенный прямо на пол, посмотрел на окно, где при блеске звезд матово отсвечивала решетка.

Зачем его привезли сюда из концлагеря?

Он снова перебрал в памяти события последних дней. Побег? Да, это началось с попытки к побегу.

Весть о том, что русские приближаются, проникла через тройной ряд колючей проволоки, по которой вдобавок был пропущен электрический ток. Несколько заключенных сговорились бежать. Рассчитывали до подхода советских войск отсидеться на каком-нибудь густо заросшем кустами и травой островке, которых так много в среднем течении Дуная…

Пойма Дуная, несомненно, одно из красивейших мест Австрии.

Герт судил об этом по альбому с фотографиями, который он не раз перелистывал с женой по вечерам, — очень давно, еще до прихода нацистов к власти.

— Как хорошо было бы прокатиться по Дунаю! — вслух мечтала жена. — Мы бы сели на пароход в Регенсбурге и спустились до Линца или даже до Вены. Конечно, в самой Вене было бы дорого жить, но мы могли бы снять комнатку где-нибудь поблизости. Я слышала, что очень дешевы пансионы на берету Энса. Ты бы сумел, наконец, написать там книгу о России, как мечтал… Погляди, какая живописная местность! Судя по всему, очень уютно и тихо!..

И она раскрывала альбом с видами.

Река катила свои желто-бурые волны меж лесистых холмов успокоительно-мягких очертаний. На солнце взблескивали полоски камыша. Вдали голубело марево — горы. В воде отражались перевернутые красные крыши и башенки, шпилем вниз, уютных маленьких городов, на заднем плане высились громады средневековых замков. А из-за пышных деревьев и кустов роз приветливо выглядывали чистенькие беленькие виллы. На кирпичных стенах темнели таблички: «Сдаются комнаты… Полный пансион… Цены…»

— Да, там очень умеренные цены, — говорила Марта, заглядывая в альбом через плечо Герта. — Я читала в путеводителе…

Как все это далеко сейчас: альбом с фотографиями, разговоры с заботливой женой, мечты об увлекательной работе над книгой о России!.. Сейчас зеленая придунайская долина была проклята множеством людей, потому что здесь, в глубине Австрии, на пространстве от Манка до Сент-Пельтена, наци сосредоточили не менее десятка своих страшных концлагерей.

В лагере, куда попал Ганс Герт, он оказался единственным коммунистом. Остальные заключенные избрали его своим вожаком. Их привлекли его самообладание, рассудительность и спокойное мужество.

Толчок к побегу дало сообщение о том, что русские начали весеннее наступление в Венгрии.

Сообщение дошло до заключенных с запозданием — в середине апреля. А наступление началось во второй половине марта. Ну что ж! Значит, русские еще ближе, чем были раньше.

— Теперь пора, — сказал Герт. Он сказал это шепотом и оглянулся.

План побега был хорошо продуман. Заключенным просто не повезло. Проклятые овчарки, сторожившие лагерь, отыскали место, откуда был начат подкоп. Схваченных на месте преступления подвергли пыткам, заставляя выдать других участников. Товарищи Герта умерли у него на глазах. Он оказался выносливее других, — не умер, только потерял сознание.

Очнулся он уже на исходе второго дня. Локти упирались в скамью, по лицу и по груди стекала холодная вода, которой его только что обдали, приводя в чувство. С жизнью вернулась и боль. Скрежеща зубами, чтобы не стонать, он поискал глазами главного своего врага, начальника лагеря, и, найдя, уперся в него ненавидящим взглядом.

Герт был, наверное, страшен, потому что начальник, обернувшись, отрекомендовал его кому-то:

— Строптивый. Самый строптивый из всех.

Странно знакомый тонкий голос сказал протяжно, с удивлением:

— А, Ганс Герт!..

И после паузы, как бы в раздумье:

— Этот подходит, пожалуй…

Палачи, нагнувшиеся над Гертом, расступились, и перед ним на секунду сверкнули очки. Или, быть может, не было очков, просто взгляд, устремленный на него, был такой холодно-испытующий, мертвенно-неподвижный, стеклянный? Он не увидел больше ничего, — начальник лагеря сделал знак, и заключенного, привязанного к скамье, поспешно унесли в другую комнату.

В судьбе Герта наступила после этого загадочная перемена. «Самого строптивого из всех» стали лечить, усиленно кормили, выслушивали, взвешивали и обмеряли. Сначала он отказывался от пищи, подозревая, что улучшением положения хотят скомпрометировать его перед товарищами по лагерю. Потом решил, что разгадка не так проста. И, как всегда в жизни, смело пошел навстречу опасности!

Он стал принимать лекарства, исправно ел, набираясь сил для борьбы, но все время настороженно ждал: вот-вот начнется. И когда его, швырнув в наглухо закрытую машину, под усиленным конвоем, не останавливаясь в пути, доставили в загородный дом-тюрьму, понял: начнется завтра.

Он так и заснул со сжатыми кулаками, сидя на корточках в своем углу, спиной к стене, лицом к двери, готовый отразить внезапное нападение…

Утром, однако, не произошло ничего особенного. Эсэсовец с черепом и скрещенными костями на рукаве окликнул его и сказал коротко:

— На прогулку!

Герт прошел по темному коридору и остановился перед широкими стеклянными дверьми. За ними был виден сад, залитый солнцем. Двери неслышно раздвинулись перед заключенным.

Да, это была вилла, — чистенький, приветливый с виду загородный дом, подобный тем, какими он когда-то любовался на фотографиях. Быть может, новые владельцы даже не успели снять гостеприимной надписи с ворот: «Сдаются комнаты с пансионом…» В этом была бы зловещая ирония, потому что стены сейчас были утыканы сверху гвоздями и обтянуты колючей проволокой, а в окнах за жалюзи скрывались железные решетки.

Слух Герта уловил прерывистый лай собак. Значит, и здесь были овчарки…

Но за каким чертом понадобилось превращать этот милый тенистый уголок в тюрьму, в филиал тюрьмы?

В раздумье Герт спустился по лестнице в сад.

Гигантские бело-розовые и сиреневые кусты раскинулись, как шатры, вдоль аллеи. На клумбах красовались георгины, гвоздика и астры.

Герт оглянулся. Нет, никто из надзирателей не последовал за ним. Он был предоставлен самому себе.

Странно, что из высокой кирпичной трубы дома валил дым. Он был густой, черный. Несмотря на жару, топили вовсю.

Вообще очень много странного было здесь…

Заключенный миновал какой-то игрушечный мостик, потом поднялся по довольно крутой горке, изрытой зигзагообразными щелями. Укрытия на случаи воздушной тревоги? Нет, это скорее напоминало окопы, только миниатюрные, модель окопов. Впечатление было такое, будто здесь играли в войну.

Сад показался Герту запущенным. Дорожки поросли сорняком, клумбы были разрыты какими-то животными, скользкий мох покрывал высокие кирпичные стены.

На каждом шагу натыкался он на странные, загадочные приборы.

Например, зеркала. Вначале он думал, что это обыкновенные стеклянные шары, украшение старомодных парков. Однако, подойдя к шару вплотную, увидел, что тот скорее напоминает выпуклое зеркало-линзу, высоко закрепленную на металлическом стержне. Несколько десятков таких зеркал были расставлены в различных углах сада, вдоль дорожек и у стены.

Он долго стоял также возле низенького вентилятора на перекрестке двух аллей. Рассматривая его неподвижные лопасти, заключенный обнаружил, что в саду совсем не было ветра.

Поразмыслив, Герт не нашел ничего удивительного в этом. Сад находился на дне котловины. Воздух застаивался здесь, — потому-то и аромат цветов, смешанный с запахом сырости, был таким густым.

Гнетущая тишина царила в саду. Ни шелеста листьев, ни журчания воды. Все было погружено в какое-то оцепенение, как бывает в природе перед бурей.

Ощутив неожиданную слабость, заключенный сел на скамью. Его поташнивало. Что-то неладное творилось с головой. Раньше с ним не бывало ничего подобного.

Повеял ветерок. Вентиляторы застрекотали в траве.

В висках застучало. Ветер, усиливаясь, проникал, казалось, под кожу и кости черепа, вносил сумятицу в мысли.

Через минуту-две головокружение прошло.

Герт отнял ладони от лица и выпрямился на скамейке. Показалось ему или в самом деле выпуклое круглое зеркало, стоявшее неподалеку, переместилось? Оно повернулось в его сторону. Герт встал, сделал несколько шагов, обернулся. Зеркало, описав полуоборот вокруг своей оси, смотрело сейчас прямо на него.

Заключенному стало не по себе. Стеклянный глаз следил за ним, отмечая каждое его движение. Герт шел по аллее, тревожно озираясь, ускоряя шаги.

Безотчетный страх все сильнее овладевал им, необъяснимый, непонятный!

Казалось, вон тот серый камень неспроста лежит на его пути. Казалось, деревья тянутся к нему ветвями. Все угрожало сейчас, все принимало какие-то зловещие, причудливые формы.

Такое с ним бывало только в раннем детстве. Отец иногда задерживался допоздна на заводе, и мать посылала маленького Ганса отнести ему ужин. Идти приходилось через кладбище. Кресты и высокие надгробия жутко белели во тьме. Мальчик пробегал тенистыми аллеями, слыша гулкие удары своего сердца. С годами он стал проходить все медленнее это расстояние, приучая себя не бояться, и, наконец, совершенно избавился от унизительного чувства страха.

Почему же теперь снова?..

Громко зашуршала трава. Цветы закивали своими глупыми круглыми головами, точно подгоняя Герта. Ветер становился все сильнее. Под ногами завихрился песок, и заключенный, обессилев, опустился на землю.

Когда он опомнился, все было тихо вокруг.

Цветы, деревья были неподвижны — лист не шелохнется. Солнце клонилось к западу. Какой удивительный контраст с только что пережитым!..

Встреченный на пороге дома надзирателями и поддерживаемый ими, Герт добрел до своей камеры и упал на тюфяк.

Нервы? Сдали нервы?

Но почему?.. Выдержали же полтора года почти беспрерывных истязаний в концлагере? И вот за один лишь сравнительно спокойный день в этой странной вилле…

Реакция на все пережитое? Говорят, реакция наступает не сразу.

Герт перевернулся на бок, глядя на решетку, четко выделявшуюся на фоне звездного неба. Перемножил в уме для проверки несколько чисел, припомнил ряд исторических дат. Мозг работал нормально.

Что же произошло с ним в саду?

Работа в антифашистском подполье приучила Герта к самообладанию, дисциплинировала его волю и ум.

Вдобавок он гордился тем, что сделан из добротного материала, «с большим запасом прочности», как говаривал его отец. От деда и отца, рабочих одного из больших химических заводов в Руре, Герт унаследовал вместе с широким могучим костяком также и очень надежную нервную систему. До сих пор нервы никогда не подводили его.

— Поживем — увидим, — сказал Герт вслух и перевернулся на другой бок. Он должен заснуть. Он должен заставить себя заснуть. Завтра предстоит трудный день, и надо набраться сил для борьбы.

По усвоенной в тюрьме и в концлагере привычке Герт перед сном стал вспоминать о хорошем.

Закинув за голову руки с широкими запястьями, Герт лежал неподвижно и тихо. Если бы надзиратели заглянули в замочную скважину, то подумали бы, что заключенный спит. Но это было не так. Он вспоминал. Он набирался сил на завтра…

Было среди его воспоминаний одно, которое больше всех других поддерживало его. Ему виделась старинная церковь с удивительными разноцветными куполами, а справа от нее зубчатая красная стена. Трудно было рассмотреть подробности, потому что впереди колыхалось множество толов и спин, десятки тысяч празднично одетых людей. Над головами плескались алые полотнища, задевая Герта по лицу. Моросил дождь, но Герт не замечал дождя. Он был счастлив. Он шел по Красной площади!

