Татьяна Соломатина

Больное сердце

«Спасибо товарищу Р. Брэдбери за наше счастливое детство».

Дети, развлекавшие себя чтением книг, лёжа в очереди на трансплантацию сердца

Павел проснулся бодрым ровно в шесть безо всякого будильника. Выполнил получасовой комплекс специально разработанных физических упражнений. Тщательнейшим образом почистил идеально ровные белоснежные зубы специальным природным составом (измельченная древесная кора, активированный уголь, пищевая сода, поташ). Затем принял душ, энергично растирая свою гладкую, чистую, не по возрасту упругую кожу натуральным мочалом, смоченным в отваре мыльного корня. Растер себя докрасна грубым льняным полотенцем. Расчесал блестящие густые волосы без единого проблеска седины черепаховым гребнем. Вернувшись в спальню, выходящую окнами на восток в соответствии с последними требованиями натуральной архитектуры, раскрыл шкаф из ротанга. Надел свободную домашнюю рубаху из натурального шелка, уютные кашемировые шаровары, тапочки тончайшего плетения из высушенной на нежном осеннем солнце осоки, выросшей на естественном болоте, и по отшлифованным вручную лиственничным полам отправился на кухню. Завтрак его был изысканно прост: стакан теплой родниковой воды с биологическим лимоном, ягоды душистой лесной земляники со сливками из молока от коров, питающихся только утренними и вечерними росными травами предгорий, и хрустящий зерновой хлебец. После чего отправился на работу. Легко преодолев двадцать ступеней лестницы, ведущей из кухни в кабинет, Павел Алексеевич открыл окно, немного посмотрел в лазурное небо, затем подошел к массивному дубовому столу и мягким касанием оживил монитор.

Здравствуйте, Ustinov!

Уважаемый Павел Алексеевич, приглашаем вас на празднование естественного рождения, которое состоится сегодня в 20.00 по адресу: Лунный проезд, 12, кв. 79.

Искренне ваши Александр и Катерина Смирновы.

Начальник отдела маркетинга фирмы UP Corporation e-mail: smirnov@unikum_people. UPplaneta

Новый продукт уже запущен на конвейер, а внятного плана мероприятий Павел еще не видел. Конечно, человеческий фактор важен. Но не слишком ли приоритетное значение отдается этому пресловутому человеческому фактору в последнее время? Прекрасно, что твоя жена ждет ребенка. Наша команда очень рада и обеспечит все необходимое. Но это не повод пренебрегать служебными обязанностями. Надо бы еще поработать над этим человеческим фактором. Слишком уж человеческое лицо в последнее время приобрела компания. Какое-то неестественно человеческое лицо. Что человеку хорошо, то для биочеловека – смерть!

Он кое-что записал в ежедневник (рисовая бумага ручной работы, обложка из кожи страуса, выращенного в специальных условиях) быстрым, но четким почерком уверенного в себе руководителя. Ни тени эмоций не отразилось на его холеном лице (маски из дикорастущих киви, массаж осколками высокогорных ледников).

Не прийти на празднование естественного рождения считалось дурным тоном. С тех пор как на планете был окончательно узаконен биомеханизм родов, посещение этого мероприятия считалось не только почетной корпоративной обязанностью, но и своеобразным team building. Конечно, раньше – много раньше – не обходилось без накладок. Родственники, друзья и почетные гости уже за накрытым столом, готовые произнести заздравные тосты, а у роженицы не все гладко. То вторичная слабость первого периода, то проблемы с потугами, ущемление последа и, как следствие, гипотоническое кровотечение. В результате event timing не соблюдался. Исполнение священного ритуала затруднялось или вовсе становилось невозможным. То женщина скончается, то новорожденный околоплодных вод мекония и слизи из родовых путей наглотается. Травмы родовые случались. Были, были проблемы. Но с тех пор как окончательно упразднили особей в белых халатах и дефектных, некондиционных женщин с репродуктивными проблемами, узкими тазами, инфекциями, проблемами гомеостаза и свертывающей системы крови, все нормализовалось. Сценарий празднования естественного рождения был отработан до совершенства и в последнее десятилетие проходит без сучка и задоринки, как это и положено в любом естественном, очищенном от искусственных действий, абсолютно здоровом сообществе. Те, что были много раньше, даже сроки толком рассчитать не могли. И ведь сколько параметров для вычисления задавали! И тебе время последних mensis, и дата coitus, и первое шевеление плода. Окружности животов измеряли, высоты стояния дна маток. Бесконечные исследования проводили. И ультразвуковые, и гормонального профиля, и цервикальной слизи, и старения плаценты. Ничего не помогало. Как только выкинули эту многопараметровую дорогостоящую аналитику на свалку истории – нате, пожалуйста! Все нормализовалось. Точное время рождения можно назвать с высочайшей степенью достоверности. Прежде какой там день, неделю угадать не могли! Так и писали в историях: «Предполагаемый срок родов». Предполагаемый! Столько техники, помещений, прочих сущностных и существенных ресурсов, чтобы на выходе иметь формулировку «предполагаемый»?! Совершенно несовершенное время было. Даже вспоминать не стоит. От долгой памяти вообще один только непоправимый вред сердечной мышце. Зато теперь, после того как окончательно минимизировали затраты и доверились биоестеству, – вуаля! В восемь вечера прибыл, в десять уже можно домой отправляться. И время дорогих гостей цело, и счастливые хозяева довольны.

Устинов работал часов шесть, не прерываясь. Делал пометки в схемах, просматривал огромные массивы документов. Он обладал невероятной работоспособностью, что, безусловно, делало ему честь. Была ли то заслуга естественного образа жизни, невероятной ли силы воли, способности к концентрации внимания или неплохой генетики, точно сказать нельзя. Скорее всего, именно совокупность перечисленного и сделала Устинова тем, кем он являлся. Хотя в отношении генетики наверняка утверждать сложно. Позднее, конечно, поправки были внесены, но…

Павел родился гораздо раньше того, как естественные роды для популяции особей, населявших эту планету, стали окончательно и узаконенно естественными. Но чуть позже эпохи, когда все до последнего специалисты искусственного родовспоможения оказались вне закона. Его мать умерла родами, а у новорожденного мальчика на голове обнаружилась зловещего вида синюшная опухоль – выяснить, что это такое, было уже некому. Отец положил малютку в кровать рядом с тем, что часом ранее было его женой, – в соответствии с рекомендациями новой программы ЕБУ (Естественного Безопасного Ухаживания) вновь появившийся на свет должен был лежать в кровати именно с матерью, – и пожелал сыну перед своим отходом ко сну легкой смерти. Но спустя пару часов был разбужен богатырским воплем, исходившим из комнаты покойной. К удивлению отца, мальчик не только выжил, но и спустя некоторое время зловещее уродливое нечто на голове младенца рассосалось. Прошло, как и не было. Правда, производство смесей для искусственного вскармливания было остановлено за несколько лет до рождения Устинова-младшего, а остатки изъяты из оборота и отправлены в открытый космос на непилотируемом модуле. Но Устинов-папа нашел парню на черном рынке нелегальную кормилицу. Тогда это было еще возможно – гуманная смертная казнь как для реципиентов, так и для доноров любых органов и биологических жидкостей была законодательно введена позже.

