Константин Александрович Уткин

Хозяин жизни – Этанол

Он входит в нашу жизнь под маской друга; он говорит, что вливает красноречие в уста молчунам, дает решительность робким и заразительную веселость стеснительным, он заставляет забыть про кривые зубы, спелые прыщи, сияющие лысины, впалые груди рыхлый жир. Он развязывает руки, языки и дарит предприимчивость при любовных свиданиях; он развеивает приступы вечерней печали и заставляет играть более яркими красками утреннюю бодрость. Он помогает творцам творить, подстегивая воображение. Он помогает молодежи приобщиться к взрослому миру…

Все так… он рождает болтливость, которую скорее можно назвать словесным поносом – и собеседник в этом случае играет роль свободных ушей, не более того. Решительность как-то невзначай подменяется хамством и наглостью, за которые нормальному человеку становится стыдно. Он действительно отодвигает на задний план физические недостатки, устраняя само стремление к совершенству. Он развязывает руки и языки при свиданиях, это так, но все большие и большие дозы делают мужчину все меньше и меньше мужчиной. Он развеивает приступы вечерней печали, заменяя ее черной хмарью беспощадной тоски, от которой хочется рвать зубами вены и биться о стены головой. Утренняя бодрость сменяется разве что лихорадочной активностью – при этом совершенно бессмысленной и непродуктивной. Творцов он лишает главного – чувства меры…Молодежь он приобщает к миру грязи, предательства, проституции, деградации вплоть до полного оскотинения, вымирания.

На его счету еще много чего – разваленные топорами головы, вспоротые животы, пахнущие калом висельники с вывалившимися синими языками, трофические язвы на раздутых, багрово-лиловых ногах, недоразвитые уроды, выходящие из отравленного чрева, голодные дети с задержкой развития, сбитые машинами ни в чем не повинные люди, толпы отправленных в лагеря…

Он приходит в нашу жизнь звоном рюмок над колыбелью новорожденного; он остается в граненой стопке под черным ломтем после ее завершения.

Он заводит знакомства, он бросает в постель, он заставляет совершать необдуманные поступки и рушить карьеры, а иногда их строить, но приводя все к единому концу – он хозяйничает. Еще не было Хозяина на просторах несчастной страны, обладающего такой полнотой власти – царские династии и различные картавые и усатые самозванцы, уголовные диктаторы угрюмых северных земель по сравнению с ним картонные марионетки.

Вот он, настоящий бог – он многолик, вездесущ, неподвластен уму, и фактически неуязвим. Крестами на могилах уничтоженных им рабов можно покрыть несколько стран; из описаний разрушенных судеб составить библиотеку толстых томов; и ему поклоняются – кто-то явно и даже демонстративно, как мой бывший друг Лесин, кто-то тайно, обманывая себя и других, кто-то удерживаясь со все большим трудом на своем месте социальной лестницы, кто-то – давно и безвозвратно скатившись в самый низ.

Конечно, Хозяин слишком хитер для столь жестоких определений и всегда и оставляет лазейку для своих слуг и рабов. Можно отдавать ему свои силы и не сознавать этого и быть благодарным за каждый подлый удар, который Хозяин наносит по телу.

Рабы, которые безоговорочно и полностью отдали свою волю в Его распоряжение, обладают широким выбором убеждений. «Сто грамм для храбрости», для сугрева, для настроения, встретить, помянуть, отметить, залить горе, подчеркнуть радость, развеять хмарь…

И он, ненасытный, ежедневно требует новых жертв, и невинных пока людей продолжают вести к нему на заклание…

Мне тяжело про это писать. Моя история песьей службы Хозяину отличается от миллионов таких же историй только частностями. Но эти частности до сих пор саднят и кровоточат – хотя жизнь без хозяйского жестокого гнета стала легче и привлекательней во всех своих проявлениях.

Я знаю о комедийности некоторых записанных ниже отрывков. Не скажу, чтобы меня это радовало. Хорошо смеется тот, кто смеется последним – в этом случае последним всегда смеется Хозяин, Абсолютное зло, раздавив и уничтожив очередную судьбу. Юмор, который сопровождает приключения пьяных бедняг, сродни юмору висельников. «И сколько весит этот зад, узнает скоро шея».

Но даже с ними, с этими вызывающими улыбку и даже несущими некий ностальгический отблеск моментами за всеми строчками прослеживается встающая чернота и веет ледяной тоской – Хозяин никого не отпускает просто так. Плата, которую рабы отдают за свою свободу, изначальную и принадлежащую им по праву, не всякому под силу. Обычно к этому моменту от человека остается только внешняя оболочка, и оценить масштаб разрушений, который нанес Хозяин психике своего слуги, действительно невозможно.

Никто не видит себя деградировавшим существом, от резкой вони которого шарахаются даже собаки – когда под одобрительными взглядами рабов принимают первую рюмку из многих последующих. Никто не понимает, что не становиться лучше и умнее, а лишь приближается к границе, жизнь за которой хуже смерти…

Никто по доброй воле не пойдет в смрадную трясину – поэтому стоящие в ней по пояс рабы с улыбочками берут под руки и помогают сделать первый шажок…

Начало

В принципе, если разобрать каждый конкретный случай алкоголизма – думаю, что везде есть одинаковые черты.

Бабка Маня, которая не пила сама – но всегда давала отцу на опохмелку. Бабка Аня, которая уже в последние дни, будучи фактически прикованной к постели – при чем, по видимому, добровольно, ноги у нее к тому времени и срослись и могли ходить – ни разу не моей памяти не отказалась от рюмочки беленькой. Конечно, она оставалась себе верна – как только чувствовала, что хватит, то переворачивала рюмку вверх дном. И все, заставить пить ее после этого было невозможно.

Дед Коля, который сжег себе легкие у кузнецкого горна, заработал эмфизему, но продолжал курить Беломор и регулярно пил. Впрочем, его я почти не помню – смятые папиросные гильзы в раковине гребешка, узловатые пальцы, хриплое дыхание и постоянное хулиганство. Мимо тещиного дома… так вот жопу дед, старый охальник, показывал постоянно. Такая у него была шутка.

Хорошо помню, как дед выпил с дядей Андреем бутылку водки и потом, пошатываясь, пошел спать в большую комнату. Я, кажется, смотрел телевизор – он у них стоял без тумбочки, на длинных ножках на полу. Дед лежал на спине, и вдруг захрипел, забулькал, из уголка рта побежала кровь… я кинулся на кухню, крича, что дед умирает, мне никто не поверил, хорошо, что не отшлепали за такие шутки. Поверили, лишь когда у меня началась истерика…

В то время я жил у бабушки – мать заканчивала, по-моему, техникум, и на сына времени у нее, конечно, не оставалось. Воспитание бабки сводилось к тому, что она меня регулярно выгоняла гулять. А вот сам я пойти на улицу не мог – ну как это так, куда-то двинуться без горячо любимой мамочки?

В классе появился друг – Лешка Лукьянов, по – моему. Помню, что у него были прямые черные волосы. С ним вместе мы исследовали весь район – благо машин тогда практически не было, были густые заросли кустарника под окнами, деревья и отчего-то много дохлых кошек. Может, просто потому, что самих кошек был избыток? Коты орали по ночам дурными голосами и мешали спать. Мы бегали в зоомагазин на Щелковском шоссе – он до сих пор существует – покупали среднеазиатских черепах весной, они грудами лежали в сетчатых вольерах, и аквариумных рыбок. Первая рыбка моя была – петушок, синего цвета…

Лазили в нагромождения мрамора – прямо рядом с домом начиналась промышленная зона куда мы с опаской, но наведывались. Огромные квадратные глыбы мрамора, хаотично наваленные, образовывали такой своеобразный лабиринт – вот в него мы и ввинчивались.

Матушку в это время я почти не видел – помню, как она в прихожей, приплясывая, потрясла какой-то синей корочкой. Это означало, что она получила диплом и помощь бабушки в воспитании сына больше не требуется…

И вот мы переехали на третий проезд Подбельского.

Помню, что добираться туда было довольно неудобно – от метро Преображенская площадь ходили три трамвая, четверка, тринадцатый и тридцать шестой. Самым удачным считалось попасть на четверку – она делала круг в том месте, где сейчас метро Улица Подбельского. Там находился домик диспетчерской, в которой водители отмечали путевые листы – в окружении огромных тополей и кустов шиповника.

В те времена с Хозяином я почти не сталкивался. А если и происходили какие-то встречи, то они носили исключительно отрицательный оттенок.

Я же любил отца – и просто так, и потому, что слишком редко его видел, и потому, что он никогда меня ни к чему не принуждал и не заставлял.

Я очень любил – и сейчас люблю – матушку.

И помню, как противно мне было видеть изменения моих любимых людей после первой же рюмки. Замедленно моргающие веки (кстати, ни одни режиссер не обращает внимания на эту особенность пьяного человека – он очень медленно моргает. Он еще не начал нести пургу, еще координация движений более-менее нормальная … но вот веки выдают с головой. Поэтому, кстати, все, кто изображает пьяного, выглядят дешевыми шутами.)

Воспоминания того времени очень смазанные и нечеткие – может быть, это следствие двадцати лет песьей службы Хозяину…

Какие-то шашлыки среди березовых стволов на нежной травке – закат, золотящий атлас белой коры, букетик ландышей, ноющее разноголосье льнущих к телу комаров, вечная горечь дыма и такая же вечная грусть… и ожидание – вот сейчас люди перестанут быть людьми. Сейчас они станут какими-то мерзкими, развязными и неестественными существами, не понимающими, когда надо остановиться…

Именно тогда матушка стала приучать меня к лыжам. Мы проходили мимо мясокомбината – по плоской крыше складов бегали и облаивали нас здоровенные дворняги, переходили дорогу и вот она, зимняя сказка. Я уставал так, что едва ли не падал на лыжне – но, видимо, одновременно получал такое же удовольствие. Помню, что у меня не хватало сил застегнуть только что купленные жесткие крепления – может, дырки в кожаном ранте, проделанные неумелой женской рукой, были малы, или действительно не хватало сил – но я очень с ними мучился. Пока не догадался использовать палку вместо рычага.

«Все жили ровно, скромно так, система коридорная, на тридцать восемь комнаток – всего одна уборная» Да, именно так – на Третьем проезде мы были счастливыми хозяевами комнаты в коммуналке. Конечно, соседей было не тридцать восемь, такая экзотика даже в те года сохранилась только в некоторых старых домах центра – а всего лишь две комнаты. С одной стороны жила тетя Тамара – одна, сын появлялся время от времени между отсидками. С другой стороны – Любка, именно так ее и звали соседи, и я тоже не буду изменять традицию. Вот так. Две одинокие женщины с сыновьями и пьющая старуха…

Сейчас я понимаю, что Люка была просто несчастной одинокой бабой, и свое нереализованное либидо выплескивала в уборку. Даже паркет возле ее двери был темен от постоянного мытья и вздут… общение сводилось к небрежному «здрасти» при встречах в коридоре – вешалки с вещами находились возле дверей и пересекаться приходилось в любом случае.

Любка не пила, да и компаний у нее почти не водилось. Но вот с другой стороны, у тети Тамары веселые гоп-компании собирались регулярно. Меня они не беспокоили – стены сталинской пятиэтажки слабо пропускали звук, да и матушка туда регулярно наведывалась. Возвращалась довольная, раскрасневшаяся, взбудораженная и отчего-то вдруг становившаяся до омерзения вульгарной…

Тетя Тамара не была совсем одинокой. Насколько я помню, даже со своей пенсии и работы – она ходила на соседний завод мыть полы – откладывала некую толику на возвращения сына. «Малой» как она его называла, дядя Саша – как называл его я – постоянно сидел, но и появлялся регулярно. По крайней мере худо– бедно видеть мне его приходилось.

Ну так вот он возвращался, пропивал все, что копила мать, потом пару раз приходил участковый – и дядя Саша шел опять на зону. Статья была всегда одна – тунеядство…

Только сравнительно недавно он стал жить так, как всегда стремился, когда за тунеядство сажать перестали. Он продал бабкину комнату, поселился у бывшей жены – деньги она частично пропили, частично забрала дочь Лидка. Ну а в остальном жизнь его фактически не изменилась – нары он сменил на диван, и продолжал сидеть, глядя в телевизор.

* * *

Наша жизнь, в общем, текла достаточно налажено – дед перед смертью успел отстроить дачу, и мы туда постоянно ездили.

Тетя Капа, работавшая медсестрой, привозила спирт. Все, собравшись в сарае, выпивали по рюмочке другой, ели – поесть у нас всегда любили – и шли спать. Когда же просыпались, начиналась обычная садовая возня.

Даче принадлежит мое знакомство с сигаретами. Мать курила «Столичные» в твердой пачке – по тем временам проявление определенного пижонства – и одну сигаретку я легко стырил. Дождался ночи – матушка частенько проявляла вольнодумие и давала мне некоторую свободу – сказал, что останусь смотреть на звезды. Не помню, увидел ли я что-нибудь на ночном небе, дожидаясь, пока все заснут – скорее всего сидел, замерев в предвкушении новых ощущений. Решив, что все уснули и оглушительного в ночной тишине звука чиркающей спички никто не услышит, я прокрался в туалет. Точнее нет, в туалет я прошел уверенно – а вот уже там затаился. И чиркнул, замирая, и прикурил…

И естественно, задал себе вопрос, именно тот, что задают себе все, впервые в жизни взявшие в рот сигарету – что они все в этих сигаретах находят? Смрад во рту и ожог легких? Так что вопрос – курить или не курить – на много лет отпал сам собой.

Честно говоря, не помню – где я впервые познакомился с Хозяином. Хотя… если брать более крепкий, сорокаградусный его эквивалент, то, без сомнения, в гостях у тети Капы.

Ее однокомнатная квартира на улице Приорова вообще дала мне, тогда подростку, довольно много в плане образования. Именно там я рассматривал Медицинскую энциклопедию и был ошарашен, увидев изображение женских внешних половых органов. Даже, можно сказать, испуган – настолько страшен был черно-белый рисунок. Потом тетка украсила стену в туалете (прибив для этого специальные полочки) грудастыми бритыми в нужных местах красотками… нужно ли говорить, что я бегал в туалет по поводу, но чаще все-таки без него.

Именно у нее я впервые в жизни услышал Высоцкого – и потрясение от его песен передать словами, мне кажется, невозможно. Помню, мы ждали троллейбуса на пустой зимней улице, в фонарном свете кружился легкий снег, а я все не мог успокоиться… «Здесь вам не равнина», «В суету городов и потоки машин»…

Потом я услышал на магнитофоне у соседа сверху «Две судьбы», «Балладу о детстве», и прочее, потом уже мне самому купили катушечник и многие годы самым надежным увлечением стало собирание песен. Так я и таскал эту свою «Яузу», увесистый ящик с деревянной обшивкой, по друзьям и знакомым.

Именно у тети Капы я впервые принял власть Хозяина над собой и тогда началось это странное добровольное рабство – от которого я только сейчас делаю попытки освободиться. Смрадная яма, в которую рабовладелец вышвыривает свой скот – поскольку его рабы к тому времени окончательно теряют человеческий облик – подошла слишком близко, чтобы ее не замечать…

Честно говоря, я не знаю, чем руководствовалась матушка, наливая мне первую рюмку. Зачем знакомить с Хозяином подростка, который в выходные дни ездит к ее сестре вместо того, чтобы бегать за девками, и с больным любопытством рассматривает медицинскую энциклопедию?

Я повел себя так, как любой неофит – рюмочку растительного яда опрокинул в себя, как бывалый выпивоха и удостоился заботливого и тревожного взгляда матушки. Уж больно легко выпил, а вдруг не в первый раз?

При первой встрече Хозяин повел себя, как ему и положено, лукаво – я взмыл на волнах беспричинной радости, порол чушь и заразительно сам же смеялся. У меня не было ни головной боли, ни извержения рвотных кислых масс, не было даже мертвого отупения с утра. Выпил, посмеялся и понял – сие есть хорошо. Хозяин получил пока еще не раба, но уже слугу.

Зато первое свое опьянение я помню очень четко. Не легкое, которое кроме приятного кружения головы и потом сонливости – а после сна все нехорошие симптомы куда-то испаряются – а настоящее, тяжелое, тупое, чреватое беспричинной агрессией и непредсказуемыми поступками.

И произошло это, естественно, в лесу. Естественно – потому что лесом меня связывала всегда какое-то странное родство, приязнь и даже дружба – как бы нелепо это ни звучало.

К тому времени я уже обзавелся друзьями. Нет, не школьными – спутники моих самых счастливых годов относились ко мне, прямо скажем, пренебрежительно. Двоечник, мечтатель, неудачник, слабак. Дрался я крайне неохотно и даже сдачи давал – только когда очень сильно доведут. Впрочем, в таких случаях лупил направо и налево, не разбираясь, кто прав, кто виноват, частенько доставалось и случайным зрителям.

Да и мою любовь к живой природе почти никто не разделял. А я вечно таскал домой всякую водяную живность из болота, на месте которого сейчас метро-депо, разнообразя обитателей маленького и темного аквариума, одно время держал ужонка (когда он, к моему разочарованию, сдох, на фабрике «Природа и школа» его очень мило и профессионально заспиртовали.)

И тогда я совершил первый из непредсказуемых шагов, которые потом будут поворачивать мою жизнь в самые неожиданные стороны – взял и написал в журнал «Юный натуралист». Что-то вроде – а как содержать хомячков?

Самое удивительно, что ответ не только пришел, но и пришел довольно быстро. Кроме ответа – некий В.В. Строков подробно описывал, как хомячков содержать – в письме было приглашение в Клуб Юных Биологов и Краеведов.

Про жизнь в этом кружке можно писать долго и весело. В частности, АИБ, (Алексей Иванович Быхов, руководитель кружка) как-то вечером предрек мне писательское будущее. Как оказалось, он не очень сильно ошибся…

Впрочем, писателями у него были все. На каждом занятии дети, послушав рассказ докладчика о какой– либо живности, писали свои впечатления. Потом все это – за чаем с баранками – зачитывалось АИБом с издевательскими комментариями. Нет, не издевательскими – он просто добродушно вышучивал всякие стилистические и орфографические ляпы, которых, надо думать, у школьников было предостаточно.

Кроме того, в кружке, поскольку он был все-таки биологическим, практиковались выезды на природу. Под Можайском в лесничестве кружку выделили половину бревенчатого дома – и каждые выходные круглый год мы туда ездили. Для городских детей это было довольно экстремальным занятием – долгая дорога, сначала на электричке, потом на деревенском автобусе, потом минут сорок ходьбы по черному заснеженному лесу, потом надо растопить печь, принести воды, приготовить ужин…

Вечные шутки, вечный хохот…первые заинтересованные взгляды на девчонок… первая любовь – Оля Коренева. Потом я узнал, что в подростковом возрасте она выбросилась из окна. Конечно, оттого, что ей изменил какой-то мальчик.

Вторая любовь – Оля Владимирова. Я с ней сравнительно недавно разговаривал по телефону. С ней все нормально, вырастила дочь, работает в обменном пункте. Меня, как ни пыталась, вспомнить не смогла…

Кружку можно посвятить отдельную книгу – тем более что все дневники прекрасно сохранились. Но у этой рукописи цель другая….

Впервые нажрался я (будем называть вещи своими именами) у костра в зимнем лесу во время школьных каникул. Хорошо помню, что я вез на базу килограмма три вырезки – чудовищный по советским временам дефицит – и оставил сумку с мясом на остановке… по этой потере я так потом убивался, что друзья – кажется, Шурик Макроусов и Боря Борисов – пригрозили, если не перестану ныть, лишить меня спиртного. Угроза была нешуточная, они действительно могли. Пришлось страдать о потерянном мясе молча…

Мы ждали, пока АИБ замерзнет у костра и пойдет в дом спать – а уложить Алексея Ивановича, ярчайшего представителя сов, раньше других задача почти невозможная. Дождались. И напились…

Помню, как плясало передо мной багровое пятно углей, через которые мне постоянно приходилось перескакивать, помню колючие еловые лапы, трещащие от веса моего тела, помню предательски убегающую землю и ноги, которые отчаянно пытались ее остановить.

Утром я ждал всем известного признака похмелья – трещащей башки и страдал оттого, что надо будет похмеляться, а похмеляться-то нечем…

Получалось, что о нраве Хозяина я знал еще до знакомства с ним и не шарахался, как от чумы, а с тупостью овцы и ее же покорностью следовал за стадом. Очевидно, что своих рабов Хозяин отбирает еще и по этому признаку – боязнь свободы и одиночества.

Итак, первое знакомство с сильным опьянением прошло успешно.

Я раздул грудь, гордясь собой, своей, как мне казалось, взрослости. Куда исчезли детские взгляды на пьяного человека? Отвращение к замедленной речи и осоловелому взгляду, к нахальству и развязности куда-то пропали и на смену им пришло странное стремление к смерти.

Должно быть, в самоуничтожении есть какое-то непреодолимое влечение. Как иначе объяснить упорство, с которым люди подталкивают себе к черте, за которой никем не изведанная бездна?

Хотя в те времена такие мысли мне не приходили в голову. Выпить – это было ново. Выпить казалось смелым. К тому же КЮБиК я променял на кружок юных натуралистов при Дарвинском музее. Точнее говоря – меня туда привели. Тот же Боря Борисов и Шурик Макроусов.

Казалось бы – два кружка биологической направленности, какое тут может быть различие? И тем не менее оно было. В Дарвиновский музей меньшая часть народа ходила заниматься биологией, большая часть – для того, чтобы пить.

Катя Преображенская, руководитель кружка, конечно, не приветствовала такое положение дел, но при этом особо с ним и не боролась. Близкой базы, как а у АИБа, у нее не было, была биологическая станция Академии Наук под Костромой, но туда на выходные не наездишься. Так что народ ездил сам по себе, без внимательного ока старших. То есть старшие, конечно, были, и смотрели они на младших насколько им позволяло косое око – и видели младших настолько же косых.

Можно сказать, что выезды на природу продолжались – но боже мой, что это были за выезды!! Народ на вокзале шарахался от людей в странных одеждах – Борянушка, например, ездил в лес в собственноручно сшитом из армейской шинели анораке, с понягой за плечами (Это вроде каркаса из орешника для поддерживания клади на спине, в древние времена заменяла рюкзак. Кстати, довольно удобно – завернул в тент сколько тебе надо, привязал к поняге ремнями и никаких хлопот с теснотой или лишним объемом.) В те времена довольно странно смотрелись даже самые приличные из нас – в штормовках, телогрейках и болотных сапогах.

Пить начинали обычно уже в поезде – и петь тоже. Шурик Макроусов со своей луженой глоткой легко мог перекричать шум поезда, а поддавший народ подтягивал на все лады. «Мой фрегат давно уже на рейде,

Мачтами качает над волною,

Эй, налейте, сволочи, налейте,

Или вы поссоритесь со мною…»

После последнего дребезжащего аккорда ленинградской шестиструнки исполнялась песня, ставшая почти что гимном полевых работяг.

«Нам ночами весенними не спать на сене,

не крутить нам по комнатам дым своих папирос…

Перелетные ангелы летят на Север

И их нежные крылья обжигает мороз»

«От злой тоски не матерись» «Зеленый поезд (Слепой закат догорел и замер)» «Бортпроводницу

(А за бортом представляешь, как дует,

Вот и уходит Сибирь в горизонт,

В чахлой тайге и по талому льду я

Поднатаскался за этот сезон),

«Мы с тобой давно уже не те…» (Эту песню мы и сейчас часто поем – сегодня она особенно актуальна) и, конечно же, «От злой тоски не матерись», «Над поздней ягодой брусникой горит холодная заря». Позже я узнал, что как минимум четыре песни из тех, что приведены выше, принадлежат перу Александра Городницкого.

Время года никакой роли не играло, так же не обращали внимания и на погоду. Палатками не пользовались, потому что прогреть палатку при минусе десяти довольно тяжело. Обычно делали нодью, (постоянно горящий костер из лежащих бревен – обычно двух. Если они достаточно толстые, то горят примерно сутки.) ставили рядом тенты и наслаждались теплом, валяясь на кучах лапника.

Хотя приходилось спать, и зарывшись в снег. Я этим особенно отличался – надоедали вопли и песни и, традиционно отметав харчи, я надувал резиновый матрац, закутывался в спальник и валился прямо в сугробы. Частенько утром меня находили только по протаявшей от дыхания дыре в снегу. Меня будили, давали водки – и я продолжал горлопанить вместе со всеми.

Школа к тому времени была уже закончена и я пошел… Ну куда мог пойти опекаемый мамой неудачник? Туда, куда его направят. В ПТУ. Расшифровывалось это веселое место так – Помоги Тупому Устроиться…

Причем «путяга» была выбрана мамой профильная. Она работала в тресте «Союзмясмолмонтаж». Занималась эта организация монтажом и проверкой заводов мясной и молочной промышленности на территории всего Советского Союза.

После некоторых проволочек меня все-таки приняли – ну куда еще деть двоечника? И стал я получать специальность электрика по силовым и осветительным сетям. До сих пор все, что связано с проводами и током вызывает у меня отвращение…

В стране тем временем полным ходом шла гонка на лафетах. Трухлявые партийные лидеры мерли один за другим. Народ, поднимая стаканы Андроповки, равнодушно ждал, чем все это кончиться.

Кончилось все весьма неожиданно – лысый разговорчивый живчик с пятном на лбу вдруг с разгону озаботился здоровьем нации. Нация от такой заботы встала на дыбы, но была осажена жестокой рукой и потихоньку стала искать другие пути служения своему настоящему хозяину.

Молодежь от народа не отставала. После училища мы с моим другом тех времен – Володей Матушевичем – собирали все, что у кого звенело по карманам, и шли в обход магазинов. Купить бутылку портвейна – это было высшим шиком. Затарившись, мы оседали либо в подъезде, либо у Володи дома, если его мать, грузная стареющая еврейка, была на работе.

Служение Хозяину тех лет можно охарактеризовать тремя словами – нажрался – проблевался – отключился.

Но портвейн удавалось достать не всегда – и тогда на помощь молодым придуркам приходили пивнушки.

Училище располагалось в самом сердце Москвы, в месте, где до сих пор сохранились нетронутыми старорусские одноэтажные особнячки семнадцатого – восемнадцатого века, и две пивнушки мирно существовали прямо возле метро Новокузнецкая.

Это были так называемые «автодоилки» – ставишь кружку, кидаешь двадцать копеек и ударяет желтая струя, и пена бежит через край…

Красиво звучит? Но тогда пивнушки считались именно тем, чем они и были на самом деле – последним прибежищем опустившихся людей. Конечно, там встречались и крепкие работяги, и инженеры, заливавшие пивной горечью проблемы на работе, но в основном – бывшие уголовники и самый прожженный люмпен.

Единственной проблемой в тех пивняках были кружки – больших полулитровых, похожих на бочку, символа пива – почти всегда не хватало, и народ лил живительную влагу кто во что горазд. Банки, полиэтиленовые пакеты были в большом ходу…

У теток, которые разменивали рубли на двадцатикопеечные монеты всегда была коллекция из часов – мужики закладывали последнее, чтобы хоть на короткое время превратиться в любимую Хозяином скотину.

Помню, как Вова, в припадке пьяной щедрости стал дарить мне часы. Чтобы доказать, какие они надежные, он принялся с размаху их лупить об железную стойку навеса. (в этой пивнушке имелся дворик с навесами надо железными столами.)

Эту пьянку – одну из немногих – я помню довольно хорошо. С осеннего неба сыпал непрекращающийся дождик, запах близкого снега перемешивался с резкой табачной вонью и кислым душком пива. Холодила плечи намокшая куртка. Володины русые вьющиеся волосы потемнели и прилипли к широкому лбу (еще у него были серые большие глаза, суживающееся к подбородку лицо, довольно крупный нос. И тонкий гнусавый голос. Он курил «Новость», сигареты с бумажным фильтром, постоянно сутулился, пальцы правой руки были коричневыми от табачных смол.

Я его видел несколько лет назад. Возле метро Третьяковская. Высохший, желтый, еле стоящий на ногах, он лез к сытым, тянущим бутылочное пиво менеджерам и доказывал, что был когда-то кем-то. Меня он не узнал. И я не стал подходить…)

Володя нещадно бил часы об стойку – и, конечно, сразу из сумрака вынырнула невнятная личность, предложившая не портить вещь, а пропить ее.

Мы послушались – личность, при всей своей забубенности, обладала неким сумрачным обаянием.

Кончилось все типично – в темной подворотне я получил удар кулаком в зубы, и проснулся от холода и страшной головной боли только поздно ночью. Я кипел от похмельной разрушительной обиды и с невнятным ревом искал размозживших мне рот друзей. Большинство прохожих шарахалось от пьяного, но вот нашлась парочка мужиков, которые на мой вопль «Вы меня, сволочи, били?» прижали к стене, рассмотрели окровавленную рожицу щенка и пояснили.

– Если бы мы тебя били, ты бы тут не бегал. Быстро домой!!

Я послушался.

То, что утром я был в училище, можно назвать подвигом. Мои и так не маленькие губы раздулись настолько, что одна только нижняя была в несколько раз больше двух в их обычном состоянии. Но ведь удар пришелся и по верхней губе тоже… зрелище было еще то. В транспорте я прятал нижнюю часть лица в шарф, но в училище шарф заставили снять…

Я шел по коридору и народ валился снопами от смеха по обе стороны.

Хотя верный слуга – он на то и верный слуга, чтобы не обращать внимания на такие мелочи. Свои походы по пивнушкам я не прекратил, более того, стал старательно затаскивать туда всех знакомых. И одна из таких экскурсий едва не стоила мне – в самом грубом и прямом смысле – жизни.

Я не помню, как назывался этот пивняк в районе Курского вокзала. Разгуляй? На самом вокзале был легендарный Грязный угол, где за электрическим щитком бродяжий народ оставлял друг для друга записки. Не надо путать бродяжий народ с современными бомжами, доведшими себя добровольно до скотского состояния. Я имею в виду тех людей, кто не мог сидеть дома в межсезонье и, при отсутствии работы в поле мотался по подмосковным лесам. Поскольку дома их застать было почти невозможно, а мобильной связи не было и в помине, Грязный угол исправно выполнял свои функции.

В той пивнушке можно было встретить знакомый по лесам народ – биологов, лесоустроителей – и, когда карманы были пусты, разживиться пивком на халяву.

Парнишка из моей группы, которого я вел, выглядел просто ребенком. Я считал, что на его фоне кажусь эталоном зрелости – на верхней губе у меня уже пробивался темный пух. Он же был большеголовый, светлый, неуклюжий, без следов растительности на лице.

