Джулиана Грей

Чтобы встретиться вновь

© Juliana Gray, 2012

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

Пролог

Лондон, февраль 1890 года

За более чем шесть лет, проведенных на тайной службе королеве и своей стране, лорда Роланда Пенхэллоу еще ни разу не вызывали в личную библиотеку самого шефа Бюро.

Это могло означать только одно – он непреднамеренно кого-то убил.

Но Роланд не мог представить, каким образом. Последнее дело завершилось весьма аккуратно, почти без шума и крови. «Даже самого вероломного негодяя можно заставить послужить какой-то цели, – говаривал сэр Эдвард, прижав короткий толстый палец к своему столу красного дерева в Уайтхолле, – а вот труп – это пустое место». Роланд, тогда еще новичок, принял его совет близко к сердцу и с тех пор жил, руководствуясь им.

И сейчас, стоя в обветшалом холле сэра Эдварда в Мейфэре, ровно поставив носки ботинок на выщербленные мраморные плитки пола и обводя взглядом унылые семейные портреты, Роланд ощущал тот же знакомый смутный страх, что испытывал в Итоне, когда его вызывали к заведующему пансионом, чтобы отругать за очередную проказу. Он сцепил холодные пальцы за спиной и посмотрел вверх, на слабо освещенный потолок. «Волноваться не о чем, – убеждал он себя. – Ты можешь отговориться от чего угодно, Пенхэллоу». Это что – там, по дальнему углу, расплывается мокрое пятно? Старине Эдварду следовало бы быть повнимательнее, протечки весьма опасны…

– Ваша милость.

Роланд вздрогнул. Дворецкий сэра Эдварда стоял перед ним как мстительный пингвин. Его лоснящиеся темные волосы блестели в желтом сиянии яркой лампы, горевшей на столе холла, а неприступная манишка героической белизной сдерживала наступление лацканов.

– Ваша милость, – повторил он таким тоном, словно хотел сказать: «Вы, напыщенный волкодав». – Сэр Эдвард ждет вас в библиотеке.

Ответа дворецкий ждать не стал. Он повернулся и пошел в сторону (предположительно) библиотеки.

– Ужасно благодарен, – пробормотал Роланд себе под нос, с каждым шагом все сильнее ощущая себя не столько братом герцога Уоллингфорда, сколько сборщиком мусора.

– А! Пенхэллоу! – воскликнул сэр Эдвард, едва Роланд, собрав все свое хладнокровие, перешагнул порог библиотеки. Довольно-таки много хладнокровия, мысленно, но скромно оценил он, все же не зря он брат герцога Уоллингфорда.

– Сэр Эдвард.

Баронет махнул крепкой рукой на древнее кресло с подголовником у письменного стола.

– Садитесь, садитесь. Спасибо, Панкхерст, больше ничего не требуется. О, погодите. Проклятье, Пенхэллоу. Вы обедали?

– Да, в клубе.

– Превосходно. В таком случае можете идти, Панкхерст. И чтобы нас не беспокоили. Я сказал – садитесь, Пенхэллоу. Ради всего святого, здесь ни к чему соблюдать формальности.

Роланд со своей обычной небрежной грацией раскинулся в кресле, хотя нервы, предостерегая, оставались натянуты. Сэр Эдвард Пеннингтон, глава Бюро секретной службы ее величества, редко начинал встречи с потока шутливых любезностей.

Дверь за Панкхерстом захлопнулась с дерзким стуком.

Сэр Эдвард закатил глаза.

– Панкхерст. Мне бы следовало его уволить, но, с другой стороны, он ужасно осмотрителен и умеет держать язык за зубами. Не желаете капельку чего-нибудь? – Он встал и направился к столу в форме полумесяца у дальней стены, на котором приглашающе подмигивали хрустальные графины на подносе. – Шерри? Виски? У меня еще есть благородный портвейн, остатки того, что мой отец запас для меня по случаю моего рождения, ха-ха.

– Не хочу вас обделять, – сказал Роланд, даже в теперешних расстроенных чувствах остро ощутивший, как тяжело лишиться благородного портвейна.

– Чушь. Если дожидаться подходящего случая, его и вовсе никогда не выпьешь. – Сэр Эдвард взял графин и вытащил пробку. – А! Вот и ты, чертов красавчик.

– Знаете, вы намного щедрее моего брата, – заметил Роланд. Прищурившись, он наблюдал, как сэр Эдвард до краев наполняет густым рубиновым портвейном сначала один бокал, потом второй. В безмолвной комнате, заставленной книгами, жидкость лилась в хрусталь со звуком, напоминающим амазонский водопад. – Он и близко не подпускает меня к своим выдержанным винам.

– О, конечно. Герцоги, одно слово. – Сэр Эдвард протянул ему бокал. – За королеву.

– За королеву.

Бокалы соприкоснулись, хрусталь приятно зазвенел, но сэр Эдвард, вместо того чтобы вернуться за стол, подошел к окну, выходящему на задний садик. Отодвинул тяжелые темно-красные шторы и, сделав глоток портвейна, вгляделся в туманную тьму.

– Полагаю, – произнес он, – вы гадаете, зачем я вас сегодня сюда вызвал.

– Да, это меня несколько удивило.

– А! Бдительный. – Сэр Эдвард покрутил портвейн в бокале. – Последние несколько лет вы справляетесь очень хорошо, Пенхэллоу. Чертовски хорошо. Когда вас впервые навязали мне, я думал, что вы окажетесь очередным аристократическим жерновом у меня на шее – с этой вашей крикливой внешностью и чертовым непревзойденным происхождением. Но, к своему огромному удовольствию, я ошибался. Очень сильно ошибался. – Он повернулся к Роланду, и с его худого лица сошло все вымученное оживление, а острые углы внезапно сделались еще аскетичнее, чем обычно.

– Я рад быть полезным, сэр, – ответил Роланд. – Королеве, и стране, и все такое. Это очень занятно. – Он так сильно сжал узкий бокал, что холодные рифленые узоры больно врезались в пальцы.

– Разумеется, рады. В этом я совсем не сомневаюсь. – Сэр Эдвард уставился в рубиновую глубину портвейна в бокале.

– Сэр? – окликнул его Роланд. Во рту так пересохло, что он не смог произнести ничего более членораздельного. Затем он вспомнил про портвейн, поднес бокал ко рту и сделал добрый моряцкий глоток.

Сэр Эдвард откашлялся.

– В этом-то вся проблема. Подозреваю, что вам прекрасно известно – мы не единственная организация в правительстве ее величества, собирающая информацию.

– Конечно. Мы то и дело наступаем друг другу на пятки. – Роланд победительно улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. – Не далее как в прошлом месяце я сам чуть не кончил весьма скверно. Влез прямо в ловушку, устроенную какими-то проклятыми парнями из военно-морского министерства. В такую западню я в жизни не попадал.

– Да, я читал ваш отчет. – Сэр Эдвард отошел от окна и снова сел за стол. Уголок его рта приподнялся в слабом подобии улыбки. – Эти ваши отчеты весьма неплохо написаны, за исключением, пожалуй, избытка образных выражений.

Роланд скромно пожал плечами.

– Иначе отчеты будут чересчур скучными.

– Во всяком случае, эти… э-э-э… проклятые парни из военно-морского министерства, как вы выразились, не воспринимают происходящее в том же братском духе, что и вы.

– Нет? Неспортивно с их стороны. Через пару недель все они снова были на ногах. – Роланд смахнул с рукава пятнышко пыли.

– А. И тем не менее. Несмотря на всю вашу нежную заботу, наверняка отвечавшую высочайшим стандартам службы…

– Естественно.

– …начались разговоры, – сэр Эдвард поставил бокал и начал перебирать аккуратную стопку бумаг, лежавшую в кожаной папке, – что наше вмешательство является сознательной попыткой свести на нет длительное и престижное расследование.

Роланд вскинул брови. Как ни старался он, так и не научился приподнимать только одну.

– Вы не можете говорить это всерьез. Неужели военно-морское министерство в самом деле считает, будто у меня нет других забот, кроме как замышлять их крушение? Да ради всего святого! Мой источник дал мне все основания думать…

– Ваш источник. – Сэр Эдвард взял из стопки верхний документ и просмотрел его. – Джонсон, если быть точным.

– Да, сэр. Вы его знаете. Исключительно надежный и занимает прекрасное положение в русской миссии.

– И как раз сегодня утром он с кучей небольших тяжелых сундучков поднялся на борт парохода, отправившегося в Аргентину, и занял там каюту первого класса по правому борту. – Сэр Эдвард поднял взор. – Удивлены, верно?

Роланд обмяк в кресле.

– Ну, будь я проклят!

– Проклят. Да.

– В Аргентину!

– Именно так. Более того, путешествует он под своим настоящим именем.

– Какая наглость!

– Мой коллега из министерства, разумеется, просто вне себя. Он убежден, что вы заплатили Джонсону, что все это часть какого-то заговора с нашей стороны: в лучшем случае – попытка выставить их дураками, а в худшем…

Роланд вскочил с кресла и придавил документ пальцем.

– Ради Бога, не вздумайте это сказать!

– Тихо, юный болван. Я вас ни в чем не обвиняю.

– Но кто-то обвиняет. – Голос Роланда прозвучал тихо, мертвенно, совсем не похоже на него.

Сэр Эдвард склонил голову набок и долгим взглядом посмотрел на Роланда.

– Кто-то, да.

– Кто?

– Не знаю. – Сэр Эдвард нахмурился. – Послушайте, Пенхэллоу. Я буду говорить как можно более откровенно, поскольку считаю себя неплохим знатоком людей и не знаю другого человека, более бескорыстного и преданного благополучию британского народа, чем вы.

Натянутое как стрела тело Роланда слегка расслабилось.

– Что-то затевается, Пенхэллоу. Я не знаю, что именно. Какие-то подвижки, подводные течения. Конечно, соперничество было всегда, временами очень ожесточенное. Этого приходится ожидать в нашей работе, где нет особой финансовой выгоды, никаких чествований героя в соборе Святого Павла, ничего такого. Власть – вот единственная валюта. Но то, что я сейчас слышу, что чувствую, странные случаи то здесь, то там… даже в слова облечь не могу. Но что-то происходит.

Роланд откинулся на спинку кресла. Все его чувства были обострены.

– Что именно?

Сэр Эдвард сложил ладони домиком, палец к пальцу, над белым листом бумаги.

– Если бы я знал, Пенхэллоу, уже что-нибудь предпринял бы.

– И как я могу помочь?

– Видите ли, в этом и заключается проблема. – Он побарабанил пальцами – жесткими, короткими, крестьянскими пальцами, так подходившими его жесткому, крепкому телу, на котором превосходного покроя сюртук смотрелся, как шелковые ленточки на боевом жеребце. – Скажите мне, Пенхэллоу, – произнес он ровным голосом, – у вас есть враги? За исключением, разумеется, тех проклятых парней, которых вы вывели из строя несколько недель назад.

– Ой, да сколько угодно. Репутацию, подобную моей, не создашь, не сломав несколько носов.

– Кто-нибудь желающий уничтожить вас?

– Как любого, кто обыгрывает тебя в карты или уводит твою любовницу.

– Я имею в виду полное уничтожение. Моральное, физическое. Возможно, человек, желающий, чтобы вас осудили за измену.

Измена.

Слово прозвенело в комнате, отрикошетило от книг и мебели и упало между ними с противным лязгом.

– Я никого подобного припомнить не могу, – очень спокойно произнес Роланд.

– И все-таки, – не менее спокойно отозвался сэр Эдвард, – я с определенной долей уверенности могу сказать, что такой человек существует.

– Назовите его, и через час он станет трупом.

– Я не знаю его имени. В этом-то и заключается тайна. – Сэр Эдвард встал, направился к книжным полкам у окна, где небольшой глобус разрывал ровный ряд томов в кожаных переплетах, и положил растопыренную ладонь на Атлантический океан. – Вам есть куда уехать на месяц-другой? Может быть, и дольше. Какое-нибудь потайное место?

– Что, скрываться? Ну, знаете ли…

– Не скрываться, вовсе нет. Всего лишь ненадолго перестать привлекать слишком пристальное внимание.

– Да будь оно все проклято, сэр, я не собираюсь бежать, поджав хвост!

– В данном случае благоразумие является основной частью героизма. – Сэр Эдвард повернулся, пробуравив его острым взглядом темных глаз. – Смысл в том, чтобы подразнить нашего приятеля и выманить наружу. Выяснить, что у него на уме. Пусть он думает, что победил. Легкий триумф вызывает излишнюю самоуверенность.

– А тем временем я должен буду сидеть где-нибудь в деревне и бездействовать…

– Желательно за пределами Англии.

– О черт. За пределами Англии? Я терпеть не могу Париж, а друзей у меня больше нигде нет… – Он замолчал. В мозгу, как гадкий угорь, зашевелилась мысль.

– Что такое?

– Мм… в общем-то ничего. Глупая мысль об одном нашем друге.

– Что за мысль? Что за друг?

– Ученый. Зовут его Бёрк. Наш с братом очень близкий, доверенный друг. У него появился какой-то безумный проект, требующий провести год в замке в горах Тосканы. Что-то связанное с моторными авто и всяким таким… на самом деле совершенно не годится…

– Боже правый! Это же идеально!

– Что? О Господи, нет. Ни под каким видом. Сырые, паршивые места эти замки. Да еще нужно отказаться от женщин, и выпивки, и… в общем, от всего, что делает жизнь сносной.

– То, что вам требуется, Пенхэллоу. Великолепно. Я немедленно напишу необходимые письма, открою линию связи…

– А это что такое?

Но сэр Эдвард уже составлял памятную записку.

– Думаю, Биддл из конторы во Флоренции снабдит вас всем необходимым. Тоскана, да? Насколько мне помнится, ее называют землей бесконечного солнца. Ха. Вы превосходно проведете там время. Будете в высшей степени признательны этому вашему мистеру Бёрку.

Роланд следил за быстрым движением по бумаге ручки сэра Эдварда, и его начало подташнивать.

– Я отказываюсь…

– Что-что? О, Пенхэллоу, чепуха! Я позабочусь обо всем с этой стороны и дам вам знать, когда можно будет вернуться. Подумайте об этом как о своего рода творческом отпуске. Вы вернетесь посвежевшим, обновленным. Полным вкуса к жизни и все такое.

Роланд, никогда не лезший за словом в карман и не терявший самообладания, понял, что лишился и того и другого. Челюсть его беспомощно отвисла.

Сэр Эдвард сложил записку и поднял взор.

– Что такое? О, бросьте, Пенхэллоу. У вас такой вид, словно вам только что вынесли смертный приговор. Только подумайте обо всех преимуществах: солнце, вино, приличная еда! Опытные молодые женщины, не умеющие говорить по-английски!

Он встал, протянул записку Роланду и ухмыльнулся, как демон.

– Что может пойти не так?

Глава 1

Тридцать миль к юго-востоку от Флоренции,

март 1890 года

Мальчик был не старше четырех-пяти лет. Он решительно стоял в дверях гостиницы и темными глазами смотрел на Роланда со странной напряженной враждебностью, нахмурив лоб и прикусив большой палец.

– Слушай, молодой человек, – деликатно кашлянув, произнес Роланд и поставил ногу на ступеньку. – Может быть, ты разрешишь мне пройти?

Мальчик вытащил палец изо рта.

– Мой отец тебя запросто побьет.

Дождь с карниза капал на тулью шляпы Роланда, стекал на узкие поля, а уже с них заливался за воротник пальто. Холодная и промокшая рубашка неприятно липла к коже.

– Думаю, ты прав, – согласился он, собрав воротник пальто в кулак. – Но пока мне бы очень хотелось обсушиться у того жаркого огня, что потрескивает в камине прямо за твоей спиной. Разумеется, если ты не против.

– Мой отец, – заявил мальчишка, ткнув пальцем в нос Роланду, – сможет расколошматить тебе лицо, и ноги, и руки, и ты будешь плакать вечно. – Последнее слово он произнес с особенным удовольствием.

Роланд моргнул. За небольшой фигуркой мальчишки он ясно видел общую комнату гостиницы: длинные столы, сидящих за ними людей, тарелки с дымящейся едой и бутылки местного вина. В камине приглашающе ревел огонь, прогоняя прочь сырой мартовский воздух.

– Конечно, я буду плакать, – сказал Роланд. – И очень горько. Нисколько в этом не сомневаюсь, ни капельки. Но, слушай, там горит огонь…

– Филипп! Вот ты где!

Измученный женский голос послышался из-за спины Роланда, откуда-то из глубины вонючего грязного гостиничного двора, который он только что пересек. Голос измученный, да: натянутый, иссохший, с небольшой хрипотцой, но тем не менее очень знакомый.

От потрясения спина Роланда напряглась. Нет, только не здесь. Он наверняка ошибается. Не во дворе деревенской итальянской гостиницы, запрятанной в далеких холмах, в милях и милях от цивилизации и комфорта Флоренции, в целой вечности от лондонской оранжереи, где он в последний раз слышал этот мелодичный голос.

Нет, должно быть, просто воображение разыгралось.

– Филипп, ты же не причиняешь неудобства несчастному джентльмену, верно? – Женщина говорила страдальческим тоном, быстро приближаясь к его правому плечу. Боже милостивый. Нет, он не может воображать ее сейчас. Или может?

– Сэр, прошу прощения. Мальчик ужасно устал и…

Роланд повернулся.

– Ой. – Леди мгновенно осеклась и отступила на два-три шага. Ее лицо было почти полностью скрыто под полями шляпки, но изгиб губ и подбородка был в точности таким, какими их помнил лорд Роланд. Клетчатый шарф укутывал шею, длинную и изящную, плавно перетекающую в деликатную плоть плеч и груди, сейчас благоразумно прикрытых темным шерстяным пальто.

– Роланд, – прошептала она.

Разумеется, ему снится сон. Она не может быть настоящей. Плод его усталого воображения. Тяготы путешествия дают о себе знать.

– Леди Сомертон, – произнес он, слегка поклонившись, и с полей шляпы потоком хлынула вода. Раз уж это сон, следует хорошо сыграть отведенную ему роль. – Какой очаровательный сюрприз. А я как раз знакомился с вашим сыном.

«С сыном», – эхом отдалось у него в голове.

– Лорд Роланд, – ответила она, склонив голову, и сложила перед собой обтянутые перчатками руки. – В самом деле, большой сюрприз. Мне не следовало… О, Филипп, ну право же!

Роланд резко обернулся и успел увидеть, как кончик языка мальчика прячется в его херувимском ротике.

– Прошу прощения. – Она прошла мимо Роланда и взяла Филиппа за руку. – Обычно он такой хороший мальчик. Это все дорога, и его няня заболела в Милане, и… о, Филипп, пожалуйста, будь славным мальчиком, извинись перед его милостью.

– Ты велела мне подождать там, где сухо, – сказал Филипп, серьезно глядя в лицо матери.

– Велела, – согласилась она, склонившись к нему, – но я никогда не просила тебя приставать в дверях к ничего не подозревающим джентльменам. Попроси прощения, Филипп, и пропусти его милость. Он страшно промок.

– Извините, – буркнул Филипп.

– Филипп, ну право же!

Мальчик вздохнул и повернул лицо к Роланду.

– Мне очень стыдно, ваша милость, и я больше никогда так не сделаю.

Роланд торжественно поклонился.

– Все в порядке, старина. В полном порядке. Это ты сгоряча. В свое время я делал вещи и похуже.

– Очень хорошо, Филипп. Ты молодец, – сказала леди Сомертон. – А теперь пропусти его милость.

Филипп недовольно посторонился.

– Благодарю, сэр, – все так же торжественно произнес Роланд, поднимаясь по ступенькам. В дверях он обернулся и снял шляпу.

– Вы только что прибыли, мадам? Насколько я понимаю, сегодня у них тут полно народу.

– Да, только что, – ответила она, подняв к нему лицо, и взгляд голубых глаз нанес ему удар такой силы, какой не бывает во сне. – Но я уверена, что мы найдем комнату. Леди Морли как раз сейчас разговаривает с хозяином, и… ну, вы знаете леди Морли.

– Леди Морли, клянусь Богом! – Он улыбнулся. – Значит, вы путешествуете вдвоем? Чертовски неподходящее для этого время года.

Она выпрямилась, все еще сжимая ручонку Филиппа.

– Полагаю, можно сказать и так. А вы, лорд Роланд? Вероятно, направляетесь во Флоренцию?

– Нет-нет. Собственно, мы как раз оттуда. Я здесь с братом и… и еще одним человеком. Мы… – Мы собираемся провести год в полном сквозняков итальянском замке, как монахи, посвятив себя алгебре, и Платону, и бог знает чему еще. Потрясающе проведем время.

Она выжидательно вскинула брови.

Роланд взял себя в руки.

– В общем, не важно. Я очень надеюсь… То есть, если я могу быть чем-нибудь полезен…

– Нет-нет. – Она потупилась. – Мы прекрасно справляемся.

– Хотите войти?

– Нет, я… я кое-кого жду.

Лорд всмотрелся в темноту у нее за спиной.

– Разве нельзя подождать внутри? Здесь ужасно сыро.

– Она появится с минуты на минуту.

Голос был спокойным и решительным, в точности каким помнил его Роланд. Вообще это страшно раздражает: если уж он взял за труд увидеть леди Сомертон во сне, неужели она не может совершить что-нибудь более драматическое? Более фантастическое? К примеру, сорвать с себя платье, прыгнуть к нему в объятия и заняться с ним любовью, прижавшись к стене гостиницы, а дождь пусть струится по ее телу.

О да. Вот это будет подходящим сном.

– Ну что ж. – Он слегка поклонился. – Полагаю, вскоре мы снова увидимся.

– Да, вероятно. – Таким тоном, словно собирается на прием к дантисту. Она повернулась к Роланду спиной, взяв мальчика за другую руку.

Со двора гостиницы послышался пронзительный голос:

– Лилибет, ты в жизни не догадаешься, что я только что увидела в конюшне!

Малыш Филипп крикнул в ответ:

– Кузина Абигайль, иди посмотри, тут такой странный дяденька!

Сон принимал весьма нежелательный оборот.

Роланд торопливо вошел в дверь и оказался в тепле общей комнаты, оставив леди Сомертон и ее сына на крыльце.

– Ради всего святого, Пенхэллоу. Мы ждем тебя целую вечность, – протянул герцог Уоллингфорд, поставив свою кружку, но увидел лицо лорда и изумленно воскликнул: – Что с тобой? Встретил привидение?

– Похоже на то, – отозвался Роланд, бросил шляпу на стол и скинул пальто, обдав все вокруг брызгами. – В жизни не догадаешься, с каким призраком я только что столкнулся снаружи. Здесь, в чертовом Богом забытом гостиничном дворе! Это что, вино?

– Местные помои, – ответил герцог, наполняя из кувшина пустую кружку. – Как правило, я не строю никаких догадок, но в данном случае подозреваю, что твое привидение имеет какое-то отношение к вдовствующей маркизе Морли. Правильно?

Роланд плюхнулся на стул напротив, чувствуя, как благодарны его кости, вновь обретя твердую опору.

– Видел ее, что ли?

– Слышал. Мы постарались остаться незамеченными. – Уоллингфорд толкнул кружку к брату. – Выпей, старина. Милостью Божьей скоро принесут еду.

Финеас Бёрк наклонился к Уоллингфорду.

– Леди Морли ругается с хозяином вот уже четверть часа, – сказал он. – Просто адский шум. Они как раз поднялись наверх, чтобы посмотреть комнату.

– Помяните мое слово, – заметил Уоллингфорд, – нас вышвырнут из наших комнат, и мы будем вынуждены спать в общем зале.

– Наверняка нет, – возразил Роланд, сделав большой глоток вина. – Ты же чертов герцог, Уоллингфорд. Какой смысл быть герцогом, если не можешь сохранить за собой даже комнату в гостинице?

– Помяни мое слово, – мрачно повторил Уоллингфорд.

Бёрк постучал указательным пальцем по обшарпанной деревянной столешнице.

– Во-первых, они женщины, – сказал он, – а во-вторых, это леди Морли. Берет штурмом все, что угодно, старая дракониха.

– Не такая уж и старая, – снисходительно отозвался Роланд. – Мне кажется, ей еще и тридцати нет. О, это наш обед?

В их сторону, чуть пошатываясь, шла девушка в домотканой юбке и несла огромный оловянный поднос, полный цыплят и толстых кусков деревенского хлеба. «Хорошенькая», – лениво отметил Роланд, кинув на нее оценивающий взгляд. Она поймала этот взгляд и неуклюже, с грохотом поставила поднос на стол в ту самую секунду, как с лестницы донеслись слова Александры Морли на ломаном итальянском, перекрыв гул голосов остальных путников:

– Это совершенно неприемлемо, not possible, вы меня слышите? Мы англичанки, anglese. Мы не можем… О! Ваша светлость!

– Помяните мое слово, – пробормотал Уоллингфорд, бросил салфетку и поднялся на ноги. – Леди Морли, – сказал он. – Добрый вечер. Надеюсь, у вас все в порядке.

Ее милость стояла на лестнице, высокая и надменная, с каштановыми волосами, собранными в неестественно аккуратный пучок на затылке. Несколько лет назад, до брака с маркизом Морли, она была миловидной девушкой, а сейчас превратилась в очень привлекательную женщину – высокие скулы и блестящие карие глаза. Со своим властным лицом и дерзкими чертами она была не во вкусе Роланда, но он вполне мог оценить ее, как оценивают классические статуи в садах, не испытывая при этом желания заключить их в объятия.

– Дорогой Уоллингфорд, – заговорила она, продолжив спускаться по лестнице, и с повелительного ее голос безо всяких усилий сменился на льстивый. – Вы как раз тот человек, которого я надеялась встретить здесь. Кажется, мне не удается заставить этих итальянцев понять, что английские леди, даже самого либерального толка, просто не могут ночевать в одном помещении с посторонними людьми. Посторонними мужчинами. Иностранцами. Вы согласны, ваша светлость?

Она остановилась прямо перед ним.

– А что, наверху не осталось свободных комнат, мадам?

Она красиво пожала обтянутым черной тканью плечом, искусно описав в воздухе небольшую дугу.

– Маленькая комнатка, очень маленькая. В ней едва ли хватит места для мальчика леди Сомертон, не говоря уже о нас троих. – Ее взгляд переместился на Роланда, она заметно вздрогнула и отшатнулась. – Лорд Роланд! – воскликнула леди Морли. – Я представления не имела! Вы уже… моя кузина… леди Сомертон… Боже правый!

Роланд учтиво поклонился. А почему нет? Это показалось ему самым правильным.

– Я имел великую честь встретить ее милость снаружи, на… крыльце, несколько минут назад. И, конечно, ее очаровательного сына.

Из аккуратного горла леди Морли вырвался задушенный звук, словно она пыталась подавить смех.

– Очаровательного! Да, безусловно. – Она открыла рот, но снова закрыла и откашлялась.

Глядя на нее, Роланд почувствовал, что его собственное потрясение постепенно исчезает, оцепенение сменяется осознанием. Невозможно отрицать реальность Александры, леди Морли. А если леди Морли настоящая, то…

Нервы угрожающе натянулись.

Это все взаправду, а не во сне. Лилибет здесь.

«Вы мне это прекратите», – твердо приказал он нервам, но стало еще хуже. Все стало еще реальнее, и присутствие Лилибет – физическое присутствие ее живого тела в каких-то десяти ярдах от него – сделалось настоящим. Возникло тревожащее предчувствие, что сейчас он совершит что-нибудь опрометчивое.

Леди Морли заломила руки и моляще взглянула на герцога.

– Послушайте, Уоллингфорд, я в самом деле вынуждена отдаться на вашу милость. Наверняка вы понимаете, насколько у нас затруднительное положение. Ваши комнаты намного больше, настоящий дворец, да еще и целых две! Вы же не можете сознательно… – Голос ее зазвучал еще пронзительнее. Она повернулась к Роланду. – Мой дорогой Пенхэллоу. Только подумайте о бедняжке Лилибет, спящей в… в кресле, вполне вероятно… среди всех этих незнакомцев.

Бёрк, стоявший рядом с Роландом в таком же прекрасном расположении духа, как лев, которому помешали спать, зловеще кашлянул.

– А вам, случайно, не пришло в голову, леди Морли, заказать комнаты заранее?

Роланд поморщился. Будь он проклят. Старина ученый Бёрк не относился к тем людям, кто умеет обращаться с молодой заносчивой маркизой терпеливо, а сейчас требовалось именно терпение – терпение, деликатность и исключительная щепетильность.

Потому что здесь находится Лилибет. Здесь, буквально рукой подать.

Знаменитый гневный взгляд кошачьих глаз леди Морли метнулся к Бёрку.

– На самом деле пришло, мистер… – Она выразительно вскинула брови. – О, извините меня, сэр. Кажется, я не расслышала вашего имени.

– Прошу прощения, леди Морли, – вмешался герцог Уоллингфорд. – Как невнимательно с моей стороны. Имею честь представить вам – возможно, в своих занятиях философией вы уже встречали это имя – мистера Финеаса Фицуильяма Бёрка, члена Королевского общества.

– Ваш покорный слуга, мадам, – сказал тот, едва заметно склонив голову.

– Бёрк, – протянула она, и глаза ее слегка расширились. – Финеас Бёрк. Разумеется. Королевское общество. Да, конечно. Все знают о мистере Бёрке. Я нахожу… «Таймс», в прошлом месяце… ваши заметки об электрическом… этот новый вид… – Она сделала глубокий вдох и даже сумела тепло улыбнуться. – То есть я хочу сказать, что, конечно, мы заказали комнаты. Если память мне не изменяет, я телеграфировала несколько дней назад. Но мы задержались в Милане. Видите ли, няня мальчика заболела, и, я полагаю, наше сообщение не дошло до хозяина гостиницы вовремя. – Она сурово посмотрела в сторону владельца.

– Послушайте, – с ужасом услышал собственный голос Роланд. Вот оно. Та самая опрометчивость, и остановить это невозможно, в точности как двоюродную бабушку Августу, когда та рассказывает за обедом один из своих неприличных анекдотов. – Хватит этой чепухи. Даже подумать непозволительно, чтобы причинить какие-либо неудобства вам и вашим подругам, леди Морли. Ни на мгновение. Верно, Уоллингфорд?

– Нет, будь оно все проклято, – буркнул герцог, скрестив на груди руки.

– Бёрк?

– Черт бы все побрал, – пробормотал тот чуть слышно.

– Видите, леди Морли? Все готовы и рады и все такое. Осмелюсь предложить, Бёрк займет ту маленькую комнатку наверху, поскольку он такой скучный мизантроп, а мы с братом будем счастливы… – Он обвел рукой темные глубины общего зала. – Мы с ним удобно расположимся внизу. Это подойдет?

Леди Морли сжала руки в элегантных перчатках.

– Дорогой Пенхэллоу! Я знала, что вы сделаете нам одолжение! Я страшно вам благодарна, дорогой мой; вы даже представить себе не можете, как я вам благодарна за ваше великодушие! – Она обернулась к хозяину. – Вы поняли? Comprendo? Можете перенести вещи его светлости из комнаты наверху и тотчас же доставить туда наши сундуки! А, кузина Лилибет! Вот вы где наконец! Вы разобрались с багажом?

Роланд не смог удержаться. Он резко повернулся к двери, отчаянно надеясь увидеть ее – сейчас, когда его мозги встали на место; отчаянно желая кинуть на нее хотя бы один взгляд – без дождя, темноты и этих чертовых проклятых шляп. Он хотел знать все. Изменилась ли она? Стала циничной и пресытившейся? Увяла ли ее свежая красота в губительной атмосфере супружества с легендарно распутным лордом Сомертоном?

Хотелось ли ему, чтобы все так и было?

Она стояла у двери на коленях, расстегивая пальтишко на сыне. Очень типично для нее – сначала позаботиться о мальчишке, маленьком страдальце. Она повернула голову, чтобы ответить кузине, и голос ее прозвучал так же ровно и мелодично, как всегда, без той хрипотцы, что Роланд заметил раньше.

– Да, все уже выгрузили и заносят с черного хода.

Она встала, протянула пальто мальчику и начала расстегивать свое.

Роланд задержал дыхание. Ее обтянутые перчатками пальцы ловко находили пуговицы и проталкивали их сквозь петли, дюйм за дюймом открывая практичный темно-синий дорожный костюм с высоким белым воротником, скромный, безупречно подходящий леди. Ее груди (они стали полнее, или ему только кажется?) аккуратно приподнимали безукоризненно скроенный жакет.

Кто-то резко толкнул его под ребра.

– О, ради Бога! Не вываливай язык, пес ты эдакий, – прошипел брат.

Хозяин гостиницы торопливо спустился по лестнице, чтобы помочь ей. «Она умеет производить такой эффект», – сердито подумал Роланд.

– Я возьму ваше пальто, миледи, – сказал хозяин, подобострастно поклонился и перекинул влажное шерстяное пальто через руку так, словно оно было сшито из золотой ткани. – И шляпу. Шляпу. Ах, mia donna, она такая мокрая! Подойдите к огню, обсушитесь. Mia povera donna.

– Спасибо, – ответила она. – Grazie.

И позволила подвести себя к огню, одной рукой приглаживая темные волосы, а другой ведя за собой Филиппа. Отсветы пламени засияли золотом на ее бледной коже, отбрасывая тени под скулами. «Она выглядит уставшей», – подумал Роланд и непроизвольно сделал шаг в ее сторону, но тут же опомнился. Забота! О леди Сомертон! Будто она не в состоянии позаботиться о себе сама, без него. Она это уже давно доказала.

Роланд огляделся и обнаружил, что Бёрк и Уоллингфорд снова уселись за стол и только он один стоит, как деревенский дурачок, и пялится на красивую спину ее милости.

Глава 2

Этот небольшой сложенный лист бумаги с противоестественной силой прожигал ткань лучшего дорожного костюма Лилибет и опалял кожу под ним.

Конечно, следовало сразу же его выбросить. Роланд сунул его ей в руку, когда все суетливо обменивались приветствиями перед обедом, и она слишком растерялась, чтобы сразу швырнуть его в камин, надменно вздернув подбородок (или чего там еще ожидает в таких случаях ее мать). А теперь, конечно, она его даже вытащить не может под пристальными взглядами Абигайль и Филиппа. В особенности Филиппа. Ее сын, ее невинный ангелочек, ее упрямый чертенок, единственное хорошее, что она сумела уберечь за шесть лет страданий.

Он не хотел спать. Разумеется, тут нет ничего необычного для мальчика в возрасте пяти с половиной лет, но Лилибет, готовая отдать все, что угодно, лишь бы самой рухнуть в постель, чувствовала себя едва ли не оскорбленной его нежеланием.

– Милый, ты устал, – умоляла она. – Просто полежи тихонько с закрытыми глазками.

– Я не устал! – отрезал он, закатив глаза. – Нисколечко! – И лягнул одеяло.

Лилибет поправила его.

Филипп снова сбил одеяло ногами.

Она ощутила, как поднимается прилив гнева, такой сильный, что ей потребовались почти нечеловеческие усилия, чтобы подавить его. «Спокойно», – твердила она себе, как делала всегда. Достоинство. Ясность мышления. Лилибет закрыла глаза и досчитала до десяти, делая паузу после каждой цифры.

Ну вот. Она открыла глаза.

Филиппа в кровати не было.

Леди Сомерсет резко обернулась и увидела Абигайль. Смеясь, та подхватила ее сына на руки за секунду до того, как он подбежал к двери.

– Несносный мальчишка, – сказала Абигайль и потерлась носом о его животик. – Несносный, непослушный, испорченный мальчишка. – И начала сильно дуть ему в живот. Филипп беспомощно захихикал, извиваясь в ее руках.

– Абигайль, ты его перевозбудишь, – прошептала Лилибет, прижав пальцы к вискам.

Разве листок бумаги может быть таким тяжелым? Он оттягивал ее карман, как камень – массивный, с неровными острыми краями, какие в более примитивных культурах бросают в прелюбодеев.

– Ты не заслуживаешь сказки, бессовестный плут, но одну я, так и быть, расскажу. – Абигайль бросила Филиппа в кровать. – Но пока я рассказываю, ты должен съесть вот эту булочку. Она, понимаешь ли, волшебная. – Она вытащила булочку из кармана и показала мальчику. – Чудесная волшебная булочка. Она поможет тебе понимать меня, хотя рассказывать тебе сказку я буду… по-итальянски!

– По-итальянски! Нет, не будешь. Ты не знаешь итальянского.

– Знает, – возразила Лилибет, поправляя на нем одеяло. – Очень хорошо знает.

– Но эта булочка, – торжественно произнесла Абигайль, – сделает так, что все слова будут казаться английскими.

– Ха! – фыркнул Филипп, но прищурился.

Абигайль пожала плечами.

– Не веришь – не надо. C’era una volta, viveva un re e sua figlia…

Филипп выхватил булочку из ее руки и уставился на губы Абигайль.

Она продолжала:

– …in un castello antico solitario in cima a una collina.

Филипп вгрызся в булочку.

– Королева умерла давным-давно, а король так горевал, что приказал выгнать из замка всех дам, чтобы больше никогда не видеть ни одну женщину, – ни на мгновение не запнувшись, рассказывала дальше Абигайль.

Филипп как завороженный смотрел на губы Абигайль и ел булочку. Скоро его маленькое тельце расслабилось, энергия его покидала. Веки опустились, рука, все еще сжимавшая булочку, упала на подушку. Абигайль еще минуты две продолжала рассказывать, пока его дыхание не сделалось глубоким, ровным и мирным. Свеча отбрасывала мягкие отблески на его круглую гладкую щечку.

– Они выглядят такими невинными, когда спят, – тихо произнесла Лилибет, откидывая волосы со лба мальчика. – И я сразу начинаю чувствовать себя виноватой за то, что злилась.

– Ты злилась? – спросила Абигайль. Лилибет, повернувшись к ней, увидела, что та искренне удивлена.

– Да, конечно.

Абигайль выпрямилась и улыбнулась ей – широкой улыбкой на овальном личике.

– Всегда уравновешенная Лилибет. Не думаю, чтобы я хоть раз в жизни видела тебя разозлившейся.

Лилибет посмотрела на спящего сына.

– Постоянно, – сказала она. – Я злюсь постоянно. Просто научилась скрывать это.

– Не нужно ничего скрывать, – отозвалась Абигайль. – Мы поймем.

«Нет, не поймете, – подумала Лилибет. – Весь этот гнев, все грешные, безнравственные эмоции, которые удерживаются сетью, сотканной из тончайших переплетающихся нитей. Они натягиваются и больно режут, но каким-то образом сдерживают давление. Ты совсем ничего не поймешь, Абигайль, моя простодушная девственница».

– Ты злишься на него? – робко спросила Абигайль. – На лорда Сомертона?

– Конечно, нет, – солгала Лилибет. – Не знаю, почему ты такое спрашиваешь.

– Я же не дура, Лилибет. И то, что не замужем, не значит, что я ничего не слышу. А уж если мы пробежали половину Европы, лишь бы уйти от него…

– Подслушиваешь.

– Конечно, подслушиваю. Нет лучшего способа узнать то, о чем тебе иначе не расскажут. – Абигайль немного помялась, затем потянулась и притронулась к руке Лилибет. – Прежде всего, я знаю, что он настоящее животное.

– Он мужчина.

Абигайль стиснула ее ладонь.

– Когда мы завтра доберемся до замка, ты почувствуешь себя лучше. Подумай только – мы целый год будем предоставлены сами себе! Ты будешь в безопасности, среди друзей. Никто не пройдет мимо Александры. И все как-нибудь наладится.

– Да, конечно. – Лилибет убрала руку и беспокойно подошла к креслу с подголовником, стоявшему в углу. Оно смотрелось не на месте возле грубо оштукатуренной стены, словно его оставил тут какой-то англичанин-путешественник, не сумевший заплатить по счету, но возивший с собой кресла с подголовниками, обитые омерзительной желчно-зеленой тканью. Она опустилась в кресло и устремила взгляд на спящего сына. – Иди вниз, Абигайль. Я присмотрю за ним.

– И оставить тебя одну? – запротестовала Абигайль.

Лилибет улыбнулась.

– Абигайль, милая, я знаю, что тебе отчаянно хочется спуститься в тот общий зал. Не думай, что я не заметила, как ты рассматривала беднягу Уоллингфорда.

Абигайль скрестила на груди руки.

– Ничего подобного. Он самый обычный герцог. А в Италии полно принцев, Лилибет. Принцев! Куда интереснее, чем скучный английский герцог.

– Иди, Абигайль. Честное слово, я совершенно вымоталась. – Она махнула рукой. – Иди, ради всего святого.

Наконец Абигайль ушла. Лилибет с облегченным вздохом откинула голову на спинку кресла: наконец-то свободна и может позволить настойчивой мысли взорваться в мозгу. Роланд!

Поначалу потрясение оказалось настолько сильным, что она вообще ничего не почувствовала. Все равно что встретила призрак, созданный измученным мозгом. Лорд Роланд Пенхэллоу здесь, в безотрадных сырых холмах Тосканы, на пороге той самой гостиницы, в которую она только что собралась войти, беседует с ее сыном? Совпадение слишком чудовищное, чтобы быть правдой.

И только позже, распорядившись, куда нести сундуки, взяв Филиппа за руку и войдя в гостиницу, она испытала чрезвычайное потрясение. Никогда в жизни она не чувствовала себя так неловко, как в те минуты, когда снимала пальто с Филиппа, затем с себя и ощущала на себе настойчивый взгляд Роланда. Он следил за каждым ее жестом. Ее руки тряслись – он это заметил? Да есть ли ему до этого дело, даже если и заметил? Шесть лет – точнее, шесть с половиной – прошло с тех пор, как она в последний раз его видела. Разумеется, его пыл угас. Если слухи верны, он угас слишком быстро. Холостяцкие похождения Роланда в Лондоне стали легендой. Любовницы скандального происхождения, выходные в деревне, растягивающиеся на месяцы, бурные пирушки, всяческие проделки, исполненные дьявольской изобретательности и легкомыслия. Скаковые лошади в спальне принца, как ей стало известно.

Изобретательность она узнавала; легкомыслие – нет. Этот Роланд, за которым тянулся шлейф скандалов и намеков, не мог быть тем молодым человеком, с которым она познакомилась на приеме у реки в Ричмонде почти семь лет назад. Красивый брат герцога Уоллингфорда, смеющийся, беспечный, красноречивый, со склонностью к стихосложению, причем стихи получались либо ужасно глупыми, либо невозможно романтичными. Она только что приехала в Лондон, сразу со школьной скамьи, и мгновенно в него влюбилась. «Дорогая, это лорд Роланд Пенхэллоу, брат Уоллингфорда, и он уже полчаса умоляет меня представить его тебе», – сказала ее опекунша. Карие глаза Роланда сияли, он склонился над ее рукой, и с этой секунды она принадлежала только ему.

Очень скоро они удачно заблудились в какой-то заросшей кустами аллее, пока остальное общество собралось за чайными столами у воды. Он хотел узнать о ней все; она рассказала ему то немногое, о чем стоило говорить, и казалось, что его завораживало каждое слово. Она до сих пор слышала, как он восклицает в том недвижном майском воздухе: «Но это же чудесно!» И его щеки слегка раскраснелись, он крепко держит ее под руку уверенной рукой. «Я долгие годы являюсь преданным последователем Браунинга! Но даже представить не мог, что на свете существует девушка, которая со мной согласится!»

«Разумеется, он незаменим, – вспомнила Лилибет свои слова, – но после женитьбы его работа сильно пострадала».

– Вы возражаете против брака, мисс Харвуд? – спросил он, наклонившись к ней и смеясь глазами.

– Я вообще не намерена выходить замуж, – ответила Лилибет. – Я считаю, что не должно быть никаких обязательств по отношению к партнеру. В свободном союзе, в истинном союзе, брачные обеты будут совершенно не нужны».

Роланд запрокинул голову и расхохотался, полный беззаботной юной радости, и она засмеялась вместе с ним. А позже, когда они уже выбрались из аллеи, он потянул ее назад и прижал губы к запястью, и тепло его дыхания проникло сквозь тонкую лайку перчатки, согрев ее полностью. Пальцы его чуть задели внутреннюю сторону запястья, полоску обнаженной кожи между перчаткой и рукавом.

«Вы пробудете в Лондоне весь сезон, мисс Харвуд?» – очень тихо спросил он.

«Да», – ответила она, не в силах произнести что-то еще.

«В таком случае я тоже», – сказал Роланд, и они вернулись к остальным гостям, раскрасневшиеся и энергичные, и самый воздух вокруг них пел от предвкушения. Даже сейчас, после всего случившегося, Лилибет почувствовала, как быстрее заколотилось сердце, ощутила в крови возбуждение, разбуженное этими воспоминаниями. Вечером перед свадьбой она сожгла все его письма и записки, похоронила в душе все воспоминания, поскольку это было ее долгом и потому что какая от них польза, раз уж она выходит за другого? Все воспоминания, кроме одного – их первой встречи. Уж конечно, Господь не откажет ей в одном невинном дне. Она просила всего несколько жалких часов против всех ожидавших ее дней, месяцев и лет.

Лилибет сунула руку в карман и нащупала краешек сложенной записки. Ткнув бумажку ей в руку, он кинул взгляд такой мрачный и многозначительный. Вовсе не невинный, не такой, каким окидывают женщину, когда дают ей записку, где написано: «Хлеб заплесневел, ни в коем случае его не ешьте», – или, к примеру: «На вашем платье сзади большое пятно; рекомендую сейчас же замочить его в соде».

Она не могла полностью управлять своими мыслями; прекратила эти попытки много лет назад. Но поступками управлять могла. Что бы ни натворил ее муж, как бы далеко она ни зашла в стремлении защитить себя и своего сына, ее поведение всегда было безупречным, незапятнанным. Ей не следует разворачивать записку.

Рука вынырнула из кармана с зажатым между большим и указательным пальцами листком бумаги. Лилибет некоторое время просто смотрела на безобидный белый квадрат, затем перевела взгляд на Филиппа, спящего в своей кроватке, – ресницы веером лежали на щеках.

Отвернулась от мальчика и развернула записку.

«Я давно желал увериться в счастье моего дорогого друга, чья честь по-прежнему остается для меня священной. Если получится выделить минуту-другую в половине двенадцатого, я со всем благоговением буду ждать в дальнем конце конюшни».

Разумеется, без подписи. Тактично, по-джентльменски: Роланд, которого она знала, а не Роланд с известной репутацией. Роланд, которому она доверяла.

Ее Роланд.

Она снова прочитала записку, провела пальцами по черным буквам, поднесла бумагу к носу и вдохнула простой, ничем не прикрашенный запах бумаги и чернил. Сложила записку, сунула обратно в карман и вытащила часы.

Еще и девяти нет.

Она бесшумно подошла к кроватке и опустилась на колени рядом со спящим сыном. Его волосы темными кудряшками разметались по лбу; она накручивала их на палец и снова раскручивала, наслаждаясь ощущением шелковистости, приятным, сильным, нерушимым. Снизу, через деревянный пол, до нее доносились звуки из общего зала: приглушенный топот, смех, гул голосов. Люди общаются. Жизнь продолжается.

Она встала, взяла с прикроватного столика книгу и снова устроилась в желчно-зеленом английском кресле. На коленях тикали часы.

Глава 3

Будучи по природе своей человеком азартным, Роланд сам с собой побился об заклад, поставив четыре против одного, что Лилибет придет в одиннадцать тридцать. Неравные шансы его не волновали, он слишком часто сталкивался с ними. Он поставил фонарь на деревянную полку и, скрестив руки, прислонился к стене конюшни, пытаясь расслышать шаги сквозь шум дождя, слабо барабанившего по крыше. Его обволакивали теплые, знакомые запахи конюшни: лошадей и кожи, зерна и навоза, – они смешивались и успокаивали. Запахи его детства, того, настоящего Роланда, который все еще существовал где-то там, под всеми оболочками легкомысленной маски.

Разумеется, Лилибет слышала все сплетни. Немалую часть энергии, вкладываемой им в эту роль, он черпал из гневного понимания того, что какая-нибудь лондонская графиня-сплетница расскажет ей об его очередном нелепом поступке, его свеженьком безрассудстве. Она слышала о его актрисульках, о его проделках и понимала, что он не тратит время впустую на сожаления о ее голубых глазах и звенящем смехе. О сияющей Лилибет, которую он когда-то обожал.

И как сильно обожал. Он до сих пор легко мог мысленно представить ее в тот первый миг на приеме у леди Как-ее-там. Разумеется, он знакомился с дебютантками без числа; все они были очаровательны и все такое, смеялись, как птички в сладком весеннем воздухе. Но Элизабет Харвуд мгновенно выделилась среди них. Не только красотой, хотя та сама по себе была бесконечна, безупречна, чудо красок, свежести и симметрии. Нет, было что-то в веселом, слегка застенчивом взгляде ее глаз, в царственной осанке, в том достоинстве, с каким она смотрела на происходящее. Было что-то в ней самой, что-то другое, благородное, сдержанное и непочтительное одновременно. Что-то земное и страстное, спрятанное глубоко внутри. И он настоял, чтобы его представили, увлек ее в заросшую аллею и через пять минут понял, что не может без нее жить.

Роланд ухаживал за ней как полагается. Он намеревался дождаться конца лета и только тогда объясниться, чтобы доказать, насколько серьезны его намерения. В конце августа он вернулся домой из экспедиции в Норвегию, разгоряченный успехом, и отправился прямиком в клуб на поздний ужин, а на следующий же день он собирался как можно раньше объявиться у ее двери с букетом в руках. И только приступил к каплуну и бургундскому, как сэр Эндрю Гринтри, этот осел, этот глумящийся хорек, шлепнулся на стул напротив. «Слушайте, Роланд, а вы неплохо отнеслись к новости». И Роланд тупо спросил: «К какой новости?» – «Ну как же? Что девица Харвуд обручилась с Сомертоном, ха-ха! Говорят, свадьба будет на Рождество».

Он едва не оторвал Гринтри голову.

И едва не оторвал свою.

А теперь? Он все еще злится на нее? Что, собственно, заставило его написать ту записку? Что он собирается ей сказать, если она придет? Что вообще можно сказать после всех этих лет?

Роланд наклонился, вытащил из тюка сена соломинку и покрутил между пальцами. Керосиновая лампа горела ровным золотистым светом, освещая пустой угол, где он стоял, укрытые одеялами механизмы Бёрка в соседнем стойле, слабые очертания лошадиных денников дальше по ряду. Роланд вытащил из кармана часы и поднес их к свету. Мягкое щелканье колесиков и шестеренок отсчитывало в тишине секунды.

Без четверти двенадцать.

Краем глаза он уловил какое-то движение. Роланд выпрямился. В ушах быстро и сильно заколотился пульс. Следовало бы окликнуть – вряд ли тут ему угрожает какая-то опасность, – но шесть лет тренировок и практики заставили его придержать язык за зубами.

Небольшая темная тень пересекла дверной проем и направилась к свету фонаря.

– Роланд? – прошептала она, и у него перехватило дыхание. – Это вы?

Он шагнул вперед.

– Да, я здесь.

Лилибет шла к нему грациозными шагами, не проявляя ни капли робости, словно пересекала собственную гостиную, чтобы поприветствовать утреннего визитера, а не шагала по проходу итальянской конюшни навстречу человеку, бывшему когда-то ее пылким поклонником. На полях ее шляпки блестели капли дождя, скатывались вниз, и она стряхивала их, слегка тряхнув головой.

– Мне даже в голову не пришло взять с собой зонтик, – сказала она, остановившись в нескольких футах от него. – Никто не думает о дождях в Италии.

– Нет, – сказал он. Во рту пересохло. Из головы вылетели все мысли, кроме одной: Лилибет. Здесь, перед ним. Живая, настоящая и бесконечно желанная.

Она протянула ему руку.

– Как поживаете, лорд Роланд? Там, на крыльце, вы застали меня врасплох. Надеюсь, я не показалась вам недружелюбной. На самом деле я очень рада видеть вас после стольких лет.

Ее голос звучал прямо у него в ушах, искренний и дружелюбный. Он коротко пожал ее руку.

– Да, конечно. Я тоже очень рад. Я… мне очень жаль, что… полагаю, можно было подыскать другое место для нашей встречи. Что-то более подходящее.

– О нет. – Ее розовые губки изогнулись вверх; он плохо видел ее глаза из-под полей шляпки. – Это чудесно. Приличным молодым матронам редко выпадает возможность устроить тайное свидание в итальянских конюшнях. Я долгие годы буду об этом вспоминать.

Он сглотнул. Фонарь отбрасывал отсвет на ее щеку, блестевшую от дождевых капель. Роланд различал и бледную шею под воротником ее пальто.

– Честно говоря, я не думал, что вы придете, – признался он.

Лилибет подергала свои перчатки.

– Конечно, я пришла, – понизила она голос. – Конечно, пришла. Ведь мы расстались друзьями, разве нет? Надеюсь… я всегда желала вам только хорошего. И молилась о вашем счастье.

– А я о вашем.

На это она ничего не ответила, только наклонила голову, словно пыталась прочесть следующую реплику на своих башмаках.

– Вы счастливы, леди Сомертон? – мягко спросил он.

– Конечно. У меня очень насыщенная жизнь.

– И никаких сожалений?

Она снова подняла голову.

– Разумеется, сожаления есть. А у кого их нет? Но когда принимаешь решение – важное решение, – назад оглядываться нельзя. Нельзя представлять, что могло бы быть, иначе можно сойти с ума.

Роланд сделал шаг назад.

– А что могло бы быть, леди Сомертон?

Губы ее слегка приоткрылись, она негромко вздохнула.

– Я… я не знаю. У меня не было возможности узнать. Вы уехали в Норвегию, удить дурацкого лосося.

– Да. Лосося. – Он стиснул кулак. Норвегия, его первое задание, вихрь возбуждения. В среду он представился в конторе сэра Эдварда, а в полночь пятницы уже греб на лодке в норвежском фьорде.

– Вы пропали на много недель. Полагаю, поймали столько лосося, что хватило накормить половину Англии.

– Это было таким приключением, – ответил он. – Наверное, я потерял счет времени. Но уж никак не ожидал по возвращении обнаружить, что вы обручены. Из всех мужчин – с лордом Сомертоном!

– Да. Ну… я тоже не ожидала. Но вы уехали на целую вечность без единого слова. Я пошла… – Тут она коротко тоненько засмеялась. – Вы сочтете меня дурочкой. Однажды днем, когда мама думала, что я хожу по магазинам, я даже пошла в норвежское консульство и попросила у них список отелей. Должно быть, они решили, что я сумасшедшая.

– О Господи, Лилибет…

– Нелепо, правда? – Она снова рассмеялась и прошла мимо Роланда чуть дальше, туда, где на стене висела старая упряжь, настолько старая, что кожа высохла и изогнулась. Лилибет потрогала ее пальцем. – В любом случае особой помощи я от них не получила.

– Если бы я знал…

– Но вы не знали. И я не могу ни о чем сожалеть, правда? Сожалеть – значит, сожалеть о Филиппе, а он… в общем, однажды у вас появится свой ребенок, и тогда вы поймете… – Ее голос дрогнул, она замолчала.

– Мне так жаль, Лилибет. Я был дураком, болваном. Нужно было поговорить с вами, перед тем как я уехал. Я и собирался, но планы… в общем, мне не хватило времени. Я буду… знаю, вы не чувствуете того же самого, но я буду сожалеть об этом всю свою жизнь.

– Не надо, Роланд…

– Нет, вы должны позволить мне сказать это. Завтра вы уедете, и я тоже, и один Бог знает, когда мы снова встретимся. Наверное, в какой-нибудь чертовой гостиной. – Он покачал головой.

Ее плечи задрожали. Она повернулась к нему, и фонарь полностью осветил ее лицо, неизменную голубизну ее глаз, влагу на ресницах. Она провела рукой по лбу.

– Не следовало мне приходить. Это так глупо. Я только хотела сказать вам, что я… что у меня все хорошо. Хотела быть решительной и дружелюбной, и посмотрите, что получилось.

– Ничего не говорите, – отозвался он. – Не нужно. У вас есть сын и муж. Я только хочу… хочу сказать, что я им обоим завидую. Если бы только я поступил по-другому! Я был идиотом, молодым болваном – думал, что мир замрет и подождет…

Конец фразы застрял у него в горле.

Еще до того, как мозг уловил какое-то движение сзади, Роланд уже метнулся вперед и погасил фонарь.

– Роланд! – воскликнула Лилибет, но он закрыл ей рот ладонью, заглушив последний слог.

– Ш-ш-ш, – выдохнул Роланд ей в ухо. – Кто-то входит.

Голова Лилибет закружилась от потрясения – тело Роланда прижималось к ее телу. Его пальцы прижались к ее губам, его широкая грудь почти раздавила ее груди. Его дыхание, сладкое и насыщенное от вина и какого-то сахарного десерта, овевало ее лицо. На мгновение она застыла.

«Роланд, – думала она. – Это тело Роланда. Прикосновения Роланда».

И начала оттаивать, капля за каплей, кожа, и кости, и мышцы размягчались от прикосновения его тела.

И, словно ее тело подало какой-то сигнал, его ладонь расслабилась, соскользнула с ее губ, задела краешек груди, бедро и уперлась в стену у нее за спиной.

Лилибет ничего не видела. И ничего не слышала, кроме его дыхания.

– Кто это? – опомнившись, спросила она, подражая его чуть слышному шепоту. Он стоял так близко, что она едва не задела губами его шею.

– Ш-ш-ш, – снова выдохнул он. – Не шевелитесь.

Теперь она услышала: шорох шагов по деревянному полу, слабо, осторожно цокают каблуки – кто-то изо всех сил стремится не шуметь. Роланд тоже прислушивался. Она ощущала напряжение в его теле, его готовность. Он прикрывал ее, заполнял собой все ее чувства и при этом вообще не обращал на нее внимания. Будто она кукла или статуя. Шаги делались все громче, а затем прекратились. Лилибет не решалась повернуть голову и посмотреть, но чувствовала, что вошедший где-то рядом. Возможно, у соседнего стойла, где стоит что-то укутанное одеялами.

Долгая пауза, и шаги снова послышались, но на этот раз более медленные и неуверенные. Лилибет закрыла глаза и прислонилась головой к стене. Какой смысл пытаться представить себе, чем занят этот неизвестный, пока они с Роландом стоят, незамеченные, в тени? Куда лучше наслаждаться близостью его тела, нежданным даром, сокровищем, которое она и не надеялась получить. Она не подняла руки, чтобы обнять его. Это было бы неправильно. Просто стояла, сильно прижав пальцы к холодной стене, и впитывала в себя его тело, то, как безупречно оно подходило ей. Ее лицо почти прижалось к его шее, его грудь удерживает ее плечи, его бедра прислонились к ее животу. Она замечала каждую мелочь. Шорох рядом не прекращался – странные звуки, понять смысл которых она не могла, словно сон за пределами ее сознания.

Носом она задела его шею. От него пахло шерстью, и чистым дождем, и… чем-то еще, чем-то знакомым… может быть, мылом? Она вдохнула эти запахи незаметно, но глубоко и в мгновение ока снова перенеслась на берег реки в Хенли, и Роланд только что вышел из лодочного сарая Линдера, уже вымывшийся, переодевшийся, раскрасневшийся после победы.

Его, конечно, окружали поклонники: герой дня, греб на восьмерке, сумевшей на полдлины обойти соперников и завоевать Большой Кубок Хенлейской регаты, и каждый хотел хлопнуть его по спине, и пожать руку, и вкусить хоть немного волшебства. Роланд широко улыбался, и кивал, и всячески выполнял свой долг, но глаза его обшаривали все вокруг, он всматривался поверх плеч и шляп и искал.

Искал ее.

Она до сих пор помнила, как просияло его лицо, когда он наконец встретился с ней взглядом. Мать, разумеется, не пустила ее в толпу, и ему пришлось обойти всех, бормоча извинения и не обращая внимания на десятки кокетливых взглядов. И наконец он оказался рядом, приподнял соломенную шляпу в сторону ее матери и прошептал ей на ухо: «Ты смотрела гонки?»

«Конечно, – ответила Лилибет. – Ты был великолепен. Я так тебя подбадривала, что осталась без голоса».

Жаркое июньское солнце прожигало насквозь ее шляпку, а толпа вокруг гудела. Ему пришлось склониться ближе к ее щеке, чтобы расслышать сказанное, и голова ее мгновенно закружилась от запаха свежего, только что вымытого тела, от восхитительного аромата его мыла. Почему-то ей казалось скандальным то, что она знает о нем такие интимные подробности, но она хотела упиться этими ароматами, слизнуть их с его кожи.

Роланд засмеялся прямо рядом с ее ухом. Она ощутила вибрацию этого смеха, поля его шляпы задели ее шляпку, и (вероятно, понимая, что мать их не услышит) он пробормотал: «Милая, сегодня вечером я положу к твоим ногам мой лавровый венок, обещаю».

Мать увела ее до того, как она успела ответить, но Лилибет кинула на него прощальный взгляд, говоривший: «О да! Да!» – и аромат его кожи щекотал ей ноздри весь тот день и весь вечер, когда он в бальном зале своего брата, устроившего празднование победы, кружил ее в вальсе так, будто в мире не существовало больше ни одной женщины.

На какой-то невесомый миг ей показалось, что она снова слышит гул той одетой в белое толпы, чувствует, как солнце прожигает ей макушку сквозь шляпку, видит перед собой вечное лето. И мать не уводит ее, чтобы пожать руку наследнику герцогства, и она не выходит замуж за Сомертона, а до сих пор стоит на берегу реки, и голос лорда Роланда Пенхэллоу ласково звучит в ее ухе, и сладкий аромат его мыла кружит голову.

Тело Роланда напряглось, вырвав ее из грез обратно в холодную действительность.

Шаги стихли, и в здание вошел кто-то еще – уверенно, целенаправленно, не пытаясь скрываться. Эти шаги направлялись в их сторону, даже Лилибет понимала это, все приближались и приближались, и она зажмурилась, ожидая, что их вот-вот обнаружат, и сильно вжалась спиной в стенку, будто та могла поглотить ее. Роланд стоял неестественно спокойно, защищая ее своим телом.

Новые шаги резко оборвались. Мужской голос нарушил тишину, низкий и суровый. Лилибет не различала слов, но говорил он, без сомнения, по-английски.

Ему ответил женский голос (первой пришедшей).

О Господи! Да кто же это? Только не Абигайль. Александра?

Александра? Встречается с каким-то странным мужчиной в итальянской конюшне?

Наверняка нет.

Грудь Роланда мелко задрожала. Он прошептал Лилибет на ухо:

– Леди Морли, клянусь Богом.

«Только не засмейся, Роланд, – подумала она. – Ради всего святого, не засмейся!»

Она сама с трудом сдерживалась; изумление, облегчение и ужас сплелись в один клубок. Что, если их с Роландом обнаружат тут, прижавшихся друг к другу в темноте – ведь это выглядит как объятия любовников!

Александра и тот мужчина о чем-то разговаривали. Да кто же это? Вероятно, Уоллингфорд. Неужели между ними что-то было? Наконец Лилибет открыла глаза, пытаясь вглядеться в темноту, но грудь и плечи Роланда загораживали ей обзор, а свет падал только от двух фонарей, висевших на крючках у двери.

Грудь Роланда снова затряслась, на этот раз еще сильнее. Должно быть, он знает, кто тот мужчина. Голоса продолжали звучать, тихие, интимные. Боже милостивый, ведь они не собираются… они же встретились тут не для того, чтобы заняться этим! Только не Александра, только не с Уоллингфордом!

Или за этим?

Лилибет прижалась лбом к плечу Роланда.

Нет. Все, что угодно, только не это. Она не сможет стоять тут в объятиях лорда Роланда Пенхэллоу – из всех мужчин на свете! – и слушать, как ее кузина сплетается в страстных объятиях с герцогом Уоллингфордом.

Господи, пожалуйста. Пожалуйста!

С завороженным ужасом она прислушивалась к тому, как поднимаются и падают голоса, все время слишком тихие, чтобы различить хоть слово, округлые английские интонации плывут в холодном воздухе, лишь отдельные слова прорываются сквозь бормотание: «похищать», и «лестница», и «дьявольщина».

Будь они оба прокляты.

Разумеется, Лилибет никогда не ругалась вслух, но в мыслях сквернословила так же часто, как капитан китайского клипера, хотя, вероятно, не так разнообразно и мощно. В конце концов, она живет весьма уединенной жизнью.

Голоса упали до шепота. Черт побери.

А затем, без предупреждения, и вовсе смолкли.

Она задержала дыхание, ожидая услышать шорох одежды, предательские стоны, охи и вздохи.

Но уловила только шаги. Шаги, направлявшиеся в обратную сторону и вскоре затихшие в ночи.

Глава 4

Лилибет обмякла на плече Роланда, сотрясаясь от смеха. Его руки сомкнулись вокруг нее. Он поддерживал ее, но его тело тоже содрогалось в попытках сдержать хохот.

– Боже праведный, – прошептал он, – я думал, нам конец. Попались.

– Я боялась, что они начнут… о Боже! – Из глаз потекли слезы, и она попыталась просунуть между телами руку, чтобы вытереть их.

– Начнут что?

Лилибет, не подумав, выпалила:

– Что они любовники!

Он фыркнул.

– Нет-нет, дело не в этом. Я просто боялся, что не удержусь и выдам нас.

– О Боже. – Она закрыла лицо руками. – Они могли бы подумать, что мы…

– В то время как мы всего лишь…

Воздух между ними внезапно сделался хрустальным. Роланд уронил руки и шагнул назад, и ей показалось, что сердце вырвалось из груди и метнулось за ним.

– Мы всего лишь… – негромко повторила она.

– …хотели попрощаться, – закончил он. В темноте, без света фонаря, голос раздавался как из пустоты, отделенный от его красивого лица.

Но ей и не требовалось видеть его лицо. Она точно знала, как он выглядит, как в уголках карих глаз собираются морщинки, когда он улыбается, как темно-золотистые волосы завитками падают на лоб. Как сильная челюсть переходит в крепкую шею, как полные губы раздвигаются, когда он что-то говорит.

Каково это – почувствовать их на своих губах?

Она так и не узнала. То давнее ухаживание состояло из элегантных слов и тайных взглядов, без физических прикосновений. Приличные девушки, послушные дочери английских леди, не раздают поцелуев, пока не получат кольцо на помолвку.

Но она неоднократно воображала себе его поцелуи в мрачные одинокие ночные часы, свернувшись калачиком в постели и глядя в темноту сухими измученными глазами. Воображала и большее. Представляла его тело на своем. Представляла, как смягчается от страсти его лицо, когда он смотрит на нее, как прижимаются к ней его ноги и живот, как переплетаются их конечности после всего, когда они уплывают в сон.

Представляла себе все это и презирала себя, когда начинал брезжить холодный утренний свет.

«Никто никогда не узнает», – думала она. Завтра она со своими спутницами и Филиппом уедет, чтобы укрыться в горном замке, а Роланд отправится в Рим, или Венецию, или в другое веселое место. Они снова не встретятся целую вечность, а может быть, и вовсе никогда. Он человек порядочный и не расскажет ни единой живой душе. Унесет эту тайну в могилу. Так почему бы и нет?

Он мужчина. Он ей не откажет.

Знать будет только Господь. И Господь наверняка поймет и простит ее. Ей даже кажется, что именно он устроил эту встречу – ради нее.

«Сделай это. Сделай это. Жалей позже, если уж должна. Но сделай это сейчас, пока еще не слишком поздно. Пока он не исчез навсегда».

Она подняла руку и провела кончиками пальцев по его щеке.

– Да. Полагаю, это и есть прощание.

Она не видела его реакцию, но ощутила ее – щека под пальцами застыла.

Его рука появилась из темноты и накрыла ее ладонь.

– Не прощание, – сказал он. – Мы никогда не попрощаемся, вы и я.

Потом она так и не смогла вспомнить, кто кого поцеловал. Вот они стоят порознь, его рука накрыла ее ладонь на щеке, дыхание смешивается в сыром воздухе, а в следующий миг его губы задевают ее нежно и ласково, а другая его рука ложится ей на затылок, как ребенку.

– Лилибет, – прошептал он. – О, Лилибет.

– Ничего не говори. Ни слова.

Он притянул ее и снова поцеловал, на этот раз как любовник, раздвинув губы, пробуя на вкус, и шелковый его рот пах шампанским и другими запретными вещами. Не в силах больше сдерживаться, она ответила – безоглядно, сплетая с его языком свой язык, сжав ладонями его щеки, прижимаясь к нему всем телом.

Они целовались за все прошедшее время – более шести лет, потерянных для поцелуев, – нежно, и страстно, и снова нежно; он обцеловывал ее лицо, шею и снова возвращался к губам, впитывая ее вздохи.

Каждое его движение, каждая мельчайшая деталь рвали ее душу, словно электрические разряды проходили сквозь тело до кончиков пальцев на руках, на ногах, разжигали искры. «Жива, я жива», – думала она, запуская пальцы в мягкие волны его волос на затылке.

Его руки скользнули ниже. Одна замерла на талии, вторая вопрошающе прикоснулась к верхней пуговице пальто.

Она не могла сказать «да», но могла изогнуться, подставляя шею его поцелуям. Могла сама протянуть руки к гладким роговым пуговицам его пальто и начать их расстегивать пальцами, теперь не холодными и онемевшими, а проворными и нетерпеливыми. Могла распахнуть его расстегнутое пальто и сдвинуть его по широким плечам так, что оно упало бы на усыпанный соломой пол с едва слышным шлепком.

Не произнося ни слова, он снова взялся за ее пальто, расстегивая одну пуговицу за другой, опустив голову и согревая горячечным дыханием ее лицо. В ее голове металось множество слов: «милый», и «любовь», и «пожалуйста», и «еще», и «о», – но она удерживала их внутри, сосредоточившись только на Роланде, на его руках, обнажавших ее тело, на его лице, склоненном к ней. Ее глаза, уже привыкшие к темноте, различали его черты в призрачном свете далеких фонарей; она видела, как он наполовину прикрыл веки, словно не в силах был открыть глаза полностью.

Расстегнута последняя пуговица, но он не снял с нее пальто. Его пальцы скользнули обратно к шее, к застежкам жакета, и вот уже распахнуты его полы, и теперь их разделяют только ее белая шелковая блузка и нижнее белье.

Сердце Лилибет отплясывало какой-то сумасшедший ритм, а его ловкие пальцы одну за другой расстегивали пуговки на блузке, вниз, до самой талии, костяшки пальцев задевали ее плоть, по телу бежали мурашки.

Его рука замерла.

– Ты уверена? – спросил он благоговейным шепотом.

Она не могла сказать «да», но могла схватить его руку и направить под шелк блузки; могла начать расстегивать его сюртук, а ее нервы отмечали жаркое движение его пальцев по изгибу груди, под краем корсета. Она могла распахнуть его сюртук, и вытащить рубашку из брюк, и провести ладонями по гладкой коже его груди и живота. Могла запрокинуть голову в безмолвном крике, когда его руки – теперь жадные, дерзкие – высвободили ее груди из корсета и сорочки; когда он упал перед ней на колени и начал сильно их посасывать; когда его язык начал описывать круги вокруг ее сосков. Могла ахнуть, когда его руки отыскали подол платья и заскользили вверх по ноге, а рот продолжал ласкать ее груди, и кожа ее трепетала и пылала, а мысли сменялись как стекляшки в калейдоскопе.

Его пальцы развязали тесемки на панталонах и стянули простой, практичный хлопок вниз. Холодный воздух заклубился у обнаженной кожи над чулками, но мгновенно сменился жаркими руками на ее ногах, бедрах, в завитках у самой женской сути. Губы не отрывались от ее груди. Он упирался в нее лбом, и горячее дыхание согревало живот. И когда наконец робкий палец скользнул по краю ее потайной плоти и нырнул внутрь, его стон, слившийся с ее, завибрировал на коже живота.

