Евгений Сухов

Убойный репортаж

© Сухов Е., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Глава 1

Я – герой, или Новое задание шефа

Вот они, «медные трубы», дождался наконец! Жаль, что моего триумфа не видит моя бывшая жена. Может, позвонить ей да рассказать?.. Я уже было потянулся к трубке телефона, внутренне торжествуя, но потом передумал. Пожалуй, не стоит. Хуже того, не поймет, а еще и на смех поднимет. Она это умеет… Так и скажет: «Герой – штаны с дырой!»

После пятого, завершающего, выпуска передачи «Кто убил Санина?» я ходил героем. Вернее, в героях, поскольку, изобличая преступницу, Наталью Кудашеву, рисковал жизнью в прямом смысле этого слова, и все это было зафиксировано на видео, как репортаж с места событий или даже как оперативная съемка. Я выступил своеобразной «наживкой», и преступница клюнула на нее. Да, Наталья вполне могла убить и меня, как убила известного актера Игоря Санина, расчищая этим дорогу своему возлюбленному, актеру Антону Путятину, бывшему постоянно на вторых ролях. Если бы не оперативники, я бы пополнил список убиенных ею людей, куда, помимо Санина, входили алкаш Петруха Самохин и парень с неизвестным мне именем, которого она наняла, чтобы убить Самохина.

Звонков в редакцию программы «Кто убил Санина?» приходило уйма. Это говорило о том, что наш телеканал «Авокадо» москвичи смотрят, причем смотрят не десятки или сотни людей, а десятки тысяч и даже сотни тысяч. Рейтинг канала после завершения этой программы взлетел едва ли не до небес, чем наш шеф был весьма доволен. Он даже выписал мне премию и разрешил отдохнуть пару деньков. Отпуск пролетел в полное мое удовольствие, где было и бесцельное валяние на диване с книжкой в руках, и выезд на шашлыки с милыми дамами, и шатание по ночному городу, и посещение приятелей, с которыми не виделся длительное время. Даже как-то странно, что все эти запланированные и незапланированные мероприятия уместились в столь короткий отрезок времени. А затем шеф вызвал меня к себе, чтобы дать новое задание, о чем я был предупрежден его секретаршей.

Начал он издалека…

Мило улыбаясь, спросил, как я себя чувствую. Наверняка моя слегка помятая физиономия навела его на какие-то невеселые размышления (могу же я, в самом деле, слегка расслабиться во время отпуска!). Я поблагодарил за предоставленный отдых, ответил, что чувствую себя вполне нормально и готов немедленно приступить к исполнению своих репортерских обязанностей. Слово «репортерских» я употреблял чаще, нежели «корреспондентских», поскольку имелась у меня такая привычка еще со времен моей работы в газете «Московский репортер», прикрытой в 2008 году из-за скандально-сенсационной публикации о возможном разводе с супругой одного очень крупного фигуранта в российской политике. Сначала урезали финансирование газеты. Газета держалась, сократив число сотрудников и зарплаты. Потом властная рука сверху дала новую отмашку, и с газетой перестали сотрудничать рекламодатели. Она продолжала держаться, но дала заметный крен, превратившись из ежедневной в еженедельную.

Тогда последовала новая отмашка сверху, и киоски Москвы вдруг разом просто перестали брать газету на реализацию под тем предлогом, что «Московский репортер» не расходится. Подписчиков было недостаточно, чтобы держаться на плаву, тиражи стали зависать, накапливаться на складах, приносить убыток. А убыточная газета никому не нужна. И в августе две тысячи восьмого года холдинг «Национальная медиакомпания» приостановил выпуск означенной газеты «ввиду явной убыточности». Слово «приостановил» в действительности означало «закрыл». После чего мне подфартило, что в моей журналистской карьере случалось крайне редко, – я устроился телевизионным журналистом на телеканал «Авокадо». Через несколько лет после этой публикации фигурант российской политики и правда развелся с женой, заявив во всеуслышание, что это решение «принято обеими сторонами вполне добровольно». Но газета «Московский репортер» реанимации не подлежала, несмотря на попытки бывшего главного редактора ее хоть как-то воскресить. А все потому, что подобные несанкционированные демарши СМИ в сторону правящей головки не прощаются.

В «Московском репортере» я привык говорить вместо «корреспондент» «репортер», на что наш шеф, кажется, не обращал особого внимания. Ибо привычка есть вторая натура. И если работодателя устраивает натура исполнителя, то ему поневоле приходится мириться и с некоторыми его привычками.

Моя расхристанная натура, похоже, шефа всецело устраивала. Особенно после двух программ, которые я вел в минувшие месяцы: «Последнее желание» и, главное, «Кто убил Санина?» В них я предстал во всей своей красе вдумчивого и удачливого репортера. А после программы «Кто убил Санина?», в съемках которой я «без дураков» рисковал жизнью, если я и не стал «лицом канала», то ведущим и самым популярным телерепортером сделался точно…

Словом, я ответил шефу, что готов незамедлительно приступить к своим обязанностям.

Тогда шеф мудро стал разглагольствовать о поднятой «планке». Дескать, я сумел поднять планку интереса передач канала на весьма высокую высоту, и теперь стоит «труднейшая» (одно из любимых словечек шефа) задача удержаться, а то и протолкнуть по возможности ее повыше.

– Надо толкать и толкать эту планку, – назидательно сказал шеф, глядя мне прямо в глаза, и, похоже, пытался внедрить эту доктрину в самые глубины моего мозга, о которых я сам не подозревал, чтобы мысль «поднять планку» свербила меня подспудно и изъедала изнутри всякий раз, как только я брался бы за какое-либо дело, связанное с каналом «Авокадо». Хитрый он, наш шеф. Правда, не в самом худшем смысле этого слова. – Ты должен быть как штангист на помосте, который всякий раз идет на установление мирового рекогда. – Шеф любил завернуть что-нибудь эдакое! – Поскольку, если мы сделаем наши передачи менее интересными, нежели были предыдущие, то этим обманем ожидания нашего искушенного зрителя. Он попросту отвернется от нас и переключится на другой канал, чего допустить нельзя ни в коем случае…

– Я вас понял, Гаврила Спиридонович, – ответил я так, как он и ожидал от меня.

– Хорошо. – В голосе шефа послышалось удовлетворение. – Пару дней назад я говорил о новом задании. Ты готов?

– Готов, шеф! – ответил я бодро.

– Хорошо, – повторил он. – Это будет новый цикл передач. Его название – «Корень зла». Каково, а!

– Ого! – Я придал взгляду восхищение, что, в общем, удалось мне без труда: шеф всегда умел придумывать броские названия своим новым программам. – Звучит!

– Ты знаешь что-нибудь об Институте неврологии имени Божевникова при МГУ?

– Абсолютно ничего не знаю, шеф.

– Придется узнать. Все, что можно и нельзя, – произнес он безапелляционным и слегка разочарованным голосом.

– С целью? – спросил я.

– С целью посещения одной научной конференции, куда ты будешь аккредитован, – сказал шеф. И добавил: – Мою заявку на тебя и Степу уже утвердили.

– Хотелось бы знать цель нашей новой программы, шеф, – задал я резонный вопрос, давая понять всем своим видом, что уже всецело погружен в рабочий процесс. – На что делать упор: на философию добра и зла, научные достижения и перспективы или на паскудную человеческую сущность, которая никак не может обойтись без делания злых дел?

– На все! – отрезал шеф. Кажется, он и сам пока точно не знал, чего хочет от новой программы. – Мне известно только, что конференция эта будет посвящена работе главного научного отдела института, занимающегося исследованиями мозга. Что-то о воздействии электромагнитных или просто магнитных излучений на участки мозга, отвечающие за мораль и нравственность. У меня там один знакомый человечек работает, – шеф несколько замешкался, что было явлением крайне редким, и я с удивлением посмотрел на него, – которого я давно знаю… Так вот, она говорит, что в экспериментальной лаборатории этого отдела добились возможности блокировать участки мозга, отвечающие за зло. И стимулировать те, что отвечают за добро. А это крайне интересно, согласен?

– А то, – ответил я. – Я с вами, шеф, всегда согласен… Стало быть, получается, что всех людей можно сделать хорошими?

– Ну, где-то примерно так.

– И преступников можно сделать хорошими и добрыми людьми? – с энтузиазмом уточнил я.

– Наверное, – неопределенно пожал плечами шеф. – Это все предстоит узнать тебе самому. Вот тебе и цель, и задачи.

– Но это же мировое открытие!

– Возможно, – сдержанно сказал шеф. Судя по тону, он не особенно разделял моего оптимизма. – Это тоже тебе предстоит выяснить.

– А как ее зовут? – спросил я.

– Кого? – удивленно сморгнул шеф.

– Ну, этого вашего человечка.

– Ее зовут Бережная Маргарита Николаевна, – не сразу ответил шеф. – Кандидат биологических наук, кстати.

– Понял, – уважительно произнес я. – Мне можно будет с ней побеседовать?

– Побеседовать – можно, а что касается интервью – не уверен.

– Когда конференция?

– Послезавтра. К этому времени ты уже должен знать во всех подробностях, чем занимается институт, кто его руководитель, кто начальник отдела исследований мозга и руководитель их экспериментальной лаборатории. Каковы перспективы разработок этого отдела и их прикладное значение. Словом, ты должен знать максимум возможного и быть подготовленным к конференции. Если задашь на конференции пару грамотных вопросов докладчику и тот честно на них ответит, то будет совсем здорово!

– А кто основной докладчик? – проникся я темой.

– Основной докладчик – сам руководитель этой экспериментальной лаборатории отдела исследований мозга, доктор биологических наук Рудольф Михайлович Фокин. О нем тоже что-нибудь найди. Словом, к конференции ты должен быть просвещен касательно мозга и его функций. Все… Двигай!

Сегодня на телевидении, да и вообще в журналистике, много случайных людей, которых и на пушечный выстрел нельзя допускать к работе в СМИ. Ведь СМИ для журналиста – это своеобразная трибуна, с которой он информирует массы о том или ином событии, причем не без собственного отношения к этим самым событиям. Грубо говоря, журналист неосознанно или осмысленно навязывает свои, личные взгляды относительно определенных событий, явлений, конкретных личностей читателям его статей и зрителям его репортажей и передач. Это значит, что он формирует определенное общественное мнение. А для этого он должен хотя бы иметь какое-то собственное мнение. Лучше – профессиональное, которое у людей случайных либо отсутствует вовсе, либо искажено в силу субъективности. Вот и получается, что никакой идеологии у нашего общества сегодня нет. Конечно, виной этому не только случайные люди в СМИ, но и вообще случайные, которые не на своем месте. Просто отрабатывают нехилые бабки, показывая в сочных картинках творящийся на улице хаос. К тому же здоровски помелькать по ящику, чтобы услышать потом лестный комплимент от знакомых! Но ведь цель и идея должны быть совершенно иными: как двигаться вперед и, главное, куда двигаться.

Я не хотел, чтобы меня причисляли к случайным людям в журналистике, да, собственно, и не считал себя таковым, поэтому на мероприятия всегда старался приходить подготовленным и знающим хотя бы его тему и общее содержание. Так же обстояли дела и с интервью. Ибо просто задать вопросы интервьюируемому человеку – этого мало. Надо еще знать, почему такие вопросы задаются именно ему, разбираться в теме, о которой пойдет речь, и быть готовым к содержательному разговору. Так что и без напоминаний шефа я бы готовился к конференции и возможным интервью по максимуму. Тем более ни о самом институте неврологии имени Божевникова при МГУ, ни о том, чем он занимается, я не знал.

Начал я с того, чьим именем был назван НИИ неврологии. Об Алексее Яковлевиче Божевникове я узнал из Интернета. Родился он в Рязани в 1836 году. Умер в Москве в 1902-м. Это был человек, преданный своему делу до самого последнего дня. Он окончил медицинский факультет Московского Императорского университета, защитил докторскую диссертацию, изучал деятельность мозга за границей. Был доцентом МГУ и заведующим одной из его кафедр. Он – создатель неврологической клиники при МГУ и неврологического музея. Именно профессор Божевников выделил невропатологию в самостоятельную клиническую дисциплину. А его работы, посвященные деятельности отдельных участков мозга, являются актуальными и по сей день…

Затем я изучил материал о самом НИИ неврологии имени А. Я. Божевникова. Возник институт на базе межфакультетской лаборатории МГУ в девяностые годы прошлого века. Его бессменным директором был ныне семидесятидвухлетний доктор биологических наук, академик Российской Академии наук, профессор Леонтий Янович Раскин, ученик видного советского невролога Лазаря Соломоновича Минога, который, в свою очередь, был учеником Алексея Яковлевича Божевникова. Так что научная преемственность налицо.

Отделом исследований мозга руководил доктор медицинских наук профессор Борис Георгиевич Базизян, пятидесяти двух лет, а руководителем экспериментальной лаборатории отдела являлся доктор биологических наук Рудольф Михайлович Фокин, тридцати восьми лет от роду. Он же должен быть главным докладчиком на предстоящей конференции. Его лаборатория занималась воздействием магнитного поля и электромагнитных излучений на отдельные участки мозга, отвечающие за различные функции человеческой души и тела, и, кажется, была на грани мирового открытия, если уже его не совершила. По крайней мере, публикации в специальных медицинских журналах явно намекали на это. Предстоящая конференция грозила сенсацией, что и нужно было нашему телеканалу, впрочем, как и любому другому.

Два дня я только тем и занимался, что изучал человеческий мозг. А когда к исходу вторых суток голова начинала распухать от полученных знаний, ко мне пришла шальная мысль, что я его постиг не хуже самого Бехтерева.

Разумеется, я и раньше знал, что нашим телом всецело командует это серое вещество, которое зовется мозгом. Оно подает сигнал – и мы поднимаем ногу, оно подает еще сигнал – и мы хотим откушать селедки с лучком, порезанным аппетитными кружочками. Оно выдает некий импульс – и мы вдруг вспоминаем, что на небе есть звезды. И начинаем задаваться вопросами, ответов на которые не существует. Ну или, по крайней мере, эти ответы нам никто не скажет… И сколько нового я узнал о строении и функциях мозга, вы даже не представляете! Таламус, гипоталамус, вентромедиальная префронтальная кора, лимбическая зона, базальные ганглии… Про все эти вещи, если данные участки мозга можно так назвать, я узнал впервые. А о базальных ганглиях, что приводят к согласию наши мысли, чувства и движения, я вообще впервые услышал… Одним словом, на конференцию я пришел достаточно подготовленным, чтобы понимать, о чем пойдет речь, и уметь сделать выводы.

Мы со Степой, моим молчаливым оператором, который походил как минимум на заслуженного доцента, прошли в актовый зал института (сам НИИ неврологии имени А. Я. Божевникова располагался недалеко от биофака МГУ) и заняли место в проходе, совсем недалеко от кафедры.

Людей было много…

Первые ряды занимались, как издавна повелось, руководством. Ведь оно должно все видеть и слышать, и все должны видеть их.

Вот пришел и сел, отдуваясь, профессор Борис Георгиевич Базизян, крупный и тучный мужчина с прической Эйнштейна, какая у того была, когда он показывал язык журналистам. Я узнал Базизяна по фотографии, размещенной в Интернете.

А вот пришел и сам академик Леонтий Янович Раскин, суховатый горделивый старикан, которого под руку держала некая юная особа, то ли его дочь (она тоже работала в НИИ неврологии имени А. Я. Божевникова), то ли его секретарша. Остальные места первого и второго ряда заняли такие же степенные и немолодые личности, имеющие научные регалии и оттого наполненные бросающейся в глаза важностью и неизбывным достоинством.

Рассаживались и остальные, кто пришел послушать главного докладчика, а возможно, и поспорить с ним. Ибо в научной среде споры – вещь частая и, наверное, необходимая.

Рядом с нами присела на краешек стула женщина в деловом костюме, которая, как мне показалось, волновалась и все время оглядывалась, словно выискивала в зале знакомых. В руках у нее была бутылочка с минеральной водой, и она время от времени прикладывалась к ее горлышку. Не будь я занят – а впрочем, когда мне это мешало? – я бы непременно обратил на нее больше внимания, поскольку эта женщина явно была из разряда «роковых», то есть умных, знающих, чего они хотят от жизни, красивых не кукольной красотой (таких предостаточно за прилавком в каждом супермаркете), а притягательно женской и, несомненно, обладающих обаянием и шармом. И, конечно, загадкой, которую хотелось разрешить более всего на свете, но чаще всего – безуспешно… Просто те мужчины, кто уже обжегся на подобного рода женщинах и испытал нешуточную сердечную муку, стараются обходить их стороной. И правильно делают! Поскольку знакомство с такими женщинами, помимо настоящих минут счастья, несет еще и погибель. Причем в самом прямом смысле этого слова.

Вот и я, побывавший в шкуре этих мужчин, старался больше не наступать на брошенные грабли…

Ее звали Наташа…

Короткая прическа, умные карие глаза с темными точечками и небольшим прищуром, который можно было принять и за внимание к тебе, и за затаенный смех (а возможно, и намек на насмешку). Я так и не смог точно определить, что означает выражение ее лисичьих глаз. Это было ее тайной… Несколько неярких веснушек вокруг небольшого прямого носика придавали ей нежность и женственность до такой степени, что их хотелось немедленно поцеловать. И вообще при виде ее все мои чувства невероятно обострялись и я начинал испытывать нешуточный восторг. Она была, несомненно, из породы роковых женщин. Море обаяния, шарм, как у Мата Хари, ум, как у Софьи Ковалевской, тайна, как у египетского сфинкса… В жестах и движениях грация, как у балерины Павловой. И я, конечно же, попался. Иначе – влюбился. По уши! Правда, не сразу, некоторое время еще пытался противостоять прямо-таки нечеловеческим чарам, но, признаюсь откровенно, надолго меня не хватило.

Тогда у меня не было еще большого опыта «общения» с женщинами, но интуитивно я уже понимал, что если не заставить женщину печалиться и переживать по поводу имеющихся чувств к тебе, то печалиться и переживать будешь ты сам. В жизни не бывает так, чтобы оба любили друг друга одинаково. Любить с «открытым забралом» – счастливо, без хитроумных уловок и борьбы – почему-то не получается. По крайней мере долго. Обязательно начнется какое-то противостояние. И еще я отметил одну такую закономерность: в любви двоих всегда выявляется кто-то главный, и чтобы быть счастливым, этим главным должен быть непременно я. А так называемая демократия отношений – вещь вообще крайне неблагодарная и невероятно скользкая.

– Женщина в любви не должна быть главной, – сказал как-то мне, шестнадцатилетнему пацану, мудрые слова один мой двадцатисемилетний друг. Разговор состоялся в коротком интервале между вторым разводом и третьим браком. – Часто она и сама не хочет быть главной. Женщина хочет быть мягкой, нежной и беззащитной, чтобы мужчина защищал ее, охранял и заботился о ней. Что вполне нормально. Это, брат, сегодня пришло такое время, когда бабы стали загребастее мужиков, а мужики предпочитают быть ведомыми, но не главенствующими, ибо им так проще и беззаботнее. А счастье и любовь зиждутся на вещах банальных и простых. Надо, чтобы мужик просто добывал деньги на житье и еду, а женщина хранила дом, рожала детей и ждала его возвращения, желательно с добычей. Что, звучит примитивно?

– Ну… – протянул я, не зная, что сказать, но мой старший товарищ ответил за меня:

– Может, и примитивно. Но с пещерного времени мало что изменилось, по большому счету… Все отклонения от этих простых правил чреваты несчастьем. И разрушением отношений. Хотя бы посмотри на мои браки… каждая из них так и норовит протиснуться в лидеры. Дело мужчины – подчинять женщину. Дело женщины – подчиняться мужчине. Запомни это, пацан…

В принципе я поначалу действовал именно так, как учил меня мой старший товарищ. И Наташа вскоре всецело оказалась под моей властью, несмотря на ее ум, обаяние, шарм и еще бог знает чего, что было в ней заложено! Схема, предложенная мне в давнем разговоре дважды разведенным другом, работала! И еще как работала! Она молча сносила мою независимость и стремление распоряжаться собой в своих личных интересах. Мои уходы и приходы были для нее непредсказуемы, что заставляло ее постоянно ждать меня. И, как бы это ни звучало странно, смирившаяся с моими отлучками и показной независимостью, она была по-настоящему счастлива, когда я оказывался рядом. А я? Я по уши влюбился. Наперекор советам и всему прочему, включая здравый смысл, то есть рассудок. И меня, не оперившегося еще молодого мужчину, понесло. Как щепку по волнам океана. Который зовется любовью…

И сразу же наши отношения пошли как-то наперекосяк! Ради нее я был согласен на многое, если не на все. Я распахнул перед ней все двери своего сердца, сорвав с них последние замки… Я словно сорвался с цепи и просто утопил ее в море собственных чувств.

Ради нее я был готов на все, но ей уже нечего было желать: только скажи – и я опрометью бежал исполнять женскую волю со щенячьим повизгиванием.

Я видел все ее недостатки, но они лишь умиляли меня. Мы сходили с ума друг по другу, растворяясь в объятиях. Как искренне я радовался! Как ликовал, что люблю и сделался наконец любим! Меня просто переполняло долгожданное счастье, и я забыл о том, что это когда-нибудь может закончиться, и как-то незаметно отдал ей власть над нашей общей судьбой.

Наташа опомнилась первой.

Как был, оказывается, недальновиден король Лир, когда, отказавшись от власти, полагал, что будет окружен почетом и станет поживать по-королевски и далее. После обрушившегося на нас с Наташей счастья наступило горькое похмелье, и вскоре действительность швырнула меня на загаженный пол.

Отказавшись от власти над женщиной, я стал потакать всем ее желаниям, не понимая, что это была одежда с чужого плеча, не подходившая мне.

Моя любовь к ней вытеснила все прочие интересы. Мир перевернулся с ног на голову. Я жил только ею, а у нее, кроме меня, отыскалась вдруг масса других привязанностей. Теперь уже мне приходилось ее дожидаться и радоваться тем счастливым минутам, когда она окажется рядом. А этих минут становилось все меньше, и наши встречи происходили все реже. В ее глазах не было прежней страсти, размылись душевные переживания, а любовь как-то помельчала.

Открылись глаза у меня слишком поздно. И началась раздирающая душу боль, бесконечные сомнения. Разумеется, попытки порвать окутавшие меня сети были, но как только Наташа начинала замечать, что ее власть надо мной слабеет, она снова становилась внимательной, ласковой, покорной и уступчивой, как бы добровольно отдавая бразды правления нашей общей судьбой в мои руки. Конечно, на время… Я успокаивался, после чего все начиналось сызнова. Потом Наташа перестала замечать все, что связано со мной, ее это просто уже не интересовало. А я, как рыба, ухватившая заманчивую наживку, заглатывал крючок все глубже. Наступил момент, когда я уже не мог с него сорваться, и любое движение причиняло мне невыносимую боль. Попытки как-то поговорить с Наташей о наших отношениях ни к чему не приводили. Она просто не желала меня слушать. Я продолжал безумно ее любить, а она охладела окончательно…

Это был самый край в наших отношениях, после которого наступил конец. Наташа ушла окончательно. Я был вынужден выдавливать из себя любовь вместе с кровью и слезами. Вырывать ее с мясом, долго и мучительно. Долгих два месяца я провел в добровольном заточении. Сидел в четырех стенах и пялился неподвижным взором в потолок, вспоминая все самое светлое, что связывало меня с Натальей. Никуда не выходил, никому не звонил… Потом как-то выбрался. Город продолжал жить прежней обычной жизнью. В его ритме ровным счетом ничего не изменилось, и он даже не заметил моих страданий. Это поразило меня более всего. Мир рухнул, раскололся на крупные обломки, а все идет так, как будто бы ничего не произошло.

Я машинально брел по улице и вдруг увидел ее… Она шла на несколько шагов впереди меня, и ее, как мадонну, окутывало сияние. А может, это тусклое осеннее солнце отдало ей весь запас своего света.

Я догнал ее и тронул за плечо. Она обернулась и сделала удивленное лицо.

– Простите, – произнес я, увидев незнакомую девушку. – Обознался…

– А че сразу трогать-то? – прозвучал хрипловатый вульгарный голос. – Чуть что, так сразу трогать…

– Простите, – повторил я, отнял руку и пошел дальше, не глядя по сторонам.

А когда неожиданно остановился и поднял голову, оказалось, что я стою перед ее домом. Было уже темно, и в ее квартире горело несколько окон. И окно спальни тоже. Я стал смотреть на него, надеясь увидеть хотя бы ее силуэт, пусть даже мельком, и понимая, что это ровным счетом ничего не изменит.

В тот раз мне не повезло… Я простоял около трех часов, а потом отправился в обратную сторону.

С того дня прошло два года нестерпимой боли, а мне все никак не удавалось успокоиться: Наталья являлась ко мне в снах, я разговаривал с нею в мыслях, мне приходилось что-то доказывать, упрекать, но все тщетно, она меня не слышала!

Наверное, у этой болезни есть диагноз, и называется она «несчастная любовь». Ею надо обязательно переболеть.

Чтобы выздороветь…

Зал постепенно заполнялся. До меня доносились обрывки фраз, по которым можно было сделать заключение, что конференция обещает в самом деле быть сенсационной.

– Великолепные результаты… Он просто молодец! – говорил чей-то восхищенный голос.

– Великолепные – не то слово… Фантастические!

– Какой умница! Наша надежда. Знаете, он даже внешне похож на Бехтерева.

– Базизян и Фокин заткнули за пояс и немцев, и американцев…

– Это точно! Теперь ребятам из Массачусетского технологического института со своими опытами остается только облизнуться…

– А что вы хотите, это же Рудольф Фокин! После его работы остается выжженная земля! Он ничего не пропускает. Невероятный педант.

– А что Рудольф? Идея-то принадлежит профессору Базизяну, – произнес какой-то злопыхатель.

– Да-а… Базизян – это настоящее светило… – уважительно отозвался в ответ тихий голос. – Он умеет найти великое даже в простых вещах. А какой великолепный организатор!

– Что ж, Базизян опять получит грант и федеральные деньги, причем львиная их доля придется на его отдел, – раздраженно проговорил мужчина средних лет. Тоже, поди, из профессоров.

– А мы так и будем прозябать, подбирая объедки со стола Бориса Георгиевича, – поддержал его мужчина помоложе с небольшой рыжеватой бородкой – явная заявка на некоторую академичность. – И то, если он нам это позволит…

– А вы делайте свои открытия, тогда не будете прозябать, – язвительно парировал грузный человек с гладко выбритым лицом и в дорогом сером костюме, чем-то напоминавший преуспевающего бизнесмена. – И подбирать объедки…

– Ну не все же у нас такие гениальные, как Базизян…

– Да, Борис Георгиевич у нас такой один, – согласился круглолицый.

– Насколько мне известно, последние результаты исследований лаборатории Рудольфа Михайловича просто поразительны, – говорила какому-то мужчине дама, проходя мимо меня. – А ведь начинали с крыс и собак… Вы видели Матильду?

– Какую Матильду? – удивленно спросил мужчина.

– Их подопытную крысу…

– Нет, не видел. А что с ней такое? Что-то серьезное?

– А вот вы взгляните и тогда сами все поймете…

– Говорят, что результат тестирования с группой добровольцев превзошел все ожидания! – заметил мужчина. – Девяносто восемь процентов из ста – это превосходный результат.

– Да было бы и все сто, можете не сомневаться, – ответила дама. – Просто дезориентация работы правого височно-теменного узла у одного из добровольцев оказалась не до конца успешной. Наверное, у него была какая-то травма в детстве. Вот отсюда эти два процента. Иначе были бы все сто!

– Приветики! – вдруг раздался за моей спиной приятный девичий голос.

Я обернулся и увидел ту, кого меньше всего рассчитывал встретить не только на научной конференции, но и вообще в своей жизни.

– Что, не ожидали меня здесь встретить?

– Не ожидал, – оторопело произнес я, вглядываясь в прелестное личико девушки и ее смеющиеся глаза. – Привет… Что ты здесь делаешь?

– То же, что и ты. – Ее «ты» прозвучало так, будто нас связывало нечто большее, нежели простое и абсолютно случайное знакомство. А может, так оно и было, поскольку в первую нашу встречу (она же и последняя) между нами протянулась некая паутинка, связавшая нас… Во всяком случае, мне так показалось. Теперь я понимал, что не ошибся в своих ощущениях.

Это было около двух недель назад.

Я занимался журналистским расследованием гибели заслуженного артиста России Игоря Валентиновича Санина, и в один из дождливых дней снова отправился к дому, где он жил, поскольку до этого мне не удалось побеседовать с хозяевами квартиры номер семь. Сам Санин жил на втором этаже обычной высотки, в квартире за номером шесть. В пятой квартире жила его соседка Клава Печенкина. Та самая, что обнаружила тело Игоря Санина, заглянув в приоткрытую дверь его квартиры. Но Печенкина не только отказалась со мной разговаривать, но даже не захотела открыть дверь. Так что мы со Степой сняли только синхрон со мной у ее квартиры, на том и успокоились.

В восьмой квартире проживала доисторическая старушенция, которая не слышала шума в квартире Санина в день убийства и не видела никаких посторонних личностей, которые бы приходили к нему. А вот в квартире номер семь, когда я приезжал снимать передачу про гибель актера, никого тогда не было. И вот уже без оператора Степы и без особой надежды на успех я поднялся на второй этаж и вдруг услышал музыку. Доносилась она как раз из седьмой квартиры. Я нажал на кнопку звонка, но мне никто поначалу не открыл. Музыка играла столь громко, что звонка в квартире просто не было слышно.

Тогда я стал жать и жать на звонок, намереваясь делать это до тех пор, пока мне не откроют. Мне повезло только после восьмого или девятого нажатия, когда терпение мое было уже на исходе. Открыла дверь юная девушка, глянула на меня одним глазом (второй был закрыт дверью, придерживаемой цепочкой) и спросила, кого мне нужно.

– Возможно, вас, – пошутив, ответил я.

– А вы кто?

Я представился, назвал место работы и сказал, что хотел бы побеседовать с кем-нибудь из взрослых.

Девушка ответила, что из взрослых дома только она одна, и попросила показать ей какие-нибудь документы, доказывающие, что я есть то самое лицо, каковым назвался, и что я действительно тележурналист, работающий в телекомпании «Авокадо».

Я показал ей удостоверение сотрудника телеканала, после чего, убедившись, что я пришел один, она осмелилась впустить меня в квартиру.

На вид ей было не больше шестнадцати. Она только что вышла из-под душа, поэтому на ней был только легкий халатик небесного цвета.

Мы прошли на кухню, и девушка предложила сварить кофе мне самому.

– А на вас сварить? – спросил я ее.

– Нет, я не пью кофе, – ответила она и добавила: – Ничего, если я вас оставлю на пять минут? Я только что из душа…

– Да ради бога, – снисходительно разрешил я, нашел кофе и турку и принялся варить кофе.

Девушка вскоре вернулась: в том же халатике и с неким сооружением из полотенца на голове, похожим на турецкий тюрбан, только больше. Не буду скрывать, что она мне понравилась. Да и как могли не понравиться ее прелестное личико со слегка вздернутым носиком, тонкая хрупкая шейка, вызвавшая во мне прилив нежности, вполне созревшая грудь, угадывающаяся под плотно наспех запахнутым халатиком, и точеные ножки с сильными загорелыми икрами?

– А у вас кофе не убежит? – спросила она с легкой усмешкой, поскольку я натурально застыл, уставившись на нее.

Я спохватился и едва успел снять с плиты турку, в которой кофейная пена уже выросла до самой кромки турки.

Налив кофе в чашку, я сказал хозяйке, что очарован ею.

– Да? – улыбнулась она и сузила глаза до щелочек. – Делать девушкам комплименты входит в вашу обязанность?

– Нет, – ответил я, подув на кофе и сделав маленький глоток. – Я делаю девушкам комплименты только тогда, когда не могу этого не делать.

– Значит, я вас сразила?

– Наповал, – признался я.

Она в ответ рассмеялась, показывая белые ровные зубки, и спросила про мою работу. Мы немного поговорили о телевидении, а потом она поинтересовалась, что привело меня к ней.

– Желание поговорить, – ответил я.

– Желание? – переспросила она.

– Именно. Ну, и некоторая необходимость…

– Вы хотите пригласить меня работать в вашей телекомпании? – хитренько улыбнулась девушка и присела напротив, подперев голову ладонью.

Сам не понимаю, что меня толкнуло спросить:

– А вы живете одна?

– А что, от моего ответа зависит, примете вы меня на работу или нет?

– Нет, не зависит, – серьезно ответил я.

– Я живу с мамой. Но сейчас она в другом городе. И пробудет там еще почти неделю…

Странное дело, но разговор с этой малолеткой доставлял мне огромное удовольствие. Сразу возникло ощущение, что мы знакомы уже давно.

– Ладно, вы меня уговорили, – произнес я тоном человека, которого после долгих уговоров наконец убедили.

Она удивленно вскинула красивые узенькие бровки:

– Уговорила – в чем?

– В том, чтобы я еще раз к вам зашел, – сказал я и с добрейшей улыбкой добавил: – Пока мама пребывает в другом городе. А как вас, кстати, зовут?

– Ирина, – ответила она. – Сейчас вы спросите, сколько мне лет?

– А сколько вам лет?

– Почти восемнадцать, – пытливо посмотрела на меня Ирина. – И в этом году я оканчиваю школу.

– Замечательно! – воскликнул я, изобразив радость. – Значит, вам уже можно жениться?

– Жениться?

– Ну, в смысле уже можно выходить замуж, – поправился я. Понимал, что меня занесло в какую-то не ту сторону, но ничего поделать с собой не мог.

– Да, можно, – кивнула она. – А вы что, имеете намерение позвать меня замуж?