Алексей Устинов назвал сына Пашкой, зарегистрировал его, где положено, хотя и не без труда. По факту осложненного появления в этом мире мальчик считался генетически дефектным материалом. Но лабораторий, могущих это подтвердить исследованиями, уже не существовало. Были перепрофилированы. Алексей Устинов проявил нечеловеческое упорство, и Пашка получил узаконенное право жить. А после получения узаконенного права уже никто не мог сказать, что он – генетический мусор. Выросший Павел Алексеевич, после того как окончательно случилось то, что случилось, был вынужден отправить Алексея Павловича Устинова на «демонтаж». «К сожалению»… Павлу нравились анахронизмы. Он был безупречным эстетом. «К сожалению, много лет назад…» Да-да-да. Так технически более грамотно и конструктивно гармоничнее. Эмоциональные атавизмы побеждены, но чистую красоту изложения, восприятия, построенную зачастую именно на мелких деталях, никто не отменял… По правде говоря, сложный вопрос. Эстетство – тоже слишком человеческое качество и биочеловеку ни к чему. Любые сомнения вкупе с поисками истины плохо сказываются на цвете кожных покровов и состоянии сосудов глазного дна. Да и о чем сожалеть и в чем сомневаться, если есть четкие инструкции? Характер и происхождение инструкций не важны. Важно четкое и последовательное их исполнение.

После полудня Павел Алексеевич встал из-за стола, переоделся в безупречно хлопковый спортивный костюм, надел идеальные кроссовки из натуральных дышащих материалов и совершил ежедневную пятикилометровую пробежку. Принял душ. Пообедал естественноснесенными перепелиными яйцами (инкубаторы давно были упразднены), цветной капустой, выращенной на черноземной почве, открытой солнцу, дождям и ветрам, и выпил бокал выдавленного собственными руками сока корня сельдерея. После чего работал без перерывов до семи часов вечера.

В семь часов пятнадцать минут он уже был облачен в льняной костюм цвета натурального сливочного масла. В семь тридцать выехал из гаража на своем великолепном электроджипе. Дорога от его дома на Солнечном шоссе до Лунного проезда не займет более получаса. Не должна занять…

Совершеннейшего из обоняний коснулся странный, смутно знакомый запах. Последний раз нечто подобное маленький Пашка Устинов унюхал в бункере перед уничтожением строго секретных образцов топлива не то давнего прошлого, не то и вовсе инопланетного происхождения.

Он съехал на обочину, пружинисто выпрыгнул из машины, миновал березовую рощу и вышел в чисто биополе.

Стопроцентному зрению его небесно-голубых глаз открылось странное зрелище.

Изрядно покореженный обгоревший металлический монстр ужасно портил вечерний пейзаж. Из марева от еще не остывшего металла стопроцентное зрение Устинова выловило троих в скафандрах, какими они изображались в книгах по древней истории. Один из них держал в руках газовый анализатор. Секундой позже на безупречный слух Устинова обрушился совершенно ненормальный вопль. Один из астронавтов (в этом никто и не сомневался) закричал, срывая с себя шлем:

– Мужики! Мало того, что мы живы, так еще в этой гребаной атмосфере есть кислород, чтоб она была здорова!!!

– Тоже мне догада! – ответил ему второй, тоже освобождаясь от шлема. – Глаза разуй! Трава – зеленая, небо – синее, роща и та – березовая! Из гелиевых луж она, что ли, выросла?!

– Степа, гений у нас, конечно, ты, но я должен был убедиться. – Первый еще раз глянул на прибор. – Если бы не куча парсеков и световых лет за спиной, я бы сказал – Земля! Как есть Земля! Это же просто атмосферный клон какой-то, бога-душу-мать!..

Пока Устинов наблюдал, мужчины скинули скафандры и остались в костюмах, похожих на спортивные.

Странно все это. Странно. Но самым странным Павлу показался не запах, исходящий от искореженной груды металла. Не то, что люди эти похожи на обычных людей. И даже не то, что они говорят на понятном языке. А вот это: «Господи, как же я люблю дышать полной грудью!!!»…Смутное воспоминание. Он уже давно забыл, что означает этот словесный оборот. Кажется, он имеет выраженную эмоциональную окраску и потому давно запрещен, как вызывающий необратимые изменения коронарных сосудов. Еще главному инженеру UP Corporation показалось очень странным то, что из глаз так похожих на него самого созданий катятся крупные капли, в куда более обильном количестве, чем того требует увлажнение глазного яблока. Эти ненормальные давящие и стискивающие жесты. Выкрики «твою мать!» и разверстые в уханье и аханье рты…

Это же слезы! Но не те слезы, которые секрет слезных канальцев, а те, которые от радости. А еще, кажется, они обнимаются и смеются. Нехорошо. Все это увеличивает частоту сердечных сокращений, минутный объем и сердечный выброс!

Натискавши, нахлопавши друг друга и даже пару раз кинувшись в траву поодиночке, трое мужчин отправляются внутрь дымящегося остова и на руках выносят из его недр еще одного.

«Почему он не идет сам? Генетический мусор? Позже разберусь. Опаздывать на празднование естественного рождения противоестественно», – только и успел подумать Павел Алексеевич Устинов перед тем, как услышал:

– Смотрите! Смотрите! Там кто-то есть!

– Эй! Привет! Стой! – Один из четверых уже стремглав бежал к роще.

Павел без тени страха вышел к нему навстречу.

– Здравствуйте! Hello! Здоровэньки булы! Экипаж гиперпространственного звездолета «Естественник» приветствует вас! – зачем-то на разных языках поведал ему неизвестный и принялся энергично трясти Павлу руку. Слишком энергично для принятого протоколом рукопожатия. Так ведь и кисть повредить недолго. – Рад, что планета обитаема! – буквально орал он.

За ним подбежали еще двое. Последний, у которого с ногами не в порядке, остался лежать на траве, но энергично размахивал в направлении Павла правой рукой.

– Здравствуйте! – вежливо поприветствовал Павел, еще не до конца проанализировав, как ему относиться к невербальной компоненте общения с незнакомцами.

– Так ты по-нашему говоришь?! – чуть не завизжали все трое хором. – Ну, ты даешь, инопланетянин! Как называется твоя Планета?

– Эта Планета называется Земля. И я не инопланетянин. Я здесь живу. Я – землянин. Устинов Павел Алексеевич. – Паша достал из внутреннего кармана визитки и протянул инопланетянам. В том, что они действительно свалились на Землю неизвестно откуда, сомневаться не приходилось. Безусловно, они были очень похожи на него самого, но на Земле уже без малого тысячу лет никто не вел себя подобным образом. Да и космические исследования еще раньше отменили за ненадобностью. На планете создана идеальная биожизнь! Вот и отлично.

Троица недоуменно переглянулась.

– Земля? – переспросил тот, что подбежал первым.

– Земля. – Павел утвердительно кивнул.

– Так, ладно. С этим позже разберемся. Я – Ключников Сергей Андреевич. Командир космического корабля, совершившего вынужденную техническую посадку. И – вы будете смеяться, Устинов, – я тоже землянин. Со мной бортинженер Иванников Степан Николаевич, бортмеханик Елизаров Семен Петрович и пилот Звягинцев Егор Владимирович. Егор ранен, слава богу, легко. Но нам в любом случае нужен врач.