Да, редкое счастье выпало на его долю. В конце двадцатых годов вместе с делегацией немецких профсоюзных деятелей он побывал в СССР.

Поездку по стране, богатую незабываемыми впечатлениями, увенчало участие в октябрьской демонстрации. Герту был любезно предложен гостевой билет на одну из трибун, но он предпочел быть участником, а не зрителем. Ему хотелось хоть на короткий срок слиться с советским народом.

И вот он шагает в колонне рабочих химического завода, как все, неотрывно и жадно глядя направо, на мавзолей, где находятся руководители партии и правительства. А на плече у Герта сидит русский мальчик, который тоже, не отрываясь, смотрит на мавзолей и взволнованно повторяет: «Сталин! Сталин! Видишь, это Сталин!» Он даже перегнулся в ту сторону и, чтобы не упасть, крепко ухватил Герта за волосы. Ощущение детской ручонки, лежащей на макушке, даже сейчас возникает по временам, если долго думать об этом.

У мальчика было странное имя — Хлебушко. Если перевести его на немецкий язык, получалось что-то вроде Брётхен.

Какие своеобразные имена у русских!..

Думая об этом и мысленно улыбаясь мальчику Хлебушке, Герт, наконец, уснул.

Ночью, проснувшись будто от толчка, он вспомнил забытую подробность: пока продолжался припадок, в воздухе пахло резедой!..

Утром во время прогулки Герт обследовал клумбы в саду. Резеда росла там в самом отдаленном углу. Бледно-желтые цветы на высоких стеблях пахли сильно, как всегда, но нельзя было допустить, чтобы их запах на таком расстоянии мог заглушить запах других цветов.

В этот день припадок повторился с новой силой. Герт до крови искусал себе губы, упрямо стискивал кулаки, стыдил и ругал себя. Тщетно! Вдруг пахнуло резедой, будто кто-то кинул в лицо невидимый букет, и все смешалось в голове.

Он плохо помнил, что было дальше. Кажется, бежал, падал, поднимался, исцарапал себе лицо и руки, продираясь сквозь кусты шиповника. Потом чары спали с него. Герт увидел, что стоит на краю обрыва. Он отшатнулся. Еще мгновение — и свалился бы вниз.

Некоторое время он лежал неподвижно в траве, тяжело переводя дыхание. Какое странное действие оказало на него дуновение ароматного ветра!

Ему почудился слабый звон. Не поднимая головы, он повел глазами в сторону. Суставчатый стержень, стоявший на площадке у обрыва, начал укорачиваться, опуская зеркало, укрепленное на его конце.

Заключенный понял назначение зеркал. Они были подобны перископу. С их помощью кто-то в доме следил за Гертом…

Ночью Герту приснилось, что он лежит привязанный к операционному столу, а вокруг в колеблющемся сумраке теснятся стеклянные глаза, раскачиваясь на длинных стержнях, тихо позванивая шарнирами. Вдруг они расступились, и в конце образовавшегося прохода возник человек со странно знакомым тонким голосом, приезжавший в концлагерь. И на этот раз Герту не удалось рассмотреть его лица, — видны были только глаза, выпуклые, мертвенно-неподвижные, пустые. Герт ощутил сверлящую боль во лбу, от которой проснулся.

Ему представилось, что пробуждение это мнимое, как бывает иногда во сне, и тягостный кошмар продолжается. Дверь камеры была открыта настежь. Над его тюфяком стоял надзиратель и, позванивая ключами, повторял:

— На прогулку!.. На прогулку!..

Герт зажмурился, — очень не хотелось выходить из камеры. Потом заставил себя, вспомнил: в саду ждали не только враги, — там могли быть и друзья.

Неужели, думал он, в этой вилле-тюрьме, кроме него, нет заключенных? А если есть, то ведь их также выпускают в сад — в другое время, конечно. Нужно найти способ общения с ними. Возможно, что кто-нибудь из товарищей по заключению, попав сюда раньше него, уже открыл тайну, которая не давала Герту покоя.

Композитору Шуману, когда он начал сходить с ума, все слышалась нота «ля». Он подбегал к роялю и с остервенением бил по клавишам: «ля, ля, ля». От этого ему становилось легче.

Герт, заслышав знакомый, чуть приторный запах, бросился в поисках спасения к клумбе, где росли бледно-желтые цветы, и с ожесточением вытоптал их.

Но тотчас ветер опять донес до него аромат резеды.

Это подействовало удивительным образом. Открытие было таким важным, что даже оттянуло наступление припадка.

Вот, стало быть, что! Резеды в саду уже нет, и все-таки в воздухе пахнет резедой!..

Да, это, конечно, и был тот кончик нити, за который надо держаться.

Герт помнил об этом все время, пока длился припадок. На этой мысли он сосредоточил все свои помыслы, всю свою волю. Нигде в саду резеды не было, а всё-таки пахло резедой!..

Теперь преследовавший его страх как бы материализовался. Он имел запах. По запаху можно было догадаться о его приближении, о его появлении в саду. Он не мог уже подкрасться сзади и захватить Герта врасплох.

После каждого припадка заключенный упрямо возобновлял свои наблюдения.

Никак не удавалось обнаружить закономерность в чередовании приступов болезни. Сразу после того как он вытоптал цветы на клумбе, припадок обрушился на него. Потом наступил перерыв, будто устала хлеставшая рука.

Зато вечером припадок повторился с новой силой. Герт был истерзан, оглушен, выдохся. В камеру молчаливые надзиратели притащили его на руках.

Чертовы наци! Проклятые палачи! В Моабите они сажали Герта в карцер, в нору, такую тесную, что нельзя было разогнуться. В концлагере выволакивали на мороз и поливали из брандспойтов. Теперь решили применить новую чудовищную пытку — истязали его мозг!

Но зачем это им? Какую они преследуют цель?

Больше всего тревожило Герта то, что он может сделаться слепым орудием в руках гитлеровцев. Помимо воли. Даже не подозревая об этом.

Сейчас он чувствовал себя, как человек в потемках. Он заблудился в этом проклятом саду, бродил в нем ощупью, пытаясь найти выход, безуспешно стараясь понять, что же с ним, Гертом, происходит…

Усилием воли Герт заставил себя забыть о сегодняшнем дне, круто повернул мысли в ином направлении… Москва! Москва!.. Красная площадь! Мостовая, расчерченная прямыми разноцветными линиями… Ну же, память, выручай, спасай!..

Впереди заколыхались спины, головы — волны демонстрантов, одна колонна за другой…

Чтобы выжить, не сдаться, не потерять самообладания, Герт вспоминал…

Колонна химического завода, гостем которого он был, остановилась на несколько минут у высокого красного здания. (Герту сказали, что это Исторический музей.) Дождь, зарядивший с утра, усилился, но никто из демонстрантов не обращал на него внимания.

Кто-то впереди махнул рукой. Портреты вождей закачались над головами. «Пошли, пошли!» — радостно закричали рядом.

Колонна двинулась, но вдруг замедлила движение. Дорогу ей перебежал малыш лет шести или семи в матросской бескозырке и кургузом пальто. Мать догнала его и подхватила на руки. Но тот все порывался куда-то. Выяснилось, что за головами демонстрантов ему не видно Сталина на трибуне.

Герт очень любил детей. (Брак с Мартой был, к сожалению, бездетным.) Осторожно подбирая трудные русские слова, он попросил разрешения у молодой женщины понести ее сына, чтобы тому был виден мавзолей и товарищ Сталин на трибуне мавзолея.

Женщина вопросительно вскинула на него глаза. Лицо ее было некрасивое, в оспинках, но такое счастливое, что казалось красивым.

— Это наш гость, коммунист из Рура, — отрекомендовали ей Герта. А кто-то добродушно сказал: — Да не бойся ты, товарищ Васильева! Не уронит он сокровище твое…

— Не уроню, нет, — серьезно подтвердил Герт и, бережно приняв малыша из рук матери, посадил к себе на плечо.

Так он и пронес его через всю Красную площадь, мимо Кремля, мимо мавзолея, мимо товарища Сталина.

Они успели на ходу обменяться впечатлениями о демонстрации.

— Я вижу Сталина в первый раз, — объявил Хлебушко-Брётхен, подпрыгивая на плече Герта.

— Я тоже, — признался Герт.

— Ты? — удивился мальчик. — Такой большой, и только в первый раз?!

Он даже перегнулся с его плеча, придерживаясь за волосы на макушке, чтобы заглянуть Герту в лицо: не шутит ли тот?

И вот теперь он, Герт, призывает его к себе на помощь, сюда, в тюрьму, зовет воспоминание об этом русском мальчике Хлебушке, о Красной площади, о Сталине на трибуне мавзолея, обо всем этом незабываемом, удивительном дне, самом счастливом дне своей жизни!..

Герт лежал на тюфяке ничком, как бросили его надзиратели, — неподвижно, не меняя положения. Дрожь сотрясала все реже его худое тело. Дыханье делалось ровнее, глубже…

…А в это время гвардии капитал Глеб Васильев, отирая пот с усталого, закопченного лица (посмотрела бы на него сейчас мать, для которой он по-прежнему был мальчиком Глебушкой!) пробивался со своими самоходками на запад по берегу Дуная. Советские войска, пройдя за месяц Венгрию и Чехословакию, уже подступили к Вене.

Двенадцатого апреля был сбит засов с восточных ворот — пали Гроссенцерсдорф и Эсслинг. Уличные бои придвинулись к центру. На чердаках, прикованные цепью к пулеметам, сидели гитлеровцы-смертники.

Самоходные орудия Васильева, обгоняя автоматчиков, вырвались по Пратеру к семиэтажному зданию бывшего военного министерства, на фронтоне которого широко размахнул крыльями бронзовый орел.

— Огоньку! Огоньку, гвардии капитан! — закричал автоматчик, бежавший рядом с самоходкой по хрустящим осколкам оконного стекла, устилавшим мостовую.

Васильев рывком выбросил вперед руку:

— Дать фашистам прикурить!..

Залп! Залп!.. Купол дома занялся огнем. Автоматчики хлынули вверх по лестнице мимо статуи графа Радецкого, сидевшего с остолбенелым видом на своем толстом чугунном коне.

Наступил вечер 13 апреля, — на исходе был третий день общего штурма. Дым от горящих цистерн с нефтью застилал горизонт, придавая закату багровый оттенок. Само небо, казалось, было сделано из раскаленных полос листового железа, которые сотрясались и громыхали над головой.

И вдруг в воздухе разлилась тишина!..

Ухо Глеба Васильева так привыкло к раскатам канонады, что восприняло тишину как нечто необычное. Тишина на переднем крае?..

Это означало, что сопротивление смертников сломлено. Вена пала!

Стоя у самоходки и вглядываясь в медленно, тускнеющее небо над Веной, Васильев подумал, что сейчас радостным светом озаряется небо Москвы. Взвиваются разноцветные ракеты, грохочут залпы. Когда на переднем крае наступает тишина, в Москве гремят торжественные салюты.

Мать, кутаясь в платок, выглядывает в окно, а репродуктор на этажерке за ее спиной трубным голосом возвещает, что освобождена столица Австрии — Вена, третья по счету столица на Дунае. Вена! Это, стало быть, там, где сражается ее Глебушка!..

Тишина воцарилась в это время также и в вилле-тюрьме, где томился Ганс Герт. Казалось, прохладным ветром, дувшим те дни с востока, развеяло в «заколдованном саду» все страхи вместе с запахом резеды…

Два дня кряду Герт был здоров. Он рыскал по саду, спеша использовать передышку, не слыша за собой предостерегающего звяканья зеркал. Стеклянные соглядатаи оставались безучастными к его действиям.