Он одним плавным движением поднялся на ноги и зарылся лицом в ее шею. Она ощущала, как дрожат его мышцы, чувствовала влажную пленку пота на его коже. Он заговорил хрипло, умоляюще:

– Лилибет, любовь моя, жизнь моя, останови меня, милая, я хочу тебя, я не могу остановиться…

Она не могла сказать «только не останавливайся», зато могла расстегнуть его брюки и извлечь член, твердый и упругий, сжав его ладонями. Могла ласкать бархатную кожу, изгибающийся край, могла потянуться к нему лицом; могла поцеловать его страстно, показав языком, чего она от него хочет. Могла, ахнув, обхватить его за шею, когда он подхватил ее на руки и уложил на кипу сена на полу.

– Прости, – шептал он. – Мне жаль.

И она понимала, что он хочет этим сказать.

Она хотела ответить, что жалеть не о чем, что эти грубые стены стали дворцом, потому что он здесь. Что эта кипа сена – бархатный диван, потому что он делит его с ней, он вздымается над ней, раздвигает ее ноги, вонзается в ее влажное лоно и наконец-то соединяется с ней.

Но она не могла сказать ему всего этого, не могла сказать, что воспоминания об этом миге останутся священными для нее на весь остаток жизни, и поэтому она просто прижимала к себе его крупное тело и всхлипывала ему в плечо, пока они покачивались вместе, дрожа, сопротивляясь скорому завершению.

Но от веления тела не отмахнуться; желание спиралью закручивалось у нее внутри, желание мучительно подгоняло их слившиеся воедино тела. И он приподнялся на локтях и начал двигаться, сначала нежно, затем входить все сильнее, все глубже, при каждом толчке его бедра ударялись о ее, стремясь получить как можно больше Лилибет, всю Лилибет. Она жадно гладила его лицо, скулы, волосы, словно прикосновение ко всем этим драгоценным частям его тела навсегда будет выжжено на кончиках ее пальцев.

«Он во мне, он часть меня, мы одно целое. О Господи, пусть это никогда не прекращается, пусть эта волна никогда не разобьется, пусть она вздымается вечно… О Господи…»

Волна все вздымалась и вздымалась, а его толчки делались все настойчивее и сильнее, и в ней, как медленный взрыв, возникло освобождение, распространяясь вниз, к ногам, и вверх, к животу, и к груди, и к горлу, вырвав из него крик. Он наклонился и завладел ее губами, и их крики встретились. Содрогание его тела, трепет ее оргазма отдавались эхом в обоих телах.

Мозг Роланда, обычно сообразительный и подвижный, словно утонул в бочке патоки. Любовной патоки, разумеется. Густая, темная и сладкая, она растекалась по извилинам мозга ленивыми струйками, лишая его способности мыслить. Остались только ощущения: мягкое тело Лилибет, прижавшееся к нему, медовый аромат, пронизанный запахом лаванды, нежное дыхание прямо в его ухо. Он попытался поднять голову и понял, что патока еще и дьявольски тяжела.

Тогда он поцеловал ее в ухо.

– Милая. Моя любовь, моя Лилибет, ты…

– Ш-ш-ш. – Она погладила его по волосам, по спине. – Ш-ш-ш.

Роланд закрыл глаза и повиновался ей, потому что этого требовала патока, но через несколько минут блаженной летаргии начал ощущать нечто все более и более неприятное.

А именно – твердый деревянный пол под коленями и локтями.

Он снова поднял голову, на этот раз более успешно, и с обожанием посмотрел на лицо Лилибет. В тени она выглядела как создание из грез – слабый голубоватый свет размывал края, отчего щеки казались впалыми, превратил распущенные волосы в ореол вокруг головы. Его ангел, его любовь.

Разумеется, будет скандал. Им какое-то время придется пожить за границей, возможно, долгое время. Ему придется отказаться от работы в Бюро или брать только зарубежные задания. Есть еще такой незначительный вопрос, как лорд Сомертон. Средневековый тип этот Сомертон; может быть, придется драться на дуэли для соблюдения формальностей. Но все это того стоит. Лилибет наконец-то будет с ним.

Он представил себе коттедж у озера, покрытые снегом горы где-нибудь на заднем плане, солнце, сияющее на красной черепице крыши. Он займется стихами, которые всю жизнь мечтал писать, а она… ну, она будет делать то, чем обычно занимаются женщины. Читать романы. Греть ему постель. Воспитывать детей.

При этой мысли в груди приятно защемило – их дитя, растущее у нее в животе, сосущее грудь, топающее по коттеджу, безукоризненно чистое, улыбающееся, вежливое, воспитанное. Может быть, потом, спустя некоторое время, еще одно.

О да. Оно того, несомненно, стоит.

Он по очереди поцеловал ее глаза.

– Милая. Любовь моя сладкая. Наконец-то ты моя. Завтра мы…

Ее глаза распахнулись.

– Боже праведный! – прошипела она.

– Или можно подождать, пока я не нанесу визит Сомертону, – торопливо добавил Роланд, вспомнив о ее чувстве приличия. – Чтобы разрешить все вопросы разом. Конечно же, он даст тебе развод, когда я объясню…

Она оттолкнула его и резко села.

– Развод! Нет! Боже милостивый! Что… о чем ты вообще думаешь?

Дорогая трусишка. Он улыбнулся и наклонился к ней, чтобы поцеловать.

– О том, что люблю тебя в тысячу раз сильнее, чем раньше. Что все остальное образуется само собой. И ничто не имеет значения, кроме…

– Кроме моего сына! И моей чести! – Она затолкала груди обратно в корсет и начала бороться с пуговицами на блузке. Глаза ее от ужаса расширились. – Ты представляешь, что он сделает, если узнает?

– Полагаю, поначалу сильно разозлится, но я буду держаться твердо…

Она издала странный звук, что-то среднее между стоном и рыданием. Руки над пуговицами тряслись.

– Роланд, ты глупец. О, если он только узнает, то со мной разведется, в этом я уверена. Но он отнимет у меня Филиппа. Я больше никогда не увижу своего сына, об этом он позаботится… Да что за чертовы пуговицы! – Она закрыла лицо руками.

– Милая, милая, успокойся. Ничего подобного он не сделает. – Роланд нежно потянулся к ее пуговицам, чтобы застегнуть.

– Не смей! – Она оттолкнула его руку и встала. – Не прикасайся ко мне! Не вздумай… О Боже, что я наделала?

Он встал, обнаружил, что брюки позорно болтаются на щиколотках, и подтянул их вверх.

– Ты сделала – мы сделали – то, что и должны были с самого начала. Я люблю тебя, Лилибет. Люблю с того самого дня, как мы встретились, и буду вечно благословлять тебя за то, что ты дала мне шанс все исправить.

– Исправить? Все исправить?

Она стояла с изумленным видом, блузка, жакет и пальто все еще расстегнуты, и он не удержался, опустил глаза на ее грудь, совсем недавно переполнявшую его ладони, а сейчас при каждом негодующем вздохе Лилибет распиравшую ее корсет. Не самый благоразумный поступок, прямо скажем.

– Ты только посмотри на себя! – взорвалась она. – Все еще пожираешь меня взглядом, ради всего святого! Да ты представления не имеешь, что это значит!

Он отступил.

– Конечно, знаю! Я женюсь на тебе, Лилибет. Буду всегда рядом, буду нежно заботиться о тебе. Я буду самым верным из мужей, преданным старым псом…

– Верным! – рявкнула она, резкими рывками застегивая пуговицы. – И это говорит мужчина, который меняет любовниц каждую неделю! Который вместе с принцем разыгрывает женщин в карты! Чья репутация безнравственного бездельника стала легендарной даже в Лондоне!

Он открыл рот и снова его закрыл. А что тут можно сказать?

«Ах это! Всего лишь притворство. Блеф. Чтобы прикрыть мою истинную сущность – агента-разведчика при правительстве ее величества».

Ну, не совсем так. Все во имя долга.

Она пристально смотрела на него, и ее взгляд как игла пронзал до глубины души. Только пальцы Лилибет еще двигались, проталкивая пуговицы в нужные петли, пряча ее тело от его взглядов и прикосновений. Из дальнего конца конюшни послышалось пыхтение лошади, беспокойно мечущейся по деннику. «Да, Пенхэллоу, – как будто говорила лошадь, – расскажи-ка нам. Нам не терпится услышать, как ты сумеешь отбрехаться. Добрый сладкоречивый старина Пенхэллоу».

Не услышав ответа, Лилибет покачала головой и опустила взгляд. Воротник она подняла, пальто уже застегнула и сняла с него соломинку.

– Вы не знаете, что означает слово «верность», лорд Роланд. Вы ребенок, мальчишка. Вы просто не знаете.

– Я знаю, что люблю тебя. – Голос его звучал хрипло, нетерпеливо. – И знаю, что ты любишь меня. Во всяком случае, когда-то любила, той любовью, что, как мне думалось, – тут он позволил прорваться горечи, – будет длиться вечно.

Лилибет покачала головой.

– Ты не понимаешь.

– Тогда зачем вот это? – Он гневно показал на землю. – Зачем, черт возьми, раздвигать для меня ноги на полу итальянской конюшни? Для тебя это что, обычное развлечение на сене, да? Добродетельная леди Сомертон! Если бы только Лондон знал…

Ее рука взметнулась как молния и с громким хлопком обожгла ему щеку.

– Да как ты смеешь? – прошипела она. – Лишь один ты знаешь, что это значило для меня. Чего мне это стоило. И ты должен все испортить, да? Испачкать самое драгоценное воспоминание в моей жизни своей желчной… желчной… – Она задохнулась и отвернулась.

– О, Лилибет. Милая, не надо… – Он потянулся к ней, но она уже шла к двери.

– Подожди, любовь моя! Не уходи!

Она побежала.

– Погоди! Стой! – Роланд побежал за ней и схватил за руку.

– Отпусти меня! Мне нечего тебе сказать! – Лилибет вырывалась, лягала его в ногу. Глаза ее сверкали в приглушенном свете фонарей.

Что она только что сказала? Самое драгоценное воспоминание в моей жизни.

Роланд улыбнулся с внезапной уверенностью.

– Хватит, маленькая чертовка. Не в этом дело.

– Тогда в чем? – Она отвернулась.

– Просто… позволь помочь тебе с этим сеном.

– С сеном?

– Да, с сеном. У тебя сзади все пальто в нем. – Для наглядности он смахнул несколько соломинок.

– О! Ты! – Лилибет отбросила его руку и попыталась привести себя в порядок сама, крутясь вправо и влево.

– Стой спокойно. – Роланд безжалостно стряхивал сено, а она стояла, гордо замерев и уставившись на дверь. – Теперь чисто, – распрямившись, сказал он.

– Спасибо. – Она шагнула вперед.

Роланд снова схватил ее за руку, на этот раз намного ласковее, и склонился к уху.

– Я непременно женюсь на тебе, Лилибет Сомертон. Помяни мое слово.

Она вырвала руку и надменно произнесла:

– Ваш единственный шанс поучаствовать в моем бракосочетании, Пенхэллоу, – это ухитриться принять сан и лично провести церемонию. Но тогда преисподняя, – она ткнула пальцем ему в грудь, – замерзнет навсегда, скорбя о потерянной душе.

Выскочила в дверь и помчалась в дождливую ночь. Он посмотрел на опустевшую конюшню, провел пальцами по щеке. Место удара больше не пылало, став просто теплым.

Прелюбодейка.

Лилибет надеялась, что дождь смоет это слово с ее лица. Она почти ощущала его на лбу, написанное большими красными буквами, как у этой несчастной леди в книге.

Что она наделала?

Она этого не делала. Просто не могла раздвинуть ноги для лорда Роланда Пенхэллоу на полу итальянской конюшни. Не могла впустить его в себя, не могла ощущать жар его кожи и его губы на своей груди.

Просто не могла. Потому что если она это сделала, то все, что она про себя знала – про свою силу, честь, непреклонное чувство долга, – все это было неправдой.

Но – о Господи! – как же можно об этом жалеть? Она так сильно его любит. Больше шести долгих лет она скрывала эту любовь где-то глубоко, не признаваясь в ней даже самой себе. И реальность того, что в конце концов она извлекла эту любовь из тьмы на солнце, оказалась более безупречной и бесконечной, чем самое тайное ее воображение. Его прикосновения по-прежнему пылали на коже – и будут пылать вечно.

«Ты сделала – мы сделали – то, что и должны были с самого начала».

Нет. Прекрасная выдумка, но не более того. Выдумка. Господь хотел, чтобы она вышла замуж за графа Сомертона, чтобы выносила ему сына и наследника, чтобы терпела, покуда может, а потом скрылась и вырастила из этого сына мужчину.

«Конечно же, он даст тебе развод, когда я объясню».

Лилибет подавила смешок и ускорила шаг. О, бесценно. Бесценным было бы выражение лица Сомертона, если бы ему сказали, что он – изменявший ей бессчетное число раз, изменявший самым шокирующим образом, чему она лично была свидетельницей, – что теперь он сам стал рогоносцем.

Возможно, гнев его постепенно утих бы и он с ней развелся. Возможно, и нет. Вряд ли это имеет значение – в любом случае он бы отнял у нее Филиппа. Если бы он знал, где она находится в данную минуту, тотчас же послал бы кого-нибудь, чтобы забрать сына. И хотя разлука разорвала бы ее сердце напополам, больше всего она боялась за Филиппа. Если бы пришлось, она бы смогла всю жизнь влачить пустое существование, выдержать позор развода и разлуку, остаться без своего мальчика, но ни под каким видом не обрекла бы Филиппа на взросление в соответствии с представлениями его отца.

Черный коридор был пуст, в общем зале тихонько похрапывали. Лилибет проскользнула вверх по лестнице в свою комнату, сняла шляпку, пальто, жакет, блузку, юбку, избавилась от обтягивающего корсета. Каждый предмет одежды задевал разгоряченную кожу как наждак, мурашки бежали по онемевшему телу.

В тихой комнате ее окружало лишь ровное дыхание. Темные очертания Александры и Абигайль на большой кровати, Филипп спит отдельно в другой. Огонь погас. Холод заставил ее задрожать. Медленно, стараясь не побеспокоить спящего сына, она забралась к нему под одеяло, не прижимаясь к нему. Грубые простыни тяжело придавили тело. Между ног слегка саднило и пульсировало, словно в укор ей.

Она никогда не забудет этих украденных минут с лордом Роландом Пенхэллоу.

И, слава Господу, больше никогда его не увидит.

Глава 5

– Ну, дорогой мой брат, – сказал герцог Уоллингфорд, – как тебе нравится год воздержания?

Роланд не торопился с ответом, потому что на него очень вовремя напал приступ кашля.

– Полагаю, пока все неплохо, – произнес он наконец и еще раз кашлянул в кулак. – В конце концов, он еще только начался.

Он всмотрелся в простиравшуюся перед ними каменистую дорогу, затянутую унылым серым туманом. Вчерашний ливень двинулся дальше, но сырость и холод остались, проникая сквозь одежду. Пальцы на руках и ногах уже онемели. Уоллингфорд отпустил поводья и потер верхнюю губу.

– Не сомневаюсь, что ты повеселился от души до нашего отъезда.

– Да. Да, конечно. Бесконечные оргии и все такое.

– Превосходно. Мне бы не хотелось, чтобы ты оказался слабым звеном в нашей цепи. Уверен, что леди Морли будет строго придерживаться условий пари, – мрачно произнес он.

– Пари? Какого пари? – Роланд посмотрел на хмурое небо и был вознагражден тяжелой холодной дождевой каплей, упавшей на глаз. Это его не удивило: погода в точности отвечала его настроению. Вчера ночью он лег в постель, полный радостных планов по завоеванию Лилибет, собираясь начать полномасштабное наступление и использовать легендарное обаяние Пенхэллоу утром, за завтраком. Однако утром хозяин гостиницы сообщил, что леди уехали, едва рассвело, и нет, signore, он не знает, в каком направлении.

– Боже правый, Пенхэллоу! – раздраженно простонал Уоллингфорд. – Только не говори мне, что ты уже все забыл. Вчера вечером, за ужином, когда обе младшие дамы вместе с мальчиком ушли! Пари с леди Морли.

Роланд лихорадочно начал перебирать события вчерашнего вечера – и вспомнил.

– О, точно. Что-то связанное с нашими исследованиями.

Послышался лающий смех Бёрка, ехавшего рядом с герцогом с другой стороны.

– Я ошибся, Уоллингфорд. А ты совершенно прав. Его голова застряла между ног.

– Подозреваю, при этом ноги не его, – пророкотал Уоллингфорд.

– Слушайте…

– Пари, если вы припоминаете, – добродушно пояснил Бёрк, – заключили после того, как леди Морли сообщила, что дам и нас ожидает один и тот же проект. Год учения для вас обоих, пока я работаю над моим моторным авто, вдали от отвлекающих соблазнов Лондона.

– И прекрасных дам, – добавил Уоллингфорд.

– В общем, без любых плотских удовольствий, – сказал Бёрк. – В любом случае победителем станет тот…

– Помню, помню, – пробурчал Роланд, глубоко вдохнув сырой воздух с металлическим запахом влажных камней. – Победит тот, кто продержится дольше. И я ничуть не сомневался, что это будут наши противницы.

– Не понимаю, с какой стати, – возразил Бёрк.

Уоллингфорд пожал плечами.

– Но они же женщины и просто не смогут продержаться долго. Для этого требуется сила характера. Полагаю, для леди Сомертон воздержание не составит труда…

Роланд снова закашлялся.

– …но леди Морли наверняка опустит руки после недели одиночества. А что до ее раздражающей сестрички…

– Чертовски странно, знаете ли, – перебил его Бёрк, – что они делают то же, что и мы, причем в то же самое время.

– Чертовски странно, – согласился Уоллингфорд. – Мне это совершенно не нравится. – Надеюсь, мы выиграем пари достаточно быстро. Собственно, я надеюсь, что они откажутся от своих попыток и просто уедут из Италии, так что нам не придется больше о них думать.

– За исключением объявления, – сказал Роланд.

– Объявления?

– Объявления в «Таймс». Штраф проигравшему, помнишь? Эту мелочь я помню исключительно хорошо. – Роланд подмигнул Бёрку.

– Да, конечно. Наши ставки. – Уоллингфорд кинул недовольный взгляд на Бёрка в шерстяной шапке, ехавшего с мрачным лицом. – Это твоя вина, Бёрк. О чем ты вообще думал? Не вижу никаких причин, по которым проигравший не мог бы опубликовать в «Таймс» объявление не меньше чем на половину страницы, признающее превосходство выигравшего! – Он произнес все это высоким фальцетом. – Разумеется, пусть весь Лондон узнает, что мы задумали.

– Нет никаких причин, по которым объявление нельзя опубликовать анонимно, – рассудительно возразил Бёрк. – В любом случае нельзя держать пари без ставок, а на деньги с дамами не спорят. – Он снял шапку и запустил пальцы в ярко-рыжие волосы, вглядываясь в дорогу сквозь внезапно пошедший дождь. – Что за дьявольщина, – пробормотал он и пустил коня рысью.

– Чертово совпадение, – согласился Уоллингфорд с удаляющейся спиной Бёрка.

– Может быть, у них совсем другие причины, – сказал Роланд. Как, например, вырвать бедняжку Лилибет из когтей этого ее мерзавца мужа.

– Так или иначе, – продолжал Уоллингфорд, глядя, как Бёрк переходит на галоп, – они давно уехали, причем в противоположном направлении, если нам хоть чуть-чуть везет. К концу дня мы въедем в ворота того замка, что Бёрк для нас нашел, и станем неуязвимы для соблазнов. Полагаю, раньше или позже знаменитое тосканское солнце снова покажется на небосводе и… Эй! Что Бёрк задумал? Что там происходит?

Роланд посмотрел на дорогу и увидел их мгновенно: группа перемазавшихся путников, застрявших в грязи, вытаскивала из кареты сундуки. Судя по всему, женщины. Он мог почти поклясться, что…

Боже правый!

Он пришпорил коня.

Для него солнце уже вышло из-за туч.

Тучи сгущались над головой Лилибет.

Во всяком случае, ей так казалось. Не может быть предзнаменования более мрачного, чем лорд Роланд Пенхэллоу, скачущий по дороге, чтобы предложить свою рыцарскую помощь застрявшим в грязи путницам.

Разумеется, это кара Господня. Она сделала все, что могла, страшно нервничала, но заставила Абигайль и Александру (сонных и невыносимо одурманенных), а также своего сына (мгновенно проснувшегося и невыносимо энергичного) выехать как можно раньше, пока мужчины еще спят. Лилибет позавтракала черствым хлебом и водой. Она ехала, опустив голову, потому что было холодно и сыро. Она крепко обнимала Филиппа, думая только о цели впереди: о замке, выбранном для них Александрой. Убежище, недоступное для грозных мужей и неотразимых любовников.

Но всемогущее отмщение все равно ее настигло, даже раньше, чем она ожидала. Хотя следует признать, что до сих пор отмщение никогда не принимало прекрасный облик Роланда Пенхэллоу. Он с атлетической грацией спрыгнул с коня и озабоченно наморщил красивый лоб. Из-под шляпы выбивался темно-золотистый локон, впитавший в себя весь скудный свет Тосканы.

О, эти волосы, обвивавшиеся вокруг ее пальцев.

Эти изогнутые губы, прокладывавшие дорожку из поцелуев по ее груди.

Это поджарое крепкое тело, ударявшееся об ее…

Стоп. Нет. Она прогнала из головы ненужные образы и свирепо нахмурилась, глядя, как Роланд начинает выгружать из кареты сундуки, чтобы облегчить груз и дать возможность лошадям вытащить экипаж из грязи.

Филипп на ее коленях заерзал.

– Мама, я хочу помочь! – воскликнул он.

– Не будь глупышкой. Дай джентльменам сделать все спокойно.

Но он оказался слишком быстрым для нее. Его легкое тельце проскользнуло по липкой грязи к экипажу, прямо к высоким сапогам Роланда. Лилибет кинулась за ним, чувствуя, как грязь засасывает каблуки, но он уже забрался по колесу прямо в экипаж.

– Филипп, прекрати! Сейчас же вылезай из кареты! – Она протянула к сыну руки.

Его маленькие пальчики сомкнулись на ручке его собственного кожаного сундучка.

– Но я же помогаю, мама!

– Его милости не требуется твоя помощь. Сейчас же иди ко мне, Филипп.

– Ну только один сундук, мама!

– Филипп, я сказала…

– Слушай, старина, – добродушно произнес Роланд, – почему бы тебе не спрыгнуть обратно? Вот хороший мальчик.

– Я могу помочь!

– Даже не сомневаюсь, но такую работу лучше оставить тем, у кого силенок побольше, а? – Он протянул длинную руку через весь экипаж и забрал у мальчика сундучок.

Повисло тяжелое молчание. Лилибет увидела, как блеснули слезы в глазах Филиппа, и мальчик отвернулся.

– Иди сюда, милый, – позвала она. Филипп бросился к матери и кинулся ей на грудь. – Ш-ш-ш, любимый. Его милость совершенно прав. Когда ты подрастешь и станешь крепче.

Она не смотрела на Роланда и старалась, чтобы на лице ее не появилось и намека на упрек, ни следа того, что крохотный кусочек ее сердца только что оторвался, но чувствовала, что привлекла всеобщее внимание: Уоллингфорд и Бёрк старательно отвернулись и занялись сундуками, Александра и Абигайль начали изучать грязь под ногами. Филипп всем телом вжимался в нее, как бельчонок в дупло, и сдавленно всхлипывал.

– Слушайте, – мягко произнес Роланд. – Я не хотел…

Она пожала плечами. Она не могла ответить и прямо сейчас не могла думать о замешательстве Роланда, о собственном разочаровании, о том, что реальность не совпала с бессознательными надеждами, которые, как Лилибет только что поняла, питала в глубине души. Она могла только крепче обнять Филиппа и напитать своей любовью.

– Все хорошо, мой милый, – пробормотала она ему на ушко. – Мой маленький нетерпеливый любимый человечек. Его милость прав. Чем скорее они выгрузят сундуки, тем быстрее мы сможем снова пуститься в путь. Разве не мило со стороны джентльменов прийти к нам на помощь?

Жаркий вздох проник даже сквозь шерстяное пальто.

– А теперь будь храбрым мальчиком и поблагодари его милость за помощь.

Филипп замотал головой, вытирая слезы.

Она не стала давить на него, просто позволила сыну собраться с силами, чувствуя, как замерло и потяжелело его тело в ее объятиях.

Наконец он поднял голову и заговорил твердым голосом:

– Спасибо, ваша милость.

– Не за что, мой мальчик, – отозвался Роланд. – И, возможно, если хорошенько подумать…

– Филипп, – вмешалась Абигайль, – ты знаешь, я только что услышала совершенно необыкновенную вещь. Ты в жизни мне не поверишь.

Филипп выпрямился и вытянул голову в сторону Абигайль.

– Что, кузина Абигайль?

– Нет. Нет, ты мне все равно не поверишь, так что забудь.

– О, пожалуйста! Я поверю! Только расскажите мне! – Тельце мальчика жадно напряглось, разочарование слетело с него как ненужное пальто.

Она покачала головой:

– Нет. Нет, я уверена, что ты не поверишь.

– О, пожалуйста, кузина Абигайль! – Он оторвался от Лилибет и простер руки к Абигайль. – Пожалуйста, расскажите мне!

– Ну… – с сомнением протянула Абигайль, взяла Филиппа за руку, отвела в сторону от экипажа и обняла за плечи. – Видишь ли, все дело в лошади. Она только что сказала мне…

– Лошади не умеют разговаривать!

Абигайль застонала.

– Вот видишь? Я знала, что ты мне не поверишь!

– Нет, поверю! Поверю! Что сказала лошадь?

– Она сказала мне самым унылым образом (ты же понимаешь, что все упряжные лошади всегда унылы)… сказала, что она ужасно, невыносимо, мучительно…

– Что? Что?

– Голодна, – докончила Абигайль.

Лилибет наблюдала, как эта парочка подошла к опущенной голове лошади. Филипп вытянул руку и погладил белый лоб, а Абигайль волшебным образом извлекла из кармана морковку.

В нескольких ярдах от них Роланд снова начал выгружать багаж.

– Ужасно сожалею, – негромко произнес он, потянувшись за очередным сундуком. – Полагаю, я полностью утратил его доверие.

– Все в порядке, – холодно ответила Лилибет. – На самом деле это не имеет никакого значения, верно? В конце концов, он скорее всего больше никогда вас не увидит.

Она отвернулась и пошла туда, где Абигайль и Филипп кормили лошадь морковкой. «Через несколько часов, – сказала себе Лилибет, – они будут в безопасности в замке. Через несколько часов голос Роланда навсегда исчезнет из ее жизни».

Спустя несколько часов

– Ну разве это не чудесно! – самым учтивым голосом произнес Роланд. – Старые друзья путешествуют вместе и все такое. Очень вдохновляюще; порой я просто изумляюсь.

– В высшей степени поразительно, – бросила Лилибет. Ее голос звучал с заметным холодком. Она крепче обняла Филиппа, ерзавшего перед ней в седле. – Не могу припомнить более приятного путешествия.

Мальчик похлопал лошадь по шее, но толстая варежка заглушила звук.

– Мне кажется, это замечательно! Ехать верхом гораздо лучше, чем в экипаже.

– Полностью согласен, – кивнул Роланд и благожелательно посмотрел на Филиппа. Впрочем, несчастного малыша почти не было видно: его с ног до головы укутали потеплее, и теперь он выглядел как младенец, запеленатый особенно старательной нянькой в бесконечный шерстяной свивальник. Однако то немногое, что осталось снаружи, сияло неугасимым восторгом с той самой минуты, как несколько часов назад его посадили на благородного жеребца герцога Уоллингфорда. А вот мать Филиппа казалась куда менее радостной. Ее глаза, опушенные густыми ресницами, смотрели строго вперед и не выказывали ни малейшей наклонности кинуть на Роланда хоть какой-нибудь взгляд, уж не говоря о благосклонном.

– Разумеется, предложить нам своих лошадей было со стороны джентльменов исключительно добрым поступком, – добавила она все тем же ледяным тоном. – Но совершенно излишним. Экипаж с багажом раньше или позже выбрался бы из грязи.

Но Роланду приходилось сталкиваться с куда менее очаровательными сложностями с куда меньшей надеждой на успех.

– Дорогая леди Сомертон, помилосердствуйте, – со смехом произнес он. – Через каких-то несколько часов мы окажемся в монашеской изоляции. Так не лишайте нас последней возможности насладиться дамским обществом.

– Вы уже получили намного больше, чем вам полагается, – отрезала Лилибет.

Он снова засмеялся. Ему нравилась ее резкость. По крайней мере она хоть что-то чувствует.

– Дражайшая леди Сомертон, одного глотка всегда не хватает.

Казалось, что ее тело излучало волны ярости, всколыхнувшие воздух между ними. Ее спина, и так прямая как шомпол, выпрямилась еще сильнее.

– Вам бы следовало попытаться примириться с реальностью, лорд Роланд. Мы увидим наше жилище с минуты на минуту, и вы с облегчением избавитесь от нашего надоедливого общества.

– Ах, даже не говорите об этом. – Он сокрушенно покачал головой. – Когда мне только что выпала возможность побеседовать с вами.

– Возможно, вам приходило в голову, что я старалась избегать вашего общества.

– Значит, мне повезло, когда природа потребовала своего от юного Филиппа на перекрестке. – Он потянулся, чтобы потрепать мальчика по плечу, но рука Лилибет метнулась как змея и пальцы сомкнулись на его запястье. Он опустил руку и кашлянул. – И, разумеется, не нужно никаких благодарностей, хотя я с трепетом представляю, как бы вы сумели вовремя размотать все эти шарфы, если бы никто не держал в это время вашего коня. Едва успели, а?

– Как галантно с вашей стороны, – отрезала она. – Я уверена, мой муж будет вам очень благодарен за вашу нежную заботу.

Ее муж. Вот тут Роланд нахмурился.

– О, сомневаюсь, что его милость вообще об этом узнает. В конце концов, мы теперь так далеко от него.

– Недостаточно далеко.

– Я уверен, что он узнает! – пискнул Филипп. – Отец всегда обо всем узнает. Он… он… какое это слово, мама?

– Всеведущ, – глухо бросила она.

Лорд Сомертон? Всезнающий? Когда дело доходит до спиртного и шлюх – возможно. Уважения ради Роланд постарался, чтобы голос его прозвучал бесстрастно:

– Всеведущ? В самом деле?

– О да, – важно ответил мальчик. – Мама говорит, отец настоящий живой…

– Филипп! – рявкнула она.

Филипп примирительно вздохнул.

– Ну, это секрет, конечно.

– Похоже, у твоей мамы полно секретов, – сказал Роланд. – Просто удивляюсь, как она умудряется удержать их все в голове.

– Неукоснительное самообладание, – отозвалась Лилибет. – Качество, с которым вашей милости просто необходимо познакомиться поближе.

– Протестую, – ответил он, окинув взглядом ее спину, талию и ягодицы, так безупречно смотревшиеся в седле. Она ехала по-мужски – вероятно, впервые в жизни, – собрав на ногах темные юбки, как восточные шаровары. Роланд глубоко вздохнул и тут же споткнулся, не заметив камень на дороге. – В данную минуту я проявляю исключительное самообладание.

Она издала раздраженный звук. Роланд глянул на нее как раз вовремя, чтобы заметить красные пятна, расцветающие на бледных щеках.

– Прошу меня извинить, ваша милость, – сказала Лилибет, – но мне необходимо обсудить кое-что с леди Морли.

И тронула коня вперед, догоняя остальных и оставив Роланда опять брести под дождем в одиночестве и гадать, что он, черт побери, будет делать, когда она скроется в своем убежище – из его жизни.

Разумеется, он что-нибудь придумает. Теперь ничто не отнимет ее у него – ни чертов ублюдок, считающийся ее мужем, ни ее извращенное чувство чести и, уж конечно, не его неосмотрительная клятва провести год в монашеском уединении.

Да только что именно? Будь он проклят, если знает.

– Ну, будь я проклят! – Голос Роланда прорезал туман потрясенного изумления Лилибет. – Что за потрясающее развитие событий!

Лилибет ошеломленно уставилась на Уоллингфорда.

– Вы совершенно уверены, ваша светлость?

Уоллингфорд покачал головой и снова полез в бумаги.

– Я не вижу другого объяснения. Это чертов мерзавец Россети – прошу прощения, леди Сомертон, – сдал замок и нам, и вам.

Замок.

Лилибет посмотрела на восток, где в какой-то четверти мили у буро-серого холма толпились мрачные каменные башенки, перед которыми рос ряд всклокоченных, потрепанных непогодой кипарисов. Замок Святой Агаты, обещанный им приют, выглядел среди тумана, камней и скудной зимней травы одновременно угрожающим и неприступным.

Александра и Абигайль уже пустили своих лошадей галопом, стремясь поскорее до него добраться.

– Я, черт все побери, еду за ними, – заявил Финеас Бёрк, пришпорив коня.

– Но это невозможно! – Прозвучало это жалко даже для нее самой. Лилибет откашлялась и заставила себя сказать: – Позвольте мне взглянуть на документы.

– Заверяю вас, леди Сомертон…

– Позвольте мне взглянуть!

Уоллингфорд вздрогнул.

– Ну, если вы настаиваете, – произнес он ледяным герцогским голосом, ткнул бумаги в ее протянутую руку и посмотрел на дорогу. – Я тоже поеду за ними, пока Бёрк не испортил все дело.

Он поскакал по дороге в сторону замка. Лилибет опустила взгляд на зажатые в руке бумаги. Одна принадлежала Александре. Лилибет выучила написанное в ней наизусть, повторяя текст снова и снова, убеждая себя, что это происходит на самом деле, они и вправду едут в Италию, чтобы прожить там в замке целый год, защищенные от ее мужа и от проницательного любопытства лондонского светского общества.

«Договор об аренде, – было написано вверху, заглавными буквами, и дальше: – Каковым две стороны, леди Александра, вдовствующая маркиза Морли, и синьор Альберто Россети, Италия, заключают соглашение об аренде указанной Собственности на срок 1 (один) год, вступающее в силу с 15 марта 1890 года…»

Все кажется совершенно ясным. Подпись Александры внизу страницы с элегантными завитушками, а рядом подпись Россети. Замок Святой Агаты упоминается трижды, конкретно и настойчиво – расположенный здесь, в округе Ареццо, провинция Тоскана. Не может быть никаких, совершенно никаких сомнений, что она и ее спутницы являются законными арендаторами замка, находящегося перед ее глазами, обрамленного переросшими кипарисами, с нависшим над его многочисленными башенками стальным серым небом.

Лилибет перевела взгляд на другой документ.

«Договор об аренде, – гласил он. – Каковым две стороны, мистер Финеас Фицуильям Бёрк, Лондон, и синьор Альберто Россети, Италия, заключают соглашение об аренде указанной Собственности на срок 1 (один) год, вступающее в силу с 15 марта 1890 года…»

Руки Лилибет бессильно упали на холку лошади.

Волосы Филиппа щекотали ее подбородок.

– Что написано в документах, мама? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она. – Все это очень… очень странно.

Она знала, что Роланд стоит где-то рядом, хотя пока он не произнес ни слова. Она чувствовала его здесь, ощущала острую энергию его присутствия, как заряд электричества, повисший в воздухе.

– Надеюсь, вы не имеете к этому никакого отношения, – произнесла она наконец.

– Не понимаю, о чем вы. – Она услышала шаги обутых в сапоги ног, и он внезапно появился у ее локтя, золотистый и сияющий в сыром сером мартовском воздухе, слишком, черт возьми, красивый для обычного смертного, да проклянет его навеки Господь. – Вы намекаете, что я это каким-то образом спланировал? Боже праведный, Лилибет…

– Я не давала вам позволения называть меня так.

– Леди Сомертон. Я вообще понятия не имел, что вы находитесь в этой стране.

– О! Полагаю, это всего лишь неожиданное совпадение. Сначала та проклятая гостиница, из всех мест на земле, а теперь еще и это! – Она ткнула рукой со все еще зажатыми в ней бумагами в сторону замка. – И это если не упоминать об еще одном исключительном совпадении, когда у вас вдруг возникло желание посвятить целый год жизни академическим занятиям в точно той же манере, что и мы! О да! Непостижимая загадка, в самом деле!

Он засмеялся.

– Дорогая моя, я весьма польщен. Осмелюсь заметить, вы единственная женщина в Европе, кто верит, будто у меня достаточно мозгов, чтобы придумать подобную авантюру.

– О, мозгов-то у вас достаточно, – горько отозвалась она.

– Нет, недостаточно, заверяю вас. Голова моя пуста, как… – Он глянул на Филиппа. – Ну, пуста как… ведро для молока… э-э-э… то есть до того, как корову начнут доить.

– Это вы какую-то глупость сказали, – заметил Филипп.

– Видите? В том-то и дело, – торжествующе воскликнул Роланд. – Устами младенца и все такое.

Она осмелилась искоса посмотреть на него и тут же пожалела об этом. Эти чертовы широкие плечи словно манили ее, крепкие и безупречные, обтянутые прекрасно сшитым темным шерстяным пальто. Шляпа его слегка сбилась набок, обнажив темно-золотистые волосы, очаровательно курчавые на затылке в этом сыром воздухе. Полные губы слегка приподнялись в улыбке.

– Не прикидывайтесь дурачком, – отрезала она. – Мы оба знаем, что это не так.

Он покачал головой.

– Понятно, вас ослепило восхищение. Нет, я именно такой, как вы предположили чуть раньше. Всем известный негодяй. Я даже велел напечатать на моих визитках: «Лорд Роланд Пенхэллоу, шельмец и распутник. Обращаться только по легкомысленным вопросам». Чтобы, понимаете ли, никто не ошибся.

– Вы не пытаетесь меня очаровать.

Он широко улыбнулся, словно солнце прорвалось сквозь свинцовые тучи над головой.

– Разумеется, я пытаюсь вас очаровать, моя дорогая. Именно это я и делаю.

Боль в груди усилилась. Она прижалась подбородком к макушке Филиппа, цепляясь за сына как за якорь. А когда все-таки обрела голос, в нем прозвучала лишь малая толика той властности, которую она надеялась в него вложить.

– Пожалуйста, не надо. Нет никакого смысла.

– О, я не согласен, – сказал он. – В конце концов, раз уж нам придется вместе жить в этом замке…

– Господь этого не допустит!

– Совсем напротив, моя дорогая. Определенно Господь сам это задумал. – В его глазах плясали огоньки.

– Или дьявол.

– О, мама! – воскликнул Филипп. Он повернулся и посмотрел на нее своими большими темными глазами, совершенно отцовскими, черными и бездонными, как полуночный океан. – Ты же велела мне никогда…

– Я знаю, знаю. – Она собрала остатки самообладания. В конце концов решение непременно найдется. Не может не найтись. Каков бы ни был коварный план Роланда, что бы он ни задумал, она не допустит, чтобы все зашло еще дальше. То, что произошло в конюшне, больше ни под каким видом не произойдет снова. – Мама совсем не права. Просто день был долгим и утомительным, мой ненаглядный, да еще вся эта неразбериха с замком…

– Если герцог тоже будет здесь жить, – сказал Филипп, – он позволит мне еще раз покататься на его коне?

Роланд расхохотался.

– Полагаю, позволит, дорогой мой мальчик, – отозвался он. – А если нет, ты, конечно же, можешь покататься на моем.

– Джентльмены не… – решительно начала Лилибет.

– Спасибо, сэр. Но мне больше хочется на герцогском. Он же самый красивый, правда?

– Безусловно, – ответила Лилибет, оторвала взгляд от Роланда и устремила его на замок. – Но это не имеет значения, верно? Потому что джентльмены с нами не останутся. Ни сегодня ночью, ни тем более на целый год. Это совершенно невозможно.

Она говорила убежденно, чтобы отогнать прочь отчаяние. Если она будет говорить это достаточно решительно и достаточно часто, то наверняка все исполнится.

Роланд смотрел, как конь рысью скачет в сторону замка, грохоча копытами по мокрым камням, но даже не попытался догнать Лилибет. Нет нужды торопиться. Он не считал себя особенно религиозным человеком, но всегда мог распознать дар Божий, если сталкивался с ним. И на этот раз он не ошибется. На этот раз тщательно разработает план.

Он посмотрел наверх, на хмурые тучи. С небес моросил холодный непрекращающийся дождь, но зима уже почти закончилась, а весной все начнется заново.

Глава 6

Замок Святой Агаты, апрель 1890 года

Сначала Лилибет игнорировала все признаки.

Слишком много занятий, слишком много обязанностей. Она с большим прилежанием изучала греческих философов, помогала экономке и девушкам в кухне, давала уроки Филиппу и водила его на пикники.

И, разумеется, тщательно избегала джентльменов. Согласно плану, это должно было быть совсем простым делом. После первой же ночи они, цивилизованно сидя за тяжелым столом в трапезной, договорились разделить замок по оси север-юг, до тех пор пока не найдут Россети и не решат вопрос. Восточную сторону отвели дамам, а западную – джентльменам. Таким образом, обе стороны должны были встречаться лишь во время трапез (столовая имелась только одна) или случайным образом на улице.

Действительность оказалась не такой простой. Мистер Бёрк проводил время в основном в своей мастерской ниже по холму, Уоллингфорд если не ездил верхом, то сидел с надутым видом в библиотеке, а вот Роланд шатался везде. Лилибет слишком много думала о том, как избежать встреч с ним, и без труда прогоняла прочь неприятные мысли и предположения, заменяя более неотложными заботами: как, к примеру, спрятаться за деревьями, пока его милость, посвистывая, бредет на прогулку, или проскользнуть в кухню, если он идет по коридору.

Но стоило открыть утром глаза, и она вспоминала.

– Мама, – толкнул ее в плечо Филипп, как делал каждое утро в половине седьмого. – Можно мне уже встать?

– Да, мой милый, – ответила она, как отвечала каждое утро. – Спустись вниз и попроси Франческу налить тебе молока.

Он влажно чмокнул ее в щеку и исчез. Дверь заскрипела, царапнув древние плиты, как каждое утро. Какое-то время Лилибет лежала, глядя на темные деревянные балки потолка, на пожелтевшую старую штукатурку между ними. Сколько им лет? Века, не меньше. Наверняка все эти годы множество женщин открывали глаза и видели те же самые мельчайшие детали. Она повернулась на бок, лицом к окну. Вчера ночью она оставила его приоткрытым, и теперь, с первыми бледными лучами солнца, в комнату проникал утренний воздух: свежий запах зеленой травы с оттенком сена и навоза из конюшни, сладость цветущих яблонь из ближнего сада. Кто-то неподалеку смеялся, легко и радостно. Возможно, Абигайль, которая идет доить коз. Все это так несправедливо! Леди Пемброк, как всем известно, меняет любовников каждый квартал и даже котенка ни разу не родила. Собственный муж Лилибет, лорд Сомертон, переспал с каждой шлюхой Лондона, и ни одна из этих несчастных ни разу не омрачила внушительного порога на Белгрейв-сквер своим появлением с бастардом на руках. А Лилибет согрешила только один раз. Один-единственный опрометчивый украденный миг, мгновение помешательства, ни разу не повторившееся.

Она резко поднялась с постели и подошла к комоду. Над ним висело прикрепленное к стене зеркало в темной раме, местами покоробленное, с серебряным покрытием, от времени пошедшим пятнами. На нее уставилось ее отражение, искаженное, призрачное в этом бледном утреннем свете, с широко распахнутыми голубыми глазами.

Почему она так удивляется? В конце концов, Филипп родился ровно через девять месяцев после первой брачной ночи, к вящей гордости Сомертона и облегчению его родителей. Когда месяц назад она стояла в конюшне, застегивая пальто и слыша, как панически колотится в ушах сердце, то чувствовала теплую струйку семени Роланда, стекавшую по ноге, как маленькая змейка: осязаемое доказательство плотского греха.

Лилибет взяла кувшин с водой, налила в щербатый бело-синий таз для умывания и трясущимися руками поплескала в лицо, на шею. Холодная вода каплями стекала за высокий ворот ночной рубашки, по ложбинке между грудями и высыхала где-то на теплой коже живота.

Неужели она думала, что сможет скрывать свое прегрешение вечно? В самом деле верила, что если преступление не повторится – если она больше не ляжет (блаженно, греховно) с лордом Роландом Пенхэллоу ни наяву, ни в мыслях, – то получится, будто ничего и не случилось?

В дверь негромко постучали.

Лилибет резко повернулась.

– Кто… – начала она и тут же поняла, что едва слышно, по-утреннему пищит. Она откашлялась, прочищая горло, и сделала еще одну попытку: – Кто там?

– Всего лишь я, – послышался голос Абигайль, и через мгновение появилась сама Абигайль, одетая в желтое домотканое платье и пахнущая козами.

– Ты уже закончила дойку? – спросила Лилибет.

– Сегодня мои козы вели себя очень благосклонно. Такой чудесный день! Почему ты до сих пор не одета?

– От лени, наверное. – «Или из-за чертовой, дважды проклятой беременности, перевернувшей все мои планы и угрожающей надежде удержать при себе Филиппа». – Выбери что-нибудь для меня, ладно?

Абигайль испустила тяжелый вздох и подошла к платяному шкафу.

– Выбирать-то не из чего. Почему ты взяла так мало одежды?

– Очень спешила. Да и какая разница, в чем я хожу?

– Хмм. – Абигайль распахнула дверцу шкафа и с очень сосредоточенным видом уставилась на скудный выбор платьев. – Какого цвета ты чувствуешь себя сегодня?

Лилибет засмеялась.

– Я вообще никогда не чувствую себя никакого цвета. А ты?

– О, всегда. Сегодня утром я почувствовала себя желтой еще до того, как увидела на небе это прелестное большое солнце. А вчера скорее зеленой, хотя у меня нет зеленого платья и пришлось ограничиться этим дрянным красновато-коричневым, которое я терпеть не могу.

– Если ты его не любишь, зачем носишь?

– Затем. – Абигайль произнесла это так, словно ответ был настолько очевиден, что даже ребенок не стал бы спрашивать. – Красновато-коричневый! – Она с отвращением сжала губы.

– Странная ты девушка. Ну, тогда синее, раз уж я должна выбирать.

– Синее? Ты сегодня синяя? – Абигайль нырнула в шкаф и вытащила из него темно-синее платье с длинными рукавами и чем-то угрожающе напоминающим турнюр. Она наморщила носик. – Сколько лет этому платью?

– Всего год или два. Может быть, три. – Лилибет нахмурилась.

– Ну, ты больше не можешь ходить с турнюром. Даже деревенские девушки его не носят, а они считают себя счастливицами, если им достанется единственный журнал мод в год. А это подойдет? Правда, оно скорее фиолетовое, зато покрой тебя не опозорит. – Она повернулась как раз тогда, когда ночная рубашка Лилибет упала на пол. – О! Ты такая очаровательная в этом свете. Я бы с удовольствием нарисовала тебя. Ну то есть если бы умела рисовать.

Лилибет схватила сорочку и нервно засмеялась.

– Не такая и очаровательная. В конце концов, у меня уже есть ребенок.

– Да, но ты все равно безупречна, негодница. Такая гладкая кожа и восхитительные пропорции. Ничего удивительного, что бедняга Пенхэллоу тебя боготворит.

– Чушь, – резко бросила Лилибет и схватила с комода корсет.

– О, ну не будь дурочкой. Ведь совершенно очевидно, как он на тебя смотрит. А потом ты кидаешь на него этот твой высокомерный взгляд и замораживаешь беднягу на месте. Зашнуровать?

– Пожалуйста. Только не очень туго, – торопливо добавила Лилибет.

Она ощутила руки Абигайль у себя на талии. Та быстрыми, умелыми движениями начала затягивать шнуровку. Это только воображение или новая, угрожающе знакомая полнота выпирает над отороченным кружевами краем корсета? И соски стали немного темнее, чем раньше?

– Ну вот! Надеюсь, не слишком туго. Тебе вполне хватит места, чтобы съесть ленч у озера. – Абигайль отошла в сторону. – А почему синее?

Лилибет повернулась и потянулась за платьем, стараясь избегать проницательного взгляда карих глаз кузины.

– Синее? – переспросила она.

– Ты сказала, что чувствуешь себя сегодня утром синей.

– А! Я сказала, что сегодня мне хочется надеть что-нибудь синее, глупая ты гусыня. А не то, что я сегодня синяя в смысле, что чувствую себя синей и печальной. Вовсе нет. Совсем наоборот. – Натянув платье на плечи, она обернулась к Абигайль. – Ты не застегнешь мне пуговицы?

– О. Ну ладно. Наверное, я тебя не так поняла. – Абигайль говорила нарочито бесстрастным тоном. Пальцы ее, ловкие и умелые, быстро застегивали пуговки. Абигайль никогда не требовались камеристки – они всегда просыпались слишком поздно для нее.

– Спасибо, – поблагодарила Лилибет. – Спустимся вниз на завтрак?

– Да, конечно. И не забудь своего Аристофана – Александра ждет нас в кабинете для утреннего обсуждения.

Лилибет взяла с комода книги и вслед за Абигайль вышла из комнаты.

– Вообще это довольно странно, – продолжала Абигайль, пока они спускались по широкой каменной лестнице в центре замка. – Я имею в виду, синее. Когда я вошла к тебе в комнату, то подумала, что ты выглядишь голубовато-печальной. И тут ты говоришь «синее», словно прочитала мои мысли.

– Очень странно. Не представляю почему.

– И нет никаких причин? Для печали?

– Нет. – Лилибет придерживалась рукой за стену, спускаясь по крутым ступеням. – Никаких причин.

Столовая в замке Святой Агаты – похожая на пещеру, выложенная камнем, со столами на козлах, зияющими между обедающими как равнины Монголии, с двумя узкими окнами, напоминающими стражей, противостоящих холодной северной панораме, – одним своим видом лишала Лилибет аппетита. Беременность не улучшала положение дел.

– Ты пробовала сегодня почки? – весело спросила Абигайль. Она с безрассудным ликованием уписывала горы еды со своей тарелки. – Плавают в масле, в точности как я просила Морини. Оливковое масло, конечно, очень недурно, но добрые английские почки требуют… Ты хорошо себя чувствуешь, Лилибет?

– Я… да. – Лилибет отщипнула кусочек гренки.

– Ты что-то позеленела. А может быть, все дело в свете. Филипп, у тебя сегодня утром отличный аппетит. Как тебе копченая селедка?

– Очень вкусная, спасибо, кузина Абигайль.

– С их стороны просто чудесно находить для нас почки и копченую селедку. Интересно, как им это удается.

Лилибет заставила себя проглотить еще кусочек гренки.

– Полагаю, такие вещи можно просто заказывать. Во Флоренции сотни англичан.

– Да, но откуда они знают? – Абигайль подалась вперед и заговорила приглушенным голосом: – Тебе не кажется, что в этом старом замке есть нечто странное?

– Не понимаю, о чем ты. – Лилибет поднесла к губам чашку с чаем. Ароматный пар вроде бы слегка успокаивал желудок. – Это просто старый замок, вот и все.

– Правда? И ты ничего не чувствуешь? Как будто здесь в каждом углу болтаются привидения? – Абигайль повела рукой, изображая привидение, и едва не опрокинула чашку.

– Привидения! – Филипп даже подскочил на стуле. – Прямо настоящие, живые?

– Нет, милый. Привидения – это обычно мертвецы, – с добродушным лицом ответила Абигайль. – Но что настоящие мертвые, так это точно.

– Ну что за чепуха, – вмешалась Лилибет, с железной решимостью игнорируя холодок, текущий по спине. В конце концов, все старые здания полны шорохов и сквозняков. Этого довольно, чтобы создать жутковатые ощущения, не основанные на физических фактах. – Привидения какие-то, в самом деле.

В дверях показалась тень, заставив ее подскочить, – синьорина Морини, экономка.

– У меня есть еще гренки, синьора Сомертон, и чай.

– Спасибо, Морини, – ответила Лилибет. – Джентльмены уже встали? А леди Морли?

Морини подошла к ней и поставила решетку со свежими гренками рядом с тарелкой Лилибет. Впечатляющая женщина, эта синьорина Морини, с изящной фигурой и черными волосами, прикрытыми ярким шарфом. С первой же минуты, когда три недели назад они, промокшие насквозь, появились в замке, ее умелые руки решительно взялись за дело. Она нашла им постельное белье и еду, провела по пустым комнатам, послала в деревню за девушками, чтобы вернуть к жизни кухню. Она благосклонно правила замком, занимая неприступное положение в кухне, и наблюдала за жизнью и деятельностью гостей как всезнающий оракул.

– Синьор Бёрк и синьор Пенхэллоу позавтракали час назад. Герцога я не видела.

– Морини, – сказала Абигайль. – Нельзя ли поговорить с вами о привидениях?

Руки Морини, как раз наливавшие чай в чашку Лилибет, резко замерли.

– Морини! Чай! – воскликнула Лилибет, и экономка в последнюю секунду успела поднять чайник.

– Привидения, – сказала она, переводя взгляд с Лилибет на Абигайль и обратно. – Что до привидений, то их нет.

– Значит, что-нибудь другое? – настаивала Абигайль. – Потому что мне кажется, что воздух прямо кишит ими.

– Ничего нет, синьорина. Просто старые камни, ветер сотрясает старые стены. Хотите еще чаю? – Она качнула чайником в сторону Абигайль.

Мгновение тишины. Лилибет посмотрела на Абигайль и увидела, что та схлестнулась взглядом с экономкой, а на лице ее появилось странное напряженное выражение.

– Ясно, – пробормотала наконец Абигайль и добавила: – Да, еще чаю. Мне просто очень нравится ваша заварка, Морини.

– Да, но что насчет привидений? – требовательно воскликнул Филипп и протянул руку через тарелку Лилибет, чтобы взять гренку.

– Милый, не надо так тянуться. Морини говорит, что никаких привидений нет. – Лилибет взяла нож и намазала на гренку Филиппа толстый слой масла.

– Никаких привидений, – подтвердила Морини неразборчивым бормотанием и вышла из комнаты, окруженная кухонными запахами.

– Разумеется, она лжет. – Абигайль перевела задумчивый взгляд от своей чашки на дверь. – Видели, как она на меня посмотрела?

– Чепуха. Филипп, ради всего святого, не слизывай масло с гренки. Это совсем неприлично.

Абигайль откинулась на спинку стула и постучала пальцами по краю чашки.

– Очень интересно.

– Заверяю тебя, он не так часто это делает…

– Да не масло, Лилибет. Я про Морини.

– Почему? – Лилибет вытерла испачканные маслом руки об аккуратно сложенную белую салфетку. Каменные стены столовой казались ей холоднее, чем обычно, и на них падало больше теней. Скудный солнечный свет, падавший из смотревших на север окон, вообще не производил никакого эффекта. Она сглотнула, пытаясь прогнать сухость в горле, и глянула на Абигайль, вскинув брови. – Ты же не думаешь, будто она что-то скрывает?

– Конечно, думаю. – Глаза Абигайль сверкали. Она с довольным стуком поставила чашку на блюдце. – И намерена точно выяснить, что именно.

Смотритель сердито уставился на Роланда таким взглядом, словно хотел сложить у его ног все беды мира.

– Вам записка, – буркнул он. Не самый приветливый человек этот Джакомо. С самого их появления он считал англичан скорее захватчиками, чем арендаторами.

– Записка! Мне! Какая превосходная новость. – Роланд деликатно помолчал. – Возможно, она как раз случайно находится у вас?

Смотритель поджал губы, обдумывая вопрос. Снял шапку, пригладил заскорузлой рукой волосы, снова надел шапку и сунул руку в карман поношенного пальто.

– Ерунда какая-то, – заявил он, извлекая из кармана сложенный лист бумаги.

– Что именно? То, что вы отдаете записку мне? – Роланд выхватил бумагу, пока старик не передумал. Один взгляд на печать – коричневый воск с оттиском лисицы – подтвердил его подозрения. Он сунул ее поглубже во внутренний карман сюртука и посмотрел на затянутое тучами небо. – Сегодня довольно тепло, верно?

– Записка. Эта записка – какая-то ерунда.

– Не совсем вас понимаю, э-э-э… Джакомо, да?

Его взгляд переместился с недовольного лица смотрителя на дорогу у того за спиной. Роланд внимательно разглядывал ее. Солнце светило прямо над головой, воздух был прозрачен и ясен, и, стоя здесь, рядом со входом в конюшню, он видел каждую мелочь на длинной подъездной дорожке, ведущей к главной дороге, до того самого места, где она делала поворот и где три недели назад он шел вслед за Лилибет.

– Слушайте, старина, – сказал Роланд. – Вряд ли вы можете сообщить мне, кто принес эту записку?

Джакомо скрестил на груди руки.

– Мальчик из деревни. Но зачем вам записка, где в словах нет никакого смысла?

Прошедшие несколько недель мозг Роланда оставался неестественно праздным. Разумеется, он пролистал кучу книг в библиотеке и старался погрузиться в академические изыскания, ради которых они, собственно, сюда и приехали, но после стольких лет двойной жизни в Лондоне, где он жил в постоянном напряжении, изображая при этом вечно полупьяного бездельника, безмятежная жизнь в замке убаюкала его, погрузив в сонную дымку. А может быть, причина в Лилибет, в аромате лаванды, подстерегавшем его за каждым углом, в ее облике, мучительно проникавшем в каждую его мысль. Так или иначе, но он утратил остроту рефлексов, присущую ему в холодном тумане лондонской зимы.

Так что прошла секунда или даже две, пока холодные мурашки на затылке Роланда добрались до части его мозга, отвечающей за мыслительный процесс.

Слова, не имеющие никакого смысла.

А откуда, дьявол его побери, смотритель об этом знает?

Он заговорил, тщательно подбирая слова:

– Послушайте, приятель. Извините меня, конечно, но до сих пор мне казалось – это некоторым образом старомодный обычай, принятый в моей скромной стране, – что личная переписка и должна быть личной. – Последнее слово он выделил особо.

Джакомо презрительно фыркнул. Очевидно, старомодные английские обычаи не производили на него должного впечатления.

– Это моя обязанность – знать все.

Роланд спрятал руки за спиной, на случай если они не подчинятся дисциплине и сожмутся в кулаки. В этой игре он чувствовал себя ужасающе не у места.

– В таком случае, старина, ваш английский просто не дотягивает до нужной высоты.

– Дело не в моем английском. Дело в записке.

За спиной Роланда какая-то птичка запела, пронзив тишину неуместной веселостью. Не иначе как воздает хвалу ежегодному приросту благосклонных пернатых дам. Хотелось бы Роланду сказать то же самое про человеческих женщин, а вместо этого он вынужден всматриваться в мрачное лицо смотрителя Джакомо, в морщины и складки, полные подозрения, в маленькие черные глазки, прищуренные так, что превратились в щелки. Полуденное солнце отбрасывало прямую тень от козырька его кепки, четко разделив лицо пополам.

Роланд вытащил письмо из кармана. Печать не сломана. Он поддел ее пальцем и с привычным «чпок» оторвал голову лисе. Тонкая бумага легко развернулась. Шифр он узнал мгновенно.

– А! – воскликнул Роланд. – Вот в чем дело! Видите ли, это от моего деда. Он совсем выжил из ума, да еще, наверное, усугубил дело бутылочкой-другой бренди, понимаете? – Он сложил письмо и сунул его обратно в карман. – Честно говоря, я и сам тут ничего не понимаю.

По лицу Джакомо пробежала тень сомнения.

Роланд едва не лишился чувств от облегчения, но вместо этого просто улыбнулся.

– Ну что ж, Джакомо. Прогуляюсь-ка я до кухни, посмотрю, не смогу ли уговорить их покормить меня ленчем. Присоединитесь ко мне?

Губы Джакомо снова поджались, на этот раз еще заметнее. Он снова сказал «пфффф», теперь особенно страстно.

– А! Ну что ж, я передам на кухне ваши сожаления. Может быть…

Но Джакомо уже топал обратно в конюшню, с каждым шагом вздымая облачка пыли.

Роланд сгорал от нетерпения, так ему хотелось скорее прочитать письмо. Шифр, недавно разработанный лично сэром Эдвардом, был очень сложным. Значит, сообщение должно быть жизненно важным. Он повернул в сторону старых желтых камней восточного крыла замка, где располагалась кухня, и направился к боковому входу большими целеустремленными шагами. Но успел сделать всего два или три шага и резко остановился, увидев Элизабет, леди Сомертон, сжимавшую в одной руке удобную корзинку для пикников, а другой державшую ручку его маленькой милости. Юбка ее фиолетового платья вздымалась от порывов свежего ветра из долины.

Она его еще не заметила, потому что смотрела на юг, на длинный ряд земляных террас, вероятно, мысленно подбирая место для пикника. Роланд на мгновение замер, глядя на нее и балансируя между двумя возможностями: с одной стороны – письмо сэра Эдварда и долг перед королевой и страной, не говоря о его собственном любопытстве; с другой – Лилибет.

На самом деле тут и думать не о чем.

А сэр Эдвард может пойти и повеситься.

– Почему мы не можем устроить пикник на озере? Почему, мама? – Голосок Филиппа опасно напоминал хныканье.

«Потому что час назад я выглянула в окно и увидела, что лорд Роланд Пенхэллоу идет в ту сторону».

– Потому что вода еще слишком холодная, дорогой мой. Нам будет гораздо лучше в персиковом саду.

– Ничего подобного! И там вовсе не холодно! Уже апрель, мама! Никакая не зима! – На этот раз он захныкал, даже заныл, и этим респектабельным нытьем мог по праву гордиться любой пятилетний ребенок.

– Все равно.

Филипп замолчал, готовясь к новой атаке.

– Но мы же не должны там плавать только потому, что это озеро! – выпалил он наконец.

– Филипп, дорогой мой. Я знаю, на что способны маленькие мальчики. Если мы устроим пикник у озера, раньше или позже ты обязательно окажешься в воде. А у меня нет с собой полотенец, нет смены…

– Леди Сомертон! Какой восхитительный сюрприз!

Лилибет подскочила и одновременно повернулась.

– Лорд Роланд! Боже милостивый! Вы… какого дьявола…

Голова у нее закружилась. Он сейчас должен быть у озера, она в этом ни капли не сомневалась и была в полной безопасности.

Но вот он стоит прямо перед ней, широкоплечий, без шляпы, солнце золотом блестит в его волосах. Причина – Господи Боже! – растущей в ней новой жизни.

– Идете на пикник? – осведомился он.

– Да, но…

– Позвольте, я возьму вашу корзинку. Она кажется очень тяжелой.

Лилибет выпустила из рук корзинку, слишком потрясенная, чтобы возражать. Безмятежный день только что рассыпался на кусочки.

– Но вы… вы не можете…

– Не могу? Да что вы, леди Сомертон. Вы же не прогоните меня с пикника, правда?

– Но… – Она лихорадочно пыталась придумать хоть что-нибудь. – Но Уоллингфорд! Пари. Нам не разрешается общаться с противоположным…

– О, ради всего святого. Мой брат и его пари. Я скажу ему, что похитил вас обоих, и сам за это расплачусь. Лично составлю объявление в «Таймс», буду покорнейшим образом просить прощения. – Он ухмыльнулся. Солнечные зайчики заплясали в его карих глазах. – Позвольте присоединиться к вам. Обещаю, я буду вести себя безупречно.

Эта его чертова улыбка. Эти морщинки в уголках глаз.

– Надеюсь, – услышала она собственный голос. – Но только если вы поклянетесь, что не съедите все сами.

Он качнул корзинкой.

– Судя по весу, еды тут полно.

– Вы идете с нами, ваша милость? – спросил Филипп, помчался вперед и крикнул через плечо: – Мы идем вниз, к озеру!

– К озеру! Чудесно!

– Мы не идем к озеру! Мы идем в… – Лилибет заторопилась, пытаясь догнать сына.

– Да почему? Там так чудесно. Чистая горная вода, волны плещутся о берег, все такое. Прекрасный выбор.

– Но… – А какой теперь смысл протестовать? Ее единственное возражение – присутствие там Роланда – оказалось никчемным. – Ну хорошо, – слабым голосом согласилась она.

– Замечательно. Вперед, Филипп! – Роланд заспешил вслед за мальчиком, излучая всем телом изящество и энергию.

Она спускалась за ними по виноградникам на террасах, по нежной свежей траве на лугу для выпаса овец, мимо яблонь и персиковых деревьев, тяжелых от ароматных цветов. Приятный весенний ветерок обдувал ее щеки, принося с собой запах свежевспаханной земли, и тревога в ее груди постепенно исчезала, сменяясь чем-то более приятным.

Чем-то похожим на предвкушение.

Глава 7

Честно ли пытаться завоевать благосклонность леди, расхваливая ее отпрыска? Роланд коротко обдумал эту мысль и сделал то, что делал всегда, сталкиваясь с вопросами деликатности и этики: отмахнулся от нее.

– Он славный мальчик, – сказал Роланд, глядя, как Филипп раскладывает на берегу камни. Помолчал и добавил: – Умный мальчик.

– Временами чересчур умный, – негромко отозвалась Лилибет. Она сидела, прислонившись спиной к надежному стволу оливы и приковавшись взглядом к сыну. – Не подходи близко к воде, Филипп! – крикнула она.

Мальчик сделал вид, что не услышал. Роланд видел это совершенно ясно, поскольку и сам в детстве часто пользовался этим приемом. А если уж совсем честно, то и сейчас тоже. Он приподнялся на локте, краем глаза следя за Лилибет.

Она вела себя довольно дружелюбно. Возможно, даже слишком дружелюбно, с тем же поверхностным приятельским расположением, с каким три недели назад вошла в конюшню. Притворяясь, что между ними ничего нет. Роланд взял с ее салфетки еще кусок сыра, и пикантный привкус наполнил его рот.

Самое время слегка ее расшевелить, решил он.

– Скажите мне, – произнес он, поворачиваясь к ней лицом, – каким был ваш муж?

– Почему «был»? – сказала она. – Он все еще существует и все еще мой муж.

– В таком случае какой он, ваш муж?

– Я не очень понимаю, о чем вы. – Она посмотрела на него в упор. – Полагаю, вы знаете его так же хорошо, как я, ведь вращаетесь в тех же кругах.

– Не совсем так. Я знаю только о его репутации.

Лилибет пожала плечами.

– Ну и вот. Репутация, как правило, редко бывает ошибочной. – Она завела руку за голову и вытащила длинную шляпную булавку. – Но полагаю, на самом деле вас интересует, какой он любовник. Ведь вам именно это хочется узнать, верно?

Он подавился и сел.

– Боже правый.

Лилибет улыбнулась, сняла шляпку и положила на землю.

– Думаете, я не могу быть дерзкой? Что я все еще та девушка, какой была шесть лет назад?

– Конечно, нет. И за это обожаю вас еще сильнее.

На этот раз она рассмеялась.

– Ну, это не больше, чем вы заслуживаете, вот так вот суя свой нос куда не просят. Я просто обязана предупредить вас, чтобы в следующий раз вы дважды подумали, прежде чем задавать подобные вопросы.

Лилибет сидела достаточно близко, чтобы он мог к ней прикоснуться. Роланд жаждал это сделать, но ее шляпка с широкими полями лежала на траве между ними, как чопорная дуэнья. Неужели он и вправду плотски познал это тело? И эти жадные бедра поднимались к нему навстречу?

– Расскажите только то, что вам хочется, – попросил он.

Она снова перевела взгляд на Филиппа.

– А о чем тут рассказывать? Мне нужно было выкинуть вас из головы. Я должна была это сделать. Уж этим я была обязана лорду Сомертону, да и самой идее супружества. Я думала… в общем, я, конечно, знала о его репутации, но была слишком наивной и не понимала, что это значит. Чем люди занимаются в постели и что это за собой влечет.

– Наверняка нет! – воскликнул Роланд. – Вы не могли быть настолько невежественной.

Она кинула на него загадочный взгляд.

– Об основной технике я знала. Но не обо всем прочем.

– Вы имеете в виду – о лучшей части. Бог свидетель, я представлял себе это с вами.

– В самом деле?

Неужели в ее голосе прозвучала нотка кокетства? Все нервы Роланда напряглись. С этим он обращаться умел. Это его территория.

– Моя дорогая Лилибет, – протянул он. – Если бы вы только знали, какие сладострастные мысли возникали у меня в голове, когда я кружил вас в танце по тем чертовым бальным залам, вы бы выплеснули мне в лицо свой лимонад.

Она не засмеялась, не выгнула бровь, не подыграла ему. Молниеносно взглянув на Филиппа, она снова обратила свой взор на Роланда, и что-то в ее глазах заставило его податься вперед, попытаться прочесть то, что скрывалось в мягкой голубизне этих глаз. Ностальгия? Желание?

– Вы бы удивились, – произнесла она. – Я бы с восторгом выслушала эти ваши мысли. В конце концов, у девушек тоже есть желания, даже если мы не знаем точно, о чем тоскуем и к чему стремимся.

– Значит, вы думали о том же самом? – Вот теперь он не флиртовал. Он с трудом выговорил эти слова.

Лилибет ответила не сразу. Она изучающе посмотрела на него, что-то обдумывая, и только потом сказала:

– Не совсем. Уверена, в те времена я была куда невиннее, чем вы.

Он поколебался.

– Верно.

Она вздохнула. Ее груди вздымались и опускались под аккуратным высоким вырезом фиолетового лифа.

– Это нечестно, правда? Если бы вы высказались, если бы мы поженились, я пришла бы к вам невинной, чистой, как лилия, а вы… – Она не договорила, словно оставив предположение висеть в воздухе, и потянулась за вареным яйцом.

Он уставился на свои руки.

– Клянусь вам, Лилибет, с той минуты, как мы встретились, я даже не помышлял ни о какой другой женщине. Только вы, все то лето. И если бы мы поженились, я бы никогда… в нашей постели не появлялись бы призраки, и не было бы никаких других, никогда.

Она откусила от яйца, положила его обратно на салфетку и заговорила, причем голос ее сочился сарказмом:

– О, вот как раз это вы, мужчины, всегда и говорите. Все эти обещания вечной верности. До нашей свадьбы Сомертон тоже высказывался примерно в этом духе, и я помню, как удивилась – неужели об этом вообще нужно говорить? Я-то знала, что никогда его не обесчещу, и предполагала, что и с ним ничего подобного не произойдет.

– А.

Ее щеки начал заливать слабый румянец, и это ей очень шло.

– Я старалась изо всех сил. Старалась полюбить его. Позволяла ему… когда он только пожелает…

Роланд стиснул у себя за спиной пучок травы. Затем взял еще кусочек сыра и повернулся к озеру. Это не помогло – в залитых солнцем водах возник ее образ, ее гибкое обнаженное тело, сплетенное с коренастой тушей Сомертона. Нравилось ли ей это? Возбуждал ли ее Сомертон, мог ли удовлетворить? Может, она лежала пассивно или сама побуждала его к действиям, садилась на него верхом, ласкала губами?

Лилибет продолжала бесстрастно, излагая только факты:

– Я… я забеременела сразу, и после первого месяца муж вроде бы подумал… как только доктор все подтвердил, полагаю, он решил не рисковать. Он очень сильно хотел наследника. – Голос ее звучал сухо, прозаично. Подул ветерок, пошевелил выбившийся на лоб локон. Она рассеянно заправила его за ухо. – Я была такой дурой – думала, что он ради меня жертвует собой. А потом он… я знала, что аппетиты у него… – Она откашлялась. – Поначалу он все скрывал. И только когда родился Филипп, я осознала правду. Точнее, ее масштабы.

Будь оно все проклято. Что хуже – воображать ее в постели с Сомертоном или представлять, какой стыд она испытывала от его распутства?