– Нет, я не буду смеяться. Смех, слезы, радость, горе – слишком неестественны. Сейчас, господа, прошу меня простить, я опаздываю на важное мероприятие. Так что с этим, – Устинов кивнул на изуродовавший безупречно естественный пейзаж корабль, – я позже разберусь. А врачей у нас, на Земле, нет уже достаточно давно. Но поломанную ногу можем поменять. Если биочеловек в остальном соответствует возрастной норме. Если нет – демонтаж рациональнее.

– Чего это ее менять? Нормальная нога, просто слегка поломанная. И на что это ее менять? На сало и колбасу? – удивленно спросил Иванников. – Поломанную ногу надо лечить. У травматолога. Демонтаж – это что? Врач сказал в морг – значит, в морг? Вы что тут, совсем мышей не ловите?

– Мышей ловят коты и ястребы. Если это не забытый мною анахронизм, конечно. Врачей на Земле нет, господа.

Устинов развернулся и спокойно пошел обратно к машине. Он и так задержался. Его безупречно естественная репутация может оказаться под угрозой, что недопустимо.

– Мужик! Ты что это… как тебя там… Устинов! И ты вот так спокойно уйдешь от потерпевших крушение во время пересечения гиперпространства землян-инопланетян?

– Хотите, поедем со мной. У нас даже приветствуется приводить с собой знакомых на празднование естественного рождения. Мы уже знакомы, так что приглашаю. Решайте сразу, у вас две минуты. Или же я вернусь сюда в десять вечера, и мы разберемся в вашей ситуации вместе.

Ключников даже восхитился хладнокровием этого странного Устинова.

– Степан, идем. Семен, остаешься с Егором. – И, повернувшись к Устинову: – Мы мухой, только передатчики возьмем.

– Я жду вас в машине.

Павел легкой спортивной походкой направился к шоссе.

– Он ждет нас в машине! Андреич, мы или умерли, или слишком сильно ударились об это все… – Иванников махнул рукой в сторону бесконечно-безупречного пейзажа. – Все это как-то слишком ненормально. Неестественно. Так не бывает, в общем. Земля. Атмосфера. Ровный, как мраморный подоконник, инопланетянин, который не смеется, не плачет и не лечится. Точнее – не удивляется, не радуется, не боится и не задает вопросов. С бухты-барахты приглашает на какое-то диковинное празднование. Чего он там говорил? Естественного рождения? Это обряд инициации или что?

– Откуда я знаю? Может, самообладание у человека невероятное.

– У человека ли? – с сомнением произнес Иванников.

– Степ, мы можем сколько угодно размышлять на эту тему, но так ничего и не узнаем, пока не пойдем за ним. Это как-никак другая планета. Групповых осмысленных галлюцинаций не бывает. В принципе. В том принципе, который на нашей Земле. А Устинову и лечиться-то не у кого. На этой Земле врачей нет, как мы все вместе слышали на самом обыкновенном русском языке. Пошли, друг мой. У нас два пути – сотрясать атмосферу этой Земли догадками или действовать. Второй – эффективнее. Для получения разгадок. Елизаров, чини аппарат. Лови радиосигнал. Смотри за Звягинцевым. Действуй по ситуации.

– Павел Алексеевич, а почему вы не удивляетесь? – Иванников, устроившийся на заднем сиденье из натуральной тонко выделанной кожи, был неугомонен. – Инопланетяне прилетели. До чертей собачьих на вас похожие. Пару миллионов световых лет миновали на каком-то корыте, а вам – хоть бы хны. Ни спасателей, ни пожарной команды, ни спецназа, ни секретных служб каких. Карантин, может, стоило бы объявить? Может, вы от нас залетите? Ну, в смысле, с нами к вам прилетел вирус термоядерной ветрянки, и вы все вымрете, как марсиане.

Ключников чувствительно пнул товарища.

– Не залетим, – ровно ответил Устинов, и на его лице, отразившемся в зеркале заднего вида, Ключников впервые отметил некое подобие улыбки. Вернее, горькой кривой усмешки.

Машина Устинова легко скользила по идеальному дорожному покрытию. Если бы не эта идеальность и не то обстоятельство, что улицы слишком знакомого им обоим своими очертаниями города были пусты, командир и бортинженер могли бы решить, что они на Земле. На своей Земле.

– Здравствуйте, Павел Алексеевич! – Дверь открыл Смирнов. – Вы как раз вовремя.

– Саша, я не один, а со знакомыми. Ключников Сергей Андреевич и Иванников Степан Николаевич.

Мужчины обменялись сдержанными рукопожатиями.

– Проходите в гостиную.

Земляне с интересом осматривались. Хотя интересоваться, честно говоря, было особо нечем. Привычная обстановка. Ну, разве что, на первый взгляд, синтетические материалы полностью отсутствовали. Да мало ли у кого как крыша едет. Сейчас даже ночным горшком из горного хрусталя никого не удивишь. Но все равно что-то было не так.

– Руки-то он нам пожал, но ни кто такие, ни «дорогие гости» или там «Пашины друзья – мои друзья!» не сказал, – шепнул Иванников.

– Если ты думаешь, что твоя наблюдательность наблюдательнее моей, то сильно ошибаешься. Просто заткнись! – прошипел командир.

– Это юмор?

Сергей вздрогнул.

– Просто у меня отличный слух, – пояснил Устинов. – Вот то, что вы сказали про вашу наблюдательность, которая не менее наблюдательна, чем наблюдательность господина Иванникова, – это юмор?

– Скорее тавтология. Жалкая попытка иронии. Где-то так.

– Я что-то такое смутно припоминаю… Юмор. Ирония. Жалость.

Друзья промолчали.

– Разберемся, – сказал Устинов. – Пойдемте. Не принято заставлять ждать. Тем более наступает самый ответственный момент празднования естественного рождения. Сейчас мы все будем пить естественный ритуальный напиток. И не перешептывайтесь, пожалуйста. Я все слышу, и мне отчего-то неловко. Что для меня крайне противоестественно. У меня несанкционированно учащается сердцебиение вне специально разработанной для меня физической нагрузки. – Внимательный взгляд смог бы уловить легкий бриз растерянности на его лице.

– Здравствуйте! Я – пришелец-прораб! – возвестил поганец Иванников, войдя в огромную комнату, наполненную слишком красивыми людьми. – А это – скрипач! – мотнул он головой в сторону Ключникова.

Все обернулись и посмотрели на командира и бортинженера. Сергею стало не по себе. Собравшиеся были поголовно неестественно густоволосы. Неестественно стройны. Неестественно здоровы, что ли? Нет-нет, конечно, он и прежде встречал красивых высоких длинноногих натуральных блондинок с нежной кожей цвета крымского персика. И кудрявых брюнеток с полной грудью, тонкой талией, изящным изгибом спины и пухлыми коралловыми губами. И ровно-золотистых рыженьких, покрытых изысканным кружевом веснушек. Но чтобы столько и в одном месте? И мужчины! Как поразительно хороши собой мужчины! Какой там «чуть красивее обезьяны»! Бицепс в бицепс, торс в торс, ни одного пятнышка, ни одного прыща на морде. Такого в природе не бывает. Во всяком случае, с такой высокой статистической достоверностью. В любой человеческой компании всегда есть низкорослая пышка с начесом, тощий синий чулок с тремя перьями неясного цвета, собранными в жалкий пучок, дядя с пузом, индивид с нечистой кожей и кто-нибудь с насморком или как раз к празднику выскочившим герпесом. Даже на церемонии вручения «Оскара»! И это нормально. А вот это сборище – ненормально! Даже у моделей на приемах течет макияж, а эти – неестественно красивы самым естественным образом. Кожа у всех матовая, ресницы загнуты вверх, губы слегка увлажнены. Кто они, черт возьми?! Он взглянул на Степана. Тот шутливым жестом «застегнул» рот на воображаемую «молнию».