На второй день поисков Герт снова подошел к обрыву. Здесь на влажном песке он обнаружил следы животных.

Заглянул в овраг. Обернулся. Зеркало было неподвижно и смотрело в другую сторону.

Герт побежал вдоль оврага в поисках более пологого спуска.

Цепляясь за корни деревьев и пни, раздвигая густой высокий бурьян, он спустился в овраг и увидел там клочки шерсти на колючках.

Подопытные животные! Страх пригонял их к обрыву и сталкивал вниз. Что это были за животные? Кролики, собаки, морские свинки? По окончании опыта трупы, видимо, убирались, и зеленая лужайка снова принимала свой прежний приветливый вид.

Исследовав колючий кустарник на склоне, Герт обнаружил, помимо шерсти, также обрывки материи. Из такой точно материи была сшита тюремная одежда Герта. Он внимательно оглядел обрывистый склон. Примерно с середины его начиналась борозда. По-видимому, человеческое тело при падении с обрыва ударилось здесь и дальше скользило по земле, задевая кусты.

Кем был неизвестный, мозг которого не выдержал пытки страхом, человек, превращенный в подопытное животное, предшественник Герта по заключению? Умер ли он сразу, был ли только искалечен и потом добит надзирателями? Ничего не осталось после него, кроме этого серого жалкого лоскута.

Герт стиснул кулаки. Никогда еще — ни в эмиграции, ни в концлагере — не чувствовал такой всепоглощающей ненависти к врагу, как сейчас. Но никого из палачей не было перед ним. Лишь стеклянные глаза холодно поблескивали сквозь листву деревьев, глядя куда-то в сторону, мимо Герта.

Итак, над ним производили опыты, как он и думал. Его подвергали непонятным испытаниям наравне с другими людьми, а также кроликами и морскими свинками. Кто-то наблюдал за ним из дома, взвешивал его поступки, методично, бесстрастно, не считая уже Герта человеком.

Кто же это был?..

Герт стоял, как вкопанный, на дне оврага.

Неотрывно, будто загипнотизированный, глядя на зеркало-перископ, старался вспомнить, где раньше слышал голос, сказавший в концлагере:

— Этот подходит, пожалуй.

Герт стиснул кулаки, нетерпеливо подгоняя, понукая себя. Не рассеиваться, думать только об этом тонком, странно знакомом голосе! Сейчас он вспомнит!..

Перед умственным взором его мелькнул школьный дворик, выложенный черными и белыми плитами, напоминавший шахматную доску. Вокруг толпились мальчики разного возраста, в позе напряженного ожидания вытянув шеи, нагнувшись вперед, уперев руки в колени…

Ну-ка! Ну-ка! Еще одно усилие! Кто же тогда стоял перед ним?

— Синими свои стекляшки! — обратился Герт к кому-то, кто стоял перед ним. — Упадут, разобьются… А они, наверное, дорого стоят…

И враг его снял очки, — пренебрежительно фыркнул, но все-таки снял. Это были необычные, входившие тогда в моду очки — шестиугольные, без оправы.

А, Длинный Фриц!.. Ну, конечно же, Фриц Каннабих, с которым они учились вместе в школе…

Отец Каннабиха считался важной персоной в их маленьком городе, был одним из директоров химического завода, где работало три или четыре поколения Гертов. И Длинный Фриц на каждом шагу давал чувствовать свое превосходство.

Он рассказывал о том, что дома у него едят на какой-то особой посуде, а к рождеству отец обещал подарить ему настоящую моторную лодку. Он форсил и важничал, как может делать это только пятнадцатилетний подросток, который по временам говорит уже басом. У кого-то из своих берлинских знакомых он перенял фатовскую походку — с подскоком, и дергался при этом, как картонный паяц. «Бубенчика не хватает», — сказал о нем Герт, и шутку тотчас же передали Длинному Фрицу.

Давно уже пора было им померяться силами, чтобы узнать, кто будет верховодить в классе. Но драка началась не из-за шутки Герта…

Длинный Фриц любил мучить слабеньких и плохо одетых. Он хотел показать на малыше Брицке какой-то новый прием, который выучил у своего родственника, офицера колониальных войск, приехавшего из Восточной Африки.

— Этим приемом укрощают непокорных негров, — объяснял Длинный Фриц. Негра у нас нет. Но Брицке заменит нам его… Брицке! Сюда!

— Я не хочу, — отозвался дрожащий Брицке.

— Тебя не спрашивают: хочешь ты или не хочешь. Ко мне, Брицке, грязная свинья!..

Некоторые школьники отвернулись — их дело было сторона. Другие смеялись над жалкими попытками Брицке спастись. Он хотел спрятаться за бочками, стоявшими у стены, но Длинный Фриц вытащил свою жертву за ногу и поволок, как черепаху, через весь двор.

Был тот полуденный жаркий час, когда учитель уходил домой обедать. Никто не мешал жестокой забаве.

Герт никогда не дружил с Брицке, пухлым вертлявым коротышкой, больше всего любившим говорить о своей копилке, где уже лежало одиннадцать марок. Но сейчас Герту стало его жаль.

— Оставь малыша! — коротко сказал он, шагнув на середину двора.

— Оставить? Почему?.. О! Может быть, ты сам хочешь быть негром?

Длинный Фриц осклабился и с шутовской ужимкой оглядел своего противника.

— Что ж, — обернулся он к зрителям, будто спрашивая у них совета. — Этот подходит, пожалуй…

Кое-кто хихикнул, не очень громко, потому что Герт был серьезен, хоть и не вынимал рук из карманов.

— Круг! Шире круг! — закричали школьники.

— Круг! Круг! — закричал повеселевший Брицке, пробегая мимо Герта и обеими руками хлопотливо раздвигая толпу.

Будто это было вчера, — так ясно представился Герту и школьный дворик, и куча пустых бочек в углу, и вертлявый Брицке, на румяных щеках которого еще не просохли слезы. А отчетливее всего видел он перед собой Длинного Фрица.

Тот подходил к нему боком, свесив руки и нагнув голову, так что видны были ровные волны белокурых вьющихся волос. Сын директора гордился своими волосами, — одному ему в школе разрешалось носить «взрослую» прическу.

Тогда и сказал Герт: «Сними свои стекляшки», — и Каннабих послушно снял очки и дал подержать их одному из своих «адъютантов».

Зрители замерли в ожидании. Драка обещала быть интересной. Противники одного роста, оба спортсмены, но Каннабих старше Герта года на два, а в этом возрасте два года много значат.

— И все-таки я поколочу тебя, Длинный Фриц, — сказал Герт сквозь зубы.

Прицеливающимся взглядом он смотрел на выступающий вперед короткий подбородок своего противника. В этот момент Длинный Фриц сшиб его с ног. Сцепившись, они покатились по белым и черным плитам школьного двора.

Фриц, извернувшись, зажал подмышкой голову Герта и стал медленно, с силой, поворачивать, будто вывинчивая из туловища. Совсем близко Герт увидел злые, очень светлые глаза. Боль делалась нестерпимой. Вот он, африканский прием! Значит, так обуздывают непокорных негров?..

Герта нелегко было рассердить, но сердить его не рекомендовалось.

«Проклятый барчук хочет сломать мне шею», — смекнул он, и мысль эта родила в нем не страх, а ярость. Втянув голову в плечи, он начал подниматься с земли на трясущихся от напряжения ногах.

Ярмо из человеческих рук постепенно ослабевало на его шее. Рывок! И драчуны опять повалились на землю, но Герт на этот раз был сверху.

— Вывернулся! — удивленно закричали зрители, увидев, что Ганс сидит на Длинном Фрице и беспощадно молотит по нему кулаками.

Ну и вид же был у директорского сына! Волосы всклокочены, красивый пестрый галстук сорван, под глазом багровый кровоподтек…

Герт опомнился. Залитый солнечным светом школьный дворик исчез. Тенистый, густо заросший кустами сад был вокруг. Длинного Фрица не было перед ним. Только шест, увенчанный на конце стеклянным шаром, стоял над обрывом. Глаз-перископ повернулся на шарнире и уставился прямо на Герта.

Теперь это не была драка двух мальчиков на дворе, похожем на шахматную доску. Это было посерьезнее. Спрятавшись в своем кабинете за широкими спинами эсэсовцев, Длинный Фриц мучил, истязал, умерщвлял людей. Проклятый барчук хотел согнуть, сломить и его, Герта!..

Герт кинулся к перископу над обрывом. Гнев накатил на него, как тогда в детстве. Ослепить Длинного Фрица! Сбить с его глаз стекляшки!

Камней под рукой не было. Герт схватился за стержень, налег на него плечом, стал выворачивать из гнезда.

Всю свою ярость, накопившуюся за много лет, вкладывал он в эти мерные толчки, с наслаждением ощущая, как поддается, колеблется металлическое сооружение.

Шест покачнулся и упал набок. Герт перебежал к другому шесту, но на полпути его перехватило дуновение ветра, знакомый, чуть приторный запах.

Сейчас это не произвело на него обычного действия. Запах резеды разъярил его еще больше. Для страха уже не осталось места в душе. Ненависть заполнила ее до краев, нейтрализовала, вытеснила страх.

Дуй, хоть лопни! На куски разорвись, проклятый!..

Герт изо всех сил раскачивал шест. Тем временем легкие дуновения, насыщенные запахом резеды, сменились резким ветром, который все яростнее завывал вокруг. Гнулись верхушки деревьев. Со скрипом и стоном раскачивались ветви кустов. Пестрым дождем падали лепестки цветов.

И в центре этого внезапно налетевшего урагана, в вихре листвы, стоял человек, победивший в себе чувство страха. Шест гнулся в его руках, зеркало описывало дугу и взблескивало над головой.

Дышать Герту становилось все труднее. Он задыхался от запаха резеды. Стучало в висках. Но страха не было!..

Последним сильным рывком он вытащил второй шест и свалился на него, не выпуская из рук, будто это и был Длинный Фриц, до горла которого он так хотел добраться…

Очнувшись, он некоторое время не раскрывал глаз, не шевелился — выжидал. Было тихо. Постепенно овладевая своими чувствами, Герт отметил с удивлением, что лежит не на земле, а на койке с матрацем, застланным простыней.

Пахло йодоформом.

Он приоткрыл глаза. Белый потолок. Побеленные стены. Лазарет? Да. Но тюремный — окна затянуты решеткой.

— Очнулся, — сказал кто-то грубым голосом.

— Живуч, — ответили ему.

Возле постели Герта сидело несколько эсэсовцев, накинувших поверх своих черных мундиров больничные белые халаты. Все они в упор смотрели на него, вытянув шеи, упершись кулаками в колени. Похоже было, что это стая собак, которые ждут лишь команды «фас», чтобы броситься на него.

Вдруг, со стуком отодвинув табуретки, эсэсовцы вскочили на ноги и выстроились в две шеренги. Видимо, кто-то вошел.

Повторялась обстановка его сна. Только Герт не был привязан к операционному столу, а лежал навзничь на узкой койке, не видя двери.

Скрип половиц! Подобострастное щелканье каблуков. Герт решил, что в комнату по меньшей мере вошел фельдмаршал. Но это был только Длинный Фриц.

Да, он постарел за то время, что они не видались. Веки за толстыми шестиугольными стеклами очков набрякли, стали тяжелыми. Щеки обвисли, а под несоразмерно коротким подбородком появился дряблый кусок кожи, болтающийся из стороны в сторону.

Неизменными остались лишь волосы, которыми Фриц так гордился когда-то: золотистые, блестящие, в красивых кудряшках — шевелюра ангела. Белокурые юношеские волосы над старым, морщинистым, порочным лицом!