– Сочувствую, – прошептал Роланд. Нежность в его голосе сильно противоречила бушующей в нем ярости. Ему хотелось сразиться с Сомертоном – не на пистолетах, не на мечах, ничего такого благородного. На кулаках! Хотелось ощутить, как ломается его челюсть, как нос превращается в крошево.

Лилибет между тем продолжала:

– Я высказала ему все. Мы ужасно поскандалили. И мне ответили, во вполне определенных выражениях, чего я могу ожидать от своего супружества. А после этого… Что такое, милый?

Роланд поднял глаза и увидел Филиппа. Тот, широко распахнув от возбуждения глаза, мчался к ним от берега.

– Мама! – Он помахал у нее перед лицом камнем. – Я нашел золото!

– О, дай-ка я посмотрю! – Лилибет одним грациозным движением встала с земли и взяла у Филиппа камень. – Вы только посмотрите! Поразительно! Как он сверкает!

– Это настоящее золото, мама, правда? Такое же находили в Калифорнии, да?

Она внимательнее взглянула на камень, подняла его повыше, к солнцу, покрутила туда-сюда, сосредоточенно сдвинув брови.

– Да, так и есть, Филипп. Думаю, это оно. Просто представить не могу, что это еще может быть. И такая богатая жила! Ты нас обогатил!

Его лицо сияло. Он повернулся к Роланду.

– Посмотрите, ваша милость! Золото!

Лилибет улыбнулась и протянула Роланду камень.

– Видите?

Роланд взял камень и тоже покрутил. Полоска искристого пирита шла от центра по одной его стороне. Он взглянул на нетерпеливое, страстное лицо Филиппа, на темные глаза той же формы и оттенка, что и у Сомертона. Не особо привлекательный мужчина этот Сомертон: грубая кость, оливкового цвета кожа, мрачные черты. Филипп в основном пошел в мать, но глаза выдавали его безошибочно. Они напомнили Роланду тот последний раз, когда он виделся с Сомертоном в его клубе. Граф предпочитал проводить время с несколькими своими дружками, такими же пьяницами и распутниками, как он сам. Не будь они пэрами, всех бы оттуда выгнали и занесли в черный список. Впрочем, они и так стали париями, поэтому до глубокой ночи играли на деньги в отдельной комнате, невидимые большинству членов клуба, а потом расходились по тем притонам, где их принимали.

Но в тот вечер, вскоре после Нового года, члены клуба в основном разъехались по своим загородным имениям, а Роланд, спрятавшись за газетой, сидел в полумраке библиотеки, пахнувшей дорогой кожей, потягивал шерри и ждал коллегу, чтобы переговорить с ним конфиденциально. Внезапно он ощутил, что кто-то нависает над ним, сложил газету и обнаружил Сомертона, злобно сверкавшего на него этими самыми холодными черными глазами. «Могу я чем-нибудь помочь, старина?» – вежливо спросил Роланд. Сомертон окинул его взглядом с головы до ног, отрезал: «Нет», – и с аккуратно разглаженной «Таймс» уселся в кресло с подголовником в другом конце комнаты. Воздух вокруг него словно потрескивал от враждебности. Вскоре появился Макдугал, и Роланду удалось обменяться с ним нужной информацией, не нарушая секретности, но где-то на заднем плане все время чувствовалась раздражающая тяжесть черных глаз Сомертона – до тех пор пока через четверть часа тот не встал и не ушел.

– Сэр?

Голосок Филиппа вырвал Роланда из задумчивости. Он поморгал, прогоняя из головы образ Сомертона, но жутковатые глаза мальчика не отрывались от его лица.

– Да, малыш?

– Камень, сэр! Что вы думаете?

Роланд посмотрел на камешек в руке и, не подумав, сказал:

– Боюсь, это пирит, старина. Но ты продолжай поиски. Упорство – вот билет к счастью.

Возбужденное лицо Филиппа мгновенно вытянулось. Слева ахнула Лилибет.

– Понятно, сэр. Спасибо. – Филипп повернулся и побрел обратно к озеру.

О черт.

Он глянул на Лилибет и тут же пожалел об этом. Синее пламя в ее глазах могло бы растопить камень в его руке – и пирит, и все прочее. Не произнеся ни единого слова, она повернулась и заспешила вслед за Филиппом.

Роланд снова упал на траву, уставился в синее небо Тосканы. Если бы его ноющие чресла могли говорить, то стонали бы от отчаяния.

Сегодня удача от него отвернулась, это уж точно.

Когда Лилибет вернулась, набив карманы многообещающими камнями с полосками пирита и вернув Филиппу душевное спокойствие, она обнаружила, что все уже убрано. Еда и посуда сложены обратно в корзинку, сверху лежит аккуратно свернутая белая скатерть. Роланд стоял, прислонившись к оливе, скрестив на могучей груди руки, и наблюдал за ними обоими.

– Спасибо, что навели порядок, – сказала Лилибет, потянувшись за корзинкой.

Он поднял ее раньше, чем Лилибет.

– Возвращаетесь обратно в замок?

Она наклонилась за шляпкой, водрузила ее на голову.

– Да. – Лилибет пришпилила шляпку булавкой, радуясь, что может за этими простыми действиями скрыть нервозность. Она вовсе не собиралась откровенничать, но теплый денек и удовольствие от простой еды каким-то образом поспособствовали непринужденности между ними. Опасной непринужденности, той самой, которой до сих пор она так старательно избегала. Куда бы это могло их завести, не появись вовремя Филипп?

Лилибет не доверяла самой себе.

Она отрывисто продолжала:

– У нас еще много дел. Филиппа ждут уроки с Абигайль, а я здорово отстала с Аристофаном.

– О, мама, неужели я должен учиться? Сегодня такой чудесный день!

– Да, должен. И тебе нравится Абигайль, так что хватит жаловаться. Или уроки буду вести я, что совсем не так приятно.

Роланд повел их прочь от озера, пробираясь между оливковыми деревьями туда, где на склоне холма начинались террасы. Виноград еще только выпустил листья, бледно-зеленые под теплым солнцем, и теперь в виноградниках бродили люди, отщипывая отростки и подпирая новую поросль длинными ивовыми ветвями.

Филипп держал ее за руку, вовсе не стремясь бежать первым, как по пути к озеру.

Роланд оглянулся, увидел их в нескольких ярдах позади и остановился, поджидая.

– Прошу прощения, – сказал он. – Задумался.

– Ничего страшного. Если хотите, идите вперед. В конце концов, нас не должны видеть вместе.

– О, мне все равно. Пусть Уоллингфорд покажет себя во всей красе.

Лилибет взглянула на сына.

– Филипп, как по-твоему, ты мог бы побежать вперед и найти для мамы цветок персика на том конце террасы?

Филипп ринулся вперед, его белая матросская курточка сверкала под солнцем.

– Я должен извиниться, – сказал Роланд. – Похоже, я вообще не умею обращаться с детьми.

Она вздохнула.

– Все это так очевидно для меня, но с другой стороны, весь мой мир заключен в нем. Полагаю, вам вряд ли довелось много разговаривать с детьми.

– Но у вас это получается великолепно. Где, черт возьми, вы этому научились? – Роланд говорил легко, шутливо, словно на самом деле все это ничего не значило.

– Слушайте, – сказала Лилибет, – нас действительно не должны видеть вместе. Надеюсь… – Она помолчала. – Мое имя… Если станет известно, что я здесь, если об этом узнает Сомертон, если он узнает, что и вы тут…

– Боже милостивый! – выпалил Роланд. – Вы же не думаете, что я проболтаюсь, нет?

К ее досаде, на глаза навернулись слезы, и она свирепо зажмурилась, прогоняя их.

– Он не должен узнать, где я нахожусь. Пожалуйста, поймите. Не должен. Мы и так пошли на страшный риск.

– Да бросьте. Как, дьявол его побери, Сомертон может узнать? Вечерами он слишком пьян, чтобы увидеть хоть что-то даже под собственным носом… – В голосе Роланда звучало пренебрежение.

– Вы совсем глупы? – Лилибет покачала головой и уставилась на острые травинки у себя под ногами. Ну как ему это объяснить? – Подумайте хорошенько. Пари, ставки. Объявление в «Таймс». Даже если утаить имена, он поймет. Он всегда все узнает. Вы даже не представляете, на что он способен.

Роланд остановился в тени яблони, повернулся к Лилибет и схватил ее за руку.

– Он вас бил? Клянусь Богом, если он сделал вам больно…

– Стоп. Это не ваша забота.

– Это моя забота! – Он сверкнул глазами и схватил Лилибет за другую руку. Он нависал над ней, не такой громадный и зловещий, как Сомертон, но широкоплечий, гибкий и полный сил. Его клетчатый шерстяной пиджак чуть не лопался на широких плечах.

– Прекратите сейчас же! Нас кто-нибудь увидит!

– Да мне плевать, черт побери! Только скажите мне: он делал вам больно?

Страсть в его голосе заставила ее застыть на месте.

– Нет… не в этом смысле. Пожалуйста, отпустите меня. Если нас увидят, если ваш брат и его пари… Он твердо намерен выиграть, на кону его гордость, да еще Абигайль его подстрекает…

Роланд затащил ее за тонкий ствол яблони. Их окружил опьяняющий аромат цветов. Тяжелая ветка задела ее шляпку.

– Какого дьявола ты так предана этому человеку? Я смогу тебя защитить; я буду за тебя сражаться; я сделаю для тебя все, что угодно! Чертова скотина! Зачем чтить брачные обеты, если для него они ничего не значат?

Она смотрела на него, и горло ее горело. Его красивое лицо, пылающее гневом, и любовью, и желанием, – ничего похожего на смеющегося Роланда с летних приемов в садах и из бальных залов. Она опустила взгляд и увидела, что он ослабил галстук и расстегнул верхние пуговицы на рубашке. Ямка у него на горле неудержимо манила.

Но она может удержаться; она должна удержаться. Лилибет снова подняла взор и наткнулась на решительное тепло в его карих глазах.

– Если ты задаешь такие вопросы, – произнесла она, не обращая внимания на то, как пылает горло, – значит, совсем меня не знаешь.

Его глаза всматривались в нее.

– Ты ошибаешься. Я знаю тебя лучше, чем ты сама, Лилибет. – Он провел пальцами по ее щеке так нежно, словно крылышком колибри. – И знаю, что ты не можешь продолжать жить так, как раньше, будучи замужем за подобным человеком. Лилибет, которую я знаю, послала бы к чертям всех драконов Лондона, лишь бы не оставаться женой вечно пьяного потаскуна вроде Сомертона.

При словах «вечно пьяного потаскуна» что-то внутри у нее лопнуло. Она вырвала руки и прошипела:

– И сделать что? Вместо этого выйти за тебя и провести следующие шесть лет дома с еще одним младенцем, пока ты кувыркаешься в тех постелях Лондона, которые еще не успел посетить?

Он отшатнулся, глаза расширились от такой ярости, что она почти физически обжигала ей лицо.

– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

– О, я уверена, ты бы вел себя куда изящнее. Лорд Роланд Пенхэллоу всегда обладал талантом заставлять дам видеть все в розовом свете. – Она ткнула пальцем ему в грудь. – Но там, в глубине, ты такой же. И знаешь о верности не больше, чем бык в охоте. Стоит тебе получить то, что хочешь, и на очереди будет следующее хорошенькое личико. Следующее завоевание, следующее развлечение.

Он потрясенно уставился на нее.

– Это нелепо! Я никогда… – Роланд осекся.

Лицо Лилибет пылало.

– Думаешь, я идиотка?! – воскликнула она. – Думаешь, я не знаю? Когда новости о твоих последних чертовых похождениях услужливо доставляются мне той или иной приятельницей в течение последних нескольких лет? Всегда с самоуверенной улыбочкой, всегда с огромным наслаждением. «О, дорогая, ты в жизни не догадаешься, что я только что слышала! Такая пикантная новость о нашем гадком друге».

Он закрыл глаза.

– Я не такой, как Сомертон, Лилибет. Я всегда держусь своих обещаний.

– О да. В точности как держался меня тем летом.

– Это несправедливо! Все было совсем не так. Тогда… – Он замолчал, словно заперев остаток фразы в своей бурно вздымающейся груди. – Я тогда был мальчишкой, Лилибет. Вечно дующимся, обидчивым мальчишкой, у которого до сих пор не отнимали того, что он любит. Мне хочется думать… мне хочется доказать тебе… что с тех пор я вырос и повзрослел.

Он выглядел таким смиренным, таким раскаивающимся, таким уязвимым, будто протягивал ей на широкой ладони свое сердце. При виде его серьезного лица боль в груди разрасталась, вибрировала, готовая прорваться.

Лилибет выставила перед собой руку ладонью наружу.

– Довольно, Роланд. Просто оставь меня в покое. Мне и так хватает сложностей.

Она повернулась и пошла вверх по холму, туда, где стоял Филипп с руками, полными цветов персика, и с нетерпением на лице.

Глава 8

Роланд предпочел бы просто порвать лежавшее в кармане письмо, а не читать его. Сжечь его, заплевать, проклясть его автора, обречь на прижизненный ад, желательно с толпой полногрудых женщин, вечно танцующих голышом вне пределов его досягаемости. Вот это бы ему подошло. Бог свидетель, это было бы справедливо. Он еще в жизни не оказывался в таком оскорбительном положении. Лилибет бросает ему в лицо обвинение в распутстве, а он не может защититься! Не может отрицать, не может объяснить, не может высмеять.

Не может сказать ей правду.

И все из-за чертова сэра Эдварда, и его чертовых секретов, и всей этой проклятой чертовой разведки, пусть она провалится в преисподнюю.

Роланд ворвался в кухню и с мстительным грохотом плюхнул корзинку на стол. На другом конце стола задребезжала супница, полная бобов.

– Синьор!

Роланд подскочил и обернулся. В дверях стояла девушка с высоко приподнятыми бровями и тревогой на лице.

– Да что за дьявольщина, в самом деле! – воскликнул он. Черт побери. Неужели здесь, в глуши, все его навыки так быстро проржавели? Или мозги протухли из-за Лилибет? Многие пытались тайком подкрасться к лорду Роланду Пенхэллоу, но никому это не удавалось.

А сейчас простая итальянская кухонная работница едва не заставила его обдуться прямо на месте простым «синьор», сказанным не вовремя. Она беспомощно шлепала губами.

– Синьор… корзинка… синьора Сомертон… – Она посмотрела на корзинку, на Роланда и выронила из рук кувшин. Тот упал на пол и разбился. – О Dio! – вскричала девушка, нагнулась с красным как маков цвет лицом и начала собирать осколки в передник, причитая что-то по-итальянски.

Роланд смягчился и опустился на колени рядом с бедняжкой.

– Ну-ну. Дай, я сам соберу. Это всего лишь посуда, ничего страшного. – Он отодвинул руки девушки, собрал осколки, сложил на стол и извлек из кармана носовой платок. – Видишь? Совершенно не о чем беспокоиться, милая. Я и сам побил кучу тарелок. – Он протянул ей платок, и она тут же громко в него высморкалась. – Да. Все в порядке. Э-э-э… если хочешь, оставь его себе. Не возвращай. – Он помахал рукой.

Она посмотрела на Роланда и улыбнулась сквозь слезы. «Довольно миловидная девушка, – решил он, – блестящие черные волосы, круглые розовые щечки», – и улыбнулся ей в ответ.

– Ну вот видишь? Все совсем неплохо. Кажется, нужно сказать «buon».

Ее полные слез темные глаза мечтательно затуманились.

– Grazie, синьор Пенхэллоу. – Она произнесла это совершенно очаровательно, с типичными итальянскими лирическими интонациями.

– Даже и не думайте об этом, синьорина… э-э-э…

Она улыбнулась еще шире, продемонстрировав прелестную ямочку рядом с пухлыми губками.

– Франческа, синьор. Mi chiamano Франческа.

– Франческа! Чудесное имя. Мою мать звали Френсис, упокой Господь ее душу. Полагаю, это одно и то же, только по-английски. – В руке хрустнуло письмо. Роланд взглянул на корзинку для пикников на столе. – Ну, мне пора. Хотел только корзинку вернуть. Замечательный ленч. Сыр был превосходным. Э-э-э… – Он посмотрел на Франческу. Щеки девушки порозовели еще сильнее, голова склонилась набок, глаза медленно моргали. Роланд откашлялся. – Э-э-э… да. Я ухожу.

Он выскользнул за дверь и позорно бежал.

В первый же вечер в замке Святой Агаты Роланд, несмотря на дождь, смятение и жгучее осознание того, что Лилибет Харвуд (он старался по возможности не употреблять фамилию Сомертон) в ближайшем будущем будет спать под одной с ним крышей, все же сумел улучить момент и приделать фальшивую заднюю крышку к третьему ящику старинного итальянского комода.

В этом небольшом пространстве он спрятал несколько важнейших предметов: список контактов, сообщенных ему сэром Эдвардом; прямоугольную деревянную шкатулку, полную золотых монет, за которые пришлось трижды расписаться благодаря скрупулезности сэра Эдварда (они предназначались для взяток в случае нужды), и шифровальный блокнот.

Такое неудобство эти шифровальные блокноты! Обычно Роланд запоминал каждый новый шифр наизусть: его математические таланты вошли в легенду в узком кругу людей, знавших об этом, – но после той роковой встречи в кабинете сэра Эдварда прошло несколько очень насыщенных месяцев, и он не имел никакой связи с коллегами после короткого визита к Биддлу в контору во Флоренции. В общем, одного взгляда на письмо хватило, чтобы понять – шифр из недавних и очень сложный.

Роланд закрыл за собой дверь, приставил к ней стул и подошел к комоду.

Комод открывался легко – в выдержанной древесине, то и дело подвергавшейся смене жары и влажности, давно протерлись удобные бороздки. Роланд сунул руку внутрь, сдвинул фальшивую стенку и вытащил из тайника тонкую книжицу в бумажной обложке.

«Тетрадь по математике», – гласила надпись на бледно-голубой обложке – жалкая попытка маскировки, хотя любой мало-мальски стоящий контрагент, давший себе труд заглянуть внутрь, мгновенно поймет, что это такое. Роланд вытащил письмо из кармана и сверился с восковой печатью, уточняя, какой использовался шифр. Разумеется, тип «лисица». Он всмотрелся в правое ухо зверька и увидел впечатанную в самый кончик цифру 6, а затем пролистал шифровальный блокнот до страницы «лисица 6».

В маленькой комнате не было стола. Роланд подошел к своему сундуку, вытащил дорожный секретер и откинул крышку. В воздухе повис сладкий аромат кедра. Роланд выбрал ручку с тонким пером, закрыл крышку и уселся на старый деревянный стул с секретером на коленях, положив длинные ноги на нижнюю часть остова кровати.

Ничто так не отвлекает мужской мозг от мыслей о женщине, как холодные цифры. Перо приятно скрипело по бумаге, ароматный ветерок из окна ласкал щеку Роланда, и мозг с благодарностью погрузился в решение сложной задачи. Через минуту оказалось, что блокнот больше не нужен, и Роланд бросил его на кровать. Цифры росли, как пространственная модель, и вот уже он видит решение, расшифрованное сообщение, во всей его структуре.

Ручка упала на пол.

– Черт побери, – сказал он.

«Бух-бух-бух», – продолжала трястись дверь.

Роланд вскочил со стула, подхватив секретер, едва не рухнувший ему на ноги.

– Кто там? – крикнул он.

– Твой брат, черт возьми! Открывай давай!

Роланд выдохнул. Проклятый Уоллингфорд. Он сунул секретер обратно в сундук и захлопнул тяжелую деревянную крышку.

– Какого дьявола ты запираешь дверь? – требовательно спросил Уоллингфорд вместо приветствия, входя в комнату со своим обычным неприступно-властным видом. Старые деревянные половицы поскрипывали под его сапогами. Его красивое лицо выглядело на удивление грозно, словно ему только что сообщили, будто в его отсутствие банда анархистов-курильщиков захватила его городской дом на Мейфэре.

– Добрый день, брат. Спасибо, я прекрасно себя чувствую. А ты? – Роланд обошел крупную фигуру брата и решительно захлопнул дверь.

Голос Уоллингфорда прозвучал мрачно и встревоженно:

– Так почему заперта дверь? Ты же не думаешь, что они шпионят за нами, нет?

Роланд круто повернулся.

– Что?

– Женщины. – Уоллингфорд ударил себя по ладони сжатым кулаком. Выглядел он так, будто только что принял бодрящую ванну – темные влажные волосы падают на воротник, щеки пылают тем же красноватым оттенком, что и у юного Филиппа. – Черт побери! Думаю, ты прав! Конечно же, шпионят! А как иначе…

Роланд вскинул подбородок и захохотал.

– Шпионят за нами? Женщины? Ради всего святого, Уоллингфорд. Ты что, опиума обкурился?

Суровое лицо Уоллингфорда нахмурилось еще сильнее.

– Не будь таким наивным, Пенхэллоу. Я считаю их способными на все. Коварные гарпии! Ты знаешь, что сегодня утром я застукал леди Морли в мастерской Бёрка?

Роланд ахнул и схватился за сердце.

– Нет!

Уоллингфорд ткнул пальцем в грудь брата.

– Чертов дерзкий щенок! Ты что, не знаешь – они твердо намерены заставить нас сломаться первыми? Они намерены не просто выиграть чертово пари, но вообще выжить нас отсюда до того, как мы отыщем этого Россети и потребуем решить дело в нашу пользу? Что леди Морли просто соблазняла Бёрка у меня на глазах – и знаешь, как ее милость оправдалась?

– Даже вообразить не могу.

– Что она принесла Бёрку почту. Почту, прах ее побери! – Снова удар кулаком.

– Гадкая потаскушка!

– Вот именно! Я сказал… – Уоллингфорд замолчал и нахмурился. – Ты что, опять насмехаешься, щенок?

Роланд подался вперед и всмотрелся в волосы над левым ухом брата.

– Послушай-ка. Это что у тебя в гриве, старина, перышко?

Уоллингфорд похлопал себя по голове.

– Где?

– Да вот тут. Прямо у тебя под рукой. Очаровательное маленькое, пушистое, белое…

– Наплюй! – Герцог сердито расчесал пальцами черные локоны и направился к окну. – Дело вот в чем – мы должны их перехитрить. Опередить. Выставить отсюда. Пока бедный старина Бёрк не поддался чарам леди Морли и мы не попались в нашу же собственную ловушку.

– Прости, старина, но я тебя не совсем понимаю. – Роланд краем глаза заметил что-то голубое, глянул на кровать и увидел тетрадь по математике, нагло развалившуюся на полинявшем желтом покрывале.

Дьявольщина.

– Пари, олух! Пари! – Уоллингфорд повернулся и просверлил его напряженным взглядом черных глаз. – Если леди Морли добьется своего, нам придется признать поражение. Объявление в «Таймс», Пенхэллоу! А если это произойдет… – Его голос угас, словно последствия опубликованного в «Таймс» объявления были слишком ужасны, чтобы облечь их в слова.

– Если это произойдет?.. – подтолкнул его Роланд.

– Да как же! Мы будем посрамлены! Нам придется уехать. Наша жизнь станет жалкой. Осмелюсь заметить, даже более жалкой, чем сейчас.

Роланд пожал плечами.

– Чего же в ней жалкого? Как по мне, то даже очень приятно иметь рядом женское общество, чтобы как-то оживить обстановку.

Лицо Уоллингфорда, уже довольно розовое, сделалось цвета спелого помидора.

– О, тебе, конечно, хорошо! Ты и эта чертова леди Сомертон.

Внезапный порыв ветра дунул в окно, громко стукнул рамой по стене и развернул страницы тетради по математике.

Роланд сделал шаг к кровати.

– Не вздумай, – произнес он с ледяной отчетливостью, – повторить эти слова еще раз.

Уоллингфорд открыл было рот, но тут же захлопнул и потупился.

– Прости, старина. Был не прав. Она… ну… она женщина добродетельная…

– Она самая лучшая женщина на земле. – Роланд подошел к комоду, схватился за край и прислонился к нему. Уоллингфорду пришлось повернуться лицом к нему, спиной к кровати.

– Да, конечно же. – Он наморщил лоб. – С другой стороны, ты человек слабовольный. Держись от нее подальше. Я превыше всего ставлю ее честь и доверяю ей, но твой чертов дергающийся чл…

Роланд выставил перед собой руку.

– Остановись, брат.

– Ну хорошо. – Герцог вздохнул. – Давай скажем так – твоя склонность к обольщению может послужить нашему падению. Нашему публичному падению. Уж не говоря о бедняжке леди Сомертон.

Роланд скрестил на груди руки. То, что сказала в саду Лилибет, до сих пор звучало у него в ушах. Она по-настоящему боялась, что лорд Сомертон ее отыщет. Его мозг, до сих пор занятый письмом сэра Эдварда, очнулся и стал обдумывать сказанное братом.

– А теперь послушай, Уоллингфорд. Ты никому ни слова не скажешь о том, что она здесь, ты меня понял? Этот ее скотина-муж…

– Что ты имеешь в виду? – Уоллингфорд резко повернул к нему голову.

– Только то, что он чертов мерзавец и, насколько я понимаю, она будет счастлива, если он пока не узнает, где она находится.

Герцог прищурился.

– Ты пытаешься мне сказать, что мы укрываем жену-беглянку? Потому что вряд ли…

Роланд подался вперед и заговорил очень настойчивым голосом:

– Да я собаку Сомертону не доверю, Уоллингфорд, и ты тоже! Прояви сострадание хоть раз в своей никчемной жизни.

Уоллингфорд, не ожидавший такого напора, заморгал.

– А ты не предполагаешь…

– Предполагаю что?

– Ну, что они именно поэтому хотят выгнать нас отсюда? Боятся, что Сомертон узнает?

Роланд опустил взгляд вниз.

– Возможно, и так.

– Хмм… – Молчание, а затем: – Ну, я все равно на уступки не пойду. Тут вокруг полно никем не занятых замков, и женщины запросто могут перебраться в любой из них. – Голос его кипел от страсти.

Роланд вздохнул, не отводя глаз от половиц.

– Скажи мне, Уоллингфорд, какого дьявола это так много для тебя значит. Неужели мы не можем просто отменить пари и жить здесь в дружеской обстановке?

– Да ты шутишь. Жить по-дружески с сестрами гарпий? О, что я вижу, Пенхэллоу! Математика?

Роланд резко вскинул голову.

Герцог протянул свою длинную руку к кровати и взял бледно-голубой шифровальный блокнот.

– Что это за математика такая?

Роланд совершил большой, исключительно неграциозный прыжок и выхватил тетрадь по математике из рук брата.

– Ничего! Просто… брошюра, попалась мне под руку во Франции. Новая математика. Завораживающая штука. Но боюсь, это совсем не твой уровень.

Уоллингфорд попытался отнять тетрадку, но тщетно.

– Слушай! У меня неплохие способности к математике, а это… ну слушай…

Роланд затолкал тетрадку в верхний ящик комода и плотно его задвинул.

– Не обращай внимания. Это пустяки. Дело в том…

Уоллингфорд шагнул к нему ближе. Голос его упал до вкрадчивого ворчания.

– Погоди минутку, братец. Расскажи-ка мне побольше про эту твою математику.

– Да это ерунда, ради всего святого. Просто несколько цифр на странице. Я…

– Но это важно, верно? – Уоллингфорд вытянул шею, словно принюхивался. Может, именно это он и делал, хитрый пес. – Ты только что очень постарался спрятать ее от меня подальше.

Сердце Роланда неестественно громко бухнуло о ребра. «Спокойно, – предупредил он себя. – Он ничего не знает. Думай, что говоришь».

Пытаясь успокоиться, он глубоко вздохнул и закрыл глаза. Через мгновение открыл и изобразил на лице очаровательное выражение «я человек пустоголовый».

– О, дьявол, – беззаботно бросил Роланд. – Ты чертов подозрительный ублюдок, Уоллингфорд. Ты что себе тут напридумывал? Что это коллекция любовных записок от математических машин? Зашифрованные сообщения от одного из этих восточных хитроумных изобретений с… с четками и всяким таким? – Он беспомощно покрутил двумя пальцами в воздухе.

– Что бы это ни было, ты изо всех сил стараешься скрыть это от меня.

Роланд драматически вздохнул.

– Скрыть? Ты, конечно, шутишь? Если это так для тебя важно, на, полюбуйся. – Он повернулся, вытащил блокнот и швырнул на грудь брату. – Сможешь разобраться, дам тебе пять фунтов.

Уоллингфорд злобно посмотрел на него и провел большим пальцем по обрезу страниц.

– Тетрадь по математике, клянусь собственной задницей, – пробормотал он, открывая блокнот. Глаза его забегали по строчкам слева направо: одна, две, три… Лоб наморщился. Он провел пальцем по странице неторопливым, размеренным движением и поднял взор. – Я знаю, что это такое.

Роланд скрестил на груди руки и возвел глаза к потолку, делая вид, что изучает прочные деревянные балки. В голове гудело, он лихорадочно придумывал оправдания и возможные сценарии.

– Умоляю, просвети меня, – протянул он как можно беспечно.

Уоллингфорд захлопнул блокнот.

– Химические формулы, разумеется. Ты что, помогаешь Бёрку с электрическими батареями? А почему мне не сказал?

У Роланда отвалилась челюсть.

– С батареями?

– Да. Я узнал… э-э-э… уравнения. Вещество и сила, и… э-э-э… эфир и все такое.

– И это не говоря об ионах.

– Ионы, да. – Уоллингфорд протянул ему тетрадь по математике с самоуверенным видом, какой только герцог может изобразить, несмотря на свое абсолютное невежество.

Роланд забрал тетрадку, не посмотрев на нее, и скрутил в руке, прижав к груди. В животе от облегчения все словно опустилось.

– Бёрку я, конечно, ничего пока не говорил. Хочу его удивить. Войти в мастерскую и заговорить про заряды, и искры, и все такое. Его это просто ошеломит, точно?

– Несомненно. Но насчет женщин…

Роланд взял брата под руку и повел к двери.

– Слушай, Уоллингфорд. У меня не хватит ума на выработку стратегии. Просто не хватит, и все тут. Бедные мои мозги закручиваются как волчок. И с дамами я всегда мягок как масло, ты и сам это знаешь. Я не смогу придумать заговор против них – это все равно что строить козни собственной матери.

– Да, верно. Ты и впрямь чертов романтик, – отозвался Уоллингфорд с отеческой любовью.

– Вот видишь? Так что ты уж сам прими все нужные решения, а я… ну, я просто буду болтаться где-нибудь на заднем плане, наверное. – И простодушно улыбнулся. – Как тебе?

– Ну хорошо. – Уоллингфорд похлопал его по плечу и протянул руку к дверной щеколде. – Сегодня же хорошенько напрягу мозги и вывалю все это на них за ужином. Ха-ха. Выдам этой мисс Харвуд и ее чертову гусиному пуху давно заслуженную порцию лекарства, клянусь Богом.

– Мисс Харвуд? – Роланд вскинул брови. – Гусиный пух?

– Да. Ну… в общем, не обращай внимания. И слушай, Пенхэллоу, – добавил герцог, последний раз дружелюбно оглянувшись. – Не хочу тебя расстраивать, но сомневаюсь, что у тебя хватает мозгов для математических задачек. Оставь ты все эти высокоумные размышления Бёрку и мне, а сам занимайся своей поэзией – вот это тебе по плечу.

– Да! Точно! Кстати, я как раз сочиняю один восхитительный сонет. Не хочешь послушать? – предложил Роланд.

Уоллингфорд побледнел.

– Да. Нет. Может быть, после ужина, старина. Я… э-э-э… я тебя найду. – Он быстро выскочил в коридор.

Роланд вскинул руку.

– Отлично! Увидимся! – крикнул он вслед брату.

Уоллингфорд в ответ тоже поднял руку и исчез, спускаясь по лестнице.

Роланд для надежности подождал еще пару секунд, вернулся в комнату и запер дверь. Постоял немного, привалившись к ней спиной и сощурив глаза от яркого дневного света. Шестеренки в мозгу вращались с точностью отлично налаженной ротационной машины. Пальцы сомкнулись на письме, спрятанном в кармане, бумага хрустнула.

Все эти недели, проведенные в Италии, он почти не думал о ситуации в Англии. «Я разберусь, – пообещал сэр Эдвард. – Доберусь до сути. И выкурю смутьяна». Роланд ненавидел эту сторону своей работы: внутреннее соперничество, политические махинации, науськивание одного агентства на другое. Это казалось ему таким бессмысленным, такой напрасной тратой времени и сил. Он предпочитал волнение и вызов полевой работы. И если сэр Эдвард хочет выкурить Иуду из их среды, то милости просим.

Кроме того, с появлением Лилибет отстранение от работы оказалось куда более приятным, чем он мог предполагать.

А. Да. Лилибет. Дорогая девочка. Что бы она сказала насчет информации, прячущейся в его кармане?

Роланд вытащил письмо и развернул. Теперь, когда он расшифровал код, буквы и цифры складывались в безупречный английский текст. Само послание было коротким и четким, как любые сообщения сэра Эдварда, и вызывало вопросов больше, чем давало ответов.

«Судя по сочетанию доказательств, возможный источник – граф С. из военно-морского министерства. Местонахождение его жены и сына в данный момент неизвестно. Оставайтесь на месте и ждите дальнейших инструкций».

Похоже, появление Лилибет в Италии вовсе не такое уж совпадение.

Глава 9

Обеденный стол, как и весь прочий замок Святой Агаты, был разделен строго пополам. Каждый вечер дамы садились за один конец стола, а джентльмены занимали противоположный. Подобное расположение было просто идеальным для диспутов.

Лилибет, все еще находившаяся в растрепанных чувствах после стычки с Роландом в саду, даже за солью ни к кому не обращалась, но остальные вели себя не так сдержанно. Утром Александру поймали на том, что она принесла почту в мастерскую Бёрка, и герцог не сомневался, что у нее самые низкие намерения.

Абигайль, разумеется, не соглашалась.

– Но это же нелепо. Если ты соблазнишь мистера Бёрка – я имею в виду, успешно, – то пари технически закончится вничью, верно?

Александра подавилась.

– Да, – согласился мистер Бёрк. – Думаю, так и есть.

Абигайль повернулась к Уоллингфорду.

– Вот видите? Так что насчет обольщения вы можете успокоиться, ваша светлость. Ни один разумный человек не станет задумывать такую интригу. Два объявления в «Таймс»! Так не пойдет.

Лицо герцога опасно побагровело.

– Боже мой, Уоллингфорд, – сказала леди Морли. – Вам и вправду следует постараться успокоиться. Боюсь, что вас вот-вот хватит апоплексический удар. Вы проходили медицинскую подготовку, мистер Бёрк?

Мистер Бёрк выбрал себе оливку.

– Сожалею, но только основы. Вряд ли я знаю достаточно, чтобы ослабить ему галстук.

– Счастлив стать источником столь безудержного веселья. Но ты, – Уоллингфорд ткнул пальцем в грудь Бёрка, – и ты, – лорду Роланду, – представления не имеете, что задумали эти женщины. С самой первой минуты нашего появления тут в прошлом месяце они интригуют и всячески нас изводят, чтобы превратить нашу жизнь в ад и выгнать отсюда, оставив замок только самим себе. Не оскорбляйте нас, леди Морли, попыткой отрицать это.

– Я буду счастлива увидеть, как вы уезжаете отсюда, Уоллингфорд, – сказала Александра. – И никогда этого не скрывала.

Лилибет взяла бокал с вином и пригубила. Невыдержанное, противное. Она поставила бокал, желая, чтобы Александра придержала язык. С противоположной стороны стола на нее в упор смотрел Роланд. Она болезненно ощущала тяжесть его взгляда, словно он раздевал ее догола, снимал один предмет одежды за другим.

Уоллингфорд заговорил ледяным тоном:

– Очень хорошо, леди Морли. В таком случае я предлагаю поправку к нашему пари. Поднять ставки.

– О Господи, – вздохнул Бёрк. – Неужели тебе больше нечем заняться, Уоллингфорд? Например, почитать что-нибудь из книг этой богатой библиотеки? В конце концов, именно ради этого мы сюда и приехали.

Александра засмеялась.

– Мы приглашаем его на наши литературные дискуссии в салоне. Будем рады выслушать дополнительную точку зрения, только я предлагаю захватить с собой зонтик на случай суровой погоды.

– Нет, будь оно все проклято! Прошу прощения, леди Сомертон.

Ну почему, ради всего святого, все считают ее охранительницей цивилизованного поведения?

– Ничего страшного, ваша светлость, – сухо отозвалась она.

– Я предлагаю следующее, – сказал Уоллингфорд. Он подался вперед, глядя на всех острым взглядом из-под нахмуренного лба. – Штраф, в дополнение к блестящему предложению Бёрка насчет объявления в «Таймс», должен включать в себя немедленный выезд проигравшей стороны из замка.

Выезд. Руки и ноги Лилибет похолодели. Она стиснула ножку бокала и в отчаянии взглянула на Роланда. Он сидел, спокойный и беззаботный, как всегда. Темно-золотистые волосы падали на лоб. Живое олицетворение уверенной в себе мужественности. Роланд покачал головой и присвистнул.

– Суровые условия, старина. Ты уверен? А что, если это нам дадут от ворот поворот?

– Нужно признать, что самое слабое звено – это ты, – отрезал герцог, – но думаю, что в крайнем случае можно положиться на честь леди Сомертон.

– Ну в самом деле, ваша светлость! – поперхнулась Лилибет. Ей казалось, что она вот-вот лишится чувств. Она попыталась собраться с мыслями, сказать что-нибудь, спасти положение, но голова слишком кружилась, в желудке сильно бурлило.

Тут вмешалась Александра:

– Это уже за гранью абсурда, Уоллингфорд, – все эти разговоры о тайных сговорах и прочей ерунде. Заверяю вас: у меня нет ни малейшего намерения соблазнять беднягу Бёрка, и, осмелюсь заметить, он еще меньше хочет быть соблазненным. Вся причина в этой истории с перьями сегодня утром, так? Вы пытаетесь отомстить нам…

Уоллингфорд налил в бокал вина из стоявшей на столе бутылки. Похоже, незрелость кьянти нисколько ему не мешала.

– Если я ошибаюсь, леди Морли, у вас нет оснований возражать против повышения ставок. Разве не так?

Александра посмотрела на Лилибет, и та умоляюще взглянула на нее. Наверняка кузина не клюнет на наживку Уоллингфорда! Наверняка ей хватит здравого смысла, хватит сочувствия к судьбе Лилибет!

– Разумеется, я не стану возражать. – Александра тщательно подбирала слова. – За исключением… нелепости всего этого.

Мистер Бёрк откашлялся.

– В самом деле, Уоллингфорд, в этом нет никакой необходимости. Не вижу никаких причин, почему мы не можем и дальше жить так, как сейчас. Немного гусиного пуха тут и там не кажется мне чем-то особенным. И я совершенно уверен, что смогу противостоять чарам леди Морли, какими бы решительными ни были ее попытки посягнуть на мою добродетель. – Лицо его при этом оставалось на удивление искренним.

Уоллингфорд откинулся на спинку стула и самодовольно ухмыльнулся.

– Стало быть, никому из вас не хватает силы духа, чтобы согласиться на мое предложение? Леди Морли, ваш соревновательный дух ничем нельзя соблазнить?

– Вы всегда были ослом, Уоллингфорд. – Александра покачала головой.

Пульс Лилибет, отчаянно бившийся в горле, постепенно начал успокаиваться. Александра все уладит. Она обдумывает что-то, ищет возможность перекрутить слова герцога и повернуть ситуацию в их пользу. Она ни за что не станет рисковать их безопасностью тут, в замке.

– А почему бы и нет?

Ясный голос послышался с другой стороны от Александры, наивный и простодушный.

Абигайль. Только не Абигайль.

Кузина продолжала почти весело:

– Не могу говорить от вашего имени, ваша светлость, но мы трое просто занимаемся своими делами, изучаем, учимся, как и намеревались. Если это вас забавляет, если вы хотите превратить все в игру и поднять ставки, считайте, что пари принято. В конце концов, для нас это не имеет никакого значения, правда, Алекс?

Александра, сидевшая рядом с ней, сжала рукоятку ножа, лежавшего на пустой тарелке. Костяшки ее пальцев побелели.

– Нет. Разумеется, нет, – произнесла она и под столом потрепала Лилибет по коленке. – Хорошо. Мы принимаем ваши ставки, Уоллингфорд. Хотя это вряд ли что-то значит, поскольку подозрения ваши ошибочны. Собственно, вы настолько заблуждались, что я советую вам забыть о своих диких предположениях и решительно заняться тем, чем вы собирались с самого начала. Мы сейчас как раз занялись Аристофаном, и моя дорогая Абигайль уже дважды перечитала его в оригинале, по-гречески. Я уверена, она сумеет вам кое-что подсказать. Возможно, посодействует вам с альфами и омегами.

Лилибет медленно, осторожно сняла руку Александры со своего колена и переложила на ее ноги. Уоллингфорд приготовился выйти из-за стола.

– Мои альфы и омеги в полном порядке, заверяю вас, леди Морли. А теперь, дамы, если вы простите мне непростительное, я должен откланяться и оставить вас в куда более приятном обществе моих ученых собратьев.

Он встал и вышел из комнаты, оставив остальных в неловком молчании.

Александра неуверенно рассмеялась.

– Странно, откуда у меня отчетливое впечатление, что он выставил нас всех дураками?

– Так-так, – сказал Роланд. – Забавно, правда?

Мистер Бёрк сложил свою салфетку и встал.

– Думаю, мне тоже пора. Дамы, доброго вам вечера.

Роланд неохотно вздохнул, но не мог не подчиниться требованиям этикета.

– Да, верно, – произнес он, тоже поднявшись. – Назад к чудесным альфам и омегам в библиотеке. Какое веселье! Вот это и вправду жизнь, верно?

Лилибет считала себя терпеливой. Она дождалась, пока уйдут все джентльмены, пока их шаги в коридоре окончательно затихнут, и только тогда набросилась на кузину.

– Какого дьявола ты себе думала? – зашипела она, как разъяренная кошка.

Александра и Абигайль вздрогнули и повернулись к ней, и она их за это не винила. Они в жизни не слышали от нее слова «черт», уж не говоря о «дьяволе», да еще и сказанном с такой злобой.

– Дорогая моя, – сказала Александра, – о чем это ты? – И слегка отодвинулась, чтобы дать Франческе возможность убрать пустую тарелку.

– Вы обе прекрасно знаете, о чем я! – Лилибет повернулась к Абигайль и передразнила ее фальцетом: – «Если это вас забавляет, если вы хотите превратить все в игру и поднять ставки, считайте, что пари принято!»

– Стоп, погоди минуту, дорогая… – начала было Александра.

– А ты! – Лилибет ткнула пальцем в сторону Александры. – Мы принимаем ваши ставки, Уоллингфорд. Хотя это вряд ли что-то значит. «Вряд ли что-то значит» – вот что ты сказала! – Она сердито стукнула по столу кулаком. Франческа подскочила, чуть не уронила на пол стопку тарелок и заторопилась к двери.

– Лилибет, дорогая моя. – Александра положила на плечо Лилибет ладонь, как успокаивающее теплое одеяло. – Ты милая, славная, откровенная душа и не понимаешь главного в искусстве выигрывать…

– В искусстве выигрывать! – Лилибет вскочила со стула и подбоченилась. – Выигрывать! Так для тебя все это игра, Алекс? Правда? Потому что я думала – мне хотелось думать! – что это имеет какое-то отношение к моей жизни! И к жизни Филиппа!

Александра осторожно поднялась и встала за своим стулом, положив длинные пальцы на зубчатые края спинки.

– Возможно, я воспользовалась неверным словом…

– Возможно, да! Возможно, ты вообще воспользовалась неверной стратегией! Потому что…

На ее руку легла чья-то ладонь, и Лилибет резко повернулась. Абигайль с серьезным лицом смотрела на нее округлившимися огромными глазами, выделявшимися на бледной коже.

– Конечно, мы понимаем, Лилибет. Конечно же. И мы очень любим тебя и Филиппа. Но разве мы не хотим, чтобы джентльмены отсюда уехали? И предложение Уоллингфорда нам весьма на руку.

– Да разве ты не видишь? Он сам намерен выиграть! Он сделает все, чтобы заставить нас дрогнуть, и вынудит покинуть замок!

За дверью в столовую что-то грохнуло. Лилибет застыла, глядя на Александру. Абигайль подошла к двери.

– Ничего страшного, – сказала она. – Просто Франческа едва не уронила тарелки.

Александра постучала пальцем по руке Абигайль и кинула на нее многозначительный взгляд поверх головы Лилибет.

– Может быть, нам лучше поговорить об этом на кухне?

Лилибет посмотрела на одну кузину, на вторую и вздохнула.

– Хорошо.

Филипп сидел на кухне за большим деревянным столом под присмотром экономки и горничных и доедал десерт. Он поднял взгляд от тарелки с panettone, увидел Лилибет и просиял от радости.

– Мама! – воскликнул мальчик, кинувшись в ее объятия.

Она опустилась на колени, обняла сына и зарылась лицом в его теплые, пахнущие хлебом волосы. Маленькие ручки и ножки обвивали ее с настойчивой силой.

– Привет, милый, – сказала она. – Ты был хорошим мальчиком и съел весь обед?

Экономка, улыбаясь, встала из-за стола.

– О, он такой хороший мальчик! Съел барашка, съел fagioli [1], съел артишоки. Он становится forte, сильным. – Для демонстрации она согнула свою руку.

– Спасибо, синьорина Морини, – улыбнулась в ответ Лилибет.

– Синьорина Морини дала мне добавку panettone, – прошептал мальчик на ухо Лилибет. – Ничего страшного?

– Если ты съел весь обед, то конечно, детка. – Она взъерошила ему волосы и выпрямилась. – Милый, взрослым нужно немножко поболтать. Беги, пожалуйста, с Франческой – пора принимать ванну. А я скоро приду, почитаю тебе сказку и уложу в кроватку.

– Ванну! – застонал малыш.

Краем глаза Лилибет заметила, что Франческа безнадежно вздохнула. Девушка не очень хорошо понимала английский, но слово «ванна» за эти недели стало ей мучительно знакомо.

– Да, дорогой. И не тяни время. Если будешь хорошо себя вести с Франческой, я прочитаю тебе еще одну сказку. – Она подумала. – Ту, про кроликов. Ты ее любишь.

– Мама! Только не эту! Ты читаешь ее снова и снова. Она же для малышей!

Потребовалось определенное количество угроз, лести и откровенного подкупа, но в конце концов Филипп отправился наверх, держа Франческу за руку, а Лилибет рухнула на старый тростниковый стул рядом с Абигайль.

– Такой милый, – сказала Абигайль. – Сегодня днем, во время урока, он рассказал мне совершенно прелестную историю. Что-то про пикник на озере с неким джентльменом из наших знакомых.

– Не меняй тему, – отрезала Лилибет. – Давай-ка подробно рассказывай, что за интригу ты вынашиваешь против Уоллингфорда.

– О, это очень просто. – Абигайль взяла с тарелки Филиппа последний кусочек panettone и сунула в рот. – Мы должны застать Пенхэллоу за соблазнением тебя и выкинуть их всех отсюда.

– Что?! – воскликнула Лилибет.

– Что?! – воскликнула Александра.

– Che cosa? – пробормотала синьорина Морини с дальнего конца стола.

Абигайль невинным взором обвела их лица.

– Разве вы не видите? Я дразню бедолагу – я имею в виду, Уоллингфорда – вот уже несколько недель, подталкивая к какому-нибудь шагу вроде этого. Это же идеально! Если мы застанем Пенхэллоу на месте преступления, они будут считать себя обязанными уехать.

Лилибет вскочила со стула.

– На месте преступления! С Пенхэллоу!

– Да, с Пенхэллоу. – Абигайль подняла руку, успокаивая ее. – А с кем еще? С мистером Бёрком?

– Вот только не с мистером Бёрком! – рявкнула Александра.

Абигайль опустила голову, скрывая улыбку.

– Да, конечно. Я забылась. Но ты и Пенхэллоу, Лилибет, – это же идеально! Он в тебя отчаянно влюблен. Достаточно поманить его пальчиком, и он будет у твоих ног, делая то, что там делают мужчины, чтобы соблазнить женщину. Полагаю, разорвет на тебе лиф. И…

– Слушай, где, дьявол тебя побери, ты такого наслушалась? – перебила ее Александра.

– Читаю романы. И тут появимся все мы с криками «ага!», как в пьесе. – Она захлопала в ладоши. – Идеально!

– Но я не могу! – воскликнула Лилибет. В висках колотилась кровь. Она упала обратно на стул. – Это невозможно!

Абигайль похлопала ее по руке.

– О, разумеется, мы не допустим, чтобы это зашло слишком далеко. Ты и твоя несокрушимая добродетель.

– Это исключено. – Лилибет вырвала руку, сплела пальцы на коленях и сделала глубокий вдох, чтобы ароматы кухни – розмарин и пекущийся хлеб – согрели и успокоили ее.

– Всего лишь чуть-чуть надорвет лиф, Лилибет. Я сама все починю. Лорд Сомертон ничего и не узнает.

– Еще как узнает, разве нет? – отозвалась Лилибет, дергая себя за платье. – Когда прочитает объявление в «Таймс».

Абигайль отмахнулась.

– Мы скажем джентльменам, что в объявлении нет необходимости.

– Они расскажут всем, когда вернутся в город.

– Нет, если мы попросим их хранить молчание. – Абигайль улыбнулась. – Уоллингфорд невежа и грубиян, но грубиян благородный. Более или менее.

Александра, все это время сидевшая молча, уставившись в стол, откашлялась.

– Знаете, я вообще не вижу в этом никакой необходимости. Мужчины обычно держатся своего крыла замка, а мы своего. Так какая разница? – Голос ее звучал до странного мягко.

– Потому что это очень весело, конечно. Да ладно тебе, – сказала Абигайль, поворачиваясь к Лилибет. Ее карие глаза блестели. – Разве не чудесно будет остаться тут одним? Освободиться от них раз и навсегда?

Со стороны синьорины Морини раздался какой-то задумчивый звук. Лилибет посмотрела туда и заметила, как экономка покачивает головой. Ее блестящие темные волосы выбились из-под платка, локонами упали на лоб и затылок. За ее спиной, в огромном камине, догорал огонь, в успокаивающем ритме шипел и стрелял искрами. Белые восковые свечи в канделябрах отбрасывали на оштукатуренные стены теплые желтые круги.

Лилибет положила ладони на стол, начертила пальцем кружок, остро ощущая глубоко в животе крохотную, незнакомую пока точку, борющуюся за выживание. Через несколько месяцев скрывать это станет невозможно. Что скажет Роланд, что сделает, если что-то заподозрит? Она знала ответ. Он ни за что не допустит, чтобы его ребенок носил имя Сомертон. Он бросит вызов ее мужу, потребует развода. Она потеряет сына, потеряет друзей, лишится своего доброго имени. И останется лишь с этой новой жизнью, растущей сейчас в ней, с новорожденным младенцем и мимолетным вниманием Роланда, а затем страсть его остынет, внимание рассеется. Остракизм, позор, изгнание, разбитое сердце – Лилибет уже ощущала их вкус, горький и едкий, чувствовала, как он медленно отравляет ее душу.

Она посмотрела в нетерпеливое озорное лицо Абигайль.

– Что ж, моя дорогая. И как именно ты предлагаешь устроить это свидание?

Негромко скрипнула половица, и Роланд понял, что за дверью библиотеки кто-то притаился.

Он застыл в кресле, внимательно прислушиваясь и приглядываясь. Втянул носом несвежие запахи старой кожи и сырого дерева. Его окружали полки, заваленные книгами, тяжелый воздух был неподвижен. За приоткрытой дверью мелькнула тень, маленькая и нерешительная.

Роланд улыбнулся.

– Входи, старина, – позвал он, заложив пальцем страницу и закрыв книгу. – В конце концов, это мужская половина дома.

Маленькая голова высунулась из-за двери.

– Сэр?

– Входи, входи. – Роланд отложил книгу и встал. – Твоя мама знает, что ты здесь?

Филипп сделал шаг в комнату.

– Нет, сэр. Не совсем. Она думает, что сейчас я принимаю ванну.

– О да. Это я понимаю. Ванна вовсе не подходящее занятие для такого энергичного юноши, как ты. Стаканчик… э-э-э… – Он взглянул на поднос с графинами, стоявший на столике с лампой. – Воды?

– Нет, спасибо, сэр. – Филипп сделал еще несколько шажков и остановился, расправив плечи и впившись пальцами в рукава. С него уже сняли белую матросскую курточку, башмаки и чулки, но, похоже, он успел сбежать до того, как лишился рубашки и штанишек.

– Да. Ну что же. – Роланд заложил руки за спину. – И в чем дело, молодой человек?

– Ну, сэр… – Филипп сглотнул и тоже заложил руки за спину. Выглядел он при этом скованно, но трогательно отважно. Мальчик сделал глубокий вдох, сотрясший все его хрупкое тельце, и выпалил: – Дело в вас, сэр.

– Во мне?

– Да, сэр. Вы… сегодня в саду… вы заставили мою маму плакать.

Пол ушел из-под ног Роланда. Чтобы не упасть, он схватился за спинку кожаного кресла, с которого только что встал.

– Я… прошу прощения… я… что?

Голосок Филиппа набрал силу, полный праведного негодования.

– После того как она с вами поговорила. Я подарил ей цветы, а она… она заплакала, сэр. Она, конечно, попыталась скрыть слезы, как делает всегда, но я же видел, сэр.

«Как делает всегда…»

– Я… ну, мне ужасно жаль. – Собственный голос доносился до него откуда-то издалека. Мысли разбежались в разные стороны, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь и прийти в порядок. – Я не знал. Пока мы разговаривали, она вела себя как обычно.

– О чем вы говорили?

– Ну, о… – «Ради Бога, Пенхэллоу. Ты взрослый человек. Чертов агент разведки. Соображай!» – Послушай, молодой человек. Может быть, ты присядешь? – Он похлопал по спинке кресла. – Вот прямо сюда, поближе к огню. Среди этих каменных стен все еще прохладно.

Мальчик поколебался, переводя настороженный взгляд с Роланда на кресло и обратно. В камине громко треснуло полено, нарушив тишину, и, словно звук послужил сигналом, Филипп шагнул вперед и забрался в кресло. Роланд улыбнулся и подошел к подносу с графинами. Первым делом в замке Уоллингфорд запретил все спиртное, хотя вино по негласному соглашению под этот указ не попало, а после некоторых споров и крепленые вина тоже. В конце концов, невозможно нормально жить хотя бы без бокальчика шерри. Но в библиотечные графины наливали только воду, свежую и целомудренную; каждое утро и каждый вечер ее набирали из колодца, и вкус у нее был никакой.

Роланд взял стакан и налил его до краев.

– Держи, старина, – сказал он, протягивая стакан мальчику. – Когда бродишь по замку, вместо того чтобы спать, разыгрывается сильная жажда.

– Спасибо, сэр. – Филипп сделал осторожный глоток.

Роланд сел на диван и подался вперед, упершись локтями в колени.

– Ну вот что. Думаю, ты знаешь (а может быть, и нет), что мы с твоей мамой были знакомы очень давно, в Лондоне. Еще до того, как она встретила твоего отца.

Филипп кивнул.

– Вы дружили?

– И очень хорошо дружили. Я считал твою маму очаровательной и надеялся… я надеялся, что она навсегда останется моим другом, а я – ее.

Филипп снова кивнул и сделал еще глоток.

– Тогда зачем вы заставили ее плакать?

Роланд переплел пальцы, глубоко вонзив ногти в кожу, и уставился на коврик под ногами, старый, вытертый, давно утративший цвет и узор под подошвами множества ног.

– Я этого не хотел. Понимаешь, мы разговаривали про прежние времена, и, может быть, это вызвало у нее ностальгию.

– А что это такое?

– Ну, это когда вспоминаешь прежние дни, когда ты был моложе. Хорошие, но уже прошедшие времена. А сейчас все по-другому – не хуже или лучше, а просто по-другому. Но иногда ты скучаешь по прежним денькам. – Роланд поднял на мальчика взор. – Ты что-нибудь понял?

На круглом детском личике Филиппа возникло выражение свирепой сосредоточенности.

– Не знаю. Так она из-за этого плакала?

– Думаю, да. Надеюсь, я не сказал ничего такого, что заставило ее почувствовать себя несчастной. Мне бы этого очень не хотелось.

– Вот и не надо, – заявил Филипп. – А не то я вам надаю как следует!

Роланд моргнул.

– Да. Ага. Нет, до этого не дойдет.

– Мой отец все узнает и тоже вам хорошенько надает!

Кончик носа запылал, скулы Роланда порозовели.

– Серьезно?

Филипп вздохнул.

– Да.

Роланд тщательно подбирал слова.

– И часто он такое делает?

Пожатие плечами.

– Отец всегда сердится. Когда мне было три года или четыре… нет, наверное, четыре года и семь месяцев, я нашел под кроватью одну из маминых кукол, и мы с ней вместе пошли скакать на лошади…

– На лошади?

– В детской. Лошадь в детской! – Голосок Филиппа сочился сарказмом. Ох уж эти бестолковые взрослые!

– О. Да. Лошадка-качалка?

– Да! И мы с ней скакали по полям и дорогам, и отец вошел и как начал кричать… – Филипп осекся. Глаза его округлились, он бросил на Роланда умоляющий взгляд. – Вы же не скажете маме?

– Нет. Нет, конечно, нет. Что… – Роланд сглотнул. – Что еще делал твой отец?

Филипп сполз с кресла.

– Это книга про лошадей?

Роланд торопливо выхватил томик.

– Нет. Нет, просто скучная старая книга для взрослых, совсем не интересная. – Он спрыгнул с дивана. – Про лошадей, говоришь? Ты любишь лошадей?

– Очень сильно. Когда я вырасту, хочу участвовать в дерби, только мама мне, наверное, не разрешит. Она никогда не разрешает делать ничего веселого. – Филипп заглядывал за спину Роланду, пытаясь увидеть спрятанную книгу. Но тот приподнялся на цыпочки и поставил ее куда пришлось – между двумя трактатами о римской архитектуре.

– О да. Матери – они такие. Но я бы все равно сказал, что ты вырастешь слишком крупным для дерби. У тебя уже сейчас вон какие широкие плечи. О, вот она. Лошади. – Он вытащил древний том и стер рукавом плесень.

– О, здорово! – воскликнул Филипп, выхватил книгу у Роланда и плюхнулся прямо на вытертый ковер. – Боевые кони!

Роланд сел напротив, скрестив ноги и наклонил голову, всматриваясь в обложку.

– Equus Belli [2]. Так и есть.

Филипп с фанатичным восторгом уже листал страницы.

– Только посмотрите! Ну и ну! Что это значит? – Он подвинул страницу к Роланду.

Тот прочитал латинский заголовок:

– «Вот галопом скачет Буцефал, жеребец Александра Великого». О, это легенда. Огромный черный зверюга, а не конь.

– А кто такой Александр Великий?

– Всего лишь величайший генерал из всех когда-либо живших на земле, старина. Правил землями от Македонии до Малой Азии. Знаешь, кто был его наставником?

– Нет.

– Аристотель, мой мальчик. Сам Аристотель.

Филипп прищурился.

– Тот грек?

– Умный мальчик. Говорят, – Роланд показал на гравюру, – что Александр укротил этого зверюгу, когда ему было десять лет. Больше никто справиться не смог.

– Я бы попробовал! – Филипп благоговейно провел рукой по картинке. Затем перевернул страницу и сосредоточенно склонил над ней голову. Взъерошенные волосы поблескивали в свете лампы, костлявые плечики решительно торчали под белой тканью рубашки.

Огонь в камине, затухая, шипел все слабее. Роланд встал, подбросил угля из старого железного ведерка и снова сел на то же самое место, скрестив ноги. Его колени нависали над огромным кожаным томом и склоненной головой Филиппа.

Мальчик Сомертона. Да только за последние несколько часов он каким-то образом перестал быть мальчиком Сомертона и стал мальчиком Лилибет. Округлость щеки, мягкий затылок, эти крепкие косточки, торчащие из-под рубашки. Все это часть ее. Он вырос в ее животе, сосал ее грудь, прижимался к ней за утешением. Она его любит.

Филипп поднял на него полные надежды черные глаза, и на этот раз Роланд вообще не увидел в нем Сомертона.

– Прочитайте мне это, пожалуйста, – попросил мальчик.

Роланд откашлялся.

– А. Да. Еще латынь, понимаешь ли. Дурацкий язык эта латынь. Знаешь, что говорили мы с моим братом, когда были мальчишками?

– Это вы про герцога?

– Да. Мы говорили: «Латынь – это мертвый язык, мертвее не бывает. Сначала она убила римлян, а теперь убивает меня».

Филипп хихикнул.

– Все время говорили это нашему учителю. Бедолага.

– И что он делал? Порол вас? – В голосе Филиппа послышалось кровожадное ликование.

– Нет. Скорее жалел. Пытался, конечно, бранить, но мы убегали. В конце концов к порядку нас призывал мой дед.

– Ваш дед?

Роланд улыбнулся и пощекотал Филиппа под подбородком.

– Герцог Олимпия. Устрашающая личность.

Филипп улыбнулся ему в ответ и посмотрел на открытую страницу.

– Герцог Олимпия. У него, наверное, ужасно много лошадей, да?

– Ужасно много. – Роланд передвинулся ближе к книге, глянул на страницу и начал переводить, быстро и без ошибок, описанное Плутархом укрощение Буцефала.

Они так увлеклись, что Роланд услышал торопливые шаги за дверью, когда было уже слишком поздно.

Роланд.

Имя замерло на губах Лилибет. Она переводила взгляд с ошарашенного лица лорда Роланда Пенхэллоу на такое же ошарашенное лицо сына. Оба сидели, скрестив ноги, на полу библиотеки около массивной книги.

Филипп очнулся первым.

– Мама! – закричал он, помчался к двери и кинулся в ее объятия.

– Милый, вот ты где! Ты перепугал нас всех до смерти! – Она прижала маленькое тельце к себе с такой силой, что на нем едва не отпечатались ее ребра.

– Прошу прощения, – послышался с дальнего конца комнаты голос Роланда, прочувствованный и доброжелательный. – Мог бы догадаться, что он ушел в увольнение без пропуска.

– Вы должны были сообщить мне! – рявкнула Лилибет. Она все еще стояла зажмурившись, зарывшись лицом в мягкое облако волос Филиппа, вдыхала его запах – солнце и зелень, приправленные теплой выпечкой с кухни.

– Он не виноват! – приглушенно пробормотал Филипп, прижатый к ее груди. – Это я попросил его почитать мне про Брюса… Буса…

– Буцефала, – все еще издалека помог ему Роланд. – Но твоя мать совершенно права. Мне следовало сразу же отвести тебя обратно.

Лилибет все-таки подняла взгляд. Он стоял у камина в позе кающегося грешника, убрав руки за спину и склонив голову, подставив щеку отблескам пламени. Пиджак был расстегнут, и из-под него виднелась ровная линия жилета, спускающаяся к брюкам. Эта его божественная красота – каждая мелочь великолепна…

– Когда Франческа забила тревогу… – услышала Лилибет собственный голос, неестественно пронзительный.

– Франческа просто дурочка. – Филипп вывернулся из ее объятий. – Я же ей сказал, что сейчас вернусь!

– Наверное, она просто не совсем поняла, старина, – сказал Роланд. – Английский и все такое. Не ее родной язык.

Лилибет выпрямилась и сжала руку Филиппа.

– Вы должны были сразу же мне сказать. Могли бы догадаться, что я беспокоюсь.

– Я в самом деле изо всех сил прошу прощения, Лилибет. И больше подобного не допущу, обещаю. – Он посмотрел ей прямо в глаза, искренне и честно, и между ними словно пробежал электрический ток.

Лилибет отпрянула.

– Если вы увидите, что Филипп где-то бродит, сразу же сообщайте нам. Я стараюсь изо всех сил, но его трудно удержать на месте.

Роланд хмыкнул.

– С мальчиками всегда так, моя дорогая.

Филипп подергал мать за руку.

– Он знает латынь, мама! Переводил просто запросто! Можно мне поехать завтра с его милостью верхом, мама? Можно?

– Разумеется, нет. Его милость очень занят.

– Я вовсе не против. – Роланд пожал своими широченными плечами и улыбнулся ей. Эта его проклятая улыбка, полная обаяния, с морщинками в уголках глаз, целиком заполнила комнату.

– Возможно, мы поговорим об этом позже, – холодно произнесла Лилибет.

Он слегка поклонился.

– Я к вашим услугам, ваша милость.

Она открыла рот, чтобы резко оборвать его, но в голове эхом прозвучал голос Абигайль и все возражения застряли в глотке.

Разве не чудесно будет остаться тут одним? Освободиться от них раз и навсегда?

Лилибет сильнее сжала руку Филиппа.

«Ну давай, дерзай. В конце концов, это всего лишь хитрая уловка. На самом деле ты ничего такого не подразумеваешь».

– Вы еще побудете в библиотеке? – спросила она.

Его глаза заблестели.

– О, но ведь это же запрещено, верно? Строго говоря, вы уже сейчас нарушаете правила.

– Я уверена, что в непредвиденных случаях мы можем делать исключения. – Лилибет улыбнулась. – В конце концов, мы же цивилизованные люди.

– Разумеется. И я ничего не расскажу Уоллингфорду, если и вы промолчите.

Его брови вопросительно изогнулись, но ноги не сдвинулись с коврика у камина, не сделали ни шагу в ее сторону.

– Мама, мне что, все равно придется купаться? – захныкал Филипп и сильно потянул мать за руку.

– Слушайся маму, молодой человек, – строго сказал Роланд. – Согласен, ванны – это совершенно невыносимо, но они жизненно важны для цивилизации.

– Я хочу, чтобы меня искупал лорд Роланд.

– О Господи, нет. Тебе будет намного лучше с Франческой. Франческа очаровательная девушка и очень быстро научит тебя болтать по-итальянски. – Наконец Роланд оторвался от коврика, пересек комнату тяжелыми уверенными шагами и опустился перед Филиппом на колено, глядя в глаза. – Иди купайся, а за это я позволю тебе взять с собой эту книгу, хорошо? От такого предложения не отказываются.

– Ой, а можно? – Филипп посмотрел на мать, глаза его загорелись. – Мама, можно?

– Да, конечно.

Роланд поднял книгу и с торжественной церемонностью протянул мальчику.

– Спасибо, – сказала Лилибет и посмотрела на сына. Тот крепко обхватил ручонкой огромный, размером чуть не с него, том в кожаном переплете. – Так, значит, вы еще будете в библиотеке? – спросила она куда-то в сторону левого уха Роланда, не решаясь взглянуть ему в глаза.

И ощутила всю тяжесть его улыбки.

– Как и сказал, ваша милость, я к вашим услугам.

Глава 10

Одна половинка двери в библиотеку была открыта. Ее массивную деревянную поверхность украшали резные львы. Лилибет положила ладонь на зевающие львиные челюсти и помедлила. Ее халат мягкими розовыми складками ниспадал на каменные плиты пола, а из выреза виднелись кружева ночной рубашки и округлости грудей. Господи милостивый! Неужели у него всегда был настолько глубокий вырез? Другой рукой она схватилась за отвороты.

И отпустила их.

Это всего лишь уловка. Идея в том и заключается, чтобы его обольстить. Несколько минут флирта, и она от него избавится: избавится от заключенного в нем соблазна, избавится от угрозы, которую он представляет ее жизни. Право же, она поступает благородно. И делает как раз то, что нужно.

Лилибет решительно толкнула дверь и вошла внутрь.

– Роланд, – прошептала она.

Комната была пуста.

Лилибет обвела ее взглядом, посмотрела на огонь, еще теплившийся в камине, на полки с книгами, высокие и затененные, на громоздкие очертания мебели, едва различимой в полутьме. Единственная лампа в дальнем конце комнаты выкручена почти до конца и отбрасывает лишь слабый круг света.

– Роланд? – прошептала она еще раз и уловила движение у себя за спиной в тот самый миг, когда дверь чуть слышно щелкнула, закрываясь.

Лилибет резко повернулась. Роланд вытащил ключ из замочной скважины и сунул в карман.

– Что ты делаешь? – ахнула она.

– Не хватало еще, чтобы сюда ворвался Уоллингфорд и потребовал немедленного исполнения условий пари, – улыбнулся он. – Хотя подозреваю, что он в достаточной степени джентльмен и позволит вам переночевать тут.

– Совсем не смешно! – Сердце заколотилось, ноги подкосились. Он стоял близко, слишком близко. Его широкие плечи нависали над ней, превращая ее в ничто, и его чистый резкий запах клубился в узком пространстве между ними.

– Успокойся, милая. Я ни за что не позволю ему сделать это.

– Не надо меня так называть! – Ей показалось, что собственный голос прозвучал едва слышно.

Он прислонился к двери, не убирая ладонь с ручки, и окинул Лилибет теплым взглядом карих глаз, на мгновение задержавшись на ее груди. Узкий треугольник обнаженной кожи мгновенно запылал.

– Почему нет? – спросил он. – Ты и в самом деле моя милая. Драгоценнее тебя для меня на этой земле ничего нет. Это всего лишь констатация факта.

– Ты должен сейчас же отпереть дверь!

– Хочешь уйти?

Она замялась.

– Не сейчас.

– Скажи, когда захочешь, – он отошел от двери, – и я ее тотчас же отопру. – Он взял Лилибет за руку. – А пока давай поведем себя цивилизованно и сядем.

Шок от его прикосновения, от того, что ее рука утонула в его большой уверенной ладони, лишила Лилибет всякой возможности сопротивляться. Она позволила отвести себя к длинной и широкой кушетке перед камином и покорно опустилась на потертые бархатные подушки. Роланд сел рядом, в каких-то нескольких дюймах, прижавшись к ней коленом. Ее рука оставалась в его ладони. Она сделала слабую попытку освободить ее, но Роланд не отпустил, зажав их переплетенные пальцы между своей левой ногой и ее правой. Жар от его тела окутывал ее, притягивал к себе как магнит.

– Ты слишком много себе вообразил, – сказала Лилибет. – Я пришла всего лишь… ну, поблагодарить тебя за то, что присмотрел за Филиппом. Конечно, тебе следовало отвести его ко мне, но по крайней мере ты… ну, это было очень мило почитать ему. Он обожает лошадей и…

– Ш-ш-ш, – перебил ее Роланд. – Мне это понравилось. Забавный человечек твой сын. Умный как дьявол.

Лилибет позволила себе слегка расслабить напряженную шею.

– Да, ужасно умный, правда? Но, конечно, в следующий раз просто отведи его ко мне.

– Почему?

Она уставилась на свою ладонь в его руке, на пальцы, переплетенные в безупречном рисунке, – ее бледные и тонкие, его загорелые и толстые.

– Разумеется, потому что он не должен привязываться к тебе. Когда ты уедешь.

Он откинулся на спинку кушетки, каким-то образом притянув Лилибет к себе, к плечу.

– А что, если я не собираюсь никуда уезжать?

– У него есть отец. – Она почти прошипела это.

Он медленно покачал головой, задевая ее волосы.

– Я это знаю. И не собираюсь перетягивать его на свою сторону. Просто… ну, я бы стал ему чем-то вроде дядюшки. Он же твой сын, Лилибет. Разве я могу не хотеть узнать его поближе? Или не заботиться о нем?

О черт. В глазах закипели слезы, и она яростно заморгала, прогоняя их. В горле встал комок. Роланд перехватил ее ладонь другой рукой, а освободившейся обнял ее за плечи. И она почему-то позволила это.

Почему-то утратила волю и не смогла скинуть его руку.

Разумеется, это всего лишь уловка. Она просто заманивает его в ловушку, как и планировалось. Да только дверь заперта и Абигайль не сможет заскочить внутрь, закричать «ага!» и остановить их.