– Прошу вас, пришелец-прораб и скрипач, – серьезно сказала одна из неземных красавиц и подала Ключникову и Иванникову бокалы, наполненные прозрачной, чуть опалесцирующей жидкостью.

Бортмеханик понюхал содержимое. Ничем особенным не пахло. Ни вином, ни чем-то неизвестным. Не пахло вообще ничем. Водой. Какой-нибудь трижды пропущенной через угольный фильтр. То есть вообще ничем.

– Наступает важный момент. И сегодня именно я прошу Павла Алексеевича Устинова открыть празднование естественного рождения, как ранее просили вы или попросите в будущем, – официальным тоном произнес Смирнов и протянул бокал с таким же содержимым Устинову.

Тот принял, чуть поклонившись.

– Дамы и господа, вот уже в течение десятилетия я говорю одно и то же. И это замечательный показатель стабильности достигнутых результатов, – сказал Устинов и после паузы произнес чуть громче: – За естественное рождение! За тот колоссальный прогресс, которого мы добились, следуя нашей природе. Пусть естественнорожденный будет здоров от самого первого до самого последнего его земного дня, и пусть весь его путь от истоков до исхода будет натуральным, как дождь, идущий с небес, и рациональным, как самая совершенная технология. Причастимся единственной разрешенной каждому из нас к естественному употреблению биологической жидкостью, несущей жизнь другому. – И опустошил бокал.

Вслед за ним вся компания поступила так же. Ключникову с Иванниковым ничего иного не оставалось, как пригубить.

– Павел, что это? – спросил Сергей. – На вкус – просто соленая вода.

– Это околоплодные воды, – ответил Устинов, и в его глазах на мгновение возникла вполне человеческая ехидная смешинка. Эдаким отблеском, нечаянным лучиком в тусклый день. Появилась. И тут жеисчезла.

«Почудилось», – подумал Ключников.

– Где здесь гальюн?!!! – завопил Иванников и рванул прочь из роскошной гостиной.

– По коридору вторая дверь налево, – равнодушно-приятным голосом диспетчера напутствовал его Смирнов.

– Что это с ним? – спросил хозяин дома у Ключникова.

– Аллергия на околоплодные воды, – усмехнулся командир инопланетному землянину.

– Аллергия? – переспросил Смирнов. – У естественнорожденных не бывает аллергии на околоплодные воды. У естественнорожденных вообще не бывает аллергии ни на что. Степан Иванников генетический мусор? Почему его не демонтируют? – обратился он к Устинову.

– Саша, а как чувствует себя естественнородильница? – Павел Алексеевич направил разговор в другое русло.

– Естественно себя чувствует. Скоро она выйдет к нам с естественнорожденным.

Пока Иванников знакомился с устройством инопланетного санузла, Ключников разглядывал гостей. Они общались, разговаривали друг с другом. Но ни один из присутствующих не рассказывал анекдоты, не спрашивал, как дело прошло. И не потел. Он же неожиданно для себя покрылся испариной. Температура была вполне комфортная, и духоты в помещении совсем не ощущалось, несмотря на достаточно большое количество людей. Сергей Андреевич достал из кармана пачку сигарет.

– Здесь не курят, – сказал ему Устинов.

– А где курят?

– Нигде не курят. Курение на Земле запрещено. Производство запрещено, посадки табака уничтожены и более не культивируются.

Ключников хотел спросить что-то еще, но в этот момент Смирнов заявил:

– Уважаемые гости, поприветствуем естественнорожденного и мою супругу Катерину!

В гостиную вошла еще одна «голливудская дива», как окрестил про себя тутошних дам Ключников. На руках у нее ненатурально безмятежным сном спал слишком чистенький пупс, словно сошедший с рекламы памперсов.

– Спасибо, что посетили наше празднование естественного рождения. Мы с Александром благодарны за оказанную честь.

– Поздравляю! – Сергей решил проявить инициативу. – Мальчик? Девочка? – уточнил он, не сориентировавшись в гендерной принадлежности младенца по цвету белоснежнейших пеленок.

– Я еще не знаю, не смотрела, – ответила Катя Смирнова. После чего оголила прекрасную грудь и потыкала ею в рот естественнорожденному. Тот немедленно втянул сосок в себя и начал ритмичные сосательные движения.

Все присутствовавшие недолго аплодировали. Впрочем, достаточно сдержанно. Скорее как за успешно проведенную презентацию, а вовсе не как в театре на премьере или как аплодируют пилоту, удачно посадившему аварийный «боинг». Никаких выкриков, присвистов и прочих естественных проявлений обычной человеческой эмоциональности.

Вернувшийся из туалета Иванников взирал на происходящее с ужасом, хотя был известным любителем с удовольствием поглазеть на красивое женское естество или умилиться малышу. У него самого на Земле было трое. На своей нормальной Земле. Где принято шутить и улыбаться в ответ на шутку, говорить гостям «дорогие» и сразу после родов знать, что у твоего ребенка между ног. На той Земле, где женщина рожает не в квартире, а в роддоме и после родов не выходит в вечернем платье, вращая бедрами, как на подиуме, а лежит такая неприбранная, но такая прекрасная и из глаз ее льются слезы счастья.

– Ничего им не говорите и ничего у них не спрашивайте. Разберемся с этим позже, – сказал Устинов, поглядев на своих окончательно растерявшихся спутников. – Не нужно портить праздник… – Показалось? Или в его ровный тон вкрались просительные и даже горькие нотки? – Людям, – добавил он.

– Людям?!!! Да какие же это, на хрен, люди? – прошипел Иванников. – Это какие-то…

– Степа. Тебя же попросили! – прервал бортинженера командир корабля. У Ключникова появилась догадка. Кажется, он стал понимать, в чем тут дело… Хотя нет. Это невозможно в принципе. Но даже если возможно, то зачем?!

– Охренеть! – говорил часом позже мятежный Степан, когда Устинов вез их по пустынному проспекту. – Павел, я, конечно, плохо разбираюсь, что там у женщин внутри, так глубоко я никогда не проникал. – Он коротко хохотнул. – Но как отец троих детей, родившихся самым естественным, мать твою, образом, я точно знаю, что околоплодными водами от здоровой нормальной женщины такую компанию не напоить! И что это за хрень зеленая: «Я еще не знаю, не смотрела»?!

Устинов хранил молчание. Изредка он морщил лоб, а однажды даже скривился и пожаловался пришельцам:

– В груди заныло.

– Это тебе надо к доктору. Это, Паша, сердце, – мягко сказал Ключников, внезапно перейдя на ты.