Стиснув зубы, Герт не отрывал взгляда от своего врага. Но Длинный Фриц смотрел поверх его головы.

— Как ваш пациент, господин доктор? — спросил он тонким голосом. И кто-то, стоявший у изголовья койки, торопливо доложил:

— Пока еще слаб, но чувствует себя лучше, господин профессор. Температура днем 37,2.

— А утром?

— 37,6.

Длинный Фриц зашуршал бумагой — наверное, поданным ему температурным листком.

— Очень хорошо! Вы знаете свое дело, доктор! — Судя по интонациям, он был доволен. — А теперь уходите! Подождете за дверью…

Топоча сапогами, эсэсовцы вышли гуськом из комнаты. Каннабих обошел койку и встал в ногах.

— Ганс! Мой Ганс! — ласково позвал он. — Ты узнал меня, Ганс?

Герт молчал.

— Я вижу по глазам, что узнал. Я рад… Помнишь: ты ударил меня, Ганс?.. А как ты ударил, помнишь? Ты ударил меня по одной щеке, потом по другой. Вот так!..

Он нагнулся над Гертом и занес руку, чтобы ударить его по лицу. Герт не отклонил головы, даже не зажмурился, — в упор, широко открытыми, ненавидящими глазами смотрел на Длинного Фрица.

Тот с тихим смешком опустил руку.

— Ты еще укусишь меня!.. Нет, я не стану бить тебя рукой. Зачем мне это? Я буду хлестать тебя своим лютеолом. Я выверну наизнанку твой мозг и растопчу его!.. Да, да, растопчу, вытру об него сапоги, мой Ганс!

По-видимому, то-то мелькнуло в глазах у Герта, быстрое, почти неуловимое, принятое его врагом за насмешку, — да это и было насмешкой.

— Прекратить смеяться! — крикнул Фриц, дернувшись, как от толчка. — Я отучу тебя смеяться! Я от многого отучу тебя! Ты не будешь бунтовать в вольере, вытаптывать цветы, ломать мои приборы!.. Ты должен бояться, и ты будешь бояться!

Железная койка, за спинку которой ухватился Каннабих, заходила ходуном.

— Я мог бы сразу убить тебя, — продолжал он спокойнее. — Но это было бы бесполезно. Мне важно узнать, почему ты не боялся…

Со своей старой шутовской ужимкой Длинный Фриц нагнулся почти вплотную к Герту и шепнул:

— А потом мне очень приятно, что ты в вольере, мой Ганс! Мне нравится испытывать на тебе лютеол!.. Поверишь ли, каждый день я благословляю бога и фюрера за то, что они швырнули тебя в мой вольер!..

Он вызвал доктора и надзирателей с черепом и скрещенными костями на рукаве.

— Поскорее поставьте его на ноги, — сказал он. — Когда вы сможете поставить его на ноги?

— Не раньше чем через неделю, господин профессор.

— Пусть так. Сегодня первое мая. Значит, седьмого мая?.. Возьмем для верности восьмое мая. Пока я буду работать с другими экземплярами, номер двадцать третий должен стать совершенно здоровым.

И, уходя, Каннабих бросил сопровождавшей его свите в белых халатах:

— Это очень ценный экземпляр! Мой лучший точильный камень!..

Герт остался один.

Странно! Сейчас он чувствовал себя значительно спокойнее и увереннее, чем несколько дней назад. Возможно, это было оттого, что столкнулся с противником лицом к лицу. Теперь Герт знал, кто его противник. Тягостная неопределенность кончилась.

Наци хотели заставить его бояться? Дудки! Черта с два!..

Он с облегчением закрыл глаза. Не видеть Каннабиха уже было для него отдыхом.

Первое мая, сказал Длинный Фриц?.. Долгонько ж провалялся он без сознания! Удивительно, что не отправился на тот свет. Доктор и впрямь знал свое дело.

Сегодня, стало быть, Первое мая?.. Великий пролетарский праздник, день трудящихся всего мира! Всегда встречал он этот день на людях, среди празднично настроенных товарищей по работе. Даже в Моабите и в австрийском концлагере товарищи были тут же, рядом.

Сейчас он остался один.

Один? Нет. Ведь с ним были его верные друзья-воспоминания!

Герт был строг и придирчив к ним. Нельзя вспоминать все подряд. Нельзя допускать в тюремную камеру расслабляющие, печальные воспоминания. Их надо держать под спудом, где-нибудь на самом дне души.

Вот почему, думая о жене, Герт не позволял себе представлять ее такой, какой видел на последнем свидании в Моабите. Он перескакивал через это воспоминание. Он воображал жену молодой и веселой, без мучившего его выражения тоски и усталости на лице.

Он любил вспоминать их первую совместную маевку. Тогда Марта, тоненькая девушка с кроткими, удивленными глазами, была еще его невестой. Участники заводского хора едва-едва поместились в одном грузовике. Ехать пришлось стоя, держа друг друга за плечи, чтобы не вывалиться на поворотах, и оттого получалось, что все едут, обнявшись. Всю дорогу они распевали задорную и веселую русскую песенку, только что разученную ими: «Вставай, вставай, кудрявая, на встречу дня». А день был такой безмятежно-ласковый, ясный и солнечный, что отблеск его достигал даже сюда, в эту тесную тюремную камеру…

А вот еще воспоминание, к которому Герт прибегал в беде. Он видит себя стоящим посреди ярко освещенного, наполненного рабочими и их женами цеха. Тщательно отутюженный Мартой пиджак, — Герт надевает его только по воскресеньям, — режет ему подмышками, и он боится повернуться в ту сторону, где сидит Марта. То и дело раздаются аплодисменты, затем звуки марша. Победа! Победа! Кончилась большая забастовка, в которой Герт (один из ее руководителей) проявил, по словам ораторов, «замечательную настойчивость, мужество и выдержку».

Из-за стола президиума поднимается коренастый, плечистый человек. Отложной воротник рубашки придает его открытому лицу еще более доброе и веселое выражение. «Спасибо, товарищ Ганс!» — говорит он и перегибается через стол, чтобы пожать Герту руку. Пальцы у него настоящие клещи, а на ладони ощущаются затвердения, по которым, даже не зная биографии Тельмана, можно догадаться, что в прошлом он был рабочим-металлистом.

«Эрнст Тельман поблагодарил меня и пожал мне руку!» Эту фразу заключенный повторяет много раз, поворачивая и так и этак, вдумываясь в ее смысл до тех пор, пока боль не отходит куда-то далеко и голова не делается легкой и ясной, как всегда.

Что ни говори, он, Герт, счастливый человек. Тельман пожал ему руку. Мало того: он видел самого Сталина, великого Сталина, друга и защитника всех угнетенных, стоявшего на трибуне в своей солдатской шинели и доброй отцовской улыбкой отвечавшего на восторженные приветствия проходивших мимо демонстрантов.

— Сталин! Сталин! Я вижу Сталина! Вот там — Сталин! — кричал малыш в самое ухо Герту и указывал ручонкой направо, в сторону мавзолея, хотя все, кто был на площади, смотрели только туда.

И снова — в который уже раз! — перед закрытыми глазами Ганса Герта, немецкого коммуниста, встает Красная площадь. Кругом колышутся знамена и портреты деятелей советского государства. Рядом широко шагают рабочие химического завода. А на плече, крепко держась за волосы Герта, подпрыгивает русский мальчик Хлебушко…

— Хлебушко! Хлебушко! На помощь, Хлебушко! — запекшимися губами шепчет заключенный, лежа навзничь на тюремной койке…

Гвардии капитан Глеб Васильев приблизился к Герту за это время еще на сорок или пятьдесят километров.

Передний край проходил сейчас через маленький придунайский городок Тулльн, расположенный к западу от Вены. Гитлеровцы дрались уже без всякой надежды на победу, но с удесятеренной мстительной злобой. Стоя обеими ногами в могиле, пытались по-прежнему убивать, лишь бы чувствовать себя живыми.

Берег Дуная был изрыт укреплениями. Фашистские снайперы прятались в камышах. А в ночь под Первое мая вблизи огневой позиции гвардии капитана Васильева сброшено было пять парашютистов. Одного из них удалось захватить живым, и Васильев допросил его сам, прежде чем отправить в штабарм.

Выяснилось, что на западной окраине Тулльна дрались сведенные в роту ортляйтеры, окружные начальники, которых готовили для Остланда и других оккупированных областей. Кроме того, были курсанты венского училища унтер-офицеров и пилоты.

— Ортляйтеры… Это хорошо, — задумчиво сказал Васильев.

Сидевший с ним рядом гвардии лейтенант Хохлов кивнул. Не было больше у фашистской Германии оккупированных областей, — недоучившимися кандидатами в губернаторы подпирали фронт.

— Спешенные пилоты — тоже неплохо, — улыбаясь, заметил лейтенант. И это было понятно. Враг агонизировал. Врагу не хватало воздуха. Всюду на аэродромах, мимо которых проходили советские войска, валялись разбитые фашистские самолеты, а воздушная гвардия Гитлера — пилоты сражались в пешем строю, как кроты зарываясь в землю.

— А черноголовцы есть? — помолчав, спросил Васильев.

— Битте? — переспросил пленный, искательно вытянув шею и подавшись вперед со стула. Тощее лицо его лоснилось от пота. Он не все понимал, что говорил Васильев, но старался отвечать кратко и точно, как учили в военном училище. Он очень боялся, что его расстреляют.

— Ну, эсэсовцы… Дивизия «Мертвая голова» — «Тотенкопф»…

— А, «Тотенкопф», «Тотенкопф», — заторопился пленный.

Да, подразделения дивизии СС «Тотенкопф» до последнего времени сражались под Тулльном. Несколько дней назад их стали оттягивать в глубь обороны.

— Куда?

— Поговаривали о реке Энс… Это южный приток Дуная. Пересекает коммуникации…

— Знаю…

Васильев приказал увести пленного.

— Город Энск… Станция Энская… Теперь еще какая-то река Энс, — пошутил Хохлов. — А придем к ней, самая обычная река окажется — коричневая, холодная, мутная…

Он увидел по лицу своего начальника, что тот не расположен шутить, и переменил разговор.

— Встречались с этой «Тотенкопф», товарищ гвардии капитан?

— Как же!

— А где?

— Впервые под Харьковом, в 1943 году. Начинал там войну…

— То-то смотрю, всегда ею интересуетесь.

— Хочется словечком переброситься.

— Перебросились уже не раз… Помните, под Ортом видели с вами эту эмблему на трупах — череп и кости? Потом под Веной, в Манке…

— Мне, знаешь, хочется так повстречаться, чтобы несколькими залпами все наше знакомство прикончить!

— Это бы хорошо.

— А теперь их черт зачем-то на Энс унес.

— Может, новый рубеж будет на Энсе? — предположил гвардии лейтенант.

Васильев нагнулся над картой.

— Или важный секретный объект защищают? — продолжал гвардии лейтенант, с любопытством приглядываясь к голубенькой змейке, которая, делая резкие зигзаги, подбиралась с юга к Дунаю.

Осторожно, синим карандашом, Васильев вынес на карту две буквы — «МГ». Потом подумал и вывел рядом знак вопроса: сведения, сообщенные пленным парашютистом, были не проверены.

— Рубеж там или объект, — сказал он рассудительно, — а надо нам с тобой поспешать на Энс. Уж я сразу угадываю: где эта «Мертвая голова» появилась, там самая главная фашистская мерзость, там самое гнездо змей и есть…

В тюремном госпитале Герт имел возможность обдумать свое положение.

Судя по словам Каннабиха, тот предполагал продолжить опыты, которым придавалось большое значение. Тем более нужно им помешать. Во что бы то ни стало остановить преступную руку, занесенную над людьми!