– Нет, – сделал я серьезное лицо. – Денек-другой все же нам с тобой надо повременить…

– Хорошо, повременим, – звонко засмеялась Ирина. – И все же, зачем вы ко мне пришли?

Настало время перейти к цели моего визита. И я сказал, что хочу распросить ее про Игоря Санина.

– А его правда убили? – спросила она. – Говорили же, что это просто несчастный случай. Упал, ударился головой, потерял много крови…

– Точно ничего пока не известно, – не стал я раскрывать перед ней все репортерские тайны. Не только в женщине должна быть загадка, но и в мужчине тоже. Добавил только, что такой вариант, как убийство, я не исключаю. А потом спросил, виделась ли Ирина с ним.

– Да, виделись, – просто ответила она. – Сталкивались пару раз на площадке и даже один раз немного поговорили. Он позвал меня замуж…

– Да ты что? – притворно заревновал я.

– Мы с ним встретились на лестничной площадке. Санин заходил в свою квартиру, а я как раз закрывала дверь. Мы поздоровались, и он, посмотрев на меня, сказал, что с моей внешностью мне надо сниматься в кино. Это прозвучало довольно неожиданно, но я решила ответить шуткой и сказала: я, мол, согласна, если вы меня устроите. И тогда он ответил, что, если я выйду за него замуж, сделать это ему просто придется…

– И когда состоялся такой разговор? – спросил я, почувствовав себя ищейкой, наткнувшейся на свежий след зверя.

– За день до его гибели, – ответила Ирина.

– А в день, когда с ним случилось… это несчастье, вы его видели?

Оказалось, что Ирина видела Санина и в день убийства. Она собиралась к подруге и выглянула в окно, чтобы посмотреть, какая погода и что ей надеть. Санин стоял во дворе с тремя мужиками. Потом третий, наверное, пошел в магазин, а двоих он повел к себе домой. О том, что актер выпивал с дворовыми мужиками, я уже знал. И этих двоих, Васю и Гришу, тоже знал, поскольку успел уже с ними поговорить и выяснил кое-что интересное… А вот третий мужик был из соседнего дома. Правда, его поиски ни к чему не привели. Более того, после убийства Санина он вообще пропал. Перестал появляться в их дворе и пировать вместе с Васей и Гришей. А именно он, как мне удалось узнать, покинул квартиру Санина последним. И вдруг Ирина заявляет, что живет этот мужик в соседнем доме, причем она даже знает, в каком: его дом виден из ее окна. Правда, имя его ей было неизвестно, (а его звали Петром Самохиным), зато подъезд и этаж, на котором он жил, хорошо знакомы, поскольку на этой же лестничной площадке обитала ее лучшая подружка Катька, и Ирина однажды, придя к ней, увидела, как он выходил из соседней квартиры.

Тут во мне взыграло ретивое, проснулся репортерский азарт, оттеснив на второй план все прочие личные интересы, в том числе и вспыхнувшее расположение к девушке. Я быстренько засобирался и стал прощаться с Ириной, чем, похоже, ее сильно обидел.

– Вы куда? – услышал я уже в спину, и в этих словах явно сквозило приглашение остаться.

Но я пробормотал что-то вроде:

– Мне надо… спасибо… я совсем забыл, что мне надо… именно сейчас… простите… – И ретировался. Мне нужно было срочно повидать Петра Самохина.

И что же дальше? Самохина я так и не увидел, поскольку его задушили подушкой прямо в реанимационном отделении, куда он попал после ножевого ранения. А вот вернуться к Ирине мне не достало решительности. Но более всего не хотелось попасть в щекотливую ситуацию, которая обязательно бы произошла. Сто процентов, что Ирина встретила бы меня холодно и в квартиру не пригласила бы! И я бы мялся, не зная, что сказать и как себя вести. А этого очень не хотелось…

Ирина стояла передо мной, и глаза ее лучились радостью. Про обиду, которую я ей нанес, убежав из ее квартиры в желании поскорее увидеть Самохина и переговорить с ним, она, кажется, не желала вспоминать…

– И все же, что ты здесь делаешь? – повторил я свой вопрос.

– Пишу репортаж о конференции, – охотно ответила она.

– Но ты ж говорила, что еще учишься в школе? – припомнил я наш предыдущий разговор.

– Да, я ее оканчиваю и уже второй год посещаю Школу юного журналиста при МГУ. Мне дали задание написать репортаж с этой конференции.

– Ясно, – сказал я. – Будешь поступать на журфак…

– Буду, – твердо проговорила Ирина. – И лишняя публикация мне совсем не помешает…

– Значит, мы с тобой коллеги?

– Получается, что так.

Мы немного помолчали.

– Я видела вашу передачу, – сказала она, назвав меня на «вы». – Вы, Алексей, очень рисковали жизнью… Я так за вас переживала!

– Меня зовут Аристарх, – чуть помедлив, ответил я.

– Я знаю. Но тогда, при знакомстве, вы назвались Алексеем, и я подумала, что вам не хочется, чтобы вас называли Аристархом.

– И верно, не хочется, – согласился я. – Поскольку, помимо имени Аристарх, у меня еще и отчество Африканыч…

– Какое-какое? – Она фыркнула, но рассмеяться не решилась и сдержалась. Правда, с трудом.

– Африканыч, – повторил я.

– Но вы ведь в этом не виноваты, верно?

– Верно. Но как-то не хочется никого винить. Просто не повезло.

Раздались не совсем дружные рукоплескания. Это появился Рудольф Михайлович Фокин, доктор биологических наук и руководитель экспериментальной лаборатории отдела исследований мозга. Шаг его был решительным и твердым, какой может быть у уверенного в себе человека. Пока он шел к кафедре, рукоплескания стали более дружными и продолжительными, а затем и вовсе превратились почти в овацию, когда он взошел на кафедру и победным взором окинул торжествующий зал. Потом поднял руку, как бы успокаивая присутствующих, и рукоплескания затихли. Было заметно, что Фокин немного волнуется и не решается начать свой сенсационный доклад. Он опустил голову, как бы собираясь с мыслями, и так простоял секунд тридцать при полной тишине зала.

Наконец Рудольф Михайлович поднял голову и решительно произнес:

– Уважаемые коллеги, друзья, гости. Сейчас вы услышите то, о чем еще долго будете говорить в коридорах, курилках и между собой в приватных разговорах. То, что заставит вас задуматься о вашей жизни и работе, жизни и работе ваших коллег, то, что, возможно, шокирует вас и изменит восприятие окружающей действительности, каковую вы привыкли видеть каждодневно и ежечасно. Речь пойдет о работе нашей экспериментальной лаборатории и результатах этой работы… – Фокин запнулся, посмотрел прямо перед собой, затем налил из стоящей на кафедре бутылки минеральную воду в стакан и залпом выпил. – Так вот, господа ученые и гости. Вся деятельность нашей экспериментальной лаборатории – это…

Фокин вдруг задрал подобродок стал жадно ловить ртом воздух, лицо его налилось кровью и исказилось гримасой ужаса, словно он увидел прямо перед собой страшного монстра. Он зло рванул руками ворот рубахи, а потом грохнулся на пол. Его ноги, выглядывавшие из-за кафедры, слегка дернулись, Фокин попытался подняться, и в замогильной тишине, установившейся в зале, было слышно, как о деревянный пол ударилась обессилевшая голова.

Я невольно оглянулся на Степу. Тот снимал все происходящее, установив камеру на плечо. Шесть килограммов на плече для него – вполне привычное дело. Секунды три-четыре в зале еще стояла зловещая тишина. А потом все повскакивали со своих мест и метнулись к трибуне, где распластался Фокин. Вскочила с места и роковая женщина в деловом костюме, что сидела возле самого прохода на крайнем стуле. Только она не бросилась, как остальные, к Фокину, а, напротив, пошла совсем в обратную сторону, к выходу. Это показалось мне весьма странным и даже где-то подозрительным, но репортерская привычка находиться как можно ближе к случившемуся не позволила мне следовать за ней. Хотя было крайне любопытно, почему эта женщина не ринулась, как все остальные, к лежащему Фокину, тело которого вдруг стало содрогаться в конвульсиях. Уходила она крайне поспешно, будто спасалась от кого-то бегством.

– Он что, умер? – удивленно спросила меня Ирина.

– Не знаю, – ответил я, тоже кинувшись к Фокину.

Поскольку мы стояли в проходе, мне удалось подойти к нему весьма близко, и через склоненные головы я увидел всю картину происходящего. Кто-то обмахивал лежащего на полу мужчину газетой, кто-то звонил в «Скорую помощь».

– Наверное, надо позвонить и в полицию, – услышал я откуда-то сбоку женский голос.

– Не лезь не в свое дело, Лара, – ответил приглушенный начальственный баритон. – Нам что, своих, что ли, забот не хватает?

Повернуться в сторону говоривших мне не удалось. Народ сбился вокруг Фокина в плотный круг, лишив меня всякой возможности совершить какой бы то ни было маневр.

– Да отойдите же вы от него! – закричал профессор Базизян, отталкивая своим тучным телом людей подальше от лежащего Фокина. – Дайте ему возможность дышать!

Возле Рудольфа Михайловича уже энергично хлопотали двое мужчин из зала, очевидно, медики.

– Потеря сознания, – негромко сказал плотный здоровяк, оттянув веки Фокина.

– Он не дышит, – произнес второй, с длинной подвижной шеей, чем-то похожий на рассерженного гусака. – Очевидно, наступил паралич дыхательного центра.

Здоровяк разомкнул зубы Фокину и заглянул ему в рот:

– Смотрите, Виктор Иванович, у него гиперемия кожных покровов. И алый окрас слизистой…

– Вы думаете, Геннадий Васильевич, что это… – начал было второй, но первый мужчина не дал ему договорить и довольно громко произнес:

– Это отравление. Надо полагать, синильная кислота…

По залу пронесся шелест, какой бывает, когда налетевший вдруг ветер растревожит кроны деревьев.

– Ничего не трогать! – громко сказал здоровяк. – Полицию кто-нибудь вызвал?

– Я уже звоню, – ответил второй мужчина по имени Виктор Иванович.

Количество людей в зале стало стремительно таять. Ученые – весьма осторожные люди и в большинстве своем стараются держаться как можно дальше от всякого рода неприятностей. Поэтому вскоре возле тела завлаба Рудольфа Михайловича Фокина, начавшего, похоже, остывать, остались только профессор Борис Георгиевич Базизян, дышавший так, словно только что пробежал стометровку на время, и какая-то девица лет двадцати пяти с покрасневшими глазами. Конечно, остались двое медиков – Геннадий Васильевич и Виктор Иванович, я со Степой и Ирина, беспрестанно строчившая что-то в своем блокнотике. Последним, выдавив глубокомысленное: «Да-с», ушел академик Леонтий Янович Раскин, поддерживаемый под руку некоей юной особой. Надо полагать, он тоже не искал приключений на свой истощенный научными изысканиями вислый зад…

– Так вы думаете, это отравление? – спросил профессор Базизян, обращаясь к Геннадию Васильевичу.

– Да, я так думаю, – уверенно ответил мужчина. – Все симптомы указывают на то, что Рудольф Михайлович был отравлен синильной кислотой.

– Но она же должна пахнуть горьким миндалем, – нерешительно произнес профессор Базизян. – Как косточки от слив… Это ведь общеизвестно… Он что, совершенно не чувствовал этого запаха?

– Ну, скажем, не так уж сильно она и пахнет, – уточнил Виктор Иванович. – Кроме того, было видно, как Рудольф Михайлович сильно волнуется. Да и жарко сегодня. А стакан воды с растворенной в ней синильной кислотой можно выпить и залпом, не заметив. И уж только потом почувствовать запах… Стоп! Ведь он что-то пил, стоя за кафедрой?

При этих словах все повернули головы к кафедре. Я тоже невольно перевел взгляд с говорящих на трибуну-кафедру. Ни стакана, ни пластиковой бутылочки с минеральной водой на ней уже не было…

Геннадий Васильевич поднялся на сцену, оглядел кафедру, пол и ступени и развел руками:

– Ни бутылки, ни стакана здесь нет. Их явно кто-то унес.

– Так это что, убийство? – Борис Георгиевич Базизян задышал еще тяжелее, будто на этот раз пробежал на время не стометровку, а четыреста метров с барьерами. Казалось, профессора вот-вот хватит удар, и он уляжется на пол, составив компанию доктору биологических наук Рудольфу Михайловичу Фокину.

– Очень похоже на то, – задумчиво проговорил Геннадий Васильевич. – Ваш отдел исследований мозга – самый успешный в институте, а экспериментальная лаборатория Рудольфа Михайловича – самая перспективная. Ему и вам просто страшно завидовали…

Базизян вдруг повернулся в нашу сторону:

– Перестаньте снимать! Имейте совесть, в конце концов! Тут такое, а вы…

Я кивнул и посмотрел на Степу. Огонек на камере, показывающий ее работу, погас.

– И вообще вам здесь больше нечего делать, – продолжал профессор. – Остальное – уже дело полиции. – Было видно, что слова даются ему с трудом. – Представление закончилось, можете расходиться.

– Мы не можем разойтись, – ответил я, имея в виду себя и Степу, – ведь мы свидетели.

– Я тоже свидетель, – пискнула Ирина.

Расстроенный профессор Базизян сердито отвернулся. Мужчины-медики стали о чем-то шептаться между собой. Девица с красными глазами закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Мы – я, Степа и Ирина – молча устроились в креслах во втором ряду. А потом приехала полиция…

Глава 2

Хитрость Степы, или Можно ли победить зло

Они появились внезапно: не было, не было, и вдруг – нате вам! Явились! Выросли, будто из-под земли, энергично застучав каблуками. Оперативно-следственная группа состояла из трех человек. Все мужчины были молодые и самоуверенные: дескать, что это у вас, труп? Экое диво! Мы таких целое кладбище повидали.

Тело бывшего завлаба Рудольфа Фокина тщательно сфотографировали с самых неожиданных ракурсов, как если бы покойного готовили к какой-то серьезной фотосессии, и, отсняв, взялись за написание протокола с места происшествия. Далее приступили к опросу свидетелей. Борис Георгиевич Базизян и мужчины-медики, волнуясь и без конца сбиваясь, рассказали, что видели. От плачущей девицы толком ничего не удалось добиться, кроме того, что Рудольф Михайлович был «очень хороший и добрый».

Потом допросили Степу, Ирину и отсмотрели с камеры кадры, как Фокин поднимается на сцену и подходит к кафедре, как начинает говорить, как наливает и пьет воду, а потом, задыхаясь и краснея, валится на пол.

К сожалению, все внимание Степы было обращено на Фокина и людей, толпящихся вокруг, поэтому, куда подевались с кафедры пластиковая бутылка с минералкой и стакан, из которого пил Рудольф Михайлович, осталось неясным. И это наводило на мысль, что именно в бутылке с минеральной водой и содержался яд.

– Это убийство, – без обиняков, ни к кому не обращаясь, заявил старший из оперативников: худой и невыразительный, как затасканная кепка. И тут же посмотрел на меня: – Ну а теперь давайте побеседуем с вами.

Степа наладился было снимать, но дознаватель заметил это и сказал:

– А вот снимать меня не надо…

Я сделал знак Степе, и мой помощник выключил камеру.

– Итак, как вас зовут? – бесцветно поинтересовался оперативник.

– Аристарх Африканыч, – ответил я.

– Вы это серьезно, – недовольно посмотрел он на меня, – или это ваши журналисткие шуточки?

– А если серьезно, то Русаков Аристарх Африканыч. – И я показал полицейскому свое удостоверение сотрудника телекомпании «Авокадо».

Тот повертел его в руках, потом с некоторым любопытством спросил:

– Телеканал «Авокадо»? «Кто убил Санина?» – это ваша передача?

– Наша, – скромно признался я, на короткий миг ощутив себя телезвездой.

– Ясно, – многозначительно протянул дознаватель. – Я – капитан Бровкин, отдел МГУ. Вы здесь по приглашению?

– Да, мы с моим оператором были официально аккредитованы на конференцию.

– Мы будем вынуждены изъять ваши видеоматериалы, – предупредил капитан Бровкин.

– На каком основании? – попытался я возразить.

– В интересах следствия.

– А разве расследованием этого убийства будет заниматься ваше отделение?

– На данном этапе – да, – ответил Бровкин.

– А потом?

– А потом мы передадим дело Главному управлению Следственного комитета. Скорее всего, они заберут его у нас. Такие дела, как это, – в их компетенции. Разумеется, с предоставленными вами видеоматериалами.

– А мне нельзя напрямую передать видеоматериалы Главному следственному управлению? – поинтересовался я.

– Нет, вы их передадите нам, – безапелляционно произнес Бровкин, – а мы – им… Таковы правила.

– Но нам не из чего будет делать передачу, – попробовал я посопротивляться и тут же понял бесполезность своей затеи. Мои проблемы заботили капитана мало, вернее, совсем не заботили. Поэтому в ответ на мою фразу Бровкин просто промолчал.

– Итак, – положил он лист бумаги на папку, чтобы было удобнее записывать мои показания, – скажите, господин Русаков, что вы видели.

– Я видел все… что и остальные, – быстро заговорил я. – Мы встали с камерой в проходе напротив третьего ряда. Это совсем недалеко от сцены, поэтому я не только все видел, но и все слышал…

– Вот что… Давайте по порядку, – поправил меня капитан Бровкин. – Появился докладчик – Рудольф Михайлович Фокин. Что было дальше?

– Он поднялся на сцену и подошел к трибуне.

– А бутылка с минеральной водой уже стояла или кто-то принес ее и поставил на кафедру вместе со стаканом?

– Бутылка с минералкой… – я запнулся, припоминая, и ответил: – Стояла на кафедре уже до того, как поднялся Фокин.

– Вы в этом уверены?

– Уверен. Эти кадры будут зафиксированы на кассете, так что можете не сомневаться.

– Хорошо, – кивнул Бровкин. – Посмотрим… Что было дальше?

– Дальше Фокин начал говорить.

– И что он говорил, помните?

– Это тоже есть на кассете, и вы все увидите и услышите при ее просмотре, – произнес я, не очень понимая, зачем меня спрашивать о том, что можно более точно и подробно узнать из видеоматериала.

– Я, конечно, все это посмотрю и послушаю, но в данный момент я спрашиваю у вас, поскольку вы собственными глазами видели происходящее и собственными ушами все слышали. Порой показания свидетелей, эмоционально окрашенные и с деталями, оказываются полезнее видео.

– Как скажете, – пожал я плечами.

– Так что успел сказать потерпевший? – спросил Бровкин.

– Покойный успел сказать следующее… – Я на несколько мгновений замолчал, припоминая текст речи Фокина, а потом выдал почти дословно: – Сначала он поздоровался с присутствующими. А потом сказал, что сейчас все услышат от него то, о чем еще долго будут говорить в коридорах и курилках. Услышат то, что заставит задуматься о работе и жизни, что шокирует и изменит восприятие окружающей действительности…

– Вот даже как! Что он имел в виду? – оживился Бровкин.

– Он сам скажет об этом чуть позже, – ответил я. – А скажет он то, что речь в его докладе пойдет о его экспериментальной лаборатории и о результатах ее деятельности…

– А вы знаете, чем занимается эта лаборатория? – пытливо посмотрел на меня капитан.

– Только в общих чертах, – ответил я. – Лаборатория доктора биологических наук Рудольфа Михайловича Фокина занималась воздействием электромагнитных лучей и магнитного поля на различные участки мозга, отвечающие за разные функции человеческой деятельности. Судя по всему, Фокин и его группа были на грани мирового открытия. Либо они его уже совершили, и он собирался поведать об этом на конференции своим коллегам. Говорили, что он заткнул за пояс американцев и немцев…

– А кто говорил, не припомните?

– Просто люди из зала. Делать было нечего, сидел, слушал, – ответил я. – Я этих людей не знаю…

– Значит, вы пришли на эту конференцию за сенсацией? – с иронией спросил капитан.

– Именно так. Мы пришли за сенсацией.

– Что ж, вы ее получили, – уныло проговорил Бровкин, – только иного характера…

– Вы абсолютно правы, – согласился я. – Но кто мог подумать о таком?

– Хорошо. – Капитан снова что-то записал в протоколе и поднял на меня взгляд: – Фокин сказал, что будет говорить о своей лаборатории. И что произошло дальше?

– Дальше он замолчал. Было заметно, что профессор очень волнуется. Да еще и в зале было довольно душно. Он налил из стоящей на кафедре бутылки с минеральной водой половину стакана и выпил его содержимое одним глотком…

– Он что, не поморщился, не почувствовал специфического запаха? – спросил Бровкин.

– Нет, не поморщился, это точно. А насчет запаха – не знаю, может, и почувствовал, да не придал значения. Говорю же вам, он очень сильно волновался, это, наверное, было заметно даже с последних рядов… Хотя это странно, обычно ученые привычны к разного рода выступлениям, а тут его буквально колотило!

– Дальше, – коротко сказал капитан Бровкин.

– Дальше он произнес последнюю фразу, что вся деятельность его экспериментальной лаборатории – это… И на этих словах запнулся. Больше Фокин ничего не сказал, сильно покраснел, потом в его глазах отразился ужас, и он упал на пол, содрогаясь в конвульсиях. А потом умер… Вот, собственно, и все…

– Ну а вы, девушка, кто? – перевел взгляд с меня на Ирину Бровкин. – И что вы здесь делаете?

– Я? – встрепенулась Ирина. – Я слушательница Школы молодого журналиста при нашем университете. – Она доверчиво улыбнулась капитану, на что тот ответил легкой улыбкой доброго, но еще не старого дядюшки. – У меня было задание сделать репортаж о конференции. Вот почему я здесь.

– Понятно, – кивнул Бровкин. – Тоже будете скоро охотиться за сенсациями?

– Нет, – ответила Ирина, честно посмотрев ему прямо в глаза. – Я буду охотиться за правдой…

– А что за ней охотиться? Разве она скрывается?

– Нет, сама она не скрывается. – Ирина еще минуту назад была сама непосредственность и вдруг сделалась неприступной и холодной: – Ее скрывают…

– Ого, как! Ясно, девушка, – сбросил с себя образ доброго дядюшки капитан Бровкин. – Ваше имя, место работы или учебы?

Ирина назвала. А когда Бровкин спросил, что она может показать «по этому делу», она ответила:

– А вы перепишите показания Аристарха Африканыча Русакова на отдельный листок, а я подпишу. Мы же видели с ним буквально одно и то же.

– И ничего нового к его показаниям вы добавить не можете? – покачал головой капитан. – По собственной практике я знаю, что женщины куда более наблюдательны, чем мужчины.

– Нет, это не мой случай, – ответила Ирина тоном продавщицы, отказавшейся разменять сто рублей на гривенники.

Я с любопытством посмотрел на нее – а девушка-то с характером.

Наконец свидетели были опрошены, протокол с места происшествия полностью составлен, труп Фокина покрыт невесть откуда взявшейся белоснежной простыней и унесен. Записав наши адреса, капитан Бровкин со своей немногословной командой отбыли, забрав у Степы компакт-кассету. На что мой оператор почему-то никак не среагировал…

– Вас куда-нибудь отвезти, Ирина? – спросил я девушку.

– Ну разве что пообедать в какой-нибудь хороший ресторан, – серьезно ответила она и, увидев в моих глазах некоторое замешательство, улыбнулась. – Не беспокойтесь, я шучу. И везти меня никуда не надо. Мне тут недалеко.

– Ну а если все же такое желание возникнет – пообедать или поужинать вместе, как мне вас найти?

– Что, только пообедать или поужинать?

– Ну-у, может, и позавтракать, – прикинулся я эдаким простаком.

– Я не это имела в виду. – Она подошла ближе и заглянула мне в глаза. – Возможно, мне понадобится ваш совет или помощь…

– Тогда, если вам понадобится какой-либо совет или помощь, как мне вас найти?

– Позвоните мне… – Ирина продиктовала номер сотового, который я тотчас занес в свой список контактов мобильного телефона. После чего мы тепло распрощались и разошлись.

Не без обоюдного желания продолжить наше знакомство…

На работу мы прибыли опечаленными. Вернее, опечаленным из-за изъятия кассеты был только я. Степа, по своему обыкновению, был невозмутим, как гранитная ступенька мавзолея. А Сан Саныч, наш водитель, буквально источал оптимизм. Так что в скверном настроении пребывал единственно ваш покорный слуга…

– Что случилось? – заметил мое убитое состояние шеф.

– Ничего, – отвечал я бодреньким голоском и добавил, чуть помедлив: – Если не считать того, что докладчик, сказав пару ничего не значащих, но многообещающих фраз, хлебнул заранее приготовленной для него водички с синильной кислотой и умер в страшных судорогах и с выражением ужаса на лице. Причем произошло это все буквально на наших глазах. Ну и если не считать того, что кассету с записью данного события у нас изъял некто капитан Бровкин, начавший следствие по факту убиения заведующего экспериментальной лабораторией отдела исследований мозга НИИ неврологии имени Божевникова, доктора биологических наук Рудольфа Михайловича Фокина.

– Как это – изъял? – недовольно посмотрел на меня шеф. – И что, ты ему так и отдал?

– А что мне еще оставалось делать? – ответил я. – Чтобы мне пришили статью за сопротивление полиции?

– И, стало быть, у нас теперь ничего нет? – прожег меня шеф суровым взглядом.

– Ничего, – кивнул я, – кроме наших со Степой воспоминаний.

– Не, – вдруг буркнул Степа.

– Что значит «не»? – встрепенулся шеф.

– Не изъяли. – Степа преданно посмотрел на него, потом перевел взгляд на меня, и я, не выдержав, уточнил:

– То есть?

Степа молча полез широкой пятерней в карман и извлек из него кассету.

– А что же в таком случае ты отдал капитану? – с нотками восхищения в голосе спросил я.

– Другую кассету, – коротко и просто ответил Степа.

– Давайте переводите изображение на комп, потом вместе посмотрим, что вы там наснимали. Не ровен час, полицейские нагрянут – отберут, – быстро сообразил, что надлежит сделать в первую очередь, шеф.

А я не отрывал взгляда от Степы. Ай да Степушка, ай да чей-то там растакой сын! Пока мы разговаривали с капитаном Бровкиным, он успел подменить кассету, вставив в камеру другую. Смекалистый малый! Быстро сообразил, что к чему. Молчуны, они такие. Молчат, но соображают зачастую быстрее тех, кто много болтает. И делают больше говорливых. А потом как выдадут по первое число! Степа, как былинный Илья Муромец, промолчавший и пролежавший на печи тридцать три года, пока его не подняли волхвы, призвавшие защищать святую Русь (в те времена Русь еще была святая), спас и передачу, и наш рабочий день, который уже не был бесплодным, и всю нашу новую затею. Нашу, это значит – телеканала «Авокадо». Поскольку шеф, только принявшийся отсматривать снятый нами материал, уже решил, глубокомысленно хмыкнув, что смонтированный и снабженный моими синхронами материал станет первой передачей его нового цикла под названием…

– А вот названия новой программы я пока не придумал, – заключил он. – Но одно знаю точно – это будет новое журналистское расследование.

– И вы поручаете его мне? – догадался я, хотя и догадываться тут особо было нечего.

– Договорились, – кивнул шеф. – Заслужил!

– Может, не мудрствуя лукаво, назовем передачу «Кто убил Фокина?» – предложил я наугад. – Ничего придумал, а? По аналогии с программой «Кто убил Санина?» Привлеченный таким названием, а главное, словом «убил», народ плотными рядами бросится к диванам смотреть нашу передачу! Заинтересованность налицо, поскольку кого-то убили, а они – живы. Это бодрит и вселяет надежду, что ему-то, народу, еще удастся, о-го-го, как пожить!

– Зерно в твоих словах, конечно, есть, но надо придумать что-нибудь пооригинальнее, – не во всем согласился со мной шеф. Он вообще редко соглашался с предложениями своих сотрудников безоговорочно и с ходу, если они не звучали в унисон с его мыслями. Всегда держал интригу. А попасть в унисон с мыслями шефа было ох как трудненько…

– Тогда, может, так: «Смерть на конференции»? – снова предложил я.

– Неплохо… – раздумчиво произнес шеф. – Но это скорее название романа, а не передачи. Надо что-то вроде «Как победить зло». Ладно, я подумаю… Время еще есть, хотя и немного.

Не успели мы полностью отсмотреть материал, как приехали полицейские. Вернее, один полицейский (и весьма сердитый): небезызвестный уже нам со Степой капитан Бровкин. Он прошел в приемную, устроился там за журнальным столиком, с интересом полистывая переодику в ожидании шефа, и не собирался уходить, пока не заполучит кассету. Шефу об этом доложила секретарша. После чего он нас покинул, а через минуту вызвал к себе меня и Степу.

– Будет небольшой разнос, – предупредил я своего оператора.

– Фигня… Мы народ закаленный, как-нибудь переживем, – коротко ответил Степа.

Мы вошли в кабинет шефа с видом людей, готовых по первому же распоряжению, а то и просьбе, кинуться в прорубь, войти в пылающую хату или забраться на пик Коммунизма, лишь бы добыть нужный видеоматериал. Рядом с шефом за столом сидел полицейский. Его хмурая физиономия ничего хорошего нам не сулила.

Степа неловко переминался с ноги на ногу, всем своим видом демонстрируя, что готов вскачь броситься исполнять приказание шефа, а я нетерпеливо переступал с одной ноги на другую, напоминая коня перед забегом, предчувствующего большую гонку.

– Что же вы, господа хорошие, не выполняете распоряжения нашей славной полиции? – Шеф свел брови к переносице и посмотрел на нас очень строго. – Вас попросили отдать кассету с отснятым материалом, нужным для расследования очень важного дела, причем обещали ее вам вернуть, а вы? Как это все прикажете понимать? Как саботаж? Как игнорирование действий полиции? Как создание помех ведению следствия, причем умышленно? – Он немного переигрывал, но, в общем, смотрелся хорошо и достаточно убедительно.

– Извините, Гаврила Спиридонович, но я не очень вас понимаю, – произнес я и нервически дернул головой. Конечно, нарочно.

– И я, – сказал Степа и, приоткрыв рот, скривился, сделавшись похожим на придурка, которого в детстве нерадивая мама уронила с третьего этажа.

– Вот видите, – развел руками шеф и шмыгнул носом, словно дворовый пацан, – они вас не понимают. И вот с такими людьми мне приходится работать каждый день! Нехватка кадров. Набираю буквально с улицы!

– Вижу, – произнес Бровкин, недоверчиво посматривая на шефа. – Хотя пару часов назад они не производили впечатление полных дебилов.

– Господин капитан просил вас отдать кассету с записью гибели доктора биологических наук Фокина? – спросил шеф, прожигая меня жестоким взглядом. В какой-то момент мне показалось, что на моей голове даже задымились волосы.

– Просил, – подтвердил я.

– И что? – испепеляющее глянул на меня шеф.

– И мы отдали.

– Да, отдали, – охотно подтвердил Степа и открыл рот еще шире, в результате чего челюсть у него отвисла, и лицо его сделалось настолько продолговатым, что стало явно походить на огурец.

– Ребята говорят, что они отдали вам кассету, – безобидно сморгнул шеф и снова шмыгнул носом.

– Соглашусь, они отдали, – скрипучим голосом произнес капитан Бровкин, понимая, что трое мужиков, причем не самых молоденьких, просто ломают перед ним комедию. Эдакие клоуны журналистского разлива. – Да только не ту…

– Не ту? – Шеф зловеще ощерился и посмотрел на оператора: – Это правда, Степан?

– Ну, у меня в кармане лежали две кассеты, – срывающимся якобы от волнения голосом произнес Степа. – Капитан попросил отдать, и я отдал. Наверное, не ту…

– А-а, – протянул я, делая невинные глаза, – так это просто ошибка, товарищ капитан полиции. Степа вам случайно отдал не ту кассету!

– А где тогда та кассета? – спросил капитан Бровкин, едва сдерживая раздражение.

– Да, а где та кассета? – посмотрел сначала на меня, а затем на Степу шеф.

– Наверное, в камере осталась, – буркнул Степа.

– Ну так неси! – Шеф вдруг ударил ладонью по столу так, что дзинькнула маленькая ложечка в чашке из-под кофе, и громко при этом выкрикнул: – Вместе с камерой! Немедленно!!!

Капитан Бровкин от неожиданности даже подпрыгнул на стуле. Его задумчивое выражение разом исчезло. Вместо этого лицо стало презлющим, какое обычно рисуют в комиксах отрицательным персонажам.

Степа мухой метнулся из кабинета шефа и с жужжанием, точнее с запыханием, через полминуты влетел обратно, неся в руках камеру и злополучную кассету. Потом вставил кассету в камеру и нажал на просмотр. На откидном мониторчике появилось изображение завлаба Рудольфа Михайловича Фокина. Тот задыхался, хватал руками воздух, а потом повалился на пол, подергивая конечностями, словно исполнял какой-то экзотический ритуальный танец. Впрочем, так оно и было: Фокин содрогался в конвульсиях смерти…

– Это та кассета? – нарочито деловито поинтересовался у капитана Гаврила Спиридонович.

– Она самая, – кивнул Бровкин.

– Степа, вынь кассету, – приказал шеф.

Степа повиновался.

– Дай ее сюда.

Степа отдал кассету шефу.

– Вот, – произнес тот, протягивая ее Бровкину. – Берите, господин капитан, и больше не теряйте…

– Так я и не те… – начал было капитан.

Но шеф перебил его и снисходительно произнес:

– Надеюсь, наша кассета поможет вам в расследовании этого запутанного и загадочного дела.

Потом мы втроем торжественно проводили капитана до самого выхода из телекомпании, пожелав ему на прощание успехов.