– На Земле врачей нет. И это только…

– Я не понимаю… – перебил Устинова Иванников.

– Павел Алексеевич, – вмешался командир, – на свой ритуал ты нас свозил, а теперь мы тебя на свой священный ритуал приглашаем. Знаешь, как называется натурально на наших русских языках?

– Как же?

– «Обмой новую планету», естественно! – Командир засмеялся, бортинженер загоготал, и – о чудо! – лицо главного инженера UP Corporation расплылось в улыбке.

Через поле навстречу им бежал бортмеханик Елизаров:

– Командир! Все в порядке. Через пару часов к нам прибудет корабль «Гуманитарий». И там был трос, и там был врач… – Последние слова он почему-то пропел. И следом засмеялся:

– Отлично! Как Звягинцев?

– Молодцом. Подумаешь, нога поломана. Иммобилизация и стакан обезболивающего. Все нормально. Вы как? Контакт установлен? – Семен покосился на Устинова.

– Ага. Сейчас продолжим устанавливать. Надеюсь, подотчетной ритуальной жидкости для протирки оптических осей было затрачено не более нормы?

– Никак нет! Я вообще оптические оси не протирал, а Егору выделил не веселья ради, а оказания медицинской помощи для.

– Оптическая ось – это всего лишь воображаемая линия. На нашей Земле, – сказал Устинов. – И для ее протирки никакая жидкость не требуется.

– А вот на нашей Земле мы всегда протираем оптические оси, Паш. Потому как если этого не делать, то можно потускнеть до смертельной скуки. Пойдем, и тебя сейчас научим. Петрович, закуска есть?

– Сейчас изобразим.

Компания расположилась у корабля. Елизаров раскрывал консервные банки и пластиковые упаковки.

– Я не ем ничего ненатурального. Или приготовленного по технологиям консервации.

– Мужик! Это не еда. Это натурально закуска, – сказал Павлу бортмеханик. – Так что есть тебе никто не предлагает, а вот закусывать придется. Ритуал!

Он достал пять стаканов, на треть наполнил их спиртом и долил водой из пластиковой бутылки.

– Наступает важный момент. И сегодня я прошу Сергея Андреевича Ключникова сказать пару слов в честь контакта с внеземной земной цивилизацией, – шутливо-официальным тоном произнес Елизаров. И протянул полный стакан с прозрачным, слегка тягучим, едко пахнущим содержимым командиру.

Тот принял, чуть поклонившись.

– Господа и господа, я говорю это впервые. И это прекрасно, – сказал Ключников и после паузы произнес немного громче: – За контакт земной цивилизации с земной цивилизацией! За тот колоссальный прогресс, которого мы добьемся, следуя нашим земным природам. Пусть контакт наш будет здоров! Причастимся единственной доступной нам сейчас ритуальной жидкостью, хоть она и запрещена к употреблению внутрь во время гиперпространственных перемещений и уж тем более во время контактов с представителями других цивилизаций. Но в любой инструкции для контактирующих есть пункт: «Действовать сообразно обстоятельствам». Вот я и действую. И к тому же не тратить же ритуальную жидкость, в самом деле, на протирку оптических осей! Есть контакт! – И опустошил бокал.

Вслед за ним вся компания поступила так же. Устинову ничего иного не оставалось, как пригубить.

Ритуальная жидкость инопланетных землян обожгла вкусовые рецепторы и заструилась горячим ручейком по пищеводу. Остановилась где-то в привратнике желудка, на мгновение замерла и щедро растеклась по солнечному сплетению. В ушах зашумело, как при резкой смене атмосферного давления. Сердце екнуло от неожиданности, передохнуло и снова пошло.

– Серый, может, инопланетянину больше не наливать? – шепнул командиру бортмеханик, завороженно глядя на выражение лица хлебнувшего разбавленного спирта Устинова. – Может, они тут реагируют на этиловый, как мы – на метиловый? Может, у них тут бензин без солярки – пустая трата денег? С виду-то они такие же, но иди знай. Должны же хоть чем-то жители одной планеты отличаться от жителей другой!

– Нет-нет, не беспокойтесь! Мы абсолютно идентичны натуральным. Ну, то есть – вам. – Устинов выдохнул. – Жидкость, содержащая С2Н5ОН, воздействует на мой организм точно так же, как и на ваши. В умеренных количествах вызывает чувство… Господи, хорошо-то как! – Павел вдруг потянулся, раскинул руки и задрал голову к небу. – Какая красота! Как давно я не смотрел на звезды. Ваши так же прекрасны?

– А то! – заверил его Елизаров, разливая по второму «коктейлю». – Ну, между первой и второй перерывчик небольшой!

– Очень даже большой перерывчик между первой и второй! – вдруг вставил Устинов.

– Это, брат Пашка, может, у вас, а у нас – пуля не должна пролететь.

– У вас, у нас, у тех, у этих. Большой, говорю, перерыв между первой и второй Землей!

– Немалый, немалый. – Все согласно загомонили. – Световых лет эдак…

– Да я не о световых, а о самых обычных летах. Вот тебе сколько лет, Елизаров?

– Сорок два. Полет нормальный.

– Сорок два, – передразнил его Устинов. – Я на восемьсот семьдесят девятую посадку захожу. Вот так вот!

– Во дает, хренов сын Адамов! Как его со ста граммов-то разобрало. Ну, мужики, по второй! За здоровье и, в свете открывшихся обстоятельств, за долголетие.

Мужчины чокнулись и выпили.

Устинов подскочил, сделал сальто, прошелся на руках и мягко приземлился на ноги. После чего сказал всей опешившей честной компании:

– В гробу я видал это долголетие.

– Люди тысячелетиями бьются над тайной бессмертия, а он, вишь, долголетие в гробу видал.

– Чего там биться? Нет никакой тайны бессмертия. Перед носом у вас бьется.

Команда недоуменно переглядывалась.

– Ну, хорошо, не перед носом. Просто я анахронизмы люблю. Прямо в ухо ваша «тайна бессмертия» бьется. Ключников, иди сюда. Иди-иди, не бойся. Землянин землянина не обидит.

Ключников подошел к внезапно очеловечившемуся Устинову. Тот расстегнул свою батистовую рубаху, обнажив идеальной красоты торс, и ткнул пальцем в основание грудины:

– Слушай!

Ключников был готов услышать все, что угодно: тиканье часового механизма, выходную арию тореадора из «Кармен» и даже глас божий. Но, прижав ухо к груди Устинова, услышал всего лишь… биение человеческого сердца. Прекрасное ритмичное биение обычного здорового человеческого сердца.

– Сердце. Простое человеческое сердце. Систола-диастола, – сообщил он в воцарившуюся тишину. Мужчины облегченно вздохнули.

– Простое? Систола-диастола?! – возмутился Устинов. – Глас божий! Так и знай, олух царя небесного, простое биение человеческого сердца и есть глас божий! В нем и заключена так называемая тайна этого вашего бессмертия, которое вы зачем-то ищете, пока оно спокойно бьется в груди каждого из вас. Люди живы сердцем, понял?! – Устинов почти кричал, прижимая руку к груди. – Сердцем живы! Не руками-ногами, не надпочечниками, поджелудочной и иммунитетом, не ротовой полостью и не прямой кишкой, и уж точно не умом с его рациональными до полного абсурда построениями. Сердцем… До поры до времени. Пока не перестанет биться сердце последнего человека. Вот до той поры и живы люди. – Он горько вздохнул. Внезапно скривился и схватился за левую грудь. – Вот, опять! Боли в проекции сердечного толчка – неблагоприятный прогностический признак. Пора. Пора бы, пока оно практически здоровое. Пора, а некому.