– Это неправильно, – прошептала Лилибет. – Ты не должен.

Он промолчал, и воздух между ними запульсировал невысказанными словами и общим знанием. Тепло от огня поднималось от кончиков пальцев вверх по ногам, тело Роланда крепко прижималось к ее бедру, талии, ребрам. Голова ее почти склонилась к нему на плечо.

– В тебе что-то изменилось, – наконец негромко произнесла Лилибет.

– В смысле?

– Ты не… не такой, каким был когда-то. Такой милый, и серьезный, и откровенный. И совсем не такой, как на людях, с другими – беспечный и беззаботный.

Его большой палец двигался словно сам по себе, лаская ее указательный, но тело напряглось, пусть и едва заметно.

– Представления не имею, о чем ты. Я все тот же, что и всегда.

– Ничего подобного. Я знаю тебя, Роланд. Знаю лучше, чем кто-либо.

– Хмм… – Теперь его указательный палец поцарапал ноготь на ее большом. – Расскажи мне что-нибудь, милая. Как вы нашли этот замок?

– Не знаю. Кажется, Александра увидела объявление. Это было довольно неожиданно. – Лилибет закрыла глаза, позволяя себе отдаться очарованию момента. Он вел себя так чудесно – ободряюще и нежно и ничуть не переигрывал. Не делал ничего дерзкого. Вообще ничего плохого. Просто… успокаивал. Дарил ей ощущение безопасности. Надежное чувство, что любит ее, что она возвращает ему эту любовь, что больше ничего и не требуется.

– Неожиданно? В каком смысле? Что-то произошло? – Голос его звучал нейтрально, даже беззаботно.

– Мы… Сомертон и я… мы поссорились. – Лилибет открыла глаза. – Сильно поссорились. Он обвинил меня… во всяком. А потом начал делать такое, что я не могла терпеть. И не могла больше оставаться с ним. По совести.

Его рука на ее плечах напряглась, ладонь чуть сильнее сжала ее руку.

– Он ударил тебя? Сделал тебе больно?

– Он… нет. – Лилибет уставилась в огонь, на рисунок, образованный красным пламенем и шипящими от жара черными углями. Та последняя ночь с Сомертоном. Как она может это объяснить? Она затолкала это воспоминание как можно дальше, завернула в бумагу, затянула веревками и спрятала в глубину памяти, вместе со всеми прочими. Остались только образы, отрывистые и резкие. Его обнаженная плоть, его смуглое злобное лицо. Его горячее, обжигающее тело, свирепое и неотвратимое.

– В таком случае что? – спросил Роланд.

Она набрала в грудь побольше воздуха и заговорила, аккуратно подбирая слова:

– Он некоторое время полностью меня игнорировал. Я его почти не видела. Но в ту ночь, когда мы поругались, он… он захотел доказать мне, что я все еще его жена. И сделал это. Он не взял меня силой, – торопливо добавила она, чувствуя, что Роланд напрягся рядом, как пружина. – Я… ну, я считала, что я и вправду его жена и не имею права отказать ему. Но на следующее утро, когда он ушел, я вдруг поняла, что у меня есть такое право. Что он лишился всех имевшихся у него когда-то прав на… на физическую близость со мной. – Она свободной рукой подобрала пояс от халата и провела большим пальцем по шелковой ленте, вверх и вниз. А затем прошептала: – Я просто не могла это больше выносить. И решила. У меня есть долг перед собой и перед сыном, и он важнее, чем обеты, которые я дала моему мужу давным-давно, в своей невинности и вере.

– Я его убью…

– Нет! – Она вывернулась в его объятиях. – Нет! Ты ничего не сделаешь! Это не имеет к тебе никакого отношения, Роланд Пенхэллоу. Я не собираюсь менять мужа на любовника! И не буду этого делать.

– Ты уже поменяла, – свирепо произнес он.

Лилибет спрыгнула с дивана.

– Нет! Это была ошибка, идиотская ошибка! Вино за обедом…

Он встал и навис над ней.

– Не так уж много вина.

Он произнес это звучно, уверенно. Доброжелательная улыбка исчезла, лоб свирепо разгладился. Глаза словно пронизывали ее насквозь, читая правду, скрытую под маской.

– Ты не понимаешь, правда? – пылко сказала она. – Я вовсе не думала о будущем там, в конюшне. Думала только о прошлом. Я занималась любовью не с тобой, Роланд, а с тем молодым человеком, которого обожала шесть с лишним лет назад. С тем милым, прелестным юношей, писавшим мне стихи и клявшимся в вечной любви. Вечность, как оказалось, продлилась каких-то два месяца.

– Это неправда. Я по-прежнему тебя люблю. И всегда любил.

Слова, всегда слова. Чудесные, бессмысленные слова.

В груди закипел гнев, грозя вырваться наружу.

– О да. Несомненно. Скажи, ты любил меня, когда потом кувыркался в постели со всеми этими женщинами? Любил меня, когда лежал с ними голый и брал их? Любил?

Он схватил ее за плечи.

– А ты любила меня, когда ложилась со своим мужем? Когда позволяла ему укладывать в постель и брать тебя?

Гнев вырвался из груди.

– Да как ты смеешь! – Она так разозлилась, что почти визжала. Слезы переполнили глаза и хлынули по щекам; она смахнула их сжатыми кулаками. – Как ты смеешь! Я вышла за него, потому что была вынуждена, потому что выбора у меня не было! Папины долги, а мама… а ты исчез, бросил меня! И никто, никто мне не помог! Александра уехала в свадебное путешествие, а…

Он обнял ее, привлек к груди, прижал лицом к лацканам шерстяного пиджака, заглушая рыдания.

– Ш-ш-ш, тише. Ах, прости меня, милая. Я сказал не подумав. Ш-ш-ш.

– А потом ты вернулся, и я снова надеялась. Надеялась, что ты придешь ко мне, к моим родителям, как-нибудь их убедишь. Твой брат, твой дед – кто-нибудь из них! Но вы молчали, все вы. Ты отдал меня ему.

Она рыдала ему в грудь, слова звучали приглушенно, прерывисто. От его пиджака пахло дымом и улицей, мужчиной и утешением.

– Моя дурацкая гордость. Ах, проклятье! Каким я был ослом, настоящим ослом! Прости меня, милая. Тупой, тупой осел. – Он прижимался губами к ее волосам, снова и снова, подчеркивая каждое слово.

Лилибет негромко продолжала:

– А потом я услышала все эти рассказы. Твои дебоши. И решила, что вовремя от тебя избавилась, что мне повезло.

– Прости. – Его дыхание шевелило ее волосы. – Мне так жаль.

Безумная волна гнева постепенно успокаивалась.

– Напрасно. У меня не было никаких прав на тебя. Гордость, конечно, оказалась задета, но я тебя не виню.

Его руки поглаживали ее спину, медленно и мучительно-дразняще. Она каждым нервом отслеживала их движение – вверх и вниз, большими кругами, и по коже бежали мурашки.

– Разве мы не можем начать все сначала, милая? – спросил он. – Оставить прошлое позади и начать снова?

Этот его убедительный голос, низкий, притягательный. Как она его любила, как ненавидела. Он заставлял ее верить в невозможное – в его искренность; в то, что он не такой, как все прочие мужчины, вовсе не тот непостоянный аристократ, каким кажется; что он откажется от своих женщин и будет хранить ей верность… Но на самом деле она все знала. Из-за своей задетой гордости он позволил ей выйти за Сомертона. Из-за обманчивого желания ринулся в бесконечные поиски женщин и наслаждения.

Она не вынесет этого еще раз. Лилибет прижалась щекой к его груди и услышала, как стучит сердце. Взгляд ее остановился на том месте, где час назад сидели Роланд и Филипп, перелистывая страницы книги про боевых коней. Филипп, спящий сейчас наверху, в кроватке возле ее постели, с раскрасневшимися щечками и растрепанными кудряшками.

Ничто не может оправдать его утрату.

– Нет, – сказала она.

– Нет? В самом деле, Лилибет?

Она погладила его по спине, не в силах удержаться. Когда ей еще выпадет такой шанс?

– Мы не можем, Роланд. Слишком поздно.

– Не поздно. Ради тебя я выдержу любой скандал, Лилибет. Найду способ сделать своей. – Обнимавшие ее руки сжались, в голосе послышалась молящая нотка. – Неужели ты… разве ты не можешь пойти на это ради меня?

– Не могу. – Она отодвинулась и посмотрела ему в глаза. И тут же что-то растаяло у нее в груди при виде этой пылкой нежности. Лилибет хотела покончить с этим, пока она снова не позволила соблазнить себя. Нужно что-то придумать, нужно заставить его бежать.

В голову пришло только одно.

– Не можем, потому что у меня есть муж, и муж имеет право забрать у меня сына, если я изменю ему с другим мужчиной.

– Тогда мы все уедем туда, где он не сможет нас найти…

Она выставила перед собой руку.

– Это не все. Мы не можем, потому что… – Лилибет сглотнула, собирая все свое мужество, ненавидя себя. – Потому что я ношу его ребенка.

Голова у Роланда кружилась, в ушах шумело. Лилибет подняла к нему лицо, ее голубые глаза, блестящие от слез, смотрели так бесхитростно. Она не может лгать. Или может?

Весь этот долгий день он прокручивал в голове зашифрованное сообщение, пытаясь понять, как Сомертон вписывается в общую картину. Пытаясь понять, не дурачит ли его Лилибет. Он снова прошел через сады на террасах к берегу озера, на то самое место, где они устроили пикник, разделся и нырнул в талую воду, в ее ледяные объятия. Он плавал туда и обратно, вспоминая каждое ее слово, каждый жест, каждое выражение лица. Обдумывал ее вероятное вероломство за обедом, строил теории о ее намерениях в библиотеке.

Неужели она и вправду участвует в заговоре вместе с Сомертоном?

Устроила это путешествие, чтобы оно совпало с их поездкой, сознательно соблазнила его в конюшне, а затем отвернулась от него, чтобы избежать подозрений? Неужели она заманивает его, пытаясь добиться доверия?

Он согласился встретиться с ней сегодня вечером в библиотеке с твердым намерением все выяснить. Но хватило одного взгляда в ее огромные испуганные голубые глаза, на ее руки, нервно сжимающиеся в кулачки, и он понял, что она не состоит в одной команде с Сомертоном. Ни одна актриса не смогла бы сыграть свою роль с такой безупречной безыскусностью; невозможно так головокружительно изменять направление, одновременно заманивая и отталкивая его.

А теперь еще и это.

– Носишь его ребенка? – повторил он. Руки его упали.

– Да.

В голове завихрились картинки – тошнотворные образы Сомертона, нависающего над ней, широкие ладони, лапающие ее. Роланд безжалостно отогнал их прочь. Несущественно. Непрактично. Эмоции затуманивают интеллект, а ему нужно соображать, нужно осознать новую информацию. Он спросил ровным голосом:

– Ты уверена?

– Совершенно уверена.

Он глянул на ее живот, плоский и незаметный под кушаком халата, и прищурился.

– И когда ожидаешь?

Ее голос дрогнул.

– Я… я думаю… осенью.

– Или в декабре?

– Да, наверное. Да, в декабре.

На ее горле напряглась жилка.

Роланд положил руки ей на плечи.

– В таком случае это может быть мой ребенок.

– Нет! Нет, разумеется, нет. – Она скинула его руки и отпрянула.

– Еще как может. Если даты так близко друг к другу, ты ни в чем не можешь быть уверена.

– Конечно, могу!

– Нет. – Он произнес это вполне недвусмысленно. И если она надеялась, что может положиться на обычное незнание мужчинами женской физиологии, то сильно просчиталась.

Лилибет кинула на него вызывающий взгляд.

– В таком случае в ноябре. Я ошиблась.

– Нет. Талия у тебя еще узкая, и груди… – он бесстыдно заглянул за вырез ее халата, – все еще те же самые восхитительные персики, что и месяц назад.

– Ничего подобного! – Лилибет сделала еще шаг назад и скрестила на груди руки.

– Я непогрешимый судья в подобных вещах. – Он какое-то время молча изучал ее, и по его лицу расплывалась широкая улыбка. Лилибет стояла около лампы. Слабый свет превращал ее чистую кожу в настоящую слоновую кость; волосы, выбившись из-под шпилек, клубились вокруг ее лица, как темное облачко. – Это наверняка мой.

Щеки ее запылали, румянец растекся и по шее.

– Конечно, не твой, – прошептала она. Ее рука скользнула к животу, потеребила кушак халата.

Что она сказала несколько минут назад?

«Он лишился всех имевшихся у него когда-то прав на физическую близость со мной.

Я решила. У меня есть долг перед собой и перед сыном, и он важнее, чем обеты, которые я принесла моему мужу давным-давно, в своей невинности и вере».

Ах. Прекрасная Лилибет. Храбрая испуганная Лилибет. Она не та цитадель, которую можно завоевать штурмом. Ее нужно завоевывать часть за частью. Он не смог убедить ее стать его женой, пока еще нет. Она пока к этому не готова. Но уже сделала первый шаг – отделилась от Сомертона, душой и телом. И что бы она ни говорила, как бы ни возражала, в сердце своем она больше не считает графа мужем.

А это значит, что Роланд вправе соблазнить ее – прямо сейчас, и так часто после, сколько потребуется, чтобы убедить Лилибет: ее будущее связано только с ним.

Он шагнул вперед улыбаясь.

– Право же, Лилибет. Ты в самом деле думала, что сможешь оттолкнуть меня этим?

– Ты просто не можешь хотеть меня сейчас.

– Но я хочу. Я ужасно тебя хочу.

Ее губы приоткрылись, она негромко ахнула и попятилась – один неверный шажок, второй.

– Это неприлично.

– Ничего неприличного в этом нет. Это самое приличное, что мне когда-либо приходило в голову. – На каждый ее шаг он делал один свой, медленно оттесняя ее к книжному шкафу. – Я люблю тебя. Ты любишь меня.

– Я тебя не люблю. Любила когда-то. Любила мужчину, которым ты тогда был. – Она ткнулась спиной в книжный шкаф и обеими руками вцепилась в края полки. Еще одна шпилька выпала, и несколько темных локонов упали на ее правое плечо. Лилибет вызывающе вздернула подбородок.

– Лилибет. – Он взял ее руку и положил себе на грудь, туда, где билось сердце. От этого нежного прикосновения чресла его заныли; каждая частица тела жаждала соединиться с ней. – Посмотри на меня. Я все еще тот мужчина.

– Нет. Ты другой.

– Но только не в самом важном. – Он почувствовал, как ее пальцы смяли лацкан его пиджака, и улыбнулся. – Видишь? Ты все помнишь.

Она резко отдернула руку и снова стиснула полку.

Роланд наклонился ближе. Он видел все незначительные изменения, нанесенные временем ее лицу: крохотные паутинки в уголках глаз, кожу, по-новому натянутую на элегантных скулах. Перед ним стояла не школьница с щечками-яблочками, но женщина. Ее дыхание овевало его лицо, теплое и сладкое, и лишь оно нарушало воцарившуюся тишину. Ее черные ресницы опустились, когда взгляд Лилибет устремился на его губы.

Роланд склонился к ее уху, едва не задевая кожу губами.

– Только ты, Лилибет. Только ты знаешь меня настоящего. Только ты знаешь меня вот такого. – Его рука скользнула ей на талию и осталась там.

– Я и еще сотня женщин за прошедшие несколько лет, – хрипло отозвалась она.

– Нет. – Он поцеловал ее ушко, задел губами скулу. – Ты понимаешь меня, милая. Каждый дюйм меня. И всегда понимала.

– Когда-то. Давным-давно. – Ее слова прозвучали как дыхание ветра.

Медленно, обдуманно он протянул другую руку к кушаку халата.

– Ты помнишь, – спросил он, целуя ее в висок, в лоб короткими, едва ощутимыми прикосновениями губ, – как мы впервые танцевали?

– На балу леди Пемброк.

Какая восхитительно точная память!

– Да. Всего через два дня после нашей встречи. На тебе было самое обворожительное платье, бледно-розовое, как подобает дебютантке. – Роланд нежно потянул за кончик кушака. – И ты стояла под люстрой и помахивала перед грудью веером, как гипнотизер часами. Я увидел тебя и перестал дышать. – Кушак развязался. Терпеливыми пальцами он раздвинул полы халата и нащупал тонкий шелк ночной рубашки. – И я подошел к тебе и пригласил станцевать со мной следующий вальс.

– Уже обещанный.

– Такие вещи вряд ли могут отпугнуть парня, только что увидевшего свою будущую невесту. – Он скользнул рукой под халат, обвил ее талию. Другой рукой отвел с плеча волосы, обнажив стройную шею. – Помнится, мы протанцевали два вальса, и я попытался заманить тебя на террасу, но ты всегда обладала здравым рассудком. – Он поцеловал ямку у нее под ушком, скользнул губами ниже, к ключице, наслаждаясь солоновато-сладким привкусом кожи, слабым ароматом лавандовой эссенции, который исходил от одежды.

Лилибет ахнула и обмякла в его руках.

– Здравым рассудком? – переспросила она.

– Потому что иначе я мог бы попытаться сделать вот это. – Он решительно положил ладонь ей на щеку, прижался губами к ее рту и наконец-то завладел им в медленном и полном смысла поцелуе. Ее слабый протест растаял почти мгновенно, сменившись взаимностью. Губы ее мучительно медленно приоткрылись, впустив его. От нее пахло чем-то сладким, декадентским. Роланд вспомнил panettone и сухофрукты на десерт, а потом маленькие стопочки с граппой.

– Роланд, пожалуйста, – сказала она.

– Ш-ш-ш. – Он поцеловал уголок ее рта. Рука со щеки соскользнула на воротник халата. Большим пальцем он погладил шелковистую кожу ее груди.

– Я себя возненавижу.

– Милая. – Он спустил халат с гладкого плеча и поцеловал ее через ночную рубашку. Кожа под губами запылала. – До чего чудесны эти твои угрызения совести. Я с огромным удовольствием освобожу тебя от них, от одного за другим. – Он потянул халат, и тот, зашелестев, упал на пол. – Знаешь, что я думаю? – Роланд прижался губами к впадинке на горле и провел кончиком языка по нежной коже. – Я думаю, что ты намного более страстная, чем пытаешься показать.

Ее легкие руки легли ему на затылок, зарылись в волосы. Лилибет выгнула шею и закрыла глаза.

– Не говори этого. Не говори, что я страстная. Только слабовольная, ужасно слабовольная…

На ее щеке заблестела слезинка. Роланд слизнул ее.

– И все это время тебя заставляли в это верить? Сомертон? И та твоя проклятая мать-тиранка, упокой Господь ее непреклонную душу? – Он снова вернулся к ее рту, поцелуями прогоняя все возражения, с нежной настойчивостью раздвигая губы, чтобы прикоснуться к языку. – Не нужно быть со мной образцом совершенства, милая. Не нужно быть безупречной. Просто будь собой. Покажи мне свою отважную, страстную душу. Я знаю, что скрывается в твоей душе, Лилибет, и я обожаю это.

Она задрожала и крепко сжала его волосы. О Господи, до чего она прекрасна! Роланд с трудом мог соображать, вожделение кипело в его теле, все инстинкты кричали: «Возьми ее, возьми ее, прямо здесь, около книжной полки, на диване, на полу!» Рука дрожала от попыток сдерживаться, пока медленно сдвигала вырез ночной рубашки.

– Забудь их дурацкие правила, Лилибет. Освободись от них. – Ее грудь легла прямо ему в ладонь – круглая, пышная, тяжелая. Он опустил взор. – Боже милостивый.

Лилибет произнесла неразборчивым шепотом:

– Что такое?

Он приподнял грудь на ладони, провел пальцем по темно-вишневому соску, глядя, как он превращается в твердый, безупречный, умоляющий о поцелуе бугорок.

– Я вынужден себя поправить, – с благоговением произнес Роланд. – Это больше не персики.

Затуманенный мозг не воспринял первых сигналов опасности. Мгновение, когда ее тело резко напряглось, прошло вообще незамеченным, а движение ее рук на своей груди он счел за ласку. Или, что еще приятнее, за попытку снять с него ненужный, мешающий пиджак.

И когда он отлетел назад и с грохотом приземлился на пол возле камина, это его потрясло.

– Что такое?

– Да будь ты проклят, соблазнитель! – выплюнул его ангел.

Роланд поднял взгляд. Ее лицо исказилось от ярости, а ее грудь с негодованием была спрятана обратно под ночную рубашку.

– Я не соблазнитель, – возразил Роланд чуть раздражительнее, чем следовало. Будь оно все проклято, да что он такого сказал? Если ему не изменяет память, он всего лишь сделал вывод о божественном вмешательстве в роскошную форму ее груди. Большинство женщин сочли бы это за комплимент.

Да только не Лилибет.

– Больше не персики, в самом деле! Наверняка у тебя есть еще куча вариантов для сравнения! Яблоки, манго, дыни… – Она схватила халат и просунула руки в рукава. – Может быть, даже презренный виноград время от времени, когда твоя знаменитая удача тебе изменяет!

– Ты даже не представляешь себе, сколько у меня вариантов для сравнения. И в любом случае небольшая грудь тоже может быть элегантной. – Роланд встал с пола с достоинством, какое смог изобразить, подавив порыв потереть ушибленный зад.

Не говоря уже о боли в паху.

Она туго завязала кушак и стянула отвороты халата настолько близко, насколько было возможно.

– Только подумать, я на мгновение утратила бдительность! И это после того как поклялась себе…

– Но послушай, милая…

Лилибет подбоченилась.

– Я тебе не милая!

– Ты навсегда будешь моей милой и знаешь это.

– У тебя что, нет вообще ни капли стыда? И это когда я ношу ребенка от другого мужчины!

Он взял ее за руку и заговорил серьезно:

– Может, так, а может, и нет. Но несмотря на то чье это семя, милая, я объявляю плод моим. Нашим. И считаю себя так же связанным с этим ребенком, Лилибет, как связан с тобой. Помни об этом.

Ее глаза расширились, превратившись в круглые голубые озера.

– Будь ты проклят, Роланд. Ради всего святого!

Она оттолкнула его руку, кинулась к двери, взметнув халатом, и схватилась за ручку. Попыталась выйти.

Роланд подошел к ней сзади, вытащил ключ из кармана.

– Тебе потребуется вот это, – произнес он и, просунув свою руку под ее, отпер дверь.

Глава 11

Абигайль ворвалась в столовую к концу завтрака, попросив прощения.

– Ужасно срочное дело, – сказала она. – Морини сообщила сразу же, как только ты ушла в библиотеку.

Лилибет поставила чашку на блюдце и подняла взгляд.

– Сообщила о чем? – ледяным тоном спросила она. – Что может быть настолько важным, чтобы заставить тебя забыть о своих обязанностях? Это у тебя в волосах что, сено?

Абигайль провела рукой по волосам:

– Нет, солома. Из курятника. Я…

– Из курятника?

– Я собирала яйца к приезду священника. Он будет здесь через час, что-то вроде пасхального ритуала, и должен освятить яйца. – Она одну за другой вытащила из волос все соломинки и спрятала в карман поношенного домотканого передника. – К счастью, куры согласились сотрудничать, такие милые.

– Освятить?.. – Лилибет покачала головой и подняла руку. – Стоп. Довольно. Скажи мне только, почему ты не пришла в библиотеку вчера вечером.

– Я пришла, позже. Но, должно быть, ты уже успела сбежать, потому что в комнате никого не было. Я почувствовала себя просто ужасно. – Абигайль схватила со стола тарелку и подошла к буфету. Хотя сегодня обычного английского завтрака не приготовили, синьорина Морини и ее помощницы все же неплохо постарались, добавив к поджаренному итальянскому хлебу и завидному выбору фруктов из прошлогоднего урожая яйца, консервированную ветчину и сыры. – Он тобой овладел? – спросила она, оглянувшись.

Лилибет поперхнулась чаем.

– Нет. Конечно, нет.

– Правда? Какое разочарование. Думаю, должно быть очень приятно, если тобой овладевает Пенхэллоу. Ну то есть если тобой вообще кто-то должен овладеть.

– До сих пор никто не жаловался, мисс Харвуд, – заявил его милость, вошедший в столовую именно в эту минуту, словно подслушивал под дверью. Впрочем, это бы нисколько не удивило Лилибет. – Возможно, вы сверитесь со своим дневником и назначите мне время?

– Боюсь, что нет, – отозвалась Абигайль, накладывая себе на тарелку целую кучу консервированных персиков поверх горы гренок. – Сегодня утром приезжает священник, и нам надо очень много всего подготовить.

– Что такое «овладеть», мама? – спросил Филипп, набив яйцом полный рот.

Лилибет сосредоточилась на своей тарелке, полной еды: в середине ветчина, яйцо в подставке, так и привлекающее к себе внимание, гренка, опасно балансирующая на краю. Это помогало ей не упиваться видом свежего, утреннего Роланда, его причесанных влажных волос, блестевших под солнечными лучами, его щек, все еще розовых после недавней встречи с бритвой. На какое-то мгновение ей показалось, что в памяти возник запах его мыла.

– Не говори с набитым ртом, дорогой, – попросила она.

– Слово «овладеть», дорогой мой мальчик… – начал Роланд, стоявший у буфета.

– Ваша милость! – воскликнула Лилибет.

– …относится к долгому и оживленному свиданию мужчины и женщины, – безмятежно продолжал Роланд, наполняя едой свою тарелку, – к концу которого мужчина неизбежно понимает, что полностью покорен превосходящим коварством леди. Вот что означает слово «овладеть». То есть быть побежденным. Погубленным. – Он устроился на своем стуле (утренний твидовый пиджак аккуратно, без складок, натянут на плечах) и через стол сверкнул Лилибет ослепительной улыбкой. – Уничтоженным.

Филипп наморщил лоб.

– Но если вы овладели мамой, то, значит, выиграли пари. Разве не так?

– Всего лишь вежливый способ высказаться. – Роланд взял нож, вилку и начал нарезать ветчину. Когда он опустил голову, прядь влажных темно-золотистых волос упала ему на лоб очаровательным завитком. – Взбодрить бедолагу после такого сокрушительного фиаско. Чайник стоит рядом с вами, леди Сомертон.

Она передала чайник Абигайль, а та протянула его Роланду – этим утром все горничные моментально исчезли, едва успев накрыть на стол. Лилибет встала.

– Пойдем, Филипп, – позвала она. – Нам пора на утреннюю прогулку.

Он посмотрел на нее.

– Какую утреннюю прогулку?

– Ту самую, которую я давно собираюсь ввести в правило. – Она сложила салфетку и протянула ему руку.

– Но я только что сел за стол, – сказал Роланд и нахально подмигнул. – Не нужно уходить из-за меня.

– Даже в голову бы не пришло. Мы уходим из-за себя. Пойдем, милый. – Она посмотрела на упрямое лицо Филиппа и льстиво добавила: – Может быть, позже мы устроим пикник.

– А можно, с нами пойдет лорд Роланд? – Филипп неохотно сполз со стула и приготовился торговаться.

– Я буду счастлив сопровождать вас, – кивнул Роланд. – Назовите время.

– Разумеется, его милость не может нас сопровождать, – торжествующе заявила Лилибет, – из-за пари.

– О, Уоллингфорд. Он ничего и не узнает. – Роланд с некоторым беспокойством глянул на дверь. – Кстати, а где он?

– Не знаю. Я его не видела. Леди Морли ушла как раз перед вашим появлением, а мистер Бёрк, надо полагать, у себя в мастерской. – Она взяла Филиппа за руку. – А теперь, если вы нас извините…

– Только не слишком долго! – крикнула ей вслед Абигайль, когда Лилибет потащила сына к двери, пока он не придумал чего-нибудь еще. – Вы пропустите священника! И освящение яиц! Это очень веселая церемония, правда!

– Не пропустим ни за что на свете, – пробормотала Лилибет.

– Мне обязательно надевать куртку? – спросил Филипп.

Значит, женщины все-таки устроили против него заговор. Роланд засунул руки в карманы и, широко ухмыляясь, зашагал через поросший травой луг. Уоллингфорд, разумеется, не придет в восторг, услышав об этом. Впрочем, Роланд и не собирался говорить об этом вслух там, где навострил уши брат.

Прежде чем войти в столовую, он услышал от Абигайль и Лилибет достаточно, чтобы полностью разобраться в последовательности событий предыдущего вечера. Бедная Лилибет! Ничего удивительного, что она так побледнела, когда он запер дверь. Он одним движением погубил весь ее план. Он разулыбался еще шире, подумав про мисс Харвуд, занятую бог знает каким неотложным делом, возникшим в кухне, в то время как он в полной безопасности, в интимной обстановке теплой библиотеки замка ласкал роскошную грудь Лилибет.

Ну, не меньше двух секунд, да.

Разумеется, он не собирается сообщать им, что разобрался в их интриге. Легендарная легкомысленность лорда Роланда Пенхэллоу превосходно служила ему в официальной тайной деятельности, но, похоже, в частных делах эта стратегия может принести еще более восхитительные плоды. Если ему хоть немного повезет, Лилибет и дальше будет склонять его к близости, надеясь, что их обнаружат, а уж он устроит так, чтобы этого избежать.

Как для него, так детская игра. Впрочем, полезная, чтобы мозги окончательно не заплыли жиром, пока он ждет дальнейших сообщений от сэра Эдварда по поводу…

Роланд замер, так и не опустив ногу на низкое каменное ограждение, отделявшее его от следующей террасы.

Сомертон.

Боже праведный. Его нужно застрелить. Вчера вечером ему выпала идеальная возможность побольше узнать от Лилибет о деятельности ее мужа, а вместо этого он, удовлетворившись тем, что она не в одной с ним команде, перевалил инициативу с одной головы на другую. И не стал больше утруждать мозги, даже не попытался отыскать хотя бы несколько новых деталей к головоломке и проверить, подойдут ли они.

Например, тот странный разговор по дороге к замку. Он отметил в словах Лилибет внезапную вспышку интереса, но не обратил на них особого внимания. Зато теперь его память, этот превосходно натренированный и подвижный инструмент, отмотала назад страницы «полевого дневника».

Что сказал Филипп?

«Отец всегда обо всем узнает… Мама говорит, отец настоящий живой…» – «Филипп!» – «Ну, это секрет, конечно».

Роланд тяжело опустился на ограждение. Настоящий живой… что-то. Очевидно, что-то тайное. Что-то связанное с… как там было? Всеведущ. Вот какое слово она употребила. Он, как сейчас, слышал ее тусклый, покорный голос, выговаривающий эти слоги.

Сомертон всеведущ.

Черт побери. Прямо перед его носом! В таком случае что Лилибет известно и как много? Как она вообще узнала?

А самое важное – что именно?

Если бы лорд Сомертон имел отношение к военно-морской разведке, Роланд наверняка услышал бы об этом давным-давно. Слишком восхитительный клочок информации, чтобы обожающее сплетни разведывательное сообщество хранило его в секрете, по крайней мере среди своих.

«Скажи, Пенхэллоу, у тебя есть враги? Кто-нибудь желающий тебя погубить?»

Нет. Конечно же, нет. Сомертон больше шести лет назад выиграл эту игру и заполучил королеву. Строго говоря, Роланд графа и пальцем не задел до той роковой ночи в гостинице. Уж если на то пошло, это ему бы следовало желать погибели Сомертона.

И все-таки… странное совпадение.

Сэр Эдвард не верит в совпадения. «Копай глубже, – сказал бы он, – и найдешь недостающее звено. Копай так глубоко, как только можешь».

Холодная сырость каменной ограды проникла даже через брюки, зад Роланда уже онемел. Он посмотрел на верхушки ближайших фруктовых деревьев, на длинные ряды винограда справа – крохотные зеленые ростки на таком расстоянии еще не были видны. Утренний свет пронизывал каждое живое существо, каждый новый листочек и распускающийся бутон, позолотил всю раскинувшуюся перед ним долину и желтые стены деревни, уютно расположившейся в ее центре. Рай, настоящий рай, только он не является его частью. Роланд не может протянуть руку и прикоснуться к нему.

Говорить сэру Эдварду или нет?

Да, он пообещал Лилибет, что не выдаст ее местоположения. Сэр Эдвард, разумеется, все сохранит в тайне, но источник полученной информации неизбежно будет раскрыт. Так происходит всегда.

Он справится с Сомертоном. Роланд ничуть не сомневался, что, если граф галопом прискачет в Тоскану, чтобы забрать жену, он сумеет защитить Лилибет.

Но он пообещал, что сохранит ее тайну. И еще есть Филипп и тот ребенок, что растет сейчас в ней, – ребенок, которого они, возможно, создали вместе, он и Лилибет.

А возможно, и нет.

«О да, сэр Эдвард, и, кстати, все это время под одной со мной крышей жила супруга лорда Сомертона! Собственно, я ее соблазнил! Возможно даже, зачал ребенка! Ужасно извиняюсь, что не помог вам с расследованием и все такое, но я пообещал ей, что все будет сохранено в тайне, если вы понимаете, о чем я».

Нет никаких сомнений, что Бюро секретной службы ее величества непременно поймет его точку зрения. Никаких сомнений, что сэр Эдвард пожмет массивными плечами и согласится, что проживание леди Сомертон с Роландом под одной крышей не имеет никакого значения в его расследовании.

Да уж, положение более чем щекотливое.

Роланд поднялся, повернулся и едва не уткнулся в жилистую грудь смотрителя.

– Боже мой, приятель! – воскликнул он. – Неужели нельзя было сказать, что вы здесь?

Джакомо воинственно скрестил на груди руки.

– Это синьор Бёрк. Хочет вашей помощи.

– Бёрк? Нуждается в моей помощи? Вы шутите, не иначе.

– В мастерской, там, у озера.

– Да, я знаю, где он работает. Но какого дьявола ему потребовалась моя помощь? До сих пор он отлично справлялся сам. – Роланд кинул взгляд вдоль террас на склоне холма туда, где находился старый каретный сарай, где Бёрк занимался своим моторным авто или чем там еще.

У озера.

Лилибет сейчас у озера.

Роланд вопросительно приподнял бровь, снова повернувшись к смотрителю, и обнаружил, что на него устремлен свирепый, нахмуренный взгляд, словно Джакомо пытался внушить ему что-то слишком деликатное для слов.

– Право же, старина, вам следует постараться выражать свои мысли яснее. – Роланд постучал себя по лбу. – Боюсь, здесь у меня не так много шариков. Тонкие намеки имеют неприятное обыкновение теряться, им требуются более точные указания.

Джакомо испустил тяжелый вздох, означавший, что все англичане безнадежны.

– Прежде, – произнес он наконец, – здесь не было женщин. – Он увесисто и неодобрительно подчеркнул слово «женщин».

Роланд навострил уши. Женщин, вот как?

«Бёрк, старый ты мошенник».

Если отбросить в сторону все неистовые речи Уоллингфорда насчет обольщения, Роланд уже некоторое время замечал, что между Финеасом Бёрком и маркизой Морли возник намек на привязанность. В общем-то он с удовольствием наблюдал за развитием событий. Обворожительная и красивая леди Морли была также снобом высшей марки, и видеть, как она, словно комнатная собачка, задыхаясь, гоняется за его нетитулованным и не блестящим другом Бёрком (довольно привлекательным мужчиной, хотя чересчур высоким, рыжим, как морковка, и неразговорчивым с дамами), оказалось весьма занимательным. Но неужели все зашло настолько далеко? Неужели маркиза Морли, любимица лондонского высшего общества, в самом деле уступила мистеру Финеасу Бёрку, члену Королевского общества? Или, как предположил Уоллингфорд, она просто пытается соблазнить его, чтобы выиграть пари?

А бедняга Бёрк, влюбился ли он сам? Право же, очень интересно. Возможно, даже полезно.

– А, – сказал Роланд. – Вот теперь мы говорим на одном языке. Представьте, я как раз сам собирался прогуляться к озеру. Наверное, смогу заглянуть к нему.

Он прикоснулся к кепке и начал спускаться вниз по склону.

Во время душевных терзаний нет ничего лучше физических упражнений.

Глава 12

Лилибет не собиралась спать, да и какая мать собралась бы? Конечно, она понимала, что очень устала. Невозможно бодрствовать полночи, любуясь игрой лунного света на потолочных балках и сгорая от тоски по английским негодяям с темно-золотистыми волосами, и не почувствовать себя на следующий день слегка разбитой.

Но прохладный ветерок с озера взбодрил ее. Филипп, ухватившись за руку, тащил мать вдоль берега довольно быстрым шагом. Они без конца спотыкались о дурацкие камни, отчего оба хохотали, а плетеная корзинка для пикников колотила ее по бедру. В конце концов они остановились на том же месте, где устраивали пикник накануне. Лилибет уселась под то же самое дерево, наблюдая за Филиппом, игравшим на берегу. Она представляла себе длинное тело Роланда, растянувшееся на покрывале в красную клетку, и все ее нервы плясали, как под ударами электрического тока. И меньше всего думала про сон.

Пока не открыла глаза через некоторое время, чувствуя, как ноет онемевшая спина, и обнаружила, что Филиппа нигде не видно.

Лилибет с трудом поднялась на ноги.

– Филипп! – позвала она. По воде бежала рябь, порыв ветра откинул волосы с ее лба. Над головой проплыло дружелюбное белое облачко, на мгновение затемнив ландшафт. – Филипп! – уже громче закричала Лилибет, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие.

У нее за спиной пара птичек устроила неистовый скандал, разорвав тишину. Лилибет слышала, как шуршат листья, как трепещут крылья.

Она побежала к озеру.

– Филипп! Филипп! – Собственный голос возвращался к ней эхом, слабый и призрачный, отражаясь от скал на противоположном берегу. Сердце колотилось в ушах сильно и быстро, так же, как бежали ноги по траве. Вода в озере выглядела такой спокойной, такой невинной, лишь изредка подергиваясь небольшой рябью, – она просто не могла поглотить пятилетнего мальчика.

Лилибет резко повернулась, окинула взглядом берег – небольшой каменистый пляж, разбросанные тут и там оливы, виноградники и террасы, видневшиеся между ветвями с темными листьями.

– Филипп! – закричала она изо всех сил.

Теплый весенний ветерок не принес ей ответа.

Судя по виноватому лицу Финеаса Бёрка, Роланд пришел как раз вовремя. Он решительно вошел в двери квадратного каменного строения, не дав Бёрку ни малейшей возможности не впустить себя, и огляделся по сторонам. Никаких непосредственных признаков плотских забав. Никаких снятых корсетов, разбросанных туфель. Собственно, вообще никаких следов еще одного человека.

Во всяком случае, пока.

Еще лучше, если леди прячется. Шкаф у стены, громадный каркас авто на чурбанчиках в центре комнаты. Куча возможных местечек. Роланд чуть не потер руки от предвкушения. Не говоря уже о пользе разоблачения секретов Бёрка, он ужасно любил интриги.

Так что начал Роланд с места в карьер:

– Ну и что это за сарай такой? И почему ты все время запираешься?

– Безопасность, – ответил Бёрк. – Мы, моторные энтузиасты, народ соперничающий.

– Ха-ха. Кроме того, это очень помогает удерживать обольстительных маркиз на расстоянии, а?

Роланд встал посреди комнаты и краем глаза увидел две чашки с чаем на верстаке сбоку. Белый фарфор курился паром.

– И это, конечно, тоже. – Голос Бёрка, бесспорно, звучал хмуро.

Роланд ухмыльнулся и повернулся.

– Как по-твоему, что это такое с Уоллингфордом случилось вчера вечером? Я его едва узнал. Все эти разговоры про гусиный пух…

Лицо Бёрка слегка расслабилось.

– Подозреваю, старина, что у твоего братца возникло немало своих проблем, – сказал он, снисходительно улыбнувшись, и Роланду даже показалось, что он вот-вот подмигнет.

Роланд присвистнул и удивленно округлил глаза.

– Что ты говоришь! Уоллингфорд и леди Морли? Ну, мне кажется, что это естественный союз – оба они такие вспыльчивые интриганы и все такое. Кроме того, это объясняет вчерашний вечер, все эти обвинения, что она, мол, тебя соблазняет. Ревность, у моего-то брата! Ха-ха. Отлично.

И с удовлетворением отметил, как Бёрк начинает краснеть. Ярко-рыжие волосы не могли скрыть гневную краску на щеках.

– Я вовсе не про леди Морли, – буркнул Бёрк.

– Нет? Но кто… Боже правый, ты же не можешь думать, что Лили… только не про леди Сомертон! Не вздумай ее порочить… – Для надежности он угрожающе шагнул вперед.

Бёрк вымученно хохотнул и отскочил к верстаку.

– Мир, старина! Не ее милость. Боже правый, нет.

Теперь изображаем ошеломление.

– Так кто же? Только не мисс Харвуд! Ты не можешь говорить это серьезно.

– Исключительно догадки. – Бёрк облокотился на верстак, прикрывая чашки с чаем. Взгляд его метнулся мимо Роланда к полу.

Роланду захотелось встряхнуть друга за плечи и преподать ему пару уроков скрытности. Пока его поведение просто разочаровывает. Стрелять в сидящую утку – это уж и вовсе не спорт.

Ему очень нравился Финеас Бёрк, не говоря уже о конфиденциальном факте их семейного родства, случившегося (какая неловкость) не с той стороны одеяла благодаря деду Роланда по матери, герцогу Олимпии. Во-первых, Бёрк был единственным, чье умственное превосходство Роланд признавал. Во-вторых, он сумел остаться человеком порядочным, несмотря на свою гениальность. Впрочем, не настолько порядочным, чтобы Роланд не мог немного повеселиться.

Он откашлялся.

– Хмм. Мисс Харвуд. Надо думать, в шторм любая гавань сгодится. Но какое отношение имеет ко всему этому гусиный пух?

– Понятия не имею, – ответил Бёрк и устроил целое представление, вытащив часы и всматриваясь в циферблат. Волосы его попали под луч света и вспыхнули беспощадно оранжевым. – Слушай, у твоего визита есть какая-то цель или ты просто явился, чтобы поизводить меня? У меня полно работы, знаешь ли.

«Ха-ха. Даже не сомневаюсь, пес ты эдакий. Работы, точно».

– Да-да. Конечно. – Роланд медленно повернулся вокруг своей оси, словно в первый раз рассматривая помещение. – Так. Вот она какая, значит. Мастерская гения, куда простые смертные и входить боятся. Все эти… эти штуки… и… эй, что это? – воскликнул он, словно хлестнул кнутом.

Из-под автомобиля послышался приглушенный звук. Бёрк торопливо шагнул вперед.

– Просто запасные детали. Послушай, Пенхэллоу…

Лорд Роланд церемонно повернулся к огромной машине в центре помещения и сделал несколько шажков назад, словно пытаясь охватить взглядом все ее великолепие. Да, вот оно: всплеск чего-то голубого под рамой. Славная леди Морли. Какое развлечение! Хотя, если говорить правду, он был весьма разочарован, увидев ее полностью одетой.

– А это! Сама машина? Совершенно великолепно! Право же, старина, я сражен. Э-э-э… это двигатель?

– Да, я почти уверен.

– Ха-ха. Какое чувство юмора, а? Ну ты и типчик. – Он сделал глубокий вдох. – Это что, запах лилий?

– Пенхэллоу, ради всего святого! Оставь меня в покое. Прибереги это все для ужина.

– Бёрк, ты скотина. Я пришел с дружеским визитом, чтобы подбодрить тебя…

– Меня не требуется подбадривать, – отрезал Бёрк. – Убирайся.

Роланд понимал, что ему следует уйти. Этого требовала по меньшей мере мужская солидарность. И он уже получил всю необходимую ему информацию: Бёрк (или леди Морли, или они оба) технически нарушали пари, что впоследствии могло оказаться весьма полезным. Но за дверью его ждала необходимость принять решение о сэре Эдварде, а вот внутри… в общем, дразнить Бёрка оказалось слишком занимательно. Кроме того, ему нравилась идея заставить элегантную леди Морли и дальше сидеть как прикованной под автомобилем, опасаясь за свою репутацию и жизнь, – именно в таком порядке.

– Да будь оно все проклято, Бёрк, – воскликнул Роланд, позволив себе дрогнуть голосом, почти всхлипнуть. – Все так запуталось! Вчера вечером… вся эта чушь насчет поднимания ставок… о, ты должен знать, что я просто ужасно в нее влюблен.

– Слушай, ради Бога.

– Я знаю, что тебе этого не понять. Ты, со своим холодным сердцем ученого и все такое, но… да к черту все, я должен кому-нибудь признаться! А ты такой надежный, Бёрк. Ты никогда не расскажешь ни моему брату, ни дамам. Моя тайна останется в полной сохранности. – Роланд собрался было прижать руку к сердцу, но передумал. Сэр Эдвард частенько предупреждал его об опасности переигрывания.

– Превосходно. А теперь, если ты не против…

Со стороны авто послышался странный сдавленный звук, словно там задыхалась мышь. Этот звук проскочил бы незамеченным мимо любых ушей, кроме отлично натренированной пары, принадлежащей Роланду Пенхэллоу.

Ну и ну. Пыль. Как леди Морли не повезло! Возможно, еще и пауки? Пространство под автомобилем казалось отличным приютом для пауков.

Он скрыл усмешку, меланхолически покачав головой, и продолжил без паузы:

– Этот ее чертов скотина-муж. Я знаю, что он дурно с ней обращался, но ее чудесная душа так преданна и порядочна…

– Пенхэллоу, может быть, в другой раз? Я в самом деле очень занят.

– Но теперь, раз уж Уоллингфорд вбил себе это в голову, все, что я скажу или сделаю, приведет к тому, что ее просто вышвырнут отсюда. А эта мегера… – произнес он чуть громче и чуть многозначительнее, – эта мегера леди Морли приняла условия Уоллингфорда! Я должен был осудить ее. Я и собирался, но Лилибет… но леди Сомертон так на меня посмотрела!

Щеки Бёрка побагровели.

– Леди Морли не мегера.

– Ну, это, конечно, очень благородно с твоей стороны, старина, особенно если учесть, как она старалась тебя обольстить, ха-ха. Привлекательная женщина, конечно, но невозможно представить тебя сидящим напротив нее за завтраком. – Для надежности Роланд хохотнул.

Бёрк стиснул зубы. Точнее, оскалился.

– Пенхэллоу, я глубоко сочувствую твоим печалям, но мы в самом деле должны встретиться как-нибудь в другой раз. Аккумулятор…

Сдавленный приглушенный кашель.

Роланд вздрогнул и резко повернулся.

– Что это такое?

– Ничего. Гидравлика, – торопливо сказал Бёрк. – Как я говорил…

Снова кашель. Бедняжечка леди Морли. Право же, Роланд уже искренне начинал ей сочувствовать, но пока не настолько, чтобы остановиться.

– Ну вот опять! – вскричал он. – Да что за дьявольская у тебя тут гидравлика? Звук явно нездоровый.

Мистер Бёрк кашлянул и оттянул воротничок.

– Простая… всего лишь… э-э-э… тормозная система. Новый проект, который я испытываю. Весьма сложно, требует предельной концентрации, да еще и опасно к тому же. Я в самом деле должен попросить тебя уйти. – Он направился к двери.

– Но послушай, Бёрк! Я именно для этого к тебе и пришел! Я подумал… – Роланд замолчал, лихорадочно соображая. – Я подумал, что, возможно, ты возьмешь меня к себе помощником. Ну, чтобы я все время был чем-то занят и не попадался у нее на пути. Это очень, очень благородно.

– Моим помощником? – В тоне Бёрка было столько скептицизма, что он едва не рухнул под его весом.

– Да. Разве тебе помешает лишняя пара рук, чтобы… ну… помочь рассортировать… все это… ну, это, что тут у тебя валяется?

Бёрк испустил утомленный вздох.

– Пенхэллоу, старина. Ты имеешь хотя бы малейшее представление о том, как работает электрический аккумулятор?

– Ну… нет. Ну то есть я знаю, что… искры весьма… но в общем… нет. Нет, не имею. – Роланд опустил голову.

– Сможешь отличить один конец моего авто от другого?

Роланд повернулся к автомобилю – как раз вовремя, чтобы заметить голубой рукав, исчезающий из вида.

– Полагаю… ну, можно подумать, что… в общем, если я рискну предположить…

– Вот именно, – сказал Бёрк. – А теперь, будь так добр, возвращайся в библиотеку и продолжай пополнять свой багаж знаний. Сочини стихотворение-другое, перечисли муки обреченной любви. А если пресытишься восторгами, можешь проконсультироваться с Джакомо на предмет сыров в конюшне. Это куда более практичное дело.

– Сыров? – На этот раз Роланд искренне был озадачен.

– Он тебе все о них расскажет. Но только, ради Бога, Пенхэллоу, чем бы ты ни занялся, оставь… меня… в покое!

Бёрк распахнул дверь, пылая взглядом зеленых глаз.

– Послушай, Бёрк. Вряд ли это можно считать любезным.

– Правда? Как это не по-джентльменски с моей стороны.

Роланд взял его за рукав.

– В любом случае начать с того, что сюда меня прислал старина Джакомо. Сказал, тебе нужна помощь. Вот я и подумал.

– Это он сказал, старый содомит? – Бёрк скрестил на груди руки, выпрямился во все свои шесть с половиной футов роста и пронзил Роланда взглядом сощуренных глаз. – А вот теперь это вряд ли любезно.

– Ну ладно, я понял. Просто помни, Бёрк… – Роланд вышел на улицу и уткнулся прямо в решительную грудь своего брата, летевшего к мастерской на всех парусах. – О, привет, Уоллингфорд! Вышел прогуляться?

– Нет, клянусь Богом. Меня сюда послал старый смотритель, – прорычал Уоллингфорд. – Сказал, Бёрку отчаянно требуется помощь.

– Ну что за дьявольское совпадение! – весело произнес лорд Роланд. – Мне он сказал то же самое: мол, Бёрку требуется помощь в мастерской, и я подумал – Пенхэллоу, старина, это же просто билет…

Бёрк прервал его яростным тоном:

– Джакомо ошибся! Не нужна мне никакая помощь, совсем наоборот!

Роланд не мог не восхититься, как горячо тот защищает леди Морли. Пожалуй, самое время отступить, Бёрк прекрасно справится с Уоллингфордом сам.

В конце концов, он внебрачный дядя брата (и его самого тоже).

Роланд улыбнулся и прикоснулся к кепке.

– Да-да. Ты выразился более чем ясно. Так что я ухожу прямо сейчас и советую моему дорогому братцу сделать то же самое.

Оказавшись вне поля зрения мастерской, он остановился. Вверху на зеленеющем холме высился замок, желто-серые камни его стен приятно отражали солнечный свет. Там, в замке, ждали шифровальный блокнот и письменный стол.

Справа раскинулись чистые воды озера. Где-то там Лилибет с сыном устроили пикник.

Роланд снял кепку, провел рукой по волосам. Легкий ветерок подул из-за деревьев со стороны озера, охладил висок.

Англия ждет, старина.

Он надел кепку и тяжелыми шагами направился в сторону замка Святой Агаты.

Лилибет, оскальзываясь на камнях, бежала по берегу, всматривалась в деревья. Дыхание застревало в горле. Сколько времени она проспала? Наверняка не очень долго. Всего несколько минут. Она остановилась и вытащила из кармана часы. Одиннадцать тридцать три. Когда они ушли из замка? Много после завтрака, да еще и утренних уроков. Он не мог уйти далеко.

– Филипп! – Она охрипла, крича страдальчески, безнадежно. – Филипп!

Лилибет посмотрела на озеро. Филипп знает, что ему запрещено лезть в воду. Он бы не ослушался ее так откровенно. У него нет ни купального костюма, ни полотенца. Он сдержанный, разумный пятилетка и не такой шалун, чтобы полезть в очень холодное озеро.

Или такой?

Голова кружилась от паники.

Нет. Рассуждай здраво. Лилибет сделала глубокий вдох и заставила себя успокоиться. Он бы не полез в воду. На берегу не видно ни ботинок, ни чулок. Даже в припадке безрассудного восторга Филипп не стал бы купаться в ботинках.

Или стал?

О Господи. Начнешь искать в воде и потеряешь драгоценное время, а Филипп окончательно заблудится среди деревьев или в долине.

Но если он в озере, если случайно туда упал – например, полез на скалу и свалился…

– Филипп! – во всю мочь закричала она. Он наверняка ее услышит. Ветер дует от озера. Если сын ее услышит, пойдет ей навстречу. Если, конечно, он среди деревьев, а не в озере.

Старый лодочный сарай виднелся в сотне ярдов от нее, ржавого цвета краска шелушилась на солнце. Лилибет снова побежала. Камни давили сквозь кожу прочных туфель, дыхание тяжело и мучительно вырывалось из саднящих легких. Мышцы налились энергией; она неслась по берегу, без устали переставляя ноги, потеряв шляпку.

Лилибет распахнула дверь в сарай.

– Филипп!

К балкам взлетела ласточка, тревожно замахав крыльями. Между штабелями старого дерева и бухтами веревок парили соринки, описывая медленные круги, поблескивая под внезапными солнечными лучами.

Тело обмякло от отчаяния. Лилибет повернулась и побежала к воде. Слева нагромождение валунов протянуло короткий и толстый палец прямо в озеро. Филипп обожает лазить по скалам.

Лилибет полезла наверх не раздумывая. Подошвы туфель соскальзывали с пятнистых камней. Она поранила пальцы, цепляясь за валуны. С нечеловеческой силой Лилибет подтянулась, забралась на самый высокий валун и, спотыкаясь, подошла к краю.

Идеальное место для ныряния. Идеальное место для того, чтобы любопытный маленький мальчик поскользнулся и полетел в воду.

Лилибет нагнулась и стала всматриваться в воду. Ужас и отчаяние кипели в крови, руки тряслись. Неразумно, она ведет себя неразумно, нужно было искать в лесу, а это просто абсурдно. Но что-то притянуло ее сюда, заставило посмотреть. Предчувствие? Страх? Нездоровое воображение?

Внизу легонько плескалась прозрачная вода, разноцветные камушки словно перемещались под волнами. Стайка крохотных рыбешек проплыла мимо, на мгновение сверкнув под солнечными лучами.

– Вижу, вы отыскали мое любимое место для купания.

Лилибет резко повернулась, едва не свалившись.

Лорд Роланд Пенхэллоу смотрел на нее снизу, от основания скалы, теплая, знакомая улыбка освещала его лицо. Филипп, сидевший на широком, обтянутом твидом плече, протянул к ней ручки и восторженно закричал:

– Мама!

Глава 13

Она соскользнула с камня, упала на колени на гальку и протянула к сыну руки, всхлипывая ему в волосы.

– Я так беспокоилась! О, милый! Прости!

– Я погнался за кузнечиком, мама. Самый большущий красный кузнечик, какого только можно увидеть! А лорд Роланд…

Голос Роланда проник ей в ухо, низкий, озабоченный.

– Так вы волновались? Мне ужасно жаль. Я увидел его среди деревьев, счастливого, как жаворонок.

Лилибет подняла взор. Роланд стоял у подножия валуна, прислонившись к нему крепким плечом, и смотрел на нее сверху вниз напряженными, сосредоточенными глазами. Твидовая кепка скрывала его волосы, подчеркивая безупречные скулы, твердую челюсть, сухожилия на шее, исчезавшие под расстегнутым воротничком. Под полуденным солнцем кожа его позолотилась. Он выглядел как Адонис в современной одежде, слишком красивый, чтобы быть настоящим.

– Я заснула, – хрипло произнесла Лилибет. – Я подумала… я не знала, куда он делся… и запаниковала… вода…

– О, мама, – с упреком сказал Филипп. – Я бы ни за что не полез купаться в ботинках.

Она зарылась лицом в его теплые, пахнущие солнцем волосы.

– Нет, милый. Конечно, нет. Я так глупо себя повела. Конечно, с тобой все хорошо, ты же большой мальчик. – Лилибет снова подняла взгляд и посмотрела на Роланда, гибкого, красивого, неуязвимого. – Спасибо, – прошептала она.

Он улыбнулся и мгновенно вновь стал человеком.

– Я же обещал, что в следующий раз приведу его прямо к вам, так?

– Да, – согласилась она. Кудряшки Филиппа клубились около ее щеки, как облачко пуха. – Вы обещали.

Роланд снял кепку, заглянул внутрь и снова ее надел. Перевел задумчивый взгляд на небо.

– Я подумал, что за труды человеку полагается вознаграждение.

Она не смогла сдержать улыбку.

– Какое именно? – Лилибет поднялась на ноги.

– Мне кажется, пикник отлично подойдет.

– О, можно, мама? – Филипп схватил ее за руку. – Можно, пожалуйста?

Она сжала пальчики сына. Роланд смотрел на нее вопросительно, вскинув брови, прижав подбородок к груди. Больше не богоподобный и даже не человек: скорее он походил на совершенно неотразимого золотистого ретривера, который надеется на косточку.

Облегчение и эйфория все еще пели у нее в крови. Затылок пригревало теплое итальянское солнышко. Она любила Роланда Пенхэллоу, она любила весь мир.

– Да, – ответила Лилибет. – Конечно, можно.

Три часа спустя, расстегнув воротник рубашки, перекинув пиджак через плечо, Роланд тащился вверх по холму к замку.

До сих пор он считал, что нет ничего утомительнее целого дня охоты верхом на мощном жеребце. Полдня, проведенных в погоне за энергичным пятилетним мальчиком вдоль берега озера, отправили эту уверенность в страну заветной ностальгии.

– Ему нужен отец, – сказал Роланд.

Лилибет ничего не ответила. Она тащилась рядом с ним между двумя рядами винограда. Лицо ее затеняли широкие поля шляпы. Примерно в пятидесяти ярдах впереди Филипп бегал от одной виноградной лозы к другой с избыточной энергией, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть на новую поросль.

Чем, дьявол их побери, они кормят этого мальчика?

Роланд оттянул пальцем воротник в надежде, что приток воздуха хоть немного освежит перегревшуюся кожу.

– Полагаю, сейчас ты скажешь, что у него уже есть отец, – продолжил он. – Кровный отец.

– Да, есть. Он любит своего отца.

Роланд перекинул корзинку для пикников в другую руку, придвинувшись ближе к Лилибет, к ее шуршащему светло-зеленому платью.

– Сомертон хороший отец?

– Не особенно. Но это ничего не значит. Дети любят, несмотря ни на что.

Лилибет была подавленной, задумчивой. Роланд не мог догадаться, о чем она думает. Во время пикника она была такой счастливой, оживленной, почти такой же прелестной Лилибет, какую он знал тем летом в Лондоне. Ее смех разливался в теплом весеннем воздухе, и сердце Роланда чуть не выпрыгивало от радости. Но когда они начали складывать остатки в корзинку, Лилибет вдруг сделалась чересчур тихой. Молча свернула покрывало, убрала тарелки, избегая взгляда и прикосновений Роланда.

Мимо уха кто-то прожужжал – случайный шмель, черный, жирный, пьяный от нектара в садах.

– Может быть, мне не следовало употреблять слово «отец», – сказал Роланд. – Я всего лишь имел в виду, что он мальчик, растущий мальчик. Ему нужен – мне кажется, что нужен, – мужчина рядом, хотя бы время от времени.

– Все в порядке, – негромко отозвалась она. – Я поняла, что ты имеешь в виду.

– Ты согласна?

– Полагаю, это зависит от мужчины.

Лилибет не смотрела на него, даже голову не повернула. Ее взгляд был устремлен вперед, на мелькающую фигурку Филиппа. Платье плотно облегало все изгибы ее фигуры. С пронзительной остротой Роланду захотелось прикоснуться к ее телу, лечь рядом, сорвать всю мешающую им одежду. Он хотел зарыться лицом в ее груди, положить ладонь на растущий живот, вонзиться в нее, заставить рыдать от наслаждения. Боготворить ее.

Он задел рукой ее ладонь, на мгновение коснулся кончиков пальцев.

– А если бы это был я?

– Не знаю, Роланд. – Ее голос болезненно отозвался в нем. – Я не могу… не могу даже подумать о том, чтобы начать все сначала. Даже если… даже если мой брак… даже если Сомертон волшебным образом вдруг исчезнет – без всяких последствий, без того, чтобы ты убил его, и не отберет при этом Филиппа или обоих…

– Я ни за что не позволю ему сделать это. Ты знаешь, что не позволю.

– Даже если все это произойдет, я не смогу…

Она осеклась.

– Не сможешь что?

– Ты не знаешь, что это такое, – прошептала она. – Просто не знаешь. Когда тебя вот так предают. О, я знаю, ты поклялся, что не такой. Все мужчины это говорят. Но я могу опираться только на то, что ты сделал. И знаю, что ты провел эти шесть лет, перебираясь из постели в постель…

– О, ради Бога…

– …и как я могу рассчитывать, что ты изменишься? Даже если бы я безумно тебя любила…

– Ты безумно меня любишь. И я тебя. Давай не будем притворяться, Лилибет. – Он остановился, взял ее за руку и повернул к себе лицом, одним пальцем приподняв подбородок. – Посмотри на меня. Давай не будем притворяться хотя бы в этом.

Она неотрывно смотрела на него. В ярком послеполуденном солнце глаза ее казались поразительно синими.

– Даже если бы я любила тебя, я не могла бы просить тебя стать тем, кем ты не являешься. И я не могу дать другому ребенку ненадежного отца.

Ему показалось, что воздух вокруг закончился.

– Я не ненадежный, – произнес Роланд, но это прозвучало жалко даже для него самого. – Я не… я не тот, за кого ты меня принимаешь. И не тот, за кого меня принимают все прочие. Я… – Он заставил себя замолчать жестоким усилием воли. «Не смей. Не говори ей этого».

Лилибет приподняла бровь, ожидая, что он закончит свою мысль. Роланд сильнее сжал ее руки, изо всех сил желая, чтобы она ему поверила.

– Это… эта моя репутация. Не буду делать вид, что ее не существует. Но… сплетни… все то, что ты слышала… – Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, снова открыл. Ее прекрасное лицо плыло перед ним, лоб напряженно наморщился. – Все это преувеличено. Клянусь, Лилибет. Очень, очень преувеличено.

– И почему я должна тебе верить?

– Я клянусь, Лилибет. Клянусь своей честью. – Он сомкнул пальцы на ее ладони. Она посмотрела вперед, на Филиппа среди виноградных лоз, и снова перевела взгляд на Роланда. – Клянусь, – прошептал он.

Лилибет покачала головой, повернулась и пошла дальше.

– Я выяснила, что сплетни обычно неточны в деталях, но редко ошибаются в главном.

– В моем случае они ошибочны во всем. В моем случае сплетни – это то, чего я добивался.

– О, брось, – засмеялась она. – С какой стати человек вдруг начнет создавать себе репутацию распутника, не наслаждаясь таким поведением в действительности?

– У меня есть на это причины.

– Ужасно убедительно. – «Я говорю тебе правду, милая, только не могу сказать почему». Да уж, очень здраво.

Но руку не выдернула, теплую и слегка влажную, и даже чуть-чуть пожала ее в ответ.

– Неужели ты не можешь хотя бы капельку поверить в меня? – спросил Роланд.

Филипп резко развернулся и побежал к ним. Лилибет уронила свою руку, как камень, оставив ладонь Роланда пустой и мучительно жаждущей ее прикосновения.

– Я научилась, ваша милость, – произнесла она едва слышно, – верить не словам, а поступкам. – И обратилась к Филиппу: – Что ты мне принес, милый?

Филипп замотал головой и протянул сжатые вместе ладони к Роланду.

– Это не для тебя, мама. Это для лорда Роланда. Посмотрите! Это кузнечик!

Он чуть-чуть раздвинул пальцы. Роланд заглянул внутрь.

– Ого! Вы только на него гляньте! Не меньше дюйма в длину!

– Его зовут Норберт, – заявил Филипп, любящим отцовским взглядом рассматривая кузнечика. – Я сделаю для него клетку, набью ее травой и поселю его в моей комнате.

– В нашей комнате, – поправила его Лилибет, – и ничего подобного ты не сделаешь.

– О, мама! Пожалуйста! Он очень воспитанный кузнечик! Дал мне поймать себя вообще запросто!

– И тем не менее. Никаких дюймовых насекомых в моей комнате, будь так добр. Даже самых воспитанных.

Нижняя губа Филиппа задрожала.

– Пожалуйста, мама! Я сам буду его кормить!

– Послушай-ка, – вмешался Роланд, не в силах видеть эту дрожащую губу. – Я с радостью поселю твоего маленького приятеля у себя. У меня нет возражений против дюймовых насекомых. Надежная клетка – и все.

Лицо Филиппа просияло.

– О, сэр! Правда? Вы его правда возьмете?

– С удовольствием, – подтвердил Роланд, – только в надежной клетке.

– Право же, лорд Роланд, в этом нет необходимости, – сказала Лилибет.

Он улыбнулся ей.

– Моя дорогая, это совершенно необходимо. Каждый молодой человек должен иметь домашнего любимца. Почему бы не кузнечика?

– Это правда, мама! Норберт будет чудесным домашним любимцем!

Роланд поднял руку и начал загибать пальцы:

– Мяса не требует. Ежедневных прогулок не требует. Никакой шерсти на мебели. Никаких луж на обюссонских коврах. – Он торжествующе потряс сжатым кулаком. – Очень подходящий любимец. Даже и не знаю, почему я сам не завел себе стадо таких. Или… или их должна быть стая?

Лилибет уже хохотала.

– Ну, замечательно. Но вам придется разбираться с клеткой самостоятельно. И будьте так добры, клетка должна быть очень надежной.

– Думаю, мы справимся с этим, правда, Филипп? – Роланд хлопнул мальчика по плечу.

– Да, сэр! Я уверен, Абигайль поможет нам достать проволоку для цыплят. – Филипп помчался вперед по проходу. Его голос слышался все слабее. – Думаю, я выдрессирую его для блошиного цирка!

– О Боже, – выдохнула Лилибет.

Роланд снова взял ее за руку. Она не стала сопротивляться. Они приближались к концу ряда. Еще чуть-чуть, и они окажутся на открытом пространстве, и между ними и выложенным плитками кухонным двориком останется только небольшой лужок.

– Мы увидимся снова? – негромко спросил он.

– Зачем? – Она издала нервный смешок. – Еще одна попытка соблазнить меня?

– Если хочешь. Я буду счастлив повиноваться.

Еще один смешок.

– Ты очень стараешься, правда?

Филипп скрылся за виноградными лозами. Роланд остановился и повернулся лицом к Лилибет, взяв ее за другую руку тоже. Ее ладони были гладкими и хрупкими под его пальцами. Где-то по дороге у нее слегка сбилась набок шляпка. Он протянул руку и поправил ее, задев щеку большим пальцем.

– А у меня получается? – спросил он. Сердце в груди колотилось, ожидая ее ответа.

Ее взгляд на мгновение опустился на его губы.

– После обеда, – сказала она. – Я попрошу Франческу посидеть с Филиппом. Или Морини.

– Кто такая Морини?

– Экономка. Она не будет против.

Лилибет слегка задыхалась, ладони ее напряглись. От ее кожи пахло лавандой, дыхание было сладким. Розовые губки неотразимо манили.

В самом деле, зачем сопротивляться?

Прежде чем она успела запротестовать, он взял ее лицо в ладони и впился в губы – не легко, не вопрошающе, а так, словно пожирал нежную мякоть персика изнутри. Он ласкал ее язык, рот, атласную гладкость щек. Он вдыхал ее запах, как наркотик, несущийся по венам.

Потрясенно ахнув, она выгнула спину и отдалась его поцелую. Ее руки – Боже милостивый! – крепко, властно сжали округлость его ягодиц.

В ее горле родился голодный, рычащий звук. Роланд запустил пальцы в ее волосы под шляпкой и переступил ногами так, чтобы зажать между ними ее бедра.

– Мама!

Голос Филиппа раздался из-за рядов виноградных лоз.

Лилибет, негромко вскрикнув, отпрянула и оттолкнула Роланда.

– Иду! – хрипло отозвалась она. Ее руки метнулись к волосам, заталкивая на место шпильки, поправляя шляпку. Но взгляд не отрывался от Роланда, глаза были дикими и круглыми и такими синими, что ему хотелось в них нырнуть. – Я должна идти, – прошептала она и повернулась.

– Погоди! – Он схватил ее за руки. – Сегодня ночью.

Ее грудь тяжело вздымалась, словно ей не хватало воздуха. Груди натянули тонкую ткань платья. Роланд видел, как на горле лихорадочно бьется пульс.

– Да. Сегодня ночью.

– Во сколько?

– Поздно. Может быть, в одиннадцать. И на улице, там, где нас никто не найдет.

– Я что-нибудь придумаю. Пришлю записку.

Лилибет кивнула, вырвала руки и торопливо зашагала по проходу, исчезнув до того, как он успел шевельнуться. Его ошеломленному мозгу потребовалось некоторое время, чтобы переварить услышанное.

– Сегодня ночью. На улице. Записка. В одиннадцать.

Если, конечно, он столько времени выдержит.

Глава 14

Вина. Стыд.

Уши горели, пульс бился в горле, в запястьях, в груди.

– Мама, мне обязательно сегодня заниматься с Абигайль? Мне кажется, строительство клетки – это уже хороший урок, разве нет?

«Потаскушка. Прелюбодейка. Дрянь».

– Зависит от того, сколько времени вы будете эту клетку делать, – ответила она, – и от того, как сильно кузина Абигайль занята сегодня днем.

Абигайль пришла в восторг, узнав о клетке для кузнечика. Нет, это совсем не трудно. А письмом и арифметикой они займутся завтра и все нагонят. Конечно, у нее есть проволока для цыплят. Только петли в ней, наверное, слишком широкие и кузнечика не удержат, даже такого большущего, как Норберт. Ну, они найдут что-нибудь подходящее. Пойдем. Поцеловать Филиппа в лоб, помахать вслед. В коридоре тянет ароматным сквозняком с улицы, каменная стена, к которой она привалилась спиной, холодит, живот под ладонями пылает.

«Слабая. Порочная. Обуреваемая противоестественной похотью».

Она так сильно его хочет. Какая мука – идти рядом с ним, ощущать жар его тела и не сделать ни единого движения в его сторону! Кожа ее горела, пылала от желания упасть с ним на траву, прижаться к его прекрасному телу, обнаженному под этим солнцем.

Лилибет зажмурилась. Его поцелуй, о Боже, его восхитительные губы. Вожделение растеклось по ее членам, расплавилось между ног. Она будет гореть в аду; она умрет от стыда. Она уступила, снова, снова! И все равно поцеловала его в ответ и сжала бедрами его восставшую плоть.

Согласилась встретиться с ним сегодня ночью и довершить собственное падение.

– Синьора Сомертон? Вы плохо себя чувствуете?

Теплый запах пекущегося хлеба достиг ноздрей Лилибет в ту же секунду, что ласковый голос – ушей.

Она вздрогнула и выпрямилась.

– О! Синьорина Морини! Нет-нет, все хорошо. Просто… день такой теплый…

Экономка стояла рядом, почти вплотную, лицо ее сморщилось от сочувствия.

– Может быть, вам нужно выпить чашечку чаю? Теперь у меня получается очень хороший чай. Синьорина Абигайль меня учит.

С языка Лилибет чуть не сорвался отказ, но произнесла она другое:

– Чашечка чаю – это чудесно. Спасибо.

И пошла следом за изящной синьориной Морини по коридору в кухню, где почти догорел огонь и буханки хлеба остывали на столе. Рядом с ними уже ждал горячий чайник с чашкой.

Лилибет взяла чайник и налила чаю. Пар поднимался от него ароматными завитками. Она принюхалась и со вздохом опустилась на стул.

– Вот видите? – Морини устроилась на стуле во главе стола. – Так гораздо лучше, правда?

– Очень славно. Вы так добры, что приноравливаетесь к нашим английским обычаям. Завтрак и чай.

Экономка улыбнулась и пожала плечами.

– Ничего такого в этом нет. Ленч, обед – все это берется с тосканских холмов и долин. Все это мы выращиваем здесь, на нашей земле.