Пивнуха была, в принципе, обычной – грязные опилки под ногами, густой табачный дым, равномерный гул голосов. Разве что находилась она рядом с вокзалом – поэтому ее чаще посещал транзитом откинувшийся из мест не столь отдаленных люд.

Так вот. Привел я туда юношу, который смотрел вокруг глазами испуганного щенка, и стал, как бывалый, его подпаивать. Он через силу, морщась – но пил. Я подливал, подливал, подливал… пока не напоролся на взгляд.

Мужик смотрел на меня в упор – именно на меня, а не на моего приятеля – и мне захотелось свернуться, как мокрица, и куда-нибудь исчезнуть. Вместо этого я сбегал еще за пивом, а когда вернулся, мужик материализовался за моей спиной и негромко сказал.

– Чтобы духу твоего здесь не было, скотина…

Может, и не дословно так – но общий смысл ясен. Никто ничего не заметил – даже мой порядком окосевший парнишка. Мужик взял себе еще пивка и вернулся на место.

Но я предупреждению не внял – Хозяин кроме хмеля, в вены влил и тупость. Я вел себя еще более шумно и развязно, а молчаливого мужика, который спокойно наблюдал, прихлебывая свое пиво, старался не замечать.

Я повернулся вовремя – человек поставил недопитую кружку и мягко двинулся к нам, я заметил проблеск выскочившего из татуированного кулака лезвия…

Сработал инстинкт самосохранения, который так старательно заливало пиво, сработал и вынес меня из пивной, как на крыльях. Мужик метнулся за мной на улицу, но не может сиделец догнать быстроного мальчишку – и в погоню он не бросился. Я остановился и повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как из дверей пивняка кубарем вылетел мой ничего не понимающий дружок, встал и, размазывая обиженно слезы и сопли, куда-то побрел.

Не знаю, кем я выглядел в глазах того зека – может, геем, перед утехами подпаивающим свою жертву? Или просто тупым подлецом, подведшим паренька за руку к смрадной яме и рассказывающим, как там хорошо?

Я обладал богатым воображением – я кожей чувствовал раздражающее острие, холод, рассекающий ткани и побежавшую под одеждой теплую влагу…

И в пивные я не ходил вплоть до самой армии.

Вообще-то забавное тогда было время. С одной стороны – я находился под жесточайшим матушкиным диктатом, который, впрочем, на тот момент меня устраивал. Может быть, потому, что я просто не отдавал себе отчет в том, насколько крепко я опутан. С другой стороны – тяга к свободе, которая, похоже, у меня в крови и до сих пор доставляющая мне множество неудобств, постоянно создавала конфронтацию с моим самым близким человеком.

Это была странная необъявленная война – и Хозяин в ней принял святую сторону родителя. Слово святую надо бы поставить в кавычки, но тогда я еще не был знаком с разрушающим все и вся учением Эрика Берна и на самом деле думал, что мать мне хочет одного лишь добра. Самое забавное то, что она именно этого и хотела на самом деле, искренне и всей душой. Она переживала за меня, она старалась сделать мою жизнь как можно легче и лучше, прикладывая для этого титанические усилия. Я думаю, что она сильно переживала по поводу стремительно убегающих годов – не потому, что снегами поблескивала приближающаяся старость, а потому что вместе с грубеющим пухом над губой крепло мое стремление к свободе и самостоятельности.

И Хозяин, как я уже говорил, встал на ее сторону.

Я пил в училище; я пил в лесу; уже не помню, каким образом меня занесло в Ботанический сад биологического факультета МГУ – и там тоже пил.

В Ботсаду подобралась хорошая компания – Ира Смолякова, Эля (а вот ее фамилию я не помню) Галка Лещук, Борис Пьянков, Булат Хасанов, Катюша Бызова. Все стремились поступить, а тем, кто так или иначе работал на факультете или возле, при сдаче экзаменов делались скидки.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что все крутилось вокруг молодости и красоты наших девчонок. Галка была натурально блондинкой с темно-карими глазами, округлым лицом и чуть приподнятым носиком; Ира – с темно-каштановыми, вьющимися крупными локонами волосами, серыми глазами и, в отличие от стройной Галки, весьма полного сложения. Эля, при непривлекательном лице, обладала длинными ногами исключительно красоты – это качество я по достоинству оценил бы сейчас. Там же, рядом, в фотолаборатории работала и Настя Казначеева – моя знакомая еще по кружку Алексея Ивановича. Тоже далеко не красавица, она имела великолепную фигуру и всепобеждающий молодой задор и обаяние.

Хозяин уже в те времена присутствовал рядом – но пока еще под маской верного друга, всегда готового прийти на помощь в трудную минуту. Он развязывал язык подростку, густо и жарко краснеющему от любого прикосновения к девушке; он поднимал его в собственных глазах, ставя на одни уровень с более взрослыми и более умными людьми.

Правда, много мы тогда и не пили – ну не было у нас возможностей сегодняшнего дня. Пивная вакханалия на телевизионных экранах не могла привидеться даже в страшном сне; пиво считалось (да, собственно говоря, и было) напитком окончательно опустившихся людей без будущего.

Горбачев уже вырубил начал вырубать виноградники; матушка уже подумывала о самогонном аппарате. Детские розовые щеки и несерьезный пух над моими губками бантиком не позволяли изображать из себя восемнадцатилетнего и требовать выпивку на законных основаниях. А в большинстве магазинов продавщицы блюли букву закона и не продавали детям яд.

Но мы стремились к взрослой жизни, мы хотели так же планомерно и легально убивать себя, как и они.

Хотя я тогда уже чувствовал заключенную в бутылке разрушительную силу. Вспоминается одна пьянка с Володей Матушевичем. Мы долго искали выпивку; в одном магазине нам не продали, да еще и едва по шее не накостыляли; в другом продавщица уныло сидела в полудреме не фоне совершенно пустых полок; наконец то ли в четвертом, то ли в пятом по счету очаге культуры нам подфартило. Володя, светясь, как майская параша, выскочил из магазина, размахивая намертво зажатой в кулаке бутылкой аперитива. Аперитив «Степной» с парящим на этикетке орлом. Потом мы долго искали место, где нас бы не достали молодцы с красными околышами, и наконец уселись в душных зарослях на берегу реки Сходни. (Все это происходило в Тушино, где, как потом выяснилось, подрастал и начинал пить мой алкогольный друг Лесин.)

Сбылась мечта идиота – какие – то деревья, заросли полыни по пояс, утоптанная тропинка, мокрая газета на полусгнившем бревне, даже стакан – протертый песком, сполоснутый в воде и заигравший хрустальным блеском. Закуска – легендарный плавленый сырок и четвертинка черного хлеба. Но оказалось, что аперитив вместо удали и бесшабашности вливает в жилы только степную тоску и томление. От его горечи тут же началась изжога; естественно, мы, как претенденты на ущербную жизнь, много курили. У Володиных сигарет было подобие фильтра из бумаги, у моей же «Астры» не было ничего. Кроме отломанного куска спички, который я загонял в сигарету – тогда табак не так лез в рот.

И вот сидим мы в сырости и духоте, заглатываем, морщась, горькое пойло, втягиваем в грудь вонючий дым, молчим – потому что противно даже разговаривать. А прямо перед нами, на играющей бликами ряби, тренируются байдарочники на одиночках. Взлетают блестящие лопасти весел, парни шутят, смеются, а голые мускулистые тела блестят и лоснятся на солнце. Помню, как до боли мне хотелось туда, к ним, на водный простор с легким ветерком, управлять верткой байдаркой и так же, как они, смеяться от мускульной радости …

Володя говорил какие-то излюбленные алкоголиками пошлые банальности, вроде – кто не курит и не пьет, то здоровеньким умрет – а я, насколько помню, вообще молчал и просто любовался спортсменами.

То есть стремление к здоровой – а по сути, к просто нормальной жизнь было всегда, но за руку меня уже держал Хозяин. И поддерживал, как мне казалось, в трудную минуту, и направлял, показывал, куда идти…

В училище я занимался примерно тем же, что и в школе – то есть лоботрясничал и раздолбайствовал. На уроках мы делали одно из двух – или бездельничали шумно, с криками и гамом, либо – если преподаватель был суров и уже познакомил наши бока своими кулаками – тупо сидели и думали о своем. Началась практика на стройке. Забавно, но стройка находилась прямо напротив дома, где жила Катя Преображенская, руководительница кружка при Дарвиновском музее. Так что я часто, отработав свое, шел не домой, а к ней в трехкомнатную квартиру, где всегда собиралась на картошку шумная толпа.

На стройке мое знакомство с Хозяином стало уже не шапочным, а более близким. Ничего удивительного – глупые лбы из профтехучилища стремились взрослых работяг перещеголять во всем. Мы даже матерились так, что один раз даже старик-электрик не выдержал и в доступных ему приличных выражениях заорал «Да что же у вас, трам тарарам, ни стыда ни совести, вы же хлеб, тарарам-там там, едите, и так ругаетесь, трах-тарарах– тах– тах…»

Видимо, мы ему ответили что-то еще более приличное, так что другие работяги старика едва удержали…

Самым запоминающимся персонажем был Шурик – мужик лет сорока с густыми пшеничными усами, обширной лысиной, хитрыми серыми глазами, крепким упитанным телом – рассмотрел, когда на крыше под палящим солнцем долбили дыры для светильников. Два пальца на его правой руке – мизинец и безымянный – не сгибались. Он был хитер, многоопытен, подвижен и говорлив. Да и ругался не стандартно, в отличие от большинства, которые через каждое слово вставляли два слова – на букву х и на букву б…некоторые из его перлов помню до сих пор – «чтоб у тебя х… на лбу вырос», «чтоб тебе сыром срать три года», «сын бешеной п…ы», «анчутка х….ва» …

Если мы запарывали какую-либо работу, он вздыхал, надвигая на выпуклый лоб вязаную шапочку… «Да уж… стране нужны герои, п…да рожает дураков…» Когда я пробил слишком глубокую дыру под розетку, Шурик попенял мне так – «Что ты сделал, ну что ты сделал? Это ж тебе не м…а, чтобы проваливаться до самой жопы…»

Стройка находилась в Строгино – а самым культурным место в округе была деревня Мякинино. К деревенскому магазину вела широкая, уверенная, утоптанная тропа, по которой с утра и до половины шестого спешили работяги. За прилавком стоял сухонький старичок, который объявлял каждому новому покупателю со стройки – Все, ребятки, водка кончилась, только портвешок…

Или наоборот, в зависимости от ассортимента и наличия. Мы исправно бегали туда-сюда, и с нами старичок уже здоровался и иной раз припрятывал бутылку…

Хозяин входил в силу… помню, не из чего было водку пить – Шурик, светлая голова, свернул у лампочки цоколь, и все тянули из стеклянной колбочки. Как-то раз после работы скинулись, купили ноль-семь портвейна «Кавказ» – мое поколение помнит это пойло – но пить на улице было опасно, менты стояли на каждом углу.

Шурик почесал в раздумье лысину и вдруг пошел куда-то быстро и уверенно. Мы, желторотики, потянулись за ним – и попали… в общественный туалет. От запаха слезились глаза, но мы мужественно зашли в подсобку – комнатку между мужским и женским отделениями, где в перерывах коротала время уборщица. Она предоставила стакан и на закуску – пару твердокаменных баранок. Мы втянули в себя содержимое граненого, перемололи молодыми зубами баранки…Подсобка оказалась бойким местом – тут же зашли еще трое жаждущих, которые поделились с нами, потом они свалили, и образовались еще два. Уборщица прилегла на кушетке, забив на обязанности, мы уже по-хозяйски принимали гостей. В головах шумело, все казались если не братьями, то по крайней мере друзьями…

Все преимущества нашего места пришлось оценить через час – когда в двери мелькнул красный околыш. Мы подхватились и рванули на волю, под оглушительный визг сидящих с заголенными задами женщин…

Блюстители порядка на такой подвиг, по-видимому, не решились.

А оставшееся время посвящал нашим замечательным ботсадовским девочкам. Довольно скоро я познакомился с их начальством – она сквозь пальцы смотрела на странного парня, который добровольно приезжает пилить, косить и делать прочую черновую садовую работу.

Помниться, как всей компанией мы ездили по бардовским концертам – прорывались через черный ход или окна на Городницкого, который выдал контрамарки очаровавшим его девочкам и, скрипя сердца, четырем сопровождавшим их лбам, или на Окуджаву. С Булатом Шалвовичем я столкнулся за кулисами. Я поздоровался и он неожиданно протянул мне руку – я пожал, совершенно ошалев от такой чести, сухую ладонь.

Исполнители были в основном старые, прошедшие школу подполья советских времен. Митяев еще не начал свой слащавый попсовый взлет и гимном авторской песни была казавшаяся вечной песня «Возьмемся за руки, друзья».

Хотя, конечно, Хозяин присутствовал и в той, еще достаточно чистой компании. То Боря Пьянков надерет дикого винограда в саду и поставит его бродить, то Настя стащит колбочку спирта в своей лаборатории и Ира, попробовав его на вкус с чайной ложечки, посмакует и определит – «ректификат».

Но все же всей полнотой власти там обладал табак. Все наши посиделки были окутаны сизыми клубами; если компания собиралась у кого-либо на квартире, то частенько стен не было видно и щипало глаза. Одна сигарета прикуривалась от другой, пальцы у меня приобрели несмываемый коричневый цвет. О каком-либо спорте в те года и говорить не приходилось – ходить на лыжах уж не давало крепко засевшее в груди удушье, а каких-либо тяжестях вроде гири и гантелей я не помышлял, полагая, что и так хорош.

Отец

Навещал я и отца. Он жил еще на станции Лось, в коммуналке с одним соседом, который, кстати, на моей памяти там так ни разу и не появился. В отличие от первого жилья, которое я помню, здесь было две смежных комнаты, и отец мог отгородиться от своей матери дверью. В двери было стекло, но была и занавесочка…

Вместе с ними переехала вся старая сталинская мебель, две дореволюционные швейные машинки с ножным приводом (на одном из них жил аквариум) настенные часы с боем. Отец починил их сам и показывал надпись вязью «Поставщик двора Его Императорского Величества».

В аквариуме, под светом висевшей сбоку на проволочках лампочки, буйно разрослась ярко-зеленая элодея и сновали пестренькие гуппи.

На подоконниках в больших консервных банках неплохо росли и цвели душистая герань, Ванька-мокрый, алоэ.

Тогда отец еще не дошел до окончательного рабства у Хозяина – он работал, помниться, слесарем-сантехником. Должность была не престижная – иной раз приходилось голыми руками натуральное дерьмо из слива выгребать – но хлебная. В советские времена было принято задабривать представителей коммунальных служб рублями и трешками. Отец очень возмущался, когда хозяева вместо положенного желтенького рубля ограничивались благодарностью…

Свою преданность Хозяину он доказывал исправно, каждый день – но на работе это мало кого волновало, туда шел только такой контингент. К вечеру отец брел домой на заплетающихся ногах и валился спать, не обращая внимания не дежурные причитания мамы. Он знал, что завтра для него будет приготовлен рубль на опохмелку. Если же бабушка проявляла твердость – что случалось не часто – и лишала его дотаций на утреннюю поправку здоровья, он не горевал. Мужики в диспетчерской обладали изворотливым умом и к обеду, как правило, глаза у всех моргали медленно и осоловело, а языки невнятно несли всякую околесицу…

Я бывал на его работе. Не знаю уж, с какой целью он меня так старательно зазывал в подвал с запахом масла, железа, грязной одежды, блестящими от грязи и с рваной обивкой диванами и креслами – показать корешам, что не впустую живет на этом свете, вот, оставил сына?

«Мой киндер» – так он представлял меня друзьям-алкашам, и при этом изображал какое-то дурашливо удивление. Дескать, вот, смотрите, какой лоб вымахал…. Откуда только взялся!!

Лоб, действительно, вымахал. Лоб уже причастился и телячьей покорностью шел в рабство. Он втягивал в себя портвейн – пришедшее из советского прошлого крепленое дешевое вино было и остается излюбленным напитком окончательно развалившего здоровья люда. Когда водку организм не принимает, а трезвую измену Хозяин карает жесточайшими психозами и кошмарами, суррогатное пойло протягивает предательскую руку.

Я любил приезжать к отцу – он был человеком очень мягким и незлобивым, хотя Хозяин, встав между ним и миром, стер самые лучшие человеческие черты и заменил их скотскими… тогда я это только – только начинал понимать.

Куда только делась детская неприязнь Хозяина? Я плакал и ругался, если отец приезжал пьяным и даже подарки отказывался принимать. А она приволакивал то арбуз, то конфеты какие-нибудь… я подозреваю, что деньги на гостинцы ссужала бабушка, но часть он исправно переводил на жертвоприношение Хозяину.

Теперь я сам приезжал к отцу и чувствовал себя наравне с ним, а он, разливая и темной бутылки темно-красную жидкость, удивлялся…

– Надо же, дожил, с сыном пью…

Хозяин еще позволял поддерживать видимость нормальной человеческой жизни. Рыбки получали свою щепотку сухой дафнии каждый день; здоровенный серо-белый кот (конечно же, Барсик) свою порцию рыбы и ласки, когда бабушка заваливалась на диван перед телевизором; черная мочалка, собачка Чапа была каждый день выгуляна. Отец даже покупал ей витамины по рубль пятьдесят флакон – когда та вдруг облезла и гордо сверкала на улице голой задницей и вздернутым прутиком хвоста. Старинные часы, с шипением отбивавшие время, исправно заводились, и приемник «Океан» редкими трезвыми вечерами, при свете ночника исправно передавал эфирную музыку.

Я любил у него бывать. У отца меня никто ни к чему никогда не принуждал. Разве что бабушка вздыхала о моей худобе – идеалом здоровья для нее были этакие мордастые краснощекие крепыши – и пыталась накормить побольше. Я любил зимними вечерами гулять с Чапой – мы проходили по тополевой аллее вдоль железнодорожных путей, потом я садился на припорошенную снегом скамейку и наслаждался сверкающими в прозрачной черноте огнями города, плавной серостью сугробов, клубами пара от дыхания…

Мохнатая собачка черным шаром каталась по своим делам – мне нравилось даже то, что она не мерзнет.

Кстати, одна из самых больших потерь в счете, который я сейчас предъявляю Хозяину – моя нынешняя неспособность находить радость даже там, где раньше ее было много. Первое, что отбирает Хозяин у своих слуг – возможность быть счастливым без его тупого дурмана.

Когда мы возвращались домой – собачка вприпрыжку неслась впереди – я садился за стол с пылающим в тепле лицом, брал стакан в литом подстаканнике и прихлебывал чай, чувствуя, как ознобом выходит засевший под одеждой мороз…

Я всегда остро чувствовал эту грань и умел наслаждаться ею – горячий чай после мороза, волны сухого прогретого воздуха от батареи и рядом узоры инея на оконном стекле…

Я часто ночью стоял у окна и смотрел на улицу – оглушенный Хозяином отец спал, похрапывая – на груды ящиков за складским забором, легкие вихри снежинок под склоненными головами редких фонарей.

Не надо думать, что я был излишне романтичен. Насыпь железнодорожного полотна проходила в ста метрах от дома – и когда по ней проносился тяжело груженный состав, в комнатах дребезжало и звенело все, что могло дребезжать и звенеть.

* * *

Но Хозяин – он на то и Хозяин, чтобы играть своими слугами, словно куклами, вкладывать в их уста чужие речи и в жизнь– чужие поступки. Может, отец устал от постоянных нравоучений своей матери и раздражение, копившееся годами, вырвалось наружу, может быть, он действительно потерял разум в один далеко не прекрасный вечер… потом, кстати, такие вечера превратились в дни и стали образом жизни.

Мы выпили с ним совсем уж взрослый напиток – водку. Нагрянувшая некстати бабушка пришла в ужас, устроила скандал и пить нам попросту запретила. Заставила съесть всю закуску, а недопитую бутылку убрала, спрятала в свои закрома, в неведомые никому, кроме нее, недра старой квартиры. Я не очень переживал по этому поводу – Хозяин оглушил непривычные мозги и я, пошатываясь, побрел в комнату. Отец тоже улегся на раскладушке – его, привыкшего к портвейну, водка срубила так же, как и меня.

Проснулся я от какого-то шума, шипенья и бормотанья за закрытой дверью. Я встал на еще нетвердые ноги, дернул створку на себя… бабушка, в белой ночной рубашке и с распущенными седыми волосами была похожа на привидение, из открытого рта раздавался натужный сип. Отец, в майке и черных семейных трусах, держал ее двумя руками за шею и душил. Я бросился к ним, и, услышав «Отдай бутылку, сука», просто отшвырнул его в дальний угол, куда-то под телевизор. Помниться, наградил его еще парой пинков под ребра, и он успокоился, и уполз на свою раскладушку, и тихо лежал до самого утра. Бабушка, держась за горло, улеглась на свой диван.

Наутро отец пожал мне руку, бабушка с негодующим стуком выставила на стол ополовиненную поллитровку и, поджав губы, не проронив ни слова, смотрела, как мы с отцом с ней расправляемся – по рюмочке, по рюмочке…

Словно ничего и не произошло, словно не она сама хрипела под судорожно сжатыми пальцами.

Правда, такого больше не повторялось – по крайней мере, пока отец с бабушкой жили в Лосе. Потом они получили квартиру в Перово – отдельную, двухкомнатную… отец, как ни странно, вместо радости испытывал тоску. Он не хотел туда уезжать. И дело даже не огромном по московским меркам лесу, в котором он гулял – конечно, не на трезвую голову – и не в потере друзей. Толмазов – не помню его имени – приезжал к отцу и в Перово, остальные являлись по сути собутыльниками, банальными алкашами – а они во всех районах были совершенно одинаковые.

Мне кажется, что он уже понимал, что Хозяин никого не отпускает добровольно – ну а тем, кто остался верен ему, воздает по полной. И время раздачи уже близко…

Себе я такой жизни не хотел – стареющая все более и более безнадежно женщина держала своего сына мертвой хваткой, и Хозяин ей в этом умело помогал. И если он прекрасно видел конец пути, к которому человек идет под его предательским руководством, то бабушка, очевидно, до последнего дня не сознавала гибельность своих поступков. Она ненавидела всех женщин среднего возраста, которые могли бы сделать ее дни одинокими и постоянно внушала отцу – все они шлюхи и предательницы, всегда верна одна лишь мать.

Отец был послушен Хозяину и даже не замечал, что собственно наслаждения в служении ему уже почти не осталось. Короткий момент между похмельной муторностью и больным сном…

Но Хозяин воздвигал между миром, который давно уже перестал играть яркими красками и удручал своей однообразностью, и отцом стену. Жизнь в мороке это стены представала другой – гипертрофированной, искаженной, с преувеличенными событиями и проблемами, которые легко решались только на поверхностный, размытый этиленом взгляд.

К тому же отец до последнего дня любил мать. Когда Хозяин полностью занял тело, некогда принадлежавшее моему отцу, единственное, что осталось от дорогого прошлого, оказалось двумя буквами на кисти, между большим и указательным пальцем. В и К. Вера и Костя. Толстые синие лини неумелой татуировки он наколол себе сам.

Но это будет потом…

Их жизнь в Лосе держалась на уровне среднестатистического счастливого советского обывателя. Отец получал свои рубли и трешки за ремонт текущих бачков и забитых унитазов. Бабушка, кроме пенсии, работала в Центральном Доме Культуры Железнодорожников – гардеробщицей. Поскольку концерты проходили по вечерам, то гардеробщицы – а их было довольно много – оставались там спать.

В буфете ЦДКЖ частенько бывало свежее пиво, чем папа с радостью пользовался, посещая работу матери далеко не из-за концертов. Однажды в очереди перед ним оказался Иосиф Кобзон. Отец предложил ему ударить по пивку, но Кобзон вежливо отказался, сославшись на выступление.

А у меня впереди уже светила армия.

Поскольку за два года службы напиться мне удалось всего один раз, то этот период жизни, как свободный от власти Хозяина, для данного повествования не интересен…

Вернулся я в любопытные времена – вовсю бушевала перестройка, народ, очумевший от непривычной свободы, очертя голову бросился в мутные воды бизнеса. Бизнеса дикого, стихийного, неуправляемого… я не буду говорить про карточки москвича – мое поколение их прекрасно помнит, не буду упоминать про ряды торгующих у музея Ленина, смотрящихся как издевка над вечным трупом.

Мы с матерью жили весьма интересно – и нельзя сказать, чтобы плохо. Матушка вписала в карточку москвича какую-то несовершеннолетнюю сестру Свету, которой, конечно же, никогда не было даже в проекте, и продуктовые пайки мы получали не на двоих, а на троих. Кроме того, Хозяин свел меня с мясником в магазине, который сейчас принадлежит некоему Панину и располагается возле метро улица Подбельского. Народ получал по карточкам кости и жилы. Я спускался в подвал и по знакомству брал мясо, срубаемое с этих костей.

С Хозяином у нас проблем тоже не было – прямо по диагонали от матушкиной пятиэтажки, правее от торца отделения милиции стоял – да и сейчас стоит – известный всему району Пьяный дом. Знаменит он был тем, что в самые жестокие засушливые годы в нем свободно продавалось и вино, и водка. В каждой второй квартире коридоры были заставлены ящиками. В любое время дня и ночи страждущий Хозяйского дурмана мог позвонить и получить по завышенной, естественно, цене, желаемое зелье.

Очевидно, что менты с каждой квартиры получали свою мзду; и, вообще-то говоря, торговать спиртным в те годы было, как всегда, выгодно и фактически ненаказуемо. В соседнем доме непьющий Сережа, здоровенный пузатый губастый мужик, всегда держал десяток бутылок портвейна в разных тайных местах – я лично, уже попав в зависимость от Хозяина, бегал к нему много раз.

Да и к нам постоянно забредали личности самого дикого и опустившегося вида – в Пьяном доме торговля началась с квартиры тридцать шесть, мы живем под этим же номером. Так что, получив наколку – квартира тридцать шесть в доме возле ментовки, отупевшие от близкого общения с Хозяином забулдыги прямиком перли в дом напротив ментовки. То есть к нам… и едва на колени не падали, упрашивая продать хоть пузырек – пока, наконец, информация не доходила до проспиртованных мозгов. Тогда ханурики рысью мчались в другой дом у ментовки и получали желаемое.

Но мы услугами Пьяного дома пользовались недолго – матушка открыла другой, исконно русский способ служения Хозяину. Мы стали самогонщиками…

Причем самогонку мы гнали – кто бы мог подумать – облепиховую. На даче эта южная ягода разрослась в огромных количествах; мы делали из нее компоты, закрывали на зиму с сахаром, даже масло умудрялись варить. Но все равно на ветках оставалось довольно много для стай дроздов, и свежей собранной ягоды достаточно для бражки. В самом деле – ну как еще использовать целебный плод? Кладовка заставлена банками друзьям и знакомым отдано столько, сколько позволит жадность унести… торговать на рынке менталитет не позволяет. Так что поневоле приходилось делать пахучую брагу и потом гнать из нее желтоватый первач. Забавное было пойло, как сейчас помню. Мозги отшибало напрочь – но при этом какая-то часть целебной силы облепихи там сохранялось. Соседка Танька – бывшая жена того самого Саши, сидельца, сына тети Тамары из коммунальной квартиры – постоянным употреблением облепихового самогона даже вылечила себе язву.

Как ни странно, но язву себе в тяжелые для русских алкашей времена залечил себе и отец. Когда встал выбор – быть верным Хозяину и скорее всего умереть от суррогата, либо круто развернуть судьбу и продолжать жить, он решительно остановился на первом. Но был более благоразумен и ниже лосьона «Пингвин» не опускался. Те, кто пили политуру, тормозную жидкость и клей БФ – вымерли. Те, кто пил чистый спирт с парфюмерной отдушкой («Розовая вода», элита среди питьевой косметики. Чистый спирт – как говорил один знакомый – глотнешь, а потом розами во рту пахнет) выжили и даже поздоровели…

Лосьон «Пингвин», кстати, перед самой армией пробовал у него и я. Помню, что не превратился в сосульку, это точно, но и прелести «Розовой воды» не ощутил…

Мы гнали самогонку, отец в это время жил так, как всегда мечтал – нигде не работал, зато на регулярные выдачи с бабкиной пенсии бегал к платформе Перово и покупал каждый день по два стакана вина. Оно продавалось в разлив из бочки на колесах гостями с Кавказа…

Сначала отец сопротивлялся напору Хозяина и поддерживал видимость жизни – по крайней мере маленькая комната, та, в которой сейчас живет Егор, принадлежала ему. В большой жила бабушка.

Меня так же встречала собачка Чапа – с искренним восторгом, на который способны только собаки, она вставала на задние лапы и, ожидая ласки, быстро-быстро махала передними.

Потом мы с отцом, как правило, уединялись в комнате и, включив какую-нибудь запись домашнего концерта Высоцкого, где великий поэт пел под бульканье наливаемой в стакан водки, звон вилок и угадываемых затяжек, тоже пили.

Бабушка была бдительна и зорка – она могла заглянуть в самый неподходящий момент, но что-то не очень мы ее боялись. Я стал совсем взрослым – отслужил в армии, зачесывал назад волосы, поскольку только в таком виде жесткие кудри выглядели более– менее прилично, настоящие усы нависали над губой.

Конец был близок. Помню, отец приехал к нам на Подбелку и удивил как меня, так и матушку своим неожиданным аппетитом. За любым застольем, какие бы разносолы не красовались на скатерти, отец не ел а закусывал. Холодец таял в его тарелке рядом с неизменными салатами и селедкой под шубой. Один аккуратно откусанный соленый огурец использовался как после первой рюмки, так и после десятой. Матушку, которую Юра как-то назвал «бешеной бабой», такой алкогольный аскетизм проводил в негодование – и она давала волю языку, а иногда и рукам. То есть кормила отца, который расслабленно сопротивлялся но, кажется, получал от такой своеобразной заботы удовольствие, с ложечки…

Так вот – он приехал и поразил нас своими округлившимися щечками и аппетитом. Он охотно съел полную тарелку мятой картошки с мясом, отдал должное салату, попил кофе.

Сытная еда его не отрезвила, а сморила. Решено было не отправлять его домой, поскольку автобусы от нас в Перово ходили по известному только водителям расписанию и ждать их можно было в такое время несколько часов.

Он вполне благочинно разделся, продемонстрировав чистую майку, улегся и заснул.

А дальше началась жуть. «Мам! Мааам!» звал он бабушку с перерывами в несколько минут. Мы подходили, теребили его, будили, объясняли, что он в гостях и бабушки Мани тут быть не может. Отец разлеплял припухшие глаза, охал, извинялся, засыпал – и все начиналось сначала. Утром, похмелившись холодным пивом, он собрался и уехал.