– Не сомневаюсь, что у вас все получится, – подбодрил его напоследок шеф и сделал ручкой. – Только кассету снова не потеряйте…

Ай да шеф… Ну молодчик! Мало того что прикрыл нас со Степой, так сделал еще Бровкина виноватым в том, что он «потерял» вещдок. Это был, бесспорно, высший пилотаж…

– Ну, и что ты думаешь про все это? – спросил меня шеф, когда мы, уже без Степы, вернулись в его кабинет.

– Думаю, что вам нет равных в общении с не очень симпатичными гражданами, находящимися на государевой службе, – ответил я на полном серьезе.

– Да я не про то, – недовольно поморщился шеф, отмахнувшись. – Что ты думаешь о том, что случилось в этом институте неврологии?

– Имени Божевникова? – спросил я и посмотрел на шефа, сведя глаза к переносице, отчего выражение моего лица сделалось чрезвычайно дурацким.

– Хватит, я серьезно…

– Ну а если серьезно, то Рудольфа Михайловича Фокина банально убили.

– Это я уже понял. Кто? – задал шеф риторический вопрос. – И второе: почему его убили?

– Хороший вопрос, – констатировал я. – Ответить на него – значит найти мотив убийства. После чего можно приступать и к ответу на первый вопрос.

– Вот ответами на эти хорошие вопросы ты и займешься, – энергично подытожил шеф.

– Это я уже понял. А название программы вы уже придумали?

– Она будет называться так: «Можно ли победить зло», – ответил шеф.

– Кажется, я вас понимаю, – подумав немного, сказал я. – А ведь это идея… Лаборатория покойного Рудольфа Фокина занималась блокировкой участка мозга, отвечающего за зло, и достигла определенных результатов, возможно, весьма и весьма значительных. Появилась возможность улучшить человеческую природу. Сделать людей добрее, терпимее. Победа над злом уже замаячила в ближайшей перспективе, – продолжал я вдохновенно. – Но зло не сдается, оно отчаянно сопротивляется. И, в конце концов, наносит ответный удар: завлаба Фокина убивают. Так можно ли победить зло? В контексте со случившимся убийством заведующего лабораторией ваше название звучит мудро и философично. В самом названии программы уже заложено сомнение в том, что зло можно победить в принципе.

– Да, верно ухватил суть. Я сомневаюсь, что зло можно раз и навсегда победить, – задумчиво проговорил шеф. – Оно ведь не существует где-то извне. Оно заложено в человеческой природе. Сидит в нас самих. Только вот спрашивается: зачем? Ведь ни Бог, ни природа ничего не делают просто так, без смысла.

– А какой смысл во зле?

– Значит, есть какой-то.

– Наверное, чтобы жизнь не казалась медом и чтобы человек боролся внутри себя со злом ежедневно и ежечасно и все время побеждал его в себе, – предположил я.

– Может быть, – согласился шеф. – И таким образом приходил к вере. Ведь Бог есть Добро.

– И Любовь, – добавил я.

– Вот и определились, – произнес шеф, мягко кладя ладонь на стол. – Итак, нам нужен цикл передач, посвященных борьбе человека со злом. В том числе и силами науки, направленной на улучшение духовной составляющей человека. Возможна ли победа над злом внутри себя, если оно лежит все-таки в самой человеческой сущности? Возможна ли вообще победа над злом как философской категорией? Можно ли улучшить человеческую природу? Насколько это актуально и востребованно? Вот лейтмотив нашей новой программы. И убийство Фокина – лишь часть идеи передачи, иллюстрирующая одно из ее положений, а именно, что зло – штука очень сильная и весьма действенная.

– То есть получается, что убийство Фокина – не главная тема передачи? – удивленно посмотрел я на шефа.

– Не главная, – повторил он, – а, как я уже сказал, иллюстративная. Но очень важная. Поэтому расследование убийства заведующего экспериментальной лабораторией, занимающейся обузданием зла, – первейшая твоя задача. Это расследование должно быть растворено во всех передачах цикла. Как и разговор, что такое зло и можно ли его победить. Нужны синхроны со специалистами в этой области и людьми с улицы. Помнишь программу «Последнее желание»?

– Конечно, – ответил я. – Ведь я же ее делал. Она была построена на опросах жителей Москвы: что бы они пожелали себе или кому-либо, если бы знали, что это их желание последнее?..

– Ну вот. – Шеф в задумчивости посмотрел куда-то в сторону. – Это было интересно многим нашим зрителям… Здесь тоже будут нужны синхроны с простыми людьми с улицы. Я думаю, каждая передача должна включать в себя определенный этап расследования убийства Фокина, синхроны о зле и возможности его победить и что-то из работы этой экспериментальной лаборатории. Ее результаты, статистика, мнения самих сотрудников лаборатории и отдела исследований мозга об их деятельности… Впрочем, ты сам определишь, что лучше включать в каждую передачу.

– Доверяете? – искоса посмотрел я на шефа.

– Я все сказал, – коротко отрезал он.

– Понял, не дурак, – кивнул я. – Был бы дурак – не понял бы…

Наконец-то пришла ясность того, чем я должен буду заниматься. А то, как зачастую бывает: иди туда, не знаю куда, и принеси то, не знаю что. Ну прямо как в сказке! Но чтобы это «не знаю что» было бы обязательно интересно для зрителя, актуально и непременно повышало бы рейтинг телеканала. А я подобных неопределенностей ужас как не люблю. Причем не только в работе…

– Да, шеф, вот еще что, – припомнил я, как мне показалось, к месту. – Вы говорили, что у вас в том институте имеется знакомый человечек по имени Бережная Маргарита Николаевна. И она работает в отделе исследований мозга…

– Да, имеется, – сказал шеф, отводя глаза.

– Вы ведь от нее узнали, что планируется эта конференция, на которой убили Фокина?

– От нее.

– И она – кандидат биологических наук, так?

– Так, – ответил шеф.

– Тогда еще один вопрос: она работает именно в этой экспериментальной лаборатории?

– Да, – коротко ответил шеф.

– И она наверняка знала содержание доклада Рудольфа Фокина?

– Этого я не знаю. Возможно…

– Тогда мне нужно в первую очередь интервью с ней, – сказал я. – Позвоните ей, шеф, а? Чтобы она согласилась поговорить со мной на камеру.

– Попробую, – неопределенно проговорил шеф.

– А когда попробуете?

– Я же сказал, попробую.

– А попробуйте прямо сейчас с ней поговорить? – Это было сродни нахальству, но зато по-репортерски.

Шеф оценивающе посмотрел на меня, хмыкнул и стал набирать по сотовому номер Бережной…

– Хм, молодец, умеешь работать. Не зря я тебя взял.

Мне оставалось лишь сдержанно пожать плечами.

– Привет, это я, – произнес он.

– Слушаю тебя… – раздалось в трубке.

– У меня к тебе будет одна небольшая просьба, исполнишь?

Наверное, Маргарита Бережная сказала ему о несчастье с Фокиным, на что шеф ответил:

– Знаю. Мой корреспондент с оператором были там и все засняли. Да… Я намерен делать программу… В том числе и осветить работу вашей экспериментальной лаборатории…

Какое-то время он молча слушал. Потом сказал:

– Вот поэтому мне и нужно интервью с тобой… Да, в этом и заключается моя просьба… Но, послушай, мы же не газета. Нам мало одних слов, нам еще и картинка нужна… – Шеф какое-то время слушал, что говорит ему Бережная, а потом, посмотрев на меня, сказал: – К тебе придет мой корреспондент… Да, парень толковый… Зовут? Аристарх Африканыч его зовут… О как! – После этих слов он снова посмотрел на меня. – Да, так его зовут. Правду говорю. Нет, выходит, такое все же бывает. Просто он из этих самых… Нет, я не то имел в виду, из везунчиков… Ну, он же в этом не виноват, верно? Его никто не спрашивал, какое ему имя дать, просто нарекли – и все. А фамилия его – Русаков. Нет, я не думаю, что ему подошла бы фамилия Феофилактов. Нет, и фамилия Палладиев ему не подходит тоже. Он конкретно Русаков. Да… Завтра? А когда завтра?.. А во сколько?.. Его точно пустят? Без проблем, говоришь? Хорошо, не забудь только…

На этом разговор шефа с «человечком» из НИИ неврологии имени А. Я. Божевникова при МГУ завершился.

– Она будет ждать тебя завтра в одиннадцать. Без Степы.

– Но…

– Без но! Возьмешь Сан Саныча и наш «Рено» и отправишься. Захвати паспорт. На вахте она оставит заявку на пропуск. Придешь, покажешь паспорт, и тебе выпишут пропуск. Все понял?

– Да, шеф, – ответил я.

– Тогда на сегодня все.

– Пока, – попрощался я и потопал домой.

Глава 3

Женщина в деловом костюме, или Мотив: ревность и месть

Ничего не происходит просто так. И случайностей в жизни не бывает, поскольку, если что-либо совершается: событие, встреча или просто мимолетный разговор – стало быть, это должно было произойти в силу каких-то значимых причин. То, чего с вами не должно случиться, не случается. Если вам суждено быть повешенным, то вы не утонете. Даже если сильно постараетесь. И никак не иначе. Например, веревка порвется или крюк отвалится, или соседка за солью зайдет. А коли что-то «должно» произойти, то какая уж тут может быть случайность?

Разве случайно мне повстречалась Ирина? Причем в месте, где я совершенно не ожидал ее встретить: на конференции, закончившейся убийством главного докладчика. Словом, вывод напрашивался один: кто-то предопределил нам эту встречу. А стало быть, завязавшееся знакомство нуждается в продолжении. Негоже обижать того, кто дергает за веревочки, и не обращать внимания на его знаки. Не то в одно прекрасное утро (или, скорее всего, наоборот) он обидится и перестанет помогать вам…

Я поужинал, улегся на диван и набрал номер ее телефона. Трубка ответила не сразу: она гудела-гудела-гудела и, когда я, уже отчаявшись, собрался нажать «отбой», заговорила девичьим торопливым голоском:

– Слушаю?

– Привет, – сказал я. – Как дела?

– Привет, – ответила Ирина. – Нормально.

– Ты, наверное, занята… Я тогда позже позвоню.

– Позже я уже лягу спать.

– Позже – не в смысле сегодня, – сказал я. – Потом. Как-нибудь…

– Я не занята, – не сразу ответила Ирина.

– Хорошо… Ну, как дела? – произнес я и почувствовал, как у меня краснеют уши (неужели больше не о чем было спросить?).

– Ты уже спрашивал меня, как у меня дела… – серьезно ответила Ирина.

– И что ты ответила? – предпринял я попытку пошутить. – Знаешь, мы, старики, страшные склеротики.

– Я ответила: нормально.

– Я так, без повода позвонил, – признался я. – Просто.

– А-а, – протянула Ирина.

– Ладно, извини, если отвлек от дел. Пока…

– Пока, – не сразу ответила она и положила трубку.

Настроение испортилось напрочь. Вот черт! Язык у меня обычно работает как помело: чепуху всякую могу молоть часами, а тут вдруг сделался тяжелым и неповоротливым, как бревно на ленинском субботнике. И на кой черт я ей сегодня позвонил? С какой целью? Выставился перед ней полным придурком…

Чем больше я сожалел об этом звонке, тем сквернее становилось у меня на душе. Скоро эта моя мелкая глупость выросла до несусветных масштабов, словно беда, которую уже никак нельзя поправить. Не думать совсем я не мог. И чем больше думал, тем сильнее расстраивался. В общем, накрутил я себя по максимуму. Как мелкий чиновник Иван Дмитриевич Червяков из рассказа Чехова, чихнувший в театре и обрызгавший слюной лысину генерала Бризжалова, что сидел впереди. Иван Дмитриевич до того извел себя этим обстоятельством, что, придя домой, лег на диван и помер. Словом, спать я лег крайне недовольным собой. И поэтому, наверное, уснул сразу…

Не знаю, кто как, а я просыпаюсь по утрам с твердым намерением если не перевернуть мир, то хотя бы как-то его продвинуть. Вот и сегодня, несмотря на вчерашний конфуз с этим телефонным звонком Ирине, я проснулся бодрым и веселым. «Веселым» – это так, к слову. Скорее проснулся я, переполненный энергией и готовый действовать. Программа, которую задумал шеф, обещала быть весьма интересной, и это во многом, если не во всем, зависело от меня.

После нашумевшего в Москве цикла передач под общим названием «Кто убил Санина?» и, правда, надлежало держать марку канала на должной высоте. А иначе, если опустить планку хотя бы на чуток, а потом еще настолько же, то нас попросту перестанут смотреть, и придет телекомпании «Авокадо» полный кирдык, как выражаются на родине незабвенного поэта Габдельджаббара Кандалого.

Сан Саныч заехал за мной в половине десятого. А ведь мне назначено было прибыть в НИИ неврологии имени А. Я. Божевникова к одиннадцати. С ума сойти: тратить на дорогу, которую можно проехать в двадцать минут, полтора часа! И это для Москвы еще по-божески…

Доехали без приключений, простояв в пробке всего-то минут сорок.

На проходной для меня был выписан пропуск. Я взял его и, спросив, как найти экспериментальную лабораторию отдела исследований мозга, отправился на второй этаж.

Что мне понравилось, так это то, что в институте было тихо, как в какой-нибудь клинике. Не было снующих туда-сюда сотрудников с озабоченными лицами, всем своим видом выказывающих чрезвычайную занятость, что по большей части было липой. Когда мне неохота работать, я иногда тоже прибегаю к такому способу отлынивать от поручений: напускаю на себя деловой вид, нахмуриваю брови и быстрым шагом пересекаю опасную территорию рядом с кабинетом шефа, где меня могут перехватить и озадачить каким-либо поручением. Поспешно скрывшись в чьем-либо кабинете, расслабляюсь, принимаю приглашение попить чайку или, что лучше, кофейку и предаюсь ничего не значащим разговорам за жизнь или творчество.

О творчестве я поговорить люблю: штука это интересная, увлекающая и загадочная, поскольку творить – значит создавать то, чего еще не было. А подчас даже из ничего. В нем я могу быть королем и слугой одновременно, все в моей власти! Могу расписать героя, наполнив его белыми или черными красками, а могу просто вычеркнуть за ненадобностью. Творчество – это частица божественного начала, ведь всем известно, кто истинный и главный Творец всего сущего. И любое человеческое творение, будь то роман, живописное полотно или кантата, есть чудесное проявление, переданное человеку с согласия Главного Творца.

Эк куда меня завернуло!

Экспериментальная лаборатория находилась в самом конце длинного коридора: большая двухстворчатая дверь с одной открывающейся половинкой и табличкой на другой половинке, прихожая-коридор, в котором вовсе не пахло химикатами, что привычно для помещений с научным названием «лаборатория». Коридор с простенькой пластиковой вешалкой, на которой висела пара синих сатиновых халатов, заканчивался большой комнатой, напичканной разной аппаратурой. За большой комнатой была еще одна комната, поменьше, с диваном, книжным шкафом, компьютером, несколькими клетками, завешенными с лицевой части опять же синим сатином, и разными схемами и графиками на стенах. Наверное, это был зверинец для подопытных крыс и кабинет одновременно. Ну, или что-то в этом роде… Та самая девица, что ревела после несостоявшейся конференции над трупом Рудольфа Михайловича Фокина, приняла меня в дверях и, извинившись, что не успела спуститься и встретить меня у проходной, проводила как раз в эту вторую комнату. Глаза девицы по-прежнему были заплаканы…

– Здравствуйте, – сказал я женщине, что сидела за компьютером и делала какие-то пометки в большую «амбарную» тетрадь.

Женщина подняла на меня глаза, и я узнал в ней ту самую роковую женщину, даму в деловом костюме, что, придя на конференцию, села недалеко от нас со Степой, волновалась, все время оглядывалась и пила минеральную воду. Она одна, наверное, не бросилась, как остальные, к упавшему Фокину и покинула зал одной из первых.

Интересный получается раскладец…

– Здравствуйте. Вы – Аристарх Африканыч Русаков, – без вопросительной интонации и всякого намека на удивление моим именем и отчеством произнесла женщина.

– Да, – ответил я, также не вкладывая в следующую свою фразу вопросительные нотки: – А вы – Маргарита Николаевна Бережная.

Она кивнула, оторвалась от компьютера и тетради и повернулась ко мне:

– У меня не так много времени, поэтому давайте сразу спрашивайте, что вас интересует.

– Хорошо, – сказал я и включил диктофон, положив его на стол. – Чем занимается ваша экспериментальная лаборатория?

– Наша лаборатория занимается стимулированием или торможением работы отдельных участков мозга, отвечающих за различные функции человеческой деятельности, – как-то заученно ответила Бережная, что мне крайне не понравилось. Наверное, она думала следующее: придет некий журналист, задаст несколько вопросов, которые ему поручили задать, получит расхожие и ожидаемые ответы и, удовлетворенный, уйдет. Что ж, Маргарита Николаевна, вы не на того напали…

– Вы упомянули об отдельных участках мозга. А что это за участки такие, поясните, пожалуйста?

– К примеру, есть участки мозга, отвечающие за зрение, память, проявление эмоций, ну и так далее, – ответила Маргарита Николаевна. – В каких отделах мозга находятся эти участки, нам известно. И, стимулируя или, напротив, замедляя и даже отключая деятельность клеток определенного участка мозга, отвечающего за конкретную функцию организма, мы можем улучшить или ухудшить зрение человека, его память, сделать человека более спокойным и даже более умным, нежели он бывает в своем обычном состоянии. Исследования в этой области очень перспективны и несут огромное прикладное значение…

– Например, в области улучшения человеческой породы? – воспользовался я паузой, возникшей в речи Маргариты Николаевны.

– Я бы так не ставила вопрос, – внимательно посмотрела на меня Бережная.

«Ага, поняла, что перед тобой не простачок, а человек, подкованный двухдневным изучением деятельности человеческого мозга»? – самоуверенно подумал я и спросил:

– А как бы вы поставили вопрос, Маргарита Николаевна?

– Скорее в позитивной координации психического и психологического состояния человека, что, согласитесь, в наше время очень актуально. Ведь имеются же препараты, успокаивающие нервы, снимающие стресс и депрессию. Так вот прикладное значение наших исследований – из этой же области…

– Я вас понял, – произнес я деловым тоном. – А чем стимулируется или замедляется деятельность этих конкретных участков мозга?

– Магнитными полями и направленным электромагнитным излучением определенной мощности, – быстро ответила Бережная.

– Это безвредно?

– Абсолютно. Это и безвредно, и безболезненно. К черепной коробке, в месте, где находится исследуемый участок мозга, прикрепляются электроды, или же данный участок подвергается воздействию магнитного поля. Изменения деятельности мозга фиксируют приборы, измеряющие мозговые волны. Также производится сканирование мозга, что позволяет выявить происходящие в нем процессы и возможные аномалии. Это тоже безвредно и безболезненно. Максимум, что может испытать человек при воздействии на его мозг электромагнитного излучения, так это лишь легкое покалывание, да и то не всегда. Ну а воздействие магнитного поля он и вовсе не почувствует…

– Вы сказали – человек? – быстро спросил я.

– Да, я так сказала, – ответила Маргарита Николаевна. – Опыты над животными привели к множеству положительных результатов, и нами было получено разрешение подвергнуть подобному тестированию и людей. Естественно, из числа добровольцев и при тщательном медицинском освидетельствовании и контроле.

Маргарита Николаевна вдруг поднялась и подошла к одной из клеток, закрытых синим сатином.

– Подойдите, пожалуйста.

Я встал и подошел. Бережная одним движением скинула покрывало с клетки, и я увидел очень крупную крысу весьма свирепого вида.

– Видите крысу? – спросила она.

– О да, вижу. Злющая какая!

– Поначалу она таковой и была… Ее зовут Матильда, – сказала Бережная с некоторой нежностью в голосе. – Когда мы ее привезли в лабораторию, она прокусила через резиновую перчатку два пальца нашей лаборантке Зое. Чтобы обездвижить ее и прикрепить к ее мозгу электроды, понадобилось два человека: один держал Матильду, а другой вживлял электроды в ее мозг.

– А что, у крысы мозг тоже разделен на участки? – спросил я.

– Да, – с воодушевлением ответила Маргарита Николаевна. – Ведь и человек, и крыса относятся к группе млекопитающих. И строение мозга, как и его работа, у них очень схожи. Правда, еще несколько лет назад считалось, что сенсомоторная кора у крыс весьма мала, поэтому отвечает за восприятие и ответ на него без различения на участки и зоны. Однако нам удалось доказать, что зоны у мозга крысы все же имеются. Их две: чувствующая и двигающая. И зоны делятся на участки так же, как и мозг человека… Так вот, мы воздействовали через вживленные электроды на участок мозга крысы, отвечающий за эмоциональный тонус животного. И теперь она воспринимает окружающую действительность не как враждебную среду, а как среду приятную и доброжелательную во всех отношениях. Сейчас это милейшее ласковое существо, и многим людям следовало бы многому поучиться у этой крысы. Наши опыты начисто лишили Матильду агрессии. Просуньте через решетку палец, – вдруг попросила Бережная.

– Что? – невольно поежился я.

– Просуньте в клетку палец и убедитесь, что я говорю правду. И не бойтесь, она вас не укусит.

«Я и не боюсь», – хотел было ответить я, но сдержался. Во-первых, это было бы ребячеством. А во-вторых, не совсем бы соответствовало правде. Нет, того, что крыса может меня укусить за палец, я, в общем-то, не боялся. После случая в высотке на Мостокинской улице, когда меня едва не застрелили, я уже мало чего боялся. Но все же, признаться, опасался за свой палец…

– Ну, что же вы, – насмешливо спросила меня Бережная.

Я просунул указательный палец в клетку. Матильда посмотрела на меня своими черными бусинками глаз, понюхала мой палец и миролюбиво потерлась о него своей мордочкой.

– Феноменально! – вполне искренне воскликнул я. – А можно я сниму это на телефон?

Бережная нахмурилась.

– Пожалуйста, – взмолился я. – Это небольшое видео сильно украсит нашу передачу. Да и для вашего института такие кадры в эфире на всю Москву будут не лишними.

– Ну хорошо, – согласилась Маргарита Николаевна.

Я взял свою «Нокиа» и направил ее на крысу. А потом снова сунул указательный палец в клетку. Матильда на сей раз не стала принюхиваться и сразу потерлась о мой палец своей мордочкой… Вполне доверчиво.

– Спасибо, – сказал я, выключив камеру.

Мы вернулись за стол, и Маргарита Николаевна посмотрела на часы.

– Не беспокойтесь, еще пару-тройку вопросов, и все, – заметив это, заверил я ее. – Скажите, а вот то, что Матильда стала такой доброй, это надолго?

– Опыты над ней были произведены две недели назад, – ответила Бережная. – Конечно, мы отслеживаем наши результаты, но, надо полагать, вместе с торможением отрицательных эмоций у Матильды запускается и механизм постоянной их блокировки. По крайней мере, результаты наших опытов говорят именно об этом. И это – главное достижение нашего отдела, возглавляемого профессором Базизяном…

– То есть доброй крысу можно сделать навсегда?

– По сути, да, – уклончиво ответила Маргарита Николаевна.

– А человека? Его тоже можно сделать добрым, блокировав участки мозга, отвечающие за зло?

– Ваш вопрос несколько примитивен, – подумав немного, сказала Маргарита Николаевна. – Собственно, участок зла, как вы назвали клетки мозга, отвечающие за негативные эмоции и агрессию, расположен в центральной доле мозга человека. Этот участок и по цвету темнее остальных участков, что ясно видно при рентгеновском излучении. Участок «добра», опять же утрируя и следуя вашей постановке вопроса, располагается сантиметрах в трех-четырех позади глаз и называется вентромедиальной префронтальной корой. Он отвечает за сострадание, стыд, чувство вины, то есть за нравственность и мораль. Стимулируя вентромедиальную префронтальную кору, можно сделать человека добрее, а отключив участок «зла», можно исключить саму возможность проявления в человеке негативных эмоций и агрессии.

– Выходит, после воздействия на определенные участки мозга магнитным или электромагнитным полем даже из преступника можно сделать добропорядочного гражданина? – удивленно спросил я.

– В принципе да, – ответила Бережная. – Если, конечно, не имеется аномалий в нижней лобной части мозга.

– То есть? – не понял я значения последней фразы.

– Если у преступника нет генетической предрасположенности к насилию, – пояснила Маргарита Николаевна.

– Ага, значит, таковая все же существует? – заметил я.

– К сожалению.

– И вы добились положительных результатов в девяноста восьми процентах из ста, так?

– А вы прекрасно осведомлены, – внимательно посмотрела на меня Маргарита Николаевна. – Да, это так. Из пятидесяти добровольцев только у одного мы не смогли блокировать участок зла…

– Он что, закоренелый преступник? – поинтересовался я.

– Вовсе нет. Это обычный человек. Пенсионер. Всю жизнь проработал на заводе мастером цеха.

– Значит ли это, что у него имеется генетическая предрасположенность к насилию?

– Полагаю, что да, – ответила Маргарита Николаевна. – Или у него была в детстве травма головного мозга. Возможно еще, что у него имеется физиологический дефицит. Например, дефицит серотонина. Поэтому с ним у нас ничего не получилось.

– Серотонин, – раздумчиво произнес я. – Это так называемый гормон счастья?

– Да. Это триптамин. Важный нейромедиатор, – сыпала она терминами, – становящийся гормоном при попадании в кровь.

– Понял, – кивнул я, хотя почти ничего не понял. – Судя по всему, вы совершили важное научное открытие. Причем, без преувеличения, мирового значения.

Бережная на это мое заявление неожиданно для меня промолчала и снова посмотрела на часы.

– Все, я заканчиваю, – поспешно проговорил я. – Последний вопрос: несостоявшаяся конференция должны была быть посвящена именно этому вашему открытию?

– Да, именно так, – ответила Бережная и отвела взгляд, что меня немного насторожило и заставило задать новый вопрос:

– А сам текст доклада, он где?

– Я не знаю, – несколько рассеянно бросила Маргарита Николаевна.

– При трупе Фокина, насколько мне известно, никаких бумаг не было обнаружено, – заметил я.

– Наверное, – пожала плечами Бережная.

– Впрочем, вы этого не знаете, – мельком глянул я на нее. – Вы ведь так поспешно ушли.

Она подняла на меня взгляд, и я увидел буквально сочившуюся из них боль.

Что она не договаривает? Почему она так поспешно ушла? Может, потому, что убийство Фокина не было для нее неожиданностью? Зато она не могла взять стакан и бутылку с отравленной минералкой. Значит ли это, что она не отравительница?

– Спасибо, – поднялся я из-за стола. – И простите, что отнял у вас столько времени.

– Ничего. – Она постаралась спрятать боль и посмотрела на меня вполне дружелюбно.

– А та аппаратура, что стоит в первой комнате, как раз стимулирует или тормозит деятельность участков мозга?

– Да, – ответила Маргарита Николаевна. – Именно при помощи ее мы проводим тестирование. Ее разработчиком является руководитель нашего отдела профессор Базизян.

– Ясно. Скажите, когда вы еще будете производить ваши эксперименты?

– На днях.

– А нельзя ли мне поприсутствовать на одном из них? – с толикой надежды спросил я.

– Этого я вам обещать не могу, – твердо проговорила Маргарита Николаевна. – Решение подобного вопроса не в моей компетенции.

– А кто может это мне разрешить? – поинтересовался я.

– Только профессор Борис Георгиевич Базизян, – сказала Бережная. – Вы хотите к нему зайти?

– Хотелось бы, раз уж я здесь.

– Зоя, – позвала Маргарита Николаевна, и к нам подошла та самая девица с заплаканными глазами, что встретила меня у входа в лабораторию. – Проводи, пожалуйста, Аристарха Африканыча к Борису Георгиевичу…

– Зоя, простите, а как вас по батюшке? – спросил я, когда за нами закрылись двери экспериментальной лаборатории.

– Просто Зоя, – ответила девушка.

– Тогда я просто Аристарх, – сказал я. И задал вопрос: – Вы сильно опечалены смертью Фокина?

– Да. Рудольф Михайлович был очень хороший человек.

– А Маргарита Николаевна Бережная? Она – хороший человек?

– Она, она… – Зоя опустила голову и тихо проговорила: – Она другая.

– То есть? – не понял я значения слова «другая». – Бережная что, плохой человек?

– Я этого не говорила, – быстро ответила Зоя.

– Тогда что значит – «другая»? – продолжал я наседать на нее.

– Она… сама по себе.

– Ну, многие женщины сами по себе, – заметил я, как мне показалось, резонно.

– Маргарита Николаевна… – Зоя осеклась, посмотрела на меня и добавила: – Я ее просто не понимаю… Сначала разводится, потом ревнует…

– Погодите, Зоя. Кто разводится? Кто кого ревнует?

– Ну Бережная же. Она развелась с Рудольфом Михайловичем, а теперь, видите ли, ревнует… Ревновала то есть, – поправилась она.

– Бережная была женой Рудольфа Фокина? – Брови мои поползли вверх и остановились, наверное, только у самой кромки лба.

– Так я о чем вам говорю-то? Они были женаты, целых полтора года, как развелись, и все это время беспрестанно ссорились. Бережная очень сильно ревновала Рудольфа Михайловича. Ко всем… Ну а как он задумал жениться, так и вовсе проходу ему не давала…

– Ах вот как. И к вам она Фокина ревновала? – неожиданно для самого себя спросил я.

– Нет, ко мне не ревновала.

– А что, не было повода?

Зоя немного помолчала, а потом ответила с такой всеобъемлющей грустью и печалью, измерить которую, наверное, было бы невозможно даже на приборах лаборатории:

– Она не считала меня конкуренткой.

– А на ком Фокин собирался жениться, вы случайно не знаете? – как бы мимоходом поинтересовался я.

– А вам это зачем? – подозрительно глянула на меня девушка.

– Так, для общего развития, – мгновенно нашелся я с ответом.

Зоя еще раз как-то подозрительно посмотрела на меня, а потом неохотно ответила:

– Да, появилась какая-то фифочка молоденькая, двадцать два года. Светлана какая-то, дочь очень крутого бизнесмена. Я ее видела всего-то один раз. Смазливенькая и глупая…

Я благоразумно не стал задавать вопросов вроде: «Откуда вы знаете про эту Светлану?» или «Почему вы знаете про нее?» Ибо и так все было ясно по глазам и голосу Зои, когда она говорила о новой пассии Фокина. Особенно по голосу, поскольку в нем явно сквозила безграничная ненависть к «молоденькой и смазливенькой фифочке». Я просто подумал: «Ого! Непросто все у вас, Зоя, с покойным ныне Рудольфом Михайловичем Фокиным… Ой как непросто!» И задал вопрос иного плана:

– Как же они продолжали работать-то вместе, Бережная и Фокин? Ругались беспрестанно, как вы говорите, и… работали?

– Ради дела. Они оба преданы своему делу до… – Зоя запнулась, подыскивая слово.

– До мозга костей? – предложил я свой вариант.

– Можно и так сказать, до мозга костей…

Вот так, за разговором, оказавшимся для меня крайне полезным, мы дошли до кабинета профессора Базизяна. Полезным, поскольку у меня появилась версия о причастности Маргариты Бережной к убийству Рудольфа Фокина, ее, как оказывается, бывшего мужа. Возможно, потому-то она и ушла первой из зала, где началась и столь трагически закончилась конференция, главным докладчиком на которой был Рудольф Михайлович Фокин: она знала или предполагала о трагическом исходе. Имелся в этой моей версии и конкретный мотив: ревность и месть.

Мощный мотив, между прочим…

Я дал Зое визитку, предупредив, чтобы она мне позвонила, «если что», и она быстро ушла. Я остался возле двери кабинета Базизяна один…

Приведя в порядок мысли, постучал и услышал:

– Войдите.

– Здравствуйте, Борис Георгиевич, – открыв дверь, дикторским голосом произнес я. – Хочу принести вам благодарность и признательность от себя лично и от всей нашей телекомпании «Авокадо» за то, что вы любезно согласились дать разрешение на знакомство с деятельностью вашей экспериментальной лаборатории и на интервью с кандидатом биологических наук и исполняющей ныне обязанности заведующей экспериментальной лабораторией Маргаритой Николаевной Бережной. Результаты ваших исследований просто ошеломляют, честное слово! И от них захватывает дух. Это же какие перспективы на будущее всего человечества! – Подойдя к столу, за которым сидел Базизян, я с восхищением протянул профессору руку: – Благодарю вас. От всей души благодарю.

Инициатива, господа, инициатива… Владение инициативой в ситуации и в разговоре – очень важный аспект журналистской деятельности. Даже если перед вами замминистра или сам министр – старайтесь овладеть инициативой. Владеющий ею – всегда старше. По масштабу личности и ее значимости, поскольку он – ведущий. И разговор получается совершенно иным, ведь ведомый всегда в негласном подчинении у ведущего.

Владеть инициативой на протяжении длительного времени трудно. Собеседник обязательно постарается ее у вас перехватить, особенно если он и правда замминистра или же сам министр. Не дать ему это сделать – высший репортерский пилотаж. Владея инициативой, вы будете невольно внушать противной стороне уважение, тем самым навязывая ей свои правила игры. И ведомый собеседник будет вынужден, независимо от собственного желания, этим правилам подчиняться. Но если вы упустите инициативу – тут же последует ответный удар, ставящий вас на место. А это грустно и неприятно, когда вас ставят на место. Особенно если вы сами не знаете, где оно – это ваше место…

В разговоре с профессором Базизяном инициативой пока владел я. Находясь в полном восторге, вернее, заставив себя войти в такое состояние, я расписывал ему свои впечатления от беседы с Маргаритой Николаевной Бережной, от созерцания аппаратуры, позволяющей проводить столь значимые для науки и всего человечества эксперименты, от знакомства с самой добродушной крысой в мире Матильдой…

– Ваша Матильда – чудо! – пунцовея от выражения восхищения, воскликнул я. – Великолепнейшая иллюстрация вашей, столь необходимой всему миру деятельности! Признаться, когда я шел сюда, то вовсе не рассчитывал увидеть и услышать столько удивительных фактов, подтверждающих огромную значимость всего того, чем занимается ваш отдел и экспериментальная лаборатория. Я буквально очарован и натурально поражен…

– Да? – в свою очередь, то пунцовел, то бледнел профессор. – Вы так полагаете? Вы так думаете? Вас это так сильно поразило?