Теперь от обороны предстояло перейти к нападению. Герт твердо решил перенести борьбу из вольера внутрь дома, непосредственно в кабинет самого профессора.

Для этого, конечно, надо использовать пребывание в госпитале, где надзор за Гертом менее строг. Времени мало. Восьмого мая истекает срок, после которого опыты будут возобновлены.

Ничем не выдавая своего лихорадочного возбуждения, Герт жадно приглядывался и прислушивался ко всему, что творилось вокруг него.

По обрывкам разговора, по лязгу ключей в коридоре, по звуку шагов над головой он довольно хорошо представлял себе расположение комнат в доме.

Лазарет помещался в первом этаже. Здесь же держали заключенных. Лаборатории и кабинеты находились на втором этаже. Во дворе во флигеле жили эсэсовцы. Можно было догадаться о том, что поблизости расквартирована их часть, потому что состав надзирателей беспрестанно обновлялся, а по утрам и вечерам доносилась со двора громкая команда, подававшаяся при смене караулов.

Очень мало шансов было бежать отсюда. Еще меньше шансов открыть камеры других заключенных и поднять общий бунт. Ну что ж! Герт доберется до главного убийцы, схватится с ним один на один и разом отплатит за всех.

Это должно было совершиться в ночь на девятое мая, — Герт до конца хотел использовать полученную им передышку.

С вечера двери тюремного лазарета открывались настежь в коридор, и на пороге усаживался в кресло эсэсовец с маузером в руках. Таким образом, он наблюдал одновременно и за коридором и за Гертом, лежавшим в комнате. Кроме того, на ночь Герту давали сильное снотворное, которое он, впрочем, ловко выплевывал, когда врач отворачивался.

План Герта заключался в том, чтобы обмануть бдительность тюремщиков своей кажущейся, подчеркиваемой на каждом шагу слабостью.

Больше всего беспокоил его врач. Это был краснолицый субъект с рыжими ресницами, обращавшийся с Гертом, как с неодушевленным предметом. Он рывком поднимал больного с постели, тычком в грудь укладывал обратно. При всем том он, по-видимому, неплохо знал свое дело, и провести его было нелегко.

Но на исходе недели даже врач был введен в заблуждение искусным притворством. Не стесняясь присутствия Герта, он сказал одному из надзирателей:

— Скоро о подопытном господина профессора можно будет сказать, как сказали о человеке, попавшем под трамвай: он навсегда излечился от своих мозолей!

Этой шуткой краснолицый хам, сам не подозревая того, оказал большую услугу Герту. Эсэсовцы, дежурившие по ночам, почти перестали обращать внимание на больного, который, по словам врача, должен был вскоре умереть. Раза два или три настороженный слух Герта улавливал даже благодушный храп надзирателя, правда прекращавшийся при первом же подозрительном шорохе.

Герт рассчитывал на то, что к девятому мая тюремщики еще больше ослабят наблюдение за ним. На рассвете, когда сон всего крепче, он сползет на пол, нырнет под пустые койки, проберется под ними к двери и внезапно кинется на эсэсовца. В руке у Герта будет металлический молоточек, которым постукивали по его коленям, проверяя рефлексы. Герт заметил, куда врач кладет молоточек перед уходом. Что ж, на худой конец и это оружие! С силой ударить тюремщика по голове — и проход открыт!..

Ничто, казалось, не препятствовало осуществлению этого тщательно разработанного плана.

Вечером восьмого мая, как всегда, пришел врач, пощупал пульс больного и покачал головой. «Частит, частит», — пробурчал он. Потом состроил недовольную гримасу: «Проклятый упрямец! Назло нам не хочет выздоравливать!..»

Надзиратели уменьшили верхний свет, и сумрак из углов придвинулся к койке Герта. Распахнулась дверь в коридор, заключенный увидел силуэт тюремщика, удобно устраивавшегося в кресле, в своей обычной позиции на пороге. Знакомая картина!

Теперь осталось ждать. Только ждать!

Прошло, наверное, три или четыре часа, когда Герт, не меняя позы, открыл глаза. Дверь в коридор была почему-то прикрыта. Этого не бывало еще никогда.

Герт осторожно сполз с койки. На цыпочках подошел к двери, прислушался. Мертвая тишина. Выглянул. В коридоре никого!

Очевидно, надзиратель отлучился с поста. Это была удивительная, редкая удача. И действовать нужно было не раздумывая.

Герта охватила дрожь радостного возбуждения. Он на носках вышел в коридор.

В доме, несмотря на поздний час, происходило что-то необычное. (Может быть, поэтому Герта и оставили без присмотра?) Какое-то напряжение, тревога были разлиты в воздухе. Наверху хлопали двери, во внутреннем дворе немолчно гудели моторы машин.

Что бы это могло означать?

Но сейчас не время было гадать об этом. Только бы не встретился никто. Только бы беспрепятственно дойти до кабинета профессора Каннабиха, «невидимки со стеклянными глазами».

У поворота послышались шаги, отчетливая речь. Герт метнулся в сторону.

Рядом была дверь. Войти? Ему представилось, что там, у круглого стола, сидят вооруженные эсэсовцы в черном и вдруг все разом оборачиваются и смотрят на него. Потом медленно, — почему-то именно медленно, — поднимаются со стульев.

Переломив себя, Герт распахнул дверь. Перед ним был темный коридорчик. Не колеблясь, он нырнул туда.

Винтовая лестница вела вверх. Лишь бы не скрипнули проклятые ступени…

Он поднялся по лестнице, переступил порог комнаты, в которой не было никого.

Громоздкие книжные шкафы стояли вдоль стен. Тускло отсвечивали за стеклом золоченые корешки книг. Не могло быть сомнений в том, что это кабинет Каннабиха.

Озираясь, Герт подошел к письменному столу.

Идеальный порядок был здесь. Горкой лежали остро отточенные карандаши. В симметрическом порядке располагались подставки для перьев, чернильницы, кипы бумаг. Строго посредине стоял небольшой портрет Гитлера — видимо, дарственный, потому что узкий лоб фюрера поверх косой пряди пересекала еще и косая надпись.

Герт прочел: «Миром можно управлять только с помощью страха. Адольф Гитлер».

По внешнему виду стола можно было составить представление об его хозяине. Каннабих, оказывается, был кабинетный ум, педант. Стоило, наверное, передвинуть с места чернильницу или рассыпать горку карандашей, как привычное течение его мыслей нарушалось.

На бюваре лежала тетрадь в клеенчатом переплете, развернутая посредине. Лампа под уютным абажуром бросала на нее светлый круг.

Герт нагнулся над столом. Страницу пересекала изломанная багрово-красная линия. Внизу были цифры: 10/IV, 11/IV, 12/IV…

10/IV — это десятое апреля. Не в этот ли день Герта привезли сюда? Нет, его привезли как будто девятого. Десятого случился первый припадок.

Что же это за кривая? Почему характер ее так резко меняется 12 апреля? Дальше уже не было скачков, линия внезапно обрывалась на 15 апреля.

Пятнадцатое? В этот день он попал в госпиталь, опыты прервались.

Герт понял. Перед ним была диаграмма его болезни.

Он схватил тетрадь так поспешно, что чуть не опрокинул настольной лампы.

Торопясь, перевернул несколько страниц, заглянул в начало. Его поразили слова: «формула» и «страх».

«Мышьяковистый ангидрид, — записано было там. — В числе симптомов чувство страха.

Дифенилхлорарсин. Человек, как выяснилось, значительно чувствительнее собак и мышей. При продолжительном вдыхании наблюдается чувство страха.

Окись углерода. Наблюдается также поражение нервной системы: состояние депрессии, бредовые идеи и галлюцинации.

Цианистый водород. В конвульсивной стадии чувство страха у отравленного увеличивается, сознание теряется, появляются судороги».

Перечень заключался странным итогом:

«Но то были лишь предтечи моего лютеола».

Да, это был новый отравляющий газ, как уже догадался Герт. Будучи растворен в воздухе, яд действовал на нервную систему, на мозг. По-видимому, это было нечто подобное наркотикам, с той разницей, что гашиш и опиум навевали сладкие грезы, тогда как лютеол вызывал страх.

Испытания проводились в так называемом «динамическом потоке газа», в специально приспособленном для опытов саду, так как хотели создать условия, которые приближались бы к фронтовым.

Немецко-фашистское командование торопило Каннабиха с окончанием испытаний. Видимо, лютеол, так же как снаряды «фау», так же как и другие виды секретного оружия, по замыслу гитлеровцев, должен был если не помочь выиграть войну (об этом поздно было думать), то хотя бы помочь заключить возможно более выгодный мир. Сам Каннабих понимал это, записывая, что «вести с фронта заставляют спешить».

Он возмущался тем, что администрация лагерей, недооценивая значение его работы, продолжает поставлять ему «недоброкачественный материал». Подопытные заключенные, судя по всему, были так ослаблены каторжным режимом, что погибали «при минимальной экспозиции», не давая возможности проверить на себе все химические выкладки.

Между тем газ обладал существенным недостатком — он имел запах. А он не должен был пахнуть ничем. По идее его изобретателя он должен был поражать неожиданно, убивать, не оставляя улик.

«Не поразительна ли фатальность неудачи? — было записано в тетради. Никому до сих пор не посчастливилось найти отравляющее вещество без запаха. Иприт пахнет горчицей, фосген — прелым сеном, синильная кислота — горьким миндалем. Мой лютеол — резедой!.. Неужели никак нельзя избавить отравляющее вещество от запаха, как нельзя избавиться от собственной тени?»

Но вот Длинному Фрицу удалось заполучить в свою лабораторию нового подопытного.

«Он попал мне в руки, этот ублюдок Ганс Герт, мой земляк, проклятый коммунистический смутьян, — записал Длинный Фриц. — Это судьба! Если бы я не верил раньше в бога, я поверил бы в него сейчас! В доброго немецкого бога, который отдал мне в руки Ганса Герта…»

Несколькими строками ниже, по-видимому на второй или третий день, была сделана новая запись о Герте. Каннабих не уставал упиваться своим торжеством:

«Герт занесен в журнал опытов под номером 23. Я доволен им. Он прочен. Дух его не сломлен лагерем. Первоклассный точильный камень, первоклассный!.. О, я заставлю моего Ганса побегать по саду!.. Никогда работа не доставляла мне такого удовольствия, такого высокого духовного наслаждения, как сегодня. Я счастлив! Именно на нем, на Гансе Герте, когда-то оскорбившем, унизившем меня, я смогу доказать, что выведенная мною формула страха верна!..»

Однако произошло нечто неожиданное. Ганс Герт, который, к радости экспериментатора, не погиб в начале опыта, как было с другими, перестал в дальнейшем оправдывать возлагавшиеся на него надежды. Поведение его было непонятно. Концентрация яда в воздухе последовательно увеличивалась, но, судя по всему, Герт больше не испытывал страха. Не замечалось ни характерной беспорядочности поведения, ни ослабления воли. Лютеол, казалось, вызвал в его организме какую-то ответную защитную реакцию.

Значило ли это, что в формуле лютеола была ошибка? Почему газ вдруг отказал? Почему уже накануне завершения эксперимента в камере пыток произошел бунт?

Применяя сравнение, приведенное в тетради, можно было сказать, что сломалось оттачиваемое лезвие, а не точильный камень!..

Так, отсюда, из кабинета немецкого токсиколога, изобретателя нового отравляющего вещества, выглядело то, что происходило с Гертом в саду.

Напрасно корпел Каннабих над своими химическими выкладками, проверяя их в тысячный раз, с маниакальным упрямством, почти с отчаянием. Подопытный № 23 не боялся!

Как тщательно расчерчено было все здесь, в тетради, как просто получалось у химика на его письменном столе, среди аккуратно отточенных карандашей и толстых справочников! Душа человеческая была разграфлена, втиснута в короткую химическую формулу.