Я бывал у него нечасто – то ездил по командировкам, проверяя мясокомбинаты, то жил на Красногвардейской, потом устроился в охрану – сутки трое.

Но в очередной мой приезд вдруг оказалось, что маленькая комната, где мы с отцом так по взрослому пили, сдана каким-то нерусским беженцам. Насколько я помню, они и не платили – просто ставили дешевкой водки каждый день и кормили бабушку. Хозяева были вполне довольны таким раскладом, целыми днями сидели на диване и смотрели телевизор.

Потом беженцы исчезли, и маленькая комната стала этакой перевалочной базой для всякой черной нечисти. Я не оговорился – ту мразь, которая там обитала, язык не поворачивается назвать людьми. Когда я привозил бабушке еду – поскольку деньги давать им было бессмысленно, все равно пропьют – то просто вышвыривал оттуда кавказцев. Армейское зло на них еще не остыло, гирю в двадцать четыре килограмма я легко кидал по шестьсот раз на каждую руку – и вся мразь, видя, что я приехал, быстро убегала. Вещи я выбрасывал следом…

Потом я уезжал и они возвращались. Когда отец умер, на стене в маленькой комнате я нашел надписи «Х…й вам, а не телефон» «Осторожно, вши» «Сдохни, козел».

Все было правильно – телефон отцу отключили за неоплаченные разговоры с кавказскими республиками, и вши тоже были. Ну а последнее – искреннее, видимо, пожелание отцу. Как символу русского народа. А может, и лично мне…

Кавказцы перестали там появляться, когда я увидел в руке горного орла нож и сломал ее в четырех местах. Тогда я занимался айкидо и охотно проверил выученные техники на практике…

Собачка Чапа тихо отошла – отец, трясясь от бешеной злобы, буквально брызгал слюной, если она просто попадалась ему на глаза. Псинка, которая любила хозяев и в таком виде, пряталась, чтобы, оставаясь невидимой, быть рядом. Кто-то из алкашей оттащил трупик на помойку. Потом в доме регулярно появлялись какие-то котята, но жили обычно в протравленной постоянным кошмаром атмосфере не больше недели.

Я работал тогда в шестидесятой больнице на Новогиреевской улице – и после работы привозил бабушке еду. Она выползала, держась за стену – отец ходил так же, от их рук по обоям шла широкая сальная полоса.

– А где отец?

– Саша выпил и спит…

Тогда отец еще мог ходить – хотя на ногах уже гноились трофические язвы. Он сидел на кухне сгорбившись, небритый и седой, всклокоченный – голова зудела от вшей – положив ноги на табуретку, и орал, если бабушка его задевала.

– Куда прешь, сука, не видишь, у меня ноги больные!!

В то время их дом был пропитан выморочным ужасом – даже кавказцы там перестали бывать. Хотя какой-то народ приходил во времена запоев – так дожигали жизнь два афганца, один майор, другой капитан, наведывались соседи снизу – они еще держались на плаву, кое-как кормили своих троих детей.

Помню, отец меня пригласил к себе в мой день рожденья. Сначала мы пили на Подбелке с Борей Пьянковым, потом поехали в Перово. Добирались, как положено, долго – а когда все таки приехали, оказалось, что отец мирно спит под телогреечкой… «Выпил – и спит.» Я разозлился – хотелось посидеть за праздничным столом, поесть, выпить, поговорить.

Я грубо потряс его. Отшатнулся от гнилого дыхания и перегара. Отец с трудом открыл один глаз.

– А, Костя приехал… а Верка сказала, что ты с другом свалил…

– Да, я с другом к тебе поехал, мог бы дождаться…

Но отец уже ушел в свое беспамятство. Вдруг открыл глаза – через несколько секунд.

– А, Кость, откуда ты? Ты же с другом пить уехал…

Отключился, через полминуты приподнял голову.

– А, Костя, откуда ты взялся? Гад, не мог с отцом выпить, к друзьям уехал…

Снова пришел в себя, увидел Борю, хрипит неразборчиво.

– А это что за лось? А, Костя, откуда ты?

Он еще мог ходить – даже спускался по ступенькам, крепко держась за перила. В это время умер Юра, и матушка решила перевезти к отцу мебель из отходящей государству квартиры. Отец поехал с ней на Красногвардейскую, чтобы потом показать дорогу водителю грузовика.

Мы с Борей ждали машину во дворе… дождались. Во двор вполз ревущий и дымящий Маз. Открылась дверь, отец спрыгнул со ступеньки и упал, и долго поднимался. С другой стороны выскочил взбешенный, изрыгающий мат водитель. Он крыл материл всех и вся – отец, уже несколько лет живший в мертвом алкогольном мороке, не нашел дорогу, матушка, тоже нетрезвая, попыталась его найти – и в итоге направила в другой конец города…

Я, решив, что сказано уже слишком много, пошел в драку – водила оценил сыновние чувства и руки, которые тогда были толщиной почти что с его ногу, и укрылся в кабине.

А упал отец не потому что споткнулся, или неловко приземлился – у него просто не было сил. Когда все мои друзья перетаскивали мебель, он смог поднять на второй этаж одну лишь табуретку – потом сел, задыхаясь и истекая потом…

С Юриной мебелью квартира стала напоминать склад – бабушка что-то возмущенно шамкала беззубым ртом, отец надсадно дышал, лежа пьяный под своей телогрейкой, и происходившим вокруг него не интересовался.

В то время я там почти не бывал – по диванам и кроватям в открытую, не спеша ползали вши, пол был заселен тысячами человеческих блох, от атак которых тело любого несчастного гостя начинало зудеть и чесаться…

Из туалета несло, разъедая глаза до слез, аммиаком – слив был засорен, да и унитаз расколот, алкаши ссали в открытую дверь, стоя на пороге из коридора.

Когда я приехал – бабушка, стоя на кухне в одной черной от грязи ночнушке, постоянно почесываясь, лила на раскаленную сковороду разведенный водой крахмал. Больше ничего съедобного в выморочной квартире не было…

– Маааам! Маааам! – доносился из комнаты хриплый и слабый крик. Я, поддерживая бабушку за дряблый локоть, пошел с ней.

– Зачем ты меня звал?

– А? – отец с трудом открыл закисшие гноем глаза – кто вы?

Потом он узнал бабушку.

– Что тебе надо, сука, подстилка фашистская…

Меня он не заметил, не узнал. Что-либо говорить было бессмысленно, я отвел бабушку на кухню и побежал в магазин…

Потом туда нагрянула мать. Вызвала сантехников – но они отказались даже приближаться к затопленному нечистотами смрадному санузлу, только после скандала и звонков начальству пробили все-таки слив. Все вымыла, постирала черные простыни и пододеяльники, убралась и залила полы каким-то убойным инсектицидом…

Со вшами было сложнее – накормленная бабушка ворчала, но позволила себя намылить ДДТ и искупать. Отец же – намыленный – пришел в ужас при виде шумящей воды, вцепился руками в косяк, уперся с неожиданной силой и так и не позволил смыть с себя отраву.

Не знаю, каким черным ужасом Хозяин покрыл последние дни отца. Он постоянно звал мать – она поднималась со своего дивана, шаркала на кухню, наливала стакан воды и шла к сыну. Он, не поднимая головы, хрипел и кашлял, оскорблял ее и засыпал… потом звал снова – но она уже не подходила.

Смерть смела его в маленькой комнате через несколько дней – его, практически не встававшего с кровати, нашли уже окостеневшим на полу.

Кажется, бабушка уже не очень воспринимала происходящее – последние голодные месяцы сильно подкосили ее.

Отца в гробу я не узнал – седой старик с торчащими, как у моржа, с усами, глубоко запавшими скулами и костлявыми плечиками под пиджаком… причина смерти меня поразила – туберкулез. Алкашей, всю местную накипь, это мало волновало – еще в автобусе по дороге к крематорию они стали срываться на смех, один, обняв свою бабу и подбоченившись, попросил меня сделать снимок на память – но я на него так посмотрел, что пропойца тут же скроил уважительно-серьезное лицо.

Поминки проходили по классическому сценарию – уже после третьей стопки алкаши едва ли не передрались между собой, потом стали рассказывать анекдоты, напрочь забыв про собравший их вместе повод. Хотя все и поднимали рюмки за Сашу, пусть земля ему будет пухом да и вечная память – никого он толком не интересовал. Бабушка пыталась что-то рассказать, но ее не слушали. Пришел опоздавший афганец, взял стакан водки, стоя в дверях – места за столом ему не нашлось.

– Помянем Сашу. Он умер оттого, что был… слишком добрым.

Водка быстро кончилась – этот контингент не мог пить мелкими дозами – и алкаши как-то торопливо собрались и ушли, оставив бабушку сидеть за разгромленным столом. Эта торопливость нас насторожила, и не напрасно. Оказалось, что друзья отца, привыкшие последние месяцы пропивать бабушкину пенсию, не смогли отказать себе в этом последний раз. Они просто залезли в сумочку – причем кто-то отвлекал старуху разговорами – и выгребли все деньги, включая мелочь, подчистую.

Почти что отчим

Да, в то время у матушки появился один из самых постоянных ее любовников – настоящий полковник, бывший, правда, Юра. У него все было в прошлом – служба в кабинете с видом на Красную площадь, в прошлом была семья, был сын, от которого он отказался и который не пришел даже на похороны, в прошлом обильные подношения в воинских частях, которые он инспектировал. И, пожалуй, единственное, что связывало его с невозвратным временем – конечно же, собачья преданность Хозяину.

Работал Юра примерно в такой же организации, что и матушка – тоже монтаж, только слаботочный. Работал тоже по командировкам – то есть из положенного месяца в разъездах проводил где-то дней десять, а остальное время проводил дома, лежа перед телевизором и щелкая семечки. Это в светлые, редкие периоды, когда Хозяин присутствовал в его жизни только неутолимой жаждой и напряжением всех остатков воли – чтобы не сорваться и не броситься в магазин…

Хотя по магазинам можно было и не бегать – как я уже говорил, самогоноварение в нашей усеченной семье процветало. Когда кончалась облепиха, мы переходили на пшено. Когда пшено казалось слишком дорогим продуктом – использовали картошку. Пожалуй, если бы все, что было выгнано, мы сбывали другим рабам, то возле метро магазин звался бы не Паниным, а Уткиным.

Но – кому в голову придет продавать продукт, сделанный с такой заботой и любовью? Матушка перегоняла первач два раза, потом очищала его углем, потом настаивала его на марганцовке и показывала страшные черные хлопья на дне трехлитровых банок. Лицо ее при этом светилось от удовлетворения. Посмотри – говорила она – сколько мерзости осело, значит, теперь это чистый продукт…

Чистый не чистый, но после спиртового ожога во рту оставался густой вкус маслянистой сивухи…

Брат матушки, мой дядя, Коля сварил нам по заказу перегонный бак из нержавейки. Змеевик мы не использовали – вместо этого был маленький конденсатор и проточной холодной водой…для изготовления бражки был приспособлен столитровый пластиковый бочонок с двумя винтовыми крышками – побольше и поменьше – и ручками.

Матушка пила наравне с Юрой, ноздря в ноздрю, я, щенок, пил наравне с ней. Единственное, в чем интересы Юры были ущемлены – так это в браге. Ему очень нравилось слабенькое сладенькое пойло, он аккуратно его сцеживал в ковшик и не спеша потреблял. И становился невыносимо разговорчивым…

Хозяин вообще однообразен и косноязычен – одни и те же темы он мусолит с тупой настойчивостью, делая своего раба глухим к собеседнику.

У Юры были свои пьяные штампы – когда ему надоедали матушкины наезды, он говорил, что у него устали уши, и это вызывало новый потом ядовитых комментариев (Уши у него, придурка, устали. Как могут уши устать? Он что, козел, до горячки допился?).

А вот когда хотел показать свою образованность, то хвастался знанием плюсквамперфекта. Меня он ненавидел от всей души, приговаривая, что я ничтожество и тунеядец, и вообще, два кобеля в одной конуре не живут…я к нему относился тоже с брезгливостью и раздражением, которое может вызвать только чужая правота. Я после армии действительно несколько месяцев не работал, преданно служа Хозяину. Надо сказать, что я странно себя чувствовал – это ощущение знакомо всем, кто после долгого отсутствия возвращается к обычной гражданской жизни. Все были заняты своими делами; у меня дел, как таковых, не было. Я по старой, еще доармейской привычке пришел на биофак – выяснилось, что большинство моих друзей благополучно поступили и жили незнакомой мне привольной студенческой жизнью. Боря Пьянков работал в фотолаборатории – делал фотографии всяких крошечных биологических объектов на электронном микроскопе. А я продолжал болтаться, как оно в проруби…

Конечно, Юре это не нравилось. Конечно он, после парочки ковшиков браги высказывал все это мне в лицо. Я вспыхивал, как порох – в основном, кстати, от обидной точности его высказываний… естественно, матушка вставала на мою сторону. В итоге доставалось ни в чем, в общем-то, неповинному, кроме алкоголизма второй стадии, мужику. Кстати, почти дословное описание одной из наших с Юрой пьянок есть в повети «Полтора веселых года». Там Кухта – Юра, в Глебе довольно много моих черт.

Но самая неприятная черта моего почти отчима заключалась в его пьяной общительности. Хозяин, само собой, как и любому своему слуге, оставил только две-три темы для использования – и Юра мусолил по много раз одно и то же. Все бы было ничего, если бы эти интеллектуальные беседы он вел днем. Хозяин за верное служение отбирает еще и сон – Юра не мог уснуть по нескольку дней кряду. Он вставал, ходил по квартире, регулярно наведываясь к бочке с брагой или банке с первачом – и громогласно рассуждал. Говорить тихо он, как бывший военный, не мог чисто физически.

Я очень чутко сплю. В пионерских лагерях, во времена счастливого детства, я просыпался, как только на пороге спальни появлялись девчонки или пацаны из соседней палаты с тюбиками пасты в руках – и что они возникали, как привидения, не издавая ни единого звука, ничего не меняло. В зрелом возрасте можно было быть уверенным в моем крепком сне только в одном единственном случае – если после ударов Хозяина мозг находился во временной коме. Если я был трезв то появиться в комнате, или встать с постели, меня не разбудив не было никакой возможности. Я просыпаюсь от любого непривычного звука за стеной…

Но вот только к громким, как рев боевого слона, речам Юры я привыкнуть, как ни старался, не мог.

Говорю, что я был очень вспыльчивым – а Хозяин любит злобу. Я просил Юру заткнуться прямым, и даже более грубым и нецензурным текстом. Он отвечал, попадая не в бровь, а в глаз, и вот мы уже катались по полу, сворачивая мебель. При всей своей худобе я был более сильным, чем казался. А Юра было громоздок, но слаб. К тому же на помощь мне приходила матушка… весело было, что и говорить.

Тогда я уже пришел на конюшню в Лосином острове, активно занимался верховой ездой – и как-то раз так успокаивал Юру, что обломал об его бока стек. После чего он, всю ночь не дававший никому спать, открыл ставшие ярко-синими глаза, посмотрел на меня, на матушку и совершенно трезвым голосом сказал – все, давайте ложиться.

Помню, что мне под этим синим взглядом вдруг стало жутко… я бросил стек и ушел к себе в комнату. И до утра в квартире царили тишина и покой.

Скандалы не прекратились и тогда, когда работу я себе нашел… два кобеля в одной конуре. Теперь он тыкал мне отсутствием перспектив, я прицельно бил в самое больное место – потерю некогда хлебной и уважаемой военной должности.

Дальше так продолжаться не могло – и я нашел выход, который должен был устроить, казалось, всех. У него была квартира на Кантемировской – и я предложил нам, двум кобелям разъехаться от греха подальше. Он бы остался в двушке на Подбельского, и, когда спьяну страдал ораторским зудом, матушка спокойно спала бы во второй комнате. Ну а я тем временем мог жить спокойной и самостоятельной жизнью у него на одиннадцатом этаже.

Юра, как ни странно, согласился. Матушка, после каких-то смехотворных возражений, тоже.

И я уехал.

Эти несколько месяцев были, наверное, одними из самых приятных. Я был молод, и, хотя уже стал слугой Хозяина, все-таки сохранял определенную независимость от его разрушительной власти. В карманах у меня не переводились доллары – я попал в поток дикого бизнеса и мутной бурной водичке неплохо наживался. Я даже не имел проблем в личной жизни – хотя эту сферу Хозяин разваливает очень быстро и беспощадно.

В те времена я приобрел самую верную свою подружку – гирьку в двадцать четыре килограмма, и отдавал ей небольшой ничем не заполненный досуг. Результаты не замедлили появиться – при всей моей типично ботанической внешности руки стали здоровенными, как у молотобойца, с литыми мускулами и перевитые венами. Это мне помогло, когда выбрасывал из квартиры отца, уже окончательно раздавленного Хозяином, хозяйничающих там чурбанов.

К тому же времени относятся мои первые поэтические опыты – крупицы из огромного вороха написанного тогда хлама до сих пор занимают достойное место среди поздних, более зрелых и стоящих вещей.

Единственное, чего мне тогда не хватало – это леса. Тогда у нас жил Норд, рабочий – что уже в те времена само по себе было редкостью – кобель колли. Рыжий…пес, который ни разу не сдался и не разу не заскулил – хотя перенес два перелома, один из которых сложил тазовую кость, как лист бумаги, фактически вдвое. Которого в драке здоровенный восточник просто бил об землю, держа за шкуру, но Рыжий не отступил – хотя после боя шел, шатаясь, как пьяный.

Так вот, уже появился первый пес и я привык к многочасовым прогулкам по Лосиному острову. Там же, в лесничестве, тогда находился конный прокат, где я иногда пропадал по нескольку дней.

Все это осталось на Подбелке. На новом месте – огромные, однообразные, угнетающие новостройки с жиденькими посадками, хорошо видимое кольцо и вдоль него – лесополоса, в которой хватало места только на две тропинки. Причем идущий по одной мог слышать разговор тех, кто движется по другой…

Я в этой заваленной бутылками полоске растительности не гулял – тесно там было, не хватало размаха. Да, честно говоря, и времени не хватало. С утра до вечера я впаривал неиссякающему потоку буржуев, которые ринулись в открытые границы смотреть на русских, разгуливающих по улицам, медведей, всякий сусальный лубок. Матрешек с рожей Горбачева, шкатулки лаковые, лапти, деревянных птиц с Двины и оттуда же – великолепную резьбу по кости. Хорошо шли и украшения с полудрагоценными камнями…

Лавочка это до сих пор существует – причем процветает именно благодаря женским украшениям – возле Третьяковской галереи. Под тем же названием – Малахитовая шкатулка – с тем же зеленым убранством внутри. Все еще висит зеркало, которое я лично утащил из абортария при больнице на Савеловской – его я охранял. Там нет только меня, да и Оля, боевая подруга из биологической молодости, которая этот магазинчик создала и оформила, живет теперь в Новой Зеландии.

Магазин сам по себе небольшой – до революции это была дворницкая при особняке – но в нем, в каменной, фактически, избушке, справа от входа есть еще крохотное помещение. Мы туда поставили пластиковый складной стол и два с трудом поместившихся стула. Боря Пьянков, который тогда уже обладал солидным телесным объемом, в закутке помещался с трудом – но именно там мы служили Хозяину. Оля про это не знала, гордо величала каморку полтора на полтора метра офисом, и умудряясь затаскивать туда для переговоров по пять человек художников. Они, заинтересованные в точке сбыта, послушно терпели. Я же называл это место «офиском», на что Оля сильно обижалась.

В то время я почти не пил – просто времени не было. Возвращался домой часам к десяти, ел, заваливался спать и утром поднимался на работу. Играл с гирей, если чувствовал томление, смотрел каждый вечер, как растет пачка долларов.

Любовался закатом – высотный дом и окна на запад это позволяли; приводил девок. С ними все было просто – то Оля направит ко мне на ночевку девочку, приехавшую с Севера с деревянными птицами, то с кем-нибудь познакомлюсь на ходу…

Из всей той пестрой череды больше всех запомнилась обрусевшая армянка Белка. Запомнилась она в основном потому, что тяжелой рукой отвесила мне оплеуху – когда я вывалил на макароны по-флотски острой приправы из перца, чеснока и помидоров и от досады матюгнулся. Я в нескольких емких словах послал ее вон из квартиры, и она пошла в коридор, потом вернулась с опущенной головой и абсолютной покорностью.

Конечно, хоть мало, но Хозяину я не переставал служить – Боря Пьянков приезжал ко мне в магазинчик, мы брали напитки и садились в офисок.

Я был доволен своей одинокой и свободой жизнью и надеялся, что и матушке такое положение дел по нраву. Все-таки она со своим любимым мужиком – может, без меня он не так будет пить, все-таки раздражающего элемента рядом не будет. Мы регулярно перезванивались и чувствовал растущее в голосе родительницы недовольства. Меня это удивляло – наша маленькая неполная семья и без Юры дошла почти до краха. Деспотичное стремление матушки командовать всеми и вся, добиваясь мгновенного беспрекословного выполнения своих требований, вызывало бурный протест с моей стороны. Она была – и продолжает оставаться – великим игроком, для которого люди не более чем статисты в задуманном ею спектакле. Мне была отведена роль робкого, неумелого, стесняющегося и ничего не умеющего недоросля, чей смысл жизни – быть при матери, которая является всем, служа ей одновременно и предметом заботы, и мальчиком для битья. Я, понятное дело, этому противился, как мог. Дело доходило до драк – мне приходилось спасать свои буйные тогда кудри от выдирания, а нежные мужские места – от ударов. Один раз матушка, разъяренная каким-то моим ответом, или доведенная до неистовства перепалкой, швырнула мне в голову кастрюлю с борщом. Слава богу, что он не успел закипеть.

Мой пес в таких ситуациях вставал на мою сторону и яростно щелкал зубами, но никогда ее не кусал – все же матушка перед случайно вспыхивающим скандалом как-то ненароком закрывала Норда в комнате…

Хозяин, конечно, присутствовал и здесь – матушка щедро наливала мне самогонку, при этом хмурилась и смотрела неодобрительно. Ох, не нравиться мне, что ты пить начал – говорила она, прикуривая после очередной стопки очередную сигарету. И еще добавляла – ну, что греешь?

Так я по молодости и глупости думал, что такой расклад – они семьей в одном доме, я свободный и богатый – в другом, решит все наши проблемы… у матушки же было свое мнение.

Однажды утром в общем коридоре – в тех домах перед несколькими квартирами общий коридор, отделяющий их от лифта – я увидел бомжа. В грязном пальто, нелепой нахлобученной шапке он собирал тряпье, вывалившееся из огромного узла. Я бочком просочился мимо него, подумывая, не вызвать ли милицию или просто вышвырнуть его в лифт своими скромными силами, когда бомж мне в спину вдруг сказал.

– И пойдешь на х…. из моей квартиры!

Я медленно повернулся, чувствуя уже неладное – и точно. Юра, собственной персоной, с узлом забранных с Подбелки вещей. Лицо в дряблых складках от многодневного пития, склеры красные, неряшливая щетина висит вместе со щеками, прыгающие руки вцепились в тряпки до белизны в костяшках. Из кармана виднеется прозрачное горлышко…

И вижу уже, что он настроился на драку. Я молча открыл дверь, помог втащить баул, молча достал два стакана, нарезал колбасы, хлеба, выложил на тарелку огурчики… Юра, поначалу выкрикивавший что-то вроде «Я тебя сейчас тут отпи…ю» примолк и с хрустом свернул головку поллитровке. И вот, уже парой рюмок доказав рабскую верность Хозяину, в разговорной шелухе я спросил.

– Ну и что тебе, Юра, с матушкой не жилось? Вы там, я тут. Я тебя не раздражаю, ты меня. Живу на свои, видимся только когда в гости нагряну… объясни, что же тебя не устраивало?

Юра, уже успокоившийся, размягченный и остывший, только руками развел.

– Кость, меня все устраивало. Только Верка меня замучила (он употребил более точное, расхожее, но непечатное слово). Целыми днями пилила – то не так, это не этак. И спьяну, и по трезвому. Я молчу, а она только пуще заводиться. Я отвечаю, она в бешенство приходит… сам бы рад жить так, как ты хотел. Но Верка не дала…

Тут же зазвонил телефон, и трубка ожила заботливым матушкиным голосом.

– Ты Юру только сильно не бей…

– Все нормально – ответил я, закипая но сдерживаясь – нормально все, мы по-мужски сидим, водку пьем. Зачем нам драться? Может, он еще к тебе вернется.

Услышал в ответ я именно то, что и ожидал услышать. Что жить она с этим проклятым алкашом не может, что он достал ее своими ночными разговорами, что мне надо вернуться, что она не будет больше командовать и позволит мне жить так, как я хочу, что я могу даже не работать. Все равно у нее работа такая, что делать ничего не надо, а деньги платят. Так что не работать мы будем оба, только она за это станет деньги получать, вот и вся разница. Мне же хотелось выть в голос…

Юра, кажется, и сам понимал, что этот разъезд есть начало конца – пожалуй, впервые за несколько лет нашего общения удалось поговорить просто по-человечески. Но этот разговор по душам был и единственным.

Юра ушел в запой – а запои у него были страшные, до полного омертвения. Как правило, заканчивались они тем, что матушка – абсолютно, конечно же, трезвая, приезжала к нему и вытаскивала из коматозного состояния. Стирала загаженное белье, выносила мусор горами, вливала в перекошенный синюшный рот чайными ложками бульончик…

Потом Юра возвращался на Подбелку и где-то с неделю мы жили почти что семьей, пока матушка, найдя какую либо причину (а известно, что причин, позволяющих напиться, бесконечное множество.) доставала трехлитровую банку с черными хлопьями на дне…

Одна собака у нас уже была; матушка, выгуливая Норда в шесть часов утра, услышала звон битого стекла и обнаружила щенка, который разгребал напластования стекла. Щенок был похож на скелет, но оказался породистым – я в этом существе с торчащими, как у динозавра, позвонками, кривыми лапами и раздутыми рахитичными ребрами навскидку определили дога. Потом уже мы нашли бывших хозяев, забрали родословную, узнали всю историю…

Двух собак, одна из которых грозилась вырасти в этакое гладкошерстное чудище, Юра не вынес – и на Подбелку больше не вернулся. Он упал в конце запоя возле пивного ларька и пролежал несколько часов, пока кто-то, видимо уже не раз споткнувшись об тело, не вызвал скорую. Перед смертью Юра успел назвать наш домашний номер…

Алкогольные друзья

Женя Лесин – довольно известный персонаж окололитературной тусовки, книжный журналист, не бездарный поэт, может занять в этой книжке не последнее место. Просто, наверное, в Москве нет человека, служащего Хозяину столь фанатично, крикливо, демонстративно и принципиально. Он скучает в периоды вынужденного просушивания, называя их «мораторием» – а длятся они нечасто и недолго, в пропорции примерно один к шести. В начале просушки с ним нельзя не только разговаривать, но и видеться тоже. Помниться, меня он просто вытолкал за дверь, буквально облив помоями оскорблений – от того что я, работая недалеко от дома, зашел к нему без звонка. Был бы на его место нормальный человек – на этом бы наше общение и закончилось на годы. Но для Лесина, грязноватого и беззлобного пустомели, все всегда делали скидку. Слушать Лесина и принимать весь его бред всерьез значит не уважать себя; впрочем, в течение десятилетий темы пьяного крика существенно не меняются. Любой президент – пидарас, все остальные – жиды. Жиды и пидарасы. Еврейскую тему он мусолит с наслаждением, находя в вопросе, от которого давно уже осталась только пустая скорлупка, все новые и новые грани. Он может называть человека фашистом – человека, который не сделал ему ничего плохого – и продолжать вопить, хотя кулак уже на раз и не два впечатал его в землю. Впечатал, надо сказать, вполне заслуженно…

Лесин способен, лежа за новогодним столом – именно лежа, как-то у меня не хватило стульев и с одной стороны народ сидел на диване, и на нем же, упившись, спал – засовывать палец во влагалище своей подружки. Понарошка при этом издавала характерные для соития звуки – и ничуть не смутилась, когда он поднял над едой окровавленный палец и заявил, что она еще целка.

Я намеренно не привожу здесь ее имя – да, кстати, и не помню его. Оно не нужно. Я не встречал человека, который в глаза называет своих женщин собачьими кличками. Так же как я, к счастью, вообще не знал людей, которые настолько по-скотски относятся к своим подругам. Поделится бабой с приятелем – обычная для Лесина практика. Правда, он клянется, что потом из них, прошедших школу Лесинской дрессировки, получаются отменные жены. Судя по Машке, моей бывшей жене, это не совсем верно. Хотя она уверяет, что не успела с ним даже переспать, тем более жить какое-то время. Так что его истерию – в чем и заключается дрессура – на себе не испытала.

На моей памяти были Тургенев, Интервенция, Понарошка, Листик, теперь вот – Канистра.

«Пошла вон, дура, сука, пошла в пи…у. Девке не наливать. На х. й пошла отсюда, ты не поняла? Пошла вон, дура» Что бы сказала нормальная женщина на такое обращение? Канистра плелась сзади, как побитая собака, и ждала, пока Лесин сменит гнев на милость. Я в это время убеждал его, что в том, что она заказала не то лекарство, которое он хотел, нет смертельного для него умысла. Говоря проще – что она не хочет его убить. После получаса выслушивания бессмысленных и оглушительных, на всю улицу воплей мне это удалось.

Сейчас Лесин выпускающий редактор московской газеты, рецензирующей вышедшие книги; окололитературные шакалы, жаждущие статей, давно нарекли его гением. В стихах его все больше никчемного мата, грязи и злости. Хотя, если быть справедливым, то все чаще и чаще в текстах стали попадаться неловкие лирические зарисовки. Очевидно, что ущербность взгляда на мироздание стала очевидна даже для него самого. Жизнь его под черным хозяйским крылом все больше похожа на непреходящие судороги.