Друзья уже вообще ничего не понимали.

– Давайте по третьей, что ли, мужики?! Ведь именно так принято говорить, сердешные вы мои?

– Вовремя не выпитая третья – две первые насмарку, – сказал отвечавший за розлив Елизаров. – Звягинцев, тебе плохо? Что?! Нога? Болит?!

По лицу Егора катились слезы:

– Болит, мужики. Только не нога. Плевать я хотел на эту ногу. Вот у пацана моего с сердцем беда. Порок. Тяжелый, сочетанный. Не совместимый с нормальной жизнью. Ждем донорского. Он-то молодцом держится. Не плачет. Да только… Лежит, книги читает. Такие, где все возможно. Фантастику. Во что же ему еще верить? И так-то твоя жизнь от смерти тела другого зависит, так мудаки эти то законотворчеством занимаются, то кампании истеричные в средствах массовой информации запускают. Совсем трансплантологии дыхание перекрыли. Твою мать! Не дождется, боюсь…

– Господи, спасибо! – вдруг завопил Устинов, и из глаз его покатились крупные капли, в куда более обильных, чем того требует увлажнение глазного яблока, количествах. – За веру. За то, чтобы нам было во что верить. – Главный инженер UP Corporation другой планеты Земля на глазах у изумленных мужчин опрокинул в себя полный стакан слаборазбавленного спирта, крякнул и продолжил:

– Когда-то мы были самыми обычными людьми самой обычной планеты Земля. Не то Бог все это слепил из глины, не то биологи из первичного бульона сварили. А может, как я теперь догадываюсь, космический корабль крушение потерпел с разнополым молодым экипажем на борту – достоверно неизвестно. Но жизнь была. Самая что ни на есть достоверная. Со своей эволюцией, своей историей. Со своей ноосферой. И вот в ту эпоху, на излете которой я родился, люди вдруг решили возвращаться к истокам. Каковы эти истоки, никто толком не знал, потому что жили люди недолго – редко кто до восьмидесяти добирался – и уж дальше, чем через дедов-прадедов, до этих самых истоков не дотягивался. У каждого по-своему чердак худился – кто-то решил, что отныне и всегда будет ходить пешком. Кто-то только траву стал жевать. Но это все мелочи. Самым организованным, самым сильным, собравшим под свои знамена миллиарды фанатиков, стало движение «Естественнорожденные». Они отказались от медицинской помощи, как таковой. Сперва от института родовспоможения, затем от прививок и медикаментозного лечения. Уровень материнской и младенческой смертности за пару десятилетий возрос невероятно. Но адепты движения не унывали. Напротив, бесновались с утра до ночи, убеждая в том, что все земные беды происходят от завалявшейся у кого-то дома таблетки антибиотика. Они обладали столь колоссальными человеческими ресурсами, что вскоре заняли все ключевые управленческие посты. И, соответственно, получили доступ к неограниченным ресурсам материальным. Что ни день, выходила новая правительственная программа. То – борьбы с профилактикой маточных кровотечений, то – по упразднению вакцинации. На Земле начали бушевать эпидемии давно побежденных и забытых инфекций, но обращенные в «Естественнорожденных» свято верили своим гуру: мол, это медицинские и фармацевтические лаборатории выращивают в своих страшных недрах новые вирусы тараканьей чахотки. Ежеминутно на человечество изливались горы дезинформации, час спустя становившейся достоверной в их подверженных внушению сознаниях. «Еще один скончался в больнице!!!» – кликушествовали главари «Естественнорожденных», не доводя до сведения своих последователей, что в больницу «еще один скончавшийся» поступил в терминальной стадии заболевания, возникшего в результате отказа от лечения. В общем, долго сказка сказывается, да скоро дело делается. Медицинскую помощь отменили, а фармацевтическую и прочую наукоемкую индустрию перепрофилировали. А дальше – естественный ход неестественной эволюции. Сотенка-другая лет, и всех врачей, лаборантов, средних медработников, санитарок – всех-всех-всех, кто имел хоть малейшее отношение к зеленым пижамам и белым халатам, – приговорили к высшей мере естественного милосердия – гуманной смертной казни. Что на планете началось – отдаю на откуп вашей фантазии. Вы, астронавты, люди умные. У нас тоже когда-то такие были. Но их не стало, сами понимаете. Как не стало много кого. За обнаружение витаминки в бабушкином шкафчике – гуманная смертная казнь. За три капли корвалола – гуманная смертная казнь. Пытался жене в родах помочь – гуманная смертная казнь. Еще полсотни лет – и диабетики, сердечники, астматики и прочие хроники сами вымерли. Но этого «Естественнорожденным» показалось мало. Тогда же впервые появилась формулировка «генетический мусор». Хромой? – Гуманная смертная казнь. Шесть пальцев? – Гуманная смертная казнь. У девушки вовремя не началось менархе? – Гуманная смертная казнь. Хоть что-то не так – синеет пацан через пять минут игры в футбол? – Гуманная смертная казнь.

– Твою мать! – выдохнул Иванников.

– Вот именно тогда они впервые и создали ЕБУ – Естественное Безопасное Ухаживание. Довели до абсурда сам абсурд. Ускорение ускорения в смысле физики процесса. Сыпь? – Казнь. Прыщ раньше десяти или позже пятнадцати лет? – Казнь. Диаметр гнойничка в двенадцать превышает допустимый диаметр? – Казнь.

– Так вот почему у вас сейчас все такие генетически и фенотипически идеальные? – спросил Ключников.

– Терпение. Я доберусь до того, почему у нас сейчас все такие. Тогда же ЕБУ стало вводить какие-то дикие ритуалы. Но человек – существо внушаемое и ко всему быстрее дрозофилы привыкающее. Один раз мочи попить – дикость, а на сто двадцатом бокале – уже традиционный напиток. И даже наблюдателей за исполнением правил ЕБУ ввели. Вот тут как раз моя мать и забеременела. Мною. И в родах умерла.

Устинов ненадолго замолчал.

– Когда-то, когда мне еще было больно, когда я был яростен и жизнеспособен, я плакал. Потом – разучился. Но я вспомнил. Вы прилетели – не мог не вспомнить. Потому что вы – люди. Живые люди, сердце которых иногда сбивается с ритма, замедляет или ускоряет свой ход, когда вам плохо или хорошо. Вот и мое сердце начало вести себя точно так же сейчас. Но у нас еще есть время. Мы успеем… Я спиртное не пил восемьсот с лишним лет. Но я сразу вспомнил, что от него на сердце теплеет. И от трех рюмок счастье сильней, горе – больней, а сердце – быстрей. – Устинов грустно улыбнулся. – Мать умерла, и, как бы ни горевал отец, он даже показать этого не имел права. Никаких эмоций. Эмоции изнашивают сердечную мышцу, а в мире «Естественнорожденных» изношенным не место! Он прекрасно знал, как называется опухоль у меня на голове. Кефалогематома. У матери был узкий таз, а у меня – большая голова и потрясающая живучесть. Я прорывался в мир с упорством алмазного бура. Зачем? Чтобы оказалось то, что оказалось? Чтобы убить свою мать? Или вся наша Земля когда-то сошла с ума лишь для того, чтобы маленький сын пилота Звягинцева вашей Земли получил здоровое сердце от идеального донора? Я запрещал себе думать об этом без малого тысячелетие. Возможно, потому, что у меня не было последнего варианта ответа. Правильного ответа. Терпение, друзья мои. Осталось немного.