Это и было ошибкой фашиста. Душа не вмещалась в формулу. Может быть, в борьбе с лютеолом человеческий организм получал нервную встряску, которая приостанавливала действие яда.

Тетрадь объясняла Герту и ту странную паузу в опытах, которая произошла 14 апреля. Оказывается, Советской Армией накануне была освобождена Вена.

Каннабиха вызвали после этого в штаб командующего гитлеровскими войсками в Австрии. Разговор был, по-видимому, неприятным. «Командующий не подал мне руки, — было записано в тетради. — Он спросил меня, когда же будет готово новое ОВ? Я ответил, что хотя теоретические расчеты абсолютно верны, но в практическом применении газа встретились пока еще не преодоленные затруднения…»

Герту почудились шаги на лестнице. Он отскочил от стола и стал подле двери, сжимая в руке молоток. Но это скрипнула рассыхающаяся половица…

Где-то рядом тикали часы. Внизу, во дворе, продолжали неумолчно и тревожно гудеть моторы.

Вдруг Герт почувствовал страшную усталость. Мучительно хотелось лечь прямо на пол, вытянуться. Он не позволял себе думать об этом.

Сейчас надо было владеть собой, как никогда, рассуждать спокойно, последовательно.

Под каким номером числили его? Двадцать три? Значит, это будет последний номер в журнале опытов! Двадцать четвертого не будет. Герт позаботится, чтобы не было.

Лицо Марты возникло перед ним, исхудалое, бледное, с выражением усталости и горя. Теперь можно представлять себе любимое лицо именно таким, каким он видел его в последний раз на свидании в тюрьме. Теперь месть близка и запрет снят!

Нельзя взаперти вспоминать обо всем подряд. Люди в тюрьме сходят с ума от некоторых воспоминаний. А надо не забывать о будущей борьбе, надо сохранять душевное равновесие, чтобы сберечь себя для решительной схватки с врагом.

Герт сберег себя. Разве не обманул он своих стражей, разве не пришел сюда, на второй этаж, в кабинет профессора-палача?..

Да, месть была близка!

Стоя за дверью, он чутко прислушивался к тому, что происходит в доме. По-прежнему во дворе гудели моторы, но внизу в коридоре было тихо. Значит, побег Герта не обнаружен. Очень хорошо! Через час или через два Фриц Каннабих поднимется на второй этаж. В лазарете Герт изучил его усталую, шаркающую походку и знал, что изобретатель лютеола встает очень рано, раньше всех в доме. Ничего не подозревая, он войдет в свой кабинет, закроет за собой дверь, и тут-то…

Марта! Марта!.. Легко ли поверить в то, что он, Герт, никогда больше не увидит Марты?

В начале этого года с воли передали, что жена Ганса Герта вскоре после свидания с ним в Моабите умерла. Она умерла, а он полтора года не знал об этом!

Тогда в Моабите Марта поцеловала его правую руку, которой он опирался о решетку, быстро наклонилась и поцеловала. Мог ли он знать, что это последняя их встреча?

«Милая моя, милая! Я не смогу уже поддержать тебя этой рукой, помочь тебе, но смогу и должен помочь другим немецким женщинам и мужчинам, которые остались в живых!..»

Глядя на свою руку, стиснувшую молоток с такой силой, что побелели кончики пальцев, Герт вспомнил снова Эрнста Тельмана. Где он сейчас? Еще в Моабите поговаривали о том, что наци хотят его убить. Эрнста нельзя было ни согнуть, ни сломать… Жив ли бесстрашный вождь немецких коммунистов?

Наци смертельно ненавидели его за многое и, главное, за то, что Эрнст боролся против них, проявляя при этом непоколебимое мужество и стойкость. Он указывал немецкому народу единственный возможный путь к счастью — призывал крепить и развивать дружбу с великим и добрым советским народом.

Что бы сказал Эрнст, если бы увидел Герта, подстерегающего здесь Фрица Каннабиха? Может быть, пожал ему руку еще раз?..

Да, обезвредить одного из палачей-изуверов, пытающегося во что бы то ни стало затянуть безнадежную войну, — долг Герта, его партийный долг!..

На мгновение представилась Герту его Германия, которую он так любил: ее живописные реки с холмистыми берегами, дымящиеся трубы заводов, красные черепичные крыши, приветливо выглядывающие из-за невысоких тенистых деревьев.

Но она уже давно перестала быть такой! Проклятые наци превратили ее в сплошной кровавый застенок!..

Часы пробили четыре раза.

Герт застыл в углу подле двери, весь вытянувшись, напряженно прислушиваясь к мерному скрипу половиц.

На этот раз слух не обманул его. То были шаги.

Взгляд Герта не отрывался от двери. Ему представилось, что сейчас в комнату протиснется существо, похожее на гиену: зловещего зверя, разрывающего могилы и пожирающего мертвых.

Была в журнале опытов страшная запись. Жалуясь на то, что не удается очистить основное вещество от пахучих примесей, Каннабих писал:

«…при вскрытии обнаруживаю, что мозг подопытных пахнет резедой. Так Мюллер и Цангер, работая с синилкой, обнаруживали запах горького миндаля. При надавливании на туловище трупа (да, да, записано было именно так) все тот же запах резеды слышен изо рта…»

Запись осталась будто выжженной в памяти. Стоило зажмурить глаза, как тотчас возникало фантастическое видение. Длинный Фриц, выгнув горбом спину, склонялся над мертвецом, стискивал его руками в окровавленных резиновых перчатках, какие надевают хирурги во время операции. Почти приникнув к трупу лицом, принюхивался, чем он пахнет.

До Герта долетели, приближаясь, обрывки разговора. Нехорошо! По лестнице поднимались двое.

— Сборный пункт в Амштеттене, — услышал Герт голос Каннабиха. — Наши машины тоже… В третьей колонне…

Второй голос что-то ответил.

— Да, дожидаться, — сказал Каннабих. — Пока я сожгу бумаги. Адъютант командующего может позвонить с минуты на минуту.

Дверь распахнулась от резкого толчка. Сейчас Герт был спрятан за нею. Только бы ее не закрыли раньше времени! Сумеет ли он справиться с двумя, с Каннабихом и со вторым?..

— Неужели я вечером не запер кабинет? — услышал Герт удивленный голос Каннабиха. — Никогда не случалось со мной… Впрочем, события вчерашнего дня…

Он и сопровождавший его эсэсовец прошли к письменному столу. Дверь осталась открытой.

— Но почему именно Амштеттен и Линц? — спросил Каннабих.

— А куда же еще? На юго-запад, в Альпы? Плохи дороги… А добравшись до Амштеттена, вырвемся сразу на магистральное шоссе. Отсюда, от Мансдорфа, до него рукой подать, двадцати километров не будет…

Длинный Фриц что-то невнятно пробурчал. Он взял со стола раскрытый журнал опытов, рассеянно перевернул несколько страниц, потом сунул в карман макинтоша. Почему-то он был в макинтоше.

Только сейчас из обрывков разговора Герт понял, где находится вилла-тюрьма. Мансдорф! Так назывался курорт на правом берегу Энса, южного притока Дуная, располагавшийся как раз там, где река в своем течении делает резкий рывок на восток. Линц, небольшой австрийский город, стоял севернее, почти у впадения Энса в Дунай.

— Генерал прав, — продолжал эсэсовец, — американцы — деловые люди. С ними можно договориться…

— Все, кто угодно, лишь бы не русские, — пробормотал Длинный Фриц, садясь на корточки и с шумом открывая ящики письменного стола, один за другим. — Все, кто угодно… Черт, дьявол!..

Он принялся торопливо выбрасывать из ящиков папки и рвать их содержимое в клочья. Шуршание бумаги заглушало его слова. Герт услышал только: «Фарбен Индустри»… «Старые связи»…

— Да, вы в значительно лучшем положении, чем любой из нас, — сказал эсэсовец. — Я слышал, что взаимная информация концернов осуществлялась и во время войны. Заранее прошу о покровительстве.

Длинный Фриц поднял утомленное дряблое лицо. В ярком свете настольной лампы видна была на нем каждая морщинка, каждая складка.

— Вы думаете? — спросил он, продолжая комкать и рвать какие-то бумаги.

— Убежден. Янки тоже нужна формула страха… Во всяком случае, вы будете богатым человеком в Америке, господин профессор.

— Я не гонюсь за богатством, — пробормотал Длинный Фриц, снова наклоняясь над раскрытыми ящиками.

— Но что делать с подопытными? У нас нет места в машинах.

Не поднимаясь с корточек и не оборачиваясь, Каннабих махнул рукой.

— Понял, господин профессор! Я займусь этим сам.

Эсэсовец перешагнул через порог. Винтовая лестница снова заходила ходуном.

— Минутку! — закричал Каннабих. С неожиданной живостью он выбежал из кабинета. — Кроме одного, Готлиб! Кроме одного!.. Номер двадцать третий поедет со мной. Правильно! Тот самый. Упрямец… Суньте его куда-нибудь в кузов вместе с овчарками.

— Я сначала покончу с другими, — отозвался Готлиб снизу.

Каннабих вернулся в кабинет.

Ворча себе под нос, он подошел к одному из книжных шкафов и бросил несколько папок на пол. Затрещал телефон. Каннабих повернулся к письменному столу.

Герт стоял перед ним, загораживая выход на лестницу.

С коротким криком Длинный Фриц отшатнулся, будто призрак поднялся перед ним из-под земли.

Несколько секунд было слышно только его прерывистое дыхание.

Снова на столе затрещал телефон. Длинный Фриц машинально протянул руку к трубке, но Герт отстранил его. Не спуская со своего противника глаз, он прикрыл дверь плечом и повернул ключ на два оборота.

— Ты не понимаешь, — пробормотал Каннабих. — Это важно для нас обоих… Я бы мог гарантировать тебе освобождение… Дорога каждая минута…

Герт покачал головой.

— Хорошо, — сказал Длинный Фриц. — Жизнь за жизнь, так?..

— И лютеол впридачу!

Длинный Фриц сделал движение.

— И лютеол?.. Ты не боишься продешевить. Ты жадный человек, номер двадцать три!

Внезапно он поднял на Герта глаза. Они были совсем белые от злобы и как бы пустые. Где-то в глубине их, будто в конце длинного коридора, замерцал, приближаясь, беспокойный огонек. Но Герт опередил Длинного Фрица и крепко схватил его за руку.

— Хорошо, — сказал тот через минуту тем же тусклым, невыразительным голосом. — Отпусти мою руку. Ты вывернешь ее.

Телефон на столе трещал не умолкая. Этот звук хлестал по напряженным нервам, и Герт рванул к себе провод. Телефон умолк.

В дверь постучали. Герт притиснул Длинного Фрица вплотную к столу, сдавил горло.

— Отвечай так, чтобы ушли! — шепотом приказал он и поднял молоток.

— Господин профессор, — донеслось из-за двери. — Прибыл мотоциклист от генерала. Советские самоходные орудия…

— Я спущусь через пять минут, — сдавленным голосом сказал Длинный Фриц. Я жгу документы.

Послышалось недоуменное покашливание. Кто-то продолжал топтаться у двери.

— Но, господин профессор…

— Я сказал: пять минут, — пробормотал полу задушенный профессор. Выполняйте, Готлиб!

Под тяжелыми шагами Готлиба заскрипели ступени винтовой лестницы.

— Послушай, Ганс, — начал Длинный Фриц, потирая шею. — Мы же учились вместе… Мы оба немцы… Вспомни наш маленький городок в Руре…

Не отвечая, Герт толкнул его к двери между шкафами, так как лаборатория, конечно, была где-то здесь, рядом с кабинетом.