– А то! Я здесь, у вас, узнал столько нового, сколько не узнавал за все свои годы после окончания средней школы и университета.

– У нас еще была шимпанзе Клара, – довольно посмотрел на меня поверх очков Борис Георгиевич. – Она прибыла к нам чрезвычайно агрессивной. Все время дралась, выхватывала прямо из рук наших сотрудников еду и норовила их укусить. Мы перенастроили у нее фронтальную часть поясной извилины, которая проходит через лобные доли, и сняли ее активность – у Клары она была функциональна чрезмерно, что вызывало ее недовольство и агрессивное поведение, – и теперь Клара спокойна и счастлива. Ну сущий ребенок! Когда мы давали ей банан, она съедала половину, а половину протягивала через прутья клетки, как бы угощая того, кто принес ей еду. Представляете?

– Восхитительно! – воскликнул я. – Это бесподобно! Это несомненный успех!

– Да, это успех, – согласился с моими восторгами Базизян. – Исследования мозга, его долей, отвечающих за эмоциональное состояние человека, – дело всей моей жизни! И вот, – помрачнел вдруг профессор, – такая непоправимая потеря для всего нашего отдела и института в целом, когда столь долгий путь был почти сенсационно завершен. Как это все не вовремя… – печально покачал он головой.

– Вы имеете в виду отравление Рудольфа Михайловича Фокина?

– Да. Эта утрата невосполнима. Она может отбросить наш отдел исследований мозга на недели, на месяцы назад. Ведь такого талантливого исследователя, как Рудольф Михайлович Фокин, мне больше не найти. А возможно, – произнес он задумчиво, – таковых больше не существует в природе…

– А Маргарита Николаевна Бережная? – осторожно спросил я. – Она что, менее талантлива?

Профессор снова взглянул на меня поверх очков и твердо произнес:

– Вы знаете – да! Нет, конечно, Маргарита Николаевна опытный исследователь и очень перспективный сотрудник, но Рудольф Михайлович обладал каким-то невообразимым и невероятным сверхчутьем, что ли… Ему ничего не нужно было объяснять, а уж тем более разжевывать. Именно ему наш отдел обязан столь значительными результатами в области исследований головного мозга…

– А вы не знаете, кто бы это мог сделать?

– Отравить Рудольфа Михайловича? – уточнил профессор Базизян.

– Да, – кивнул я.

– Ума не приложу. – Борис Георгиевич на несколько мгновений задумался. – Хотя завистников у него было предостаточно. Знаете, научная среда, как и любая среда творческая, очень ревностно относится к успехам своих представителей. Вместо того чтобы радоваться и помогать…

– Да, я понимаю, – перебил я его. – Кстати, а куда подевалась эта шимпанзе Клара? Вот бы на нее взглянуть.

– Она заболела, – опечалился Борис Георгиевич. – Сейчас ее лечат.

– А что с ней?

– Простудилась, – просто ответил профессор. – У нас, знаете ли, сквозняки тут…

– Все равно ваши результаты поразительны, – вернул я разговор в прежнее русло. – Говорят, вы заткнули за пояс все прочие научные группы, занимающиеся подобными проблемами?

– Да, это так, – без излишней скромности согласился Борис Георгиевич. – Особенно преуспели в этой области немецкие и американские ученые-неврологи. К разрешению проблемы, которой я занимаюсь, близко подошел баварский ученый, профессор Герхард Рот. Но он слишком увлекся аномальными проявлениями деятельности мозга и его генетической предрасположенностью к совершению преступлений, что составляет лишь малую толику проблемы. Его интересуют преступники: убийцы, воры, насильники, маньяки… А я собираюсь разрешить проблему целиком и полностью. Для всех людей…

– А позвольте узнать суть этой проблемы и конечный ожидаемый вами результат, – попросил я.

– Полное и безоговорочное искоренение зла, – безапелляционно заявил профессор Базизян. – Вы понимаете, что это значит для всего человечества?

– Боюсь, я не готов к такому пониманию, – честно признался я.

– Вот именно! – Борис Георгиевич как-то даже с благодарностью взглянул на меня. – В этом-то и суть! Понять, что мое открытие несет всему человечеству, невероятно трудно и даже невозможно на данном этапе человеческого развития. Раньше считалось, что мораль и нравственность прививаются воспитанием и закладываются в самом раннем детстве, как говорится, с молоком матери… То есть понятия добра и зла существуют в обществе как некие непреходящие и всем понятные нормы. Но ведь на восприятие, что хорошо, а что плохо, может влиять и эмоциональное состояние человека. К примеру, месть – это плохо. Но если обида нанесена вам кем-то осознанно и несправедливо, у вас появляется желание отомстить, то есть сделать то же самое человеку, крепко вас обидевшему. И это уже воспринимается не как зло, а как акт справедливости. Когда перед человеком встает нравственный выбор, он начинает руководствоваться не только общепринятыми представлениями о том, что хорошо, а что плохо, но в том числе и своими эмоциями. Понятия добра и зла сидят внутри нас. И как только мы узнали, что определенные участки мозга отвечают за определенную функцию человеческого организма, был найден участок мозга, отвечающий за мораль и нравственность. Тогда я задался вопросом: а нельзя ли как-то контролировать данный участок, воздействуя на него извне? В результате исследований появилась возможность такого контроля и воздействия. Более того, мы можем теперь блокировать или, как мы говорим, «настраивать» тот участок мозга, который «отвечает» за зло, и человек лишится возможности совершить что-либо злое. Он просто не получит из мозга подобных импульсов за их полным отсутствием. Мы знаем сегодня, как правильно настроить этот участок мозга, и можем искоренить зло в корне. Вы понимаете, каково значение нашего открытия?

– Кажется, я оценил масштаб. – Без грубой лести тоже не обойтись, таково ремесло журналиста. – Значит, совершив определенную настройку части мозга, отвечающей за мораль и нравственность, можно сделать человека добрым, исключив зло из самой природы человека?

– Вот именно! – воскликнул профессор Базизян и весьма благосклонно посмотрел на меня. – Вы все очень правильно понимаете. Даже неожиданно правильно… Знаете, вы, пожалуй, схватываете гораздо быстрее, чем некоторые мои аспиранты.

– Спасибо, я просто довольно основательно готовился к этому… А какой-нибудь сбой в этой вашей схеме или механизме настройки мозга не может произойти? – поинтересовался я. – Как закрепить такую настройку, чтобы она действовала всю человеческую жизнь?

– Вы очень умный молодой человек, – уважительно заметил Борис Георгиевич. – Вот что осталось пока не решенной до конца проблемой. Над этим в последнее время как раз и работал Рудольф Михайлович, и он был очень близок к ее разрешению. Вот теперь мы будем отброшены на недели, а возможно, и месяцы назад, – с нескрываемым сожалением добавил он. – А ведь наука развивается, время бежит, и мы можем просто отстать совсем.

– Если я правильно вас понял, конечным результатом ваших исследований является выключение участка мозга, отвечающего, грубо говоря, за зло, раз и навсегда. Ну, это что-то вроде прививки от оспы в детстве. Сделал прививку, и оспой ты уже никогда больше не заболеешь, так?

– Так! Именно так! Вы совершенно правы! – снова воскликнул профессор Базизян. – Знаете, я весьма рад, что в наш институт прислали именно вас.

– Тогда, – решил я, что настало время брать быка за рога, – может, вы позволите мне более тщательно ознакомиться с деятельностью вашей экспериментальной лаборатории? Надо полагать, трагическая гибель ее руководителя Фокина не означает прекращение проведения экспериментов и опытов?

– Конечно нет, – ответил Борис Георгиевич. – Мы должны завершить нашу работу хотя бы в память о Рудольфе Михайловиче. И я ничего не буду иметь против вашего присутствия при тестировании. Но только вашего, и ничьего более…

– Благодарю вас, Борис Георгиевич, – с чувством произнес я и спросил: – А когда у вас планируются новые опыты над людьми?

– Мы называем это тестированием, – чуть поморщился профессор.

– Понял, простите, – вежливо улыбнулся я. – Так когда у вас намечается проведение очередного тестирования?

– Послезавтра, – ответил Базизян. – Конечно, лет тридцать-сорок назад мой проект был бы засекречен… и получить к нему доступ было бы попросту нереально. Но в настоящее время из науки не делается секретов, тем более для прессы, достойным представителем которой вы являетесь.

– Спасибо, огромное спасибо, Борис Георгиевич, – с чувством проговорил я.

– Ну, не стоит благодарностей, – улыбнулся профессор. – Надеюсь, деятельность нашего отдела и института в целом будет освещена достойно и объективно?

– В этом вы можете не сомневаться, Борис Георгиевич, – заверил я его. – Объективнее телекамеры ничего не бывает…

– Телекамеры? – поднял на меня удивленные глаза Базизян.

– Я же телевизионный журналист, Борис Георгиевич. Телеканал «Авокадо», помните?

– Ах… ну да… конечно, – ответил Базизян. Отступать ему после дачи разрешения на мое присутствие в лаборатории при «тестировании» было уже некуда…

Когда мы с ним прощались, Борис Георгиевич вдруг спросил:

– Простите, Аристарх, а почему такое название у вашего телеканала – «Авокадо»?

– Потому что наши передачи, как и сам этот фрукт, экзотически вкусны (для восприятия), полезны (для ориентации в жизненном пространстве) и тонизируют (не дают расслабиться в гонке за удовольствиями и достатком, чтобы вас не обошли на повороте завистники и конкуренты). Так говорит наш шеф, – ответил я.

– Он, похоже, тоже неглупый человек и весьма дальновидный, – задумчиво произнес профессор Базизян.

– Далеко не глупый, – согласился я.

Глава 4

На улицах Москвы, или А нужно ли побеждать зло?

Для кого-то улицы Москвы – артерии города. Место жительства или работы. Место и способ прогулок или путь «от» и «до». Для меня московские улицы – источник человеческих мнений и суждений. Обо всем: о мэре, пробках, шоу-бизнесе, стоимости квартир, олигархах, заработках, гастарбайтерах и прочее, прочее, прочее… В том числе и о последних желаниях, и об убийце актера Санина, и вот теперь – о возможности (или невозможности) победить зло.

Мы встали со Степой аккурат посреди тротуара и приступили к съемкам. Нужны были синхроны – чем больше, тем лучше, – с самыми разными людьми: мужчинами, парнями, женщинами, девушками, подростками, пенсионерами… Желательно из разных социальных слоев. Правда, пешком по улицам сегодня ходят только бедные да оригиналы с маргиналами, категорически отказавшиеся от автомобилей и метро.

Первым нашим интервьюером оказался молодой парень в крупных темных очках на прыщавом носу. Это был типичный «ботаник», уже нашедший свой личный мир, где он будет и дальше проживать, напрочь отказавшийся от мира реального. Что, возможно, больше «хорошо», нежели «плохо». На хрена он нужен, реальный мир, если в нем плохо, а в своем мире – лично построенном и нереальном – намного лучше.

– Здравствуйте, – поприветствовал я «ботаника», мягко улыбаясь. – Телеканал «Авокадо», смотрите нас?

Почти все «ботаники» излишне хорошо воспитаны: в ответ на улыбку обязательно смущенно улыбнутся, будут крайне вежливы и не станут говорить «нет» (порой они просто не умеют этого делать, и в этом, наверное, их главная беда). Можно быть как угодно воспитанным и мягким человеком, но все же уметь говорить «нет» непременно нужно. Иначе заклюют или, что еще хуже, сядут на шею и станут понукать…

Мой «ботаник» не явился исключением. Он не сказал, что смотрит наш телеканал регулярно и просто в восторге от наших передач (вряд ли он вообще смотрел телевизор как таковой), и ответил так, чтобы не сильно соврать и никого не обидеть:

– Иногда смотрю…

Вот еще отличительная черта «ботаников»: они боятся кого-нибудь обидеть. Просто не могут этого делать. Хотя их обижают постоянно, и обидчику стоит ответить тем же…

– Это очень хорошо, что вы иногда смотрите нас и, по крайней мере, знаете, что такой канал существует, – азартно поддержал я его ложь. – Так вот, мы делаем передачу с названием «Можно ли победить зло». Тема ее, сами понимаете, соответствует ее названию. Поэтому у нас к вам конкретный вопрос: как вы считаете, можно ли победить зло?

«Ботаник» задумался. Они все, «ботаники», прежде чем что-либо ответить, задумываются. На время или надолго, а случается, и навсегда. Ибо ко всему происходящему относятся предельно серьезно…

– Итак, – поторопил я его, надеясь, что мой «ботаник» задумался не навсегда, – можно ли победить зло?

– Я думаю, нельзя, – отрешившись от грез, ответил парень. – Зло ведь заложено у нас внутри. И это вряд ли случайно. Значит, оно для чего-то необходимо, раз имеется в нас изначально…

– Может, для того, чтобы мы имели возможность сравнивать? – спросил я. – Иначе как бы мы узнали, что есть добро, а что есть зло?

– Может быть, – посмотрел на меня «ботаник». – Без тьмы нет света. Без зла нет добра.

– Хороший ответ, – похвалил я парня. – И все же, может, зло все же излишнее качество человека? Ну, как, к примеру, аппендикс есть лишний придаток слепой кишки.

– Вряд ли аппендикс есть лишний придаток, – заявил парень, конечно, не категорично, поскольку категоричность суждений «ботаникам» несвойственна. Категоричность обидна для оппонента, а обижать они не умеют и не хотят. – Так или иначе, но аппендикс несет определенную функцию в человеческом организме. В частности, он формирует микрофлору и является инкубатором полезных бактерий. Аппендикс для кишечника все равно что миндалины для легких. Это единая функциональная система, способствующая сохранению иммунитета и усиливающая его…

– Может, вы и правы, – в свою очередь, раздумчиво произнес я. – Но вот в чем дело: аппендикс есть у человека, обезьяны, кролика. А вот у остальных млекопитающих аппендикса почему-то нет…

– Да, это факт, – подтвердил «ботаник».

– Стало быть, коты, свиньи, лоси, медведи вполне обходятся без аппендикса, – посмотрел я на парня. – И, надо признать, редко простужаются и вообще болеют. Так что с иммунитетом и без аппендикса у них полный порядок…

– Ну… – протянул парень и сморгнул. – Бывают, знаете ли, такие вещи, которые просто есть, и все. Без всяких ответов на вопросы «зачем они» и «почему они».

– Бывают, – согласился я. – То есть вы полагаете, что зло непобедимо в принципе?

– Может быть… – не сразу ответил «ботаник». – Но оно есть, а значит, нужно. Это… Это, как вторая сторона монеты. Если она будет иметь два орла или две решки, она, конечно, останется монетой. Но на такую монету вы ничего не купите. Ее у вас просто никто не примет. А если примут, то это незаконно, она будет фальшивой…

– Спасибо, я понял вас, – уважительно посмотрел я на парня. Про «две стороны одной медали» я, конечно, знал, но вот так трактовать обоснованность существования зла в жизни я бы ни за что не додумался. Жаль, если такого толкового парня угробят те, кто в скором времени станет ездить у него на шее и понукать им…

Потом мы взяли короткое интервью у спешащей дамы в коротком пальто-накидке ценою в три моих месячных зарплаты. После того как я поздоровался с ней, представился и задал вопрос: «Можно ли победить зло», она чуть приостановилась и ответила на вопрос вопросом:

– А нужно ли его побеждать?

Завязывался интересный разговор.

– А вы считаете, не нужно? – спросил я.

– Без него будет скучно жить… – прозвучал ответ, и она слегка поморщилась. Эту даму следовало относить в категорию «стерв», уж она точно знала, что ей нужно от жизни.

После чего дама дежурно улыбнулась и продолжила свой путь.

Следующей нам попалась старушка, которая на мой вопрос прошамкала:

– Про то, шынок, я не ведаю, прошти уш штаруху…

Затем нам встретился весьма почтенный гражданин в кепке с опущенными ушами, хотя на дворе стоял апрель, не очень теплый, но все же весна. На вид ему было лет семьдесят, но его возраст скрашивала интеллигентная худоба, так что, вероятно, ему могло быть и побольше семи десятков.

Когда я поздоровался с ним и представился, назвав нашу телекомпанию, он пристально посмотрел на меня и едва не воскликнул:

– Аристарх Русаков? Тот самый, который поймал преступницу, убившую известного артиста Игоря Санина?

– Тот самый, – ответил я и потупился. Я ведь вышел со Степой на улицу не для того, чтобы меня узнавали и хвалили за мою находчивость и смелость, мне нужны были синхроны с ответами на поставленные вопросы для новой программы, а не выслушивание панегириков в собственный адрес…

– Леонтий Витальевич, – представился интеллигентный гражданин и крепко пожал мне руку. – Рад. Весьма рад подобному знакомству. Даже польщен…

– Я тоже. Наш телеканал приступил к съемкам новой программы, которая называется «Можно ли победить зло». В связи с этим мы проводим опрос москвичей, задавая им вопросы, касающиеся категорий добра и зла…

– Зла как человеческой эмоции? Или зла как нравственной категории? – задал мне встречный вопрос Леонтий Витальевич.

– Зла вообще. Как категории философской…

– Ясно, – посмотрел на меня чистым взглядом пожилой мужчина. – И каков ваш главный вопрос?

– Наш главный вопрос: «Можно ли победить зло»? – произнес я и протянул руку с микрофоном поближе ко рту интервьюируемого.

– Зло победить можно! – категорически заявил Леонтий Витальевич. – Более того, не только можно, но и нужно. Нужно и необходимо победить зло во всех его проявлениях, ведь его стало слишком много. Сейчас зло наполняет собой все окружающее пространство. Вы посмотрите, что делается на улицах, дня не проходит, чтобы кого-нибудь не избили, а то еще хуже… Очень много зла в семье, отсюда и бытовые конфликты. Оно заполнило даже души людей, поэтому мы так недоброжелательно настроены друг к другу. Даже нейтральными – и то перестали быть! А если удастся победить зло, причем везде: внутри себя и в окружающем пространстве, только представьте, какая славная жизнь может начаться! Настанет не жизнь, а рай. Хотя… – Он вскинул на меня опечаленный взгляд и добавил: – Рай на земле невозможен.

– Не скажите, Леонтий Витальевич, – возразил я, – наука сегодня уже вплотную подступила к тому, чтобы обуздать зло. Оно ведь сидит у нас в мозгу. В определенном месте, где-то в его центральной части. И, отключив или нейтрализовав клетки мозга, отвечающие за проявление негативных эмоций, вполне возможно сделать человека добрее… Вы разве не слышали про успехи в обуздании зла, которые достигнуты в НИИ неврологии имени Божевникова при университете?

– Это где одного завлаба синильной кислотой отравили? – с едва уловимой усмешкой посмотрел на меня Леонтий Витальевич. – Хороши успехи, ничего не скажешь…

Я стушевался и, не найдя что на это ответить, сказал только:

– Это просто стечение обстоятельств. Спасибо, что уделили нам время…

– И вам спасибо, – по-старомодному склонился в поклоне интеллигентный мужчина и пошел, не оглядываясь.

С полчаса нам не удавалось никого «подцепить». Люди ссылались на нехватку времени и проходили мимо. Наконец на мой вопрос к мужчине среднего возраста с аккуратно стриженными усами и «академической бородкой», сможет ли он уделить нам минут пять своего времени, тот неожиданно бодро произнес:

– Пожалуй, что смогу.

Я представился, сказал, кто мы и откуда, и задал свой сакраментальный вопрос:

– Как вы думаете, можно ли победить зло?

– Не думаю, что это возможно, – ответил мужчина с бородкой. – То есть, – добавил он, – вполне вероятно, что в скором будущем и появятся какие-нибудь препараты, которые станут снижать человеческую агрессию, но вот полностью искоренить зло не удастся. Да и зачем? Если зло во всех его проявлениях, малых и больших, совершенно исчезнет, начнется невесть что… Возможно, я утрирую, но, поверьте, совсем немного…

– А один человек, которого мы буквально перед вами опрашивали, сказал, что без зла на земле может наступить рай и что на сегодняшний день силы зла превалируют в нашем обществе, поэтому с ним надлежит бороться и искоренять везде, где оно есть. Вы же говорите, что отсутствие зла посеет неразбериху и новые проблемы. И в его, и в ваших словах есть своя доля правды. И как же тогда быть? – вопросительно посмотрел я на мужчину в ожидании ответа.

– Контролировать проявление зла, – не задумываясь, ответил он. – Держать баланс сил зла и добра на определенном уровне, так сказать, в равновесии, чтобы ни одна категория не имела над другой значительного перевеса. Хотя я согласен с мнением предыдущего вами опрашиваемого, что в первую очередь надлежит подвергнуть контролю и обузданию силы зла, поскольку они имеют довольно значительный перевес над силами добра. Да и по своей природе зло намного активнее добра. Значит, его надо посадить на поводок. Нельзя, чтобы зла было больше, нежели нужно…

– Так, стало быть, оно все же нужно?

– Стало быть, так, – в тон мне ответил мужчина с «академической бородкой». – Мне кажется, как отсутствие зла, так и его избыток будет иметь одинаковый конечный результат. Печальный для людей и вообще человечества… Общество развивается только в борьбе со злом. Если зла не будет, возникнет стагнация. Возьмите хотя бы войны, ведь только война позволяет делать человечеству самые великие открытия, которые впоследствии применяются в мирных целях. Тот же атом. Сначала была атомная бомба, а потом построили атомную станцию, которая дает нам тепло и свет.

Все, на сегодня хватит улиц. Пора на базу…

После отсмотра синхронов, шеф сказал:

– Весьма неплохо. Я доволен.

Это было максимальной похвалой, которую от него можно было услышать. Значит, материал и правда хорош.

– А что ты сам думаешь о зле? – вдруг спросил он. – Можно ли его искоренить? И нужно ли?

– Сложно ответить, – такой вопрос шефа был для меня неожиданностью. – Конечно, контролировать негативные эмоции людей следовало бы. Я не против, чтобы всем детям стали бы делать прививки от вируса зла. Но вот возможно ли искоренить зло в принципе, если оно заложено в человеке изначально? И ведь для чего-то оно все же заложено?

– Может, для того, чтобы он все время побеждал его самостоятельно? – предложил свою версию шеф. – И имел возможность выбора, каким быть?

– А если он делает выбор в сторону зла, что, уважать его выбор и продолжать жить с ним рядом?

– Ну, если человек сделал выбор в сторону зла, это не значит, что он немедленно примется размахивать топором направо и налево и крошить головы старушкам-процентщицам, доказывая самому себе, что он не тварь дрожащая, – сказал шеф, еще раз проиллюстрировавший, что вполне может мыслить оригинально. Впрочем, я никогда в этом не сомневался. – Зло проявится у него в определенный момент и в конкретной ситуации, подчас даже неожиданно для него самого, и это вовсе не значит, что он будет этим доволен.

– Но на зло, проявленное по отношению к нему, такой человек обязательно ответит агрессией, – заметил я.

– А ты уверен, что после того, как тебя ударили по правой щеке, надо подставлять левую? – посмотрел на меня шеф. – Сам-то ты готов к тому, чтобы тебя по щекам колотили?

– Не готов, шеф, – честно признался я. – После удара по щеке, я не стану подставлять другую, а постараюсь дать сдачи. Иначе мне просто будет стыдно за самого себя.

– Вот именно, – не сводил с меня взгляда шеф. – Без агрессивных проявлений, пусть и в ответ на агрессию, человеку никак нельзя. Ему будет просто не выжить… Добро должно быть с кулаками. Ладно, хватит философствовать. Лучше расскажи, как идет расследование убийства Фокина. Есть какие-нибудь зацепки, мысли, обоснованные соображения?

– Есть, но совсем немного, – ответил я. – Побеседовал с этой вашей знакомой – Маргаритой Николаевной Бережной. Вы знали, что она была женой убиенного завлаба Фокина и развелась с ним полтора года назад?

– Маргарита не убивала его, – убежденно произнес шеф, не ответив на мой вопрос.

– Маргарита? – повторил я вслед за шефом. – Вы что, шеф, знакомы с ней настолько близко, чтобы называть ее по имени?

– А ты что, допрашиваешь, что ли, меня? – снова не ответил на мой вопрос шеф. – Говори лучше, что тебе удалось накопать…

– У меня пока двое подозреваемых, Гаврила Спиридонович, и то с большой натяжкой…

– Говори.

– Как бы вы, шеф, не были убеждены в непричастности Маргариты Бережной к убийству… – Гаврила Спиридонович подобрался и неприязненно взглянул на меня, и я поправился: – …к случившемуся, у меня все же создалось впечатление, что Бережная знает больше, нежели говорит. Я довольно долго беседовал с ней и не могу отделаться от впечатления, что она что-то скрывает. Маргарита Николаевна лучше других знала Рудольфа Михайловича Фокина, поскольку была его женой. После развода с ним она, похоже, не успокоилась и, по заверению одной сотрудницы по имени Зоя, которую я тоже склонен подозревать, хотя все-таки меньше, чем Бережную, продолжала ревновать бывшего мужа к другим женщинам. Причина развода мне неизвестна, но, надо полагать, это измена мужа. Продолжая работать в одной лаборатории, они часто ругались между собой по самым разным поводам, чему имеются свидетели… Ну а когда у Рудольфа Михайловича появилась новая женщина, причем в качестве невесты, отношения его с бывшей супругой стали и вовсе натянутыми донельзя. Она, по заверению той же лаборантки Зои, просто не давала Фокину проходу. Потом, – мельком взглянул я на помрачневшее лицо шефа, – Бережная единственная из всех присутствующих в зале не бросилась к кафедре, возле которой упал Фокин. Наоборот, она быстро покинула зал, будто знала, что подобное должно произойти…

– Не факт, – оборвал меня шеф.

– Не факт, – согласился я охотно. – Я ведь ничего не утверждаю, а только высказываю свои соображения по поводу случившегося. Как вы и просили…

– Ну хорошо, продолжай, – разрешил шеф.

– Продолжаю. У Бережной, единственной из трех человек, с которыми я познакомился и побеседовал, имелся мощный мотив, чтобы… поквитаться с Фокиным…

– Какой? – хмуро посмотрел на меня шеф.

– Месть, – ответил я. – Очень мощный стимул, чтобы желать обидчику… крупных неприятностей…

– Она не могла убить, – снова произнес шеф.

– Знаете, Гаврила Спиридонович, я, конечно, уважаю ваши чувства и прекрасно понимаю вас, как мужчина мужчину… Помните дело актера Санина?

– Помню, – кивнул шеф, и по его лицу я понял, что он догадывается, к чему я клоню.

– Я ведь тоже вначале думал, что Наталья не может убить в принципе. И уж никак не мог предположить, что, ударив Санина бутылкой по голове и не убив с первого раза, она станет добивать его хладнокровно и расчетливо. Но, увы, это оказалось именно так. Более того, она едва не застрелила меня, помните? А ведь мы жили с ней в одном дворе, ходили в одну школу… Между нами был даже роман… – Я замолчал и изрек одну из непреложных истин: – Люди меняются, шеф. И часто меняются не в лучшую сторону.

– И почему же, по-твоему, они меняются?

– По воле обстоятельств, которые не могут изменить.

– Да, люди меняются, – повторил за мной шеф, задумавшись. – А эта лаборантка, как ее, Зоя?.. Она не могла убить?

– Только по дикой глупости, – покачал я головой. – Она была влюблена в Рудольфа Фокина как кошка! Боготворила его… Появление на горизонте официальной невесты Рудольфа Михайловича по имени Светлана могло ее подтолкнуть к совершению преступления. Но не в отношении Фокина. Здесь у нее не было мотива. Скорее она выследила бы эту Светку и плеснула бы ей в лицо кислотой. Зачем ей убивать предмет своей неземной любви?

– Наверное, ты прав, – согласился со мной шеф. – Ну а этот Базизян?

– Ну, шеф, он ни при чем, – ответил я с твердым убеждением. – Фокин был его лучшим сотрудником, практически один вел это направление, и потеря его – удар по всему отделу. Они будут отброшены на несколько месяцев назад. У него не было никакого резона травить Фокина.

– И больше на роль отравителя никто не подходит? – досадливо спросил шеф.

– Пока никого не вижу, – ответил я.

– А что, возможно расширение круга подозреваемых? – поинтересовался он с долей сарказма в голосе.

– Так точно, – по-военному ответил я. – Есть кое-какие мысли. Я допущен к завтрашнему участию в опытах над людьми, где у испытуемых будут отключать часть мозга, отвечающую за зло. Они называют это тестированием.

– Что, вместе со Степой? – удивился шеф.

– Вместе со Степой, – подтвердил я. – Чую, у нас будут уникальные кадры.

– Молодец, растешь. Как тебе это удалось? – уважительно посмотрел на меня шеф.

– Я понравился начальнику отдела исследований мозга профессору Базизяну, – не без гордости проговорил я.

– Интересно, чем же это? – искренне удивился Гаврила Спиридонович.

Я посмотрел на него, как смотрят взрослые на детей, и ответил с оттенком снисхождения:

– Аналитическим мышлением и компетентностью, конечно. А вы что, шеф, удивлены?

– Ну, как тебе сказать, чтобы… – начал было шеф, но я его перебил следующей фразой:

– А вот я ничуть не удивлен…

Глава 5

Как сделать мужика похожим на стрекозу, или Вот он, мотив…

Со стороны тестирование выглядело презабавной штукой.

В просторной комнате, отгороженной от нас большим стеклом, стояло всего одно кресло, на котором за большим столом сидел испытуемый. На него надели наушники и подключили столько проводков, что он стал похож на робота или инопланетянина, являющегося биологическим существом лишь наполовину. А большущие черные очки, скрывавшие половину лица, придавали еще схожесть с насекомым из отряда двукрылых, мухи или овода.

Проводки, идущие к его затылку, заканчивались один за правым ухом, другой возле темени, а четыре остальных, что были устроены со стороны лица, крепились в лобной части. А начинались все они в приборе, верхняя часть которого походила на плоский компьютерный монитор, а в нижней были многочисленные кнопочки. Частью прибора являлся осциллограф с никелированными рукоятками, а также имелся детектор лжи – полиграф, очевидно, новейшей и сильно усовершенствованной модели или собственного (институтского) изготовления. Нижняя часть прибора смахивала на пульт звукооператора с рычажками, клавишами и двумя небольшими экранами, светящимися зеленоватым светом.

Степа поставил камеру так, чтобы она захватывала тестируемого и фрагменты оборудования. Повернув ее на сорок пять градусов, можно было снять оператора лаборатории, его помощника и меня, сидевшего чуть в сторонке. Оператором была Маргарита Николаевна Бережная, ассистентом – какой-то парень, которого я видел впервые. Зоя была на подхвате: присоединяла и отсоединяла электроды и усаживала тестируемых в кресло.

В самом уголке, словно человек посторонний, сидел на стульчике профессор Базизян. И в самый последний момент, когда часть мозга тестируемого уже несколько минут подвергалась действию магнитного поля, выкорчевывая из него все заложенное природой зло, в лабораторию вошел чисто выбритый господин в светлом костюме, похожий на модного актера, фамилия которого выскочила у меня из головы.

– А эти что здесь делают? – недоуменно произнес он и спросил уже громче, явно обращаясь ко мне: – Вы что тут делаете?

– Снимаем программу, товарищ! – делано бодро ответил я и просиял доброжелательной улыбкой, стараясь расположить его к себе. – Телеканал «Авокадо», программа «Можно ли победить зло»… Смотрите?

– Кто разрешил?! – В голосе мужчины послышались металлические нотки.

– Ну если бы у нас не имелось разрешения, мы бы, дорогой товарищ, не посмели бы…

– Я спрашиваю, кто разрешил? – не дал он мне договорить, сверля острым пронзительным взглядом.

– Я разрешил, Сергей Артурович, – подал голос со своего стульчика профессор Базизян.

– Ну как же так? – Голос вошедшего господина заметно потеплел и потерял прежние металлические нотки. – Нужно было все же посоветоваться со мной или с Адольфом Николаевичем… Да и зачем все это, Борис Георгиевич? – Он вдруг снова колюче посмотрел на меня и добавил: – Ведь они все равно все перепутают, сделают белое – черным, а голубое – кроваво-красным. Извратят всю идею, потом людям в глаза будет стыдно смотреть. Они же в наших изысканиях ни черта не смыслят!

– Обижаете, товарищ! – нарочито угрюмо пробурчал я. – Кое-что мы, это… все-таки мы смыслим, как говорится…

– Ну и что вы, как говорится, смыслите? – Голос Сергея Артуровича был просто переполнен сарказмом.

– Ну-у-у, – начал я. – В головах у людей имеется мозг…

– Не у всех, смею заметить, – перебил меня ехидный господин в светлом костюме.