– Друзья… – тихо прошептал Егор.

– Да, я вспомнил это слово. У моего отца были друзья. Когда-то они спасли меня. Мой отец, Алексей Павлович Устинов, являлся главным инженером протезного производства. Это был не простой завод, где производились обычные протезы, а секретный объект, где создавались, исследовались, испытывались и медленно, но верно внедрялись в клиническую практику биотехнологии. Кто-то очень-очень богатый, потерявший, например, в автокатастрофе руку, ногу или глаз, мог получить протез, ничем не отличающийся от родной руки, ноги или глаза. Биопротез. Они могли создать почки, печень, легкие, матку, предстательную железу. Фрагмент желудка или весь кишечник. Даже мозг. Единственное, как ни парадоксально, что они не могли создать, – человеческое сердце. Казалось бы, чего уж проще, та же поджелудочная устроена куда замысловатее сердца. Подумаешь, четырехкамерный насос, состоящий в основном из мышечной ткани. Система приводящих и отводящих труб. Электрические водители ритма. Что такого? Хрен! Созданные ими сердца оказывались нежизнеспособными, и, после того как сын одного из арабских шейхов скончался в результате трансплантации биопротеза, программа «Искусственное сердце» была закрыта. Официально закрыта. Но вы же понимаете, ученые есть ученые. Они решились на слишком смелый эксперимент. Если по всем критериям настоящее, хоть и искусственно созданное, сердце не живет в теле человека, рожденного живой женщиной, то, может быть, собрать этого живого человека по частям? И они его создали. Абсолютно натурального человека. Просто сразу взрослого. И в этом сразу взрослом человеке их лабораторно созданное сердце заработало, как часы. Это был прекрасный разумный человек, абсолютная фенотипическая копия моего отца плюс маленькая генетическая поправка – апгрейд иммунной, эндокринной систем и безупречная отладка механизма: «железы – органы-мишени». С его знаниями, его памятью, но… Он оказался абсолютно лишен каких-либо эмоций. В нем не было того, что люди называют «милосердием», «состраданием», «любовью». У него не было чувства юмора, в конце концов! Можете себе представить?

– Можем. У нас таких сколько угодно. Причем рожденных самыми что ни на есть живыми женщинами, – усмехнулся Иванников.

– Ошибаешься, Степа, – печально произнес Ключников. – Даже лишенные чувства юмора, немилосердные, не сопереживающие и никого не любящие твари способны завидовать, испытывать злость, ненавидеть. Если же я правильно понимаю нашего друга, то созданный биочеловек не испытывал никаких эмоций. Я-то, старый дурак, было подумал, что вы роботы. Роботы, решившие рожать детей. Увидел эту «маму» с «новорожденным» и решил, что он из дверки на животе вынимается, а в сиське, прости господи, электропоилка спрятана!

– Вы были недалеки от истины. Фигурально, – усмехнулся Устинов. – Биоприставка к человеку делает его абсолютно живым, из плоти и крови, с бицепсом, трицепсом и пенисом. Совершенным биосозданием. Не роботом, в общеизвестном смысле, но… и не совсем человеком. И для совершенного функционирования этого «не совсем» потребовались совершенные условия… Как выяснилось чуть позже. Идеально сбалансированный микроклимат. Только натуральные продукты – как для внутреннего, так и для наружного использования. И в этом случае срок его жизни становился практически неограниченным. Он будет жить вечно. Не смеясь, не любя, не ненавидя. Функционируя. Потом даже компьютеры и запчасти для техники научились делать из натуральных материалов. Но это потом. А пока создатели биочеловека во главе с моим отцом – вы же понимаете, что в таком «конструкторском бюро» была большая команда отличных генетиков и врачей всех специальностей от иммунологов до высококлассных хирургов – решили «запустить» Алексея Павловича Устинова в мир. Да не просто в мир, а в самую его клоаку – организацию «Естественнорожденные». С целью ее развала изнутри. Гуру с распростертыми объятиями приняли его – прежде ярого противника. Они никак не могли добиться окончательного прекращения функционирования протезного производства. Естественно, оно было перепрофилировано еще в самом начале, но официально медучреждением не являлось, в бумагах значилось как «UP Corporation». Те немногие, кто знал, что это за UP такое на самом деле, давно уже были гуманно казнены. И вот этот уникальный человек, Алексей Устинов, пришел к ним сам. Сдался, так сказать. Чтобы через пару лет возглавить. Я к тому моменту слегка подрос, и у меня обнаружился порок сердца. Наблюдатели ЕБУ чуть не пустили меня в расход. Но благо я все-таки Павел Алексеевич Устинов, а на сына главы «Естественнорожденных» у них рука не поднялась. Я по определению не мог посинеть от легкой пробежки. Скорее уж этих наблюдателей гуманно казнили бы за дефект цветовосприятия. Смех и грех. Чудом сохраненные отцом под видом инженеров и техников врачи меня обследовали, поставили диагноз и произнесли страшное слово: «трансплантация». Это было невозможно. Равносильно вынесению мне смертного приговора. Через два дня отец привез меня в секретный бункер UP Corporation.

– Паша, мы здесь пробудем некоторое время. Скоро ты уснешь, а потом проснешься. Просто ты будешь спать дольше, чем обычно. И мы снова будем вместе. А если я вдруг перестану улыбаться и шутить, просто знай – я устал на работе. И еще одно. В двадцатилетнем возрасте смени меня на моем посту. Если я не подчинюсь – донеси на меня в ЕБУ. Я написал тебе обо всем, что случилось, и оставил подробные инструкции к любому развитию событий. Бумаги будут храниться здесь. – Отец показал мне сейф. – Запомни шифр, он прост. Год, месяц и день смерти твоей матери. То есть – твоего рождения. В день своего двадцатилетия приди сюда, открой и прочти. Ты все поймешь. Никому и никогда после сегодняшнего дня не говори этого. Даже мне. Особенно мне. Ты понял, сынок?

Что я мог понять? Я был восьмилетним мальчишкой. Я скоро усну. А когда проснусь, мой папа перестанет шутить. В двадцать лет я должен буду прийти сюда, что-то прочитать, а потом убить своего отца, если он не согласится уступить мне свой пост? Я же ничего не знал! Ну, кроме того, что именно мой папа командует уже чуть не всей планетой, и его лицо смотрит на меня с плакатов, экранов телевизоров и откуда только можно. И что его наградили орденом ЕБУ за то, что примкнул к движению «Естественнорожденные», а затем и возглавил. Я даже гордился этим. Детям так легко внушить все, что угодно. Особенно в рамках общегосударственной и тем более общепланетарной программы. Может, так и надо? Так и положено? Папа, который перестанет улыбаться? Сын, хранящий секреты от отца? И это даже героизм – укокошить собственного родителя? И я ответил:

– Да, папа.