Мы давно уже не друзья. Я отошел от Хозяина, когда понял, что он абсолютное зло и теперь – по другую сторону баррикад. Лесин продолжает крутиться в водовороте пьянок и похмелий. Хозяин дает ему много – брюхо, перевитое синими венами, как у беременной, постоянно раздражение на лице, разбитые очки, потерянные телефоны, рваные вещи, печень, которая выдавливает в горло легкие, истерию по поводу но чаще без него. Дал ему кучу холуев, которые спасают Лесина от мордобоя вставая на пути взбешенного парня…

Было так – Лесин на весь стол заорал, что сидящая напротив девка не очень страшная, и ее надо немедленно выебать. Ее парень сразу пошел в бой, но его перехватили, на ушко объяснили значение Лесина для московской окололитературной жизни. Паренек, который приехал завоевывать Москву гитарой и стихами, проникся и уже через минуту вилял перед Лесиным хвостом. Говорил с фальшивой усмешечкой – ох, эти сумасшедшие москвичи… Хотя и порывался все же пару раз засветить в красную репу…

Хозяин дал ему свободу – потому что воспитание детей сводиться к алиментам и субботним посиделкам. Очевидно, что в итоге, как и всем своим рабам, Хозяин даст и свободу от жизни – только вряд ли будет что-то хорошее за чертой Великой Тайны. Потому что лесинская истерия простирается и на христианство…

Хозяин дал ему и статус, определенную социальную позицию в нашем странном мире. Роль злого шута, которую он с успехом выполняет уже много лет, до седины в бородке, требует настоящего мужества. А тряпичный Лесин этим сугубо мужским качеством обделен. Но вот когда Хозяин оглушает кору головного мозга, оставляя только наиболее развитые центры – хотя и они страдают не меньше – и двоящийся мир пошатывается в тумане, вопить, хамить и оскорблять уже не страшно. Просто потому, что не получается адекватно оценить последующую расплату.

Веничка Ерофеев, печально известный автор повести «Москва-Петушки», второй, после Хозяина, кумир для Жени. Несчастный, по сути, мужик, который всю жизнь нес на себе груз своей сомнительной книжки, вряд ли бы обрадовался столь фанатичному поклоннику.

Интервью с Веничкой Ерофеевым – страшное зрелище. Дряблое испитое лицо некогда красивого мужчины, седые сальные волосы, зачесанные набок, прикрытая шарфиком дыра на месте гортани – рак, Хозяин не щадит своих рабов. Человеческий шлак, трясущийся на пороге вечности…

И паскудный интервьюер, сидящий напротив этой бедной развалины, задает вопросы. Паскудные вопросы…

– Все знают, что если ты не уважаешь человека, то и пить с ним не станешь. Так вот сколько и кому вы бы налили?

После послушного перечисления громыхающих литературных имен дошли они – истязатель и истязаемый – до Беллы Ахмадулиной. И Веничка с грустью прогудел в микрофон дешифратора – ей бы я не стал наливать, это очень вредно для здоровья…

Наверное, Ерофеев, получив за верную службу от Хозяина по полной, разъедаемый метастазами, пересмотрел свою несчастную рабскую жизнь. Да и роль своей книжки… наверняка он еще бы хотел писать, жить, радоваться и работать – но, когда переходишь точку возврата, Хозяин уже не дает ни единого шанса. Вполне возможно, что он хотел бы это сказать напоследок всем своим поклонникам – но это выбивалось бы за рамки, которые он сам себе создал. И корреспондент, не видя беспомощной тоски в глазах Ерофеева, продолжал издевательство…

Самое короткое, ясное и уничтожающее определение Ерофеевскому произведению было дано женщиной, далекой от литературных изысков – алкоголик едет в электричке. И все. Больше там ничего нет. Обрывки информации, гримасы извращенного бреда, путаница невнятных мыслей, мешанина образов… короче говоря, все, чем Хозяин щедро одаривает своих рабов. Но ведь это найти можно в любом переходе, на любом вокзале – если разбудить смердящего резкой кислятиной бомжа и послушать его речь. Ерофеев, до своего распада, был грамотным, интеллектуально развитым человеком – и только отсветы это настоящей личности можно разглядеть на страницах повести.

Она была написана на одном перегарном дыхании, за неделю во время запоя. Интеллигенция, в застойные времена самоуничтожающая себя в знак слабосильного протеста, приняла ее с восторгом. Теперь у пьющего стада общими стали не только трясущиеся руки и вожделенные муки похмелья – у них появился свой идеолог, своя Библия.

А любой неофит превосходит сам себя в восхвалении кумира – будь то книжка или идол. Как только после первой рюмки вынут лом, разваливающий кости черепа, наступает вдохновение – и какими глубокими кажутся слова о жалости к женщинам! Потому что они писают сидя…

Трезвому человеку алкогольный юмор непонятен. Трезвый может смеяться над пьяным – над его нелепостью, глупостью и несвязностью речи. Юмор алкоголика понятен только такому же…

В самом начале нашего знакомства и совместного служения Хозяину я еще не до конца растерял остатки здравого смысла. И при этом был настолько наивен, что верил в культуру пития и даже – смешно сказать – пытался ее пропагандировать. Эти жалкие попытки были вмиг смяты необузданностью Лесина. Цель пьянки – упасть и валяться в собственной блевотине, достигалась им быстро и почти что профессионально. Водка пилась стаканами. После нужной дозы у Лесина стекленела улыбка, потом он клевал носом и отключался.

Против закуски он восставал всем своим существом – и против еды как таковой, и против ее потребления.

Помню, он позвонил и пригласил на пьянку к Борисоглебскому. (Борис Бейлин, друг Лесина. Кличкой Женя не одарил только меня. У него есть Трехконечный, Жидовская морда…)

Я, зная, с кем имею дело, корректно спросил про закуску. В ответ, естественно, услышал – как грязи!! Порадовавшись предстоящему обильному застолью, как свою лепту я привез кусок мяса и, кажется, пару яблок…

То, что я увидел в квартире Бори – старая квартира, первый этаж панельной пятиэтажки, меня поразил пол с видимым уклоном – превзошло все ожидания. На столе стояла литровая бутыль водки. Сидели Боря и Женя. И возле каждого, помимо стакана, на развернутом фантике лежало по аккуратно откушенной конфетке…

Как ни смешно, но моя закуска была встречена весьма равнодушно. Как известно, еда забирает кайф.

От этой пьянки осталось только воспоминание странного утреннего состояния, запомнилось, хотя встречается оно довольно часто. Когда опьянение уже прошло, но похмелье еще не наступило. Это очень короткий и странный период – кажется, что сквозь привычные черты мира проступает нечто, незаметное в обычное время. Может быть, Хозяин тут и ни при чем, может, виной тому легкий снег, медленно опускающийся сквозь серый утренний свет, редкие светящиеся окна еще спящих домов, ознобная рассветная тишина…

Это время я запомнил, но не уловил и не воспользовался. Я выпил рюмку невообразимо омерзительной с утра водки и, ощутив уже привычное воздействие – которое можно охарактеризовать как «обухом по голове» ушел из тихой квартиры на тихую улицу…

За восемнадцать лет пьянок с Лесиным запомнилось не так много – к тому больше половины пишущей братии Москвы, талантливой и бездарной, может похвастаться тем же. Я думаю, что после смерти Жени – типун мне на язык с кошачьи яйца, пусть живет еще сто лет – воспоминания о нем превратятся в хвалебную оду Хозяину.

Фактически, Лесин разделил свою жизнь на две половины – работу, который он выполнял трезвый и злой, и все остальное время, проведенное в сумасшедшей алкогольной пляске. Если он пишет, то он не пьет. Если он пьет, то он не пишет. Впрочем, это утверждение относиться в основном к его рабочим статьям – стихи, судя по их качеству, пишутся под хорошей хозяйской анестезией.

Так вот, кроме того, что эта личность фанатично предана Хозяину, она так же загадочна. Просто потому, что в редкие периоды моратория он почти ни с кем не общается – пока не пройдет похмельный психоз – а потом, став более-менее адекватным, в такой же пропорции он становиться и скрытным.

Дальше он выпивает свой первый стакан – и всяческие холуи литературной тусовки начинают клубиться вокруг и с радостью поддакивать бреду, который Лесин извергает тоннами. С другими он просто не общается. Нужно принять его манеру, нужно принять его игру, нужно с радостью дать себя вовлечь – и тогда ты станешь своим.

Причем с тонким чутьем, свойственным всем, кто изображает шутов, Лесин узнает людей, могущих быть для него действительно опасными. Он никогда не назовет «пидарасом» отсидевшего человека – сам был тому свидетелем – прекрасно зная, что за такие слова будет быстро напорот на нож. В случае настоящего конфликта он быстро замолкает, утихомиривается и предоставляет своему окружению заминать проблему.

На нашей бывшей даче в Икше Лесин разошелся – как-никак рядом был я, рядом был Андрей Мирошкин из редакции, рядом был мой друг Санек и еще какой-то парень, посвященный в особенности Лесинского поведения. А очередная фишка тогда у Жени была – «Ненавижу русских рабочих». Но об этих самых тонкостях, увы, никто не удосужился предупредить моего дядю. (Просто его дача и дача Андрея оказались рядом, более того – на одной улице поселка.) И когда Лесин в своей обычной манере просто упал в траву, дядя Коля, который пил вместе с нами, решил помочь пьяному другу. Рядом не оказалось никого, кто бы мог объяснить, что трогать этого спящего борова не стоит.

Коля, с истинно русской широтой, решил доставить почти незнакомого гостя, которого подкосила водка и жара, к себе в дом и положить спать в комфорте и безопасности. Взгромоздил потную, дряблую тушу на плечи, и даже пронес ее немного…

Без сомнения, Коля бы притащил его без передышки к себе, и уложил бы, и предложил похмелиться, и покормил, если надо. Но Лесин, на свою беду, очнулся. Понял, что его несут. Решил, что окружение рядом. И завопил.

– Не трогай меня, подонок, фашист!!

Добавить, что ненавидит русских рабочих, не успел – Коля, родившийся в послевоенные годы, среагировал как любой нормальный человек. Поставил Лесина на ватные ноги и объяснил, тяжелым кулаком по пакостному рту, кто фашист и кто подонок. Тот, как подкошенный, упал. Но Коля не из тех, кто способен бросить пьяного дурака на самом яростном солнцепеке – ведь может и сердечко остановиться, и с головой, с которой пьянь не дружит, возникнуть проблемы…

Он, упорный, взвалил Женю на плечи, пронес немного – и вот тут-то за все хорошее услышал, что обмякший на дружеском хребте мудак ненавидит русских рабочих

Николай, будучи сам именно потомственным рабочим, скинул Женю на землю и вновь внушил (по роже, по роже) что это как-то нехорошо…

Тогда только Женя понял, что окружения, которое обычно решает подобные проблемы, рядом – вот подлецы!! – нет, и почел за лучшее притвориться спящим. Коля благополучно допер его до своего участка, обтер кровь и положил в теньке на веранде.

Но Жене не спалось… Санек, входя на наш участок, увидел Лесина, лежащего на земле, и Колю с занесенным кулаком. Саня буквально повис на руке, а Лесин продолжал кричать.

– Подонок, ублюдок, фашист…

Санек был уже знаком с Колиной силой – тот очень ранним утром поднял его, прикорнувшего у затухающего огня, за шкирку в воздух и недобро спросил – ты к моей бабе приставал? Умирающий с перепою и не имеющий сил врать Санек, болтаясь над землей подобно коту, кивнул. И зажмурился – Коля очень ревнив – в ожидании неизбежной расплаты…Коля же поставил его на землю и хлопнул по плечу.

– Ну тогда пошли опохмелимся…

Так что Саня повис на каменных Колиных бицепсах уже второй раз – и хотя окровавленный Лесин, благоразумно не поднимаясь с земли, при виде поддержки продолжал поливать владельца участка грязью, того удалось остановить.

Подруга Коли, Галя, впоследствии спросила только – твой друг что, ненормальный? Объяснить ей, что нормальный, только чересчур эксцентричный, мне так и не удалось.

В ту пьянку Лесин, кстати, своим гнилым языком сделал Коле настоящий подарок. Чуть раньше на моей свадьбе Коля – будучи таким же рабом, как и все мы, но вырвавшийся в данное время на свободу – очень хотел испытать Лесина на прочность. То есть, попросту говоря, подраться с ним. Но Лесин просто не дал ему такой возможности – он мертвой хваткой обвил талию моей двоюродной сестры и упал мордой в салат. Когда девушка хотела освободиться, деликатно или не очень, Лесин просыпался, перехватывал ее покрепче и вновь валился очками в тарелку. Вряд ли Катюха чувствовала себя комфортно в мягких объятьях, но Лесин ее не отпускал. И побить его Коля не мог, помня старинный закон кулачных бойцов – не бить лежачих, тем более спящих.

Прочем, Лесину на свадьбе все-таки досталось. Ночью. От меня.

Лесин из комнаты для гостей, где все валялись вповалку, на четвереньках переползая через пьяные тела, целеустремленно добрался до спальни, так сказать, новобрачных. И полез, ни секунды не колеблясь, между мной и женой. Приговаривая при этом «Пустите, гады, пустите, сволочи…»

Я, конечно, поступил некрасиво и некультурно, но пинками выгнал его в коридор и объяснил, что Женя ошибся кроватями, и первую брачную ночь при всем уважении я с ним делить не собираюсь. Лесин, который, как известно, не дерется, свернулся калачиком, я его укрыл какой-то курткой.

Через пять минут он упорно карабкался на диван, возмущенно повторяя «Пустите, гады, пустите, сволочи, пустите, скоты, подонки…» Его атаки я мужественно отражал всю ночь и даже часть утра.

* * *

Один из любимейших друзей Лесина – Варан. Ныне покойный Сергей Варакин, за короткий срок прошедший весь путь, проложенный для него Хозяином – бросив учебу, бросив работу, теряя женщин, умер в унылой больничной палате от пневмонии. Не дожив и до тридцати…

И в этом случае, так же как и с моим отцом, роковую роль – на руку с Хозяином – сыграла мама Варанчика. Женщина очень боялась одиночества, поскольку мужа не было, а старшая дочь после свадьбы ушла из дома. Ей гораздо проще было давать деньги на водку и после корить сына за пьянство, чем остаться одной в пустой квартире…

Пьянки шли чередой – один раз мы поехали пить с Вараном на какую-то станцию. Взяли бутылку водки. Не самой мерзкой – я настоял, все-таки переживая за свое здоровье. И даже угрозы, что хорошую водку Варан пить не будет принципиально, не помогли. Он действительно не пил хорошую водку, мотивируя это тем, что чем водка лучше – чаще ее подделывают. Паленую никто подделывать не станет. Потому что она сама по себе паленая…

Встретиться должны были в вагоне электрички. Варан прошел мимо нас, глядя вперед остановившимся взглядом. Меня поразили его руки, истонченные при широкой кости, и раздутый, видимый даже под майкой живот. Черные волосы, торчащие вокруг головы этаким ореолом, круглые черные остекленевшие глаза…

Конечно, мы его догнали. Вышли, сели под дубком, не обращая внимания на ходивших рядом по тропинке людей, выпили по первой стопке – Варана неожиданно для нас повело и он вдруг свалился вдребезги пьяный. Я предложил дотащить его до дома – не бросать же друга в отключке? Но Лесин вдруг пришел в ярость – он понял, что Варан, сказав, что без денег, выпил до встречи с нами не меньше поллитра. Обычный, в принципе, поступок алкоголика заставил Лесина негодовать – но под моим напором мы все-таки попытались притащить Серегу к электричке. Там гнев Лесина поутих, но и силы кончились тоже. В итоге мы уложили Варана под лестницу, ведущую на платформу, и объяснили укоризненно смотрящему на это постороннему ханыге – мол, это не наш друг, и где он нажрался нам тоже неизвестно.

И правда в этом суетливом оправдании присутствовала. Нажраться Варан успел без нас. И моим другом он не был. Он был другом Лесина.

Мы ехали к Жене допивать нашу бутылку и он придумывал все больше и больше причин, оправдывающих этот, неэтичный с точки зрения рабов Хозяина поступок.

Пили на берегу канала в Тушино – с двумя девками, подругами Варана. Одна требовала водку и обещала показать стриптиз – стащила лифчик и пришла в бешенство, когда оказалось, что водка кончилась. Вторая появилась позже, принесла водку и по поводу стриптиза даже на заморачивалась – мгновенно разделась догола. В итоге некоторые люди, гуляющие сверху по тропинке, проходили мимо нас раз по двадцать…

Ее раскованность помогла нам, когда на другом берегу переплывшего канал Женю хотел забрать наряд. (Плавание – единственный признаваемый Лесиным вид физической нагрузки)

Мент, молодой деревенский парень, чуть не сгорел со стыда, когда полоска волос на лобке нашей собутыльницы появилась и замерла как раз на уровне его лица…он сидел окаменев, уставившись на руль, и пылал ярче запрещающего огня светофора. А тут я еще с пьяным красноречием убеждал, что мы поэты, писатели, и что брать нас – все равно что ссать против ветра. Только проблем будет гораздо больше. Лесин, как и положено, молчал в тряпочку.

Теперь Сережа Варакин, Варан ушел из жизни первым – и стал занимать почетное место по количеству посвященных ему Лесиным стихов.

«Пр. В.» – это значит – Придурку Варакину. Правда, последнее время что-то в голове Жени щелкнуло, и иногда он посвящает людям стихи без своих любимых оскорблений. Для него это значит – наступить на горло собственной песне. Человек настолько вырос морально, что просто диву даешься – ведь ему всего за сорок…

«Я вас всех переживу, Ты смеялся, мы смеялись, Рюмки падали в траву, Только рюмки и остались. Только сладкое питье Разлилось и разлетелось, Вот и кончилось житье, И бытье куда-то делось»

Из моих пьющих друзей Лесина довольно хорошо знал только Санек – благодаря его пацифизму и благожелательности я мог пить с ними вместе, не боясь, что после очередного перла Лесину расшибут голову.

Впрочем, как известно – друзья друзей редко бывают твоими друзьями. Двоих из Лесинского окружения трясет при упоминании одного моего имени. Один опасливо и вежливо общается при встрече, но держится в стороне. Четвертый вроде относиться хорошо – но живет уже не в России. Он входит в троицу, знакомством с которой я удивляю людей: еврей – строитель, еврей– водитель и еврей – обладатель дана по айкидо.

Журналистом – полужидком (хотя сам Лесин гордо и неоправданно зовет себя жидом) никого не удившись…

Последняя наша пьянка с Лесиным была тяжелой. Моя бывшая жена написала заявление в милицию – избил, угрожал убить, и повторяется такое не впервые. Даже зафиксировала в травмпункте несуществующие синяки. Да, я орал. Да, тряс ее за полы халата. Но, если честно, она это вполне заслужила – с чем, кстати, позже согласилась и сама.

Я снимал стресс в кабаке, в подвале на Никольской улице. Позвонил Лесину с предложением продолжить банкет. Он пригласил меня к себе в Тушино… Встретились, посмеялись. Я купил водку, закуски, запивки, сигарет. И все шло хорошо – хотя недовольство Лесина тем, что его поят, было видно невооруженным глазом.

После второй-третьей рюмки я попытался поделиться некоторыми своими проблемами относительно Егора. Все-таки Женя субботний отец двоих сыновей…

И тут Лесин позволил себе такое высказывание в адрес моего пацана, что я с великим трудом удержался и не свернул ему шею. Видимо, Женя почувствовал, что перешел грань, которую переходить нельзя ни при каких обстоятельствах, очень вежливо и холодно извинился и попросил меня уйти.

Но я не ушел. Мало было радости сидеть в его грязной конуре – но я словно издевался над его беспомощностью. Я не мог его избить, хотя очень хотелось. Я просто сидел, пил водку, курил, подолгу разговаривал по телефону, выясняя, чем мне грозит Машкино заявление. Беседовал с бывшей любовницей. Потом с участковым. Ждал, пока уляжется ярость, вызванная – впервые за восемнадцать лет – Лесинским поганым языком.

И на прощанье услышал – «Надеюсь больше никогда тебя не видеть». Ну, что ж. Года сокрушительных пьянок позади. Лесинская физиономия, спасенная от кулаков десятки раз. Рецензия в несколько строчек на одну из десяти моих книг. (Опубликованная во многом благодаря стараниям Андрея Щербака-Жукова.) Лесин во всей своей красе. Хотя такому финалу не стоит удивляться – нас свел Хозяин, еще на первом курсе Литинститута, и развел нас тоже он.

В своей последней книжке (Их, тоненьких, три. Две стихов, одна, в соавторстве, прозы) он написал – «А потому что этот прекрасный, удивительный, дивный мир сам был сплошным кабаком. Садись где хочешь и пей что нравиться. Мы, собственно говоря, так и поступаем. И вас советуем» Мимо цели, Женя. Если мир дивен, прекрасен и удивителен, он никак не может быть кабаком. Кабак – это вонь, мрак, грязь и гибель. Был, есть и останется. Все доброе и хорошее находиться за пределами этого круга, в отдалении, не способное существовать в запойном мороке. Ты это прекрасно знаешь… и все-таки советуешь.

* * *

Жура, Журик, Серега Журавлев. Одни из самых моих старых, любимых и порядочных друзей. Мы могли не общаться годами – но при этом я знал, что в октябре я обязательно услышу низкий голос заядлого курильщик. «Ну здорово, мерзавец, поздравляю». Я, конечно, отвечу в таком же благожелательном стиле…

Раньше я уже писал о кружке юных биологов и краеведов – так вот именно из того, уже совсем забытого времени детства и идет наша дружба.

Это тот редкий случай, когда нас свел не Хозяин – хотя, конечно, его смрадное дыхание слышалось и тут – а лес.

На какое-то время, когда я переметнулся к дарвинцам, пути наши разошлись – и свел нас Ботанический сад Биофака МГУ. Именно к Журе ездила шумная и насквозь прокуренная компания, бренчали на гитаре, пили вино из мелкого кислого дачного винограда. Жура крутил роман с Ирой Смоляковой, по достоинству оценив ее пышную фигуру, я сох по девушке со светло-русыми, мелко вьющимися волосами – Машке Штейнберг. На первом этаже в подъезде Машки жила Ира Бракер со своими интеллигентными, вольнодумными, слегка антисоветски настроенными родителями. Там меня познакомили с творчеством Солженицына и дали прочитать «Один день Ивана Денисовича»

Журик был самым загадочным из нас – впрочем, и самым взрослым. К тому времени, если мне не изменяет ослабшая память, он уже отслужил в армии и на нас, щеглов, мог посматривать с понятной снисходительностью. Он обычно лежал на диване с пепельницей на животе, молчал, посматривая на всех черными хитрыми глазами, и посмеивался. Реплики его всегда были односложные но, как правило, вызывали бурю смеха. Может быть, потому, что случались они не чаще раза в несколько дней.

У него обнаружили лимфогрануломатоз – то, что в простонародье называется раком крови, или, если быть точнее, раком лимфатических узлов. Не понимая серьезности заболевания, мы с Иркой вздохнули с облегчением – так как боялись, что у него синдром приобретенного иммунодефицита. Тогда еще не было такой широкомасштабной компании о профилактике СПИДа, и вообще про страшную болезнь мало кто знал. Никто, можно сказать, кроме нас, будущих биологов.

Мы с Ирой ездили в раковый корпус, Серега – в линялой синей больничной пижаме – спускался к нам. Все дружно тосковали по лесу, в какой-то степени наигранно, и бывало, что разводили крохотные костерки на газоне под прикрытием кустов живой изгороди.

Потом меня загребли в армию – Жура был уверен, что не проживет эти два года, я с ним не спорил.

Я вернулся. Хорошо помню нашу первую встречу – и пришел в гости к Филе Буксину (наш друг, тоже из кружка, давно уже убитый Хозяином.) на Лубянку. Филя работал в подвале реставратором – краснодеревщиком. Я походил по Лубянке, нашел нужный дом, который оказалась в подворье какой-то древней церкви, спустился по крутой лестнице в подвал. И вдруг навстречу мне, кроме Фили, метнулся кто-то сутулый, черный, похожий на Гоголя… Жура!

Выжил, дружище, справился с болезнью и живет себе дальше.

Кажется, Филя повез на какую-то квартиру – из тумана годов вспоминается печатная машинка на тумбочке возле дивана, листочки стихов, пепельница, полная окурков, какая-то пьяная девица, замучившая нас сначала заунывными песнями, а потом – не менее занудным разговорами с бросившим ее молодым человеком.

Филя уединился с глазастой белобрысой девицей в комнату и не выходил уже оттуда – кому надо было, заходили туда сами. И деликатно выходили, когда девица требовала от Фили продолжения любовных игрищ.

Так что Жура выжил – но эта вот присказка – «Умру я скоро» осталась у него на долгие годы. Народ смотрел на меня с ужасом, когда в ответ я хлопал его по плечу и говорил что-то вроде «Давай-давай, все обещаешь да обещаешь…»…

Мне очень нравилась его семья – Света, Димка, мать. Жили они очень дружно и сплоченно – пока не умер отец. Мне кажется, что он просто не захотел оставаться в изменившимся мире. Жура был со мной согласен. И вместе с отцом исчезла и семейная сплоченность. Мать уехала на дачу, благо дом в Заветах Ильича зимний, а два брата и сестра остались в трехкомнатной квартире.

Я туда наезжал, как торнадо – шумел, смеялся, заигрывал с Светкой, доставал и холодильника еду, не обращая внимания на то, кому она принадлежит, приводил с собой гостей, командовал. И мне было все равно, что закусываю я вместе с Димой колбасой его сестры, взятой с его полки. Почему-то мне это все сходило с рук…. Дима рассказывал о своих делах, Светка о своих, Серега про свои проблемы.

Правда, на даче я был нежелательным гостем – Журина мама, очень милая и заботливая женщина, вздыхала. «Ты, Костя, конечно, приезжай, но вот только зачем ты с собой столько водки привозишь?» В то время я и помыслить не мог, как можно проводить время без Хозяина.

Я привел Серегу в театр «Гистрион» – была такая любительская студия в подвале пятиэтажки возле метро Университет. И вдруг оказалось, что в нем скрывается несомненный актерский дар – он не терял дара речи под внимательными глазами в темном зрительном зале и в любую роль привносил что-то свое, необычное. Хотя манеру поведения, конечно, не изменил – все такой же сутуловатый, молчаливый, с черными прямыми, блестящими, как вороново крыло, волосами и неподвижным пристальным взглядом.

Именно там, в театре, Жура познакомился со своей женой. Я был свидетелем на свадьбе и помню, в какую ярость пришел Серега, когда ради шуточного выкупа невесту увели из-под венца. Мне пришлось, наплевав на все традиции и используя широту русского языка не полную катушку, возвращать украденную обратно.

Брак оказался несчастливым. Я не помню имени Журиной жены – ну вот такие вот особенности памяти – зато отлично помню, как щуплый Серега дрался на кухне с ее не менее щуплым, волосатым, хиппового вида парнем. Настя – все-таки, по-моему, ее звали так, но не уверен – никак не могла решить, чью сторону принять, но все-таки выгнала нас.

Я как-то завалился к ней в гости – когда, пьяный, испытывал настоятельную потребность в общении. Рассчитывал найти Серегу, но все тот же волосатик, не пуская меня даже на порог, невежливо объяснил, что Журы в квартире нет, Насти тоже нет и мне, мудаку, делать в его жилище тем более нечего. Но от пьяного Уткина отвязаться не так-то просто – когда трезвон, поднятый мной, грозил поставить на уши всех соседей, в темном коридоре вдруг образовалась отсутствующая Настя. За то время, что я ее не видел, она как-то похудела и изменила цвет волос, из соломенной превратившись в обыкновенную брюнетку.

Впустила она меня, очевидно, только чтобы насолить своему братцу. Я, сидя в ее комнате – которая, в принципе, служила жильем и моему другу – глотал в гордом одиночестве водку и безуспешно пытался завязать хоть какой-то разговор. Настя же, с грустно-отсутствующим видом акварелью рисовала разноцветных мышат с черными лапками…

Помню, что на свадьбе Журы его сестра выбирала места потемнее и поукромнее – и целовалась со своим парнем, и никак не могла остановиться. Он поженились, но и на ее судьбу тоже ложиться черная тень Хозяина.

По причине, неведомой мне – а я, чтобы не бередить рану, не расспрашивал – во младенчестве умер их ребенок. И Светкин муж, набирая скорость, пошел под откос.

Сначала он был вполне приятен во хмелю – высокий и обаятельный, с приятным лицом, которое портили только слишком хищно вырезанные ноздри – без агрессии поддерживал беседу и шутил. Пил я с ним только одни раз – тогда сам процесс пития был забавен. Дело в том, что мы вынуждены были принимать на грудь единственный доступный в тот день напиток с бодрым названием «Шанс» А варианты и попытки угадать, что за шанс такой нам любезно предоставляет государство, были, сами понимаете, бесконечными.

Доброта претит Хозяину. Если человек после первой рюмки – само благодушие и всепрощение, то в дальнейшем он становиться неуправляемым и непредсказуемым зверем.

Светкин муж устраивал дебоши, потом приползал в слезах раскаянья, едва ли не животом по грязи – и она, по классическому сценарию русских женщин, его прощала. Такое положение дел могло длиться годами, но кончилось именно тем, что и должно было кончиться. Сотрясением мозга и больницей… Я узнал об этом задним числом, когда Света давно уже выписалась и выздоровела – и только это спасло ее бывшего от серьезных увечий. Хотя не знаю, что произойдет, если я его вдруг случайно встречу…

Но – моего друга Журу убивает не Хозяин – хотя он свою руку тоже приложил. Журик всегда был заядлым курильщиком. Может, от какой-то глубинной неуверенности в себе, может, для того, чтобы хоть чем-то себя занять во время своего постоянного молчания, курил он всегда очень много.

Но не так, как последнее время. Он приехал ко мне на дачу – и я, видевший его множество раз и в самых разных видах и состояниях, был неприятно поражен.

Дряблая, серая обвисшая кожа, до смешного тонкая шейка под широкими скулами, морщинистый лоб, мешки под глазами…

Он стал более общительным и после третьей банки пива даже принял участие в общем разговоре.

В день у него уходит примерно три пачки, в лучшее, спокойное время – две. Он прикуривает от одной сигареты другую, постоянно покашливая, он уже не может спать, без того, чтобы не встать и сделать пару-тройку спасительных затяжек. Я пробовал уговорить его бросить… что он мне ответил, и так ясно, можно не продолжать.

Конечно, каждый убивает себя так, как ему больше нравиться. Один превращается в животное, лишь лохмотьями и одутловатым лицом оставаясь похожим на человека. Другой всю жизнь, упорно и целенаправленно дышит удушливым смрадом, находя в этом какое-то мрачное, самоубийственное наслаждение.

Филя Буксин. Первый, самый первый, открывший список жертв Хозяина среди моих друзей и близких.

В кружке – да, в том самом кружке – он занимался энтомологией. В карманах его ободранной блестящей дубленки всегда лежали какие-то коробочки с личинками и жуками, которых он находил, отковыривая ножом куски коры с мертвых деревьев. Он говорил слегка в нос, который у него был с легкой горбинкой, был обаятельным, глазастым, с длинными чуткими пальцами. Его дневники отличались забавными рисунками – смешные человечки повторяли наши дневные приключения.