– Соглашусь с вами, не у всех, – живо подхватил я, стараясь перехватить инициативу. – Но у тех, у кого имеется, он время от времени выдает импульсы. Разные. Они бывают добрые, а бывают и злые. Когда мозг производит и выдает остальному организму злой импульс, человек встает с кресла, застегивается на все пуговицы и идет в свои тайные закрома. Там он достает пузырек с синильной кислотой, загодя припасенный для разных нехороших целей, наливает из него яду в бутылку с минеральной водой и ставит эту бутылку на трибуну в конференц-зале. Затем на трибуну поднимается тот, кто должен делать доклад. Он волнуется, потому что намеревается сообщить нечто такое, что явится для многих откровением. Возможно, это сообщение о мировом научном открытии, возможно, какое-нибудь сногсшибательное заявление… От волнения у докладчика пересыхает во рту, к тому же в конференц-зале полно народу и очень душно… Докладчик решает испить водицы, открывает бутылку и выливает часть ее содержимого в стакан. Разом пьет и падает, отдавая богу душу в страшных судорогах. А тот, кто все это подстроил, убирает и прячет бутылку и стакан, воспользовавшись поднявшейся суматохой… – Говоря это, я продолжал смотреть в сторону Сергея Артуровича и закончил свою речь следующими словами: – Тем, чтобы не допускать подобного в дальнейшем, и занимается экспериментальная лаборатория в настоящий момент… Так примерно я мыслю…

В наступившей тишине гудели приборы. Мужчина, от головы которого шли проводки, безучастно сидел на кресле, и за темными стеклами очков не было видно: бодрствует он или дремлет.

– А что, в общем, все правильно, – неожиданно поддержал меня помощник Бережной с неизвестными мне именем и фамилией.

– Тебя никто не спрашивал, – резко осадил его Сергей Артурович и обратился к Базизяну: – Я вам целиком и полностью доверяю, Борис Георгиевич. Раз вы разрешили… этим… господам присутствовать на тестировании, что ж, ваше право. Но и ответственность в таком случае тоже ложится на вас… – И господин, похожий на модного актера, покинул помещение.

– Простите, а кто это был? – поинтересовался я.

– Это зам по науке, – ответил незнакомый мне парень. – Доктор медицинских наук, профессор Сиразеев Сергей Артурович. Очень крупная фигура в нашем институте.

– Я это заметил, – слегка усмехнулся я.

И в это время Маргарита Николаевна произнесла:

– Время…

Парень принялся колдовать что-то подле аппаратуры, и она проговорила в микрофон:

– Алексей Петрович, вы слышите меня?

– Слышу, – отозвался тестируемый с другого конца огромного стола.

– Вы готовы отвечать на вопросы?

– Готов.

– Как вы слышите меня?

– Хорошо слышу.

– Тогда вопрос первый, – начала тестирование Бережная. – Представьте себе такую ситуацию. Идет пассажирский поезд. Впереди – разрушенный мост. Но машинист этого не видит, и вот-вот может произойти крушение поезда. Вдоль путей идет старик. Он до того стар, что не сегодня завтра умрет. Если его толкнуть на пути под поезд, машинист затормозит и крушение не произойдет. Сотни и сотни человеческих жизней будут спасены, но старик, естественно, погибнет под колесами поезда. Как вы поступите в данной ситуации: толкнете старика под поезд или нет?

– Нет, – ответил Алексей Петрович.

Маргарита Николаевна взглянула на монитор полиграфа и удовлетворенно произнесла в микрофон:

– Хорошо. Тогда следующий вопрос. Та же ситуация с поездом… Он идет на всех парах, впереди – разрушенный мост, чего не знает машинист. До крушения – несколько сотен метров. И тут пути начинает переходить старик. Дряхлый и немощный. Ему никак не успеть перейти рельсы. Поезд его задавит. Зато машинист успеет затормозить, и крушения не будет. Вы поможете старику перейти железнодорожные пути и тем самым спасти его от гибели? Но при этом поставив под угрозу всех пассажиров поезда?

– Нет, не помогу, – ровным голосом ответил Алексей Петрович.

– Вот, – повернулась в мою сторону Маргарита Николаевна, прикрыв ладошкой микрофон. – Так отвечают люди в так называемом «здоровом состоянии». Они не готовы собственноручно убить одного человека, дабы спасти жизни многих других людей. Чувство сострадания и вины не позволяет им этого сделать. Но вот если убивать собственноручно не надо, и человек погибнет без их непосредственного участия или даже с их пассивным участием, то в данном случае такая жертва становится обоснованной. Здесь уже чувство вины молчит и превалирует рассудок. Но, подчеркиваю: так рассуждают в большинстве случаев люди вполне здоровые. То есть испытывающие сострадание и подверженные «правильным», как мы их называем, эмоциям. Но если мы отключим чувство вины и эмоцию сострадания, то получим совершенно иные результаты… – Бережная перевела какой-то рычажок и сказала в микрофон: – Алексей Петрович, вы готовы?

– Да, – последовал ответ.

– Тогда новый вопрос… Ваш пароход затонул, и вы оказались в шлюпке. Шлюпка переполнена. В ней женщины и дети. Чтобы спасти их, надо лишь не протянуть руку старику, который пытается забраться на шлюпку. Вы протянете ему руку или нет?

– Нет, – без заминки ответил тестируемый мужчина.

– Спасибо, – сказала Маргарита Николаевна, мельком глянув на меня. – Тогда следующий вопрос… Ваш пароход затонул, и вы оказались в шлюпке. Шлюпка переполнена. В ней женщины и дети. Чтобы спасти их, надо столкнуть в воду со шлюпки одного беспомощного старика. Вы его столкнете или нет?

– Да, – также без запинки ответил Алексей Петрович.

– Спасибо, – вновь сказала Бережная и повернулась ко мне: – Чувствуете разницу?

– Не очень, – честно признался я, еще не до конца вникнув в лабиринты и тонкие казусы психической медицины.

– Ну как же, – немного осуждающе произнесла Маргарита Николаевна. – Мы отключили область мозга, где формируется чувство вины и сострадания. То есть заблокировали вентромедиальную префронтальную кору мозга, или тот его участок, что отвечает за добро. И в нем ничего не произошло. Информация, содержавшаяся в моем вопросе, у тестируемого никаких эмоций не вызвала: он не пожалел старика, не подумал, что отнимает у него жизнь, и не испытывал чувства вины, когда, пусть и теоретически, это делал. Он ответил, руководствуясь лишь рассудком. То есть он не видит разницы между пассивным убийством человека в виде непротянутой ему руки и фактическим убийством посредством его утопления, потому как уже не может отличать добро от зла.

– Я понял, – сказал я. – Но это же… страшно.

– Страшно, – согласилась Маргарита Николаевна и улыбнулась: – Сейчас мы исправим это состояние…

Она снова перевела какой-то рычажок.

– А сейчас что вы сделали? – поинтересовался я.

– Направила нравственность тестируемого в сторону добра, – ответила Бережная.

– А этот рычажок типа реостата? – указал я пальцем на прибор. – Вы перевели его налево – получился злодей, перевели сейчас направо – получится добряк?

– По сути, вы где-то правы, – сказала Маргарита Николаевна. – Конечно, перед нами встают этические проблемы, когда мы экспериментируем с долями мозга, отвечающими за добро и зло, но все меркнет перед столь глобальной проблемой, как победить зло. Вы согласны?

– Наверное, – неопределенно ответил я, боясь высказаться более точно. Впрочем, я просто не знал, что ответить…

– Итак, – Бережная отвернулась от меня и снова задала вопрос Алексею Петровичу: – Вы готовы?

– Да, – последовал ответ.

– Тогда новый вопрос. Представьте себе, что вы попали на необитаемый остров с незнакомым вам человеком. Он вам несимпатичен, даже в чем-то отвратителен. А имеющегося запаса пищи хватит лишь на одного человека, и этим запасом владеете вы. Вы поделитесь с ним едой? Да или нет?

– Да, – твердо ответил Алексей Петрович.

– Еще вопрос, – продолжила тестирование Бережная. – Перед вами вооруженный грабитель. Он целится в ребенка и готов его убить. Вы можете спасти его, только заслонив его от пули собственным телом. Вы сделаете это? Да или нет?

– Да, – столь же твердо ответил мужчина.

– Это феноменально! – не смог я удержаться, чтобы не выразить свое восхищение. – Вы… Вы просто… все тут… волшебники…

– Мы еще только учимся быть ими, – довольно ответил Борис Георгиевич. – И иногда это у нас получается…

– А если не возвращать ваш рычажок в первоначальное положение? – спросил я у Маргариты Николаевны. – Оставить этого тестируемого с установкой нравственности в сторону добра и отпустить домой? Что тогда с ним будет?

– Ничего не будет, – улыбнулась Бережная. – Вернее, будет одним хорошим человеком больше…

– А как долго по времени сохраняется эта установка?

– Эксперименты в этой области нами ведутся, – ответил за Бережную профессор Базизян, – но конкретно мы пока ничего сказать не можем…

– Это секрет? – задал я прямой вопрос.

– И секрет, и необходимость, – сказал Борис Георгиевич. – Ведь еще неизвестно, как отреагирует общественность на наши опыты и, главное, какие будут результаты этих опытов…

– А что, если Алексея Петровича пока оставить добрым? Денька на три, а? – Я с надеждой посмотрел сначала на Бережную, а потом на Бориса Георгиевича. – Вы же говорите, что ваши установки в сторону добра и зла безвредны и безболезненны?

– Да, это так, – подтвердил профессор. – Никакой клиники!

– Ну вот, – располагающе улыбнулся я. – Конечно, людей с нравственностью, направленной в сторону зла, держать долго в таком состоянии не стоит, но почему не подержать в таком состоянии человека, нравственность которого направлена в сторону добра? А через три дня вы его снова протестируете и сравните результаты нового и прошлого тестирования. А мы покажем в нашей программе ваши эксперименты и подготовим, так сказать, общественное мнение к основному вашему открытию, связанному с возможностью отключения у людей злых эмоций…

– Вы говорите вполне разумные вещи, дорогой Аристарх. – Профессор Базизян выглядел задумчивым, но, похоже, склонялся на мою сторону. – Что же касается результатов, то тестирование Алексея Петровича, скажем, через два дня по результатам мало чем будет отличаться от сегодняшнего тестирования…

– Ага, значит, подобного рода эксперименты вы уже с кем-то проводили? Тогда тем более вы ничем не рискуете и ничего не теряете…

– Но, Борис Георгиевич, это нами не планировалось, – неожиданно выступила против моего предложения Маргарита Николаевна.

– Так давайте запланируем, – строго посмотрел на нее профессор Базизян. – Все, решено. Отпускайте тестируемого без обратной настройки…

Бережная пожала плечами и не стала возвращать рычажок в первоначальное положение. Может, потому, что распоряжение начальства было для нее непреложным законом. А может, потому, что я все время не спускал глаз с этого рычажка…

– Все, Алексей Петрович, вы свободны, – сказала в микрофон Маргарита Николаевна, и парень с Зоей принялись освобождать его от проводков. – Как всегда, вы можете бесплатно пообедать в нашем кафе…

– Спасибо! – Я был доволен сегодняшним днем, как школьник, получивший сразу несколько пятерок. – Мы тоже пойдем. Уверен: у нас получится замечательный выпуск программы.

– Кстати, вы тоже можете у нас перекусить, – повернулась в мою сторону Бережная. – У нас все очень дешево…

– Спасибо, – поблагодарил я, уже мысленно составляя план дальнейших действий. Заключался он в том, чтобы проследить за этим Алексеем Петровичем до самого его дома…

Не то чтобы я не доверял результатам экспериментов, проводимых в лаборатории, просто хотелось перепроверить все самому. Этому меня научила работа в качестве репортера, то бишь корреспондента, в газете «Московский репортер».

А все-таки жаль, что ее закрыли…

Кафе, а точнее, столовая в Институте неврологии, и правда, была дешевой. На сумму, которую я потратил за первое, второе и третье, плюс какой-то симпатичный салатик, посыпанный орешками, где-нибудь в центре можно было купить только сморщенный высохший пирожок.

Алексей Петрович был сама вежливость. Он заказал себе ушицы, картофельное пюре с парой «ежиков» и чай, обошедшиеся ему в восемьдесят с чем-то рублей, что было более чем по-божески. Сказав «благодарю вас», он с доброй улыбкой продефилировал к свободному столику и уселся, доброжелательно разглядывая присутствующих.

Мы со Степой тоже отоварились едой и присели за столик, с которого открывался обзор всего кафе-столовой.

– Смотри-ка, и дешево, и вкусно, – произнес Степа длинную (для него) фразу. Что означало, по крайней мере, верх восхищения. Я удивленно поднял брови, но промолчал. Степа был прав: помимо того, что обед стоил дешево, так еще и блюда были очень даже ничего.

– А ты зачем попросил, чтобы того мужика не раскодировали обратно? – спросил вдруг Степа.

– Хочу немного последить за ним, – не сразу ответил я.

– Зачем? Ты не веришь в эти эксперименты, что я снимал?

– Ну, во-первых, эти эксперименты снимали мы, – ответил я, разглядывая Степу, тщательно пережевывавшего пищу. – Во-вторых, хочу убедиться, что этот их метод отключения зла и стимулирования добра действует…

– Думаешь, то, что они нам сегодня показали, полная фигня?

– Я не знаю. Просто хочу убедиться. И… давай есть молча… Что-то ты сегодня разговорился не в меру. Может, на тебя приборы эти так подействовали?

Когда Алексей Петрович вышел из института, оказалось, что пришел он на «своих двоих». Это упрощало задачу слежки. Я сказал Степе и Сан Санычу, чтобы они на редакционном «Рено» дули на базу, а сам потопал за «нераскодированным», как выразился Степа, мужиком.

Алексей Петрович, очевидно, никуда не торопился. Он преспокойненько пошел по направлению к остановке метро «Университет», не пропуская взглядом ни одну хорошенькую девушку, которые с приходом весны поскидывали с себя толстые тяжелые покровы и теперь выглядели изящными и прехорошенькими.

Настроение его, судя по всему, было превосходным…

Так мы дошли до станции метро, спустились к подземке и сели в один вагон. Народу было полно, поэтому, чтобы не терять Алексея Петровича из виду, я примостился прямо за его спиной, упершись взглядом в его затылок.

Через пару остановок, когда пассажиров стало еще больше, Алексей Петрович вдруг вскрикнул:

– Эй, ты! Поосторожнее!

– Простите, – услышал я женский голос откуда-то сбоку.

– Мало того что мне на ногу наступила, так еще норовишь мне локтем по морде заехать, – продолжал возмущаться Алексей Петрович.

– Ну я же извинилась, – сказала женщина.

– Извинилась она, – проворчал Алексей Петрович. – Держаться надо крепче…

– Я держусь, – извиняющимся тоном произнесла женщина.

– Держится она, – проворчал Алексей Петрович. – Крепче, значит, надо держаться…

– Мужик, ты че бузишь, как баба какая, – услышал я новый мужской голос. – Перед тобой же извинились.

– А мне что с того? – огрызнулся Алексей Петрович, который, по сути, должен был принять извинения женщины и успокоиться, ведь у него была нравственная установка на добро…

– Ну ты же видишь, сколько народу, – примирительно произнес тот же новый мужской голос. – И всем надо ехать, не только тебе.

– А ты мне не «тыкай», – с нотками злобы произнес Алексей Петрович, и я увидел, как его затылок напрягся. – Я вместе с тобой свиней не пас.

– Че?! – угрожающе произнес голос второго мужика, встрявшего в перепалку между женщиной и Алексеем Петровичем.

– Хрен через плечо, – уже с нескрываемой злобой произнес мой фигурант, и шея его начала покрываться красными пятнами.

– Мужчина, перестаньте ругаться, – ввязалась в перепалку какая-то новая женщина. – Вы не один едете. Здесь женщины и дети.

– А тебя кто спрашивает? – огрызнулся Алексей Петрович. – Стой и молчи в тряпочку…

– А вы мне не «тыкайте», – возмутилась женщина. – Я вместе с вами, как вы выразились, свиней не пасла.

– Ах, ты! – Алексей Петрович дернулся было, чтобы подобраться ближе к этой женщине, которая не пасла вместе с ним свиней, но у него ничего не получилось: плотность человеческих тел, стоящих впритирку друг к другу, была такая, что ограничивала возможность даже пошевелить рукой. Но мне и так уже все было ясно. Установка нравственности в сторону добра не работала. Это значило, что она работает только в тот период, когда на нужный участок мозга направлено магнитное поле или электромагнитное излучение. Но тогда это никакое не открытие, а нечто подобное временному гипнозу, и все это антинаучно.

А что, если руководитель лаборатории Рудольф Фокин хотел как раз сообщить об обмане на несостоявшейся конференции? И тот, кто об этом знал, убил его, чтобы не дать раскрыться обману. Вот вам и мотив для убийства…

Но кто мог знать, о чем хочет рассказать во всеуслышание Рудольф Михайлович? Для кого это стало бы сильнейшим ударом? И кто отвел этот удар от себя ценою убийства Фокина?

Профессор Базизян? Но он всецело доверял завлабу Рудольфу Михайловичу Фокину и полностью доверяет исполняющей обязанности руководителя лаборатории Маргарите Николаевне Бережной, которые, видимо, вводили его в заблуждение, а попросту обманывали. И если он ни черта не знал, что тестирование – полная ерунда, с какого ему убивать Фокина?

Может, Зоя?

Тоже не та кандидатура. Но об обмане в лаборатории она могла знать или догадываться. Хотя бы из разговоров и споров Фокина с Бережной, про которые она, как сама мне поведала, была в курсе.

Светлана, невеста Рудольфа Михайловича, конечно, в убийстве своего жениха не замешана. Зачем ей это? И мотив у нее отсутствует. Но вот знать об обмане, творимом в его лаборатории, она вполне могла. И о том, что Фокин собирается раскрыть обман на конференции, где он был главным докладчиком, тоже могла. А с кем ему еще оставалось поделиться и рассказать о своих намерениях, как не с невестой? Ведь на данный момент она являлась самым близким ему человеком…

Ну и, конечно, Маргарита Николаевна Бережная.

Вот кто мог и, наверное, точно знал о содержании доклада Фокина на несостоявшейся конференции. Более того, она была наверняка против того, чтобы этот обман раскрылся. Отсюда и нарастание споров и разногласий в последнее время. Ведь они явно ругались. Неужели Маргарита Николаевна Бережная настолько глупа, чтобы все время попрекать бывшего мужа его невестой? Конечно же нет. Раздоры, по всей видимости, велись в иной плоскости: намерение завлаба Рудольфа Михайловича Фокина пролить свет на фальсификацию результатов экспериментов, проводимых в его лаборатории.

Но было ли разглашение обмана Фокиным сильнейшим ударом для нее, для ее репутации?

Пожалуй, что нет. По-настоящему сильный удар она получила, когда произошел разрыв с любимым человеком.

Да и зачем Бережной убивать Фокина? Чтобы оставить за собой рабочее место? Сохранить непорочную репутацию ученого-исследователя? В общем-то, слабенький мотив для убийства человека. Впрочем, если этот мотивчик примешать к клокочущим у нее внутри стихиям ревности, то получится самое настоящее торнадо. А женщины, как известно, умеют мстить…

Конечно, пока она ничего не скажет. Упрется и будет стоять до конца, если ее, конечно, не обложить и не загнать в угол. Так что беседовать с Бережной по поводу Рудольфа Михайловича Фокина пока не стоило. Сначала надо выведать у Зои все, что ей известно. А потом поговорить с бывшей невестой Фокина, двадцатидвухлетней Светланой. И только затем, набрав побольше доказательной информации о лживых лабораторных экспериментах, прижать к стенке Бережную.

Итак, план очерчен… Сначала Зоя, потом Светлана, а уж на десерт – Маргарита Бережная…

Глава 6

Неожиданный звонок, или Как я сорвался с крючка

– Я был на похоронах Рудольфа Фокина, – угрюмо сообщил шеф и посмотрел в окно. – Хотел поговорить с Маргаритой… Бережной. – Он повернулся ко мне и после недолгого молчания произнес: – Толком так и не удалось… В общем, мы перекинулись с ней парой-тройкой фраз… – Снова помолчал и нехотя добавил: – Ты был прав. Она и правда что-то скрывает…

– Я даже знаю, что именно, – ответил я, что явилось для шефа полной неожиданностью. Он вскинул брови и посмотрел на меня так, словно у меня на лбу выросли оленьи рога, а руки и ноги превратились в осьминожьи щупальца с присосками. Забавный у него был взгляд, многозначительный.

– Я не верю, что она убила Фокина, – завел шеф свою старую песню. – И не поверю, чего бы ты сейчас мне ни сказал…

– Ну, фактов насчет того, что это Маргарита Николаевна убила Фокина, у меня не имеется, – произнес я, хотя, похоже, шефа это мало успокоило. – Но вот касательно деятельности экспериментальной лаборатории у меня кое-что есть…

– Слушаю тебя, – поерзал в своем кресле шеф. Все же он боялся, что добытая мной информация будет, пусть и косвенно, но указывать на виновность в смерти Фокина Бережной…

– Как вы знаете, – начал я издалека, – нам со Степой разрешили присутствовать на одном из экспериментов по направленному воздействию на участки мозга, отвечающие за проявление добра или зла. Эксперимент, или тестирование, как они называют то, что проделывают с людьми, поначалу произвел на нас сильное впечатление. Когда Бережная настраивала нравственность в сторону зла, наш пациент готов был собственноручно столкнуть беспомощного старика под поезд ради того, чтобы якобы спасти остальных пассажиров. А когда пациент получил установку на добро, то он готов был ценою собственной жизни спасти жизнь незнакомого ему ребенка. Естественно, на словах. Все было замечательно, но ведь слова, как вы знаете, – еще не само действие. И я уговорил профессора Базизяна, он, кстати, тоже присутствовал при тестировании, разрешить оставить этого мужика в установке «на добро»…

– То есть ту часть мозга, на которую воздействовали, оставили отключенной от зла? – переспросил шеф.

– Что-то типа того, – по-простецки ответил я.

– И как тебе это удалось? – с некоторой долей зависти и восхищения посмотрел на меня шеф. Правда, с самой малой долей…

– Личное обаяние, харизма, перед которой невозможно устоять, плюс железное аргументирование причин, против которых не нашлось контраргументов, – без ложной скромности ответил я.

– Ты – ваще! – криво усмехнулся шеф.

В последнее время я начал замечать, что работа на телевидении как-то дурно стала влиять на мою личность: мое крошечное, незаметное и мохнатенькое эго вдруг выросло до вселенских масштабов. Надо было как-то с этим бороться. Ну поскромнее себя вести, что ли…

– Не стану спорить, шеф, – с напускным достоинством ответил я. – Все эти дни я был на высоте.

Дьявол! Опять прорвало!

– И что было дальше? – спросил он. Ему стало явно интересно, чем закончится это мое пространное повествование.

– А дальше я решил проследить за этим затестированным мужичком.

– Чтобы воочию убедиться, что отключение мозга от зла действует не на словах, а на деле? – догадался шеф. – И как, убедился?

– Убедился, – подтвердил я. – В том, что этот их метод тестирования ни хрена не действует… В электричке этот мужик, кстати, его зовут Алексеем Петровичем, затеял настоящий скандал по поводу того, что ему наступили на ногу. Стал даже матерно браниться, не стесняясь народа, а с другим мужиком, что сделал ему замечание, у него едва не случилась потасовка. И случилась бы, да пассажиров ехало слишком много. Невозможно было даже руку поднять, не то что развернуться…

– Гм, – хмыкнул шеф.

– Вот и я сказал себе – «гм», – продолжил я свою замечательную речь. – Убедившись, что все, чем занимается лаборатория, полная галиматья и откровеннейшая туфта, я предположил, что Фокин решился об этом всенародно рассказать. На той самой несостоявшейся конференции, где его и отравили. Кому-то, кто знал, что Фокин собирается сделать саморазоблачение, это очень не нравилось. Вот и пришил его…

– Это не Бережная, – снова завел свою песню шеф.

– Возможно, – не стал я спорить с ним. – Но после этого я наметил себе план дальнейших действий: поговорить с Зоей, узнать у нее побольше про Свету – невесту Фокина, и попытаться потом еще раз поговорить с Маргаритой Бережной. Я уверен: она знала, что именно собирается сказать на конференции Фокин.

– Она…

– …не убивала, – продолжил я за шефа. – Знаю, знаю. Это я уже слышал. Конечно, неплохо было бы опросить на предмет эффективности тестирования всех пятьдесят человек. Особенно мне был бы интересен тот мужичок, что подпортил статистику, но кто мне даст их адреса?

– А твой друг из Следственного комитета? Тот, что помогал тебе в деле убийства актера Игоря Санина? Уверен: он тебе не откажет! Обратись к нему по-дружески.

– Володя Коробов? – Я задумался. В принципе это была неплохая идея. – Наверное, он сумеет помочь, только обязательно попросит что-нибудь взамен. Какие-нибудь реальные факты. А предложить ему, кроме своих догадок, пока нечего…

– Все так… – вздохнул шеф.

– А как прошли похороны Фокина? – спросил я.

– Как обычно проходят похороны, так и эти прошли, – немного угрюмо ответил он.

– Речи были?

– Не без того.

– Много говорили?

– Как положено, – дежурно ответил шеф.

– А кто их говорил?

– Базизян говорил, еще какой-то мужик, заместитель директора института по науке, кажется…

– Это такой… Который похож на актера… Как его… Да он во всех сериалах снимается… Крутится на языке…

– Точно! – встрепенулся шеф. – Он самый! А я все голову ломал, кого же он мне напоминает…

– А невесту Фокина вы видели? – не отступал я от босса, стараясь выведать у него про похороны побольше: а вдруг пригодится?

– Видел. Всю дорогу ревела.

– А Бережная ревела? – осторожно спросил я.

– Нет, – качнул головой шеф и строго посмотрел на меня: – И запомни, Маргарита…

– …никого не убивала… Понял, шеф, – закончил я за него и улыбнулся.

Моя улыбка была резиновой.

Нет, скорее пластмассовой…

Через час после разговора с шефом неожиданно позвонила Зоя. Она у меня стояла первой в списке тех, кого я хотел допросить по всей форме. Ну или вроде того…

На ловца и зверь бежит!

– Это Зоя, – сказали в трубке.

Поначалу я ее не узнал и хотел было ляпнуть: «Какая Зоя?» – но хорошо, что она меня опередила и сдержанно пояснила:

– Из лаборатории Фокина…

– Слушаю вас, Зоя, – быстро ответил я.

– Вы не могли бы ко мне приехать? У меня есть что вам сказать… – Она пару мгновений молчала, а потом добавила: – Я уже больше не могу молчать…

– Конечно, – обрадовался я. – Говорите свой адрес.

– Улица Новокозельская, дом четырнадцать, квартира восемь.

– Боже мой, это где? – название улицы я слышал впервые.

– Это Восточный округ. Приезжайте, пожалуйста, поскорее… – Голос ее заметно дрожал.

– Скажите, а вы знаете адреса тех пятидесяти человек, что тестировались вами? – спросил я.

– Разве только несколько, – ответила она, – за которыми я сама заезжала домой.

– А адрес человека, с которым тестирование не получилось, у вас есть? – затаив дыхание, поинтересовался я.

– Кажется, есть, – после недолгой паузы произнесла Зоя. – Так вы приедете?

– Уже еду, – бросил я в трубку и услышал в ответ гудки.

Это только говорится: собрался и поехал. Но в действительности сделать это не так-то и просто: поездку из центра Москвы до восточной окраины, которая некогда была подмосковным поселком, можно приравнять к небольшому подвигу. И все-таки я его совершил!

Приехал быстро, насколько это было вообще возможно. Улицу нашел не сразу. Пришлось некоторое время порыскать среди пятиэтажных близнецов, хмуро посмотривающих на меня тускло освещенными окнами.

Пятиэтажная «панелька» стояла в глубине двора. Я зашел в подъезд, поднялся на второй этаж и позвонил в дверь, но мне никто не открыл.

Я позвонил еще раз и еще. Тишина. Похоже, открывать мне никто не собирался.

«Вышла она, что ли, куда-то»? – подумал я и решил немного подождать. Десяти минут мне хватило, чтобы терпение начало иссякать, и я, сжав руку в кулак, громко постучал. За толстой деревянной дверью было по-прежнему тихо. А это что такое? Дверь вдруг… медленно отошла от косяка…

Я вспомнил, что подобную ситуацию видел во многих детективных фильмах: герой картины или сериала, собираясь допросить свидетеля или просто поговорить с ним, приходит к нему домой, долго звонит, стучит в дверь, и, наконец, она медленно (иногда со скрипом) приоткрывается. Герой осторожно входит в квартиру и обнаруживает труп свидетеля. После чего приезжает оперативно-следственная бригада, сотрудники которой начинают «снимать пальчики», опрашивать соседей и составлять протокол осмотра места происшествия. Вот и я осторожно приоткрыл дверь и тихонько вошел в прихожую, словно опасаясь кого-нибудь разбудить.

Коридор был пуст. Дверь в кухню открыта: на столике стояла недопитая чашка с чаем и лежала надкусанная печенинка. Будто хозяйка только что вышла и вот-вот собиралась вернуться. Но нет, все обстояло иначе. Хозяйке квартиры уже никогда не испить чаю и не доесть печенье: в зале (она же спальня), на разложенном для сна диване лежала, уставившись остановившимся взором в потолок, лаборантка Зоя. И запах… Так же пахло от Рудольфа Михайловича Фокина, когда он грохнулся из-за трибуны на пол. Это был запах горького миндаля…

Обстановка девичьей светлицы выглядела небогато: диван, двухстворчатый шифоньер и трюмо. На металлической подставке без полок стоял телевизор. Окна были наполовину прикрыты шторами, за которыми виднелись кроны дворовых деревьев.

Я подошел к трюмо, достал носовой платок и, обернув им ладонь, открыл оба его ящичка. В верхнем лежала всякая женская дребедень: заколки, порванные бусы, нитки, тюбики с кремами, а вот в нижнем, в самом его уголке, стоял пузырек с бесцветной жидкостью. Когда я отвинтил крышечку, в нос мне шибанул все тот же горький запах миндаля.

Синильная кислота, то есть цианистый водород! Тот самый яд, которым был отравлен заведующий экспериментальной лабораторией Фокин! Выходит, это Зоя спровадила Рудольфа Михайловича к праотцам? Но зачем? Из-за невесты Фокина Светки? Так и без этой Светланы Зое ничего, похоже, не светило. Ведь Фокин не обращал на нее никакого внимания, и даже Маргарита Николаевна Бережная, ревновавшая его почти ко всем особам женского пола, не считала ее конкуренткой. Зоя из тех девиц, что бывают влюблены без всякой надежды на взаимность. Они молча и тихо переживают эту любовь в себе, случается, и до скончания века. Или в душевной тоске уходят в монастырь. Это как неизлечимая болезнь: уж коли она к вам прицепилась, так с ней и жить до гробовой доски…

Верно говорят, что в тихом омуте черти водятся.

И все же не верилось, что это Зоя подлила Фокину синильную кислоту в его бутылочку с минеральной водой. Хотя и вполне возможно, ведь миссия обеспечить докладчика всем необходимым была возложена именно на нее: принести воду, поставить на трибуну стакан, позаботиться о докладе…

Стоп! Но если доклад был у нее на руках, получается, она знала его содержание? И потом, отравив Рудольфа Михайловича, спрятала доклад в сумочку и ловко разыграла неутешную скорбь? Но, кажется, никакой сумочки у нее с собой не было…

Зачем она мне звонила?

Проснулась совесть?

Или же она хотела сообщить о том, что в своем докладе Фокин намеревался раскрыть обман, происходящий в экспериментальной лаборатории? А потом раздумала и отравилась?

Еще раз стоп!

А не может ли быть такого, что это не она отравилась, а ее отравили? То есть, по сути, убили?

Я подошел ближе к телу Зои и посмотрел на ее шею и руки. Нет, наручники на нее не надевали и на горло сапогом не наступали.

А может, убийца воздействовал на нее вовсе не физически? Зоя была сломлена смертью любимого человека, после его похорон не находила себе места, состояние ее психики было критическим, и тут появился некто, кто, воспользовавшись таким моментом, заставил Зою выпить яд. А потом подбросил в трюмо пузырек с синильной кислотой, чтобы эксперты сделали заключение, что Фокин был отравлен синильной кислотой именно из этого пузырька. Тогда главной становится версия, что руководителя экспериментальной лаборатории, доктора биологических наук Рудольфа Михайловича Фокина убила лаборантка Зоя Калмыкова. И она сделалась бы преступницей, покончившей жизнь самоубийством из-за душевных мук, которые не в силах более перенести. Все, дело раскрыто! И закрыто. Что настоящему убийце Фокина и нужно. Ведь, без сомнения, тот, кто убил Зою, убил и Фокина…

Я снова обвел взглядом комнату. Прибранная квартирка – ни на столе, ни на полу никаких бумаг. Сотового телефона тоже не видно…

А блокнот, а записная книжка? Если они у нее есть, то где они могут быть?

Я подошел к трюмо и снова открыл верхний ящичек. Вещи, по большей части бесполезные, лежали в полнейшем беспорядке. Ни блокнота, ни записной книжки не было. Скорее всего, вся информация хранилась в сотовом, который унес с собой убийца.

На всякий случай я еще раз заглянул на кухню. Нет, ничего. Кроме того, чему и положено быть в данном помещении…

Прихожая!

Когда я входил, кажется, видел сумочку. Она вроде бы стояла на верхней полочке обувного ящика.

Я быстро прошел в прихожую и увидел сумочку. Аккуратно взяв ее за ручки через носовой платок, я вернулся в комнату и высыпал на тумбочку трюмо содержимое. Трогать ничего не стал: только смотрел. Опять всякая женская дребедень: карандаши, помада, крохотное зеркальце (причем треснутое у самого края), какие-то ножнички непонятного назначения… В общем, для меня ничего интересного. Я взял сумочку, потряс ее и заглянул на всякий случай внутрь. Из бокового кармашка высовывался краешек бумажного уголка. Я потянул за этот уголок и вытянул листочек, явно вырванный из маленького блокнота (выходит, блокнот все же имелся!). На нем синей шариковой ручкой были записаны два адреса с именами и фамилиями: Колокольцев Юрий Владимирович и Чуркин Анатолий Семенович. Может, эти двое – из тех самых пятидесяти тестируемых? Как раз за которыми приезжала Зоя, чтобы отвезти их в институт?