Открылась длинная, уставленная столами комната. На них искрилась густая желтая жидкость в узкогорлых бутылях. Под потолком маленькие лампочки светили вполнакала.

— Где же выход? — спросил Герт.

— Сейчас, — ответил Каннабих, прерывисто дыша. — Я только выну ключи из кармана.

Он зазвенел связкой ключей и, отобрав один из них, вставил в замочную скважину. В стене приоткрылась щель. Длинный Фриц юркнул туда, как мышь, и захлопнул за собой дверцу.

Герт услышал тихое хихиканье.

Закрытая дверь была перед ним. Герт оглянулся. Больше в комнате не было никого.

Узкогорлые высокие бутыли стояли вдоль стен. Странная жидкость мерцала в них, переливаясь за стеклом всеми оттенками желтизны. Казалось, желтые стеклянные глаза вспыхивают и снова гаснут в полумраке.

Своды давили. Ни окна не было здесь, ни самой маленькой отдушины! А ведь ночь была на исходе. Должно быть, начинался рассвет.

Герту почудился слабый вздох, как будто рядом кто-то осторожно перевел дыхание. Он прислушался озираясь. Почему в стенах комнаты было еще несколько дверей, точно таких, как та, за которой скрылся Длинный Фриц? Куда вели эти двери?

Вздох повторился.

Внезапно Герт понял. Длинный Фриц не ушел от него, не мог уйти. Это были шкафы для реактивов, вделанные в стену, обычные в лабораториях.

Он с силой рванул к себе дверцу.

К его удивлению, она поддалась без сопротивления. Химик стоял в шкафу, вжавшись в угол, вытянув руки вдоль туловища, и, не мигая, смотрел на Герта.

Мгновение они стояли так.

Герт протянул руку, чтобы схватить изобретателя лютеола, но тот втянул голову в плечи, вывернулся и на цыпочках перебежал комнату.

Некоторое время они кружили у стола, перескакивая через стулья или отбрасывая их ногами. Это напоминало игру в пятнашки.

Дубовый стол разделял их. Ухватившись за его края, весь подобравшись, Длинный Фриц не сводил с Герта глаз. Стоило шагнуть Герту вправо, как он кидался влево. Герт останавливался выжидая, и он выжидал. Казалось, Фриц передразнивает движения своего преследователя.

Герт вспомнил, что в руке у него докторский молоток, с силой размахнулся и метнул его в Каннабиха. Тот успел отклониться.

Послышался звон и хруст стекла.

Желтые глаза в углу погасли. И тотчас же стало трудно дышать.

Секунду Герт смотрел на химика, который стоял неподвижно, держась за горло. В воздухе запахло резедой!

Пронзительно визжа, Длинный Фриц метнулся мимо Герта.

Лампочки, мерцающие под потолком, слились в длинную светящуюся линию. Каннабих, опередив Герта, повернул ключ и распахнул дверь на лестницу. По-видимому, он упал и скатился со всех ступеней, потому что винтовая лестница загудела.

На лестничной площадке перед Гертом вырос надзиратель. Лицо его было искажено гримасой, в уголках рта накипала пена.

Трясущимися руками эсэсовец поднимал маузер, смотря на Герта остекленевшими зрачками, не понимая, что происходит. Герт оттолкнул его и сбежал вниз.

Лютеол уже вырвался из кабинета. Газ мгновенно распространился по дому. Всюду хлопали двери, раздавались выкрики, грохотали по лестницам тяжелые сапоги.

Потух свет.

В коридоре Герта подхватила толпа, понесла к вестибюлю. Он постарался высвободить правую руку, чтобы прокладывать дорогу, левой зажал себе нос и рот. Кто-то упал, отчаянно завизжав. Герт успел переступить через него, но идущие сзади прошли по человеку, топча его сапогами.

Герту представилось, что гигантский смерч, захватив в свою орбиту весь этот дом, раскачивает его над землей вместе с обитателями, и он, Герт, один, несмотря на приступы тошноты и головокружения, сохраняет самообладание.

Толпа, колыхаясь, протащила Герта по лестнице, мимо рыцарей в латах, державших фонарики на острие мечей, и вынесла во двор к воротам.

Небо над головой светлело. Звезды были уже почти не видны.

Впереди ломали прикладами ворота, — ключей в суматохе не успели, не смогли найти. Затрещали выстрелы. Тюремщики начали палить друг в друга, чтобы скорее проложить себе дорогу вперед.

Ворота распахнулись. Между холмами протянулась лента шоссе.

Герт отделился от толпы, перескочил канаву и стал поспешно взбираться на высокое место. Он помнил, что лютеол, как всякий отравляющий газ, идет понизу, стелется по земле. Поднимаясь в гору среди высокой травы, он почувствовал, как все меньше стучит в висках, как свободнее дышит грудь.

И, наконец, в прохладном предутреннем воздухе он ощутил запах полевых цветов. Каких именно, не мог угадать, но это не был уже запах резеды, преследовавший его столько времени!..

Герт отошел от дома метров на триста, когда по небу протянулись какие-то странные красные полосы. Он оглянулся. Из-за деревьев поднимался дым, и клубы его отливали багрянцем, точно в котловине, где был дом-тюрьма, разводили костер. Лютеол сам доделал начатое Гертом.

Тогда усталость, с которой Герт боролся так долго, одолела его, и он ничком упал на землю. Пахли травы, цветы, вблизи была река, — он чувствовал это, так как тянуло свежестью. Шумя крыльями, низко пролетели над ним какие-то большие птицы.

Если бы эсэсовцы послали погоню, она настигла бы его здесь. Но погони не было…

На исходе восьмого мая из штабарма сообщили, что, по данным армейской разведки, гитлеровские части, державшие оборону по Дунаю, снимаются и уходят. Гвардии капитан Глеб Васильев получил приказ продвинуться вперед.

Ночь застала его подразделение на марше.

Это была очень тихая звездная ночь. Пахло скошенными травами. Справа, со стороны Дуная, наползал туман. То и дело в светлом конусе, отбрасываемом фарами головной самоходки, возникали, будто поднимались из кювета и вытягивались во фронт желтые деревянные столбы со стрелками-указателями. Васильев торопливо сверялся с двухверсткой и продолжал вести колонну.

Самоходные орудия круто объезжали воронки, на полном ходу ныряли в узкие кривые ущелья улиц и, миновав маленький австрийский городок, снова вырывались на шоссе, аккуратно обсаженное деревьями.

До сих пор Васильев не мог войти в соприкосновение с противником. Ему было уже ясно, что это не просто отход на новый рубеж, а паническое отступление, бегство. Но куда бегут гитлеровцы, если сегодня в 24.00 конец войне, если Берлин пал и фашистская Германия капитулировала?

Водитель резко затормозил. Конус света прорезал мглу и скользнул по табличке у въезда в деревню. «Ваграм». Историческое место! При Ваграме Наполеон разбил австрийскую армию.

У выезда из деревни Васильев снова остановил колонну.

Окружив командира дивизиона, офицеры спустились к Дунаю. В молчании все прислушивались к однообразному скрежещущему шуму, который доносился издалека, — звук хорошо доходит по воде.

— Фашисты драпают, — уверенно сказал кто-то. — Ну-ка, тише, товарищи!.. Гусеницы, да? По-моему, артиллерию вытаскивают тягачами. Но куда ее, к черту, вытаскивать? Ведь капитулировали же!..

Рассвет застал Васильева на одном из рокадных шоссе. По приказу командования, ему пришлось взять круто в сторону от головной магистрали, идущей почти параллельно Дунаю.

Пологие лучи солнца вырывали из колышущегося впереди тумана багровые пятна. Это были окна домов на холме. Там, видимо, город или деревня.

— Подряд четыре городишка миновали, теперь новый выскочил из тумана, удивился гвардии лейтенант, в машине которого находился Васильев. — Нет, как хотите, товарищ гвардии капитан, тесно в Европе живут…

— Это верно. Тесновато, конечно…

Оба разговаривали шепотом, держа на коленях автоматы и зорко поглядывая по сторонам — не нарваться бы на засаду.

— Считайте: от Будапешта до Вены три часа пути, двухсот километров не будет. От Братиславы до Вены меньше часа — шестьдесят километров. А три различные страны: Венгрия, Чехословакия, Австрия!..

— Может, тебе оттого тесно в Европе показалось, что Советская Армия очень широко шагает?

— А вы что думаете? — Гвардии лейтенант был, видимо, поражен этим простым объяснением. — Может, и верно — оттого!

Он заглянул в лицо своему командиру и удивился. Рот командира был сжат, брови сурово нахмурены.

— Вы что, — товарищ гвардии капитан? Такая ночь, а вы…

— Вот именно, такая ночь! Для нас с тобой это последняя ночь войны, а для многих она вообще последняя. Представляешь себе, что творится сейчас в концлагерях?..

— А!

— То-то и оно! Понасмотрелись с тобой в Австрии… Расстреливают заключенных, жгут бараки, прячут концы в воду… Спешить надо, гвардии лейтенант, спешить!..

— Мы и то спешим!

Медленно расползался туман. Скрежеща гусеницами, самоходные орудия взяли подъем и начали по одному втягиваться в городок, стоявший на берегу реки.

— Мансдорф, — громко прочел Васильев на желтом указателе.

Замелькали мимо уютные беленькие виллы, окруженные садами. Почти всюду на воротах висели чугунные таблички, прикрепленные, наверное, еще до войны.

— Дачи сдавали, комнаты с пансионом, — пояснил Васильев гвардии лейтенанту.

— Вот бы в таком домишке пожить! — простодушно сказал гвардии лейтенант. Чай бы пить на балконе. А там вон гамачок повесить…

— Еще неизвестно, что внутри! — сказал гвардии капитан. — Снаружи красиво, а войдешь — может, и не обрадуешься…

Он поднялся во весь рост в машине и предостерегающе поднял руку. Колонна самоходок остановилась.

За крутым поворотом чернело пожарище. Дым стлался по узкой ступенчатой улице, а за кирпичной оградой еще тлели стропила деревянного флигеля.

Несколько часов назад здесь была одна из обычных в Мансдорфе опрятных вилл. Незадолго перед рассветом в доме по неизвестной причине возник пожар.

Местные жители, толпившиеся подле пожарища, не могли понять, что случилось. В этой вилле стояло подразделение эсэсовцев «Мертвая голова». Оно ушло на север еще на рассвете. Может быть, эсэсовцы сами подожгли виллу, чтобы скрыть следы какого-то преступления? Вряд ли! Среди полуобгорелых трупов, валявшихся там и здесь, были и трупы в военной форме. У некоторых даже сохранилась эмблема на рукаве — череп и две скрещенные кости, а на пальцах железные кольца с той же зловещей эмблемой, присвоенной дивизии «Тотенкопф».

Самоходки двинулись дальше на Амштеттен, оставляя Энс слева. Но Васильев то и дело оглядывался на пожарище, черневшее на берегу. Лицо его сохраняло озабоченное выражение.

— Спешить надо! Спешить! — повторял он гвардии лейтенанту. — Говорил я тебе: где эта «Мертвая голова» появляется, там всегда последней подлости жди!..

Герт, наверное, спал всего несколько минут, потому что когда он поднял голову, солнце только вставало.

Он услышал гул моторов, скрип колес, отрывистую брань. Осторожно раздвигая высокую траву на холме, подполз ближе к шоссе и выглянул.

Мимо, вихляясь из стороны в сторону, промчалась грузовая машина и вдруг ткнулась в кювет. По шоссе врассыпную бежали и шли немецкие солдаты. Их обгоняли грузовики, мотоциклы, легковые автомобили. Асфальта почти не было видно, — по нему, образуя завихрения у брошенных машин, катил сплошной людской поток.