– И они восхитительны. В Англии все или пережарено, или переварено. Я и не знала, что артишоки такие вкусные.

Снова пожатие плечами.

– Я думаю, вы оставили в Англии много неприятного.

Лилибет уставилась в чашку.

– Да.

– Синьора, у вас на глазах все еще слезы. Вы несчастливы. Почему? У вас прекрасный ребенок, вас любит добрый синьор. Скоро у вас родится его ребенок. Господь улыбается вам.

Лилибет резко вскинула голову.

– Синьорина!

Морини улыбалась, лицо ее расслабилось и лучилось добротой.

– Это правда. Я знаю эти вещи. Вы ведь встречаетесь с ним сегодня ночью, да?

– Откуда вы… кто… – Лилибет беспомощно открывала и закрывала рот, не в силах мыслить логически. «Привидения!» – неожиданно вспомнился ей страстный голос Абигайль. Она решительно откинула эту мысль. Морини, продолжая улыбаться, покачивала головой.

– Я знаю, вот и все. Синьора, я помогаю вам. Присмотрю ночью за юным синьором. А вы идите на свидание с любимым. Он делает вас счастливее, вам становится лучше.

– Нет. – Голос ее дрогнул. – Он делает меня несчастной. Я не могу… я не должна… у меня уже есть муж, синьорина! Отец Филиппа.

Морини прихлопнула ладонью по столу и заговорила резким тоном:

– Плохой человек. Он не муж вам.

– И лорд Роланд тоже. И я не хочу его в мужья, синьорина. Не хочу выходить за него замуж, в этом все и дело. Я хочу его… о, я так его хочу… но это невозможно. – Она подавила рыдание.

– Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Povera donna [3]. Пейте чай. Это глупо, что вы за него не выходите. Он хороший человек и такой красивый мужчина. И любит вас очень сильно.

Лилибет сделала большой глоток, обрадовавшись, что чай обжег ей горло.

– Это пока. Но через год-два…

– Я так не думаю. Судя по тому, как он смотрит на вас. И учит вашего мальчика. – Морини сложила руки вместе и улыбнулась мудрой улыбкой. – Идите к нему, синьора.

– Я не могу сопротивляться. Просто не могу. Я такая слабая, синьорина! Это плохо, даже если все идет нормально, но сейчас, когда я жду ребенка… это просто невыносимо. Будто я вот-вот взорвусь. Я так сильно его хочу. Он так приятно пахнет и так чувствует… – Ее лицо пылало. Она пыталась остановить поток слов, но они выплескивались наружу, как река в половодье.

– Конечно, вы хотите его, синьора. Так велела природа. С вами и раньше так было, нет? С юным синьором?

– Да, – прошептала Лилибет. – Мой муж мне даже не нравился, и все-таки я хотела… не могла сдержаться… смотрела на дверь между нашими комнатами, в стыде и отчаянии, и… я безнадежна, правда? Почему я это чувствую? Я так сильно хочу быть хорошей, честное слово, синьорина. Но эта похоть, этот животный порыв – это заполняет меня настолько, что я даже думать не могу. – Больше нет смысла сдерживать рыдания. Лилибет могла только заглушить их, уткнувшись в носовой платок, – недостойная, обычная потаскушка, переполненная эмоциями, а не разумом и добродетелью.

– Ш-ш-ш, синьора. О, mia povera signora. Вы молодая. Вы женщина. Когда ждешь ребенка, всегда так бывает. Ваше тело хочет мужчину, хочет его интимно. Это природа. Такова жизнь. – Морини протянула через стол руку, но ее тонкие загрубевшие пальцы не касались руки Лилибет. – Это не позор. Это прекрасно.

– Это ужасно. – Лилибет шмыгнула носом, снова подавила рыдание, подняла чашку и поставила ее обратно. Сделав глубокий вздох, она попыталась успокоиться. – Я пытаюсь принять разумное решение. Решить, что лучше для моего сына и для меня.

– И ребенка. Ребенка синьора.

Лилибет не стала тщетно отрицать это.

– Я говорю себе, что возьму себя в руки и в следующий раз откажу ему. А потом вижу его, и эти порывы, эта животная похоть… я ничего не могу поделать.

– Тело, сердце знают то, что мозг отказывается принимать.

– Я не могу это принять. Не могу выйти за Роланда. Даже будь я свободна, не могла бы. Сомертон… если он узнает, о Боже! Он убьет Роланда. Заберет Филиппа. Вы не представляете силу его гнева, синьорина. Не знаете, на что он способен.

Она говорила холодно, бесстрастно, чувствуя, как в животе скручивается узел страха.

– Я думаю, синьор Пенхэллоу умеет драться.

Лилибет снисходительно посмотрела на нее.

– О, в этом я не сомневаюсь. На боксерском ринге или в фехтовальном зале, где все официально и цивилизованно. Но Сомертон… он… профессионал. – Она сделала еще один большой глоток чаю и закрыла глаза. – Он дерется, чтобы победить.

– Может быть, вы не знаете синьора Пенхэллоу так хорошо, как вам кажется.

Лилибет распахнула глаза.

– Что вы имеете в виду?

Морини пожала плечами.

– Ничего. Всего лишь говорю – идите сегодня ночью к своему любимому. Не отказывайтесь от такой прекрасной вещи, от этой прекрасной любви. Будущее позаботится о себе само. Любовь, которая прячется у вас в душе, эта страсть к синьору Пенхэллоу – это все от Бога. Это дар. И вы не должны прятать его внутри. Вы должны отдавать его. Вы растите его любовь, вы растите его ребенка. В этом нет ничего неправильного. Это не позор. Это ваш триумф. – Она неожиданно и резко встала. – Я позову девушек, пора накрывать стол к обеду. Ночью я приду к вам в комнату, постучу три раза, очень тихо. И присмотрю за юным синьором.

– Я не могу. Я не должна.

– Вы должны, синьора. Ради синьора, ради ребенка. Он хороший человек. Из него получится хороший муж.

– У меня уже есть муж!

Морини решительно помотала головой и разгладила передник.

– Не перед Богом, синьора. Больше не перед Богом. Эта истина выше, чем слова, написанные на бумаге. Даже выше, чем церковь. Синьор Сомертон нарушает свои обеты, насмехается над своими обетами. Этот брак между вами… – Она щелкнула пальцами. – Его больше не существует.

– Вы не можете так думать. Вы же католичка!

Морини снова щелкнула пальцами. Ее темные глаза властно сверкнули.

– Его больше нет. Это не истинный брак. Синьор Пенхэллоу – вот ваша настоящая любовь, ваш настоящий муж. И позвольте ему стать тем, кем хочет Бог.

Лилибет стиснула пустую чашку и уставилась на Морини. Женщину окутало сияние, неземное сияние, а уверенность была такой напряженной, что буквально потрескивала.

– Откуда вы так хорошо знаете, чего хочет Бог? – прошептала она.

Морини слегка прищурилась. Уголки ее рта тронула улыбка.

– Поверьте, – сказала она. – Я знаю.

Роланд откладывал записку для Лилибет до последнего, поскольку заслужил награду после долгих трудов по составлению правильного сообщения сэру Эдварду шифром, который его затуманенный похотью мозг воспринимал с трудом.

Но в конце концов он написал:

«Л.С. здесь вместе с сыном. Граф С. об этом не знает».

Конфиденциальность высшей степени.

В данном случае краткость – его друг.

А вот записка к Лилибет – другое дело. Она наверняка уже двадцать раз успела передумать, позволив щепетильности одержать верх. Начать с того, что она в него не верит. Он должен убедить ее в своей непоколебимости, окутать своей страстью.

Роланд положил ноги на кровать и уставился в окно, на невесомое синее небо.

«Моя ненаглядная любовь, я охвачен страстью…»

Гм. Нет.

«Милая Лилибет, не могу дождаться прикосновения твоих рубиновых губок к…»

Господи, нет!

Он пожевал кончик пера, стряхнул чернила, дал перу высохнуть. Посмотрел на новый лист бумаги, чистый, нетронутый.

«В одиннадцать в персиковом саду. Мое сердце принадлежит тебе».

Вот так. В конце концов, она хочет не слов, а дел. И, Бог свидетель, сегодня ночью он покажет ей дело.

Письмо, лежащее на столе перед Лилибет, было не новым.

Она написала его пять лет назад, после того как застала своего мужа за плотскими утехами с женой арендатора, когда совершала благотворительный обход поместья Сомертона в Нортумбрии, через несколько месяцев после рождения Филиппа. Он даже не заметил, что она вошла в коттедж. Она минуту или две просто стояла в дверях как парализованная. Женщина была голая, а вот Сомертон лишь снял пиджак и приспустил брюки. Они сидели в кресле, женщина сверху – под таким углом, что Лилибет видела, как орган ее мужа двигается вверх-вниз между мучнистыми ляжками женщины, прилежнейшим образом практикуя феодальное право. В деревянной колыбельке у окна громко кричал ребенок, не намного старше Филиппа. Возможно, поэтому они и не услышали, как Лилибет вошла. А может быть, все дело было в неистовых звуках, вырывавшихся из горла женщины, пока она приподнималась и опускалась на мускулистых коленях его милости. Когда граф облегченно застонал, Лилибет с грохотом уронила на стол корзинку с едой и детской одеждой.

Вернувшись в детскую в особняке, она крепко обняла маленького Филиппа и долго рыдала в шелковистый пушок его волос. Его молочный запах окружал их, принося утешение.

Потрясение, потом горе, потом гнев. Примерно через полчаса она пошла в свой кабинет, вытащила несколько листов бумаги и начала писать письмо отцовским юристам, тем, кто представлял интересы Харвудов в ее брачных соглашениях.

«Уважаемые господа!

С сожалением вынуждена сообщить, что в силу постыдного поведения моего супруга возникла необходимость просить вашу фирму начать бракоразводный процесс с целью расторгнуть ставший невыносимым союз. Во-первых, я застала его за преступным разговором с…»

Тут дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вломился Сомертон, распространяя запах седельной кожи и влажной шерсти. Лилибет трясущимися руками свернула письмо и спрятала в ящик. В последующие годы, когда подобные инциденты становились все более частыми и вопиющими, она вытаскивала письмо и переписывала, делая добавления и замены, оттачивая стиль.

Но так его и не отправила. Мужество всегда изменяло ей в последний момент. Развод. Слово настолько уродливое, такое окончательное, с такими ужасными последствиями. Кто защитит ее от могущества графа Сомертона? Она столкнется с остракизмом, окажется в стесненных обстоятельствах, потеряет сына. Отвратительные подробности окажутся во всех популярных газетах, погубят ее доброе имя, хотя все преступления были совершены Сомертоном. За исключением, конечно, той ночи в гостинице.

«Прелюбодейка».

За окном день переходил в вечер. Слабые отсветы заката тонкой чертой отражались над горами на востоке. Остывающий воздух врывался в комнату, кожа под тонкой тканью платья покрылась мурашками. К ночи станет совсем холодно. Когда она пойдет на встречу с Роландом, придется взять индийскую кашемировую шаль, может быть, даже надеть пальто.

Лилибет вспомнила, как он выглядел сегодня днем у озера, прислонившись к валуну, – словно Атлант, держащий его на своих плечах. Неужели он и вправду сможет противостоять графу Сомертону? Поддержит ли его семья в этом скандале?

Неужели это действительно имеет значение?

Сомертон в любом случае отыщет их намного раньше. Она его уже бросила, опозорила. Последствия не заставят себя ждать.

Эта истина выше, чем слова, написанные на бумаге. Даже выше, чем церковь.

Она была такой трусихой! Следовало развестись с ним давным-давно. Правда на ее стороне. Она сильная, решительная, сообразительная. Пусть только попробует отобрать у нее Филиппа! Пусть попробует запугать ее, ранить тех, кого она любит!

«Его больше нет. Это не истинный брак. Синьор Пенхэллоу – вот ваша настоящая любовь, ваш настоящий муж».

Лилибет подумала о Филиппе, сидевшем на плече Роланда, улыбавшемся, протягивавшем к ней ручки. Подумала о Роланде, склонившемся над сжатыми ладошками Филиппа, чтобы рассмотреть кузнечика.

О том, как его губы прижимались к ее рту, словно им там самое место. О том, как его тело льнуло к ее, крепкое и сильное.

О ребенке, растущем у нее в животе, – ребенке Роланда, их ребенке, зачатом в любви.

И перед ней мелькнула искра надежды, яркая, сияющая.

«Неужели ты не можешь хотя бы капельку поверить в меня?» – спросил он.

Лилибет снова опустила взгляд на письмо, отодвинула его в сторону, вытащила чистый лист бумаги и твердой рукой, своим каллиграфическим почерком, переписала все набело. К тому времени как горизонт погрузился во тьму и возбужденный голосок Филиппа послышался за дверью, она положила письмо в конверт и адресовала: «Беллуотеру и Кноббсу, эск., Стоункаттер-лейн, Лондон».

Глава 15

Роланд предвкушал много восторгов от этой ночи, но ни один из них не включал в себя долговязую фигуру Финеаса Бёрка, мелькавшую под лунным светом среди персиковых деревьев.

Проклятье! Что он тут делает в такой час?

Вероятно, встречается с леди Морли. Как будто Бёрк не может с легкостью устроить свидание в уединенном комфорте в своей мастерской. Нет, ему непременно нужно обхаживать свою любовь ароматными цветочками, лунным светом и черт знает чем еще, вмешиваясь в полуночные забавы других парней.

Чертов персиковый сад. Если на то пошло, чем думал сам Роланд, выбирая это место для свидания с Лилибет? А все эти проклятые романтические клише. Небось половина деревни сейчас болтается среди деревьев, пьяная от весенних страстей, обеспечивая в следующем году все тот же здоровый прирост населения.

Роланд поставил на землю бутылку шампанского и два бокала (шампанское поразительно действует на женскую щепетильность), вытащил из кармана часы и поднял их повыше, в лунный свет. Он пришел слишком рано. В ближайший час Лилибет можно не ждать.

Он снова глянул на застрявшего тут Бёрка. Нет, ну в самом деле! Нечего ему тут делать. Это просто гадко с его стороны.

Роланд похлопал себя по карманам и вытащил клочок бумаги и карандаш, которые всегда носил с собой на всякий случай. Затем нащупал на земле старую засохшую ветку и наступил на нее. Громко.

Впереди что-то зашуршало.

– Всегда, всегда, всегда… – забормотал он в ту сторону. – Звезда? Балда? Господи, нет. Ерунда? Да ну, чушь какая-то. Нужно попробовать что-нибудь другое.

Он посмотрел поверх бумаги, увидел мелькнувший ближе к краю рощицы твидовый пиджак и воодушевленно продолжил:

– И образ твой со мной всегда. Нет, не то. И образ твой всегда со мной, прекрасней чем… вот, точно. И образ твой всегда со мной, и та-та та-та стороной? Или неземной? Согрет любовью неземной? Вот, отлично! И образ твой всегда со мной, согрет любовью неземной.

Да уж, самые восхитительно кошмарные стихи из всех, что он когда-либо сочинял. Можно собой искренне гордиться. Роланд прислонился к узловатому стволу старого персикового дерева и с исступленным восторгом уставился в полуночное небо. Краем глаза он уловил движение, рыжий всплеск, тут же исчезнувший за деревом. Ну то есть он предположил, что рыжий, – в темноте даже волосы Бёрка цвета новенькой медной монеты потускнели до серого.

Бедняга. Хотя Роланд считал себя более подходящим компаньоном для вдовствующей маркизы Морли (во всяком случае, во время игры в пикет), он сомневался, что при сложившихся обстоятельствах Бёрк с ним согласится.

Впрочем, он не собирался проявлять милосердие.

– И образ твой всегда со мной, согрет любовью неземной, – повторил он, драматически вздохнув.

Приглушенный стон, слабый, но безошибочный.

Роланд слегка вздрогнул, словно стряхивая с себя любовную мечтательность. Посмотрел на пустой клочок бумаги, покашлял и глубоко вздохнул.

– Превосходно, – произнес он звучным голосом. – Так, теперь с самого начала.

Отчаяние Бёрка пронеслось сквозь воздух, как рука с растопыренными когтями, целящаяся в глотку Роланда. Роланд же продолжал, с огромным удовольствием сочиняя одну ужасную строчку за другой, наслаждаясь всем этим так сильно, что совершил элементарнейшую ошибку – перестал обращать внимание на окружающее. Пока…

Скрип, скрип…

Услышав приближающиеся шаги, Роланд действовал инстинктивно – одним гибким движением он метнулся за дерево, прижался к грубому стволу и обратился в слух.

Тяжелые, размашистые шаги. Не женские. Значит, это не Лилибет и не леди Морли. Какой-то деревенский парнишка? Или кто-то из конюшни?

Роланд рискнул выглянуть из-за дерева и увидел знакомый силуэт. В темноте в его сторону шагал герцог Уоллингфорд.

Черт побери.

Что за дьявольщина тут происходит? Сначала Бёрк, теперь Уоллингфорд.

«Таких совпадений не бывает», – повторил ему прямо в ухо сэр Эдвард. Мысли снова метнулись к Лилибет. Неужели она снова обвела его вокруг пальца? Неужели он неправильно понял страсть в ее поцелуе и предвкушение в глазах?

Уоллингфорд шагал своей целеустремленной, уверенной герцогской походкой, сильно выпрямив спину, не прибегая ни к каким уловкам. Он прошел мимо брата в каком-то жалком ярде, так близко, что Роланд мог бы вытянуть руку и коснуться кончиками пальцев превосходного шерстяного пиджака герцога.

Вот бы тот подскочил!

Уоллингфорд остановился возле дерева, за которым наверняка злобно бранился Бёрк.

– Я знаю, что вы здесь, – объявил он таким зычным голосом, что на ближайших деревьях задрожали ветки. – Так что можете выходить.

Роланд закатил глаза. Треклятые герцоги! Вот чего, интересно, его братец ожидает? Что сейчас все выбегут из-за деревьев, виновато опустив головы, дрожа под непреодолимым весом его власти так, что чуть из башмаков не вываливаются?

Их окружала тишина, которую нарушали лишь редкие крики козодоя, обеспокоенного вторжением в его сад толпы идиотов-англичан.

Уоллингфорд осмотрелся, очевидно, удивленный тем, что никто не откликнулся на его исключительно здравую просьбу, и продолжил более примирительно:

– Я получил ваше послание. Прятаться нет необходимости. И не нужно больше никаких ухищрений.

Вдалеке, со стороны замка, опять послышались шаги. Кто-то пробирался по саду, и острый слух Роланда сразу уловил это.

– Ну послушайте же, – сказал Уоллингфорд. – Вы попросили меня встретиться с вами сегодня ночью. Не бойтесь, моя храбрая девочка.

Он говорил убедительно, но так понизил голос, что Роланд едва различал слова в этом холодном ароматном воздухе. Кроме того, он следил за продвижением нового незнакомца.

Шаги были легче, чем у Уоллингфорда. И менее уверенные. Вероятно, женщина. Он закрыл глаза, сосредоточился на звуках, на том, как вибрируют воздух и земля, на запахе.

Почувствовал, как она приостановилась, услышав Уоллингфорда, а затем пошла дальше, заметно решительнее, ориентируясь на его голос.

Под ее ногами потрескивали веточки. Уоллингфорд внезапно замолчал и вытянул шею, высматривая женщину.

Ноздрей Роланда достиг аромат лилий. Он слегка расслабился, привалившись к дереву. Лилии – проблема Бёрка, а не его.

Леди Морли прошла мимо него. Ее юбки шуршали, задевая землю. Она повернула голову в одну сторону, в другую, пытаясь разобрать, кто перед ней стоит.

Роланд отследил точное мгновение, когда она узнала Уоллингфорда. Спина ее выпрямилась, из горла вырвалось испуганное «ах». Роланд, натренированный подмечать мельчайшие детали, выдающие мысли человека, отметил миг паники, попытку взять себя в руки, обретение хладнокровия.

Несмотря на все свои недостатки, леди Морли воспитана безупречно.

Уоллингфорд первым заговорил с ней своим заунывным голосом. Они стояли слишком далеко от Роланда, чтобы разобрать, о чем идет речь, он мог следить только за интонациями.

Его взгляд переместился к дереву, за которым прятался Бёрк, но не заметил ни малейшего движения. Наверное, тот глодает собственные ноги, лишь бы не выскочить и не помчаться на спасение леди Морли, хотя, разумеется, сделав это, он только выдаст их обоих.

Право же, прелестная сценка.

Роланд посмотрел на бутылку шампанского, угнездившуюся в траве у его ног, на два бокала, похищенных из буфетной, и выругался про себя.

Неужели в этом замке невозможно выкроить хотя бы пять минут уединения?

В дверь трижды тихонько стукнули.

Лилибет кинула последний взгляд на Филиппа, спавшего под полосатым шерстяным одеялом в своей кроватке. Одна ручка вынырнула из-под покрова и лежит на подушке, голова повернута к грубо оштукатуренной стене. Одеяло медленно приподнималось и опускалось в ритм его размеренному дыханию.

Она улыбнулась, послала ему воздушный поцелуй и отперла дверь.

На пороге стояла синьорина Морини, в уголках ее глаз собрались лукавые морщинки.

– Персиковый сад, – прошептала она. – Я видела, как он уходил с час назад. И захватил с собой шампанское.

– Персиковый сад. Спасибо, синьорина. Огромное вам спасибо.

Лилибет закуталась в шаль и, приплясывая, выскочила в коридор и спустилась по лестнице. Тело звенело уверенностью, словно простое действие – запечатать белый конверт – вернуло силы в ранее безжизненные конечности. Персиковый сад. Цветы, лунный свет, шампанское. Какой же он милый неисправимый романтик!

Она передвигалась среди деревьев так бесшумно, что Роланд едва ее не пропустил.

– Милая! – позвал он громким шепотом. – Я здесь.

Она остановилась, повернулась, поколебалась. Заблудившийся лунный луч отыскал дорожку среди персиковых бутонов, коснулся ее прикрытой шалью головы.

Роланд перестал дышать. Последние десять минут он провел в панике, боясь, что пропустил ее, что она услышала среди деревьев голоса и сбежала обратно в замок. Жаркий обмен репликами между Уоллингфордом и леди Морли был недолгим, но после этого Уоллингфорд долго стоял, глядя маркизе вслед. Его высокая фигура смешивалась с тенями и в конце концов почти перестала от них отличаться, разве что была не такой узловатой и не так сладко пахла. Затем он сердито выругался, повернулся и зашагал прочь, а из-за дерева вышел Бёрк, ошеломленно тряся головой.

Бедолага. Дьявольское разочарование – рандеву, испорченное вздорным герцогом. Бёрк ушел в другую сторону – возможно, в свою мастерскую, – и Роланд привалился к стволу, пытаясь прийти в себя. Чтобы слегка прочистить мысли, он с наслаждением вдыхал прохладный, насыщенный ароматами воздух.

Дьявол их всех побери! Устроить свидание под луной с любимой дамой для человека, имеющего громадный опыт тайных встреч, должно быть детской забавой, а вместо этого ему пришлось шарахаться от каждой тени.

Но теперь, увидев наконец перед собой Лилибет, он чувствовал, что вот-вот взорвется от желания. Повезет, если не опозорится, как школьник.

Роланд на мгновение прикрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Терпение. Каждая секунда в счет. Если он хочет завоевать Лилибет, нужно собраться с мыслями и устроить ей грандиозное представление. Нужно опьянить ее страстью, захлестнуть наслаждением, ослепить любовью. Ничто другое не преодолеет ее несгибаемую добродетель.

Роланд размял пальцы.

– Милая, – снова прошептал он и вышел из-за дерева, протянув к ней руки.

Она пробормотала что-то нечленораздельное, сделала несколько неуверенных шажков к нему навстречу и сжала его ладони. Чтобы не замерзнуть, она плотно закутала в шаль не только плечи, но и голову.

– Ненаглядная моя, – сказал Роланд. – Наконец-то.

Провел пальцами по укрытой в тени щеке и нагнулся, чтобы слиться с ней в страстном поцелуе.

Осознание настигло его на мгновение позже, чем следовало.

Это не Лилибет.

В свете растущей луны Лилибет легко отыскала ступени, вырубленные в стене террасы, и слетела по ним, почти не касаясь ногами камня. Прохладный ветерок, напоенный ароматами ночи, овеял щеки, когда она повернула на луг. Ветерок дул с гор, зеленые растения пробивались из земли, на деревьях и кустах лопались бутоны. Впереди уже белели цветы персиковых деревьев, светившиеся в темноте, как туман.

Она ускорила шаг, добежала до первых деревьев, и ее окутал тяжелый аромат цветов. Она остановилась и вгляделась в тени. Где он? Наверняка не слишком далеко, ждет у входа в сад, с шампанским и поцелуями.

Она устремилась вперед, чувствуя, как сердце бьется прямо в горле, но тут услышала голоса и замерла с застывшей в воздухе ногой.

Роланд отшатнулся, прервав поцелуй.

– Боже праведный! – воскликнул он, забыв понизить голос.

– Синьор!

Он протянул руку и сдернул с ее головы шаль. Лунный свет исчез в копне черных волос. Она сжимала его руки.

– Синьор! – повторила она.

– Ты же… что за дьявольщина…

– Синьор?

– Франческа?

– Si, синьор. – Она негромко всхлипнула. – Вы просили… вы… письмо…

– Письмо?

Она убрала с его запястья одну руку, пошарила в юбках. У Роланда кружилась голова. Письмо. Письмо сэру Эдварду. Он отдал его Франческе, чтобы она отправила его из деревни.

Ведь отдал?

В его ладонь ткнулся лист бумаги. Он опустил взгляд. Плотный, сложенный дважды. Роланд онемевшими пальцами развернул его. В темноте он не различал слов, но сразу узнал длину строчек и смог процитировать его по памяти:

«В одиннадцать в персиковом саду. Мое сердце принадлежит тебе».

Сквозь туман к нему пробился умоляющий голос Франчески:

– Мария… она знает inglese… она сказала…

– О Боже. – Он ударил себя кулаком по голове.

– Синьор… вы не… – Голос оборвался еще одним всхлипом, на этот раз еще более безнадежным. Плечи, прикрытые шалью, поникли.

– О черт. Бедная девочка. – Он натянул шаль ей на голову. – Прости. Это дьявольская… ошибка, понимаешь? Ошибка. – Он наклонился, чмокнул ее в лоб. – Ты прелестная девочка, Франческа. Но я…

Теперь ее плечи сотрясались от рыданий. Изо рта вырывались итальянские фразы вперемежку с иканием. Вряд ли она говорила что-нибудь лестное про него. Он вытащил часы, глянул на них, повернул к лунному свету.

– Слушай, голубка, – сказал он, погладив ее по плечу. – Мне ужасно жаль. Но… как ты думаешь, может быть… о, проклятье! Вот. – Он быстрыми шагами подошел к дереву, где оставил бутылку шампанского, схватил ее за горлышко и открыл.

– Вот, – повторил он, протягивая ей пенящийся бокал. – Выпей. Совсем другое дело, да? Во времена испытаний нет ничего лучше глоточка старой доброй шипучки.

Она взяла бокал, осушила его и протянула ему, снова икнув.

– А. Да. До дна. – Он наполнил бокал до краев и поставил бутылку на траву. – Ну, в любом случае, как уже сказал, я ужасно извиняюсь. Дурацкая путаница. Похоже, я дал тебе не то письмо, ха-ха. Утром мы все весело над этим посмеемся, так?

Она злобно посмотрела на него поверх бокала. Роланд откашлялся.

– Но боюсь, если ты уже допила свое шампанское и все такое, мне в самом деле пора… пора идти.

Она ничего не ответила, полностью занятая содержимым бокала.

Роланд сделал пробный шажок в сторону, затем еще один.

– Ну вот. Прощай. Удачи тебе. И хорошего… гм… шампанского.

Еще шажок, затем он повернулся и помчался в замок.

Не то письмо. Он отдал чертовой горничной не то письмо!

А это значит, что письмо к сэру Эдварду сейчас лежит под дверью Лилибет. Будем надеяться, нераспечатанное. Господи, как он на это надеялся! Сэр Эдвард оторвет ему голову, если Лилибет не сделает этого раньше.

Он пробежал по лугу, поднялся вверх по ступенькам террасы, по плитам двора и влетел в дом. Холл стоял пустой и темный, освещенный лишь одним лучом лунного света, пробившимся из высокого окна на лестничной площадке. Роланд взбежал вверх по ступенькам, перескакивая через две сразу, и, совершенно задохнувшийся, остановился перед дверью Лилибет. Быстро пригладив волосы, он протянул руку, чтобы постучаться…

И вовремя остановился.

Филипп спит с ней в одной комнате.

Рука опустилась, коснувшись бедра. Роланд постоял еще немного. Грудь его все еще тяжело вздымалась после стремительного бега. По спине поползла струйка холодного пота, впитываясь в рубашку. Он обеими руками схватился за голову и пошел по нескончаемым коридорам в западное крыло, где размещались джентльмены.

Войдя в свою комнату, он зажег свечу, снял пиджак. Отблески пламени падали на мебель, на предметы, стоявшие на бюро. Самодельная клетка Норберта стояла, накрытая тканью, как велел Филипп, чтобы кузнечик успокоился и отдохнул в своем новом обиталище.

Непрошеная улыбка тронула губы Роланда. Он подошел к комоду и приподнял уголок ткани. Кузнечик и в самом деле отдыхал, забившись в угол клетки и одним сонным глазом рассматривая травинку. Роланд опустил ткань и осмотрелся. Спать не хотелось совсем; энергия по-прежнему бушевала в его теле, охваченном одновременно разочарованием, паникой и общей досадой на самого себя. Он снова вышел из комнаты и запер за собой дверь.

Пожалуй, стоит поплавать в озере. Это немного прояснит сознание и поможет обдумать дальнейшие перспективы. Господь свидетель, ясность сознания ему необходима – он совершает ошибку за ошибкой, с тех пор как пересек границу Италии.

Роланд неторопливо побежал обратно через луг, уже продумывая свои следующие действия. Утром, конечно, придется за все расплатиться. Цветы? Какие цветы уже распустились, интересно? Ну, кроме проклятых персиковых деревьев, чтоб пчелы принесли на них великую чуму. Он выйдет рано, еще до завтрака, и что-нибудь да найдет.

Самый короткий путь к озеру вел через персиковый сад, но будь он проклят, если рискнет туда вернуться. Избегая деревьев, Роланд жался к стене террасы, недобрым глазом глядя на склон холма. Луна висела прямо над головой, холодная и далекая, и освещала траву вполне достаточно, чтобы видеть дорожку.

Из темноты послышался какой-то звук.

Он споткнулся и остановился.

Вот опять. Очень странный звук, высокий, сбивчивый, похожий на…

Хихиканье.

Роланд нахмурился. Глаза сощурились, превратившись в щелочки. Он пытался разглядеть хоть что-то в тенях перед собой.

Снова хихиканье.

Он сделал вперед шаг, другой. Еще несколько. И наткнулся на них так быстро, что едва не споткнулся о вытянутые ноги.

– Какого дьявола? – выдавил он.

– О, Роланд! Это ты? – Одна из теней у стены пошевелилась. – А мы думали, ты вернулся в замок.

Он открыл рот, закрыл. Снова открыл.

– Лилибет?

– Присоединяйся к нам, если хочешь. Хотя шампанское уже почти закончилось. – Об его ногу стукнулось что-то твердое и холодное. Бутылка.

– «К нам»? – пересохшими губами переспросил он. – Кто эти «мы»?

Из темноты послышался еще один голос.

– Синьор… ик. Вы вернулись?

– Франческа. – Он вздохнул. – Конечно.

– Знаешь, на самом деле она очень славная, – говорила Лилибет. Она держала его под руку, наслаждаясь теплом и крепостью его тела. – Правда, очень много пьет. Мне досталось едва ли полбокала.

Он буркнул:

– Тебе в твоем положении вполне достаточно.

– Это да. От вина в желудке все переворачивается. Она ужасно расстроилась там, в саду?

Роланд шагал быстро. Лилибет приходилось почти бежать, чтобы держаться рядом.

– На пару минут. – Он резко остановился и повернулся к ней. В ночной темноте она видела лишь очертания его лица. – А ты? Ты не выглядишь ужасно расстроенной.

– Ну, пару секунд я чувствовала себя довольно неловко. Увидела вас вместе и подумала…

– Худшее, надо полагать.

– Только на минутку. А потом поняла, что произошло, и здорово посмеялась. А бедная Франческа! Она и вправду безумно в тебя влюблена, повеса ты эдакий. Должно быть, для тебя это настоящая проблема – видеть, как женщины направо и налево лишаются чувств у твоих ног.

– Довольно неприятно, да. – Он говорил каменным тоном.

– Ты на меня сердишься?

– Я… – Он помолчал, подбирая слово. – Озадачен.

Она улыбнулась. Сегодня ночью Лилибет чувствовала себя неуязвимой, наполненной могуществом и восторгом. Она потянулась и погладила его по щеке, по мужественным, безупречным скулам. Он побрился, перед тем как отправиться в сад, и кожа под ее пальцами была гладкой и чуть влажной от росы. Как ей хотелось ткнуться носом в эту кожу, вдохнуть чистый мужской запах. Но она сказала только:

– Должна признаться – сегодня ночью я не собиралась ложиться с тобой в постель.

Лицо под ее ладонью напряглось.

– Почему?

– Прости. – Она провела по его плечу, руке, сжала одеревенелую ладонь. – Я пришла только для того, чтобы кое-что тебе сказать. Что-то очень важное, что ты должен знать.

– И что это?

– Сегодня я отправила письмо моим юристам. Попросила начать бракоразводный процесс.

Он ахнул в темноте.

– Ч-что? Но, Лилибет, это же чудесно! Неужели ты и вправду наконец это сделала? – Он схватил ее за локти и притянул к себе. – Милая моя! Мы должны это отпраздновать! Мы должны… О Господи! – Он обнял Лилибет, поднял в воздух и закружил. – Клянусь Богом, милая моя – только моя! – я не позволю ему обидеть тебя или Филиппа. Я буду защищать вас, как настоящий воин, ни на шаг не отойду…

– Тихо. Остановись! – Лилибет не могла сдержать смех. Она положила руки ему на плечи и давила ласково, но твердо, до тех пор пока он не опустил ее на землю. – Нет. Ты чересчур торопишься. Это не имеет к тебе никакого отношения, Роланд.

Его пальцы впились ей в спину.

– О чем это ты – не имеет ко мне отношения? Это имеет самое непосредственное ко мне отношение! К нам. Господи, Лилибет, ты же носишь моего ребенка…

Она прижала палец к его губам.

– Это только между мной и моим мужем. Ну и всеми женщинами, с которыми он переспал. Мне еще предстоит составить полный список с датами и местами и сделать кучу прочих утомительных вещей. Доказывать придется не только это, но и его жестокое обращение со мной.

Роланд подавил раздражение.

– Сочувствую, милая, – произнес он, целуя ее в лоб. – Весьма гадкое занятие.

– Это да. Испытание мне предстоит ужасное. – Она глубоко вздохнула, взяла его за руки, все еще обнимавшие ее за спину, отвела их и сжала. – Именно поэтому мы с тобой должны держаться врозь, до тех пор пока все не завершится. Пока я не получу Филиппа под законную единоличную опеку, я не могу полагаться на случай. Ты должен держаться в стороне.

Со стороны сада послышался негромкий крик козодоя. Руки Роланда тяжело лежали в ее ладонях.

– Держаться в стороне? – повторил он.

– Да. Конечно, я не могу силой заставить тебя покинуть замок, но это было бы лучше всего.

Еще одна долгая, тяжелая пауза. Роланд высвободил руки и положил их Лилибет на плечи.

– Покинуть? Ты с ума сошла? Боже правый, нет. Если он обнаружит, где ты скрываешься…

– Тогда я разберусь с ним, Роланд. Но с моей стороны не должно быть и намека на недостойное поведение, иначе все пропало. Ни намека. – Она посмотрела в его скрытые тенью глаза. – Ты понимаешь, о чем я?

– Да. – Его пальцы впились в плечи еще сильнее.

– Потому что если он узнает, если сможет доказать… – она не смогла заставить себя произнести слово «прелюбодеяние», только не вслух, – то мой иск будет отклонен. Развода я не получу. Видишь ли, истец должен быть безупречен, иначе судьи заявят, что у меня нет оснований жаловаться.

– Смотрю, ты очень тщательно изучила закон.

– Конечно. Я больше ничем и не занималась. – Она всматривалась ему в лицо. – Мы ведь… договорились?

Он отодвинул ее и запустил пальцы в волосы.

– Нет! Мы не договорились! Что за дьявольщину ты несешь? Ничего хорошего в этом нет, Лилибет! Ради всего святого, урон уже нанесен! Ты беременна! Неужели ты думаешь, что сможешь это скрыть? И не имеет значения, будем ли мы с этой минуты целомудренны, как монахи, если твой живот ткнется в лицо судье!

Она покачала головой.

– Я знаю. Я это понимаю. Именно поэтому мне и придется оставаться тут, пока все не закончится. Не принимать никаких посетителей. Я постараюсь не встречаться ни с кем, пока это не завершится. А если он все-таки узнает… что ж, доказательств никаких нет. Сроки почти совпадают. Он не сможет сказать точно, а все тут нас поддержат, скажут, что мы с тобой не были близки.

– Это может затянуться на месяцы. Какие месяцы – годы! Да еще роды, Господи, а если что-то пойдет не так? – Он говорил отчаянным, настойчивым голосом. Как ей хотелось видеть его лицо в темноте! Почему-то оказалось намного тяжелее говорить с голосом в пустоте, пусть характерным для Роланда, и все же принадлежащим чужаку.

– Тогда я справлюсь и с этим, Роланд, – произнесла она. – Мне придется. Неужели ты не понимаешь? А ты не можешь быть к этому причастным, никоим образом. Каждая секунда, проведенная нами вместе, может жестоко аукнуться в суде. Погубить все.

Он шагнул вперед и, снова схватив за руки, притянул ее к себе.

– Нет. Я не понимаю. Мы уже прождали больше шести лет. А теперь, когда ты наконец здесь, в моих объятиях, когда Сомертон остался в прошлом, ты просто не можешь рассчитывать, что я останусь в стороне. Я сойду с ума, Лилибет.

Она не видела его лицо, но ощущала на себе тяжесть его взгляда, захлестывающего ее мощными чувствами. Это его магнетическое притяжение – она снова подпадает под его чары, и сладкое безумие снова овладевает ее сознанием. Лилибет зажмурилась и положила руки ему на грудь.

– Нет, не сойдешь. И я тоже. Мы люди, Роланд, а не животные. Мы этого не сделаем. Пока нет.

Он не сказал ничего, но ее обдало жаром, а в следующий миг его губы, твердые и нежные одновременно, коснулись ее рта раз, другой.

– Лилибет. – Он прижался лбом к ее лбу, взял в ладони ее лицо. – Пожалуйста. Я могу подарить тебе такое наслаждение, милая. Столько любви! Просто позволь мне. Подари эту привилегию. Всего лишь раз. Только сегодня ночью. Кто узнает?

– Роланд, прошу тебя… – пробормотала она ему в губы, чувствуя, как каждая клеточка тела мучительно ноет от его прикосновений. Он был таким правильным, точно созданным для нее одной…

– Я хочу тебя, хочу так сильно. – Его голос рокотал у нее под ухом, большие пальцы гладили щеки. – Ты даже представить себе не можешь, как трудно было дожидаться тебя.

«Вот в этом нет никаких сомнений», – подумала Лилибет.

– Нет, я могу представить, – ответила она отодвигаясь. – Думаешь, я этого не хочу? Я отчаянно тебя хочу. Тоскую по тебе каждую ночь. Я… – Лилибет услышала хрипловатую мольбу в собственном голосе и выбралась из кольца его рук, большими очищающими глотками хватая воздух. – Ты просил поверить в тебя, – продолжала она негромко. – И вот я поверила, Роланд. Сейчас я доверяю тебе свою жизнь, разве ты не понимаешь?

Он отвернулся, посмотрел на замок.

– Ты говоришь серьезно, да?

– Совершенно серьезно. Прошу тебя, пойми.

– О черт, – сказал он. – Проклятье.

Наступило молчание. Лилибет чувствовала, что он готов согласиться, пусть и неохотно, и мучительно, и… ну да, угрюмо.

И не могла его за это винить.

– Ну что ж, – произнес он наконец. – Я больше не прикоснусь к тебе, раз ты этого хочешь. – Он придвинулся к ней так близко, что его теплое дыхание овеяло ее лицо. – Но я никуда не уеду, Лилибет. Ни под каким видом. Я останусь здесь и буду присматривать за тобой, младенцем и Филиппом. И чертовым кузнечиком Норбертом, надо полагать. – Роланд повернул голову и добавил ей на ушко: – И ни на секунду не буду прекращать попытки заставить тебя передумать.

– У тебя ничего не получится.

– Еще как получится, черт побери, – проворчал он.

Лилибет приподнялась на цыпочки и откинула прядь волос с его лба.

– Не унывай, – сказала она. – Все не так безнадежно, как кажется. Если ты утратишь веру в меня, всегда есть Франческа.

– Франческа, – буркнул он.

Они вернулись в дом, стараясь не касаться друг друга даже руками. Уже в дверях, как раз перед тем как попрощаться, Лилибет кое-что вспомнила.

– Ой, я хотела тебе сказать! Сегодня днем я нашла у себя под дверью престранную записку. Не знаешь, от кого она могла быть?

– Понятия не имею, – ответил Роланд. – Советую просто сжечь ее.

И быстрыми шагами стал подниматься по широким каменным ступеням в западное крыло, где размещались джентльмены.

Глава 16

Праздник летнего солнцестояния

Время от времени, исполняя обязанности наставника при пятилетнем мальчишке, Роланд с тоской вспоминал свое безмятежное существование в роли агента разведки Бюро секретной службы ее величества.

– Дядя Роланд, – задал ему Филипп примерно пятидесятый вопрос за последние полчаса, – а сколько лет этому замку?

Роланд заложил руки за голову и уставился в потолок библиотеки.

– Представления не имею, старина, но предполагаю, что выяснить можно.

– А вы не думаете, что тут мог жить кто-нибудь из Медичи? Вот было бы здорово! – Филипп вскочил с коврика и начал размахивать воображаемым мечом. – Драться с… ну, с кем там они дрались.

– Думаю, в разные века с разными людьми, – отозвался Роланд. – Посмотрим?

В конце концов, это будут вполне оправданные поиски. Предполагалось, что сейчас они занимаются историей, хотя обучение Филиппа не относилось к такому, какое детский учитель Роланда назвал бы правильно структурированным. Сам Роланд не собирался тратить бесконечные часы, обучая Филиппа латинской грамматике или родословной английских королей. Он всего лишь пытался отвлечься, перестать думать о близости с Лилибет. Началось с того, что он брал мальчика с собой плавать и ездить верхом, решив, что нужно поближе с ним познакомиться, раз уж он намерен жениться на его матери. Лилибет будет рада, если они поладят, да и Филипп ему нравился. Мальчик обладал определенным пылом и изобретательностью, все принимал всерьез и всегда поддерживал неудачников.

Затем Абигайль взяла моду исчезать после обеда, как раз ко времени уроков, так что Роланду приходилось пожимать плечами и самому вытаскивать книги. В конце концов, а что ему оставалось?

– Ты уверен? – спрашивала его Лилибет, глядя на Роланда глазами, похожими на пару встревоженных васильков. – Я и сама могу с ним позаниматься. Ты в самом деле не против?

– Вовсе нет, – отвечал он. – А тебе нельзя переутомляться.

Потому что на самом деле он был готов сделать все, чего она только захочет. Все, лишь бы вызвать у нее чувство признательности, которое, как он безнадежно надеялся, вернется к нему в виде плотской благосклонности. За последние несколько месяцев он понял, что все известные ему раньше виды физических пыток были пустяком по сравнению с агонией теперешней – наблюдать, как любимая женщина, которая носит его ребенка, округляется и хорошеет, и не иметь возможности прикоснуться к ней.

Ну то есть это не совсем правда: иногда ему удавалось украсть поцелуй, но только после мучительного и точного планирования и коварных ухищрений в сочетании с непомерными выплесками легендарного обаяния Пенхэллоу. Впрочем, оно того стоило, хотя эти поцелуи и заставляли его пылать еще жарче.

С учетом всего этого занятия с Филиппом, все эти спряжения и сложения казались ему малой ценой. Он ринулся в них весьма беспорядочно, в течение часа успевая перескочить от истории Шотландии к китайскому абаку, и постепенно понял, что ему это нравится. И даже очень. Он то и дело замечал в мальчике какие-то новые черты Лилибет, выражения и привычки, от которых в изумленном восторге останавливалось сердце, и в конце концов ему стало казаться, что время, проведенное на ковре в библиотеке с учебниками и грифельной доской, невероятным образом стало следующим по удовольствию после времени, проведенного в постели с Лилибет.

Впрочем, на это он пока и надеяться не мог.

– А где мы будем это смотреть? – спросил Филипп, окидывая взглядом заставленные книгами стены.

– Думаю, здесь должны быть какие-нибудь хозяйственные книги по имению, – ответил Роланд, поднялся с ковра и подошел к ближайшей полке. – Уоллингфорд хранит такие в библиотеке – начиная с самого первого герцога! Только пыль собирают. Акты дарения на землю, доходы, приданое и прочая чушь. Как взгляну, так чертовски радуюсь, что я не наследник.

– Понимаю, – уныло вздохнул Филипп.

Роланд посмотрел на него.

– Выше нос, старина! – воскликнул он. – Не так уж плохо быть графом. Настоящий титул, знаешь ли, а не игрушечный, как у меня.

– Игрушечный титул?

– Ну я же не владелец чего-то там, правильно? – Роланд вчитывался в потускневшие золотые буквы на кожаных корешках. Итальянская история, итальянский алфавит. Где же у них могут храниться хозяйственные книги? Здесь или в другом месте? Он практически ничего не знал об этом Россети, владельце замка. – Я всего лишь лорд Роланд Никакой.

– Правда? – Филипп помолчал, переваривая новость. – Значит, если мама выйдет за вас замуж, она будет леди Никакая?

Палец Роланда замер на переплете книги о Макиавелли.

– Нет, – медленно ответил он. – Она будет леди Роланд. Леди Роланд Пенхэллоу.

– О. Ну это ерунда какая-то. А что станет с ее настоящим именем?

Палец Роланда возобновил свое путешествие по кожаным корешкам.

– Ну, ты будешь по-прежнему называть ее мама, а друзья – Элизабет.

– А вы?

– Я буду звать ее «Лилибет». Или «дорогая», или «милая». Всеми этими нудными прозвищами, которыми мужья обязаны называть жен.

– Мой отец ее так не называет. А ребеночек у нее в животе?

Роланд резко повернулся.

– Откуда ты об этом знаешь?

Филипп поднял на него хладнокровный взгляд.

– Вчера вечером я ее спросил, почему она так растолстела. А она сказала, что у нее в животе ребеночек, но я не должен… – Его рука взметнулась вверх и захлопнула рот.

– Вот именно. Смотри, чтобы не проболтаться кому-нибудь еще, молодой человек. – Роланд запустил пальцы в волосы. – Твоя мама хочет пока сохранить это в секрете.

Филипп прищурился.

– А тогда вы откуда знаете?

Роланд перешел к следующей полке, быстро соображая.

– Ну, она же должна была сказать кому-нибудь, правда? Чтобы позвали доктора и все такое. Не такое уж это простое дело – ребеночек.

– О. – Филипп молча направился к нему, упорно разглядывая истертый ковер под ногами.

– Давай посмотрим здесь, – предложил Роланд. – Эти книги кажутся мне более многообещающими. Здесь, наверное, и гроссбухи стоят. – Он взглянул на мальчика. – С тобой все в порядке?

– Дядя Роланд, – очень тихо начал Филипп. – Мой папа умер?

Роланд вздрогнул.

– Умер? Нет! Нет, Филипп. Боже милостивый, нет! Жив и здоров. Просто… ну, просто он очень занят. У графов полно всяких обязанностей.

Филипп в упор посмотрел на него круглыми, полными сомнения глазами.

– Вы уверены?

– Совершенно уверен.

– Он болен?

– Нет, не болен. – Вот к этому он был вовсе не готов. И представления не имел, что именно говорила мальчику про отца Лилибет, не знал, как поддержать ее слова. Филипп продолжал рассматривать его своими неестественно мудрыми глазами, словно видел Роланда насквозь и отлично знал, что скрывается за его трескучими речами. – Наверное, ты очень сильно по нему скучаешь, – сказал он наконец, присев на корточки и посмотрев Филиппу в глаза.

– Да. – Как-то очень неуверенно. Судя по всему, Филиппу хотелось сказать что-то еще.

– Да, но?..

– Ну, я не так уж часто с ним виделся. А когда виделся, он всегда на меня сердился.

Филипп вывалил это торопливым шепотом, а потом резко замолчал, будто захлопнулись ворота шлюза.

– Он не сердился на тебя, Филипп. Я уверен, он очень сильно тебя любит. – Роланд крепко сжал кулак, мечтая, чтобы Сомертон прямо сейчас оказался здесь и он мог задать ему хорошую трепку. Другой рукой он ласково погладил худенькое плечико Филиппа. – Ты славный малый. Любой отец гордился бы тобой.

Филипп пожал плечами.

– Смотри-ка сюда. – Роланд в последний раз похлопал мальчика по плечу и поднялся. – Кажется, мы нашли то, что надо. Выглядит довольно старой. Похоже на гроссбух. – Он вытащил с полки широкий тонкий томик. – Я не очень хорошо знаю итальянский, но тут и латынь есть. Давай глянем.

Он перенес книгу на просторный стол у окна (сразу представив себе принцев Медичи, разворачивающих на обшарпанной столешнице карты завоеваний) и открыл в середине.

– Счета, понятно. Боже мой, она ужасно старая! Только посмотри, Филипп: третье ноября 1597 года. Даже метод двойной бухгалтерии. Вот уж не думал, что в те времена такое существовало.

– Что за метод… двойной…

– Метод двойной итальянской бухгалтерии. Таким образом мы отслеживаем доходы и расходы и содержим все в полном порядке. Делаешь запись в колонке кредита и запись в колонке дебета, чтобы показать, куда ушли деньги. – Роланд полистал страницы. – Счета домашних расходов. Похоже, они приобретали кучу серебра.

Филипп дернул локтем, всем своим видом показывая, как ему скучно.

– Давай поищем что-нибудь другое. – Роланд захлопнул книгу и поставил обратно на полку. – Расходные книги, расходные книги… Хм, а вот это что-то странное. Больше похоже на папку для документов. – Он вытащил ее. – Набита бумагами. Хороший признак. У меня у самого есть несколько таких, для хранения официальных бумаг и всякого такого.

– А что это?

– Документы, акты, все в этом роде. У меня есть парочка имений в центральных графствах, часть приданого матери. Ну-ка посмотрим. – Он разложил бумаги по столу. – Боже мой! Это, должно быть, время строительства замка. Смотри, акт дарения, от самого папы. На самом деле это следовало бы отдать в музей.

– От папы? Правда? Могу я потрогать?

– Думаю, ты не сгоришь в пламени, хотя вряд ли стоит рассказывать об этом архиепископу Кентерберийскому.

Роланд перебирал бумаги, восхищаясь их белизной и яркостью чернил. Как будто документы вовсе и не старые. – В любом случае тут есть ответ на твой вопрос. Оригинальный документ на право собственности датируется 1567 годом. Думаю, вскоре после этого началось строительство. Вот тут его достраивали, уже в следующем веке, если моя латынь меня не подводит. А это…

Рука Роланда замерла над бумагами.

– Что? Что это такое? – Филипп перегнулся через его плечо и попытался прочитать написанное.

Роланд положил документ на стол и разгладил. Знакомое имя снова бросилось в глаза, простые английские слоги выделялись в итальянском тексте, как кабацкий хор в опере.

– Хм. Очень странно.

– Что странно? Расскажите мне!

Роланд положил документ обратно в стопку бумаг, сунул все в папку и завязал шнурки резкими, решительными движениями.

– Да в общем-то ничего. Передача права собственности, и только. Случается довольно часто. Думаю, у них закончились наследники. Но зато послушай! – Он встал, чтобы убрать папку на полку. – Мы нашли ответ на твой вопрос. Замок относится к временам доброй королевы Бесс. Ты впечатлен?

Дверь распахнулась, ударившись об стенку.

– Вот вы где!

Роланд повернул голову и увидел Абигайль: волосы на затылке выбились из-под шпилек и торчат во все стороны, энергия так и клубится вокруг нее, как электрический заряд. Она протянула руку.

– Идем, Филипп! Нам нужна твоя помощь с масками для вечеринки.

– Вечеринка? – Роланд затолкал папку между двумя расходными книгами и повернулся. – Что за вечеринка?

– Сегодня праздник летнего солнцестояния! И не говорите, что вы этого не заметили.

– Вся эта суматоха во дворе, со столами и фонарями?

– Ой, нам будет так весело, лорд Роланд. Скажите, что вы тоже придете! Лилибет, Александра и я нарядимся в служанок, и на всех будут маски, устроим танцы под музыку. – Она нетерпеливо взмахнула все еще протянутой рукой. – Но мы никак не успеваем с масками, Филипп, и ты должен наклеивать на них перья.

– Послушайте, – сказал Роланд, прислонившись к книжным полкам в абсурдном порыве не дать ей увидеть папку. – Мы тут заняты серьезными академическими исследованиями и все такое. Разве нельзя позвать на помощь одну из горничных?

Филипп повернулся к нему и схватил за руку.

– О, можно мне пойти, дядя Роланд? Пожалуйста! Лучше мы позанимаемся лишний час завтра!

– Горничные заняты подготовкой к пиру. Но ведь на самом деле вы не против, правда? – Глаза ее лукаво блестели. – Я уверена, потом Лилибет вас поблагодарит.

Роланд не знал точно, в какой момент за прошедшие три месяца они с Абигайль стали союзниками. Как и потеря интереса к пари у Уоллингфорда, это произошло постепенно, выражаясь в безмолвных жестах, но в конце концов любовь, как весна, расцвела пышным цветом в замке и окрестностях (при активном потворстве самой Абигайль), прикрытая лишь тонким флером приличий.

– В таком случае, – произнес он, подмигнув и твердо пожав руку Филиппу, – забирайте его с моего благословения.

Филипп помчался к Абигайль, энергично топая ботинками по устланным ковром половицам.

Еще долго после того, как Абигайль с Филиппом скрылась за поворотом коридора, Роланд стоял, скрестив ноги и прислонившись к полке, смотрел на открытую дверь и водил пальцами по корешкам книг у себя за спиной.

«Таких совпадений не бывает».

Наконец он выпрямился, вытащил из кармашка жилета часы и взял пиджак, брошенный на спинку кресла у стола. Почти четыре. В это время он скорее всего найдет Уоллингфорда на верховой прогулке – тот пытался подавить свое досадное томление по мисс Абигайль Харвуд бесконечными физическими упражнениями.

Герцог, не сомневался Роланд, захочет узнать имя законного владельца замка Святой Агаты.

В особенности потому, что принадлежит он, как оказалось, их собственному деду.

– Ну вот, – сказала Абигайль, в последний раз поправив на Лилибет лиф. – Выглядишь безупречно. Ты так чудесно поправилась на стряпне Морини, я тебя просто не узнаю!

Лилибет прищурилась, но не заметила и капли лукавства в глазах Абигайль. Она что, ослепла? И весь замок тоже ослеп? Груди вываливаются из лифа, волосы и кожа сияют как патентованные электрические лампочки, живот уже заметно округлился. Неужели все и вправду думают, что это всего лишь результат полезного итальянского воздуха и неотразимых panettone Морини?

«Люди видят только то, что ожидают увидеть», – сказала ей когда-то мать, пожав плечами.

Видимо, никто не ожидает увидеть легендарно добродетельную леди Сомертон беременной от тайного любовника. Разумеется, скоро придется им сказать. Но что говорить? Позволить всем думать, что ребенок – это прощальный дар от мужа, или же сказать правду?

– Тебе не кажется, что я чересчур растолстела? – спросила она, глянув на свою предательски набухшую грудь.

– Лорд Роланд определенно не против. – Абигайль поправила на ней передник. – Как он на тебя смотрит! Знаешь, ты бы над ним хоть немножко сжалилась.

Лилибет отвела руки Абигайль. Этим утром она ощутила первые едва заметные шевеления младенца, и руки, которые она хотела бы сейчас чудесным образом почувствовать рядом, принадлежали вовсе не Абигайль.

– А с чего ты взяла, что я еще не сжалилась?

– Голубушка, твоя комната рядом с моей. Уж если я слышу, как мистер Бёрк каждое утро на заре приводит домой Александру, тебя бы услышала непременно. Я хорошо выгляжу? – Абигайль покружилась перед ней.

– Совершенно обворожительно. Придется тебе держаться подальше от бедного старины Уоллингфорда.

– Сомневаюсь, что бедный старина Уоллингфорд вообще явится, – самодовольно ответила Абигайль.

И не ошиблась. Внутренний двор трещал и лопался от разного люда – фермеров, жителей деревни, местных музыкантов, с поразительным мастерством игравших любимые мелодии, – над всеми возвышалась рыжеволосая фигура Финеаса Бёрка, но нигде не было ни малейших признаков высокого черноволосого английского герцога. Появилась Франческа в маске с белыми перьями, она вела за руку Филиппа. Мальчик тут же заметил Лилибет и подбежал к ней.

– Тебе нравится моя маска, мама? Правда, она замечательная? Я сам раскрасил перья красным. – Он обхватил ее за талию и потрогал пальчиком особенно яркое перо, торчавшее справа. – А вот это орлиное перо дядя Роланд нашел сегодня на верховой прогулке. Правда, здорово?

– Это чудесная маска, милый. Я ее обожаю. Но беги к Франческе: мне нужно помочь Абигайль и леди Морли подать еду. Похоже, это традиция праздника летнего солнцестояния.

Она чмокнула сына в макушку и вернулась в кухню, где ее кузины как раз брали с широкого деревянного стола подносы с закусками.

– Не понимаю, как я позволила Абигайль уговорить меня на это, – царственно нахмурившись, произнесла Александра, и Лилибет с облегчением заметила, что ее собственная созревшая грудь не идет ни в какое сравнение с богатством Александры, – наконец-то вырвавшись из заточения благопристойной английской одежды, она смотрелась над низким вырезом платья служанки так роскошно, что с легкостью затмила бюст Лилибет. – Может, хоть у тебя есть носовой платок, чтобы пощадить мою скромность?

– Боюсь, он не настолько большой. Абигайль, где ты отыскала эти костюмы? Вряд ли их можно назвать приличными. Совсем не такие, как у Марии и Франчески.

– О, это их Морини откуда-то вытащила. Правда, синьорина?

Лилибет, прищурившись, глянула на экономку, которая раскладывала на подносе фаршированные оливки, пряча в уголках рта улыбку.

– Они очень подходят festa [4], – сказала синьорина Морини. – Вот оливки, синьора Сомертон. Идите скорее, пока они не остыли.

Лилибет испустила тяжелый вздох, взяла поднос и пошла вслед за Абигайль и Александрой по коридору в теплый шумный двор. День переходил в глубокие сумерки, уже один за другим зажигались факелы по всему периметру. Она окинула взглядом шумную толпу, высматривая знакомую темно-золотистую голову, и обнаружила ее за одним из длинных столов, склонившуюся в разговоре к юной женщине, по виду пришедшей из деревни. На Роланде не было ни пиджака, ни жилета, лицо закрыто маской с белыми перьями – и широкая улыбка под ней.

Кровь бросилась ей в лицо. Лилибет хотела отвернуться, но он заметил движение и встал из-за стола. Белая рубашка раздувалась от вечернего ветра, дувшего с гор.

Она не видела выражения лица, спрятанного за полумаской, но почувствовала, как жадный взгляд опустился на пышную грудь, видневшуюся над подносом с фаршированными оливками, а затем поднялся вверх, к лицу. Губы его округлились в безмолвном «о!». А вот нечего флиртовать с деревенскими девушками.

Лилибет демонстративно отвернулась в другую сторону и отнесла поднос на ближайший стол. Но Роланд передвигался быстро и в мгновение ока встал между ней и теми, кто сидел за столом.

– Могу я помочь вам, синьорина? – спросил Роланд.

– Не можете.

– Тебе нельзя носить подносы. Тебе вообще ничего нельзя носить.

– Это пустяк. Кроме того, насколько я поняла, считается самым дурным предзнаменованием, если гостей праздника летнего солнцестояния не обслуживают дамы из замка.

Он вскинул брови.

– Кто говорит?

– Разумеется, Морини. А теперь дай мне пройти.

Роланд наклонился, обдав ее теплым винным дыханием.

– Только если ты пообещаешь встретиться со мной позже вечером, – произнес он низким, интимным голосом.

– Я не пообещаю ничего столь неприличного. А теперь позволь пройти.

– Хмм. Ты уверена? – Он заговорил еще тише: – Заверяю тебя, не пожалеешь.

Лилибет оттолкнула его локтем.

– Напоминая мне о своем умении обращаться с женщинами, вы не повышаете свои шансы, ваша милость.

Он засмеялся.

– Не с женщинами как таковыми, Лилибет. Только с тобой. – Но все же отступил назад, пропустив ее. Она поставила поднос с оливками на третий стол и попыталась утихомирить лихорадочно бьющееся сердце.

В следующий раз Лилибет увидела его пол утомительного часа спустя. На этот раз рядом с Роландом был Филипп, дергавший его за руку. Роланд наклонился, выслушал мальчика, кивнул и посадил себе на плечи с такой естественной непринужденностью, что глаза у нее защипало и каждая жилка в теле переполнилась любовью.

Он не знал, просто не мог себе представить, как сильно трогало ее, когда она видела их вместе, несмотря на чувство вины. Только теперь она поняла, каким отвратительным отцом был Сомертон, всегда резкий и недовольный. И все же он оставался отцом Филиппа, хотя его с такой легкостью оттеснил любовник.

Что она наделала? Неужели это правильно?

А что, если у нее ничего не получится? Что, если Роланд решит не ждать больше и бросит ее?

После того первого взрыва эйфории, когда она отправила свое письмо Беллуотеру и Кноббсу, прошло много времени. Оживленная переписка продолжалась, и к началу мая юристы получили достаточно сведений, чтобы официально известить Сомертона о возбуждении против него бракоразводного процесса по причине жестокости и регулярного нарушения супружеской верности.

Ответа они не получили.

На письма, отправленные к юристам Сомертона, приходили краткие сообщения о получении входящей корреспонденции, датированные десятым, четырнадцатым, девятнадцатым числом сего месяца, но это и все. Это походило на дуэль с призраком.

Лилибет распорядилась продолжать юридические формальности. Может быть, лорд Сомертон все же решил не спорить с ней. Может быть, иск пройдет судебные инстанции гладко, без противодействия, и через несколько месяцев она будет свободна.

А может быть, его молчание предвещает что-нибудь зловещее.

Она увидела, как Филипп, державшийся за волосы Роланда, засмеялся и с радостной уверенностью запрыгал на плечах его милости. Руками, надежными и ловкими, Роланд держал ее сына за ноги, крепко удерживая на месте. Он сдвинул свою маску с перьями на лоб, улыбнулся и сказал что-то мальчику, от чего тот засмеялся еще веселее.

«Прошу Тебя, Господи, – мысленно взмолилась Лилибет, все еще держа пустой поднос, – убереги его. Убереги их обоих. У Сомертона уже есть наследник, который ему так нужен, – пусть это его удовлетворит, пусть он будет милосерден и оставит нас в покое, просто дав вырастить Филиппа».

– Они прелестная парочка, правда? – Мягкий голос Абигайль, раздавшийся прямо над ухом, заставил Лилибет испуганно обернуться.

– Да… нет… я…

– Должна заметить, я совершенно не ожидала, что Пенхэллоу может так сильно заинтересоваться чем-то еще, кроме лошадей и дам, – скрестив на груди руки, продолжала Абигайль, – но рада, что ошибалась.

Лилибет опустилась на ближайшую скамью и вздохнула от облегчения.

– Это очень мило с его стороны. Филипп как раз в том возрасте, когда ему необходимо мужское влияние.

– Хмм. – Абигайль села рядом с ней. – Чудесная вечеринка, правда? Морини проделала превосходную работу, устроив ее.

– Я даже не представляла, что в деревне живет столько народу. Очень приятно видеть старый замок таким праздничным. – Лилибет вытянула ноги и покрутила ступнями.

– Вот именно. Он совсем не похож на проклятый, правда?

Лилибет выпрямилась.

– Проклятый? А это еще что?

– Разве ты не знала? Ну и ну. Я-то думала, что уже всем рассказала. Совершенно восхитительная история. Ей уже несколько сотен лет! Про одного надменного англичанина, который говорил гадости про все итальянское и обесчестил дочь синьора.

Лилибет захохотала.

– О, Абигайль, ну честное слово! Дальше ты скажешь, что его привидение и есть то самое, которое ты почуяла в замке.

– Ничего подобного. Все оказалось намного сложнее. – Абигайль подергала себя за пальцы. – Старый синьор закончил свою жизнь весьма кроваво, но прежде проклял замок и всех его обитателей.

– Чем? – Лилибет снова засмеялась, но теперь не так искренне, хотя, разумеется, ни в какие проклятия не верила да и вообще не была подвержена иррациональным верованиями любого толка. – Сквозняками в коридорах? Потому что лично мне они нравятся. Добавляют атмосферы, знаешь ли.

– В том-то и дело. Я не знаю. Так и не смогла выудить это из Морини, хотя пыталась не один час. – Абигайль потянулась к аппетитному засахаренному фрукту на столе и отправила его в рот. – И ведь уговаривала как могла! Потому что, конечно, совпадением это быть не может.

– Что не может быть совпадением?

Абигайль повернулась и посмотрела на нее, удивленно вскинув брови.

– Ну как же – то, что мы англичане, конечно! В точности как тот высокомерный джентльмен во времена королевы Елизаветы. – Она встала со скамьи и окинула взглядом толпу гостей. Музыканты как раз снова начали играть после недолгого перерыва, и танцоры собирались в середине террасы. Абигайль обернулась к Лилибет и подмигнула: – В конце концов, будь я томящимся духом старого синьора, напрягла бы свои призрачные мозги и придумала отмщение.

Глава 17

Как подозревал Роланд, пираты и девушки из гарема были не самой подходящей темой для чтения на ночь маленькому мальчику, но уж всяко интереснее, чем история о семействе кроликов, пьющих чай в грядке с салатом. Разумеется, с определенными сокращениями.

– А что пираты сделали с девушками, когда потопили корабль султана? – жадно спросил Филипп, крепко сжимая в кулачках края одеяла.

Роланд решительно захлопнул книгу.

– Думаю, спели несколько веселых песен и отправились спать. Да и тебе пора, пока не пришла мама.

Филипп вздохнул и лег на подушку.

– Наверное. Но эта история мне понравилась, дядя Роланд. Гораздо интереснее, чем мамины книжки. А можете читать мне каждую ночь?

– Боюсь, что нет, старина. Это любимое занятие твоей мамы, и она ужасно на меня рассердится, если я вздумаю делать это сам. Я просто заменяю ее, пока она занята на вечеринке. – Он подтянул одеяло к круглому подбородку Филиппа и подоткнул под матрац. – Так нормально?

– Немножко туго, – пискнул мальчик.

– О. Извини, старина. – Роланд немного ослабил одеяло. – Так лучше?

Филипп кивнул. Его лицо на фоне белой наволочки казалось очень серьезным.

– Дядя Роланд, – произнес он очень тихо, – а у вас дети есть?

Роланд уперся локтями в колени и сплел пальцы на книжке.

– Нет. Боюсь, что нет. Пока еще.

– А почему?

– Я не… – Горло внезапно сжалось. Очень странно. Роланд сильно сглотнул, прогоняя незнакомое ощущение. – Думаю, мне пока не повезло.

– О. – Филипп опустил взгляд. Казалось, что он изучает одеяло, толстое и мягкое. – А вы хотите детей?

– Знаешь, до сих пор я как-то об этом не думал. Но теперь мне кажется, что хочу. Мне бы это очень понравилось.

Филипп подвигал челюстью.

– Я думаю… если мы навсегда останемся тут, в Италии… может быть… вы бы могли сделать маме ребеночка в животе. Если хотите.

О Иисусе!

Роланд заморгал, чувствуя, как глаза чем-то обожгло.

– Пожалуй, это было бы очень славно. Естественно, если твоя мама не против.

– И вы бы его сильно-сильно полюбили?

– Конечно, я бы его сильно полюбил.

– Я думаю… я хочу… – В уголке левого глаза Филиппа собралась большая слеза. – Мне бы хотелось стать этим маленьким ребеночком.

Роланду показалось, что он падает, как будто пираты из книжки связали его по рукам и ногам и поставили на доску над бушующим океаном. Для такого не существовало никаких правил. Никаких чертовых инструкций, никаких предписаний. Ты не смеешь отнимать любовь ребенка у другого мужчины. Ты не смеешь отказать в любви ребенку, который в ней нуждается.

Придется полагаться на инстинкты.

Он положил руку на темную макушку Филиппа и сказал:

– Послушай. Я очень рад, что ты не маленький ребеночек в животе у мамы, потому что люблю тебя такого, каков ты есть.

Филипп широко распахнул глаза и посмотрел на него.

– Правда?

– В конце концов, нельзя же брать с собой младенца на рыбалку, так? Он даже удочку-то не удержит. И кто будет ставить меня на уши всякими умными вопросами, а? Нет, Филипп. – Он нагнулся и поцеловал мальчика в лоб. – Я люблю тебя как собственного ребенка, а это значит – очень сильно. А сейчас спи, а то твоя мама с меня шкуру спустит.

Филипп улегся щекой на подушку и зевнул.

– Да вы не волнуйтесь, я ей не дам. Скажу, что это я виноват.

Роланд взъерошил ему волосы.

– Даже и не сомневаюсь. Думаю…

Дверь, скрипнув, приоткрылась.

– Синьор?

Он встал.

– Франческа? У вас там ничего не случилось? Мальчик как раз засыпает.

Она слегка нахмурилась, пытаясь понять, что он сказал. За последние несколько месяцев она уже неплохо начала понимать по-английски, потому что присматривала за Филиппом и помогала дамам, но рядом с Роландом начинала волноваться и все забывала.

– Я смотреть сама. Хорошо?

– О да, прекрасно. Я как раз ухожу.

– Синьор, там мужчина. Ждать вас. В…

Она рукой показала вниз.

– В большом холле? – догадался он. Кровь быстрее побежала по жилам. Посетитель? К нему? В такое время? Недобрый знак.

– Да. Холл, внизу лестница. Он… – Она опять замолчала с досадливым выражением лица.

Роланд поторопил ее:

– Когда он прибыл? Когда сюда пришел?

– Сейчас. Пять минут. Говорить, его имя Би… – Наморщенный лоб.

– Биддл. – Его охватило облегчение – не Сомертон! – и одновременно дурное предчувствие. Что заставило агента из отделения бюро во Флоренции приехать, а не прислать сообщение? Роланд взглянул на Филиппа. Тот сонно моргал, слишком уставший, чтобы проявлять любопытство. – Я сейчас же спускаюсь. Спокойной ночи, Филипп.

– Спокойной ночи, дядя Роланд.

Роланд прикрыл за собой дверь и помчался вниз по лестнице, все еще сжимая в руке книгу про пиратов.

Биддл стоял в дальнем конце холла, в одной из оконных ниш со скамьями, и смотрел на праздник во дворе. На нем был простой шерстяной костюм, пиджак от которого лежал на скамье справа, увенчанный сверху круглым котелком.

– Биддл! – быстро подошел к нему Роланд. – Что привело вас сюда, старина? Приехали, чтобы отпраздновать с нами день летнего солнцестояния, а?