Потом он ушел в армию и вернулся совсем другим. Молчаливым и, чувствовалось, озлобленным.

Именно с ним я едва не подрался из-за девчонки, той самой Галки, блондинки с черными, как смородина, глазами. Помню, что она снисходительно принимала мои неуклюжие ухаживания – но зато к Филе подсела сразу. Уселась на пол, возле его колен, и закрыла глаза, подставляя легкой ласке его пальцев щеки, скулы и кайму губ.

Я уже был пьян и, увидев такую вольность, пришел в ярость. Драки не получилось, я тогда был чересчур интеллигентен, и вылился мой неправедный гнев в беготню по заснеженному лесу, кувырканью по каким-то заваленным буреломом оврагам… я был в одном свитере, джинсах и кирзовых сапогах. Окоченел так, что не чувствовал ни рук, ни ног, и когда протрезвевший и уставший ввалился на базу, меня встретил, протягивая дымящуюся кружку с чаем, Филя. Галка, как и всегда, была весела и задорна.

Потом наши с Филей пути разошлись – я слышал, что он все больше пьет, но не обращал на это внимания. Кто из нашей компании не пил? Слышал, что женился, и вроде бы даже завел ребенка – но, как и у большинства из нас, что-то у него там не ладиться.

И вдруг встретил Филю на Птичьем рынке – на старом еще, находящемся на Таганке. Филя нес банку и с рыбками и парую люминисцентных ламп. Я тоже куда-то торопился, и обменялись мы только парой фраз – а на мое предложение выпить Филя испуганно замотал головой. Все, не пью, в завязке, ребенка растить надо…

Довольно скоро я узнал, что Фили не стало.

* * *

Боря Пьянков – жизнерадостный, говорливый рыжий толстяк с будто бы специально подобранной фамилией. Познакомились мы все в том же Ботаническом саду и, помню, что первое время он меня страшно раздражал. Его чуть шепелявый язык был подвешен как надо – и иной раз он меня доводил едва ли не до слез, мне приходилось прилагать титанические усилия, чтобы вести себя, мягко говоря, достойно.

И если о наших пьянках с Лесиным можно написать толстый том, то описание одних только пьянок с Пьянковым займут томов, наверное, десять. Первый напиток, употребленный вместе с ним – кислое вино из дикого винограда, про это я уже писал. Последний – медового цвета виски, который он смаковал, перемежая с затяжками. Я традиционно пил водку – и он тоже потом ко мне присоединился.

Пожалуй, не одну страницу займет голое перечисление мест, где Хозяин планомерно и целеустремленно нас разрушал. Если вкратце – Лаборатория электронной микроскопии при биофаке МГУ, где я работал лаборантом и сторожем, две больницы, где мы теряли время, работая охранниками, школа, куда он затащил меня преподавать историю, дворы, гаражи, парки, квартиры знакомых, полузнакомых и вообще незнакомых людей, подъезды, забегаловки, берега…

В лаборатории электронной микроскопии не пить было нельзя – уж больно хорошая компания подобралась на первом этаже странного здания. Оно стояло под откосом – так что нижние этажи смотрели на поросший травкой склон, а первый этаж (или второй?) с дорогой соединял мостик. Со стороны лаборатория смотрелась как куб, поставленный на куб меньшего диаметра.

Хорошая компания собралась на первом этаже – Боря отвечал за микроскопы, дающие объемное изображение исследуемых предметов, в соседней комнате Дима – двухметровый мачо – заведовал аппаратами, с помощью которых рассматривали тонкий срез объекта. Я вместе с Катей занимался проявкой и печатью фотографий с результатами.

Кстати – в то время в лабораториях главного корпуса работал легендарный Лев Термен. Изобретатель, знакомый с Лениным и Сталиным, имевший возможность стать миллиардером в Америке (Терменвокс, музыкальный аппарат, работающий без струн, клавишей, мембран и так далее. Высоту и частоту звука исполнитель меняет плавными движения руки в воздухе. В тридцатые годы инструмент пользовался бешеной популярностью за океаном) – вернулся на родину, чтобы попасть в шарашку. Творил в элитной зоне за паек на благо государства, и уже в старости мировая знаменитость резала, точила, паяла в подвалах МГУ – в частности, в фотолабораторию по чертежам Бори были сделаны промывочные ванны с проточной водой.

Так вот, везде и всюду для ухода за высокоточной техникой применяется чистейший спирт – и наша лаборатория исключением не была. Начальник Давидович, которого все звали просто шеф, был старым мудрым вороном и выдавал спирт для технических нужд в таких дозах, которыми можно было только прыщик прижечь. Или, действительно, протереть контакты…

С водкой тогда были проблемы – и Боря Пьянков экономил на технике неделями, пока набиралась нужная доза. Потом мы ее разводили в прозрачной стеклянной колбе и использовали немного по другому назначению…

Так все и продолжалось, пока шеф не принял на работу Диму. Перед обаянием этого атлета устоять не мог никто – девушки, которые таяли, как воск, в счет даже не идут. Дима в первую же неделю выяснил, что в месяц на обслуживание микроскопа положено два литра спирта, из которых выдано триста грамм.

Потом в одни прекрасный день, когда не было работы, и очень хотелось выпить, Дима решил. «Пойду – ка схожу к шефу, заберу у него спирт.» И пошел, провожая ехидными взглядами жаждущих. Мы-то знали, сколько уже было обреченных на провал попыток взять разом весь положенный спирт…

Дима вернулся расстроенный. В мускулистой руке он сжимал литровую колбу, полную спирта.

– Ну и жук наш шеф…я просил литр семьсот, а он еле-еле один литр наскреб.

Представив шефа, наскребающего положенный литр, мы пришли в буйное веселье.

– А как ты его попросил?

– Да просто – пожал плечищами Дима. – Подошел и сказал – Георгий Натанович, мне тут спирта два литра положено, выдайте пожалуйста.

– И что? – хором спросили мы.

– Ничего. Он засуетился стал в колбу наливать…

Этот день был знаменательным – шеф пригласил американцев, надеясь на грант, и на нас почти не обращал внимания. На столе шефа стояли красная икра, виски и кофе со сникерсами.

Поскольку для охмурения богатых заокеанских дядек шеф хотел показать свою современную технику – а они бы не оценили закуску на панели управления и пепельницы из чашек Петри – то мы перебазировались в темную фотолабораторию.

Американцы пили виски и закусывали его сникерсами – от икры и сырокопченой колбасы они осторожно отказались. Мы, в темной лаборатории, пили разведенный спирт с едва уловимым запахом срочно наброшенных в колбы лимонных корок и закусывали тем, что принесли с собой для обеда.

Комната шефа и лаборатория были расположены одинаково, по сторонам небольшого холла – и вполне демократично в обоих помещениях бурлила пьянка.

И закончился визит тоже очень демократично – шеф решил познакомить важных гостей со своими прилежными работниками. Мы приползли, стараясь хоть как-то удержать равновесие. Помню, что я не мог просто сфокусироваться – люди и предметы вокруг даже не двоились, а троились. Шеф представил меня как начинающего писателя, и заинтересовавшиеся было американцы остались разочарованы – будущая знаменитость оказалась то ли заносчивой, то ли робкой. Я даже кофе не пил, хотя, может быть, оно бы помогло – потому что никак не мог решить, какую из многих чашек взять. Зато жизнерадостный Боря кофе пил. Он поднял чашку с прилипшим блюдцем и долго заразительно этому смеялся, потом стал стряхивать блюдце, расплескивая горячую жидкость – если я не ошибаюсь, оно упало аккурат в красную икру.

Дима в это время целовался на улице с какой – то крупной и мне незнакомой девицей. Их вежливо обошли американцы, равнодушно осмотрел озабоченный чем-то своим шеф – они целовались. Мимо ходили к бандерлогам (так мы прозвали заносчивых женщин– микротомщиц, делающих микроскопические срезы препаратов для исследований. Они жили на самых верхних этажах) клиенты– биологи – Дима целовался с девушкой. В конце концов кто-то спросил шефа – а что это у вас, собственно, на крыльце происходит? Какой-то секс, которого у нас, как известно, нет и быть не может. Шеф выбежал, покрутился возле парочки, покашлял – и, сообразив, что его просто не замечают, удалился. Вместо него был прислан Богданов, заместитель шефа, отвечающий за техническое обслуживание лаборатории.

Он, прижатый к стене требованием шефа, был вынужден проявить решительность. Кроме всегда выручающего вежливого покашливания Богданов даже повысил голос и даже подергал Диму за одежду. Осознав, что все это бессмысленно, он возмущенно обратился к нам, на его непонятные требования Катя ответила низким романтичным голосом.

– А может у них любовь?

– Какая может быть на крыльце любовь в рабочее время? – подпрыгнул Богданов знающий всю широту толкования этого слова и понимающий, что если Дима решит не ограничиваться поцелуями – то никто ему не сможет помешать совершить акт любви прямо у всех на глазах. Мы молча наблюдали за развитием событий. Мы сочувствовали Богданову – к тому же все помнили, как однажды утром он решил помочь Кате, которая при своих габаритах была все-таки девушкой, отнести в фотолабораторию рюкзак. Катя приехала на работу прямо с какого-то бардовского слета и утомленно курила возле своего «Ермака». Богданов решил быть джентльменом, взялся за лямку, чтобы вскинуть девичью поклажу не плечо… рюкзак не шелохнулся, а бедный помощник вымученно улыбнулся, засучил рукава, взялся за рюкзак двумя руками… после пятой попытки, когда народ уже не мог скрыть усмешек а с Богданова ручьями лился пот, Катя отодвинула его со словами.

– Не надо, спасибо. Я его грушами нагрузила. Грушек, понимаете, захотелось.

Закинула на плечо без видимых усилий и со слоновьей грацией прошла в нашу комнату. Катя весила тогда примерно около сотни. Когда она появлялась из-за тяжелых портьер фотолаборатории, щуря от света глаза и занимая собой весь проем – некоторые ученые пугались…

Все-таки Дима ушел – очевидно, ему просто надоела отвлекающая возня и суета возле них… я так и не узнал, был ли он вообще знаком с этой девицей.

Тогда вообще было странное время – агонизирующее государство еще что-то выделяло на науку и оплачивало такие теплые должности, как вахтер и ночной сторож. Вахтером служи Филипп – молодой парень с серьгой, непроницаемыми глазами и великолепными, крупными, чуть выдающимися вперед зубами. Он сидел напротив пустых вешалок для одежды, раскачивался на стуле и слушал музыку.

Я тоже был сторожем и после работы раз в три дня оставался на ночь – и в сумме получал зарплату, равную зарплате шефа. Спать в лаборатории было не страшно, но жутковато – недавно построенный корпус проседал, и в ночной тишине постоянно раздавались какие-то необъяснимые щелчки, потрескивания и похрустывания.

В то веселое время нам просто так не пилось – и хотя отлучаться с поста нам строго настрого запрещалось, после первой бутылки, которую мы, как порядочные алкоголики, выпивали строго вдвоем, мы отправлялись на приключения.

Это были тяжелые для Хозяина времена – но верным слугам проблемы не страшны. Отец, который не мог достать нормального алкоголя, пил исключительно одеколон – и в результате у него зарубцевалась язва. Мы не были столь брутальны, и вполне бы могли жить нормальной, трезвой человеческой жизнью – но Боря проповедовал культ пьянства.

Не удивительно, что любимым его писателем бы Эрих Мария Ремарк – хотя, в отличие от писателя, мы не были покорежены страшными войнами. Но одурманиваться нам хотелось не меньше…

Забавно, но мы всегда умудрялись находить способы убить мозг – поскольку эйфория, создаваемая Хозяином, по сути всего лишь продолжительное кислородное голодание…

Причем ситуации бывали просто анекдотические. Помню, пошли в магазин Балатон – Катя, Боря, я. В зале змеились очереди к кассам – но не было видно ни единой бутылки. Я воспрял духом – в этот день друзья раскрутили меня на выпивку, а денег мне, скажу честно, было жалко. Я, чувствуя тихую радость – сэкономленные рубли грели мне душу – осмотрел зал и сказал.

– Ребята, не надо считать меня жмотом. Что там водка! Я бы коньяка купил две бутылки, если бы он здесь продавался…

Боря и Катя почувствовали ехидство в моем голосе, но крыть было нечем – действительно, во всем магазине не было ни грамма спиртосодержащих напитков. Мы уже пошли к выходу, но в этот момент народ всколыхнулся, а на лицах моих друзей появилось неописуемое выражение… моя же рожа просто вытянулась и позеленела, как огурец – в зал ввезли тележку, полную позвякивающими бутылками коньяка. Потом еще одну и еще…

Другой раз мы потратили несколько часов, чтобы найти магазин, в котором можно было отоварить наши талоны на водку. Поскольку мы работали возле Университета, то и район поисков был соответствующий, но в итоге мы нашли какой-то универмаг, в котором от конца в конец шевелилась, дышала, зорко следила за соседями жирная очередь. Изнемогающие от жажды люди позвякивают пустыми бутылками – в те благословенные времена полулитровую емкость отравы можно было получить только в обмен на емкость пустую.

Выстояли – несколько часов, обменяли, купили. Пришли в лабораторию, но пили почему-то – не помню уж, почему – не в наших помещениях, а других комнатах. Там хозяйничала женщина, бывшая последовательницей печально знаменитого Лысенко. ОТ него, недоброй памяти ученого, в комнате росли лично им посаженные растения – одно из них, оказавшееся крайне живучим, до сих пор процветает в моем отсеке. Конечно, это какой-нибудь стотысячный отросток того плюща, что посадил сам Лысенко, но все же…

Кстати, есть аура или нет – никем пока не доказано, не опровергнуто, впрочем, тоже. Но во всех зданиях университета, который, как известно, строили зэки, я испытывал приступы необъяснимой печали, которые накатывали, как волны.

Для справки – лагерь, в котором жили заключенные, находился на территории нынешнего ботанического сада. Домик начальника отвели мне под раздевалку. Там мы тоже частенько пили – и не только чай.

Так вот. Странно смотрелась мебель и настольные лампы сороковых – пятидесятых годов в здании, пахнущем еще не просохшей штукатуркой. Хотя было даже уютно – мы разложили какую-то собранную для Бориного ночного бдения снедь, включили лампу, которая вполне могла слепить какого-нибудь обезумевшего от перелома судьбы профессора, и приступили.

Одну бутылку мы усидели довольно быстро. Разговаривали, как положено, обо всем и ни о чем, блестя глазами и вытирая проступивший пот, закуску использовали не как еду, а именно как закуску – то есть чтобы перебить мерзкое послевкусие.

Когда первая емкость была благополучно усижена, наступила очередь второй. Мне тогда в голову не приходило, что одной бутылки на двоих вполне достаточно, и для того, чтобы организм успел справиться с последствиями отравления, нужно остановиться. Я считал в те времена, да и долгие годы потом, что пить нужно столько, сколько есть в наличии. И прекращать застолье, если из бутылки можно выцедить хоть одну каплю – непростительный грех.

Вот мы уже открыли вторую – я ее, благоухающую ароматом растительного яда этилена, ставлю на стол. Ставлю аккуратно, бережно и можно даже сказать – нежно. Но как только дно коснулось стола – я даже руку с горлышка не успел снять – оно разлетелось на осколки, и зловонное содержимое мигом обрушилось на стол.

Мы так и замерли с открытыми ртами – таинственный дефект в стекле лишил нас продолжения банкета и возможности мучиться и умирать с утра…

Не стоит думать, что в самом начале Хозяин всегда добр к своим рабам, рюмками вливая в них лишь кратковременное веселье и удаль. Нет, и тогда уже поднимала свою змеиную голову злоба.

То Боря, озверев непонятно отчего, начинает крушить кулаком стальной корпус профессионального стационарного фотоувеличителя – так что весящая за сотню килограмм дура сдалась и покривилась.

Катя потом долго стояла в раздумьях возле своего рабочего места – то ли это правда и увеличитель неведомо отчего перекосило, согнув стальную трубу крепления, или это последствия бурной ночи и обман зрения?

То мне не понравятся Борины манеры – кажется, он меня не очень вежливо отодвинул в сторону – и я ему вежливо засвечу по наглой рыжей морде. Он ответит, я спланирую в другой угол, встану и брошусь в бой. Помниться, я действовал как кулаками, так и коленями, компенсируя недостаток веса и опыта, и, решив дать Боре пинка, умудрился попасть по его достоинству. А в этом же помещении, за глухими темными шторами, тихо разбирались с тайнами клетки солидные ученые. Они, как истинные интеллигенты, не обращали внимания на рычанье и мат…

Боря озверел от удара по яйцам. От его ответа я кубарем улетел за занавес, ударился головой об микроскоп, встал, поправил рубашку, извинился и вышел. Потом в той же последовательности еще три раза…

Ученый, помниться, почти не отрывался от окуляров, только на мои извинения отвечал – да ничего, бывает. Потом, когда мы протрезвели и все утряслось, он пояснил. «Надо было вступиться, но в таких ситуациях непонятно, кому помогать…»

Напротив, в старом здании с круглыми, как иллюминаторы окнами под крышей, находилась метеостанция. Там работал метеоролог Шурик – суетливый человечек в очках, длинных волосах и лысине. Он был каким-то образом связан с миром кино, приглашал на съемки и просто на киностудию – посмотреть. Убеждал, жонглируя солидными именами, что он там свой человек и все его знают…

Да, действительно, знают.

В фильме «Обыкновенное чудо» есть замечательный статист – тот, которому Леонов выливает на лысину кофе, тот, кого министр-администратор Миронов подтаскивает за шкирку и ставит перед разгневанным королем, кого потом откидывают пятерней за лицо…

Роль у него такая – в самый неподходящий момент вылезать и смотреть с тупым и испуганным лицом. Ну вот и Шурика знали примерно так же. «А, Шурик, привет. Отойди, не мешайся…»

Общаться с ним было забавно – к тому же мы были молоды и зубасты. К тому же в те года началась моя эпопея с Литературным институтом, три моих армейских рассказа прошли творческий конкурс – чем я очень гордился. Сын шефа, которого мы совсем не изобретательно звали «шефенок», даже дал мне прочитать свои рассказы. Они были отпечатаны на принтере – на заре компьютерной истории это было солидно – и представляли собой листки непроходимой и совершенно бездарной пошлости. Мне запомнилась фраза «Волк закричал нечеловеческим голосом». Не исключено, что даже ее он украл – поскольку потом где только я не встречал этот перл. Хотя, может быть, шефенок является настоящим ее настоящим автором – тогда, и я снимаю шляпу, его творчество стало очень популярным…

Так вот мы частенько сидели с Шуриком – я, начинающий писатель, Боря, считающий себя технической интеллигенцией, но тоже на досуге марающий бумагу, и суетливый мужичок из мира кино.

Справедливости ради надо сказать, что Шурик был хороший метеоролог и рассказы его про скрытые механизмы, обрушивающие на континенты то дождь, то снег, то зной – конечно, в иной последовательности – были увлекательны.

Как и положено, пили мы до упора – я порой с трудом поднимался с тяжелых кожаных кресел, доползал до нашего корпуса – благо двери были буквально напротив и выключался до утренней тошноты. Шурик же должен был каждый час снимать показания с каких-то метеорологических приборов, но, доказывая, что мастерство не пропьешь, он делал это в любом состоянии.

Как-то раз, рассчитав, что наши смены опять пересеклись, мы – уже под хорошим градусом – решили навестить киношного друга. Но звонки, еле слышные за тяжелыми сталинскими дверями, оставались без ответа. Решив, что Шурик либо спит, либо хамит и не хочет видеть наши дружеские хари, мы применили радикальные меры. Нагрузив карманы бутылками и закуской, полезли на забор…

И вот мы уже на самой высоте, сидим, как два орла, и собираемся спускаться на чужую территорию – и едва не падаем от негромкого женского голоса.

– Простите, а вы к кому?

– К Шурику – отвечаем, уже не зная, что делать и как быть. Девушка, оказывается, с интересом наблюдала за нашими упорными и безуспешными попытками проникнуть на станцию – а мы, пьяные дураки, ее в упор не видели.

– Мы к Шурику…

Качаемся на высоте и понимаем, что раз эта девушка здесь – то Шурика нет, и, следовательно, надо лезть назад. Но ох как не хочется – девушка хорошенькая – и прыгать на газон станции неловко как-то…

Конечно, в итоге спрыгнули. Познакомились, разговорились, пили вино и читали стихи…

С девушками вообще постоянно случались какие-то странности. Как – то раз с утра выхожу и вижу, как неземной красоты создание в комбинезоне и сапогах толкает тележку. В тележке – синеватые куски говяжьих туш…

Я, как настоящий мужчина, вызвался помочь. Помощь была принята и я истекал потом, толкая груженую мясом тачку в горку. Привез мясо к вольерам, за которым бесновались, предвкушая завтрак, борзые и гончие. И только собрался перевести мимолетное – я даже имени спросить не успел – знакомство в ряд более основательных, как вышел огромный, с бородой и космами по плечи мужик.

– Это кто?

– Помог мне тележку довезти…

– Через три минут я выпускаю собак. Если не успеешь добежать до ворот – пеняй на себя.

До ворот я долетел за минуту…

Это был Тарик, Тариэл Габидзашвили, знаменитый в кинологических кругах заводчик русских борзых – как псовых, так и хортых. Питомник занимал часть Ботанического сада, ночью собаки патрулировали территорию. Кроме охотничьих, у него жил второй в Союзе ирландский волкодав и несколько волков.

Жизнь продолжалась – ну не могли мы усидеть на объекте, если водка закончилась, но закуска еще есть. Правда, закуска была весьма оригинальной – жареная куриная ножка. Напомню, что то были лихие, как сейчас говорят, и голодные девяностые…

Цыпленок, от которого была отделена конечность, очевидно, размерами не превосходил воробья – но крошечная лапка была зажарена с любовью и вполне аппетитно пахла. Ее бы на один зуб не хватило бы двум мужикам, тем более – трем. Но хотелось выпить еще – а Хозяин дарит своим слугам исключительную изобретательность и в достижении своих целей. Мы позвонили Филе – тому самому вахтеру с серьгой в ухе. Сказали, что неплохо бы выпить, и что у нас есть воистину гастрономическая закуска – великолепно зажаренная куриная нога. Жирная ляжка с румяной корочкой… только вот денег на водку нет.

Напоминаю – голодные девяностые. Америка еще не успела завалить нас безвкусными ляжками взращенных на стероидах кур.

Видимо, после нашего описания куриная нога померещилась Филе размером с добрый свиной окорок – и мы были приглашены в гости.

Филя открыл нам дверь, и рядом с ним мы увидели тщедушное существо черного цвета с рыжими подпалинам.

– Знаете, что за порода? – спросил Филя с плохо скрываемой гордостью, и мы хором ответили

– Доберман-пинчер!

– Ротвейлер – обиделся Филя и попросил предъявить ему куриную ногу. Мы ее с радостью предъявили…

Он долго рассматривал тощую конечность на фольге, размером меньше его пальца и мы на всякий случай подошли поближе к двери. Но Филя от своих слов не отказывался – из кухни тянуло вареной картошкой и уже стояла на столе остуженная до прозрачной густоты, покрытая инеем бутылка. Курножку отдали хозяину дома и он ее, оценив и нашу правдивость и комизм ситуации, растянул, если мне не изменяет память, на несколько рюмок. Уже после второй Филя стал хвалиться своей собакой – и зла она не по возрасту, и сурова, незнакомых не любит, и бдительно охраняет квартиру… а свою породную мрачность и агрессию проявляет в том, что давно уже покусала своих хозяев. Покусала острыми молочными щенячьими зубками – оттого что злобные двуногие твари попытались ей ваткой прочистить уши…

Я был разомлевший от тепла и первых рюмок; я всегда любил собак, я их не боялся и уже подумывал о карьере дрессировщика – и, конечно, моя рука под столом давно уже нашла крутолобую голову. Щенок тыкался мне в ладонь холодным носом, я его гладил и гладил, слушая филины страшилки. Палец сам по себе отогнул мягонькое ухо, ну и – я человек не брезгливый – вычистил раковину. Пес только заурчал от удовольствия и забил задней лапой по полу… Филя показал шрам на пальце, оставленный при очередной попытке прочистить уши – и его лицо изменилось, он сообразил, что моя рука под столом и стон, издаваемый щенком, скорее всего связаны…

– Костя – выдохнул он – что ты делаешь?

– Ушшши твоей собачке чищу – заплетающимся языком ответил я…

Пробуждение было одним из самых сюрреалистичных – хотя потом с кем я только не пил и где только не просыпался… но такого видеть больше не доводилось. Я с трудом стою на ногах, меня тошнит и мутит, в голове словно раскаленный булыжник – а прихожая передо мной украшена ровно расположенными кучами красного дерьма. Сей поразивший нас цвет объяснялся очень просто – Филя, заботясь о здоровье своего похожего на добермана ротвейлера, старательно кормил его морковкой…

Помню, что Борю перевели охранять столовую – и, конечно, именно туда я стал ездить пить в свободное время. Столовая, построенная в последние годы советской власти, отличалась высоченными, выложенными ракушечником потолками, стеклянными стенами и огромным холлом с широкими лестницами. Правда, при всем этом великолепии сторожу была отведена вытянутая – опять же под лестницей – каморка возле вешалок, днем там пили чай гардеробщицы.

Столовая была хороша тем, что снабжала нас закуской – залы, в которых кормили учащихся и профессуру, от нашей лестницы были отделены стеклянными дверями, которые повара перед уходом закрывали изнутри не щеколды. Сами же они пользовались служебным входом – таким образом, по идее, мы не должны были иметь доступ к кухне. И не должны были встречаться с поварами…

С поварами мы не встречались – но как только пьянка, Пьянков отжимал то ли ножом, то ли ключом щеколду на двери и мы проникали в святая святых – на кухню, к холодильникам. Обычно добыча была не богатой – то наковыряем мороженого из огромных кастрюль, то нацедим для запивки компота из сухофруктов…

Пока Боря возился, закрывая двери, я смотрел в заметенный снегом двор столовой – по нему из конца в конец серыми тенями носились быстрые крысы. Потом мы с добычей садились в лифт – хоть один пролет можно было и пройти – и месса Хозяину начиналась.

В тот день наш улов был невероятно велик – по куску тушеного мяса с подливой, холодец, макароны, салат из свежей капусты и помидор, мороженое…

Я, бережно вцепившись в слегка прогнувшийся поднос, вышел из кухни в зал, чтобы уже привычно направиться к лифту, Боря задержался, заметая следы нашего воровства…

Он был самым настоящим. С пистолетом в кобуре. С наручниками и дубинкой. В серой форме и высоких ботинках. С таким же, как и у меня, подносом, до краев заставленным едой, в руках – передо мной стоял и таращился натуральный мент…

Он тоже опешил, увидев кудрявого юношу в очках там, где никого не должно было бы быть по определению. Я поздоровался и мент от невероятности ситуации вежливо мне ответил. Потом мы заорали в две глотки – я звал Борю, он, как оказалось, свою любовницу, повариху.

Они примчались, сотрясая пол – и остолбенели, и тоже очень вежливо пожелали друг другу доброго вечера.

– А что вы тут делаете?

– А мы поужинать решили… а вы?

– А мы тоже…

– Ну приятного аппетита…

– И вам того же…

– А как вы выходите? Через черный ход?

– Нет, мы по главной лестнице. Закройте за нами дверь, если вас не затруднит…

– Конечно закроем, отчего же нет…

Закончив обмен любезностями мы, наворовав еды, пошли в каморку под лестницу пить. Повариха с любовником-ментом, наворовав еды, отправились, закрыв за нами щеколды, устраивать себе праздник жизни.

Потом, насколько я помню, внутренние двери в столовую стали запирать на ключ.

В другой раз из этой же столовой пьяное беспокойство – которое хорошо знакомо алкоголикам, когда хочется продолжить, а нечем – неожиданно занесло нас на день рожденья Кати…той самой стокилограммовой девицы из лаборатории. Она продолжала там работать, я же уволился, взвыв от ежедневной темноты и бесконечных пленок, и трещащих на барабане огромного глянцевателя снимков.

В какой щенячий восторг мы пришли, услышав, что позвонили очень удачно, что нас приглашают на день рожденья и не надо не подарков – мы сами как подарки, ни закуски с выпивкой – все есть. Действительно – стол ломился от еды; выпивки было под стать закуске. Меня, представленного как писателя, тут же взяла в оборот какая-то пьяная девица. Она нудно допытывалась, в каком стиле я пишу, и остроумный ответ – мол, пишу то оперу, то про заек – ее не удовлетворил. Кончилось тем, что я, закрыв ее спиной от общего стола, стал нагло хватать интеллектуалку за мягкие ягодицы и она, слабо посопротивлявшись, интерес к моему творчеству потеряла…

Зато наш интерес к ней очень вырос и помню, что она очутилась вместе со мной и Борей в маленькой комнате стандартной хрущевской двушки. Когда ей задрали юбку и сняли колготки, она еще говорила про литературу – но перестала, когда сверху, как более старший, навалился Боря. Я вежливо вышел за дверь – дожидаться очереди. Помню, что подошел какой-то пьяный – хотя где там трезвого найдешь – тип и стал ломиться в дверь. Я объяснил, что там мой друг имеет девушку, потом пойду я, а потом уже может и он присунуть – она всем дает. Парень ответил, что ищет свою невесту, и та, что всем дает, конечно, его единственной быть не может. Стоны за дверьми прекратились, вышел довольный Боря. Незадачливый жених сунулся было, но его со словами – в очередь, сукины дети, в очередь – оттеснили. Помню – в темноте белели бедра и выделялся темный треугольник, и секс получился насколько легкий, настолько же и никакой. Ничего, кроме брезгливости, я не ощущал – хотя, по идее, должен был испытать мужскую гордость покорителя – когда пропускал к блядскому ложу нервного жениха…

Раздался вопль, потом хлесткие звуки пощечины, потом промчалась с визгом полураздетая девица и исчезла в темноте двора, и рванул за ней ее взбешенный суженный…

Больше в тот вечер мы их не видели – хотя из темноты сначала доносились крики, а потом – примирительное воркование…

Я улегся на диване и помню, как мою голову уложили на живот, большой и мягкий, и пухлая рука гладила мои волосы – я даже не подозревал, что изводящая меня издевками на работе Катя может быть такой ласковой…

Описывать в красках утро нет нужды – упадок сил, апатия, тошнота, дрожание рук и коленей, головная боль и тупость… мы выбрались на свежий воздух и стали думать, что делать дальше. Водка не шла – воротило с души… денег не было ни копейки, а между тем надо было добираться до метро. Остановили таксиста, объяснили ситуацию, вместо платы предложили початую бутылку… странно, но он согласился – все равно собирался ехать в сторону станции. Довез. Уходя, я повернулся – он посмотрел-посмотрел на нашу водку, пожал плечами и плеснул ее на лобовое стекло. Пожалуй, это самое лучшее отношение к Хозяину.