Я сунул листочек в карман. Затем, не оставляя отпечатков пальцев, сложил все высыпанное обратно в сумочку и поставил ее на прежнее место в прихожей. После чего вернулся в комнату, достал из чехольчика свою «Нокию» и сделал несколько кадров с Зоей…

Не могу сказать, что толкнуло меня посмотреть в окно. Бывают такие обстоятельства в жизни, когда трудно отдавать себе отчет в своих действиях. Будто кто-то извне руководит тобой, а ты только слепо подчиняешься. Словом, я подошел к окну, выглянул и увидел небольшой белый автобус, из которого выскакивали люди в черных масках и с автоматами…

Мне понадобилась доля секунды, чтобы сообразить, что надо срочно улепетывать из квартиры. Быстро стерев свои отпечатки с двери, я стремглав вылетел на лестничную площадку и мигом забрался на пятый этаж. Я понимал, что, если меня тут застанут, будет еще хуже, нежели бы я оставался в квартире Зои и вызвал бы полицейский наряд. Конечно, в этом случае на меня тоже бы пало подозрение, но я хотя бы не скрывался. А тут выходило, что я сбежал с места преступления, значит, виноват. И мне могли прийти натуральные кранты: в смысле, задержание и препровождение в некультурное место, куда-нибудь в «обезьянник». А там следователь, допросы, возможно, арест на двое суток. А если моя личность показалась бы кому-нибудь малосимпатичной, то мне предъявили бы обвинение в убийстве Зои и упекли по полной! Мол, я убил Зою и подбросил ей пузырек с синильной кислотой, чтобы все посчитали ее за убийцу Фокина, сведшую счеты с жизнью от угрызений совести. А настоящий убийца Зои и Рудольфа Фокина – вот он. Рядышком! Звезда телеканала. Вот была бы сенсация! Рейтинг «Авокадо» вырос бы до небесных высот.

Бли-ин… И как же я сразу-то не подумал? Ведь «маски-шоу» появились не случайно. Получается, их кто-то вызвал именно к моему приходу…

Конечно, это могли быть соседи Зои. Ну шел кто-то мимо ее квартиры, заметил, что дверь закрыта неплотно, и заглянул в квартиру. А увидев на диване труп Зои, позвонил куда следует…

Могло быть и совсем иначе. Звонок в органы сделал сам убийца, подгадав к моему приходу. Чтобы крепкие ребята в камуфляже нашли меня в квартире и, заломив мои белы рученьки за спину, препроводили меня в темницу, где подвергли бы истязаниям, после чего я вынужден был бы написать явку с повинной. Получается, что убийца Зои Калмыковой и, скорее всего, Рудольфа Фокина знал, что я вот-вот приеду к ней. А это значит, он был в курсе нашего с ней разговора…

Оба-на!

А не по его ли требованию мне звонила Зоя? То-то ее голос дрожал, будто к ее голове было приставлено дуло пистолета…

В таком случае – стопроцентная подстава! Что ж, он все продумал, этот коварный убивец. Если что-то выйдет не так и версия о моей причастности к убийству Зои лопнет (или я вовсе к ней не приеду, застряв в пробках), то им все подготовлено для того, чтобы подозрение в убийстве Рудольфа Фокина пало на нее. Он ни в чем не проигрывает. Так или иначе следственные действия пойдут по ложному пути, в направлении, указанном убийцей. Хитер, гад…

Конечно, все это я успел подумать опять же в пару секунд. После чего обнаружил себя звонящим в квартиру под номером семнадцать.

– Кто там? – спросили из-за двери.

– Это вас из вашей управляющей компании беспокоят, – сказал я негромко, поскольку внизу уже послышался шум. Это в подъезд ворвались пятнистые хлопцы в масках.

– Из какой такой компании? – Голос был по-старушечьи скрипучим.

– Из ЖЭУ я! – не стал я мудрствовать лукаво. – Насчет установки газовых счетчиков.

Дверь открылась, и я смело, как и подобает занятому человеку, шагнул в прихожую.

– Газовый счетчик будем устанавливать, бабуля? – почему-то перешел я на бас.

– Ково? – переспросила старушка.

– Счетчик газовый, говорю, вам нужен? Имеется желание его установить? Экономная штука, между прочим.

– Я не знаю, – ответила она. – Взрослых надо дождаться.

– А вы, стало быть, не взрослая еще? – спросил я. Мне стало интересно разговаривать с бабулей, не считавшей себя взрослой.

– Я уже переросток, из ума почти что выжила. Пусть с этим счетчиком сын с невесткой решают. Они у нас за главных. Позже заходите. Завтра…

– Ну позже так позже, – согласился я. – А как у вас с тягой? Нормально тянет?

– А мне почем знать? Вы газовик, вы и проверяйте, нормально у меня с тягой или нет…

– Тогда пойдемте на кухню, – сказал я деловито.

Там я вырвал из записной книжки листочек и прислонил его к решетке вытяжной трубы. Листочек немного подержался на решетке и упал на пол.

– Плохая у вас тяга, – удручающе констатировал я. – Слабая. Чистить надо.

– И кто будет чистить? – спросила бабуля.

– Мы пришлем к вам мастера, – заверил я ее.

– Когда?

– Завтра и пришлем. Так что будьте дома и никуда не уходите.

– А я всегда дома, – сказала старушка и неожиданно предложила: – Чаю будете с вареньем?

Предложение было неожиданным, но весьма своевременным. Пока в квартире Зои орудуют «органы», я посижу с бабулей и попью чайку с вареньем. Авось все рассосется, и мне удастся соскочить с крючка, который мне уготовил хитрый убийца.

– С вареньем? – переспросил я.

– Ага, – кивнула бабуля. – С вишневым.

– С вишневым – буду, – согласился я и присел на табурет. – Сами варили?

– А то кто же? – обиделась она. – Не в магазине же покупать…

Пока вскипал чайник, пока бабуля накладывала в розеточки вишневое варенье из трехлитровой банки, пока заваривала чай в чайнике с цветочками, время шло. Что как раз мне и было нужно. Авось к окончанию чаепития «органы» уже покинут квартиру Зои, и я преспокойненько выйду из этого дома честным и порядочным человеком…

А варенье было классным. Вишенки одна к одной, без косточек, будто только что с дерева, они буквально таяли во рту, и даже не хотелось запивать их чаем. Я специально делал маленькие глоточки, чтобы смаковать варенье, которое я точно смог бы съесть с полкило.

– Что, нравится? – довольно проговорила старушка, глядя на меня.

Я едва не задохнулся от восторга:

– Не то слово! Признаюсь вам, еще никогда не едал такого варенья, хотя моя бабушка тоже делала его, когда у моих родителей был сад. А еще она делала наливку из черной смородины, настаивая ее на малиновом сусле.

– Я тоже когда-то так делала, – закатила глаза бабуля. – Бывало, гости придут, так я ее выставлю, и все пьют да нахваливают. Вина мы никогда не покупали, своими запасами вот так и перебивались. А водки у нас в семье никто и не пил. А вы? – посмотрела она на меня с прищуром. – Небось водочку предпочитаете?

– Случается, – признался я.

– Тогда, может, выпьете немного? Устали небось по квартирам-то шастать да тяги проверять. И я с вами, глядишь, за компанию стопочку выпью.

– Ну, разве что немного, – согласился я.

Словом, я загостился… Две трети бутылки, что бабуля достала из холодильника, мы с ней оприходовали, причем она выпила не одну стопочку, а целых три. Правда, граненые стопочки были крохотные, но ей и этого хватило. Лицо ее порозовело, помолодело, голос из старчески-скрипучего сделался ясным и звонким, и она вдруг затянула:

Называют меня-а некрасивою-у —

так заче-ем же он хо-одит за мно-ой,

и в осе-еннюю по-ору дождливую-у

провожа-ает с рабо-оты домо-ой?

Какая славная бабка! Вот еще в чем заключена хорошая сторона репортерской работы: имеется возможность повстречать и познакомиться с интересными и хорошими людьми…

Кое-какие слова из этой песни я знал, поскольку ее любила петь моя мать. И я начал подпевать…

И в осе-еннюю по-ору дождливую-у

провожа-ает с рабо-оты домо-ой?

Бабка продолжала, и голос ее звучал все чище и восторженнее. А что было бы, выпей она не три, а четыре стопочки?

И куда-а ни пойду-у – обязательно-о

повстреча-аю его на-а пути-и.

Он в глаза-а мне посмо-отрит внимательно-о,

скажет: «Лучше тебя-а не найти-и»!

Я включался на исполнение припева. Выходило вполне прилично, как на хороших застольях…

Он в глаза-а мне посмо-отрит внимательно-о,

скажет: «Лучше тебя-а не найти-и»!

Бабуля кивала головой и благодарно смотрела на меня…

А вчера расстава-ались мы ве-ечеро-ом,

уходи-ить не хоте-ел ни за что-о…

Чтобы я не озя-абла, на плечи мне-е

осторожно наки-инул пальто-о.

Я четко вел свою партию…

Чтобы я не озя-абла, на плечи мне-е

осторожно наки-инул пальто-о.

Старушка принялась за последний куплет. Пела она его с таким чувством, будто сама пережила только что все, о чем пелось в песне…

Оттого я така-ая счастливая-а,

улыба-аюсь везде и всему-у…

Если ска-ажут, что я-а некрасивая-а,

не пове-ерю тепе-ерь никому-у!

А вот и мой выход подоспел…

Если ска-ажут, что я-а некрасивая-а,

не пове-ерю тепе-ерь никому-у!

Все-таки попадаются такие компанейские бабки!

После песни мы познакомились. Я назвал себя, что немного позабавило старушку. Впрочем, «немного» – это я малость загнул. Честно говоря, она долго хохотала над моим отчеством, время от времени, повторяя «Африканыч», после чего смех разбирал ее еще больше. А когда я спросил, чего такого уж смешного в моем отчестве, она буквально залилась хохотом. И правда, славная попалась старушенция…

Ее звали Галиной Павловной.

– Но ты можешь меня звать просто Галей, – добавила она, чем поставила меня в тупик. У меня просто язык не повернулся бы назвать человека, лет на сорок пять как минимум старше меня, просто по имени. Впрочем, душа у нее была молодая. Может, даже и помладше моих неполных тридцати лет…

Отсмеявшись и вытерев глаза белоснежным платочком, который она вытащила, как фокусник, из рукава, Галина Павловна замолчала. И, как это обычно бывает, сразу стало как-то неловко. Я посмотрел на часы и поднялся:

– Галина Павловна! Галя! – У меня все же повернулся язык назвать бабулю просто по имени. – Я крайне рад нашему знакомству. Такой… женщины, как вы, я еще никогда не встречал. Огромное вам спасибо за гостеприимство, и… разрешите откланяться. – Я, и правда, поклонился. – Извините… Дела…

– Все вы, молодые, куда-то торопитесь, – с некоторой долей печали произнесла Галина Павловна и тоже поднялась из-за стола: – Дела так дела. Ты, это, захаживай, что ли…

– К вам – непременно, – пообещал я, решив для себя, что как-нибудь обязательно навещу славную старушку. – До свидания. И здоровья вам, баба Галя.

– И ты не хворай, – ответила старушка и, проводив меня, закрыла дверь…

Я вышел на лестничную площадку и стал спускаться по ступеням. Мне уже было как-то по барабану: увидят меня пятнистые парни и служивые полицейские или не увидят вовсе. Ведь я только что познакомился и спел замечательную песню с незнакомым мне еще несколько часов назад человеком. Старым по летам, но молодым и хорошим душою и сердцем…

Лестничная площадка второго этажа была пуста.

Я посмотрел на квартиру, где жила Зоя. И увидел, что она опечатана.

Все закончилось. Галина Павловна сняла меня с крючка, для меня приготовленного.

И кто же это был такой расторопный?!

Глава 7

«Я сделал все, как просили», или Новый фигурант в деле

Колокольцев Юрий Владимирович проживал в Восточном округе в Вешняках. Дом, где он жил, был неказист, но чист и опрятен, как и многие дома, построенные во времена Никиты Хрущева. Квартира тридцать восемь располагалась на третьем этаже, поскольку первый этаж дома занимал продуктовый магазин.

Я поднялся на третий этаж, нашел нужную квартиру и позвонил.

– Кто там? – подозрительно поинтересовались из-за двери.

– Это Русаков. Из Института неврологии имени Божевникова, – сказал я без нотки сомнения в голосе. – Мне нужен Юрий Владимирович Колокольцев.

– Ну, наконец-то! – Дверь в квартиру незамедлительно открылась, и на пороге показался лысоватый мужчина лет пятидесяти: – Проходите.

Я зашел в прихожую, снял ботинки и прошел за хозяином квартиры на кухню.

– Чайку? – спросил меня хозяин квартиры.

– Нет, спасибо, – отказался я. – Ну что? Как ваши дела?

– Да все хорошо, – ответил лысоватый мужчина. – Давайте, где мне расписаться?

– Расписаться – за что? – спросил я, все еще не понимая высказываний мужчины «наконец-то» и «где расписаться». Сотрудника института тут ждали, в этом не было никаких сомнений. Но вот с какой целью?

– Ну, как за что? – улыбнулся лысоватый мужчина. – За получение денег. Вы ведь мне премию принесли, я так понимаю?

– Какую премию, простите? – спросил я.

– Как какую премию? – удивленно уставился на меня Юрий Владимирович. – Сергей Артурович же сказал, что, если я при тестировании все сделаю так, как требуется, то мне положена премия. Я сделал все, как просили. – В его голосе прозвучала легкая обида…

– Сергей Артурович? – переспросил я. – Это заместитель директора по науке Сиразеев?

– Да, он самый.

– Простите, а что значит: «сделать при тестировании все, как надо»? – мягко спросил я.

– Ну, это значит, что… – Мужчина вдруг осекся и подозрительно посмотрел на меня: – Как, вы сказали, вас зовут?

– Русаков. Аристарх Русаков.

– А кем вы работаете в институте?

– Я не сказал, что работаю там, Юрий Владимирович. Чтобы поговорить и узнать об этом самом тестировании. Видите ли, я тележурналист, и профессор Базизян, которого вы, безусловно, знаете или, по крайней мере, видели при вашем тестировании, благосклонно разрешил мне с моим оператором присутствовать при проведении экспериментов и даже снять их на камеру. Вот я к вам и пришел, как к одному из участников этих экспериментов, чтобы побольше узнать об этом самом тестировании…

– Ну а что тестирование, – буркнул лысоватый мужчина, бросив на меня беспокойный взгляд. – Тестирование как тестирование.

– Ну а что вы ощущали, когда на ваш мозг воздействовали магнитным полем или еще чем-то там?

– Да ничего не ощущал, – ответил Юрий Владимирович. – Так, легкое покалывание.

– На вашем самочувствии это никак не отражалось? – задал я новый вопрос.

– Нет, – ответил Колокольцев.

– То есть вреда вы от этих опытов никакого не понесли?

– Да нет, какой там вред, – отмахнулся Юрий Владимирович.

– И, более того, за участие в опытах вам платили деньги?

– Да. С нами составлялся договор, в котором предусматривалось вознаграждение за участие в лабораторных экспериментах, – неохотно проговорил Колокольцев.

– О сумме спрашивать неприлично, поэтому этот вопрос мы опустим, – порассуждал я вслух. – А вот премия… Ее наличие предусматривалось договором?

– Не знаю, – отрезал Колокольцев.

– Ну как же, – мягко возразил я. – Ведь один экземпляр договора остался у вас на руках.

– Я уже не помню его содержание. И вообще вы думаете, кто-то из нас изучает его всерьез? Морока одна! Написано много и все мелким шрифтом.

– А посмотреть нельзя? – вкрадчиво поинтересовался я.

– Я не помню, куда положил этот договор, – ответил Колокольцев. – Знаете, на днях попробовал его найти, и не нашел… Может, выбросил куда за ненадобностью.

Его хитроватые глазенки напомнили мне картину Репина «Приплыли», где бородатый монах, стоящий в утлой лодчонке, хитренько поглядывает на наших баб, плескающихся в реке. Взгляд Колокольцева ясно говорил, что интересного для меня тот больше ничего не скажет. Он и так клянет себя на чем свет стоит за то, что с его языка сорвалась это некстати: «премия за то, если все будет сделано, как надо».

Что значит – «как надо»? Вне всякого сомнения, говорить на тестировании то, что от тебя ждут. И потом, получив вознаграждение за участие в эксперименте, получить еще «премию» и за ложь.

Вот только при чем здесь заместитель по науке Сиразеев?

В общем, я получил еще одно подтверждение в том, что деятельность лаборатории Рудольфа Михайловича Фокина по обузданию зла – это полная лженаука…

Интересно, что скажет некто Чуркин?

– Большое вам спасибо, Юрий Владимирович! – Я поднялся с табуретки, на которой сидел, и протянул хозяину руку. – Вы даже сами не знаете, насколько вы нам помогли… – С этими словами я взглянул на лицо Колокольцева, которое после моих слов неожиданно потемнело. – С вашей помощью мы сможем наиболее полно и правдиво показать деятельность экспериментальной лаборатории, где с вами проводилось тестирование, работу отдела исследований мозга, да и, чего уж греха таить, всего Института неврологии имени Божевникова. Еще раз огромное вам человеческое спасибо.

– А… нельзя, чтобы… мое имя не фигурировало бы… нигде? – просительно посмотрел на меня Юрий Владимирович.

– Нельзя, гражданин Колокольцев, – твердо ответил я, сомкнув у переносицы брови. – Ваши показания относительно деятельности лаборатории доктора биологических наук господина Рудольфа Михайловича Фокина, а также показания сомнительных с юридической точки зрения действий заместителя директора Института Сиразеева зафиксированы мною на магнитном носителе. Это непреложный факт!

С этими словами я достал из внутреннего кармана диктофон и, выключив его, вернул на прежнее место.

– Но, – Колокольцев едва не задохнулся от негодования и возмущения, – вы не имели права записывать на диктофон мои слова, не спросив у меня разрешения или хотя бы не поставив меня в известность!

– А вы не имели права врать при проведении тестирования, – достойно парировал я. – Да еще получать за вранье деньги…

Я прошел в прихожую и самостоятельно открыл дверь. Вышел на площадку. Немного постоял, соображая, в какую направиться сторону. Впрочем, что делать дальше, мне было вполне ясно…

Вперед! К гражданину Чуркину.

Везение – это не манна, падающая ни за что с неба. Вообще ни за что ни про что везения не бывает. Вам никогда не повезет в карты, если вы не будете знать правил игры и не сядете за зеленый стол. Никогда не повезет в любви, если вы не подойдете и не познакомитесь с понравившейся вам девушкой. И никогда и ни при каких обстоятельствах вам не повезет в деле, к которому вы будете относиться холодно и «спустя рукава».

Везение идет в руки идущему ему навстречу. Везение – это часто не что иное как результат. Премия, если хотите. Или бонус. Но всегда – за что-то конкретное…

С Чуркиным мне повезло (он оказался как раз тем человеком, который не стал врать при тестировании). Именно потому, что я желал этого. Желал переговорить с человеком, на кого тестирование не подействовало и кто был записан в дефективные. Дескать, генная предрасположенность ко злу или аномалия мозга, полученная при какой-либо перенесенной травме. Хотя, по сути, он оказался самым здоровым человеком – и разумом, и душой. И единственно честным из всех пятидесяти тестируемых граждан. Боже, насколько же плохи у нас дела, если из пятидесяти человек честным и порядочным оказывается только один. Выходит, неподкупных людей у нас всего два процента из всего количества населения? Воистину злым силам можно ликовать, поскольку полная их победа уже не за горами…

Впрочем, еще Зоя говорила, что у нее, возможно, сохранился адрес этого человека, с которым тестирование не получилось. И Чуркин оказался именно этим человеком. Как же все просто…

Его звали Анатолием Семеновичем. Он тоже проживал в чистенькой «хрущевке», только не на востоке, а на юге столицы. Я представился ему так же, как до этого Колокольцеву (почти без вранья!). Мол, я из Института неврологии (еду), пришел узнать, как дела.

– А дела по-прежнему, – посмотрел на меня Чуркин с нескрываемым презрением. – Я уже говорил вам и сейчас скажу: врать я не стану, и никаких ваших денег мне не надо…

– Так вы тот самый единственный из пятидесяти, с которым не получилось тестирование? – обрадовался я.

– Что значит, не получилось? – подозрительно посмотрел на меня Анатолий Семенович. – Это ваше тестирование ни с кем не получилось. Только остальных вам удалось купить или, может, как-то запугать, а меня – нет.

– Тестирование – не наше, – пояснил я. – В смысле, я к тестированию не имею никакого отношения. И к Институту неврологии имею лишь косвенное отношение, поскольку в данный момент нашу телекомпанию «Авокадо», в которой я служу корреспондентом, интересует деятельность экспериментальной лаборатории Фокина, и не более того…

– Так вы не из института? – уже без презрения посмотрел на меня Чуркин.

– Нет, – ответил я. – Я с телевидения. Журналист.

– Это очень хорошо, – констатировал Анатолий Семенович. – Может, выведете на чистую воду всех этих аферистов.

– А вы уверены, что они аферисты?

– Конечно! А как еще их назвать-то? Водят людей за нос, а говорят, что занимаются наукой.

– А кто конкретно водил людей за нос? Фокин? Бережная? – быстро спросил я.

– Они, – подтвердил Анатолий Семенович. – И еще этот, ихний зам по науке… как его…

– Сиразеев? – подсказал я.

– Во-во! Он самый! – охотно подтвердил Чуркин. – Я думаю, он у них и есть главный.

– А почему вы так думаете?

– Так ведь это он просил всех нас говорить при тестировании то, что от нас ждут, а не то, что было на самом деле, – просто ответил Анатолий Семенович.

– А что было на самом деле?

– А ничего не было, – ответил Чуркин. – Кроме легкого покалывания. Потом у меня голова долго чесалась.

– Ясно…

Я какое-то время помолчал. Фигура заместителя директора по науке Сиразеева уже не давала мне покоя, уж больно как-то выпячивалась рельефно. Получается, во всей этой афере с обузданием зла главный – он? Фокин участвовал в афере… Бережная участвовала в афере… Профессора Базизяна, скорее всего, водили за нос, сообщая ему липовые данные. А руководил аферой пресловутый Сиразеев?

– А вот вы сказали, что всех, кроме вас, купили, – прервал я молчание. – А кто купил, Анатолий Семенович?

– Сиразеев этот, кто ж еще, – без тени сомнения ответил Чуркин. – Он и премию обещал, если скажем все, как надо…

– Знаете, что, Анатолий Семенович, – в крайней задумчивости произнес я. – Наш разговор я записывал на диктофон. Вот он. – Я достал из внутреннего кармана аппарат. – Скажите, вы будете в претензии, если я воспользуюсь этой записью? Или мне ее стереть прямо сейчас, на ваших глазах?

– Да пользуйтесь себе на здоровье, – не раздумывая, ответил Чуркин. – Мне скрывать нечего… Я за правду…

– Большое спасибо, – искренне проговорил я.

– Так вы выведете этих аферистов на чистую воду? – с надеждой в голосе спросил Анатолий Семенович.

– Выведем, – заверил я этого честного человека. – Можете даже не сомневаться в этом.

– Тогда это вам спасибо, – сказал Чуркин.

– Пока не за что…

Он проводил меня до двери.

Вот так, граждане. Эти два визита привели к тому, что в деле появился новый фигурант: Сергей Артурович Сиразеев.

Любопытная фигура, однако…

Глава 8

«Безутешная невеста», или Вот это номер!

Адрес Светланы, бывшей невесты Рудольфа Михайловича Фокина, я узнал из Интернета. Вернее, узнал ее телефон. Позвонил. Она долго не брала трубку, а потом связь оборвалась. Наверное, у нее была привычка не отвечать с первого захода на неизвестный номер.

Я позвонил еще раз. На сей раз ждать пришлось недолго:

– Але?

– Здравствуйте. Меня зовет Аристарх Русаков, – представился я. – Я тележурналист и хотел бы взять у вас интервью…

– У меня? – удивилась Светлана.

– Да.

– По какому поводу? – поинтересовалась она.

– По поводу убийства вашего жениха Рудольфа Фокина, – без обиняков сказал я.

– А о чем вы будете у меня спрашивать? – спросила Светлана, и я понял, что она в принципе не против интервью. Теперь надлежало не спугнуть ее и выудить согласие.

– Нам бы хотелось, чтобы вы рассказали о Рудольфе Михайловиче… – осторожно начал я. – Какой он был талантливый и добрый человек, как был предан делу, которым занимался. Что он любил в жизни, чего хотел добиться… В общем, хотим показать его и как человека, и как творческую личность. Нам кажется, он этого заслуживает… Ведь заслуживает, Светлана… простите, как вас по батюшке?

– Ивановна, – ответила Светлана и, чуть подумав, добавила: – Конечно, заслуживает.

– Значит, вы согласны побеседовать с нами на камеру?

– А как называется ваш канал?

– Наш канал называется «Авокадо». Он весьма популярен у москвичей и за последнее время сильно преуспел в своем развитии.

– Почему «Авокадо»? – пока не решалась все же открыто согласиться на интервью Светлана.

– Потому что наши передачи, как и сам этот фрукт, экзотически вкусны для восприятия, очень полезны для ориентации в жизненном пространстве и тонизируют, то есть не дают расслабиться людям в гонке за удовольствиями и достатком, чтобы вас не обошли на повороте завистники и конкуренты, – ответил я словами шефа.

– Ну хорошо… – после недолгого молчания сказала бывшая невеста ныне покойного завлаба Рудольфа Михайловича Фокина. – Когда вы хотите меня видеть?

– Сегодня… – твердо произнес я. – Это возможно?

– А где вы будете снимать?

– Мы можем приехать к вам, чтобы вы находились в знакомой вам обстановке и могли бы вести себя естественно и непринужденно.

– Хорошо, приезжайте, – сказала Светлана.

– Через час-полтора?

– Давайте через два. Мне надо успеть привести себя в порядок.

– Хорошо, – согласился я. – Будьте добры, скажите ваш адрес.

Светлана назвала адрес (кстати, дом ее находился не так далеко от нашей телекомпании), и мы распрощались.

А она была премиленькой, эта Светлана Ивановна Коноваленко, что собиралась стать женой ныне убиенного доктора биологических наук Рудольфа Михайловича Фокина. Надо отдать ей должное. Очевидно, покойный тридцативосьмилетний завлаб знал толк в женщинах, если «роковая женщина» Маргарита Бережная была его бывшей женой, а сексапильная красотка Светлана Коноваленко собиралась стать женой Фокина в самом скором времени.

Черт, а может, я все усложняю? И дело в ней, Светлане Коноваленко? И устранил Фокина не его научный недоброжелатель, а, скажем, бывший парень Светланы, не сумевший смириться с тем, что она предпочла другого. Из-за такой женщины, как Светлана, убить вполне возможно…

Было не похоже, что она сильно убивается по случаю утраты любимого человека. И на безутешную невесту она ничуть не походила…

Степа установил камеру, помаячил перед ее объективом белым листом и кивнул мне. Мол, можно начинать. И я начал…

– Здравствуйте, Светлана Ивановна.

– Здравствуйте, – ответила она дружелюбно.

– Во-первых, разрешите принести вам наши соболезнования, – посочувствовал я глухим голосом.

– Спасибо, – ответила Светлана Ивановна, и на ее личико набежала легкая тень. И тотчас прошла…

– В связи с этим первый наш вопрос звучит так: ваш жених был отравлен синильной кислотой. Скажите, пожалуйста, кому это могло быть выгодно?

– Трудно сказать, кому была выгодна смерть Рудольфа Михайловича. Ведь его лаборатория была накануне грандиозного научного открытия… – Она со значением посмотрела на меня и потом в камеру, хотя я предупредил Светлану не смотреть в нее.

– А какого открытия, если не секрет? – воспользовавшись паузой, спросил я.

– Не секрет, – сказала Коноваленко. – Это должна была быть победа над злом…

– Наша программа как раз называется «Можно ли победить зло». Так вы, значит, считаете, что победить его можно?

– Да, я так считаю, – вскинула голову Светлана. Но слова прозвучали не очень убедительно.

– А вы слышали, что у профессора Базизяна в его отделе исследований мозга случилась еще одна потеря? – спросил я.

– Нет, не слышала.

– День назад при невыясненных обстоятельствах у себя дома погибла лаборантка вашего бывшего жениха Зоя Калмыкова. Она либо отравилась, либо была отравлена, – после этих слов я сделал небольшую паузу и добавил: – Той же синильной кислотой, что и ваш жених…

– Я ничего этого не знала, – растерянно произнесла Светлана.

– А вы знали Зою Калмыкову? – поинтересовался я.

– Лично – нет. Но слышала о ней.

– От вашего жениха?

– Да, от Рудольфа Михайловича.

– И что он вам о ней говорил?

– А это важно?

– Для нас все важно, – заверил я бывшую невесту покойного завлаба.

– Он говорил, – Светлана немного замялась, – что эта Зоя влюблена в него как кошка.

– И вы его к ней не ревновали?

– Нет. – Светлана даже усмехнулась.

– Почему?

– Не было причины, – пожала плечиками Коноваленко.

– А к Маргарите Николаевне Бережной вы не ревновали?

– Пожалуй, нет, – немного подумав, ответила она. – Они полтора года как в разводе. Чувства их давно охладели, и, кроме работы, их ничего не связывало. К тому же они не очень ладили друг с другом…

Она вдруг запнулась и как-то затравленно взглянула на меня, словно просила помощи или чтобы я больше не задавал подобных вопросов. Но я был неумолим. К тому же Светлана отчего-то не вызывала у меня сочувствия…

– Что значит не ладили? – не преминул я воспользоваться ее заминкой.

– Ну-у у них были разногласия по поводу работы, – осторожно проговорила Светлана.

– А какие разногласия, позвольте спросить? По поводу чего конкретно?

– Конкретно я вам сказать не могу… Я этого просто не знаю…

– Хорошо. – Я видел, что Светлана все же что-то знает, но говорить не хочет. И, похоже, не скажет. И задал новый вопрос: – А как вы думаете, эти две смерти – вашего жениха и его лаборантки – как-то связаны между собой?

– Думаю, да, – немного помолчав, ответила Светлана Ивановна. – Скорее всего, эта Зоя не смогла вынести смерти Рудольфа Михайловича, в которого была безответно влюблена, и покончила с собой… Знаете, с нами, женщинами, такое случается…

– Такое случается и с мужчинами, – вскользь заметил я. – Но… продолжим, однако… Светлана Ивановна, а как вы думаете, Зоя Калмыкова… могла убить Рудольфа Михайловича?

Коноваленко задумалась. Очевидно, ей очень хотелось сказать: да, могла, но это было бы ложью, а ей очень хотелось выглядеть правдивой и убедительной. В том числе и в моих глазах. И потому она ответила то, что думала:

– Мне кажется, она была не способна сделать такое…

– Благодарю вас, – произнес я. – Вы не устали? Хотите, мы сейчас сделаем перерыв?

– Нет, я не устала. Давайте, если можно, продолжим…

– Будучи невестой Рудольфа Михайловича Фокина, вы ведь знали о его планах? – осторожно спросил я.

– Конечно, – не раздумывая, ответила Светлана.

– У вас не было тайн друг от друга?

– Нет, не было. Ведь мы же собирались пожениться. И желание это было обоюдным… Какие же тут могут быть тайны?

– Значит, вы должны были знать, о чем должен был быть доклад Рудольфа Михайловича на той злополучной конференции? – быстро спросил я.

– Знала, в общих чертах, конечно, – не очень уверенно ответила Коноваленко.

– И о чем же этот доклад?

– О лаборатории, ее работе и результатах опытов. Рудик, простите, Рудольф Михайлович, очень гордился этим докладом. Хотел дать его мне почитать. Был в приподнятом настроении и все время говорил, что это будет бомба для всего института, и что «всем им» он еще покажет…

– Кому это – «всем им»?

– Ну, завистникам, наверное, – предположила Светлана, пожав плечами.

– А-а, – протянул я. – И что же вы не прочитали доклад жениха, раз он был столь интересен?

– Не успела.

– То есть?

– Доклад забрал Сергей Артурович, – ответила Коноваленко.

– Какой Сергей Артурович? – машинально спросил я.

– Ну, как, «какой»? – даже удивилась Светлана. – Доктор медицинских наук, профессор Сергей Артурович Сиразеев, заместитель директора по науке. Второе лицо в институте, между прочим… Делая передачу об Институте неврологии имени Божевникова, вы должны знать, кто им руководит.

– Должен, должен, – машинально ответил я…

Вот это номер! Так вот почему возле Фокина не было обнаружено никаких бумаг. Их просто не было, поскольку накануне их забрал себе зам по науке Сиразеев. И Рудольф Михайлович собирался сделать доклад по памяти! Ну конечно же! Чтобы сказать, что все результаты его лаборатории – липа, не нужно никаких бумажек, а несколько цифр запомнить ученому – не проблема. Сиразееву, знавшему, о чем собирается рассказать на конференции Фокин, сорвать доклад не удалось, и он решил убить Фокина! Вот теперь все сходится. Но вот только как это доказать? Тут надлежит глубоко и обстоятельно подумать… А прав был шеф: не убивала Маргарита Николаевна Бережная своего бывшего мужа…

Все. Нужно было заканчивать. Я узнал то, что было нужно. Вернее, даже немного больше того, на что рассчитывал. Убил Фокина Сиразеев. Мотив? Чтобы никто в институте не узнал, что исследования, проводимые в экспериментальной лаборатории Фокина, – полная фальсификация. Наверняка на эти исследования выделялись весьма значительные деньги. Может, даже направляемые из федерального бюджета. Ведь идея-то громкая. И заявлена перспективной. Наверняка под ее реализацию выделялись так называемые «целевые средства». Может быть, даже существовала специальная финансовая программа, принятая конкретно под деятельность лаборатории Рудольфа Фокина. И вот-вот должно было совершиться научное открытие. Якобы. И тут – такой облом: доклад Фокина, руководителя лаборатории, разоблачающий обман. Этого допустить было нельзя! Это грозило крахом всему отделу, а может, и всему институту. И зам по науке сделал все, чтобы этого краха не допустить.