Биддл так резко повернулся, что даже царапнул ботинками по истертым серым плитам пола.

– Пенхэллоу! Слава Богу. Я скакал весь день.

– Надеюсь, ничего критического? Хотите глоток воды? Вина? Боюсь, ничего более крепкого у нас нет.

Мозг и тело Роланда уже переключились на хорошо знакомое состояние повышенной боевой готовности, хладнокровное и четкое, не раз спасавшее его во время бесчисленных кризисов за прошедшие семь лет. Какое бы задание ни привез Биддл поздним июньским вечером в замок Святой Агаты, Роланд с ним справится.

– Нет-нет. Горничная уже принесла мне, минуту назад. – Он показал на подоконник, где в недопитом стакане с водой золотом отражалось пламя факела. – Слушайте, Пенхэллоу, вам придется быть со мной честным. Я привез серьезные новости. Скорее потрясение. Леди Сомертон где-нибудь здесь?

– Снаружи. – Роланд прищурился. Во время своих поездок во Флоренцию (каждые две недели, чтобы быть в курсе положения дел дома) он посвятил Биддла в основные факты, в том числе сообщил о бракоразводном иске Лилибет. Разумеется, агент знал куда меньше, чем он сам, – Роланд исключил интимные подробности насчет того, что они с Лилибет любят друг друга, что она ждет от него ребенка, что они намерены пожениться сразу же после завершения развода. Вот это последнее он придержал довольно неуверенно; конечно, это личное дело Лилибет, но имеет некоторое отношение к предмету расследования сэра Эдварда.

Однако победила преданность Лилибет.

– Найдите ее немедленно и увезите отсюда. – Биддл взял с подоконника стакан с водой и сделал большой глоток. – Лорд Сомертон прибыл во Флоренцию вчера, поездом из Милана.

– Боже праведный. – Роланда охватила волна паники, но он ее подавил. – Откуда вы знаете?

– Попросил власти Флоренции информировать меня. – Биддл поставил стакан и носовым платком промокнул рот. – Разумеется, как меру предосторожности. Не думал, что до этого дойдет.

Роланд покачал головой.

– Черт побери. Сэр Эдвард знает?

– Я ему телеграфировал. Слушайте, Пенхэллоу, что здесь происходит? Что Сомертону нужно?

Биддл скрестил на груди руки и решительно уставился на Роланда. На вид лентяй, он, человек средних лет, с удовольствием бездельничал в относительно сонной атмосфере Флоренции, но Роланд подозревал, что в годы расцвета тот был первоклассным агентом. Эти редеющие волосы, зачесанные длинными аккуратными прядями через макушку, прикрывали куда более проницательный ум, чем казалось.

Роланд прижал кулак ко лбу.

– Думаю, жена и сын. Остается надеяться, что он не знает о моем присутствии здесь, иначе ей не будет пощады.

– Но мне дали понять… По мнению сэра Эдварда, он плетет заговор против вас. – Голос Биддла вдруг сделался вкрадчивым. – Почему бы это, Пенхэллоу?

Роланд открыто встретил его взгляд.

– Не знаю. Я уверен, вы думаете, будто у нас с леди Сомертон был короткий роман, но это случилось еще до их свадьбы. До марта, до ее приезда в Италию, мы с ней вообще не имели никаких контактов. И заверяю вас, – тут его тон сделался ледяным, – я принял самые жесткие меры предосторожности, чтобы нам не пришлось обменяться даже рукопожатиями в гостиной.

– Так какого дьявола он пытается вас погубить?

– Не знаю. – Роланд заложил руки за спину и только сейчас обнаружил, что все еще держит в левой руке книгу о пиратах. В душе взметнулось отчаянное желание защитить Лилибет и Филиппа. Он немного отошел в сторону. В почти полной темноте холла арки в дальнем его конце высились как горы. – В этом-то и проблема.

Короткое молчание.

– Пенхэллоу, – негромко произнес Биддл, – ради расследования я должен спросить: есть ли между вами и леди Сомертон какие-то отношения неподобающего характера?

Роланд с трудом удержался от гневной отповеди. В конце концов, будь он на месте Биддла, задал бы точно такой же вопрос. Он сцепил руки за спиной, не выпуская книгу.

– Мой ответ на ваш вопрос, мистер Биддл, – произнес Роланд очень спокойно, уставившись в дальнюю стену, – звучит так: в моих отношениях с ее милостью нет ничего неподобающего. Совсем наоборот.

– Понятно. – Биддл и вправду смотрел на него с пониманием и даже с оттенком сочувствия.

Роланд закрыл глаза.

– Вопрос вот в чем – откуда он узнал о местонахождении леди Сомертон? Или моем, если ему нужен я? Проклятье. Если бы я знал, что у него на уме… Сэр Эдвард не выяснил ничего нового со времени нашей последней встречи?

– Нет. Он отлично заметает следы. Только намек на его участие в побеге Джонсона в Аргентину в прошлом году, и то из вторых рук. Военно-морское министерство утверждает, что он никогда на них не работал. Просто посмеялись нам в лицо.

– Это ничего не значит. – Роланд повернулся и направился обратно к Биддлу. – Если они хотят сохранить его участие в секрете, ребята из министерства просто будут держать рот на замке. Они все отличаются свирепой преданностью.

Биддл пожал плечами.

– Тогда у меня нет никаких идей. – Он вытащил из кармана часы и посмотрел на них в слабом свете, падавшем из окна. – Слушайте, если я хочу попасть во Флоренцию до рассвета, мне лучше отправляться. Как я и сказал, советую увезти ее милость куда-нибудь подальше. Только дайте нам знать, куда уехали, хорошо? Тогда я смогу предупредить местное Бюро, пусть будут настороже.

– Да. И спасибо. Благодарю, что приехали, Биддл. Я это очень ценю. – Роланд пожал ему руку. – Готов сделать для вас все, что угодно, только скажите. Если хотите поменять коня на более свежего, конюшни к вашим услугам.

– А вот это здорово. – Биддл взял со скамьи пиджак и котелок и повернулся к двери. – А, есть еще одна вещь. Очень странная. Вскоре после своего приезда Сомертон отправил из отеля телеграмму. Я не смог выяснить содержание, но узнал, кто получатель.

– И кто?

Биддл водрузил котелок на голову и прихлопнул его для надежности.

– Ваш дед, Пенхэллоу. Герцог Олимпия.

На плечо Лилибет легла чья-то рука, вырвав ее из задумчивости. Она оглянулась и увидела лицо синьорины Морини. Факелы отбрасывали на него мелькающие отсветы.

– Синьора, синьор дочитал историю. Моя Франческа смотрит за мальчиком. – Рука ласково сжала плечо Лилибет. – Вы его сейчас найти, да?

Лилибет улыбнулась и перевела взгляд на танцующих. Те смеялись, двигаясь в ритм с музыкой, перья на масках трепетали в воздухе. Абигайль тащила упирающуюся Александру в толпу, ее каштановые волосы блестели в свете факелов.

– Чего ради, синьорина? Уверена, он совершенно измотан.

– Не так уж он устал, синьора. Не так и устал. Может быть, он думает о любви, а? – Морини села рядом с ней и поставила на стол небольшой поднос. На нем стояли два маленьких стакана, до половины наполненных прозрачной жидкостью. – Думаю, он надеется. Надеется найти вас, танцевать с вами.

– Я слишком устала для танцев, Морини, – сказала Лилибет. – Целый вечер подавала еду. Ноги болят. Мне бы скорее в постель.

Морини показала на стаканчики на подносе.

– Я принесла вам кое-что. Это наша традиция праздника летнего солнцестояния. Что-то вроде лимончелло, особая смесь.

– О нет, вынуждена отказаться. Вино и другое спиртное выворачивают мой желудок наизнанку.

– Это не спиртное. Ребенку не вредно. – Морини взяла один стаканчик и протянула ей. Жидкость, прохладная, притягательная, плеснула по стенкам. – Это традиция. На удачу. Вы это пьете, вы находите в году много счастья. Много любви.

– Мне любви хватает, спасибо. – Но рука сама потянулась к стакану, словно ее вела невидимая сила. Лилибет оглянулась на танцоров, поискала Абигайль и Александру, но они растворились в толпе, в ритмичном «ту-дум» полного энтузиазма оркестра.

– Вам понравится. Это не вредно для желудка и ребенка. – Морини чуть подтолкнула стакан. – Выпейте немного.

Лилибет посмотрела на стакан и пожала плечами.

– Ну хорошо, – сказала она и сделала глоток. – Жидкость легко потекла по горлу, одновременно прохладная и горячая. Аромат лимона словно заполнил голову. – О, это чудесно!

– Видите? Это очень славно. Принесет вам удачу.

Лилибет наклонила стаканчик и выпила все до дна. Энергия растеклась по телу, заструилась по рукам и ногам.

– Восхитительно. И удача, и напиток. Я уже чувствую себя намного лучше.

– А, действует. Я так рада, синьора. Может быть, второй стакан я отдам синьору Пенхэллоу? – Морини встала из-за стола и взяла поднос.

– Да, думаю, так и сделайте. Ему это очень понравится.

В голове у нее заплясало – веселый, сияющий, радостный танец. Она встала рядом с Морини, улыбаясь танцорам, добрым, дорогим жителям деревни, музыкантам и кузинам. Как она их всех любит!

– Синьора, может, вы пойдете? Идите к озеру, синьора. Я отправлю синьора Пенхэллоу вслед за вами, да?

– О, правда, Морини? – Лилибет поцеловала экономку в щеку. – Это так мило с вашей стороны. И будет так… чудесно.

Роланд, исполненный решимости, быстро шел по внутреннему двору. В голове крутились планы, он просчитывал все возможные случайности. Если они уедут прямо сейчас, смогут добраться до Сиены к рассвету. Оттуда в Рим или в Неаполь, где можно затеряться на оживленных улицах метрополисов. А может быть, в другую сторону? В Венецию или даже через море в Грецию. На остров – Крит, Родос или Корфу. Разумеется, достаточно большой, чтобы там имелся хороший доктор для Лилибет. О черт. Ребенок. А вдруг что-нибудь пойдет не так? Можно ли доверять местным больницам?

– Синьор? – Кто-то прикоснулся к его руке.

Он резко повернулся. Одна из горничных. Не Франческа, вторая. Мария? Волосы покрыты красным шарфом, простая маска с перьями скрывает верхнюю половину лица.

– Да? В чем дело? – спросил он грубее, чем собирался.

Она попятилась.

– Вы искать синьору Сомертон? – Робким голосом.

– Да. Да! Ты ее видела?

– Синьорина Морини… она сказать… синьора идти на озеро. Ждать вас.

– На озере? – Он тряхнул головой и кинул быстрый взгляд в темноту, где террасы одна за другой спускались к берегу. – Какого дьявола?

– Она ждать на озере, мне говорить Морини. И еще говорить, дам вам напиток. – Девушка протянула небольшой поднос со стаканом. – Это традиция.

– Да будь оно все проклято! – Роланд не задумываясь схватил стакан и одним глотком осушил. Горло и желудок приятно обожгло, запахло лимонами и незнакомой травкой, аромат которой он не мог опознать. – Ого, – пробормотал он, подняв стакан к факелу. – Здорово вкусно.

Мария пожала плечами.

– Это традиция. Морини говорить, вы идти на озеро. Это… э-э-э… это должно…

– Важно?

Она энергично закивала.

– Очень важно!

– Ну хорошо. – Он улыбнулся и поставил стакан на поднос. Его охватила радость. Срочная необходимость отыскать Лилибет осталась, но волнение и тревога бесследно улетучились. Все будет хорошо. Все как-то решится само. – Тогда мне лучше идти, верно?

Луна ярко сияла высоко в небе, освещая луга и ряды виноградников с кистями крохотных виноградинок, персиковый сад, где ветви гнулись от зреющих плодов, ряды кукурузы, уже доросшей Роланду до колена. Все это было ему так знакомо по ежедневным прогулкам с Филиппом, как пешим, так и верховым, по его собственным одиноким блужданиям, купанию в озере, рыбалке и размышлениям. Он шел посвистывая, наслаждаясь восхитительным ощущением благоденствия и предвкушением того, что так щекотало нервы. Может быть, перед отъездом ему даже удастся выманить у Лилибет поцелуй.

Это их путешествие будет чудесным. Все равно что медовый месяц. Она больше не будет цепляться за приличия, не сейчас, когда Сомертон дышит им в спину. Разумеется, они возьмут и Филиппа и как-нибудь объяснят ему происходящее.

А когда его небольшая семья будет надежно спрятана в каком-нибудь идиллическом средиземноморским убежище, он поедет отыщет Сомертона и завершит эту таинственную игру. Если потребуется – силой. Он сделает все, что потребуется, лишь бы Лилибет и Филипп больше никогда ничего не боялись, не страшились графа Сомертона.

Конечно, он женится на ней сразу же, как только она получит развод, но церемония будет всего лишь формальной условностью. Она уже принадлежит ему во всех нравственных смыслах, и ей отдана вся его любовь, и преданность, и защита.

Да, все непременно образуется.

Он дошел до оливковых деревьев, обрамлявших берег. Небольшие листочки блестели серебристо-зеленым в лунном свете. Между ветвями Роланд едва видел безмятежные воды озера, отражающие лунный свет. Темная тень закрывала рябь на поверхности воды. Скалы, подумал он, и позвал:

– Лилибет!

– Я здесь! – пропела она в ответ откуда-то спереди. Он уловил движение.

– Где именно?

– На скалах! Тут так чудесно и тепло. Я собираюсь искупаться.

Искупаться?

Роланд вышел из-за деревьев, и у него перехватило дыхание.

Лилибет стояла на большом валуне, в точности как тогда, в апреле, когда он привел к ней Филиппа. Только на этот раз она была нагая – точнее, почти нагая: как раз переступала через упавшую сорочку. Лунный свет заливал ее тело серебром, золотил соски округлых тяжелых грудей, очертил чуть пополневший живот и изгиб бедер. Она протянула изящную ногу к валуну и оглянулась на Роланда:

– А вот и ты! Разве это не великолепно?

– Великолепно, – прошептал он, не в силах шевельнуться.

Лилибет улыбнулась, повернулась обратно к озеру и прыгнула.

Прохладная вода шелковисто обтекала тело. Лилибет оттолкнулась ногой от дна и устремилась вверх, вынырнув на поверхность озера. Она немного поплавала, наслаждаясь ощущениями, и повернула к скалам.

Роланд взбирался на самый верх.

– Прыгай! – позвала она. – Вода чудесная! Гораздо теплее, чем в прошлом месяце!

– Ты купалась и раньше?

– Конечно. Каждый день, пока ты занимался с Филиппом. – Она взбила ногами воду, затем легла на спину. Над головой подмигивали звезды, целые миллионы, далекие и дружелюбные. Несмотря на теплый воздух, соски, торчавшие над водой, затвердели.

– Боже праведный, – послышалось бормотание с берега. Лилибет повернула голову. Роланд стягивал пиджак, жилет, рубашку. Его мускулистая грудь блестела в лунном свете. Такой красивый, так безупречно сложенный, словно каждую деталь его тела высекал любящий творец. Руки его метнулись к брюкам. Лилибет мечтательно смотрела, как он их снимает, как сбрасывает подштанники, как ногой откидывает их в сторону. Он уже разулся. Она мельком глянула на его ноги, на восставшую мужскую плоть, и тут Роланд изящной дугой прыгнул с валуна, почти не потревожив воду.

Лилибет закрыла глаза и улыбнулась, ожидая, что сейчас он вынырнет рядом. Невидимые часы отсчитывали секунды.

Она открыла глаза как раз перед тем, как теплая рука вынырнула из воды и накрыла ее грудь.

– О! – воскликнула она и тут же ахнула, когда его рука притянула ее на надежную мужскую грудь.

– Русалка, – пробормотал он ей на ухо. – Я и не знал, что ты умеешь плавать.

Она повернулась и обвила руками его шею, сплетясь с ним ногами. Соски коснулись его кожи.

– Ты еще много чего обо мне не знаешь, Роланд Пенхэллоу.

– Но с удовольствием узнаю. – Он поцеловал ее губами мягкими и теплыми, пахнущими лимоном. Его руки под водой обняли ее за талию. Кожа словно таяла от его прикосновений. Все тело таяло.

Она прошептала ему в губы:

– Роланд. Я думаю… думаю…

– Что ты думаешь? – Он поцелуями прокладывал дорожку к ее уху.

– Я думаю… я больше не хочу ждать. Могут пройти годы, это может никогда не случиться, а я хочу… я так сильно тебя хочу…

– Мы не можем, – сказал он. Его губы, жаркие и такие живые, прижались к впадинке у нее под ухом. – Не сейчас. Не сегодня ночью. Я пришел, чтобы забрать тебя. Мы должны уехать, прямо сейчас.

– Что? – Почему-то она совершенно не взволновалась. – Почему вдруг?

– Твой чертов муж, – ответил он, работая ногами и увлекая ее к берегу. – Он уже во Флоренции.

– О. – Она прислонилась к Роланду, позволив ему вести себя. Он такой теплый, такой сильный. Она поцеловала его в шею. – Это ужасно досадно. Разве мы не можем остаться и просто прогнать его, если он сюда явится?

– Любовь моя, если бы дело касалось только меня, я бы больше ничего и не хотел. Но я не могу полагаться на случай. Вдруг он навредит тебе в твоем положении? Или Филиппу, упаси Господь. – Он целовал ее в щеку, в висок. Они плыли, и Лилибет лежала на Роланде, прижимаясь к нему грудью, бедрами. Даже в холодных объятиях воды он хотел ее. Она ощущала между ног его восставшую плоть, твердую, настойчивую.

– Ты ужасно галантен.

– Скорее труслив, – негромко отозвался он. – Я бы должен остаться и прогнать его: покончить с ним раз и навсегда, – но граф отец Филиппа и все пойдет не так, если я просто убью его. Хотя он это заслужил.

Лилибет показалось, что воздух вокруг замер.

– Что пойдет не так? – шепнула она.

– Когда я стану отчимом Филиппа. Буду воспитывать его с тобой, если Господь дарует мне такую привилегию.

У нее чуть не остановилось сердце. Она задела пальцами ног дно и подтянулась повыше, встав в воде.

– Займись со мной любовью, Роланд. Нам не обязательно уезжать прямо сейчас. Что такое час или два?

– Ш-ш-ш. – Он отвел мокрые волосы от ее лица. В лунном свете она видела его глаза, полные нежности. – Я ничего не хочу сильнее, милая, как ты и сама видишь. Все эти месяцы больше почти ни о чем и не думал. Но ты была совершенно права, когда говорила, что нужно подождать. По крайней мере до тех пор, пока вы не окажетесь в безопасности, пока я не отвезу вас туда, где он не сможет вас отыскать.

– Нет. – От лимонного напитка Морини ее охватило пронизывающее насквозь возбуждение. Она обрела уверенность и цель, твердую убежденность в том, что этот мужчина был создан только для нее, а она – для него. Лилибет взяла его лицо в ладони. – Сделай меня своей, Роланд. Прежде всего прочего. Прежде, чем мы вернемся в замок, прежде, чем выйдем из озера.

Он мягко засмеялся.

– Ну, строго говоря, моя ненаглядная любовь, это уже произошло. – Его рука обвила ее за талию, легла на округлившийся животик.

– Ты знаешь, о чем я, Роланд. Тогда это было… это была страсть. Похоть. Воспоминания о прежних днях. О нас, юных и слабых. А сейчас… – Она поцеловала его, приоткрыла его губы, поцеловала крепче. – Это будет будущее. Наше будущее. То, что мы чувствуем сейчас, в тысячу раз сильнее и глубже.

– Ах, Лилибет, – пробормотал он. Руки его скользнули выше, накрыли груди, задели напрягшиеся соски.

– Пожалуйста, Роланд. Сейчас. Ну что такое час или два?

– Возможно, все на свете. – Но он снова поцеловал ее, лизнул язычок. Нежно покатал соски между большими и указательными пальцами. Пронзившее ее ощущение было острым, словно электрический заряд.

– Это чепуха. Он во Флоренции. Далеко-далеко, даже если знает, где нас искать.

Она подняла ноги и обхватила его бедра.

– Полагаю, – между поцелуями сказал Роланд, – мы можем отправиться на рассвете. Но не позже, Лилибет.

– Да, – согласилась она. – Да. О сейчас, Роланд. Пожалуйста!

Он фыркнул ей в грудь.

– Нетерпеливая Лилибет. Милая девочка. Нет, не сейчас.

– Почему?

– Мм… Видишь ли, я дал себе клятву, что если мне сильно повезет снова заполучить тебя в свою постель, если можно так выразиться…

– Постели – для скучных семейных пар.

– Точно. Конюшни и озера подходят нам гораздо лучше. – Его пальцы теребили ее соски с изысканной неспешностью, сжимали в точности как нужно, и Лилибет в экстазе запрокинула голову. – Но, как сказал, я дал себе клятву в следующий раз сделать все как следует. Никакого бездумного совокупления, никакого быстрого завершения. Я уложу тебя в постель – опять же, если можно так выразиться, – так, как ты этого заслуживаешь.

– И что это значит? – Она едва могла говорить. Едва могла думать. Она плавала в воде, держась ногами за его бедра. Его руки лежали у нее на груди. Звезды радостно подмигивали ей с серебристо-черного неба. Ей казалось, что она очутилась в каком-то другом мире. Правую грудь охватило огнем, стоило ему сменить пальцы на губы.

– Наслаждение, милая, – произнес он. – Наслаждение, какое я только могу доставить тебе и твоему роскошному телу. Я хочу показать тебе, как мужчина занимается любовью с женщиной, которую обожает. Хочу, чтобы у тебя не осталось никаких сомнений в том, кому ты принадлежишь.

– У меня их и нет. Больше нет.

Он сомкнул губы на ее соске. Лилибет ахнула. Его жар стремительно распространялся по всему телу. Его руки скользнули ей на спину, к лопаткам, прочно удерживая ее на месте.

– О Господи, они такие красивые, – произнес он неразборчиво, поцелуями прокладывая дорожку к другой груди. – Такие сладкие, такие пышные. В мечтах я уже делал это – часами наслаждался тобой.

Она запустила пальцы в его волосы, в мокрые прядки, затем скользнула руками ниже, погладила широкие плечи, ключицы, твердую плоскую грудь. Ей с трудом верилось, что она делает все это, что тело Роланда рядом с ней, что можно трогать его сколько угодно, ощущать под пальцами его кожу, видеть, как темно-золотистые волосы блестят в лунном свете. Его бедра были крепкими и твердыми. Восставшая плоть уютно устроилась между ягодицами, мучительно дразня. Лилибет хотела ощутить его в себе, хотела, чтобы он стал ее частью, хотела так сильно, что даже содрогнулась.

Она подтянулась выше и нашла его губы.

– Роланд, я готова, – прошептала она. – И ты готов. Пожалуйста. Я больше не могу.

Он покачал головой, губы его раздвинулись в улыбке.

– Еще как можешь, милая. И тебе придется терпеть еще дольше. Я почти ничего тебе не показал.

Он скользнул руками по талии, обхватил бедра, распластав пальцы. Чуть отодвинул Лилибет от себя, разведя ноги, сомкнувшиеся мертвой хваткой на его бедрах. При этом Роланд не отрывался от ее губ. Он целовал ее нежно, поглаживая шелковистым языком.

Вспыхивали все новые и новые ощущения, везде – там, где он целовал ее; там, где терся грудью о ее ставшие сверхчувствительными соски; там, где она пятками вжималась в его твердые ягодицы; там, где его пальцы поднимались все выше и выше, все приближаясь и приближаясь к потайному местечку между бедрами.

Одной рукой Роланд обхватил ее за спину, крепко удерживая на месте. Другая его рука неумолимо скользила вверх, и вода маленькими водоворотиками омывала ее чресла. Лилибет затаила дыхание, ждущая, жаждущая…

И наконец его большой палец задел завитки, и она с облегчением выдохнула.

Роланд негромко засмеялся, прижимаясь губами к ее шее.

– Тебе это нравится?

– Да, – ответила она. – О да.

Он снова погладил ее большим пальцем, осторожно, настойчиво, и ей показалось, что сейчас она сойдет с ума. Лилибет прижалась к нему, отчаянно желая большего. Он продвигался с изысканной осторожностью, раздвигал складки ее плоти, так медленно скользил по влажным губам, что она не выдержала, запрокинула голову и вскрикнула.

– Ш-ш-ш, – прошептал Роланд, целуя ее в шею, – терпение, милая. Пусть все произойдет постепенно.

Но о каком терпении можно говорить, если его палец так безумно медлителен? Как можно молчать и ждать, если палец только что добрался до самой сути и начал описывать круги так неспешно, словно им принадлежит все время мира, словно она не сгорает от желания? Как она может не взорваться, если он усиливает давление и ускоряет темп, а затем отступает, снова и снова, точно зная, когда она достигает края, улавливая каждый оттенок с невыносимой точностью?

– Пожалуйста, – всхлипнула Лилибет, потершись щекой о его жесткие мокрые волосы. – Прошу тебя, Роланд.

Он вынул палец, и ей показалось, что солнце рухнуло за горы. Она безнадежно вскрикнула и открыла глаза. Он смотрел на нее, улыбаясь и облизывая палец, чтобы ощутить ее вкус.

– Роланд, – выдохнула Лилибет. – Я сейчас умру. Прямо сейчас…

– Доверься мне.

Его руки скользнули ей на ягодицы, обхватили их, затем спустились по бедрам к коленям.

– Плыви ко мне, – позвал Роланд и, по очереди закинув ее ноги себе на плечи, приподнял Лилибет над водой. Она задрожала в предвкушении, раскинув руки в воде. Сейчас он возьмет ее, наконец-то вонзится в нее, он…

И тут Лилибет даже подскочила в воде, невнятно воскликнув «о Господи!», потому что он прильнул к ее потайному местечку губами, такими жаркими и роскошными, что у нее внутри все мгновенно растаяло, устремившись к этому манящему рту. Роланд одной рукой крепко придерживал ее за коленку, а другой под спину, бархатным языком вылизывая ее плоть. Холодная вода смешивалась с его разгоряченным дыханием, и Лилибет вскрикивала, ахала и содрогалась. Ей казалось, что, охваченная наслаждением, она покинула свое тело. Он ласкал языком ее возбужденный бугорок ритмично и равномерно, и Лилибет без конца повторяла его имя, не в силах остановить волны наслаждения. Они вздымались и опадали, захлестывали ее тело целиком, и во всем мире остались только руки Роланда, плечи Роланда, язык Роланда…

Он подумал, что сейчас умрет, глядя на нее. Она содрогалась в экстазе, ее богатый мускусный аромат заполнял его ноздри, она выкрикивала его имя в вечерний воздух. Мягкий изгиб ее живота сливался с пышностью груди, длинные мокрые волосы липли к его руке у нее на спине. Она, беспомощная от облегчения, лежала на воде, полностью доверившись ему.

Роланд оставался неподвижным, чуть согнув колени, прочно упираясь в дно озера, чтобы дать ей возможность спокойно прийти в себя. Он удерживал ее голову над поверхностью воды, сладкую плоть едва покрывала вода, и легкие волны постепенно успокаивали ее. Он игнорировал отчаянные требования собственного тела взять эту великолепную женщину немедленно – это их брачная ночь, их истинное слияние, и он хотел, чтобы для Лилибет оно стало совершенством.

Наконец руки ее шевельнулись, взволновав воду. Она потянулась к Роланду, он помог ей выпрямиться и прижался всем телом, чтобы она не замерзла. Лилибет спрятала лицо во впадинке у него на шее.

– Даже спрашивать не буду, где ты этому научился.

Он поцеловал ее в голову, пригладил мокрые пряди.

– В моих снах, милая. Ты приговорила меня к такому множеству одиноких часов в собственной постели, что я давно сбился со счета. Думаю, что за это время я успел продумать все до мельчайшей детали.

Она гортанно засмеялась.

– О, отлично сказано.

Роланд взял ее лицо в ладони и приподнял.

– Ты мне не веришь?

– Больше это не имеет никакого значения, правда? Теперь ты мой. В это я верю.

Она прильнула к его губам, и на этот раз Роланд не смог устоять. Прикосновение ее тела к его восставшей плоти лишило Роланда последних остатков самообладания. Он поцеловал ее долгим, страстным поцелуем. Руки его скользнули вниз, к ягодицам. Он приподнял Лилибет и прикоснулся своим жезлом к желанному местечку. Негромко застонав, оторвался от ее губ и посмотрел ей прямо в полузакрытые глаза. Она учащенно, поверхностно дышала, опускаясь прямо на него.

– Ты уверена? – с трудом выдавил Роланд. – Потому что я не смогу… Лилибет, это уже окончательно. Мы не сможем повернуть назад…

Она крепче обняла его и притянула к себе.

– Да. Да! И ради Бога, не останавливайся!

Роланд медленно вошел в нее. Влажный проход стиснул его плоть как перчаткой – жаркий, распаленный по сравнению с прохладной водой. Руки его дрожали; пальцы впились в ее кожу.

– Лилибет, – простонал он и мощным толчком вошел в нее до конца, и пульс у него на горле лихорадочно бился в такт с ее.

Лилибет обхватила его ногами, крепко прижавшись. Руки ее блуждали у него по лицу, по груди, зарывались в волосы, гладили по голове. Она громко засмеялась.

– О Боже, Роланд! Это и вправду ты. Это и вправду мы!

Она отклонилась назад, предлагая ему груди. Волосы ее упали в воду. Он опустил голову, пососал один темный бугорок, другой, не прекращая работать бедрами, а она ахала, и дрожала, и прижималась к нему, побуждая войти еще глубже. Роланд поднял голову и стал вонзаться в нее мощными, ритмичными толчками, не в силах больше сдерживаться. Она мгновенно откликнулась, подстроившись под его ритм, встречая каждый толчок движением бедер ему навстречу. Вода вокруг них взбивалась и плескала, создавая сопротивление, делая ее тело легким как перышко, заставляя Роланда притягивать Лилибет к себе при каждом толчке. Как долго он ждал; сколько отчаяния претерпел. Но экстаз прорывался сквозь железные стены самоконтроля, и Роланд высвободил руку и начал большим пальцем поглаживать маленький бугорок над местом их слияния.

Ее тело резко ударилось об его. Она гортанно вскрикнула, сильнее подаваясь к нему, преодолевая сопротивление воды, чтобы ускорить ритм. Ее пятки вонзались ему в спину; она встречала его толчки так энергично, так страстно, что Роланд чуть не взорвался от восторга. Он зажмурился, сосредоточиваясь, стараясь, чтобы движения большого пальца и бедер совпадали, и в это мгновение она достигла пика. Лилибет содрогнулась и обмякла. Еще два быстрых толчка, и Роланд догнал ее, и его крик эхом отразился от скал, рябью пронесся по поверхности озера.

Глава 18

Они какое-то время просто лежали на воде, не разъединяясь, слишком пресыщенные, чтобы двигаться.

– Я не слишком тяжелая? – наконец прошептала Лилибет ему в шею. Он помотал головой.

– Нет, в самый раз. – Она поцеловала его в макушку, в висок. – Просто в самый раз, милая. – Голос его звучал хрипло, чуть слышно.

Лилибет приподняла голову и рассмеялась.

– Неправда. У тебя дрожат ноги.

– Это страсть, милая. Заверяю тебя, я силен как бык. – Он словно оправдывался.

– О да, с безжизненной тушей, повисшей у тебя на бедрах.

Лилибет осторожно отплыла от него и почувствовала, как он выскользнул из нее. Ей казалось, что в ней не осталось ни одной косточки, что в воде она невесома; ноги сами всплыли на поверхность, и она силой опустила их вниз, нащупав кончиками пальцев камешки на дне озера. Лилибет потянулась и поцеловала Роланда в улыбающийся рот.

– Мой, – сказала она.

– Твой. – Он легонько укусил ее за губу. – Давай-ка выбираться из воды, пока твоя кожа окончательно не съежилась.

– Прикуси язык. Я легендарная красавица. На моей коже не может быть ни единой морщинки.

Они, спотыкаясь и пошатываясь, добрели до берега, все еще испытывая слабость после столь страстного соединения. Роланд вытер Лилибет своей рубашкой, одел ее, застегнул пуговицы. Она помогла ему справиться с брюками и пиджаком.

– Твоя рубашка совсем промокла, – сказала она, подняв ее повыше.

– Никто не заметит. Пойдем. – Он взял Лилибет за руку и повел к оливковым деревьям.

– Куда мы идем?

– В мою комнату.

Рука об руку они пробрались по террасам, остановившись только раз, когда завидели темную фигуру, пересекавшую дорожку у выхода из персикового сада.

– Уоллингфорд или Бёрк, надо думать, – прошептал Роланд. – Ищут твоих кузин.

– В самом деле? Он не показался мне достаточно высоким. Скорее кто-нибудь из деревенских, сокращает путь домой.

Во внутреннем дворе еще было полно народа, играл оркестр. Они прокрались по самому краю, стараясь не попадать в свет факелов, проскользнули в дверь и поднялись по лестнице. У двери в свою комнату Лилибет приостановилась.

– Не волнуйся. – Он потянул ее за руку. – Там Франческа. С ним все прекрасно.

– Она будет беспокоиться, если я не вернусь.

– Думаю, она догадается. Пойдем.

Она послушно пошла за ним по коридору, чуть слышно шлепая по каменному полу, и вскоре они добрались до западного крыла и спальни Роланда.

Войдя, он зажег свечу и без единого слова, даже без единого поцелуя, раздел Лилибет и понес на кровать.

– Отдохни, – сказал он, укутывая ее одеялом. – На рассвете уедем.

Она зарылась поглубже, вдыхая запахи белья и Роланда, его мыла, все еще не выветрившиеся с подушки. Он разделся сам безо всякого стеснения, аккуратно повесил пиджак и брюки на спинку стула, нырнул под одеяло и прижал к себе Лилибет.

Кровать оказалась очень узкой.

Лилибет полежала немножко, закрыв глаза и не до конца веря себе, что находится в комнате Роланда, в постели Роланда, что его крепкое тело прижимается к ней, его рука обнимает за талию. Его палец потеребил ее сосок. Она рассмеялась.

– Что такое?

Лилибет повернулась в объятиях, упиваясь видом его лица в каких-то дюймах от своего.

– Ты в самом деле рассчитываешь, что я усну? Вот прямо так?

– А почему нет? – Он улыбался, положив руку ей на бедро. – Клянусь Богом, ты должна быть совершенно обессилена.

– И ты. – Она не могла удержаться и не прикоснуться к нему и погладить его по щеке. Провела пальцами по его скуле, по тонким морщинкам, избороздившим лоб. – Но ведь ты не уснешь, нет? Ты встревожен.

Роланд повернул к ней голову и поцеловал в ладонь.

– Не больше, чем любой жених в первую брачную ночь.

– Не прячься от меня, Роланд. Не притворяйся. Ты можешь обдурить весь мир, заставив думать, что тебе ни до чего нет дела, только не меня. – Она нежно поцеловала его. – Я знаю тебя, милый. Ты не рассказываешь мне о тысяче вещей, а я хочу знать о них все.

Уголок его рта уныло изогнулся.

– Конечно, хочешь.

Но больше ничего не сказал, лишь погладил ее по бедру, по ягодицам, всматриваясь ей в лицо.

– Роланд, в чем дело? Ты беспокоишься из-за Сомертона?

– Да. Мне весьма не нравится тот факт, что ключ к моему счастью находится в его скотской пасти. Кроме того, я думал… – Он замолчал.

– Да?

– Ну, ведь нам придется бежать – возможно, скрыться в какой-нибудь Богом забытой дыре, без врачей, и я не могу не думать…

Роланд снова замолчал, нахмурившись.

– Говори же.

Он притянул ее ближе.

– Послушай, милая. Когда я узнал, что ты беременна – много лет назад, так скоро после твоей свадьбы, – я… в общем, я обезумел. Плохо было уже то, что ты вышла замуж, но это! – Он на мгновение закрыл глаза. – Я просто потерял голову. Но когда пришло время, когда начались роды…

– А как ты о них узнал? – В горле у нее пересохло.

– Подкупил горничную, – прозаично ответил он. – Я должен был знать, что с тобой все в порядке. И ужасно тревожился. Все время думал – а вдруг что-нибудь пойдет не так? Женщины часто умирают при родах. Думаю, тогда я и перестал на тебя злиться. Значение имело только одно – чтобы с тобой ничего не случилось, чтобы ты осталась жива. – В его голосе, приглушенном и хрипловатом, появилась напряженная нотка. – В ту ночь я молился. На коленях умолял Бога, чтобы он пощадил тебя, клялся, что приму все, абсолютно все, лишь бы ты жила где-нибудь на этой земле.

– О, Роланд. – Она спрятала лицо у него на груди. – О, Роланд. Со мной все было прекрасно. Никакой опасности. То есть, конечно, было ужасно больно. Мне хотели дать хлороформ, но я отказалась. И… ну… потребовалось много усилий. Легко не было. – Она подняла голову. – Но все прошло хорошо. Он родился прекрасно. Доктор сказал, что я как будто сложена для этого. Как крестьянка.

Он погладил ее по волосам.

– Милая, если что-то пойдет не так, я никогда себе не прощу. За то, что оказался столь беспечным и зачал ребенка, да еще и в таких обстоятельствах. Даже не женившись на тебе. Не дав своей фамилии, чтобы уберечь тебя и ребенка.

Лилибет приподнялась на локте.

– Роланд, послушай меня. Я хочу этого ребенка. Ты слышишь? И ни капли не стыжусь беременности. Больше нет! До тех пор пока ты со мной, пока Филипп со мной, все остальное не имеет никакого значения. Что бы ни случилось, что бы ни принесло нам будущее, у меня всегда будет эта часть тебя, созданная тобой. И я благодарна за это Богу.

Он уложил ее на спину и навис над ней, свирепо сверкая глазами.

– Никогда не говори так, будто мы не будем вместе. Даже не думай об этом, ради Бога. Когда ребенок родится, мы уже будем мужем и женой, клянусь своей жизнью.

Она положила ладонь ему на затылок.

– Не говори так. Это не важно, Роланд. Я давно прошла тот рубеж, когда человека волнует, что болтают другие. Я уже побывала замужем, и брак оказался бессмысленным. Притворством, пародией. – Она притянула к себе его голову и поцеловала. – Вот что настоящее, Роланд. Вот что священно. Эти узы, этот наш союз.

– Но по закону он все еще твой муж. По закону он владеет тобой, а я этого не допущу. Клянусь Богом, ни единой секунды дольше, чем это возможно. Как только я надежно спрячу тебя и Филиппа, я его отыщу и покончу с этим.

– Нет! Нет, ты этого не сделаешь! – Лилибет вывернулась из-под него и резко села на узкой кровати. – О чем ты? Он опасный человек, Роланд. Ты просто не понимаешь!

Он тоже сел. Одеяло свалилось, обнажив его широкую грудь, казавшуюся золотой в пламени свечи. На ней выпирали твердые мускулы.

– Заверяю тебя, – низким рокочущим голосом произнес он, – я очень даже способен противостоять Сомертону.

Лилибет стукнула кулаком по простыне.

– Нет, не способен! Послушай меня, Роланд. Он профессионал. Он… я не могу этого объяснить… Он выполняет задания правительства, тайные задания, жестокие…

Роланд перехватил ее запястье и поднес руку к губам.

– Это не имеет значения. Я все равно одержу победу. У меня есть свои умения, свои силы. Куда больше, чем ты думаешь. Более того – у меня есть ты, есть за кого сражаться. Ты и наша семья.

– Не делай этого, Роланд. Пожалуйста, – прошептала она. Ее охватил ледяной ужас, онемели пальцы на руках, на ногах. – Я видела, на что он способен. Это хуже, чем ты можешь себе представить, это совершенно другой мир, отличный от нашего. Прислушайся ко мне. Однажды ночью я следила за ним, думала, он опять отправился к какой-нибудь потаскушке, но вместо этого… он сделал нечто чудовищное, Роланд. Я видела, как он убил человека!

– Что именно ты видела? – Он поймал и другую ее руку и заговорил очень настойчиво: – Расскажи мне, Лилибет. Когда это случилось? Что ты видела?

Она замотала головой.

– Примерно год назад. Я ничего больше не скажу, это не важно. Не хочу вспоминать. Но это было ужасно, Роланд! Если он сотворит подобное с тобой, я умру. Не смогу жить, сознавая, что все это из-за меня. – Она вывернула руки и сжала его ладони. – Не выслеживай его, Роланд! Мы найдем какое-нибудь тихое тайное местечко. Он никогда нас не отыщет. А когда он умрет, когда Филипп все унаследует, мы сможем вернуться в Англию…

– А до тех пор будем жить в страхе, опасаясь, что нас найдут? Постоянно оглядываться? Нет, Лилибет. Такой власти над нами я ему не дам. И будь я проклят, если допущу, чтобы ты и наш ребенок жили на виду у ограниченных квохчущих провинциальных бюргеров и их женушек…

Она отпустила его руки, прижала палец к его губам, обвила рукой за шею.

– Роланд, нет. Сейчас я не хочу ничего об этом слышать. Не хочу об этом думать. Хочу, чтобы ты снова занялся со мной любовью, хочу заснуть в твоих объятиях, а утром мы вместе Филиппом уедем прочь, и все будет хорошо.

– Лилибет…

– Ш-ш-ш. – Она опустила голову, поцеловала его во впадинку на шее, наслаждаясь сладко-соленым привкусом, запахом его мыла, неожиданной мягкостью кожи, одновременно нежной и мужественной. Снова нахлынуло желание, чистое, чувственное. Она привстала на колени, поцеловала его в губы и потерлась о его грудь ноющими сосками. – Пожалуйста, Роланд. Мы можем обо всем поговорить завтра. Давай не будем портить эту ночь. Нашу ночь.

Его руки скользнули ей на спину.

– О, милая…

– Еще раз. – Она обцеловывала его лицо, каждую любимую черточку, пробивающуюся жесткую щетину. Она не могла перестать его целовать, до сих пор не могла до конца поверить, что он настоящий, что он принадлежит ей. – Я хочу еще раз ощутить тебя внутри. Соединиться с тобой, стать частью тебя. Пожалуйста, Роланд.

– Ты и так часть меня, милая. И всегда была. – Он все еще пытался устоять, все еще хотел заняться решением возникшей проблемы.

– Ш-ш-ш. Ты знаешь, о чем я. – Она поцеловала его в ухо, скользнула руками к ягодицам и притянула к себе. – Знаешь, что мы чувствуем, когда сливаемся воедино. Разве нет?

Он застонал.

– Господи, да!

– Завершение. Слияние. Словно наши души каким-то образом разговаривают друг с другом. И не говори, что это чепуха. Ты знаешь, что это правда. – Она взяла его руку, положила себе на грудь. Его сильные пальцы казались темными на бледной коже. – Пожалуйста. Соверши надо мной свое волшебство, Роланд. Я хочу снова прочувствовать все эти дивные ощущения. Снова хочу тебя.

Из его горла вырвался низкий рык – Роланд капитулировал. Он осторожно положил ее на спину.

– Здесь? Но это всего лишь старая скучная кровать. Как ты сказала, для супружеских пар.

– Ну что ж. Придется смириться, раз уж поблизости нет озера.

Лилибет закрыла глаза, сосредоточившись на ощущении его губ, скользящих от горла к груди.

– Зато конюшня недалеко.

– Слишком поздно. – Она запустила пальцы ему в волосы. – Я хочу тебя сейчас.

Он любил ее с мучительной нежностью, и в конце концов не осталось ничего, кроме ощущений, сотканных из света и воздуха, и тела Роланда, содрогающегося от наслаждения. «Запомни это, – думала она. – Запомни навсегда». Что бы ни принесло будущее, что бы ни случилось завтра, в это бесконечное мгновение они были единым целым – перед лицом Господа. Это физический факт, и никто не сможет его изменить. Никто не сможет стереть.

Даже Сомертон.

Роланд еще долго оставался в ней, оставался с ней единым целым, и тишина, окутавшая их, казалась благословением.

И когда он перегнулся через нее, чтобы задуть свечу, Лилибет заметила блеснувшие у него на руке волоски за мгновение до того, как их поглотила тьма. Позже она вспоминала, какой сильной показалась ей эта рука, какой неуязвимой, полностью способной защитить ее.

Глава 19

Роланд проснулся внезапно – вот он еще окутан коконом сна, а вот уже сидит в постели, каждый нерв натянут, сердце выбивает о ребра быстрое стаккато.

За окном серовато-желтый рассвет только выползал над вершинами гор. Самое позднее – пять утра. Он обвел взглядом комнату, не упуская ни малейшей детали, и не увидел ничего подозрительного.

Взгляд упал на придавленную ямку в матраце рядом.

Лилибет исчезла.

Разумеется, вернулась в свою комнату. Вернулась к Филиппу до того, как мальчик проснется и начнет искать мать. И, конечно, собирает вещи. Готовится в дорогу.

Он выпрыгнул из кровати. В голове копошились смутные тревожные опасения, заставляя кровь энергичнее бежать по жилам, заставляя работать мышцы. Нужно было собрать свои вещи ночью, пока она спала! Он и намеревался, но тело так отяжелело, так опьянело от блаженства, что он просто провалился в сон.

Уже рассвет. Время бежит неумолимо. Нужно одеться, собраться и мчаться в комнату Лилибет, забрать ее и Филиппа. Возможно, оставить в кухне записку, чтобы остальные не беспокоились.

Роланд схватил брюки и рывком натянул. Ноги сразу запротестовали, не желая двигаться. Ничего удивительного, после такой-то ночки. Страстная Лилибет! Вся ее скованность исчезла, осталась только захватывающая красота в его объятиях. Как она выгибала спину, как кричала на пике восторга! Как потом прижалась, сплетясь с ним пальцами, ее дыхание успокоилось, и она уплыла в сон.

Роланд решительно запретил себе вспоминать об этом, запретил думать обо всем, кроме того, что ему сейчас предстояло. Любовь, страсть и наслаждение связаны с лунным светом. Этим утром ему нужен холодный острый рассудок.

Он снял со спинки стула рубашку. На воротничке не хватало пуговицы, слишком быстро он снимал ее ночью на озере. Роланд уставился на торчащую нитку, на пустое место на ткани, пытаясь понять, откуда взялась такая тревога.

Выругавшись, он метнулся к двери и распахнул ее.

Роланд побежал вдоль по коридору, за угол, мимо грубой каменной стены, пол под босыми ногами был холоден и тверд. Он только глянет. Только убедится, что она с Филиппом в комнате, готовится к отъезду. Только успокоит противоестественный страх, сотрясающий все тело.

Роланд завернул за последний угол и увидел ее дверь. Толстые доски на месте, молчаливые и неизменные. Он поднял руку, собираясь постучать, но передумал и взялся за ручку. Если Филипп еще спит, его лучше не будить. В дороге мальчику потребуются все его силы.

Дверь распахнулась легко. За долю секунды до того, как переступить порог, Роланд услышал негромкий звук, проникший прямо в его колотящееся сердце. Сдавленный тоскливый звук, очень похожий на…

Всхлипывание.

– Лилибет? – прошептал он.

Но Лилибет в комнате не было, и Филиппа тоже. На узкой кровати сидела Франческа в пугающе белом шарфе на черных волосах, уткнувшись лицом в ладони. Роланд влетел в комнату, она подняла голову.

– Синьор… – Голос ее дрогнул. – О, синьор!

– Франческа, что…

Она вскочила с кровати и кинулась ему на шею.

– Perdonami [5], синьор! О, синьор!

– Да в чем дело? О Боже! Где они? – Роланд схватил ее за плечи, отодвинул и отчаянно уставился в заплаканное лицо. – Говори же, ради Бога! Где они?

– Мужчина, он пришел ночью, в середине ночи. Он взял мальчика! О, синьор! Я ничего не мочь! Он большой мужчина, злой. Я бежать искать синьора. Я знать, она… она…

– Со мной.

– Да! Я войти, будить ее, сказать ей.

– Боже милостивый! – Роланд, почти обезумев, запустил пальцы в волосы. – Боже милостивый! А меня, значит, не разбудила? Боже мой!

– Синьора сказать нет. Синьора идти за мной, взять ее… ее платья, ее вещи.

– Боже милостивый!

– Она сказать мне сидеть здесь. Ждать синьор Пенхэллоу. Говорить ему… – Снова сдавленное всхлипывание. – Говорить ему не ехать следом. Ждать здесь. Она вернуться.

– Боже милостивый! Боже мой! Ты должна была мне сказать! Должна была меня найти! – Он едва удержался, чтобы не схватить ее за плечи и не тряхнуть хорошенько.

Из глаз Франчески брызнули слезы.

– Но синьора! Она велеть мне ждать! Я идти к вам два раза, три раза и стоять. Я… я… Морини… ее здесь нет. Она… – Франческа замотала головой и бухнулась на колени. – Простить, синьор!

– Давно? Давно она уехала? – Он пробежался по комнате, оглядывая стены, комоды, платяной шкаф. Платья висят на плечиках, щетка для волос лежит на туалетном столике. Она почти ничего не взяла.

– Час, наверное.

Он обернулся.

– Пешком? Верхом?

– Я думать, она идти в конюшню. Я слышать голос. Лошади.

Конюшня.

– Джакомо! Я найду Джакомо. Уж он-то знает, черт его подери!

Роланд выбежал из комнаты, помчался в сторону лестницы и наткнулся на высоченную фигуру Бёрка – без пиджака, – вышедшего из комнаты леди Морли.

– Господи! Пенхэллоу! Что случилось? – свирепым шепотом спросил Бёрк.

Роланд стиснул его плечи.

– Ты ее видел?

– Видел кого?

– Лилибет! Леди Сомертон!

– Нет, не видел. Со вчерашнего вечера. А в чем дело?

Роланд оттолкнул его и помчался вниз по лестнице, в пустой и тихий холл, через безмолвный, заросший мхом внутренний двор. Острые камни на подъездной дорожке врезались в босые ступни, но он не замедлил бег, не остановился до тех пор, пока не ворвался в конюшню и не окликнул Джакомо так громко, как только мог.

– Всю ночь, всю ночь, шум, разговоры, огни! – Смотритель появился из-за какого-то пыльного угла, отряхивая брюки. – А теперь вы, синьор! Никакого покоя Джакомо! Еще и рассвет толком не занялся!

– Слушайте, Джакомо! Положение критическое! Вы должны мне сказать…

Джакомо покачал головой.

– Не понимаю. Что такое «крити…» ну, эта штука?

– О, ради Бога! Не важно. Леди Сомертон – она здесь была? Примерно с час назад? Взяла лошадь?

Джакомо снял шляпу и поскреб затылок.

– Леди Сомертон. Это которая?

– Красивая, та… та…

– Женщины все красивые. – Джакомо нахмурился, словно на общую привлекательность приезжих англичанок следовало скорее сетовать, чем ей радоваться.

– Да Боже мой! Самая красивая! Та… о, с голубыми глазами и темными волосами. У которой ребенок.

– Ребенок? Нет, он не с ней. Его раньше забрал отец.

– Будь оно все проклято! Я так и знал! Но мать! Она взяла проклятую лошадь?

У Джакомо сделался озадаченный вид.

– Нет. Никто лошадей не проклинал. Чего это синьора вдруг возьмет…

– Да я не говорил о проклятии! Я имею в виду – она уехала на лошади?

Итальянец закатил глаза.

– Да, конечно, она взяла лошадь. Вы думаете, она пешком пошла? Взяла коня герцога, самого лучшего. Оседлала его и поскакала… поскакала… – Он показал пальцами по ладони, изображая лошадиный бег.

– Галопом! О Господи. – Роланд втиснул кулаки в лоб. Этот чертов конь Уоллингфорда, быстрый и горячий. Воображение мгновенно подсунуло страшные картинки – Лилибет падает с коня, или конь теряет подкову, или спотыкается о камень и Лилибет летит через голову… – А Филипп? Мальчик? Человек, который его забрал, что он сказал? Он верхом или в экипаже?

Джакомо пожал плечами.

– Ничего не сказал. Приехал в карете, красивой карете. Я услышал шум, вышел наружу и увидел их в лунном свете.

– Он бил мальчика? Говорите, Джакомо! С Филиппом все в порядке?

Опять пожимание плечами.

– Не видел. Никаких криков, никаких… никакой драки.

Роланд даже всхлипнул от облегчения, в первый раз за это время. По крайней мере Филипп поехал добровольно и не пытался сопротивляться. По крайней мере Сомертон не бил его и не тащил силой.

Паника постепенно улеглась. Имеются факты: Сомертон в быстрой карете с Филиппом, Лилибет мчится следом верхом. Мчится куда? Вероятно, во Флоренцию. Именно там останавливался Сомертон. Удобное сообщение с Миланом, а оттуда – с Лондоном. Сомертон опережает его всего на час или два. Он сможет их догнать.

Роланд подбоченился.

– Так, Джакомо. Слушайте внимательно. Я вернусь в дом, соберу кое-какие вещи и поеду за ними. Мне нужен оседланный конь, самый быстрый из всех, что тут есть, и…

– О нет. Нет-нет, синьор. – Джакомо энергично замотал головой. – Я не седлаю коней. Я присматриваю за территорией. – Он говорил медленно и раздельно, подчеркивая каждое слово.

– Значит, скажите конюхам! Мне, черт побери, плевать!

– Синьор, ночь была очень длинной. Был пожар в каретном сарае, был…

– Пожар? Какого дьявола?

Джакомо махнул рукой в сторону долины:

– Там, в мастерской, где работает синьор Бёрк. Пожар.

Роланд вздрогнул.

– Пожар? Когда? Я же видел его несколько минут назад…

– Уже потушили. Потом этот отец много шумел. Потом синьора с конем. – Джакомо прижал руку к сердцу. – Очень долгая ночь.

Роланд, пытаясь успокоиться, глубоко вдохнул и выдохнул.

– Да. Это была и вправду долгая ночь. Для меня тоже. Но несмотря на это, старина, вам лучше меня послушаться. Потому что когда я выйду из замка, примерно через двенадцать минут, здесь должен стоять и ждать меня конь, уже оседланный. Прямо там, где сейчас стоите вы. И мне плевать, как сильно вы устали. И в общем плевать, кто именно это сделает. Но это должно быть сделано. – Роланд придвинулся к нему и произнес низким, угрожающим голосом, очень подходившим, чтобы запугать кого угодно: – Это понятно, друг мой Джакомо?

Смотритель недовольно прищурился.

– Понятно.

Роланд повернулся и выскочил за дверь, в уже светлеющий двор.

– Синьор Пенхэллоу?

Он обернулся.

– Да, Джакомо?

Смотритель кивнул на голую грудь Роланда.

– Вы бы хоть рубашку надели.

Лилибет забыла надеть перчатки, и, когда скакала на коне Уоллингфорда по плотно укатанной дороге, ведущей во Флоренцию, поводья больно врезались в ладони.

Она этого не замечала.

Солнце полностью вышло из-за гор у нее за спиной, поднялось высоко, отбрасывало длинные тени на дорогу, пекло кожу даже через одежду, но она лишь подгоняла коня.

Седло герцога уже натерло нежную кожу между ног, но она могла думать лишь одно: «Проклятый Сомертон, чтоб ты провалился в преисподнюю», – потому что, хотя и знала, что раньше или позже он их выследит, но ей даже в голову не приходило, что он выберет для удара час, когда она будет сливаться душой и телом со своим неутомимым и умелым любовником.

Ублюдок.

Теперь оставалось только молиться, чтобы не причинить вреда нерожденному ребенку, чтобы крохотная драгоценная жизнь, растущая у нее во чреве, не пострадала во время этой бешеной скачки.

Оставалось только надеяться, что Сомертон увез Филиппа во Флоренцию, а не в противоположную сторону. Оставалось лишь повторять себе снова и снова, что Сомертон грубое животное, но он не дьявол, он по-своему любит Филиппа и не обидит его. В конце концов, Филипп его наследник. Его будущее.

Пусть с ним все будет хорошо. Пусть Сомертон поведет себя разумно, по-человечески. Пусть он будет справедливым и не станет наказывать Филиппа за грехи его матери.

Дорога вилась между холмами, совсем не похожими на себя в марте, – тогда они были сырыми, серыми и голыми, а сейчас теплыми и покрытыми зеленью. Лилибет проехала по мосту и сообразила, что он находится сразу за гостиницей, в которой они остановились в ту судьбоносную ночь. Проносясь мимо, она успела краем глаза заметить длинную конюшню с красной крышей, ту, где они с Роландом сошлись на каких-то десять безумных, нежных, тайных минут, когда и зачали ребенка. Месяцы назад. Целую жизнь назад. Тогда она была скованной, высокомерной и пугливой. Сейчас же переполнена любовью, силой и планами на будущее.

В марте дорога от Флоренции до гостиницы под дождем, в грязи заняла у них весь день. Сегодня, в чудесный солнечный летний день, Лилибет покрыла это расстояние за несколько часов, галопом пронеслась по залитым солнцем предместьям и пересекла Понте Веккио, когда часы на башне на площади Синьории пробили полдень.

Полуденное солнце обжигало плечи. Конь устало мотал головой, дожидаясь новых приказов.

Но каких именно, Лилибет не представляла. Она добралась до Флоренции. И что же ей теперь делать?

Роланд ездил во Флоренцию несколько раз с тех пор, как поселился в замке Святой Агаты. Каждые две недели он выбирался в город, встречался там с Биддлом, обсуждал с ним дела Бюро, выяснял, что нового в расследовании деятельности Сомертона. Но обсуждалось все это недолго, и они быстро переходили к вину, и bistecca [6], и сплетням в какой-нибудь незаметной траттории около Арно, любуясь тем, как солнце прячется за круглым красным куполом кафедрального собора.

Он отлично знал дорогу, знал, где срезать, где съехать с основного тракта, чтобы въехать в город переулками. Роланд пришпорил коня, пересек Арно вскоре после Лилибет и направился прямо к жилищу Биддла неподалеку от базилики Санта-Кроче.

– Пенхэллоу! – Биддл, зевая во весь рот, слегка приоткрыл дверь.

– Впусти меня, болван! – Роланд толкнул дверь и вошел внутрь. – Нас выследили. Вчера ночью Сомертон явился в замок и увез мальчика.

– Что, черт возьми, ты такое говоришь? – Сонное выражение исчезло с лица Биддла. Он сорвал с себя ночной колпак и швырнул на стол. – А что его жена?

– Она была со мной. – Роланд произнес это без колебаний, без извинений. В его связи с Лилибет не было ничего бесчестного, и он бы убил любого, кто осмелится предположить подобное. – Ее разбудила служанка, и она помчалась за ними. Я оседлал коня сразу же, как только узнал об их исчезновении.

Биддл сел за стол, отпер ящик, вытащил стопку бумаг и начал их перебирать.

– Они намного тебя опередили?

– Насколько могу судить, Сомертон явился примерно в половине четвертого утра, а леди Сомертон уехала вскоре после этого. Она не могла уехать раньше четырех, когда зашла луна. – Он подошел к окну и отодвинул занавеску. Снаружи продолжалась обычная жизнь Флоренции: уличные торговцы, попрошайки, студенты, стайки туристов с «бедекерами» в руках. Через двор прошел монах, направляясь в церковь, его коричневая ряса развевалась на ветру. Деловой оживленный город. Как же они сумеют отыскать тут Сомертона? Приехал ли он сюда вообще? Роланд снова повернулся к Биддлу. – Думаю, нужно начать с отеля. Отеля Сомертона. Проверь, возвращался ли он туда сегодня или отправился сразу на вокзал.

Биддл покачал головой.

– Если бы он уехал поездом, я бы знал. Мой контакт внимателен и точен.

– Значит, начнем с отеля. Где он остановился? Надо думать, в «Гранд-отеле»?

– Да, разумеется, в «Гранд-отеле». Отсюда десять минут пешком. – Биддл посмотрел на часы. – Беги-ка ты без меня. А я оденусь и побегу в Палаццо Веккио, узнаю, не слышал ли чего-нибудь мой контакт. Спроси портье по имени Сартоли и скажи ему, что ты мой друг. Он будет знать, появлялся там Сомертон или нет.

– Отлично. – Даже для собственного уха голос Роланда звучал спокойно и по-деловому. Это его область деятельности, тут он ориентируется прекрасно и знает, как выслеживать людей. – Встретимся в холле в два тридцать. Могу я оставить для тебя сообщение этому твоему Сартоли, если со встречей не получится?

Биддл встал из-за стола.

– Да. Я сделаю то же самое. Ты что-нибудь ел?

– Со вчерашнего вечера – нет.

Биддл подошел к небольшому буфету в углу комнаты.

– Тут немножко хлеба и сыра. Подозреваю, черствого, но тебя хоть немного подкрепит. В кувшине вода. Я пошел приводить себя в порядок.

Он скрылся в другой комнате со скоростью, какой Роланд никак не ожидал от этого размякшего на вид человека. Роланд налил себе стакан воды, осушил его и налил еще один. Засунув хлеб и сыр в карман, он снова пригнулся, переступил порог и с внушительным стуком захлопнул за собой старую деревянную дверь.

Глава 20

Грандиозный холл «Гранд-отеля» изо всех сил старался уберечь своих гостей от эстетических неудач современной жизни, и только красивое лицо Роланда спасло его от нерешительного швейцара, едва не прогнавшего взъерошенного посетителя за порог.

Зато портье, судя по его виду, был готов в любую секунду вытащить пистолет.

– Добрый день, добрый человек, – произнес Роланд, лениво растягивая слова в манере представителей высшего класса, и ослепительно улыбнулся. – Лорд Роланд Пенхэллоу. Я надеялся побеседовать с неким Сартоли, если он тут неподалеку.

При слове «лорд» землистое лицо клерка слегка расслабилось. Он выразительно помолчал и ответил почти без акцента:

– Если его милость соблаговолит подождать минутку.

– Разумеется. – Роланд пристроил обтянутый поношенным твидом локоть на отполированную мраморную стойку и принял аристократически расслабленную позу, скрестив ноги в лодыжках. Только самый внимательный наблюдатель смог бы заметить остроту взгляда, окидывающего помещение. Любой другой принял бы его за того самого беспечного, немногословного, туповатого лорда Роланда Пенхэллоу, каким считал его свет. Позолоченные часы на огромной мраморной каминной полке показывали час сорок пять дня, большая часть постояльцев наслаждалась ленчем в великолепной столовой. Две дамы средних лет представляли собой неприступную крепость из накрахмаленного белого льна; сидя на одном конце дивана, они склонили головы над путеводителем Бедекера. В другом конце холла трое мужчин в легких костюмах раскинулись в креслах; на их порозовевших лицах было большими буквами написано, что утро они посвятили энергичному осмотру достопримечательностей. Под потолком лениво крутились лопасти вентиляторов, почти не тревожа усыпляющий послеполуденный воздух.

И ни следа крупной фигуры Сомертона, его темных волос. Ни следа Лилибет.

– Сэр.

Роланд повернул голову и увидел за конторкой человека в черном костюме. Безупречный накрахмаленный белый воротничок выделялся на сильно загоревшей шее. Он казался смышленым в отличие от предыдущего служащего.

– А, – сказал Роланд. – Надо полагать, Сартоли?

– Да, сэр. Могу я быть вам чем-то полезен?

– Надеюсь. Мой дорогой друг предложил поговорить именно с вами касательно дела, имеющего для нас с ним общий интерес. Англичанин по имени Биддл.

– Я хорошо знаю мистера Биддла. – Клерк положил руки на конторку. Если акцент предыдущего портье был все-таки заметен, то речь Сартоли практически не отличалась от речи самой королевы. – И в чем вопрос?

– Насколько я знаю, у вас зарегистрирован гость по фамилии Сомертон.

– Граф Сомертон? – Глаз Сартоли слегка дернулся. – С сожалением вынужден сообщить, что лорд Сомертон выписался из номера час назад.

– Вот как? – Роланд распластал пальцы левой руки по мрамору. – Один или у него имелся спутник?

Короткая нерешительность.

– В то время, милорд, он был один.

– В то время?

Сартоли доверительно понизил голос.

– У него имелся спутник в номере, сэр. Еще один англичанин. Насколько я понимаю, его секретарь.

– И никакой женщины? Или маленького мальчика лет пяти?

– Нет, сэр. – Голос Сартоли звучал твердо и уверенно, в глазах не было видно ни намека на ложь. Руки по-прежнему лежали на конторке, худощавые, коричневые от загара на красноватом мраморе.

– Очень хорошо. Благодарю за беспокойство, Сартоли. – Роланд приподнял руку с конторки, показав на мгновение спрятанную под ней золотую монету. – Хотелось бы знать, молодой человек, нельзя ли мне ненадолго заглянуть в комнаты, которые занимал его милость.

Взгляд Сартоли метнулся к конторке и тотчас же вернулся к лицу Роланда.

– Думаю, это можно устроить прямо сейчас.

– И еще одно, Сартоли. Если его милость, или его секретарь, или пятилетний мальчик, или молодая женщина с голубыми глазами и темными волосами (очень красивая женщина, вы ее сразу узнаете) появятся в этом отеле, в любом его месте, я с огромной благодарностью приму вашу информацию об этом – как можно раньше! – либо лично, либо через мистера Биддла. – Роланд подвинул ладонь с лежавшей под ней монетой на два дюйма в сторону сложенных вместе рук Сартоли. Сартоли чуть наклонил голову и кивнул.

– Буду счастлив оказаться полезным, милорд. – Его пальцы потянулись к оставленной Роландом монете. – Будьте так любезны, войдите в лифт, милорд. Комнаты его милости расположены на шестом этаже. Я устрою так, что вас встретят с ключом.

– Спасибо. Мне потребуется не больше десяти минут, – отозвался Роланд. Кровь быстро бежала по жилам, донося вновь полученную информацию до каждой клеточки тела. Перед тем как отойти от стойки, он прижал палец к холодному камню. – Думаю, когда я вернусь в холл, мне потребуется экипаж. И еще, Сартоли. – Он слегка перегнулся через конторку.

– Да, сэр?

– Возможно, когда будете давать распоряжения швейцару, вы поинтересуетесь у него, не знает ли он, куда направился лорд Сомертон. Вы меня понимаете?

Сартоли кивнул и прикрыл глаза.

– И как можно скорее.

Роланд быстро прошел через хорошо обставленную гостиную, окинув внимательным взглядом позолоченную мебель и блестящий паркетный пол – вдруг что-то осталось?

Инстинкты его не подвели – Сомертон не повез Филиппа сразу на вокзал. Мальчик для него всего лишь пешка, предмет, имеющий такой же статус, как бриллиант: ценный, хорошее капиталовложение, даже полезный, но вряд ли одушевленный. Нет, он не просто собирается отвезти Филиппа обратно в Англию и воспитывать его сам. Ему важно знать, что Лилибет поедет следом, сделает ради сына все, что угодно. У Сомертона другие планы, большие планы.

И Роланд твердо намерен выяснить, какие именно.

Времени у него не много. Сомертон покинул отель час назад, один. Это значит, что мальчика он удерживает где-то в другом месте, и там есть кто-то еще. Неужели Лилибет уже нашла его? Неужели Сомертон угрозами подчинил ее? Роланд усилием воли подавил ярость и сосредоточился на окружающих предметах. Биддл сейчас на вокзале. Биддл остановит их, если они попытаются покинуть Флоренцию.

Все вроде бы на своих местах. Он проверил корзинки для мусора – пусто. В ящиках письменного стола только канцелярские принадлежности отеля. В блокноте никаких записей. Впрочем, ничего другого Роланд и не ожидал – в конце концов, Сомертон агент разведки и знает, как заметать следы. Сквозь щель в занавесках упал свет. Роланд подошел к окну и выглянул на улицу. Комната выходила на юг, на безмятежную серую реку Арно и каменные мосты через нее, идущие до самых холмов. Шестью этажами ниже ко входу в отель подъехал наемный экипаж, швейцар шагнул вперед, к кучеру.

Пора ехать.

Роланд повернулся и пошел к двери в восточной стене, ведущей, по-видимому, в спальню. Тяжелая деревянная дверь была слегка приоткрыта. Он толкнул ее и вошел внутрь.

В комнате было темно, шторы задернуты, и Роланд мгновенно понял, что тут кто-то есть. Он чувствовал это – легкое дыхание, слабое потрескивание человеческой энергетики. Кто-то стоит близко и выжидает.

Роланд помедлил на пороге, лихорадочно обдумывая возможности. Можно повернуть выключатель на стене – в «Гранд-отеле» недавно провели современное электрическое освещение для удобства богатых гостей, – но незнакомец запросто выключит его. А можно просто подождать в темноте, пока глаза к ней не привыкнут.

Роланд быстро подошел к окну и раздернул шторы. Комнату залило дневным светом.

– Должно быть, вы лорд Роланд Пенхэллоу.

Голос прозвучал с противоположной стороны комнаты.

Из глубокого кресла в углу встал какой-то мужчина – среднего роста, изящный. Волосы, зализанные назад при помощи помады, блестели насыщенным каштановым цветом – яркий свет из окна на него не падал.

Роланд прислонился к широкому подоконнику и напряг мышцы, готовый действовать.

– Я, сэр. А с кем, позвольте спросить, имею честь беседовать?

Незнакомец шагнул вперед. Привлекательный, чисто выбритый и неожиданно молодой, не старше двадцати лет.

– Меня зовут Маркем. Я личный секретарь лорда Сомертона.

– Понятно. – Роланд окинул взглядом изящную, лощеную фигурку незнакомца – каждая пуговица аккуратно застегнута, каждая складка идеально выглажена. Да, очень хорошенький юноша. Личный секретарь Сомертона, вот как? Роланд улыбнулся и скрестил на груди руки.

– Полагаю, вы ждали меня, мистер Маркем.

Юноша откашлялся, прочищая горло.

– Мною получены инструкции по вашем прибытии в город вручить вам это письмо.

– И вы знали, что я появлюсь тут? В бывшем номере его милости?

– Мне сообщено, что это весьма вероятно. – В голосе Маркема звучал оттенок старательности – это был голос молодого человека, желающего казаться старше своих лет. Под превосходно пошитым платьем, похоже, скрывалась подростковая неуклюжесть, прикрытая подбитой ватой ненатуральностью. Да сколько же ему на самом деле лет? И что, дьявол его побери, за наклонности у Сомертона? В груди Роланда возникла тревога, не имеющая отношения к общему чувству безотлагательности, поселившемуся там с утра, после того как он обнаружил исчезновение Лилибет и Филиппа.

– Разумеется, Сомертоном.

Маркем слегка склонил голову, вытащил из кармана пиджака сложенный лист бумаги и направился к Роланду, держа письмо перед собой как щит.

– Спасибо, – своим самым вкрадчивым голосом сказал Роланд и взял записку. Сложенная втрое, она была запечатана большим куском черного воска.

– Вы что, не собираетесь его открывать? – вопросил Маркем.

Роланд пожал плечами.

– Вообще говоря, я предпочитаю читать свою корреспонденцию в одиночестве, мистер Маркем.

– Мною получены инструкции дождаться ответа.

– Хмм. – Роланд провел пальцем по краю бумаги. У молодого человека – точнее, еще мальчика – было тонкое лицо, чуть повлажневшая кожа, пятна легкого румянца на скулах, но вот карие глаза казались старыми и смотрели серьезно. Сердце Роланда сочувственно дрогнуло. – Вы замечательно добросовестный секретарь, мистер Маркем.

– Я очень стараюсь, ваша милость. – Румянец на щеках юноши усилился, но взгляд не дрогнул.

– Да, мне тоже так кажется. Ну что ж. Можете подождать в кресле.

Маркем, делая большие, какие-то жеребячьи шаги, вернулся в угол и снова сел в кресло, скрестив изящные ноги. Тень поглотила приглушенное пламя его золотисто-каштановых волос, и теперь на фоне бледного лица они казались неприятно коричневыми.