Продолжая всматриваться в проносящуюся мимо толпу, Герт увидел, как мимо в двуколке промчался изобретатель лютеола. Макинтош его был разорван. Втянув голову в плечи и пугливо озираясь, он нахлестывал лошадь. Значит, Длинный Фриц уцелел и теперь ищет спасения в бегстве?..

Утро было ярким, свежим. Забыв усталость, будто подхваченный ветром, Герт шагал по обочине шоссе, параллельно потоку машин и людей. Он уходил за гитлеровцами, потому что среди них находился Длинный Фриц, а счеты с ним не были кончены.

Он подобрал в кювете брошенное кем-то потертое пальто с лоснящимся бархатным воротником и накинул поверх своей тюремной куртки. Голова была непокрыта. Но сейчас никто не обращал внимания на его странный вид. Многие военные, обгонявшие его, готовы были бы поменяться с ним нарядом.

Герт прошел в двух шагах от солдата, который лежал ничком в траве и плакал. Другой гитлеровец, присев за кустом и чертыхаясь вполголоса, поспешно отпарывал перочинным ножом нашивки с рукава. Железный крест валялся рядом на земле.

Можно было бы подумать, что действие лютеола распространилось далеко за пределами виллы-тюрьмы. Но это был просто страх перед возмездием, перед неотвратимо надвигающимися русскими.

Потом Герт миновал группу офицеров, вышедших из машины и озабоченно склонившихся над картой. Донеслись обрывки разговора: «Янки… К Линцу…» «Можем не успеть… Лучше проселочными дорогами…» Кто-то, видимо старший по чину, сказал со вздохом: «Что же делать, господа!.. У нас нет другого выхода…»

Торопливо садясь в машину, он добавил еще несколько слов, из которых Герт понял, что отступающие под натиском Советской Армии гитлеровцы изо всех сил спешат навстречу войскам Паттона, двигающимся с запада.

То, что видел Герт на шоссе, уже не было хваленым Вермахтом, гитлеровской армией. То был сброд, толпа, стадо, охваченное паникой. Забыты были мечты о мировом господстве, об Урале и о Кавказе. Вчерашние завоеватели мечтали лишь о том, чтобы отступить как можно дальше на запад и поднять руки у первых американских аванпостов.

На запад мчались танки, облепленные со всех сторон солдатами. Истошно вопя сиренами, обгоняли друг друга разноцветные легковые машины. Рысцой трусили по обочине пехотинцы, то и дело останавливаясь и выбрасывая из своих тяжелых рюкзаков все, что можно было выбросить: одеяла, котелки, пакеты с провизией.

На дороге валялись плащ-палатки, шинели, чемоданы, патронташи, солдатские тесаки и автоматы. И все чаще попадались Герту винтовки, воткнутые штыком в землю. Они еще колебались, будто от дуновения ветра, когда он проходил мимо.

Однако все это Герт видел как бы боковым зрением. Мысли и чувства его были подчинены одному стремлению: догнать Длинного Фрица, проклятого Каннабиха, изобретателя лютеола! Пока он жив, пока он на свободе, долг Герта перед немецким народом не выполнен. Он должен добраться до Каннабиха, чтобы остановить его преступную руку, занесенную над немецким народом! Должен помешать химику-палачу вступить в сделку с американцами и под их покровительством готовить новые злодеяния!..

Казалось, мало шансов было найти Каннабиха в этой сутолоке. Но Герт продолжал упрямо идти вперед, будто связанный с ним невидимой нитью.

И все время, заглушая хриплые выкрики гитлеровцев и растерянные панические гудки машин, стучало в мозгу:

— Ам-штет-тен!.. Ам-штет-тен!..

Не то Готлиб, не то профессор что-то говорили об этом городе. Герт хорошо помнил об этом.

У въезда в Амштеттен он увидел перевернутую двуколку. Она лежала на обочине шоссе. Наверное, на повороте ее задела машина. Большое желтое колесо вращалось в воздухе на фоне очень яркого синего неба. Не было уже ни лошади, ни возницы, — одно колесо бесцельно вращалось, постепенно замедляя свои обороты.

Сутуловатой фигуры в разорванном макинтоше на шоссе не было видно. Если изобретателя лютеола не взяли на какую-нибудь попутную машину (все автомобили были переполнены до отказа), ему, конечно, пришлось идти дальше пешком.

Герт прибавил шагу.

Узкие крутые улицы Амштеттена и площадь с традиционной статуей богоматери у фонтана были забиты людьми. Герт увидел двух немецких генералов, жавшихся рядышком в подворотне. Козырьки фуражек со стоячим верхом были надвинуты на глаза, плечи вздрагивали, точно от холода, хотя майский день был очень жарким.

Будто какой-то инстинкт вел Герта. Не останавливаясь, он прошел маленький город из конца в конец. Он шагал все дальше и дальше.

Солнце было уже довольно высоко над горизонтом, когда Герта обогнала колонна машин.

По привычке сохраняя интервалы, проносилась мимо моторизованная пехота. Солдаты в черном сидели на кожаных сиденьях, неподвижно, будто окаменев, устремив невидящий взгляд вперед. На рукавах у них белели череп и скрещенные кости.

Дивизия СС «Мертвая голова»!..

Не думая о том, что его может опознать кто-нибудь из бывших тюремщиков, Герт побежал по обочине шоссе. Он не смотрел под ноги, спотыкался, расталкивал локтями спешивших на запад беглецов.

Длинный Фриц! Был ли среди эсэсовцев Длинный Фриц?..

И он увидел его.

Изобретатель лютеола, в синем разорванном макинтоше, с торчащей на макушке седой прядью, находился на одной из задних машин. Места на скамьях не было, и он сидел, скорчившись, у ног эсэсовцев, рядом с овчарками.

Черт побери! Его все-таки подобрали где-то по дороге. Герт разминулся с ним!..

Черные мундиры, как призраки, промчались мимо Герта. Он взбежал на вершину холма вслед за ними и остановился.

На мгновенье он забыл об эсэсовцах, о формуле страха, о Длинном Фрице, потрясенный открывшимся перед ним зрелищем.

Внизу серебрилась река. Это был Энс. С двух сторон стремительно двигались к реке войска.

Американцы шли с запада. Чистенькие, аккуратно отутюженные комбинезоны были на них. Они напоминали спортсменов, совершающих свою воскресную загородную прогулку. Орудия на их танках даже не были расчехлены.

А с востока приближались русские, в надвинутых на лоб касках, в выцветших, выгоревших от солнца и пота гимнастерках, в белых от пыли сапогах, неутомимые труженики войны. Видно было, что сюда, к Энсу, к этому последнему водному рубежу, прорывались они издалека и путь их измерялся не только километрами, но и боями.

Между сближавшимися русскими и американцами колыхалось голубовато-серое месиво. Оно быстро катилось на запад, — гитлеровцы удирали от русских к американцам!

И вдруг Герт увидел, как узкие черные полосы прорезали это месиво. Похоже было на то, что отступают тени ночи. Солнце гнало их, гнало на запад с востока, откуда двигалась Советская Армия.

Черные полосы переплеснули через Энс и начали растворяться среди светло-зеленой американской армии, — та как бы всасывала, вбирала их в себя.

Герт понял. Это были промчавшиеся мимо него колонны эсэсовцев!

Стремглав он кинулся с холма вдогонку за ними.

У моста через Энс образовалась «пробка». Напрасно гудели машины, вопили и ругались люди. Потом точно рябь прошла по толпе. Кто-то пронзительно крикнул:

— Руссише панцер!

Все увидели, что по параллельному шоссе, не останавливаясь, мчатся самоходки с красной звездой на броне.

Вырвавшиеся вперед авангардные части Советской Армии брали гитлеровцев в клещи, отсекали от приближавшегося Паттона.

Самоходки мчались не останавливаясь. Немецкие солдаты, обвешанные котелками и сумками, пугливо сторонились, давая русским машинам дорогу.

Гитлеровцы были спешены. Они не сидели уже, гордо выпрямившись в транспортном автомобиле, держа между ногами автоматы, — они брели в пыли! Груды брошенных автоматов валялись на шоссе.

Гусеницы советских самоходок подминали их под себя и, раздавив, расшвыривали в разные стороны, как комья грязи. А на обочинах шоссе громоздились пустые канистры, ярко-желтые ящики из-под мин, перевернутые и вздыбленные транспортеры и грузовики.

Несколько параллельных шоссе сходились в том месте почти вплотную. Виден стал русский офицер, совсем молодой на вид, лет двадцати трех или двадцати четырех, стоявший во весь рост в раскрытом люке головной самоходки. Грохот и лязг заглушали его слова, однако жестикуляция была понятной. Сильными взмахами руки он будто отсекал, отбрасывал что-то от себя.

— Назад! Назад! — приказывал немцам советский артиллерист. — Вы пленные с этой минуты! Поворачивайте назад!..

Стоявший рядом с ним другой русский офицер, помоложе, широко улыбался и размахивал над головой пилоткой.

Кое-кто из солдат продолжал брести по инерции, другие стали сбрасывать наземь рюкзаки, садились рядом, отирали пот со лба.

Кончилось! Как бы там ни было, кончилось то, что началось в 1939 году!..

Но на мосту через Энс еще теснились эсэсовские машины, застрявшие в толпе. Там вспыхнула драка. Над головами сверкнули солдатские тесаки.

Потом с парапета моста какой-то человек бросился в воду. Это был не военный, а штатский. Он плыл к американскому берегу, быстро, по-собачьи перебирая руками. Разорванный макинтош вздулся пузырем за его спиной.

Стоя в люке самоходки, гвардии капитан Васильев с удивлением смотрел на пловца. Вдруг кто-то дернул его снизу за гимнастерку. Он опустил глаза.

Подле самоходки стоял человек в старом порыжелом пальто с бархатным воротником. Костистое угловатое лицо его заросло многодневной щетиной.

— Стреляйте! — умоляюще сказал он по-русски. — Уйдет! Стреляйте!..

Правая рука его была поднята. В ней не было ничего, но указательный палец быстро сгибался и разгибался, будто безостановочно нажимая курок пистолета.

— Это Длинный Фриц! Это профессор Каннабих! — сказал он задыхаясь.

— Советские воины не стреляют в гражданских, — объяснил за Васильева стоявший рядом с ним гвардии лейтенант.

— Да, это так, — сказал Васильев, с любопытством присматриваясь к стоявшему подле самоходки странному человеку. — А потом разве не знаете, что война уже кончилась?..

Энс неширок в этом месте. Как ни плохо плавал беглец, но все же добрался до цели. Сбежавшие к самой воде американские солдаты помогли ему выбраться на берег. Он вылез, отряхнулся, как собака, что-то сказал. Его подхватили под руки и поспешно поволокли к стоявшему на пригорке офицеру.

С обеих сторон моста уже расставляли часовых: русских и американских. Река Энс, южный приток Дуная, стала на этом участке демаркационной лини ей и разделила две армии, двигавшиеся друг к другу навстречу с востока и запада.

— Кончилась? Вы сказали: кончилась? — спросил человек недоверчиво.

Слишком просторное пальто сползло с его плеч и упало на дорогу. Оказалось, что под пальто была серая тюремная куртка.

Чувствуя, что его шатает от слабости, Герт уцепился за борт советской самоходки, и прикосновение к теплому, нагретому солнечными лучами металлу словно бы придало ему сил. Костистым кулаком он погрозил в ту сторону, где исчез его враг.

Перегнувшись через борт, гвардии капитан Васильев услышал, как Герт пробормотал сквозь стиснутые зубы:

— Но мы еще встретимся с тобой, Длинный Фриц!..

Content

Платов Леонид
ВИЛЛА НА ЭНСЕ (АРОМАТ РЕЗЕДЫ)