Только вот как этого Сиразеева прижать…

Глава 9

Ученые-слесаря, научные дамы, психи, аргубуданы и чечеры с планеты Жык-218, или Мне нужен пистик

Мы снова оказались на улицах Москвы: шеф обмолвился, что неплохо было бы сделать еще пару-тройку синхронов про обуздание зла. А мнение шефа – почти приказ. А может, и без всякого «почти»…

К отказам пообщаться на камеру мы со Степой уже привыкли. Москвичи – народ занятой, они вечно спешат, куда-то опаздывают, поэтому даже кратковременная остановка минут на пять-семь ими воспринимается как срыв графика, начерченного где-то в их головах. Такое впечатление, что впереди каждого из них ожидает длительная поездка с пятью пересадками, и, задержись они хотя бы на минуту, как тотчас все сразу сорвется, и они опоздают на важнейшую встречу своей жизни. Хотя кто знает, может, так оно и есть в действительности…

Некоторые просто молча проходили мимо, словно нас и не было, некоторые же бросали на ходу:

– Извините, но я сильно тороплюсь…

Но у настоящего рыбака всегда клюнет. А мы настоящие…

– Простите, вы не могли бы уделить нам несколько минут и ответить на наши вопросы?

– Могу, – улыбнулся молодой полноватый мужчина немного небрежного вида. Эдакий погрузневший дворовый хулиган. – А вы какую телекомпанию представляете?

– Телеканал «Авокадо», – ответил я не без гордости.

– Знаю такой, – улыбнулся полноватый мужчина. – Иногда у вас бывают очень даже неплохие передачи. Например, у вас была совсем недавно программа «Кто убил Санина?». Я смотрел все ее выпуски. Здорово вы эту бабенку прижучили…

– Спасибо, что вы нас смотрите, – с улыбкой произнес я.

– Эту передачу у вас вел корреспондент один забавный. Фамилию, правда, его не помню… Вы случайно с ним незнакомы?

– Знаком.

– Передавайте ему привет.

– Обязательно передам, – ответил я, – ему будет очень приятно. На сей раз мы снимаем новую программу. Называется она: «Можно ли победить зло»…

– Звучное название, – отозвался полноватый мужчина. – Наверное, тоже будет интересно посмотреть.

– Мы надеемся на это, – сказал я. – Соответственно и наш вопрос к вам будет звучать так же: можно ли победить зло?

– Я думаю, можно, – немного подумав, заговорил мужчина. – По крайней мере, немецкие ученые-неврологи открыли, что в нашем мозге имеется участок, который генерирует зло. Участок этот находится в центральной части мозга, и, если воздействовать на него магнитным полем, можно либо усилить проявление зла в человеке, либо уменьшить его. Немцы проводили опыты над преступниками разных мастей. И даже классифицировали зло по трем категориям. Зло, которое может привести к убийству, зло, которое может привести к насилию над человеком, и зло, которое обычно проявляется у грабителей. Причем у всех трех категорий преступников была генетическая предрасположенность к насилию или аномалии и травмы, приведшие к атрофированию той части мозга, которая отвечает за мораль и нравственность. То есть за добро…

– А вы в теме, – похвалил я полноватого мужчину. – Но, по-вашему, выходит, что если у людей, вернее, определенной категории людей существует генетическая предрасположенность к творению зла, то зло непобедимо?

– Да, у определенной категории людей, зовущихся преступниками, – согласился со мной полноватый мужчина. – Но эти люди, скажем так, хронические больные и должны быть изолированы от общества. «Вор должен сидеть в тюрьме» – помните?

– Помню и согласен с вами, – кивнул я.

– А все остальные люди, у которых нет генетической расположенности к сотворению зла и травм мозга, должны быть добрыми априори. Но они могут быть всякими: и добрыми, и злыми. И вот их-то мозг как раз и надлежит подвергать обработке магнитным полем, чтобы отключить ту часть мозга, которая вырабатывает зло. – Мужчина немного помолчал, словно что-то припоминая. Потом продолжил: – В этом направлении весьма далеко продвинулись американцы. Они нашли то самое место мозга, отвечающее за добро и зло, и стали проводить эксперименты, воздействуя на эту часть магнитным полем, дезориентируя, так сказать, его работу. Эксперименты эти проводились в Массачусетском технологическом институте, если я не ошибаюсь. И что вы думаете? Им удалось, по желанию, отключать либо работу клеток мозга, отвечающих за зло, либо работу клеток мозга, отвечающих за добро. Так что, получается, победить зло вполне возможно…

– Здорово, – констатировал я. – Нам с вами просто повезло. А вы что, специалист-невролог?

– Нет, что вы, – потупился мужчина. – Я простой слесарь-сантехник из управляющей компании.

– Да вы что? – удивился я. – А так много знаете…

– Интересуюсь, – скромно отвел взор слесарь.

– А как вас зовут?

– А это обязательно?

– Желательно.

– Меня зовут Андреем Владимировичем, а фамилия моя – Седаков.

– Что ж, Андрей Владимирович, – улыбнулся я. – Большое спасибо, что согласились с нами поговорить и дали такие обстоятельные ответы, на которые, честно говоря, мы даже и не рассчитывали.

– Всегда пожалуйста, – ответил слесарь Седаков и отошел. Наверное, отправился в свою управляющую компанию получать заказ на смену канализационных труб или починку унитаза у какого-нибудь гражданина или гражданки. Вот, господа, какие грамотные пошли у нас слесари-сантехники…

Второй нашей интервьюируемой оказалась дама научного (или околонаучного) вида. Была она в очках, доисторических туфлях на толстом каблуке, шерстяном платье, которое носилось не первый год, а возможно, и не первое десятилетие, в плаще, похожем на мужской, и беретке с пипочкой.

– Здравствуйте, – сказал я ей.

– День добрый, – грудным голосом ответила дама.

– Телеканал «Авокадо», программа «Можно ли победить зло», – начал я. – Как вы думаете, можно ли победить зло?

– О-о, какой у вас всеобъемлющий вопрос, – произнесла она и посмотрела на меня умными и огромными, из-за сильно увеличивающих очков, глазами. – И вы полагаете разрешить его путем опроса московских обывателей? Оригинальный подход!

– Ну, не решить, – ответил я, уже жалея, что мы обратились к этой язвительной даме и остановили ее, – а лишь выяснить их мнение относительно возможности победить зло.

– И что же именно отвечают вам москвичи? – поинтересовалась научная дама.

– Москвичи отвечают разное, – без особого желания ответил я. – Кто-то говорит, что зло победить можно и нужно, и тогда наступит рай на земле, а кто-то крепко сомневается в такой победе, считает ее невозможной, поскольку зло агрессивнее, а значит, сильнее добра…

– А вы сами как думаете? – прищурилась научная дама, и ее глаза сделались похожи на мультяшно-жабьи.

– У нашей программы не стоит задача выяснить, что думают над возможностью победы над злом сотрудники телеканала, – ответил я, с трудом подавив раздражение. – Телеканал интересует мнение, как вы выразились, московских обывателей.

– Понятно, – чуть презрительно отозвалась она на мою реплику. – Но чтобы ответить на этот вопрос, надо знать, что такое наш мозг.

– И что такое наш мозг?

– О-о, это сложнейший механизм, состоящий из различных долей, осуществляющих различные функции. Возьмем, к примеру, кору лобных долей. Она еще зовется префронтальной корой. Это – исполнительный директор всего мозга. Префронтальная кора находится в передней трети мозга и заведует всем тем, что мы зовем рассудком. Она отвечает за внимание, сопереживание, целенаправленность и планирование. Или, скажем, передняя часть поясной извилины. Именно она позволяет человеку приспосабливаться к любым условиям и выживать в них. А возьмем лимбическую систему мозга. Она отвечает за эмоции человека и…

– Огромное вам спасибо! – решил прервать я лекцию ученой дамы. – Тогда я поставлю вопрос иначе: вы хотели бы, чтобы добро выходило всегда победителем в борьбе со злом?

– Знаете, это тоже требует сначала рассмотрения аспекта…

– Большое спасибо! – прервал я ее научные разглагольствования. Это же сколько пядей нужно иметь во лбу, чтобы не ответить ни на один конкретный вопрос!

Научная женщина недоуменно посмотрела на меня, лучезарно улыбающегося, и переступила с ноги на ногу. Очевидно, до конца ее лекции, столь нагло, но довольно культурно мною оборванной, было еще далеко. Она потянулась к микрофону, чтобы еще что-то сказать, но тут я увидел идущего нам навстречу задумчивого парня и метнулся к нему:

– Здравствуйте!

Парень посмотрел на меня, но, кажется, не увидел. Он был поглощен собственными раздумьями и напрочь ушел в себя.

– Здравствуйте! – еще громче и веселее произнес я. – Вас приветствует телеканал «Авокадо» и программа «Можно ли победить зло».

– Чего? – спросил парень, медленно возвращаясь к действительности.

– Да ничего особенного. Просто мы хотели бы, чтоб вы ответили на наш вопрос.

– Какой? – меланхолически произнес парень.

– Как вы думаете, можно ли научными методами победить зло? – выпалил я, краем глаза заметив, что научная женщина вовсе не собирается уходить.

– Я думаю, что всем нам скоро кобздец, – сморгнув, ответил парень.

– В смысле, зло в скором времени победит добро окончательно и бесповоротно?

– Мы все скоро умрем. – Парень будто не слышал меня. Вот ведь: сначала не видел, теперь не слышит…

– Ну, человек смертен, увы, – констатировал я. – И вы совершенно правы, говоря о том, что всем нам грозит смерть. Но так уж устроен наш несовершенный мир…

– Раньше он был иначе устроен. – Парень впервые поднял на меня свой взор, и я увидел глаза, в которые лучше никогда не заглядывать. В них была такая бездонная и пустая глубина, что по коже у меня побежали мерзкие холодные мурашки…

– А как, позвольте узнать, был раньше устроен мир? – сделал я вид, будто крайне заинтересован в ответе.

– Раньше миром управляли люди.

– А теперь кто? – Мне действительно стало интересно, что ответит парень с безумными глазами.

– А теперь – аргубуданы, – безапелляционно ответил парень.

– А это… кто? – осторожно спросил я.

– Биологические роботы. Они делают все, что им приказывают чечеры, посылающие сигналы с планеты Жык-двести восемнадцать…

Я посмотрел на Степу. Тот шевельнул губами, и по их движению я понял, что пытался мне сказать Степа: «псих». Я согласно кивнул и развел руками. Дескать, а что делать? Это издержки нашего с тобой производства…

– Выходит, зло уже победило в нашем мире? – сказал я, надеясь, что эта фраза заключительная.

– Да, – безапелляционно ответил парень и снова печально повесил голову.

Я поблагодарил его за содержательное интервью и легонько подтолкнул в спину, придав ему толчок к движению. И он пошел дальше, думая о аргубуданах и чечерах с планеты Жык-двести восемнадцать.

– А со мной вы тоже закончили? – спросила дама научного вида.

– Да, – сказал я. – Закончили. Мы на сегодня вообще закончили. Большое спасибо…

Когда шеф досмотрел отснятый нами материал со Светой Коноваленко и уличными синхронами, он пару минут сидел в глубокой задумчивости. Потом его лицо просветлело, и он спросил:

– Ну, что? Говорил я тебе, что Маргарита ни в чем не виновата?

– Говорил, – ответил я.

– И что?

– Ничего. Она не виновата в убийствах Фокина и Зои, но в сокрытии правды о туфтовой деятельности экспериментальной лаборатории она знала и молчала!

– Убийство и сокрытие правды – очень разные вещи, – резюмировал шеф. – Ну и что ты думаешь? Убийца этот, зам по науке, как его…

– Сиразеев, – подсказал я и добавил: – Да, шеф, я именно так и думаю.

– И что ты намерен предпринять дальше?

– Есть одна задумка, шеф, – произнес я как можно более загадочнее. – Только мне нужен «пистик».

– «Пистик»? – переспросил он недоуменно.

– Ну да, «пистик». То есть пистолет, пушка, ствол, волына, – пояснил я.

– Вот даже как? Тогда рассказывай, что ты удумал на сей раз.

– А удумал я вот что, шеф…

И я выложил свой план касательно того, как изобличить убийцу, причем чтобы он сам прилюдно признался в своих преступлениях. Да так, чтобы потом не отвертеться.

Несколько раз шеф прерывал меня репликами, типа:

– А он там будет?

– Будет, – уверенно отвечал я. – Он, похоже, присутствует на всех тестированиях. Ведь ему нужно следить за тестируемыми, чтобы они говорили все, как надо…

– А если Маргарита, Сиразеев и Базизян не согласятся на твое предложение?

– Согласятся. Им деваться будет просто некуда. Кроме того, Базизян там главный. А он, я думаю, не будет против…

– А вдруг зам по науке не поверит?

– Поверит. Когда увидит вытекающую из Степы кровищу, обязательно поверит.

– А как при этом поведет себя Базизян?

– Борис Георгиевич уверен, что до открытия осталось полшага. И уж он-то в мое перевоплощение, несомненно, поверит.

– А Маргарита Николаевна? Она что будет делать?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Нет, в тупичок. По моим соображениям, она должна была бы сразу понять, что я задумал. Вернее, понять часть задуманного мною плана. Но вот как она потом себя поведет, до конца неясно было и мне…

– Может, мне с ней поговорить? – нерешительно предложил шеф.

– Не надо, – ответил я, подумав. – Мы можем нарушить чистоту моего эксперимента.

– А Степа? Он в курсе?

– А то. Он в первую очередь в курсе. Уже купил все, что нужно, и сейчас готовится к тому, чтобы все выглядело правдоподобно и эффектно… Ну а когда все закончится…

Концовку моего плана шеф дослушал без реплик и вопросов. После чего посмотрел на меня уважительно и внимательно и сказал:

– А ты молодец, Русаков. Креативно мыслишь.

Глава 10

Чтобы не стать врагом народа «номер один» для супруги, надо просто не бухать, или Опера всегда зрят в корень

Моим первым журналистским расследованием было дело, касающееся хищений в департаменте градостроительной политики Москвы, в частности, по программе «Народный гараж» и нецелевому расходованию средств некоторыми весьма крупными чиновниками департамента. Начальственные ребята израсходовали на разные нужды, не связанные с указанной программой, около ста тридцати миллионов рублей. И нужды эти во многом были личного характера. Ведь как говорят, быть у воды и не замочиться – так у нас в России не бывает. Вот ребята и «замочились», причем по самое горло. В возбуждении уголовного дела против них есть и моя заслуга. Но мне самому участие в расследовании хищений принесло кое-какие полезные знакомства среди ментов и прокурорских. После реорганизации милиции в полицию парочка моих знакомых оперов стали обзываться полицейскими, но этот факт не изменил моего доброго расположения к ним, а главное – их доброго расположения ко мне. Чем я и решил воспользоваться.

Один из моих знакомых служил в Западном административном округе, аккурат в Раменках. Ему я и позвонил…

– Привет, Игорь.

– А-а, Старый, привет. Сколько лет, сколько зим! Слушай, богатым будешь. Только сейчас с Аркашкой о тебе вспоминали! – Голос Игоря был радостным, а это значило, что мой звонок был ему не в тягость. Стало быть, и я не стану ему в тягость…

– Ну и чего вы там обо мне говорили? – поинтересовался я.

– Да вот вспомнили про твою программу «Кто убил Санина?», – ответил Игорь. – Классная получилась программка. И ты в ней – прямо герой… А еще говорили, что из тебя получился бы неплохой опер. Мыслишь ты смело, неординарно. Пожалуй, до капитана запросто дослужился бы.

– А до майора, что, не дослужился бы? – придал я голосу некоторую обиженность.

– Ну, знаешь, среди майоров мыслящие неординарно встречаются уже редко, – засмеялся Игорь.

– Но ты же – майор! – возразил я.

– Майор, – согласился Игорь. – Но я как раз и есть то самое исключение из правил… Ладно, чего звонишь-то? Ведь без причины ты бы не стал звонить, верно?

– Верно, не стал бы, – ответил я. – Зачем зря отрывать занятого человека от выполнения служебных обязанностей? Только вот причины могут быть разными. Например, причиной может быть предложение увидеться и вместе бухнуть…

– Я пока в завязке, – сказал Игорь, и в его голосе я уловил неизбывную печаль. – Если не сдержусь, то сразу кое для кого стану врагом народа «номер один».

– «Кое-кто» – это супруга? – догадался я.

– Верно мыслишь. Говорю же, опер из тебя получился бы совсем неплохой.

– Ладно, не буду звать тебя бухать, – придал я своему голосу царственную благосклонность. – Но одно дельце к тебе все же имеется.

– Хорошо, давай говори.

– Не по телефону.

– Даже так? – немного удивился Игорь.

– Ага, так.

– Ну, давай тогда через часик… – предложил Игорь. – Плюс-минус пятнадцать минут.

– Где? – спросил я.

– А ты сам сейчас где?

– На работе. Домой собираюсь…

– Хорошо, я через час к тебе подъеду, все равно у меня дела в центре.

– Кстати, о делах, – произнес я как бы между прочим. – Дело об отравлении завлаба Рудольфа Михайловича Фокина из Института неврологии имени Божевникова не вы ведете?

– Поначалу нас прикрепили к местной полиции, но потом дело взял Следственный комитет. Он этим Фокиным теперь и занимается. – Игорь чуть помолчал и добавил: – А ты что, новое журналистское расследование задумал учинить? Типа «Честный детектив»?

– Ну почему же «задумал»? Уже учинил. Только у меня свое направление и тематика передач, и ее я выбираю сам, не спрашивая разрешения, и не тогда, когда дело уже раскрыто или вот-вот будет раскрыто…

– И как? – поинтересовался Игорь. – Есть успехи в твоем расследовании?

– Успехи? Ну, кое-какие успехи имеются, – осторожно ответил я.

– А твоя просьба о встрече… – Игорь выдержал нужную паузу. – Она не связана каким-нибудь боком с этим твоим расследованием?

– Связана, – подтвердил я. – Но косвенно…

– Понял. Ладно, жди… А может, пойдешь все же к нам в опера? Могу за тебя словечко замолвить. Чего такой талант пропадает, а?

– Вот когда выгонят с телевидения, тогда я сразу к вам.

Чего я никак не ждал, так это звонка от Ирины. Только-только закончил говорить с Игорем, как позвонила она:

– Привет. Это я.

– Привет, – ответил я. – Это ты, точно.

– Ты пропал, не звонишь…

– А должен был?

– Ну это тебе решать, что ты должен, а что нет, – заметила она.

– Вот именно, мне, – сказал я и замер. Сейчас она бросит трубку, и на наших с ней отношениях будет поставлена жирная точка. Да и были ли они, отношения?

Но Ирина просто молчала. Очевидно, она тоже понимала, что, положи она сейчас трубку, это будет означать конец всему тому, что так и не успело начаться…

– Ну что ты злишься? – первой нарушила она обоюдное молчание.

– Я не злюсь, – ответил я.

– Злишься. Это оттого, что я с тобой в прошлый раз холодно поговорила? Ну так и ты со мной был не слишком ласков, помнишь? – Я молчал, и ей пришлось продолжить: – Не хочешь повидаться? Может, придешь ко мне?

– Когда? – спросил я, и мелкие мурашки пробежали у меня по телу.

– Сейчас, – просто сказала Ирина. – Мамы нет и сегодня не будет. Мы могли бы… поужинать вместе и устроить романтический вечер…

– Сейчас не могу, – проклиная себя и все на свете (дурак, дурак!), был вынужден ответить я. – У меня через час назначена важная встреча, я сам о ней просил и не прийти на нее не могу…

Снова повисло долгое молчание. На этот раз какое-то гнетущее, что ли…

– А отменить эту твою встречу как-нибудь нельзя? – осторожно спросила Ирина.

– Нет. От этой встречи слишком многое зависит.

– И то, что зависит от этой твоей встречи, важнее меня? – уже с явной обидой проговорила она. – А ты знаешь, что после твоего отказа я тебе больше никогда не позвоню? Никогда, слышишь? И не отвечу на твой звонок. Если он, конечно, случится…

– Может, мы увидимся позже, когда я улажу свои дела? – ухватился я за соломинку, как утопающий. – Я не могу бросить их на полпути, понимаешь? Это очень важно…

– Понимаю. И вот что я тебе отвечу: забудь мой номер телефона. А лучше сотри. Я, например, сейчас твой сотру.

– Ирина!

– Все! – В ее голосе послышались слезы. – Я тебя больше не знаю!

– Ирина-а…

Гудки.

Конец! Потерял я девушку. Прекрасную, умную, красивую девушку, с которой я хотел бы быть, наверное, больше всего на свете.

Если б вы знали, как жалко…

– Что лицо у тебя кислое? С девушкой, что ли, поругался?

Я уныло посмотрел на Игоря. Майора полиции Игоря Семеновича Голохвастова. Ну, в самую точку попал! Опера – они зрят прямо в корень…

– Говори, что за дельце у тебя ко мне, – сказал он, когда мы вышли из здания телекомпании.

– Да простое дельце, – решил я малость потянуть время. – Выеденного яйца не стоит.

– Это мне начинает не нравиться, – осторожно произнес Игорь. – Опять что-то противозаконное?

– Да нет, что ты. Я что, гад какой, подставлять тебя. Так, небольшое дельце. Ну, может, немножко и незаконное, но совсем чуть, – притворно мялся я.

– Ладно, говори, – усмехнулся Игорь. – Не тяни кота за…

– Это, в общем, даже и не дельце, а просьба. Крохотная… Малюсенькая совсем. Вот такая. – Я приблизил большой палец к указательному и показал просьбу, которая, судя по расстоянию между пальцами, и правда, выглядела малюсенькой. Миллиметра три…

– Да говори уже! – криво усмехнулся Игорь.

– А поклянись, что ее исполнишь, – потребовал я.

– Чего? – Брови Игоря снова поползли вверх. – Что за детский сад?

– Ну, ладно, что ты, – поканючил я. – Скажи, что исполнишь мою просьбу, и все.

– Не скажу, – ответил Игорь. – Говори так…

– Не скажешь, но исполнишь, верно? – Я хитро улыбнулся, показывая всем своим видом, что понял Игоря именно так.

– Слушай, Старый, ты меня замучил уже. Стоило ехать через весь город, чтобы выслушивать здесь твои… бредни.

– Ну, ладно, скажу, коль ты так настаиваешь. Я… В общем, мне пушка нужна.

– Что?!

– Волына мне нужна, ствол, пистолет, – сказал я и, вытянув указательный палец, стал стрелять из воображаемого пистолета.

– Ты что, охренел? – посмотрел на меня как на придурка Игорь.

– Нет, – ответил я. – Просто мне очень нужен пистолет. Ну позарез…

– Зачем? – строго спросил майор полиции Игорь Семенович Голохвастов. – Грохнуть, что ли, кого-то хочешь?

– Хочу пугануть кое-кого, – небрежно ответил я. И добавил уже на полном серьезе: – Ну, поверь, Игорь, мне очень надо. Для дела. Для хорошего и благородного дела…

– Даже если для хорошего дела – не дам! – хмуро проговорил Игорь. – Это уже, Старый, ни в какие рамки не лезет. Сотрудник полиции дает гражданскому лицу пистолет, чтобы тот кое-кого пуганул! Ты что, хочешь, чтоб меня из органов поперли? Без права восстановления и пенсии?

– Ну, я же прошу тебя не свой «пистик» отдавать, – резонно, как мне казалось, возразил я.

– А чей? – спросил Игорь. – У Аркашки взять на время?

– Нет, не у Аркашки. Из сейфа.

– Какого еще такого сейфа? – сделал недоуменный вид Игорь.

– Своего, – ответил я. – Там наверняка завалялся один, а то и парочка «пистиков», которые ты отобрал у преступников при задержании и не сдал. На всякий случай.

– Ну, знаешь…

– Ты эти стволы пробил, они оказались, как у вас говорят, «чистые» и ты решил попридержать их у себя – вдруг как-нибудь пригодятся. Так вот: это тот самый случай…

– Сволочь ты! – резюмировал все сказанное Игорь. – Но задатки оперативника у тебя определенно есть.

– Спасибо, я знаю. И я не сволочь. Поскольку, если даже меня с твоим пистолетом возьмут за руку, я скажу, что нашел его. На стройке. Зашел как-то вечером на стройку – ну, приперло меня по большой нужде, – случайно увидел его и взял. Ведь оружие притягивает мужчин. А я – мужчина… Хотел тотчас отнести его в полицию, но время было уже позднее, к тому же у меня сильно болел живот. И я решил отложить свой визит в полицию до следующего дня.

– Такая башка пропадает!

– Тебя я не выдам ни под каким предлогом, можешь не бояться. Но, думаю, никто меня за руку не схватит. Некому будет там хватать. А когда все закончится, я тебе твой «пистик» тотчас и верну…

– А когда он тебе нужен? – деловито посмотрел на меня Игорь.

– Сегодня, – ответил я. – На крайняк, завтра утром.

– Хорошо, сделаю, – буркнул он.

– И еще: мне нужны патроны…

– Ну, уж этого не дождешься, – категорично заявил Игорь, не дав мне до конца договорить.

– …холостые патроны, – пояснил я. – Сможешь?

– Хорошо, – кивнул он. – Это все?

– Все, – ответил я.

– А зачем все-таки тебе пистолет? – невинно поинтересовался майор полиции Голохвастов.

– Понимаешь, похоже, я раскрыл дело об убийстве заведующего экспериментальной лабораторией Института неврологии Рудольфа Фокина и его лаборантки Зои Калмыковой. Ее также отравили синильной кислотой. Но доказательств и прямых улик у меня пока нет. Так вот с помощью твоего пистолета я рассчитываю эти улики добыть. И у меня имеется вполне продуманный план, как это сделать…

– Ты раскрыл дело по убийству Рудольфа Фокина? – недоверчиво посмотрел на меня Игорь.

– Да, – скромно ответил я.

– Следственный комитет, значит, со всеми его ресурсами и возможностями топчется на месте, а у тебя, одиночки-кустаря, все уже готово?

– Ну где-то так, да, – без всякой рисовки произнес я. – Если бы дело вели вы, я бы тебе отдал его раскрытие, и у твоего отдела появилась бы большая жирная галочка.

– А тебе, как я понимаю, славы не надо? – усмехнулся майор полиции Голохвастов.

– Не-а, – ответил я. – Не надо. Мне нужны лишь пара-тройка хороших и интересных передач…

– Ладно, – чуть помедлив, сказал Игорь. – Уговорил. Завтра утром у тебя все будет…

Не знаю, как у кого, а у меня дома хорошо. Разумеется, хорошо, комфортно и уютно у многих. На то он и дом. Но многие воспринимают это как должное и перестают замечать удобства. Как траву, или небо, или звезды. А я замечаю. Это получается у меня как-то само собой. Вот открываю дверь, захожу в квартиру и чувствую запах. Он мне нравится. Он мне знаком и очень приятен. Я вижу, что каждая вещь лежит у меня там, где ей положено лежать, и я могу мгновенно и без усилий найти ее. Ничего лишнего, что начинает раздражать, все функционально, все несет определенную нагрузку, которую установил я, и только я. Здесь я хозяин, и все в доме подчинено мне.

А еще, когда я прихожу к себе домой и переступаю его порог, с меня словно спадает какой-то груз. Будто я нес тяжелую ношу и теперь свободен от нее. Проблемы, которые волновали меня еще десять минут назад, тотчас теряют первоначальный вес и уменьшаются в размерах, а то и вовсе становятся мелкими и никчемными и отступают на второй план. Или даже на третий…

Где-то в половине десятого я набрал номер своего давнего университетского товарища, а сейчас следователя Главного следственного управления Володи Коробова.

– Слушаю тебя, – деловито ответил мне Володька.

– Слушает он, – проворчал я. – А где привет? Где «сколько лет, сколько зим»?

– Какие лета, какие зимы? – снова проворчал Коробов. – Мы не виделись-то всего пару недель. Подзабыл ты.

– Разве? – удивился я.

– Вот те и разве, – буркнул Володька, которого я, очевидно, отвлек от чего-то важного.

– Ладно, я звоню по делу, – сказал я.

– Я это подозревал, – с опаской ответил Володька. – Опять тебе от меня что-то надобно? Ох, нашел золотую рыбку!

– Нет, – ответил я. – Наоборот.

– Ну, мне от тебя ничего не надо… – ехидно заметил Коробов. – По крайней мере, пока.

– Ты уверен? – не менее ехидно спросил я.

– Абсолютно.

– А как насчет убийства завлаба Фокина в Институте неврологии имени Божевникова? Это дело ведет Следственный комитет, не так ли? Вернее, Главное следственное управление, в котором ты имеешь удовольствие служить.

– Ну допустим, – настороженно произнес Володька Коробов.

– Ну и как продвигаются дела? – поинтересовался я.

– Это закрытая информация.

– Сильно закрытая, Володь?

– Сильно, – последовал ответ.

– А хочешь, я расскажу, как там у вас все происходило и происходит теперь? – предложил я.

– Ну давай расскажи, – с усмешкой в голосе произнес Володька.

– Рассказываю, – начал я бодро и даже довольно нахально. – Поначалу у вас все было глухо как в танке. Кто убил Рудольфа Михайловича Фокина, за что – было совершенно непонятно. Полный туман и отсутствие хоть какой-то видимости. Версий тоже ни одной. Или нет, было около полутора десятков версий, а может, и больше, ибо под подозрение попала половина ученых института. А что такое полтора десятка версий? Это, Володя, одно и то же, если бы их не было вовсе. И главное – неясен мотив отравления доктора биологических наук Рудольфа Михайловича Фокина синильной кислотой. Кто его отравил? Зачем? Куда подевались бутылочка с отравленной минеральной водой и стакан, из которого он пил? В общем, полный аллес… Так ведь, господин следователь?

– Ну приблизительно, – неохотно произнес Коробов.

– Тут и допускать нечего, – безапелляционно констатировал я. – Вы уперлись в стену. Не гнилую стену, которую ткни, и она развалится, а стену железобетонную. Монолитную. Непробиваемую. И тут вам прямо подарок с небес: вдруг умирает лаборантка Зоя Калмыкова, ассистентка завлаба Рудольфа Фокина. К тому же влюбленная в него безответной, но пламенной и неземной любовью. Она будто бы отравилась синильной кислотой…

– Ты и про это знаешь?

– Знаю.

– Откуда, поделись?

– Эта закрытая информация.

– Хм, вот ты как. Ладно, у тебя хорошие источники, – смирился наконец Володька. – На ее теле не обнаружено никаких признаков насильственной смерти. Ни единого, ни самого малейшего. Калмыкова покончила жизнь самоубийством, последовав за своим любимым Фокиным, с которым страстно и трепетно желала быть вместе. Так бывает, между прочим…

– Бывает, – согласился я. – А еще ее замучили муки совести, так? Ведь у вас там теперь появилась одна, но неповторимая версия: завлаба Фокина отравила его лаборантка Зоя. Та самая, которая любила его пламенно и беззаветно. Измучившись вконец от содеянного, она добровольно наложила на себя руки. И бутылочка с синильной кислотой, что была обнаружена в нижнем ящичке тумбочки, оказалась как нельзя кстати.

– Ты и про бутылочку знаешь?

– Знаю.

– У меня такое чувство, что ты там был вместе с оперативной группой.

– Возможно… Сначала она травит ею Рудольфа Фокина, а потом и себя. И пальчики ее на бутылочке имеются весьма четкие, верно ведь? Словом, все там у вас сходится. Смерть Зои Калмыковой не подарок даже – мечта. И вас совсем не волнует тот факт, что в квартире у покойной Зои Калмыковой не обнаружен сотовый телефон. А он был. А еще у Зои имелся небольшой такой блокнотик, в который она записывала распоряжения, полученные от начальства. Его тоже не обнаружили. Но ведь это все мелочи, правда? По сравнению с такой замечательной и все объясняющей версией…

– Откуда ты все это знаешь? – Володька Коробов, кажется, был здорово изумлен моей осведомленностью. – Тебе что, кто-то из наших сливает информацию? Колись!

– Кроме тебя, никто не сливает, – жестко заявил я.

– Ну, знаешь… – рассердился Коробов, немного помолчал, потом нерешительно как-то спросил: – А что тебе в нашей версии не нравится? Так тоже бывает. Ревность – штука злая и очень коварная. Ведь Рудольф Фокин собирался жениться на некой Светлане…

– Это я тоже знаю, – сказал я.

– Так ты что, – догадался наконец Володька, ведешь собственное журналистское расследование по этому делу? Накопал чего, Старый?

– Это тоже закрытая информация, – официальным голосом объявил я Володьке. – Но я хочу сделать тебе подарок. Настоящий, а не тот, какой преподнес вам убийца Фокина, подставив вам в качестве убийцы бедную лаборантку Зою. Хочешь получить от меня такой подарок, следователь?

– Ты знаешь, кто настоящий убийца? – спросил Володька.

– Знаю.

– И у тебя есть доказательства? – последовал новый вопрос.

– Пока нет, – ответил я. – Но завтра я их намерен добыть. Ну что, хочешь самостоятельно задержать убийцу доктора биологических наук Рудольфа Фокина и лаборантки Зои Калмыковой? И раскрыть тем самым это дело? После чего тебе и почести, и лавры, и премия… Которую мы с тобой дружненько пропьем вместе. Что-то в «Мечте» мы долго с тобой не были, не находишь? Сейчас там рыбку стали хорошую готовить.