Роланд сломал печать.

«Сердечно предлагаем вам появиться в Палаццо Ангелов, на виа Дукале, чтобы решить судьбу жены и сына графа С.».

Пальцы стиснули письмо. Голова резко закружилась, но он жестоким усилием воли справился с дурнотой.

Угрозы, на которую намекало письмо, он не боялся. Каким бы ловким ни был Сомертон, Роланд сможет перехитрить его. У него за спиной годы тренировок под руководством сэра Эдварда, он силен, проворен и умен, и на его стороне справедливость. Расположение палаццо – где-то на окраине города – тоже его не волновало. Предместья предоставляют тактическое преимущество; он сможет подчинить любые обстоятельства своим нуждам.

Нет, написанное в письме, собственно предложение, его ничуть не тронуло. За свою карьеру он получил бессчетное множество подобных инструкций и запросто с ними разбирался. Другое заставило его сердце стукнуться о ребра, другое вызвало тревогу, охватившую его целиком, – то, что слова, написанные на листке бумаги, были выведены рукой Лилибет, ее каллиграфическим почерком.

– Но вы понимаете, мой добрый друг, что наделал ваш хозяин? – Экипаж качнулся, резко завернув за угол, и Роланд схватился за кожаный ремень, свисавший с потолка.

Маркем даже не поморщился.

– Да, понимаю. Он вновь обрел своего сына, увезенного из семейного особняка несколько месяцев назад.

– Собственной матерью. – Экипаж снова качнулся, но теперь Роланд держался крепко. Другую руку он сунул под пиджак, где в потайном кармане прятал небольшой пистолет.

– Не сообщившей лорду Сомертону ни адреса, ни каких-либо указаний на новое местожительство, ни даже страны, в которую сбежала. – Маркем не отводил от него взгляда карих глаз, смотрел с полной убежденностью.

– Потому что боялась его. Боялась, что он причинит вред мальчику или ей самой.

Наконец Маркем отвел взгляд, с непроницаемым лицом уставившись в маленькое окошко кеба.

– Значит, она совсем его не знает.

Роланд удивленно хмыкнул.

– Чушь собачья, молодой человек. Уж вы – из всех людей! – должны знать, на что способен Сомертон. Вы, из всех людей…

Взгляд юноши вновь метнулся к лицу Роланда.

– Он бы никогда не ударил ее! И мальчика тоже!

Роланд подался вперед.

– Физически – возможно. Но существуют куда худшие вещи, на которые способны мужчины.

Маркем приоткрыл рот, втянул воздух и… промолчал.

Роланд сел на место.

– Вы понимаете, о чем я. И предупреждаю вас, Маркем: если леди Сомертон или ее сыну будет причинен хоть малейший вред, отвечать за это будете вы оба. Я не стану делать скидок на вашу молодость.

– С мальчиком все в полном порядке, – коротко бросил Маркем. – Еще часа не прошло, как я оставил его улыбающимся и всем довольным.

– Вы его видели? Где? Когда? – Роланд так крепко сжал кожаный ремень, что тот больно врезался ему в ладонь. В экипаже становилось все жарче, не хватало кислорода. Казалось, что воздух липнет к лицу и шее.

– Сразу по прибытии в город. Славный мальчик. Пришел в восторг, увидев отца. Меня это очень тронуло.

Роланд покрутил сказанное в голове, пытаясь понять, насколько оно искренне. Лицо Маркема по-прежнему оставалось бесстрастным и неподвижным, в словах не слышалось и намека на эмоции.

– А ее милость? – спросил наконец Роланд.

Взгляд Маркема посуровел, насколько Роланд смог увидеть в прямоугольнике падавшего из окна света.

– Ее милость в добром здравии.

– Тогда как он сумел заставить ее написать эту записку? – Роланд похлопал себя по карману. – Это можно было сделать только силой, либо физической, либо моральной. И клянусь вам…

– Об этом мне ничего не известно, – резко ответил Маркем.

Роланд внимательно посмотрел на него.

– Она сейчас с Филиппом?

Мгновенная заминка, затем ответ:

– Они оба в палаццо.

Роланд выглянул в окно. Экипаж замедлил ход и накренился набок, взбираясь по идущей вверх дороге. Палаццо Ангелов, насколько он знал, располагалось на одном из невысоких холмов вдоль реки, к востоку от города. Холмы справа спускались вниз рядом зеленых террас, изобилующих щедростью лета. Внизу серовато-желтый город раскинулся по обеим сторонам реки; мосты, как длинные искривленные пальцы, соединяли ее берега; большой красный купол собора сверкал надо всем прочим, как солнце. Флоренция уже казалась совсем далекой. Роланд успел оставить на стойке портье записку для Биддла, но даже если коллега ее прочтет, нельзя ждать помощи раньше чем через два часа. Рассчитывать следует только на себя. Он повернулся к Маркему и негромко заговорил:

– Ну вот что, молодой человек. Вы должны знать, что он не прав. Должны знать, что он натворил. Чудовище, а не муж, и плохой отец.

– Он любит своего сына.

Роланд пожал плечами.

– Как другие любят свою собаку, к примеру. Или ценную картину в галерее. Скажите, как долго вы работаете на графа?

– Немногим больше года.

– За это время вы хоть раз видели, чтобы лорд Сомертон обнял своего сына? Хоть как-то показал ему свою любовь?

Снова короткая заминка.

– Он не из тех, кто выставляет свои чувства напоказ, это правда…

– Он холоден как покойник, и вы это знаете! – Роланд вытащил руку из-под пиджака и кулаком ударил по сиденью. – У этого мальчика самое открытое сердце на свете. Он бы сделал все, что угодно, за каплю привязанности отца, но получал лишь упреки, крики и равнодушие – если его вообще замечали. Слава Богу, слава Богу, что его мать – самый любящий ангел на земле!

Вот тут в темных глазах Маркема сверкнул гнев.

– О, в самом деле! Самый любящий ангел! Это не она бежала из страны, чтобы кинуться в объятия любовника? Не она ввергла своего сына в беззаконную…

Голос его оборвался задушенным кашлем. Роланд метнулся вперед и сжал в кулаке девственно-белую рубашку Маркема и аккуратные лацканы шерстяного пиджака.

– Не вздумайте, – прошипел он, – еще хоть раз осквернить имя леди Сомертон!

Глаза Маркема превратились в большие коричневые блюдца.

– Я не предам, – продолжал Роланд, – ее доверие перечислением преступлений Сомертона против нее. Должно быть достаточно и того, что он изменял ей в тысячу раз больше, причем задолго до того, как она позволила себе хотя бы задуматься о его неверности. – Он отпустил рубашку Маркема и уронил руку на колени. – Она ничего ему не должна. Ни верности, ни преданности и уж точно ни любви.

Маркем поднял руку и поправил воротничок.

– Я понял вашу точку зрения.

Роланд скрестил на груди руки и всмотрелся в юношу – в выражение его лица, сделавшееся угрюмым, в покатость плеч, в замедленные движения руки.

– Скажите мне, старина, – протянул он в ленивой манере Пенхэллоу, – вы, случайно, не знаете планов его милости на сегодня?

Маркем исподлобья глянул на его.

– Случайно не знаю.

– Вы не знаете, я вам верю, – сказал Роланд. Экипаж еле полз, заворачивая за угол. За окном промелькнул каменный воротный столб. – Верю, что вам известно о происходящем в голове Сомертона не больше, чем мне. И подозреваю, что за это вы на меня обижаетесь. Хо-хо. Похоже, мы с вами в одной лодке.

Маркем расправил плечи, выпрямился и заговорил холодно, даже презрительно:

– Мы с вами, ваша милость, не в одной лодке, как вы выразились. Основное различие вот в чем. – Экипаж дернулся и остановился; юноша взялся за дверную ручку. – Я – доверенный помощник Сомертона, а вы, – он распахнул дверку, выпрыгнул наружу и повернулся, сердито сверкнув на Роланда глазами, – всего лишь любовник его жены. – Он смерил Роланда взглядом и усмехнулся. – Хотя, как мне кажется, уже нет.

И быстро пошел через усыпанный гравием двор.

Роланд неторопливо выбрался из кеба и повернулся к кучеру, чтобы заплатить.

– Attendere l’angolo [7], – сказал он, сунув ему в руку лишнюю купюру в десять лир.

– Grazie, синьор, – ответил тот, широко распахнув глаза, и прикоснулся к кепке. Затем взмахнул кнутом, и лошадь сдвинулась с места, быстро пересекла двор и выехала за ворота на дорогу. Под колесами хрустел гравий.

Роланд повернулся. Маркем ждал его у входа в квадратное палладианское здание, расставив ноги и заложив руки за спину. Странный паренек этот Маркем. Очевидно, что в душе он совсем не плохой, и все же предан мерзавцу Сомертону и не особенно высокого мнения о Лилибет. Чем же граф его держит?

Роланд позволил себе скользнуть взглядом по окнам, выходящим на фасад. А вдруг Лилибет или Филипп сейчас стоят за одним из них и смотрят на него? Он зашагал через двор к Маркему, запоминая каждую деталь на случай, если это может пригодиться позже: высоту окон, расстояние до ближайших деревьев, строение высоких каменных стен, окружающих территорию, направление дороги.

У дверей Маркем отступил в сторону и позволил ему пройти первым. Роланд вошел в просторный холл, прекрасных пропорций, но совершенно пустой. Окинул быстрым взглядом кремовые стены, двери, изогнутую лестницу, ряд французских окон, ярко освещенных солнцем, в дальнем конце, и широкую каменную террасу, на которую они выходили. Ухо улавливало только скрип собственных сапог по старым мраморным плиткам, и больше ничего.

Роланд остановился, заложил руки за спину и повернулся к Маркему.

– Ну? – вопросил он. – Вы привезли меня сюда. И где добрый мой приятель, лорд Сомертон?

И что еще важнее – где, дьявол все побери, Лилибет?

Глава 21

Двумя часами ранее

Лилибет сидела на стуле в центре комнаты на втором этаже Палаццо Ангелов и ждала графа Сомертона.

Ритуал был ей уже знаком. В последний вечер перед тем, как Лилибет покинула своего мужа, личный секретарь графа Сомертона, мистер Маркем, постучался в детскую, где она читала Филиппу перед сном. «Его милость просит оказать ему честь побеседовать с ним в его кабинете», – произнес он своим негромким голосом, глядя на нее темными бесстрастными глазами. Ну или что-то в этом роде, что-то официальное и корректное, каким-то образом умудрившись обычными словами дать понять, что за ними скрывается нечто зловещее.

Она пошла в его кабинет и обнаружила, что там никого нет. Это ее не удивило. Он всегда поступал так – заставлял людей дожидаться, потея и ерзая на стуле у письменного стола, а затем входил, чтобы чем-нибудь как следует уколоть. Так что она села на стул, расправила юбки, сложила руки на коленях и сосредоточилась на том, чтобы пульс бился неторопливо и ровно. На том, чтобы ослабить нить тревоги, стягивающую грудь и живот. На том, чтобы помнить – она графиня, леди, женщина добродетельная и достойная. Что ей нечего бояться. И только через несколько минут сообразила, что элегантная позолоченная шкатулка для драгоценностей, стоящая в центре стола мужа, принадлежит ей. Но пока она это обдумывала, все сильнее гневаясь на то, что шкатулку забрали из ее комнаты, открыли без ее разрешения и поставили, откинув крышку, на Сомертонов широкий сверкающий стол красного дерева, в комнату вошел ее муж.

Внезапно Лилибет поняла, что ее появление в Палаццо Ангелов было частью плана Сомертона. Он тщательно продумал все до мелочей, начиная с той минуты, когда она увидела Маркема, вынырнувшего из толпы туристов у Понте Веккио.

Большая пустая комната вообще без мебели, за исключением кресла, секретера и стула с прямой высокой спинкой, на котором она сейчас сидела.

Лампа, перо, лист писчей бумаги на секретере.

Топот маленьких ножек, звук приглушенных голосов, то и дело вспыхивающий смех, перетаскивание каких-то предметов в комнате наверху.

Окна, закрытые и запертые, не впускающие свежий ветерок с вершины холма, чтобы хоть немного ослабить жару в комнате, где солнце со всей силы светит в стекла.

Часы, тикающие на каминной полке.

В точности как и в тот вечер, много месяцев назад, она внимательно следила за своей осанкой. Спина прямая, мышцы напряжены. Она тоже может ждать. У нее есть время. И власть.

В конце концов, она вовсе не дура и предвидела эту вероятность. У господ Беллуотера и Кноббса лежит бумага, где перечислены все до единой любовные связи Сомертона, каждая мерзкая встреча, каждая сомнительная компания. К бумаге приложены инструкции предоставить всю эту информацию личному секретарю королевы, в случае если Филипп будет вынужден появиться в Англии в обществе графа. Она тщательно собирала все эти свидетельства в течение прошлого года. Тенью следовала за Сомертоном и все записывала. Проследила за каждым человеком, входившим в его кабинет. Подкупила лакея в его клубе, чтобы узнать имена его компаньонов.

Это ее боезапас, она копила его в течение некоторого времени. И на этот раз победит.

К тому времени как Роланд их отыщет, у нее на руках уже будет подписанное Сомертоном согласие на развод. Так почему же пульс по-прежнему лихорадочно бьется в горле?

Лилибет смотрела на потолок, откуда слышался топот маленьких ножек Филиппа, всего в нескольких футах от нее, и старалась не считать громкие «тик-так» часов, отмеривающих минуты. Каждая частичка ее тела жаждала кинуться вверх по лестнице, обнять Филиппа, зацеловать, унести как можно дальше отсюда. Прочь от холодной, симметричной виллы назад, в такой любимый замок Святой Агаты, купающийся в июньском солнце. В ждущие объятия Роланда.

Но пока она не может позволить себе этой роскоши. Сначала нужно уладить все с Сомертоном. Нужно с этим покончить.

Струйка пота потекла между лопатками. Лилибет попыталась открыть хотя бы окно, но они были огромными: двенадцать панелей на двенадцать, высотой со взрослого мужчину. Кроме того, сам этот поступок выдаст ее нервозность. Лучше сидеть спокойно и истекать потом.

Шум наверху на минуту затих, и в этот промежуток она почувствовала, как дрожат половицы, сильно и ритмично.

Шаги.

Лилибет сделала глубокий вдох, наполнив легкие горячим несвежим запахом разогретой штукатурки и старого дерева и на мгновение закрыла глаза, пытаясь определить, откуда идет источник раздражения. «Топ-топ». Теперь она их слышала, тяжелые шаги обутых в сапоги ног, целеустремленно ступающих по мраморной лестнице.

Еще громче. Тут уж не ошибешься.

В последнюю секунду она откинулась на спинку стула, положила руки на подлокотники и устремила взгляд в окно, где за стеклом тянулся целый ряд кипарисов, каждый следующий копия предыдущего.

Дверь негромко заскрипела, открываясь, и громко скрипнула, закрывшись.

– Моя дорогая леди Сомертон, – произнес знакомый голос. – Выглядите просто превосходно. Похоже, Италия идет вам на пользу.

Лилибет отсчитала одну секунду, две, три и только потом повернула голову к двери.

– Я тоже считаю, что она мне на пользу, сэр. Благодарю.

Он не изменился. Ни один волосок не выбился из прически. Высокий, широкоплечий, массивный, черноволосый, черноглазый, он стоял перед ней как гранитная глыба, на которой с исключительной точностью вырезали презрительную усмешку.

Он подошел к Лилибет, остановился, протянул руку и приподнял ее подбородок.

– Замечательно, – сказал он. – Я и не думал, что вашу красоту можно усовершенствовать. Однако это произошло. – Он наклонил голову, разглядывая ее с другого угла. – Да, замечательно. Конечно, жаль, что все это потрачено на такое ничтожество, как Пенхэллоу, но ваши вкусы всегда стремились к банальности.

– Он стоит тысячи таких, как вы.

Сомертон расхохотался.

– Какая галантность! Право же, моя дорогая, вы ужасно забавны. Можно подумать, меня когда-либо интересовало ваше мнение.

– Обычно мужей интересует.

– О, но вы же больше не считаете меня своим мужем, разве нет? Вы желаете развестись со мной. – Он произнес слово «развестись» резко, словно хлестнул кнутом, одновременно сильно подавшись вперед.

Лилибет не дрогнула.

– Да, желаю.

Он улыбнулся, точнее – насмешливо усмехнулся, отошел и устроился в стоявшем неподалеку кресле.

– Что ж, очень хорошо, моя дорогая. У меня нет никаких возражений. – Он скрестил ноги, положил руки на подлокотники. – Каковы ваши условия?

Лилибет изумленно уставилась на него.

– Мои условия?

– Я вполне готов пойти навстречу любой разумной просьбе. Разумеется, денежное содержание. Дом. Вы можете забрать мальчика, хотя я рассчитываю, что мне будут сообщать о его успехах и, возможно, на ежегодные посещения. Кажется, вы удивлены.

– Признаюсь, да. – Спина, влажная от пота, прилипла к спинке стула. Лилибет выпрямилась. – Я думала, вы будете возражать.

– Ни за что на свете. Чего ради я захочу оставаться мужем женщины, которая делит постель с другим мужчиной? – Он произнес это холодно, расчетливо, впиваясь в нее взглядом, даже ни разу не моргнув.

Ее щеки обдало жаром. Щеки и почему-то кончик носа.

– Если и так, меня вынудили вы. Вы нагрешили в тысячу раз больше, чем я. В десять тысяч.

– Разве? Возможно, я позволил себе большее разнообразие, но значение имеет только сравнительное качество греха.

– Это неправда! Я никогда… Он не был моим любовником! До тех пор…

– Да бросьте, моя дорогая, – успокаивающим тоном произнес Сомертон. – Давайте не будем попусту тратить время на бессмысленное отрицание. Все эти годы его фотография лежала в вашей шкатулке с драгоценностями. – Он резко подался вперед, упершись ладонями в колени и напоминая паука. – В вашей шкатулке с драгоценностями.

Лилибет с силой моргнула. Он мог заставить ее плакать всего несколькими словами, произнесенными этим резким тоном, единственным злобным взглядом черных глаз, и она ненавидела его за это. Огромным мысленным усилием она заставила свои расшатавшиеся нервы успокоиться.

– Вы знаете, что когда-то мы с Роландом увлеклись друг другом. Это общеизвестно. Затем по воле Божьей я стала вашей женой. И я никогда не изменяла вам, Сомертон. Ни словом, ни делом, до тех пор пока не покинула Англию. До тех пор пока случай не свел нас снова…

С губ Сомертона сорвался сухой смешок. Он откинулся на спинку кресла.

– Случай! О, моя дорогая! Случай!

– Случай! – свирепо воскликнула Лилибет. – Я понятия не имела, что он в Италии, понятия не имела, что направляется в тот же самый замок! Мы откликнулись на объявление в «Таймс», ради всего святого!

– Я не видел такого объявления.

– Значит, называйте это промыслом Божьим. Или волей судьбы. – Лилибет крепко сжала подлокотники, впиваясь пальцами в резное дерево. – Все это время я отказывалась от самой себя, Сомертон. Я так сильно старалась быть хорошей женой! Хотела любить вас, забыть о прошлом, забыть об утраченных мечтах. Создать новые с вами. Но вы подняли кулак и разрушили их, вот просто так – своим обманом и неверностью, своими женщинами без числа, своим дурным нравом и холодностью. Я прожила шесть лет в бесконечной зиме, шесть лет в горечи и одиночестве, и лишь Филипп слегка согревал мое сердце. Я жила как монашка, я словно несла кару за ваши грехи до той самой последней ночи, той ужасной ночи, когда вы обвинили меня в прелюбодеянии. Меня! В любовной связи с мужчиной, от которого я отказалась ради вас, которого не видела много лет!

Сомертон резко встал с кресла, подошел к окну и одним рывком отворил его, впустив в комнату ветерок.

– Его фотография, моя дорогая! Среди твоих драгоценностей!

– Я положила ее туда давным-давно, – спокойно произнесла Лилибет, следя за ним. – И ни разу не вытащила. Меня всего лишь утешало то, что она там лежит.

Он стоял у окна, жадно глотая воздух.

– Среди твоих драгоценностей, – повторил он почти неслышно; ветер относил его слова прочь.

– Я вам не изменяла.

За окном запела птичка, звонко и восторженно. Видимо, сидит на одном из тех одинаковых деревьев, что растут вдоль границы сада. Ароматы улицы, пряный запах кипарисов и сладкий – цветов, запах солнца на листве окутывали их обоих.

Над головой раздался удар и веселый смех. Сердце Лилибет заныло от тоски.

– Надеюсь, вы приставили к нему какую-нибудь няню, – сказала она.

Он отвернулся от окна, облокотился на него, упершись ладонями в старый деревянный подоконник.

– Разумеется. Его прежнюю няню, которую вы бросили в Милане.

– Узнав, что она носит вашего ребенка.

Он пожал плечами.

– Вообще-то не моего. Я всегда предпринимаю самые тщательные меры предосторожности, чтобы избежать подобных неприятностей. Надо полагать, какого-нибудь лакея.

Щеки снова обдало жаром. Чтобы скрыть смущение, Лилибет заговорила высоким будничным голосом:

– В любом случае, думаю, нам следует вернуться к нашему делу.

– К делу?

– К условиям развода. Мне бы хотелось завершить дело как можно быстрее.

– Да, конечно. – Оттолкнувшись от окна, Сомертон вернулся в кресло, закинул руки на спинку и уставился на нее мрачным взглядом. – Тысяча фунтов в год вас устроит?

– Мне не нужны ваши деньги.

– Разумеется, если вы снова выйдете замуж или примете покровительство какого-нибудь мужчины, я буду вынужден прекратить выплаты. Впрочем, вы со своим личиком сумеете найти достаточное количество глубоких карманов, чтобы и дальше жить, как вам нравится, даже несмотря на слово «развод», прилагающееся к вашему имени. – Он говорил ровным голосом, но костяшки пальцев, сжимавших резную позолоченную спинку кресла, побелели.

– Я уже сказала, что не приму ваших денег.

– Если пожелаете, я предоставлю вам дом в городе, но рассчитываю, что до отъезда в школу Филипп будет проводить не меньше шести месяцев в году в деревне как ради его здоровья, так и ради нравственного развития.

– Нравственного развития? О, вот это особенно отрадно слышать, – сказала Лилибет. – Из ваших-то уст.

– Вдовий дом в моем имении будет приведен в порядок, если он вас устраивает. Филипп, как будущий граф, должен хоть что-то знать о земле, которую наследует. С юридической точки зрения я исхожу из того, что он действительно мой сын.

– Вы можете передать все эти вопросы на рассмотрение моим адвокатам. Они будут только счастливы составить удовлетворяющее всех нас соглашение. – Лилибет встала. – Право же, я не понимаю, зачем все это было так необходимо. Вам всего лишь следовало послать письмо, а не похищать моего сына и не заставлять меня мчаться следом через холмы верхом на…

– Погодите минуту, моя дорогая. – Он поднял руку. – Я еще не закончил. В обмен на мою готовность к сотрудничеству я жду от вас несколько уступок.

Что-то в том, как он произнес слово «уступок» – вкрадчивый голос, заблестевшие глаза, – заставило кровь похолодеть в ее жилах.

Лилибет нервно сплела пальцы.

– Что за уступки? Если речь о визитах, я, разумеется, позволю Филиппу…

Он махнул рукой на секретер, на перо и бумагу, лежавшие на превосходно отполированной поверхности.

– Прежде всего я хочу, чтобы вы написали письмо.

– Письмо? Что за письмо? – настороженно спросила она.

– Я вам его продиктую, если вы не возражаете.

Лилибет колебалась.

– Кому оно предназначено?

И мгновенно, еще не услышав ответа, поняла кому. Увидела это в его удовлетворенно скривившихся губах, в торжествующе изогнутой брови.

– Ну как же, вашему любовнику, разумеется. Лорду Роланду Пенхэллоу, нашему галантному герою, доблестному соблазнителю чужих жен. – Сомертон снова махнул рукой в сторону секретера. – Думаю, он заслуживает хотя бы дружеской записки с благодарностями за то, что вломился в мою супружескую постель. Вам так не кажется?

– Не впутывайте его в это, Сомертон. Он не имеет никакого отношения к краху нашего брака. Задолго до того, как мы снова встретились, я знала, что больше не могу жить под одной с вами крышей.

– Скажите, – непринужденно произнес граф, снова закинув руки на спинку кресла, – он вас удовлетворял? Заставлял вас кричать как слабоумную, когда доводил до пика? Мог ли…

– Прекратите! Прекратите немедленно! Как вы смеете?

– Радовался ли, обнаружив, что у вас аппетиты как у шлюхи? Расскажите же мне, Элизабет. Я хочу знать все подробности. Сосал ли ваши титьки? Совал язык вам между ног?

Она зажала уши.

– Прекратите! Прекратите!

Сомертон схватил стул и швырнул его через всю комнату. Раздался треск ломающегося дерева.

– А его член такой же годный, как мой, Элизабет? Кричали вы от наслаждения, как со мной, когда он тыкал его в вас?

Лилибет оторвала руки от ушей и уронила их вдоль платья. Пульс отчаянно колотился в горле.

– Прекратите, – негромко сказала она. – Вы позорите себя.

Он остановился перед ней, огромный и взбешенный, грудь тяжело вздымается, глаза на грубо вырубленном лице сверкают. Правый кулак выжидающе сжимается и разжимается, а сердце Сомертона бьется так, будто вырвалось из грудной клетки.

Лилибет заговорила более мягко:

– Разве мы не можем повести себя цивилизованно, Сомертон? Разве не можем просто договориться, расстаться и пожелать друг другу всего хорошего?

Он сделал глубокий вдох, еще один, еще и заставил себя ответить спокойно:

– Проще всего на свете, мадам. Всего лишь напишите записку, о которой я прошу, и можно продолжать.

– Не буду. Роланд Пенхэллоу не имеет к этому никакого отношения. – Ладони вспотели. Лилибет сжала складки платья.

Губы Сомертона тронула усмешка.

– Моя дорогая, дорогая жена. Неужели вы думаете, что я привез вас сюда, привез сюда вашего сына только для того, чтобы по-дружески обсудить условия развода?

– Представления не имею, зачем вы меня сюда привезли.

– Или вы думаете, что я надеюсь заманить вас обратно? Снова назвать своей женой? Или увезти Филиппа домой и самому воспитать его?

Лилибет ничего не сказала, лишь ответила на его взгляд, со страхом дожидаясь следующих слов.

Он взял ее за подбородок большим и указательным пальцами и наклонился так низко, что дохнул парами бренди прямо ей в нос.

– Слишком поздно для этого, моя дорогая. Я не желаю больше видеть в своей постели тебя, шлюху другого мужчины. И не желаю, чтобы твой сопляк цеплялся мне за ноги.

Лилибет оттолкнула его руку.

– Так чего же ты хочешь, чертов невыносимый ублюдок?

– Что за выражения, Элизабет!

Он, хмыкнув, подошел к секретеру, взял ручку и бумагу и протянул ей. Его лицо сияло торжеством.

– Я хочу Пенхэллоу, моя дорогая. Хочу твоего любовника. И если ты желаешь снова увидеть юного Филиппа – точнее, если ты хочешь, чтобы он вышел из этого дома живым, – то согласишься послужить наживкой.

Глава 22

Разумеется, Лилибет капитулировала.

А что еще она могла сделать? С точки зрения логики она понимала, что Сомертон не убьет собственного сына. Даже он не настолько безумен. Да, он выразил сомнения по поводу своего отцовства, но только для того, чтобы лишний раз ее оскорбить. Никто, взглянув в черные глаза Филиппа, не подумал бы, что он зачат кем-то другим, а не графом Сомертоном.

Еще она понимала, тоже с точки зрения логики, что у Беллуотера и Кноббса лежит аккуратное, снабженное комментариями досье, а значит, она вовсе не бессильна. Но ужас в сердце отказывался руководствоваться логикой. В эту минуту и она, и ее сын находились во власти Сомертона, физической власти, а Роланд, напомнила она себе, как минимум в дне езды отсюда – если, конечно, предположить, что он все еще в замке Святой Агаты, а не кинулся на их поиски. Сомертону придется отыскать его там, где он сейчас находится, а затем Роланду нужно будет добраться сюда. Полно времени, чтобы заставить графа передумать. Долгие часы для того, чтобы спланировать и осуществить побег.

– Я хочу увидеть Филиппа, – сказала Лилибет, протянув Сомертону записку, и посмотрела прямо в лицо. Пусть знает, что ее не запугать.

– Ну конечно. – Он сложил записку пополам, сунул в карман и подошел к двери. – Мадам. – Сомертон широко открыл дверь и отступил в сторону.

Он повел ее наверх, по двадцати двум широким мраморным ступенькам (она сосчитала каждую, стараясь сохранить самообладание), подошел к двери и дважды постучал.

Лилибет не стала дожидаться. Она проскочила мимо него, распахнула дверь, бросилась вперед и подхватила Филиппа на руки. Его теплое тело, пахнувшее хлебом, джемом и чистым бельем, прижалось к ней.

– Милый, – пробормотала она ему в волосы. – Милый мой.

– Мама! Мама! Вот ты где! Смотри, это же мисс Люси! Она вернулась!

Лилибет подняла взгляд на Люси, с почтительным видом стоявшую у окна. Солнечный свет четко очерчивал ее круглый живот.

– Мадам, – сказала Люси, неуклюже присев в реверансе.

Филипп прошептал на ухо Лилибет:

– У нее тоже будет ребенок!

Кровь отхлынула от ее рук и ног. Лилибет быстро взглянула на Сомертона, но тот, кажется, ничего не услышал. Постукивая пальцами по карману пиджака, он блуждал взглядом по комнате, а затем посмотрел на нее.

Лилибет ощущала его взгляд на своем лице, на фигуре. На ней все еще был дорожный костюм с жакетом, застегнутым на все пуговицы. Филипп крепко прижимался к ней. Видно ли Сомертону, как увеличилась ее талия? Заметил ли он пышность груди, общий цветущий вид? Ей самой изменения казались очень заметными.

Лилибет нарушила молчание, кивнув в сторону Люси:

– Она, должно быть, устала. Я побуду с ним сама.

– Очень хорошо. – Сомертон коротко кивнул няне. – Подожди внизу, в кухне. Я пошлю за тобой, когда понадобишься.

– Спасибо, сэр. – Она еще раз неуклюже присела и вышла из комнаты так быстро, как только смогла. Сомертон повернулся к Лилибет.

– Полагаю, вы проголодались. Вам пришлют сюда поднос с едой.

– Где ты была, мама? – спросил Филипп. – Где дядя Роланд? Он тоже приехал? Он знаком с отцом?

– Дядя Роланд, – процедил Сомертон, схлестнувшись с ней взглядом. – Дорогой старина дядя Роланд. Думаю, он скоро будет тут. В связи с этим я должен попросить у вас разрешения откланяться. Маркем ждет внизу.

Он снова удовлетворенно похлопал себя по карману. Твид от движения его могучей руки натянулся. Сомертон самоуверенно расправил плечи. Каждая клеточка Лилибет словно рухнула вниз при виде этого мощного тела и хитрого взгляда. Как она могла подумать, что сумеет переиграть его? Как могла предать Роланда?

«Мужество, – подумала Лилибет. – Вера и мужество. Он всего лишь человек, не более того».

– Можете не торопиться, – холодно произнесла она. Филипп словно становился все тяжелее с каждой минутой. Она дала ему соскользнуть на пол и крепко взяла за руку.

Сомертон подошел к двери и любезно-формально склонил голову.

– Разумеется, я сразу извещу вас, когда появятся новости.

Он вышел, решительно захлопнул дверь, в замке щелкнул ключ.

Будь он проклят.

– Кажется, отец очень сердится, – негромко сказал Филипп.

Лилибет повернулась к нему, опустилась на колени.

– Он тебя обижал, милый? – спросила она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно мягче и невыразительнее.

Мальчик помотал головой:

– Нет. Но я всегда вижу, когда он сердится.

– Да, наверное, немножко сердится. – Лилибет с облегчением выдохнула. – Но ты об этом не думай. Твой отец просто… ну…

– Он меня ненавидит, правда? – Филипп произнес это пугающе буднично.

– Нет! Конечно же, нет, милый! Он тебя очень любит.

– Не любит. – Филипп обнял ее за шею. – И в карете он мне ни слова не сказал. Думаю, он вообще не любит детей.

– Он просто не знает, о чем с ними разговаривать, вот и все. Но тебя он любит. – Лилибет крепко прижала к себе сына, положив подбородок ему на макушку.

– Дядя Роланд гораздо лучше. Дядя Роланд…

Она погладила его по голове.

– Дядя Роланд что, милый?

– Я хочу… я думаю… – Он вздохнул и немного отодвинулся. – Отец правду сказал? Дядя Роланд приедет?

– Я… ну да, возможно.

– Отец не любит дядю Роланда, да? – Филипп начал теребить ее рукав, его маленькие пальчики слегка задевали кожу на запястье.

Откуда он это знает?

Лилибет сглотнула.

– Да, не особенно.

– Он хочет его убить?

Лилибет застыла. Она попыталась рассмеяться, но из горла вырвался странный задушенный звук.

– Господи, нет! Откуда у тебя такие мысли? Убить, в самом деле! Люди не убивают друг друга просто так, милый.

Слова не показались убедительными даже ей самой. Что, собственно, Сомертон собирается сделать с Роландом, если не убить?

Филипп молча прислонился к ней. Его легкое дыхание смешивалось с дыханием матери.

– Если я уеду с отцом обратно в Англию, он перестанет злиться на дядю Роланда?

– О, милый. Дело вовсе не в этом. И ты ни в чем не виноват. Просто люди иногда не любят друг друга. – Она слегка отодвинула сына от себя, чтобы посмотреть ему в лицо. Щеки покраснели, веки набухли, словно он с трудом удерживается от слез. – С дядей Роландом все будет в порядке.

Филипп обеспокоенно прищурился.

– Мы поедем с отцом обратно в Англию?

Она замялась, взяв его руки в свои.

– А ты хочешь вернуться?

– Ддддааа, – неохотно протянул он, словно выполнял нежеланную обязанность, а затем: – Но я хочу… почему я не могу… я думаю… – Мальчик бросился ей на грудь. – Я буду скучать по дяде Роланду! И по Норберту! И по рыбалке на озере!

– О, милый. Ш-ш-ш. Все будет хорошо.

– И отец такой сердитый, и в Англии так холодно и дожди…

– Не сейчас. Сейчас лето. А отец… ну, он… мы не так часто будем с ним видеться. Только если ты захочешь. Мы… мы с тобой найдем себе дом, и ты сможешь навещать отца…

Маленькое тельце в ее руках сильно напряглось.

– Мы не будем… мы не будем жить с отцом?

О черт. Черт побери. У нее не было времени подготовиться. Она еще не обдумала свои слова. Ее глодала тревога за Роланда, тревога за себя и Филиппа. Как, дьявол все побери, следует объяснять пятилетнему ребенку, что брак родителей распался?

– Милый, я думаю… ну, ведь твой отец и так не слишком часто бывал дома, верно? Так что почти ничего не изменится. Он просто… потому что он так часто отлучается и так занят, мы подумали… в общем, что будет лучше, если мы с тобой поселимся отдельно. И вы с отцом станете большими друзьями и будете видеться столько, сколько захотите. Иногда бывает проще, когда люди живут отдельно. Они не так часто сердятся друг на друга. – Лилибет замолчала, пытаясь понять реакцию сына.

Он долго молчал, прижавшись щекой к ее груди и упорно глядя в дальний угол комнаты.

– Отец хочет жениться на ком-нибудь другом? Как тот король?

– Какой король?

– Ну тот, с кучей жен. Мне про него дядя Роланд рассказывал. Вроде их было шесть. И всех звали Кэтрин, что, конечно, совсем глупо, потому что как он отличал их друг от друга?

Лилибет невольно рассмеялась.

– Не всех звали Кэтрин. – Колени на твердых половицах заболели. Она села на пол и притянула Филиппа к себе на колени, удобно умостив подбородок ему на макушку. – А твой отец не король. Не думаю, что он хочет жениться на ком-то еще. Он просто…

– Просто не хочет больше быть моим папой?

– Нет! Нет же, все не так. Он всегда будет твоим папой, милый. И всегда будет тебя любить.

Лилибет посмотрела на пол, на бесконечный рисунок паркета, тянувшийся до стены. Солнечный свет лился в огромное окно напротив, согревая ей лицо и руки.

– Я не хочу, чтобы он меня забирал! – с неожиданной свирепостью воскликнул Филипп. – Если он попробует меня увезти, я… я… я убегу!

– Ш-ш-ш. Нет, не убежишь. Ты…

– Убегу! И дядя Роланд приедет и заберет меня, и…

– Не говори так!

– Почему? – Он вырвался из ее рук и встал напротив. Темные глаза страстно сверкали. – Я не хочу, чтобы он меня забирал! Я хочу жить с дядей Роландом! Он в сто раз лучше, и он меня любит. Он сам так сказал!

– Тихо, милый. Не говори так. Твой отец может услышать, он может стоять за дверью…

– Ну и что! Пусть услышит! Я хочу, чтобы дядя Роланд приехал сюда верхом на коне и увез нас обоих куда-нибудь, где отец нас не найдет. А если отец попытается ему помешать, он… он побьет его! Застрелит из своего револьвера и…

– О Господи, Филипп! Нет! – Лилибет потянулась к нему, но он увернулся и подбежал к окну. – Филипп, ты не должен! Твой отец, может быть… бывает сложным, но…

– Спорим, он уже где-то здесь, придумывает, как нас освободить! – Мальчик вытянул шею, пытаясь разглядеть территорию внизу.

Лилибет взяла его за руку и оттащила от окна.

– Чепуха. Он сейчас в замке, ждет нас. Он… – Она замолчала. Ну что можно об этом сказать? Ни солгать нельзя, ни правду сказать. Нельзя уверять Филиппа, что Роланду ничто не угрожает. Нельзя рассказать, что она недавно написала ему письмо, заманив прямо в лапы Сомертона. – Мы просто подождем и посмотрим, правда? – сбивчиво договорила она. – Я уверена, что все как-нибудь образуется.

– Дядя Роланд отлупит отца за нас, – уверенно заявил Филипп. – Я знаю, что отлупит.

Сердце ее упало.

– О, Филипп. Дядя Роланд… он очень умный, но не… Будем надеяться, что он не полезет к твоему отцу, ладно? Мы же не хотим никаких драк, и я уверена, что мы сможем все уладить.

– Дядя Роланд может отлупить отца, – упрямо повторил Филипп. – Он знает кучу всего. И он большой и сильный.

– Не говори так, – прошептала Лилибет. – Не говори. Мы не хотим, чтобы они подрались.

Она заглянула в глаза сыну, в воинственный блеск, сверкавший в их глубине, и холодная беспомощность прокралась в ее сердце. Потому что, конечно же, они подерутся. Они мужчины, а именно это мужчины и делают. Они подерутся – на условиях Сомертона, и Роланд, ее Роланд, красивый, умный, любящий, не сможет противостоять коварной, жестокой силе Сомертона и его кровожадной беспощадности.

И виновата во всем только она.

Лилибет посмотрела на запертую дверь, на окно. Стены этой комнаты с высокими потолками словно сжимались вокруг них, давили на нее и Филиппа, здесь сделалось душно, воздух отяжелел от запахов дерева, штукатурки, краски и солнца.

Сколько у них времени? Все зависит от Роланда, от того, остался он в замке или нет. Почему-то она в этом сомневалась. Роланд наверняка помчался за ней в ту же секунду, как обнаружил, что произошло. Вероятно, в эту самую минуту он скачет по дороге во Флоренцию, мчится галопом как ветер, его темно-золотистые кудри выбились из-под кепи, карие глаза сверкают свирепой решимостью. Он скачет, чтобы спасти ее, скачет, чтобы попасть в продуманную ловушку Сомертона.

Значит, несколько часов. У нее всего несколько часов, чтобы найти выход и выбраться с виллы вместе с Филиппом, чтобы бежать от Сомертона и его мести.

Всего несколько часов, чтобы спасти Роланда от ловушки, которую расставила для него сама.

Глядя на выражение лица Маркема, Роланд мог бы подумать, что запросил аудиенцию у самой королевы. Ни один дворецкий не смог бы задрать нос выше, чем этот мальчик, показавший в сторону двери рядом с лестницей:

– Лорд Сомертон просит подождать в его кабинете.

Роланд улыбнулся и заложил руки за спину.

– Мой дорогой друг, боюсь, мне придется отказаться от этой чести.

Маркем заметно вздрогнул. Очевидно, обычно требования Сомертона отказу не подлежали.

– Что такое?

– Я вынужден отклонить это предложение. – Роланд с сожалением пожал плечами. – Останусь тут, в холле. Кстати, очаровательное фойе, – добавил он, произнеся слово «фойе» с преувеличенным французским акцентом. – Классические пропорции и все такое. Дьявольски умный мужик этот Палладио. Я бы запросто поменялся на мой старый особняк там, дома.

Маркем уставился на него широко распахнутыми, потрясенными карими глазами.

– Сэр, кабинет, – запинаясь, пробормотал он.

– Уверен, что там очень мило, – все еще улыбаясь, отозвался Роланд, – но мне гораздо больше нравится тут. Солнце, свежий воздух, прелестная элегантная лестница – только гляньте, как она высоко тянется, умница эдакая. Да, меня вполне устраивает этот холл.

Маркем прищурился, изумление в его взгляде сменилось решимостью.

– Сэр, я вынужден потребовать, чтобы вы ожидали появления его милости в… его… кабинете!

Роланд моргнул.

– Прошу прощения, дорогой друг. Должно быть, я вас неверно понял. Надо думать, акустические шуточки. Мне на минутку показалось, будто вы употребили слово «потребовать».

– Употребил! – Маркем вздернул подбородок. – Я требую, чтобы вы отправились в кабинет и подождали его милость там.

Роланд хохотнул.

– О, мой дорогой мистер Маркем! До чего вы забавный. Ха-ха. «Требую», надо же! – Он вытащил из кармана носовой платок и промокнул глаза. – Вы ужасно смешной человек. «Требую», ха-ха. Скажите, сколько Сомертон вам платит, а? Я удвою сумму, просто ради удовольствия слышать, как вы шпарите эти идеи.

Маркем решительно сжал кулаки и топнул ногой по мраморным плиткам пола.

– Ничего тут забавного нет, я говорю совершенно серьезно. Вы должны немедленно отправиться в кабинет, сэр, а не то… а не то…

– А не то что? – ласково спросил Роланд.

– А не то я… а не то его милость… – По изящным скулам Маркема медленно разливался румянец.

– Вот именно, – все тем же ласковым голосом подтвердил Роланд. – Так что вы и сами видите: я останусь именно тут, где стою, твердо попирая ногами пол, и не сдвинусь с места до тех пор, пока лорд Сомертон не окажет мне честь встретиться со мной.

– Но это… невозможно. Он… он ни за что не будет встречаться с вами вот так. Он… Такие вопросы должны решаться как положено, цивилизованным образом! – В голосе Маркема послышались хрипота и отчаяние. Он вцепился в борта пиджака. Солнце, светившее в заднее окно, наискосок расчертило его лицо, подчеркнув изящную скулу и придав зачесанным назад волосам красноватый оттенок. Он походил на ангела в миг падения.

– Цивилизованным образом? Ей-богу, вот это забавно, – сказал Роланд. – Ужасно цивилизованно – глухой ночью похитить маленького мальчика из его комнаты, с тем чтобы по-средневековому отомстить его матери. Отлично сработано, просто то, что нужно!

– Вы все преувеличиваете, – надулся Маркем. – По-вашему получается, что это вы ни в чем не повинный человек, занятый праведным делом, вместо того чтобы… чтобы…

– Что, мой мальчик, опять не хватает слов? Да уж, попали вы в переделку, поклявшись в верности Сомертону и все такое. – Роланд скрестил руки на груди и сочувственно наклонил голову. – Послушайте, почему бы вам не оставить все это философствование (страшно утомительное занятие, я сам его всегда избегаю) и не сделать что-нибудь полезное и революционное? К примеру, сообщить вашему святому хозяину, что я уже тут.

– Не могу. Вы исчезнете в ту же минуту, как я отойду.

– Ого! Блестящая идея! Вы побежите за Сомертоном, а я в это время метнусь по всем комнатам и освобожу леди Сомертон и его маленькую милость. На самом деле решает сразу все: вы не рухнете в пропасть нравственных терзаний, разверзнувшуюся у ваших ног, а ее милость сможет и дальше вести независимую и достойную жизнь, на которую она, как подданная Британской империи, имеет полное право. – Роланд раскинул руки и улыбнулся. – Видите? Блестяще!

Откуда-то сверху послышались оглушительные, размеренные аплодисменты.

– Превосходно, – прогремел голос лорда Сомертона. Его широкие плечи полностью перекрывали свет, падавший из окна на первой лестничной площадке. Он подался вперед и положил руки на железные перила. – Отлично сыграно, Пенхэллоу, честное слово. Вы даже меня почти убедили.

– О! А вот и главный негодяй нашего спектакля, – весело воскликнул Роланд. – Добрый день, Сомертон. Много щенков удалось сегодня пнуть?

Черные глаза на мгновение прищурились, и Сомертон выпрямился, отпустив перила. Повернувшись к последнему лестничному пролету, величественно спускающемуся в главный холл, он направился вниз, с нарочитой церемонностью переставляя ноги.

– Да, прекрасно сыграно. Однако вы забыли про один ключевой элемент в этом вашем элегантном расчете.

– В самом деле? До чего беспечно с моей стороны.

Сомертон достиг последней ступеньки и направился к Роланду. Сапоги его клацали по мраморному полу, будто тикали какие-то чудовищно безумные часы. Остановившись в нескольких дюймах, он впился в Роланда взглядом угольно-черных глаз.

– Собственно, самый ключевой элемент.

Роланд вскинул брови.

– Хмм. И какой именно?

– Меня.

Глава 23

Роланд щелкнул пальцами.

– Ну конечно! Как бестолково с моей стороны! – Он задумчиво постучал себя пальцем по подбородку. Лорд Сомертон стоял слишком близко, и от его дородного тела внезапно слегка повеяло лавандой. Аромат ударил Роланда прямо в сердце, заставив отчаянно заколотиться, вынуждая Роланда изо всех сил стараться, чтобы сохранить в голосе типичную для Пенхэллоу манеру небрежно и лениво растягивать слова. – Лорд Сомертон… позвольте подумать… о, вот именно. Вы, надо полагать, намерены вернуться в Англию и остаток своего недоброй памяти существования посвятить исключительно добрым делам в надежде заработать право попасть в более высокий круг ада, а не в тот, что сейчас за вами зарезервирован. – Его взгляд скользнул к белому лицу Маркема. – Осмелюсь заметить, ваш секретарь будет счастлив помочь вам в этой попытке.

В лице Сомертона мелькнуло что-то – гнев? страх? – но так быстро, что человек менее наблюдательный, чем Роланд, просто этого не заметил бы.

– Мистер Маркем, – вкрадчиво произнес граф, – человек высочайших стандартов и непоколебимой верности. В отличие, к примеру, от моей жены.

– О, непоколебимая верность, вне всяких сомнений, – согласился Роланд, – хотя я вынужден покорнейше просить вас переменить мнение на предмет его высочайших стандартов. Что?

– А ну послушайте! – взорвался Маркем.

Сомертон чуть повернулся в сторону секретаря и успокоил его единственным взглядом – не свирепым, не злобным, а скорее нежным, словно между ними всегда царило полное взаимопонимание. Маркем потупился и сделал маленький шажок назад.

– До чего вы наглый, самодовольный хлыщ, – сказал граф, снова поворачиваясь к Роланду.

Роланд пожал плечами.

– Делаю то, что позволяют мне мои жалкие мозги.

– Хмм. – Сомертон отошел в сторону и посмотрел вверх, на лестницу.

– И вам ничуть не любопытно узнать, где и в каком состоянии находится похищенная вами шлюха?

– Ей-богу, старина. Я не совсем поспеваю за вашей логикой. Чертовски тупая у меня башка. Но не думаю, что вы могли говорить о том ангеле, леди Сомертон, чью честь я готов защищать до самой смерти?

– О ней самой.

Роланд постучал себя пальцем по лбу и сделал несколько задумчивых шагов в противоположную сторону, озадаченно склонив голову.

– Но это означает… ну, любезный, как-то это не согласуется. Потому что если графиню, назвавшую своим возлюбленным одного-единственного очень везучего мужчину – и только после того как она решила покончить с пародией, считавшейся ее супружеством, – если эту леди можно назвать шлюхой… – Он не закончил фразу.

– Да, Пенхэллоу?

Роланд выпрямился и повернулся к Сомертону с открытым, совершенно невинным лицом.

– Прошу прощения, но как тогда следует называть вас?

– Меня? – прогремел потрясенный Сомертон.

– Ну да, конечно. Вас. Неужели будете отрицать, что за время вашего брака вы плотски не познали бесчисленное множество других женщин? – Быстрый взгляд на Маркема. – Или, точнее, особ?

Сомертон злобно ударил кулаком левой руки в ладонь правой.

– На что вы намекаете, сэр? Чертов вы щенок! А ну повторите!

Роланд развел руками.

– Ладно вам. Это известно всем. Осмелюсь заметить, счет, должно быть, перевалил за сотню. Чертовски распущенное поведение, если спросите мое мнение.

Сомертон уставился на него, все еще сжимая кулак. Он прищурился. Воздух между ними вибрировал от напряжения. Маркем сделал шажок вперед, поколебался и сделал еще один.

Лицо Сомертона внезапно слегка расслабилось. Краснота со щек сходила постепенно, а жесткая линия рта изогнулась в чем-то, что можно было назвать улыбкой – во всяком случае, в тех кругах, где не гнушались походя пнуть щенка.

– Право же, Пенхэллоу, мы с вами оба люди светские. Говорил котелку горшок – уж больно ты черен, дружок, а?

– Что-что? Прошу прощения, но я вас не совсем понимаю.

Сомертон заложил руки за спину и легкой походкой направился к Роланду, поблескивая глазами.

– Сколько беспутных постелей посетили за последние несколько лет вы, Пенхэллоу? Несколько дюжин? Несколько сотен?

– О, ответить на это весьма просто. – Роланд широко осклабился. – Ни одной.

Граф запрокинул голову и захохотал.

– Ни одной! Великий Пенхэллоу, соблазнитель всех лондонских женщин! Ха-ха. Ни одной, вот уж в самом деле!

Роланд пожал плечами.

– Ужасно жаль разочаровывать вас, старина, но боюсь, что вы лаете не на то дерево. С того дня как встретил леди Сомертон и до сих пор я не познал ни одной женщины, кроме нее.

Хохот графа резко оборвался. Он всматривался в лицо Роланда, отчаянно пытаясь найти там хоть что-то противоречащее сказанному.

– Невозможно, – сухо произнес он наконец.

– Нет-нет. Боюсь, это голый факт. Несколько раз пытался, но… в общем, все было не так, как раньше. Не мог изгнать ее лицо из головы на срок, достаточно долгий, чтобы… гм… совершить нужный акт. О, думаю, в конце концов мне бы удалось справиться. Выпить пару бутылочек бренди, найти подходящую вдову. – Он улыбнулся, видя ужас Сомертона. – Полагаю, в дело все-таки вмешалась моя удача. Мы с ее милостью столкнулись на пороге одной итальянской гостиницы, и даже мои тупые мозги сообразили, что мне выпал еще один шанс.

– Невозможно, – повторил Сомертон, но как-то неуверенно.

– Невозможно! – выпалил Маркем. – Нам известна ваша репутация! Да вы похвалялись своими победами перед всем Лондоном!

Роланд глянул поверх плеча Сомертона и кивнул секретарю.

– Вообще-то мне не хотелось, чтобы все узнали, верно? Сохранял лицо и все такое. Похоже, в результате я был куда более верен Лилибет, чем вы. Смешно, правда? – Он придвинулся ближе к Сомертону – так близко, что видел, как бьется на горле графа пульс, быстро и сильно. – Если не ошибаюсь, именно это и называется иронией, старина.

Сомертон облизнул губы.

– Больше шести лет?

– На самом деле больше семи. С того дня как я ее впервые увидел. Семь длинных чертовых лет. Самое мучительное покаяние. И я вижу в нем лишь одну хорошую сторону. – Он хохотнул прямо в лицо Сомертону. – Слава Господу, оно завершилось.

В следующий миг он уже летел через холл, получив сильнейший удар в челюсть от Сомертона.

Разумеется, он этого ожидал, но ожидание не смягчает удары. Роланд немного полежал на мраморных плитках, привыкая к шоку, потирая челюсть. По крайней мере не сломана. Посмотрел на восьмиугольный рисунок на потолке (элегантный алебастровый орнамент, на вид недавно покрашенный), сосчитал повторы.

– Ну что ж, – произнес он в конце концов. – Я ужасно рад, что это мы наконец-то выяснили. – Приподнялся на локтях, сверкнул улыбкой в сторону взбешенного Сомертона. – А теперь, раз уж с утомительными формальностями покончено, можно приступать к делу, как любят говорить американцы.

Губы Сомертона искривились, он издал звук, похожий на рычание.

– Единственное дело между нами, шелудивый ты пес, это то, как я намерен с тобой поступить. Боюсь, тебе не удастся выйти из этого дома живым.

Роланд вскочил на ноги и рассмеялся.

– О, блестящая фраза! Кажется, я как-то слышал ее в пьесе. Вы не думали сделать карьеру на сцене?

Откуда-то из-за тяжело вздымающейся груди Сомертона послышался негромкий, встревоженный голос Маркема:

– Сэр, я не думаю… наверняка вы не имели в виду…

Роланд распростер руки.

– Ну, видите? Давайте, попытайте счастья. Пистолеты, нет? Или, на ваш вкус, сабли впечатляют больше? Вы определенно обладаете драматической жилкой.

– Не будьте ослом, Пенхэллоу.

– Хотите меня убить? Не буду мешать вашей попытке.

– Стало быть, вы признаете, что не правы, – улыбнулся в ответ граф.

– Ни в коем случае, – ответил Роланд, опустив руки. – Но драться с вами не буду, старина.

Суровое лицо Сомертона сделалось презрительным.

– Значит, трус. Как я и думал. Даже любите ее недостаточно, чтобы сражаться за нее.

– О, еще как люблю. И если бы речь шла только о ней, вы бы уже были трупом. Но, видите ли, нужно принять во внимание еще кое-кого.

Сомертон наморщил лоб.

– Еще кое-кого?

– Юного Филиппа. Вашего сына, если припоминаете, – очень мягко произнес Роланд.

– Не сметь говорить со мной про моего сына! – Кулак Сомертона в безудержной ярости снова взлетел вверх, но Роланд легко уклонился.

– Чудесный мальчик этот юный Филипп, – продолжал Роланд. – Умный, любознательный. Обожает истории про пиратов. – Он увернулся от следующего удара. – Но дело в том, что, несмотря на ваш отвратительный и жалкий подход к родительским обязанностям, – он отскочил как раз вовремя, чтобы избежать сильнейшего удара в левый глаз, – мне не очень нравится перспектива объяснять Филиппу, как я умудрился убить его отца.

Сомертон остановился. Грудь тяжело вздымалась, глаза сверкали.

– У тебя не будет ни единого шанса, клянусь Богом. Ты больше никогда не увидишь моего мальчика!

Роланд медленно покачал головой:

– Нет-нет. Вы все неправильно поняли. Если вы думаете, что я доверю Филиппа вашей нежной заботе до конца его детства, то ваша несчастная старая башка находится в еще более безнадежном состоянии, чем ваши кулаки.

– Ты осмеливаешься…

– Значит, вот как все это будет выглядеть, Сомертон. – Роланд скользнул рукой по бедру, поближе к карману жилета. – Вы даете Лилибет развод, я на ней женюсь, а вы оставляете нас в покое, чтобы мы смогли вырастить вашего сына в человека, который вернет титулу честь, утраченную из-за вас.

Сомертон захохотал жестким, гортанным смехом, не похожим ни на что, слышанное Роландом раньше.

– О, великолепно! Восхитительно! Я всегда знал, что ты наглый молодой болван, Пенхэллоу, но теперь недоумеваю, как ты продержался так долго, пусть даже с этой кучкой идиотов, называющей себя «Бюро»!

– О, думаю, всего лишь слепая удача. – Роланд небрежно дотронулся до кармана жилета.

– И ты предполагаешь – ты в самом деле предполагаешь, – что я просто подчинюсь твоим требованиям? Хотя леди Сомертон и мой сын находятся в моей власти? Когда самому тебе не хватает храбрости, чтобы замахнуться на меня кулаком? – Сомертон помотал головой и снова захохотал. – Сдавайся, Пенхэллоу. Ты никогда не одолеешь меня – но ни за что не получишь мою жену, пока не одолеешь меня! – Он подался вперед и зловеще ухмыльнулся. – Шах и мат.

Роланд улыбнулся, пожал плечами и шагнул в сторону.

– Есть кое-что еще, старина. В этой небольшой партии мне не обязательно брать короля. Достаточно взять, – одним плавным движением он прыгнул к Маркему, обхватил его сзади за грудь и вытащил из кармана узкий нож, – вашего рыцаря [8].

Заметив панику на лице Сомертона и непроизвольный рывок в их сторону, Роланд понял, что выбрал цель верно. Он прижал кончик ножа к воротничку Маркема и оттащил секретаря назад.

– Не так близко, Сомертон. Не заставляйте меня исполнять дьявольский танец, а не то я могу растерять остатки самообладания и произойдет одна из этих грязных случайностей, столь частых в нашей профессии.

– Ты не посмеешь!

– О черт! – воскликнул Роланд. – Кажется, нож немного дернулся. Я такой неуклюжий!

– Сэр, – пискнул Маркем. Он всем своим оцепеневшим телом прижимался к Роланду, не решаясь шевельнуться. Под кончиком ножа набухала капля крови.

– Какая у него нежная светлая кожа, – дружелюбно продолжал Роланд. – Как вы думаете, шрамы на ней образуются легко? Знавал я когда-то похожего человека. От каждого небольшого пореза оставалась отметина. Думаю, его дама не могла на него спокойно смотреть.

– Ублюдок, – прорычал Сомертон. Лицо его приняло выражение холодной готовности, взгляд впился в Роланда, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались.

– Вы же разумный человек, Сомертон. Вы знаете, как много она для меня значит и как мало, – он легонько встряхнул Маркема, заставив Сомертона резко втянуть воздух, – значит для меня этот человек. Неужели ваша глупая мстительность в самом деле стоит жизни бедолаги Маркема? Такой многообещающий, такой красивый росток вырван из земли, такое безупречное пятно растечется… ой, погодите минутку, кажется, я сказал что-то неправильно… такое…

– Прекрати! – Голос графа звучал хрипло, свирепо. В глаза вернулся страх, лоб мучительно наморщился. Сила этого страха удивила Роланда.

– О, у меня нет ни малейшего желания перерезать ему глотку, – сказал Роланд. – Но не хочу, чтобы и мою перерезали, и не хочу, чтобы женщина, которую я люблю, снова пострадала от вашей руки. Поэтому, мой добрый друг, я предлагаю вам поспешить и подняться вверх по этой лестнице. Мы с нашим общим приятелем будем держаться позади на достаточном расстоянии до тех пор, пока не доберемся до комнаты, где вы держите – дайте-ка подумаю, правильно ли я вас понял, – взаперти невинную женщину и ее беспомощного сына.

Губы Сомертона приоткрылись. Он долго стоял не шевелясь, но за похожим на маску лицом шла борьба не на жизнь, а на смерть. Затем он кинул короткий, почти умоляющий взгляд на Маркема и снова уставился на Роланда.

– Вы проклятый чертов ублюдок, Пенхэллоу, – сказал он.

– Не больше, чем вы, – доброжелательно отозвался Роланд. – Ведите же нас.

Сомертон повернулся и начал подниматься вверх по лестнице, вставая на каждую ступеньку так, словно она вела на эшафот. Роланд, по-прежнему удерживая Маркема, шел следом ступенек на десять ниже графа, устремив внимательный взгляд на широкие плечи Сомертона, чтобы заметить любое неожиданное движение. Плечи всегда выдают вас первыми.

Но ни один мускул не дернулся под твидовым пиджаком, пока они поднимались сначала на второй этаж, затем на третий. Сомертон прошел в конец широкого коридора и остановился перед дверью.

– Разумеется, она заперта? – осведомился Роланд.

Сомертон кивнул и вытащил ключ.

– Отпирайте, – велел Роланд.

Сомертон машинально поднял руку, но спохватился и покачал головой:

– Нет. Сначала отпусти Маркема, и я отдам тебе ключ.

– Чушь. – Роланд засмеялся и мотнул головой. – Я играю в эту игру семь лет, так что все понимаю. Отоприте дверь, выпустите оттуда мою невесту – вряд ли стоит добавлять, что она должна быть целой и невредимой, – и получите своего драгоценного секретаря.

– Нет. Сначала отпусти его.

Роланд прижал нож к горлу Маркема, и тот отчаянно взвизгнул.

Сомертон шагнул вперед.

– Будь ты проклят! Ты за это заплатишь!

– С чего бы? – спросил Роланд. – Пару капель крови с одежды легко убрать, замочив ее в холодной воде. Заметьте, в холодной. Чуть теплее, и кровь въестся навечно.

Лицо Сомертона стало белым как пастернак.

– Отпусти его сейчас же, Пенхэллоу. Ты уже получил то, что хотел.

– Нет, не получил.

– Насколько я в этом разбираюсь, ты убьешь его…

Роланд возвел глаза к потолку.

– О, ради Бога! – сказал он, шагнул вперед, поднял ногу и изо всех сил ударил в дверь.

– Что за…

Прежде чем Сомертон успел среагировать, Роланд швырнул Маркема перед собой в комнату и сам ворвался в сломанную дверь.

Он рывком поднял Маркема на ноги, снова прижал к себе и диким взглядом обвел комнату.

Кресло-качалка, мяч, кучка игрушек в углу. Кушетка, несколько стульев, лампа на столе. В воздухе едва ощутимо пахнет лавандой, аромат смешивается с душистым запахом кипарисов из открытого окна.

Но Лилибет и Филиппа нет.

Глава 24

Может, Палаццо Ангелов проектировал и Палладио, угрюмо думала Лилибет, но сад – точно Макиавелли.

Зато Филипп развлекался от души.

– Какой замечательный лабиринт! – воскликнул он, снова подбежав к ней, после того как сбегал вперед и выглянул из-за очередного угла. – А можем мы посадить такой же у нас в замке? Спорю, дядя Роланд может начертить огромный запутанный лабиринт!

Лилибет заправила за ухо выбившуюся прядку волос. Шляпку она оставила в комнате Филиппа – кто думает о шляпках, спускаясь по веревке на нижний балкон? – и теперь солнце поджаривало ее непокрытую голову. По вискам и по платью стекали струйки пота. Оставалось надеяться, что темные волосы лучше сливаются с окружающей средой, чем светлая соломенная шляпка, и что из виллы ее почти не видно.

Впрочем, она сомневалась, что Сомертон сумеет отыскать их в этом лабиринте.

– В лабиринтах главное, – важно произнес Филипп, – все время поворачивать направо. Он бежал рядом с ней, явно не мучаясь от жары, усталости и растерянности.

– Правда? Ты уверен?

– Еще как уверен. Так написано в книжке. Мне ее читал дядя Роланд, значит, это правда. Ой, посмотри на эту птичку!

Лилибет стиснула его ладошку.

– Не убегай от меня, милый. Мы можем потеряться.

Она завернула за следующий угол, и над ними нависли высокие темно-зеленые стены, в точности такие, как и предыдущие. Сердце отчаянно стукнуло. Кто знает, правильно ли они идут? Местность ровная, живые изгороди высоченные. Пока они бежали по каменной террасе на лужайку, красный купол собора выглядывал из-за деревьев слева. Теперь, в середине лабиринта, он вообще исчез из вида. Продвигаются ли они вперед? Или пятятся назад? Солнце жарким белым шаром висело высоко в бледном небе. Слишком высоко, по нему тоже не определишься.

Она заторопилась вперед, сжимая твердую влажную ладошку Филиппа. Разматывая веревку с одной из игрушек Филиппа, она считала себя ужасно находчивой. Веревка была тонкая, предназначенная для игры, но очень крепкая. Привязанная к тяжелой кушетке, она выдержала сначала ее вес, так что Лилибет смогла спуститься на балкон первого этажа, а за ней спустился и легкий Филипп. Лилибет стояла внизу, тревожно вытянув вверх руки, чтобы поймать его. Через террасу и лужайку она пронеслась стрелой, ликуя, что побег от Сомертона удался так легко – как он удивится, как будет унижен, обнаружив, что они исчезли! – а теперь ковыляет сквозь кустарник и не имеет ни малейшего представления, где они находятся.

«Все время поворачивать направо», – сказал Филипп.

Она доверяет их жизни памяти пятилетнего ребенка.

Перед ней возникла стена зеленых листьев: тупик.

– Идем. – Лилибет почти рывком потащила Филиппа назад и завернула направо и снова направо, тупик, направо, воздух горячий и неподвижный, тяжелый запах листвы и кипарисов забивает нос, иссохшая земля под ногами твердая, как мостовая. Лилибет, с трудом дотащившись до угла, снова повернула направо, и перед ней внезапно, так что дух захватило, распахнулась широкая зеленая лужайка, плавно спускающаяся к выкрошенной каменной террасе, нависшей над медленными, грязно-коричневыми водами Арно.

От шока Роланд выпустил Маркема, постыдно плюхнувшегося на пол, и резко развернулся к Сомертону.

– Где они? А ну, говори! Что за дьявольские шутки?

Но тут же понял, что никакие это не шутки. Кровь отхлынула от лица Сомертона, глаза от потрясения расширились. Граф стремительно подошел к окну, взялся за веревку, привязанную к ножке кушетки, и высунул свои широкие плечи наружу.

– Похоже, – выпрямившись, произнес он неестественно спокойным голосом, – они перехитрили нас обоих.

– Ты имеешь в виду, перехитрили тебя, – отрезал Роланд. – Нас обоих, как же. Лично я отказываюсь принимать вину на себя. Какого дьявола ты вообще думал, оставив в комнате веревку? Почему, ради всего святого, не комплект простыней, чтобы связать их узлами? Они же могли погибнуть!

Сомертон закатил глаза.

– Внизу есть балкон. Никакая опасность им не угрожала.

Маркем встал, отряхнул рукава.

– Мне пойти в сад и привести их? – спросил он.

– Черта с два ты пойдешь! – воскликнул Роланд, устремляясь к двери. – Клянусь Богом, я сам их найду и покончу с этой чертовой шарадой!

– Ну, это если я не найду их первым.

Роланд замер и резко повернулся, как раз успев увидеть, как голова графа исчезает за окном. Кушетка с грохотом врезалась в стену.

– Черт побери! – заорал Роланд и кинулся к двери. Он слетел вниз по лестнице, не интересуясь, следует ли за ним Маркем. Страх придал ему энергии. На площадке он перемахнул через перила, приземлился посреди следующего лестничного пролета и помчался дальше, перескакивая через две ступеньки. На последней ступеньке он споткнулся и едва не упал, но сумел удержаться на ногах. Обогнув лестницу, он бросился к ряду французских окон в дальнем конце холла, начал дергать ручки, нашел одно незапертое окно, открывшееся со страшным скрипом заржавевших петель, и выпрыгнул из него на террасу.

Перед ним раскинулась широкая ровная лужайка, следом виднелся сад в классическом стиле, в нем уже распустились июньские цветы. Его пересекали элегантные, симметричные гравийные дорожки. И ни малейшего следа Сомертона или Маркема. Неужели они его обогнали? И в каком направлении ему идти?

Роланд мгновение поколебался, прикрыв глаза от белого слепящего солнца. Куда могла пойти Лилибет? К дороге или через сад к реке?

Она наверняка где-то прячется, интуитивно понял он. На дороге их заметят моментально. А вот вдоль реки, там, где нет сумасшедшего движения, у них есть шанс незамеченными добраться до города.

Приняв решение, он стрелой помчался по террасе, через лужайку и в сад, огибая по дороге цветущие клумбы. Гравий скрипел и разлетался из-под жестких подошв его сапог для верховой езды. Земля была покрыта следами: Лилибет и Филипп? Сомертон и Маркем? Те и другие?

Он добежал до конца сада и уткнулся в высокую живую изгородь. Справа в густой листве зиял проход. Роланд метнулся туда, нырнул внутрь и выругался.

Лабиринт. Чертов лабиринт! В точности как там, дома, при каждом роскошном особняке. В точности как в классическом саду при великолепном старом особняке его братца в Камберленде.

Разумеется, это неглупый способ не подпускать чернь с реки к дому. Винить древнего владельца палаццо не приходится.

Просто хочется перегрызть ему глотку.

Конечно, Роланд знал, как пройти лабиринт. Трюк простой – вытяни правую руку так, чтобы она все время задевала листву, и шагай. Раньше или позже доберешься до выхода.

Правда, желательно раньше, а не позже.

Роланд вытянул правую руку и побежал, пропуская явные тупики. Он бежал кругом, инстинктивно чувствуя, что приближается к центру лабиринта, а затем к выходу. Жара просочилась сквозь пиджак, покусывала кожу. Он где-то потерял шляпу – скорее всего в холле, когда Сомертон его ударил, – и теперь казалось, что солнце проникло сквозь шапку волос и скальп и поджаривало ему мозги. Роланд снял пиджак, перебросил через плечо, придерживая указательным пальцем левой руки, и завернул за очередной правый угол.

И словно по сигналу, сразу не менее одиннадцати тысяч птиц заголосили одновременно, громко и пронзительно. Роланд вырвался из лабиринта на еще одну лужайку и увидел еще одну террасу, грязно-коричневые воды Арно внизу и Сомертона, тащившего в одной руке отчаянно лягавшегося Филиппа и умоляющую Лилибет в другой, причем с таким видом, будто вот-вот утопит их в реке.

Прежде всего Лилибет увидела волосы Роланда, отражающие солнечный свет, как ореол или золотой шлем. Просто Аполлон, только обретший земное тело и ужасно запоздавший.

Радость, страх, облегчение – от множества эмоций у нее перехватило дыхание. Рука Сомертона обвивала ее плечи как стальная лента. Лилибет попыталась вытянуть шею, чтобы лучше разглядеть Роланда, чтобы убедиться – он в самом деле тут.

– О, посмотрите! – торжествующе вскрикнула она. – Роланд здесь!

Тело Сомертона на мгновение расслабилось, и она изо всех сил всадила ему кулак куда-то в район почек. Филипп, как камушек, упал на траву.

– Беги, Филипп! – закричала Лилибет. – Беги в лабиринт!

– Дядя Роланд! – завопил мальчик и понесся вверх по склону, раскинув руки.

Роланд опустился на колени и крепко обнял подбежавшего Филиппа, склонившись к его уху. Глаза Лилибет обожгло слезами. Все кусочки мозаики мгновенно встали на свои места, мир вернулся на свою ось, сомнения и растерянность растворились в почти болезненном ощущении правильности происходящего.

– Видишь! – зашипела она на Сомертона. – Видишь, как он ведет себя с ним! Он его любит!

Она просто не могла удержаться, не могла не уколоть мужа, ей хотелось поднести к его губам горькую чашу и заставить выпить. В эту минуту в ее сердце не осталось места для других чувств к графу Сомертону, кроме гнева и желания отомстить.

Она попыталась отойти от него, но Сомертон, уже оправившийся от удара, схватил ее снова.

– Порочная дрянь, – произнес он голосом, все еще хриплым от боли, но тем не менее до странного спокойным, словно разворачивающаяся перед его глазами сцена ничуть его не волновала.

– Отпусти! – Лилибет тяжело дышала. – Разве не видишь, что это безнадежно? Не понимаешь, что тебе не победить?