Боря балансировал в то время на краю краха супружеской жизни – ему, как и мне, слишком часто не хотелось ехать домой. Да и денег не нормальную выпивку почти не было. Но хозяйская жажда принуждала к самым странным способам утоления – мы пили зимой, между железными стенами гаражей, наливая вино в баночку из-под съеденного при помощи пальца густого меда. Странная, прямо скажем, тогда была пьянка – пронизывающий ветер, приторный вкус перемешанного с медом вина, и полное непонимание того, что мы делаем, а главное – что делать дальше.

Один раз в поисках приключений мы неожиданно позвонили Галке – той самой блондинке с смородиновыми глазами. И, как всегда неожиданно, были приглашены на день рожденья – везло нам на подобные халявные попойки. Хотя не уверен – вполне возможно, что до дня рожденья была еще одна, не оставшаяся в памяти, встреча.

У меня сосало под ложечкой в предвкушении встречи с бывшей юношеской влюбленностью. Я знал, что она, пока я был в армии, покинула нашу подростковую компанию ради мускулистых альпинистов, а вот куда потом занесла ее судьба – было неизвестно.

Мы встретились в метро – раздобревшая Галка, в окружении каких-то молодых и не очень людей, пила из горла коньяк. Мне тоже была протянута широким жестом бутылка – но, увы, я не был готов такому демонстрационному свободомыслию и отказался.

Пьянка тогда была бурной – из еды, насколько я помню, в наличии была картошка, масло и очень немного какого-то мяса – скорее всего, появившихся тогда окорочков. Зато от разведенного спирта ломился стол…

Народ был странный – в основном бывшие Галкины любовники, в том числе и тот, что увел девушку в горы, как телку из стойла, был еще один верный поклонник. Он отличился тем, что женился на Галкиной сестре – лишь бы быть поближе к своей избраннице.

Потом мы пошли встречать Галкину подругу. У кого-то оказался велосипед, подруга – из таких, которые мне нравятся, светлая миниатюрная кошечка – выразила желание научиться, заодно, так сказать, на нем кататься. Я восторгом стал ее учить – бежал сзади и держал двумя руками, помогая сохранять равновесие. Только почему-то держался не за багажник, не за сиденье, а за девичье седалище. Народу на улице было довольно много, и какой-то мужик так прокомментировал мою учебу – да, этот свое дело знает.

Попойка бурлила – и больше всего было жалко Галкиного любовника на тот момент. Она его постоянно провоцировала на ссоры.

– Ну что ты на меня вылупился? Толкнуть хочешь? Ну толкни, толкни, ты даже этого сделать не можешь!!

Кричала она, балансируя на какой-то шаткой конструкции из дощечек.

– Что, слабо? Ну что ты за мужик, даже толкнуть не можешь, ну попробуй, что, страшно, боишься?

Доведенный до белого каления парень, который не понимал, зачем ему все это говориться – кстати, в гораздо более оскорбительном тоне – трогал свою ненаглядную за плечо, чтобы утешить. Галка тут же летела вверх тормашками и начинала биться на полу в истерике – он меня ударил!! Все видели, что он меня ударил?

Что было дальше, я не помню – Хозяин вырубил меня молниеносно, как нокаутом. Потом, когда я пришел в себя, выяснилось, что Боря брал картошку, клал на нее масло и, как птенцу, совал мне в открытый рот.

В общем, на этом наши отношения и строились – опытный учитель и дуриковатый ученик. Боря не просто учил меня жизни, а старательно навязывал свое о ней представление, умудрялся даже строить за меня планы. И когда через десять лет я вдруг пошел на взлет и стал опережать его по всем областям – нашей мужской, скрепленной сотнями выпивок дружбе пришел конец.

Но в то время до заключительного скандала было еще далеко. Хозяин отступил на время под действием углеводов и жиров, картошки с маслом, и стал воспринимать происходящее вокруг себя. Народ клубился на балконе. Моя избранница, та самая, похожая на кошечку, курила, сидя на перила балкона шестого этажа. Заставить ее не рисковать своей жизнь оказалось большой проблемой – стоило ей заметить наше волнение, как позы становились все более изящные и все более опасные. Все-таки, не помню уж, как, нам удалось справиться и с этой ситуацией.

Выпивка кончилась. Народ начал разбредаться по домам. Впрочем, желающие могли и остаться продолжить банкет. Галкин последний мальчик, ошарашенный и растерянный все не мог понять – как получилось, что он жестоко избил свою возлюбленную? Галкин первый любовник, жилистый и обаятельный альпинист, узнал, что мы остаемся у именинницы, молча протянул нам два презерватива. Последний мальчик, увидев это, зашелся в истерике. Но обратно тем не менее не стал возвращаться, помня о нанесенной обиде.

А мы продолжили пить. Через некоторое время я обнаружил, что полюбившаяся мне кошечка спить крепким сном, и привалился рядом. Сон девушки был настолько крепким, что на мои домогательства она никак не реагировала. Это было неинтересно – к тому же по комнате разлилась серая муть похмельного утра, кто-то тяжело ходил мимо нашего ложа и, судя по разговору, собирался принять деятельное участие в сохранении чести моей сонной красавицы. Мне не спалось – один из подарков Хозяина. Человек вроде и спит, но при этом не высыпается. Не удивительно, что после отдыха, после убийства нескольких миллионов нервных клеток, требуется для восстановления несколько дней настоящего отдыха.

Я поднялся, оставив неприлично растрепанную девочку досыпать в одиночестве. На кухне о чем-то разговаривали Боря и тот самый верный, женившейся на сестре Галкин поклонник. Он смотрел на меня зверем – хотя с похмелья мне на его взгляд было глубоко и обширно начхать.

Издерганный Хозяином организм требовал отдыха – но по традиции мы решили похмелиться. Поклонник – вот забавный человек – горевал, что нет денег, есть только триста долларов, которые надо менять, а менять негде, а если найдется обменный пункт, то там наверняка будет слишком невыгодный курс, поэтому даже связываться не стоит. Триста долларов тогда были солидной суммой, и его страдания были нам слегка непонятны. Смотрел поклонник на меня волком – видимо, сам хотел бы оказаться на сонной кошечке, но в драку не вступал. Зря, кстати – в то утро я бы не отказался от хорошей зубодробительной разминки. Решили разбудить Галку – все таки она хозяйка праздника, может, найдет в закромах чего-нибудь спиртосодержащего для больных голов.

Именинница спала, заголив мощную красную ляжку, и на мое вежливое прикосновение к руке ответила яростным хриплым матом. При этом меня охватила волна такого густого смрада, что я рванул обратно на кухню. И вовремя – поклонник, оказывается, при звуке голоса своей избранницы собрался мчаться помогать ей отбиваться от насильника…

В итоге мы наскребли каких-то копеек, не тронув заветных неразменных долларов, сходили в магазин, по дороге выслушав историю разрушенной любовью жизни. Вернулись – и тут, как по мановению волшебной палочки, проснулись наши девушки. Кошечка пить отказалась. На нее и так смотреть было больно – помятая, потухшая, с мертвым взором. Зато Галка пила с нами вместе, ноздря в ноздрю и обижалась, если ей пытались налить меньше…

Я не видел ее много лет. Но, по слухам, случилось чудо – она порвала с Хозяином и растит чудесную дочку… точнее – уже должна вырастить.

Мы продолжали наше путешествие по охране. Пожалуй, на тот момент это был единственный способ более-менее прилично зарабатывать, не теряя при этом свободное время.

Надо сказать, что в охране тех лет подобрался очень интересный народ – мне приходилось работать не только с учителями и технической интеллигенцией, не только с рок – музыкантами, но и с командиром атомной подводной лодки, и полярным летчиком, и врачом-реаниматором. В общем, с интересными людьми, которых за деньги нашего современного идеала – Америки – власть постаралась выкинуть за борт.

Власть, подготавливая для нашего западного друга очередной сырьевой придаток, постаралась уничтожить целые социальные слои – причем такие, от которых зависит будущее любой страны. Врачи, учителя, военные…

Бандиты, сами того не подозревая, отмывая свои разбоем и рэкетом добытые деньги, позволили вышвырнутым за борт людям выжить – поскольку ни для кого не секрет, кто стоял за официозом охранных фирм.

Мы я Борей работали то вместе, то по раздельности. То в больнице – причем ничего не делающие, кроме тайного пьянства, охранники получали гораздо больше, чем высоко квалифицированные врачи. То Боря стоял на тумбочке в коридоре фирмы, которая принадлежала натуральному негру – и стоял он тоже натурально, как дневальный в армии, с восьми до шести, не имея права даже отлучиться по нужде. Правда, вечером мы смотрели на стоящем в офисе видеомагнитофоне фильмы и печатали на ксероксе мои стихи – ну и пили, конечно.

То меня занесет охранять проходную на только что приватизированный хлебокомбинат. Это было славное время – сначала я держался, был приличен и трезв. Я старательно считал лотки с батонами и коробки с тортами, пил только чай – пока водители ко мне присматривались и думали, как себя со мной вести.

Но обязательная для всех мест прописка (обычная большая пьянка) все расставила на свои места – выяснилось, что высоколобый очкарик свой в доску, стучать ни на кого и никогда не станет, поскольку понимает свою выгоду.

Все было просто – крупные партии украденных тортов на продажу в частные ларьки можно было вывезти только на машине, то есть – только через наши ворота. За это нам со всех этажей приносили сумками все, что для изготовления тортов применялось. То есть – орехи, шоколад, сахар, муку, масло, коньяк. Часа в три утра, когда даже милицейские наряды спали – (это время испокон веков у всех, кто несет вахту, называется «сучий час». На это время в больницах приходится пик смертей. В это время бороться со сном нет ни физических сил, ни желания) – из ворот хлебокомбината быстро выезжали «каблуки» на просевших от груза рессорах. Охрана, молча открыв ворота, так же молча налегала на водку – риск попасться на воровстве все же был. Но как-то обходилось – часа через два возвращались пустые машины, нам отстегивали мзду, примерно в четверть зарплаты, загружали наши тяжеленные сумки в кузова и выгоняли транспорт за ворота.

Утром со смены мы шли пустые, а добычу нам привозили прямо к метро.

Помню, как я, шатаясь от недосыпа и алкоголя, продолжал пить возле метро с Борей пиво. Я ему обещал «маслица немножко и чуть-чуть сахарку… ну, может, еще орешков»

Боря впал в ступор, когда я ему выложил плиту масла, килограмма на четыре – у меня оставалось примерно семь кило – двухкилограммовый пакет сахарного песка и немного, полкило орешков, арахиса.

Хозяин комбината, самый настоящий владелец, никак не мог перейти на рыночные рельсы. Он платил рабочим копейки, зная, что все равно все будут воровать. Когда к нему пришла братва и предложила поделиться – он чисто – конкретно послал их на три буквы. Братва взорвала ему машину. Хозяин лишился ноги, но с братвой делится не стал. Так же, как и поднимать зарплату работникам…

Впрочем, от охраны он требовал охраны. Помню, как уже под утро, когда я запивал водку чифирем и заедал тортом «Птичье молоко», вдруг позвонили – во дворе комбината видели вора. Жуткий холод под утро, по территории змеились полосы поземки, сердце, разогнанное адской смесью, бьется в висках, нервы натянуты ожиданием ментовской облавы – а только что ушло три машины с ворованными тортами – и вдруг кого-то ловить.

Но что делать – работа есть работа, мы пошли. И действительно увидели согнутую от холода фигуру, и у нее действительно под мышками виднелись батоны. Мы засвистели, замахали дубинками, рассчитывая, что бедолага окажется более быстрым, чем мы – и он побежал. Помчался вприпрыжку, набирая скорость все больше и больше – прямо к нам.

– Ребята!! Охрана!! Как здорово!! А я вот два батона спер, а выход никак не найду. Как отсюда выбраться?

Ну что с таким делать? Мы его обматерили, и выгнали через тайный лаз в заборе. Ребята! Охрана!! Я тут ворую, как убежать? Он тоже продолжал жить в советском времени…

Второго паренька увидели все рабочие ночной смены, и дежурный инженер тоже – этого пришлось сдать в милицию. И напиться потом. Поскольку настроение было испорчено напрочь…

Мы же продолжали охранять капиталистическую собственность. Вон наш коньяк едет – говорил я напарнику, видя приближающийся к воротам грузовик. А вон и закуска идет – отвечал напарник, указывая на спешащего со двора рабочего.

Масло и я, и Боря после этой охраны ели несколько лет – так же, как и сахар.

Ваня Горев

Он был импозантен – высокий, чуть сутуловатый, похожий на похудевшего Жерара Депардье. Простое черное пальто, которое он носил, потертое и обвислое, вполне соответствовало нашему положению – студентов Литературного Института. К тому же одни карман у него всегда был занят сложенными вдоль листами какой-нибудь рукописи.

Возле него постоянно крутились девицы небольшого роста – казалось, что он снисходительно принимает их ухаживания, берет ту, которая на данный момент под рукой, пользуется и отбрасывает, как ненужную вещь.

Помню – в кармане у меня ощущалась тяжеленькая бутылка водки. Точно помню, что я прогулял пару и тосковал – знаменитое студенческое братство оказалось скучным, ответственным и очень важным от осознания своей причастности к большой литературе. Пить со мной никто не хотел – и когда я увидел этого странного человека, то даже не подумал рассчитывать на него, как на собутыльника. Однако предложил и был удивлен мгновенному оживлению.

На бульваре его ждали друзья. Я их видел на курсе, но близко как-то не сошелся. Они тоже сначала отнеслись настороженно к москвичу интеллигентного вида, но потом подобрели – когда выяснилось, что я не сноб и в поглощении водки могу им еще фору дать. У одного, поэта, была изувечена на первой чеченской войне скула. Он тосковал в мирной жизни и не мог себе места найти. Остальные были приезжие из других республик… впрочем, это никого не волновало. Мы разговаривали о литературе, только и о литературе и еще раз о литературе. Конечно, в больших количествах читались стихи. Меня тоже заставили, преодолев мое яростное сопротивление. Кстати, Хозяин отличается одной занятной особенностью – довольно часто он не стирает негативные качества характера, а наоборот, усиливает их. Вот и моя природная стеснительность разрасталась так, что вместо чтения я издавал лишь мычание.

Впрочем, пересилил себя и прочитал. И мои собутыльники сразу перешли в разряд поклонников – на что я меньше всего рассчитывал. Моя первая, скромная, с рисунками Лесина на обложке книжка стихов – Старый Север – лежавшая пыльной пачкой в каком-то углу, вдруг стала популярной. Впрочем, популярной – это не то слово. Просто люди читали мои стихи, говорили о них друзьям и те тоже хотели сборник. Я приносил, подписывал и дарил.

Продавать рука не поднималась – я по сравнению с этими ребятами был, можно сказать, образцом благополучия. У меня стали выходить детективы, и из всего курса я был, пожалуй, единственный печатаемый писатель. Мой телефон кочевал в кругах собачников вместе с хорошими рекомендациями, так что и с этим заработком проблем не было – и проблемой было разве что найти подходящего помощника для травли.

Я мог себе позволить пить хорошую водку с нормальной закуской. В компании Вани Горева все было наоборот. Там если пили, то в этот день уже не ели, поскольку все калории давал Хозяин.

После нескольких дней нашего тесного общения ко мне после лекции подошел одни из студентов, вызывающих у меня отрыжку – бездарный, но богатый, проплативший учебу в творческом вузе и спящий на лекциях после ночных клубов. Он снисходительно спросил, почему я так прилично выгляжу и общаюсь с таким подозрительным сбродом. Этот Ваня Горев – уточнял он, гундосо растягивая слова – сильно пьющий бывший уголовник.

Я пожал плечами и ответил, что мне с различными зеками приходилось общаться и что приличных людей среди них можно встретить чаще, чем среди золотой молодежи.

Ваня и не отрицал, что сидел. Правда, не уточнял, за что – по смутным обрывкам разговоров я догадывался, что скорее всего – за разбой.

Я, как один из вечных студентов Литературного института, пил там часто и много – но Ваня свел меня с любопытной компанией. Алкоголики Пушкинской площади. Они сами себя так называли с оттенком гордости. Они опустились почти на самое дно, и единственное, что у них осталось, это квартиры в престижном районе.

Хотя против волчьей хватки риэлтеров устоять трудно – я уже давно не вижу никого из них. Места алкашей заняли низкие, коренастые, мужеподобные и злобные лесбиянки. Это не пустословье – в справедливости моей оценки может убедиться любой, кто понаблюдает за этой ошибкой природы или возле фонтана, или возле памятника Есенину. Вот уж кто, бедняга, переворачивается в гробу…

Забавно, но просто так в среду пушкинских алкашей не принимали. Студенты литинститута их опасливо сторонились, прохожие тоже обходили облюбованную ими лавочку, как зачумленную.

Ваня куда-то мчался, указал пальцем, где и с кем мне его нужно было дождаться, и исчез. Я молча подошел к алкашам и взгромоздился рядом на спинку скамейки. В руке у меня была бутылка пива, в приоткрывшемся пластиковом пакетике виделась водка и закуска. Любой алкоголик пришел бы в восторг от такого соседства и приложил все оставшиеся силы, чтобы завести знакомство и победить зеленого змия путем его уничтожения – но не эти. Эти некоторое время молча и подозрительно меня рассматривали, потом тихо между собой совещались, потом один, тот, что выглядел поприличнее, коротко спросил.

– Ты что, не видишь, кто здесь сидит?

Вопрос, который был бы уместен из уст какого-нибудь телохранителя ворюги с размахом, меня рассмешил. Я честно ответил, что сижу там, где мне нравиться и пью с теми, кто мне приятен, но если их что-то не устраивает, то они могут перейти на другую скамейку. Алкаши были шокированы такой смелостью и на время затихли. Впрочем, судя по косым взглядам, они готовились к решительным действиям против наглеца – но тут примчался, развевая полы пальто по ветру, Ваня Горев. За ним вприпрыжку поспешала очередная девица – эта, в отличие от других, не сбежала сразу, а сидела рядом около часа, прижимаясь, как к защитнику, к Ване. Ваня быстро расставил все на свои места. Этот – сказал он – хоть и писатель, но свой человек, алкоголик, так что попрошу без дискриминации. И алкаши сразу оттаяли, и водка мгновенно исчезла в пластиковых стаканчиках.

Хотя друзья Вани алкашей не боялись – это алкаши опасливо смотрели на людей, которые при каждом удобном случае переходили на стихи и спорили до хрипа, до пены о такой эфемерной вещи, как преимущество одного поэтического стиля над другим…

Ваня был смертником. Не то чтобы над ним довлел приговор суда или кровная месть кавказского клана, нет. Просто при первом взгляде на этого человека, который был и образованным, и добрым, становилось ясно – не жилец. Его отец, известный в Москве фотограф, пристраивал непутевого сына то в одну редакцию, то в другую – но Хозяин уже крепко держал Ваню за плечи и вел к концу.

Я брал Ваню с собой на натаску собак – он не ненавидел их, как большинство бывших зеков, но все-таки недолюбливал и побаивался. Но деньги, которыми я с ним делился по работе, делали свое дело. Он мне показывал шрамы от зубов лагерной овчарки на своем предплечье – я же убеждал, что за своих клиентов ручаюсь головой, и что если собака возьмет его за незапланированное место, сразу отдам сумму, равную оплате пяти занятий.

Мы ездили под собак; Ваня честно подставлял защиту под клыки, старательно орал и изображал агрессию, замечательно, правдоподобно у него выходил побег после агрессии – и мгновенно пропивал весь свой заработок. Начиналось все с пива – первые две бутылки он опрокидывал в один присест, не отрываясь от горлышка. Потом мы ехали, как правило, на Пушкинскую и там среди алкашей с квартирами, продолжали.

На площадь приходила каждое лето Вера – женщина лет шестидесяти. Собирала деньги по скамейкам, пила паленую водку, которой торговали из-под полы в крайней палатке работающие там студенты Литинститута, спала на скамейках. Обычно, вроде бы, дело – сколько таких затухающих свечными огарками судеб еле теплиться в великом городе?

Но Вера не была бомжихой. Раз в неделю ее находили дети, забирали домой, мыли и вытравливали вшей, кормили и стирали очередные обноски. Запирали Веру в квартире, но при каждом удобном случае она сбегала и оказывалась на Пушкинской площади.

Не обходили мы своим вниманием и наш альма-матер, Литературный институт. Хотя, если отбросить скромность… бывало время, когда я просто приезжал туда, садился в курилке с бутылкой водки и всегда находил себе компанию. Мальчики и девочки с дневного отделения сначала смотрели на меня недоуменно, потом привыкли, потом стали пить вместе со мной. А потом я услышал такую поговорку – ты не пил с Уткиным? Значит в Литинституте ты не учился.

(Сравнительно недавно, побывав в этом легендарном заведении, услышал спор двух студенток. Одна говорил – «Кто сутками не пил, тот в Лите не учился» Вторая утверждала, что далеко не все пьют горькую, и речь идет о каких-то утках, проститутках, видимо, и указывает на студенческое распутство. Встревать я не стал.)

Один раз мы с Ваней сели в пустой аудитории, открыли бутылку водки, разложили закуску и приступили… мы не очень осторожничали – был вторник, день семинаров, сумерки и тишина. Мы не спеша глотали водочку и разговаривали о Франсуа Вийоне, когда вдруг вспыхнул свет и в дверях мы увидели седые усы Есина, нашего ректора. Стаканы застыли на полпути ко рту, мы судорожно стали придумывать оправдания…

– А, вы к семинару готовитесь? Ну, не буду мешать.

И Есин аккуратно прикрыл за собой дверь.

Потом закончилась сессия, мы благополучно перешли на следующий курс, у меня неожиданно прибавилось работы – и с Ваней наши пути на время разошлись. Он иногда позванивал, предлагал выпить, у меня то не было времени, то возможности, то желания. Гнет Хозяина к тому моменту уже становился невыносимым…

На Пушкинскую площадь я смог выбраться только через несколько месяцев – к тому же Ваня обещал мне знакомство с человеком, всю свою сознательную жизнь проведшего в тюрьме. Он тебе столько сюжетов для твоих детективов даст – кричал Ваня в трубку.

На площади я сразу наткнулся на друзей – студентов. Напротив, на скамейке алкашей с квартирами было движение, но Ваню я не заметил и не стал подходить – променял, можно сказать, отсутствующего друга на присутствующих девочек. Пиво и водка лились рекой, от одной компании Хозяин перебрасывал меня к другой, уже кто-то сидел у меня на коленях и про Ваню я, честно говоря, в тот момент забыл.

Он, как выяснилось чуть позже, про меня тоже не вспомнил. Он появился из кучи опухших личностей, неуверенно ставя раскоряченные ноги, весь какой-то согнутый и высохший, с жиденькими слипшимися волосами и мутным, но счастливым взглядом. Рядом покачивался человек невысокого роста. Что-то в этом мужчине было такое, что людской поток его, стройного, как подростка, даже изможденного, обтекал сторонами, оставляя заметное свободное пространство.

Это и был тот самый сиделец. Они направлялись в Макдоналдс – ну какой идиот придумал построить рестораны вокруг самой популярной в Москве сети бесплатных туалетов? Моя девочка под взглядом Ваниного друга испарилась, как вода на красном железе и я, расстроенный, идти с ними в очаг культуры отказался.

Хотя через несколько минут передумал – попавшее в организм пиво первым делом, как известно, ищет выход. Я подошел вовремя. Охранник не пускал Ваню с другом в приличное заведение, не замечая, что рука друга нырнула в карман.

Я спросил, в чем дело, и почему писателей, желающих испортить себе желудок, не пускают в дешевую забегаловку? Охранник только спросил – они с вами? – и дал дорогу.

Друг Вани оказался интересным человеком. Рассказать он ничего не смог – сначала просто стеснялся настоящего писателя, потом, когда понял, что я такой же обычный алкаш, как и они, говорить уже не мог. Не было сил… оказалось, что у него от желудочно – кишечного тракта осталось совсем немного. Часть печени, кусочек селезенки, четверть одной из стенок желудка… в больнице, куда он попал сразу после освобождения, удивлялись, как он до сих пор жив. И пророчили скорую смерть… врачи оказались хорошими пророками – молодой парень после нашей встречи прожил меньше недели.

Ваня вдруг стал писать сказки. Я сначала не хотел слушать – окажись они плохими, то в своей сволочной манере я так прямо и сказал бы об этом. Но сдался и не пожалел – сказки оказались короткими, добрыми и смешными. Автор – испитой, истощенный, одинокий и никому не нужный – смотрел на меня, осоловело моргая.

Я сказал, что сказки замечательные и что ему надо идти в семинар детской литературы – своих мастеров бросать не обязательно, но вот вынести работы на суд детских писателей стоит. И что я могу присутствовать, в виде поддержки, тяжелой, так сказать, артиллерии. И рвать его на части, как это любят делать писатели, я за здорово живешь не позволю…

Купили еще водки. Оказалось, что я первый человек, которому он дал читать свой, так сказать, новый литературный опыт. Ваня спрашивал – может, из меня что-нибудь еще получиться? Мне ведь тридцать. До тридцати шести еще есть время. Вот если в тридцать шесть я ничего не добьюсь, тогда уже все… Я талдычил все то же – сказки у него замечательные, надо идти в детскую литературу, и все, будь уверен, у тебя получиться.

Это была наша последняя встреча, наша последняя пьянка.

Мне позвонил его отец. Было известно, что Ваню забрали по пьяни в милицию. А потом нашли мертвого и черного от побоев… частное расследование ни к чему не привело.

Пиво

В советские времена можно было пить и жить – если алкоголика выгоняли с одного завода, он переходил дорогу и устраивался на другой. Если он попадал в милицию несколько раз – его отправляли в лечебно-трудовой профилакторий, где при помощи тетурама и сульфазина направляли на путь истинный. Конечно, никто не будет пить, если даже малая доза приведет к мучительной физической смерти – моральная гибель рабов Хозяина интересует меньше всего – и вшитая в мускул капсула делала свое дело.

Любая система равнодушна к судьбе маленького человека, какой бы курс она не провозглашала. Американская мечта – набить утробу до глотки, коммунистическая – сравнять всех под одну гребенку. И то, и другое ущербно некоей однобокостью. И в том, и в другом случае считалось, что эти идеалы достигаются ради людей, ради их хорошей жизни. Будь счастлив, что тебе дали возможность набить брюхо так же, как и твоей сосед. Будь счастлив наличию самой возможности, если не удалось отхватить кусок пожирнее сейчас – в другой раз удача улыбнется тебе.

Будь счастлив тем, что ты такой же нищий, как и миллионы других. Все равны, никто не лучше, и не хуже. Радуйся, что нет зависти, что нет злости – ты счастлив, ты должен быть счастлив.

А в строгих рамках одной идеи – говорят власти – мы все делаем для вашего счастья…

Но никогда за всю историю России не было примера столь откровенного и позорного уничтожения собственного генофонда, как тот, что происходит на наших глазах. Я уже говорил, что в пиво всегда считалось – наравне с портвейном – напитком совершенно деградировавших и опустившихся людей.

Пиво – первый, самый подлый предатель. Оно делает из юношей женоподобных существ с жирными ляжками, животам и четко обозначенными грудями. Просто потому, что организм соответственно реагирует на постоянное поступление женских половых гормонов – действие которых оттого, что это растительный вариант, не меняется.

Жидкость цвета мочи и с горьким вкусом пьется легче, чем водка – но при этом пять бутылок равнозначна выпитому граненому стакану в двести пятьдесят грамм. Сколько за вечер выпивают безмозглые щенки, следуя советам подлых рекламщиков? Гораздо, гораздо больше. Но кроме Хозяина-этилена в организм поступает сивуха и прочие ядовитые вещества брожения.

Холуи Хозяина твердят в один голос, что этот жиденький горький яд полезен – дескать, в нем масса витаминов. Да, есть, подтверждают нормальные ученые. Действительно, витамины в пиве есть. И чтобы получить минимальную суточную дозу, нужно выпить столько, что прямой путь в реанимацию с алкогольной комой обеспечен.

Пиво – напиток настоящих мужчин – продолжают верещать холуи Хозяина. Именно верещать, как бабы – потому что даже голос под воздействием эстрогенов, женских половых гормонов, меняется. И госпожа Импотенция берет любителей пива в свои мягкие руки – зачем, действительно, орган мужской силы человеку, ежедневно делающего себя женщиной?

Но холуев Хозяина это не смущает. Здесь пахнет большими деньгами, очень большими. Такими, что они затмевают и слезы матерей на могилах ребят, которым еще жить и жить, и ужас родителей, осознавших, что рожденный после пивного веселья ребенок никогда не будет нормальным, и тягостную тоску переполненных тюремных камер.

Я думаю потоки желтой пенной жижи на наших экранах вызовут проклятие на головы тех, кто изощряется, вылизывая Хозяйский зад и зарабатывая деньги – в том числе и проклятие тех, на кого позорная реклама направлена.

И я первый говорю – несчастна страна, где планомерно, трезво и расчетливо уничтожается будущее.

Восемьдесят процентов тех, кто начинает с пива, продолжает пивом и водкой. Заканчивает, это многократно проверено – дешевым суррогатом из жженого сахара и спирта под названием портвейн.

Либо проклинают Хозяина, его прихвостней и подпевал, освобождаются от навязанной чужой воли и наверстывают то, что пропустили за годы пивной вакханалии.

Но большинство все-таки уходит, тонет в тоннах выпитой мочегонной жидкости, не оставляя о себе никакой памяти. Как и все остальное стадо, послушное насаждаемому с экрана смертельному рабству.

Пиво – одно из самых вкрадчивых, незаметных и цепких проявлений Хозяина. Так же пробуждает звериную злобу и тупость. Так же под его влиянием встают во весь свой рост черты, мерзкие настолько, что любой нормальный человек, без сомнения, от них бы попытался избавиться.

Мой приятель под воздействием «легкого и веселого опьянения, которое дает пиво» получил удар «розочкой» в лицо. Правда, выпито было бутылок по десять и те, кто его приласкал, тоже были синие.