Я уснул и проснулся. У меня слегка ныло в груди. Через пару дней прошло. – Павел замолчал.

– И даже шва не было? – удивился Иванников.

– Биотехнологии. Ускоренная регенерация и все такое прочее. Вас интересуют детали или же неоспоримый факт: мой отец отдал мне свое сердце. Он отчетливо осознавал, что на этой Земле я донора не дождусь. И не потому, что люди перестали гибнуть, а потому, что трансплантология запрещена, как таковая. Вместе с медициной. Причем в числе первых. Была и нет. Уничтожена. И не сегодня-завтра жалкая кучка людей, еще способных выполнить эту операцию, будет выслежена и пущена в расход. Или еще за что гуманно казнена. За чих в общественном месте, например. Пассивные чихальщики страдают куда сильнее активных. Настоящим чудом было лишь то, что сердце отца мне подошло. Его сердце обладает уникальной особенностью – это универсальное донорское сердце. Подходит любому. Он всю свою жизнь пытался создать искусственное сердце, подходящее всем нуждающимся. Все оказалось гораздо проще. Именно такое единственное сердце билось в его собственной груди. И теперь все еще бьется в моей. – Устинов посмотрел на звезды.

– Это единственное, что неподвластно биотехнологиям. Потому что даже ветер, который колышет ветви берез на этой планете, – он создан. Нет-нет, он так же натурален, как и лен, из которого сшиты мои брюки. Но в этом ветре, в этом льне, в этих идеально чистых водоемах и в этой абсолютно естественной атмосфере нет сердца. – Устинов вздохнул. – Отвечаю на твой вопрос, Сережа, – Устинов обратился к командиру «Естественника». – Не из живота и не электропоилкой. И даже не в пробирке выращенный. Собранный на конвейере UP Corporation биомладенец. Перед сборкой биоребенка биоженщина переукомплектовывается в биородильницу. Так что ее молоко – самое что ни на есть настоящее грудное молоко. С самым оптимальным содержанием белков, жиров и углеводов и всего прочего. Иногда заказывают мальчика или девочку. Или, например, как Смирновы, не хотят знать, кого поставят. Пили же мы сегодня всего лишь физраствор, используемый в процессе производства готовой продукции. Раньше создавали только взрослых. Потом научились младенцев делать. Биолюдям захотелось не только есть натуральные продукты, но и выращивать натуральных детей. Сейчас вот новый продукт наладили к выпуску: биомладенец-индиго.

– Это-то вам на хера? – не изменил себе Иванников. Все прочие мрачно молчали.

Устинов пожал плечами и продолжил:

– Осталось совсем немного. Мой отец – мой биоотец, – вместо того чтобы уничтожить деятельность «Естественнорожденных», уничтожил деятельность людей. ЕБУ издало указ о запрете половых актов, как актов неестественных и приводящих к соприкосновению биологических жидкостей разных людей. И в такой политике моего биоотца не было ни добра, ни зла. Одна лишь голая рациональность. Действительно, если есть UP Corporation, о каком еще более естественном рождении может идти речь? Я вырос, пришел в бункер, прочитал – тогда я еще умел испытывать эмоции, как умеете испытывать их вы, потому я не буду говорить вам о своих чувствах. Предложил Алексею Павловичу уступить мне место главного инженера. Он отказался. Я его демонтировал. Гуманно казнил. Или, выражаясь по-людски, убил. С течением времени люди вымерли. Биолюди поддерживают свою популяцию в комфортной для планеты норме. Они давно не чихают и не занимаются любовью. Хотя все органы как для первого, так и для второго у них имеются. Биолюди обладают всеми пятью чувствами людей, но лишены человеческой чувствительности. Они бессердечно идеальны, хотя в их груди есть четырехкамерная биомышца со всеми требуемыми приносящими и уносящими сосудами, идентичными обычным людским сосудам. Только без атеросклеротических бляшек. Они живут в идеальных условиях и потому не стареют и не изнашиваются. Срок их службы почти неограничен. При малейшем сбое биочеловека его можно либо демонтировать, либо опционально воссоздать – по желанию. Желание обусловлено исключительно рациональными доводами. Допустим, в этом сезоне модно голубое – можно изменить цвет радужки. Или все глазное яблоко. Если ваш биоребенок нечаянно обжег себе, скажем, руку, вы можете заказать естественную руку имеющемуся или новое естественное рождение. Я – главный инженер UP Corporation, и моя собственная уникальность заключается в том, что абсолютно ничего человеческого, созданного мужчиной и женщиной в единственном неповторимом экземпляре, кроме сердца, во мне не осталось. В идеальных условиях отрегулированного гомеостаза, отлаженной экологии и при отсутствии горя и радости оно может биться вечно. Я – старейший из живущих сейчас на планете и, естественно, пережил не одну катастрофу и не один несчастный случай, пока все окончательно не стало так, как стало. Так я живу на этой Земле вот уже восемьсот с лишком лет, и до вашего прилета я уже не помнил более естественного положения вещей. И только сейчас осознал, что вечно бьющееся лишь для самого себя сердце – это пустота. Поверьте.

Ключников, Иванников, Елизаров и Звягинцев стояли на главной палубе «Гуманитария». Егор смешно по-мальчишески прижимался носом к стеклу. Они смотрели на Землю. За их спинами стоял Павел Устинов.

– Не жалко? – Пилот потерпевшего аварию «Естественника» отлепился от стекла и, опираясь на костыли, повернулся к инопланетному землянину.

– Что?

– Где-то там осталась твоя непомерно огромная жизнь.

– Там осталась непомерно огромная усталость.

– Что я слышу! – Иванников потрепал Устинова по плечу. – Смотри, Пашка! Смотри во все глаза – вот она настоящая Земля. Там люди! Да ты одним своим появлением осчастливишь всю планету!

– Нет, друзья. Все, чего я сейчас самым естественным образом желаю, это сделать счастливым одного-единственного человека на этой Земле. Маленького мальчика с больным сердцем. Фантастика, конечно, отличная штука для пацана, вы знаете, иначе бы не стали теми, кем вы стали. Но все-таки не такая замечательная, как футбол.

Звягинцев, казалось, оцепенел. До него только сейчас дошло, зачем Павел полетел с ними.

– Но ты же тогда умрешь, Устинов!

– Зато не умрет мое человеческое сердце. Что же касается всего остального, – он похлопал себя по крепким бедрам и улыбнулся, – надеюсь, на вашей Земле еще есть самые обыкновенные патологоанатомы. Мне, как главному генному инженеру, интересно, найдут ли они хоть какие-то отличия тканей моего биотела от тканей тел обыкновенных людей, при условии пустоты за грудиной.

– Да ты же уже ничего не узнаешь!

Ох уж этот Иванников со своими ремарками.

Устинов улыбнулся. Приложил правую руку к груди и сказал:

– Сердце подсказывает мне: «Не важно, что узнаю или не узнаю я. Важно, чтобы человек оставался человеком».

Content

Татьяна Соломатина
Больное сердце