– А что ты потребуешь с меня взамен, кроме того, что премию мы пропьем вместе? – опасливо спросил Коробов.

– Ничего! – бодро ответил я.

– Как? Совсем ничего? – недоверчиво спросил Володька. – На бессребреника ты не похож.

– Совсем ничего, – заверил его я. – Мы же друзья?

– Друзья, – согласился следователь Главного следственного управления столицы.

– Вот… А друзья должны помогать друг другу, – напомнил я ему прописную истину. – Безвозмездно…

Володька немного помолчал.

– Ну, спасибо, – наконец произнес он, поверив в мою бескорыстность.

А зря. Поскольку вслед за этим я сказал ему:

– Да пока не за что. И помни: ты мне ничего не должен. Сейчас… А вот позже мне, возможно, понадобится от тебя услуга или помощь…

– Я так и знал! – воскликнул Володька. – Ты ничего не делаешь просто так.

– Неправда, – немедленно парировал я. – Я тебе за просто так отдал раскрытие двух убийств. Абсолютно ничего не требуя взамен. Пропить премию, так это ты сам мне предложил, никто тебя за язык не тянул. Ну разве что потом тебе придется помочь мне разик-другой, когда я тебя об этом попрошу. А может, этого никогда и не случится…

– Ага, как же, «не случится», – язвительно ответил Володька. – Еще как случится. Наверняка уже что-то мутишь в своей башке.

– Так это еще когда будет! Ну что, следак, принимаешь от меня подарок?

– Принимаю, – быстро ответил Володька. – Что я должен делать, босс?

– Ты должен приехать сейчас ко мне. Я тебе доложу свой план, а потом мы обсудим кое-какие детали.

– Слушаюсь, босс!

– Тогда – исполнять! – жестко приказал я.

– Есть, – коротко ответил Володька.

Знаете, а мне, оказывается, нравится командовать… И ведь получается!

Глава 11

Сети для убийцы, или Я снова герой

Утро мое в этот день началось раньше обычного. Сначала мне позвонил Игорь и сказал, что через пятнадцать минут будет у меня. Потом позвонил Володька Коробов и сказал, что уже выехал ко мне.

Первым приехал Игорь.

– Служба доставки! – произнес он вместо приветствия, когда я открыл ему дверь.

– Привет, проходи, – отступил я, пропуская гостя в комнату.

– Времени у меня мало, так что, вот. – С этими словами Игорь полез во внутренний карман и достал пистолет. – Это «вальтер» образца одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Калибр семь шестьдесят пять. Магазин рассчитан на семь патронов. Этот «вальтер» приспособлен для стрельбы холостыми патронами, так что никаких дополнительных насадок не нужно. Никто и не догадается, что ты будешь стрелять холостыми патронами. Красавец, правда? – Он повертел пистолетом у меня перед носом и сунул его мне в руку. – Пользоваться-то умеешь?

– Справлюсь, – ответил я, как отвечают знающие мужчины.

– Магазин полный, один патрон в стволе. Хватит тебе столько?

– Хватит, – коротко сказал я, ощущая приятную тяжесть в руке.

– Ну все, тогда я пошел. Не забудь вернуть «вальтер» после всего… А то мало ли, понравится игрушка. – Игорь снова внимательно посмотрел на меня и добавил: – Удачи тебе…

Через двадцать минут после ухода Игоря появился Володька.

– Привет.

– Привет, – пожал я его руку.

С Володькой приехал весьма внушительного вида товарищ, которого он представил Сан Санычем, или просто Саней…

– Аристарх, – в свою очередь, представился я, и моя ладонь утонула в лапище этого Сани. Да, не хотел бы я попасть в его объятия. Ну не в прямом смысле, а в смысле того, что я не хотел бы, чтоб Сан Саныч меня задерживал как преступника… – Хотя можно и Аристарх Африканыч.

Собственно, еще вчера вечером, когда Володька приезжал ко мне, мы с ним все обговорили. Кто чем занимается, где находится, что говорит и делает в нужный момент. Конечно, могли возникнуть некоторые нюансы, но мы обговорили и их, причем с применением теории вероятности и без таковой. Вроде бы все было предусмотрено.

– Ну что, давайте пройдемся еще раз, – предложил Володька.

И мы еще минут сорок обговаривали свои возможные действия с возникновением той или иной ситуации. Когда недоговоренного ничего не осталось, мы с минуту посидели молча.

– А твой Степа не подведет? – спросил Коробов, когда мы уже собрались ехать в Институт неврологии.

– Не должен, – ответил я. – Вчера он полдня тренировался помирать. Не Станиславский, конечно, но выглядело весьма убедительно. Когда увидел, сам чуть не заплакал.

– Хорошо, – подвел итог нашей встрече Володька. – Погнали.

В институт мы со Степой были пропущены без проволочек. Особого внимания на нас никто и не обращал. Похоже, примелькались мы тут со своей камерой. Сделались, так сказать, частью интерьера.

В лаборатории тоже все было по-прежнему. Бережная сидела за пультом. За стеклом незнакомый парень-лаборант прикреплял Алексею Петровичу проводочки с электродами. В уголке пристроился, по своему обыкновению, профессор Борис Георгиевич Базизян, и к самому началу тестирования вошел в лабораторию Сергей Артурович Сиразеев, наш главный фигурант. Он очень удивился, увидев меня в целости и сохранности.

«Что, не удалось тебе меня подставить?» – подумал я зло, но в глаза заму по науке взглянул вполне доброжелательно…

– Ну что, начнем? – спросила Маргарита Николаевна.

– Начинайте, – кивнул Базизян.

– Итак, как мы помним, – сказала Бережная, – наш тестируемый был два дня назад оставлен с установкой на добро. Давайте сначала проверим, сохранилась ли эта установка… Алексей Петрович, вы готовы?

– Готов, – ответил (лживый) тестируемый.

– Человек совершил подлость и был наказан за это. Вы видите, как он мучается. Вам приятно на это смотреть или нет, ведь человек получил по заслугам? – задала свой первый вопрос Маргарита Николаевна.

– Нет, неприятно, – последовал незамедлительный ответ.

– Хорошо. Еще один вопрос: – Вы – вождь первобытного племени. На ваше племя напала гигантская обезьяна. Она требует человеческой жертвы, и тогда она от вас отстанет. Если вы пожертвуете для нее самую красивую девушку племени, чудовище не только отстанет, но уйдет и больше никогда не вернется. Вы пожертвуете девушкой ради спокойствия и процветания своего племени?

– Нет, – ответил Алексей Петрович серьезно. Его широкие черные брови даже как-то гневно дрогнули.

– А больным и немощным стариком, который племени только мешает, вы пожертвуете?

– Нет, – снова ответил Алексей Петрович.

– Как видите, установка на добро работает, – повернулась к Базизяну Маргарита Николаевна. Теперь я снимаю установку на добро и делаю установку на зло.

Она перевела рычажок на пульте. После чего произнесла в микрофон:

– Еще один вопрос, Алексей Петрович. Вы готовы?

– Готов, – ответил тестируемый.

– Представьте себе ситуацию. Вы – преступник и совершили побег с каторги вместе со своим товарищем. Еда давно кончилась, взять ее неоткуда. Вы голодны, силы начинают оставлять вас. Ваш товарищ ослаб еще сильнее и не может уже идти. Вы потащите его на себе?

– Нет, – без запинки и даже как-то злорадно ответил Алексей Петрович.

«Этот точно не потащит», – подумал я про себя.

– Еще вопрос, – продолжала Маргарита Николаевна. – Он почти такой же, как и предыдущий. Вы с товарищем сбежали с каторги, до жилья без еды не дойти. Товарищ ваш совсем обессилел. Вопрос: вы готовы пойти на то, чтобы съесть своего товарища и тем самым поддержать свои силы?

– Да, – спокойно ответил Андрей Петрович. Мне даже показалось, что кадык на его шее дрогнул от обильно подступившей к горлу слюны.

Профессор Базизян сиял. Глядя на него, улыбался и имел весьма довольный вид зам по науке Сиразеев. Я, как мог, тоже выказывал свой восторг. Маргарита Николаевна была невозмутима и спокойна… Как изваяние!

– Что ж, – заявила она. – Тестирование прошло успешно. Я убираю все установки. Шура, снимите, пожалуйста, с Алексея Петровича электроды.

Шура – вот, оказывается, как звали незнакомого парня – освободил тестируемого от проводков, и тот, улыбаясь и благодаря всех присутствующих, покинул лабораторию. Видимо, пошел бесплатно питаться в институтскую столовую с приятными думами об обещанной премии.

И тут пришел черед выступить мне…

– А можно и мне пройти ваши тесты? – попросил я, глядя прямо в глаза Маргарите Николаевне. – Чтобы на себе испытать ваше замечательное научное открытие. Я могу написать и подписать любую бумагу…

– Это исключено, – решительно произнес Сергей Артурович. – С тестируемыми мы заключаем договор, им положено материальное вознаграждение, а в настоящее время у нас не имеется такой возможности, чтобы…

– У вас кончились бланки на договора? – с невинным видом спросил я. – Так это не проблема. Сейчас я напишу расписку в присутствии нескольких свидетелей, что добровольно согласен пройти ваше тестирование. А материального вознаграждения мне вовсе не нужно, я – за чистоту эксперимента! Ну разве что покормите нас со Степой потом бесплатно в вашей замечательной столовой.

– Вы что, Аристарх, до сих пор сомневаетесь, что наши установки, блокирующие ту или иную часть мозга, отвечающую за положительные или отрицательные эмоции человека, успешно работают? – поднялся со своего стульчика Борис Георгиевич Базизян. – И это после всего того, что вы здесь видели?

– Да, – поддакнул Сиразеев, – у вас имеются какие-то сомнения?

– Ну что вы, – ответил я и дружелюбно посмотрел сначала на профессора Базизяна, а потом перевел взгляд на Сиразеева. – Конечно, у меня нет никаких сомнений в чистоте ваших экспериментов, но представьте только, насколько эффектней будет наша передача, когда в ней покажут, как сам ведущий опробовает на себе действие ваших установок. Вот он, то есть я, становится добрым, готовым пожертвовать жизнью ради спасения незнакомого ему старика или чужого ребенка. А вот он злой и ничего особенного не видит в том, чтобы столкнуть этого самого старика под колеса поезда или съесть своего товарища, вместе с которым когда-то ели кашу без мяса из одной тюремной миски. Зритель – а он сегодня относится скептически ко всему, что видит и слышит по телевизору, – поверит во все происходящее на сто процентов, уверяю вас! Тем самым будет подготовлено общественное мнение касательно этических и психологических проблем, которые обязательно возникнут, когда вы обнародуете свое замечательное открытие. Подумайте об этом, Борис Георгиевич.

Я повернулся в сторону профессора Базизяна и выжидающе замер. Сейчас от него зависело все. И он, подумав, ответил:

– Хорошо. Я согласен.

– Но, Борис Георгиевич! – Сиразеев так разволновался, что даже весь побелел. – Но зачем?!

– Теперь уже вы сомневаетесь в том, что моя установка работает? – В отличие от зама по науке Базизян не побелел, а покраснел от возмущения.

– Нет, но…

– Никаких «но»! Маргарита Николаевна, – повернулся профессор к Бережной, – приступайте к тестированию корреспондента Русакова…

– Хорошо, – только и ответила роковая женщина, посмотрев мимо меня, и поднялась.

Меня провели за стекло, через которое отсюда ничего не было видно, усадили в кресло, надели наушники и стали цеплять к голове электроды с проводками. Когда все было готово, раздался голос Бережной:

– Вы меня слышите?

– Да, – ответил я.

– Сейчас с четверть часа вам надлежит просто сидеть в кресле и постараться ни о чем не думать, – продолжала она. – Я включаю установку на добро…

Слова «на добро» прозвучали настолько глухо и тихо, что я едва их услышал. Наверное, Маргарита Николаевна говорила последнюю фразу не для меня, а для тех, кто был за стеклом, прикрыв микрофон ладонью. Но, очевидно, прикрыла его недостаточно плотно. Вопрос: она сделала так случайно или нарочно?

Вскоре я начал ощущать легкое покалывание. Как будто по мне побежали мелкие холодные мурашки. Но не по рукам или по спине, а где-то внутри черепной коробки…

– Господин Русаков, вы готовы отвечать на вопросы?

– Да, – ответил я твердым голосом.

– Тогда вопрос первый: представьте себе такую ситуацию. Вы случайно стали свидетелем того, что в фужер с шампанским, поднесенный вашему заклятому врагу, официант подлил яду. Вы: а) выбьете фужер из рук врага, б) молча проследите, как ваш враг выпьет яд. Ваш ответ?

– Вариант а, – ответил я, хотя вовсе не был уверен в том, что поступлю именно таким образом.

– Хорошо, – услышал я удовлетворенный голос Маргариты Николаевны. Похоже, что эксперимент, по ее мнению, складывался удачно. – Еще один вопрос. Ситуация такова. Горит ваша квартира. Вы имеете возможность спасти свои денежные сбережения, которые копили двадцать лет, или котенка, приобретенного всего день назад. Оба действия одновременно совершить нельзя, иначе вы просто погибнете. Итак, каковы ваши действия: а) вы вынесете из горящей квартиры сбережения, и б) вы спасете маленького котенка. Ваш ответ?

– Вариант б, – без тени сомнения ответил я. Почему без тени сомнения? Потому что я так хотел…

– Отлично, – констатировала Маргарита Николаевна, а из микрофона вдруг послышался удивленный голос Сиразеева:

– Работает?

– А почему это вас удивляет? – ответил ему профессор Базизян.

– Нет, это меня вовсе не удивляет, – отозвался на реплику Сергей Артурович. – Просто я до сих пор не могу спокойно реагировать на успехи вашей лаборатории в подобном тестировании. Считайте, Борис Георгиевич, что Нобелевская премия у вас в кармане.

– Я работаю не для этого, – буркнул Базизян, но в его голосе прозвучала гордость.

– Я понимаю, – произнес Сиразеев. – Но она не помешает ни вам, ни нашему институту…

– Ваши слова, да Богу в ушки.

– Теперь я даю установку на зло, – услышал я голос Бережной.

Какое-то время в наушниках было тихо. Я прислушался к своим ощущениям, но никаких перемен не почувствовал. Правда, за левым ухом зачесалось, но это не в счет. А потом снова раздался четкий голос Маргариты Николаевны, словно она сидела рядом и громко со мной разговаривала:

– Господин Русаков, вы готовы ответить еще на два вопроса?

– Готов, – уверенно ответил я.

– Скажите, изменять жене – это хорошо или плохо?

– Хорошо.

– А почему?

– Потому что я получаю дополнительное удовольствие. А получение удовольствия для себя – одно из главных моих желаний…

Я, конечно, ответил то, что от меня ждали. Как сделали это (за вознаграждение в отличие от меня) сорок девять человек из пятидесяти приглашенных на подобное тестирование. Но, признаться, доля правды в моем ответе, скажем так, имела место быть…

– Еще вопрос. – Голос Бережной был спокойный, совершенно лишенный эмоций. – Как вы поступите в такой ситуации… Представьте, что на место руководителя отдела претендуют два человека: вы и ваш лучший друг. Вы этого места ждали несколько лет. Друг тоже. Шеф не знает, кого из вас выбрать. Вы: а) уступите место другу; б) устраните возможность получения места другом всеми возможными способами, вплоть до убийства. Ваш ответ?

– Конечно, б, – ответил я, не раздумывая ни секунды. Естественно, я бы этого никогда не сделал, но ведь все ждут от меня именно такого ответа. Как же не помочь таким милым людям?

– Всеми возможными способами? – переспросила Маргарита Николаевна.

– Да.

– Даже если друга придется убить? – снова спросила она.

– Да, – ответил я. И добавил: – А что тут такого?

Затем поднялся с кресла, отцепил от себя проводки с электродами и снял наушники.

– Что вы делаете? – удивилась Бережная.

Я прошел за стекло и остановился, недобро оглядывая присутствующих.

– Идите на свое место, я же не сняла с вас установку на зло и не вернула в исходную установку, – с испугом проговорила Маргарита Николаевна, но мне показалось, что ее испуг был искусственный. Хорошо, если это показалось только мне…

– Ничего не надо мне снимать, – жестко сказал я. – Состояние, в котором я нахожусь, меня вполне устраивает.

Никто не заметил, как «вальтер» очутился у меня в руках. Я снял пистолет с предохранителя и направил его на Бережную:

– Это ты убила Рудольфа Фокина и Зою Калмыкову?

– Нет, – едва сумела пошевелить губами Маргарита Николаевна.

– Тогда это ты убил их! – направил я пистолет на профессора Базизяна.

– О чем вы? – привстал с места Борис Георгиевич, и я, подойдя к нему, с силой надавил на его плечо, заставив сесть на место. – Помилуйте!

И я помиловал…

– Ну, тогда это ты убил Фокина и Калмыкову, – направил я пистолет прямо в живот заму по науке.

– Это черт знает что! – Сергей Артурович был взволнован, но не очень. Он-то ведь знал, что все тестирование – полная липа. – Что вы вообще себе позволяете? Я немедленно звоню в полицию!

Сиразеев достал из кармана сотовый, но свободной рукой я вырвал телефон, бросил на пол и изо всей силы придавил его каблуком ботинка. Телефон хрустнул, и из-под каблука брызнули в разные стороны пластмассовые осколки.

– Да что это такое! – воскликнул он. – Вот вы, – обернулся Сергей Артурович к Степе. – Вы-то хоть как-нибудь подействуйте на своего коллегу!

– И правда, Аристарх, ну, чего ты, – недовольно буркнул Степан.

Я тут же направил пистолет в его сторону и выстрелил ему в ногу. Он упал, едва не свалив камеру вместе с треногой. На ноге, чуть повыше колена, стало расплываться кровавое пятно…

Наступило гробовое молчание.

– Итак, – произнес я, – кто убил Рудольфа Михайловича Фокина? Признавайтесь, иначе я начну вас отстреливать по одному.

– Сволочь! – крикнул Степа. Прямо-таки, вахтанговская школа! – За что?

– Кто? – повторил я со зловещей ухмылкой.

– Ты! – вызывающе произнес он.

– Вот как? – Я направил «вальтер» ему в грудь и снова нажал на курок. Степа вскрикнул и распластался на полу. Одна нога его, та, что не была ранена, мелко подрагивала в «предсмертной» конвульсии. На груди, возле темного отверстия от «пули», начало расплываться кровавое пятно.

– У него уже агония, – прошептала Бережная и с ужасом взглянула на меня.

– Плевать, – ответил я небрежно и как бы мимоходом. – Он мне все равно никогда не нравился… Я другого оператора найду.

– Не может быть, – еще тише, нежели Маргарита Николаевна, прошептал Сергей Артурович.

– Чего не может быть? – поинтересовался я. – Думаете, я в вас не выстрелю? Ошибаетесь! И вы точно узнаете, может быть или не может…

– Не надо стрелять. – Сиразеев с мольбой посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на Маргариту Бережную: – Получилось?

Маргарита Николаевна молча кивнула.

– Но как? Как?! – воскликнул зам по науке. – Ведь Фокин говорил мне, что все это…

– Я решила не задействовать дифференциальные фильтры, и частотная характеристика стала иной, – пояснила Бережная. – Синхронный осциллятор получил способность регулироваться самостоятельно. И ионный ток беспрепятственно проник через мягкую оболочку…

– Вы о чем говорите? – Профессор Базизян был крайне взволнован. – Что здесь за диспуты?!

– Получилось! – попыталась улыбнуться Маргарита Николаевна. – Возможность управлять механизмом нравственности – вполне реальная вещь!

– А раньше что, управлять им было нереально? – вскочил все же со своего стульчика Базизян.

– Понимаете, Борис Георгиевич, мы…

– Вы что, обманывали меня все это время? – не дал он договорить Бережной и зло посмотрел на нее и Сиразеева. Кажется, все позабыли об убиенном Степане. Вот что значит настоящие ученые, для них даже в самое критическое время эксперимент на первом месте. – Вешали мне лапшу на уши?!

– Но, Борис Георгиевич, – оправдывающимся тоном произнесла Маргарита Николаевна, – мы просто не хотели вас расстраивать, понимая, как важна для вас эта работа. Ведь вы всегда подчеркивали, что она – дело всей вашей жизни. Поэтому мы…

– Врали мне… – закончил за нее Борис Георгиевич и бессильно опустился на свой стул.

– Но сейчас-то все получилось! – нашлась Маргарита Николаевна и посмотрела на меня. – Вот вам живой наглядный пример…

– Молчать! – гаркнул я и упер ствол пистолета в живот Сиразееву, который сделал попытку выскочить «под сурдинку» из лаборатории. После чего уставился на него, не мигая. Надо сказать, в этот момент его глаза были похожи на глаза динозавра, расширившиеся от ужаса, когда он вдруг увидел летящий к земле метеорит. А мой взгляд, наоборот, – холодный и жесткий, как у статуи, сошедшей с пьедестала, чтобы покарать соблазнителя Дон Хуана. Не зря, выходит, я столько времени тренировал его перед зеркалом, добиваясь, чтобы он стал ледяным… – Фокин говорил вам, что все результаты тестирований ложны? Отвечайте, иначе я пущу вам пулю в живот!

– Да, говорил, – ответил Сиразеев. – Только не стреляйте.

– Вы взяли доклад Фокина у его невесты Светланы, так?

– Так, – ответил Сергей Артурович.

– Доклад содержал признание, что вся деятельность экспериментальной лаборатории – полная туфта, так?

– Да.

– Что вы сделали с докладом после того, как прочитали его?

– Сжег, – сказал Сиразеев.

– А что вы сделали с самим Фокиным?

Сергей Артурович промолчал.

– Знаете, я не буду вам сначала стрелять в ногу, я сразу выстрелю в живот, – угрожающе произнес я и на шаг отошел от Сиразеева, чтобы не «забрызгаться кровью».

Зам по науке воспринял мои действия как готовность к выстрелу и спешно произнес:

– Я убил его.

– Как?

– Подлил в его бутылку с минеральной водой синильную кислоту, – последовал опять поспешный ответ.

Маргарита Николаевна вскрикнула и вскочила со своего места:

– Гад! Подонок!

– Сидеть! – приказал я, и она тут же послушалась.

– Я не мог поступить иначе! – Сиразеев умоляюще посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на Базизяна: – Если бы на конференции Фокин все рассказал, это был бы конец всему: финансовым вливаниям в отдел исследований мозга, поддержке института правительственными программами. Он просто перестал бы существовать буквально через полгода. Я действовал во имя спасения всего института!

– Я понял, – холодно произнес я. – Куда потом делись бутылка и стакан?

– Унес в свой кабинет еще тогда, когда все случилось, – ответил Сиразеев.

– Зачем? – не унимался я. – Держать такие улики у себя в кабинете…

– Просто я тогда побоялся их выбросить. А вдруг кто-нибудь увидел бы? А потом вымыл и оставил у себя. – Сергей Артурович, кажется, не врал. Впрочем, в такой ситуации, в какой пребывал он, никто бы не врал. Ну или почти никто. А Сиразеев, похоже, был очень напуган. Что было для задуманного мной плана крайне полезно…

– Как реликвию? – посмотрел я на заместителя директора института по науке. – Так вы еще и маньяк, Сергей Артурович?

– Я не маньяк, – возразил Сиразеев. – Просто…

– Что «просто»? – не отставал я от него.

– Ничего вам не понять…

– Ясно… Так они что, там, в вашем кабинете, и сейчас находятся?

– Да, – ответил зам по науке.

– Хорошо. Сегодня криминалисты обладают такой техникой, что все равно определят, что было налито в бутылке и стакане… А зачем ты убил Зою Калмыкову?

– Я ее не убивал, – покачал головой Сергей Артурович.

Я отошел еще на шаг и прицелился ему прямо в лоб.

– Спрашиваю еще раз: зачем ты убил Зою?

– Не стреляйте, прошу вас! – Голос Сиразеева дрожал.

– Я задал вопрос. – Я начал медленно нажимать на курок.

Сергей Артурович завороженно следил за моим пальцем и, кажется, уже не мог говорить.

– Ну! – прикрикнул я на него.

– Она хотела все рассказать вам, – наконец совладал с языком и губами зам по науке.

– И тогда вы решили подставить меня, так?

– Так, – ответил Сиразеев.

– Это вы вызвали полицию? И вы же подложили Зое бутылочку с синильной кислотой, так? – продолжал я свой допрос.

– Так, – выдохнул Сергей Артурович.

– А как вы докажете, что это вы убили Зою Калмыкову? – решил я окончательно добить гада. – Если вы это скажете, я опущу пистолет и, наверное, не стану в вас стрелять.

– Меня видела входящим в ее подъезд молодая женщина с коляской. Мы столкнулись с ней на площадке у самых дверей, – торопливо заговорил Сиразеев, не сводя испуганного взгляда с пистолета. – Она может засвидетельствовать, что я говорю правду…

– Хорошо. – Я расслабился и улыбнулся Маргарите Николаевне и профессору Базизяну. А потом громко сказал: – Ладно, Степа, вставай. Представление окончено. У тебя уже, наверное, ноги затекли. И то, что я сказал, что ты мне никогда не нравился, это неправда. Забудь! Напротив, ты мне очень даже симпатичен… И оператора я менять не собираюсь.

– Я знаю, – приподнялся на локте Степа. – Из его рта вытекла струйка «крови» и капнула ему на шею. Зрелище было еще то, из фильма ужасов: покойник вдруг оживает и, истекая кровью, начинает разговаривать. Потом встает, отряхивается и, улыбаясь окровавленным ртом, берется привычно колдовать над своей камерой…

– А-а… как это… так? – прошептал профессор Базизян, неотрывно глядя на Степу, который всего несколько минут назад агонизировал и очень правдоподобно отходил к праотцам. Вот что значат тренировки, которыми он вчера полдня занимался! Такой талантище в парне пропадает! Попади он в свое время в хорошие руки, из него наверняка вылепили бы характерного актера.

– Ну, Борис Георгиевич, – улыбнулся я еще шире. – Вы увлечены своими исследованиями настолько, что, похоже, даже не знаете о том, что в продаже нынче столько разных имитаторов ран, пулевых отверстий, крови… К тому же у Степы явно имеются артистические наклонности, так что получить два «ранения» и «умереть» для него не составило большого труда.

– Это возмутительно! – прорезался голос у зама по науке. – Просто возмутительно!

– Что возмутительно? – обернулся я к Сиразееву. – Что вы убили двух человек?

– Я никого не убивал! – ответил Сергей Артурович с вызовом. – Все мои якобы признания недействительны. Я наговорил на себя всякого, потому что был под дулом пистолета и просто опасался за свою жизнь. Все это я сказал под действием шока!

– Но вы сами дали против себя улики, – спокойно возразил я. – Как в убийстве завлаба Рудольфа Фокина, так и в убийстве Зои Калмыковой.

– Про женщину с коляской я, может, и наврал, а от бутылки со стаканом я сейчас освобожусь, – процедил Сиразеев и ринулся к дверям.

– Не успеете, Сергей Артурович, – с усмешкой произнес я.

– Уж не вы ли мне помешаете? – повернулся он ко мне с искаженным злобной гримасой лицом.

– Не, не он, – раздался густейший бас за спиной зама по науке. – Это я тебе помешаю…

Сиразеев быстро обернулся и увидел Саню. Лицо зама по науке стало едва ли не зеленым, ибо, как я уже упоминал, вряд ли кто пожелает стать Сане врагом. Но взгляд Сан Саныча выражал именно это: перед ним стоял враг…

Потом из-за его спины выглянул Володька Коробов. Его серьезная физиономия едва не рассмешила меня, поскольку мое настроение было просто превосходным. Ведь все получилось!

– Сан Саныч, уводи его, – произнес Коробов и уважительно посмотрел на меня: – Весь ваш разговор с этим Сиразеевым мы слышали. И, конечно, записали. Ему теперь не отвертеться… Снимай микрофон.

Он помог мне освободиться от оборудования, которым я был заряжен. Потом спросил:

– Может, вечерком посидим в «Мечте»?

– Может, – ответил я. – Созвонимся. «Мечта» – это хорошо.

– Созвонимся, – повторил Володька и ушел. Ему еще предстояло много дел…

– Так что? – послышалось из-за угла, где сидел на стульчике профессор Базизян. – Моя схема не работает?

– Увы, профессор, – с сожалением произнесла Маргарита Николаевна. – Не работает и никогда не работала.

– Значит, все время вы мне врали? – с надрывом в голосе спросил Борис Георгиевич.

– Это не совсем так, профессор. Мы просто не хотели вас расстраивать. Кроме того, у нас оставалась надежда, что когда-нибудь ваш механизм все же заработает. Ведь вполне определенные предпосылки к этому имелись…

– А я… я так хотел верить, что у меня… у нас…

Он снова сел на свой стульчик и опустил голову. Его было жалко. Как ребенка, у которого злые дяди отняли любимую игрушку…

В общем, нам со Степой можно было сворачиваться. Что мы и стали делать. А потом я подошел к Бережной и сказал:

– Спасибо вам.

– За что?

– За союзничество, – ответил я. – Честно признаться, я очень на него рассчитывал. И вот, не ошибся.

– Когда-то это все равно должно было закончиться, – печально произнесла она. – Если бы это случилось раньше, можно было обойтись без таких потерь…

Что ей ответить? «Не нужно было молчать столько времени»? Но она и сама об этом знает. Их споры с Рудольфом Фокиным наверняка были как раз по этому поводу. Впрочем, это сейчас уже неважно. А спрашивать неловко. Сказать ей несколько успокоительных фраз? Мол, человек слаб, не всегда находит правильные решения и тому подобное? А они ее успокоят? И хочет ли она сама такого спокойствия?

– У меня к вам последний вопрос, Маргарита Николаевна, – наконец проговорил я. – Эта крыса Матильда… Она ручная?

– Да, – кивнула Бережная. – Ею мы подменили настоящую Матильду, с которой у нас ничего не получилось…

– Ясно. Весьма остроумно. Степа, ты готов?

– Готов, – ответил оператор, уже сложивший камеру в сумку и штатив – в чехол.

– Ну что, мы пошли? – бросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

– До свидания, – попрощалась Маргарита Николаевна.

– До свидания, – ответил я.

Профессор Базизян, насупившись, угрюмо молчал. Похоже, он так и не смог смириться с потерей любимой игрушки. Ему ее будет не хватать.

Человеку самому всегда придется выбирать между добром и злом. И не всегда он будет делать это правильно.

А жаль. Идея-то красивая!

Глава 12

«Это я», или История, требующая продолжения…

Этого я не ожидал вовсе. Было ведь сказано: не звони, не хочу тебя ни видеть, ни слышать, сотри мой номер телефона, а я уже, считай, стерла твой… И вдруг – звонок. И ее тихий голос в трубке:

– Это я.

– Привет! А это – я.

– Я хочу тебя поздравить, – произнесла она. – Программа получилась просто блеск! Впрочем, как и все твои последние программы… Я ее потом еще два раза просматривала.

– Спасибо, Ирин. Я рад, – ответил я, чувствуя, как губы расплываются в счастливой улыбке.

– Чему рад? – Кажется, она тоже улыбнулась. – Что программа получилась?

– Нет. Это для меня не новость.

– Вот как? Какой вы самоуверенный господин. Ну и что для вас новость?

– Твой звонок. Вот ему я действительно очень рад.

– Правда?

– Правда.

– А как у тебя со временем? – В ее вопросе чувствуется некоторая тревога.

– Сейчас свободного времени у меня полно. А ты хочешь предложить мне приехать к тебе?

– Нет, у меня дома мама.

– Жаль… Тогда приезжай ко мне. Отметим мой успех. И вообще…

– Что – вообще? – спросила она и настороженно замолчала.

– Вообще это то, что я хочу тебя обнимать и целовать, – неожиданно для самого себя произнес я.

Она продолжала молчать.

– Тебе не нравится мое предложение? – не выдержал я первый.

Она молчала.

– Ты не хочешь, чтобы я тебя целовал и обнимал?

– Адрес… Я не знаю твоего адреса… – наконец произнесла Ирина.

Я назвал ей свой адрес. То, что сейчас творилось в моей душе, не поддается никакой трактовке. Восторг, восхищение, триумф, радость… Все эти слова, даже вместе сложенные, не отражают всего того, что я сейчас испытывал… Для этого еще не придумано точного определения. А если когда-нибудь и придумают, объяснят, разложат по полочкам, то такое состояние сразу станет приземленным. Померкнет. Потускнеет. А этого совсем не хочется. Иначе человек навсегда разучится летать. Даже если у него вырастут крылья. Как у меня сейчас…

Content

Евгений Сухов
Убойный репортаж

Глава 1 Я – герой, или Новое задание шефа

Глава 2 Хитрость Степы, или Можно ли победить зло

Глава 3 Женщина в деловом костюме, или Мотив: ревность и месть

Глава 4 На улицах Москвы, или А нужно ли побеждать зло?

Глава 5 Как сделать мужика похожим на стрекозу, или Вот он, мотив…

Глава 6 Неожиданный звонок, или Как я сорвался с крючка

Глава 7 «Я сделал все, как просили», или Новый фигурант в деле

Глава 8 «Безутешная невеста», или Вот это номер!

Глава 9 Ученые-слесаря, научные дамы, психи, аргубуданы и чечеры с планеты Жык-218, или Мне нужен пистик

Глава 10 Чтобы не стать врагом народа «номер один» для супруги, надо просто не бухать, или Опера всегда зрят в корень

Глава 11 Сети для убийцы, или Я снова герой

Глава 12 «Это я», или История, требующая продолжения…