– Он тебя не получит, – сказал Сомертон ей в ухо. – Клянусь Богом, не получит.

– Так убей меня! Убей его! Убей всех нас! Что, дьявол тебя побери, ты вообще намерен сделать? Думаешь, спасешь свою гордость, отомстив? – Она коротко вздохнула, потом еще раз, словно легкие не могли работать нормально среди переполнявших ее страха и паники. – Ничего не выйдет. Такие вещи никогда не получаются. Месть – это бездонная яма, разве ты до сих пор не понял?

Он ее встряхнул, но ничего не ответил.

– В этом-то все и дело, верно? – прошептала Лилибет. – Ты понятия не имеешь, что теперь делать. Не можешь заставить себя отпустить нас и не можешь заставить себя прекратить все это. Ты трус, Сомертон. Задира и трус.

Его лицо исказилось от ярости. Он занес кулак, и Лилибет зажмурилась, ожидая ударов по лицу, по голове.

Но ничего не произошло.

Он по-прежнему крепко удерживал ее другой рукой. Лилибет открыла глаза и увидела, что он смотрит куда-то вдаль, на реку, высоко приподняв густые брови, словно не веря самому себе.

Тут ее кто-то подхватил – теплые нежные руки, руки Роланда, без сомнения. Она потянулась к ним, и Сомертон отпустил ее без сопротивления.

– Лилибет, – послышался над ухом знакомый голос, негромкий, полный любви. Она повернулась, уткнулась лицом в его горячую, пахнувшую солнцем грудь и всхлипнула. – С тобой все в порядке, милая?

– Да, – выдавила Лилибет.

Он потянул ее прочь от Сомертона. Его тело, дрожавшее от напряжения, пахло мылом, лошадьми, потом. Он напоминал охотничьего пса, готового убивать.

– Филипп? – услышала Лилибет собственный голос, слишком высокий и тонкий, чтобы действительно принадлежать ей.

– Ш-ш-ш. Он наверху, на лужайке. – Роланд слегка ослабил объятия, прижался губами к ее макушке, к виску. – Иди к нему, милая. Прямо сейчас.

– Но… – Она в замешательстве подняла голову.

– Быстро. Беги! – Он вообще на нее не смотрел. Взгляд прищуренных глаз был устремлен в ту же сторону, что и взгляд Сомертона, – на берег реки.

Лилибет повернулась и посмотрела.

По дорожке вдоль берега шел какой-то мужчина, и как раз сейчас он ступил на плиты террасы. Высокий, несгибаемый, с очень прямой спиной, волосы припорошены сединой, одет в английский твид.

Позади этого крупного человека Лилибет успела заметить знакомую изящную фигурку личного секретаря ее мужа, мистера Маркема, но тот мгновенно исчез в кустах.

Голос Сомертона прорезал тишину как сабля:

– Какого дьявола вы тут делаете, Олимпия?

– Твой дедушка! – воскликнула Лилибет, уткнувшись в грудь Роланда.

– Беги немедленно, милая, – прошипел он ей в ухо, разомкнул объятия и легонько подтолкнул ее.

Знакомый голос деда загремел с края террасы:

– Я мог бы спросить об этом же вас, Сомертон. Боже правый, как же вы умудрились все это запутать и испортить!

– Все это? О чем речь? – требовательно спросил Роланд, шагнув вперед и скрестив на груди руки. Что ему говорил Биддл? Что Сомертон послал каблограмму герцогу Олимпии сразу же, как приехал во Флоренцию. А связь Олимпии с замком Святой Агаты – это что такое? Он слишком хорошо знал своего деда, чтобы понять – все эти обрывки информации не могут быть простым совпадением.

Герцог остановился и оперся на трость с золотым набалдашником, переводя взгляд с Роланда на Сомертона и обратно. Разумеется, это была всего лишь поза. Роланд отлично знал, что герцог прекрасно может стоять сам, без помощи трости. Он силен как бык.

– О чем речь, дед? – сердито повторил он.

Взгляд герцога метнулся к нему.

– Может быть, наш добрый друг граф потрудится объяснить. А, Сомертон? Что скажете?

– Не понимаю, о чем вы, – ответил Сомертон.

Роланд не мог видеть его лицо, но поза была исключительно агрессивной: ноги расставлены, руки скрещены, лоб выдается вперед, как у древних воинов.

Герцог вздохнул.

– Да ладно вам, голубчик. Я слишком стар и сварлив для таких игр. Когда много лет назад я согласился расчистить для вас поле…

– Что? – Роланд резко шагнул вперед. – Что ты сказал? Расчистить поле?

– Сомертон? – позвал герцог, но граф только яростно помотал головой.

– Говорите же кто-нибудь! – угрожающе прорычал Роланд, в общем-то даже похоже на его обычную ленивую растяжечку, только очень низким голосом. Он посмотрел вверх, на холм, где Лилибет, стоя на коленях, прижимала к себе Филиппа, встревоженно наморщив лоб.

– Ну что ж. Раз уж граф отказывается говорить об этом сам… – Герцог положил и другую руку на набалдашник трости, словно собираясь приступить к долгому рассказу. – Думаю, ты будешь очень сердиться, Роланд, мой мальчик, так что избавь меня от своих проклятий, пока я не закончу.

– Говори, дед!

Пожатие плечами.

– В действительности все очень просто. Сомертон, мой друг и коллега, семь лет назад обратился ко мне с предложением, показавшимся мне на тот момент весьма удачным, – вписать твое имя в список сотрудников Бюро как рекрута с выдающимся потенциалом. В Норвегии как раз возникло щепетильное дело, к которому военно-морское министерство не должно было быть причастным ни под каким видом. А ты, Роланд, подходил просто идеально.

– Клянусь Богом! – проскрипел Роланд.

Олимпия выставил перед собой руку.

– Пусть я старик, но не дурак и прекрасно понял истинную мотивацию, скрывавшуюся за предложением коллеги. Но, видишь ли, я с ней согласился.

Роланд сжал кулаки. Перед ним постепенно разворачивалась чудовищность происшедшего – со всеми его последствиями.

– Ты согласился? Ты позволил мне шагнуть в ловушку, позволил уехать, отлично зная, что…

– Ты был слишком молод для женитьбы, мальчик мой, – отрезал герцог. – Слишком молод! И жизнь вел праздную и бесцельную. Вовсе не подходящий муж для такой женщины. – Он кивнул в сторону Лилибет. – Через какой-нибудь год тебе бы стало скучно, ты не находил бы себе места. И сделал бы ее несчастной.

– Не настолько несчастной, как удалось ее мужу, – горько возразил Роланд.

И тут Сомертон взорвался:

– Да будь ты проклят!

– Но это правда! Она шесть лет провела в аду, и только потому, что ты решил, будто я не готов к женитьбе! О чем, дьявол тебя побери, ты вообще думал, отдавая ее этому человеку? Мы любили друг друга, мы…

– Да-да. Любили и прочая чушь. Очень трогательно. Оглядываясь на прошлое, думаю, я мог бы рассудить и потолковее. Но ты не можешь отрицать, дорогой мой мальчик, – более мягким тоном продолжил герцог, – что это было время созидания. Теперь ты в десять раз лучше, чем был тогда. Тогда за душой у избалованного Роланда не имелось ничего, кроме привилегий и титула. Тебе требовался вызов. Требовались трудности.

– Да кто ты вообще такой, чтобы решать за меня? Кто такой, чтобы решать за Лилибет?

Герцог опять положил обе руки на набалдашник трости. Его голубые глаза вглядывались куда-то в даль.

– Я женился в восемнадцать, – сказал он. – Результат оказался безрадостным.

– Я не герцог Олимпия, – тихо произнес Роланд.

– Это так. – Герцог повернулся к Сомертону. – А вы, молодой человек? Умудрились испоганить все, верно? Я сложил к вашим ногам такой приз, – он махнул рукой на склон холма, на Лилибет, – а вы понятия не имели, как с ней следует обращаться. Вы и ваши чертовы шлюхи, Господи Боже. Вас бы нужно выпороть.

– А ну послушайте… – начал было Сомертон.

– Да еще и ваш заговор против моего внука. – Герцог свирепо воткнул трость в землю. – Против того самого человека, которого вы же предложили для работы в Бюро. Того же человека, у которого я помог вам отбить невесту! Вам много за что придется ответить, клянусь Богом!

Роланд ударил себя кулаком по ладони.

– Вам обоим за многое придется ответить! Ты! – Он резко развернулся к Сомертону, схватил того за рубашку и зарычал: – Ты украл ее у меня, ты, грязный мерзавец! Обманутый муж, будь я проклят! Она была моя!

– А ну повтори, – угрожающе прорычал Сомертон. Черные его глаза пылали яростью. – Повтори это, Пенхэллоу!

Роланд еще сильнее стиснул его рубашку, почти коснувшись носом носа графа.

– Да я буду это повторять до Страшного суда! Я…

Герцог решительно ткнул тростью между ними.

– А ну, юные болваны, – резко сказал он. – Прекратите немедленно. Только не на глазах у женщин и детей.

Роланд еще раз хорошенько тряхнул Сомертона и отпустил. Они отошли друг от друга – дыхание тяжелое, походка настороженная, в точности как псы на ринге.

– С грехами прошлого покончено, – твердо сказал герцог. – Этого уже не исправить. И ничего не поделаешь.

– Я скажу вам, что с этим можно сделать, – заявил Сомертон. – Я разорву его на чертовы кусочки…

– Не разорвете. Какая, черт возьми, от этого польза? Все кончено, Сомертон. Вы свой шанс упустили.

– Честь, Олимпия. – Граф презрительно усмехнулся. – Возможно, для вас обоих это понятие незнакомое, но я ценю его очень высоко.

– Честь? Да ты не знаешь, что это означает! – воскликнул Роланд. – Какая честь требует разрушить жизнь других ради того, чтобы пролить бальзам на свою уязвленную гордость? Порядочный человек поступил бы как раз наоборот. Порядочный мужчина позволил бы своей несчастливой жене сделать собственный выбор. Порядочный мужчина совершил бы поступок великодушный, а не подлый.

– Я… – Сомертон осекся. Он смотрел в пространство между Роландом и герцогом, напрягая плечи, как при осаде, смотрел вверх на холм, туда, где его жена и сын стояли, обнявшись, у входа в лабиринт и глядели вниз, на них.

– Сдавайтесь, Сомертон, – негромко произнес герцог. – Склоните голову элегантно, пока можно. Потому что если вы этого не сделаете…

Немыслимо, но плечи Сомертона расслабились. Он распрямил спину и вскинул густую бровь, глядя на герцога.

– А если не сделаю? Так называемый благородный Пенхэллоу уже отказался драться со мной за женщину, которую якобы любит.

– Если ты имеешь в виду, что я не уложу лицом в грязь отца на глазах у его пятилетнего сына, то ты прав, – отозвался Роланд. – Но имей в виду, Сомертон: если придется, я буду защищать Лилибет и Филиппа любыми средствами.

Слова словно повисли в воздухе, спокойные, но весомые.

– Но такой необходимости и не будет, верно, Сомертон? – Голос герцога обволакивал обоих, как бархат. Он смотрел на графа глазами такими ясными и голубыми, что они резко выделялись на его морщинистом лице. Рука крепко сжала набалдашник трости.

– Не знаю, о чем вы, – ответил Сомертон таким осторожным голосом, что сразу стало понятно – все он знает. Роланд слегка поменял позу, коротко глянул на Лилибет с Филиппом и снова перевел взгляд на деда и Сомертона. Он уже догадывался, что сейчас они всего лишь задели поверхность того, что связывало этих двоих. Что герцог Олимпия и граф Сомертон давно и прочно запутались в бесконечных петлях интриг, составлявших основную деятельность разведывательных служб ее величества.

И что ему никто ничего рассказывать не собирается.

Наконец, словно по какому-то заранее принятому соглашению, герцог сунул руку в карман и вытащил оттуда свернутые в трубку бумаги.

– Вы знаете, что это такое, Сомертон? – спросил он.

Герцог скрестил на груди руки.

– Полагаю, да.

Герцог постучал по свитку указательным пальцем.

– Вы их не оспаривали, верно? И даже не собирались оспаривать.

– Разумеется, нет. С какой стати? Суть была вовсе не в них.

– Что это значит? – требовательно спросил Роланд, шагнул вперед и протянул руку. – Что это такое?

Герцог покачал головой, посмотрел на склон холма и поманил Лилибет пальцем.

– Черт побери! – Роланд глянул на бесстрастное лицо Сомертона. Тот уставился на реку, где проплывала лодка, полная туристов. Они смеялись и веселились, их голоса далеко разносились в неподвижном воздухе. За лодкой расходились шелковистые коричневые волны.

Роланд посмотрел на холм. Лилибет уже поднялась на ноги и, наклонившись, что-то настойчиво втолковывала Филиппу. «Оставайся тут, – вот что, вероятно, говорит она. – Никуда не убегай. Я всего на минутку».

Ее появление нарушило хрупкое молчание мужчин.

– А вот и вы, моя дорогая, – произнес герцог куда добрее, чем Роланд когда-либо от него слышал. Затем развернул бумаги и вложил их в ее протянутую руку.

Лилибет какое-то время молчала, пробегая взглядом страницу, затем подняла взор, посмотрела на Сомертона, на герцога. На ее лице отразилось беспомощное потрясение.

– Я не… я не понимаю…

– Да что это такое?! – снова воскликнул Роланд.

Тут ее голубые глаза обратились на него.

– Условно-окончательное решение, – прошептала она.

– И что это?

– Предварительное постановление о разводе, – ответил герцог. – Принято четыре дня назад в суде Лондона. Я частным образом встретился с судьей, моим старым приятелем. Как оказалось, он был моим мальчиком на побегушках в Итоне. Он согласился принять окончательное постановление в течение месяца, если не будет выдвинуто никаких возражений.

– В течение месяца? – переспросила Лилибет. Глаза ее округлились, она смотрела на герцога как на сумасшедшего.

– Что это значит? – спросил Роланд и сжал ее плечо. – Что это значит?

Лилибет посмотрела на него.

– Шесть месяцев. Обычно требуется шесть месяцев, если нет исключительных обстоятельств. – Взгляд снова вернулся к герцогу. – Но как вы?..

– Моя дорогая, – произнес он, принимая мудрый вид. – Разве вам не кажется, что данные обстоятельства в самом деле исключительны?

– И вы… вы говорили с ним…

Он взял Лилибет за руку.

– Я переговорил с юристами вашего мужа, дорогая. С моим старым другом судьей. И он любезно согласился рассмотреть дело так быстро, как это только возможно, чтобы избавить истца и ответчика от ненужных страданий.

Лилибет обернулась к Сомертону.

– И ты согласился? – хрипло спросила она. – Позволил продолжать рассмотрение иска, не чиня никаких препятствий?

Сомертон насмешливо поклонился.

– Мне кажется, я сообщил вашей милости, что у меня нет возражений против развода как такового. Все собранные вами факты точны. Я виновен в прелюбодеянии. Полагаю, что и жестокость я тоже проявлял.

– Стало быть, ты возражал только против меня, – резко бросил Роланд.

– Да. – Граф ответил на его взгляд, и ненависть в его глазах, беспримесная, беспощадная, словно обожгла лицо Роланда. – Лорд Роланд Пенхэллоу. Очаровательный, блестящий Пенхэллоу, родившийся под счастливой звездой, любимец всей Англии. Я увидел ее первый, ты об этом знал? На том приеме у реки в Ричмонде – ослепительную, затмившую всех своей красотой и невинностью. Несорванная роза, даже лепестки еще не распустились. Но прежде, чем я успел попросить, чтобы меня ей представили, ты уже уволок ее в кусты с помощью своей проклятой золотой улыбки и обаяния. – Он произнес слово «обаяние» так, словно оно означало непристойность.

– Да ты сумасшедший, – сказал Роланд.

– После этого у нее не было ни малейшего шанса. Я все лето наблюдал, как она подпадала под твоим чары, тупой ты осел. Знаешь, как близок я был к тому, чтобы убить тебя? Я мог это сделать сотню раз, когда ты возвращался домой из клуба, или с бала, или со званого обеда. И никто бы не узнал.

– Я бы узнал, – вмешался герцог, – и, клянусь Богом, уж проследил бы, чтобы тебя за это повесили.

Сомертон словно не услышал.

– И тогда я придумал безупречный план. Норвежский капер упал мне в руки, как спелая слива, а твой дед, – он презрительно ухмыльнулся в сторону герцога, – пошел на сделку куда легче, чем я ожидал.

– Что? Норвежский капер? Я думала… но ведь он ездил удить лосося! – Голос Лилибет звучал неверяще, потрясенно. Она повторила шепотом: – Лосося…

– Удить лосося! – Сомертон захохотал. – Ну и ну, мадам. Вы что, до сих пор не поняли? Со мной вам потребовался всего месяц – или два.

Роланд положил руку ей на плечо.

– Милая, я не мог тебе сказать…

Она повернула к нему белое лицо.

– Не может быть… ты все это время… – Ее запинающаяся речь, неверие в ее глазах задели Роланда за живое.

– Именно это я и пытался тебе объяснить. Что мое поведение с того лета, с твоей свадьбы, было всего лишь частью маскировки. Чтобы прикрыть…

– Прикрывать, или, точнее, оправдывать его деятельность как агента Бюро секретной службы, – скучным голосом произнес Сомертон, в упор глядя на Роланда. – Разумеется, организация низшая, но вряд ли я мог предложить неопытного мальчишку для чего-то более сложного. А сэр Эдвард его взял – по настоянию его светлости. И все шло в точности согласно моему плану, за исключением… – Он пожал плечами, и губы его с отвращением скривились.

– За исключением? – гневно повторила Лилибет, подбоченившись.

Он повернулся к ней.

– За исключением того, что он не должен был выжить, моя дорогая. Вынужден признать, я недооценил мальчишку. Забыл, что удача всегда улыбается всем Пенхэллоу на свете. Да, он перехитрил самого опасного наемного убийцу Европы, уничтожил его и вернулся домой победителем, как самый многообещающий агент Бюро за долгие годы. И даже не слишком поздно.

Быстрая как молния рука Лилибет метнулась и ударила Сомертона по лицу, едва не сбив с ног неожиданной силой пощечины.

– Да будь ты проклят! – прошипела Лилибет.

Роланд быстро встал перед ней, закрыв своим телом, чтобы не дать Сомертону ударить в ответ. Но граф лишь потрогал пальцем уголок рта, стер показавшуюся кровь и улыбнулся.

– Полагаю, я это заслужил. – Но раскаянием в его голосе и не пахло. – В любом случае я получил тебя. Он оказался слишком гордым или слишком трусливым, чтобы попытаться вновь тебя завоевать. Да, я имел тебя первым, – закончил он почти ласково.

– Но больше этого не повторится, – прошептала Лилибет.

Он продолжал смотреть на нее с непроницаемым лицом, сведя брови, словно погрузился в глубокие раздумья. О чем думает? Об их первой брачной ночи? Или обо всех прочих ночах с Лилибет, украденной невестой?

У Роланда буквально пальцы чесались – так хотелось сомкнуть их на толстой шее графа и сжать, глядя, как жизнь его покидает. Его остановила только мысль о Филиппе. Мальчик сидел, скрестив ноги, на лужайке, бездумно выдергивал травинки и смотрел вверх, на проплывавшие облачка. Видел ли он, как его мать ударила графа?

Роланд обнял Лилибет за плечи, притянул к себе и отвел назад.

– Держись подальше от нас, – предупредил он. – Больше не желаю тебя видеть. Ни рядом с Лилибет, ни с мальчиком.

Сомертон словно очнулся.

– Как вдохновенно сказано, малыш. Но ты забыл, что у нас с тобой свои счеты, у тебя и меня. Может, я больше и не получу Элизабет, но и ты тоже.

– Наши счеты окончены, Сомертон. Ты проиграл. Я получу ее, если она захочет меня. И тогда я буду беречь ее и отдавать любовь, в какой ты отказывал все эти годы.

– Да что ты? – Граф пренебрежительно вздернул бровь. Роланд с трудом подавил желание ударить его. – Должен ли я напомнить, что документ в руках ее милости всего лишь предварительное постановление? Еще целый месяц до того, как наш союз будет расторгнут. Месяц, в течение которого можно предоставить суду новые свидетельства, чтобы в иске отказали.

– Никаких новых свидетельств нет, – чуть резче, чем следовало, сказал герцог.

– Разве? – Сомертон с изумленным видом повернулся к нему. – Ну как же, лорд Роланд лично заверил меня, что вступал в плотскую связь с моей женой. И она это подтвердила. Прелюбодеяние истца, проходящего по семейному делу, аннулирует любые жалобы на ответчика, разве нет?

– Подобное доказательство вряд ли можно считать приемлемым – это просто частный разговор! – сказал герцог.

Сомертон прищурился.

– Позвольте, ваша светлость. Мне кажется, я слышу в вашем голосе нотку беспокойства. – Он оглянулся на Роланда с Лилибет. – Есть что-то, что вы трое от меня скрываете?

– Ничего, – чересчур поспешно ответила Лилибет.

– Хватит болтать чушь! – бросил Роланд.

Сомертон резко развернулся обратно к герцогу.

– Так в чем дело? Что вы все скрываете? Эта ваша спешка… Вы сказали – особые обстоятельства. Что за обстоятельства?

– Ничего! – рявкнула Лилибет.

Роланд чувствовал ее усиливающуюся панику. Он прижал Лилибет к себе, пытаясь приободрить. Если она не успокоится, то просто выдаст их Сомертону. Он посмотрит на нее пристальнее, вглядится как следует…

Но было уже поздно. Сомертон посмотрел ей в лицо и медленно повел взгляд вниз, отмечая (или нет?) ее цветущие щеки, пышность груди, то, как натянулись пуговицы жакета на округлившемся животе. Роланд попытался как-то повернуть ее, убрать подальше от пристальных глаз, но такие вещи скрыть невозможно. Подозрительному взгляду все было очевидно.

– Клянусь Богом, – прошептал Сомертон. – Клянусь Богом.

Трость герцога взлетела вверх вовремя, оттолкнув его назад.

– У тебя нет такого права, Сомертон, – спокойно произнес он. – Пенхэллоу, мальчик мой, уведи ее отсюда!

Роланд осторожно развернул дрожащую Лилибет, обнял ее и повел вверх по склону, подальше от Сомертона. С графом он разберется позже.

– Это мой ребенок? – требовательно воскликнул Сомертон. – Мой?

Роланд понял, что сейчас произойдет, секундой позже, чем следовало. Лилибет с внезапной решимостью вынырнула из-под его руки, он не успел ее удержать.

– Нет! – закричала она. – Он мой! Мой и Роланда, наш ребенок, и ты его не получишь! Ты проклятая скотина, ты… ты… – Она тяжело дышала, а лицо Сомертона побагровело от ярости. – Это ребенок Роланда, ты, рогоносец, чудовище! Роланда, слышишь меня? И каждый следующий ребенок, каждый, тоже будет его, а ты вместе с этим знанием можешь теперь провалиться в ад!

Герцог стоял перед Сомертоном и, схватив трость за оба конца, вдавливал ее поперек в могучую грудь Сомертона в попытке удержать. Роланд метнулся вперед в тот самый миг, когда герцог поскользнулся на влажной траве, упал, и Сомертон оказался на свободе, дико сверкая черными глазами.

Роланд вытащил нож из кармана и выставил перед собой, покачиваясь на пятках, поджидая Сомертона. Сзади отчаянно закричала Лилибет, но он не отводил глаз от приближающегося графа, следя за каждым его движением, за изменениями во взгляде. «Будь всегда готов» – вот первое, чему его научил сэр Эдвард.

Но в последний момент Сомертон отпрянул.

– Что это у тебя? – спросил он. – Нож? – Его взгляд метнулся мимо Роланда куда-то вдаль. Он кивнул и усмехнулся. – Ну что ж, кажется, Филипп нас видит. Какой поучительный спектакль для мальчика! Скажи, Пенхэллоу, куда вдруг подевались твои принципы?

Роланд выпрямился. С лица графа исчезла ярость. Теперь казалось, что он забавляется. Тонкие губы слегка искривились в саркастической усмешке. За спиной Роланда повисла тишина. Ему хотелось обернуться, посмотреть, поднялась ли Лилибет наверх, к Филиппу, но он ни на секунду не мог отвести глаз от Сомертона.

Позади графа дед медленно поднимался на ноги, мотая головой. Волосы его на фоне коричневой воды и дальнего берега смотрелись лохматой белой копной. Он повернулся к ним лицом, оценивая ситуацию, поймал взгляд Роланда и кивнул.

Роланд с облегчением расслабил плечи. Теперь ему нужно только отвлечь Сомертона.

– Ты прав, – согласился он и бросил нож в траву. – Никакой крови. Никаких драк. Никаких…

Больше ничего он сказать не успел. Сомертон одним плавным движением наклонился, схватил нож и кинулся вперед. Мимо Роланда, в сторону Лилибет и Филиппа.

Глава 25

Она слышала шаги за спиной в странном замедленном ритме, каждый отдельно и очень отчетливо – топ, топ, топ по сухой, выжженной солнцем земле.

Она понимала, что происходит. Знала, что не сможет его остановить. Столкновение неизбежно, и кожа ее покрылась мурашками. Она нагнулась, обхватила руками живот, защищая крохотную жизнь.

Громкий удар, приглушенный вскрик. Что-то тупое – возможно, локоть – ударило ее в спину между лопатками. Она покачнулась, но удержалась на ногах и обернулась.

Двое мужчин катались по траве, Роланд и Сомертон, в мощном кулаке Сомертона был зажат нож, то и дело вспыхивавший на солнце, а Роланд пытался им завладеть.

– Прекратите! – закричала Лилибет. – Прекратите!

Бесполезно, конечно. Они скатились вниз с холма, не прекращая драку. «Дерутся, как мальчишки, – дико подумала Лилибет. – Тычут пальцами в глаза, ударяют коленями в пах». Она бы возвела глаза к небу и позволила им развлекаться, если бы не нож, тонкий, смертельный нож, зажатый в руке мужа и мелькающий между ними, как змея.

– Остановите же их! – чувствуя, как страх сушит горло, пронзительно крикнула она герцогу, но тот лишь бдительно следил за борьбой, готовясь вмешаться, если выпадет шанс. Разумеется, они двигаются слишком быстро. Олимпия не мог сделать ничего, боясь ранить не того.

Дерущиеся докатились до плоской каменной террасы. Роланд метнулся в сторону и грациозным атлетическим движением вскочил на ноги. Сомертон тоже поднялся и ударил, метя ножом в живот Роланду, но тот уклонился. Роланд пятился назад осторожными шагами, все дальше и дальше, все ближе к воде. Он уводит Сомертона, сообразила Лилибет. Подальше от меня и Филиппа.

– Прочь! – заорал ей кто-то. Среди хрипов и вскриков драки она не разобрала, кто это: Роланд, или герцог, или… кто-то еще? – Бегите! Заберите мальчика!

Лилибет оглянулась и увидела секретаря мужа, мистера Маркема. Тот стоял на противоположном краю террасы, сложив ладони рупором.

Ее раздирали сомнения. Невозможно бросить Роланда, но нужно уберечь Филиппа, не дать ему увидеть, как его отец дерется с человеком, которого он полюбил. Материнские чувства победили. Она повернула к холму.

Потребовалась секунда или две, чтобы понять – у входа в лабиринт никого нет. Филиппа нигде не видно, вообще нигде!

– Держите! Держите его! – заорал кто-то сзади – герцог или Маркем.

Лилибет резко развернулась. Ее сын стремглав несся с холма прямо на террасу.

– Филипп! Нет! – закричала она.

Он мчался дальше, вопя что-то нечленораздельное, его маленькие ножки быстро мелькали в траве. Роланд, движимый отцовским инстинктом, обернулся на голос мальчика, и Сомертон мгновенно воспользовался преимуществом, целясь прямо в незащищенный живот.

– Нет! – завопил во все горло Филипп и на бегу изо всей силы врезался в Сомертона.

Граф потерял равновесие, пошатнулся, шагнул в сторону, еще раз шагнул, схватился за каменную балюстраду, искрошившийся камень качнулся, вывалился, и Сомертон с криком упал в быстрые грязные воды Арно.

Все четверо – Лилибет, Роланд, герцог, Маркем – потрясенно замерли. В тишине сердито, пронзительно вскрикнула какая-то птица, слетевшая с ближайшего дерева.

Филипп с оглушенным видом встал на ноги и уставился на дыру в балюстраде. Еще один камень с оглушительным плеском упал в воду.

– Отец? – пискнул мальчик.

– Боже праведный. – Роланд подскочил к краю террасы и посмотрел вниз.

– Он… он… – Лилибет не могла выговорить остальное.

Роланд повернулся к герцогу.

– Сапоги! – скомандовал он, но первым сообразил Маркем, метнулся к ногам Роланда и ловкими руками потянул пыльную потертую кожу. Сначала правый сапог, за ним левый, Роланд вскочил, мелькнув на солнце ослепительно белой рубашкой, и нырнул в воду.

Громкий плеск словно оживил застывшее тело Лилибет. Она кинулась к реке, обеими руками вцепившись в балюстраду. Маркем тут же оказался рядом.

Тело Сомертона плыло вниз по течению уже ярдах в двадцати от них. Он был или мертв, или без сознания, не шевелил ни руками, ни ногами, чтобы удержаться на поверхности, и не делал никаких попыток выплыть из реки.

Роланд плыл с механической скоростью, используя силу течения, чтобы скорее оказаться рядом с графом, меньше чем за полминуты добрался до него и, обхватив Сомертона, приподнял его голову над водой.

Лилибет ахнула. Из раны на виске графа потекла кровь, красная, яркая. Голова его упала набок, на плечо Роланда.

Чья-то рука легла ей на плечо. Голос герцога пробормотал на ухо:

– Не волнуйтесь так. Из ран на голове крови течет всегда много, больше, чем рана того стоит.

Роланд, мощно работая ногами, на спине плыл к берегу, придерживая Сомертона. Маркем бегом пересек террасу, сбежал вниз по ступенькам и по дорожке помчался к берегу. Лилибет хотела побежать следом, но герцог крепче сжал ее плечо.

– Нет, – мягко сказал он. – Оставьте это Маркему, а сами побудьте тут, с мальчиком.

Она посмотрела вниз. Сын обхватил ее за ноги, впиваясь в них пальчиками сквозь тонкую шерстяную ткань юбки.

– О, милый, – прошептала она и нагнулась, чтобы взять его на руки.

Филипп зарылся в ее плечо лицом, теплым и мокрым от слез.

– Прости меня, – всхлипнул он ей в жакет. Голосок такой тоненький, почти не слышный. – Прости. Я не хотел. Он бил дядю Роланда. Прости.

– Все хорошо, милый, все хорошо. Мой храбрый мальчик.

– Он умер, да? Он умер?

– Нет! Конечно же, нет! Он не умер, милый. Дядя Роланд его уже вытащил. С ним все будет хорошо.

«Пожалуйста, Господи, пусть с ним все будет хорошо».

Лилибет вытянула шею, вглядываясь в берег реки ярдах в тридцати от нее, где Маркем, вытянув руки, стоял по колено в воде, даже не сняв сапоги. Балюстрада закрывала ей реку. Она увидела мокрую голову Роланда, возникшую над гладким камнем (темно-золотистые волосы стали коричневыми); увидела, как Маркем двинулся ему навстречу; увидела, как они что-то с усилием делают – вероятно, вытаскивают громоздкое тело Сомертона. Две головы двигались вместе, то появляясь между столбиками балюстрады, то исчезая вновь, и наконец она увидела всех троих на берегу. Роланд все еще держал Сомертона, а Маркем как раз отпустил его. Лилибет прижала голову Филиппа к груди.

– Все, они его вытащили, милый, – сказала она.

– Он умер? Он умер? – Филипп терся о жакет лицом, пытаясь повернуть голову и увидеть все.

Лилибет открыла рот, чтобы ответить. Тело Сомертона безвольно обмякло в руках Роланда. Роланд что-то говорил Маркему, затем начал с силой давить графу на грудь, снова и снова. Маркем вытащил носовой платок и прижал его к белому лбу Сомертона, вытирая кровь.

– Нет, конечно, нет, – слабо отозвалась она. Ей казалось, что в ее вены вместо крови накачали воздух. Ноги дрожали и подкашивались. Этого не может быть. Невозможно, чтобы это происходило наяву. – Конечно, он жив. Конечно, жив. Просто отдыхает.

«Пожалуйста, Господи, пусть он будет жив».

Герцог направился к группке на берегу.

Роланд неожиданным движением перевернул Сомертона лицом вниз, вода хлынула изо рта графа, тот закашлялся и начал отплевываться. Кулаки его сжались, голова приподнялась. Послышался громкий стон.

Жив.

Облегчение возникло где-то в макушке и хлынуло вниз с такой силой, что ноги все-таки подкосились. Она опустилась на землю, прижимая к себе Филиппа, не в состоянии произнести хоть слово.

– Он умер, да? – пробормотал мальчик.

Лилибет заставила себя говорить.

– Нет же! Он жив, милый. Я его хорошо вижу. Немного наглотался воды, но жив.

Она опустила голову, и слезы хлынули в темные волосы Филиппа. Тепло от камней проникало сквозь одежду в тело, как успокаивающая рука.

– С ним все хорошо? А кровь течет?

Лилибет посмотрела. Роланд и Маркем устраивали кашляющего Сомертона на берегу. Герцог уже дошел до них, вытащил носовой платок и теперь помогал Маркему остановить кровь. Сомертону расстегнули пиджак и воротник. Графа отчаянно рвало в высокую грязную траву у реки.

– Немного, – сказала Лилибет. – Но теперь с ним все хорошо. И все будет хорошо. И с нами тоже.

Ветерок, первый за этот день, дунул от реки, заиграл с выбившимися прядками волос, смешался со вздохом облегчения Лилибет. У нее за спиной белый лист бумаги заскользил по камням террасы словно по собственной воле. За ним еще один и еще…

Лилибет посадила Филиппа на правое бедро и встала. Трясущимися руками собрала бумаги и сложила в кучку разбитые камни балюстрады, чтобы она больше не представляла ни для кого угрозу.

Глава 26

Когда Лилибет вышла из спальни Сомертона, в доме все уже затихло и солнце потихоньку опускалось за холмы на западе.

– Леди Сомертон. – Герцог Олимпия поднялся с одного из парных кресел, установленных в оконных нишах коридора. Маркем, сидевший во втором кресле, немного замялся, перед тем как тоже встать.

– Ваша светлость. – Она протянула ему руку. Герцог шагнул вперед и пожал ее со старомодной вежливостью. – Он спит. Доктор решил понаблюдать за ним еще немного. Очевидно, сотрясение мозга оказалось довольно сильным, но доктор уверен, что он скоро поправится.

Маркем скованно поклонился.

– Я буду счастлив посидеть у его постели сегодня ночью, ваша милость. Думаю, вы просто выбились из сил.

Она взглянула на него: под глазами появились круги; волосы, обычно безукоризненно зализанные назад, висят вдоль лица.

– Похоже, вы тоже очень устали, мистер Маркем. Вы точно этого хотите?

– Да, мадам. Я привык не спать допоздна.

Она кивнула на дверь.

– Что ж, хорошо. Спасибо.

Он кивнул и в обезоруживающем молчании вошел в комнату.

– Скажите, – спросила Лилибет, не дав герцогу открыть рот, – на кого все-таки работает мистер Маркем? Признаюсь, я в недоумении.

Герцог пожал плечами.

– Вы ввергаете в недоумение меня, мадам.

Она скрестила на груди руки и окинула его самым суровым своим взглядом, предназначенным Филиппу, когда мальчик становился несносным.

– Я, знаете ли, начинаю думать, что каждый в этом мире работает агентом разведки и все они пляшут под вашу дудку, ваша светлость.

Уголок рта герцога слегка приподнялся в улыбке. Должно быть, ему было около семидесяти, и все же лицо и фигура (атлетическая грация, с которой он двигался, поразительная сила рук – в этом Лилибет убедилась, когда он в одиночку сдерживал разъяренного Сомертона при помощи своей трости) могли принадлежать человеку лет на двадцать – тридцать моложе.

– Моя дорогая девочка, – произнес он мягко, – похоже, вы не такая уж и кроткая, какой кажетесь, а?

– Не такая, – ответила она, – и прошу вас не забывать об этом. Даже не пытайтесь, – она придвинулась ближе и понизила голос, – снова втягивать меня или членов моей семьи в ваши интриги.

– Ага. А скажите, вот эта ваша семья – возможно, мой внук тоже в нее входит?

– Я не вправе об этом говорить.

Он кивнул на ее живот.

– И все же я подозреваю, что вскоре мы породнимся, вы и я. По меньшей мере узами крови.

Лилибет замялась, но всего на мгновение.

– Этого я отрицать не буду, ваша светлость. Тем более что вам уже, кажется, все равно все известно. Правда, как вы узнали, ума не приложу.

– У меня есть свои источники. И Роланд признает его своим? Без оговорок?

– Да.

Герцог кивнул.

– Разумеется, если бы не признавал, я бы безотлагательно привел его в чувство. Не могу допустить, чтобы мой правнук родился во грехе.

– Как мило с вашей стороны столь основательно заботиться о моих интересах, – холодно отозвалась она.

Он заулыбался еще шире.

– Кажется, вы меня недолюбливаете, леди Сомертон. Однако я вами просто восхищаюсь. И пекусь только о ваших интересах.

– Если бы вы о них так пеклись семь лет назад!

– А. – Он заложил руки за спину, как государственный деятель, собравшийся произнести речь. – Но тогда у вас не было бы вашего сына, мадам. А Роланд… что ж, он показал себя с лучшей стороны, но не знаю, повел бы он себя так же отменно в двадцать два, а не в двадцать семь.

– Возможно, все это правда, но – простите меня, ваша светлость, – вряд ли вы имели право это решать.

– Леди Сомертон. – Он протянул ей руку. Она неохотно вложила в нее ладонь. Олимпия накрыл ее ладонью сверху и твердо сжал пальцы. – Прошлое есть прошлое, моя дорогая. А теперь моя непоколебимая преданность отдана вам. Вы мать моего правнука, что само по себе полностью обеспечивает вам мою защиту. – Он поднес ее руку к губам и поцеловал.

– Но вы больше не будете, – прошептала Лилибет, – втягивать его в свои интриги.

Олимпия тряхнул головой и решительно посмотрел ей в глаза.

– А это, моя дорогая, решать только ему, хотя мне кажется, что он не сделает ничего без вашего одобрения. Ваша власть над ним огромна, мадам, и я верю, что вы используете ее мудро.

Лилибет без колебаний ответила на его взгляд, всмотрелась в голубые глаза, но не сказала ничего. Ей хотелось задать ему так много вопросов, буквально допросить – о разведывательной деятельности Роланда, о причастности самого герцога, о роли Маркема и Сомертона. Что в действительности произошло тем летом, семь лет назад? Что в действительности произошло в эти последние месяцы? Но можно ли верить его ответам? Какую игру он ведет?

И хочет ли она это знать?

Герцог снова кивнул на ее живот, и Лилибет сообразила, что прикрывает его рукой.

– Идите к нему, – сказал он. – Он сейчас в своей комнате. Полагаю, ждет вас. Идите. – Он поднес к губам ее руку, которую до сих пор не отпустил, и снова поцеловал. – Благословляю вас.

– Я не нуждаюсь в вашем благословении.

– И тем не менее.

Лилибет высвободила руку и слегка склонила голову.

– Доброй ночи, ваша светлость, – сказала она, поворачиваясь к лестнице.

В дверь постучались сразу после девяти, когда сумерки за окном раскрасили горизонт в цвет индиго, а веки Роланда невольно опускались, погружая его в так необходимый сон.

Он вытащил руки из-под головы и сел на кровати.

– Войдите.

Лилибет проскользнула внутрь, с негромким щелчком закрыла за собой дверь и прислонилась к резным доскам. Единственная свеча на прикроватном столике оставляла ее осунувшееся от усталости лицо в тени. Она была в чересчур широком и коротковатом халате, с распущенными волосами.

Лилибет была прекрасна.

Роланд встал с кровати.

– Ну, как он?

– С удобствами отдыхает. – Она все еще возилась с дверной ручкой у себя за спиной. – Рана зашита. Я только что уложила Филиппа. С ним осталась мисс Ярроу. – Щеки ее порозовели. Она стояла потупившись. – А как ты?

– Вполне неплохо. Пожалуй, слегка выбит из колеи, но зато я принял ванну и побрился. Чувствую себя почти человеком. – Он подошел к Лилибет, взял за руки. – Как ты, милая? Такое ужасное потрясение для тебя. Ты приняла ванну? А поела?

– Да. – Она уставилась на пуговицы на его рубашке. – Мисс Ярроу одолжила мне свою одежду, чтобы переодеться. Я… – Голос ее дрогнул.

– Ш-ш-ш. – Он привлек ее к себе так нежно, как только мог. Ее дыхание теплым облачком колыхало его рубашку. Он ощущал, как стучит ее сердце в его ребра. – Все в порядке. Он выживет. Такие, как он, всегда выкарабкиваются. И сомневаюсь, что он будет что-нибудь опротестовывать. И клянусь Богом, лучше ему этого не делать после того, как я собрал на себя чуть не всю грязь Флоренции, спасая его никчемную шкуру.

Лилибет хохотнула ему в рубашку.

– Нет, опровергать он ничего не будет, Маркем мне пообещал. Он… он вел себя очень мило, этот Маркем. И я… я никак не могу его раскусить. Я видела его с твоим дедом, и все-таки…

Роланд вздохнул.

– Подозреваю, все это время он работал на герцога и… в общем, в тесном общении все иногда очень запутывается.

Лилибет кивнула:

– Наверное, да. Наверное, ты знаешь об этом все. Как и мой муж.

– Не совсем как Сомертон. Заверяю тебя, где только возможно, я предпочитал полагаться на ум, а не на кулаки.

– В этом я уверена. Разумеется, всякий раз подвергая свою жизнь опасности.

Он поцеловал ее в макушку.

– В то время моя жизнь не представляла для меня никакой ценности.

– А сейчас? – Лилибет посмотрела на него и спросила ровным голосом, тем самым, за которым всегда скрывала свои самые глубокие чувства: – Ты собираешься вернуться в Бюро?

Роланд вздохнул. Он так старался избежать вопроса о его будущем в Бюро!

– Я не могу просто бросить все, милая. Есть люди, которые от меня зависят. Но обещаю: больше не буду действовать так, как раньше. Теперь мне есть ради чего жить. – Он погладил ее по щеке. – Ради тех, кто рассчитывает на меня больше всех.

Она тревожными синими глазами всматривалась ему в лицо, и Роланд отдал бы левую руку за то, чтобы узнать, о чем она думает. Наконец она положила голову ему на грудь и снова сухо рассмеялась.

– И все это время ты был агентом разведки? Ради всего святого, Роланд! Ты маскировался просто превосходно. Я до сих пор не могу в это поверить.

– Ну так в этом же вся суть, верно? Скрываться у всех на виду. Льщу себе тем, что и вправду проделал превосходную работу. Превратить старину Пенхэллоу в самого бесполезного и глупого бездельника…

– …согревающего каждую постель в Лондоне…

– …когда на самом деле, – произнес он, чуть отодвинув Лилибет от себя так, чтобы посмотреть ей в глаза, – не было никого, кроме тебя, Лилибет. – Он провел пальцем по ее точеной скуле, пригладил волосы над ухом. – Только ты.

– Правда? – задохнувшись, спросила она. – Просто не могу поверить.

Он пожал плечами.

– А тебе и не нужно верить. Это просто правда.

Ее тело в его объятиях казалось таким нежным и хрупким, таким безупречным и правильным. Роланд хотел всю жизнь обнимать ее, защищать, лелеять. Наверстать все эти потерянные годы за одну страстную бессонную ночь. Ночь, растянувшуюся на века. Да только он чувствовал, что вот-вот упадет от изнеможения.

И решил пока ограничиться поцелуем.

Он склонил голову и коснулся ее губ.

Лилибет поколебалась немного, затем обвила его шею и ответила на поцелуй так робко и нежно, словно они целовались впервые.

– Все хорошо? – спросил он.

Она кивнула, но не улыбнулась.

Он вздохнул.

– Значит, нехорошо?

Лилибет снова потупилась, положила руки ему на грудь, потрогала пуговки на рубашке.

– Да нет же, милый. Просто… ну, день был таким длинным и тяжелым, и…

Он подхватил ее одним плавным движением и понес на кровать.

– Роланд! – ахнула она.

Но он не стал укладывать ее, не сорвал с нее зубами одежду, как ему хотелось, а просто сел на край кровати, лицом к окну, усадил Лилибет к себе на колени так, что ее голова уютно устроилась в ямке между подбородком и плечом.

– Посмотри туда, – сказал он. – Я любовался закатом. Разве он не прекрасен? Небо сияет пурпуром, а на его фоне возвышается собор с красной черепицей. Думаю, ты выбрала для меня самую лучшую комнату в палаццо.

Лилибет рассмеялась.

– Боюсь, совершенно случайно. И я совершенно уверена, Сомертон не знает, что ты все еще здесь.

– Это не его дело, верно? Он тебе больше не муж.

Ее смех замер.

– Но мы еще не до конца разведены. Придется ждать окончательного решения еще месяц.

Роланд поцеловал ее в висок.

– Это всего лишь юридические формальности, милая. Истина же хранится вот здесь. – Он взял ее руку и положил себе на грудь, туда, где билось сердце. Она приласкала его пальцами. – Вот она, истина. Та, что между нами. Та, что всегда была между нами.

Лилибет молчала, глядя, как поднимается и опускается ее ладонь в такт его дыханию.

– Что такое? – спросил Роланд. – Ты во мне сомневаешься?

– Нет, – ответила она сдавленным голосом, и он понял, что ее слишком переполняют чувства и говорить она не в силах.

Они посидели так еще немного, глядя, как небо по-ночному чернеет, а красный купол собора на горизонте становится всего лишь темным пятном. Роланд вдыхал аромат ее волос, чувствовал, как прижимается к нему ее нежное тело, и наконец заерзал, стараясь делать это как можно незаметнее.

– Ну, моя дорогая, – сказал он, снова целуя ее в висок, чтобы скрыть неловкость, – что дальше?

– Полагаю, мне нужно вернуться в свою комнату, – прошептала она.

Роланд кашлянул.

– Ну, об этом мы тоже можем поговорить, но вообще-то я имел в виду следующие несколько дней. Недель. Месяцев. И все такое.

– О! – Лилибет замерла у него на коленях, и ему снова пришлось довольно болезненно приспосабливаться к этому. – Да, конечно! Я… ну… я полагаю, что…

– Да, милая?

– Думаю, это зависит от тебя, – выпалила она.

– От меня? – Он заулыбался.

– Ну, я могу остаться тут ненадолго, просто чтобы убедиться, что у тебя все в порядке, а потом… ну… – Она замолчала.

– Лилибет! – Он сказал это прямо в ее правое ушко. – Милая! Ты чего-то ждешь?

– Нет! Я… нет! Я… я имею в виду, ну понятно же все. Наверное, мы с Филиппом вернемся обратно в замок и будем дальше жить с… с козами и…

– Лилибет. – Роланд осторожно выбрался из-под нее (держать ее на коленях становилось все неудобнее) и поцеловал в нос, в губы, в подбородок. Опустился на колени на твердый деревянный пол, продолжая целовать шею, грудь и особенно нежно округлившийся животик. Взял ее ладони в свои и посмотрел вверх, в лицо, освещенное восходящей луной, осунувшееся от усталости, окруженное растрепанными волосами.

– Лилибет, ненаглядная моя Лилибет. Моя единственная, такая взъерошенная любовь. Мать моего скандально незаконного ребенка. Ты окажешь мне великую честь стать моей женой, скажем, через месяц, чтобы узаконить, как подобает, появление на свет нашего отпрыска?

Она хохотала и краснела, пытаясь высвободить руки.

– О, Роланд. Глупыш! Это совершенно неприлично. Я официально не разведена, пока еще нет…

Он крепко удерживал ее руки, крепко их целуя.

– Что неприлично, моя милая, так это твой круглый животик, который ты выставляешь напоказ всей Флоренции, как почти разведенная женщина. Ты уже успела наделать кучу неприличностей, моя развратница, и чем скорее мы официально обручимся, тем лучше.

Он встал и толкнул ее на спину, нетерпеливо расстегивая на ней халат.

– И это не говоря о совершенно неприличном способе пригласить саму себя в мою спальню. Можно подумать, что намерения твои не так уж целомудренны.

– Это неправда. Я… – Она задохнулась и замолчала. Ее правая грудь оказалась обнаженной, круглая, пышная, увенчанная темным бугорком. Роланд целовал ее благоговейно, обводил языком сосок, восхищаясь тем, как он твердеет от его прикосновений.

– Можно подумать, что у тебя есть на меня планы, бесстыжая ты развратница.

– Ничего подобного! Я всего лишь… я хотела сообщить тебе… О! – Лилибет застонала, когда его ладонь жадно накрыла ее левую грудь.

– Ты вообще представляешь, что лезет в голову мужчине, когда женщина является к нему в комнату после наступления темноты? – Он провел губами по божественной ложбинке между ее грудями и пососал левый сосок.

– Еще… еще не было темно… – Ее пальцы запутались в его волосах.

– Сумерки уже точно наступили, моя дорогая. Тут не может быть никаких сомнений. – Он спустил халат с ее плеч, и его алчущему взгляду открылся соблазнительный вид. Одной рукой он приподнял Лилибет, сдернул с нее халат и бросил его на пол.

Под ним на ней ничего не было.

– Ты только посмотри на себя, – выдохнул Роланд. Он провел рукой по ее гладкой коже, по округлости живота. Накрыл его ладонями, представляя себе крохотное чудо, скрывавшееся внутри, до сих пор не в силах до конца в него поверить. Неужели они и вправду сотворили его? Вместе создали ребенка – Роланд и Лилибет?

– Падшая женщина, – сказала она, и на этот раз смеха в ее голосе не слышалось.

– Самая прекрасная женщина на свете, – отозвался Роланд, снова целуя живот, и подтянулся выше, чтобы поцеловать в губы. – Самая благородная. Самая умная. Самая отважная.

– Я вовсе не отважная.

– Еще какая. Просто задуматься о будущем с таким жалким пройдохой, как я…

– Пройдохой? – Она захихикала.

– Пройдохой. Шалопаем. – Еще поцелуй, долгий, чувственный, как он понадеялся, типичный для пройдох, каких всегда любят дамы. – Выходи за меня, Лилибет. Ты правда должна.

Она закатила глаза.

– Конечно, я выйду за тебя, Роланд Пенхэллоу. Ради всего святого, можно подумать, ты оставил мне право выбора, обрюхатив меня. Все же я не настолько невосприимчива к позору.

– В точности мои мысли. – Он снова поцеловал ее – точнее, громко чмокнул. – А теперь, раз уж с этим мы разобрались…

Лилибет двигалась так быстро, что не успел он договорить, как она уже толкнула его на спину и перекинула ногу ему через бедро. Только что взошедшая луна заливала светом ее нагие груди, и выглядела Лилибет при этом неприлично роскошно. Она наклонилась к его лицу так близко, что ее волосы упали вниз и окутали их обоих.

– А теперь, раз уж с этим мы разобрались, – заявила она, – я могу изнасиловать тебя, как ты того заслуживаешь. Мой благородный Роланд, мой прекрасный и неотразимый Роланд, сочинитель стихов и спаситель тонущих прохожих. – Она поцеловала его и снова выпрямилась, проворно расстегивая на нем рубашку. – Страстный любовник, бесстрашный шпион. – Она сдернула с него рубашку, причем Роланд как зачарованный поспешно поднял сначала одну руку, затем другую. – Верный обожатель. И – о, милый мой! – Она провела руками по его груди, по шее и взяла в ладони его лицо. – Самый главный, самый чудесный Роланд из всех! Любящий, великодушный отец, за которого я могу лишь благодарить Господа. – Лилибет наклонилась и поцеловала его крепко и страстно.

В его ушах загудела кровь. Губы отвечали на поцелуй, руки метнулись к бедрам и сдернули панталоны, очень стараясь не сдвинуть любимую с такой удобной позиции. Он лягнул ногой в воздухе, сбрасывая мешающий предмет одежды на пол, и Лилибет снова весело засмеялась, подняла голову и ухмыльнулась.

– Я тебе не верю, – сказала она.

– Что такое? – пробормотал он, уже плохо соображая.

– Это был слишком отрепетированный маневр для мужчины с целомудренными привычками.

На лице Роланда появилось ангельское выражение.

– Моя ловкость давно вошла в легенду в разведывательных кругах, мадам, в том числе и умение раздеваться под давлением.

– Под давлением? – изумилась она.

– Сильнейшим и мучительнейшим давлением. – Он провел руками по ее спине, обхватил ягодицы. – И я покорнейше прошу вас приложить самые серьезные усилия для его облегчения.

Лилибет улыбнулась понимающе-рассеянно и приласкала кончик его фаллоса. От стона Роланда задрожали стекла.

– Тихо, – сказала она. – Ты перебудишь весь дом, и что нам тогда делать?

– Ради всего святого, мадам, – прорычал он, стискивая ее бедра, – выполняйте свой долг!

Она засмеялась, встала на колени и резко опустилась вниз, насадив себя на его жезл. На этот раз их стоны смешались, громкие и страстные, – острое физическое наслаждение, усиленное осознанием их соединения, превращения в единое целое, того, как его плоть пробивается в ее глубины, того, как они сливаются навсегда.

Он поборол желание закрыть глаза и полностью отдался тому, как жарко она сжимается вокруг его естества. Поднял взор к ее лицу и увидел, что она тоже смотрит на него. Ее голубые глаза потемнели, взгляд поплыл, кожа раскраснелась.

– Двигайся вместе со мной, – шепнул он, и она начала приподниматься, медленно и немного неуверенно, всматриваясь в его лицо, словно искала в нем подсказок. Руки Роланда скользнули вверх, по нежной коже талии и живота к грудям, теплым и таким тяжелым.

– О Господи, – сказал он, – ты такая красивая, такая соблазнительная.

Неторопливо обвел пальцами соски, двигаясь в такт с ней, замирая, сдерживаясь, когда она приподнималась, и вот уже глаза ее расширились, она начала прерывисто дышать.

– То самое местечко, верно? – с улыбкой спросил Роланд.

– О Господи…

Он шевельнул бедрами, ускоряя темп, продолжая нежно потирать ее соски. Роланд видел, что теперь она хочет быстрее, что она нашла ключ и жаждет отпереть дверь, но он еще не готов был ее отпустить. Он опустил руку на ягодицы, направляя ее, помогая найти точный ритм, чтобы удержаться на самой грани, наращивая напряжение, будто в до предела сжимаемой тугой пружине, все сильнее и сильнее, чтобы она стонала, задыхаясь, чтобы кожа ее загорелась от жара, а пальцы впились ему в грудь.

Как он жил без нее все эти годы? Как сумел выжить без нее, такой красивой и страстной, такой настоящей Лилибет, чей пылкий дух тлел под оболочкой безмятежного совершенства, как огонь за каминной ширмой?

Ее голова запрокинулась, груди колыхались у него перед глазами, кожа обжигала пальцы; он больше не мог сдерживаться, мощь наслаждения грозила просто убить его. Работая бедрами, он побуждал ее двигаться все сильнее и быстрее, и она тоже это чувствовала, тоже отчаянно стремилась к завершению. Еще несколько секунд, и тело ее застыло, а шелковистая плоть сжимала его естество, а ее сдавленный крик наслаждения прозвучал как музыка небес.

Вскрикнув в ответ, Роланд позволил и себе сорваться с обрыва, позволил экстазу захлестнуть себя долгими волнами блаженства. Лилибет рухнула на его влажную от пота грудь, волосы разметались, и затуманенным разумом он осознал, что она пробормотала нечто очень важное.

Роланд погладил ее по волосам, тряхнул головой и осторожно спросил:

– Послушай, милая, что это было?

Она поерзала, устраиваясь удобнее.

– Что именно?

– Что ты только что?.. Ты мне что-то сказала?..

– Мм. – Она поцеловала его во впадинку на шее. – Сказала, что люблю тебя.

Он закрыл глаза. Матрац под ним мягко просел. Простыни с ароматом лаванды ласкали распаленную кожу.

Или это Лилибет?

– Я так и подумал. – И Роланд провалился в сон.

Эпилог

Солнце в синем августовском небе стояло высоко и палило жарко, когда они свернули с главной дороги и проехали мимо выцветшего знака, гласившего: «Замок Святой Агаты – 1 км». Филипп, скакавший на своем новеньком гнедом пони в нескольких ярдах впереди, прокричал через плечо:

– Я его вижу! Прямо за деревьями! Вон мое окно! Как вы думаете, Норберт по мне соскучился?

Роланд кашлянул.

– Ну, когда дело касается кузнечиков, старина, вполне вероятно… вообще, учитывая, как долго нас не было…

– …Норберт, вполне возможно, играет сейчас со своими друзьями кузнечиками на лугу, – торопливо вмешалась Лилибет. – Я уверена: кузина Абигайль не могла позволить ему тосковать, раз уж ты уехал.

– О. – Плечи Филиппа под сильно помятой курточкой поникли.

– Но мы пойдем на луг сразу же после ленча и отыщем его, – сказал Роланд.

– О да! – Плечи резко выпрямились. – Он наверняка придет, когда я его позову. Он такой славный кузнечик. И одо… одома…

– Одомашненный. Да, конечно же, – подтвердил Роланд и взглянул на Лилибет. Его карие глаза блестели от смеха, красивое лицо сильно загорело после месяца в солнечной Флоренции, несмотря на соломенную шляпу-канотье. Солнце просто обожало ее нового мужа. Коже достаточно было нескольких случайных лучей, чтобы приобрести богатый и совершенно немодный оттенок.

– Папа, можно, я поскачу вперед? Тут совсем недалеко! – Филипп посмотрел на Роланда из-под полей своей шляпы. В глазах его светилось настоящее обожание.

– Да, конечно. Только держись дороги и не налети на камни.

– Да, сэр! – Филипп пустил своего пони деловой рысью и поскакал по знакомой дорожке к замку.

Лилибет не терпелось помчаться за ним, не терпелось скорее обнять своих кузин и рассказать им все-все, но Роланд оказался непоколебим в своей настойчивости передвигаться неторопливым шагом. Лилибет посмотрела на свои руки, сжимавшие поводья, на рубчик под перчаткой там, куда Роланд четыре дня назад надел простое золотое кольцо, и улыбнулась.

– Наверное, тебе не терпится рассказать дамам всю историю, – сказал он, будто прочитав ее мысли.

Она обернулась к нему и улыбнулась еще шире.

– Начать с того, что они будут просто шокированы, увидев, как я слезаю с лошади. За эти последние недели я просто скандально растолстела.

– И с каждым днем становишься все красивее, – заверил ее Роланд, окидывая жену искренним, любящим взглядом, и подъехал вплотную, так что задел ногой ее юбки.

Она засмеялась.

– Да я натыкаюсь на все подряд! В любом случае Филипп расскажет им все до мельчайших подробностей еще до того, как мы спешимся. О своем новом братике и новом папе.

– Вот он будет потрясен, если родится девочка. Я пытался объяснить…

– Ну, по крайней мере ты его не разочаруешь.

Лилибет взяла его за руку. От любви между Роландом и Филиппом у нее сжималось сердце, а нежность к ним проникала во все уголки души.

Через три недели после того, как Сомертон вернулся в Англию (и на следующий день после получения от него телеграммы о принятии окончательного постановления о разводе), они с Роландом устроили пикник и рассказали Филиппу, что все они, включая будущего ребенка, теперь станут одной семьей и что даже его отец считает это хорошей идеей. А видеться с ним Филипп будет на каникулах, возвращаясь домой из школы.

Лилибет не знала, как сын на это отреагирует. Конечно, Роланда он любил, ему нравилось проводить с ним время, он хотел держать его за руку во время прогулок и смотрел на него как на какое-то божество. Но как мальчик отнесется к тому, что мать с Роландом поженятся? Как отнесется к тому, что отца – пусть неприятного, нелюбящего, но все же отца – вытеснят из его жизни? Она затаила дыхание, когда Филипп, от изумления раскрыв рот, широко распахнутыми глазами уставился на них с Роландом, не в силах произнести ни слова.

А затем:

– Дядя Роланд станет моим отцом? И отцом маленького?

Роланд опустился рядом с ним на колени на жесткую летнюю траву.

– Твой отец всегда будет твоим отцом, Филипп, старина. Но мне бы очень хотелось жить с тобой и твоей мамой, помогать ей с малышом и делать все то, что обычно делают папы. Разумеется, если ты с этим согласен.

– О. – Филипп неуверенно смотрел на него, наморщив лоб. Очевидно, пытался переварить какую-то сложную мысль. – Но… если отец так и будет моим отцом, а вы женитесь на маме…

– Да?

– Ну как мне тогда вас называть?

Роланд взглянул на Лилибет. Лилибет посмотрела на Филиппа. Филипп в глубоком замешательстве переводил взгляд с матери на Роланда и обратно.

– Можешь называть меня так, как тебе хочется, – нашелся наконец Роланд.

– Хмм. – Пауза. – А маленький будет называть вас папой?

Роланд внезапно охрип.

– Думаю, да.

– Тогда я тоже буду называть вас папой, – заявил Филипп твердо и обнял Роланда за шею.

Тем вечером, когда Лилибет укладывала его спать, он тоненьким голосочком сказал:

– Мама, я боюсь засыпать. Боюсь, что все это только сон, а я проснусь, и окажется, что все неправда.

Она поцеловала его и заверила, что все это самая настоящая правда, до последнего словечка, и неделей позже он держал Лилибет за руку в маленькой часовне, пока она произносила слова брачного обета, а у них за спиной на церковной скамье сидели Биддл и герцог Олимпия. А потом Роланд подсадил его в карету, и они вместе вернулись в Палаццо Ангелов, где в конюшне Филиппа ждал новенький пони.

И это более или менее примирило его с жизнью.

А сейчас, глядя, как он рысью скачет впереди в чистом теплом воздухе Тосканы, Лилибет увидела, как из-за деревьев появляются знакомые башенки замка, и чуть не запела от радости.

– Что? – тут же спросил Роланд.

– Просто я думала, какой была несчастной и напуганной, когда ехала рядом с тобой по этой же дороге в марте. Каким этот замок был пустым и зловещим, каким таинственным. И Морини появилась в коридоре как привидение и перепугала нас до смерти. – Она засмеялась.

– А, да. Мифическая Морини. Все только и рассказывают про эту экономку, а я ее так и не видел. Только бедняжку Франческу.

– Та ужасная первая ночь! Холодная, дождливая, одинокая. А сейчас все будет наполнено любовью и смехом. Они так обрадуются, когда снова нас увидят. Думаю, мистер Бёрк и Александра уже обручились, а… как по-твоему, твой брат?..

Роланд захохотал.

– Что, с Абигайль? Надеюсь, что нет. Она слишком хороша для него.

– Наверное, виноград уже спеет. К концу месяца его начнут собирать. И яблоки, и персики. О, Роланд, как мне тут нравится! Давай сегодня ночью пойдем купаться на озеро. Давай никогда отсюда не уедем? Вдруг мы сумеем отыскать владельца – как там его зовут? – а, Россети, и попробуем продлить аренду. Как ты думаешь, у нас получится?

Роланд поерзал в седле и потер рукой в перчатке верхнюю губу.

– Ну, – сказал он, – думаю, это можно устроить без особых сложностей.

Что-то в его тоне привлекло ее внимание. Она склонила голову набок и внимательно посмотрела на Роланда, отметив его уклончивый взгляд.

– Что ты имеешь в виду?

– Разве я тебе не говорил? Мне кажется, наверняка что-то сказал. Наверное, все дело в нашей занятости все это время. Может быть, я говорил Биддлу и решил, что…

– Роланд! – Лилибет вложила в эти два слога столько осуждения, сколько смогла.

– Гм. Да. Вообще это забавная история. И довольно странная. Можно сказать, в некотором роде совпадение. За день до нашего отъезда – ты же помнишь, это случилось в день летнего солнцестояния? Чудесная вечеринка с масками, и все такое, и, конечно… в общем, потом все тоже было чудесно, собственно, самая чудесная ночь в моей жизни, за исключением разве что нашей первой брачной ночи, которая навсегда останется в моей памяти, как…

– Роланд!

– Да. Хорошо. Так вот, мы с Филиппом просматривали документы по имению, вроде как исследовательский проект, и оказалось, что… нет, правда, ужасно забавно, ты будешь очень смеяться… в жизни не догадаешься… в общем, кажется, что он и есть фактический владелец, согласно акту…

– Фактический владелец? Ты хочешь сказать, это не Россети?

Роланд уставился на свои руки, сжимающие поводья.

– Да, и это весьма забавно. Имени Россети в документах нет совсем. Замок построил некий маркиз Монтеверди. Но некоторое время назад он полностью перешел к другому человеку.

– К кому, Роланд?

– О, посмотри! Это там не Джакомо? Ха-ха. Не похоже, чтобы он сильно обрадовался пони!

– Я никого не вижу. К кому, Роланд?

– Как, ты не видишь Джакомо? Он прямо там, милая! Держится за уздечку, бранит Филиппа…

– Хватит шуток, Роланд! Кто владелец замка?

Он откашлялся и остановил коня. Смех в голосе больше не звучал.

– В 1591 году право собственности перешло к графу Коппербриджу.

– Ты уверен? К англичанину? Графу Коппербриджу? – Лилибет тоже остановила лошадь и свела брови, пытаясь вспомнить, где она слышала это имя. – Но… разве это не титул учтивости?..

– Это был титул моего дяди до самой его смерти. Это семейный титул наследников всех герцогов Олимпия.

Лилибет понимала, что уставилась на него как идиотка, но никак не могла согнать с лица потрясенное выражение.

– Значит, твой дед…

– …и есть владелец замка. Очевидно.

Она застыла в седле, пытаясь это переварить. Подул ветерок, теплый и ароматный, принес с собой запахи лета, зашуршал листвой ближайшего кипариса.

– Старый ублюдок, – прошептала Лилибет. – Я знала, что он ведет сложную игру, но такое!

– Да уж, старый… как ты его назвала?

– Не важно! – Она тронула коня. – Давай-ка отыщем остальных. Мне кажется, Абигайль сочтет эту информацию даже более интересной, чем я.

Она пустила лошадь рысью, не обращая внимания на мольбы Роланда (переходящие в требования) ради всего святого поберечь себя и подумать о ребенке. Копыта выбивали облачка пыли. Во дворе Лилибет спешилась, кинула поводья в тут же появившиеся руки конюшенного мальчика и, не дожидаясь, когда Роланд тоже спрыгнет с седла, поспешила к двери.

– Филипп! – позвала она.

– Думаю, он вошел через кухню, – сказал Роланд, открыл дверь, прошел вслед за Лилибет по короткому коридорчику во внутренний двор с сухим фонтаном и дальше, ко входу в главный холл.

– Филипп! – снова позвала она. – Абигайль! Александра! – Голос ее эхом пронесся по холлу, чистый и громкий в этой просторной, выложенной камнем пустоте. Она повернулась к Роланду и взяла его за руку. – Где все?

– Не знаю, – ответил он. – Ты посылала телеграмму?

– Да, несколько дней назад. Сообщила, что мы возвращаемся, но больше ничего не сказала. Хотела их удивить.

Он крепкой, уверенной рукой ободряюще сжал ее пальцы.

– Может быть, заканчивают ленч? Или пошли погулять.

– Давай заглянем в кухню. Морини наверняка там, я уверена.

Держа Роланда за руку, она направилась в кухню, но не успели они пройти и нескольких ступенек, как в холл влетел Филипп – без шляпы, в расстегнутой курточке и усыпанный крошками.

– Мама! – воскликнул он, прыгая к ней на руки и засыпая крошками всю ее новенькую черную амазонку от лучшего флорентийского портного. – Морини дала мне кусочек panettone, и еще ты ни за что не догадаешься!

– Не догадаюсь о чем, милый?

– Здесь никого нет!

Лилибет опустила его на пол.

– Как это? Ты о чем?

– Они все уехали! Наши кузины, и герцог, и мистер Бёрк! И она не знает, вернутся они или нет. Хочешь откусить от моего panettone? – Он протянул ей кусочек.

– Я… нет, спасибо, дорогой. – Лилибет рассеянно отряхнула крошки и беспокойным взглядом окинула холл. Несмотря на теплый день, воздух был словно пронизан холодом.

– Ну, это странно, – заметил Роланд. – Просто очень странно. Но зато на какое-то время замок предоставлен только нам, или как? Просто настоящий медовый месяц – за исключением кузнечика Норберта.

– Ты будешь спать в нашей комнате? – Филипп затолкал остатки panettone в рот без всякого намека на изящество.

Роланд поскреб лоб.

– Ну, что до этого, старина, думаю, нам придется кое-что поменять. Ведь в палаццо у тебя была своя собственная комната, так? Потому что теперь ты такой ужасно большой мальчик.

– Роланд, – негромко произнесла Лилибет. – Можно с тобой поговорить?

– Ой нет! – воскликнул Филипп. – Берегись, папа! Она всегда так говорит мне, когда я балуюсь. – Он повернулся и побежал обратно к panettone Морини.

– Ну вот, Филипп! Бросаешь поле боя, да? В армии для этого есть специальное слово, и оно не очень-то приятное… – Роланд повернулся спиной к исчезающей фигурке Филиппа и улыбнулся. Его теплая улыбка, полная обаяния Пенхэллоу, всегда возвращала мир Лилибет на свою ось. – Что такое, милая? – спросил он, взяв ее руки в свои. – Ты не рада, что мы снова здесь?

И все ее страхи мгновенно улетучились. Проклятие замка, в самом деле! Обыкновенные предрассудки. Остальные, вероятно, поехали осматривать достопримечательности, устав от летней рутины в отдаленном замке. Разве мистер Бёрк не собирался отправиться на какую-то автомобильную выставку в Риме? Скорее всего им там так весело, что они не хотят возвращаться. Или поехали посмотреть на Помпеи, или на Капри. А что до графа Коппербриджа, так это всего лишь совпадение. Герцог ни слова не сказал про замок Святой Агаты за все то время, что они провели вместе во Флоренции.

Она поднесла руки Роланда к губам и поцеловала. Затем потянулась и поцеловала в губы, теплые и сухие после целого утра в седле, долгой поездки из гостиницы, где они провели предыдущую ночь в лучшей хозяйской спальне, предварительно прогулявшись в полночь на конюшню.

– Все в порядке, – ответила она. – Все прекрасно. Мы дома, и это главное.

Он ухмыльнулся.

– Точно? В таком случае…

И, даже не дав ей ахнуть, он сгреб ее в объятия и понес обратно через внутренний дворик наружу, в сверкающий итальянский денек, где солнце тотчас же раскрасило его глаза в золотистый цвет, заставив их сиять.

– Что ты делаешь? – воскликнула Лилибет, цепляясь за его плечи.

Он поставил ее на землю, поправил манжеты, лацканы и снова подхватил на руки.

– Хочу сделать это как полагается, – сказал он и перенес ее через порог во дворик, а там поставил на заросший мхом край фонтана и швырнул свою шляпу на землю.

– Добро пожаловать домой, леди Роланд, – сказал он и поцеловал Лилибет так, что от восторга она чуть не лишилась чувств.

Примечания

1

Фасоль ( ит.).

2

Боевые кони ( лат.).

3

Бедняжка ( ит.).

4

Праздник ( ит.).

5

Простите меня ( ит.).

6

Бифштекс ( ит.).

7

Подождите за углом ( ит.).

8

Knight ( англ.) – рыцарь. Игра слов. Так называется в английском языке шахматная фигура конь.

Content

Джулиана Грей
Чтобы встретиться вновь

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Примечания