Примеры можно продолжать до бесконечности. Тот же самый приятель завершил свой пьяный путь – надеюсь, насовсем – очень характерно. Он ввел себе в вену десять миллиграмм бензина. Было выпито всего семь бутылок пива, после восьмой – которую ему не позволяла купить его же девушка – он заправил незнакомого бомбиста– кавказца на сотню и отлил у него поллитра, ушел подальше в лес, перетянул руку и сделал инъекцию.

Девочка в истерике позвонила мне, я, зная, что такой укол чреват ампутацией, связался с приятелем, который выл и кричал в трубку и блевал пустотой, выяснил, где он лежит и направил туда Скорую.

Ему спасли и жизнь, и руку.

Вместе с ним в реанимации находился другой любитель легкого напитка. Этот просто, выжрав литров десять, взял нож и нашинковал себе обе руки. В прямом смысле – одно предплечье было посечено до кости вместе с венами и сухожилиями, второе, поскольку рука уже не работала, пострадала чуть меньше. Потом, решив, что дело надо довести до конца, он вспорол себе живот. Потом пробил себе печень. Потом решил напоследок еще выпить пивка, но оно потекло вместе с кровью и желудочным соком наружу.

Собутыльники – а он все это делал в ванной – между десятым и тринадцатым литром вызвали-таки скорую и даже открыли дверь бригаде. Самоубийца, раздосадованный неудачей – надо было сначала залить желудок пивом, а потом уже вспарывать, все-таки что-нибудь да всосалось бы – когда выломали дверь, рванул от них по квартире, наступая на кишки.

И этого спасли – хотя, оклемавшись, страдал он больше всего оттого, что не может окунуть губы в жидкую пену.

Еще была девочка, которая поссорилась с мальчиком – конечно, как продвинутая молодежь, она усердно сосала пиво. Потом, решив, что пиво мальчика как ни странно, не заменит, шагнула с шестого этажа. Упала на козырек перед подъездом и осталась жива, и даже пиво теперь не пьет. Оно ей не нужно, оно сделало свое дело. Теперь девочка будет всегда сидеть в дверях палаты и говорить всем проходящим людям – «Скажите Виталику, что я его не люблю». Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.

Мальчик, по-видимому, пивко тянет с другой уже подружкой.

Я знаю, что мне скажут наживающие на чужой деградации капитал подонки. Разве лучше, если бы эти мальчики и девочки пили водку? Да нет, неуважаемые подонки, не лучше. Равноценно. Просто водку, как более концентрированное проявление Хозяина, рекламируют не так нагло, агрессивно и назойливо.

Мальчики и девочки вообще не должны пить. Не потому, что это никчемное занятие под запретом, а потому, что это просто ненужно. Потому, что они сильны, веселы и здоровы сами по себе, без унизительно зависимости. Потому, что за ними будущее.

Вы это понимаете, так же понимаете что за медленное уничтожение генофонда своей страны вас не привлекут к судебной ответственности. И поэтому я, прошедший все круги Хозяйского ада, умерший и воскресший, говорю вам – убийцы.

И эти, несостоявшиеся, и другие, вырвавшие из нашего будущего еще одну жизнь смерти отягощают ваши черные души – сидите ли вы в совете директоров пивного холдинга или напрягаете подлое воображение, придумывая более завлекательную рекламу. Или отрабатываете деньги, лоббируя разрешающий пить пиво с десяти лет закон…

Пусть вам, в этой жизни или той, прямо или косвенно, воздастся по заслугам. Аминь.

Саня.

Один мой друг после неудачной попытки рассчитаться с этим миром при помощи пива и бензина завязал – надеюсь, что больше никогда его в пьяном состоянии я не увижу. Но зато есть другой, который знает, что является самым настоящим пивным алкоголиком, согласен с этим – но пока ничего менять не собирается.

Хотя мой друг Саня перешел в разряд фанатиков пива после долгого и неумеренного потребления водки – то есть после крепких напитков, которые просто выключают человека из жизни, перешел на легкие, которые позволяют поддерживать видимость нормального существования.

Он пьет практически каждый день по бутылочке, по две, по три. Он гуляет с собакой, мечтательно глядя в пространство. В одной руке у него дымиться сигарета, в другой сквозь темное стекло видна полоса пивной пены. Кроме этого, иногда он уходит в отрыв – то есть пьет пиво без ограничения количества. Границы устанавливает мозг, который после очередного литра отказывается нормально работать. При этом Саня не может уснуть. Он не может спать, он не может говорить, но при этом он хочет общаться. Он стоит, покачиваясь, возле собеседника, держит его либо за одежду, либо за пуговицу, и старательно пытается что-то донести. Понять при этом ничего нельзя, поскольку пока произноситься второе слово, первое напрочь забывается. Одновременно он глотает из бутылки и курит одну сигарету за другой. В таких интеллектуальных беседах ночь пролетает, как час – и обычно под утро Саня выключается на сутки. Разбудить его нельзя ничем – если только не использовать тяжелую артиллерию в виде автора этих строк. Половина наших ссор происходила именно с утра, что, в общем-то, неудивительно. Похмельного человека – тем более если это пивное, не излечиваемое ничем похмелье – лучше не трогать.

На Саню Хозяин действует своеобразно. Кроме привычных проявлений отравления головного мозга – болтливости, замедленной реакции, нарушения концентрации и чувства меры – у Санька напрочь исчезает инстинкт самосохранения.

Когда я работал лодочником на волжской базе отдыха Саня приезжал ко мне регулярно для отдыха. Чем заканчивался отдых уточнять не надо.

В тот день появилась какая-то девица, тоже, конечно, пьяная, которая, по слухам, после нужно дозы давала любому количеству жаждущих.

Мы рванули по адресу – действительно, девица была, и была она очень даже ничего. И не отказывалась от своей репутации, но только вот водка, увы, кончилась. Я, как начальник лодочной станции, вызвался съездить вместе с ней… ну и Саньком, конечно. При другом раскладе лодку дать я просто отказывался.

Поехали. Точнее – поплыли. Плескали весла по простору ночной Волги, далеко крошечными огоньками шоссе угадывался берег, Саня, воркуя, уговаривал девицу на грех прямо в лодке и даже поцеловал ее в сосок.

К берегу мы пристали через час. Возле мостков белело продолговатое тело гидроцикла, из-под брезента рядом, кряхтя и ворча, выполз охраняющий его мужик. За нашей лодкой он без разговоров согласился приглядеть – все равно проснулся, а за его гидроциклом до утра не приедут.

Мы сходили в ночной магазин за водкой. Купили без приключений – хотя заинтересованные взгляды пьяных полуночников, конечно, кололи нам спины. Вернулись, отягощенные бутылками. Подошли в реке. Выпили по стаканчику и предложили нашему сторожу. Санек стал рассказывать анекдоты вместо закуски – а у него, пьяного, может кончиться все, кроме запаса анекдотов. Я, пользуясь темнотой, шарил у нашей подруги за пазухой, она хихикала и не возражала. Мужик достал свою бутылку и намекнул, что водка у него и своя есть, а вот за то, что присмотрел за нашей лодкой, надо бы расплатиться. И от телки, которая с нами, он не откажется. Я напрягся, девочка примолкла, Саня продолжал рассказывать анекдоты.

Мужик, выслушав очередной анекдот, прямым текстом заявил – отдайте нам свою бабу, пока просим по-хорошему. Угрозы, пока он был один, не было, но тут девочка ойкнула и прижалась ко мне – из-под того же брезента вылезло еще трое таких конкретных бритоголовых пацанов. Саня, не переставая травить очередной анекдот, предложил им выпить и плавно перешел на следующий. Я сказал, что мы поедем. Конечно, поедете – отозвалась братва – а бабу нам оставите. А если не хотите по-хорошему, то останетесь вместе с ней. И лодка, и водка вам больше не понадобятся.

Опомнился я на лодочной скамье от брызг весел – мы гребли, ребятушки стояли на причале, крыли нас матом, свистели. Вроде даже хотели пуститься в погоню – но водное пространство между нами становилось все больше, снимать с колес и заводить гидроцикл ради пьяной потаскушки им не хотелось, так что обошлись братки банальными угрозами. Налегал на весла присмиревший Саша, нервно курила ночная красавица. Но вот как нас отпустили? Про выпавший из памяти момент рассказала девица. Оказалось, что я так рявкнул на Санька, заорал таким оглушительным басом, что его будто ветром бросило в лодку. Девица, понимая, что это ее единственный шанс, прыгнула за ним – а братва замешкалась, потом попыталась ухватить нас за корму, но было уже поздно. Пока плыли, мы останавливались раз пять – снимали стресс и одежду с девочки. Она была не против – все-таки двое – не четверо – но просила подождать до базы, так как заниматься сексом в качающейся посудине на ветру, на великом просторе не очень удобно.

Из четырех купленных бутылок на базу мы привезли одну. Девочка сдержала обещание и стонала всю ночь… но не под нами. Мы спали мертвым пьяным сном.

Саша отличается исключительной общительностью. То он пытается побеседовать на Ярославском вокзале с компанией немых, не обращая внимания на более чем красноречивые жесты и мычание. Когда я его оттащил – буквально силком – он долго обижался и возмущался. Он ведь хотел всего лишь пообщаться с ними на языке жестов…правда, этот язык, как и прочие, он почти не знал.

То вдруг мы после первой бутылки встретим его соседку, а соседка неожиданно ответит на какой-то тупой комплимент незнакомых парней быдловатой наружности. И не просто ответит, а начнет откровенно кокетничать. Возбужденные перспективой быстрой случки гастарбайтеры пригласят всех нас в гости – и общительный Санек, радуясь новому знакомству, стал уговаривать меня не откалываться и выпить вместе с такими обаятельными и дружелюбными парнями.

Я согласился. Только потому, что у Санька против здоровенной деревенщины не было ни малейшего шанса. К тому же со мной была Машка, моя черная догиня, рабочая, хорошо притравленная лично мной сука, уже перекусившая к тому времени несколько рук.

Гастарбайтеры, конечно, спросили – а кусается твоя собачка? А можно ее погладить?

Я честно ответил, что нет. И гладить можно. Только умолчал, что ей все равно, гладил ее человек или нет, кормил с руки или с тарелки – после команды она взрывается и рвет кого угодно.

Ребята ее быстро перестали боятся – к тому же, съев половину купленной на закуску колбасы, позволив трепать себя за ушами и поднимать губы, Машка завалилась на диван и захрапела.

Веселье началось. Сашина соседка в обтягивающем платье, которое лишь подчеркивало, что под ним голое тело, извивалась в танце, кидая на гастарбайтеров многообещающие взгляды, и уворачиваясь, если они слишком уж откровенно пытались ее лапать. Я задремал к кресле. Саня, обняв девочку за талию, повел ее в комнату, и скоро моя собака подняла голову, прислушиваясь к новым звукам. Гастарбайтеры затихли на кухне.

Недоброе предчувствие, кольнувшее меня, заставило тихонько подняться и пройти в коридор.

Собаку они собирались запороть; нас, избив, выбросить из окна – будто подрались и вывалились сами. А распалившую их подружку увезти и использовать по назначению, пока не надоест.

Ребятки не ожидали встретить к коридоре меня, тем более не ожидали, что черная псина, которую я держал за ошейник, с глухим ревом бросится в атаку. Нож упал на пол, герои спаслись от клыков на кухне, угрожая и матерясь, из маленькой комнаты выскочили, опуская платье и подтягивая штаны, любовники.

Объяснять ничего не пришлось, мы обрушились по лестнице. Хотя, конечно, нас никто не преследовал… закончилась эта история смешно. Во дворе нашу соседку ждал, исходя пьяной – но вполне оправданной – злостью ее парень. Дождался, увидел нас, отозвал ее для беседы и узнал…что Уткин к ней домогался. Я был уже далеко в это время и не мог по достоинству оценить эту новость.

Кстати, именно этот ее друг через несколько лет введет себе бензин в вену…

Можно продолжать описание наших с Саньком совместных пьянок до бесконечности. Если с Лесиным мы служили Хозяину в квартирах, дворах, и после – в различных кабаках и редакциях, если Пьянковым в основном – во время охранным смен и в квартирах, то с Саней, кроме обычных мест, пьянки перешли в леса.

Пьянство само по себе – идиотизм. Пьянство в лесу – идиотизм в кубе.

На наших стоянках можно было встретить разный интересный народ, хотя многих из тех компаний Хозяин покосил очень сильно.

Остановилось сердце у парня, известного как Композитор – конечно, после запоя. Упала с моста и разбилась Ульяна. Дима Ершов, Ерш, добрый и умный парень, ходивший вместе со мной под собак, очень быстро опустился и стал шестеркой возле какого-то кафе, принадлежащего мелким бандитам. Год назад умер от острого алкогольного панкреатита. Гамми в пьяном помутнении шагнул на проезжую часть и был буквально перемолот автомобилем. Но остался в живых…

Хотя – к чести Санька будет сказано – он единственный из моих алкогольных, настоящих и прошлых, друзей, хорошо относящийся к спорту. Именно он за руку привел меня в айкидо. Я же, когда вдруг почувствовал необъяснимое с точки зрения обывателя тягу к бегу, пригласил его и вдруг получил замечательного, выносливого партнера на несколько лет.

Одно время у нас было заведено в выходные бежать от Подбелки до лесничества со стороны Ярославского шоссе, купаться там в проруби, и бежать обратно. А если расщедрившаяся природа дарила нам такую роскошь, как глубокий снег, то маршрут до проруби становился лыжным.

Пожалуй, только благодаря этим экстремальным нагрузкам я сохранил более-менее приличное для своих лет здоровье. И если после пьянки мне приходилось лезть в прорубь, после этого во рту появлялся вкус, как после выпитого стакана водки. Ну а после пробежки длинной в среднем восемь километров, иногда больше, иногда меньше, на несколько дней появлялось стойкое отвращение к Хозяину. Конечно, потом он брал реванш и делал это жестоко.

Избавление

Самое тяжелое – осознать смерть, которая пристально смотрит любому рабу в глаза. Понять, что она приближается ко всем живущим на земле с отмеренной судьбой скоростью – и только на рабов Хозяина несется со скоростью локомотива.

Как человек на рельсах может остановить несущийся поезд? Только покинув рельсы

И, если уж мы приняли такое сравнение, то с каждой выпитой рюмкой смертник подходит к рельсам и скорость поезда при этом становиться все больше и больше.

Что делать человеку, решившему вырваться из-под власти Хозяина? Терпеть. Орать. Трястись в истерике. Бить по боксерской груше. Ходить. Бегать. Ездить на велосипеде.

Приготовиться к тому, что несколько недель, а может, даже месяцы, будут окрашены в самый что ни на есть густой черный цвет. Раздражать будет все, даже свежий ветерок на улице. Иногда бывает так, что накатывает ледяной ужас от любого пустяка, даже от приземлившегося на карниз голубя.

Нужно просто понимать, что в этот гибельный тупик вы загнали себя сами – и вылечить сможет только время. Последствия от одной только пьянки организм убирает в течение семи дней. Если вы пили неделю? Месяц? Полгода? Или двадцать лет, как я, практически без перерывов? В бедном организме нет ни одной клеточки, не изуродованной Хозяином. Нервы превращены в лохмотья, память частично стерта, частично спутана. Постоянное кислородное голодание вызвало дистрофию мышц и слабость стала обычным состоянием.

Что остается? Стиснуть зубы и терпеть. С каждым часом морок будет рассеиваться, с каждой минутой будет легче дышаться, с каждым днем будет светлеть сознание. И – по капле – возвращаться сила.

Это смертельный круг только кажется замкнутым. На самом деле он столь же эфемерен, как и веселье, даваемое Хозяином. Его можно разорвать в любой точке и в любое время. Можно остановиться и перестать пить демонстративно – отставив поднесенную ко рту рюмку и вызвав шквал недоуменных вопросов собутыльников. Если вам удастся удержаться и не изменить свое решение – из этой борьбы вы выйдете победителем. Можно заставить себя пробежать столько, сколько можно – и когда бессильно колотящееся сердце готово выскочить из горла, когда грудь вздымается, как кузнечные меха и при этом не в силах обеспечить тело живительным кислородом, когда в так ударам пульса в глазах растут и опадают огненные круги – взять и вместо воды попробовать рюмку водки.

Стойкое отвращение на ближайшие несколько дней обеспечено.

Отказ от власти Хозяина – битва одиночки. Часто бывает, что даже семья, измученная постоянными взрывами ничем не обоснованной бешеной ярости, согласна на дальнейшее пьянство. Пусть пьет, говорят они, но в меру. В конце концов до определенного момента пьяный человек даже приятен – она смешон, глуповат, нелеп и радушен. Потом он становиться зверем, дальше – зверем, впавшим спячку.

И то, что прощалось пьяному человеку, не прощается трезвому. Трудно понять одно – наше тело полностью обновляется в течение семи лет. То есть для полного избавления от этой смертельной зависимости нужно стереть клеточную память. Даже через год, даже через два алкоголик будет регулярно ощущать неконтролируемые приступы гнева, моменты сокрушительной жажды, когда готов все отдать за глоток, например, пива.

Следует знать, что невредимым из этого боя не выходил никто. В первую очередь Хозяин разрушает личность. И тому, кто все-таки справился с задачей, которая кажется невыполнимой, приходиться строить себя заново.

Это ни в коем случае не пустые слова. Приходиться менять свое отношение к родным, к жизни, к женщинам и друзьям.

Хозяин сам требует любви – полной, всепоглощающей. Зародившись в виде слабенькой привязанности, она впоследствии закрывает весь горизонт, словно туча воронья, кружащаяся над полем битвы.

Сильному человеку не требуются костыли в виде одурманивающего пойла. К тому же Хозяин не в состоянии решить ни одной проблемы. Добавить новых – это да, на это он способен, в это области он достиг вершин мастерства. Но вот помочь с проблемой справиться… он в состоянии отодвинуть проблему на задний план, воздвигнув между ней и своим слугой искажающую мир пелену. Когда же пелена исчезнет, то слугу ждет еще один сюрприз – незначительные события приобрели пугающий смысл и размах. То, от чего трезвый человек отмахнулся бы, как от комара, с похмелья затмевает свет и грозиться раздавить…

Хотя Хозяин и тут готов помочь – конечно, в своем, своеобразном толковании помощи. Всего лишь одна рюмка самого чистого яда – водки, или бутылка первого предателя – пива, и вот в мир опять возвращается легкость и привлекательность.

Хозяин требует любви…взамен он, великий мастер лжи, дает только лишь обман. Если встреча с девушкой немыслима без вина или коньяка – за лицом вашей избранницы проглядывает ухмыляющееся рыло Хозяина. Вы не нужны ей, она не нужна вам. Вам обоим нужно только морок, даваемый Хозяином.

И шепот во время любовных прелюдий предназначается не вам, а тому, кто искажает ваш облик и подменяет его своим.

Можно сказать, что здоровый и свободный человек состоит из любви. Это может быть не только одна большая любовь к женщине или мужчине, а много маленьких привязанностей, которые тоже помогают ощущать гармонию мира, чувствовать его полноту и радость. Человек может любить сидеть у костра, наблюдать за суетой на тротуаре через окно маленькой кофейни, наслаждаться ритмом бешеной скачки, сдерживая животную силу и потом отдыхать, чувствуя, как гудит каждый мускул. Он может любить утреннюю ленивую тишину, прелый запах грибов поздней осенью, проблеск паутинки на угасающем солнце, скрытую мощь в урчании двигателя, ветер, раздувающий дождь на ветровом стекле и убегающие назад километры…

Это список бесконечен – и все эти предметы симпатии прекрасно уживаются в душе, складываются в один узор и в общей красоте дополняют друг друга.

Любовь к Хозяину иная. Она ревнива, мелочна и злобна. Она, сознавая свое уродство и боясь сравнения, планомерно уничтожает все, что было человеку дорого. Сначала исчезают мелкие радости – вкус кофе, например, или еды… кофе воспринимается как фон для коньяка, еда, даже горячие блюда – лишь как сопровождение к ледяной водке.

Хозяин ненавидит мускульную радость – самый древний, наравне с наслаждением едой и сексом, вид удовольствия. Раб не способен наслаждаться движением, мощным и равномерным, слаженной и точной работой мускулов, быстротой и безошибочностью реакции. Здоровая радость сменяется кратковременным отравлением.

Сила, приходящая после нормальной нагрузки, замещается вялой апатией, с которой справиться может только время. Так же и здоровая радость постепенно вытесняется дурью первых минут опьянения…

Конечно, это случается не мгновенно. Сначала Хозяин становиться полноправным партнером большинства событий в нашей жизни – посидеть у костра? Как можно без продукта хмельного брожения, насыщенного растительным вариантом женских половых гормонов – пива? Как можно согреться, промерзнув насквозь, просто горячим крепким чаем с малиной – нет, требуется вода и сорока процентами спирта.

Никто не хочет спиваться. Никто не хочет деградировать. Никто никогда не осознает, сколько миллионов нейронов убивает Хозяин за одну пьянку. Мало кто понимает, насколько сильно поражен мозг – хотя бы потому, что, как правило, не задается этим вопросом.

Хотя Хозяин не так силен, как кажется. Против уверенных в себе людей он беспомощен. Но у него есть помощник, этакий шакал Табаки, который всегда настороже и помогает Хозяину в мере своих сил – мгновенье слабости. Старые алкоголики знают разрушительную силу этого предательского мига. Бывает – держишься после запоя по несколько дней, отводишь глаза от назойливой и наглой рекламы пива, убеждаешь себя, что густой перегар, тяжелой волной идущий от вполне приличного гражданина в автобусе – отвратителен, а попытки того же мужчины завязать разговор – наглость, хамство и скотство.

И понимаешь, что все так, но мир пуст, сер и пресен. Раздражение копиться тяжелым газом, любой пустяк вызывает взрыв гнева. Кругом ходят толпы людей с открытыми пивными бутылками, явственно ощущается запах солода, слышится беспричинный алкогольный смех…

Но ты держишься – пусть кадык дергается непроизвольным глотательным движением при виде незнакомого паренька, жадно присосавшегося к горлышку, пусть что-то невообразимое подводит тебя к ларьку и заставляет рассматривать ряды заветных емкостей… ты держишься. Ты уже горд собой, ты посматриваешь свысока на всех остальных. Вон один, качаясь, как камыш под ветром, орошает тугой струей стену под чьим-то окном, вон девица в черном держит тощими руками двухлитровую баклажку над ненасытным ртом и не обращает внимания на шарящие под майкой руки соседа…

И вдруг ты ловишь себя на мысли – они пьяны и поэтому счастливы. Они нырнули в самую глубину, в алкогольную муть, и блаженствуют в этих теплых потоках.

Постепенно, где-то глубоко в душе, кроме ставшего уже привычным алкогольного психоза, появляется странное осознание своей собственной ущербности. Ты – один. Ты лишен даже радости залить своей мочой укромный уголок возле подъезда, дерзко, не замечая никого, прямо под окнами первого этажа. На тебя смотрят, как на опасного больного. Пьяный человек понятен, он говорлив, смешон, и даже если агрессивен – все равно свой. И даже сели он выбил другу несколько зубов и поломал парочку ребер, он будет прощен. В следующий раз ему подобьют глаз и сломают руку и он сам, протрезвев, ни на кого не будет обижаться. Так все живут уже много-много лет, все к этому привыкли и никто ничего менять не хочет.

Но ты – один. Друзья, с которыми ты отслужил множество месс Хозяину, конечно же, не гонят тебя, но прежнего радушия уже нет. Он сомнителен, этот трезвый опасный тип, и неизвестно, что он в следующую минуту выкинет. Они не могут распоясаться так, как это делает пьяный в компании пьяных – с выворачиванием себя наизнанку, с демонстрацией всех гнойных язв души, с корчами пьяной истерики…

Трезвый – уже не друг. Он смотрит из другого измерения, из иного мира. И непонятно, чего больше в его холодном чужом взгляде – брезгливости или досады на прошлые пьянки, из которых складываются впустую потраченные года.

Первое время эта пустота чувствуется буквально кожей. Мозг, годами привыкший работать только в одном направлении, механически фиксирует – вон парень с девочкой направляются в сторону леса, сквозь белый пластиковый пакет просвечивает твердый бутылочный бок и колбасный крендель, ох, отдохнут на полянке, эх, оторвутся…

Вон подростки стоят опасной стаей – впрочем, нет, сейчас не опасной, рядом валяются только пять баклажек Очакова. После десяти их лучше обходить стороной.

И не отпускает одиночество. И собственный подвиг – пять дней просушки – кажется не только незначительным, но и вполне глупым. Порабощенное Хозяином сознание начинает изворотливо искать доводы – мол, пять дней уже не пьешь, доказал что хотел, показал всем, что есть у тебя сила воли, и никакой ты не алкоголик. Ты просто в меру выпивающий человек, такие, как ты, топчут просторы нашей Родины неисчислимыми стадами. Давай, давай, развязывай. Ну что за жизнь у трезвого?

Но пока еще ты силен, ты сворачиваешь голову этому самому своему второму «я», как холую и хозяйскому прихвостню, ты уверен, что не сойдешь и широкого и спокойного трезвого пути…

Вот тут-то и появляется компания старых друзей, не тех, кто знает о твоей трезвости, а тех, кого ты еще не успел предупредить – и, соответственно, данное тобой слово с ними вроде как бы и не работает. Ты смеешься, стараясь не думать про бутылки у них в руках, даже закуриваешь – и вдруг желание сделать один единственный глоток накрывает тебя, как лавина. И тут еще какая-нибудь восемнадцатилетняя Вика Викука, к которой ты домогаешься уже полгода, протягивает бутылку и многообещающе смотрит своими густо подведенными глазами…

Ты делаешь один крохотный глоточек, только ради приличия – и он исчезает в твоем нутре, как капля воды на потрескавшейся от зноя земле.

И все…

Хозяин многолик, жесток и подл. И для уничтожения его власти хороши все средства. Первое и самое надежное – время. С каждой минутой слабеет его влияние. С каждым днем возвращается понимание, что жизнь не заканчивается с прекращение приема алкоголя в любых его видах, даже наоборот – становится ярче и насыщенней.

Конечно, он не сдастся просто так. Но когда скулы будет сводить от тоски и желания развеять хандру привычной рюмочкой обжигающего яда, вспомни детство. Вспомни юность – если, конечно, ты не попал в плен к Хозяину со школьной скамьи – вспомни ликование и счастье от того, что ты просто живешь на этой замечательной земле!

И хандра, и тоска не появились сами по себе – они верные спутники Хозяина. Именно с их помощью он загоняет людей в тупик, из которого нет выхода. Ты будешь тосковать – но считай, это тоска не по водке, не по пиву, это тоска по утраченной радости жизни и чистоте. С каждым днем она будет все слабее и скоро останется не тревожащим воспоминанием – как легкая дымка на небе после отгремевшей грозы.

Печаль трезвого человека не сравниться с мертвой тоской похмелья. Трезвая грусть зовет к действию и помогает открывать иные горизонты – от похмельной тянет необъяснимым, запредельным одиночеством.

Одиночество – интересное состояние. Для большинства оно является сигналом тревоги – ты один, ты никому не нужен, тебе никто не звонит уже полчаса, тебя уже два дня не приглашают тусить… и в то же время некоторые люди чувствуют себя в нем не только привычно, но даже очень и очень комфортно. Без одиночества не существовало бы такой области человеческой цивилизации, как искусство. Только одиночество может позволить человеку такую роскошь, как взгляд в себя без пристального и ревнивого внимания своего окружения. Которое, кстати, интересуют лишь некоторые твои черты, только те, что позволяют входить в эту общность.

Получается довольно дико – впрочем, как и все, что лежит в тени Хозяина – человек бежит от созидательного одиночества, которое, кстати, длится очень и очень недолго, чтобы оказаться в холодном одиночестве близкой смерти.

Хотя отказываться от привычной пьющей компании довольно глупо. Вот тогда ты действительно будешь чувствовать себя изгоем. В конце концов, друзья есть друзья и общение есть общение, пусть даже некоторые его тонкие грани сглажены и размыты Хозяином. До определенного момента с пьяными можно прекрасно контактировать – они способны даже слушать и отвечать, часто попадая в тему. А вот когда Хозяин берет верх, то можно с чувством выполненного долга и заслуженной гордостью за себя покинуть шумных приятелей.

Как ни странно, но от общения с пьяными можно получить массу удовольствия – хотя бы от ощущения разницы между двумя состояниями. Кстати, давно замечено и не только мной, что трезвый человек в компании пьяных может так же сбросить оковы некоторых условностей, то есть получить именно то, что многие и ищут у Хозяина. Трезвый человек может дирижировать любой пьянкой – вовремя свернуть с опасной темы, привести доводы, которые просто не придут в оглушенное Хозяином сознание пьяных, да и просто перевести все в шутку. И в критической ситуации – в драке, например – преимущество всегда будет у трезвого, как ни крути. Даже убежать он сможет быстрее…

Точно так же, как курящий человек – то есть попавший в еще более бессмысленное рабство – не сможет бросить, если будет избегать дымящих товарищей, так и пьющий не сможет избавиться от Хозяйского гнета, сторонясь старой компании.

ЕЕ не нужно избегать – она сама скоро исчезнет. Не потому, что твоя трезвость оскорбляет их пропитанный алкоголем взгляд на бытие – нет. Любые алкаши, как ни странно, предпочитают – если такое возможно – иметь в своих рядах хоть одного трезвого друга, который может при необходимости развести стрелки, да и развести по домам…

Просто со временем все четче и ясней осознается гибельность выбранного ими пути. Я уже говорил, что Хозяин своих рабов одаривает щедро – забирает у человека все и еще немного, взамен даря стопроцентную деградацию и позорную смерть.

Служение Хозяину – как черная воронка, в которую с неотвратимой силой затягивается любовь, семья, работа, личные вещи, интересы и привязанности, дружба и уважение.

Сам Хозяин – Абсолютное Зло, в защиту которого не может быть выдвинуто ни одного сколько-нибудь крепкого довода. Это нужно просто осознать, прочувствовать – и необходимость в бессмысленном поглощении яда отпадет сама собой

Но пока приходится справляться даже с неожиданным шоком – поскольку каждый, кто избавился от Хозяина, бывает ошарашен образовавшейся громадой свободного времени. Некоторые – в основном те, кого на борьбу с Хозяином подвигло не лично бескомпромиссное решение, а давление судьбы – оставаясь трезвыми, не меняют образа жизни. Продолжают, например, не работать и даже остаются белой вороной в своем пьющем окружении – сидят на попойках и, тоскуя, сглатывают слюну. Потому что все-таки бросить пить гораздо легче, чем изменить свою судьбу.

Впрочем – не стоит расстраиваться. Даже одна только главная цель – оставаться трезвым с любой ситуации и не чувствовать себя ущемленным – стоит всего остального. Хозяин меняет человеческую жизнь, подстраивая ее под себя. Все, что окружало человека во времена пьянства, тоже служило Хозяину. Отказ от его власти часто означает отказ и от всего остального, даже от того, что в прошлом было дорого.

Хозяин лукав – каждому своему слуге он дает именно ту иллюзию, тот обман, который требуется. Склонным к хандре позволяет избавиться от нее на несколько часов – причем часть времени выпивший действительно не хандрит, поскольку падает в нездоровый сон. Робким дает иллюзию смелости, решительности и уверенности в себе.

Этот список – самых разнообразных обманов – будет воистину бесконечен. Но есть и общее, роднящее всех рабов Хозяина – если человек принимает его помощь, он расписывается в собственном бессилии. Он теряет костяк, стержень, становясь похожим не бесформенную медузу, на кусок колышущейся протоплазмы. С каждым глотком его, как личности, становиться все меньше и меньше. Что и говорить, хороший довесок к обману…

Физиологический механизм действия этилена изучен достаточно хорошо – под его воздействием выделяется в огромных количествах серотонин, вещество, отвечающее за благодушие и эйфорию. Но любой избыток в человеческом организме воспринимается как серьезное нарушение и, соответственно, в точно таких же количествах выделяется разрушающее вещество – антагонист. То есть если в начальный период пьяный готов расцеловать первую встречную дворняжку, то наутро эту же шавку он может разорвать на части голыми руками.

Хорошо известна основная причина смерти мозговых клеток – кроме того, что спирт, обладая хорошей проникающей способностью, проходит через защитный барьер вокруг мозга, он с собой ведет еще и всю гадость, содержащуюся в напитке. Кстати, этот барьер настолько мощный, что даже свое основное питание – глюкозу – мозг получает только с помощью специальных молекул– проводников. К клеткам же всего организма, и мозга в том числе, кислород приносят красные кровяные тельца, эритроциты, размер которых равен диаметру подходящего к клетке капилляра. Но под воздействием этилена эритроциты склеиваются в комки и не могут достичь своей цели – клетка, соответственно, погибает от удушья.

Причем погибает в первую очередь кора головного мозга, то есть области, которые развились у человека в процессе эволюции сравнительно недавно. То есть то, что называется достижениями человеческого духа, развитием интеллекта и моральным уровнем стирается Хозяином в первую очередь. Самые древние и темные инстинкты – агрессии и размножения – затрагиваются в последнюю очередь.

Хорошо изучено действие Хозяина на печень – бедолагу, на почки, на сердце и поджелудочную железу.

Но рабов не становиться меньше, даже наоборот.

Тем более в нашем, уже давно разделенным на касты мире. Бедные пьют от тяжести жизни и в итоге, делая ее еще тяжелее, загоняют себя в окончательный тупик. Богатые пьют и от одиночества – а одиночества богатых людей на самом деле одно из самых тяжелых одиночеств – от постоянных сделок с совестью у тех, у кого она еще осталась, и от ритма жизни, который взамен на бумажки забирает все…

Слабые просто пьют по каждому поводу. Лентяи – чтобы работодатели, почувствовав вчерашний еще выхлоп, отказали в месте. Трудоголики – чтобы хоть на время отдохнуть от привычного водоворота дел, без которого они чувствуют себя, как рыба на суше.

Подростки, жизнерадостным стадом следуя подлой рекламе, пьют для запаха – дури у них и своей хватает.

Все они, ради достижения любой из этих сиюминутных целей стройными рядами становятся алкоголиками второй стадии – и часто остаются так, балансируя на грани пропасти, десятилетиями.

Процесс алкоголизации описан тоже очень хорошо – для достижении эйфории человеку требуется все большая и большая доза, поскольку измученные шоковым выбросом серотонина железы просто истощены. Соответственно и похмельный мрак становиться все гуще а непроглядней. Мозг, потерявший огромное количество клеток, с разрушенными нервными связями начинает работать только в одном, определенном направлении. Перспективы такой жизни ясны, точнее, черны и многократно описаны.

Вопрос в другом – можно ли чем-нибудь заменить столь универсальное средство?

Неужели человечество за всю свою историю не нашло другого, не менее действенного, но гораздо более безопасного способа бороться с разрушающим нас изнутри напряжением?

По большому счету – да, действительно, нет такого способа.

Просто потому, что он не нужен.

Слово «стресс» давно уже стало расхожей страшилкой для горожанина. Так же, как и плохая экология. Со стрессом предлагают бороться либо при помощи пива – о своем отношении к этой проблеме я уже говорил – либо при помощи растительных успокоительных средств в виде таблеток.

Стоит поподробнее разобраться, что такое вообще этот самый страшный стресс, для чего он предназначен природой и нужно ли с ним, в самом деле, бороться?

С точки зрения биологии стресс – это реакция организма на любое внешнее, угрожающее жизни или здоровью воздействие. Учащается дыхание, расширяются сосуды, по которым учащенно бьющееся сердце гонит кровь для мускулов, которые должны, по идее, работать в авральном режиме. Чтобы спасти особь от надвигающейся опасности – будь то поток воды от прорванной плотины или группа мирных зрителей с бейсбольными битами.

Но, кроме визуальной опасности, наш сложный организм примерно так же реагирует и на опасность вербальную. На громкие звуки, шумы, голоса и смысловую окраску случайно услышанных фраз.

Мы можем знать, что никакой опасности нет, но подсознание, которое бодрствует и тогда, когда мы спим сном младенца, берет управление организмом в свои руки. Мы можем вздрогнуть даже от незначительного шороха, который раздался просто в неподходящий момент. Что говорить и пьяных воплях под окном – мы понимаем, что перебравший весельчак просто физически не способен добраться до нашего третьего этажа, но организм уже сработал и выбросил ненужную порцию гормонов, стимулирующих физическую активность.

Вот мы и подошли к самому интересному моменту. Наш пращур, уже сапиенс, но еще весьма примитивный сапиенс, при стрессовой ситуации мог – вот счастливец!! – убегать или атаковать. И та, и другая ситуация требовала напряжения всех сил и потом, естественно, отдыха. То есть организм работал по схеме напряжение – разрядка– отдых.

Сейчас изменились не только внешние образующие стресс факторы, но и изменилась эта жизненно важная формула. Напряжение плавно переходит в отдых, минуя среднюю стадию. Разрядки, как таковой, не происходит – нам просто не позволяют разрядиться ни окружение, ни ситуация.

Разрядка требуется не только физическая. Человек кричит в минуты страха или ярости. Хотя механизм этого процесса не изучен, но благотворное влияние громких воплей на психическое состояние очевидно. Давно известно, что пары, которые выпускают друг на друга пар, живут более долго и гармонично, чем те, кто вежливо держит при себе все эмоции. В общем-то, разрядка при помощи громких криков известна издавна – начиная от выброса энергии при помощи голоса у представителей восточных боевых искусств и заканчивая современным караоке.

Дико вопят фанаты на стадионах – хотя это не мешает им впоследствии крушить все на своем пути. А вот если ломать скамейки и выкорчевывать столбы им не позволяет милиция, все равно, прооравшись, они чувствуют себя довольно комфортно.

Вполне возможно, что возникновение песен произошло из какого-нибудь видоизмененного обычая древних кричать друг на друга – просто для того, чтобы избежать кровопролития.

Вспомните излюбленные на Руси застольные песни. Вспомните громкий разговор – можно сказать, крик любого пьяного и, опять же, обязательные песни. Причем не важно, насколько будет правильным мотив – петь надо так, чтобы охрипнуть.

Все знают, как разговаривает пьяный человек. Практически, он не разговаривает, а вопит, и не оглушает собеседника только потому, что тот пытается оглушить его сам.

И в этом, конечно, Хозяин не заменим. Потому что все простят вопли нажравшегося человека, а закричавшего на собеседника трезвого назовут хамом.

Есть еще одна особенность, наблюдаемая у пьяных людей, хорошо всем знакомая и доставляющая окружающим много хлопот. Это их необыкновенная активность. Они ходят, играют в футбол, смеша зрителей до колик, борются на руках и не только, обожают плавать, заплывая прямиком на тот свет.

Нервная усталость (интеллектуальная, кстати, тоже) смывается только усталостью физической. Последняя, после полноценного отдыха, дает мощный прилив сил. Ничего более действенного человеческая цивилизация, при всей своей громоздкой мощи, не придумала.

И вряд ли придумает.

Наши предки, зная о скрытой в каждом разрушительной силе, давали ей выход в кулачных боях. Наши современники, научно обосновывая пользу спорта, делают то же самое – хотя, конечно, служить Хозяину гораздо проще.

Но вот только у тех, кто решил стать свободным, нет другого выхода. Напряжение, которое довольно успешно снималось отравой – если, безусловно, с тупой упорностью не задумываться о последствиях – будет после отказа от привычного яда расти в геометрической прогрессии. Прямо как в том анекдоте…

– Доктор, вы знаете, меня в последнее время все раздражает…

– Простите, что вы сказали? – переспрашивает занятый заполнением истории болезни доктор…

– Не зли меня, сука!!!!!

Заниматься спортом придется – благо современная индустрия предоставляет широчайшие возможности для этого. Я выбрал для себя бег. Просто потому, что это наиболее полно и во всех отношениях устраивает меня. Могу заявить со всей ответственностью – ничто так прекрасно не прочищает мозги и не позволяет почувствовать всю гибельность служения Хозяину, как этот самый демократичный вид физкультуры. К тому же, как сравнительно недавно выяснили дотошные ученые, именно бег стимулирует возрождение разрушенных клеток мозга.

Конечно, в столь деликатном деле, как борьба за собственную жизнь и свободу нельзя указывать, а тем более приказывать. Но поверьте уж человеку, испытавшему все прелести алкоголизма на себе. Именно бег является настолько мощной противоположностью пьяного саморазрушения, что вместе два этих занятия существовать просто не могут. Любой забулдыга, если только у него осталась хоть капля физической силы, чтобы пробежать в доступном для него темпе сто метров, сразу это поймет.

В Европе уже разработаны методы излечения от алкоголизма при помощи регулярных, профессионально подобранных беговых нагрузок. Прошу обратить внимание – только лишь при помощи бега множество людей уже избавились от одной из самых страшных, хотя бы из-за своей распространенности зависимостей. Лекарства в этом методе просто отсутствуют.

Хотя, конечно, каждый выбирает для себя то, что именно ему больше всего по душе. У меня была знакомая, которая принципиально не признавала никакой физической нагрузки. Но зато она почти каждый день до упора танцевала. Надевала спортивный костюм, клала на пол приглушающий топот коврик и выделывала самые невероятные коленца. Пот лил с нее градом – но зато, как она говорила, после двух часов подобных диких плясок все крупные проблемы становились незначительными. Ей в голову не приходило, что танцы в таком виде – по сути, тот же спорт.

Повторяю – то, что здесь написано – только лишь рассказ о личной деградации и мучительном спасении. Мне повезло, я нашел способ разорвать рабские путы и стать свободным. И я не могу, уподобляясь недавно автору давно уже прочитанной мной – и, к слову, совершенно не помогшей – книги давать советы. Называлась она громко – как бросить пить. И на рекомендации тоже не скупилась. Чем занять свое время? Спрашивал автор и тут же приводил сто семьдесят способов занять свободные часы. О каждом способе он рассуждал как дилетант, то есть никак, лишь на уровне эмоций – но зато сколько их было представлено!

Каждый выбирает для себя сам – я лишь могу подтвердить, что да, действительно, самый действенный способ справиться с неизбежной депрессией в первые дни завязки дать себе хорошую нагрузку. И потом, сквозь боли в мускулах и парализующую лень поддерживать это новое и – если честно – совсем не плохое состояние. К тому же сейчас выбор велик – от роликов и тренажерных залов до частных аэродромов.

Человеческая личность давно уже разделена психологией на две составляющие ее части, которые отвечаю в основном за продолжение рода. Одна состоит сплошь из любви и всего, что из этого следует – заботы, внимания, ласки, нежности и так далее.

Но вот вторая – целиком агрессия. Просто потому, что задуманы мы были как биологические организмы в окружении таких же, в чем-то превосходящих нас живых объектов. И среди этих соседей почти не было дружелюбных, даже среди своего вида.

Нашим предкам постоянно приходилось отражать атаки враждебного мира – и, судя по тому, что человечество сейчас является одним из самых распространенных видом живых существ на планете, им это удавалось хорошо.

То есть определенная агрессия заложена в нас природой как залог выживания.

И она имеет свойство копиться и выплескиваться в самый неожиданный момент. Рамки цивилизации, которые существенно ограничивают нашу свободу – как действий, так и духа – за века человеческой истории постарались если не уничтожить, то существенно снизить ее уровень.

В общем-то, это удалось. Агрессивность зависит от уровня определенной комбинации гормонов – точно так же, как жизненная активность, энергичность, мускульная сила. С другой стороны от этого же зависит уравновешенность и спокойствие. И они тоже обусловлены физиологической потребностью – особь, которая не может успокоиться после стрессовой ситуации, обречена на вымирание. Животные в дикой природе не живут в постоянном страхе. Да, они насторожены, да, они внимательно сканируют и прослушивают окружающий мир – но при этом они абсолютно спокойны. Если появиться опасность, то все резервы организма одним взрывом будут мобилизованы, чтобы ее избежать. А потом наступить фаза покоя. Опасностей для диких животных в природе хватает – и поэтому у них нет такого понятия, как болезни, вызванные стрессом.

Выше я уже говорил про разрядку. Именно ее ищут алкоголики, обращаясь к Хозяину. Конечно, они платят непомерную цену, но сиюминутный эффект, никто не спорит, впечатляет.

На мудром Востоке давно уже ставят чучела начальников в отведенных для этого комнатах – человек может накричать прямо в ненавистно лицо, может ударить, пнуть, плюнуть… но зато на рабочем месте он будет тише воды, ниже травы и, что главное, уже не испытывать от своей покорности неудобства.

Наши люди лишены такой возможности – но они нашли другой способ.

Хорошо это или плохо, но уже после первой рюмки человек переходит в иной слой бытия. Он даже выглядеть начинает по-другому, у него меняется речь, ход мыслей, даже взгляд и осанка. Плевать, что в глазах трезвого окружения он выглядит нелепым, не смешным даже и совсем не злым, а беспомощным шутом. Для себя он сдвинул пласты мира – и иллюзия, дарованная Хозяином, дороже ровного серого потока будней.

Испокон веков для прерывания этого томительного течения использовались праздники. Праздник – это общность дел и процессов, не используемых в обычной жизни. Вот загнул – ну суть верна. Песни, пляски, угощенья, костры, борьба и даже кулачные бои – для всего этого не было места в насыщенном и тяжелом существовании.

Вывод смешон и прост – для того, чтобы снять стресс без коренного изменения жизни, достаточно сделать что-то такое, чем ты не можешь себя порадовать в будни. Это может быть все, что угодно – от похода в музей и велосипедной прогулки до банального валяния на диване перед телевизором, в куче фантиков от конфет. Этакий праздник непослушания… проверено много раз – помогает лучше всякой рюмки.

Враг, поработивший волю пьющего человека, силен. Фактически, раб Хозяина давно уже потерял свой собственный взгляд на мир, свои мысли и свои привычки. Все изломано, исковеркано и подменено. И можно много говорить про желание бросить пить – даже вместо тоста. Ну, за то, чтобы бросить…

Есть хорошие медицинские книжки, в которых без излишней рекламы и обещаний мгновенного излечения разбирается течение этого страшного заболевания. Первая стадия, вторая, третья, делириум тременс, алкогольная анозогнозия, алкогольная деменция, Корсаковский синдром, гепатит и цирроз печени, остеопороз…

Они бесстрастно описывают длительный и позорный процесс гибели личности – от первой рюмки до завершающего туберкулеза или рака. И от этой бесстрастности становиться еще более страшно. Становиться ясно, что многочисленные рюмочки без всякого повода – ибо повода для принятия яда быть не может, разве что решение свести счеты с жизнью – сократили жизнь, как минимум, вдвое, и опустили человека на уровень дебила от рождения.

Так что же, выхода нет?

Конечно, есть. Просто будет нелегко. И слова, которыми я начал эту главу, даже не дают полного представления о том, что может испытывать решивший отречься от Хозяина человек. И психозы, и глубинная давящая тоска, и самое опасное – соблазн.

Хозяин забрал силу; любовь; работоспособность; доброту; легкость ума; веселость; светлое отношение к миру. Кто сказал, что он позволит все это безболезненно вернуть?

Как только ваше тело выведет основную часть продуктов распада этилена, как только мозг, оживший после длительного удушья, вернет себе способность здраво мыслить, как только перевалы между пиками пьяного веселья и бездной похмельной хмари сгладятся…

Вот тогда все вернется. Вдруг окажется, что общение с трезвыми людьми приносит ничуть не меньше удовольствия, чем с теми, кто лыка не вяжет. Окажется, что ваши шутки вызывают гораздо больше веселье, чем пьяный бред, и что даже свидание окрашено трогательными полутонами, которые в наплывах пьяной похоти просто незаметны. Оказывается, что можно наслаждаться просто вечером, просто сидя на скамейке, просто наблюдая за гаснущим в окнах закатом.

Жизнь не тускнеет и не становиться менее содержательной. Может оказаться, что первое время друзья, которые привыкли общаться с вами исключительно для и за распитием спиртных напитков, конечно, окажутся в некотором отдалении. Но потом произойдет странная вещь – те, кому вы дороги действительно, вернуться. Даже мало того – вполне возможно, что по вашему примеру – а ведь действительно, удивительно но вы, перестав пить спиртосодержащие жидкости, не умерли сразу, не загнулись в мучениях, не сгинули от истощения – ваши друзья тоже бросят пить. После того как я, сжав зубы и дрожа от страха, позволил ввести себе в вену раствор для кодировки на год, по кругам моих знакомых прошелестел слух – все, мол, Уткин допился до чертиков. На меня смотрели не то что с жалостью, а едва ли не с настоящей брезгливостью. Ну надо же опуститься до такого – читалось в обращенных на меня глазах – до кодировки… признать себя алкоголиком.

Самое забавное, что у тех, кто жалел меня и при этом лихо опрокидывал в себя водку стаканами, по всем медицинским показателям присутствовал алкоголизм второй стадии. В этом я не был одинок, все мы находились в одной лодке. Только я имел смелость сказать – да, я алкоголик и буду бороться со своей бедой – а они этой смелости не имели.

Саня ворчал, допивая первую бутылку водки и вгрызаясь в окорочок (я при этом тоже закусывал, но ограничился чаем)…

– Из-за вас, зашитых алкоголиков, нормальные люди спиваются…

В самом деле, раньше бы мы выпили эту бутылку на двоих. Потом еще одну и еще, потом бы залакировали пивом. Где бы мы потом проснулись и в каком состоянии – мне не ведомо.

Меж тем моя новая трезвая жизнь текла своим чередом. Я стал спокойным и уверенным в себе. Дела пошли на лад – я мог сесть писать в любое время, как только окатит потный вал вдохновенья, я уже не кидал клиентов по дрессировке, как бывало раньше, когда с утра и меня струями хлестала желчь а способность мыслить возвращалась только через несколько дней.

Я без зависти смотрел на пьяных друзей. Завидовать? Чему? Это не в коем случае не было бравадой – я действительно перестал понимать, что хорошего они находят в этом болезненном состоянии.

А потом произошло нечто странное – следом за мной зашилось еще трое. На стоянках у костра все теперь пили чай, заваренный с брусничным листом, квас и кофе. Причем некоторые привозили с собой турку с толстым днищем, находя в этом особый шик. Запах молотого кофе в утреннем русском лесу, смешанный с дымом и грибной прелью…

Как это ни странно, я не испытывал ни малейшего сожаления и раскаяния в том, что сделал. Я помнил, как меня корежило после укола – ведь я не пил три дня до него. Я не хотел даже думать о том, что меня ждет, выпей я хоть рюмку. Для меня любые спиртосодержащие напитки просто перестали существовать. Что бы не происходило в жизни, пьянство, эта лазейка от бед, этот черный ход для трусов и слабаков был для меня закрыт.

Я перестал переживать и волноваться именно из-за невозможности выпить. Я не страдал, испытывая свою волю на прочность. К тому же наверняка в такой борьбе победил бы Хозяин – не зря же он планомерно и умело разрушал личность в течении многих лет.

Я с ним не боролся – на целый год он для меня перестал существовать. Я не чувствовал себя ущербным, ни в коем случае. Я радовался каждому трезвому дню. После любого праздника я вставал с улыбкой на губах и жалел своих опухших и стонущих друзей – я хорошо знал, что они испытывают.

При этом я на всю катушку использовал и спорт – бег и моя любимая прорубь продолжали доставлять мне массу удовольствия – и праздники непослушания тоже. Не буду углубляться, в чем они заключались – это слишком личные моменты.

Воспоминания об этом трезвом годе свежие – в отличии от воспоминаний, например, ранней юности. И о том, чем он кончился, тоже…

С чего-то я решил, что раз кодировка кончилась, то надо это дело отметить. Все внутри меня восставало против возвращения прежней жизни и всех проблем, которые несет с собой Хозяин. Я долго смотрел на рюмку коньяка и все-таки, кривясь от отвращения, выпил.

Меня словно ударили – именно обухом, именно по голове. Все вокруг закружилось под шум в ушах, жар ударил в поры и выдавил пот… и больше я ничего не помню.

Первое время, если быть честным, я держался дольше, чем возникшие из небытия алкогольные тени. И дольше, и лучше. Но радости мне это не приносило.

Вместе с Хозяином пришла вся его свита – психозы, страхи, тупость, нерешительность, вялое бессилие по утрам и злобный поиск выпивки к вечеру.

Из алкогольного морока вынырнуло и какое-то время держалось рядом юное существо. Крепкое телом, с белесыми волосами и ресницами, оно искало удовольствий и не отказывалось ни от чего – в том числе и от выпивки. Год нашего общения под коньячок и икру пролетел одной безумной пьянкой.

Закончилось все тем, что я и предрекал – существо, получив очередную крупицу опыта, пошло в дальнейший поиск, а я закрутился запоем, которому не было равного во всей моей алкогольной биографии.

Существо осталось в прошлом, словно настоящая алкогольная галлюцинация. Больше наши пути не пересекались и, надеюсь, не пересекутся. Я выбрался из ямы, куда меня зашвырнуло расставание с ним и понял, что слаб.

Хозяин смял меня и подчинил мою волю. Я не мог больше сопротивляться ему. Если можно было купить пиво или хлеб, я, как покойный Ваня Горев, покупал пиво. И не было дозы, которая могла бы остановить дальнейшее пьянство – я мог пить даже с закрытыми глазами.

Все-таки я нашел в себе силы – последние силы – и остановиться. Я согласился со своим бессилием и принял его. Я понял, что года трезвости мало – при малейшей слабине Хозяин наносит сокрушительный удар, от которого, бывают, что и не оправляются. Что лучше не пить лет пять, а может, и десять – и только потом, если сохраниться желание, попробовать, как мечтают многие, выпивать по праздникам.

И признание собственной слабости подняло вопрос – а что дальше?

Я изучил литературу, посвященную кодированию. Понял, что кодировку не делают – как этим занимался мой доктор – по свежим следам. Ввести пьяному человеку кодирующее лекарство значит – убить его. Никто не возьмет на себя такую ответственность. И первая моя кодировка, которая, буду честен, была удачной благодаря принятому решению и физиологического запрета на выпивку – оказалась обманом.

Я оказался в тупике. Я вновь зависел – физиологически – от Хозяина. У меня опять тряслись руки по утрам. Я опять потерял интерес к женщинам. В моих стихах опять появился Хозяин, скрытый бесконечным повторением слова «тоска».

У алкоголика нет силы воли – просто потому, что не осталось личности. Пожалуй, самый действенный способ вылечить от алкоголизма – держать человека несколько лет в полной изоляции, при постоянной работе психологов, витаминной поддержке и регулярными спортивными занятиями.

Группы анонимных алкоголиков? Может быть, они и работают – но ни одного излечившегося я не видел, так что ничего утверждать не берусь.

И вот сознание тупика, в который меня опять загнала одна лишь рюмка хорошего коньяка, заставило меня сесть за компьютер с конкретной целью. Узнать, есть ли проверенные средства борьбы с этой страшной болезнью? Оказалось, что есть.

Кстати – расхожее утверждение, что человек сможет бросить пить, стоит ему этого очень сильно захотеть я, как алкоголик с двадцатилетним стажем, хочу подвергнуть сомнению. Лучшую иллюстрацию этому дали, сами того не желая, авторы одной из передач с применением скрытой камеры. Актер изображал мага – подсаживался за столики к посетителям кафе-стекляшки и при случае говорил, что вот мол, могу своей волей творить чудеса. Вот смотрите, сейчас вон та официантка споткнется и упадет… конечно, официантка по договоренности спотыкалась и грохалась. А вот сейчас погаснет свет… само собой, свет мигал и гас.

Так вот актер подсел к двум типичным ханурикам. Они пришли пить, разливали под столом водку, взяв для приличия дешевой закуски. После демонстрации чудес один стал плакать и говорить – ты колдун, избавь меня от это гадости… не могу больше… пропадаю… он ронял слезы, потом брал стакан и выпивал. Потом опять плакал, и опять глотал мерзкую отраву.

Большинство пьющих людей находятся в такой ситуации – они рады бросить, но не могут. Они даже твердо уверены, что смогут, и обещают это своим близким, свято веря в свои слова. Но потом все возвращается на круги своя, и так может происходить до бесконечности. Их нельзя в этом винить – анозогнозия, разрушение личности не щадит никого. Человек, дающий обещание и человек, опрокидывающий первый стакан – разные личности в одном обличье.

Но при всем при этом – любой, кто действительно хочет разобраться по-мужски с врагом, разрушающим всю жизнь до самого основания, найдет для этого способ. Найдет и способ, и силы для того, чтобы его воплотить в жизнь.

Причем сил требуется не так уж и много – всего лишь, чтобы донести таблетку до рта и запить ее водой.

Николай Глазков, загнанный в тупик советским безвременьем, сам себя издал. Я, поставленный перед выбором – жизнь или деградация и позорная смерть – сам себя закодировал.

С одной стороны это волевое решение. С другой осознание силы Хозяина и понимание того, что без медикаментозной помощи с этим могучим и подлым врагом справиться практически невозможно.

С точки зрения биохимии все просто – печень превращает этиловый спирт в ацетальдегид. Это яд, гораздо более сильный, чем сам этилен, попадание его капли на кожу, к примеру, вызывает ожог и потом язву. Для того, чтобы справиться с напастью, печень вырабатывает фермент под названием ацетальдегидродегеназа. Вот такое вот название, простенько и со вкусом. Она разлагает ацетальдегид на уксус и воду, а уже они расщепляются окончательно.

Тетурам (или антабус) блокирует выработку ацетальдегидродегеназы – и вместо желанного кайфа алкоголик получает такой букет, что повторного желания выпить не возникает очень долго. Я от одного глотка пива покрылся красно – синими пятнами и стал задыхаться… после удачного опыта желание экспериментировать пропало начисто.

К тому же я оказался избавлен от объяснения своей неожиданной трезвости – все видели, как после двух глотков я зацвел, все слышали, как с сипом я втягивал в себя воздух.

Правда, нашлись доброжелатели из числа друзей, которые быстро смекнули, чем можно помочь моей беде. Если у тебя такая странная аллергия – сказали они – то всего-навсего тебе перед каждой пьянкой надо употреблять что-нибудь против нее. Какое-нибудь лекарство.

Но я отказался – дескать, если организму плохо, то не надо этому мешать. Пусть отдохнет, в конце концов, сколько можно его, бедняжку, насиловать. Двадцать лет постоянных пьянок – это, как ни крути, срок. В конце концов, пить я всегда смогу начать, никуда это достижение цивилизации от меня не уйдет.

Со мной согласились и даже задумались над таким простым решением. Ведь в самом деле, надо дать себе отдохнуть – поскольку, как ни насаждают производители пива образ исключительно алкогольного отдыха, нормальные люди понимают, что это не так.

Пьянство – не отдых. Это труд, по затратам энергии равный тяжелой физической работе. С единственной разницей – при любой работе, самой тяжелой, организм исправно снабжается кислородом и питательный веществами, которые поток крови приносит к работающим мускулам. При употреблении клетки не получают ничего, кроме гипоксии и растворенных в плазме, радом с красными кровяными тельцами, ядов. И если после тяжелой работы, так же, как и после хорошей спортивной нагрузки, человек испытывает подъем настроения и радость, то после алкогольного «отдыха» человек должен приходить в себя, действительно отдыхать.

К трезвым людям наш народ относится с подозрением; к закодированным – со смесью подозрения, раздражения (он что, лучше других?) и даже с жалостью. Нормально смотрят только на тех, кто не может пить по нездоровью.

Итак – с психозами и тоской поможет справиться время и успокоительное. Лично я применял глицин. Медикаментозно поддержать волевое решение сможет тетурам, или антабус. Он, кстати, и деньги сэкономит – годовой курс выходит чуть больше двухсот рублей, и самоуважение останется на прежнем уровне или даже повыситься. Лекарство, конечно, помогает, но решения о трезвой жизни принял я, сам, лично, никто меня не заставлял – так что победа над Хозяином в первую очередь моя.

Труднее справиться со стереотипами, которые прочно пустили корни в сознании фактически всего нашего народа. Отдых невозможен без Хозяина – будь то пиво, бормотуха или коньяк. Любое событие любой значимости, по сути, ничего не стоит, если не является поводом для выпивки. Горе невозможно преодолеть самому – но Хозяин поможет завить его веревочкой.

И, даже понимая, что каждое из этих трех утверждений не то что ничем не обосновано, а просто-напросто лживо, люди добровольно идут в гибельное рабство.

И не стоит ставить перед собой глобальные цели, они, как правило, недостижимы. Достаточно маленькой, но ежедневной победы над великим врагом.

Если отец, опрокинув с удовольствием рюмку коньяка, рассуждает перед сыном о вреде пьянства – эффект, конечно, он получит обратный. Если речь о выпивке просто не идет, чтобы не случилось в стране или личной жизни, в какие бы безвыходные ситуации человека не загоняла любительница экспериментов – Судьба, то и примеры пагубности не понадобятся – их кругом и так слишком много.

И жизнь в который раз подтверждает библейскую истину – если ты спасешься сам, то и вокруг тебя спасутся многие…

Content

Константин Александрович Уткин
Хозяин жизни – Этанол

Начало

Отец

Почти что отчим

Алкогольные друзья

Ваня Горев

Пиво

Избавление